Татьяна Юрьевна Степанова

Грехи и мифы Патриарших прудов

Глава 1

Пять органов чувств — минус все

Доктор сказал, что помочь стимулировать память помогут пять органов чувств.

Я загибаю пальцы: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус. Доктор особо выделил обоняние и слух. Начал задавать настойчивые вопросы. Что я слышала в тот момент? Какие звуки витали вокруг меня? Он говорил — не могло быть так, чтобы не существовало никаких звуков, так не бывает. Окружающая нас действительность не терпит тишины. Абсолютной тишины вообще никогда не бывает. Что вы слышали? Шум транспорта? Голоса? Может, кто-то кого-то звал? Пусть не близко, не рядом, а вдалеке? Шум ветра? Щебет птиц? Шорохи? Шуршание? Сирену полицейских машин и «Скорой»? Шум воды, льющейся из крана? Скрежет металла? Скрип половиц? Хлопанье дверей? Стук?

Я сказала, что не слышала ничего. И не слышу до сих пор. То есть слух мой не пострадал, и доктор это отлично знает. Я слышу хорошо, когда он спрашивает меня. И слышу все остальное. Но в памяти моей я не слышу ничего. Абсолютная тишина есть, она существует. Доктор не прав. Абсолютная тишина — как вата, как войлок окутывает меня, едва лишь я пытаюсь вспомнить.

Обоняние… И снова доктор очень настойчив. Он снова призывает меня сосредоточиться и вспомнить — чем пахло?

Ничем, милый доктор.

Очень интеллигентный, весьма воспитанный, с хорошими манерами, с отлично поставленным голосом, излучающий сочувствие и участие — добрый доктор-мозгоправ. Психотерапевт, приглашенный матерью по совету знакомых из «ее круга общения».

Он снова задает свои настойчивые вопросы, перечисляя — чем пахло тогда? Приятным, неприятным?

Запах травы? Хвои? Цветов? Влажной листвы? Это же было лето — теплое дождливое лето. Может быть, пахло бензином? Гарью? Асфальтом? Деревом? Железом?

Духами? Одеколоном? Потом? Табаком?

Он не продолжает. Он ждет, склонив голову набок, что я отвечу. Я говорю за него, заканчивая список плохих запахов. Спермой? Мочой? Дерьмом? Блевотиной?

Ничем, ничем не пахло.

Нос мой словно заложило.

Я и до сих пор чувствую запахи, лишь поднося пахучий предмет совсем близко к ноздрям.

А тогда вокруг меня пахло ничем.

Доктор не упоминает запаха крови. Не упоминаю его и я.

Хотя, говорят, крови было много.

Но я не помню.

Никаких запахов я не ощущала. Я не помню запахов. И когда чувствую их сейчас — никаких ассоциаций. Никаких воспоминаний.

Память моя пуста.

Зрение как стимул вообще отпадает. Мне показывали фотографии той дороги в лесу. Приходили в больницу люди из полиции. И показывали мне фотографии, снятые уже после того…

Ну, после всего…

Говорили — взгляните, может, вспомните что-то? Вы ведь там шли.

Я шла?

Там?!

Осязание… С этим сложнее. Потому что я…

Нет, я не помню, что ощущали рецепторы моей кожи — холод, жар, влагу. Этого я не помню совсем.

Но когда осязание сопряжено со вкусом…

Вкус…

Я высовываю кончик языка, совсем как змея, пробующая окружающий мир.

Вкус…

Кончик языка свербит и чешется. Но я не помню ничего.

Точнее, я не могу описать это словами. У меня не хватает слов.

Доктор, когда я это ему сказала, снова предложил прибегнуть к помощи ассоциаций и метафор. На что это было похоже?

Вкус чего?

Что всплывает в памяти, когда вы — вот как сейчас, полуоткрыв рот, — прикусываете кончик языка зубами?

Что приходит на ум? Какой вкус? Вкус чего?

Мифы, доктор…

Я вспоминаю мифы. То, что я учила когда-то.

Какие мифы? Да разные. Вкус… вкус… вкус…

Яблоки Гесперид… Золотые, большие. У них медово-приторный вкус, они чем-то похожи на груши. Гере подарили их на свадьбу с Зевсом, из их семян вырос сад, и его охранял дракон. Гераклу, прежде чем он, совершив свой подвиг, нарвал этих яблок с ветвей, пришлось по щиколотку ступать в драконьем говне, служившем для яблонь Гесперид отличным компостом.

Яблоко Париса — оно кислое на вкус. Зеленое, с острой кислинкой, крупное. Похожее на те, что продают во всех супермаркетах.

Вкус кислоты… нет… вкус меда…

Гиметский мед — тот, знаменитый, с горы Гимет. Темный, засахаренный, полный кусочков отломанных сот и застрявших в них дохлых пчел.

Нет, нет, конечно, нет…

Амброзия — пища богов. Вкус ее… жалок.

Это был лишь жидкий ячменный отвар, сдобренный медом.

Гранат… зерна… Еда Персефоны. Острый кисло-сладкий вкус, терпкость на кончике языка.

Язык свербит…

Но нет, не то. Ломака и притворщица Персефона в чем-то и точно как я. Маменькина дочка. И пережить ей пришлось немало. Спуститься туда… в царство мертвых, как и мне. И вернуться оттуда назад.

Но и это сравнение ложно. Это не вкус зерен граната.

Вкус молока козы Амалфеи с Крита…

Козье молоко. Я вообще не знаю его вкуса. Я никогда не пью молока — ни коровьего, ни козьего.

Вкус того, что ели Лотофаги… Говорят, они копались в иле и ели корни лотоса. Ну совсем как вьетнамцы!

Но это не вкус азиатской кухни.

Снова мимо.

То, что лопал Одиссей на пиру у Цирцеи, — сыр, жареная ячменная мука, вино…

Нет. Не то.

Вкус соуса Гарум, что так любили в Риме. Он же вонял! Его даже было запрещено изготовлять в городах. Людей тошнило от вони гниющих рыбьих внутренностей, что ферментировались в каменных ваннах на палящем солнце.

Но в Риме это ели.

Устричный соус?

Соевый соус?

Нет, не тот это вкус.

Это не сладкое и не соленое.

Не кислое.

Терпкое, да…

Так что кончик моего высунутого языка горит как в огне.

Я прикусываю язык зубами до боли.

В глазах доктора мелькает тревога. Он, похоже, что-то увидел на моем лице. Он мягко и очень настойчиво окликает меня. Я не отвечаю. Я давлю на кончик своего языка сильнее и сильнее.

Доктор снова зовет меня по имени.

И еще раз.

И только тогда я реагирую. Я разжимаю зубы. Они так крепко стиснуты, что это дается мне с большим усилием.

Кончик языка по-прежнему в огне. Там острая боль.

В памяти моей по-прежнему ничего. Никаких воспоминаний. Там нет ни темноты, ни черноты, ни сумерек, ни тумана, ни мглы.

Там сплошная пустота.

По лицу доктора я вижу, что он по-прежнему встревожен. Его удивила и даже напугала моя реакция. Он старается не подавать вида — он профессионал. Но я это чувствую.

Он испытал безотчетный приступ паники и страха на нашем сеансе.

Что он подумал?

Что я решила откусить свой собственный язык?

И выплюнуть кровавый кусок моей плоти на этот девственно-чистый пол, покрытый ламинатом, в его кабинете, расположенном на девятом этаже бизнес-центра «Лотте-Плаза»?

Глава 2

Топор

Что видели ангелы?

Что-то или кого-то они точно видели. Но лица их остались невозмутимыми.

Ангелы из белого гипса на своих невысоких постаментах. С крыльями за спиной, похожими на странную помесь крыльев птицы и бабочки. Ангелы-статуи, вылепленные из гипса без особого искусства и старания. Созданные по какому-то общему лекалу — с гладко причесанными кудрявыми головками, миндалевидными глазами без зрачков, без всякого выражения. Облаченные в белые гипсовые хитоны, бесполые, равнодушные скульптуры, годные лишь для того, чтобы их купили со скидкой по сходной цене и поставили где-то на кладбище над свежей могилой.

А что видели цапли и журавли?

Тоже вылепленные из гипса, раскрашенные водостойкой краской в серый, черный и белый цвет? Птицы-статуи, стоящие в траве в одиночку и попарно. Те, что в одиночку, обратили свои головы к земле, замерли в охотничьей стойке, поджав одну ногу и нацелив клюв в траву. Те, что попарно, распластали гипсовые крылья, изогнули гипсовые шеи, скрепленные проволокой, в безмолвном брачном танце.

Кого или что видел нелепый гипсовый орел, взлетевший на обломок серого камня? Орел неизвестной породы — может, беркут, а может, просто мутант, созданный воображением, — с кривым, хищно загнутым клювом и когтями, впившимися в грязный обломок, который уж никак не тянул на скалу или утес?

Что видела огромная гипсовая жаба, важно распластавшаяся посреди маленького садового фонтана фэншуй? Гипсовые жабы не квакают, не стреляют липким языком, когда мимо пролетает комар или оса. Гипсовые жабы фэншуй — нелепые, с распяленным ртом, усеянные гипсовыми бородавками, выкрашенные в грязно-зеленый, болотный цвет, — созданы для того, чтобы приносить своим владельцам удачу и богатство.

Если жаба кого-то и видела, она не скажет, она промолчит. Так же, как гипсовые кладбищенские ангелы, и садовые журавли-цапли, и еще целый выводок фантастических существ, вылепленных из того же самого гипса: слоников-божков Ганеши, больших китайских черепах — символов долголетия и достатка, садовых гномов, кошек с выгнутыми спинами, гипсовых мопсов.

Может, вся эта немая скульптурная нежить вообще ничего не успела заметить, потому что…

Потому что нападение произошло молниеносно.

Женщина успела лишь открыть входную дверь, как в лицо ей полетела тряпка, мокрая, пропитанная чем-то едким, резко пахучим — ацетоном или нашатырем.

Один вдох и…

Мокрая тряпка облепила голову и лицо, лишая возможности дышать и видеть. Женщина вцепилась в нее рукой, пытаясь содрать с лица, пытаясь крикнуть, но вместо крика из обожженного химическими парами горла вырвался лишь хрип.

А в следующую секунду в лицо женщины — в ее скулу — вонзилось тяжелое лезвие топора.

Этот самый первый удар мог стать смертельным, но рука, сжимавшая ткань, приняла на себя всю его страшную силу.

Безымянный и указательный пальцы — отрубленные, словно сухие хворостинки, — отлетели к стене.

Женщина глухо и пронзительно закричала и упала навзничь. Ничего не видя из-за тряпки, подобно савану, укутавшему ее голову, кашляя кровью, заливающей ее рот и лицо, она перевернулась на живот, пытаясь встать на четвереньки.

И тут лезвие топора вонзилось ей в спину в области крестца.

Кровь хлынула потоком на дощатый пол. Женщина все пыталась приподняться. В какой-то миг ей даже это удалось, но она тут же рухнула снова, увлекая за собой то, за что пыталась ухватиться здоровой рукой. Тяжелые предметы упали на пол, что-то разбилось, загрохотало. Она не видела ничего — ослепленная, сраженная болью, истекающая кровью, она хрипела, извиваясь на полу.

И вот она почувствовала, как кто-то наступил ей на спину ногой, сильно прижимая ее к полу, не давая возможности ползти.

Лезвие топора обрушилось снова. Она дернулась в агонии, и тот, кто убивал ее, промахнулся — метил ударить в область шеи, но топор отклонился от ее судорожного толчка, и лезвие вонзилось в левую лопатку, перерубив кость.

Она уже не могла кричать. Горло заливало горячим.

Она знала: это ее кровь.

Она знала и то, что через секунду умрет.

Топор обрушился ей на затылок, и черепная кость раскололась.

Потом были слышны звуки новых и новых ударов — словно на деревянной колоде топором рубили мясную тушу.

Женщина давно уже была мертва, но ее добивали и добивали, рубили, рассекали, словно страшась того, что искорка жизни все еще могла сохраниться в бездыханном, истерзанном теле.

Глава 3

Неглубокая могила

Катя — Екатерина Петровская, криминальный обозреватель Пресс-службы ГУВД Московской области — не могла понять, отчего полковник Гущин так встревожен.

Фразы, которые она от него услышала, казались ей непоследовательными и лишенными всякой логики. Сначала он сказал: Это дело мы никогда не раскроем. Это глухарь.

А потом, когда они уже воочию увидели ту неглубокую могилу в перелеске у Калужского шоссе, он изрек: Это дело плохое, это дело совсем дрянь.

Катя не помнила, чтобы полковник Федор Матвеевич Гущин — шеф криминального отдела — когда-либо прежде делил убийства на плохие и хорошие. В этом не было логики.

Логики не наблюдалось и в других его словах в эту субботу.

Катя встала в это утро очень рано. Давно хотела в свой законный выходной со вкусом, толком, расстановкой побегать в Нескучном саду. До Нескучного сада от Фрунзенской набережной, где находится ее дом, — рукой подать, только мост перейти. Перебежать.

Катя оделась по-спортивному, обула новые кроссовки, взяла маленький рюкзачок — бутылка минералки, зеленое яблоко. Словом, все, о чем пишут глянцевые журналы, когда рекомендуют своим продвинутым читательницам утреннюю пробежку на свежем воздухе.

День выдался ясным и прохладным — середина октября напоминала, что не за горами заморозки. Нескучный сад в это время года очень красив. Сюда тянутся со всей Москвы — побегать, покататься на велосипеде, просто прогуляться, обозревая и сам Нескучный, и Парк Горького в его новом облике.

По мосту Катя поскакала как кузнечик — прытко и совсем не заботясь о дыхании для долгого марафона. И как следствие — уже в начале аллеи Нескучного задохнулась. Постояла, наклонившись и уперев руки в колени. Да, прыть надо убавить, а то метров через пятьсот не то что не побежишь, а поползешь словно улитка.

Она отдышалась и легонько затрусила вперед, но не успела даже углубиться в парк, как зазвонил ее мобильный — настойчиво и громко.

Катя тогда подумала — не буду отвечать. Кто бы это ни был, не отвечу. У меня выходной, я в парке, настроилась на пробежку, на горячий душ после, хороший завтрак и лень без конца и без края.

Она достала телефон и глянула, что за номер, — полковник Гущин. Его личный мобильный.

Не буду отвечать…

Телефон все звонил, звал.

Не стану…

Не буду есть, не стану слушать… Подумала — и стала кушать.

Она ответила.

Гущин сказал, что на каком-то там километре Калужского шоссе — она не запомнила, на каком, — в перелеске обнаружен труп. Он, мол, туда собирается выехать. А затем он добавил ту самую фразу: «Это дело мы никогда не раскроем».

Катя хотела сказать — ну и ладно, бог с ним. Мало ли трупов и нераскрытых дел!

Но Гущин ее удивил: «Вот когда я тебя с собой беру, мы все раскрываем. Такие дела распутываем!»

Катя подумала: что это — комплимент ее уму, сообразительности или просто констатация факта, что она для полковника Гущина что-то вроде счастливого талисмана, кроличьей лапки?

— Я хочу, чтобы ты тоже поехала, — проговорил Гущин. — Это дело глухарь. Там писать уж точно особо не о чем. Тебе как репортеру это будет малоинтересно. Но я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Ну где логика, скажите? Где во всем этом логика?

Катя подумала, сколько раз прежде она сама чуть ли не с боем добивалась, чтобы полковник Гущин брал ее — криминального обозревателя Пресс-центра — на места убийств. Сколько сил она положила на то, чтобы между ними возникло доверие.

Случилось почти невозможное, такое редко бывает в реальной полицейской жизни между представителями разных служб: они не только стали доверять друг другу, они подружились! И правда, были такие дела, такие случаи.

И вот шеф криминального отдела — вещь небывалая, неслыханная в полиции — стал порой сам (!) звонить ей — криминальному репортеру Пресс-центра — и приглашать на места преступлений.

Катя надувалась от гордости, считая, что помогает ему в расследовании. А то! Но вот оказывается, что дело-то вовсе не в этом, не в ее способностях. А в том, что шеф криминального отдела, в общем-то, суеверен, как и большинство людей, часто имеющих дело с опасностью и смертью.

Он внушил себе, будто Катя — нечто вроде счастливого талисмана.

Катя сказала, что она бегает в Нескучном и ей потребуется час на то, чтобы вернуться домой и собраться.

А что еще она могла ответить? Послать шефа криминального отдела куда подальше? Так он в следующий раз, когда стрясется суперсенсационное убийство, погонит ее палками прочь!

Ну, съездит она, глянет на тот труп, на этот глухарь.

Гущин сказал, что через час подъедет и заберет ее из дома.

В эту субботу полковник вел служебный джип сам — его шофер приболел. И Катя видела, что давненько Гущин не брал в руки шашек… то бишь не садился за руль сам, привыкнув к переднему пассажирскому сиденью.

Катя переоделась в сухое — спортивный костюм даже после столь недолгих физических упражнений промок от пота. Она успела принять горячий душ. Но совсем не стала пользоваться косметикой — никакой. Кто там ее станет разглядывать, в этом лесу у Калужского шоссе? Эксперты? Они сами небось с пятничного похмелья. На полковника Гущина Катя вообще внимания не обращала.

Нет… Вот тут она сама с собой лукавила. После Истринского дела, когда полковник Гущин своей решительностью и быстротой действий фактически спас от смерти маленького ребенка, Катя смотрела на толстяка-полковника словно другими глазами. Будто какая-то завеса приоткрылась в их отношениях.

Гущин надел старую куртку, под этой старой курткой у него был старый костюм — чтобы не трепать новый по грязи в лесу. Он был чисто выбрит, и его глянцевая лысина блестела как зеркало.

Пока они ехали ни шатко ни валко по Москве, по Профсоюзной улице, он помалкивал. Но где-то в районе метро «Калужская» вдруг многозначительно изрек:

— Перхушкин тут на днях спрашивал меня о тебе. Интересовался.

Катя не сразу поняла, о ком речь. А, новый начальник штаба — маленький прыщавый человечек с усами, переведенный в областной Главк откуда-то с глубокой периферии. В последние годы это просто стало какой-то напастью — нашествие «понаехавших» из самых глухих углов. Видно, где-то наверху укрепились во мнении, что периферийники на руководящих постах в полиции, не связанные со столичными элитами и делами, не станут брать взятки или будут их брать с меньшей алчностью. «Понаехавшие» в большинстве своем были люди малообразованные и серые как мыши, но с невероятными чисто провинциальными амбициями. Все они как огня боялись дальнейшей ротации кадров и возвращения со столичных хлебов назад в свою тьмутаракань и потому всеми правдами и неправдами пытались зацепиться за московскую жизнь. Кто как — кто учебой в академии МВД, а кто женитьбой на москвичке.

— Проявлял настойчивый интерес, — продолжил полковник Гущин. — Спрашивал, между прочим, как ты… с кем… замужем ли.

— Федор Матвеевич, я замужем.

— Я так и сказал Перхушкину. Упоминать не стал, что вы с мужем живете раздельно.

Катя покосилась на Гущина. Кто бы говорил! Не далее как несколько лет назад Главк потрясли сенсационные подробности личной жизни самого шефа криминального отдела. Выяснилось, что примерный муж и семьянин много лет имел и вторую семью, и побочного сына. Сынок был верзила и богатырь — Катя имела честь с ним познакомиться в ходе расследования одного из дел.

Супруга Гущина метала громы и молнии, грозила разводом. Они официально не развелись, однако тоже находились в стадии многолетнего раздельного проживания.

— Я сказал Перхушкину, чтобы он о тебе и думать забыл.

— Да, это вы ему хорошо сказали, Федор Матвеевич, — Катя улыбнулась толстяку.

Неизвестно, что подумал при этом прыщавый выскочка с периферии. Наверное, решил, что Гущин сам положил на нее глаз…

— В одиночестве нет никакой пользы, — назидательно заметил Гущин. — Но каждый сам выбирает свой путь. Вы с мужем — люди молодые, вполне еще можете…

— Вряд ли мы будем когда-то опять вместе, — сказала Катя. — Что-то не верится.

— В общем, это ваше дело. Это не мое дело, — Гущин снова глянул на Катю. — А Перхушкин уж точно здесь третий… может, даже четвертый лишний.

Катя покивала — скучно вам, Федор Матвеевич, неохота ехать в свой выходной по вызову на место обнаружения какого-то там трупа, вот вы и чешете языком, проявляете заботу и любопытство, и снова заботу о своем «маленьком друге» — бедном одиноком криминальном репортере, что когда-то помог вам распутать пару-тройку сложных дел.

Беседуя таким образом, они оказались там…

Там, где все это и началось.

Там, где не было уже места ни скуке, ни праздному любопытству.

Там, где царил лишь страх.

Хотя поначалу весь этот таинственный и жуткий кошмар и правда выглядел как полный «глухарь».

Выйдя из машины, Катя в первую минуту увидела лишь хаос этого места. Калужское шоссе, некогда такое узкое, подверглось масштабной реконструкции. Его расширяли, строили эстакады, закладывали новые полосы движения, нещадно и варварски уничтожая весь прилегающий к дороге ландшафт. Горы грязи, рвы жидкой глины — ничего, кроме грязи и глины, в которой увязала строительная техника. Все это было там, возле Калужского шоссе, и все это волной накатывало на то, что ютилось рядом.

Гущину пришлось объехать огромный массив Хованского кладбища, примыкавший к нему строительный рынок, больше похожий на трущобы, вырулить на узкое шоссе, проложенное к поселку, который состоял из домов-кондоминиумов, отгороженных от хаоса стройки бетонным забором. Окна домов смотрели на все это утонувшее в грязи безобразие хмуро и сонно.

Им пришлось обогнуть по кругу еще один поселок, расположенный чуть дальше от шоссе, — здесь, среди старых обветшалых дачных домов, высились новые особняки из красного кирпича. Проселочная дорога нырнула в перелесок, что располагался между поселком и шоссе.

Катя увидела полицейские машины. Гущин остановился — дальше пешком, недалеко.

Стоя на опушке этого клочка подмосковного леса, Катя огляделась по сторонам. От поселка их отделяло не более полукилометра. Еще ближе располагалось Калужское шоссе с перепаханными строительной техникой обочинами. В грязи навалены бетонные сваи, трубы, тут же горы мокрого песка. А вдали среди всего этого грязного строительного хаоса маячат два здания прекрасной архитектуры — словно два корабля, все сплошь из стекла — такие, что и в центре Москвы особо не встретишь, потому что подобная продвинутая «стеклянная архитектура» — редкость.

Здания под офис-центры суперсовременной конструкции построили в «жирные» годы, когда цены на столичную недвижимость нещадно росли и фирмы и компании перебирались за МКАД.

И вот эти чудесные стеклянные корабли сейчас выглядели так, словно сели на мель среди океана глины, израненной земли, ям и колдобин. Немытые витражи окон и стен покрывала толстой коркой серая пыль и коричневая взвесь глины. Все подъездные пути были разрушены и разбиты. Суперсовременные стекляшки выглядели мертвыми и заброшенными.

Позже Катя все вспоминала это место, полное почти физической боли изнасилованной стройкой земли. Это были идеальные декорации для Смерти. Для той неглубокой могилы, в которой они обнаружили первого мертвеца.

Труп в лесу, как сообщил подошедший к полковнику Гущину оперативник, обнаружила собака. Ее хозяин отправился прогуляться со своим четвероногим питомцем из поселка в местный лес. Спустил пса с поводка, пес нырнул в заросли и начал хрипло лаять. Когда хозяин подошел, то увидел, что тот остервенело роет палые листья и землю и рычит, словно учуял под землей что-то опасное. Затем пес вцепился зубами в какую-то синюю ткань или пластик и начал тянуть, продолжая рыть землю. Когда его хозяин подошел и начал оттаскивать пса за ошейник, то увидел в разрытой дыре нечто.

Ногу в ботинке.

— Он сразу позвонил в полицию. Мы приехали, — сообщил Гущину оперативник. — Самого очевидца попросили задержаться. Он возле машин, собака там же. Не псина, а монстр.

Гущин глянул на очевидца издалека, подходить не стал. Катя подозревала — потому что рядом маячила эта псина. Не какой-то там домашний любимец — ретривер или мопс, даже не овчарка — огромный черный мастино-наполитано. Зверюга устрашающего вида с морщинистой мордой, заляпанной слюной и приставшей к ней хвоей и грязью, и налитыми кровью глазами навыкате.

Неудивительно, что с таким чудовищем его хозяин уходил гулять в лес, подальше от поселка. Пес скалил зубы и глухо рычал на полицейских.

Полковник Гущин попросил, чтобы с очевидца сняли показания по форме и отпустили восвояси — вид пса его нервировал.

Оперативник повел их в заросли.

То, что им предстояло увидеть, находилось в небольшой промоине рядом с пнем поваленной ели.

Катя снова оглянулась назад — отсюда Калужское шоссе не видно. Кругом кусты. Здесь очень компактное, замкнутое, закрытое пространство.

— Неглубокая могила, — сказал оперативник. — Воспользовались промоиной, немного подкопали и забросали сверху тело землей и листьями. Собака легко учуяла запах.

Сейчас, когда лесная могила была вскрыта полицией, Катя тоже ощутила этот запах. Его ни с чем не спутаешь. Запах разложения.

Что-то синее… Типа клеенки или пластиковой шторы для душа — там, в этой рытвине.

Эксперт-криминалист кивнул им и осторожно откинул измазанный глиной саван.

И сразу что-то там побежало, поползло, извиваясь, корчась, пытаясь скрыться от света. Катя быстро отвернулась. Насекомые. Падальщики. Жуки, черви, личинки-трупоеды. Пусть они снова зароются в землю. Потому что наблюдать за их пиршеством нет сил.

Через несколько секунд она все же заставила себя посмотреть. Но широкая спина полковника Гущина заслонила от нее то, что было внизу. Потом он чуть переместился влево, и Кате словно по фрагментам стало являться место захоронения.

Осыпавшиеся стенки ямы. Желтая, измазанная чем-то бурым кость — позвоночный столб, торчащий из туловища. Дикое, нелепое зрелище — часть позвоночника, торчащая прямо из воротника грязной куртки серого цвета.

Катя закрыла глаза. Глубоко вздохнула.

Зачем Гущин привез меня сюда?

Это был труп мужчины без головы и кистей рук. Из воротника куртки торчал острый фрагмент позвоночника. Из задравшихся, пропитанных бурым — наверняка кровью — рукавов торчали разбитые кости.

Серая куртка не застегнута. Под ней — залитый кровью серый шерстяной свитер. Грязные джинсы спущены вместе с трусами до колен, и там, в области половых органов…

Катя снова отвернулась.

— Ни головы, ни рук. Мелкие осколки, фрагменты костей. Не пилой отчленяли, — полковник Гущин склонился над ямой. — Убийца сделал все, чтобы тело не опознали.

Катя отошла чуть подальше — запах гниения выворачивал наизнанку. Да, отсутствие головы и кистей рук говорит о том, что были приложены усилия, чтобы убитый остался неопознанным. То, что отчленили кисти, говорит еще и о том, что убийца знал, что личность жертвы можно установить по отпечаткам пальцев. А это возможно лишь в случае, если жертва была ранее судима.

— Криминальные разборки? — спросила Катя по репортерской привычке — лишь бы говорить, не думать, не смотреть туда, а то вырвет. Голос ее звучал странновато, потому что она все пыталась между словами дышать ртом и ни в коем случае не носом — эта вонь!

— Не знаю, — ответил Гущин. — Факт, что голову и кисти ему оттяпали чем-то не похожим на пилу. Варварски оттяпали. И потом эти пятна в паху, похоже на ожоги… Какова давность смерти, по-вашему?

Это он спросил у местного эксперта-криминалиста.

— Вскрытие даст точный ответ. По моему мнению, судя по состоянию тела, не менее трех дней, — ответил тот. — Мы его на месте осматривать не будем, аккуратно извлечем и отправим патологоанатому. Состояние трупа таково, что осмотр и исследование надо проводить комплексно, в прозекторской. Я созвонился с коллегой Сиваковым. Он сегодня дежурит по области, и у него окно. Он сказал, чтобы труп везли прямо к нему.

Катя поняла: состояние нашпигованного червями и жуками тела таково, что эксперт боится, что оно лопнет, расползется у него прямо в яме, если он будет его там ворочать, осматривать.

Эксперт и оперативники начали доставать тело. Гущин внимательно наблюдал за их действиями. Когда труп покинул свою неглубокую могилу, полковник осмотрел яму — там ничего не было, кроме земли и палых листьев.

— Судя по всему, убили не здесь. Сюда привезли и похоронили. А что стало причиной смерти? — спросил он эксперта. — Раны на половых органах?

— Что-то я сомневаюсь, — ответил тот. — Они выглядят скверно, однако это все внешние повреждения. Возможно, причиной смерти стала черепно-мозговая травма. Но головы его у нас нет. Экспертиза что-то прояснит — состояние его внутренних органов, анализ крови.

Гущин натянул резиновые перчатки и сам лично обыскал куртку безголового.

— Ничего. В карманах пусто — ни документов, ни бумажника, — он хотел было перейти к обыску спущенных брюк, уже потянул на себя ткань, пытаясь расправить, однако эксперт помешал ему.

— Федор Матвеевич, нет. Оставьте осмотр до лаборатории. А то я боюсь, что мы его внутренности с листьев начнем собирать.

Гущин сразу же отступился. Экспертов он всегда слушал.

Пока тело очень осторожно, на брезенте, несли в вызванную «труповозку», он спросил у местных оперативников, что с осмотром прилегающей территории.

— Сами видите, какой листопад, — оперативник показал на толстый слой палой листвы под ногами. — Там, там и там зафиксировано нарушение слоя листьев и перегноя, похоже на след волочения. Труп волокли до этого места на той самой синей шторе для душа, которой потом тело и накрыли при закапывании. Следов ног того, кто это сделал, на этой почве мы не нашли и не найдем. Следов машины нет. Его сюда волоком тащили.

— Ясно, что не оттуда, — Гущин кивнул на заросли, за которыми гудело Калужское шоссе. — Скорее всего, приехали по проселочной дороге. Возможно, ночью.

— Почему ночью? — спросила Катя.

— Риска меньше, — ответил Гущин. — Хотя сейчас темнеет уже рано. И я не думаю, что убийца местный.

— Почему? — Катя уже заинтересовалась.

— Местный нашел бы другое, гораздо более пригодное и уединенное место в этом лесу. А тут ясно — воспользовались первой попавшейся ямой недалеко от проселка. Постарались поскорее избавиться от тела, даже закопали кое-как. Собака вон в одночасье нашла.

— Значит ли это, что и убитый — тоже не здешний?

Гущин глянул на нее. И она увидела на его лице — обычно бесстрастном, порой даже ленивом — тревогу.

Она никак не могла взять в толк, отчего полковник Гущин так встревожен. Мало ли было в его практике неопознанных тел? Мало ли трупов, лишенных головы и кистей? Криминальные разборки. Скорее всего, это какой-то браток-уркаган. Свои же и прикончили. И сделали все, чтобы ни по фотографии, ни по отпечаткам пальцев из полицейского банка данных его не опознали.

Печально, конечно, если это дело так и останется глухим висяком, глухарем, как выразился полковник Гущин. Но мало ли? Что поделаешь? Не все убийства раскрываются. Такова реальность.

Но этот взгляд Гущина…

— Федор Матвеевич, что с вами? — тихо спросила Катя. — Я же вижу — что-то не так. И вы… вы словно привидение увидели.

Гущин лишь глянул на нее снова.

— Посмотри на его раны. — Он наклонился к ней близко, шепнул: — На кости рук. Он был еще жив, когда руки ему отрубали. Видишь, вся ткань куртки на рукавах и на полах пропитана кровью. Он был еще жив… Начали не с головы. Это дело плохое. Это дело совсем дрянь.

Катя ощутила холодок, пробежавший у нее по спине.

Почему-то она сразу в ту минуту поверила Гущину на слово.

Но потом тут же усомнилась — нет, нет, такое уже бывало раньше, трудности для опознания, криминальная разборка…

Она хотела сказать, что уж в морг, в прозекторскую, она ни за что не поедет! Пусть уж Гущин с Сиваковым там сами…

Но что-то ее остановило.

Катя впоследствии все думала: что же ее тогда остановило? Она ведь не хотела ввязываться в это дело с изувеченным телом. Она не испытывала никакого репортерского любопытства. Обычно это было движущей силой всех ее поступков. Но в этот раз — нет. Ей, наоборот, хотелось убраться оттуда подальше. Но она не убралась. Она поехала вместе с Гущиным на вскрытие.

Не испытывая любопытства, она все же хотела знать — что же так встревожило видавшего много чего плохого полковника Гущина. Она хотела выяснить, что же с этим неизвестным безголовым трупом не так.

Глава 4

Мы живем на Патриках. Эпикурейцы

Регина Кутайсова стояла у окна спальни и наблюдала редкое явление: над Патриаршим прудом, который упорно в столице именовали исключительно во множественном числе «Патриаршими прудами», бушевал осенний ветер.

Вроде нет более тихого, стесненного со всех сторон домами места в столице, защищенного фасадами и крышами от бури и ненастья, — а вот поди ж ты! Ветер свистел и выл, трепал кроны парковых лип как мочало, сдувая с них желтые и багряные листья. Ветер вызывал на гладкой, зеленой, как бутылочное стекло, поверхности пруда не только обычную рябь, но даже маленькие волны, с тихим плеском набегавшие на выложенные плиткой берега.

Вдруг он внезапно стих, словно умер, словно канул на дно зеленого пруда, который в разные часы — дневные, ночные, утренние, вечерние — кажется разным, чуть ли не уменьшается и не увеличивается в своих размерах. Вот сейчас Регине Кутайсовой, рассматривавшей Патриарший пруд из окна спальни как некую невидаль, зеленый четырехугольник казался неправдоподобно маленьким. Этакая лужица застоявшейся воды в бетонных берегах, капля в море Москвы.

Восемь утра. Суббота. Время для Патриарших мертвое. О нет, для Патриков… Ну конечно же — Патрики, Патрики. Мы живем на Патриках.

После вечера и ночи пятницы, после пятничного загула и расслабухи Патрики дремлют. Патрики крепко спят.

Из окна спальни Регины — единственной комнаты — открывается великолепный вид на Патрики. Окна всех остальных комнат выходят в тесный двор — ухоженный, но все равно похожий на колодец.

Квартира Регины угловая, она примыкает к соседнему серому дому — бывшему доходному, подвергшемуся реставрации. Квартира Регины расположена в розовом доме — том самом, что первым обращает на себя внимание всех прохожих на Малой Бронной, в районе пруда, всех туристов, приезжих, зевак, любопытных. Этот дом чаще всего фотографируют на айфоны, делают селфи на его фоне, чтобы потом выложить на «Фейсбук» или «ВКонтакте».

Дом красив и элегантен как принарядившийся черт. Но колер краски вызывает у впечатлительных людей дрожь. Кто додумался выкрасить такой импозантный дом в этот гнойно-розовый цвет, что наводит на мысль о зажившей после ожога коже? Или того хуже — цвет дождевых червей, что в теплые деньки выползают на солнышко на аллеях сквера, окружающего пруд, полакомиться перегноем и палыми листьями?

Да, тот самый дом, где бутик сексапильного белья «Агент Провокатор», где чудная французская кондитерская, где прежде располагался знаменитый на всю Москву бутик модной одежды.

Бутик теперь закрыт, пустая витрина залеплена какой-то тканью. Однако это не нарушает импозантности розового дома.

Глядя на этот дом, туристы и гости столицы как один восклицают: «На углу у Патриарших! Ну надо же!» Да, но вообще-то и нет. Это только для приезжих лохов. Дело в том, что у пруда — четыре угла. Помните, как в старой песенке про беспризорников? «У кошки четыре ноги… Тра-ля-ля, тру-ля-ля и… хвост. Но трогать ее не моги за ее малый рост!» По четырем углам пруда — угловые дома Патриков, и по Ермолаевскому переулку, и по Большому Патриаршему переулку, и по Малой Бронной — борются не на жизнь, а на смерть за это самое название: «На углу у Патриарших».

И все правы, хотя все и недовольны. И серый дом, и грязно-белый дом с вынесенными по моде тридцатых годов шахтами лифта, прилепленными к стене, словно серая стальная гусеница, и желтый дом, и тот бывший доходный непонятного цвета, где ресторан «Фреш», обожаемый веганами и ботаниками. И новый дом с отделанным мрамором вестибюлем в стиле Пятой авеню, и красный дом на Малой Бронной, где магазин «Галантерея». Все эти дома по праву хотят называться «на углу у Патриарших» и не уступать выскочкам и нуворишам из гнойно-розового дома этот устоявшийся в умах народных бренд.

О, по части народа! Регина присматривается из своего окна получше, щурит прекрасные серые глаза свои. У нее отличное зрение. В свои пятьдесят она отлично видит и вдаль, и вблизь, а если и нацепляет на нос стебные очки в оправе от Гуччи или Вивьен Вествуд, то это лишь для того, чтобы порой скрыть под глазами темные тени от бессонной ночи. Никто из самых придирчивых критиков не дает ей в ее полные пятьдесят настоящего возраста, хотя она никогда его и не скрывала.

Да, по части народа. Народ уже тут как тут! Это в четверть-то девятого утра! Регина из окна видит, как по аллее сквера уже чешут первые зеваки. Это Замкадье прислало своих гонцов, не иначе!

Регина сама в оны еще времена наблюдала, возвращаясь с затянувшейся до рассвета вечеринки, это смешное и наивное, весьма поучительное зрелище: даешь Патрики! Айда, прошвырнемся по старым московским снобским буржуйским местам!

Из зева метро «Маяковская» в выходной, словно пчелы из улья, вылетают дамы с красными обветренными лицами и рабочими мозолистыми руками, одетые так, как и полагается одеваться провинциальной интеллигенции, часто сжимающие в руках поддельные сумки от Луи Вуитон, что видно за километр — вот, и мы не хуже людей! Выпархивают, как мотыльки, горластые коренастые девицы в джинсах, с рюкзачками за спиной, кидаются к первому утреннему прохожему на Садовом кольце и орут: как пройти на Патрики?! Куда нам идти к Патриаршим прудам? А где музей-квартира Булгакова? Где Нехорошая квартира?

Получив совет-указание, они поворачиваются и рысью бросаются вперед — целеустремленные, шумные, полные решимости в свой выходной все здесь увидеть и познать и, самое главное — позавтракать в одном из прославленных в сети здешних кафе. Чтобы потом выкладывать фотки в «Инстаграм», собирая лайки — а вот я в свой выходной в Москве! Я ем и пью что тут дают, на этих самых Патриках. И, в общем-то, ничего, круто! Я могу себе позволить! А вы, все остальные, можете, а? Слабо?

Регина всегда считала, что это и есть подвиг народный. А что? Встать в пять утра в свой выходной. Пешком добраться до станции, сесть в электричку на Москву, трястись в ней кто сколько — кто два часа, кто три, а кто и больше. И потом целый день слоняться по Малой Бронной, по Спиридоновке, по Ермолаевскому, по Козихинскому переулку, выбивая из ног глухоту, глазея, познавая этот новый столичный мир. И один-единственный раз за весь выходной позволяя себе поесть, потому что денег все же в обрез. А цены в местных заведениях кусаются.

А что вы хотите? Кризис. Нет, как сейчас дипломатично выражаются — новая экономическая реальность. Здесь, на Патриках, все быстро смекнули и вздедюрили цены. Потому что ни в какую новую реальность местные аборигены — люди ушлые, прожженные, относительно обеспеченные — не поверили. А поверили сразу в великую депрессию.

Но это так… шшшшшшшш! Это строго между нами. Сейчас ведь вообще ни о чем таком не принято говорить с посторонними. Здесь, на Патриках, от таких вредных разговоров всегда уклонялись — и в двадцатых, и в тридцатых, и в пятидесятых, и даже в шестидесятых — в годы оттепели тоже не особо болтали. И в годы застоя, и позже… И сейчас…

О таких вещах с Региной говорит из всех здешних соседей, приятелей и знакомцев лишь ее верная подруга Сусанна Папинака. Но она еще спит. Душечка Сусанна так рано вообще не встает.

Первые утренние зеваки-замкадыши — это муравьи-труженики. Они совсем не похожи на тех беззаботных столичных стрекоз — пьяниц и плясуний, что стекаются на Патрики по вечерам, когда двери всех ресторанов, пабов, кафе и баров открыты, когда все эти знаменитые пропитые места забиты под завязку шумной нетрезвой публикой, когда — страшно сказать — в самых посещаемых точках зверствует беспощадный фейсконтроль, отшивая несчастливцев, рвущихся за стойку поближе к бармену и красоткам, что блистают, как стразы.

Зеваки, которых наблюдала из окна Регина, шествовали по аллее вдоль пруда и, конечно же, искали ту самую скамейку, где сидели Воланд и Берлиоз, калякая о божественном, и пытались определить точное место, где было пролито то самое постное масло у турникета. И главное — куда откатилась голова, отчекрыженная карающим за атеизм трамвайным колесом.

Ох уж эти зеваки… Регина не отрывала от них глаз, вспоминая и себя, когда они с мужем Платоном — ныне бывшим супругом — двадцать лет назад купили по великому везению эту самую квартиру в сто пятьдесят квадратных метров здесь, на Патриках, в этом красивом доме. И не по такой уж запредельной цене, потому что тогда цены на недвижимость еще только нащупывали новые возможности и горизонты.

Она тоже в первый свой год здесь, на Патриках, все пыталась для себя понять, где была та скамейка и где турникет. А когда представила, ее ужас охватил. Чертов трамвай ведь тогда заворачивал прямо с Ермолаевского. А это значит, что он проезжал по узким переулкам и улице чуть ли не возле самых окон, грохоча, лязгая, дребезжа и тренькая звонком, да еще походя расчленяя на части каких-то забулдыг, поскользнувшихся на разлитом на мостовой прогорклом жире.

Трамвай под самыми окнами Патрики, Ермолаевский и Малая Бронная, к счастью, изжили, самоликвидировали. Причем давным-давно. Здесь, на Патриках, тихой сапой всегда умели соблюсти собственный интерес. Вот на Чистых прудах, где, между прочим, квартиры тоже ой какие дорогие, там до сих пор грохочут, ползают уродливые трамваи, будя по ночам нервных обитателей дорогих домов.

А на Патриках — нет!

Регина услышала какой-то шум за спиной. Оторвалась на мгновение от окна. Дверь ее спальни распахнута — за ней анфилада комнат, превращенных в единое пространство, сумерки утра и ее дочь…

Старшая дочь в ночной рубашке, своей нелепой изувеченной походкой устремляющаяся довольно бодро и совсем не сонно в сторону туалета.

Регина проводила ее взглядом.

Как она ходит, ее дочь… ее старшая дочь?..

Как она двигается теперь?..

И как ходила раньше. И дело не только в походке и увечьях.

Дело еще в том, что…

Регина снова отвернулась к окну. Нет, не надо с утра это поднимать со дна своего сердца. Это и так ежеминутно, ежедневно — в ней, там, внутри, вся эта боль, жалость, ярость…

Все, что связано с ее старшей дочерью и ее судьбой.

Сейчас, встав с постели — что-то ведь ее разбудило, ветер, наверное, этот ветер, такой нежданный, невиданный над лужей старого пруда, — она просто хотела спокойно помедитировать, понаблюдать окружающую ее жизнь.

Это ведь новая жизнь для нее, для Регины. После развода с мужем Платоном прошло пять месяцев. И все это время она и ее старшая дочь живут здесь, в их квартире на Патриарших.

Муж оставил за собой их большой особняк на Новой Риге. Там сейчас новая хозяйка, его молодая жена. И там живут другие дети — сын и младшая дочь.

Хотя это последнее ничего не значит. И сын, и младшая дочь почти постоянно здесь. Они приезжают. Они навещают ее, Регину, они помогают и своей старшей сестре в ее несчастье.

Для них, ее младших детей, Патрики — родные места. Здесь все они, вся их семья Кутайсовых, прожили несколько вполне счастливых лет. Здесь сын и дочь пошли в школу — ту, что на Большой Бронной улице, известную в Москве как «очень-очень хорошая, престижная школа», где помимо английского и французского, помимо отличного курса литературы и естественных наук, изучают также славянские языки: чешский, польский, сербский. Школа находилась в двух шагах от знаменитого кирпичного дома «на перекрестке», где некогда так широко и весело жила дочка партийного Генсека и обитали разные знаменитости из мира театра, музыки и кино.

Когда они всей семьей переехали на Новую Ригу, в большой, со вкусом отстроенный особняк, школу пришлось, увы, сменить. И Регина всегда жалела об этом.

Но их младшая дочь — общая их дочь с мужем Платоном — родилась все же здесь, на Патриках.

Все, кто родился здесь и прожил достаточно долго, — эпикурейцы. Так думала Регина. Здесь, в воздухе над этим ленивым прудом, над улочками и переулками, разлит этакий вирус эпикурейства. Особого взгляда на жизнь.

Однако во времена великой депрессии, апатии и странного безразличия ко всему, окутавшему Москву в последние годы, даже завзятым эпикурейцам приходится несладко.

Сколько тут всего было, на Патриках, и сколько позакрывалось! Сколько планов и надежд разрушилось, расточилось как дым! Во времена оны было принято считать, что Патрики — этакое расслабленное хипстерское местечко. Хипстеры и креаклы… О, где вы теперь! «Кто вам целует пальцы…»

Но кое-что сохранилось и до сих пор бурлит, хотя бурление это все больше и больше похоже на пузыри — как те, что вздувает на поверхности пруда нежданно подувший осенний ветер.

В баре «Клава» по вечерам по-прежнему битком. Там изо всех сил пытаются изобразить веселье. Народ клубится у стойки с коктейлями в руках. Музыка играет. Во внутреннем дворике — крохотном, но стильном — сидят за столиками такие же стильные юноши с погасшими взорами и не в меру разрумянившиеся дамы, когда-то владевшие каким-то бизнесом, а теперь просто проедающие и пропивающие остатки накоплений.

В корейском баре «Киану» тоже пьют и изо всех сил стараются окунуться, как в омут, в веселье. И в «Хлебе и вине», и в новом пабе, что на углу Большого Патриаршего, рядом с аптечным пунктом.

Раньше бар «Клава» посещали колоритнейшие дамы — в пальто от Дольче и Габбана с леопардовым принтом, с сумками из крокодиловой кожи, некоторые даже с махонькими песиками на сгибе локтя. Они приезжали на Малую Бронную в сверкающих лимузинах. Главная цель — знаменитая триада: бутик белья «Агент Провокатор», бутик «Джузеппе Занотти Дизайн» и, конечно же, «Кристиан Лабутен».

Лимузины уезжали. Колоритные дамы делали покупки и, обвешанные несчетным количеством дорогих фирменных сумок, заканчивали день свой на Патриках, в баре «Клава», обмывая новые туфли-лабутены и шелковые кружевные трусики.

И это все куда-то пропало.

Сказать честно, Регина Кутайсова не очень об этом жалела.

Она сожалела о другом: в некоторых пабах стали нещадно добавлять в коктейли водку. Потому что благородные ингредиенты коктейльных рецептов — ром, ликеры, виски — зверски подорожали.

Регина не могла сказать, что после трагедии со старшей дочерью и всего того, что им пришлось испытать — больниц, докторов, хирургических операций, не принесших особого результата, последовавшего за этим развода с мужем Платоном, раздела имущества, переезда сюда, в доставшуюся ей по договору с мужем квартиру на Патриарших, — она стала выпивать…

Нет, она все еще очень следила за собой. Это доказывали и подтверждали многочисленные (даже чересчур многочисленные) селфи, которые она загружала в свой «Инстаграм» — в разных нарядах, в изящных позах, — пытаясь донести до окружающего ее мира мысль: вот она, и все невзгоды и потери, даже развод, ей нипочем в ее пятьдесят лет!

Но выпить порой тянуло. И переизбытка водки в коктейлях как-то не хотелось.

Регина снова прищурилась, наблюдая пруд и аллею сквера. А это уже не зеваки-туристы. Это две местные достопримечательности — Хромая Марго и Лысая Золушка.

Две старые как мир проститутки, уличные, работающие на Патриках с незапамятных времен. Им наверняка уже тоже по полтиннику, но у них все еще есть клиенты.

Обе модельного, почти баскетбольного роста, их сразу увидишь в любой толпе. Утро… Их ночная смена закончилась. Чешут они из ближайшего отеля, что в переулках, после ночи с клиентами. Обе ищут кафе, которое в этот ранний час уже открылось для завтрака.

С бодуна обе, и Хромая Марго и Лысая Золушка, будут как паиньки есть яйца-пашот и пить кофе капучино. Они снимают квартиру где-то у черта на куличках, как обычно — где-то в Выхино или Жулебино, но дни свои и ночи проводят здесь, на этом пятачке, на четырех углах, где каждый угол считает себя единственным «углом на Патриарших».

Регина следила за ними взглядом. Хромая Марго не хромает. Она прозвана так потому, что однажды у нее просто отломился высоченный каблук у замшевого ботфорта. Эта дылда носит розовые колготки, кожаную юбку-мини и кожаный бомбер.

Лысая Золушка, по слухам, которые так любят Патрики, в молодости облысела и с тех пор носит умопомрачительные парики.

Вот эти две старые курвы плывут себе, грациозно покачиваясь на шпильках, виляя бедрами, завлекая, хотя кругом нет никого, способного клюнуть на перепихон.

А ее дочь не может вот так грациозно…

И перепихнуться ей, видимо, тоже уже не суждено.

И дети… Детей у нее никогда не будет.

Ее прекрасная старшая дочь стала такой, что теперь ни один мужчина… ни один парень из их круга не станет…

И что же, всему этому так и придется остаться вот так, без уплаты по всем счетам?

Регина Кутайсова обернулась. Она почувствовала, что ее дочь рядом. Что, пока она медитировала, наблюдала утреннюю жизнь у пруда, дочь, закончив свои дела в туалете, не ушла к себе в спальню. Нет, она стояла, опершись спиной о дверной косяк, и наблюдала за ней, своей матерью.

— Что, Ло? — мягко спросила Регина. — Еще рано, поспала бы ты.

— Мама, почему у тебя так блестят глаза? — спросила дочь.

— Блестят? У меня?

— Блестят как у хищника, — ответила дочь.

Регина не ответила. Дочь порой говорит странные вещи. Но в наблюдательности ей тоже не откажешь. А вот с другими вещами у нее полная катастрофа.

Когда Регина снова обернулась, анфилада за ее спиной уже была сумрачна и пуста.

Регина подумала: несмотря на свое увечье и неуклюжесть, дочь ее все же движется вполне уверенно и бесшумно.

И глаза ее тоже блестят в сумраке утра, словно глаза дикой кошки.

За окном, мимо пруда, мимо лип, мимо желтого ресторана «Павильон», похожего на этакий Трианон-Мальмезон у воды, проехал, пыхтя, дребезжа щетками, мини-чистильщик, мобильный дворник.

Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — старуха в накинутой поверх синего спортивного костюма ветровке с эмблемой «Динамо» отправилась в подвальный магазин «Продукты», что в двух шагах от розового дома.

На Патриках все еще жили старики-пенсионеры — в основном из бывших работников ЦК и Совмина, осколки…

И маленькие магазинчики в подвалах фешенебельных домов стали открывать все чаще — признак великой депрессии и нищеты.

Регина подумала, что в это субботнее утро неплохо бы встретиться с подругой.

Ей отчего-то не хотелось в это утро оставаться наедине с дочерью в пустой огромной квартире.

Глава 5

Что поведал труп

— Состояние тела оставляет желать лучшего, — эксперт-патологоанатом Сиваков — давний знакомец полковника Гущина и Кати — потыкал пальцем в резиновой перчатке грудную клетку трупа.

Они втроем стояли в прозекторской, возле покрытого нержавейкой стола со стоком. Все трое — как космонавты, в защитных комбинезонах и масках из пластика. Под носом у Кати было густо намазано белой мазью, пахнущей ментолом и мятой. Но все равно она ощущала этот кошмарный запах, наполнявший прозекторскую.

Не хотела она ехать в морг! Да Гущин и не просил ее. То есть она собиралась, но планировала, по обыкновению своему, просидеть все вскрытие на банкетке в коридоре, робко и лишь изредка поглядывать туда, за стекло, в прозекторскую, где визжали хирургические пилы, а сам Сиваков в облачении патологоанатома напоминал безжалостного доктора Моро.

Но когда они приехали туда с Гущиным, когда санитары бодро повезли тело на каталке готовить к экспертизе, Катя посмотрела на полковника и…

Краше в гроб кладут!

Гущин не выносил вскрытий. По долгу службы он обязан был присутствовать в прозекторской, однако давалось ему это с трудом. Сколько раз бывало — тот же эксперт Сиваков приводил его в чувство при помощи нашатыря.

Вот и сейчас Гущин был бледен как мел, решителен и одновременно странно робок. Он топтался на пороге кабинета, где патологоанатомы одевались в специальные костюмы.

— Ну да, ну да… сейчас… сейчас… я только…

Кате стало жаль полковника Гущина. Она все никак не могла забыть их прошлое дело, когда он так героически спас ребенка, когда не колебался ни секунды, а сейчас делал над собой явное усилие, чтобы не потерять лицо перед Сиваковым.

— Ладно, пойдемте вместе, Федор Матвеевич, — опрометчиво сказала она, желая его подбодрить.

И тут же пожалела об этом.

А стоя в прозекторской возле стола с телом, ощущая эту вонь, несмотря на ментоловые усы из мази на верхней губе, она пожалела стократ!

Ей показалось, что, когда она сказала, что пойдет с ним туда, в глазах Гущина мелькнула искорка. И тут же он еще больше побледнел.

— Какова давность смерти? — спросил он глухо из-под своей прозрачной маски.

— Три-четыре дня. Консистенция кожных покровов рыхлая, — Сиваков все тыкал несчастное тело.

А затем взял огромные, страшного вида хирургические ножницы и начал осторожно обрезать одежду — куртку, свитер, футболку, спущенные до лодыжек трусы и брюки.

Слипшуюся, грязную, окровавленную одежду он аккуратно складывал в контейнер на соседнем столе.

Когда тело предстало в своей первозданной наготе, помощник Сивакова взял анализы крови.

Сиваков низко наклонился и, чуть не касаясь маской ужасных кожных покровов, начал что-то рассматривать. Затем взял пинцет, начал собирать какие-то образцы из ран.

Катя широко расставила ноги и изо всех сил уперлась в мраморный пол прозекторской. Ничего такого еще не произошло, а ей уже дурно.

Она покосилась на полковника Гущина. Тот неотрывно глядел на пинцет в руках патологоанатома.

— Мужчина, европейской внешности, возраст от сорока до сорока пяти лет, — монотонно забубнил Сиваков. — Средней упитанности, с хорошо развитой мускулатурой. Возможно, светлый блондин или рыжий.

«Головы-то нет. Как он узнал, что рыжий?» — подумала Катя.

— Веснушки на коже груди, пигментация, рыжие волосы на ногах, светлые волосы в области лобка. Явно не брюнет, — Сиваков словно откликнулся на ее незаданный вопрос. — В ранах в области шеи и запястий много хвои, фрагменты листьев, перегноя.

— Я предположил, что его убили где-то в другом месте, а в лес у Калужского шоссе привезли на машине похоронить. Но если в самих ранах хвоя и перегной, то что? — еще более хрипло спросил Гущин. — Могли и в лесу убить и расчленить?

— Могли и в лесу, — ответил Сиваков. — Но раны могли быть так загрязнены и в момент захоронения. Точно сказать невозможно. Ищите место, где он был убит.

Гущин тут же хотел звонить, дать ЦУ, чтобы местные оперативники повторно выехали в лес к шоссе и осмотрели прилегающую к могиле территорию уже со служебной собакой. Но в комбинезоне мобильный было не достать из кармана. Да и маска мешала болтовне.

— Что стало причиной смерти? — спросил он.

— Не знаю пока, — ответил Сиваков. — Раны на руках и в области шеи рубленые. Много осколков костей. Нанесли несколько ударов, скорее всего, топором.

— Раны на руках прижизненные, — сказал Гущин. — Он был еще жив, когда ему отрубили кисти, чтобы затруднить опознание.

— Это повреждение, — Сиваков указал пальцем на торчащий из плеч фрагмент позвоночника, — посмертное.

Внезапно он обернулся к переговорнику и попросил:

— Анализ крови как можно скорее чтобы был готов.

— Алкоголь? Думаешь, был пьян? — спросил Гущин.

— У него следы инъекций на плече, — Сиваков кивнул на тело. — Делали укол прямо через одежду. И не в то место, куда обычно колются сами наркоманы.

Катя ничего не различила в этом ужасе разложения. Никаких следов инъекций. Но Сивакову поверила.

— Резать или сначала все вместе осмотрим одежду? — неожиданно самым невинным тоном предложил Сиваков.

«Он над нами потешается, — подумала Катя. — Это при мертвом-то изуродованном теле! Думает, если сейчас резать-вскрывать его начнет, мы с Гущиным в обморок прямо здесь хлопнемся. Сначала я, потом он. Нет, сначала он, потом я».

— Одежду, одежду давай, — неприлично торопливо попросил Гущин. — Я бегло куртку осмотрел — ни документов, ни бумажника, ни кредиток, ни мобильника.

— На пластике кредиток остаются хорошие отпечатки пальцев, — словно сожалея, сказал Сиваков и повернулся к контейнеру со срезанной одеждой.

Он медленно брал из контейнера фрагменты и раскладывал на мраморной столешнице. Ощупывал. Смотрел, есть ли бирки, метки.

Куртка, свитер, футболка…

— Одежда поношенная, но хорошего качества, — сказал Гущин.

— Свитер корейский, мохер с синтетикой, — Сиваков гладил пальцами в перчатке окровавленный лоскут с биркой. — Такие раньше продавали на вещевых рынках, а теперь — в торговых центрах при вокзалах, на станциях. А также в маленьких городах, где не особо модничают.

— Татуировок нет, — заметил Гущин. — Ни одной. Не отпетый уголовник, однако все же был ранее судим.

— А вот ботинки у него очень хорошие. Замшевые, — заметил Сиваков, извлекая из контейнера ботинок и внимательно его рассматривая. — Сорок третий размер. Ну правильно, мужик роста был выше среднего. Он не производит впечатление хилого и слабого.

Он достал из контейнера окровавленные лоскуты трусов. И снова обернулся к телу.

— Взгляните на раны в области половых органов, — сказал он. — Ожоги в области лобка, мошонки. Использовали или зажигалку, или маленький самодельный факел. Ту же ветку сухую могли поджечь и ткнуть. Пытали его, дорогие мои коллеги. Прижигали перед тем, как убить.

— Пытали? — еле слышно прошелестела Катя.

— Вот именно. Интересно, что нам даст анализ крови? — Сиваков покачал головой. — Пытки. Прижизненные раны рук, удаление кистей, головы…

Полковник Гущин тем временем извлек из контейнера разрезанные джинсы — сначала одну штанину, затем другую. Голубая ткань заскорузла от крови в области пояса и молнии. Он выложил все это на мраморную столешницу, провел рукой и…

— В кармане что-то есть, — сказал он.

Эксперт Сиваков снова вооружился ножницами и разрезал карман.

Катя увидела что-то черное. Ей сначала показалось — это большой жук-трупоед, и она отшатнулась. Но затем морок рассеялся, и она увидела ключ и брелок.

— Ключик, — Сиваков поддел все это пинцетом.

Он поднял руку. Брелок покачивался. Матовая пластмассовая поверхность его словно взывала к…

— Федор Матвеевич, это же его вещи! — воскликнула Катя. — Он же за них брался руками!

— Захоронение давностью три-четыре дня, сырость, загрязнение. Вряд ли что-то можно изъять с такого вещдока, — заметил Сиваков.

— Федор Матвеевич, у него все забрали — мобильник, бумажник, документы, а про ключи в кармане забыли! — не унималась Катя.

— На экспертизу. Дактилоскопическую, — сказал Гущин. — И… о черт, до телефона не доберешься в этой амуниции!

— На экспертизу. Дактилоскопическую — упаковать и отправить, — приказал Сиваков помощнику, передавая брелок. — Ну что, дорогие мои коллеги? Приступим? Я приступаю к вскрытию тела неизвестного мужчины возраста примерно сорока — сорока пяти лет, европейской внешности, умеренной упитанности, — забубнил он для записи на диктофон, одновременно выбирая на хирургическом столе свои устрашающие инструменты.

Когда он сделал первый разрез, Катя тихонько повернулась и на ватных ногах заковыляла прочь из прозекторской.

В коридоре за этими герметичными дверями она сначала усиленно дышала и все никак не могла надышаться. Пропахший формалином воздух казался ей почти по-альпийски свежим.

Полковник Гущин продержался на вскрытии ровно полчаса. Когда Сиваков что-то там начал пилить и извлекать, он тоже вышел вон — с чрезвычайной поспешностью. Содрал с лица маску и плюхнулся на банкетку рядом с Катей.

Помощник Сивакова по традиции тут же принес заготовленную заранее склянку с нашатырем. Помог Гущину снять грязные резиновые перчатки.

Гущин нюхнул нашатырь.

— Хочешь? — спросил он Катю, словно предлагая дозу бог весть какой наркоты.

— Нет, — ответила она.

Она не стерла свои белые ментоловые усы с верхней губы, так и сидела с ними. Оно вернее.

Гущин тут же начал звонить и раздавать ЦУ — насчет осмотра территории леса со служебной собакой, насчет дактилоскопии с брелка сигнализации и насчет розыска бесхозной машины неизвестно какой марки.

Оперативники сообщили последние новости. По сводкам из района, а также из соседних Щербинки и Троицка никаких сведений, звонков или заявлений о пропаже без вести мужчин за последние пять-шесть суток не поступало.

— Если он уголовник, — сказала на это Катя, — то неудивительно.

Сиваков истово трудился в прозекторской, бодро извещая Гущина и Катю о каждом своем действии по вскрытию безголового трупа.

Они сидели и терпели, радуясь, что снова находятся по эту сторону прозрачного стекла.

Через два часа явился эксперт из лаборатории.

— У неизвестного алкоголя в крови нет, — сказал он Гущину. — Но кое-что другое мы обнаружили.

— Что? — спросил Гущин.

— Тиопентал натрия. Солидная доза.

— Наркотик? — спросила Катя.

Эксперт-гематолог лишь глянул на нее и зашел в прозекторскую. Они с Сиваковым о чем-то начали шептаться над мертвым телом.

Глава 6

Мы живем на Патриках. Гиперборейцы

Регина Кутайсова больше часа занималась на велотренажере, приняла душ и решила, что пора — одиннадцать часов, ее подруга Сусанна Папинака уже продрала глаза, и ее можно будет вытащить куда-нибудь позавтракать в это субботнее утро.

По квартире с кухни полз запах жаркого. Дочь Регины Ло жарила в мультиварке свиные отбивные. Не самое лучшее, что можно предложить на завтрак. Однако Регина и словом не обмолвилась, что ей неприятен запах горелого жира. Дело в том, что с некоторых пор… точнее, с той самой катастрофы, ее старшая дочь Ло очень изменилась. Кардинально изменились и ее вид, и ее вкусы, и пристрастия в еде.

— В кондитерскую со мной не заглянешь, Ло? — только и спросила Регина. — Кофейку попьем со сладеньким? И Сусанна к нам спустится.

— Нет, — ответила Ло, проворно ковыляя по огромной светлой кухне, отделанной нержавейкой и тиковым деревом. — Спасибо, нет. Я жарю себе отбивные. А потом зажарю сосиски на гриле.

Огромный холодильник был забит мясом — отбивные, стейки, бургеры, сосиски для гриля. Это была пища старшей дочери Ло. Регина давно отказалась от красного мяса, она не была веганом, но из мясного ради фигуры ела лишь отварную курицу без кожи.

— Если Гаврюша с Гретой приедут, то прогуляйтесь, — сказала Регина, — день сегодня классный. Мы с Сусанной будем в «лодырях».

— Развлекайся, мама. Если они приедут, мы управимся.

Регина натянула узкие рваные джинсы, белые кроссовки, серую худи и куртку-бомбер на заклепках. После развода она редко одевалась как прежде, совсем забросила классический стиль и все больше тянулась к стилю молодежному.

Она оглядела себя в зеркало — красота… Красота все еще с ней, она здесь, никуда не делась. Высокий рост, идеальная фигура, хрупкость, изящество. Эти огромные серые бездонные глаза. Красота… Всего в жизни она добилась с помощью именно красоты. Красота помогла ей заполучить мужа Платона и войти в его семью, где всегда ценили только деньги и достаток.

Но прожив половину жизни, Регина неожиданно поняла, что есть кое-что и поважнее красоты — это молодость.

Ах нет, она поняла это давным-давно… Больше двадцати лет назад, тогда, в девяносто четвертом, во время того самого, скандального, конкурса красоты «Мисс Москва»…

Она тогда уже поняла, что молодость выигрывает — когда тебе уже двадцать семь, алмазную корону королевы красоты получает та, которой восемнадцать.

Сейчас ее старшей дочери Ло двадцать семь. А новой жене ее бывшего мужа Феодоре — двадцать шесть. Мачеха юнее, мачеха прекрасней.

Регина поднесла руку к глазам — нет, не надо, не надо снова об этом! Такое ветреное солнечное утро на родных Патриках… Она ведь проснулась с ощущением тоже прекрасным — осознанием какого-то важного, очень важного дела, которое свершилось наконец. Не надо грустить, не надо плакать о бывшем муже Платоне, бросившем ее и тогда, три года назад, и сейчас, предавшем их союз, их семью, все, что они строили вместе…

Она обвела глазами огромную квартиру — светлую, отделанную полированным деревом и античной штукатуркой, почти лишенную мебели, полную воздуха и пустоты. Люстры муранского стекла под высокими потолками, ее портрет в образе Принцессы Грезы, который написала в своей небрежной манере художница и насмешница Сусанна Папинака.

Когда они в конце девяностых жили здесь, в этой большой квартире, всей семьей, она казалась тесной, несмотря на свои внушительные габариты. Или им только чудилось? Потому что они могли себе позволить такую квартиру и уже строили планы о строительстве загородного особняка на Новой Риге? Трое детей — Ло, сын Гаврюша и маленькая Грета…

Регина никогда не делила детей на своих и… Ло была ее дочерью, Платон удочерил ее. Когда они встретились — как раз во время того ажиотажа, что окружал тот самый конкурс красоты «Мисс Москва» девяносто четвертого года, — Регина была матерью-одиночкой с четырехлетней Ло на руках. А у Платона был сын от первого брака — двухлетний Гавриил. Когда они поженились, Платон забрал мальчика у своей бывшей — она происходила из известной торгашеской семьи, но к началу девяностых страшно опустилась: гуляла направо и налево, пила по-черному.

Маленький Гавриил сразу воспринял ее, Регину, как свою мать. Она помнила тот день, когда муж привез его насовсем. И двухлетний мальчик шагнул к ней, встречавшей его в холле у двери, и сразу вложил ей в руку свою крохотную ладошку. Регина всегда считала его своим сыном. И любила его больше всех — больше Ло — старшей, и даже больше их общей с Платоном дочери Греты, родившейся в девяносто девятом здесь, на Патриках. Наверное, она так сильно любила своего приемного сына Гавриила, потому что он был мальчик, а она всегда хотела, кроме Ло, иметь еще и сына. Но у них с Платоном родилась девочка Грета.

А теперь дети выросли. Сын и младшая дочь остались жить в их большом доме на Новой Риге. А Ло — бедная, искалеченная, потерявшая память, потерявшая всю себя прежнюю, — Ло живет с ней.

И не надо, не надо все это снова ворошить сейчас! Она ведь хотела просто прошвырнуться к подружке Сусанне в дом на углу Спиридоньевского переулка — здесь, в двух шагах, — и вытащить ее попить кофе в «лодырях».

Регина спустилась на лифте и вышла из подъезда. Вид пустующего закутка, где обычно сидела консьержка, наполнил ее сердце странным торжеством.

Казалось бы, наоборот, то, что подъезд их дома без присмотра, должно было вселять беспокойство. Но Регина отчего-то вздохнула с облегчением: пока в ТСЖ наймут нового работника, мы все здесь будем ходить и возвращаться, когда нам угодно!

Она завернула за угол на Малую Бронную и оглянулась на пруд. Если из окна ее спальни он представлялся неправдоподобно маленьким, то сейчас выглядел несуразно большим. В этом магия Патриков: пространство и время здесь словно искривляются — то растягиваются, то сжимаются, это как некая маленькая Вселенная, живущая по своим правилам.

По Малой Бронной все еще сонно и лениво ползали туристы — в основном девицы с айфонами в руках. Они беспрестанно останавливались и делали селфи — у витрины кондитерской, у белых с патиной дверей ресторана «Вильямс». Хихикали, фотографировали двери итальянской траттории, где на широких внешних подоконниках витрин уже были разложены полосатые подушки для посиделок. Снимались на фоне вывески и таких же точно широких внешних подоконников корейского бара «Киану», где алого цвета подушки были в форме сердец. Застывали в ступоре и млели, разглядывая витрину бутика «Джузеппе Занотти Дизайн» и, конечно же, витрину «Лабутенов», робея и так и не решаясь зайти в этот дорогой магазин.

Регина медленно направилась в сторону Спиридоньевского переулка, бросив мимолетный взгляд на витрину «Агент Провокатор». Трусики танго на манекене…

Она вдруг подумала: четыре года у нее ни с кем не было секса! Четыре года она словно соломенная вдова или монашка. Месячные все еще приходили, и порой приливами накатывало возбуждение, она мастурбировала в своей большой пустой кровати, но настоящего секса… любви… какая, к черту, любовь… секса, обычного хорошего секса не было и в помине.

С бывшим мужем Платоном они были вместе черт знает когда, потом она узнала, что он изменяет ей с Феодорой, молоденькой дурочкой Феодорой, приятельницей Ло и дочкой Каменной Башки. А потом случилась катастрофа, и три года она нянчилась с Ло — больницы, операции, врачи, полиция, психотерапевты…

О себе она и думать забыла. На то, чтобы завести кого-то, хоть на час — молодого, жадного до плотских утех, — просто не было времени.

Так что ариведерчи, трусики танго в витрине чудесного бутика!

Проходя мимо кафе «Донна Клара», Регина подумала, что, может, здесь они засядут с Сусанной. Сколько всего связано с этим старым кафе за эти двадцать лет! Но Сусанна обожала французскую кондитерскую «Лаудери», которую они про себя нежно называли «лодыри».

Айда к «лодырям»? Там хорошо, правда, дорого. Но там все еще европейский шик. Там можно почувствовать, что жизнь… их прежняя жизнь, та, к которой они привыкли, не сдохла под натиском великой депрессии. И кто мы такие, в общем-то, — содержанка пятидесяти лет Сусанна и она, Регина, разведенная жена, пополнившая собой такой многочисленный столичный клуб бывших жен? Кто мы такие, если не лодыри по своей сути?

Нет, не лодыри. Мы эпикурейцы.

Так думала Регина, заходя в знакомый двор дома своей подруги. Она наблюдала и других эпикурейцев, что выползали из своих патриарших нор, чтобы погреть нос на осеннем солнышке, позавтракать где-то не дома, где угодно, лишь бы не дома. Ну, например, в «Скрамбле», что на соседней Спиридоновке, где так ловко готовят такие вкусные вафли и омлеты.

Эпикурейцы брели поодиночке и парами — все еще стильные, но уже слегка потрепанные, вели за руку детей. По велодорожкам ехали велосипедисты. И на сердце у Регины потеплело.

Патрики все еще жили, они не умирали. Они представляли собой весьма яркий контраст с остальным городом, с Москвой, в которой Регина замечала в последнее время столько разительных перемен.

Проезжая по Москве на такси или на своей машине, которую она не слишком любила водить, Регина видела, что окружающий ее мир словно линяет. Будто мокрой тряпкой стираются прежние яркие краски.

Огромное количество пустых заброшенных магазинов на Садовом кольце. Серые, слепые, пыльные витрины, лишившиеся даже объявлений об аренде. Квадратные километры пустующих помещений в прекрасных зданиях из стекла. Какая-то жизнь, какая-то активность все еще клубится на маленьком островке между Смоленской площадью, Старым Арбатом и Маяковской. А все остальное огромное пространство Садового — вымерший в смысле коммерции и торгового дела пейзаж.

Там, где прежде лепились вывески, реклама, где теснились по соседству офисы туристических фирм, банков, трастовых фондов, адвокатских контор, офисов нотариусов, дизайнерских магазинов, магазинов одежды, спорттоваров, обуви, — ничего, все закрыто.

Такое же странное зрелище представляла собой улица Якиманка — начало Золотой мили в двух шагах от Кремля. Тусклые, немытые стеклянные витражи роскошных зданий, где раньше располагались банки и консалтинговые конторы, канувшие в небытие. В торговом центре в начале Якиманки витрины залеплены какими-то тряпками и все пусто, мертво. Там, где некогда финансовые воротилы обсуждали миллиардные сделки, теперь — такая жалкая на фоне богатых фасадов вывеска «Пивной ресторан».

Закрытые магазины, тротуары — чистые, ухоженные, но по которым никто, никто не ходит. Заброшенные офисы, возле которых не паркуются машины.

А дальше пейзаж еще безотраднее: Болотная площадь и Дом на Набережной, лишившийся своей серой закопченной ауры, вроде как выкрашенный чисто и аккуратно, но в странный цвет жидкого коричневого говна. Дом на Набережной с полумертвым, обветшалым Театром Эстрады, с закрывшимися магазинами и разрушающимся прямо на глазах кинотеатром «Ударник» с чуть ли не заколоченными картоном слепыми окнами фойе. Дом на Набережной — как символ великой депрессии, похожий на старое гнездо издохших стервятников, скрепленное окаменевшим вековым пометом «сталинских соколов», полное старых костей и страшных легенд.

Эти огромные пустые городские пространства, которых народ словно стал избегать — хотя все вокруг благоустроено, прилизано и выложено новенькой плиткой. Все еще полно машин на Каменном мосту, все еще пробки, но все какое-то нереальное, призрачное. Словно впавшее в летаргию, лишенное смысла.

Регина невольно вспоминала девяностые и начало нулевых. Тогда жили тоже не слишком сладко, а порой и горько, но такой летаргии и безразличия, такой всеобъемлющей пустоты не было. На каждом углу чем-то торговали, народ сновал по магазинам, пусть и не покупал, но глазел, строил планы. Везде кипела жизнь. Если торговля — это жизнь города, то Москва жила, покупала, продавала, хорошела и вселяла какие-то надежды.

А сейчас на этих каменных, благоустроенных, выложенных плиткой пространствах словно все умерло, зачахло на корню.

Может, лишь в центре так? Может, окраины живут и торгуют? Но нет, и там летаргия, полумертый сон равнодушия ко всему.

И лишь Патрики — логово бессмертных московских эпикурейцев — все еще боролись из последних сил с этой всеобъемлющей пустотой, с этой плотной паутиной безнадеги и усугубляющейся нищеты.

«Это потому, что эпикурейцы превращаются в гиперборейцев, — говорила подруга Регины Сусанна Папинака. — Улавливаешь разницу? По моему мнению, здесь, у нашего пруда, словно лягушки в тине, всегда жили именно гиперборейцы — умельцы лавировать и противостоять во все времена этому злому северному ветру — разрушителю надежд. Этому самому «Зима близко», понимаешь? Тут всегда сопротивлялись, пусть и пассивно».

Сусанна жила в столь же знаменитом доме, что и розовый дом Регины. Этот дом — на углу Спиридоньевского и Малой Бронной, тот, где кафе «Донна Клара», бывший дом «нового соцбыта» — дом работников Госстраха.

Сусанна так про себя и своих соседей и говорила: мы живем в «Страхе».

Регина набрала знакомый код, вошла в подъезд и поднялась по лестнице. Эти знаменитые двустворчатые входные двери дома-«страха». Сусанна специально не стала их менять. Регина позвонила и заглянула в глазок камеры — это я.

Дверь ей открыла Света — помощница Сусанны по хозяйству. Она обычно являлась дважды в неделю и делала уборку. Вот и сейчас в ее руках был моющий пылесос.

Света, женщина неопределенного возраста, была толстой, проворной и очень сильной. На полном опухшем лице выделялся приплюснутый нос, толстые губы были словно вывернуты и всегда накрашены розовой помадой. Щеки отвисли, однако глубоко посаженные глаза глядели приветливо и добро. Похожая на алкашку Света на самом деле в рот не брала спиртного, отличалась честностью и строгими правилами поведения. Три года назад она работала консьержкой в доме Регины.

Но тогда Регина с мужем наезжали в квартиру на Патриарших лишь изредка. Позже там перед самой катастрофой обосновалась Ло. Регина не очень любила вспоминать те дни.

Сусанна переманила консьержку Свету к себе в приходящие домработницы всего несколько месяцев назад и не могла ею нахвалиться.

— Доброе утро, — поздоровалась Регина. — Встала сама?

— Встала, встала. — Сусанна возникла в холле за спиной мощной домработницы уже одетой. — Пойдем кофейничать-чаевничать в «лодыри». Здесь уже генеральная уборка кипит вовсю.

— Из ванной все свечки ваши повыкину, там огарки одни остались, — сказала домработница. Голос у нее был грудной, приятный.

Сусанна покупала ароматические свечи в бутике «Джо Малон» и всегда расставляла их вокруг ванны, видом схожей с небольшим, утопленным в полу бассейном.

Регина окинула взглядом обиталище подруги. И, как всегда, восхитилась. Размерами квартира Сусанны в доме-«страхе» уступала квартире в розовом доме, но отделкой и изяществом превосходила. У Сусанны был отменный вкус. Да и любовники ее прежние — люди в летах, все глубоко и навеки женатые — в деньгах ей никогда отказать не могли.

Холл переходил в гостиную, за ним располагалась открытая кухня. И дальше — большая мастерская Сусанны. Она всегда представлялась художником-дизайнером, когда знакомилась с посторонними. Спальня была небольшой, а вот примыкавшая к кухне ванная — огромной.

В квартире делали грандиозный ремонт, возмущавший соседей. Сусанна о доме своем и квартире, да и вообще о Патриках потолковать любила.

— Мы живем в «Страхе», — говорила она. — И те, кто до нас, тоже жили в «Страхе». Вот посмотри, Региночка, в доме нашем шесть этажей. Знает наш дом каждый охломон, хоть раз побывавший на Патриках. Это как визитка здешних мест. В тридцатых на первом этаже были магазины, на шестом — общага для неженатых «страшков», сотрудников Госстраха. Остается четыре этажа, квартир мало. И за один лишь тридцать седьмой год здесь половину жильцов чекисты расстреляли.

Регина спрашивала, какая квартира принадлежит самой Сусанне — трехкомнатных ведь совсем мало, а это значит, что либо она живет в комнатах расстрелянного в том же году наркома финансов Брюханова, либо в квартире расстрелянного писателя Третьякова. Призраки, Сусанночка, невинно убиенных не являются?

Сусанна на это отвечала, что нет. И квартира ее совсем не та, возможно, принадлежала она в те годы как раз какому-нибудь «комбригу от НКВД» по фамилии Вырвиглазов или Кстенкевставайло, который к тому же наркому финансов и писателю ходил на дни рождения. И праздники Октябрьской революции вместе за столом справлял, дарил их женам цветы, а потом сам же явился арестовывать и допрашивал лично, разбивая губы и носы наркомовские в кровь.

— Оттого и свечи в ванной зажигаю, чтобы не утопил меня этот упырь, — обычно добавляла она — не поймешь, в шутку или всерьез. — Здесь, на Патриках, упырей мнооого, Региночка. Я их вижу порой, да, да… И других тоже вижу. Они все здесь. Не с нами, но здесь. И про писателя Булгакова я тебе одну вещь скажу — не мог он в то время такой дом, как наш — дом-«страх», — пропустить. Одно название его бы привлекло. И дом тогда был новый, витрина большевизма. Не мог и твой дом без внимания оставить. Зойкина квартира в вашем доме была, это же ваш дом в пьесе его — может, даже твоя это квартира, потому что почти все окна у тебя во двор, а двор был — как музыкальная табакерка, это сейчас одни «Лексусы» там на приколе. Это ничего не значит, что настоящая Зойкина квартира, тот притон, куда Есенин с Мариенгофом трахаться ходили, в карты играть и самогон пить, была где-то в другом месте. Свою Зойку Булгаков в вашем доме поселил. Потому что ваш дом, как и наш, — магнит для взора и фантазии. Ты знаешь, что в нашем доме-«страхе» в подвале специально было предусмотрено помещение для прачечной? Там и китаец этой Херувимчик из пьесы юбки гладил. Я это знаю, и не надо со мной спорить. Патрики для нашей семьи — место то еще. Место семейное.

Регина никогда не спорила и не возражала. Потому что если Сусанне начать возражать по поводу дислокации Зойкиной квартиры, то она тут же примется рассказывать свою историю, которую Регина за все эти годы уже выучила наизусть.

Будто бы — а это ведь было реальное уголовное дело в тридцатых — прадед Сусанны Ефим Папинака, продавец в мебельном магазине в Ермолаевском переулке, вместе с завмагом Студеницером были теми самыми потерпевшими, в отношении которых шайка гипнотизеров, орудовавших возле пруда, применила гипноз и похитила у них, загипнотизированных, всю магазинную кассу — около тысячи рублей. Более того, прадед Ефим Папинака был обнаружен в состоянии кататонической каталепсии через два дня после кражи в поезде, едущем по Транссибу. И не мог толком объяснить милиции, как он туда попал и что с ним произошло.

«Улавливаешь сходство?» — обычно спрашивала Сусанна тем же тоном, что и «улавливаешь разницу?».

По словам Сусанны, ее прадеда в мошенничестве и вранье никто не обвинил, более того, шайка гипнотизеров вскоре была схвачена в том самом доме Бис на Садовой, только не в пятидесятой, а в другой квартире. Денег у жуликов, однако, не нашли.

— Прадеда моего Ефима Папинаку в тридцать седьмом все равно арестовали. И расстреляли, — заканчивала Сусанна. — И я вот думаю порой, глядя на наших Бегемотов и Маргарит, что толкутся тут день и ночь и делают селфи, — а где они, все эти маленькие смешные человечки, лузеры-осколки навек утраченных дней, которых так жалел писатель? Где все эти Бунши, Римские, Лиходеевы, Аметистовы, Абольяниновы, Пельцы? Где их кости лежат, на какой Колыме? От них ни внуков, ни правнуков не осталось. От Студеницера — завмага мебельного — никого. От моего прадеда Фимы — только одна я. Да упырь-комбриг от НКВД Вырвиглазов все чаще маячит на фоне пруда.

Сусанночка вообще любила это самое — поболтать, почесать языком. Она была маленькой и изящной. Волосы ее, кудрявые от природы и очень густые, отливали красной медью. Она напоминала Регине женщин с полотен Тициана. Ее никто бы не назвал красоткой, но во всем ее облике скрывалось такое обаяние, такая женская магия — это при почти мужском уме и остром языке! Свою личную жизнь она описывала обычно кратко: «Сусанна и старцы». Ее любовники были все очень богатые люди. Но вот она тоже, как и Регина, достигла своего полувекового юбилея. Любовники, ставшие стариками, кто умер, кто не вылезал из швейцарских клиник. Она накопила денег и теперь жила сама по себе.

Они оставили домработницу Свету убираться, а сами вышли на уголок Спиридоньевского переулка. Народа на Малой Бронной все прибавлялось. Вот уже целая экскурсия ползет, глазеет по сторонам, и экскурсовод что-то громко поясняет.

— Мрак, — сказала Сусанна. — Вот за это ненавижу выходные. Здесь как на вокзале.

Они дошли до французской кондитерской, открыли дверь, выкрашенную в нежно-салатовый цвет, прошли мимо сияющей витрины, кивнув девушкам-продавщицам, в глубину маленького зала и устроились за накрытым белой скатертью столиком, заказав кофе и знаменитый конфитюр с жасминовыми лепестками.

— Эпикурейцы, да? — усмехнулась Сусанна. — Жрать с утра жасминовые лепестки положено только эпикурейцам, да, Региночка? Гиперборейцы с утра должны не сибаритствовать, а в пикет вставать единичный. А затем париться у ментов в отделении, взывая к правам человека.

— Ты в театре, что ли, вчера была? Смотрю — дух боевой, — улыбнулась Регина.

— «День опричника» в Ленкоме. — Сусанна подняла большой палец. — Во! Сила. Вся Москва там. Билеты из рук рвут. А только и разговоров было — сколько спектаклей успеют сыграть при аншлаге, прежде чем какие-нибудь завалятся оскорбленные в чувствах с дубьем и свиной головой на блюде. Но нет, терпят «День опричника» и то, что публика валом валит. Терпят сквозь зубы, потому что сверху окрик был громкий. Писателя Сорокина выжили из страны, а пьесу его Ленком поставил. Давно я такого не видела — таких лиц в зале… Сейчас, куда ни придешь в театр, все словно из-под палки играют. Смеяться не хочется, словно разучились. Вообще как все быстро деградирует! Это уже в глаза бросается. А тут над всей этой мертвечиной словно свежим ветерком повеяло. Надолго ли? Я даже, возможно, второй раз схожу, хочешь со мной?

— Мне Ло не хочется одну вечером оставлять, — сказала Регина.

— Как она?

— Ты каждый день меня об этом спрашиваешь. Все так же.

— А психотерапевт что говорит?

— Никакого прогресса.

— Как же никакого — она в первые дни вообще ничего не помнила! Ни отца не узнавала, ни брата с сестрой.

— Меня она узнала. Но я ведь позже приехала. Ее уже из реанимации в палату перевели.

— Дочь всегда мать узнает. — Сусанна положила свою руку на руку Регины. — А если гипноз попробовать?

— Психотерапевт в гипноз не верит. Гипноз, говорит, это просто внушение. А что Ло внушать, если она ничего не помнит и до сих пор за все эти три года так и не вспомнила, что произошло?

— Даже не верится, — сказала Сусанна.

— Амнезия, — вздохнула Регина.

— Но она же вспомнила свое детство, университет. Она же не сошла с ума!

— Это меня и утешает.

— А Гаврик с Гретой?

— Они пытаются, как могут. Пытаются помочь ей. Но они просто парень и девчонка — младшие. Что они могут, когда у такой знаменитости, как этот наш доктор-псих, руки опускаются?

— Это только в книжках психотерапевт может помочь вспомнить. Все это ерунда, вымысел, — Сусанна махнула рукой. — Я вот думаю порой о Ло, бедняжке — может, это и к лучшему, а?

— Что она потеряла память?

Сусанна глянула на Регину. На ее лице появилось странное выражение — сочувствие, жадный интерес и печаль.

— Я вот много чего помню, — сказала она. — И что, я счастливее от этого? Дорого бы дала за то, чтобы кое-что напрочь забыть. И ты тоже, наверное.

Регина кивнула. Да, ты права моя подруга… Память — это такая штука…

— Конечно, хотелось бы нам всем знать, что случилось три года назад, — продолжала Сусанна. — Но если это в принципе невозможно, то зачем столько сил тратить? И дочь твою эти постоянные просьбы вспомнить лишь травмируют. А так… Не лучше ли все это вообще оставить? Ну, чтобы быльем поросло. Вон, твой бывший… твой Платон — он уже отступился, он вроде как и забил на все это.

— Он занят Феодорой. Сам на себя стал не похож, — заметила Регина.

— Жена — молодуха. Видела его тут в ресторане с ней. Он что, бронзатом для загара пользуется или сам загорел где-то? Плейбой хренов, — Сусанна фыркнула. — Ох, дурак-дурак, на кого тебя променял!

После кофе они, по обыкновению, заказали чай и маленькие пирожные-макарони. В «лодырях» витал нежный аромат корицы, кофе и вишни.

Регина наслаждалась сладким, откусывая от плоских разноцветных пирожных маленькие кусочки.

Сусанна снова щебетала про гиперборейцев — мол, борцы с наступающей на горло свободе реакцией.

За окном кондитерской медленно шествовали эпикурейцы-гиперборейцы, аборигены Патриков. Их сразу можно было отличить от встрепанных провинциальных туристов — по обуви и по какому-то потерянному, отрешенному выражению лиц.

Регина думала о своей старшей дочери и о памяти. Столько намешано всего, что… Может, и правда лучше попытаться вообще все забыть? Начать жизнь словно с чистого листа?

Она внушала себе, что это возможно. А потом у нее появилось предчувствие, что нет… нет, нет, нет… Сделать это никто ей, Регине, матери и бывшей жене, не позволит.

Глава 7

Двенадцать точек

Полковник Гущин и Катя терпеливо ждали возле прозекторской окончания вскрытия. Время тянулось медленно. Нигде время столь не осязаемо, столь тягуче, словно смола, как в бюро судебно-медицинских экспертиз.

Наконец Сиваков завершил свой труд.

— Отчего он умер? — спросил Гущин, когда эксперт, переодевшись и отмывшись, вышел к ним.

— От кровопотери. Я так думаю, я детально исследовал его сосуды, аорту. Отчленение кистей рук внесло свою лепту, но, скорее всего, его ударили по голове, раскроили череп топором. Кровь хлынула потоком. Опять же это мое предположение, потому что голова отсутствует, — Сиваков хмурился, он был профессионал и не терпел такой вот неопределенности. Однако осторожничал.

— А что такое тиопентал натрия? — тут же спросила Катя. Она совсем как-то сникла, пала духом в этом кошмарном заведении, где вскрывали покойников, а Гущин выглядел так, словно и сам вот-вот скончается прямо на банкетке. — У него в крови, эксперт нам сказал.

— Тиопентал натрия меня удивил, — ответил Сиваков. — Это не тот препарат, что часто встречается при криминале. А уж при криминальных разборках, если вы предполагаете, что перед нами труп уголовника, вообще о нем слыхом не слыхивали.

— Что это за дрянь? — тихо спросил Гущин.

— Этот препарат применяют как средство наркоза при местном обезболивании. Но чаще его используют ветеринары для усыпления животных.

— Снотворное? — спросила Катя.

— Нет, средство, расслабляющее мышцы, действующее как наркоз. Ветеринары подбирают смертельную дозу для усыпляемых животных. В медицине при операциях им пользуются аккуратно, обычно вводят внутривенно с интервалами. А здесь у нас вкололи внутримышечно, и доза большая. Использовали как средство-вырубон.

— Вырубон?

— Вырубили, обездвижили, привели в беспомощное состояние мужика. И еще эти следы пыток на половых органах — так что выводы делайте сами.

— А достать как его… этот тиопентал, легко? — спросил Гущин.

— Нет, это строго регламентированный препарат, внесенный в специальный список. Но у ветеринаров он есть.

— Значит, убийца может иметь отношение к ветеринарии? — спросила Катя.

— И к медицине тоже, хотя… Чего сейчас только за деньги не купишь! — Сиваков хмыкнул. — Мы проведем гистологию, заключение экспертизы направлю позже, обычным порядком. Устанавливайте личность убитого. Без этого все наши усилия бесплодны. Что там с отпечатками на брелке?

Эксперты-криминалисты пока молчали. И это не предвещало ничего хорошего, скорее всего, отпечатки, даже если они и выявлены, непригодны для исследования.

— Пытки вписываются в картину криминальной разборки, Федор Матвеевич. Вполне, — заметила Катя, когда они сидели в машине и решали, куда ехать и что делать дальше. — Что-то не поделили братки. Либо он какому-то босу мафии дорогу перешел — вывезли в лес, пытали, потом убили. И сделали все, чтобы мы его из-за прошлой судимости не опознали. Тиопентал этот могли вколоть, чтобы не сопротивлялся.

— У них пушки, у братков, коленки просто могли прострелить. Чего с уколами возиться? Они уколов не любят, сразу палят, — хмыкнул Гущин.

Он немного отдышался на свежем, пропахшем бензином воздухе улицы. Катя тоже чуть воспрянула духом и стерла влажной бумажной салфеткой с верхней губы страхолюдные белые усы из ментола.

— Ладно, сейчас отвезу тебя домой, — решил Гущин. — И так ты мне помогла уже выше крыши. Спи дома, отдыхай.

— Рано еще спать. Белый день на дворе. — Катя глянула на субботнее солнышко и клочок чистого осеннего неба между крышами. — Позвоните сами экспертам насчет отпечатков.

Полковник Гущин достал мобильный. Набрал номер со скучным выражением лица — он не надеялся на удачу.

— А, Федор Матвеевич, мы только что закончили, — отозвался криминалист. — Фиговый материал вы нам подкинули.

— Непригоден для идентификации?

— Мы три часа уже колдуем. Всего один отпечаток удалось снять с брелка — большого пальца. И он — да… фактически почти к идентификации непригоден.

«Ну все, — подумала Катя, — и точно, дело — глухарь. Зря только мучились в этом морге, терпели эту вонь».

— Но мы все равно решили проверить, прогнали через компьютер, через банк данных ранее судимых.

— И что? — безнадежно спросил Гущин.

— Совпадение есть, но лишь по двенадцати точкам — на тех участках, где отпечаток, так сказать, в относительной норме для исследований. Сами понимаете, этого для полной идентификации недостаточно. Так что мы не можем сказать, что идентифицировали неизвестного.

— Сколько вариантов компьютер вам выдал по этим двенадцати точкам — десять, двадцать? — спросил Гущин.

— Одно совпадение.

— Одно?

— И там нет судимости. Вы наличие судимости ведь предполагали почти наверняка, — частил бойкий криминалист. — А там судимости никакой нет. Это дорожно-транспортное дело.

— ДТП?

— Да, ДТП с причинением тяжких телесных, однако дело было прекращено еще на стадии следствия ввиду отсутствия вины подозреваемого.

— Как фамилия?

— Виктор Кравцов, — ответил криминалист. — Больше никаких за ним судимостей в банке данных нет. И подчеркиваю, по этим двенадцати совпавшим точкам никто не может утверждать, что это его отпечаток, что это он и есть.

— А дело где прекращенное? — спросил Гущин.

— В архиве, наверное, там наш Ивановский отдел полиции указан.

— Бронницы? — спросил Гущин. — Он оттуда, что ли, этот Кравцов? Какой там его адрес в файле по делу о ДТП?

— Сейчас, гляну в компьютер, — криминалист притих. — В файле из банка данных вот что: поселок Коммунарка, дом номер…, квартира…

— Коммунарка? Это не Бронницы, — Гущин показал Кате глазами — доставай свой планшет, ищи. — Это же на той стороне Калужского. Не так далеко от Николо-Хованского кладбища, ну, относительно не так далеко и от поселка…

— И леса, Федор Матвеевич, — голоском еле затеплившейся надежды вякнула Катя, вперяясь в карту на планшете. — Вот поселок, откуда тот тип — свидетель с мастино-наполитано, вот лес, дорога. А там, на той стороне Калужского шоссе… ну совсем неблизко эта самая Коммунарка.

Гущин записал адрес Виктора Кравцова, которого эксперт так и отказался идентифицировать.

— Суббота, — сказал Гущин. — Небось пиво дует или где-то в гараже…

— Вы не думаете, что это наш мертвец?

— По двенадцати точкам дактилоскопии никто никого не идентифицирует.

— Есть только один способ узнать, тот это или не тот Кравцов, — заметила Катя.

Гущин посмотрел на нее. Впоследствии Катя думала — он ведь мог кого-то послать из сыщиков в эту самую Коммунарку. Он мог легко это сделать, просто дать ЦУ. Но нет, Гущин решил ехать сам. Предчувствовал ли он уже тогда, что это будет за дело?

И она, Катя… Нет, там, возле бюро судмедэкспертизы, у нее не было никаких предчувствий. Никакого холодка на сердце, никаких мурашек на коже. Она еще и представить не могла, во что они влипли.

— Фактически мы вернемся в тот же район. И проверим, — сказала она.

— Я сам туда съезжу, один, — ответил Гущин, заводя мотор.

— Я с вами, Федор Матвеевич. — Катя цепко угнездилась на заднем сиденье внедорожника. — Я тоже хочу знать, тот это Кравцов или нет.

— В Бронницах с делом о ДТП только к понедельнику определятся, так что… В Коммунарку быстрее и ближе, чем туда. Может, в Бронницы и ехать не придется вообще. Может, этот Кравцов жив-здоров, ну, который из нашего банка данных. А тот, что у нас — безголовый жмурик — так и останется…

— Только надо кофе сначала выпить, Федор Матвеевич, — перебила Катя. — Об обеде как-то тяжко думать после того, что мы с вами видели у Сивакова, а кофе… Кофе возьмем, купим где-нибудь по дороге с собой.

И они купили кофе: Гущин — черный двойной эспрессо, Катя — капучино.

И поехали назад, в хаос Калужского шоссе с его стройкой, эстакадами, развязками и грязью.

Коммунарка оказалась местом, из которого хочется сразу слинять. Однако они быстро нашли нужный адрес.

Дом — хрущоба из силикатного кирпича.

Глава 8

Коммунарка

Полковник Гущин позвонил в дверь квартиры. Они с Катей несколько секунд подождали. Быстрые шаги. Кто-то подбежал к двери с той стороны, но молчал, не задавал вопросов, затаился.

— Откройте, пожалуйста, мы из полиции, — самым вежливым голосом начала Катя. — Вот наши удостоверения. Нам необходимо поговорить с Виктором Кравцовым. Он здесь проживает?

Никакого ответа. Но Катя явно слышала, что за дверью кто-то дышит, наблюдая за ними в глазок.

— Кравцов, откройте. Нам надо задать вам несколько вопросов, — басом ухнул полковник Гущин.

За дверью снова раздались быстрые мелкие шаги. И сразу же — шаги на лестнице, кто-то медленно поднимался.

— А вы что это… кто? Вам что здесь надо?

Катя обернулась на резкий женский голос. Чуть ли не окрик.

На верхней ступени лестницы стояла женщина лет сорока — одетая ярко, в красную стеганую куртку и красные джинсы, но с каким-то серым, наверное, обычно усталым, а сейчас — злым и настороженным лицом. Крашеная блондинка — ей давно уже было пора посетить парикмахерскую из-за отросших корней темных с проседью волос. На плече у нее болталась сумка, а в руках были два полных пакета из супермаркета «Пятерочка».

— Здравствуйте, мы из полиции, — все так же вежливо представилась Катя. — Нам необходимо увидеться с Виктором Кравцовым. Он в этой квартире живет? Вы соседка?

— Он здесь больше не живет, — отрезала женщина.

Она буквально отпихнула Катю с пути, шагнув к двери и повернулась к ним лицом.

— Документы ваши, — потребовала она.

Они показали ей свои удостоверения. Тогда только женщина повернулась к ним спиной и вставила в замок ключ.

Дверь квартиры открылась.

— Вы его родственница? — спросила Катя.

— Жена. Бывшая.

Она шагнула через порог, не приглашая их, но они последовали за ней без приглашения.

— Бывшая? Разве вы уже в курсе, что он…

Гущин неожиданно крепко обнял Катю за талию. Она никак этого не ожидала и поперхнулась. Он оборвал ее фразу — поспешную, надо сказать, и глупую — весьма экстравагантным способом.

— Так вы в разводе с Кравцовым? — спросил он. — Давно?

— Он нас бросил, — зло ответила женщина.

И тут же стало ясно, кто бегал и дышал за дверью: в маленькой прихожей возникли два мальчика — лет восьми и десяти. Оба рыжеватые и с веснушками.

— Мам, чего это? Зачем они? — спросил один из них.

— Марш к себе в комнату! — резко приказала мать.

Она оставила полные сумки в прихожей, а сама шагнула в комнату — неубранную, давно нуждающуюся в ремонте. Раскладной двуспальный диван у стены так и не был собран, одеяло, простыни на нем сбились в комок. Везде все раскидано. В углу навалена детская обувь.

— Давно вы не живете вместе? — спросил Гущин.

— Год. Мы официально развелись. Так что будьте добры, ищите его где-нибудь в другом месте, а не здесь.

Женщина сказала это так зло, что Катя на минуту представила себе ее с топором, разрубающую своего бывшего на части.

— В каком другом месте? — спросила Катя.

— Где он сейчас живет? — быстро перебил ее Гущин.

— Не знаю. Он нас бросил. Я и знать не хочу. На хрен он мне сдался, подонок такой! Двух детей ради лярвы своей бросил! Там его и ищите — у нее.

— У лярвы? У новой жены, что ли? — невозмутимо уточнил Гущин.

— Они не расписаны.

— А где живет любовница вашего мужа?

— А я откуда знаю? Он мне что, говорил, что ли, подонок? — Кравцова-бывшая воззрилась на Гущина. — Он мне, думаете, докладывал? Он мне изменял, романы крутил на стороне, потом вообще ушел. На развод сам подал. Двоих детей не пожалел, бросил ради шлюхи своей подзаборной!

— А чем он занимается? Чем на жизнь зарабатывает?

— На строительном рынке. Раньше у нас фирма была своя. Маленькая, но своя, точнее, его. Он меня обманул в суде. Говорит — все, финита, кризис, ухнуло мое предприятие, так что нам и делить, мол, нечего совместно нажитого. Квартиру мне эту оставил с детьми. А мы на новую квартиру копили, ипотеку брали, то есть он брал. Может, уже купил лярве своей — там и живут.

— Вы получаете алименты? — спросила Катя.

— Платит по суду.

— Нам необходимо разыскать вашего мужа. У вас должен быть исполнительный лист или его копия. Там указан адрес работы Кравцова, — Катя решила больше не попадать впросак с поспешными вопросами. — Пожалуйста, найдите исполнительный лист, покажите нам адрес.

— Вас как зовут? — мягко спросил Гущин.

— Дарья Павловна.

— У вас нет фотографий вашего бывшего мужа?

— А что он сделал? Что натворил?

Катя оставила право ответить на этот вопрос Гущину. Но в этот момент внезапно лицо Дарьи Кравцовой исказила такая странная гримаса — злоба и ярость, что ей буквально стало не по себе.

Кравцова как пантера ринулась из комнаты в прихожую. Послышался визг, шлепки.

Они выглянули из комнаты и узрели, что Кравцова за ухо волочет одного из своих сыновей в сторону маленькой комнаты, где громоздятся двухъярусная кровать, письменный стол и старенький компьютер. Одной рукой она вцепилась в ухо ребенка, а другой выкручивала из его руки сдобную булочку.

Второй мальчик, хныча, влачился рядом. На обувной тумбе стояли раскрытые пакеты с продуктами — мальчишки явно шарили в них в поисках, чего бы поесть.

— Только бы жжжжжрать, жжжрать! — шипела Кравцова. — Ни минуты, ни сссссекунды потерпеть не могут, сссссволочата… Отдай слойку, я кому сказала — отдай сейчас же!

Она вырвала из рук сына булочку и толкнула его в комнату.

— Сядем за стол все вместе, тогда и нажретесь, — шипела она. — А тайком у меня из сумок воровать… Папаше спасибо скажите своему, бросил меня без гроша. Я что, деньги вам печатаю — каждый день в «Пятерку» бегать? Сократите свое жранье!

Мальчик приложил руку к рубиновому уху и угрюмо смотрел на мать. Нет, на сдобную булочку в ее руке. Она с грохотом захлопнула дверь.

На Катю эта сцена произвела гнетущее впечатление.

— Так что с исполнительным листом и фотографиями? — спросила она, не решаясь высказать Кравцовой то, что подумала про инцидент с булочкой.

Кравцова прошла к старенькому буфету и начала рыться в ящике. Она нашла копию исполнительного листа и документы из суда. И Гущин записал адрес работы Кравцова — Катя увидела, что это какое-то ООО «Стройремонт». Затем она порылась на другой полке и достала тонкий фотоальбом. Раскрыла его.

Это была фотография всей их семьи — дети, сама она лет на пять моложе, в джинсах и с короткой аккуратной стрижкой. И крупный мужчина с рыжеватыми волосами и весьма ординарным, незапоминающимся лицом: нос картошкой, под светлыми бровями — глубоко посаженные глаза, расположенные слишком близко к толстой переносице.

Катя поняла, что этот снимок в опознании безголового трупа поможет мало. И ждала, что вот сейчас Гущин спросит Кравцову, были на теле ее мужа особые приметы. Хотя что толку спрашивать? Эксперт их не нашел во время вскрытия. Ни родинок, ни шрамов. Гущин и не стал спрашивать.

— Три года назад ваш муж совершил в Бронницах ДТП, — сказал он.

— Вы из-за этого, что ли, явились? Так там все закончилось, он не виноват был, — махнула рукой Кравцова. — Нас ни копейки даже платить не заставили, потому как не обнаружили его вины. И он трезвый ехал как стеклышко.

— А вообще он как любил это дело?

— Пил мало, а вот шлюху завел себе молодую. Мы двенадцать лет вместе, я ему двух детей родила — сыновей. А он меня упрекать… Конечно, когда одну уборную на двоих столько лет делишь, что уж о розах толковать, не розами мы с ним пахнем. Но чтобы бросать… Подонок он последний! — Кравцова скрестила руки на груди. — А что он натворил?

— Ничего. Нам надо просто с ним поговорить по поводу того старого ДТП, — Гущин так и не сказал ей про труп в лесу.

«Не торопится. Ну и правильно, надо сначала убедиться, что это Кравцов, а мы установить наверняка это пока не можем, — думала Катя. — Он расстраивать ее не хочет раньше времени. А может, уже ее в убийстве подозревает?»

— Машина у него есть, да?

— Есть.

— А какой марки?

— Я не знаю. У нас раньше «Фольксваген» был старый, он его продал. Купил что-то другое, уже после развода, я в марках не разбираюсь. Но в ту аварию он не на нашей машине попал, а от фирмы машина.

— Так где все же нам отыскать вашего бывшего? — спросил Гущин. — Где он живет весь этот год после развода?

— Я же сказала — наверняка у нее. Если бы квартиру снимал, то вряд ли бы мы вообще какие-то деньги с него с детьми слупили. Откуда? И алименты платить, и за жилье…

— А кто она — ваша разлучница?

— Молодая девка, наглая. Это все, что я знаю. Они вроде как случайно познакомились с Витькой. И он словно сразу с ума сошел.

— Влюбился? — наивно спросила Катя.

— Трахать ее хотел! — с надрывом воскликнула Кравцова с той же яростной интонацией, с которой ругала детей. — В койку уложить, а она этим, лярва, воспользовалась, увела его из семьи, забрала его у меня, стерва!

Глава 9

Домработница

После того как за Сусанной и Региной закрылась двустворчатая белая входная дверь, домработница Светлана еще четверть часа пылесосила холл. Затем выключила пылесос и направилась в ванную.

Она собрала огарки ароматических свечей, которые всюду расставила Сусанна — и возле ванны на полу, и рядом с раковиной, и на туалетном столе, и на полках. Светлана, не обращая внимания на ванну, в которой все еще пузырилась, засыхая, мыльная пена, долго смотрела на себя в зеркало.

Выбрала одну из ароматических свечей, поднесла к носу — белый жасмин, мята, красная роза.

Хозяйка и подруга ее Регина свечи покупают в бутике в Смоленском пассаже. Свечка по четыре тысячи, а все жалуются, что стали плохо жить…

Она швырнула огарки в корзину для мусора. На туалетном столике ванной теснились гели, кремы, скрабы, флаконы духов. Светлана дотронулась почти до каждого флакона и каждой коробочки. «Джо Малон» — Сусанна предпочитала этот парфюмерный дом всем другим.

После ванной домработница снова направилась в холл, перешагнула через пылесос и раздвинула двери огромного белого гардероба. Она касалась платьев хозяйки — вечерних, коктейльных, повседневных, белых рубашек, костюмов, шелковых палантинов, бесчисленных брюк, джинсов, норковых шуб и манто. Грубые от работы пальцы ласкали тонкий шелк и мягкий мех, касались вышивки, стразов. Наряды, наряды, наряды… Полный гардероб такого красивого и стильного барахла!

Они все покупают и покупают, эти бабы с Патриарших прудов! Новые покупки — словно выпивка и закуска. Хозяйка намедни посетила показ новой коллекции в магазине «Эскада». Регина с ней туда не поехала, еще, видно, никак не может свыкнуться с мыслью, что она теперь тоже в этой обойме — брошенная пятидесятилетняя баба. Кто там был, на этом показе в магазине? Что, кривясь, бурчала ее хозяйка, вернувшаяся оттуда, накачанная дорогим дармовым шампанским? Кто там был? Бывшая жена известного актера, бывшая жена знаменитого режиссера и продюсера, бывшая жена молодого хоккеиста, бывшая жена молодого футболиста, певичка, знаменитая в девяностых, бывшая жена нефтяного магната… Все прежние светские знаменитости, разменявшие полтинник и лишившиеся мужей. Регина с хозяйкой не поехала. Ей, видно, не до того, и она гордая, все не хочет признать очевидных вещей — это заметно по ее лицу.

Домработница Светлана отличалась редкой наблюдательностью. Порой она читала по лицам окружавших людей как по книге. Этому ее научила жизнь.

Светлана аккуратно закрыла гардероб — никто не подумает, что она рылась в вещах хозяйских, — и прошла в спальню Сусанны. Небольшая спальня имела одну замечательную особенность — панорамное окно, эту отличительную фишку некоторых квартир дома-«страха».

За окном — вид на знаменитый оживленный перекресток: Малая Бронная пересекает Спиридоньевский переулок. Она долго стояла у окна, как до этого у зеркала, наблюдая свои, только ей, домработнице и прислуге, известные Патрики.

В общем, как посмотреть на всю эту здешнюю жизнь. Под каким углом.

На перекрестке уже клубился праздный народ. К вечеру зевак, туристов, гуляк станет еще больше. В ресторан «Вильямс» хотели попасть посетители, но там уже не было свободных мест. В теплые дни — весной, летом и осенью — в этом модном ресторане даже выставляли окна-витрины. И гости сидели с коктейлями на подоконниках. С улицы любопытные туристы видели зал и открытую кухню. Но сейчас, в октябре, витрины снова вставили в зимние рамы.

Из зеленной лавочки, что рядышком с рестораном «Мари Ванна», с пакетами и сумками выскальзывают покупатели. Лавочка любима богатыми хипстерами, там битком набито разных деликатесов и экологически чистых продуктов, фруктов, орехов, сладостей. Там впервые в центре Москвы догадались делать бизнес на вареной кукурузе — покупать на рынке и продавать как лакомство. Но Светлану, домработницу, всеми этими веганскими штучками не обманешь. Вон один побрел с пакетом в сторону пруда, вон другой в сторону Спиридоновки. А в пакетах бутылки вина. Дорогого марочного вина. Зеленная лавочка славится своей винотекой, а алкашей на Патриках все больше и больше. Богатых, стильных, хорошо упакованных алкашей — молодых и средних лет.

Вот жили-жили возле своего пруда. И словно стержень какой вдруг из них вынули. Словно смысл жизни они свой потеряли. Но разве смысл Патриков лишь в наживании денег, накоплении богатств?

Но все ширится круг местных алконавтов. Пока еще они пьют марочные французские и итальянские вина. Но скоро многие из них перейдут на водку, а то и на паленый шланбой.

Светлана считала, что хорошо разбирается в изнанке жизни этого оазиса благополучия. Столько дней она провела здесь, работая консьержкой в розовом доме, в самом эпицентре, так сказать! Не стоит думать, что местные консьержи лишь сидят безвылазно в своих подъездах и ничего не видят и не слышат. Столько слухов на Патриках, столько сплетен, столько мнений, столько драм!

Здесь любят пустить пыль в глаза чужакам, здесь изгаляются в соцсетях над плебсом «из Бирюлева и Выхино», что стремится провести на Патриках свой пролетарский выходной. Здесь жалуются на ночной шум и вонь мочи в подворотнях, когда перепили, переели и перегуляли. Здесь любят внешний шик и презирают тех, кто беден.

Но крохоборничать обитатели Патриков умеют как никто. О, Светлана была в этом абсолютно убеждена. Столько примеров знала!

Экономический кризис все же дожрал и здешних снобов. И они стали являть чудеса поведения. Например, один из менеджеров банка «ВТБ». Такой дядька был — на кривой козе не объедешь: надменный, лысый, в дорогом пальто. Всегда на машине с шофером домой приезжал. Вдруг стал привозить домой полные пакеты жратвы — бутылки вина, иногда початые, кульки с мясными закусками, сырами, выпечкой. Все, что оставалось после банкетов и званых обедов, которые давал банк инвесторам, все, что старательно собиралось с банкетных столов.

Раньше все это так и оставалось — официантам, обслуге, охранникам, а теперь и боссы стали не гнушаться объедками, собирать в кульки, потому что банкет оплачен, а жратва нынче, особенно деликатесная, ой какая дорогая.

Маленький штришок, но показательный для снобских Патриков. Здесь стали не брезговать и такими вещами. Но делают хорошую мину. Продолжают играть в обеспеченных, денежных мешков.

Когда-то и она, Светлана, мечтала попасть в этот мир богатых и удачливых, красивых и стильных, в тот VIP-зоосад, что казался ей раем земным. Но жизнь по-своему распорядилась ее судьбой.

И вот она смотрит на знаменитый перекресток из чужого окна роскошной хозяйской квартиры.

Французская кондитерская, где кофейничают сейчас хозяйка и ее подруга Регина, отсюда не видна. Но они там — это теперь надолго. О чем говорят — тоже не секрет. О разводе Регины и о ее дочери. Об этой девке, что сошла с ума.

Нет, не сошла с ума. На Патриках этого не утверждают. Просто она впала в амнезию. У нее напрочь отшибло память.

Светлана закусила губу. Прежде ее все это беспокоило, изумляло — неужели девка и точно ничего не помнит? Как такое может случиться? Так не бывает.

Но шло время. Светлана встречала ее — уже не в подъезде розового дома, теперь ведь она трудилась помощницей по хозяйству здесь, в доме-«страхе», — а на улице. Когда одну, ковыляющую как краб до той же зеленной лавочки, иногда с братом и сестрой, или с матерью Региной.

И девка каждый раз проходила мимо, не обращая на Светлану никакого внимания. Словно они не были прежде знакомы. Словно никогда раньше не встречались.

А ведь Светлана видела-перевидела ее, эту дочку Регины! Всякую видела…

Надо признать, что та была редкой красавицей. Даже лучше мамаши. Да, еще три года назад она была красива, как та греческая богиня или героиня, в честь которой Регина ее и назвала. Но сейчас… О жизнь, как порой ты строишь всех нас, как меняешь нас до неузнаваемости, как расточаешь в пыль и нашу красоту, и наши мечты, и наши грехи, и наши тайны!

Девка ничего не помнит. И врачи ничего сделать с этим не смогли. Она все забыла.

Да неужели?

Его она тоже не помнит?

Светлана сразу его заметила — этого типа. Явно не с Патриков. Совсем другой мужской тип. Настоящий мужик.

Было видно, что он без памяти влюблен…

Что ничего поделать с собой не может, сохнет от страсти…

Та ночь, что врезалась в память Светлане. Как она сидела у себя в розовом доме на месте консьержки. Время близилось часам к двум ночи. Жильцы-снобы угомонились. Она уменьшила громкость телевизора. А потом услышала на лестнице шаги. Выглянула.

Он спустился с их этажа и сидел на верхней ступени лестницы первого пролета. В джинсах, но голый по пояс. Держал в руках кожаную куртку и рубашку комом. Под кожей перекатывались бугры мышц. Она видела татуировку на его плече. Он сидел опустошенный и оплеванный. Сам не свой.

Светлана вышла из своей каморки. А он тихо сказал: «Хоть вы не гоните меня». Она не стала тогда требовать, чтобы он покинул подъезд. Она все поняла по его глазам.

Его сжигала страсть как огонь. И он был нелюбим и нежеланен — в эту ночь, а может быть, и вообще навсегда.

О, девка это умела! Высекать искры из всех кремней. Раздувать пожар, не заботясь, что кто-то сгорит в огне тщетной любви. А потом безжалостно топтать искры надежды, оставляя лишь похоть и жажду, которую не утолить.

Девка потеряла память.

Домработница Светлана старалась думать о том, что случилось, именно так: дочь Регины теперь — просто овощ.

Жизнь все расставила на свои места.

И еще расставит — о, будьте покойны!

Оторвавшись от окна, словно в полусне грузная Светлана тихими неслышными шагами прошла на кухню. Открыла холодильник. Нашла среди баночек с йогуртом и хумусом тарелку с окороком. И отрезала себе острым ножом ломоть хозяйской ветчины.

Глава 10

Странности

Все воскресенье Катя мучилась непонятным беспокойством. Хотела было заняться собой наконец, но как-то все из рук валилось. Однако ближе к полудню она все же сходила в салон красоты — даже без записи удалось, потому что салоны красоты сейчас пустуют и ловят клиентов чуть ли не за фалды.

В понедельник, явившись на работу в Главк, она первым делом поговорила со своим шефом — начальником Пресс-службы, объяснив, что сейчас затишье по части сенсаций, а из непонятного пока дела с безголовым трупом может выйти сносный репортаж о том, как сыщики с нуля устанавливают личность убитого, опознание которого намеренно затруднено.

Заручившись разрешением своего начальства, Катя отправилась после оперативки к полковнику Гущину. Тот пребывал в состоянии тихой задумчивости. В воскресенье посланные на строительный рынок на Калужском шоссе оперативники, которым было поручено разыскать торговый павильон ООО Виктора Кравцова, вернулись ни с чем. В хаосе торгового муравейника павильон они, правда, отыскали, но он оказался закрыт. Обычно выходные — самые оживленные и посещаемые народом дни на строительном рынке. Но это в прошлом. Огромный строительный рынок сейчас больше напоминал мертвые пчелиные соты, где лишь кое-где трудолюбиво копошились и что-то продавали. А так целые ряды и закоулки закрытых, а порой и брошенных, заколоченных торговых точек и павильонов.

Оперативникам предстоял нелегкий труд — через администрацию рынка постараться выйти на совладельцев ООО, возможно, у Виктора Кравцова были или есть компаньоны, возможно, и сам он где-то живой и здоровый.

Самым простым и легким способом установить, тот это человек или не тот, было провести сравнительный анализ ДНК. Самое очевидное решение: произвести забор образцов для исследования у детей — сыновей Виктора Кравцова. А это такая бюрократическая морока! И очень сложно с юридической точки зрения, пока, с одной стороны, нет никаких данных о пропаже без вести самого Кравцова и, с другой стороны, веских доказательств того, что неопознанное изуродованное тело принадлежит не кому-то другому, а именно ему.

— А что с делом о ДТП в Бронницах, Федор Матвеевич? — спросила Катя грустного Гущина.

— Подняли они дело по моей просьбе. Прекращенное оно, даже пока не в архиве, а у них в УВД, — Гущин прикидывал, что дальше. — Ты что же, страшилки свои писать, что ли, надумала о нашем безголовом?

— Зря, по-вашему, мучилась вчера? — огрызнулась Катя. Надо порой и зубы показывать, а то на голову сядут. — Выходной день в прозекторской, обоняя трупные газы! Кому сказать — в психушку пошлют. А все для вас стараюсь, Федор Матвеевич!

Гущин как-то непонятно хмыкнул. Скорее довольно, чем недовольно.

— Ну, тогда поедем в Бронницы, проверим, что за дело трехлетней давности, — сказал он просто.

И они поехали в Бронницы. Катя в этом районе Подмосковья никогда прежде не бывала. И городишко показался ей скучным. Но леса окрестные полыхали золотом и багрянцем, поля манили изумрудной дымкой, где-то там, в полях, змеей вилась-извивалась Москва-река. Кате всегда хотелось увидеть эту реку, на берегу которой она жила на Фрунзенской набережной — на воле, так сказать, вне города.

Но вместо реки она увидела местный отдел полиции — отремонтированный и покрашенный, но все равно какой-то хилый, затерханный и внутри и снаружи. А может, ей это лишь показалось? Может, она вообще слишком критически относилась к внешнему виду?

Гущина принял лично начальник отдела, на столе уже ждали два увесистых тома уголовного дела. Пока Гущин и начальник местной полиции обстоятельно и неторопливо толковали о разных делах, Катя открыла первый том. Глянула на фотографии, какие обычно снимают эксперты для ГИБДД с мест аварий.

Машина «Газель» синего цвета с вылетевшим лобовым стеклом и разбитой фарой. Вмятина на капоте, что-то бурое. Осколки на асфальте и опять что-то бурое.

— Дело давно прекращено на законном основании. Наш следователь Нилов им занимался, столько экспертиз провел автотехнических и прочих, столько справок собрал! Эксперты все сошлись во мнении: это форс-мажор, не было вины водителя Виктора Кравцова в том, что произошло. Правда, там, конечно, странности в этом деле. Большие странности. Но никакого криминала мы так и не обнаружили.

— Странности? Какие же? — сразу насторожилась Катя.

— Вам лучше со следователем поговорить, с Ниловым, — начальник полиции нажал кнопку на переговорнике. — Я не спец в ДТП. Нилов ответит на ваши вопросы, я его просил вас дождаться сегодня. А что случилось?

Полковник Гущин коротко рассказал о безголовом трупе и двенадцати совпавших точках дактилоскопии.

— Убийство? — Начальник полиции снова начал тыкать кнопки переговорника.

Следователь Нилов оказался молодым, но уже заморенным человечком с серыми волосами и тусклым усталым взглядом.

— Вы в деле все прочтете, — встретил он их обычной следственной отговоркой. — Такая была бодяга долгая! Я все, что мог, сделал. Я никогда не страдал обвинительным уклоном. А в том ночном происшествии на дороге вина Кравцова отсутствовала. Все доказательства это подтвердили и технические экспертизы.

— Мы дело-то прочтем, коллега, но вы нас сейчас коротко проинформируйте о самой сути. Что там случилось? — спросил Гущин.

— Летом это произошло, три года назад, в конце июня. Точную дату надо посмотреть, я уже забыл, — Нилов-следователь кивнул на увесистые гроссбухи. — Кравцов Виктор на машине, принадлежавшей его строительной фирме, около двух ночи ехал по Старой дороге. Он сказал, что ничего не мог сделать — в свете фар внезапно увидел ее, потерпевшую. Она выбежала на дорогу и внезапно остановилась. Возможно, ее ослепил свет его фар. Он ее сбил там, на девятом километре. Ужас, шок — он не успел затормозить. Сам позвонил в полицию и «Скорую» вызвал. С места ДТП не скрывался. Наш сотрудник из ГАИ прибыл туда через десять минут — за час до этого случилась еще одна авария на шоссе. Потерпевшая была в очень тяжелом состоянии. Думали даже, что летальный исход. Но она выжила. Ей в городской больнице сделали первую операцию, затем ее родственники забрали в Москву, в Склифосовского. И там тоже были операции. Я расследовал это ДТП, я специализируюсь именно на дорожно-транспортных делах. ГИБДД все проверила самым тщательным образом: тормозной путь, объективные данные. Все сошлось, подтвердило показания Кравцова. Экспертиз провели кучу. И я прекратил дело за отсутствием его вины.

— А кто потерпевшая? — спросил Гущин.

— Пелопея Кутайсова, двадцать четыре года.

— Пелагея? — переспросила Катя.

— Нет, я тоже так сначала думал, — ответил следователь. — Ее зовут Пелопея. Редкое такое имя.

— Интересно, — сказала Катя.

— Что интересно?

— Греческое имя. Действительно очень редкое.

Катя глянула на тома уголовных дел. Интересно… как корабль вы назовете, так корабль и поплывет…

— А кто она такая, откуда? Здешняя?

— Нет, не здешняя. Она дочка богатых родителей. Ее отец — бизнесмен из Москвы, солидный тип, инвестирует в ресторанный бизнес, в логистику, в междугородние перевозки. Но это мы все уже потом про их семью узнали.

— Нам сказали, что в этом деле были странности, — Катя решила давить на самое главное.

— Ну, вообще-то да… И немалые, — следователь запнулся, прищурился. — Она была совсем голой там, на дороге.

— Голой? — удивился Гущин.

— Никакой одежды на ней, никаких вещей. Позже уже из больницы нам сообщили, что у нее в крови большая доза наркотиков. То есть обдолбанная вдрызг она была, бедняжка.

— Наркоманка?

— Мне ничего не оставалось, как сделать такой вывод, — сказал следователь. — И это тоже был плюс для водителя Кравцова. Алкаши сами под колеса порой лезут, наркоманы тоже. И здесь такой же случай. Возможно, она вообще не соображала, что делает, когда выскочила на дорогу. И было кое-что еще — очень для нас неприятное…

— Что? — спросила Катя.

— Она совсем потеряла память, — ответил следователь. — Ну, позже, когда ей сделали операцию, еще одну. Она ничего, абсолютно ничего не помнила. Ничего не могла мне рассказать. Я приезжал к ней в больницу. Первые дни она даже не могла вспомнить свое имя и фамилию. Не узнала отца и брата с сестрой, когда те приехали. Потом эти сведения к ней вернулись. Она вспомнила, как ее зовут, начала узнавать родственников. Но так и не смогла вспомнить, что с ней произошло.

— Потеряла память? — Гущин поднял брови домиком.

— Дико звучит, да? Как в фильмах. Я никогда не думал, что это случается с людьми на самом деле. Поверить даже невозможно в такое. Но сам столкнулся. Врачи мне сказали — частичная, но глубокая амнезия. Память Пелопеи Кутайсовой заблокирована.

— Чем заблокирована?

— Всем вместе: страшная авария, она же чуть жизни не лишилась, плюс убойная доза наркотиков, плюс, возможно, пережитый до этого шок.

— Шок?

— Ну, врачи так говорили. Посттравматический шок — и тот, что после аварии, и, возможно, какой-то еще до этого. Но я в это не слишком поверил. То есть я все проверил — там, в больнице, еще попросил проверить. То, что девица оказалась на дороге глубокой ночью голой, наводит на какие-то мрачные мысли, да? Ну, я постарался все проверить и минимизировать. При осмотре в больнице у нее не выявили никаких признаков изнасилования. Понимаете, о чем я? Этого не было. Все повреждения ее были причинены исключительно в момент той страшной аварии, когда на нее налетела «Газель» Виктора Кравцова.

— Но вы установили, каким образом она оказалась в Бронницах ночью на дороге? — спросила Катя.

— Нет. Я этого так и не установил. Сама она ничего не помнила — я еще раз вам объясняю. Она не помнила ни ту ночь, ни то, что было накануне, ни то, что было за месяц, за два до этого. Вообще ничего. Мы проверили здешние места для туристов — дом отдыха, кемпинг, детский лагерь, частные гостиницы. Никто об этой Пелопее Кутайсовой ничего не слышал. Никто ее не видел. Там она не появлялась — ни одна, ни с компанией. Но к нам много людей на машинах летом приезжают на Москву-реку. Я дал поручение поспрашивать, навести справки в местах отдыха, но никаких результатов мы так и не добились. И вообще я занимался делом о ДТП. После того как отпала версия об изнасиловании, о чем-то таком криминальном мы уже не думали. Обычная история: наркоманка из богатой семьи. Может, она от дружка голой сбежала, когда они где-то на природе в машине нанюхались и были под сильнейшим кайфом.

— Если она не помнила в первый момент даже свое имя, как же вы узнали, кто она такая? — задала свой вопрос Катя.

— Простите, мне надо ехать за документами в страховую фирму, — следователь Нилов поднялся из-за стола. — Я и так вас прождал полдня. Оба тома можете взять, если они вам требуются. Позже сами отправите в архив.

Полковник Гущин взял в каждую руку по увесистому тому. Дальше они буквально ловили ускользавшего от них как угорь следователя Нилова уже в коридоре.

— Как вы узнали, кто она такая? — настойчиво повторила свой вопрос Катя.

Нилов остановился возле дежурной части.

— Дактилоскопия помогла. Как только она пришла в себя в реанимации после операции и стало ясно, что она ничего не помнит, я послал эксперта откатать ей пальцы и проверить — ну, на всякий случай. И в яблочко попал.

— Что, девушка судима? — спросил Гущин.

— Нет, но в банке данных числится — я так понял, что в каком-то ночном клубе, где она развлекалась, было спецмероприятие по линии борьбы с наркотиками. Ее задержали вместе с другими. У нее ничего тогда не обнаружили, а вот на руках остались следы кокаина — экспресс-анализ это подтвердил. Ее к ответственности не привлекали, но в банк данных она попала. Так мы и узнали ее фамилию и адрес. Позвонили домой — а там уже отец ее, оказывается, накануне сообщил в полицию о пропаже дочери. Потом они приехали всей семьей — отец этот самый, Платон Кутайсов, брат и сестра. Они сразу отправились в нашу городскую больницу, затем отец заказал перевозку и переправил дочку в Склифосовского. Я туда еще раз к ней ездил, брал показания, когда она уже стала родственников узнавать и свое имя вспомнила.

— А мать Пелопеи? — спросила Катя.

— Мать позже прибыла из-за границы. Вроде как в отпуске она там находилась. Я в основном контактировал с отцом — в делах об аварии лучше с мужчиной все обсуждать, мороки меньше и вредных фантазий.

Катя заметила, что к их разговору с великим интересом прислушивается дежурный за прозрачной пуленепробиваемой перегородкой из пластика.

— Что отец девушки говорил о том, что случилось? Какие-то предположения у него были, почему она оказалась голой ночью на дороге в Бронницах? — спросил Гущин. — Может, у них в этом районе дом загородный, дача?

— Их дом загородный на Новой Риге. Там они все проживали. Ни малейшего понятия он не имел, что с дочкой стряслось. Но был крайне обеспокоен. Брат ее и сестра мне тоже ничем помочь не смогли.

— А водитель Виктор Кравцов, что он делал на Старой дороге так поздно ночью, в два часа? — спросила Катя.

— Он объяснил, что приезжал в этот день в Петровское, у них — у его фирмы — был заказ на строительные работы в частном доме. Он за два дня до этого отвез туда разборную декоративную беседку для сада. Рабочие ее смонтировали и установили. Он приезжал проверить работы. Сами хозяева в отпуске, у него ключи от дома были. И он, по его словам, решил переждать вечерний час пик, но от усталости, потому что утром встал очень рано, заснул. Проснулся поздно ночью и решил по свободной дороге возвращаться домой, в поселок Коммунарка. Я и это проверил, не поленился — да, действительно, его фирма выполняла заказ на строительные работы у дачников в Петровском, они мне подтвердили. Так что и с этой стороны к Кравцову никаких претензий. И он был абсолютно трезв, когда совершил наезд. Так что в этом деле все сложилось в его пользу. И я прекратил дело. Довольно напряженная сцена была, когда я отцу девушки сообщил об этом как о непреложном факте. Она все же жестоко пострадала в той аварии. Но это была целиком ее вина. И отец скрепя сердце это принял. Они не выдвигали против Кравцова никаких исков в части гражданского судопроизводства по компенсации затрат на лечение девушки.

— Вам бы, Федор Матвеевич, с Мамонтовым нашим про этот случай побеседовать, — неожиданно подал голос из-за перегородки, как из аквариума, дежурный.

— Татосов, не вмешивайтесь, когда вас не спрашивают! — неожиданно резко отреагировал следователь. — Что за манера такая — встревать в разговор, который вас не касается!

— Кто это Мамонтов? — быстро спросила Катя.

— Это инспектор ГИБДД, который первый прибыл на место аварии на Старую дорогу и находился там, пока не приехали все остальные и «Скорая», — Нилов махнул на пытавшегося снова что-то сказать дежурного, словно на надоедливую муху. — Это абсолютно ясное дело, это обычное ДТП с пострадавшей. Я в ходе расследования не получил ни одного веского доказательства, что там крылось что-то еще. А Мамонт — он вообще… Простите, Мамонтов — он субъект с каким-то совершенно непонятным взглядом на самые простые, очевидные вещи. Он меня достал, он меня просто достал со своими измышлениями! Я столько времени потратил, проверяя все эти его бредни, что… И он вообще на тот момент даже каких-то первичных следственных навыков не имел. Он человек новый в нашей системе.

— Там, где он раньше был, дураков не держат, — мятежно возразил дежурный, он явно стоял на стороне неизвестного гаишника по прозвищу Мамонт.

— И он до сих пор так и не усвоил элементарных правил, обязательных для всех сотрудников полиции, государственных служащих, чему примером служит последний вопиющий случай, — закончил следователь, давая понять, что последнее слово все равно за ним.

Полковник Гущин внимательно выслушал эту перебранку, а затем снова направился к начальнику отдела полиции. Катя слышала их разговор от слова до слова.

— Я уголовное дело о ДТП забираю в Главк, мы его изучим, — сообщил он начальнику отдела, тот равнодушно кивнул. — Со следователем мы поговорили, он мне посоветовал еще побеседовать с сотрудником ГИБДД, который на место выезжал, — Мамонтовым.

— Странный совет. Они не ладят с тех самых пор.

— Где он вахту свою нелегкую несет на дороге? Как бы мне с ним пересечься?

— Он сегодня здесь, в отделе ГИБДД. — Начальник отдела нахмурился, потом вздохнул: — Рапорт пишет… То есть объяснительную. Он отстранен с завтрашнего дня, до разбирательства дисциплинарной комиссии.

— А что так жестко? — спросил Гущин. И сделал жест — потер пальцами о пальцы.

— Нет, как раз не это. В этом его никто не упрекнет. Кое-что иное, но тоже не сахар. Мне его уволить предлагали. Но у него лучшие показатели по всему управлению ГИБДД. Понимаете, Мамонтов раньше служил в частной охране. Телохранителем у очень влиятельного человека, ну, с самых верхов. Привык там… ко многому привык, скажем так. Его наниматель покончил с собой, застрелился из-за долгов. Это в их бизнесе у личников черная метка — потеря босса. Не важно, по каким обстоятельствам, но это пятно. А в кризис к тому же все шишки, что раньше с охраной ездили, стали охрану свою нещадно сокращать, денег нет на содержание личников. Мамонтов оказался за бортом. Он хотел в Москве устроиться, но там у него старые счеты с Петровкой. Не взяли они его, а в нашем Главке взяли. Полиция для него, тем более ГИБДД, — это новая работа, которой он прежде никогда не занимался. А привычки старые.

— Он что, убил кого-то? Застрелил? — невинно спросила Катя.

— Он погнался за личной машиной депутата, не буду говорить, какого законодательного органа. Депутат был за рулем в дугу пьяный, ехал с превышением скорости. Проигнорировал приказ остановиться. Клавдий догнал его на машине ГАИ, вытащил и… Там множественные побои. Телесные повреждения при задержании, рукоприкладство, превышение должностных полномочий, да еще этот депутат — лицо неприкосновенное. Мне предлагали Клавдия уволить. Но я сопротивляюсь давлению свыше. Это редкое создание — Мамонтов, он может в будущем большую пользу отделу нашему принести. Такими людьми разбрасываться не стоит. Одно успокаивает: депутат сам в штаны наложил — я сказал ему, что если он жалобу на Клавдия подаст официально, то нам ничего не останется, как предать огласке его пьянство и хамство за рулем. А правящая партия с этим борется изо всех сил. Так что и для него последствия будут не самые приятные. Короче, он наложил кучу в штаны и дальше угроз дело не пошло. Но Клавдий Мамонтов все равно пишет рапорт, то есть объяснительную. Я преподам ему урок. Узнает у меня, где и как раки в полиции зимуют!

— Клавдий? Это его так зовут? — спросила Катя.

— Римское имя, императорское — так он мне сказал, когда устраивался на работу. И не дай бог, вам, девушка, по простоте сердечной назвать его Клавой!

Глава 11

Темная дорога

Инспектора ГИБДД Клавдия Мамонтова Катя и полковник Гущин обнаружили в пустом кабинете, в отделе автоинспекции. Мужчина весьма внушительных габаритов, лет тридцати пяти, в бронежилете, надетом, несмотря на прохладную погоду, на одну лишь серую футболку с коротким рукавом, и в «гаишных» штанах — с их нелепыми полосами внизу. Он сидел за столом перед девственно-чистым листом бумаги. Рядом, прислоненный к другому бронежилету, помаргивал планшет, являя на экране знойную загорелую красотку с тугими, как арбузы, сиськами, снятую голышом на фоне изумрудной океанской лагуны и пальм.

По кабинету во множественном числе разлетелись и упали белые самолетики из бумаги.

Я, Клавдий…

Полковник Гущин официально представился. Инспектор ГИБДД встал из-за стола. Он был блондин с короткой стрижкой, с решительными чертами лица, на котором, однако, на данный момент лежала печать глубокой меланхолии. На предплечье из-под короткого рукава неформенной футболки выглядывала какая-то татуировка. Бронежилет сидел на нем как влитой.

Я, Клавдий…

Инспектор взглянул на Катю и нажал кнопку планшета. Красотка с сиськами исчезла из виду.

— Нас интересует дело трехлетней давности о ДТП с участием Виктора Кравцова на Старой дороге. Наезд на женщину с тяжкими телесными, — сказал Гущин, кивая — вольно, пехотинец.

Гущин уселся первым, инспектор не сел до тех пор, пока Катя не устроилась на стуле сбоку от полковника.

— Вы на место той аварии приехали первым, как нам сказали, — словно великую тайну поведала Катя.

— Дело давно прекращено. — Голос у Клавдия Мамонтова был баритон, произношение слов очень четкое.

— Нам сказали, что у вас… Как вас, кстати, по имени-отчеству? — Гущин, видно, запомнил совет начальника полиции Бронниц.

— Клавдий Миронович.

Клавдий Мирон Мамонт…

Катя про себя тут же переназвала его на римский манер. С ума сойти! А ему идет!

— Клавдий Миронович, нам сказали, что у вас свой взгляд на это ДТП. Посоветовали обратиться к вам. Со следователем Ниловым мы уже побеседовали. Дело я заберу в Главк, в управление розыска, — сообщил Гущин, похлопывая ладонью по томам на коленях. — Хотелось бы услышать ваше мнение о происшедшем.

— Мое мнение здесь никто в расчет не принял. Дело прекратили. А что у вас стряслось, в вашем управлении розыска?

— У нас есть веские основания полагать, что Виктор Кравцов убит, — ответил Гущин.

— Надо же, — на меланхоличном лице Клавдия Мамонтова мелькнуло что-то вроде слабого интереса. — А кем?

— Этого мы пока не знаем. Мы и личность убитого еще точно не подтвердили.

Гущин очень сухо и очень скупо рассказал о безголовом трупе в лесу со следами увечий и пыток и изложил данные дактилоскопии.

— Мы приехали выяснить подробности того старого ДТП, — внесла свою лепту и Катя. — Следователь ваш категорически отмел версию виновности Кравцова в аварии, сказал, что потерпевшая — некая Пелопея Кутайсова — сама была во всем виновата, потому что находилась в невменяемом состоянии из-за наркотиков. Он нам рассказал и о странностях в этом деле.

— Странности? Он это теперь так называет? — спросил Клавдий Мамонтов. — Знаете, какой там был наркотик?

— Нет.

— «Ангельская пыль». Фенциклидин. И еще в крови девчонки нашли диазепам. Я ее медкарту смотрел, приличные дозы. Это не какой-то там обычный кокс, это даже не герыч. «Ангельская пыль»… и снотворное. Вы в химии, девушка, разбираетесь?

— Меня зовут Екатерина. И я знаю, что диазепам — это снотворное. Я в курсе также того, что «ангельская пыль» — это весьма дорогостоящий и редкий наркотик. И я знаю, что диазепам порой врачи прописывают наркоманам для купирования ломки.

Катя говорила все это ему, этому задаваке, а она уже с первых его слов поняла, что он такой и есть — задавака. И она поняла сразу еще одну важную вещь: инспектор ГИБДД этим делом действительно интересовался весьма плотно, потому что не полагается вообще-то инспекторам совать нос в медкарты потерпевших и узнавать результаты анализов.

— Не думайте, что весть о смерти Кравцова меня огорчила, — сказал Клавдий Мамонтов. — Он свое наконец получил.

— За что получил? За аварию, в которой был невиновен? — спросил Гущин.

— Никакая это не авария была. То есть внешне, по форме, — да. Он ее переехал. Только это не авария. Я бы назвал — концы в воду, однако это неудачно.

— Что вы хотите этим сказать? — Гущин нахмурился.

— А то, что это Виктор Кравцов похитил Пелопею Кутайсову. А когда она от него вырвалась, сбежала, он пытался ее убить.

Катя ощутила, что по спине вновь пробежал знакомый холодок, как и там, в лесу, у неглубокой могилы.

— А какие у вас есть основания утверждать подобное? — спросил Гущин.

— Основания есть. Доказательств нет. Основания — это то, что я видел своими глазами на дороге той ночью.

— Клавдий, — Катя решила махнуть рукой на отчество и на римский триумвират имен, — расскажите нам, пожалуйста, что вы видели тогда и что произошло. Это очень важно, поверьте. Расскажите нам все, я вас умоляю!

Она даже картинно сжала перед собой ладошки. «Умоляю», видно, произвело на инспектора впечатление. Его, наверное, редко кто-то о чем-то таком «умолял». И он поведал им о том, как 26 июня три года назад он, погруженный в разборку автомобильной аварии, происшедшей на магистральном шоссе в районе эстакады, где по вине третьего водителя столкнулись фура и бензовоз, в начале третьего ночи получил от дежурного сообщение о срочном вызове на девятый километр Старой дороги в районе леса.

…Мамонтов остановил машину ГИБДД на обочине. В свете фар виднелась синяя «Газель». Все в местном отделе были заняты аварией на шоссе — там перекрыли движение, потому что из бензовоза разлился мазут. На шоссе встала пробка, был дикий аврал. И ему пришлось мчаться на девятый километр без напарника.

Было очень тихо. Старая дорога, петлявшая в лесу, делала изгиб у дома лесника, а оттуда вела к дачам и сельским домам Петровского, заканчиваясь тупиком. По этой дороге мало кто ездил.

В придорожной траве стрекотали какие-то твари из мира насекомых. В лесу ухала сова. Клавдий Мамонтов вышел из машины и направился к синему грузовичку.

Под ногами хрустело битое стекло. Он приблизился, обошел «Газель» и увидел, что весь ее капот с правой стороны измазан свежей кровью. Правая фара разбита. Левая чахоточно моргает, словно на последнем издыхании.

Клавдий Мамонтов включил карманный фонарь. Кроме этих жалких источников света, его окружала темнота. Фары патрульной машины упирались «Газели» в кузов, и сюда их свет почти не доходил. Лес застыл вдоль узкой дороги как часовой — настороженный и черный. Пятно света карманного фонаря ползло по асфальту, нащупывая осколки разлетевшегося стекла, выбоины, трещины, металлические фрагменты.

Лужа крови растекалась по асфальту, как море.

А в центре этой кровавой лужи, раскинув руки и ноги, словно чудовищная морская звезда, выброшенная багровым приливом на берег, распласталась совершенно голая женщина.

Молодая…

Клавдий Мамонтов бросился к ней. Ему показалось, что несчастная при последнем издыхании. Левая нога ее была сломана в двух местах, из жутких ран открытых переломов торчали осколки костей. Рваная рана весьма внушительных размеров имелась и на бедре. Из влагалища кровь тоже текла ручьем.

Клавдий Мамонтов рухнул на колени рядом с женщиной, всеми силами стараясь как-то остановить кровотечение. Но у него было лишь две руки, он зажимал рану на бедре, опасаясь, что у несчастной повреждена бедренная артерия. В мгновение ока он сам весь вымазался в крови.

Потерпевшей на вид было не больше двадцати пяти — тоненькая как тростинка, хрупкая. Кожа на лбу и щеке была содрана словно наждаком. В ссадинах — грязь и дорожный гравий, в спутанных волосах — тоже гравий и пыль.

Тело, из которого, как показалось Мамонтову, уже отлетела душа, неожиданно затряслось в агонии. Из влагалища хлынула темная венозная жижа.

И тут где-то сбоку раздались тихие осторожные шаги.

— Кто здесь? — громко спросил Мамонтов.

Нет ответа. Шаги замерли — кто-то остановился, словно прячась за кузов синей «Газели».

— Кто здесь?! — Мамонтов окровавленной рукой расстегнул кобуру табельного пистолета. Он не отпускал потерпевшую, все зажимая ее страшную рану, не поднимался на ноги. Не мог — ему казалось, брось он ее сейчас, эту девчонку, и… все, кровь уже ничем не остановишь.

— Это… сигнал… я сигнал упустил… мобильный. Тут почти не ловит.

Из-за «Газели» в тусклый кружок света единственной фары вышел мужчина — крепкий, широкоплечий, в брезентовой куртке и штанах защитного цвета. Лицо его было белым и каким-то застывшим.

— Вы ее сбили? — резко спросил Мамонтов.

— Нет… то есть да… она сама… она выскочила, как заяц, под самые колеса.

Мужчина был чистым — ни одного пятнышка крови на нем. А вокруг — целая лужа крови.

— Это я вам позвонил… полиции, и «Скорую» я вызвал.

— Еще раз звоните в «Скорую»! — приказал Мамонтов.

Мужчина не трогался с места. Смотрел на тело.

— Она голая, — сказал он.

Девушка захрипела, на ее губах вздулись кровавые пузыри. Явный признак того, что кроме открытых переломов повреждены и внутренние органы — возможно, даже легкие. Мамонтов подсунул ей руку под шею, чтобы она не захлебнулась своей кровью. Он боялся трогать ее, перемещать до приезда «Скорой» — вдруг у нее что-то с позвоночником?

Водитель снова пропал. Исчез из поля зрения.

Внезапно ночь умолкла, все звуки — стрекот и писк в траве, уханье совы, шелест листвы — словно выключили. И фара «Газели» погасла.

Мамонтов и потерпевшая остались в кромешной темноте.

Мамонтов ничего не услышал — он почувствовал, кожу затылка стянуло. Он мгновенно поднялся на ноги, выхватил из кобуры пистолет, обернулся и…

Водитель стоял за его спиной — темная недвижная тень.

Фара «Газели» мигнула и снова на мгновение зажглась.

И в этот миг Мамонтову показалось, что в руках водителя какой-то предмет. Что-то тяжелое.

Фара снова погасла.

— Стой на месте, рыпнешься, убью, стреляю на звук! — сказал Мамонтов.

— Я… да вы что?.. Тут сигнал пропадает то и дело, я же сказал вам.

Фара зажглась. Свет.

В руках водителя уже ничего не было. Только мобильный, который он поднес к уху.

— Она умерла, да? — спросил он.

В тот момент Мамонтову показалось, что в словах водителя нет ни жалости, ни страха, а есть лишь надежда.

Вдали послышалась «сирена» — к месту аварии спешила еще одна полицейская машина, на этот раз ППС. «Скорая» приехала через двадцать минут.

Катя и Гущин выслушали рассказ не перебивая.

— Кравцов зашел мне за спину, когда я пытался оказать пострадавшей первую помощь, — повторил Клавдий Мамонтов. — У него что-то было в руке, я не успел разглядеть — свет погас. Когда я достал оружие, он… понял, что ничего не выйдет.

Гущин помолчал.

— Но это же сам Кравцов вызвал и полицию, и «Скорую» на место аварии? — спросил он.

— Да. Отличный ход. Он думал, что убил ее, когда звонил нам и врачам. Потом надеялся, что она все равно умрет, не доживет до больницы.

— То есть вы хотите сказать, что Кравцов… он кто? Маньяк? Похититель? — спросила Катя.

— Вот и следователь мне такие же вопросы подбрасывал, — кивнул Клавдий Мамонтов. — Он что, маньяк, по-твоему?

— Из вашего рассказа такой вывод сделать нельзя, уж извините, — заметила Катя.

— Вы в интуицию верите?

— Я верю всему, что вы нам рассказали, Клавдий, — ответила Катя. — Мы верим, да, Федор Матвеевич? Но…

— Ладно. Тогда давайте беседовать по новой. — Клавдий Мамонтов встал, выпрямился. — Девушка эта, Пелопея Кутайсова, потеряла память. Сколько я у нее ни спрашивал про Кравцова, она ничего мне сказать не могла. Она его не помнила, как и все остальное, что было до аварии. Кравцов пытался к ней проникнуть в палату, позже, когда ее в Склифосовского перевели. Зачем? Ее родители в одноместную платную поместили, в хирургии. Она там после операции беспомощная вся, проводами опутанная лежала, одна. Хорошо в тот момент к ней брат пришел и сестра — младшие. Кравцов с ними нос к носу столкнулся. Начал что-то врать — мол, пришел узнать о самочувствии, цветы принес. Он и правда для отвода глаз с букетом явился.

— Таким способом порой хотят загладить вину и наладить отношения с потерпевшими, там же суд впереди маячил, — заметила Катя.

— Вы машину Кравцова, «Газель», сами осматривали? — спросил Гущин.

— Да. В кузове я ничего не нашел доказывающее, что он там девушку держал и перевозил.

— Ну вот видите, вы сами…

— Что я мог? Если бы следователь экспертов пригласил и они бы со своим оборудованием кузов осмотрели, возможно, что-то и нашли бы — волосы, ДНК ее. Это надо было просто сделать! Жопу оторвать от стула! — Клавдий Мамонтов ударил кулаком по столу. — А следователь уперся: нет оснований для проверки. Как узнал от врачей, что признаков изнасилования нет, что все увечья — результат наезда, так и уперся, блин… Извините за резкий тон.

— Ничего, бывает, — сказала Катя. — Следователя Уголовно-процессуальный кодекс в действиях ограничивает. Закон.

— А то, что маньяк над нами еще и посмеялся, это в закон тоже вписано?

Над тобой посмеялся, Клавдий Мирон Мамонт…

Катя скромненько потупилась — не надо его сейчас раздражать недоверием.

— Как вы себе все произошедшее представляете? — миролюбиво спросил Гущин.

— Кравцов похитил Пелопею. Перевез ее сюда, в Бронницы, на этой своей колымаге, в кузове, предварительно накачав убойной смесью — «ангельская пыль» плюс снотворное. Снотворное, чтобы не орала, не пыталась сбежать. «Ангельская пыль» действует по-другому: нарик не в отключке, но ничего из того, что он делает и что происходит вокруг, он не помнит. Так было и с ней. Кравцов держал ее в том доме, где он якобы занимался установкой беседки. Там хозяева в отпуске, у него были ключи. Это он девушку раздел догола. Издевался над ней — пусть не насиловал, но делал что-то другое с ней. Она испытала сильнейший шок. Когда действие диазепама ослабло, ей удалось как-то из этого дома удрать. Это ночью произошло. Он кинулся за ней вдогонку на машине. И сбил там, на девятом километре. Думал, что насмерть, поэтому сразу обеспечил себе алиби — позвонил нам и врачам.

Катя слушала внимательно. Просто все. Логики не лишено. Четкая картина, экономящая сразу на всем — на причинах, следствиях и действующих лицах. Пелопея и маньяк Виктор Кравцов. Что следует из этого? Если Кравцов и правда тот, безголовый — что следует из всего сказанного? Кто отомстил маньяку?

— Какая семья у девушки? — уточнил Гущин, его, видно, посетили сходные мысли. — Отец, мать, брат и сестра?

— У родителей какой-то раздрай в то время был. Мать — красавица, каких мало, светская дама. Она прилетела из-за границы только через пять дней. Папаша — энергичный тип, этакий деляга. Брат — ботан. Но о сестре он заботился. Сестренка — тогда еще пацанка, ей всего лет пятнадцать было, — перечислил Клавдий Мамонтов.

— Вы с ними делились своими подозрениями?

— Следователь мне запретил. Сказал, что Кравцов может в суд подать на полицию и ГИБДД за клевету.

— Но вы все же поделились?

— Я намекнул отцу. И с матерью ее коротко побеседовал о той ночи. Она хотела знать, что я видел.

— А дом, где, по-вашему, Кравцов держал девушку? — спросила Катя.

— Следователь даже не стал добиваться ордера на обыск. Сказал, что нет и не может быть никакого дела о похищении — никаких улик. Но я и не настаивал. Это надо было сделать в ту же ночь или наутро. Пока что-то там можно было найти. А Кравцова после разбирательства отпустили домой. Ему ничего не мешало направиться прямиком туда и все там подчистить — ключи же у него, их у него никто не забрал.

— Долго этот дом пустовал? — спросил Гущин.

— Он недостроен, хозяева-дачники туда нечасто наезжают. Работяг нанимают для ремонта.

— Но вы с хозяевами потом говорили?

— Да, — Клавдий Мамонтов кивнул. — Ничего полезного они мне не сообщили.

— То есть там не было кандалов, цепей, чтобы пленников к стенке приковывать, пыточных инструментов? — спросила Катя — не могла сдержаться.

Клавдий Мамонтов метнул в ее сторону взгляд — серая молния.

Ой, сейчас ударит гром — трах-тара-рах!

— Вы неловко язвите.

— Извините, Клавдий. Просто это стереотип.

Вся твоя версия — стереотип. Словно на салазках по накатанной давным-давно триллерами колее. Все просто и логично, но!

Все не стыкуется друг с другом, когда начинаешь разбирать мелочи и детали, вникать в подробности. Внешне все вроде стройно. Внутри — полно противоречий. Вот это и заставило более опытного следователя Нилова отмахнуться от этой версии. А вовсе не его профессиональный пофигизм. Так кому верить? Следователю или Клавдию Мамонтову, явившемуся на место аварии первым?

Никому.

Пока никому.

— ГИБДД и эксперты проводили автотехнические экспертизы, — сказал Гущин. — Все сошлись во мнении, что это наезд, в котором нет вины Кравцова — из-за форс-мажора, из-за действий самой потерпевшей.

— Они замеряли и изучали тормозной путь, читали заключение, что у нее в крови ангельская пыль, слушали показания самого Кравцова. Я сам водитель, я все виды транспорта вожу, даже БМП. Что я, не знаю, как это делается, что ли? Что надо говорить, чтобы отмазаться? — Клавдий Мамонтов обращался к Кате. — Самое главное — девчонка потеряла память. Она не могла вспомнить, что Кравцов с ней вытворял.

— Откуда он мог ее похитить? Из дома на Новой Риге? — спросил Гущин.

— Не знаю. Я выяснил лишь, что там, в их особняке, она в то время не жила. Я говорю — там полыхал какой-то большой семейный раздрай между папашей и мамашей. Пелопея жила в их квартире на Патриарших. Я пытался выяснить обстоятельства последних дней перед аварией, но мне не удалось узнать ничего конкретного.

— А жизнью самого Виктора Кравцова вы интересовались?

— Да. Это классический случай — примерный семьянин. Жена, двое маленьких пацанов. Дом-работа-дом. Маленькая строительная лавочка на рынке на Калужском шоссе — стройматериалы, сетка рабица и разные финтифлюшки для сада-огорода.

— Финтифлюшки? — спросила Катя.

— Декоративные беседки. Еще разная дрянь типа телег-колымаг на колесах для патио. Мужик-симпатяга этот Кравцов был. Рыжий и улыбчивый. А меня там, на той темной дороге, он хотел прибить камнем по голове, когда понял, что не задавил Пелопею насмерть. Произошло настоящее чудо, и она осталась жива. И чудо-расчудесное для него, что она все, все, все враз позабыла.

Глава 12

Пелопея

Пелопея Кутайсова чувствовала себя почти счастливой. Ну, если комфортное состояние души и желудка можно назвать счастьем. И еще, наверное, потому, что приехали, как и обещали, младшие — Гаврила и Грета. Пелопея давно заметила, с братом и сестрой она ощущает себя защищенной. Да, гораздо лучше чувствует себя, чем с матерью, ставшей такой нервной и почти прозрачной, или с отцом.

Гаврила с ходу предложил посидеть в «Вильямсе». И вот они сидели в этом знаменитом на все Патриаршие ресторанчике, набитом, как водится по выходным, до отказа.

Они втроем втиснулись за освободившийся двухместный стол: Грета и Пелопея сели на диванчик, тесно прижавшись друг к другу, Гаврила устроился напротив, на стуле. И Пелопея подумала: вот это то, что нужно, отсюда не хочется уходить.

Она пыталась вспомнить «Вильямс» до… Ну, до того момента, как все стало для нее словно с чистого листа. Конечно, она бывала здесь прежде, и множество раз. Но, может, тайная прелесть потери памяти и состоит в том, что знакомые прежде места не узнаешь, а словно открываешь заново. И не с чем сравнить свои впечатления, потому что они девственно новы, порой пугающе, остро новы.

Гомон, шум, музыка долбит по мозгам и ушам, низкий потолок, смех, чад и ароматы жаркого с большой открытой кухни в центре маленького зала. Кухня доминирует на всем пространстве, являя собой этакий бесплатный аттракцион, где орудуют уже уработавшиеся вусмерть от наплыва клиентов, но улыбающиеся, ловкие как дьяволы повара и поварята. Шинкуют огромными ножами на деревянных досках, месят, жарят, словно грешников в аду, на гриле и на сковородах заказанных «осьминогов по-галисийски». Колют лед в серебряных тазиках для коктейлей, заваривают пышущие паром ароматические чаи и развлекают своим поварским искусством обалдевших от избытка впечатлений лохов-туристов.

Гаврила читает меню и спрашивает что-то — в шуме Пелопея не слышит брата. Гаврила в эту субботу с линзами в глазах вместо очков. Он все никак не может решить, что лучше — очки или линзы. Когда Гаврила с линзами, Пелопее кажется, будто его лицу чего-то не хватает, что оно слишком юное и словно незавершенное — глаза красивые, но подбородок безвольный. Когда он приезжает в очках, то, кажется, наоборот — они старят его, еле держатся на носу и то и дело сползают к самому кончику.

Порой в глазах Гаврилы — острая жалость. Пелопея читает его взгляд — острая жалость к ней. Острая, как кинжал. У Гаврилы болит сердце, и он все никак не может успокоиться. Не может принять того, что с ней случилось. Он заказывает филе миньон для Пелопеи, зная, что она предпочтет всему мясо, брускету с крабом для себя и манералку для Греты.

Грета ничего не ест. Мама тревожится, что у нее развиваются признаки анорексии. Грета говорит: все это чушь. Она просто худеет ради фигуры. Грете исполнилось восемнадцать, и она действительно похудела, нет, отощала как мощи. Она стала до такой степени худой, что создается впечатление, будто она вся состоит из острых углов — локти, ключицы, коленки тоненьких ножек, острые как бритва скулы, острый нос, острый треугольный подбородок. И взгляд тоже острый и порой колючий.

Она даже в «Вильямсе» — одном из самых вкусных ресторанов — ничего не ест. Морщится и сквозь зубы потягивает минералку. Пелопея знает: сестренка мучается от того, что в ресторане нельзя курить. Как только выскочит на улицу, сразу засмолит сигаретку и станет дымить на ходу, когда они поползут от перекрестка Спиридоньевского к пруду, возле которого розовый дом.

Приносят заказ, и Пелопея с аппетитом накидывается на еду. Гаврила что-то бурчит, ковыряя вилкой брускету. Не слышно ни фига, потому что столики в самом вкусном ресторане Патриков стоят так тесно, что за едой чуть ли не толкаешь локтями соседей. Но все мирятся с теснотой ради вкусной стряпни. И атмосферы любимого кабачка, несмотря на чад, низкий потолок и гомон.

Девицы в рваных джинсах за столиком, что справа, суют любопытные длинные носы в высокие бокалы с красным вином, сначала вдыхая его аромат, а затем пьют, ржут счастливо и макают в высокие белые тарелки с горячим супом маленькие хрустящие багеты, похожие на румяные палочки.

«Я прочла всего Мураками, что-то не впечатлил…»

Пелопея помнит, что Мураками — писатель, и это ее радует. Но не помнит, читала ли она его. И это огорчает.

Слева горластая компания впавших в раж фанатов Булгакова среднего возраста и потрепанной внешности из семи человек чудом угнездилась за двумя сдвинутыми двухместными столиками и орет, как на базаре:

— Да что ты мне ссышь, ни один исследователь не может внятно объяснить, где находилась та скамейка, где они сидели в тот майский вечер!

— А что тут объяснять, когда ежу ясно, что скамейка находилась как раз напротив тридцать второго дома — спиной к Малой Бронной она стояла! У Булгакова в тридцать втором доме друганы жены жили — Крешковы, супружеская пара. Он к ним ходил сюда, на Патриаршие, на той скамейке у пруда напротив подъезда сидел. Дом тридцать второй, бывший доходный — этот тот, что с башенками и кокошником в неорусском стиле над подъездом. Крешковы спиритизмом увлекались всерьез, Булгаков — для хохмы. Он все это в «Спиритическом сеансе» описал, ну, где спрашивали дух Наполеона про то, когда кончатся большевики, а вместо духа чекисты в коже в квартиру вломились и всех повязали.

«Дом с башенками — это тот, который справа от нашего, на другой стороне», — думает Пелопея. И она рада, что помнит этот дом. И кокошник-наличник над подъездом она помнит.

— А когда Берлиоз вскочил, он от скамейки, от Воланда пошел налево! — надрывается знаток-фанат, дирижируя вилкой. — Трамвай поворачивал с Ермолаевского на Бронную и уже успел разогнаться после поворота.

— Да не ходил здесь никогда трамвай, ни по Ермолаевскому, ни по Малой Бронной! — орет на него как на врага другой булгаковед. — Зарубите себе на носу, ни на одном плане городском конца двадцатых — начала тридцатых не показано, что здесь мимо пруда были проложены рельсы!

— Здра-ааааа-сте, покакавши! Как это не было? На чем они передвигались? В то время тачки в Москве редкостью были. Остатки рельс при ремонте нашли в прошлом году, когда собянинскую плитку клали! Лужковский тротуар — кердык, долой, а там остатки рельс, линии трамвайной! Все было, все ходило — и трамвай ходил. А зарезали Берлиоза как раз посредине аллеи — тогда там разрыв имелся в ограде сквера и турникет.

— А дому с башенками — тридцать второму номеру — в тридцать восьмом году тот спиритический сеанс у Крешковых чекисты вспомнили. У Крешковых сразу двоих соседей по дому забрали и расстреляли — одного бывшего белого офицера, а другого пианиста, он тапером то ли в парке играл, то ли в клубе «Красный химик».

— Это чтобы квартиры освободить, свои же на своих стучали — соседи, авось квартиру отнимут, а потом в комнаты пролетариев населят. Сейчас дали бы волю, шлюзы открыли, снова все друг на друга стучать бы начали. Это в крови народной — доносительство на ближнего.

— Где вы видели пролетариев на Патриарших? Их здесь и не было, и нет. И не будет никогда. Здесь элита живет!

— Элита, ха! Да народ… работяги спят и видят, чью бы квартиру занять на халяву, куда бы дуриком за бесплатно вселиться! Это в генах у нас — зависть к чужому добру!

— Чекануться можно, — сказал Гаврила громко. — Вот от этого самого — просто можно чекануться. Патрики в своем репертуаре.

Пелопея улыбалась брату. Гаврюша, будь терпелив.

— Как вы там, дома, братцы-кролики? — спросила она.

Братцы-кролики — брат с сестрой — переглянулись. Дома — это значит Пелопея спрашивает об их прежнем доме на Новой Риге, где они остались с отцом.

— Нормально, — ответил Гаврила.

— Ничего не нормально! Феодора права качает каждый день, — пожаловалась Грета. — Мамину спальню перекрасила, всю мебель выкинула. Я вчера ее в гардеробной застукала — она в вещах, как свинья, роется. Я сказала ей пару ласковых. А она меня матом. Ну, ты помнишь нашу Федьку-Федору…

Пелопея хмурится.

Феодору она помнит.

Но воспоминания эти какие-то уж слишком старые… древние, полузабытые.

Вот они с Феодорой в школе, сидят за одной партой, и на них одинаковые клетчатые юбки, белые сорочки с черными галстуками и синие пиджаки. Прикольная форма частной школы, что на Новой Риге. И еще — они в школьном спортивном зале бухают теннисным мячиком об стенку и по очереди отбивают ракетками — стучат, учась играть в большой теннис.

Вот Феодора игриво обхватывает ее за шею и что-то шепчет на ухо — какую-то смешную непристойную чушь. От нее пахнет клубничной жвачкой и пивом. Это они вроде в каком-то ночном клубе и тоже давно, потому что на вид Феодоре столько же, сколько Грете сейчас.

Вот они под ручку вместе гуляют по улочкам средиземноморского городка — это, кажется, Испания или Италия. Они там отдыхали вместе лет шесть назад.

Вот они куда-то едут на машине. Феодора за рулем. Она что-то говорит, губы ее шевелятся. Черные как ночь волосы треплет ветер.

Когда это было?

Сколько лет этим воспоминаниям?

Пелопея не может сказать.

Да, она помнит Феодору — свою подругу, свою лучшую школьную подругу.

Но она не помнит, не может вспомнить другую Феодору — новую жену своего отца и мачеху Гаврилы и Греты.

— Сука она! — Острые скулы Греты становятся похожими на лезвия. — Властная, жадная сука. Папой стала вертеть как флюгером. У него на уме, кажется, одна только постель. Они спят сейчас в комнате, где ты жила. Но все равно я слышу, как она орет, оргазм изображая. Папа на седьмом небе. Он стал похож на идиота. Молодится. Купил себе кожаную косуху на заклепках. С тех пор как мама с тобой переехала сюда, у нас в доме все вверх дном. Я… я порой плачу по ночам… Честное слово, Ло, я плачу… Я чувствую себя так, словно вот-вот умру.

— Не плачь, Грета, ну что ты, — Пелопея гладит сестренку по голове. Волосы у нее серые и словно давно немытые.

Ощущение такое, что ее младшая сестра махнула рукой и на свою фигурку-скелетик, и на волосы, и на внешний вид. На ней старые кроссовки с избитыми носами — когда-то дорогие, мать покупала ей и дарила, а теперь замызганные. Худи с капюшоном — мешок и… да, рваные джинсы. Здесь, на Патриках, рваные джинсы — писк моды. Но Грета не модничает, просто ей все равно, что на джинсах дыры.

— Не расстраивай Ло, — приказывает Гаврила. — И прекрати распускать нюни. Родители развелись. Мама сама уехала. Она так решила, так захотела. Потому что Ло лучше здесь, в городе. Здесь врачи, клиника. Если что, то…

Если что?

Гаврила смотрит на Пелопею, умолкает. Вздыхает. На его щеках появляется румянец.

— Вкусно здесь, в «Вильямсе», — говорит он, желая увести беседу из грустной колеи. — Грета, поросенок, еще рано бухать.

— Тебя не спросила, — огрызается младшая сестра и заказывает проходящему официанту джин-тоник.

Пелопея смотрит, как сестренка пьет на голодный желудок — морщится при каждом глотке, но тянет, тянет джин.

Пелопея снова участливо гладит сестру по голове — так гладят маленькую взъерошенную дворняжку, что лишь лает да ловит зубами блох, которые то ли есть — то ли нет.

Глава 13

Большая Ордынка. Отец и мачеха

Вернувшись из Бронниц в Главк, Катя с разрешения полковника Гущина забрала оба толстых тома дела о ДТП к себе в кабинет Пресс-центра и читала материалы до восьми вечера.

Мысли ее, однако, часто обращались к тому, что она увидела и узнала в отделе полиции. Клавдий Мамонтов пошел их проводить до машины, когда они собрались уезжать. Даже куртки не накинул — вышел, неторопливый и меланхоличный, в своем бронежилете, напяленном прямо на футболку с коротким рукавом.

Дул северный ветер, срывавший с чахлых деревьев у отдела полиции желтую листву. Но Клавдий Мамонтов словно и не замечал холода, молча смотрел, как они садились в полицейский джип.

Кате отчего-то было приятно сознавать, что накануне поездки в Бронницы она все же побывала в салоне красоты.

Впрочем, образ бравого Клавдия Мирона Мамонта даже в образе римского центуриона недолго занимал воображение Кати. Она полностью сосредоточилась на томах уголовного дела, буквально продираясь через техническую документацию автотранспортных экспертиз и медицинские термины из истории болезни потерпевшей Пелопеи Кутайсовой.

Медицинские справки и заключения врачей занимали половину второго тома — Пелопея в результате аварии получила открытые переломы бедренного и голеностопного суставов, множественные переломы костей таза, переломы пяти ребер, разрыв мочевого пузыря, повреждения яичников, ссадины. Ей было проведено три операции — одна в Бронницкой больнице и две в Институте Склифосовского. Еще в деле имелась справка о том, что через год после аварии ей была проведена повторная операция костей таза и бедренного сустава в клинике в Германии.

Катя вообще поражалась, как девушка выжила с такими травмами.

Катя читала заключения наркологических экспертиз. Одна категорически отрицала наличие в крови водителя Виктора Кравцова алкоголя и наркотиков. Вторая столь же категорически выявила наличие в крови потерпевшей Пелопеи фенциклидина и снотворного в солидных дозах.

Имелись в деле и справки о том, что признаков сексуального насилия у потерпевшей не выявлено и что все ужасные травмы она получила именно во время наезда на нее машины Кравцова.

В деле были подшиты рапорты сотрудников ГИБДД, осматривавших место аварии. Катя читала рапорт Мамонтова — он описывал все очень лаконично. Видно, все его подозрения и эмоции были высказаны следователю в устной форме.

Имелись в деле и три документа от Виктора Кравцова — первичная объяснительная, написанная собственноручно, и два допроса, проведенных следователем.

Но главное место в томах занимали десятки страниц технических документов и экспертиз. Катя читала их так долго, что у нее начали болеть глаза.

В восемь вечера она закрыла последнюю страницу дела — постановление о прекращении.

Экспертизы и эксперты сходились во мнении о полной невиновности Кравцова в происшедшем на Старой дороге.

Все прочитанное Катей лишь подтверждало этот вывод.

Однако она ощущала непонятное смутное беспокойство. И никак не могла ясно определить для себя его природу. Что-то ускользало от ее внимания, и она никак не могла это найти. Вроде все здесь, на страницах этих толстых томов дела. Как будто мелькнуло нечто, заставившее ее насторожиться. Но она моментально отвлеклась — слова Клавдия Мамонтова, подозревавшего Кравцова в похищении девушки, тоже ведь не давали ей покоя.

И то, что насторожило ее в материалах дела, словно растворилось в хаосе дорожно-транспортных документов.

Катя начала листать тома снова. Но глаза ее уже не видели конкретики, она просто скользила взглядом по строчкам. Нет, нет, не найти…

Что-то есть…

Где-то здесь…

Она прочла и…

А может, и не было ничего?

В начале девятого вечера, вконец обессилев, она понесла тома Гущину — он тоже припозднился. Сидел в кабинете в одиночестве, при включенной настольной лампе.

— Ну что? Ознакомилась? — спросил он.

Катя кивнула.

— Все эксперты в один голос подтверждают невиновность Кравцова. Следователь просто опирался на их выводы. Он ничего не передергивал. О том, что нам Мамонтов говорил, в деле вообще ни слова. Это все за кадром осталось. Следователь в официальное расследование все эти версии о похищении и маньяке не включил. По документам это просто дело о ДТП, — сказала Катя.

Гущин пробурчал, что сам станет читать. Катя спросила, есть ли новости о месте работы Кравцова, удалось ли кого-то найти? Что насчет его пассии?

— Пока никаких новостей, — ответил Гущин.

Катя помолчала. Неожиданно ей пришла в голову новая идея.

— Федор Матвеевич, а не может так случиться, что пассия Кравцова и есть потерпевшая Пелопея Кутайсова?

Гущин воззрился на нее.

— Мы с вами ездили сегодня в Бронницы. Этот гаишник… Клавдий, — Катя с неким тайным удовольствием произнесла громкое римское имя центуриона, — изложил нам события на Старой дороге так, как они ему в тот момент привиделись, померещились. Ему показалось, будто он лицом к лицу столкнулся с похитителем и убийцей девушки. Ему показалось, что и его самого Кравцов замыслил убить как нежеланного свидетеля. Там ведь чуть до стрельбы не дошло. Но Мамонт… то есть Клавдий — он же бывший телохранитель. И нам сообщили, что он своего работодателя трагически потерял. А это значит, что он психически был раним на тот момент. И когда ему показалось, что Кравцов встал у него за спиной, то…

— Что ты хочешь мне сказать?

— Мы выслушали гаишника. Кроме его подозрений имелось и еще кое-что, — Катя подняла вверх указательный пальчик — очень изящно. — Клавдий сказал нам, что Кравцов навещал Пелопею с букетом. То есть он приходил к ней. Возможно, не однажды. Знаете, что такое Стокгольмский синдром? Когда жертва начинает оправдывать своего палача. Начинает жалеть. А палач тоже начинает жалеть жертву. Между ними устанавливается психологический контакт. Они вступают в отношения, в разговоры. Палач просит прощения, жертва прощает. Физические страдания, боль, жалость, раскаяние — это мощнейший афродизиак. Нам что сказала бывшая жена Кравцова? Что он неожиданно влюбился в молодую девушку. Как гром среди ясного неба. Бросил семью, двоих детей, развелся и ушел к ней. А в течение почти полутора лет в его жизни не было другой молодой девушки, кроме этой самой Пелопеи Кутайсовой.

— То есть, по-твоему, они после аварии стали любовниками?

— А почему нет? Все возможно. Он мог пытаться искупить свою вину и влюбился. Она его простила — не забывайте, ни она, ни ее семья не стали подавать гражданский иск против Кравцова. Она могла простить его и влюбиться.

— Если это он — наш безголовый, тогда кто же его убил?

Катя не стала отвечать. Рано, рано, Федор Матвеевич, задавать такие вопросы.

— Может, нам поискать любовный след рядом с Пелопеей Кутайсовой, а? — спросила она. — Нам ведь все равно необходимо с ней встретиться.

— Я созвонился с ее отцом, Платоном Кутайсовым, — ответил полковник Гущин. — В деле из всех допросов — лишь его допрос с данными и телефонами и допрос его сына Гавриила. Мать и младшую дочь следователь не допрашивал. Телефон мобильного у Платона Кутайсова за три года не сменился. Он удивился, что мы снова подняли дело о ДТП. Но готов ответить на мои вопросы. Сказал — у него завтра дела на Большой Ордынке, дал адрес. Мы туда поедем и встретимся с ним.

На Большую Ордынку, к отцу Пелопеи, отправились на следующий день, сразу после оперативки, где Гущин заслушивал доклады сотрудников розыска о том, что выполнено и что предстоит выполнить по делу о до сих пор так и не опознанном официально трупе. Полковник Гущин снова сам был за рулем.

Большая Ордынка — улица Кате хорошо знакомая — поразила ее несказанно. Этакая улица-нежить, или улица, прикидывающаяся нежитью. Подобных улиц становилось в Москве все больше и больше. Но Ордынка выделялась даже на общем безрадостном фоне.

Как такое возможно, чтобы по улице совсем никто не ходил? Никаких пешеходов! И это при том, что улица — старинная, историческая, прекрасная, ухоженная, тихая, так и располагающая к неспешным прогулкам? Старые купеческие особняки — каждый дом с изюминкой, отреставрированные дома-дворцы, выкрашенные в пастельные оттенки серого, нежно-сиреневого, нежно-зеленого, голубого, белого, желтого. Дома-призраки с запертыми подъездами, серыми пыльными окнами, прежнее вместилище банков, банков, банков, финансовых фондов, офисов солидных фирм… Все опустело на Большой Ордынке. Кованые чугунные ограды, старые церкви, в которые месяцами никто не заглядывает. Нескончаемый поток машин к Добрынинской площади — мимо, мимо. Прочь отсюда, прочь. Некоторое оживление только у метро «Третьяковская» и в направлении Лаврушинского переулка и Третьяковской галереи. А дальше — пустые тротуары, заброшенные особняки.

От этой старой прекрасной улицы Замоскворечья веяло такой ностальгией и такой потерянностью во времени и пространстве, таким отсутствием надежд, что Кате невольно стало не по себе.

Гущин остановил машину возле двухэтажного купеческого особняка — дома с мезонином. Они подошли к дубовой двери, Гущин поискал домофон, но его не оказалось, тогда он потянул дверь на себя, и она открылась.

Внутри — хаос. Небольшой зал, судя по всему, некогда здесь располагался ресторан. Но сейчас — полное разорение. Сор и куски пенопласта на полу, картонные коробки. Рабочие в комбинезонах волокут к задней двери, распахнутой настежь во внутренний двор, струганые лавки и грубо сколоченные столы. Другие рабочие за ноги, приклеенные к дубовой чурке, волокут по полу чучело оскаленного медведя с растопыренными когтистыми лапами. Грустный, опухший с перепоя ряженый тип — на обычную одежду у него напялено причудливое одеяние из мятой смесовой ткани зелено-красного цвета в виде кафтана странного покроя, так что и не поймешь, кого ряженый изображает, то ли стрельца кремлевского, то ли ярыжку посадского, то ли скомороха-дудочника-сопелочника — тащит тоже по полу, волоком, за древки пучок бутафорских бердышей из погнутой жести.

Дрели свистят, молотки стучат — это где-то в глубине, что-то падает, кто-то орет, что в машину «больше мебель не лезет».

И среди всего этого хаоса и разорения Катя увидела девушку с черными как ночь волосами до плеч. Стройная, крепко сбитая, невысокая, с аппетитной фигуркой — в серых джинсах-стрейч, облегающих тугую, как орех, попку, в черных замшевых сапожках и черной кожаной рокерской куртке — очень дорогой с виду. Она что-то рассматривала на своем мобильном и звонко кричала работягам во внутренний двор: «Укладывайте компактно! Второй раз машину сюда гонять не будем!»

Девушка была такой хорошенькой и деловитой, такой милой, что… Катя даже обрадовалась — нет, и на этой улице-нежити внутри умирающих домов-призраков обитают этакие создания.

— Пелопея! — окликнула Катя девушку.

Та мгновенно резко обернулась.

— Вам что? Вы кто?

— Полиция к Платону Кутайсову. Мы договорились о встрече, — сказал Гущин.

Лицо девушки разом утратило прежнее оживление. Стало строгим и не слишком приветливым.

— Он там, — она махнула рукой в сторону второго зала. И повернулась к ним спиной.

В пустом зале бывшего ресторана Катя и Гущин увидели двух мужчин: одного лет пятидесяти — солидного, невысокого, склонного к полноте, но явно изо всех сил пытающегося похудеть, излишне загорелого для осенней октябрьской Москвы, с абсолютно седой шевелюрой, составляющей резкий контраст с коричневой от загара кожей лица, и его собеседника — молодого, тощего, в модных очках, с шарфом, намотанным на шею, этакого креативщика.

Креативщик ораторствовал, тревожно сверкая стеклами очков:

— Не катит, совсем не катит, Платон Петрович, мы бабки теряем каждый день! Я вас с самого начала предупреждал, когда вкладывались — долго это не протянет. Эта допетровская канитель с бородами и щами, в кокошниках, Ваней Грозным, клюквой и гойда-опричниной. И в лучшие с финансовой точки зрения годы этот маркетинговый ход не заманил бы сюда тех, кто работал в офисах на этой улице. Это были банковские служащие. Финансисты, избалованные деньгами. А они, уж извините, привыкли к пище иной — к японской лапше удон, к суши, к свежим морепродуктам, к пицце не простой, а с таджарскими оливками. К тому, что мы все в ресторанах выбирали последние десять-пятнадцать лет. Не заманишь их ни калачом, ни вашей кашей с грибами, ни полбой, ни куриными потрохами. Осетрина — извините, дорогая, мы ее в меню ставить не можем, семга кусается, икра черная — о-го-го, глаза на лоб. Стейки, уж простите, стрельцы не ели. Салатов тоже не кушали. Про картошку до Петра Первого вообще говорили — «похоть антихристова». Так чем клиентов кормить, теша русский национализм, соблюдая традиции, а? Капустой квашеной? Щами?! А они щи на три буквы посылают. Уж извините, рожи кривят. И потом еще, самое главное: ни дня без конфликта в этом нашем с вами ресторане — официанты обижаются, что их приказано именовать «половой». Потому что гости, нетрезвые, часто просто хулиганят — вместе с «половой» употребляют слово «член» и «членоногий». Бармен за именование его по-старинному «целовальником» пригрозил подать на нас иск в суд по защите своей сексуальной ориентации. Обращения-приветствия «здрав буди, боярин» никто не понимает. Крики «сарынь на кичку!» гостей пугают и нервируют. На юмористическую реплику «как челобитную подаешь, смерд» — когда половой принимает заказ и забирает меню, многие гости реагируют крайне болезненно. Платон Петрович, вы поймите, здесь, на Ордынке, банки все ухнули, лопнули. Из клиентуры только сотрудники посольства Израиля остались. А они этот наш локальный юмор насчет «смердов и челобитных» не понимают, не секут, воспринимают порой даже болезненно — как намек на антисемитизм. Ни боже мой мы! А они обижаются. И название ресторана неверное — «Стрелецкий трактир». В те времена были лишь кружало — кабаки. А с точки зрения бизнеса назвать ресторан «кружалом» — самоубийство.

— Так что делать-то? Я и так этот балаган стрелецкий закрыл, как видишь, — сказал Платон Кутайсов — отец Пелопеи.

— Менять концепцию заведения. Мыслить снова по-европейски.

— Так меняй. Мысли! — Кутайсов увидел полковника Гущина и Катю. — Добрый день, вы… а, это вы из полиции? Ну да… ну ладно, хорошо… У нас тут заморочки с рестораном, как видите. Ликвидация, закрытие. Так чем могу быть вам полезен?

— Мы бы хотели с вами побеседовать, — сказал Гущин.

Кутайсов кивнул и жестом указал на первый зал. Они вернулись туда вслед за ним. Платон Кутайсов сразу подошел к девушке-брюнетке.

Отец и дочь, — подумала Катя. — А они здорово похожи. Надо же, как она хорошо выглядит, эта Пелопея. И это после четырех операций, таких страшных травм. Ну вот и славно, что она поправилась, хотя бы внешне, физически. А если предположить, что Виктор Кравцов и она сейчас… Да, конечно, он мог бы в нее влюбиться и бросить ради нее семью.

— Это моя жена Феодора Емельяновна, — сказал Платон Кутайсов. — У меня нет от нее секретов.

Услышав это, Катя дала себе слово, что впредь воздержится в этом расследовании от скоропалительных выводов.

Какое же это было правильное решение!

Но выполнить его оказалось практически нереально.

— Мы хотели бы поговорить с вами, Платон Петрович, о вашей дочери Пелопее. И о той аварии в Бронницах, на Старой дороге, в результате которой водитель Кравцов ее сбил, причинив тяжкие увечья, и так и не понес за это наказание, — сказал Гущин.

— Все так и было. Этого человека не судили, — ответил Кутайсов. — А в чем, собственно, дело? Почему вы снова заинтересовались наездом на мою дочь?

— У нас есть основания подозревать, что Виктор Кравцов был неделю назад зверски убит.

Стоп. Катя впилась взглядом в лицо Кутайсова. Выражение — вежливо-расслабленное — изменилось прямо на глазах. Лицо застыло как маска. Все черты словно разом огрубели, обозначившись очень резко. Но вот это лицо пятидесятилетнего мужчины, отца, снова стало другим. То, что на секунду промелькнуло, усилием воли было спрятано где-то далеко, на самом дне. На первый план вышла холодная вежливость и отчужденность.

— Убит?

— Да.

— И вы пришли первым делом ко мне?

— Вы отец Пелопеи, — сказал Гущин. — Правда, я в деле прочел, что она ваша приемная дочь.

— Она моя дочь, — с нажимом произнес Кутайсов. — Я всегда считал ее родной дочерью, так же как и моя бывшая жена считала родным моего сына от первого брака Гавриила. Что вам нужно от меня как отца Пелопеи?

— Мы хотели бы встретиться с ней и поговорить, — примирительно сказал Гущин. — Но сначала я решил обратиться к вам.

— Хорошо, пожалуйста. Ло живет сейчас с матерью. Она так решила, когда мы с моей бывшей женой развелись. Я дам вам их адрес, это на Патриарших. Могу позвонить, предупредить, если хотите.

— Да, пожалуйста, — кивнул Гущин. — Но сначала у меня к вам вопросы. Как с памятью у вашей дочери?

— Так же, как раньше. Она ничего не помнит о той жуткой аварии.

— И о том, как она очутилась без одежды, ночью, в Бронницах, на лесной дороге?

— Думаете, я… мы с женой Региной у нее не спрашивали? — Платон Кутайсов потряс руками с растопыренными пальцами. — Десятки раз пытались это узнать. Приглашали врачей, психотерапевтов. Никакого результата. Так что я не знаю, о чем вы станете с ней говорить.

— О смерти Кравцова, — сказал Гущин. — Кстати, он не пытался увидеться с вашей дочкой уже после аварии? В каких они отношениях сейчас?

— Она два года по больницам. Какие могут быть отношения? Я слышал от Регины, моей бывшей жены, что-то такое, мол, он якобы приходил в больницу, пытался проникнуть в палату. Нечего ему там делать, негодяю.

— Вы вините его лишь в наезде? — спросила Катя.

Кутайсов посмотрел на нее.

— Ваша дочь Пелопея могла приехать в Бронницы сама, с кем-то, или же ее могли похитить, — сказала Катя. — Вы знаете такого Клавдия Мамонтова — сотрудника тамошнего ГИБДД?

— Я его знаю.

— Он делился с вами своими подозрениями по поводу Кравцова, да? Он именно его подозревает в похищении вашей дочери и попытке ее убийства в результате наезда.

— Он мне говорил об этом, — сухо отозвался Кутайсов.

— И что? И как вы отреагировали?

— Девушка, такие вопросы, особенно после сообщения об убийстве этого типа Кравцова, задавать возможно мне лишь в присутствии моего адвоката.

— Нет, нет, какой адвокат! Мы ни в чем вас не уличаем и не обвиняем, — примирительно замахал руками Гущин. — Нам надо прояснить для себя картину происшествия трехлетней давности. Из материалов дела это практически невозможно. Пожалуйста, расскажите нам, как все было. Когда вы узнали о пропаже вашей дочери?

— Это было летом, конец июня. Я звонил Ло, она не отвечала на мои звонки — днем, вечером. Я решил, что она где-то тусуется. Позвонил утром, но телефон опять не отвечал.

— Она не ночевала дома? — спросила Катя.

— Ло тогда жила не дома на Новой Риге, а в той самой нашей квартире на Патриарших, где живет сейчас с матерью. Она жила отдельно. Сама так решила. Мы не слишком часто с ней виделись в тот период. Это было сложное время для нашей семьи. Мы с моей женой тогда уже были на грани развода. Наши дети это тяжело переживали. Ло решила жить отдельно от нас в Москве. Мы общались в основном по телефону. Я встревожился, что она не отвечает на звонки. Позвонил сыну Гавриле, тот тоже забеспокоился. Он поехал на Патрики. Дверь ему никто не открыл. Мы совсем встревожились. Я обратился в полицию, но мне сказали, что еще срок небольшой — мол, ваша дочь пропала совсем недавно. А через сутки мне позвонили из Бронниц, сказали, что Ло там, в больнице, после аварии. Они установили, что это она…

— По отпечаткам пальцев, — заметила Катя. — Она до этого оказалась замешана в деле о наркотиках. У нее давно были проблемы с этим?

— Да, были проблемы, — отец Пелопеи кивнул. — Что толку скрывать? Раз у вас там свое полицейское досье. Все эти проблемы с наркотой начались примерно за полгода до аварии, до этого мы с женой Региной никогда не замечали ничего такого. Понимаете, это был такой удар для нас! В этом доля нашей с женой вины — Ло тяжко переживала сложности в нашей семье, наше решение развестись. Она всегда была любящей дочерью, она не могла смириться с нашим решением и… Я думаю, в этом причина.

— В Бронницах вы с семьей бывали прежде? — спросил Гущин.

— Нет, никогда. Мы живем на Новой Риге, построили там дом — это же тоже загород.

— Быть может, кто-то из ваших знакомых, друзей имеет там дачу, дом?

— Нет, никто.

— Может, кто-то из друзей Пелопеи?

— Насколько я знаю — нет. Все ее друзья — школьные и юности — все с Новой Риги. Я понятия не имею, как она могла очутиться в этих богом забытых Бронницах.

— У Пелопеи в то время имелся парень? — спросила Катя.

— Она была красавица, за ней целый сонм кавалеров увивался, — сказал Кутайсов. — Насколько я знаю, ни о чем вроде свадьбы она не помышляла, считала, что еще рано, просто кружила головы мальчишкам — и в школе, и в университете. Но затем это все как-то отошло на второй план — из-за разлада в нашей семье, я говорю — она не могла с этим смириться. Она уединилась, стала чуть ли не затворницей. И эти чертовы наркотики…

— А чем занималась ваша дочь, как зарабатывала на жизнь? — спросила Катя.

— У вас такой вид многозначительный, словно вы подозреваете, что Пелопея оказывала эскорт-услуги, — заметил Кутайсов. — К вашему сведению, наша дочь прекрасно училась. Поступила в МГУ, три года на историческом факультете — отделение античности, затем слушала на философском факультете курс мифологии. Незадолго до аварии увлеклась дизайном — помогала подруге моей бывшей, Сусанне Папинака, в оформлении интерьеров. Там, на Патриках, даже есть одно кафе, которое они вместе оформили. Так что не записывайте мою дочь в проститутки и наркоманки!

— Вы меня неверно поняли, — Катя смутилась — разгневанный отец попал в самую точку.

— Извините, что оторвали вас от дел, — совсем мирным, благодушным тоном сказал Гущин. — Я бы хотел встретиться с вашей дочкой, не откладывая, прямо сегодня. Предупредите их с вашей бывшей женой и дайте адрес, пожалуйста, как обещали.

— Я позвоню Регине, — Кутайсов известил об этом не Гущина, а свою молодую жену Феодору.

Она за все время беседы не произнесла ни слова. Стояла рядом с Кутайсовым, разглядывала носки своих изящных замшевых сапог.

Кутайсов отошел, достал мобильный, набрал номер. Говорил он тихо.

— А в каких отношениях с Пелопеей вы? — спросила Катя юную мачеху.

— Нормальные отношения, то есть никакие, — девушка дернула плечиком. — Ло память, бедняжка, потеряла. Совсем ничего не помнит. Но это не сумасшествие. Она полной дурочкой не стала после аварии. Просто это амнезия у нее.

— Вы замуж за ее отца вышли недавно, да? А до аварии вы Пелопею знали?

— Мы учились с Ло в одном классе, там, на Новой Риге. Мы были соседями, были подругами, сидели за одной партой. Что толку скрывать? Вы все равно это узнаете. Мы долго и преданно с ней дружили. А потом все разбилось, как хрустальный шарик. Она винит меня в том, что я разрушила их семью, увела Платона у ее матери. Хотя там и разрушать уже было нечего. Но она винит меня. А может, и не винит уже. У Ло сейчас мало что поймешь. Может, она вообще все забыла? У нее же травмированная психика.

Юная мачеха Феодора говорила все это, наклоняя изящную головку то к одному плечику, то к другому, как птичка. Она чем-то была похожа на актрису Лайзу Миннелли. Только во всем ее облике не было присущей Лайзе беззаботности. Имелось что-то иное. Но Катя пока не могла определить природу этих скрытых чувств.

Глава 14

Женщины Патриарших

По дороге на Патриаршие пруды у полковника Гущина раздался звонок на мобильный — сотрудники розыска, занятые работой по строительной фирме Виктора Кравцова, извещали, что наконец-то нашли концы через администрацию рынка, связались с бухгалтером фирмы, и бухгалтер сообщила, что в последний раз разговаривала с Кравцовым примерно десять дней назад по телефону. Она пояснила: все заказы на дачные работы фирма имела лишь в летний период, и их было очень мало. В октябре вообще наступил мертвый сезон, торговый павильон на строительном рынке даже не окупал аренды и открывался от раза к разу.

Полковник Гущин спросил, что представляет собой эта бухгалтерша, сколько ей лет. Сотрудники розыска ответили: на любовницу не тянет — солидная дама за пятьдесят, живет с мужем и двумя взрослыми детьми. Бухгалтерша дала им мобильный номер напарника Виктора Кравцова, работавшего в должности менеджера по поставкам товара. Он состоял с Кравцовым не только в деловых, но и приятельских отношениях. Сама бухгалтерша ничего о личной жизни работодателя не знала, понятия не имела о том, что он ушел из семьи к какой-то пассии. Сыщики планировали связаться с компаньоном Кравцова немедленно и доложить.

Катя никак не отреагировала на эту новость. А что тут реагировать? Все пока пустота. Не стала она комментировать и беседу с отцом Пелопеи и ее мачехой — прежней школьной подругой. Сидела, нахохлившись, на заднем сиденье и наблюдала, как полковник Гущин рулит сам.

Гущин припарковался на Спиридоновке, бурча, что парковка влетит в копеечку. И они с Катей прошли по Спиридоньевскому переулку до перекрестка. Катя не испытывала к Патриаршим прудам никакой особой любви. Место всегда казалось ей излишне пафосным и каким-то тесным. Эти переулки, словно зажатые домами в тиски. Пруд представлялся ей всегда зеленым лоскутом ткани, брошенной на бетон. И здание желтого «павильона» над водами казалось смехотворно-нелепым. Вот и сейчас, шагая рядом с Гущиным, она с удовольствием отмечала про себя «бяки» Патриарших.

Фасады домов ухожены, отреставрированы и покрашены. Но отойди на десять шагов в глубь переулков и увидишь — точнее, почувствуешь носом — запах мочи из подворотен. И серые «кишки» выносных шахт лифтов на домах тридцатых годов все исчерканы, исписаны черными граффити.

Угловой магазин на перекрестке Малой Бронной гордо именуется «Предметы роскоши» — витрины завешаны чем-то болотно-зеленым и никаких особых роскошеств не видно. А напротив — сущее убожество: годами немытая витрина муниципального продуктового магазина, а в ней — выцветший рваный плакатик от мэрии: «Дорогие москвичи, с Днем города!»

Дааааа-раааа-гие маааааа-сквичииии!

Но что ей всегда нравилось в этом месте, так это женщины. Женщины Патриарших. О, шагая рядом с Гущиным, Катя не смотрела на дома и витрины, она жадно вглядывалась в лица шествующих навстречу красоток и дурнушек, дам, старух, студенток, туристок, путан. Женщин Патриарших — всех, кто попадался навстречу, что-то объединяло. Что-то призрачное и неуловимое, однако весьма характерное для этого местечка. Порой излишняя вычурность в одежде, порой изысканность манер, порой легкость походки — даже у восьмидесятилетних старух, прогуливающих на поводках пекинесов и болонок — сразу по две-три штуки.

Катя всегда пыталась угадать, вглядываясь в лики особенно «пожилых Патриков», кто кем был в прежней жизни. Та старая карга, наверное, женой посла, та — балериной Большого, та — тайной содержанкой члена ЦК.

Но сейчас старух попадалось мало, в основном женщины среднего и молодого возраста. На Патриках, не очень любимых Катей, кипела полуденная жизнь.

Гущина, когда он сошел с тротуара, чуть не задавил велосипедист, мчащийся с ветерком по велодорожке. Велосипедист стал так вежливо и горячо кричать «извините!», что Гущин тут же, тая на глазах, как эскимо, забурчал: «Что вы, что вы, это я, идиот!»

Катя даже не удивилась, когда Гущин указал на самый видный, самый красивый — розовый дом на углу Малой Бронной и Большого Патриаршего. Здесь она живет с матерью.

Катя подумала: в этом доме что-то произошло.

И мы не знаем что.

Пусть она возникла голая на темной дороге, как призрак в ночи. Но то было лишь продолжением, кульминацией. А начало здесь.

По звонку им открыли дверь подъезда. Гущин отметил, что «аквариум» консьержа пуст. Они поднялись на нужный этаж.

В проеме открытой двери квартиры их ждали две женщины.

Катя сразу поняла: это тоже женщины Патриарших. Их нельзя не узнать.

Высокая и маленькая, платиновая блондинка с распущенными волосами и рыжая, кудрявая. Гущин представился. Блондинка назвалась Региной Кутайсовой, сказала, что рыжая — ее подруга Сусанна Папинака.

— Проходите, я жду вас с тех пор, как Платон мне позвонил. Вы быстро доехали. Нам лучше сначала поговорить самим — я услала детей гулять.

Катя видела: Гущин не сводит глаз с лица Регины. Гущин красен как рак и взволнован. Эта женщина… Боже, как же она хороша!

Серые ясные глаза, модельный рост, стройность, хрупкость. Возраст абсолютно скрыт этой естественной королевской красотой. Никакой косметики.

Сусанна Папинака тоже привлекала взор, однако она несколько терялась на фоне великолепной Регины. И Катя подумала: как такую женщину, царицу, мог бросить муж?!

Квартира, в которую они попали, была огромной и пустой — общее пространство, где кухня переходила в столовую, дальше стояли диваны и кресла у большого электрического шведского камина с имитацией поленьев. Минимум мебели, белые стены, высоченный потолок, светлое дерево — орех.

Регина пригласила их сесть.

— Мой муж сказал, что вы снова подняли дело об аварии, — ее голос звучал взволнованно. — И еще он сказал, что тот человек убит.

— Кравцов, Виктор, — Гущин откашлялся. Он сидел на мягком диване прямо, словно аршин проглотил, и его уши и лысина пылали как маков цвет.

Катя подумала: ой, кажется, втюрился полковник с первого взгляда! Это «не есть хорошо» в сложившихся условиях. И ерничать и хихикать тоже не надо. Со всеми случается. А эта женщина… Регина… и рыжая огненная Сусанна — да, без сомнения, они идеальные женщины Патриарших. Редкий типаж.

— Нам необходимо побеседовать с вашей дочерью Пелопеей, — Катя решила взять инициативу в свои руки, пока Гущин млеет, пожирая глазами красавицу и ее подругу.

— Я отослала детей пройтись. Младшие сегодня опять нас с дочкой навестили. Я им не сказала, что приедут полицейские. — Регина сложила руки на груди. — Кто убил Кравцова?

— Мы расследуем это дело. Нет пока еще полной уверенности, что это он. Трудности с опознанием трупа, — Катя считала, что не открывает матери никаких особых тайн.

— А почему вы приехали к мужу? Вы что, нас в убийстве подозреваете?

— Нет, мы пока никого ни в чем не подозреваем. Мы начали устанавливать личность убитого и узнали о ДТП трехлетней давности. О странных обстоятельствах происшедшего. О том, что ваша дочь Пелопея потеряла память и так и не смогла рассказать, что с ней случилось.

— А вы сейчас думаете, что это как-то связано с убийством Кравцова? — подозрительно спросила рыжая Сусанна.

А то нет… Это первое, что приходит на ум, если это и правда Кравцов.

Но Катя этого вслух не сказала, отделалась дежурной фразой:

— В ходе расследования убийства мы обязаны проверять все.

— Ну хорошо. — Регина кивнула. — Спрашивайте, у вас какие-то вопросы, да? Я постараюсь помочь, чем могу.

— Вы ведь отсутствовали в то время? — спросил Гущин.

— Я за неделю до этого улетела в Монте-Карло.

— Ваш отъезд был как-то связан со ссорой с вашим мужем?

— Платон назвал то, что было, ссорой? — Регина посмотрела на Гущина. Тот еще пуще залился краской, стал пунцовым.

— Ваш муж сегодня сообщил нам, что незадолго до аварии Пелопея уехала из вашего дома на Новой Риге сюда, в эту квартиру, из-за неприятностей в семье, — тут же пояснила Катя.

— Это были не ссоры, это был крах нашего брака, — сухо ответила Регина. — Но Платон неточно вам сказал. Пелопея жила здесь, на Патриках, и раньше — когда училась в университете, во время сессий, и потом оставалась здесь, в Москве, а не ехала за город. Окончательно она решила жить отдельно примерно за полгода до аварии. Переехала сюда. Мы с Платоном не возражали, она достаточно взрослая и самостоятельная. И когда она зимой перебралась сюда совсем, наш брак еще не рухнул. То есть я тогда еще не подозревала, что Платон мне изменяет.

— Некоторые сотрудники полиции в Бронницах полагают, что Пелопея не сама приехала туда, а с кем-то, кто либо забрал ее отсюда, из этой квартиры, либо похитил, — сказала Катя. — Инспектор Мамонтов, например. Он с вами беседовал?

В памяти Регины в этот момент возникла картина — яркая, как киношный кадр, не потускневшая за все эти долгие три года.

Она курит украдкой под лестницей возле лифтов в Институте Склифосовского. Ее не пустили в реанимацию к Пелопее, которой сделали вторую операцию после Бронниц. Врач не пустил даже на порог реанимации, через час ожидания вышел сам — состояние тяжелое, делаем все возможное.

Регина жадно затягивается сигаретой, кашляет, чувствует, что слезы…

Слезы чертовы…

Кто-то есть у нее за спиной — она резко оборачивается, готовая к тому, что и из этой тайной курилки ее сейчас выгонят санитарки или наорут.

Тот парень-гаишник, высокий и крепкий, как скала, стоит и смотрит на нее сверху вниз, точно оценивает или жалеет.

«Вашу дочь увез в Бронницы насильно в пустующий дом в Петровском этот человек — Виктор Кравцов. Он похитил ее. Это он раздел ее догола, накачал наркотиками. Ей удалось как-то вырваться от него. И он пытался ее убить, когда догнал на Старой дороге. Это не просто авария. Никто не хочет этого понять — поймите хоть вы, ее мать. И берегите от него Пелопею. Для него самое страшное — это если к ней вернется память. Возможно, он снова попытается ее убить, он не может допустить, чтобы она все вспомнила о нем. Этот человек опасен. Он лжет, не верьте ему. На Старой дороге все было совсем не так, как он описывает. Все это ложь. Он лгал и мне, и следователю, солжет и в суде, если суд состоится. Берегитесь его. Он смертельная угроза для вашей дочери».

Регина вспомнила, как сердце ее в тот момент пронзило точно иглой.

Смертельная угроза…

— Инспектор Мамонтов считал, что Кравцов лжет, что там, на той дороге, ночью, все было совсем не так, — сказала она. — Я много раз разговаривала с дочкой, пыталась выяснить… пыталась помочь ей вспомнить. Но это ни к чему не привело. А сейчас Кравцов, вы сказали, убит?

Полковник Гущин выдержал ее ясный взгляд, в котором мерцал, словно огонек, тайный вызов.

— Могло произойти что-то еще, — сказала Катя. — А что вы сами думаете о случившемся?

— Я не знаю. Я не могу себе простить, что улетела тогда отдыхать. Оставила Пелопею и… весь этот ужас обрушился на нее и искалечил ее не только физически, но и всю жизнь ей сломал. А меня не было рядом. Я не смогла защитить свою дочь.

Может, не смогла тогда защитить, но отомстить сумела. Отомстить маньяку и похитителю. Прикончить его. Обезглавить. Отрубить руки, чтобы никто не сумел опознать его и связать с той аварией, связать с Пелопеей.

Все это пронеслось в голове Кати. Но она тут же отогнала от себя этот бесполезный, назойливый рой догадок. Рано, рано, ничего пока не ясно.

— Да ничего вроде не предвещало тогда всего этого кошмара, Регин, — молчавшая доселе Сусанна Папинака положила руку на плечо подруги. — Я рассказывала тебе. Ло казалась такой жизнерадостной, такой веселой. Я встретила ее здесь, на Патриках, примерно за неделю до того, как все случилось, — она обернулась к Гущину и Кате. — У нас в Спиридоньевском имеется лавочка — наша зеленная эколавочка. Я встретила Ло там, она покупала хлеб, багеты и еще что-то, уже не помню. Мы поболтали, я сказала, что сама, может, на днях слетаю в Монте-Карло, пока у меня шенген не закончился. Ло выглядела как принцесса. Она вообще была чудо как хороша. Регин, покажи им фотографию! Ло выглядела такой радостной, такой счастливой. Она просто вся светилась.

Регина поднялась с дивана и направилась в глубь огромной квартиры.

— Для меня был настоящий шок, когда я узнала, — шепнула Сусанна, понизив голос. — Голая… ночью… где-то у черта на куличках, в какой-то деревне…

— В лесу, — поправила Катя. — Это произошло на лесной дороге, недалеко от дачного поселка Петровское.

Регина вернулась с большой фотографией в руках.

Они все стояли обнявшись на этой семейной фотографии и улыбались в объектив. Отец, мать и их дети.

Катя увидела в центре между родителями невысокую девочку лет четырнадцати — довольно невзрачную, серенькую как мышь, — младшую дочь Грету. Парень столь же непримечательной внешности, в круглых очках, слегка сутулый, стоял рядом с Региной. Сын Гаврила. А рядом с отцом стояла она…

Пелопея…

Катя ощутила, как у нее перехватило дыхание.

Девушка отличалась редкой, изысканной красотой. И даже в сравнении с ослепительной красавицей матерью она как магнит привлекала к себе все взоры.

Если Кравцов и правда маньяк, неудивительно, что он возбудился, лишь увидев ее случайно, и украл, увез ее — для себя.

Если он не маньяк, то опять же неудивительно, что он мог влюбиться в нее без памяти после аварии. И бросить все — и жену, и детей.

Гущин смотрел на фото. Потом посмотрел на Регину, словно сравнивая мать и дочь.

— Вот какая она была. Теперь идемте, увидите, что с ней стало. Во что этот человек — Кравцов — превратил ее, — тихо сказала Регина.

Они не стали больше расспрашивать ее. Им было необходимо встретиться с Пелопеей.

Сусанна осталась, а они спустились во двор. Регина набрала номер мобильного.

— Они в сквере, — сказала она, кивая на желтый павильон ресторана у Патриаршего пруда.

Но повела их не к павильону, а по аллее. Дорожку усыпала палая листва. Но вот странность — ни один желтый лист не плавал на зеленой поверхности воды, гладкой как стекло. Они прошли мимо скамейки, на которой никто не сидел. Катя оглянулась — скамейка напротив пастельного дома с башенками и нелепым подъездом в виде кокошника. Наверное, именно здесь все и случилось — как о том повествует булгаковский роман. Толстый кот… Регент в клетчатом, и тот, другой, у которого один глаз зеленый… нет, карий, а второй мертвый…

Никто не сидел на этой скамье, словно ее заколдовали. А вот на соседней, поодаль, сидел парень лет двадцати пяти — тот самый, с фото.

Катя сразу его узнала. Брат Пелопеи и Греты Гаврила. Только без очков. Но вид все равно несколько чахлый и потерянный. Серые джинсы, серая толстовка. Он не смотрел на полный великолепия сквер Патриарших. Со скучающим видом он пялился в свой айфон.

— А где девочки? — спросила Регина.

— Мам, они сейчас, минутку. Пелопея захотела пить. Они пошли в кафе на углу — кофе купить, — ответил паренек.

Катя подумала: Пелопея это специально. Решила потянуть время, когда узнала, что приехали полицейские. Отчего она так решила — Катя не знала, но была уверена: Пелопея не торопится с ними встретиться.

— Это из полиции, — сказала Регина. — Снова подняли наше дело. Представляешь, сказали мне — этот человек… Кравцов убит.

Глаза парня вспыхнули.

— Правда? Это точно, без обмана? Он убит? — Он уперся ладонями в колени. — Ха! Не станем делать вид, мама, что нас эта новость огорчила. Черт… Собаке — собачья смерть.

— Думай, что говоришь, следи за языком. Это полиция! — одернула его Регина.

— Вы идите. Спасибо вам. Мы с вашим сыном вместе подождем Пелопею, — Катя дала ей понять, что они хотят поговорить с младшими Кутайсовыми наедине.

Гущин излишне горячо, продолжая пылать как мак, поблагодарил Регину за помощь.

Интересно, чем это она нам помогла? Совсем поплыл Федор Матвеевич… Ишь как глазки горят! Понравилась она ему, ох понравилась…

— Вы, Гаврила, как мы узнали, когда ваша сестра пропала, первым подняли тревогу? — спросил Гущин, кое-как справившись с потрясением от вида «женщины Патриарших».

— Не я. Мне отец позвонил. — Гаврила поднялся со скамьи. — Сказал, что звонит-звонит, а Ло не отвечает.

Гаврила помнил то утро как сейчас. Отец не ночевал дома на Новой Риге. Как только мать улетела за границу, он все ночи подряд отсутствовал. Гаврила считал, что он проводит время с этой потаскухой… с Феодорой, которая…

Которая теперь полная хозяйка в их доме.

А тогда они все еще скрывались, трахались тайком, хотя все это уже вылезло наружу. Вся эта собачья свадьба…

Гаврила помнил, как он гнал машину по Садовому кольцу после звонка отца. Как влетел в подъезд розового дома, бежал по лестницам, звонил, звонил, потом стал стучать, колотить в дверь: Ло! Ло, открой! Ло, что с тобой, ради бога, открой мне!!!

На стук и крики вышел сосед. Спросил, что случилось. Они вместе попытались «отжать» дверь от косяка — куда там! Бронированная, крепкая. Такую не взломаешь и не выбьешь. Надо вызывать службу «вскрытия дверей».

Ло, открой! Открой мне!

Гаврила помнил все как сейчас — это никуда не делось, это с ним навсегда.

— Я думал, она там. Я испугался. Я хотел взломать дверь.

— Вы испугались, что у вашей сестры… что ваша сестра… — Катя не закончила.

— Что у нее передоз. Что она умирает в квартире, — сказал Гаврила. — А ее там не было вообще.

— Вы знали о ее проблемах с наркотиками?

— Все знали. И сестра, и отец, и мама. Но мы не знали, что с этим делать. Думаете, легко смотреть, как близкий человек превращается в хронического нарика? — Гаврила вздохнул. — Только вы, пожалуйста, сейчас с ней о наркоте не говорите, ладно?

— Почему?

— Потому что она все забыла. — На лице Гаврилы появилась растерянная улыбка. — Странно так… не помнит, представляете? Она и про наркотики ничего не помнит. Совсем. Ей в больницах столько лекарств вводили, что для нее и ломка совершенно бесследно прошла. Она с наркоты своей просто на лекарства перескочила — обезболивающие и другие. И они как клин наркоту выбили. А память… В памяти у нее про наркоту ничего нет. И мы ей об этом не напоминаем. Вот амнезия что делает… Нет, оказывается, худа без добра. Хоть в этом какая-то польза есть от потери памяти. Так что вы ей не говорите, ладно? Если что, спрашивайте у нас — у меня, у предков, у Греты. Только не у Ло про наркоту. Вон они идут, пожалуйста, помните, очень вас прошу!

На аллее у детской площадки с памятником баснописцу Крылову как фантом возникли две фигуры.

Женщины Патриарших… Только эти молодые женщины Патриарших.

Они приближались. Высокая и невысокая, обе в джинсах, кроссовках, куртках нараспашку, намотанных вокруг шеи шелковых шарфах, с одинаковыми картонными стаканчиками с кофе в руках.

Катя узнала младшую, Грету. Выросла за эти три года, но все такая же серая мышка, как и на фото.

А вот Пелопею Катя не узнала.

Кажется, не узнал ее и полковник Гущин. Тяжко, трагично вздохнул.

О жизнь…

О смерть, что ты делаешь с нами…

Пелопея шла довольно уверенно, но что это была за походка! Она раскачивалась из стороны в сторону, сильно хромала. Одна нога ее стала заметно короче другой, причем ноги выглядели безобразно кривыми, словно вывернутыми в суставах. Операции собрали раздробленные кости по кусочкам, но врачи так и не сумели превратить хромую калеку в прежнюю Пелопею.

Да и многое другое в ней изменилось: некогда изящная стройная фигура теперь напоминала своим видом грушу — таз заметно раздался вширь, утяжелился. Пелопея очень сильно прибавила в весе. Но лишние килограммы скопились только на бедрах и животе, оставляя кривые ноги, обтянутые джинсами, тоненькими. В этом раздувшемся туловище и тонких ногах было что-то паучье.

Лицо тоже изменилось: черты его заострились, а вот щеки и подбородок опухли, под глазами появились мешки, светлые волосы стали тусклыми и ломкими. Красота пропала. Пелопея выглядела заметно старше своего возраста — ей, двадцатисемилетней, можно было дать лет тридцать пять. Она с видимой жадностью глотала кофе из картонного стаканчика и не спускала глаз с Кати и Гущина, стоящих рядом с Гаврилой.

— Ло, сядь, передохни, — сказал он заботливо, когда сестры подошли.

— Я совсем не устала.

— Это из полиции, как мама сказала, — Гаврила кивнул на Гущина.

Но Пелопея смотрела на Катю. И вот странность — у той появилось ощущение, что калека как-то сразу выделила ее и отметила для себя. И что она станет обращаться именно к ней, Кате, даже если вопросы ей начнет задавать полковник Гущин.

— Здравствуйте, Пелопея, — сказала Катя, представилась официально и назвала звание и должность Гущина.

Сердце ее сжалось — нет, не от боли при виде несчастной калеки и не от сочувствия, а от накатившей как волна пустоты и печали, осознания того, как хрупок человек, как он мал и уязвим перед судьбой, перед стечением обстоятельств, перед бедой, перед преступлением и злом. Перед переменами к худшему, которых все так стремятся избегать. Но жизнь, словно в насмешку, сама диктует каждому и свою волю, и свой распорядок, свое расписание потерь.

— Привет, — ответила Пелопея. — А чего вы, полиция, снова ко мне?

— Они маме сказали — Кравцова убили, — сообщил Гаврила. — Ло, ты сядь, они же вопросы начнут задавать. Это долго. Это мы все уже проходили.

Он взял из рук сестры стакан с кофе. И она села на скамью. Младшая, Грета, уселась рядом с ней, глядя на Гущина и Катю исподлобья.

— Мы не заплачем от этой новости, правда, Ло? — спросила она. — А вы что думаете, это Ло его убила, отомстила за аварию, за свой пузырь мочевой, разорванный его тачкой? А как его убили? Он мучился перед смертью?

— Он мучился перед смертью, — ответила Катя злой Грете.

— Отлично. И долго?

— Грета, умолкни! — шикнул на сестру Гаврила.

— Я просто знать хочу. И Ло будет интересно послушать.

— Грета, не надо, пожалуйста, — тихо попросила Пелопея.

И сестра тут же стихла, отвернулась, достала из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. Закурила.

Катя подумала, что ее версия, столь скоропалительно озвученная полковнику Гущину, что Виктор Кравцов после аварии, раскаявшись и влюбившись, стал любовником Пелопеи, не выдерживает никакой критики.

Нет, ради той, прежней, что на фото, он бы мог как в омут с головой в любовь… Бросить дом, жену… Ради этой, новой Пелопеи — вряд ли. Да и младшие бы не позволили — вон как Грета глазами зло сверкает. Ненависть и отчаяние здесь укоренились и дали горькие плоды. И три года — это не срок.

— Пелопея, Кравцов не пытался с вами встретиться, как-то связаться после аварии? — спросил Гущин.

— Говорят, он приходил, когда я в больнице была. Но я этого не помню. Нет, мы не встречались. Папа с ним как-то столкнулся у следователя — он мне говорил.

— Как вы оказались тогда в Бронницах?

— Я не знаю. Меня сотни раз уже спрашивали об этом. Я не помню.

— А что вы помните? — спросила Катя.

— Ну, многие вещи. Но это все из давнего — детство, как мы здесь все жили, на Патриарших, школу, университет. Я не помню того, что было со мной до аварии. Совсем. Я и аварию не помню.

— Вы пробовали обратиться к психологу?

— Я и сейчас к нему хожу.

— И что он говорит?

— Амнезия, — Пелопея постучала костяшками пальцев по скамье. — Стук-стук, глухой звук. Я боюсь его, он маме скажет, что меня в психушку надо отправить.

— Никто тебя никуда, ни в какую психушку не отправит! — сказал Гаврила и взял ее за руку. — Выбрось это из головы. Я не допущу, не позволю. Даже если мама после развода начнет устраивать свою жизнь, тогда мы… я стану заботиться о тебе. Я всегда буду заботиться о тебе.

— Да, я знаю, спасибо, братик, — безучастно ответила Пелопея и повернулась к Кате: — А кто убил этого человека?

— Мы пока не знаем, — сказал Гущин, не дав Кате и рта раскрыть. — Мы только начали расследование. Сразу вспыли обстоятельства той аварии, поэтому мы и решили побеседовать с вами.

— Я бы рада помочь вам, да не могу. Думаете, мне самой нравится вот так жить, словно у меня кто-то в голове ластиком все стер? Думаете, я не пыталась вспомнить? Я пыталась так сильно, что раньше у меня даже голова болела адски. Но все зря. Это не в моей власти, поймите.

— Мы понимаем, — сказал Гущин. — Вы уж нас простите за беспокойство, девушка. Меньше всего нам хотелось доставлять вам неприятности своей назойливостью. Мы сейчас уйдем. Последний вопрос: вы до аварии машину водили?

— Да, меня папа учил, еще школьницей. Мы же за городом жили тогда, машина необходима.

— Навыков вождения не утратили?

— Нет, — Пелопея улыбнулась. — Хоть это со мной. Когда я оставила костыли и ходунки, папа сказал, что на машине легче, чем пешком. И я села за руль — дома, возле гаража. Он боялся, что я все забыла. Но этого я не забыла. Руки сами все помнили, ноги тоже.

— Ло на машине не ездит, — затягиваясь дымом сигареты, отрезала сердитая Грета. — Куда тут ездить? Мы все время здесь, на Патриках толчемся.

Они так и остались на скамейке, когда Гущин вежливо попрощался. Сидели втроем, голова к голове, шушукались, явно делясь впечатлением от визита полиции.

Бесплодного визита…

Катя вынуждена была это признать.

Шагая в направлении Большого Патриаршего переулка, она оглянулась. Пруд показался ей словно подернутым пленкой. Вода не может выглядеть так гладко — это неестественно.

Та скамейка напротив дома с башенками снова пустовала. Катя оглядела тесную Малую Бронную, сонные, застывшие разноцветные дома. Отчего-то было неприятно думать, что по этой нарядной, как пряник, улице некогда (пусть только лишь в романе!) катилась, как бильярдный шар по сукну, пачкая кровью мостовую, отрезанная, отчлененная от туловища голова.

А другая отчлененная — отрубленная топором — голова до сих пор так и не явила себя свету, скрываясь в своей тайной лесной могиле…

Глава 15

Любовница

— Жаль девчонку, — сказал полковник Гущин, когда они с Катей шли по Спридоновке к месту парковки. — Словно розу сломали и раздавили каблуком. А мать — это даже не роза, это целый розовый куст. Очень красивая женщина эта Регина Кутайсова! Но что-то с ней не так.

Катя покосилась на полковника. Каким языком выражается полковник полиции! Сломанная роза… розовый куст… Однако верен полицейскому правилу: даже в припадке тайного восторга что-то подозревает.

— Во-первых, наш приезд ее испугал, — продолжил Гущин, пикая брелком сигнализации и открывая машину. — А во-вторых, она не сказала нам правды.

— Да она, Федор Матвеевич, вообще нам ничего не сообщила. Так, общие, уклончивые фразы, — заметила Катя. — И муж ее тоже мало что сказал. Младшие Кутайсовы смерти Кравцова обрадовались, даже не скрывали. Пелопея… видно, что она сильно травмирована. И дело не только в сломанных костях.

Гущин хотел что-то возразить, но у него заполошно зазвонил мобильный.

— Федор Матвеевич, нашли мы компаньона Кравцова! — доложили оперативники. — Фамилия его Гукасов. Он по телефону нам сказал — Виктора не видел дней десять, разговаривал с ним опять же по мобильному. Кравцов ему отпуск разрешил взять на две недели — все равно, мол, заказов нет. Но сказал, что дела скоро поправятся, мол, и средства будут, так что они аренду на рынке павильона продлят. И еще, самое главное: про любовницу Гукасов ничего конкретно не знает, но знает, что напарник его развелся. И несколько раз, когда они поздно вечером с рынка на одной машине возвращались, он Кравцова подвозил к бывшему Мосрентгену — это за Николо-Хованским кладбищем. Там торговые склады и разные мастерские. Гукасов сказал, они там товары брали на реализацию для оформления участков у некой Саши. Это женщина молодая, ей тридцати нет, по описанию Гукасова. Так вот, туда он Кравцова и подвозил ночью. Тот явно у девицы ночевать оставался в мастерской. Федор Матвеевич, скорее всего, Саша и есть пассия Кравцова. Мы сейчас едем к Гукасову, допросим его, а оттуда махнем к Саше на Мосрентген.

— Допрашивайте свидетеля, — приказал Гущин. — С женщиной я сам встречусь. Уточните адрес для меня. Это не так далеко от рынка, где павильон Кравцова. От места, где его тело нашли, хоть и прилично, но сторона все та же.

Он кивнул Кате — женский день сегодня, мы сами с усами, допросим всех баб лично.

Катя достала планшет и проверила, где этот самый Мосрентген за Николо-Хованским кладбищем. По сравнению с фешенебельными Патриаршими прудами, это словно другая планета.

И точно. Когда они свернули с МКАД, началась промзона, переоборудованная под торговые склады. Полковник Гущин уточнил адрес, но все равно воспоминания свидетеля Гукасова об этом месте были лишь визуальными. И они долго, очень долго петляли между новых пакгаузов, старых кирпичных развалюх, павильонов, пока не вырулили к свалке, взяли от нее направо, снова углубились в лабиринт между складами и развалюхами и очутились на окраине кладбища.

И тут Катя увидела небольшое строение на отшибе от пакгаузов, возле кладбищенской дороги. Это тоже был склад, но его окружали старые деревья, каким-то чудом сохранившиеся на территории промзоны. Строение, обшитое новеньким белым сайдингом, щеголяло красной крышей и подслеповатым оконцем. Вокруг здания натыкали в землю разные образцы штакетника, предназначенного для продажи, церковных оград разного стиля. Все они, соединенные друг с другом проволокой, представляли собой странный низкий заборчик. Перед строением была разбита небольшая клумбочка, на которой все еще цвели фиолетовые астры. У крыльца в ряд стояли могильные памятники — плиты из мрамора.

— Это здесь, судя по описанию, — сказал Гущин. — Они здесь всякой всячиной торгуют — и для кладбища, и для…

Он не договорил.

Они увидели, как у нелепого заборчика остановилась машина, из нее выпрыгнул лысый человечек в зеленой куртке и ринулся в калитку. Он вбежал на низкое крылечко, постучал в дверь. Потоптался у порога. Затем спрыгнул и нырнул за дом. Через секунду появился с замызганным пластиковым креслом в руках. Он подбежал к окошку, поставил кресло и влез на него, прислоняясь к стеклу как можно теснее и делая из ладоней козырек от света, чтобы увидеть, что там внутри.

Он стоял на шатком колченогом кресле около минуты, вероятно, разглядывая домишко сквозь пыльное стекло, а затем произошло нечто невероятное.

Человечек вскинул руки, словно защищаясь, отпрянул и с грохотом плашмя шмякнулся с кресла на гравий, издав тонкий хриплый вопль ужаса.

Гущин выскочил из машины. Катя не поняла, что произошло. Что с этим типом — стоял, смотрел, вдруг заорал и упал, как в припадке.

Грузный Гущин сиганул через забор — кладбищенскую ограду. Катя, перелезая через забор следом, неловко зацепилась каблуком, потом рукавом куртки.

Гущин был уже на крыльце. Он не стал стучать, а рванул дверь на себя. И она распахнулась — она не была заперта. Он ринулся внутрь и…

Буквально через минуту вылетел обратно.

Катя…

Уже на крыльце она ощутила этот жуткий смрад. Он тяжелой плотной волной ударил в нос из открытой двери. Запах был такой сильный, что у Кати моментально сперло дыхание, рвота подкатила к самому горлу, глаза начали слезиться и…

— Федор Матвеевич, что там внутри? — только и сумела спросить она.

Гущин загородил от нее дверь.

— Не ходи туда, — прохрипел он. — Там… там труп. Женщина изрубленная… Там все гниет, и мухи…

Мухи черным роем вырвались наружу, словно учетверяя силу невероятного смрада, который отравлял собой осенний воздух.

Но Катя все же заглянула туда, внутрь этого дома-кошмара.

Через секунду она бросилась прочь, за угол, зажимая обеими руками рот.

Но ее все равно вырвало на сухую траву.

Рядом кто-то стонал и охал от боли. Лысый человечек ползал по гравию, пытаясь встать на ноги.

А кругом…

Катя, задыхаясь от нового приступа тошноты, увидела их.

Тайных наблюдателей, свидетелей, хранителей дома-кошмара.

Гипсовые садовые фигурки журавлей и цапель, гипсовые садовые гномы, гипсовые кошки, гипсовые совы, гипсовые кладбищенские ангелы со слепыми глазами, гипсовый орел, гипсовые жабы гигантских размеров, гипсовые черепахи, гипсовые утки и гипсовые филины, покрытые пылью, усеянные, как язвами, отметинами засохшего вороньего помета, пялились на нее из жухлой травы заброшенного неухоженного сада.

Глава 16

То, что было в деле о ДТП, но осталось тайной

В дом-кошмар сотрудники экспертно-криминалистического управления заходили в специальных костюмах. Оперативникам тоже выдали маски и бумажные защитные комбинезоны. Но это помогало мало. То и дело кто-то из оперов вылетал из дома на лужайку и блевал возле клумбы.

Катя пережидала осмотр места происшествия за домом, забившись глубоко в заросли маленького сада. Но и сюда порой, с порывами ветра, достигала вонь разложения. У Кати все еще слезились глаза: трупные газы — вещь коварная. Ей казалось, что садовые фигуры — стражи этого места, окутанного смертным зловонием, — следят за ней выжидательно и зловеще. О, они-то знают, что здесь случилось! Но молчат. И не скажут, потому что сама смерть наложила печать молчания на их гипсовые уста.

Полковник Гущин, коего долг обязывал присутствовать при осмотре места происшествия, в маске и бумажном костюме защиты выскакивал из дома каждые десять минут. И все пытался найти себе занятие вне стен, пропитанных трупным ядом.

— Быкова Александра, двадцати девяти лет, документы у нее в сумочке, — прохрипел он, сдергивая маску и падая на панцирь гипсовой черепахи, используемый как садовый табурет. — Сумка валяется в комнате, деньги там в кошельке, пять тысяч, кредитка, ключи от дома. Все цело. Но на сумке — кровавые отпечатки. Убийца брал ее в руки, рылся в ней. Хотя эксперты сказали — это просто пятна, для дактилоскопии непригодны, потому что убийца был в резиновых перчатках.

— Сколько же она лежала в этом доме? — спросила Катя.

— Давность смерти — не менее недели. Эксперты установили по степени разложения тела, по личинкам, всей этой нечисти, что там кишмя кишит. Неделя для трупа в закрытом помещении! — Гущин покачал головой. — Этот дом — он и мастерская, и жилой. У Быковой диплом на стене — награда с какого-то художественного конкурса, скульптор она была. В мастерской завались этой дряни незавершенной. — Гущин кивнул на садового гнома, выглядывающего из травы, как партизан. — Она этим торговала. И для кладбища ангелов лепила. Там, кроме мастерской, еще кухня и жилая комната. Диван разложен как двуспальная кровать, и полно мужских вещей — обувь, одежда. На раковине — бритва. Эксперты сейчас собирают все, что можно исследовать на ДНК. Будут сравнивать. Я думаю, он… этот наш Кравцов, жил здесь, с ней, с этой Быковой. Если ДНК совпадет, то все наши сомнения отпадут. Ее убили топором. Эксперт пока не может сказать точно, какое именно число ударов ей нанесли, из-за сильного разложения тела, но я и без его выводов вижу — девчонку изрубили как бифштекс. Но никаких частей тела не отчленяли, в отличие от Кравцова.

— Может, это он ее прикончил? — спросила Катя.

— У них давность смерти одна и та же — около недели. И эксперты не нашли никаких признаков того, что Кравцова убили в доме. Дальше будет картина проясняться, но я думаю — сначала убили его, а потом убийца приехал сюда. И расправился с этой девушкой, его сожительницей. Здесь тихое место. На отшибе. Никто ничего не видел, не слышали криков. И неделю сюда никто не заглядывал. Покупателей на садовые скульптуры сейчас днем с огнем не сыщешь. И вот еще что… Эксперты нашли тряпку на полу, она была пропитана ацетоном. Их это очень заинтересовало. Но пока они выводы свои хранят при себе.

— А кто этот человек, который смотрел в окно, а потом упал? — жалобно спросила Катя.

Полковник Гущин посмотрел в сторону гипсового ангела, возле которого на пластиковом стуле, обхватив себя руками, сидел лысый человечек и все еще что-то бормотал стоявшим возле него оперативникам с блокнотом и камерой.

— А это горе-злосчастье Гукасов, напарник Кравцова, собственной персоной. Он клянется, что во время беседы с нашими сказал им чистую правду. Но потом всполошился — чего это полиция заинтересовалась их фирмой? Говорит, подумал, что их в махинациях заподозрили с отчетностью и налогами, раз бухгалтера допрашивали. Наверняка там у них полно нарушений. Нам-то плевать на это сейчас. Но он встревожился. И после звонка полиции сразу помчался на машине сюда — сказал, мол, думал, что Кравцов и Быкова, амурничают здесь. Решил предупредить Кравцова, что надо отчетность прятать. Заглянул в окно, увидел тело, всю эту кровавую кашу, брызги на стенах и…

— Он в дверь только стучал, а не дергал за ручку, — сказала Катя. — Я видела. Лишь стучал, словно знал, что дверь не заперта.

— Там надо силу приложить, чтобы открыть, я сам с силой дернул, — возразил Гущин. — Будем, конечно, и этого хмыря проверять, но… Это дело, Катя, оно очень серьезное. Два убийства. Зверских по своей жестокости. И причина здесь не в том, что они какие-то копейки друг от друга и от налоговой скрывали.

Осмотр затягивался до глубокой ночи. И Катя решила, что хватит с нее. Она воспользовалась первой представившейся возможностью покинуть дом Александры Быковой, о существовании которой еще утром даже не подозревала.

Эксперты забрали первые образцы для исследования ДНК, вещи, все, что могло представлять интерес как материал для сбора улик. И вместе с ними на машине Катя поехала в Москву. Они высадили ее на Садовом кольце, недалеко от Малой Бронной, по которой она путешествовала днем в компании «женщин Патриарших».

Другую женщину… женщину дома с гипсовыми фигурами… точнее, ее разложившиеся останки, повезли в морг на судебно-медицинскую экспертизу.

Катя добралась до дома на такси. Долго с остервенением мылась под душем. Ей все казалось, что трупный запах прилип к ее коже и волосам. И она вылила на себя две бутылки геля для ванны. Она драла кожу мочалкой, пока та не покраснела и начала болеть.

О еде было даже думать противно. Катя выпила холодного чая. Потом просто воды. Легла в постель. Закрыла глаза.

Гипсовые цапли и журавли закружились вокруг нее, точно хлопья мертвого белого пепла. Они беззвучно махали крыльями и свивали шеи в диком брачном танце, где каждый журавль представлял себя мертвым безголовым Кравцовым, а каждая цапля — его мертвой любовницей-скульпторшей. На могильных плитах восседали гипсовые гномы, гипсовые черепахи упорно и размеренно копали могилы. Гипсовая жаба, перебирая белесыми лапами, ползла по Катиным ногам — ближе, ближе… И устроилась на ее груди, пялясь слепыми глазами.

От этого взгляда во сне Катя проснулась.

Резко, как от толчка. Села на кровати, сбросив одеяло на пол.

Белесая гипсовая тварь в самый последний момент морока обернулась белыми страницами.

Печатные страницы — вопрос-ответ. Следователь-подозреваемый.

И еще одна страница, исписанная неровным угловатым почерком. Записи, сделанные от руки.

Катя увидела все это так ясно еще до того момента, когда окончательно проснулась, пришла в себя.

Она увидела то, что уже видела раньше. Что приковало к себе ее взгляд, когда она читала материалы дела о ДТП. А затем все это ускользнуло прочь, вытесненное другими мыслями и образами.

И вот возникло снова. Сотканное с помощью уже иных, новых образов и иных жутких ассоциаций.

И теперь Катя точно знала, что ее насторожило в материалах дела о событиях на Старой дороге. Что с самого начала было там, на страницах, оставаясь тайной.

Глава 17

Объяснительная

Катя еле дождалась утра, приехала на работу в половине девятого. Полковник Гущин ее опередил — был, уехал в прокуратуру, скоро приедет, проведет оперативку, снова уедет, потом совещание — все это выдала Кате старая гущинская секретарша.

Дело о двух убийствах на глазах набирало обороты. Вечером накануне была проведена судебно-медицинская экспертиза останков, заключение патологоанатомов дожидалось Гущина.

Катя спросила секретаршу, нельзя ли открыть кабинет и взять дело о ДТП, посмотреть прямо в приемной? Она отчего-то была на сто процентов уверена, что Гущин оставил дело ей, не спрятал в сейф. Так и вышло. Секретарша нашла тома на столе шефа криминальной полиции.

Катя села в углу приемной и снова начала детально читать материалы из Бронниц. То, что ее так поразило, что показалось весьма странным, что явило себя неожиданно в ночном мороке, вызванном страхом новой жестокой смерти, было там. В трех документах.

Катя вчитывалась в тексты и ждала полковника Гущина.

Он вернулся из прокуратуры, сразу же провел закрытую оперативку по последним наработкам дела Александры Быковой, а затем ушел на совещание к начальнику Главка.

Катя стойко, терпеливо ждала в приемной. Час, полтора…

Наконец он вернулся, но только затем, чтобы снова уехать и…

— Федор Матвеевич, я вас жду полдня! — не выдержала Катя.

— Позже. Я занят.

— Нет, сейчас, это важно, — Катя уперлась и прошмыгнула в кабинет.

— Новости не терпится узнать? — Гущин хмурился. — Как и подтвердили эксперты при вскрытии, давность смерти — не менее недели. Быковой нанесено в общей сложности около шести ударов топором. Удар в область лица, скуловой кости, возможно, был первым, она пыталась защититься от убийцы, закрывалась рукой — у нее на правой руке отрублены пальцы. Остальные удары были нанесены, когда она уже упала на пол — все в область позвоночника, лопаток. Рубленые раны в области спины, шейного отдела. Позвоночник поврежден в трех местах. Два удара она получила по черепу. Но эксперты считают, что в этот момент она уже была мертва. На тряпке, что нашли рядом с телом, следы ацетона и крови. Эксперты предположили, что эта тряпка могла быть использована преступником во время нападения — Быковой, возможно, закрыли этой тряпкой рот и нос, она вдохнула пары ацетона, а это похуже эфира. В любом случае нападение произошло очень быстро — прямо там, у входной двери, она не сумела ни убежать в спальню, ни отползти в сторону кухни. Своих следов преступник не оставил, действовал очень аккуратно. Хотя там вещи изъяты Быковой, которых он касался, но для дактилоскопии — эксперты снова подтвердили — эти кровавые пятна непригодны.

— А насчет Кравцова что? — спросила Катя.

— Только что позвонили из ЭКУ — даже первичных образцов, что наши изъяли там, в доме, достаточно для сравнения ДНК. Все совпало. Он жил в этом доме вместе с Быковой. И согласно экспертизе ДНК теперь четко подтверждено, что наш безголовый — это именно Виктор Кравцов. Я сейчас еду на Калужское шоссе, в прокуратуру, затем в суд вместе со следователем. Теперь можно официально запрашивать образцы ДНК детей Кравцова для окончательного опознания тела. Будем со следователем разговаривать, с его бывшей женой в поселке Коммунарка, вызовем туда экспертов, чтобы взяли образцы ДНК детей. Затем надо официально допросить его бывшую жену. Формально — именно она сейчас главный подозреваемый. Убит бывший муж и его молодая любовница. Так что сама понимаешь, кого следователь станет подозревать и допрашивать в первую очередь. А учитывая их плохие отношения, может вообще оказаться, что…

— Что жена убила Кравцова и его сожительницу, — закончила Катя. — А Пелопея Кутайсова и дело о ДТП ни при чем.

— Исключать ничего нельзя, — сказал Гущин.

— А что вы насчет самой Александры Быковой узнали? — спросила Катя.

— Пока очень мало информации. Она арендовала этот дом и мастерскую у фирмы-владельца. Дела, судя по всему, шли плохо. Она сама не здешняя, из Твери, по крайней мере, паспорт ей там выдавали. Я позвонил в Тверское УВД в розыск, обещали помочь. Наши сотрудники туда уже выехали. Ну и самое последнее на данный момент: эксперты снова свой прежний вывод подтвердили. Нет никаких доказательств того, что Кравцов тоже был убит в этом доме у кладбища. Нет, там убили лишь Быкову. И я думаю… я уверен, что это произошло позже. Разница — несколько часов, все произошло в один день, но это второе убийство по времени совершено позже. Сначала убили Кравцова, а потом его девушку. Все, я поехал, уже опаздываю!

— Федор Матвеевич, погодите еще минутку. — Катя выложила на стол два увесистых тома, которые крепко прижимала к груди. — У меня тоже кое-что есть для вас. Весьма необычное.

— Что еще? — нетерпеливо спросил Гущин.

— Вы читали дело? Там уйма технических документов, и они мозг засоряют, — сказала Катя и раскрыла первый том на середине. — И кое-что странное… весьма странное в этой технической автомобильной каше просто теряется.

— Короче, я же опаздываю!

— Нет, короче не получится, — ангельским голосом возразила Катя. — Вот смотрите, это допрос Виктора Кравцова. Его допрашивает следователь Нилов, и происходит это по истечении одних суток после той ночи. Допрос напечатан на бланке, все четко. Следователь задает вопросы, Кравцов отвечает. Вот его ответ на то, что произошло на девятом километре лесной дороги. Смотрите, он говорит: я ехал из Петровского… скорость… Он припозднился потому, что заснул в доме, который их фирма ремонтировала. Это мы все уже знаем от следователя. Вот Кравцов говорит: я неожиданно увидел женщину в свете фар. Совершенно голую. Она выскочила на дорогу перед самым капотом. Наверное, свет моих фар ослепил ее, не знаю, но она застыла как вкопанная. Я дал по тормозам, но… Остальное мы тоже знаем, он не сумел остановиться и сбил ее.

— И что?

— Дальше. Вот повторный допрос Виктора Кравцова, проведенный следователем Ниловым уже через три недели. После результатов автотехнической экспертизы, — Катя раскрыла на середине второй том. — И смотрите — аналогичные показания: я неожиданно увидел в свете фар голую девушку, она выскочила на дорогу перед самым моим капотом. Ее, я думаю, ослепил свет моих фар — то есть я так решил в тот момент. Потому что она не побежала через дорогу, а внезапно остановилась.

— По его словам, все так и было. Если им верить, конечно, — заметил Гущин.

— Даже если верить Кравцову, не считая его, с подачи инспектора Мамонтова, маньяком и похитителем, все было не совсем так, как он это описывает спустя сутки и спустя три недели после происшествия, — сказала Катя и раскрыла первый том в самом начале.

Она показала полковнику Гущину на подшитую сразу же после протокола осмотра места аварии и фототаблицы объяснительную.

— Это объяснительная Кравцова, его показания, написанные им собственноручно сразу после аварии. Его почерк, видите, как буквы прыгают, — это оттого, что писал он, скорее всего, при недостатке освещения и на какой-то неудобной поверхности. Может быть, папку ему дали положить на колени гаишники, может, он на капоте машины ГИБДД это писал. Но ясно одно: это его самые первые показания, которые он дал ГИБДД тогда, ночью, там, на Старой дороге. И что мы видим здесь? Кравцов пишет: я ехал по Старой дороге из Петровского… скорость… Внезапно я увидел в свете фар девушку — голую и всю покрытую кровью. Она выскочила на дорогу перед самым моим капотом. Ее, наверное, ослепил свет моих фар, потому что она неожиданно застыла на месте.

Полковник Гущин повернул дело с объяснительной Кравцова к себе и стал читать сам.

— Сразу после аварии, когда и полутора часов еще не истекло, Кравцов сам пишет, что увидел на дороге голую и покрытую кровью Пелопею Кутайсову. А через сутки и впоследствии он уже об этой детали — о крови, что заметил на ней, — не упоминает, — сказала Катя.

Гущин прочел объяснительную, прочел допросы.

— Странная вещь, — продолжала Катя. — Нигде больше он об этом не говорит.

— Может, он ошибся?

— Не думаю, Федор Матвеевич. Первые показания всегда самые яркие.

— Кравцов мог соврать.

— Мог. А если он в своей объяснительной не соврал? Чья это кровь? Помните, что нам Мамонтов говорил, — когда он приехал на место аварии, Пелопея фактически умирала, лежала в луже крови, вся кровью перепачканная. То есть Мамонтов тоже видел, что она в крови. Но он решил, будто это кровь от ран в момент аварии. А вот Кравцов в первый момент заявил, что девушка уже была окровавленной до аварии. Если это правда, то чья это кровь? Ее собственная — это первое, что приходит на ум. Что она уже была ранена, когда выскочила на дорогу. Помните, Мамонтов про рану говорил у нее на бедре — глубокую, с сильным кровотечением. Он все боялся, что задета бедренная артерия, и пытался ее зажать руками..

— Но врачи в один голос твердили, что все повреждения были нанесены девушке в результате наезда.

— И врачи ошибаются, Федор Матвеевич. Это могла быть ее кровь. Кто-то ранил ее. По логике вещей, это мог быть сам Кравцов — если он похититель и маньяк. Тогда понятно, почему он впоследствии ни разу об этом факте не упомянул. Для него было намного выгоднее, чтобы все считали, что раны Пелопеи — результат простого наезда, а не иного, предшествовавшего наезду преступления. Но если Кравцов не похищал девушку, а действительно увидел ее в крови на дороге ночью, голой, то… да, она могла быть ранена кем-то еще. Если это не ее кровь, то, значит, это кровь кого-то еще. Кровь человека, о котором мы пока вообще ничего не знаем.

Полковник Гущин закрыл дело, поднялся, достал мобильный. Он набрал номер и включил громкую связь.

— Алло, инспектор Мамонтов? Клавдий, это полковник Гущин, уголовный розыск.

Катя вся обратилась в слух. Надо же, у центуриона Клавдия Мирона Мамонта водится мобила. Что прогресс делает!

— Клавдий, припомните, пожалуйста, это вы брали на месте аварии объяснительную от Кравцова?

— Нет, я с него объяснительную не брал. Я бы с него там такую объяснительную взял, если бы мне позволили… Мне не позволили. Наши из ГАИ увели его от меня, посадили в машину дежурную. Он там писал. Мне плевать, что он там написал, что говорил — я вам сказал, не верьте, это все было вранье.

Баритон Клавдия Мирона Мамонта наполнил кабинет. Катя слушала чутко.

— Вы в то время, три года назад, жизнью Кравцова плотно интересовались, кругом его общения. Скажите, вам такие фамилия и имя — Быкова Александра, скульпторша садовых и кладбищенских фигурок, — не попадались?

— Нет. Я такой не знаю. Быкова… скульпторша? Нет, точно не знаю ее. Я бы скульпторшу запомнил. А что случилось у вас?

— Еще одно убийство, — сказал Гущин. — Слушайте, Клавдий… Вы ведь сейчас временно отстранены?

— Так точно, я рапорт написал.

— Ладно, эта каша сварится, я не об этом. Вы фактически сейчас свободны от службы?

— Можно сказать и так.

— Я вам перезвоню вечером. Я сейчас занят, перезвоню вам позднее. Надо кое-что обсудить с вами. У меня одно предложение появилось.

Гущин дал отбой и направился к двери.

Катя подумала: он так и не сказал, что думает насчет объяснительной Кравцова и его первичных показаний.

И что за секреты появились у него, что за планы в отношении Клавдия Мамонтова?

Глава 18

Каменная башка

Неожиданный визит полицейских — флегматичного с виду толстяка-полковника и его молодой помощницы — вызвал у Феодоры, юной жены Платона Кутайсова, целую гамму чувств, сложных по своей природе, где доминировали тревога и неуверенность в будущем.

Она забеспокоилась настолько сильно, что решила: лучше пусть Платон не видит ее такой. У мужа все еще были дела на Большой Ордынке, и Феодора сказала, что поедет пока навестить отца. Платон не возражал, он нежно поцеловал Феодору в губы и…

Его рука скользнула ей между ног, лаская сладкий треугольник, пока язык его блуждал у жены во рту. Они стояли у дверей разоренного ресторана, внутри. Им было плевать, что их видят рабочие и менеджер. Наконец Платон отпустил ее, сказав: бери машину, малыш. Я вызову себе такси.

Феодора водила тачки — любые — с семнадцати лет. Этому научил ее отец — великий спортсмен, чемпион по боксу в тяжелом весе, широко известный в девяностых по прозвищу Каменная Башка.

Феодора ехала на Новую Ригу и вспоминала разговор мужа с полицейскими. Что Платон отвечал им. Их интересовала Пелопея. И Феодоре все казалось, что эти типы что-то скрывают — самое главное.

А вдруг к полоумной Ло вернулась память?

Надо признать, что в свое время — три года назад — юная Феодора считала амнезию своей бывшей закадычной подруги даром богов. Да-да, тех самых Олимпийцев, о которых так любила болтать Пелопея, — равнодушных, насмешливых и жестоких к судьбам простых смертных.

Эта самая амнезия… Вообще-то недоверчивая Феодора долгое время считала всю эту историю с потерей памяти притворством с определенной целью… Однако шло время, и ничего не происходило.

И так уж вышло, что амнезия сослужила хорошую службу, потому что и сам Платон, и его домашние, и его бывшая стерва-жена в разговорах, в сплетнях, в догадках, в мыслях как-то постепенно прекратили обращаться к тем дням, что предшествовали аварии и этой самой амнезии.

Прекратили говорить о событиях, случившихся до, о которых сама Феодора не могла вспоминать без жгучего чувства стыда, обиды и дикой злобы.

За три года как-то все улеглось, что ли, стерлось, не воспринималось уже так остро и болезненно. Да и семейные, любовные дела наладились. Феодора все же вышла за Платона.

Надо же, а тогда… ну, тогда, когда все это было… она считала, что все потеряно навсегда. И Платон — отец Пелопеи, ее школьной подруги, — никогда не назовет ее своей законной женой.

Но они поженились. Тихо, без помпы. Сразу, как только он оформил развод с Региной и поделил имущество.

И юная Феодора стала женой и мачехой в доме, который…

В дом Пелопеи, ее отца, матери, брата и сестры Феодора приходила с четырнадцати лет. Они с Пелопеей вместе учились в школе и дружили, так дружили! В этом она полицейским не солгала.

Они были соседями по Новой Риге. От дома Феодоры, точнее, особняка, построенного ее отцом Емельяном Заборовым, до особняка Кутайсовых можно дойти за двадцать минут.

И Феодора на машине мужа подъехала к своему отчему дому, где доживал век… догнивал свой век ее отец Каменная Башка.

Дом свой она не любила. Да, жила там с детства, терпела выходки отца, его пьянство, его загулы, его друзей — всех из мира спорта, занявшихся кто каким бизнесом и пивших по-черному. Терпела жен отца — их было пять по счету — и его любовниц.

Влюбившись без памяти в соседа — взрослого мужчину, отца своей подруги, — она словно в ином мире очутилась. В мире нежности и страсти, потому что отец Пелопеи… сосед… взрослый, сильный, умный мужчина сходил по ней с ума.

Они любили друг друга. О да! И, умереть не встать, — так думала Феодора, открывая ключом дверь, не трудясь звонить в звонок, — не случалось еще на белом свете такой пылкой, страстной, жгучей, прекрасной любви, как у них с Платоном!

И то, что они так отчаянно скрывались поначалу, тая свою страсть ото всех — особенно от его жены и от нее… от лучшей школьной подруги… от нее, от его дочери, пусть и неродной, но любимой, — лишь добавляло в их чувства остроты.

Да, остроты было навалом, даже в избытке.

Но любовь…

Их любовь того стоила. Феодора была в этом убеждена. И она на многое была готова — и тогда, и сейчас, — чтобы защитить свою любовь, первую, самую сильную.

Она считала, раз есть первая любовь, то уже не надо другой.

В отчем доме на первом этаже, в холле, было тихо, а на втором орал женский голос:

— Сучий потрох, опять обгадился! Сколько раз мне памперсы тебе за день менять, проклятый дебил!!!

Разорялась горластая сиделка, нанятая мужем Платоном для Каменной Башки… для отца…

Каменная Башка — Емельян Заборов, в девяностых слывший одним из самых сильных людей на планете, — в свои пятьдесят заработал инсульт. И после трепанации черепа превратился в овощ. Пятая жена сразу бросила его, любовниц след простыл. И вот уже три года он находился на попечении сиделок, нанятых ему Платоном по просьбе Феодоры.

Платон сделал это с радостью. Он жалел Емельяна. Долгие годы Каменная Башка был его компаньоном по бизнесу, они вместе инвестировали, куда считали нужным. И теперь его бизнес — точнее, его остатки, сожранные экономическим кризисом, — через Феодору управлялся им единолично.

Худо-бедно на жизнь все же хватало.

А сиделки в последнее время попадались просто хулиганки. Пользуясь тем, что они сутки напролет одни в большом, запущенном, давно нуждающемся в капитальной уборке особняке с беспомощным мужиком, ставшим идиотом, они делали что хотели.

Однако в присутствии Феодоры сразу поджимали хвост, боясь увольнения.

Феодора поднялась на второй этаж. Из спальни отца, из открытой двери, несло дерьмом. Сиделка, увидев дочь пациента, сразу засуетилась. Грязные памперсы лежали в пластиковом контейнере и воняли.

Отец — полуголый, огромный, лысый, с багровым лицом — лежал навзничь на постели. На нем была лишь футболка и спортивная куртка с олимпийской эмблемой. Ниже пояса он был голый, и сиделка с усилием пыталась повернуть его на бок, чтобы подтереть и вымыть с помощью спринцовки зад.

Феодора видела сморщенный член отца и бурые волосы в паху, напоминающие мох. Она не испытывала никаких чувств.

Она вспомнила, как в их первое настоящее свидание с Платоном она узрела наконец его член — напряженный, торчащий, алчущий ее трепещущей юной плоти. Как дотронулась до него впервые… О, какие чувства ее тогда захлестнули как океан! О, какое вожделение, какая жажда иметь его в себе глубоко-глубоко! И еще было что-то непонятное… невысказанное, касающееся школьной подружки… Касающееся Ло-Пелопеи: вот я с ним… и он возьмет меня сейчас на член… так сладко и сильно, и сделает своей навеки, а ты… ты… ты ведь даже не его дочь. Никогда, никогда он не будет любить тебя так, как меня, хоть ты лопни!

Спать с отцом лучшей подруги…

Стать женой отца школьной подруги.

Феодора считала, что она…

Что она не поступает дурно. Если все диктует любовь… как в той песенке, что приходит на ум: сладостно-злая грусть, что Амор мне дал, жжет, заставляя…

Заставляя нас гореть, пылать, страдать, терпеть позор и унижение, задыхаться от гнева, желать отомстить — жестоко и страшно. А потом снова любить, любить, отдаваясь без оглядки, принимая в лоно свое семя любимого как залог любви.

Ее собственный отец Емельян Заборов мычал что-то нечленораздельное, взгляд его был устремлен в потолок. По подбородку текла слюна. Дочь свою он словно не видел, не замечал.

Феодора жалела Каменную Башку. Все же отец…

Но оставаться в этом доме — своем отчем доме, где на полках громоздились призовые чемпионские кубки по боксу, — более двадцати минут было выше ее сил.

Заплатив сиделке, проверив на кухне холодильник — есть ли у них продукты, чем кормят отца, — она посчитала свой долг дочери исполненным.

Она уже скучала по мужу. По Платону. Возвращаться одной, без него, в их теперешний дом… тот дом, в который она во времена оны приходила в гости девчонкой, школьной подружкой, было тоже несладко.

Там ее воспринимали как врага. И это не важно, что бывшая жена мужа Регина и старшая дочь Пелопея уехали в квартиру на Патриарших. Это не помогло, а может, лишь усугубило положение. Младшие Кутайсовы, видно, стали винить ее, Феодору, и в этом — в разлуке.

Постоянно печальный, сосредоточенный, словно ушедший мыслями куда-то далеко-далеко Гаврила. Маленькая злыдня Грета, иссохшая от своей анорексии.

Феодора в отсутствие Платона боялась оставаться с ними в гостиной большого, пустого их отчего дома одна.

Повернешься спиной, а они всадят тебе — мачехе — в спину ножницы, взятые из коробки с рукоделием, забытой Региной, их дражайшей матушкой, в супружеской спальне.

Глава 19

Сумочка

Пока полковник Гущин отчитывался перед начальством и был в разъездах, Катя не теряла времени даром.

Она посидела, послушала повторный допрос Гукасова — компаньона Виктора Кравцова. Он искренне скорбел о смерти напарника, снова клялся, что разговаривал с ним только по телефону и то десять дней назад. Очень осторожно и очень увертливо отвечал на вопросы о финансовых делах их маленького торгово-строительного предприятия и о налогах, сокрушался по поводу того, «как же теперь все оно будет? Я ведь один остался».

Особо внимательно слушала Катя его рассказ о скульпторше Александре Быковой. О ней сыщики расспрашивали Гукасова подробно. Но он лишь плечами пожимал — кроме того, что он подвозил туда ночью, к ее дому, несколько раз Кравцова и смекнул, что они в отношениях, ничего больше толком о ней не знал. Кравцов о ней никогда не распространялся, подробностями личной жизни своей не делился.

Ближе к вечеру в управление розыска доставили бывшую жену Кравцова. Оперативники не позволили Кате присутствовать при ее допросе. Однако сразу по его окончании Катя посмотрела видеозапись.

На известие о смерти бывшего мужа Кравцова прореагировала с ледяным спокойствием. Отвечала на вопросы оперативников очень кратко. Выказывала недовольство тем, что «вмешивают во все это детей» — это про забор образцов для ДНК. Казалось, что больше всего ее беспокоило то, что теперь некому будет платить алименты. Когда ее спросили, знает ли она Александру Быкову, ответила нет. Однако перед этим — случайно или намеренно — была пауза. И Катя это тоже для себя отметила.

Ревнивая баба… Мало ли их на свете. Банальный любовный треугольник: муж, жена, любовница. Из троих в живых лишь одна жена. Какой вывод напрашивается?

После этой видеозаписи Катя взяла флешку с фотографиями из дома-кошмара. Загрузила в свой ноутбук и начала смотреть.

Нет, не то, что снимали криминалисты в первую очередь, не то, что лежало на полу — изрубленное, изуродованное, обезображенное разложением.

А сам дом, где жили Кравцов и его пассия. Стены, спальню, мастерскую скульпторши.

В спальне крови не было. Катя разглядывала на снимке старый диван — их ложе любви, раскиданные по комодам, стульям, подоконникам вещи. Диплом Александры Быковой на стене в рамочке. Это была награда с какой-то тверской художественной выставки.

Посмотрела все снимки мастерской: небольшое помещение, все битком набитое мешками с гипсом, ведрами, деревянными подставками, на которых стояли гипсовые болванки и уже готовые статуи. Все те же — ходовые, которые когда-то покупали люди для своих дачных участков.

В мастерской имелся старенький ноутбук Быковой. Сыщики сказали Кате, что его изъяли в первую очередь и проверили. Там не оказалось ничего интересного — Быкова вела на нем свою бухгалтерию и писала отчеты о продажах. Она не общалась в соцсетях, ее электронная почта была забита одной рекламой. С Кравцовым они по Интернету никак не контактировали — да и зачем, когда они спали в одной постели?

Ноутбук не «заговорил», не раскрыл никаких секретов. А вот мобильный Александры Быковой пропал.

Возвращая флешку, Катя обратила внимание на то, что в розыск из экспертно-криминалистического управления уже вернули после исследования и обработки вещдоки, изъятые в доме. Сыщики должны были отправить их следователю. А пока они так и лежали в кабинете на двух столах. Пакеты с одеждой Кравцова, мужская обувь.

Внимание Кати привлекла женская сумочка, запакованная в пластик, и рядом с ней — предметы, что в этой сумке находились, все тоже по отдельности упакованные экспертами в пластик.

На сумочке отчетливо проступали багровые пятна — кровавые следы. Катя вспомнила, что Гущин говорил ей: убийца брал сумочку Быковой в руки, рылся в ней. Что же он искал, что смотрел там?

Сумочка была из нежно-голубой замши с бахромой. Не брендовая, однако из тех, что прошлым летом были в моде. Очень изящная, небольшая. В выборе этой сумочки чувствовался хороший художественный вкус ее владелицы. На шелковой голубой подкладке тоже имелись багровые пятна засохшей крови.

Катя рассмотрела предметы, которые сыщики обнаружили в сумке.

Паспорт Быковой. Он лежал в пластике в раскрытом виде, и Катя впервые увидела фото девушки.

Темноглазая, темноволосая, чернобровая пышечка-смуглянка. Выражение лица задорное. Щечки пухлые, губки бантиком. Несколько кукольный тип, но юность придавала кукольным чертам редкую привлекательность.

Катя мысленно сравнила фото Пелопеи до аварии и фото Быковой. Да, их трудно поставить рядом. Первая могла бы стать моделью в доме Шанель, а вторая — сыграть в спектакле Дома культуры барышню-крестьянку. Однако можно было понять, почему Виктор Кравцов бросил сварливую жену и ушел жить к хорошенькой скульпторше.

Кроме паспорта из вещей еще имелись губная помада пастельного цвета, маленький синий бумажник, купюра в пять тысяч и мелочь, пачка влажных салфеток, кредитка, ключи от дома, темные солнечные очки.

Ничего этого убийца не взял. А что же он взял из сумки? Катя решила, что мобильный телефон.

Кроме того, в пластиковый пакет было запаковано еще что-то. Какой-то буклет. Катя взяла пакет в руки — это действительно был буклет конкурса «Краса России», который проводился в театре Русской песни. Катя посмотрела на фотографии на буклете — пестрота пестротой, лимита лимитой. На глянце имелись следы сгибов.

В пояснительной, приколотой к пакету степлером, она прочла, что этот буклет лежал во внешнем отделении сумки в сложенном виде, а не внутри, как все остальное.

Внешнее отделение на молнии находилось сбоку — этакий узкий карманчик из голубой замши.

Следов крови на молнии и внутри карманчика эксперты не обнаружили, значит, убийца там не шарил.

Катя положила вещдок рядом с остальными. Еще раз взглянула на фотографию Александры Быковой.

Было тяжело сознавать, что этот милый симпомпончик превратился в кучу гнилого разложившегося мяса, изрубленного топором, в том самом доме, где познал сладость любви.

Глава 20

Преимущество амнезии

Ах, что уж там говорить… Надо быть честными до конца.

Сусанна Папинака, подруга Регины, притворялась.

Она лукавила, говоря, что ее волнует судьба Пелопеи. Она лгала, повторяя, что трагедия в семье подруги потрясла ее. На самом деле все было не так.

С некоторых пор Сусанну мало что трогало. Сердце ее не ожесточилось, нет, но она словно распалась на отдельные части. Она в последнее время постоянно притворялась. Притворялась, что может саркастически шутить, вольнодумствовать, судить и рядить о происходящем вокруг. Притворялась, что ей интересно знать подробности. Притворялась, что ее житье-бытье вроде бы по-прежнему прекрасно.

Она притворялась, и ложь стала как бы частью ее натуры.

А если говорить правду, настоящую правду, то…

Порой по утрам ей не хотелось просыпаться. Ей не хотелось ничего. По утрам она лежала, глядя в высокий потолок дома-«cтраха», и пустота окружала ее, пустота, сочившаяся из всех пор.

Сусанна вот уже три года не включала телевизор, чтобы только не видеть всех этих телевизионных морд. Почти не заглядывала в Интернет, чтобы поток злобы, выпиравшей из всех комментариев, — не суть важно, о чем: о новостях, о политике, о новых фильмах, книгах — нескончаемый поток злобы, источавшийся как гной по любому поводу, не касался, не пачкал ее душу.

Порой она слушала окружающих, и уши ее вяли. И она чувствовала себя как отшельник в пустыне — в любом месте, от светской тусовки до фешенебельного торгового центра, в которых так любила бывать прежде.

О да, бывать, порхать, покупать… Регина и Пелопея во времена оны тоже составляли ей компанию, но сейчас обеим было не до шопинга. А Сусанна с печалью созерцала изменения, коснувшиеся и этих щедрых райских мест. Пустые пространства ЦУМа, где хоть какая-то активность еще теплилась лишь на первом этаже, в отделе парфюма. И леденящее кровь безлюдье супердорогих «Времен года» на Кутузовском.

«Времена года» — мекка Рублевки, ставшая этакой платиновой глухоманью, где облаченные в форму с галунами швейцары с потерянным видом распахивали перед вами хрустальные двери в абсолютно пустой — даже в предпраздничный новогодний период — храм богатства. Где в аквариумах бесчисленных бутиков знаменитых мировых брендов, словно карпы подо льдом, задыхались от отчаяния ввиду полного отсутствия покупателей вышколенные продавцы. Где в бутике «Оскар де ла Рента» буквально за полы ловили единичных зевак, чтобы только зашли. Где в бутике «Шанель» с грустью качали головой и размышляли, куда катится эта бедная страна — неужто, не дай бог, в новый совок?

Где все еще кичились брендами, но не могли их продать, где словно само время застыло, как студень, и давило вам на нервы своей полной безысходностью.

Потому что… и Сусанна — человек неглупый, отлично это понимала, — потому что если уж очень богатые перестают приезжать туда, где они так любили бывать и покупать то, что могли себе позволить, но уже не могут, если даже очень богатые прошмыгивают мимо, мимо всех этих сияющих витрин бутиков с одеждой, вечерними нарядами, мехами, едут на эскалаторе на верхний этаж и гнездятся, словно встрепанные галки, в итальянском ресторанчике с весьма демократичным меню и потрясающим видом на парк, то что уж говорить о…

О не очень богатых. Об обитателях Патриарших-Патриков, наколотивших себе весьма среднее по мировым меркам количество бабок? О знакомых и приятелях с Малой Бронной, Ермолаевского, Спиридоньевского, Большого Патриаршего? О таких, как она, Сусанна Папинака, Регина, ее дети?

А что тогда говорить о простецах? Обо всех остальных? О прочих нищебродах? О тех, кто вообще имел несчастье родиться не в сытой Москве, а там, там — на бескрайних просторах, на пашнях, на пажитях, на берегах могучего Тобола, воспетого в новоиспеченном романе? В дебрях Сибири? В копоти Челябы? В вечной мерзлоте?

Ну, положим, тем, кто и так ничего не имел и жил от зарплаты до зарплаты и не завел счета в банке, и сожалеть вроде как не о чем. И терять нечего, кроме как своих цепей, да?

Но все же и они как-то жили — так думала Сусанна, вздыхая. И они имели мечты — построить на участке баньку, сделать ремонт в хрущобе, купить в кредит новый холодильник, взять опять же в кредит в банке пять тысяч рублей и купить билет на Стаса Михайлова, на народный корпоратив.

И когда даже эти нехитрые радости словно ножницами отрезало, то… То все смешалось, все пошло пузырями, словно в гниющем болоте. И эти пузыри лопались с невероятным треском в соцсетях, порождая скандалы и склоки, от которых уже не было сил.

Сил не было — правда. В этом Сусанна Папинака не лукавила, в одном этом. Смотреть на все это. Как гаснут яркие взоры тех, кто когда-то строил великие бизнес-планы, стараясь облапошить как можно больше доверчивых лохов. Кто грезил о стартапах и своем маленьком бизнесе. Кто ездил «байером» за рубеж и закупался новинками и стебными дизайнерскими шмотками, на которые устанавливал тройную цену в бутиках на Никитском бульваре.

Какие стартапы, когда все дерзкие начинания в последние годы сводятся к открытию котла с вьетнамским супом Фо на рынке — этакого огромного котла на десять ведер, в котором плавают, варятся говяжьи мослы без мяса, и за этим бурым бульоном с лапшой на рынке, гордо именуемым «фудкором», стоит длинная очередь с глиняными мисками, состоящая из менеджеров средней руки из окрестных офисов? И этот мосластый вьетнамский суп Фо — наследие вьетнамской войны семидесятых, когда не было ни мяса, ни вообще никакой жратвы, только кости, кости, кости, — столичная тусовка находит вкусным, и о нем даже пишут в Интернете статьи кулинарные критики. Это после «Варваров»-то знаменитых, это после кулинарных изысков Анатолия Комма, Новикова, о которых так любила посудачить и сходить попробовать в ресторан сытая, закормленная до ушей Москва!

И если все это даже не кризис, а «новая экономическая реальность», как бубнят по телевизору, то к чему еще следует привыкать? Так думала Сусанна Папинака, не желавшая больше просыпаться по утрам.

Когда из всех щелей как тараканы повылезли разные толкователи-пропагандисты-политологи, шипящие: «Кому не нравятся наши ценности, то вот чемодан, самолет, поезд и…»

И что?

А если не уедут?

Сусанне всегда в такие моменты вспоминался ее прадед Ефим Папинака — жертва шайки гипнотизеров на Патриарших, прототип персонажей романа Булгакова. Он, оказавшийся в поезде в состоянии кататонической каталепсии, вызванной гипнозом или каталептической кататонии… как правильно? Напрасно он из нее вышел, бедолага! Не вышел бы, остался бы под гипнозом, миновал бы его расстрел тридцать седьмого.

Ну, положим, прадеду Фиме некуда было податься тогда, ни в какое зарубежье. А сейчас многие знакомцы Сусанны, да и просто незнакомцы, втихую сваливали. Пройдите вечером, часиков этак в восемь, по Поварской, Остоженке, Пречистенке, по Гранатному и Молочному переулкам, да и тут, по Малой Бронной, по Спиридоновке — увидите сами: целые этажи в домах темные. Темные-темные окна пустых квартир, состоятельные владельцы которых перебрались кто куда. Туда, где лучше. Туда, где не шипят, как змеи в унитазе: «Кому не нравятся наши, то…»

Наши-ваши… Сусанна чувствовали себя больной от всего этого. И от перехлестывающей через край волны всеобщего пресмыкательства и раболепия. И от охватившей всех тяжкой смутной тайной безысходной тоски и апатии.

Когда все говорят, пишут, снимают лишь о прошлом, о былом — как там оно все варилось-клубилось при совке, при шестидесятниках и Белле Ахмадулиной, до революции при Фандорине, при царе Грозном, при царе Темном, при Тушинском воре, при узурпаторе Шемяке, при князе Красно Солнышко, при варягах, при царе Горохе, при царе Берендее, — там, во тьме веков, словно будущего нет.

Когда огромный, пестрый, многоликий и сложный мир словно перестал существовать, а все бытие замкнулось как в ореховой скорлупе — даже не города, не улицы, а маленькой душной квартиры…

Когда из всех книг в магазине читатели пришибленно выбирают какую-то «кототерапию» и бездумные картинки-раскраски, чтобы даже не елозить взглядом по строчкам, не складывать буковки в слова, не читать, а просто машинально раскрашивать, раскрашивать, как робот, в разные цвета этот мир, ставший вдруг таким дорогим, чужим, враждебным, ставший совершенно не по карману…

Все это говорило о скрытой, затаенной трещине души и психики. О сломанной жизни, сломанной, словно сухая ветка порывом ветра.

Думая обо всем этом, Сусанна Папинака лелеяла и свою трещину в душе и лишь притворялась прежней. Такой, какой ее знали и помнили окружающие. Как и все вокруг, она очень изменилась за эти долгие поворотные три года.

Она все чаще вспоминала своего расстрелянного прадеда Фиму. И его кататонию — возможно, дар богов, а не проделку мошенников-гипнотизеров. Она сравнивала своего прадеда и Пелопею, получившую амнезию.

Девочка забыла все. В том числе и то, как мы жили… Как хорошо и беззаботно мы все жили когда-то. Она забыла это. Ее сердце не грызет боль о безвозвратно ушедших золотых днях, ее душу не точит печаль о том, что ничего уже не будет как прежде.

Ее не мучает то, что не дает ей, Сусанне, прожившей половину своей жизни так, как она хотела и считала нужным, покоя. Когда разом теряешь весь смысл своего существования… Когда утро нового дня кажется утром бесконечной каторги, к которой вас приговорили — кто, зачем, во имя чего?

В такой ситуации амнезия — это благо.

Так думала Сусанна Папинака. И она не желала полиции — полковнику Гущину и Кате — успехов, нет. Эти дотошные жопы-полицейские могли докопаться до самой сути, до первопричин. И могли помочь девочке Пелопее, награжденной богами потерей памяти, вспомнить все. Или если не помочь вспомнить, то, по крайней мере, рассказать ей о прошлом, реконструировав его.

Воспоминания лишь добавили бы боли, как соли на рану.

Порой в некоторых обстоятельствах лучше потерять память, чем носиться с ней как с писаной торбой — так думала Сусанна, вспоминая себя и прошлое, запивая горечь потери вином из бутылки, купленной в дешевом магазинчике, что открылся в подвале знаменитого Дома со Львами.

Нищета прокрадывалась на Патрики с черного хода фешенебельных домов, где обитатели роскошных квартир, как и во времена Мастера и Маргариты, больше не знали, что делать со своей, такой некогда благополучной, на годы вперед распланированной жизнью.

Глава 21

Негласные мероприятия

В тот день Катя так и не дождалась полковника Гущина. Она безмерно устала и отправилась домой в шесть вечера. До этого, правда, она успела позвонить в управление по борьбе с оборотом наркотиков и узнать все о фенциклидине — «ангельской пыли».

Она читала в электронном виде копию заключения экспертов — в останках Александры Быковой, в отличие от тела Кравцова, не обнаружилось никаких наркотических или психотропных веществ. Для того чтобы расправиться с девушкой в доме, потребовался лишь топор и та тряпка, смоченная в ацетоне.

Катя помнила, что в свое время врачи обнаружили в крови Пелопеи Кутайсовой «ангельскую пыль», и ей хотелось узнать подробности об этом веществе. Спец из управления по борьбе с наркотиками сказал, что фенциклидин весьма дорог «на улице», у дилеров. Достать его можно и в ночных клубах, причем весьма дорогих, закрытых. Фенциклидин хронические наркоманы никогда не употребляют вместе со снотворными препаратами. От этого теряется тот самый специфический эффект, который дает «ангельская пыль». Потеря памяти — один из побочных эффектов этого наркотика. После дозы «пыли» нарики не помнят, кто они и что они, что делали, где были — это факт. Но «пыль» неспособна дать эффект глубокой, тотальной амнезии, связанной с большим периодом во времени. На это способен лишь сильнейший шок.

Сильнейший шок…

Что испытала Пелопея Кутайсова, накачанная «пылью» и снотворным? Был ли это шок от аварии и ран? Или она уже до этого испытала какое-то глубочайшее потрясение, сказавшееся на ее психике? Была ранена? Испытала боль, кровотечение?

И как все это связано со зверскими убийствами Кравцова и его любовницы Быковой?

На следующее утро Катя дала полковнику Гущину время разобраться с текучкой, провести оперативное совещание. Она рассчитывала, что он сам позвонит ей.

И не ошиблась в расчетах — Гущин позвонил около полудня и попросил ее зайти.

Катя отправилась в управление уголовного розыска и обнаружила, что Гущин в кабинете не один. Напротив него за совещательным столом устроился кто-то в глубоком кожаном кресле — кто-то плечистый и здоровый, в черном костюме, смахивающий на похоронного агента-верзилу.

Костюм обернулся и…

Катя увидела Клавдия Мирона Мамонта.

Я, Клавдий…

— Катя, такое дело, — полковник Гущин был задумчив и мрачен. — Я пришел к выводу, что нам всю эту историю не распутать. Погоди, не перебивай. Не распутать без того, что… Короче, без знания предыстории, преамбулы, всех этих событий трехлетней давности, нам вперед не продвинуться. Мы можем и дальше делать вид, что расследуем — вызывать их всех на допросы, ездить беседовать, толочь воду в ступе, однако результат окажется примерно тот же, что и сейчас. Девица эта, Пелопея, ничего не помнит, родители ее и родственники отделываются уклончивыми ответами, остальные из их ближнего круга — вроде новой жены ее отца и подруги матери — вообще не склонны к сотрудничеству с полицией.

— А кто склонен к сотрудничеству с полицией? — хмыкнул Клавдий Мамонтов. — Что-то я таких людей не знаю.

— Все это прискорбно, — совсем загрустил полковник Гущин. — А у нас на руках два изрубленных изувеченных трупа. Двойное убийство — это не шутки! И в связи с этим я намерен кардинально изменить на какое-то время всю систему разыскных мероприятий по этому делу. И я официально предлагаю тебе, Катя, поучаствовать в этой новой парадигме.

— В чем, Федор Матвеевич? — наивно спросила Катя, кося глазом на Клавдия Мамонтова.

Костюм ему шел. Неновый, поношенный, явно наследство со времен телохранительства при богатом боссе. Пиджак был чуть великоват — очевидный признак того, что его обладатель и под пиджаком привык носить бронежилет. Клавдий был гладко выбрит, лицо — ну совершенно непроницаемое. Катя гадала: зачем Гущин вызвал его из богом забытых Бронниц? Но в глубине души была рада видеть симпатичного бывшего «личника», у которого служба в ГИБДД как-то не заладилась. А кто в этом сомневался?

— Поучаствовать в негласных мероприятиях по этому делу, — сказал полковник Гущин.

— Следить, что ли, за кем-то?! — ужаснулась Катя. — Нееет, это ни за что, у вас полный розыск обормотов и…

— Покупать сведения о семье Кутайсовых и событиях, предшествовавших аварии, за деньги, — сказал Гущин.

— Покупать у кого? — изумилась Катя. — Как это?

— А так, как действуете вы, журналисты: покупать информацию, платить за нее осведомителям.

— Я полицейский журналист, Федор Матвеевич.

— Один черт, — хмыкнул Гущин. — Тебя надо все время вот так держать, — он сжал кулак. — С твоей репортерской инициативой. А здесь — полный карт-бланш. Средства на это я выбью в финчасти.

— У кого покупать будем? — спросила Катя деловито. Азарт репортера проснулся — а что, где наша не пропадала? Пора вспомнить навыки профессии, беспощадно задавленные полицейским бюрократизмом и ведомственной осторожностью.

— А вот это Клавдий нам подскажет, — Гущин кивнул в сторону Мамонтова. — У обслуги семейства, у помощниц по хозяйству и других, всех баб-сплетниц, которых удастся найти. Если ограничиться с ними лишь официальными допросами, они ничего нам не скажут. Может, не пошлют далеко, опасаясь, но правды не скажут. А зачем? Кто за язык тянет? Полиции сейчас вообще не доверяют, чураются как чумы. А вот за деньги… если предложить, не скупясь, скажут. За деньги сейчас удавится народ. Так что наша задача лишь в том, чтобы отсеять ложь и выдумки от происходившего там, в доме Кутайсовых и вокруг него, от истинных событий. Сам я лично и никто из сотрудников розыска в таком платном авантюризме принять участие не может. Эти люди — осведомители — не наши официальные платные агенты, они не подписывали никаких бумаг о сотрудничестве. Поэтому мои руки здесь связаны. А твои, Катя, как репортера, свободны. Ты будешь платить деньги и записывать показания на диктофон. Клавдий любезно согласился нам помочь. Он пока отстранен от несения службы в автоинспекции, так что поработает на уголовный розыск в частном порядке. Это зачтется, — он снова повернулся всем массивным корпусом к Мамонтову. — Это поинтереснее, чем за разными кретинами пьяными гоняться на дороге, ища на свою голову проблем. И потом, это поможет разобраться — нам и вам тоже, Клавдий, — в деле, которое вас когда-то глубоко потрясло.

— Меня не дело потрясло, а полицейский кретинизм, — возразил Клавдий. — Когда никто там, в Бронницах, палец о палец не желал ударить, чтобы…

— Чтобы задержать маньяка Кравцова, — подхватила Катя. — Клавдий, я вас очень прошу. Вы, пока мы вместе будем работать, слегка выйдите за рамки этой своей навязчивой идеи, хорошо? Зацикленность на чем-то одном может повредить делу.

Клавдий посмотрел на нее.

— Тихо, тихо, ссориться раньше времени не стоит, — сразу помирил их Гущин. — Клавдий плотно интересовался этой семьей и ее окружением еще тогда, три года назад. И это весьма поможет нам сразу продвинуться в поиске нужных лиц для сбора информации. Так с кем вы тогда еще планировали беседовать?

— В доме Кутайсовых на Новой Риге, как я узнал, в то время работали две домработницы, посменно. Еще там была парикмахерша-маникюрша, она приезжала в их дом почти каждую неделю — делала маникюр матери Регине Кутайсовой, а когда Пелопея жила с ними — ей тоже и младшей, Грете. И стригла их всех на дому — и отца тоже, и брата. И еще я хотел встретиться с консьержкой дома на Патриарших, где у Кутайсовых квартира, — Клавдий Мамонтов говорил медленно, нехотя, как школьник повторяет давно выученную таблицу умножения.

— Но ни с кем из них вы так и не беседовали? — уточнила Катя.

— Я дал их координаты следователю, а он сказал, чтобы я не смел вмешиваться в это дело о ДТП. Что не только сам Кравцов подаст на нас иск в суд, но и семья потерпевшей девушки — за сбор сведений, что это, мол, подпадает под нарушение закона о неприкосновенности частной жизни. Он мне пригрозил, что, если я буду соваться, он напишет рапорт начальнику УВД. Никакую их частную жизнь я нарушать не собирался. Просто хотел выяснить через обслугу обстоятельства и события, предшествовавшие преступлению. Я хотел понять, где Кравцов мог пересечься с Пелопеей, где он мог ее видеть, откуда мог похитить.

— Значит, кто был в вашем списке, Клавдий? — спросил Гущин, надевая очки и подвигая к себе листочек блокнота. — Две сменные домработницы — Надежда Ежова и Мария Колбасова. Парикмахерша Ираида Гарпунова. И консьержка дома на Патриарших Светлана Лихотина. И вы сказали, что домработниц в то время Кутайсовы приглашали через агентство «Элит сервис»?

— Агентство это Новую Ригу обслуживает и центральный округ в основном, — ответил Клавдий Мамонтов. — Многие клиенты имеют особняки на Новорижском и квартиры в центре Москвы, как Кутайсовы. Но это было три года назад. Как сейчас — не знаю. Может, и агентство екнулось.

— Проверим. Я сейчас же всю эту информацию отдам в работу, — сказал Гущин. — К завтрашнему утру постараемся определиться, кто из них где сейчас — все там же или нет. Завтра, как только будет первый результат, вы созвонитесь и постараетесь договориться с кем-то из них о покупке сведений.

Катя разглядывала Мамонтова. Напарник на следующие несколько дней. Она испытывала двоякое чувство: с одной стороны, ее терзало любопытство и хотелось узнать новую информацию по так заинтересовавшему ее делу. С другой стороны… Как оно все там получится с этими фигурантами? И с Клавдием? Что он за человек?

Гущин оставил их в кабинете, а сам отправился раздавать ЦУ оперативникам. Катя поняла: делает он это намеренно, давая им с Клавдием Мамонтовым возможность как-то наладить контакт, необходимый для работы.

Ну что ж… контакты — дело полезное.

Катя подвинула с угла стола два знакомых тома дела о ДТП. Раскрыла их на протоколах допроса Кравцова, а затем на его объяснительной.

— Клавдий, что вы об этом думаете? — спросила она.

Мамонтов прочел допросы, затем объяснительную.

— Это вы по этому поводу вчера с начальником всполошились? — хмыкнул он.

— Кравцов в первой своей объяснительной, написанной собственноручно, указал, что увидел Пелопею окровавленной еще до момента наезда. А в своих последующих показаниях следователю об этом уже не упоминал.

— Не верьте ни одному его слову, ни там, ни тут.

— Его уже не спросишь, он убит. — Катя вздохнула. — И любовница его Быкова тоже убита, думаю, Федор Матвеевич сообщил вам это. А мне слова Кравцова в объяснительной не дают покоя. Может, это он сам ее ранил до того, как она от него сбежала, ну, если он маньяк, как вы уверены? Что там за рана была у нее на бедре, которую вы зажать пытались, останавливая кровь? Как она выглядела?

— Большая рана на внешней стороне бедра. Там крови полно было.

— Я опять заключения врачей смотрела в деле по ее повреждениям. У нее был двойной перелом ноги. Перелом голени открытый и перелом бедренной кости. И в любом случае с такими повреждениями она двигаться, бегать по дороге точно не могла. Это все травмы от наезда. А вот эта рана на бедре… Она могла появиться и в результате аварии — да, но и не только. Кто-то мог ранить девушку… Кравцов — да, если он маньяк, но, по логике вещей, это мог сделать и кто-то другой, ведь правда? Вы там прилегающую территорию не осматривали — лес, траву, обочину? Ведь она где-то в лесу шла, бежала голая.

— Нет, — на щеках Мамонтова появился румянец. Символ досады от совершенного промаха. — Я окрестности не смотрел. Сначала не до того было. А потом я осматривал его машину, поехал в Петровское, в тот дом… Знаете, что бы Кравцов, ни говорил тогда, какие бы показания ни давал, — все это ложь. Вы не понимаете, Катя…

Он впервые назвал ее по имени. И она поняла, что кое-какого прогресса в контактах они уже достигли.

— Вы поймите, — повторил Клавдий, — я его видел на дороге той ночью. Его глаза… Он лгал.

— Я верю, что вам бросилось в глаза нечто странное в поведении Кравцова, — быстро согласилась Катя. — Но все же… какие еще выводы можно сделать, чтобы не замыкаться на одной вашей версии? Если в этой части своих слов Кравцов не лгал — если он действительно видел девушку уже в крови до момента наезда на нее. Чья это могла быть кровь? Ее? От нанесенной кем-то раны? Или же это была кровь кого-то другого?

— Тогда все сводки за июнь просмотрели. Да их и смотреть было нечего — это же Бронницы, там все на слуху в отделе полиции. Это тихое место, Катя. Ни трупов там не было в июне, ни убийств. Ни пропаж без вести. Случай поножовщины был на майские праздники — пьяные подрались, порезались, но никого не убили тогда. И после, в августе, тоже гастарбайтеры деньги не поделили, одного шарахнули по башке кирпичом. Вот и все, — сказал Мамонтов.

Катя закусила губу. Она постоянно упиралась в глухую стену, если начинала что-то выстраивать для себя, какую-то логическую цепочку событий.

Слишком мало информации. В этом Гущин прав: чтобы двигаться вперед хоть как-то, хоть ползком на брюхе в этом амнезийном болоте с двумя изрубленными трупами, надо иметь представление о событиях трехлетней давности.

— Я приеду завтра сюда, на Никитский, к девяти, — сказал ей Клавдий Мамонтов бесстрастно. — Вы не опаздывайте. Возможно, завтра нам с вами придется много кататься.

Осчастливил — надо же! — подумала Катя. Она снова испытала двоякое чувство: Клавдий Мирон Мамонт одновременно и уже слегка нравился ей, и дико раздражал своей флегматичностью и апломбом.

Глава 22

Вострушкахохотушка, красоткасумасбродка

Катя не опоздала на следующий день ни на минуту. Но когда она вошла в кабинет полковника Гущина, оба — и Гущин, и Мамонтов — были уже там. Клавдий Мамонтов разговаривал с кем-то по мобильному. Его баритон звучал бархатно, почти интимно.

— Хорошо, договорились, — сказал он.

Через пять минут Катя узнала, что поиски по списку Мамонтова дали половинчатые результаты. В доме Кутайсовых на Новой Риге, как установили оперативники, из двух домработниц осталась только одна — Надежда Ежова. Ее напарницу Марию Колбасову сыщики пытались разыскать через агентство по трудоустройству обслуживающего персонала «Элит-сервис». Опрос сотрудников Товарищества собственников жилья розового дома на Патриарших прудах прояснил судьбу консьержки Светланы Лихотиной. Та уволилась из консьержек полгода назад, но досужие сплетницы из конторы ТСЖ сообщили, что частенько видят ее на Патриках — мол, она работает в доме по соседству, в том, что на углу Спиридоньевского переулка, где кафе «Донна Клара». Сыщики под конец рабочего дня навестили ТСЖ и этого дома — бывшего дома Госстраха. И там им сказали: нет, Светлана Лихотина не служит в ТСЖ консьержкой, ее «переманила» к себе в домработницы богатая жиличка из квартиры № … Светлана Лихотина «постоянно снует туда-сюда» — коммунальщики ТСЖ видят ее по нескольку раз в неделю.

Простое сравнение адресов квартир показало, что Светлана Лихотина теперь в домработницах у приятельницы Регины Кутайсовой Сусанны Папинака. И эта новость Катю взбодрила — может, именно от бывшей консьержки им удастся узнать что-то важное и полезное о семействе Кутайсовых и Пелопее?

След последней фигурантки из списка, парикмахерши Ираиды Гарпуновой, пока затерялся.

— Кутайсовы имеют особняк в районе «Седьмой мили» на Новой Риге, это элитное место, — сказал Кате Гущин. — Там у них вся инфраструктура, у этих особняков, и охрана, въезд. Так вот, оперативники беседовали с охранниками — пропуск Ираиды Гарпуновой давно не обновлялся, сама она у Кутайсовых не появляется без малого год. Охранники ее помнят: эффектная дамочка, ездила всегда на машине с крохотной собачкой-болонкой. У нее помимо Кутайсовых на «Седьмой миле» еще были клиенты, в пропуске так и значилось: парикмахер-стилист на дому. Когда найдем ее, скорее всего, ее расценки на продажу нам информации окажутся выше, так что учтите.

Он подвинул Кате документы из финчасти, она все их подписала. Он достал из сейфа пачку банкнот по пять тысяч и размен по тысяче.

Катя посчитала деньги и убрала их в сумку. Итак, в их компании с Клавдием Мироном Мамонтом кассир она.

— Ежова Надежда ждет нас через два часа у метро «Тушинская», — сообщил Клавдий Мамонтов. — Так что пора выдвигаться.

— Она так быстро согласилась? — удивилась Катя. — Это вы с ней сейчас разговаривали?

— Нет, это был разговор со Светланой Лихотиной. Она сказала, что подумает в течение дня. Но скорее да, чем нет. Так что с «Тушинской» поедем прямиком на Патриаршие — я ее дожму. Она, видимо, ждет, когда ее хозяйка уйдет из дому. А Ежова сразу согласилась — я ей вечером звонил, прямо туда, к ним домой. Бывшей консьержке тоже по домашнему телефону, в квартиру Папинаки. Мобильных у нас ведь их нет, только домашние номера. Ежова сегодня как раз выходная. Она сказала — поедет за покупками на «Тушинскую».

— Надо же, я думала, они упрутся.

— Деньги, — Клавдий Мамонтов снова выглядел бесстрастным, как римская статуя. — Я Ежовой предложил три тысячи только за встречу и три по окончании разговора. Так что бе-еееее-гом побежала, вприпрыжку, языком с нами трепать.

— А кем вы представились? Кто мы? — Катя все больше изумлялась расторопности флегматика.

— Пресса. Случай полной амнезии и авария нас заинтересовали.

— Вы не очень там с ними… это, поаккуратнее, — напутствовал их полковник Гущин. — Появятся новости, я вам позвоню.

Катя готовилась ехать на служебной разыскной машине, но на Большой Никитской, возле знака «стоянка запрещена», их ждал потрепанный черный внедорожник. Личный транспорт Клавдия Мамонтова. Катя подумала, что «личникам» как раз под стать такие вот сундуки на колесах — тачка, видно, осталась у Мамонтова с прежних времен. Привычка почти не касаться руля, а если и касаться, то крутить его одним пальцем — тоже.

Они молча ехали через всю Москву на «Тушинскую». Катя сидела сзади. Перед ней высились широкие плечи и светловолосый затылок. Порой она ловила взгляд Клавдия в зеркале. Но он помалкивал. И она тоже. Контакт был еще хрупким. Оба выжидали.

— Я вопросы задаю Ежовой, я, — у метро «Тушинская» Катя все же не выдержала гробовой тишины.

— Ради бога, — Клавдий остановил сундук на колесах.

— А как мы ее узнаем?

— А вон она, уже маячит, — он кивнул на стоящую на остановке автобуса седую женщину со стрижкой каре, в черных брюках и курточке песочного цвета, с хозяйственной сумкой. — Она мне себя описала, а я сказал, что у нас черный внедорожник. Надежда? Добрый день! — Он высунулся из машины, нажимая на кнопку, и широко открыл заднюю дверь. — Это мы вам звонили. Мы из редакции, спасибо, что не опоздали.

— Это что, мне в машину вашу садиться? — подозрительно спросила домработница Ежова.

— Сначала получите деньги за то, что согласились прийти, — добродушно ответил Клавдий. — Катенька, отстегните бабки.

От этой «Катеньки» кровь бросилась Кате в лицо — ибо сказано было таким тоном, таким ласково-стебным-интимным тоном, словно они уже давно спали с Мамонтом в одной постели.

Подумала об этом и Ежова, зыркнула на них, усмехнулась и… села в их «Гелендваген». Катя подвинулась на сиденье, вручила ей три тысячи. И тайком включила диктофон в кармане.

— Чего вас интересует-то? — простецки спросила Ежова, пряча купюры в кошелек. — Вы по телефону про девчушку спрашивали и про мать — так не живут они там больше. Сам-то развелся с Региной. И они уехали из дома.

— Нас интересуют события трехлетней давности в основном, предшествовавшие аварии и потере Пелопеей памяти. Ну и нынешние события в доме тоже. Но сначала о прошлом, — Катя сразу бросилась в атаку. — Вы давно служите у Кутайсовых?

— Без малого тринадцать лет. Почти сразу как они в этот дом переехали после стройки, так я к ним и попала через агентство.

— И как вам работалось?

— Хорошо, они люди порядочные, — Ежова подняла брови. — Дом приличный. Сам Платон Петрович зарабатывает дай бог всякому, раньше и того больше, сейчас… охо-хо… сейчас не так, конечно.

— А отношения какие были в семье все эти годы?

— Нормальные. Счастливо они жили, в достатке. Дети учились. Регина сама-то нигде не работала ни дня. Такая вся из себя дама бубен. Но к мужу и к детям она со всем сердцем относилась, со всем старанием. И они тоже к ней. Дети любили ее, уважали. И муж любил.

— Но все же развелись?

— Почти четверть века прожили вместе. Дети выросли. Да еще эта трагедия с аварией. Что тут скажешь? Мужики они нетерпеливые, трудностей не любят. Регина-то все эти годы с дочкой старшей, с Ло, по больницам мыкалась. Потом они вообще на полгода в Германию уехали операции делать на ногах. А Платон Петрович один в доме беспризорный… мужик пятидесяти лет. Они дуреют в этом возрасте. Ну и подцепила его молодая. Она дочь соседа-компаньона — Феодора-то, новая жена. Они с Ло школьные подружки были. А теперь вот оно как — новая хозяйка в доме, жена законная.

— Как по-вашему, Пелопея действительно ничего не помнит, что с ней произошло? — осторожно спросила Катя.

— Да я и не знаю. — Надежда Ежова замялась. — Изменилась она очень. Но я ее в последнее время перед аварией видела мало — она ведь переехала из дома в ихнюю квартиру в центре, на Малой Бронной. Дома у родителей редко бывала.

— А какой она была до аварии? Вы же ее с детства знали?

— Ох, огонь-девчонка! Умница. В школе на пятерки училась, в университет-то, правда, ее отец на платное место устроил, она там что-то изучать сама хотела — мифологию какую-то, про древности что-то. Но потом к этому остыла — и немудрено. Такая вострушка была — хохотушка, красотка, — каких поискать, но и сумасбродка тоже. Еще со школы. Но с таким личиком, с такой фигуркой не в монашки же записываться, правда? Компании, молодежь, одевались они всегда модно. Это у нее от матери, от Регины. Та тоже это самое любила — тряпки, косметологов. Как богатые люди-то живут? Так и они жили — как птицы райские.

— Парень у Пелопеи был? — продолжала Катя допрос, чувствуя на себе взгляд Мамонтова.

— Ребят много крутилось всегда. Они вокруг нее еще со школы, как подсолнухи вокруг солнышка. Но я же говорю — сумасбродка она. Вертела всеми, словно королева. Правда, один был на особом счету — Левушка. Этого она отличала от других. И родители к нему благоволили — он их круга, даже выше. Он сынок известного дирижера, фамилия его Мамелюк-Караганов. У него и дед знаменитый был музыкант, и бабка в Большом пела с Атлантовым. Родители, Регина с Платоном, надеялись, что Ло выйдет за него. Но нет, не сладилось у них.

— Он тоже сосед, этот парень?

— Он их сосед по Малой Бронной, где их прежняя квартира. Они с Ло в одной школе учились там, на Бронной еще. Левушка моложе ее — он учился с Гаврюшей нашим. Они опять встретились, когда Ло туда жить переехала.

— Пелопея ведь наркотики стала употреблять, — заметила Катя.

— Про это я ничего не знаю, — Ежова поджала губы. — Они про это в семье не говорили. Это потом уже, когда авария… там много чего выплыло… Но я про это ничего не знаю.

— А как она с домашними себя вела? С братом, сестрой?

— Грета колючий ребенок. — Ежова вздохнула. — И в кого только такой характер? Но с Ло они мирно жили. Это сейчас она все с мачехой молодой, с Феодорой, скандалит, ни дня без крика, без ссор. А с Ло у них все тихо было. А Гаврюша с Ло дружил всегда, с детства. Он мать с отцом так не слушал, как ее. Даром что они не родные брат с сестрой, а словно родные. Он и Регину — мать приемную — больше отца любит. Мне кажется, это потому, что она красивая очень. Парни порой красоту боготворят. А Ло он всегда в рот смотрел, делал, что скажет. Бывало, еще мальчишкой выпендриваться начнет, шалить, а она только бровью поведет, и он притихнет. Один раз они на моей памяти только поссорились. Это когда родители на него насели — кричали, а Ло их сторону приняла, а не его. Тоже покричала на него.

— А из-за чего был крик? — спросил Клавдий Мамонтов. — Когда? Перед аварией?

— Нет, это задолго до этого было. Ло еще в доме жила, не уехала. Родители Гаврюшу хотели за границу учиться отправить. Платон Петрович вроде как и место оплатил — то ли в Англии, то ли во Франции это, не скажу где, но там, где все детки их знакомых учатся. Ну и Гаврюшу туда же хотели пристроить. Он ведь умный шибко, с математикой дружил, задачки-то как семечки лущил, легко. А он ехать отказался наотрез. Родители шумели на него — заперлись в гостиной и, видно, воспитывали. Ну и Ло тоже их сторону приняла. Обычно-то она за него всегда заступалась, а тут кричала: ты жизнь себе ломаешь, надо ехать, надо о будущем думать. И все такое. Парень-то расстроен был очень, но на своем настоял, не уехал. Я думаю, причину остаться он имел.

— Причину? Какую? — спросила Катя.

— Жениться задумал. А родители возражали, видно, не понравилась им девица-то. В университете мало ли охотниц, Гаврюша из богатой семьи. Какая-то и закрутила его.

— Вы видели его девушку?

— Он в дом ее не возил, потому что родители против были. Но я точно знаю — все дело в женитьбе. Я… я кое-что видела в его комнате, когда убиралась там. Я случайно шкаф открыла… ящик…

Надежда Ежова говорила неправду. Да, в тот день, как раз после семейного скандала, она, как обычно, зашла с пылесосом в комнату Гавриила на втором этаже. Но ящик комода, где лежало белье и носки, она открыла не случайно.

Все время работы в доме Кутайсовых она крала из комода Гавриила новые носки и футболки. У нее имелся племянник — ровесник Гавриила, и, чтобы не тратиться на подарки ему на Новый год и день рождения, Ежова воровала тайком, очень осторожно для него вещи у своих работодателей. Одна пара носков, две, футболка — у парня полный шкаф барахла, а мать Регина все покупала и покупала новое. Если хватятся вещей — Ежова всегда могла отделаться отговоркой, что, мол, в машине стиральной порвалось и я выбросила.

В тот день она включила пылесос в комнате парня и открыла шкаф. Сунула жадные руки в ящик. Вытащила пару носков — шелк с хлопком, пошарила, размышляя, стоит ли брать две пары или только одну.

И тут пальцы ее нащупали бархатную коробочку. Она достала ее, раскрыла. В коробочке красовались два обручальных кольца белого золота. Одно с маленькими бриллиантами, другое гладкое, с надписью по-иностранному внутри.

Ежова положила коробочку на место. С ювелиркой она никогда не связывалась, чтила в этом закон. И взяла из ящика лишь одну пару носков для любимого племянника.

— Ну вот, значит, кольца обручальные. Потом я через несколько дней опять там прибиралась, так пропала та коробочка. Гаврюша ее куда-то переложил. А кольца так ему и не потребовались. Не вышло ничего с женитьбой. Видно, родители уговорили его, да и сам понял — чего жениться ни свет ни заря в двадцать-то два года!

— Виктор Кравцов — тот водитель, что совершил наезд на Пелопею, вы его когда-нибудь видели сами? — нетерпеливо спросил Клавдий Мамонтов.

— Нет. Конечно, все это на слуху, в доме-то они об этом говорят. Но я этого пьянчугу не видела.

— Он не был пьян в момент аварии, — возразила Катя. — А что они в доме говорили обо всем этом?

— Да что… горевали, плакали. Платон Петрович из себя выходил. Гаврюша тоже. Из Ло ведь калеку он, этот тип Кравцов, пожизненную сделал!

— А как она могла в Бронницы попасть, у вас есть какие-то соображения по этому поводу?

— Нет. — Ежова покачала головой. — Я ж говорю — она девчонка самостоятельная была, жила сама по себе, отдельно от родителей. Мало ли. Только странно все это. Очень странно и непонятно до сих пор.

— В доме раньше работала ваша напарница Колбасова, где она сейчас?

— Уволил ее Платон Петрович. Как Регина с Ло в Германию на лечение уехали, так он и рассчитал ее — меня оставил, видно, посчитал, что меня одной теперь достаточно. А ее уволил. Экономию развел. Не знаю, где она и что.

— А парикмахерша Регины Ираида Гарпунова?

— Тоже давно к нам не приезжает. После аварии не до причесок стало, не до маникюра. Так что и тут нечего мне вам сказать. И больше-то я ничего не знаю. — Ежова поджала губы. — Я и так на ваши деньги слишком много уже наговорила. Не пора ли вам со мной расплатиться?

Катя достала из сумочки деньги. Ежова зажала их в кулаке и выскользнула из машины. Не поблагодарила, не попрощалась.

У Кати появилось чувство, что они продешевили ушлой старухе. Что она обвела их вокруг пальца — деньги слупила, а не сказала особо ничего важного.

Глава 23

Нечистая сила

С «Тушинской» поехали обратно в центр города. Клавдий Мамонтов сказал, что опять позвонит, чуть позже, бывшей консьержке Светлане Лихотиной и уговорит ее, «склонит к сотрудничеству с прессой».

Ехали медленно, стояли в пробках. Катя созерцала за окном серый, безрадостный городской пейзаж. Клавдий снова поймал ее взгляд в зеркале.

— Вы сами из Бронниц? — решила завязать разговор Катя.

— Нет, я московский. Кстати, прошу запоздало извинить мой фамильярный тон. Старушку надо было расслабить, а то она в машину садиться боялась. А так расслабилась, да и денежкой поманили.

— Мало что узнали. Единственное новое имя — этот Левушка, сын знаменитого дирижера, бывший бойфренд Пелопеи. Надо Гущину сказать, чтобы поручил установить, где он сейчас. Между прочим, ни родители, ни Гаврила с Гретой про этого парня ничего нам не сказали. О самой Пелопее я уж и не говорю. А раз вы московский, что вас в Бронницы работать в такую даль занесло?

— У родителей там дачка, — ответил Клавдий. — Я там сейчас и живу. Камин топлю, печку. Родители здесь, в Москве. Как-то неловко в моем возрасте жить с папой-мамой. Я когда при работодателе своем был, квартиру снимал. Хотел купить себе, да все как-то откладывал на потом. Некогда, я же круглые сутки при боссе был — охрана. На съемную квартиру порой по три дня не являлся. А сейчас вот на даче живу на папиной.

— У вас имя необычное, очень… классное, — Катя улыбнулась ему в зеркальце.

— Это тоже папа и мама. — Клавдий усмехнулся. — Они ж у меня археологи. Всю жизнь раскапывали Парфянское царство в туркменских песках. Сейчас уже старики, не до полевых работ. Отец в РГГУ преподает, профессор. Я вырос на раскопках. Рад, что не парфянское мне имя предки дали, а то был бы сейчас какой-нибудь Митридат.

«Интеллигентная профессорская семья, — отметила про себя Катя с удовольствием. — А сынок — шкаф-телохран».

— Пелопея училась на историческом факультете, — заметила она. — Мифологию изучала. Имя у нее тоже своеобразное.

— Да, это меня тогда поразило, — ответил Клавдий и взялся за мобильный.

Разговор его с бывшей консьержкой продолжался ровно пять минут. Снова бархатные интимные интонации. Он сказал: «Это снова я, по нашему делу» — и сразу назвал сумму за согласие встретиться: три тысячи на руки.

И Катя вновь поразилась, с какой легкостью люди соглашаются на разные авантюры за деньги.

— Светлана Лихотина сказала, что выйдет за покупками, просила ждать ее у входа в сквер, где стоят велосипеды на стойке, это прямо на углу дома, где она прежде работала. Как раз нам доехать туда, на Патриаршие, — Клавдий свернул на Садовое кольцо.

В отличие от полковника Гущина, не дружившего с навигатором и путавшегося в адресах, Клавдий на навигатор вообще не смотрел, а Москву знал как свои пять пальцев. Они заехали на Патрики со стороны Садовой, миновали Малую Бронную и свернули в Большой Патриарший, после чего припарковались прямо рядом с розовым домом.

Консьержку ждали, как и было велено, у входа в сквер. Катя вздохнула: вот и опять она здесь, у пруда. Дети смеются, кричат на игровой площадке, памятник Крылову грустен в тени, желтый ресторан «Павильон» все так же нелеп. У стойки с велосипедами маячит служитель сквера. Патрики сонные какие-то, хотя на часах всего-то четыре.

— Из того, что нам горничная Ежова поведала, ничего не слепишь, — сказал Клавдий, он нацепил на нос темные очки и вид имел как в боевиках. — Кроме того, что они жили в семье дружно и любили друг друга. Кравцова прикончили. Кто мог это сделать? Кто мог посчитаться с ним за девчонку? Отец, брат, мать? Самая типичная версия — да? И слова, что я им говорил, не пропали даром, да?

— Вы что, склоняли их отомстить Кравцову?

— Нет. Но не дураки же они. Поняли меня. И кровь ведь, не вода в их жилах. Когда такое творят с дорогим тебе человеком — дочерью, сестрой. Значит, отец, брат, мать сразу попадают в подозреваемые. Но есть неувязочка. Отец — все же не родной. Брат тоже. А вот мать, ее мать, Регина…

— Кроме Кравцова зверски убили его любовницу Быкову, а она в то время, когда все это случилось с Пелопеей, даже вроде знакома еще с Кравцовым не была. Или все же была? — спросила Катя.

— Он мог ей что-то рассказать. Она могла узнать от него. И какого хрена его пытали — Гущин вон говорит, ему яйца прижигали. — Клавдий хмыкнул. — Что-то хотели узнать у него, перед тем как прикончить. Может, про любовницу?

— Тогда первая у нас на подозрении должна быть его бывшая жена, — возразила Катя, — а не Регина Кутайсова.

— Вон баба из цветочного вышла с каким-то горшком, — заметил Клавдий. — Направляется к нам.

Катя обернулась и увидела на другой стороне улицы полную высокую женщину в шерстяной кофте и с цветочным горшком, запакованным в пакет, в руках.

Светлана Лихотина подошла к ним.

— Это вы из газеты, что ли? — спросила она.

Она была полной, но двигалась проворно. Лицо ее с толстыми губами и приплюснутым носом показалось Кате опухшим, словно у алкоголички. Но волосы были великолепны, идеальная стрижка.

— Деньги платите лишь за то, что я пришла? — Она недоверчиво их разглядывала.

— Получите, — Катя извлекла из сумочки приготовленные три тысячи.

— Какая щедрость, — хмыкнула бывшая консьержка, взгляд ее переполз с Кати на Клавдия, на нем и остановился. — Вам сведения нужны о жильцах, — она кивнула на розовый дом. — Но я там больше не работаю.

— Вы по соседству устроились, — сказала Катя. — К подруге Регины Кутайсовой, чья дочь Пелопея нас интересует.

— Ах, вон оно что. — Светлана Лихотина кивнула. — Я мало что знаю. Я на пять минут вышла гортензию купить, — она указала на витрину изящного цветочного магазина, расположенного в красном здании на углу. — Хозяйка моя цветы любит, ароматы. А цветы в квартире мрут — прямо страх берет, как мрут. Это оттого, что место нечистое, — и квартира, и дом, и эти самые наши пруды — пруд гиблый. В квартире-то нашей, как хозяйка говорит, в тридцатых палач жил, людей укокошил сколько, а потом и сам в петле удавился в ванной. А в соседних квартирах жили нарком с писателем, так им на допросах на Лубянке перед расстрелом, говорят, наш жилец гвозди в уши молотком забивал. И тут в каждом доме так — там, там, там, — Светлана Лихотина указала на дальний Дом со Львами, на дом с башенками и наличником-кокошником, на соседний серый с розовым дом, где весь низ занимают кафе, бары и бутики. — Сколько тут из окон народу попрыгало, сколько повесилось втихаря, сколько покончило с собой! Место это нечистое. Здесь сам Сатана со свитой на скамье восседал, как на троне, бал правил, — она кивком указала на скамейку, на которой снова никто не сидел. — Мало ли что это в романе описано, книги-то они тоже не так просто сочиняются. Сюда разные люди на пруд ходят — нечистого поминают. Поэтому здешние и памятник не хотят — ну, тот, знаменитый, что с примусом и котом. Боятся этого памятника местные — мол, памятник ему, Сатане. А чего, он и так здесь. Это его место.

— Мы вам деньги не за проповедь платим, — сказал Клавдий. — Вы этого человека, когда консьержкой работали, видели?

Он сунул ей под нос мобильный. А там — фотоснимок с паспорта Виктора Кравцова.

— Н-нет… погодите — ка… Нет, не видела я его. А вот вас… кажется, я вас раньше видела.

— Это вряд ли, — сказал Клавдий, гася экран.

Катя глянула на него.

— Пелопея Кутайсова три года назад жила здесь. Тот человек, что на фото, ее сбил на машине. Вы точно его не видели? В доме или тут где-то поблизости? — спросила она.

— Нет, я же сказала вам. Историю с девушкой я, конечно, знаю. Хозяйка моя ее часто упоминает, и мать ее у нас постоянно бывает. Но я ничего вам полезного сказать не могу. Меня они — и мать Регина, и сам хозяин квартиры, ее отец, — еще тогда, три года назад, все допрашивали с пристрастием: что я видела, кого? Когда Пелопею я ихнюю в последний раз видела? Я выходная была оба дня накануне той аварии. Не было меня на работе. И сменщика у нас в ТСЖ в то время не было, как, впрочем, и сейчас. Так что ничем, ничем помочь вам не могу. Если вы из газеты…

— И камер в доме тоже не было? — спросила Катя.

— Камеры у них в квартирах имеются, в некоторых. А чтобы общую ставить в подъезд, да вы что? Кто на это пойдет? Тут такие порой жильцы приезжают — никакие. В бельэтаже живет, он где-то в Генпрокуратуре, что ли… Приехал один раз такой на бровях, весь вестибюль, всю лестницу заблевал, я потом со шваброй полночи возилась.

— Но саму Пелопею вы видели, встречали, когда сидели у себя консьержкой?

— Ну конечно, девушка такая милая.

— К ней кто-нибудь приезжал?

— Конечно, мать, брат с сестрой. Но не очень часто.

— А парни? Бойфренд?

— Компании вроде как возвращались из клубов ночных, да тут все так. Здесь такая жизнь, ночная. Дым коромыслом допоздна. Шумят, пьют. Но о ней я ничего плохого сказать не могу. А в остальном тут ночью порой народ безобразничает.

Больше она не поведала им ничего. Катя дала ей всего полторы тысячи — в ней вдруг проснулась жадность к казенным деньгам. Клавдий после облома с фото Кравцова, казалось, вообще потерял к консьержке всякий интерес.

Она развернулась и, тяжело ступая, весьма быстрым шагом, несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, двинулась в направлении кафе «Донна Клара» и вошла в сумрачную арку дома-«cтраха».

Глава 24

Поварскаястрит

Полковник Гущин, которому Катя позвонила с Патриарших и поделилась пока безрадостной картиной приобретения информации за деньги, не стал их укорять за транжирство. Принял к сведению новость о появлении в деле нового фигуранта — Левушка Мамелюк-Караганове, сыне дирижера и бойфренде Пелопеи, обещал собрать о нем все, что можно, и в конце наградил расстроенную Катю номером мобильного телефона — след Марии Колбасовой отыскался действительно через агентство «Элит-сервис».

После увольнения из семьи Кутайсовых агентство подобрало Колбасовой работу консьержкой в доме на улице Поварской. И там она трудилась вот уже добрых полтора года.

— Тусуются, как шестерки в колоде: консьержка — домработница, домработница — консьержка, — заметил Клавдий Мамонтов, вбивая номер в телефонную книгу. — В общем-то, следовало ожидать, агентство их проверяет, смотрит рекомендации, поэтому кадры свои держит при себе. Я ей сейчас позвоню, до Поварской здесь рукой подать. Но лапшу больше вешать нам на уши не дам. Если только она и правда знает что-то такое, что продвинет нас вперед.

Он набрал номер и включил громкую связь. Катя разглядывала пруд: на спинку скамейки, на которой никто не сидел, спикировала с ветки дерева ворона. Она бочком протанцевала по деревянной плашке и зыркнула черным глазом-бусинкой на Клавдия Мамонтова. Со стороны Ермолаевского переулка шел парень, держа на сворке трех изящных, как тени, английских борзых. Катя подумала: бойфренд Пелопеи наверняка из таких вот хипстеров Патриарших. Отчего за все это время его имя так и не всплыло?

— Есть, есть, было, было! — донесся до нее по громкой связи визгливый женский голос. — Кое-что странное. А сколько платите? Ага… ладно… Кое-что произошло перед самой аварией, да, то есть недели за три до. Такой скандал. Я думаю, он, Платон, из-за этого меня и попер с работы, уволил. Ну, мол, я свидетель, прислуга. Все видела. А он это очень-очень замять пытался. К семи приезжайте, я как раз на работу еду в электричке. Я в ночную сегодня, сижу в подъезде. И деньги приготовьте сразу.

Она назвала адрес дома на Поварской.

Катя глянула на свой мобильный — начало шестого.

— До Поварской можно прогуляться пешком, — сказала она. — По Спиридоновке и через Ржевский.

— Припаркуемся там где-нибудь. — Клавдий не мыслил себя без тачки. — А до семи можно кофе выпить.

Они не задержались на Патриках. А вот до Поварской, что была так близко, на машине добирались кругом — «лесом вброд». По пути остановились и купили кофе с собой. Катя почти все время молчала. С Клавдием она отчего-то чувствовала себя скованно. И это ощущение лишь усиливалось.

И вот они медленно въехали на Поварскую.

— Вон тот дом, — Клавдий указал куда-то вперед.

— Там Колбасова?

Поварская, на взгляд Кати, была еще одной улицей-нежитью, как и Большая Ордынка. Фешенебельная, отмытая, с пестрым историческим прошлым, роскошными фасадами, до жути самодовольная и пустая, безлюдная, нелюбимая людьми.

— Там мой босс жил, — сообщил Клавдий. — Тот дом на Поварской… Да уж. Там и знаменитая мансарда Мессерера — Ахмадулиной, там и Береза — Березовский до Лондона в апартаментах куковал. Ну, этот хоть пожил, отхлебнул, так сказать, из всех чаш на пиру жизни. И повластвовал, и дела поделал, и с кремлевскими схлестнулся. Так что было что вспомнить перед смертью. А мой-то… Ох, мой… Он меня старше был всего на шесть лет. Так и не женился. Ел одни смузи овощные-фруктовые и рис. Не пил, не курил, с наркотой ни-ни. Путанок не касался, такой девственник. Мы с ним в Тибет к ламам по три раза в год летали. Он мантры читал, даже когда котировки бумаг смотрел на сайте. А потом взял и вышиб себе мозги из карабина. Не в этом доме, в офисе в Москва-Сити, на тридцатом этаже. Карабин тайком от меня купил. Я бы не позволил. Так он тайно от всех. И так грязно вышло это бабах — мозги по всему панорамному окну налипли. Снял ботинок, носок и пальцами ноги на курок, а ствол в рот. Из-за банкротства. Он в этот кризис все потерял.

В этот момент они проезжали мимо сквера — ухоженного, но безнадежно унылого, пустого, зажатого, словно тисками, фасадами домов-утесов.

В центре скверика стоял тщедушный человечек в кепке и куртке нараспашку. Он вздымал высоко над головой лист белой бумаги и с торжествующим видом показывал его памятнику старому Михалкову — задумчивому монументу, восседающему на чугунной скамейке.

У сквера тут же, словно призрак из тумана, нарисовалась патрульная полицейская машина.

— Сквозь гооооооды сиялооооо нам соооооолнце свободыыыы и Лееееенин велииикий нам путь озарил!!!

Человечек взревел это вдохновенно, потрясая чистым белым листом бумаги под носом у памятника.

Двое полицейских вылезли из машины, словно только этого и дожидались, и вразвалку двинулись к поющему, возложили ему на плечи полицейские длани и потащили к машине.

— Паааарти-ииия Лееееенина нас к торжествуууу коммунизмаааааа ведет!!! — пел человечек, а потом начал вырываться, крича: — Чистый лист! Сами знаете, что, сами знаете, кого!!! И нашим и вашим! А вот хрен вам столовый!!!

Он тыкал полицейским фигами под нос, а они запихивали его в патрульную машину на пустой улице-нежити Поварской-стрит.

А чуть дальше по этой самой улице Поварской клокотало, как суп в чугунке, вообще нечто.

Возле ресторана в доме, похожем на тюрьму, под вывеской «НКВДача», стоял синий грузовой «Фольксваген», из которого группка ушлых личностей в шарфах, намотанных на шеи, сноровисто выгружала гроб, обтянутый кумачом, с венками и алой лентой с надписью «Похороны Сталина». А у дверей «НКВДачи» выстроилась другая группка личностей с хмурыми лицами, которые всеми силами пытались отпихнуть гроб от дверей ресторана подальше. Личности в шарфах начали его настойчиво всучивать и даже пытаться занести внутрь.

Причем все это происходило в гробовом молчании. Обе группки лишь тяжело сопели, багровели лицами, пихались, но никто не произносил ни звука. Более того, все опасливо озирались по сторонам — не появится ли и здесь полиция.

И патрульная машина возникла. «Нас к торжествууууууууу …изма ведет!!!» — ревел из салона тщедушный задержанный человечек так, что стекла дрожали в фешенебельных поварских фасадах.

Группка противников гроба на секунду дрогнула в замешательстве, их антагонисты сумели всучить им свое подношение. Но через секунду те уже отпихнули гроб, и он наклонился, стукнулся углом об асфальт и раскрылся. Крышка отлетела. Из гроба с грохотом посыпали игрушечные челюсти на батарейках — каждая с приклеенными пышными усами.

Челюсти прыгали по плитке, норовя вцепиться в ноги противоборствующих. Полицейская машина остановилась и возле ресторана. На лицах патрульных читалась вселенская тоска.

— Говорят, все это… вот это — последствия посткрымского синдрома, — изрек Клавдий Мамонтов. — Несанкционированный впрыск эндорфинов в неокрепшие мозги. Сначала эйфория, эйфория, а потом — оооооп! Неадекват.

Неадекват остался позади, улица Поварская почти закончилась, нужный дом стоял на углу Нового Арбата. Роскошный дом, роскошная дверь подъезда.

Клавдий набрал номер мобильного Марии Колбасовой. Она уже сидела внутри стеклянного аквариума в вестибюле и впустила их. Странно, но в роскошном доме пахло кошками и… моющим средством.

— Деньги наличными? — спросила Колбасова.

Она была намного моложе пожилой Надежды Ежовой — спортивного вида блондинка с мелкими чертами лица и глазками острыми, как гвозди.

Катя достала из сумочки деньги, вручила половину.

— Так что необычное случилось? Когда? — спросила она.

— Тридцатого мая. И не просто необычное. Ужасное. Такой позор! — Мария Колбасова убрала деньги. — Это день рождения самого. Платона. Я в тот день с ног сбилась с утра, все готовила на кухне. Думала, гостей понаедет, раз он не в ресторане справляет, а дома. Но гостей не было, только свои. Обычно на праздники к ним соседи приходили — Заборов, ну, этот чемпион, что ли, олимпийский — Емельян Заборов с женой, он жен как перчатки менял. Он отец Феодоры, на которой Платон наш женился, да уж… Но тогда про это вроде как никто еще не догадывался, ну, кроме нее… Нет, я лучше сразу вам, что сама видела. Заборов на день рождения не пришел, он уже после инсульта плох был. А вот Феодора, дочка его, приехала. Они все сидели в гостиной…

Мария Колбасова откупорила на кухне бутылки вина, поставила их на сервировочный столик на колесиках и повезла из кухни в гостиную.

Здесь по распоряжению Регины накрыли большой стол — в обычные дни все ели на огромной модной кухне в обеденной зоне, но в день рождения мужа Регина решила сделать все по-парадному.

В хрустальных вазах — букеты роз, на столе — парадный обеденный сервиз. Когда Мария Колбасова вкатила сервировочный столик, все уже собрались в гостиной. Сам именинник стоял у окна и о чем-то разговаривал с Феодорой — подружкой дочери. По оживленному лицу Платона Кутайсова Колбасова поняла, что он в отличном настроении. Его жена Регина сидела рядом с Гаврилой на диване. У большого камина стояла Грета — даже на отцовский день рождения она не стала особо наряжаться, вышла к праздничному столу в джинсах и белой майке.

А вот Феодора сияла. Она оделась изысканно и просто: босоножки со стразами на высокой шпильке и белое платьице, как у принцессы, — очень короткое, открывающее ее точеные загорелые руки и ноги.

— Пора к столу, — сказал Платон Кутайсов, завидев столик на колесиках, уставленный бутылками.

— Ло подождем, она вот-вот приедет. — Регина поднялась с кресла и стала помогать Колбасовой заканчивать сервировку стола.

В этот момент у ворот скрипнули тормоза — Колбасова увидела промельк желтого такси, а потом услышала быстрые шаги по садовой дорожке. Приехала Пелопея, которая в это время уже жила отдельно, в квартире на Патриарших.

Колбасову поразила стремительность, с которой девушка вошла в гостиную — буквально ворвалась как ураган. В руках ее не было букета для отца-именинника, не было и подарка.

Колбасова с удивлением увидела у нее в руках лишь небольшую коробку сока.

— Ну наконец-то! — обрадовался Гаврила. — Ло, где тебя носит!

— Я здесь, я с вами, мы все одна семья, — Пелопея быстрым шагом пересекла комнату. — Мы все… И кто-то должен это сделать, пусть это буду я!

С этими словами она подскочила к подружке Феодоре, стоявшей к ней спиной рядом с Платоном, и…

Пелопея ударила ее коробкой по голове. Коробка лопнула, из нее потоком полилась алая жидкость, пачкая лицо, волосы, грудь, платье Феодоры.

— Шлюха! Тварь! — крикнула Пелопея не своим голосом. — Проститутка! Будешь знать, как лезть в нашу семью, как отца у меня отнимать, как мужа отнимать у моей матери!

От неожиданности все в гостиной застыли, словно в ступоре.

Феодора, облитая красной жижей, отпрянула назад и чуть не упала со своих высоченных шпилек.

— Это тебе наука, сука! — кричала Пелопея. — Знаешь, что это? Это кровь! Это кровь спидоносца! Подружись со СПИДом, шлюха! Будешь знать, как отца у нас отнимать!

Феодора дико завизжала, вскинула руки, испачканные кровью, и…

И тут случилось то, что потрясло их всех.

Из визжащей от ужаса Феодоры на пол тугой струей полилась моча. Мочевой пузырь не выдержал стресса и шока, и она обмочилась на глазах у всех.

Платон Кутайсов бросился к Пелопее, схватил ее за руку и развернул к себе.

— Ты что творишь?!

— Ну, ударь меня, папа! Это лучше, чем трахать ее! Чем маме изменять, предавая нас всех!

Платон Кутайсов залепил Пелопее пощечину. Она выскочила из гостиной и бросилась наверх — в бывшую свою комнату.

А Феодора не могла остановиться и все мочилась на пол, расставив… нет, пытаясь сжать… тщетно пытаясь стиснуть в коленях тоненькие, как у козы, ножки. Она визжала от страха, всхлипывала, размазывая по лицу алую жижу, пытаясь протереть глаза.

— Ничего, ничего… все в порядке, это не СПИД, — Платон Кутайсов метнулся к ней, схватил ее — всю перепачканную, обоссавшуюся — на руки и потащил в ванную на первом этаже.

Колбасова увидела в этот момент лицо своей хозяйки. Лицо Регины, перекошенное гримасой удивления, отвращения, боли и…

Ее глаза — прекрасные, всегда столь безмятежные — сейчас горели, словно глаза дикой кошки.

— Маша, возьмите швабру, ведро, уберите все здесь. Вытрите, — сказала она и на негнущихся ногах покинула гостиную.

Гаврила и Грета устремились за ней. Потом Гаврила бросился наверх к Пелопее, но она заперлась в комнате.

Мария Колбасова ползала битый час у накрытого и нетронутого праздничного стола, вытирая с пола кровь и мочу. Она натянула резиновые перчатки, а на лицо сделала маску из косынки. Ей казалось, что эта кровь… «кровь спидоносца» может быть заразной не только когда смываешь ее, но и когда просто вдыхаешь воздух с миазмами заразы.

— Это не какой-нибудь сок там был клюквенный или краска, нет, — сказала Колбасова Кате и Клавдию Мамонтову. — Это кровь была настоящая! Я крови, что ли, не видела? И я там сама чуть дуба не дала со страха — а вдруг и правда СПИД? Где она, Пелопея, кровь эту взяла — вот в чем вопрос.

— И что произошло потом? — спросила Катя.

— Как только я все вытерла, Регина мне велела ехать домой, — ответила Колбасова. — Они, видно, одни хотели остаться в доме, семьей. Я оделась, пошла к воротам. А в это время мимо меня Феодора мокрая пронеслась, как метеор, — уже отмытая от крови. Шмыг в свою машину — и газу оттуда. Я настолько всего этого испугалась, что… Я на следующий день позвонила и сказала — мол, приболела. Потом очередь была работать Надьки Ежовой. Ну а потом время прошло, Платон уволил меня. Сказал, что он, мол, даст агентству самые хорошие рекомендации, но в моих услугах они больше не нуждаются. Я так понимаю, он хотел от меня избавиться как от свидетеля. Чтобы я не разболтала про этот ужас и позор. Ведь это ж позор несусветный! Я думала, он и Феодору после этого бросит — ну хоть и были шашни, а чтобы после такого позора… На это и девка, видно, рассчитывала — Пелопея. Она их где-то засекла, увидела, как они милуются тайком. И решила опозорить подружку. Наверняка знала еще со школы, что у той проблемы с пузырем, что сикается девчонка, если ее хорошенько напугать. Думала, папаша бросит Феодору. А он на ней женился. А Пелопея-то сама калека стала. Видно, зуб за зуб…

— Зуб за зуб? — спросила Катя.

— Не рой другому яму.

— А какая машина у Феодоры? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Отцовская. Она лихо водила ее — я ж говорю, он после инсульта никакой был. Так что она сама за руль села. «БМВ» у них — там почти у всех «Лексусы», «Мерседесы» да «БМВ». У Феодоры «БМВ».

— Какого цвета? — уточнил Клавдий.

— Черный как жук.

— И больше вы с семьей Кутайсовых не общались? — спросила Катя.

— Платон меня уволил. Я обижена на него.

— Вы знали парикмахершу Ираиду Гарпунову?

— Ну да, мы там у них дома подружились, она меня тоже стригла, скидку мне делала.

— А где она сейчас?

— Без работы мыкалась почти год. А потом к Регине пошла опять на поклон — они ж с ней старые знакомые. Ирку Регина через кого-то в салон красоты устроила, прямо рядом с их домом.

— На Патриарших? В какой салон?

— Удалось попасть только в мужской, маникюршей. Прямо рядом с их домом — Ирка говорит, у пруда, там дверь в дверь еще один салон красоты, только этот уже наш, бабский, а тот, где она — тот для мужиков. Ну, довольны? Платите давайте остаток.

Катя отдала ей честно заработанные деньги. И все никак не могла прийти в себя от услышанного. Невероятная сцена с «кровью спидоносца», так живо описанная бывшей домработницей, стояла у нее перед глазами.

Глава 25

Как корабль вы назовете…

— Дикая история, — сказал полковник Гущин, прослушав запись показаний Марии Колбасовой — третью по счету из записей. — Вот вам и «любили друг друга, жили счастливо».

Катя и Клавдий Мамонтов с Поварской сразу доехали до Главка, благо до Никитского переулка рукой подать. Полковник Гущин припозднился, ждал их.

— Такое со своей школьной подругой сделать на глазах у родных, так опозорить! — Гущин покачал головой. — Вот вам и Пелопея. Глянешь на нее сейчас — жалость берет, пострадавшая, несчастная. А смотрите, что эта пострадавшая прежде творила.

— Слепая ярость в ее поступке в отношении Феодоры и жесткий расчет, — сказала Катя. — Колбасова права — Пелопея наверняка знала о детских проблемах подруги с мочевым пузырем, знала, что та не контролирует себя в сильном испуге. Она опозорила и жестоко унизила ее публично. Знаете, Федор Матвеевич, за такие дела мудрено не поплатиться.

— Хочешь сказать, что это Феодора отомстила ей — накачала наркотиками, увезла в неизвестное нам место в Бронницах и… и что там? Ранила ее, издевалась? Отплатила той же монетой?

— У Феодоры был веский повод поступить с Пелопеей плохо. Отомстить, — кивнула Катя.

Она вспомнила брюнетку Феодору — юную мачеху. Как она тогда в разговоре явно старалась не выдать своих истинных чувств к бывшей школьной подруге.

— Поэтому семья и помалкивает, темнит, — заметил Гущин. — Уклоняются от наших расспросов все — и отец, и мать. И новая женушка. У каждого свои причины для этого.

— А Ежова-то, горничная, нам соврала, — проговорил молчавший до этого момента Клавдий Мамонтов. — Сказала, что Колбасову уволили, когда в Германию ездили на лечение, а это было год назад. На самом деле они поперли ее оттуда, из дому, сразу. Врут они нам, даже за деньги.

— Привыкайте, Клавдий, — ответил Гущин. — Но это лишь часть проблемы. Значит, что у нас на данный момент? Феодора Заборова… Да уж. Где Пелопея могла кровь достать? Целый пакет? И неужто правда кровь СПИДом заражена? Это уж совсем запредельно… это хуже убийства. Ну, будем надеяться, что это тоже ложь, блеф — Кутайсов вон на Феодоре женился, в дом ее свой ввел, она наверняка после того случая анализов кучу сдала, проверилась. Кто у нас еще? Приятель Пелопеи — Лев Мамелюк-Караганов. Мы справки навели — его отец и правда знаменитость, дирижер и педагог, сейчас за границей преподает, то ли в Мюнхене, то ли в Гамбурге. Наверняка и сына туда увез. Так что, возможно, до бойфренда нам сейчас не добраться. Значит, пока остается только Феодора — опозоренная.

— Не только она, Федор Матвеевич, — возразила Катя. — Я вот все думаю об этом случае. Да, в поступке Пелопеи — ярость. Она отомстила подруге за то, что та закрутила роман с ее отцом, за мать таким диким образом свою заступилась. Но что, если кроме ярости в ее поступке еще и ревность? Чисто женская неукротимая ревность?

— К отцу приревновала подружку? — спросил Клавдий. — Инцест в семье? Платон Кутайсов имел интим с приемной дочкой, а затем предпочел ее подружку?

Полковник Гущин крякнул и поморщился.

— У нашей потерпевшей редкое имя, — ответила Клавдию Катя, — Пелопея… Меня, как и вас, это в первый же момент поразило. Пелопея — героиня античного мифа о царе Фиесте. Он в основном известен жуткой историей со своими сыновьями. Но у него имелась и дочь — Пелопея. Фиест получил от оракула пророчество, что он сможет отомстить за смерть своих сыновей через сына, которого родит от него родная дочь. И он выполнил предсказанное оракулом: надел маску, подкараулил дочь Пелопею во время жертвоприношения в храме и набросился на нее. Пелопея поскользнулась в луже жертвенной крови, испачкалась в ней, и такую, грязную, окровавленную, отец ее изнасиловал. Она забеременела и родила от него сына.

— Катя, на что ты намекаешь? — спросил Гущин. — На миф, что ли?

— Имена не оказывают влияния на жизнь тех, кто их носит, — возразил Клавдий.

— Порой оказывают. Я бы остереглась называть дочь Пелопеей, — ответила ему Катя.

— У Медеи из мифа тоже судьба не сахар, а ее именем часто девочек называют, — парировал Клавдий.

— О чем вы спорите?! — рассердился полковник Гущин. — Катя, объясни нормальным языком, без мифологии.

— У Пелопеи могли быть интимные отношения с приемным отцом, — сказала Катя. — Платон Кутайсов любит юных женщин, что доказал его новый брак. Он мог сам увезти дочь в Бронницы, наказать ее, отомстить за позор своей новой возлюбленной.

— И что он там с ней голой делал? Насиловал? Сделал ей ребенка? Следов изнасилования врачи тогда не нашли. И Пелопея не была беременной. Отец бил, ранил ее? Изгваздал в крови, как она Феодору?

— Он мог ее наказать, жестоко отомстить, — не сдавалась Катя. — Знаете, как корабль вы назовете, так корабль и поплывет. Но дело не только в ее имени. Она не родная дочь Платону Кутайсову. Инцест и все вытекающие из него последствия между ними возможны.

Катя вспомнила Платона Кутайсова в разорившемся ресторане на Большой Ордынке. Клоуна-менеджера, сыпавшего скороговоркой, запах стружек. Ту встречу она восприняла как некий фарс. А сейчас вспоминала лицо этого человека — приемного отца… Фиеста… Загорелый, отчаянно молодящийся мужик, старающийся изо всех сил выглядеть по-юношески бодро. Мужчина, пытающийся обмануть время. И две бывшие школьные подруги — дочь, потерявшая память в результате аварии и шока, и опозоренная новая жена, чей публичный позор не стал препятствием для брака.

— Ладно, поздно уже, — устало подвел итог Гущин. — Завтра установим место работы их бывшей парикмахерши на Патриарших. Вы подключитесь, как только мы наведем справки.

— Катя, дождитесь меня, — попросил Клавдий. — Я с утра в Бронницах. Мне там надо кое-что проверить. А потом мы с вами вместе навестим парикмахершу.

Глава 26

Жанет

На сбор информации о парикмахерше Ираиде Гарпуновой полковник Гущин дал своим сотрудникам время до обеда, поэтому Катя на работу не торопилась. Она выспалась всласть за все эти лихорадочные дни. Долго валялась в постели, принимала душ, пила кофе, завтракала. Думала.

Дело представлялось ей раковиной, выброшенной на берег, которая лишь после значительных усилий начала медленно приоткрывать свои створки, и оттуда потянуло чем-то гиблым, пропитанным ароматом смерти, словно давно сгнившая, погубленная плоть настойчиво требовала отмщения, но пока не хотела являть себя миру.

Парикмахершу нашли среди работавших в «Барберруме» стилистов — Мария Колбасова не обманула, Ираида Гарпунова действительно устроилась в мужской салон маникюршей.

Клавдия Мамонтова все еще где-то носило, и Гущин позвонил ему на мобильный. Мамонтов сказал, что договорится с Гарпуновой о встрече сам, и попросил номер телефона в салон. Катя не вмешивалась в этот процесс, ждала.

Через полчаса Клавдий перезвонил ей. Она не давала ему свой номер, это, видимо, сделал полковник Гущин. Клавдий сказал, что все еще в Бронницах, а парикмахерша согласилась продать информацию, однако ждет их к себе лишь вечером, после восьми — в это время салон уже закрывается, а она еще и подрабатывает там уборщицей время от времени.

Весь остаток дня Катя провела у себя в Пресс-центре, занимаясь текучкой, которой накопилось столько за эти дни! Просмотрела почту, отправила срочные ответы по электронке, проглядела сводки происшествий, отмечая для себя на будущее что-то интересное и полезное.

Ничего интересного.

Дело Пелопеи и мертвых, зарубленных топором, занимало ее всецело.

В семь приехал Клавдий Мамонтов, чем-то то ли встревоженный, то ли озабоченный, то ли удивленный.

А в начале девятого они уже высаживались из его внедорожника на Патриарших, у так хорошо знакомого розового дома. «Барберрум» располагался на противоположной от Малой Бронной стороне пруда. Уже стемнело и по всем Патрикам зажглись фонари, замигала неоновая реклама бутиков, баров и кафе. Но вечерний питейный бум кипел на Малой Бронной и Большом Патриаршем, а возле мужского «Барберрума» было тихо. Рядом находился салон красоты «Моя прекрасная леди», и там уже закрылись, однако окна светились загадочным теплым янтарным светом. Свет «Барберрума» — более резкий, белый.

Клавдий Мамонтов постучал в запертую дверь. За стеклом возникла женщина, скользнула по ним взглядом и открыла.

Приземистая широкобедрая брюнетка, ухоженная и одновременно изможденная, в белой униформе салона, чем-то похожая на медсестру. Она выглядела на свой возраст — на пятьдесят, несмотря на то, что, похоже, изо всех сил старалась казаться сорокалетней.

— Ираида, мы к вам, — известил ее Клавдий.

— Для бритья опоздали, мы закрыты, — сказала Гарпунова. — А для чего-то другого… Сколько?

— Три сейчас — за то, что дождались нас и согласились встретиться, — Катя выступила из-за могучей фигуры Клавдия. Она собиралась провести и эту беседу лично. — И пять, если сведения того стоят.

— Стоят, — обнадежила их Гарпунова, пропуская внутрь. — Регинка мне голову оторвет, если узнает, что я языком треплю. Так что это все строго между нами — договорились? И… выключите, выключите свой диктофон! Никаких записей, никакого компромата.

Катя выключила диктофон в сумке, который уже украдкой врубила, и отдала ей первый взнос.

Гарпунова села в вертящееся парикмахерское кресло перед большим зеркалом. Катя — в другое, рядом. Клавдий занял позицию у двери, прислонился к ней спиной.

— Итак? — спросил он.

— Случай с Ло меня потряс, — сказала Гарпунова. — Регину он потряс не меньше, хотя она вида не подавала. Но она в панике была. Да и сейчас живет в постоянном страхе.

— Почему? — спросила Катя.

— Потому что есть основания бояться, и не только за Ло-Пелопею. За себя тоже. Да и за Грету — младшую. Насчет парня Гаврюшки не знаю — он все же ей не родной, хотя она и считает его своим сыном. Возможно, и за него тоже боится. За его жизнь.

— Объясните свою мысль, — снова попросила Катя.

— Все гадали — и домашние, и полиция, — как это Пелопея угодила в ту аварию. Как вообще она оказалась там, в этом лесу, ночью, на дороге, да еще голая, невменяемая. Сама туда приехала? Но зачем? К кому? Это абсурд, — черные как ночь глаза Гарпуновой моргнули. — Более правдоподобно предположить, что ее туда кто-то привез против ее воли, раз она сбежала в таком виде от этого кого-то.

— Кравцов, шофер, который на нее наехал, мог ее и похи…

— Бросьте, это вздор. — Гарпунова махнула рукой, сверкнув серебряными кольцами. — Если кто и пытался причинить вред девчонке, если кто-то и пытался ее убить или уж не знаю… на цепь ее посадить в подвал и пытать, так это тот, кто хотел отомстить. А самой Пелопее, хоть она и не ангел была, уж никак в этом деле не сравниться с ее мамашей.

— С Региной?

— Да, с нашей прекрасной королевишной Региной, которая когда-то сотворила в своей жизни вещь, за которую и двадцать лет — не срок для мести. Даже для убийства.

Гарпунова уставилась на Катю черными птичьими глазами.

— Регина вам об этом никогда не скажет. Платон тоже. Остальные не в счет. Я… мне деньги нужны, — она снова моргнула. — За пять тысяч я разговаривать не стану.

— Мы добавим, если сведения того стоят, — кивнула Катя.

— Стоят. Десять тысяч. И вы никогда не будете на меня ссылаться в том, что узнаете.

— Хорошо, — ответил за Катю Клавдий. — Если вы нас не разводите, как мошенница.

— Мы все участвовали в конкурсе красоты «Мисс Москва». Это был девяносто четвертый год. Я, Регина и она… Жанет.

Катя ощутила внезапный укол — словно тоненькая острая иголочка впилась ей в висок. Конкурс красоты… Она уже слышала упоминание о конкурсе красоты… Нет, видела — буклет… Сумочка Александры Быковой, и там, в боковом кармашке, куда не догадался заглянуть наследивший кровью убийца…

— Расскажите нам, что знаете, — попросила она тихо.

— Черт его знает, сколько времени назад это было — девяносто четвертый год. Конкурс «Мисс Москва» — все тогда словно с ума посходили. Телевидение, газеты, Интернета еще не было… И мы в гостинице «Россия». Которой тоже давно нет. Сейчас смешно вспомнить — кругом убогая нищета, а на нас такие платья от Юдашкина… Какие призы обещали победительнице — Королеве Красоты, — машину «Москвич», тогда на иномарках еще одни братки ездили, — Гарпунова хрипло засмеялась. — А какие мужики вокруг — все будущие олигархи, денежные мешки! И мафиозники, и прочий разный сброд с деньгами. И веселье, такой угар! И ненависть, зависть, и такая жажда победить! Стать этой самой «Мисс Москвой»… Сейчас все эти конкурсы уже приелись, а тогда мы из кожи вон лезли, чтобы пройти кастинг в следующий тур. Я не прошла. Что говорить — мне сразу не повезло, может, и к лучшему. Нам все же было далеко за двадцать. Я с двумя абортами, у Регинки — дочка маленькая, а кругом лезли как вши восемнадцатилетние «миски». Финал этого конкурса грандиозный был, и фамилию той победительницы-королевы можно в Интернете встретить. А нас… нас позабыли, и те события, которые финалу предшествовали.

— Какие события? — спросил Клавдий.

— Я с первого тура вылетела, а они — Регина и Жанет — прошли в третий. Это был перелом — самая жесткая конкуренция. Кто проходил дальше, имели шансы… вы понимаете. И там такая борьба началась! Жесть! Я с конкурса вылетела, но пристроилась парикмахером — девок завивать, в общем, терлась в кулуарах. А эти двое — Регина и Жанет — психовали. Они обе из моделей «Бурды» — журнальчик тогда был немецкий с выкройками. Умора! Такая беднота все там что-то шила-вязала… И так случилось, что Жанет… Она красивая была девка — высокая, видная, ну, настоящая модель! Ее бы после этого конкурса и в «Вог» взяли наверняка. В общем, по всему, по всем прогнозам, Жанет проходила дальше, а Регинка вылетала. И тут случился этот кошмар. Это было вечером, шла подготовка к третьему туру. По коридорам гостиницы «Россия» сновали все как угорелые. А конкурсантки ждали в номерах с душем наверху. Надо было спуститься к нам, к стилистам, либо по лестнице, либо на лифте.

Крик раздался со стороны лестницы — жуткий, вибрирующий на одной ноте вопль боли, переходящий в неистовый визг.

Ираида Гарпунова вспомнила, как они все услышали его в лобби, переоборудованном в салон-раздевалку для конкурсанток. Они все — парикмахерши, стилисты, визажисты, портнихи, конкурсантки — сначала опешили, но визг… этот страшный женский визг… вопль — он все не умолкал. И они ринулись в коридор, толкаясь в дверях, помчались в сторону лестницы, откуда доносились крики, и увидели…

Жанет.

Она распласталась на ступеньках и орала, царапая мрамор, ломая накрашенные ногти. На ней было бальное платье — она уже успела одеться для выступления, — великолепное платье желтого цвета с золотыми блестками, удивительно шедшее к ее загорелой коже и каштановым волосам.

Только вот с этими волосами и кожей было что-то…

Клочья, целые пряди каштановых волос усеяли плечи, открытый лиф платья. На темени зияли проплешины, покрытые багровыми пузырями. С кожей на лбу тоже творилось что-то непонятное — она покрылась язвами и пузырями и словно оплывала, как воск. Нос и губы — на них было страшно смотреть, лицо как будто плавилось, словно его погрузили в невидимый огонь.

Жанет визжала от боли, потом изо рта у нее хлынула кровь и…

Кто-то закричал: «Скорую!»

Кто-то побежал искать гостиничный телефон.

Но основная масса окруживших Жанет все никак не могла понять, что же случилось.

А потом до них дошло.

— Жанет облили кислотой, — сказала Ираида Гарпунова. — Когда она вышла на лестницу и начала спускаться, кто-то подкараулил ее на верхнем пролете и бросил в нее банку с соляной кислотой. Кислота облила ее сверху. Тот, кто это сделал, тоже побежал наверх — гостиница по тогдашним меркам считалась высокой, а потом спустился на лифте и смешался с толпой. Изуродованную Жанет увезли в Склиф. Так вот и закончился для нее конкурс красоты.

— Вы считаете, что Жанет облила кислотой Регина Кутайсова? — спросила Катя.

— Ходили самые темные слухи об этом. Насколько я знаю, милиция подозревала парня Жанет, с которым та жила — якобы он не хотел, чтобы она участвовала в конкурсе, ревновал. Но все шептались, что Регинка тоже могла это сделать — они же были с Жанет конкурентки в третьем туре. Либо одна, либо другая. Я не знаю, что милиция по этому поводу думала, но слухи все множились. И Регина отказалась от участия в конкурсе. Она не пошла на третий тур. Я думаю, она боялась, что милиция начнет копать против нее. Но внешне все выглядело так, что она отказалась не из-за Жанет, а потому что Платон Кутайсов сделал ей предложение. Они ведь на том конкурсе «Мисс Москва» с ним и познакомились. За Регинкой темный слух с тех пор тянется как шлейф. И она знает, и Платон знает, и я знаю — если кто-то хотел отомстить ей за прошлый грех, за облитую кислотой Жанет, то случай с Пелопеей очень для этого подходит.

— Вы думаете, что Жанет… кстати, а как ее по-настоящему звали?

— Понятия не имею, — Гарпунова пожала плечами. — Я же говорю, она была по профессии модель, а у них у многих кликухи-псевдонимы, тогда было модно на иностранный манер себя называть. Наверное, организаторы конкурса знали ее фамилию, но нам всем она была известна как Жанет.

— Вы думаете, что это Жанет насильно похитила Пелопею с целью отомстить ее матери? — уточнила Катя.

Ираида Гарпунова загадочно посмотрела на нее своими черными круглыми глазами не мигая — ну точно как ворона на скамейке у пруда.

— Нет, это не она.

— Тогда я совсем ничего не понимаю. У Жанет, по вашим словам, был мотив для мести, и она могла…

— Жанет умерла, — возразила Гарпунова. — В Склифе или в институте Вишневского — ее туда, кажется, перевели. Я узнала об этом от девчонок, приятельниц по конкурсу, позже, когда «Мисс Москва» уже отгремела. У Жанет оказалось слабое сердце. Она не выдержала соляной кислоты.

— Становится все интереснее ваш рассказ, — заметил Клавдий Мамонтов. — Она вернулась с того света, по-вашему, чтобы отомстить?

— У Жанет имелся ребенок, как и у Регины, — ответила Гарпунова. — Вроде от того самого пацана, которого в нападении менты обвинили. Не знаю, парень или девчонка, знаю лишь, что ребенок был. И этот ребенок сейчас взрослый.

В салоне «Барберрума» повисла пауза.

— Заработала я свои деньги? — спросила Гарпунова.

— Да, но еще несколько вопросов, — Катя словно очнулась. — Скажите, а как же вы сама… как же вы, зная, что Регина, возможно, повинна в таком жестоком преступлении… как же вы с ней столько лет общаетесь? Были ее парикмахером, ездили к ней в дом…

— Она мне хорошо платила, — Гарпунова плотоядно облизнула накрашенные губы. — Не скупилась. Обвинить ее напрямую я, конечно, не могу, доказательств и тогда не было, и сейчас нет. Только слухи. Но знаете, как эти самые слухи и старые тайны объединяют баб? Регина общалась со мной — я ведь в обслугу превратилась, а она стала обеспеченной дамой, так вот она делала вид, что принимает по старой памяти участие в моей судьбе, дает мне работу. Сюда устроила меня, на Патрики, опять же поближе к себе. Не то чтобы она откупалась от меня или за молчание платила — нет, просто так уж жизнь сложилась.

— Значит, по-вашему, ребенок Жанет — сын или дочь — мог через столько лет отомстить убийце своей матери — Регине Кутайсовой, похитив ее дочку? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Ее дочку-красавицу, — уточнила Гарпунова. — Вы, возможно, видели фотографии… если вы и правда из газеты, во что не совсем верится… вы видели, какая из себя была наша Пелопея. Краше матери. Краше Жанет. Этот ребенок, который сейчас совсем взрослый, мог вернуть Пелопею Регинке по частям — как в книжках про бандитов. Мог изуродовать ее — той же солянкой умыть, а потом смотреть, как Регинка рвет на себе волосы. Мало ли вариантов?

— А вы не знаете, кто был настоящий отец Пелопеи? — спросила Катя. — Может, тоже слухи бродили в кулуарах конкурса красоты? Может, это и был сам Платон Кутайсов?

— Слухи ходили, — ответила Гарпунова, — только за это — еще тысячу. Итого одиннадцать.

— Заплатим, — сказала Катя. — Это Платон?

— Нет, не Платон. С Платоном Регина познакомилась прямо на конкурсе. Туда, как мухи на мед, на девок красивых золотая молодежь слеталась. Слухи ходили, что Регинка, еще когда моделью в журнале работала, имела связь с женатиком, со спортсменом, чемпионом по боксу. С Каменной Башкой, который и сделал ей чадо, но семью не бросил.

— Каменная Башка?

— Емельян Заборов. Папа Феодоры, — Гарпунова хрипло захохотала, забавляясь выражением их лиц. — Но это слухи. Регинка вряд ли делала потом тест ДНК — она со многими богатыми мужиками путалась. Но слухи витают до сих пор. И Платон в курсе.

— Бывший парень Пелопеи — сын дирижера, с которым она училась в школе здесь, на Бронной. Он вроде и живет где-то недалеко. Вы про него что-нибудь знаете? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Левушка? Как же не знать? — заулыбалась Гарпунова. — Вон тот дом с башенками, у папаши его там такие хоромы! — Она указала в темное окно на освещенную фонарями улицу за прудом. — Левушка симпатяга, но пропащий. Сгубила она его — Пелопея… Обглодала пацана до костей и выплюнула.

— Он сейчас с отцом за границей?

— Нет, он здесь. Я его часто вижу — по вечерам Левушка ни одного местного кабака не пропускает. Загляните к «Клаве» или в «Винный» — он там торчит, напивается в хлам. Прибавьте за эти сведения еще тысчонку, а?

Катя отдала ей все деньги.

Она чувствовала, что в голове у нее полный кавардак.

Глава 27

Пьяненькие Патрики. Розовый неон

— Пошли, поищем бойфренда, — предложил Клавдий Мамонтов, когда они покинули «Барберрум».

У Кати в голове — полный сумбур, она была все еще под впечатлением от услышанного от парикмахерши.

Темный, теплый, сырой вечер окутал Патриаршие. Трудно представить, что октябрь перевалил на вторую свою половину. Небо над головой казалось черным квадратом. На всех сторонах этого квадрата — яркие кислотные огни. Вывески баров и кафе мерцают розовым, оранжевым, белым, голубым. Ресторан «Павильон» светится как желтый фонарь. С Малой Бронной, с Большого Патриаршего, с аллей сквера — отовсюду доносятся голоса, хохот, всплески пьяного шума. От двери к двери фланируют целые компании, ища, куда бы приткнуться скоротать вечерок. Выпить. Ползают парочки, целуясь на ходу. Много девиц, так много, что глаза разбегаются, рябит в глазах от шпилек, вычурных нарядов и тоненьких голосков местных жеманниц. Кто-то устроился прямо на улице на широких подоконниках бара «Киану», на пестрых подушках, с коктейлями в руках. Кто-то ржет так громко, что закладывает уши. Туристы бредут по аллеям у пруда, останавливаются, пялятся на воду, озираются в поисках самой крутой и привлекательной вывески здешнего кабака.

Катя вдруг ощутила безмерную усталость. Ей самой захотелось зайти куда-нибудь, где можно сесть, откинуться на спинку мягкого дивана, выпить капучино или кофе по-ирландски и подумать о том, что они узнали.

Но Клавдий желал не посиделок и дискуссий, а действий. Он открыл дверь бара «Хлеб и вино» и неожиданно взял Катю за руку — крепко и властно, буквально втаскивая внутрь.

Но в «Хлебе и вине», хоть и много было народу, стало ясно, что юных забулдыг чураются. Здесь выпивали чинно, выбирая бутылочку белого или красного на стеллажах в винотеке, и гуляли «по-интеллигентному». Закусон здесь бармен выкладывал на стильные деревянные доски, устланные нарочито стильной грубой бумагой.

Эта новая мода «есть на доске и бумаге» выглядела так же нелепо, как манера советских пьянчуг уединяться в обеденный перерыв «на ящиках», соображая на троих, стелить на эти ящики старые газеты и пальцами вылавливать из консервной банки бычки в томате.

Однако Левушку — сына дирижера Мамелюк-Караганова — здесь знали и любили. Клавдий справился о нем у бармена, назвавшись приятелем Левушки. «Заходил, ушел, гуляет на районе, — ответили в баре. — Ищите, может, он в «Клаве».

Клавдий тут же потащил Катю в бар «Клава» на Малой Бронной, в двух шагах от пруда. Бодрствующий и одновременно сонный охранник на фейсконтроле окинул их взглядом, улыбнулся Кате и, уловив нечто беспокойное в ответной улыбке Клавдия, безропотно сказал: проходите, проходите.

Музыка оглушила их, шум, толчея мигом всосала в себя, словно алчный рот, — бар «Клава» был, как всегда по вечерам, полнехонек. Кате понравилось, что бар этот не производил впечатления дешевки, здесь все еще держали докризисный уровень: стойка, отделанная полированным деревом, длинная, занимающая все тесное, вытянутое, как пенал, помещение, темный кирпич стен, хрустальные люстры с висюльками в контрасте с грубым камнем и деревом и черная кожа узких диванчиков, где сидели, лежали чуть ли не друг у друга на коленях пьяненькие, взъерошенные, снобские, крикливые, до одури самоуверенные и одновременно по-детски растерянные «патрики».

Давно канули в небытие времена, когда веселые экспаты за стаканом бурбона кадрили в стенах «Клавы» местных див, щеголявших укладками, безупречной депиляцией ног, надушенных парфюмом от Анник Гуталь и Тома Форда. Новая публика была не столь экстравагантной, одетой похуже, горько-злой, отчаянно саркастичной и все никак не желавшей смириться с наступающим, неумолимо новым нищебродским укладом жизни.

К длинной стойке от дверей не протолкнуться. Клавдий снова крепко взял Катю за руку и начал прокладывать себе и ей путь так, как он делал это во время службы «личником».

Катя ловила длинные, лукавые, заинтересованные взгляды, которыми девушки «Клавы» стреляли из-под густо накрашенных ресниц в сторону Мамонтова. Он производил на местных впечатление. Он возвышался над аборигенами Патриков мужского пола на целую голову.

— Чем вас угостить? — заулыбался замученный улыбками и заказами, стойкий, как оловянный солдатик, бармен, обращаясь больше к Кате, оглохшей от шума.

— Лева Мамелюк здесь? Я его приятель по консерватории, — брякнул Клавдий.

— На контрабасе в оркестре играете? — еще шире заулыбался бармен. — Левушка только что нас покинул. Он человек разносторонний — может, повезет, догоните его.

— А куда он пошел?

Бармен пожал плечами.

— Он везде и нигде. Пока в хлам не ужрется, — захохотал кто-то, пивший у стойки, видно, тоже знавший сына дирижера.

Клавдий начал протискиваться назад к двери бара, стараясь, чтобы в этой толпе Катю никто не толкнул.

Бум! Дверь «Клавы» за ними закрылась.

И вот чудо — Катя восприняла это позже как истинное чудо Патриков, ведь искать сына дирижера можно было в лабиринте здешних переулков до бесконечности, всю ночь! Но чудо явило им впереди ковылявшую на нетвердых ногах фигуру. Фигура завернула за угол красного дома на углу Малой Бронной и Малого Козихинского.

Словно по наитию они пошли следом — фигура растворилась в темной подворотне, оттуда послышались возгласы, ругательства, какой-то всхлип, словно кто-то то ли хлебал суп, то ли сморкался.

Клавдий одним прыжком очутился в подворотне, Катя замешкалась под фонарем. Из подворотни брызнули две подозрительные личности в кожаных бомберах. А затем появился парень — белобрысый, такой весь хрупкий и прозрачный, похожий одновременно на принца северной страны и на моль.

— Мамелюк — это ты? Лева? — окликнул его Клавдий.

— Ну я, чего надо?

— Они б тебя сейчас по башке шарахнули, кто ж сразу полный бумажник достает при «дозе»?

— А ты что, сторож местный? — заплетающимся языком спросил Левушка Мамелюк-Караганов. — Это пацаны проверенные. А ты… ты вообще кто?

— Поговорить нам с тобой надо.

— Я по средам не принимаю, запишитесь на прием.

— Офонарел, что ли, от своего кокса? — Клавдий схватил его за плечо. — Нам поговорить с тобой надо, понял? О Пелопее.

— Пошли в жопу!

Сын дирижера захилял прытко, но столь же нетвердо в сторону сквера. Они нагнали его лишь на проезжей части, но он вывернулся и двинулся дальше — к аллее.

Возле пруда Клавдий преградил ему дорогу. Катя отметила, что Левушка высок и хорош собой, но красота его разрушена алкоголем и, может, чем-то еще похуже. Вид у него был одновременно заторможенный и дерзкий. Глаза сияли как звезды — этот лихорадочный блеск скорее отталкивал, чем привлекал. Он был одет в мешковатые замызганные джинсы и дизайнерскую толстовку от Дольче и Габбана — всю в винных пятнах.

— Три года назад ты и Пелопея Кутайсова, что живет вон там… — Клавдий указал рукой в сторону розового дома.

— Пошли в жопу! Что пристали ко мне?

— Лева, пожалуйста, уделите нам минуту, — вежливо попросила Катя, ей надоела грубость Мамонтова. — Мы хотим с вами поговорить.

— А вы кто вообще такие?

— Мы из полиции, — Катя официально представилась.

Сын дирижера глянул на нее и загадочно, обольстительно улыбнулся.

— Все равно пошли в жопу, менты. Чего надо?

— Это ты увез девчонку три года назад в лес в Бронницы? Ты же за ней ухлестывал в то время? — снова начал сыпать вопросами Клавдий, не давая парню опомниться.

— Ааааа, вот вы про что. Как и Платон Петрович, как и Гаврюшка-придурок. Задолбали меня тогда — ты увез ее? Что хотел с ней сделать? Да пошли вы все от меня! Вы ее спросите — она прикидывается, что не помнит ничего. Вы спросите ее сами. Я это был или не я. На кой черт она мне сдалась? Она бросила меня! Она знать меня не хотела, а я…

Неожиданно голос парня пресекся. Он умолк.

— А вы? — спросила Катя. — А что вы, Лева?

— А я ее любил. Я любил ее со второго класса. Я любил ее всегда, всю жизнь. Я ее хотел всегда. А она изменяла мне со всеми подряд, — он царским жестом отстранил Катю от себя и направился прямо к пруду. — Да подите вы все от меня с вашими вопросами. Вы ее спросите лучше. Я спрашивал. Она только пялится на меня как сова и… Она не помнит, что мы спали! Не помнит, как я ее трахал! — Он расхохотался так громко, что смех его полетел через пруд к памятнику «дедушке Крылову». — Она не помнит меня. А я…

— А вы? — снова как чужое эхо откликнулась Катя, пытаясь удержать Мамонтова, схватившего сына дирижера за рукав толстовки.

Рукав задрался, и на внутренней поверхности запястья они увидели длинный шрам.

— Откуда у тебя этот шрам? Когда ты его получил? Это она тебя порезала? — зашипел Клавдий.

— Да пошел ты! Пошел ты от меня! Если хотите знать, я ее…

— Что ты ее? Что?! Говори!

— А я ее больше не люблю! — брякнул Левушка, остервенело вырвался из рук Клавдия Мамонтова и шагнул прямо в воду. Спуск в пруд был пологий — внизу лежала скользкая бетонная плита, но он шел на нетвердых ногах все глубже. Повернулся лицом к розовому дому и заорал: — Пелопея! Моя птичка! Я тебя больше не люблю!!! Слышишь меня? И не притворяйся Психеей, психов тут и так полно!

— С кем она тебе изменяла? — рявкнул Мамонтов.

Левушка оглянулся через плечо и показал язык. А потом дернул молнию джинсов вниз, сунул руку в ширинку. Через секунду он уже мочился на воду, выписывая струей крупное неровное «сердце».

— Лева, выйдите из воды, она холодная, — только и нашла что сказать на это Катя.

Он отвернулся от них и, размахивая руками, побрел по воде в сторону желтого «Павильона».

Катя решила, что на сегодня с нее хватит приключений. Она повернулась и пошла по аллее в сторону памятника и детской площадки. Клавдий Мамонтов плелся сзади. Она его чувствовала.

Внезапно…

Этот тихий скрипучий смех.

Катя резко обернулась.

На спинке скамейки — той самой, на которой никто не сидел, о которой так жарко спорили булгаковеды — та самая это скамейка или нет, — примостилось странное существо, похожее одновременно и на клоунессу, и на проститутку. Сильно накрашенное и набеленное лицо в морщинах, съехавший набекрень рыжий парик, похожий на всклокоченную шапку. Создание было одето в коротенькое декольтированное платье розового цвета с пышной юбочкой, сетчатые чулочки и черные бархатные ботильоны на умопомрачительной шпильке. На костлявых плечах болталась черная кожаная косуха, измазанный алой помадой рот расползался в ехидной улыбке.

Катя никогда прежде не видела достопримечательность Патриков — Лысую Золушку.

Ее поразило то, что вот секунду назад, кажется, эта скамейка была пуста… или она просто не обратила внимания… да нет, как можно, она же мимо проходила… Но она так сосредоточенна, так погружена в свои мысли, так растерянна, что немудрено не заметить… Как можно такое чучело не заметить?

— Что приуныл, эй, красавчик? — захихикала Лысая Золушка, обращаясь к Клавдию Мамонтову. — Иди, иди ко мне. Она тебя не хочет. Иди, отсосу за три косушки, сниму напряжение. А то ты такой несчастный, а в штанах-то колом стоит. Грезишь, как вечер кончить? — Она хихикала, маня Клавдия пальцем. — Иди, иди ко мне. Она тебя не хочет. Ишь, задавака… А ты и губы раскатал, красавчик. Нет, с задавакой твоей не обломится, она тебя доооооооолго промучает. Можешь грезить сколько влезет, что всю ночь с нее не слезешь, только все это дым, мечты. А я сосу слаааадко…

Лысая Золушка протянула к Мамонтову тощие цепкие руки с накрашенными черным лаком ногтями.

И в этот миг Катя увидела Патрики такими, какими не видела никогда. Темная стена темных домов окружала пруд с четырех сторон. Почти все окна во всех этажах — темны, лишь в редких апартаментах свет. Но Патриарший пруд мерцал, флюоресцировал, словно вспомнил свое прошлое, словно невидимые подземные источники наполнили его в этот миг водами старого гнилого Козьего болота. Над водой стелилась белесая дымка.

Катя быстро зашагала прочь, у выхода из сквера, на углу Ермолаевского переулка, Клавдий Мамонтов догнал ее и преградил путь.

Они стояли под тусклым фонарем.

Одни.

Лысая Золушка пропала — может, ушла, а может, просто растворилась в тумане Козьего болота.

— Катя, подождите!

Катя старалась смотреть ему в глаза, не опускать взор вниз. Проститутка проявила чудеса дальнозоркости, узрев некий «кол» в некоем месте.

— Эта дура ошибается, — сказал Клавдий. Его лицо — снова бесстрастно, как у римской статуи. — Вы можете быть совершенно спокойны насчет меня.

— Да? Правда? — спросила Катя.

— Вы не в моем вкусе.

— Надо же.

— Вы излишне самостоятельная. Независимая. А мне нравятся покладистые простые девчонки с тугими сиськами. Меркантильные, жадные, которые любят подарки и канючат их не переставая, но зато щедро одаривают собой в койке, без всяких комплексов и заморочек.

— Спасибо, что просветили меня насчет своих вкусов, — сказала Катя и сделала попытку обойти его, но он молниеносно выбросил руку в сторону, одновременно удерживая ее и словно обнимая.

— Так что вы насчет меня не беспокойтесь.

— Разрешите мне пройти, Клавдий.

— У меня и в мыслях не было подкатиться к вам на ночь. Шлюшка права лишь в одном — если бы только… если бы вы… то я…

— Клавдий, донесите наконец до меня вашу мысль, — попросила Катя самым невинным тоном и сразу же пожалела.

Потому что он нагнулся к самому ее лицу и шепнул:

— Не одну ночь, три ночи бы не слез.

Катя сразу смутилась до крайности.

Э, братцы! В какие дебри нас занесло, а ведь нам еще работать вместе.

Клавдий Мирон Мамонт решил поиграть в неотразимого самца.

— Клавдий, вы переоцениваете наши с вами возможности, — сказала она, мягко отводя его руку. — Они ограничены служебными рамками.

Он сразу отступился.

— Да, так проще, — сказал он, глядя Кате в глаза. — Зачем все усложнять?

Глава 28

Матрешки

— У жены Виктора Кравцова алиби и есть и нет. На момент обнаружения давность его смерти, как патологоанатом сказал, — не менее четырех дней. Наши из отдела проверили — у жены Кравцова алиби на этот самый «четвертый день»: она работала полную смену, а вот на «пятый и шестой» дни у нее отгулы. Она забрала детей из школы, а что делала потом — никто не знает. Так что и мужа могла убить, и Александру Быкову, — изрек полковник Гущин, выслушав Катин обстоятельный рассказ о сведениях, полученных от парикмахерши Ираиды Гарпуновой.

Катя посетовала про себя: он всегда вот так. Ему про одно объясняешь, а он тут же, словно в пику, о другом. Вытягивание разных нитей из клубка.

Она молча нашла на своем ноутбуке файл, перекачанный из материалов дела, — вещи, изъятые в доме Александры Быковой: сумочка, буклет конкурса красоты в театре «Русская песня». Повернула ноутбук к полковнику Гущину.

— Прочтите это, Федор Матвеевич.

Они сидели в кабинете Гущина — Катя и Клавдий Мамонтов. Катя косилась в его сторону — спокоен до безобразия!

Она все никак не могла решить для себя, как же теперь ей себя с ним вести. Вроде вчера и не случилось ничего такого. Клавдий довез ее до дома на Фрунзенской набережной. Катя решила не вставать в позу — мол, я сама доеду на такси. Они всю дорогу после Патриков молчали.

Когда Катя вышла из машины, Клавдий опустил стекло. Он по-прежнему помалкивал, но вдруг расплылся в такой светлой глуповатой улыбке, что у Кати зачесалось все внутри и самой захотелось рассмеяться. Но она лишь бросила небрежно:

— До завтра. Спасибо, что подвезли.

Дома Катя вела себя тихо. Гнала прочь всякие непрошеные мысли… соблазны…

Выпила крепкого чаю, поужинала и… внезапно снова представила себе, как они стоят под фонарем и он смотрит на нее, наклоняется так близко, словно поцелуй уже неизбежен…

Катя разжала пальцы и выпустила пустую кружку из рук. Не шарахнула об стену в досаде, как порой шарахают героини нервных блокбастеров, а просто уронила, как Карлсон ронял с крыши банку с вареньем в мультфильме.

Продолжаем разговор…

Чертова кружка из толстого фаянса не разбилась, а больно ударила Катю по ноге.

Наутро в Главке, в кабинете Гущина, они встретились вновь.

Полковник Гущин на час перенес начало оперативного совещания, так как ему не терпелось узнать новости с Патриарших. Кате внимание шефа очень польстило, и она из кожи вон лезла, чтобы донести до Гущина новую информацию, новую версию.

— Буклет о конкурсе красоты лежал в боковом отделении сумки Александры Быковой, — начала рассказывать она. — Убийца в сумке рылся, об этом следы кровавые свидетельствуют. То, что рассказала нам парикмахерша, касается событий более чем двадцатилетней давности — конкурса красоты «Мисс Москва», проходившего в гостинице «Россия». Парикмахерша недвусмысленно намекнула, что Регина Кутайсова была заинтересована в устранении соперницы Жанет с отборочного тура. Она могла либо сама плеснуть в нее кислотой, либо кого-то нанять. Жанет получила тяжелые травмы и позже скончалась в больнице. Но у нее, по информации парикмахерши Гарпуновой, остался ребенок, и этот ребенок — девочка или мальчик — сейчас взрослый человек. Гарпунова подозревает, что Пелопею похитили, чтобы отомстить Регине за Жанет. Хотели либо убить, либо покалечить, но она сбежала в ту ночь от своего похитителя.

Катя на миг умолкла, глянула на Клавдия Мамонтова, тот слушал внимательно, как и Гущин.

— Что мы знаем об Александре Быковой, кроме того, что она интересовалась конкурсом красоты? — продолжила Катя. — Нам известно, что, по словам коллег Кравцова, она познакомилась с ним гораздо позже событий в Бронницах. Но так ли это на самом деле? А что, если коллеги Кравцова ошибаются? Что, если он и Быкова знали друг друга и в то время? Что, если их обоих нанял некто неизвестный нам до сих пор — сын или дочь той самой несчастной Жанет — для похищения дочери Регины?

— Есть и другой вариант, — сказал Гущин. — Быкова могла сама нанять Кравцова, а потом они стали любовниками, или же… Кравцов мог увидеть ее там, на месте аварии. И позже они заключили союз.

— Да это ни в какие ворота! — хмыкнул Клавдий Мамонтов. — Зачем окончательно запутывать все это, приплетая эту скульпторшу, которая…

— Которая на самом деле — приемная дочь, — тихо сказал полковник Гущин.

— Что? — Кате показалось, что она ослышалась. — Повторите, Федор Матвеевич.

— Александра — не родная дочка Быковых, а приемная. Они взяли ее из детского дома, — сказал Гущин устало. — Наши это сразу выяснили, когда в Тверь ездили. Но я сначала не обратил на это внимания. А теперь…

— А теперь надо ехать в Тверь по новой! — Катя ощутила небывалый прилив сил и энергии. — Федор Матвеевич, дайте мне машину, я сама поеду к ее родителям. Надо узнать, надо все проверить и…

— Часа через два с половиной будем в Твери, — сказал Клавдий Мамонтов, поднимаясь со стула. — Вы, Катя думаете, что Быкова — это дочь убитой Региной Жанет?

— Я думаю… я пока не знаю. Мы должны получить больше информации от ее приемных родителей. Но разве это так уж невозможно? — спросила Катя.

— Вы вчера вечером на Патриарших пришли к такому выводу? — спросил Клавдий. — Отчего же со мной сразу не поделились?

Катя вновь вспомнила, как они шли по аллее, и чертовка проститутка (она не знала, что чертовку зовут Лысая Золушка) скрипела им вслед, словно кикимора из дупла: эй, красавчик!

— Значит, вместе и поезжайте, все там сами и узнаете, разложите по полочкам, — полковник Гущин поглядел на них обоих с интересом. — Катя, отчет о расходовании денег для финчасти напишешь сразу по возвращении из Твери.

Он строго воздел указующий перст к потолку. И Катя поняла, что служебную машину в такую даль он ей не даст, раз Клавдий с такой решимостью увязался за ней в эту поездку.

Клавдий Мамонтов взял у Гущина адрес родителей Быковой, и как только они сели в его машину, забил его в навигатор. Но до Твери следовало еще добраться.

До Зеленограда долетели за двадцать минут по новой скоростной платной дороге, Клавдий врубил скорость и, казалось, наслаждался быстрой ездой.

Катя в этот раз изменила привычке — обычно она всегда устраивалась на заднем сиденье, а тут села рядом с Мамонтовым, пристегнулась ремнем безопасности. После Солнечногорска ехали уже тише, по федеральной трассе, в потоке машин.

— Если Александра Быкова и правда дочь Жанет, то кто мог ее убить? — спросил Клавдий, нарушив затянувшееся молчание, и сразу же сам себе ответил: — Регина Кутайсова. Она связана с историей конкурса красоты напрямую.

— Не только она связана, но и ее муж, раз они там познакомились, — Катя решила поддерживать деловой разговор.

— А я о девчонке думаю. О Пелопее. Слышали, что пацан ее нам кричал — Левушка? Мол, она прикидывается, что ничего не помнит. Пацан-то в эту ее амнезию, кажется, не верит.

— Мы факт амнезии опровергнуть не можем. Вы же видели, Клавдий, сколько в деле о ДТП медицинских документов.

— Меня некая синхронность событий смутила, — сказал Клавдий, обгоняя грузовые фуры. — На конкурсе красоты двадцать лет назад кислотой облили Жанет, и сделала это предположительно Регина, так? А через двадцать лет ее дочка Пелопея фактически повторяет этот поступок — обливает свою подругу Феодору. Только использует не кислоту, а какую-то «кровь спидоносца». Поступки-то — один к одному. Только у девчонки пороху не хватило кислотой подружку угостить, использовала более мягкий вариант, хотя девку напугала до того, что та в штаны наделала прилюдно. Я вот думаю: мать Регина вряд ли рассказывала детям о том, что ее когда-то в молодости в преднамеренном убийстве соперницы подозревали. Не дура же она о таком говорить! Однако Пелопея словно знала о том случае с кислотой. Действовала по такому же сценарию.

— Клавдий, это не тайна в их семье. Раз их парикмахерша так охотно это рассказывает нам. Могла и раньше проговориться — той же Пелопее. Меня другое поражает.

— Что? — Клавдий повернулся к ней.

— Неистовость. Все эти дела, все поступки, о которых мы узнали, пронизаны какой-то запредельной неистовостью. И то, что с самой Пелопеей произошло… И зверские убийства. Я вот все думаю: что за всем этим кроется? Что нас еще ждет? Что-то такое, чего мы не знаем, но… я отчего-то этого боюсь.

— Не надо бояться, Катя, — сказал Клавдий просто.

И снова прибавил скорость, потому что дорога впереди опустела.

Катя вспомнила лицо полковника Гущина, когда он слушал ее о том, что поведала парикмахерша. Гущин словно ушел в себя, замкнулся. Катя поняла: он изо всех сил прячет от них с Клавдием свою реакцию на действия Регины Кутайсовой, которую парикмахерша подозревала в таком диком зверстве. Катя помнила, какое сильное впечатление красавица Регина произвела на полковника. И сегодня утром, слушая новую информацию по делу, полковник Гущин мучился от сознания того, что некий идеал, который он сгоряча нарисовал в своем воображении, может нести в себе не только прекрасные ангельские черты, но и самые низменные, уродливые и страшные проявления — зависть, жестокость, беспощадность, садизм.

Женщины Патриарших… Какие сюрпризы вы уготовили нам?

Твери они достигли даже ранее намеченного времени. Катя сверилась с адресом, прочла маленькую справку, распечатанную для нее Гущиным, — сведения о родителях Быковой. Оба пенсионеры. Он по договору преподает в местном художественном училище имени Венецианова. Она занимается художественными промыслами на дому.

Что Катю поразило больше всего из местных достопримечательностей, так это река и мост. Тверь выглядела сонной и тихой, несмотря на машины на улицах, на пустынной набережной все словно тоже впало в осеннюю спячку.

Быковы жили на окраине города — в частном секторе, где домишки ползли, как клопы, по берегу реки. Их дом — по виду самый простецкий, деревенский, в три окна, с чердаком и резными наличниками — скрывался за высоким глухим забором, покосившимся от времени и линялым от дождей.

Клавдий долго стучал в калитку. Наконец им открыл невысокий седенький старик в старой куртке и резиновых сапогах, со слуховым аппаратом.

Катя сначала даже попятилась: в руках старика — топор. Но тут из-за его спины вынырнула полная седая женщина еще меньше ростом и спросила, кто они такие и зачем пожаловали.

За спиной старика нарисовалась куча дров, сваленных прямо у забора, — видно, привезли на грузовике запасы на зиму. Катя все ждала: неужели и здесь она увидит садовый народец, как и в том страшном доме у дороги, полном гнилой плоти и крови? Раз родители — художники, может, и здесь в траве понатыканы садовые гномы и жабы-фэншуй?

Но ничего этого она не увидела — двор зарос сорняками, большую его часть занимали грядки.

Катя представилась сама — показала удостоверение, представила Клавдия — мы из полиции Московской области, занимаемся расследованием убийства Александры, хотели бы с вами поговорить, потому что это очень важно для следствия.

Старик отвернулся к своим дровам.

— Я с вами поговорю, он не станет, — сказала Быкова. — У него слуховой аппарат сломался, не знаем, что делать. Новый денег стоит, а мы с кремацией все поистратились, да еще похороны впереди.

Она повела их в дом. Тесный домишко встретил их запахом старости, скипидара и красок. В комнате везде, куда ни глянь, — свои обитатели.

Катя никогда прежде не видела такого количества матрешек.

На обеденном столе, на подоконниках, на серванте, на полу стояли, лежали липовые деревянные болванки-матрешки и уже раскрашенные в яркие кричащие цвета их товарки.

— Вы матрешки расписываете? — спросил Клавдий.

— Только их еще и покупают сейчас, — сухо ответила Быкова. — Китайцы. Нашим-то не нужно. Нашим стало ничего не нужно. Искусство, ремесла — все умирает потихоньку. Все еду покупают да водку. А нам жить как-то надо с мужем. Что вы узнать хотите? К нам уже приезжали из полиции, спрашивали. У меня язык отсох рассказывать.

Катя отметила про себя, что особой скорби по поводу дочери старуха не выказывает.

— Александра — ваша приемная дочь? — Катя решила сразу перейти к главному.

— Приемная, а что? Какая теперь разница? — Быкова села и сложила руки на коленях. — Смерть она всех в правах равняет.

— Пожалуйста, расскажите об обстоятельствах ее удочерения. Это очень важно для дела, — попросила Катя. — Если можно, припомните все подробно.

— А что припоминать? Дочка наша утонула в ту зиму, на льду они баловались, лед и проломился. Я умереть сначала хотела, руки на себя наложить с горя. А мой-то не дал мне, сказал — возьмем приемную из детдома, раз больше родить не можешь. Мы и взяли ее — Сашу.

— В каком возрасте?

— Пять лет.

— А какой детский дом, где?

— Наш, Тверской. Да это когда было-то!

— В каком году?

— В девяносто шестом.

— Вы что-то знаете про ее настоящих родителей?

— Ничего. Мне только сказали тогда — мол, не волнуйтесь, назад у вас ее никто не заберет. Мать ее умерла, а отца и не было никогда.

— Значит, мать ее умерла? Здесь, в Твери, или где-то еще?

— Понятия не имею. Мы этим не интересовались. Умерла и умерла. Я хотела Сашу воспитать как свою дочь взамен моей Незабудки ненаглядной, но… Ох, как бы вы не сочли меня сучкой злобной, если правду вам скажу!

— Да нет, что вы, как можно! — воскликнула Катя. — Что вы! У вас были трудности с воспитанием дочери?

— Она помнила детдом. Она все помнила, представляете? С самого начала мы не смогли стать настоящей семьей. Саша росла послушной, училась прилежно. Я с ней занималась рисованием, потом она лепкой увлеклась. Я столько сил ей отдала. Но привязанности, тепла с ее стороны не было. Она всегда четко знала, что мы не родные ее папа и мама. Знаете, как это тяжко поначалу! А потом мы привыкли. Она окончила училище художественное и сразу от нас сбежала в Москву. Бросила нас.

— И что, не приезжала?

— Очень редко. За все эти годы — по пальцам пересчитать. И денег, помощи мы от нее никакой не видели.

— Не знаете, Саша не пыталась выяснить, кто ее настоящая мать?

— Не знаю. Может, и пыталась, но со мной этим не делилась. Хотя как это сейчас, через столько лет, установишь?

— У Саши был мужчина, с которым она жила вместе — некто Виктор Кравцов. Вы что-нибудь о нем знаете? Может, они вместе к вам приезжали?

— Спрашивали меня уже до вас. Нет, я не знаю никакого Кравцова, и с ним она к нам не приезжала. Лучше бы замуж вышла, а не путалась… Хотя что теперь говорить? Вы меня жестокосердной сочтете, но я вот что скажу: наболело у меня! Не стоит брать приемных детей, никому этого не посоветую, — Быкова поджала тонкие губы, морщины на ее лице обозначились резче. — Носишься с ними, заботишься, тратишь на них свое здоровье и время, а что в результате? Никакой отдачи. Чужая кровь есть чужая кровь. Нам еще повезло, что Саша тихая была, прилежная. А есть такие хулиганы — деньги у приемных родителей крадут, а другие вообще приемных убивают. Наша-то просто бросила нас. Уехала Москву покорять. И теперь вообще ее нет. Так хоть алименты можно было бы через суд потребовать, когда совсем старые, немощные станем, а теперь что? Сколько денег мы с мужем на нее потратили!

Быкова говорила все это просто и житейски, глубоко уверенная в жизненной правоте своих жестких сентенций. Она была совершенно лишена сантиментов.

— Саша интересовалась конкурсами красоты? — спросила Катя.

— Конкурсами красоты? — Быкова воззрилась на нее с недоумением. — А чего ей там делать? Она, конечно, не урод, но не бог весть какая красотка.

— А где находится детский дом, из которого вы брали девочку? — спросил Клавдий.

— На набережной. На Афанасия Никитина, — ответила Быкова. — Мы пошли туда с мужем, я сказала — возьмем ту, что поглянется и будет на нашу Незабудку похожа. А эта… Сашка-то выехала нам навстречу на велосипедике трехколесном. И не похожа она вовсе на мою доченьку была, а зацепила меня за сердце. Я думала — вот заживем опять счастливо все вместе. И на реку, на лед, я ее больше никогда не пущу. А она, Сашка-то, хоть и не дичилась нас, но детдом никогда не забывала и мамой меня почти до семи лет не звала. А потом и вообще, как подросла, слова «мама-папа» из своего словаря вычеркнула. Как жизнь-то с нами обходится? Плюет на наши надежды, а?

Катя долго не могла забыть улыбки Быковой.

Она пожалела, что не захватила с собой фотографии из страшного дома у дороги, чтобы показать ей, во что неизвестный убийца превратил ее приемную дочь, о которой она ничуть не печалилась.

А потом Катя решила, что не стоит отвечать жестокостью на жестокость. Но это было уже после того, как они так и не нашли детдом на набережной Афанасия Никитина.

Глава 29

На реке

Да, следов детского дома на набережной они так и не обнаружили. Проехали всю набережную, застроенную старыми отреставрированными провинциальными особняками и новыми зданиями — и ничего.

Катя решила ехать в Тверское УВД — может, там помогут собрать информацию. Но там никто помогать не собирался. Замотанный до бесчувствия звонками дежурный нехотя согласился поискать в недрах розыска сотрудника, занимающегося делами несовершеннолетних. Тот, молодой, явно из «деловых», все посматривал на часы и бубнил нехотя: «Я не в курсе, вроде был детский дом прежде, но это очень давно, в девяностых, потом там все объединяли, укрупняли. В городе сейчас несколько детских домов и приютов — я не знаю, куда передали старый архив».

Катя привыкла к такому обращению — пофигизму. А вот Клавдий явно нервничал и все порывался вмешаться, но она мягко его удерживала — только без конфликтов!

Из УВД Катя позвонила полковнику Гущину, отчиталась: так и так. Что нам теперь делать? Ехать в городскую администрацию, в отдел соцзащиты, чтобы попытаться навести справки о старом детдоме?

Гущин ответил, что эти поиски займут не менее недели, сказал, чтобы они возвращались в Москву, а сам он примет другие меры к «поиску концов». И Катя поняла, что полковник уже прикидывает в уме сложную комбинацию, как заставить местных тверских сыщиков помогать в деле поисков родных родителей Александры Быковой. Путем уступок и компромиссов — обмен оперативными данными: вы нам, а мы за это вам по какому-то другому делу, в котором заинтересовано Тверское УВД. Все упиралось в больной вопрос финансов — чтобы не посылать на неделю снова в командировку в Тверь сыщиков, не нести расходов. И так уж сверх меры заплачено информаторам в лице алчных горничных и парикмахерши.

Катя спросила, начал ли отдел убийств поиски Жанет. Гущин даже рассердился, но потом смягчился и пробурчал: первым делом, как всегда, обратились к банку данных и выяснили две неутешительные вещи. Во-первых, классификация по такому способу нанесения увечий, как «кислота», отсутствовала, компьютер просто не понял вопроса. А во-вторых, происшествия начала девяностых до сих пор не были обработаны и переведены в электронную форму. Все подобные дела по-прежнему, по старинке, хранились в архиве. Это означало, что банк данных не поможет и надо обращаться непосредственно в архив. А там, не зная ни номера уголовного дела, ни фамилии и имени потерпевшей или подозреваемого, следовало проверить весь огромный массив столичных дел за девяносто четвертый год, ориентируясь лишь на уголовные статьи — тяжкие телесные, тяжкие телесные со смертельным исходом и покушение на убийство.

И это была работа уже не дней, а недель.

Гущин похвалился также, что его сотрудники «уже лазили по этому вопросу в Интернет». О конкурсе «Мисс Москва» девяносто четвертого года всплыло несколько старых статей. Все они касались финала и фамилии финалистки, ныне сломанной гостиницы «Россия», устроителей, которых «ищи теперь ветра в поле через столько лет». Нигде и словом не упоминалась попытка убийства одной из конкурсанток. Имя Жанет тоже ни о чем не говорило.

Этот след требовал кропотливой проработки, бдений в архиве. И Катя поняла, что «тверским наскоком» здесь ничего не добьешься.

Перед тем как возвращаться в Москву, Клавдий Мамонтов предложил пообедать. И Катя согласилась — ее уже мутило от голода. Они выбрали кафе на набережной Волги с прекрасным видом на реку, но с ветхим, пришедшим в упадок интерьером. Официантка восприняла как личное оскорбление то, что они не заказали алкоголь. Катя долго читала меню. Хотя ее терзал голод, есть вот это не хотелось.

Налет липкой как короста бедности всерьез коснулся провинциальных увеселительных заведений — стали словно не под силу обычные вещи типа стирки в прачечной скатертей до нормального состояния и мытья панорамных окон.

Но вид на реку искупал все. Катя смотрела, как нежные фиолетовые сумерки крадутся из речных далей к высокому берегу, как облака на горизонте встают темной глыбой, словно горы. Как робкий закат гаснет, уткнувшись в облачную громаду, и небо становится почти прозрачным. И вся эта небесная высь, ширь, глубь парит над приплюснутым городишком, накрывает его собой, словно гигантская медуза. И вот уже нет Твери — лишь сумерки, мгла. Но вспыхивают фонари на набережной, и зажигаются окна в домах, и город снова являет себя, отражаясь огнями в спокойных осенних водах, серых и стылых.

Этот речной простор резко контрастировал с прежним Катиным воспоминанием — ночными Патриками с их фонарями, похожими на яичные желтки, их ограниченностью пространства, их замкнутостью, прудом, похожим на кусок зеленого стекла.

И лишь одно объединяло оба эти видения: Клавдий Мирон Мамонт. Он взял у Кати меню, которое она так и не прочла до конца, и заказал им обоим одно и то же — куриные крылышки и жареный картофель, кофе, а Кате еще шоколадку с орехами.

Катя смотрела на него — он усадил ее на лучшее место, лицом к реке, а сам сел к прекрасному виду спиной. И она видела его на фоне Волги. И словно впервые изучала его облик — решительный подбородок, широкие плечи, мощную грудь, накачанную мускулатуру. Выражение спокойной… лени? Нет… Грусти? Тоже нет… Интереса? Нет, не то… Что-то было иное в лице Клавдия Мирона Мамонта. А что — Катя не понимала. И опускала глаза в тарелку с постылыми пережаренными крылышками — неприлично так пялиться на парня, который…

Эй, красавчик…

Она ведь хотела установить с ним контакт. И вот что-то там установилось… Не чисто рабочий контакт, как ей хотелось… А разве ей хотелось только чисто рабочего контакта? Ну конечно да!

Сто раз — да!

— Скучная дыра, — сказал Клавдий, глядя на пустую эстраду кафе. — На периферии народ по кафе не рассиживается в будний день. Справляют здесь лишь свадьбы, праздники да юбилеи. А сейчас и этого нет — слышали, что Быкова нам говорила? Еду покупают да водку. Не до стильных посиделок с капучино.

— Клавдий, почему люди такие стали? — спросила Катя. — Я про мать Быковой. Ей приемную дочь совсем не жаль.

— Но она же тоже их бросила, уехала. Вы, Катя, не судите их строго. Сейчас все так.

— Все так?

— Люди ожесточились. Если сравнивать, что было три года назад, то…

— Если сравнивать, что было в девяносто четвертом, все то же — учитывая случай с кислотой.

— Ну да, но был какой-то светлый период. Надо же что-то светлое вспоминать. — Клавдий усмехнулся. — Это как про дореволюционную Россию до четырнадцатого года все вспоминают. И тогда, и сейчас — одни и те же грабли. И результат один — смена времен. Ломка судеб. Общий раздрай. И судорожные попытки свести снова все к общему знаменателю. Тщетные попытки.

— Вы всего три года в полиции, — сказала Катя. — И как вам наша жизнь?

— Дрянь, — ответил Клавдий. — Неважнецкая жизнь в полиции. Я, когда шел, по-другому все это себе представлял.

— Шарапов, да? Жеглов? Петровка… Все как в говорухинском телевизионном лубке? Это сказочный мир, Клавдий.

— Я надеялся, что как-то приживусь в вашей сказке, — ответил он. — Но что-то никак не получается.

— Вы уволитесь?

— А вы, Катя?

Она не ответила.

— Они бы послушали, о чем разговаривают сейчас в полиции. Довели до того, что интеллигенция «силовиков» на дух не переносит. А дальше так пойдет, и народ начнет. Помогать никто не хочет. За деньги — да, информацию на мать родную продадут. Но денег у силовиков на всех не хватит. А когда-нибудь и терпение лопнет. Нельзя же так, что вот были люди, нормальные, мыслящие люди, а потом вдруг все взяли и стали тупые терпилы. Старая бескорыстная плеяда типа вашего шефа свалит на пенсию. И кто останется? Эти деляги с Петровки, что в бачках унитаза хранят миллионы?

— Вы останетесь, если не уйдете, — тихо сказала Катя, поднимая на него глаза.

Теперь он не ответил.

Река за окнами стала темной, как небо. Кате показалось — они здесь давным-давно, и это потрепанное кафе приютило их перед дальней дорогой.

Она пошуршала оберткой, развернула шоколадку, разломила и протянула половинку Клавдию.

— Я не ем сладкого, Катя, — отказался он. — Я бы лучше рюмку сейчас выпил, только вы побоитесь со мной ехать, когда я под шофе.

— Кто вам сказал, что я вас боюсь? — спросила Катя.

Он допил свой кофе и ждал, пока она допьет свой. А потом позвал официантку и сунул ей деньги. Катя даже не успела достать из сумочки свой кошелек.

Глава 30

Ящик

Что же произошло на той темной лесной дороге? — думала Катя, глядя, как мимо проносятся дорожные фонари, леса, окутанные чернильным мраком, автозаправки, придорожные поселки и снова — фонари, фонари. — Что случилось перед тем, как Пелопея очутилась там?

Уже дома — Клавдий довез ее и вежливо распрощался — она старалась думать лишь об этом: что же произошло три года назад? И гнала от себя иные мысли, иной образ.

Он на фоне реки…

Его взгляд, устремленный прямо на нее и в то же время словно сквозь нее, на что-то другое, глубоко запрятанное и в сердце, и в мыслях.

Наутро они вновь встретились в кабинете полковника Гущина. Тот новостей не имел. В архив на поиски дела Жанет отрядили двух сыщиков, им надлежало вычерпать ложкой море. С Тверским УВД лишь предстояли сложные переговоры для выделения сотрудника.

— Делать Александру Быкову центральной фигурой розыска пока рано и замыкаться на этой версии тоже рано, — сказал полковник Гущин. — Да, возможно, она и есть дочь умершей от травм Жанет. Но есть одно обстоятельство, которое не вписывается в общую картину. Не забывайте, что убийца старался скрыть труп Виктора Кравцова, принял титанические меры для этого и для того, чтобы затруднить опознание. Тогда как труп Быковой был им оставлен просто в доме. Никаких попыток увезти его или похоронить. Быкову могли обнаружить через пару часов, через день, если бы у нее было больше покупателей на садовые скульптурки. Нет, что-то не вяжется, что-то не так во всем этом. Кравцов был для убийцы намного опаснее и важнее, чем она.

— Убийцу мог кто-то спугнуть, — возразила Катя. — Это ведь не лес, а дом у дороги, там автомобильное движение. Как можно вытащить труп из дома на глазах у всех?

Гущин не ответил, но по его виду Катя поняла, что ее возражения приняты. И тогда она решилась.

— Я хочу сегодня снова встретиться с Пелопеей. Хочу задать ей вопрос о том конкурсе красоты — не матери ее, а ей. И еще я… о Феодоре я ее тоже спрошу, но не о том диком случае с обливанием кровью… Я просто хочу глянуть на ее реакцию.

— На ее реакцию? — спросил Клавдий.

— Вы сами мне вчера говорили — может, что-то не так и с самой Пелопеей? — напомнила Катя. — Парень ее Левушка сомневается, что она память утратила. Клавдий, вас самого это насторожило. Я поеду туда, на Патриаршие, и постараюсь встретиться с Пелопеей наедине. Мы ее видели лишь однажды, а это неправильно. Что бы мы ни делали, кого бы ни подозревали, какие бы догадки сейчас ни строили, ключ ко всему по-прежнему один — это ее память или…

— Или что? — спросил Гущин.

— Или ее притворство, — ответила Катя. — Тогда это уже особый вопрос. Но я и в этом сомневаюсь.

— Поехали, я довезу вас до Малой Бронной, — просто сказал Клавдий. — Я все равно собирался в Главк ГИБДД на Садовом. Мне надо кое-что там проверить.

Катя вспомнила — он ездил что-то проверять и в Бронницы, но результатами своих проверок так и не поделился. Информация о Жанет и Александре Быковой перебила все.

Гущин не возражал. И они отправились заниматься каждый своей делянкой. Клавдий высадил Катю на углу Малой Бронной и Садовой, возле булочной «Волконский».

Катя быстро добралась до Патриарших, на ходу достала мобильный и позвонила в квартиру Кутайсовых — номером ее снабдил Гущин.

Нет ответа.

Тогда она набрала номер мобильного Регины — этот номер тоже дал ей Гущин.

— Алло, — раздался на том конце женский голос.

— Здравствуйте, это капитан полиции Екатерина Петровская, я приезжала к вам вместе с полковником Гущиным, — Катя набрала в легкие побольше воздуха и выпалила все это скороговоркой.

— А, да, помню вас, здравствуйте. Вы… что, есть новости? — спросила Регина.

— Нет, пока ничего, просто я бы хотела еще раз поговорить с вашей дочерью.

— С Ло?

— Да. Это необходимо.

— А она… она только что ушла.

— Ушла?

— Они спускаются на лифте. У Ло сегодня еженедельная консультация с психотерапевтом, а Грета ее провожает на Новый Арбат.

Катя порадовалась редкой удаче — Пелопея с младшей сестрой сейчас выйдут из дома без матери. Она поблагодарила Регину, сказала, что она рядом с их домом, и прибавила шаг, почти побежала по аллее, боясь упустить девушек.

Она обогнула желтый ресторан «Павильон». За оградой был хорошо виден Большой Патриарший переулок и розовый дом, парадное с очень красивой дорогой дверью из наборного дерева. Катя вспомнила, что в прошлый раз они входили в дом со двора, и хотела уже направиться в ту сторону, как вдруг дверь парадного открылась и вышли Пелопея и ее сестра Грета.

Катя окликнула их, помахала рукой. Они застыли в недоумении. Катя поняла — они приглядываются, вспоминают, кто это такая кричит им и машет…

Возможно, это минутное промедление и спасло им жизнь.

Потому что в следующий миг раздался лязг, скрежет и грохот. И что-то большое и тяжелое обрушилось на асфальт буквально в шаге от девушек.

Катя замерла. Но это тоже длилось лишь секунду, затем она бросилась к Пелопеее и Грете.

— В подъезд, быстро! Зайдите в подъезд! — закричала она.

Пелопея не двинулась с места. А вот Грета слабо вскрикнула, тыча пальцем на асфальт, где…

На тротуаре валялись щепки и покореженный металлический обод. А еще осколки терракотовой керамики, черная земля и сломанные цветы — яркие, оранжево-красные.

Катя перепрыгнула через этот мусор, глянула наверх. Она увидела окна розового дома — второй этаж, третий, четвертый, пятый, шестой. Окна без балконов, и каждое украшено ящиком с цветами. Нет, на пятом этаже ящик отсутствовал.

— Идите в подъезд, — Катя налетела на девушек и толкнула их в сторону парадного, рванула дверь.

Код…

— Какой код?

Грета испуганно назвала четыре цифры. Она тоже глядела наверх, где висели цветочные ящики.

Катя открыла дверь, набрав код, и кинулась к лестнице. Она увидела тот самый сияющий чистотой вестибюль, пустое место консьержа и… дверь черного хода со двора, которой они в прошлый раз пользовались с Гущиным. Сейчас эту дверь загораживала высокая стремянка.

Катя побежала по лестнице вверх. На этаже Кутайсовых в их квартире дверь открыта — на пороге Регина.

— Что случилось? — спросила она тревожно.

— Ящик цветочный сорвался, — бросила на ходу Катя. — Девушки не пострадали. Идите, они внизу. Кто живет наверху? На пятом?

— Наши соседи, — Регина, забыв о лифте, побежала вниз по лестнице. — Как… как это ящик… как он мог сорваться?

— Вы никого не видели сейчас на лестнице? — крикнула Катя, задыхаясь от быстрого подъема.

— Нет. Я услышала страшный грохот, — голос Регины уже доносился снизу.

А Катя достигла площадки пятого этажа.

Никого.

Двери двух квартир и окно лестницы — то самое, где крепился ящик с цветами.

Катя медленно подошла к окну. Закрыто. Она дернула ручку — закрыто. Окно — самое обычное: стеклопакет, пластик. Подоконник чистый, ни пыли, ни грязи, ни следов. Катя повернула ручку и открыла окно, выглянула. Внизу, у парадного, уже собрался народ. Катя наклонилась, уцепилась за створку, вытянула руку, начала щупать каменную стену, штукатурку. Рука наткнулась на железку — похоже, болт. Он вихлялся в своем гнезде. Высовываться дальше наружу Катя побоялась.

Она закрыла окно, повернула ручку, подошла к двери одной из квартир. Нет камеры. И у противоположной двери камеры тоже нет. Она нажала кнопку звонка — динь-дон!

На звонок за дверью тут же раздалось многоголосое злобное тявканье. Маленькие собачки.

Катя ждала. Дверь никто не открыл. Собачки в исступлении заходились лаем.

Только собаки, хозяев нет.

Она позвонила в другую квартиру. «Кто там?» — раздался тоненький голосок с причудливым акцентом. «Полиция, откройте!»

Дверь открылась на цепочку, и в щель выглянуло изумленное личико филиппинской горничной в ярком фартуке из нейлона.

— Где хозяева квартиры? — громко, как к глухой, обратилась к горничной Катя.

— Нет, нет, загород. Они загород, — филиппинка затрясла головой, как одуванчик под ветром.

Снизу послышались громкие голоса, поехал лифт, и вот уже целая делегация встревоженных личностей вваливается на пятый этаж: два дворника-таджика в комбинезонах и толстая дама в вязаной кофте — то ли консьержка соседнего дома, то ли сотрудница ТСЖ.

— Вы кто? — строго спросила она Катю.

Катя молча показала удостоверение.

— Людей чуть не убило упавшим ящиком с цветами, — сказала она.

Дворники ринулись к окну, распахнули его настежь, один держал другого за помочи комбинезона, а тот высунулся почти по пояс.

— Крепежка! — известил он. — Крепежка полетела, болты вывернулись с этой стороны, а вон с той их под тяжестью горшков из стены вырвало. Вот и упало!

— С этим украшательством надо быть осторожным, — дама из ТСЖ тоже пыталась выглянуть в окно.

— Здесь есть чердак? — спросила Катя.

— Конечно, он всегда заперт, у меня ключи, — дама повернула к Кате покрасневшее от натуги лицо.

— Пойдемте, проверим, заперт ли он.

Поднялись все вместе на шестой, затем еще на пролет. Катя увидела мощную металлическую дверь с сеткой, запертую на большой замок.

— Заперто, — дворник подергал его.

— А кто живет на шестом? — спросила Катя.

— Никто. Обе квартиры одного владельца и вот уже год как выставлены на продажу. Владелец во Францию уехал, а квартиры пока не продаются никак.

Они спускались по лестнице снова на пятый.

Негде спрятаться, — лихорадочно думала Катя, оглядываясь. — Здесь негде спрятаться — все на виду. Чердак заперт. На шестом квартиры заперты. На пятом — в одной собачки, в другой горничная. Если кто-то был у окна и дождался момента выхода Пелопеи, чтобы убить ее ящиком с цветами, то куда он мог деться? Я сразу побежала в подъезд и не видела никого, и не слышала шагов убегающего. Лифт был на первом, на нем девушки спустились. Я видела лишь Регину. Она… Нет, это исключено, это отпадает. Это же ее дочери! Был с Региной в квартире кто-то еще? Я в спешке не обратила внимания. Нет, не было… Ее подруга, та рыжая Сусанна Папинака? Нет. Регина была одна. Она тоже никого не видела.

Они спустились на первый этаж, и Катя указала на стремянку, загораживавшую дверь черного хода во двор.

— Зачем здесь лестница?

— Лампы меняем, — ответил дворник. — Во всех домах. На те, что электричество экономят.

— Это вы оставили здесь лестницу?

— Нет, это, наверное, Садык, — дворник-таджик глянул на светильник над дверью. — Поменял уже, а лестницу потом хотел забрать, она тяжелая.

Они вышли из парадного на улицу.

Катя увидела уйму народа. На грохот и падение горшков с цветами вышли поглазеть любопытные Патрики. Были тут и продавщицы из соседнего цветочного магазина «У царевен» — они печально разглядывали сломанные цветы на асфальте. И официанты кондитерской, и сотрудники галереи «Дом на Патриарших».

Регина стояла рядом с дочерями. Возле нее крутился еще один дворник-таджик, качал головой, сокрушенно цокал языком, пинал ногой в кроссовке осколки керамики.

Все выглядело настолько по-московски — безмятежно и одновременно суетливо, запоздало, заполошно…

Катя глянула вверх — пятый этаж без цветочного ящика так и зиял.

Несчастный случай?

Там же негде спрятаться. Не испарился же тот, кто это сделал…

Неужели совпадение? Неужели случайно все вышло?

Катя думала, что делать — звонить прямо сейчас Гущину и вызывать сюда, на Патрики, бригаду криминалистов, чтобы те обработали и осмотрели окно? Или же…

Ее взгляд упал на Пелопею. Она смотрела на щепки и осколки, на сломанные цветы. Ее одутловатое лицо выражало полное равнодушие. Вот она достала из кармана куртки конфету, развернула ее, положила в рот и стала жевать. Затем она сказала что-то матери. Регина выглядела растерянной и испуганной. Но она кивнула Пелопее, соглашаясь.

Кате показалось, что девушки сейчас уйдут, продолжат свой путь. И она решила пока оставить окно и упавший ящик, не звонить Гущину, не поднимать всю эту бузу с криминалистами так явно. Не пугать их.

— Чудом никто не пострадал, — сказала она Регине. — Надо быть осторожнее.

Регина пристально посмотрела на нее.

— Так вы сказали — у Пелопеи еженедельный визит к психотерапевту? — спросила Катя. — Всегда в одно и то же время она выходит?

— Да, — Регина не отводила от Кати встревоженного взгляда. — Ее всегда кто-то провожает — либо я, либо Грета, либо Гаврюша. Сегодня Грета. Они ходят пешком, до Нового Арбата здесь близко. Впрочем, они уже опоздали. Я сейчас позвоню доктору, попрошу его перенести сеанс на чуть позже.

— Звоните, а я пока побеседую с вашими дочерьми, — сказала Катя. — Девушки, прогуляемся по аллее и не спеша дойдем до Арбата.

Глава 31

Мифы и фантомы

— Как мог упасть этот дурацкий ящик? — Грета все оглядывалась назад, пока они шли по аллее мимо пруда. — Ло, ведь нас убило бы к черту! Он шарахнулся прямо у наших ног! Это вы нас на месте удержали, — обратилась она к Кате. — Я никак понять не могла, кто нам машет, не узнала вас. А что там наверху было, почему он грохнулся?

— Дворник сказал, что там болты развинтились, — ответила Катя.

— Болты?

— Вы никого не видели на лестнице, когда вышли из квартиры?

— Нет, — Грета покачала головой. — Мы сразу в лифт.

Пелопея молча шагала рядом, походка ее была все той же — быстрой, но ковыляющей, увечной. Она жевала свою конфету. Проглотила.

— Пелопея, я хотела бы снова задать вам несколько вопросов, — обратилась к ней Катя.

— О чем? Вспомнила ли я что-то? Нет, — девушка покачала головой. — Об этом бесполезно меня спрашивать.

Катя подумала о Левушке Мамелюк-Караганове, его словах. Так ли уж бесполезно? Бойфренд сомневается.

— Ваш приятель, сосед по Патриаршим Лева Мамелюк-Караганов навещает вас? — спросила она.

— Левушка? — Пелопея удивленно подняла светлые брови. — Он странно себя ведет. Мы давно с ним не виделись. Мы когда-то учились в школе на Бронной, он с моим братом. Еще в детстве. А сейчас я даже его не узнала — он так изменился. И он странно себя ведет, странно говорит со мной.

— Вы не узнали его? А разве вы не встречались с ним, когда переехали сюда, в квартиру, три года назад?

— Мы с Левушкой встречались?

Она не помнит, как мы спали с ней…

Катя наблюдала реакцию Пелопеи — безучастный вид. И тут Грета толкнула ее локтем, сделала большие глаза. Она словно говорила — ну вот, видите.

— Левка тебе предложение делал, — сказала она и вздохнула. — Той зимой. Я была у тебя, и она… ну, мачеха…

— Феодора? — уточнила Катя, включая украдкой в кармане куртки диктофон.

— Она. Мы понятия тогда не имели, что она с отцом спит. Дружили. Я к ней хорошо относилась, — Грета передернула худенькими костлявыми плечиками. — При нас он и заявился с букетом. А сам под кайфом. Глаза, как у зайца, косые.

— Лева — наркоман со стажем? — спросила Катя. — На чем сидит? Не на «ангельской пыли»?

— Понятия не имею, — фыркнула Грета. — Он все подряд жрет. Его папаша довел, хотел сделать из него вундеркинда. Музыкой мучил, заставлял в консерватории учиться. А Левушка — обычный лузер.

— Орфей, — Пелопея улыбнулась каким-то своим мыслям.

— Лева — Орфей? — спросила Катя.

— Ну да. Орфей.

— Видишь, вспомнила! — Грета хлопнула себя по бедру. — Ло, радость моя, ты вспомнила! Ты же его так называла — как в мифе — Орфей, который никогда не спустится в ад за своей Эвридикой. Никчемный, в общем.

— Леве было отказано? — спросила Катя.

Пелопея промолчала.

— Ну да, послала она его, — за сестру ответила Грета. — Какой из него муж?

— А брат ваш Гаврила тоже хотел жениться? — спросила Катя. Она вспомнила информацию об обручальных кольцах, о которых говорила горничная Ежова.

— Гаврюша? — Пелопея снова удивленно подняла брови.

— Ничего он не хотел, — возразила Грета. — Ло, не бери в голову. Это он тогда, чтобы предков позлить. Он уезжать не хотел, вот и хватался за соломинку.

— Но невеста все же была? — уточнила Катя.

— Где-то в клубе познакомились, я не знаю. Она вроде приезжая, наверное, что-то вообразила себе. Гаврюша нам ее не показывал. Просто в пику родителям говорил, что женится. А потом, когда Ло в аварию попала, он вообще обо всем позабыл. Ло, слышишь, он о тебе заботился. Для нас ты — это ты, а все другие — пошли к черту!

Грета обняла сестру за талию. Они в это время шли по Садовому кольцу в направлении Нового Арбата. И Катя вновь поразилась пустынному пейзажу. Машины, машины — мимо, мимо. Тротуар выложен новенькой сияющей плиткой, но никто не ходит по этим широким тротуарам, ни прохожих, ни туристов, ни гуляющих парочек, ни делового офисного люда — никого. Монолиты домов со слепыми окнами, запах бензина. Тоска и пыль Садового кольца.

— Пелопея, я вот о чем хотела спросить вас. Грета, может, вы тоже вспомните. В то время, три года назад, никто не предлагал вам поучаствовать в конкурсе красоты? Может, звонили, предлагали? Или были какие-то буклеты о конкурсе?

Пелопея равнодушно пожала плечами.

— Мне пятнадцать тогда было, — фыркнула Грета. — Вы что? Какие конкурсы красоты? Меня папа точно бы убил, прихлопнул как муху, если бы узнал, что я там тусуюсь.

— Ваш отец против конкурсов красоты?

— Он бы нам участвовать никогда не позволил.

— А ваша мама?

— Она сама когда-то участвовала, — вдруг подала голос Пелопея. — Они с папой там и познакомились.

— Все эти конкурсы — фигня. Разводиловка на бабло, — тоном знатока заверила Грета.

— Я просто подумала, что такие красивые девушки, как вы, Пелопея, и ваша подруга Феодора вполне могли бы…

— Не надо меня с ней сравнивать, — тихо сказала Пелопея. — Видите, какая я теперь. Что со мной стало.

— Ох, извините. — Катя спохватилась и в душе рассердилась на себя за бестактность. — Я не хотела. Я глупость сморозила, простите. Я пытаюсь понять — что все-таки осталось в вашей памяти с тех времен. Использую все возможное, чтобы…

— Феодору я не забыла, — сказала Пелопея. — Она Семела.

— Семела из мифа?

— Ну да.

— Семелу совсем юной преследовал Зевс.

— Это она преследовала Зевса. — Пелопея обернулась к Кате: — А жена Зевса Гера приняла облик соседки и посоветовала Семеле попросить своего любовника предстать перед ней в его истинном обличье.

— Пелопея, что вы хотите мне сказать? — тихо спросила Катя. — Вы пытаетесь мне сказать, что брак вашего отца и вашей школьной подруги неудачен, как союз Семелы и Зевса? Или что ваш отец не тот, кем кажется?

— Нет. — Пелопея покачала головой. — Я всегда вспоминаю мифы. Мне мой психотерапевт так советует. Если не помните конкретных вещей и событий, вспоминайте мифы. Но это не помогает. Хотя Феодору я помню. Я кое-что помню.

Помнишь, как ты облила ее на глазах всей семьи «кровью спидоносца», спровоцировав ее на…

Катя снова прикусила язык. Нет, о том диком случае на дне рождения отца не будем спрашивать тебя, Пелопея из мифа. Стараясь не показать своего волнения, она спросила осторожно, чтобы не спугнуть фантом памяти, возникший так неожиданно:

— И что же вы помните о своей школьной подруге?

— Я помню, что мы едем с ней в машине, — ответила Пелопея. — И ее волосы треплет ветер. И она смеется.

— А когда это было? Когда вы ехали с Феодорой в машине?

— Я не знаю, — покачала головой девушка. — Я лишь помню — мы едем, и она за рулем. Она смеется, и я вижу, как белы ее зубы, а волосы ее треплет ветер. Грета, мы все равно к доктору опаздываем, у нас время в запасе, давай зайдем сначала в «Бургер-Кинг».

Пелопея неопределенно махнула рукой — прямо по курсу возвышалась огромная «Лотте-Плаза». А за ней шумел Новый Арбат.

Глава 32

Черный «БМВ»

— Не верю я в такие совпадения. — Полковник Гущин набирал по мобильному номер экспертно-криминалистического управления. — В делах о двойном убийстве ящики с цветами случайно на потерпевших не падают.

Они снова втроем — Гущин, Катя и Клавдий Мамонтов — собрались в кабинете шефа криминальной полиции. Катя сбивчиво, но очень подробно рассказала о происшествии в розовом доме, достала диктофон, собираясь дать им прослушать свой разговор с Пелопеей по пути на Новый Арбат.

— Пугать девушек и мать в тот момент и правда, наверное, не стоило, — согласился Гущин. — Но совпадением такие вещи объяснить трудно.

— Федор Матвеевич, там негде было спрятаться, — сказала Катя и в который раз уже подробно перечислила, как она вбежала в подъезд, не встретила никого, кроме Регины, проверила квартиры на пятом, где в одной тявкали собачонки, а из другой испуганно выглядывала горничная-филиппинка, проверила чердак, узнала, что квартиры на шестом выставлены на продажу и давно пустуют. — Спрятаться было невозможно. Но и представить, что ящик упал сам собой, тоже.

— А младшая сестра Грета? — спросил вдруг Клавдий Мамонтов.

Он выглядел каким-то нервным, словно обдумывал что-то крайне важное, но пока не решался об этом заговорить.

— Она вышла вместе с Пелопеей, — ответила Катя. — Да нет, это невозможно. И насчет матери тоже — абсурд их подозревать. К тому же Грета — и я это видела — вышла из подъезда первой, Пелопея за ней. Если бы я их не окликнула и они не остановились, ящик бы обрушился в первую очередь на Грету.

— Значит, дворник осмотрел стену, и ему показалось, что вывинтились болты с одной стороны крепления? Какой там код на парадном? — спросил Гущин у Кати.

В этот момент ему ответили из ЭКУ.

Катя и Клавдий Мамонтов слушали, как Гущин направляет экспертов-криминалистов на Большой Патриарший, диктует номер дома, этаж и код двери.

— Позже, ночью, туда отправитесь, даже лучше всего под утро, часика этак в четыре. Нам огласка не нужна, а на Патриарших допоздна гуляют. Осмотрите окно лестницы пятого этажа, обработаете на предмет полной дактилоскопии.

— Не с чем же пока отпечатки пальцев сравнивать, — заметил Клавдий. — Даже если они есть на том окне.

— Сравним с теми, что были изъяты в доме Александры Быковой, — Гущин включил Катин диктофон.

Они слушали беседу — голоса заглушал сильный уличный шум.

— В панику по поводу ящика они не впали, — заметил Гущин, слушая голоса девушек.

— Пелопея оперирует мифами для характеристики тех, о ком я ее спрашивала, — сказала Катя. — Утверждает, что это ей посоветовал психотерапевт. И она вспомнила, как ехала с Феодорой в машине.

Полковник Гущин снова прослушал этот фрагмент разговора. Затем еще раз.

— Не воспоминание, а сон какой-то, — хмыкнул Гущин. — Ничего конкретного — она улыбается, зубы белы, волосы треплет ветер. Может, Пелопее это все приснилось? Если ты, Катя, хочешь сказать, что это отголосок воспоминаний о том, что Пелопею в Бронницы три года назад увезла именно ее школьная подруга и что-то там между ними произошло плохое, то… Ну, не знаю. За ту пакость с обливанием кровью девчонка, конечно, отомстить могла, могла она Пелопею похитить. Но конкретно эти слова потерпевшей ни о чем таком не говорят. Это больше на видение смахивает, а не на воспоминание.

— Федор Матвеевич, — Клавдий Мамонтов перебил его.

— Что?

— Это воспоминание, а не видение.

— То есть?

— Возможно, Катя впервые, сама того не предполагая, узнала у Пелопеи крайне важную вещь.

Катя посмотрела на Мамонтова. Сама того не предполагая…

— Что я узнала, Клавдий? — спросила она с любопытством. — То, что Пелопея…

— То, что девчонка наконец-то вспомнила нечто реальное.

— Клавдий, я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал полковник Гущин.

— Я приехал на место ДТП, на Старую дорогу, с аварии, — ответил Мамонтов. — Помните, я вам говорил, когда мы первый раз в Бронницах встретились? Авария произошла на шоссе, в районе дома отдыха, в двух километрах от паромной переправы через Москву-реку и примерно в полутора километрах от дач Петровского, откуда ехал Виктор Кравцов. Там без жертв обошлось, но обстоятельства были серьезные: один перевертыш, это был «Шевроле», и бензовоз пострадал так, что бензин разлился по шоссе, и мы там движение перекрыли. Все это произошло примерно минут за сорок до того, как Кравцов сбил Пелопею в лесу. Так вот, когда мы опрашивали водителя бензовоза — он был виноват в аварии, — он сказал, что его подрезал черный «БМВ», который на большой скорости обогнал его, нарушив все правила, и умчался в сторону Бронниц.

Черный «БМВ»… Где-то я уже о нем слышала…

Катя старалась не пропустить ни слова.

— Водитель перевертыша «БМВ» не заметил, но он был в шоке, машину разбил. Шофер же бензовоза клялся, что черный «БМВ» его подрезал, оттого, мол, и авария произошла. Камер на этом участке шоссе нет, они есть дальше — в районе Бронниц. Естественно, тогда мы эту машину искать не стали. — Клавдий говорил медленно, стараясь, чтобы до них дошло.

— У Феодоры черный «БМВ»! Горничная о нем упоминала, когда про случай с кровью спидоносца рассказывала, — всплеснула руками Катя. — Ну конечно, я вспомнила!

— Я сразу на это обратил внимание — на ее тачку, когда мы с Марией Колбасовой на Поварской беседовали. Но сначала решил поднять материалы в нашем отделе по той аварии с бензовозом, все уточнить. Шофер бензовоза настаивал до самого конца следствия, что его подрезал черный «БМВ», который скрылся. Это федеральная трасса, я подумал, что, может, в архиве ГИБДД на Садовом кольце сохранились какие-то записи с камер у Бронниц. Сделал запрос, но они не хранят видео так долго, сказали, что это нереально. Зато я узнал там уже конкретно: отец Феодоры Емельян Заборов — владелец черного «БМВ», госномер…

— Мы по поводу Заборова наводили справки, он же чемпион мира, личность в мире спорта известная, — сказал Гущин. — Он серьезно болен вот уже несколько лет, фактически инвалид. Мы его даже допросить не можем, он парализован после инсульта. Так значит, малышка Феодора водит папин «БМВ»? Клавдий, ну-ка, покажи мне на карте, где была авария на трассе?

Клавдий Мамонтов достал свой планшет, открыл карту района Бронницы.

— Вот здесь, Федор Матвеевич, здесь паром недалеко, дом отдыха. А вот лес и поворот на Старую дорогу.

— А что в окрестностях?

— Дачи, коттеджи, сельские дома. Некоторые заброшены. В любой из них Феодора могла привезти Пелопею. Лес — довольно безлюдное место. Феодора могла привезти подругу туда, и там — я не знаю, что могло случиться, но Пелопея сбежала голой, заработала от страха шок и амнезию. Она могла идти через лес от федерального шоссе и попасть как раз на дорогу, где ее сбил Кравцов.

— А черный «БМВ» ринулся на поиски сбежавшей и устроил аварию на шоссе из-за спешки, — подытожила Катя. — Клавдий, при таком раскладе Феодора — главная подозреваемая. А не Кравцов, которого вы так ненавидели.

— Я не договорил, Катя, — Мамонтов бросил ей это неоправданно резко. — Черный «БМВ» есть не только у семьи Заборовых.

— А у кого еще такая машина? — спросил Гущин.

— Я проверил сегодня в ГИБДД по банку данных: Георгий Мамалюк-Караганов, дирижер — личность тоже известная. На него среди многочисленных тачек зарегистрирован и «БМВ» черного цвета, спортивная модель. Его сын Лев мог иметь к этому авто доступ.

Глава 33

Скрытое

— Катя, с Феодорой Заборовой побеседуешь ты одна, — решил полковник Гущин. — Учитывая, что речь пойдет о том, что устроила ей Пелопея на дне рождения отца, нам с Клавдием присутствовать при этой беседе не с руки. Речь пойдет об интимных вещах, об оскорблении. Ты допросишь ее детально. Надо разобраться с этим черным «БМВ». Согласен — воспоминания Пелопеи теперь в ином свете воспринимаются. Что же до парня, до этого Левушки, то с ним пока подождем. Он наркоман, как выяснилось. От наркоманов мало толка. А Феодору привезем сюда, я отправлю сотрудников на Седьмую милю, надо привезти ее одну, без Платона Кутайсова.

Застать Феодору одну удалось лишь на следующий день. Сотрудники, посланные Гущиным на Новую Ригу, наблюдали за особняком. Они доложили, что Платон Кутайсов вместе с сыном уехал на машине в Москву. Спустя час из ворот особняка выехал тот самый черный «БМВ» — за рулем сидела Феодора, она собралась в супермаркет за продуктами.

Полицейские забрали ее прямо из машины. Пока ее везли в Главк, в Никитский переулок, Катя все теребила полковника Гущина по поводу осмотра окна. Тот ответил, что ночью криминалисты под видом рабочих уже изучили окно пятого этажа, сняли множественные отпечатки пальцев с подоконника, стекол, створок, оконной ручки. На деталях крепежа тоже нашли следы пальцев рук. Катя сказала, что она открывала окно и пыталась нащупать болты в стене, а также это делал один из дворников-таджиков. Кроме него при ней окна касался второй дворник и женщина из ТСЖ.

— Всего четверо вас, а там изъяли отпечатки пальцев девяти разных людей, — ответил Гущин. — Но нет ни одного совпадения с отпечатками, изъятыми из дома Александры Быковой. Там их тоже было множество разных. Это же и дом, и контора — офис и мастерская. А вот совпадений нет. Но это ничего не доказывает. Вряд ли преступник хотел оставить нам такие улики. Другое дело, что криминалисты подтвердили: спрятаться там на лестничной площадке действительно негде. А это лишнее доказательство тому, что ящик упал сам по себе. Хотя я в это категорически не верю.

Катя вздохнула — вот всегда так. Одно исключает другое.

Она ждала Феодору Заборову с нетерпением. Пыталась в уме сформулировать вопросы, которые станет задавать. Вспоминала, как они виделись впервые на Большой Ордынке.

Феодора поразила ее своим видом. Когда Катю позвали в кабинет розыска, девушка уже сидела там и выглядела до смерти испуганной. Катя видела: Феодора боится полицейских. Катя внезапно ощутила внутри себя пустоту — неприятно сознавать, что человек, с которым ты прежде нормально, пусть и недолго, общался, теперь буквально на грани обморока — старается скрыть дрожь и боится смотреть тебе в глаза.

— За что меня? — тихо спросила Феодора. — Я ничего плохого не сделала. А они… а ваши… они меня так грубо из машины выволокли, словно я… Сейчас по любому поводу людей хватают, я в курсе. Полицейское государство в действии. Но я ничего не сделала.

Катя села напротив нее за стол, включила в кармане диктофон.

— Вас никто ни в чем пока не обвиняет, — сказала она стандартную фразу, и ей стало стыдно за то, что она внушает человеку страх и отвращение одним своим видом полицейского. — Но есть некоторые обстоятельства, которые нам с вами, Феодора, необходимо прояснить.

— Какие еще обстоятельства? — Феодора подняла на нее темные глаза, в которых металась тревога, как зверь в капкане.

— Например, то, что произошло три года назад на дне рождения вашего мужа, когда Пелопея на глазах у всех облила вас кровью больного СПИДом.

На бледных щеках Феодоры выступили алые пятна.

— Кто вам рассказал об этом? Если Ло не помнит ни черта? Кто? Ее мать? Регина? Как же она меня ненавидит!

— Но это же было на самом деле. Пелопея прилюдно опозорила вас. Это была настоящая кровь?

— Да.

— А вы проверились потом у врача?

— Не было никакого СПИДа, — Феодора закрыла лицо ладонью, тяжело оперлась на руку, словно ей трудно было сидеть за столом вертикально. — Это был дикий стеб. Она знала… еще со школы, что я, когда сильно испугаюсь… когда я… в общем, из меня льется рекой. Недержание. Ло это отлично знала. Она хотела отомстить мне.

— За отца? За то, что вы стали его любовницей?

— Она застукала нас в машине. Мы проявили с Платоном неосторожность. Я испугалась, что она матери расскажет о нас. Но она решила вот так со мной поступить. Думала отвращение у Платона вызвать. Думала, что он отступится от меня, а он…

— Он на вас женился.

— Он от меня не отступился. И знаете почему? — Феодора отняла руку от лица.

— Почему?

— Потому что у нас с ним настоящая любовь. До гроба.

— Охотно верю, — согласилась Катя. — И это всегда хорошо, когда есть настоящая любовь. Но ваша свадьба была всего полгода назад, а я хочу расспросить вас о событиях трехлетней давности. Тех, которые последовали за этим печальным инцидентом на дне рождения.

— О каких событиях? — Феодора опять испугалась.

— Все о тех же самых, когда неизвестно каким образом Пелопея оказалась ночью в Бронницах, на лесной дороге, где ее сбила машина. Согласитесь, Феодора, за то, как жестоко Пелопея поступила с вами, можно было ей отомстить, а?

— Я не мстила ей.

— А мы думаем иначе, у нас есть для этого причины.

— Я не мстила ей!

— Феодора, черный «БМВ» вашего отца… вы давно за рулем?

— С восемнадцати лет. Мы вместе с Ло учились водить. Нас учил Платон и мой отец тоже. Теперь мой отец болен.

— Ваш отец болен все эти три года. А вы водите его черный «БМВ».

— По доверенности. И что с того?

— Примерно за сорок минут до того, как Пелопею на лесной дороге сшибла «Газель», всего в нескольких километрах от этого места черный «БМВ» стал причиной крупной аварии на федеральной трассе. Там тоже люди пострадали. А «БМВ» скрылся с места — как раз в направлении поворота на дорогу на Петровское.

— Мне эти названия незнакомы. Вы что хотите сказать? Что это я притащила на тачке Ло в эту глухомань?

— Ага, — Катя кивнула, — именно это я хочу сказать.

— Вы что, с ума сошли? — охнула Феодора. — Вы… да как вы можете? Не делала я этого, никуда я ее не возила!

— Феодора, она вспомнила.

— Что вспомнила?!

— Вас.

— Меня?! — Девушка была близка к истерике.

— Она вспомнила, как ехала с вами в машине, вы сидели за рулем. У вас было хорошее настроение. Вы смеялись, торжествовали.

— Врет! Она врет! Дура психованная, она все врет! — Феодора сорвалась на крик.

— Тише, тише, скажете — не было такого?

— Нет!

— Нет? — переспросила Катя. — Вы подумайте хорошенько, прежде чем снова отвечать.

— Нет… то есть это могло быть… раньше. Это было не тогда, а раньше. Она это могла вспомнить.

— Раньше? Когда?

Феодора неожиданно по-детски всхлипнула. Испуг, злость, тревога снова выходили из нее влагой, но теперь по-другому — слезами.

— Мы же дружили с ней, мы были как сестры. Со школы у меня не было никого ближе нее. — Слезы текли по щекам девушки, она резкими движениями смахивала их со щек, но они текли, текли. — Я к ним домой ходила, она ко мне. Мы даже вечером писали друг другу эсэмэски. И не один год это продолжалось. И катались мы с ней на тачке. И в клуб ездили в Москву из нашей крутой деревни. За рулем всегда я была, потому что я не пью совсем, даже в ночнухах. А Ло отрывалась по полной. Она, наверное, вспомнила, как мы ехали с ней — может, из клуба, а может, по магазинам. Клянусь вам, это не я отвезла ее туда, в этот лес, и не от меня она убежала. Я бы никогда не сделала ей больно, не причинила ей вред, даже в отместку за то, как она со мной поступила по-скотски. Я ее… поняла и простила тогда.

— Поняли и простили?

— Она посчитала, что это я нашу дружбу предала, соблазнив ее отца. Она просто взбесилась от злости. Она меня возненавидела. Я понимаю — это же ее отец, не кто-нибудь. Она мать очень любила и не могла мне простить то, что я Платона у Регины увела, но я… Я не нарочно, я не уводила! Я, может, и влюбилась в Платона за то, что он — из этой семьи, из них, из тех людей, которых я с детства любила. У них в доме было хорошо, весело. Там все дышало любовью. И Платон был всегда как рыцарь, не то что мой папаша-грубиян. Я влюбилась в Платона сначала платонически, как в образ. Это потом мы переспали… В общем, он тоже в меня влюбился. Они, наверное, с Региной устали друг от друга, от своего долгого брака — это бывает. Он захотел меня. Захотел чего-то нового в жизни. А Ло меня возненавидела за это. Но я ей не мстила, поверьте мне! И я не ездила в Бронницы! Да, я вожу папин «БМВ», но это не я устроила какую-то там аварию на шоссе. Меня вообще там не было! И вообще, не меня надо спрашивать о той ночи.

— Не вас? А кого?

— У Ло был любовник.

— Лева Мамелюк-Караганов? Сын дирижера-знаменитости? Который сделал ей при вас предложение руки и сердца?

Феодора внимательно посмотрела на Катю. Слезы все еще текли по ее щекам, но взгляд стал острым, птичьим.

— Левушка болван. Он добрый, он в Ло в школе втюрился, еще в детстве. Для Ло он всегда был чем-то вроде мягкой игрушки, понимаете? Кстати, у его папаши тоже черный «БМВ», только он водить не умеет, скорости боится. Я не его имела в виду.

— Не его?

— У Ло был любовник, — повторила Феодора. — И там все было намного круче. Животная страсть.

Вот оно… скрытое… То, что до сих пор оставалось вне поля нашего зрения. Мне всегда казалось, что мы знаем в этом деле не все и не всех.

Катя откинулась на спинку стула.

— Где он? — спросила Феодора. — Мы все здесь, все эти три года. А этот парень — где он? Нет его. Смылся сразу после того, как Ло попала в больницу. Уж если кто и мог увезти ее тайком, так это он. Я не знаю, что там могло случиться. Там такие искры летели, они не могли друг от друга оторваться. Ло влюбилась в него без памяти. Это было так на нее непохоже, потому что она прежде парней своих просто коллекционировала, как трофеи. А тут влюбилась. Я даже думала, что мы обе с ней — друзья по несчастью. Я в ее отца втрескалась по уши. А она в этого типа.

— Кто это был, Феодора? — спросила Катя.

— Она его не афишировала. Скрывала. Он совсем не нашего круга. Она любит все в мифологию переводить, говорила мне — голова Аполлона на торсе Геракла. Понимаете? Я сначала не поверила. А потом случайно увидела их вместе. Ло вся от счастья светилась. А он правда классный экземпляр. Он был старше ее лет на десять. Рост под метр девяносто. Такой накачанный весь. С татуировкой.

— С татуировкой? Вот здесь, на плече?

— Да. Красавец.

— Красавец?

— Атлет. Он был охранник… Ой, а что у вас с лицом?

ПАУЗА.

— Ничего.

Катя поднялась на ноги, чувствуя, что комната перед глазами плывет и качается. Феодора с тревожным изумлением взирала на нее со стула.

Катя взяла со стола ключи от кабинета, где они вдвоем заседали.

На негнущихся ногах она пошла к двери, вставила ключ в замок с наружной стороны.

— Сидите тихо, — сказала она испуганной Феодоре. — Это в ваших интересах. Никакого шума. Я, возможно, задержусь. Это займет час, может, чуть больше. Сидите здесь. Потом я выпущу вас.

Она захлопнула дверь кабинета розыска и повернула ключ в замке, заперев Феодору.

Они словно поменялись местами, теперь руки самой Кати дрожали так, что она с первой попытки не смогла вытащить чертов ключ из старого замка.

Глава 34

«И новая юность поверит едва ли…»

Платон Кутайсов стоял на фоне затемненных витрин кафе «Донна Клара» — Регина увидела его, лишь завернула за угол дома-«cтраха».

Все случилось слишком неожиданно: он позвонил ей на мобильный, явно чем-то сильно встревоженный, спросил, где Пелопея.

«На кухне. Ест».

Дочь действительно в это время загружала в мультиварку размороженные стейки, готовя программу «Жарка». Регина никогда по поводу еды с ней не спорила. Она уже привыкла, что ее покалеченная дочь-красавица, изменившаяся до неузнаваемости, теперь лишь спит, ест, справляет естественные надобности, редко выходит из дому, не наряжается, не красится, не интересуется парнями, не пишет посты в соцсетях, почти не смотрит телевизор и весьма аккуратно принимает все лекарства.

Узнав, что Пелопея дома, Платон попросил Регину спуститься на улицу: я здесь, у кафе, на углу… у нашего… Мне необходимо тебя видеть. Это срочно!

Регина надела кроссовки, накинула стильную шерстяную капу от Сент Джон и сказала дочери, что сходит в «зеленную лавочку» за фруктами и молочным.

Когда она подошла к бывшему мужу, тот окинул ее взглядом и открыл дверь кафе.

— Поговорим там.

Они прошли мимо витрины с десертами и заняли столик в углу. Регина скользнула взглядом по залу — тихо в «Донне Кларе», чинно. А когда-то очень давно было шумно, весело. Это самое первое из известных и почитаемых заведений на Патриарших. Своеобразный символ на уголке Спиридоньевского. Сколько здесь сижено-говорено…

Регина вспомнила, как они постоянно торчали в «Кларе» по выходным, когда купили квартиру. И до этого тоже приезжали не раз и не два. Именно сюда привез ее Платон после того, как они впервые провели ночь вместе, познакомившись на конкурсе «Мисс Москва». «Донна Клара» сначала была местом свиданий и флирта, а уж потом — тихих воскресных семейных обедов. Здесь они бросали с Платоном якорь по утрам после отвязной ночи, проведенной в клубе — в том самом некогда знаменитом «Цепеллине».

О, эти зимние утра на заре жизни, когда дышалось так легко и свободно и когда белый «Мерседес», как в стихах одного старого поэта, куртуазного маньериста, вез ее, без пяти минут первую красавицу Москвы, облаченную в меха и кружева, окутанную облаком дорогого парфюма. А молодая коренастая дворничиха в оранжевой жилетке, чистящая снег на тротуаре Малой Бронной, провожала ее непередаваемым взглядом, «утирая варежкой соплю»!

О время, о кабаки девяностых и сытых нулевых!

О молодость, о вечная «Донна Клара» на углу Спиридоньевского!

«И новая юность поверит едва ли, что мамы и папы здесь тоже…» блевали!

Платон привез ее сюда, в кафе, и в тот страшный день, когда ее била нервная дрожь, а перед глазами стояла та жуткая картина: они все на пролетах лестницы, толпой в гостинице «Россия». А на полу перед ними ползает и пронзительно визжит она… И клочья ее кожи, сожженные кислотой, лохмотьями сползают вместе с темными прядями некогда роскошных волос.

Тогда Платон спас ее — Регину. Забрал из кромешного ада, привез сюда, в «Донну Клару», и сказал: «Пора завязывать с конкурсом, выходи за меня замуж».

Так он сделал ей предложение в кафе на углу дома-«cтраха». Именно в тот день, и она согласилась, хотя была женщиной другого…

Сколько воды утекло с тех пор!

— Почему ты не поднялся в квартиру? Ло обрадовалась бы, она давно тебя не видела, — сказала Регина.

— Я хотел поговорить с тобой наедине.

Подошла официантка. Платон быстро заказал два кофе.

— Что произошло? — спросила Регина.

— Полицейские забрали мою жену.

Так он теперь изъясняется — мою жену.

— С какой стати? — спросила Регина.

— А это я у тебя должен спросить, — он вперил взгляд в ее глаза. — Феодора позвонила мне из полицейского управления. Ее там задержали, а забрали прямо из машины, когда она выехала за ворота нашего дома. Она в панике. А я… я пока даже не знаю, что делать — звонить адвокату, что ли?

— А в чем ее обвиняют?

— А это ты мне скажи, — зло бросил он. — Что ты наговорила про нее полицейским?

— Я ничего не говорила про твою жену, — Регина особо выделила два последних слова. — Мне вообще не до вас. У нас здесь такие дела — ты знаешь, что твои дочери, обе, едва избежали смерти?

— Как это?

— А вот так! — прошипела Регина. — Ящик упал на них с цветами, когда они вчера выходили из дома, чтобы идти на сеанс к психотерапевту. Грета провожала Ло, их чуть не убило, Платон!

— Ты вызвала полицию?

— Девчонка-полицейский, что приезжала ко мне с толстым полковником, была здесь, крутилась. Да от нее мало толка. Они все сочли это простым несчастным случаем.

— Почему ты не позвонила мне?

— А почему ты не звонишь? Почему ты не интересуешься жизнью Ло?

— Регина, я делал и делаю все возможное…

— Грета сказала мне вечером, что, когда они шли на Новый Арбат, эта девица из полиции спрашивала их про конкурс красоты.

Платон Кутайсов помолчал, глядя на свою бывшую жену.

— Регина, я хочу, чтобы ты поняла одно, — сказал он тихо. — После убийства этого типа, Кравцова, мы все в эпицентре полицейских интересов. Надо быть наивными, чтобы не понимать, что полиция будет копать и копать. Интересоваться нашей жизнью, нашей семьей. Тобой, мной. Моей женой Феодорой. По поводу нее я хочу сказать тебе — не смей ее трогать.

— Я не трогала ее.

— Не смей возводить на нее напраслину, не смей клеветать на нее в разговорах с полицией!

— Эта девчонка так тебе дорога?

— Да, — твердо ответил он.

— Дороже, чем твои дети? Чем дочери, чем сын?

— Нет. И ты это отлично знаешь. Но Феодору я люблю. И я буду ее защищать.

— Дочь свою ты так и не сумел защитить.

— Возможно, ты сумела, — тихо сказал он.

Теперь замолчала Регина.

— Знаешь что, — сказал он, сразу смягчаясь, — давай договоримся. У нас все же за плечами целая жизнь. Это наша семья. И мы должны защитить нашу семью. У нас обоих есть обязанности, Регина. И ты пойми одно: наезды и клевета на мою жену тебе не помогут. Это, возможно, лишь все усугубит, понимаешь? После той беды, что произошла с Пелопеей, только-только в нашей семье воцарилось хрупкое равновесие. А сейчас полицейские с их вопросами, с их рвением могут все снова в одночасье разрушить. Я в этой ситуации больше всего боюсь за рассудок Пелопеи. Амнезия — это лишь первый громкий звонок. Знаешь, что дальше может быть с нашей дочерью? Полное безумие. Разве ты этого хочешь, жена?

Он назвал ее женой.

Регина ощутила легкий укольчик — в нёбо и одновременно в сердце.

Она покачала головой: нет, нет, полное безумие для Пелопеи — это слишком. Она и так испила чашу страданий.

— Значит, мы с тобой договорились действовать обдуманно в любой ситуации, — подытожил Платон.

Она хотела сказать ему что-то особенное — как мужу. Что ей страшно, что она порой не находит себе места от тревоги, что нуждается как никогда в его защите, в его физическом присутствии рядом.

Но он уже проверял мобильный — нет ли пропущенных звонков или смс от юной Феодоры.

Глава 35

Яма

Что у вас с лицом? — Ничего

Два убийства…

Голова Аполлона на торсе Геракла…

Татуировка на плече…

Охранник…

Отрубленная голова, отрубленные кисти, изувеченный труп скульпторши, брошенный гнить рядом с корытами гипса…

Эй, красавчик!

Надо взять себя в руки…

Надо что-то делать!

Не держись за стенку, на тебя смотрят!

Катя медленно опустила руку с ключами — она стояла в коридоре управления розыска у стены и цеплялась за эту стенку, как плющ. К счастью, коридор был пуст, и лишь патрульный у дверей за стойкой пропусков взирал на нее с неподдельным изумлением.

Она двинулась по коридору вперед с таким чувством, словно проваливается в яму — пол уходил из-под ног.

Повернув голову, она увидела открытую дверь кабинета, услышала гул мужских голосов. В большом общем кабинете пятеро сотрудников розыска о чем-то спорили, а шестой молча сидел у окна за свободным столом, вперившись в ноутбук.

Он на фоне окна…

Он за рулем машины.

Он под фонарем Патриарших в темноте — так близко от нее, что его губы…

Он на фоне речных волжских просторов…

Катя остановилась напротив двери. Он сидел за столом без пиджака, в одной белой рубашке, что-то сосредоточенно изучая на экране своего ноутбука, который привез с собой. Большой и красивый человек.

Катя ощутила, что все еще падает в яму, у которой нет дна. Она нащупала в кармане куртки мобильный.

Сделать его фото прямо сейчас и показать Феодоре…

Она уже почти достала мобильный и приготовилась украдкой снять его, как он обернулся и увидел ее.

Улыбка.

Нет, полуулыбка уголком рта — полувопрос.

— Что Заборова? Катя, вы закончили?

Его голос. Его глаза. Ну как тут делать фото? И так уже опера прервали свою болтовню и с тщательно скрытым интересом прислушиваются, пялятся исподтишка. Она не может фотографировать его в открытую. Он что-то заподозрит.

— Феодора попросила время подумать, — ответила Катя. — Пусть подумает, я иду за кофе.

— Гущин уехал на совещание, — сказал Клавдий Мамонтов. — Если что нужно, я здесь, Катя.

Ты здесь, а мы там…

Катя двинулась в направлении кабинета Гущина. Уехал… Это даже к лучшему.

Она вошла в приемную и взяла у гущинской секретарши телефонный справочник районных УВД. Нашла номер начальника УВД Бронниц. Попросила секретаршу разрешения позвонить прямо из приемной.

Начальник УВД Бронниц взял трубку на втором гудке — начальству отвечают сразу.

Катя представилась.

— Помните, мы приезжали к вам с Федором Матвеевичем по делу о ДТП на лесной дороге? — спросила она. Конечно, он помнит. — У меня поручение от Гущина. В розыск прикомандирован сотрудник вашего ГИБДД Клавдий Мамонтов. Не могли бы вы прямо сейчас послать кого-то в отдел кадров, поднять его личное дело, переснять на мобильный его фотографии оттуда и прислать мне по электронной почте. Это надо сделать немедленно.

— А что он опять натворил? Снова подрался с депутатом?

— Нет, — ответила Катя. — Возникли некоторые вопросы с оформлением его рабочей недели в розыске. Нужно его фото. Срочно. Пожалуйста.

Она не хотела думать, как дико и нелогично, как странно звучит ее просьба, произнесенная чуть ли не истерическим тоном.

— Хорошо, я сейчас пошлю сотрудника посмотреть его личное дело и переснять фотографии, — сказал начальник УВД Бронниц. — Диктуйте адрес вашей электронной почты.

Катя продиктовала под удивленным взглядом секретарши. И покинула приемную. Вот так. Только так пока и никак иначе.

Его фото необходимо. Феодора должна его опознать. Только после этого можно будет уже предпринять что-то конкретное.

Что? Крикнуть на весь розыск? Это убийца, арестуйте его!

Она вышла из управления розыска во внутренний двор, пересекла его, воспользовалась другими дверями и на лифте поднялась к себе в Пресс-центр. Взяла планшет, проверила почту — нет еще мейла из Бронниц.

Окружным путем — лишь бы не проходить по тому коридору с открытой дверью кабинета — вернулась в управление, поднялась на другой этаж, то и дело заглядывая в планшет — нет, нет, пока не прислали.

Где-то там сидит взаперти Феодора…

И он в кабинете, полном людей…

Клавдий Мирон Мамонт…

Они были знакомы с Пелопеей. Животная страсть… Но теперь, спустя три года, она его не помнит. Она забыла его, как и Левушку, своего прежнего бойфренда.

У Мамонтова — дача родителей в Бронницах. Он сам говорил — живу там, камин топлю…

Это туда он увез ее…

Там держал, раздетую донага и…

Что он делал с ней там такого, что она заработала шок и амнезию?

Оттуда она и сбежала ночью в лес.

Он первый приехал на место аварии, он сразу понял, кого сбила «Газель» Виктора Кравцова.

Он работал в ту ночь, дежурил, а Пелопея была у него на даче взаперти и сбежала, вырвалась. И он сразу ринулся туда — на Старую дорогу.

И там действительно что-то произошло — Виктор Кравцов увидел его, ее и все понял. Он понял, кто перед ним в образе сотрудника ГИБДД.

Клавдий про камень в его руке твердил — только там все было наоборот, той ночью на этой пустой дороге. Камень Кравцов поднял, чтобы не напасть, а чтобы защититься от того, кто его так испугал.

Что мы знаем про Клавдия Мирона Мамонта? Что я знаю о нем? Ничего. Лишь то, что он сам скупо рассказал о себе. Лишь то, что он красив как бог и вроде бы бескорыстно нам помогает…

Бескорыстно…

Ему просто повезло, что Гущин позвал его.

Так он оказался в самом центре событий, расследования, чтобы все держать под контролем.

Все ли?

С Феодорой он прокололся. Он ведь сам навел нас на черный «БМВ», наверное, хотел подбросить ложный след. Он не знал, что Феодора случайно видела его с Пелопеей. Если бы знал, то девушка стала бы третьей жертвой.

Но сейчас он до нее не доберется.

Как только Феодора опознает его по фото, я сразу же свяжусь с Гущиным, он даст команду его задержать.

Катя снова проверила почту. Мейл пришел. Три фотографии из личного дела.

Катя с минуту глядела на них, вбирая в себя его черты.

Затем спустилась по лестнице и подошла к кабинету, в котором заперла Феодору. Тихонько открыла замок.

Феодора сидела на своем стуле, вперившись в мобильный, и набивала эсэмэску.

— Я думала, вы меня до вечера заперли, — сказала она хрипло.

— Пожалуйста, взгляните на эти снимки, — сказала Катя, протягивая ей планшет. — Это тот охранник, который был любовником Пелопеи?

Глава 36

Любовник

Феодора взяла планшет. Катя видела, как она низко склонилась над экраном — атласная темная челка скрыла ее глаза.

Когда упал ящик с цветами, его со мной не было… Он сказал, что едет в главк ГИБДД на Садовом кольце. А тем временем ящик грохнулся вниз. Верный способ, чтобы Пелопея уже никогда ничего не вспомнила. Не вспомнила его… Не вспомнила ту ночь…

— Это не он, — сказала Феодора.

Катя рухнула на стул напротив нее.

— Ничего общего, — Феодора отдала ей планшет. — Этот на фото тоже хорош. Но тот — это что-то. Тот брюнет с зелеными глазами. Высокие скулы, и лицо такое вытянутое. Помните актера Тимоти Далтона молодого? Он на него похож. Да что опять с вами?

— Ничего. Голова закружилась.

— У меня при месячных так, — Феодора взирала на нее с настороженным любопытством.

А Катя… Она чувствовала себя и правда скверно. Жгучий стыд волной захлестнул ее. Она стыдилась и ненавидела саму себя. Как же так можно! Просто из-за пары фраз, из-за глупого совпадения вырастить, выпестовать в себе этот кошмар, эту паранойю, замешенную на подозрительности и недоверии! Облить человека ненавистью и грязью — просто так, за здорово живешь!

Вот поэтому силовиков, полицию на дух не переносят, как он говорил. Потому что все мы параноики, психи с изуродованным восприятием действительности, с болезненным воображением. По нам всем психушка плачет…

— Когда вы видели Пелопею с тем парнем? — спросила Катя, еле справляясь с собой. — Где?

— Да на улице, в майские праздники, — хмыкнула Феодора. — Случайно вышло, они меня даже не заметили. Шли себе по Малой Бронной, наверное, из кабака. Ло висла на нем — такая счастливая-счастливая. Он на нее так смотрел! Просто не мог дождаться, когда они в квартиру поднимутся трахаться. Больше-то ему ничего с Ло не светило, я думаю. Платон никогда бы не согласился, чтобы какой-то охранник-нищеброд без денег вошел в их семью как муж Ло, да и Регина бы не позволила. У нее на Ло такие были матримониальные планы! У отца Левушки в швейцарском банке капитал, и у них вид на жительство в Швейцарии, одна загвоздка: Левушка — нарик несчастный. Так Регина бы другую семью нашего круга нашла, чтобы Ло замуж отдать за богатого. С такой красотой, как у Ло была, и рубли до получки считать? Я думаю, Ло и сама это понимала. Просто этот охранник нравился ей очень, она на него запала. Но все равно бы у них ничего не вышло по-настоящему. Вот поэтому, я думаю, он и увез ее тогда. Умыкнул. А что уж там случилось между ними, я не знаю.

Катя смотрела на юную мачеху Пелопеи. И новая мысль осой впилась в ее мозг: а что, если все эти рассказы Феодоры про любовника — ложь, выдумка? Стремление отвлечь внимание от себя, от той поездки на черном «БМВ», от воспоминаний Пелопеи?

Но Феодора словно прочла ее мысли.

— Думаете, я все сочиняю? Не верите мне? — спросила она с усмешкой. — Вы Грету порасспросите хорошенько. Она больше моего про этого парня знает. Ведь это она с ним сначала познакомилась и втюрилась в него.

— Грета?

— Это мне Ло рассказала по секрету тогда же, в мае, когда мы еще… когда мы были подругами. Они с Гретой в марте поехали отрываться в ночной клуб. Ло на фейсконтроле пропустили без вопросов. А вот к Грете охранник придрался — мол, покажи паспорт, сикуха. Ей ведь тогда было всего пятнадцать. Она начала канючить. Тут и появился этот парень — он у них был вроде старшего секьюрити. И он ее в клуб пропустил. Больше того, он с ней в разговоры пустился, шутил. Они даже танцевали. Я думаю, он просто с малолеткой Гретой кокетничал, а она с того самого раза втюрилась в него. И через неделю снова уговорила Ло поехать в этот же ночной клуб — хотела видеть своего обожаемого. И он их снова пропустил туда, понимаете? Но в этот момент он Ло увидел и… в общем, парень поплыл. Он от нее не отходил ни на шаг. Утром сам домой их повез на Патрики — Грета у сестры ночевала. Ло он тоже понравился сильно. А Грета вся извелась от ревности и злости. Так что вы расспросите ее об этом типе. Я-то лишь видела его мельком, даже имени его не знаю. А она в курсе.

— Грета дома сейчас? — спросила Катя.

— Когда ваши меня схватили, была дома.

На этот раз Катя размышляла недолго.

— Мы сейчас сами отвезем вас домой, Феодора. И я прошу прощения за своих коллег, если они вели себя грубо, — сказала она. — Подождите пять минут здесь, и мы с вами поедем на Новую Ригу.

Она оставила Феодору одну в кабинете, уже не запирая. Быстро направилась туда, где обретался Клавдий Мамонтов.

Она чувствовала, как щеки ее пылают от стыда и горечи, которые не проходили, а лишь усиливались, становились острее, больнее.

Она рассказала Мамонтову о том, что поведала Феодора. Опустила при этом самую важную часть — эпопею с фото из его личного дела, оставила за скобками и свой стыд и подозрительность.

Клавдий внимательно слушал и смотрел на нее тоже очень внимательно.

— И что вы предлагаете? Поехать к ним сейчас домой, поговорить с Гретой? — спросил он.

— Да.

— Поехали, — он невозмутимо пожал широкими плечами.

Катя едва держалась на ногах. И была рада, что он так скуп на слова.

Через пять минут они втроем уже ехали в машине Мамонтова на Новую Ригу, на Седьмую милю.

Глава 37

Грета

Дом Кутайсовых на Новой Риге своим видом кричал о богатстве хозяев, но внутри — когда на звонок Феодоры та самая горничная Ежова, у которой они первой купили информацию за деньги, открыла дверь — поражал запустеньем, при всей роскоши обстановки, при всей чистоте и блеске.

В большом доме его нынешние обитатели жили словно арендаторы комнат. Так показалось Кате.

Горничная Ежова узнала их с Мамонтовым и побелела как мел, когда Феодора приказала ей привести Грету, с которой хотят «пообщаться полицейские».

Они ждали в стильно обставленной гостиной с камином из натурального камня и огромными серыми диванами, заваленными яркими подушками. Грета появилась через пару минут.

Катя вновь поразилась ужасной худобе девушки. Казалось, что с момента их расставания на Новом Арбате Грета за ночь скинула еще несколько килограммов. Она выглядела дома так же неряшливо, как и на улице: потертые джинсы, серая футболка, сальные немытые волосы.

— К тебе полиция, — сказала ей Феодора.

— Чего еще вам? Здрасьте, — Грета исподлобья уставилась на Катю.

— Как зовут любовника Пелопеи? — спросила та сразу самое главное.

— Левка, вы же это знаете, сами спрашивали.

— Я не о нем. Я об охраннике, с которым ты и она познакомились в ночном клубе три года назад.

Грета сверкнула глазами на Феодору. Но та демонстративно отошла к дверям.

— Я вам еще нужна? — спросила она тоном хозяйки дома и мачехи.

— Нам лучше поговорить с Гретой наедине, — ответил Клавдий Мамонтов.

И Феодора ушла из гостиной, закрыла дверь, но Катя была уверена, что она решила подслушивать.

— Так как же зовут этого парня? — спросил Грету Мамонтов.

— Я… я не… это шлюха вам про него доложила?

— Грета, вам самой это следовало мне сообщить, — сказала Катя. — Этот человек — кто он? Вы не допускаете мысль, что это из-за него Пелопея могла очутиться ночью так далеко от дома и пострадать в аварии?

— Нет, это невозможно, он…

— Он вам тоже нравился, ведь так? — мягко спросила Катя. Ей надо было побороть девичье упрямство.

— Он… да, он мне нравился, — Грета подняла голову. — Его зовут Артем. Фамилии я не знаю. Он был старше нас с сестрой. Ло на него запала, а он ее полюбил.

— В каком клубе вы с ним познакомились? — спросил Клавдий Мамонтов.

— В «Синдбаде».

Клавдий присвистнул.

— И ты прошла туда в пятнадцать лет, цыпочка? Это Артем тебя пропустил?

— Да. Ради Ло, она его попросила пустить меня, потому что я очень хотела, — ответила Грета. — Он ради нее в лепешку бы расшибся. Она нравилась ему. Вряд ли это он похитил ее тогда, он бы этого делать не стал.

— Похищение Персефоны Аидом, если говорить на языке твоей сестры, любительницы мифов, — заметила Катя. — Где Артем сейчас?

— Я не знаю, — ответила Грета, снова потупившись. — Он больше не приезжает. Бросил ее.

— Бросил?

— Левка ведь тоже ее бросил. Зачем она им такая — с такими ногами, калека? Она никому не нужна, кроме нас, ее семьи.

— Когда вы видели Артема последний раз? — спросила Катя.

— Тогда и видела. Три года назад.

— Когда точно?

— В июне. Недели за две до того, как Ло попала в аварию.

— И вы не сказали об этом парне родителям?

— Можно подумать, что вы о своих парнях предкам докладываете, — фыркнула Грета.

— Опиши-ка его нам, — потребовал Мамонтов. — Какой он?

— Ну такой… высокий, как вы. Очень симпатичный.

— Татуировка?

— Да, есть, здесь, — Грета коснулась плеча.

— Как он одевался в клубе?

— Как все они — секьюрити. Костюм.

— А когда ты его видела в последний раз в июне?

— Куртка, джинсы.

— Грета, он к тебе не приставал?

— Нет, — Грета не поднимала глаз от яркого турецкого ковра.

— А если честно?

— Нет.

— Но это же ты с ним первая познакомилась, он тебя пропустил в клуб, — сказал Клавдий Мамонтов. — Ему тридцать лет — тебе пятнадцать.

— Он меня не трогал, — прошипела Грета. — Может, он мне и понравился очень, и я бы дала ему — я без комплексов. Но он меня не хотел. Я же сказала вам — он влюбился в Ло. Сразу. С первого взгляда! Она отбила его у меня моментально. Она всегда гребла все к себе — всех классных парней. Она… да что теперь говорить об этом?

— Артем приходил к Пелопее на Патриаршие, в квартиру? — спросила Катя.

— Да. Они же спали вместе. Она его порой от себя гнала.

— Почему? Ты же сказала — она на него запала.

— Такой уж у Ло характер. Был. Необузданная, взбалмошная. Она считала, что так вернее: если гнать, то крепче привяжешь. Он и привязался. Не спрашивайте меня — я там третья лишняя была. Он потом меня просто не замечал.

— Когда Ло пропала, ты или твой брат связывались с Артемом?

— Нет. У меня не было его мобильного.

— Тачка у него имелась? — спросил Клавдий Мамонтов.

— У такого крутого мужика? Конечно.

— Какая?

— Я не знаю марку.

— Может, черный «БМВ»?

— Я не знаю. Он меня на тачке не катал. Я же не Ло.

— А Ло его тоже не помнит, как и все остальное? — осторожно спросила Катя.

— Она ничего не помнит.

— Но вот про Леву Мамелюк-Караганова она все же вспомнила, что училась с ним в одной школе. Может, и про Артема что-то говорила?

— Нет. Она его не помнит. Совсем. В общем-то, я его тоже забыла. — Грета пожала костлявыми плечиками. — Три года. Это как-то многовато для чувств-с.

Больше они от нее толка не добились.

Катя обрадовалась и этим крохам — имя, место работы, должность. Они найдут этого парня. Гущин найдет.

— Махнем в «Синдбад» прямо сейчас? Может, он до сих пор там обретается? — предложил ей неожиданно Клавдий в машине, когда они покинули кичливый и пустой дом на Седьмой миле.

— Нет, Клавдий, нет. Это надо сделать официально. Гущин сам об этом позаботится. Надо ему поскорее рассказать об охраннике. А вы знаете клуб «Синдбад»?

Он хмыкнул:

— Это закрытый клуб с членством — сейчас. Три года назад, наверное, там еще не так строго было. А теперь — богатое гнездо. Насчет «ангельской пыли», которой напичкали Пелопею, — это как раз то место, где эту дрянь можно достать.

— Думаете, этот Артем снабжал ее наркотой?

— Вполне возможно. Держал девку под кайфом и подчинял себе.

— Красивые мужчины подчиняют другими методами.

Клавдий повернулся к ней:

— Вы трепетно относитесь к полковнику Гущину, Катя. Даете ему возможность провести красивое задержание?

— Мы с Гущиным друзья, — сказала Катя. — Странно это. Потому что криминальные репортеры в принципе не могут дружить с операми.

— А могут дружить репортеры с бывшими секьюрити, по ротозейству навечно потерявшими своего работодателя?

— Типа самурая ронина? — Катя через силу улыбнулась.

Он помолчал. Внезапно остановился — они только-только выехали из поселка.

— У вас такое лицо было, когда вы стояли в дверях кабинета… — сказал он. — Так на меня смотрели.

— Клавдий, я…

— Словно я монстр, привидение.

Катя молчала.

— Вы подумали, что это я, да? — спросил Клавдий. — Признаки-то были налицо — охранник, татуировка на плече.

Умный мальчик. Догадливый…

Вернется в Бронницы, узнает всю заполошную эпопею с фото из личного дела. В районах обожают сплетни. Он все узнает.

Катя ощущала, как краска стыда снова заливает ей лицо. Мучительное чувство гадливости к себе. Дура, вот дура…

— Показать вам мою татуировку?

— Что, прямо здесь?

— Боюсь, другого места мне не представится, — Клавдий все смотрел на нее.

Затем вышел из заглохшей машины, снял пиджак, несмотря на пронизывающий ветер, аккуратно сложил его пополам. Снова сел на водительское сиденье и начал расстегивать пуговицы белой рубашки.

Рывком спустил ее с плеча.

Катя успела увидеть накачанный могучий торс. Татуировка была крупной, синей, расплывчатой. Грифон — полулев, полугриф — с воздетыми крыльями.

— В шестнадцать лет на раскопках с отцом увидел это на мраморном обломке. Ну и выколол себе.

Он натянул рубашку и застегнул пуговицы.

Катя не знала, куда себя деть. Ее терзали стыд и раскаяние.

— Грета-малышка лукавит, — сказал Клавдий. — Не говорит нам всего, что было между этим типом и ею. Она видела его татуировку — выходит, видела мужика без одежды.

— Феодора его татуировку тоже видела — на улице, случайно. Значит, у Артема татуировка не такая, как у вас. Видна из-под рукава футболки. У вас тоже видна, когда рукав очень короткий. Я еще в первый раз там, в Бронницах, обратила внимание.

— Да? — Клавдий улыбнулся ей — красной как рак от стыда. — Вы на меня так сразу обратили внимание?

Катя благоразумно отвернулась к окну.

Он завел мотор. И молча чему-то всю дорогу улыбался.

А Катя пересилила стыд и начала тихо злиться.

Глава 38

Недельный отпуск

Грета дождалась, когда менты отвалят, а затем ушла к себе в комнату и навзрыд заплакала. Она плакала, обхватив руками подушку со своей кровати, кусала ее угол, чтоб не завыть в голос.

Феодора услышала и тут же заглянула к ней в комнату. Возникла на пороге. Грета с силой запустила в нее обслюнявленную подушку. Феодора ретировалась, а Грета рухнула на постель, молотя кулаком по матрасу.

Клавдий Мамонтов как в воду глядел — Грета не сказала им всего, потому что менты недостойны того, чтобы выставлять перед ними напоказ свои чувства и свои слезы.

Она вспоминала охранника клуба «Синдбад» гораздо чаще за эти три года, чем ей бы хотелось. Это был первый мужчина в ее жизни, целиком завладевший ее сердцем, ее душой, ее воображением. Ее первая любовь.

Когда вам пятнадцать…

Когда вы ни рыба ни мясо — а так, не красавица, как сестра Пелопея или мать, но и не полное чмо…

Когда сердце стучит в груди так сильно, когда вы прикладываете ухо к двери и слышите за ней порой по ночам смех, вздохи и любовную возню…

Когда вы себя строго блюдете, ограничиваясь лишь болтовней о сексе с подружками в школе, а сами даже еще ни разу не целовались ни с кем по-настоящему, так, чтобы ощущать настойчивый горячий язык и неуклюжую пацанскую длань, ласкающую ваш девичий клитор…

Когда ваше тело, ваша душа только ждет…

И вот наконец появляется он и делает вам добро. И обращает на вас внимание. И улыбается вам так широко и открыто…

Долго ли влюбиться в него до смерти в пятнадцать-то лет?

Грета плакала как в детстве — горячо, отчаянно. Вспоминала их первый вечер в клубе «Синдбад», куда они поехали с сестрой, и ту пропустили, а ее — малолетку — охранник развернул назад. Сестра не растерялась и попросила позвать старшего, но охранник ей отказал. И она велела Грете на такси, что еще не отъехало от дверей клуба, возвращаться домой, на Патрики. И пошла себе на танцпол — она уже была слегка под кайфом.

И тут появился он — старший секьюрити. Окинул взглядом закоченевшую на мартовском ветру Грету, кутавшуюся в шикарный меховой материнский жилет.

— Пусть заходит, девушка совсем продрогла. Я за ней присмотрю.

Грета помнила этот миг первой их встречи. Он улыбался ей. А потом повел к барной стойке, попросил сделать ей горячий коктейль, но без алкоголя. Грета в пику ему тут же заказала джин с тоником — бармен и ухом не повел. А он спросил, как ее зовут. И она сказала, чувствуя, что этот красивый сильный взрослый мужчина может сделать с ней — прямо здесь — все, что угодно, она и пальцем не пошевелит, только исполнится неземного счастья.

Через минуту они болтали уже как старые друзья. И он повел ее на танцпол. Грете не хотелось думать, что он просто желал отвадить ее, малолетку, от барной стойки.

Они танцевали, танцевали… Грета уже осмелела и обвила его шею руками. Сердце ее неистово стучало, она ощущала, как его руки обнимают в танце ее тщедушное тельце, и представляла себя с ним…

От него немножко пахло потом, ему было жарко в клубной толпе в чопорном костюме секьюрити. Грета представила его без одежды, без ничего, и у нее перехватило дух.

И тут к ним подошла сестра. Ей, видно, надоели те, кто к ней клеился, и она засекла, что ее сеструха-малолетка, которую все же пропустили в клуб, кого-то себе подцепила.

Он обернулся. Увидел ее.

Увидел Пелопею.

Их взгляды с сестрой встретились.

В ту ночь — первую ночь встречи — Грета не спала. Она металась по постели в материнской спальне на Патриках — горячая, как печка, голая и возбужденная, и все представляла его рядом с собой. Она мастурбировала неистово и жадно. Все ее тело — тело подростка, лишенное женственности, — словно менялось. Словно раскрывался редкий по красоте бутон, расправляя душистые, покрытые каплями телесной влаги нежные лепестки.

Грета кулаками вытерла слезы с глаз — она услышала шум за окном.

Отец приехал вместе с братом. Они уже входили в дом.

Грета решила: она сама расскажет брату о том, что спрашивали у нее двое из полиции. А папочка узнает все от своей дражайшей новой жены. Феодора тут же ему все выложит.

А потом, возможно, папочка поговорит и с ними. А затем они поедут к матери и расскажут все ей. Она тоже должна знать, зачем приезжала к ним в дом полиция.

Катя и Клавдий Мамонтов, вернувшись с Новой Риги, застали полковника Гущина в его кабинете по горло занятым прежними поисковыми проблемами. Он разговаривал по телефону с Тверским УВД, просил ускорить, за что-то благодарил и снова сыпал ЦУ, забывая, что имеет дело с самостоятельным территориальным органом полиции, а не со своими подчиненными — окрики здесь не помогут, надо действовать дипломатией.

Он сообщил, что ему удалось подключить тверских к поискам архива детского дома, из которого родители удочерили Александру Быкову. Тверские оперативники отыскали следы старого архива в архиве детской клинической больницы и уже приступили к изучению. Более того, они нашли несколько бывших сотрудниц старого детдома. Так что оставалось лишь ждать тверских новостей по поводу дочери Жанет.

А вот сыщики, занятые архивными розысками уголовного дела о тяжких телесных со смертельным исходом на конкурсе красоты, пока удачей похвастаться не могли, хотя продвигались в архивном лабиринте среди тысяч и тысяч уголовных дел с завидным упорством.

Новости об охраннике по имени Артем полковник Гущин выслушал невозмутимо. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Я вам говорила, Федор Матвеевич, — объявила Катя, — кое-что было от нас в этом деле до поры до времени скрыто. И вот, пожалуйста, — новый фигурант. Совершенно новый. Неизвестный нам до сих пор.

— Когда это ты говорила? — буркнул Гущин. — Это я все время повторял, что эта семья не открывает нам всей правды о том, что известно о событиях трехлетней давности.

Он немедленно послал группу оперативников в клуб «Синдбад». Адрес они нашли на сайте. Клуб располагался на Солянке, в старинном особняке, и больше походил на дорогой ресторан, чем на место молодежной тусовки. Клуб для обеспеченной публики с жестким фейсконтролем, где встречали клиентов не по возрасту, а по одежке.

Охранника по имени Артем сотрудники полиции, как они сразу доложили Гущину из клуба, не нашли. Но администрация пошла им навстречу и не стала ничего скрывать.

По словам администратора клуба, Артем Воеводин действительно работал у них три года назад, считался хорошим сотрудником, старшим смены, отважным, исполнительным и надежным. На него никогда не появлялось никаких жалоб, тем удивительнее для администратора было то, что он не вернулся из недельного отпуска, взятого по его личной просьбе в июне. Сыщики уточнили этот факт — администратор подтвердил: три года назад, летом, в июне, Артем Воеводин пришел к нему в клубный офис и попросил предоставить ему недельный отпуск — у него было два выходных, и накопились еще отгулы. Отпуск ему дали. Ждали, когда он снова выйдет на работу. Но он так в клуб и не вернулся. В «Синдбаде» подождали три дня, а затем назначили на его место старшего смены другого охранника. Особого беспокойства администратор клуба по этому поводу не выказал. Сейчас многие так делают: ищут новое место работы с более высоким заработком, уходят под благовидным предлогом в отпуск, чтобы посмотреть, как сложится на новом месте, а вдруг плохо, тогда можно вернуться. А если все складывается хорошо, на старое место работы уже не возвращаются.

Среди старых файлов бухгалтерии администратор и финансовый менеджер клуба нашли файл Воеводина с ведомостями о выплате зарплаты и премиальных. Там имелись его паспортные данные: серия, номер, место выдачи — город Углич, а также индивидуальный номер налогоплательщика. Был и адрес: проспект Вернадского, дом, квартира.

Оперативники немедленно отправились по указанному адресу. Квартира оказалась сдаваемой внаем, однокомнатной, в многоквартирном доме. Там жила молодая семья из Екатеринбурга. О прежнем жильце они ничего не знали. Но дали телефон хозяина квартиры.

Сыщики созвонились, хозяин оказался преподавателем МГУ — вполне приличным человеком, которому квартира досталась в наследство. Он рассказал, что Артем Воеводин снимал у него квартиру в течение двух лет. Три года назад, в июне, он позвонил владельцу и сказал, что уезжает в недельный отпуск — так бывало и раньше, когда он отправлялся отдыхать. Больше он с хозяином квартиры не связывался.

Когда тот, выждав еще неделю и так и не дождавшись звонка, сам позвонил ему на мобильный, абонент оказался «вне доступа». В квартире все указывало на то, что Артем уехал — у него было немного личных вещей, но почти все он забрал с собой. Паспорт, документы, туалетные принадлежности, вплоть до бритвы и зубной щетки. Правда, остались в шкафу его хороший деловой костюм, в котором он ходил на работу, зимние ботинки, стильное дорогое пальто и пуховая куртка. Эти вещи, по словам владельца квартиры, он хранил в коробке почти год, надеясь, что бывший жилец за ними вернется. Но тот так и не вернулся. И позже их отдали в благотворительный центр для бездомных с другой старой одеждой.

Из всей этой информации Катя выделила для себя главное:

Новый фигурант — охранник не сбежал, а уехал. Как раз накануне того, как случилась та авария на Старой дороге в Бронницах.

И он не вернулся из своего недельного отпуска.

Было похоже на то, что Артем Воеводин, о котором они знали до сих пор так мало, ударился в бега.

Глава 39

Сумбурное

В тот момент, когда полковник Гущин вызвал к себе в кабинет всех сотрудников, задействованных в расследовании убийств Кравцова и Быковой, чтобы подвести промежуточные итоги розыска нового фигуранта Артема Воеводина, ему позвонили из Тверского УВД.

Катя слышала эту беседу дословно — Гущин включил громкую связь, чтобы информировать всех. В архиве тверской детской клинической больницы, среди документов расформированного детского дома, местные оперативники нашли папку с документами об удочерении девочки по имени Саша семьей Быковых. Среди бумаг имелось свидетельство о рождении с прочерком в обеих графах, где указываются родители. В краткой справке, приложенной к свидетельству, говорилось, что девочка поступила в детдом в двухлетнем возрасте из приемника беспризорных детей. В начале девяностых годов беспризорных и безнадзорных было полно, и тогда царил хаос с выявлением их родственников. В этой же справке указывалось, что мать девочки умерла в больнице, а отец неизвестен.

Проделав огромную поисковую работу, розыск снова уткнулся в глухую стену. Александра Быкова с большой долей вероятности могла оказаться дочерью покойной Жанет, но могла ею и не быть. Если она все же была дочерью Жанет, то вставал вопрос: как же она докопалась до своих корней, до всей страшной истории с кислотой на конкурсе красоты? Кто ей мог обо всем рассказать и подтвердить, что она дочь несчастной погубленной конкурсантки, если даже сам след ее родителей в официальных бумагах был утерян?

Тверские сыщики опросили четырех бывших сотрудниц детского дома — уже пожилых, на пенсии. Три не помнили девочку Сашу вообще. А четвертая вспомнила лишь то, что девочка попала в хорошие руки, к доброй интеллигентной семейной паре.

Гущин только тяжело вздохнул и поблагодарил тверских коллег за помощь. Катя собралась домой — время близилось к половине восьмого. Последним, что она услышала в гущинском кабинете, было то, что он усталым тоном советовал сыщикам в поиске охранника — любовника Пелопеи обратить особое внимание на «налоговую». Проверить через налоговую инспекцию его ИНН, попытаться узнать, за какую собственность — квартиру, машину, дом — он мог платить налоги и где эта собственность находится. Двое оперов собирались утром выехать в Углич, чтобы проверить паспортные данные фигуранта и навести о нем справки по месту выдачи паспорта.

Но Катя знала: полковник Гущин думает вовсе не об Угличе. Он думает о местах здешних — о Патриарших, о Новой Риге, о поселке Коммунарка, где до развода проживал Виктор Кравцов, о страшном доме у дороги, где они нашли труп Быковой. И, конечно, о Бронницах — тихих, сонных, до сих пор хранящих свою тайну.

Клавдий Мамонтов слушал эту часть гущинских сентенций с особенным вниманием. Так Катя их и оставила — в кабинете, о чем-то вполголоса совещающихся. И поплелась домой.

Дома силы сразу оставили ее. А в голове воцарился страшный сумбур. Она еще не отошла от того шока, который пережила, подозревая Клавдия Мамонтова во всех грехах. И от стыда своего не оправилась.

Чашка крепкого чая здесь была бессильна. Катя пошла на кухню, выдвинула «бутылочницу» и отыскала среди бутылок с оливковым маслом, уксусом и баночек с приправами бутылку белого французского вина «Мускат». Открыла и хлопнула бокальчик. А потом налила себе второй, наполнила ванну горячей водой, бросила душистую пастилку и возлегла в облаке бергамотовой пены с бокалом вина в руках.

Она мокла, пила вино, терла кожу суровой рукавичкой-мочалкой, терла лицо, плескалась в горячей воде и размышляла о том, что приключилось за этот долгий день — пятницу.

Надо же, выходные на носу…

Когда она уходила из кабинета Гущина, Клавдий Мамонтов даже не посмотрел в ее сторону. Этого и следовало ожидать. Ей показалось нелепым, что он в первый момент так благодушно отреагировал на то, что она заподозрила его в убийствах. Даже прикололся с татуировкой, пошутил, поулыбался ей. Все это лишь маска. Когда до него наконец дошло, что это было на самом деле, он… ну конечно же, он постарался отстраниться как можно дальше. И это понятно. Мы стараемся держаться подальше от людей, которые думают о нас плохо, пусть даже короткое время, не всегда.

Катя допила вино. Что ж, она сама виновата. Разыграла из себя психопатку-параноика. И, конечно, он узнает про ее звонок в Бронницы насчет снимков из личного дела. И это, возможно, отвратит его от Кати навсегда.

Она поставила стакан на пол, на плитку, и с головой ушла под горячую воду, задержав дыхание. Терпела, покуда могла, а потом с шумом выскочила из воды, отфыркиваясь, как тюлень.

Ей казалось — от таких ныряний станет легче на душе.

Стало ли?

Хотелось еще вина. Но Катя дала себе слово сначала подумать о деле, а уж потом напиваться.

Мысли ее обратились к Патриаршим и клубу «Синдбад», к любовнику, возникшему, точно фантом в пустыне, к человеку, который в данный момент был вычеркнут из памяти Пелопеи, как и остальной внушительный отрезок ее жизни. Катя думала о том, что у них нет фото Артема Воеводина. Все, что они знают о нем и об их отношениях с Пелопеей, — скупые слова, отрывочные фразы.

Куда он мог уехать, беря отпуск?

В Бронницы вместе с Пелопеей? Похитить ее из дома, накачав наркотиками и… И что случилось потом? У нее не было следов изнасилования. Да и зачем насиловать, когда они и так спали вместе, вызывая ревность маленькой Греты? Они поссорились там, в Бронницах? Но какая ссора влюбленных может вызвать столь тяжелый и глубокий шок, который обрушился на Пелопею? Он хотел ее убить? Он нанес ей рану? Она выскочила на дорогу уже окровавленной — это увидел водитель Кравцов. А что он мог увидеть еще?

Следствием той ночи в лесу стало жестокое убийство Кравцова и его сожительницы Быковой.

О самом Кравцове что только они не говорили, в чем только его не подозревали. Что это он маньяк-похититель, что он лжец, что это он мог вступить в сговор с дочкой Жанет, жаждавшей мести. Все это версии. Но если их пока отбросить, что в остатке?

В остатке при новых данных лишь одно: Виктор Кравцов — очевидец, свидетель.

Чему он стал очевидцем той ночью? Отчего молчал все три года? Почему убийца не прикончил его тогда, почему ждал столько времени?

Что сам Артем Воеводин мог сделать Пелопее такого, что она в невменяемом состоянии, голая убежала от него ночью? Эта ли тайна заставила его оборвать сразу все связи на работе, на съемной квартире и просто исчезнуть?

Но если он исчез тогда, то это не значит, что он сейчас где-то далеко. Нет, и Гущин думает об этом то же самое. Артем где-то поблизости от Патриарших, от Пелопеи. Невидимый, скрытый.

Два убийства — мертвый очевидец Кравцов и его пассия, которая…

Вот здесь снова загвоздка, с этой Александрой Быковой. И все снова возвращается к теме конкурса красоты, Жанет.

Тогда при чем здесь охранник-любовник?

И еще, самое странное — цветочный ящик. Его падение с высоты, в случайность которого верится с трудом, и тем не менее…

Это дело, думала Катя, — словно текучий горячий воск. Только-только начинает что-то обретать форму, какие-то конкретные очертания, и вдруг снова все кардинально меняется. Возникает новое лицо, новая версия происшедшего.

Все рассыпается в прах, едва начинаешь что-то лепить.

Месть маньяку Кравцову со стороны близких Пелопеи за увечье и похищение? Под подозрением мать Регина, отец Платон, брат Гаврила. Но тут же выплывает встречный факт: отец неродной, к тому же непонятны его отношения с приемной дочкой. Да еще налицо его чувства к юной Феодоре, над которой Пелопея так жестоко публично надругалась. Месть отца дочери за поруганную любовь?

Месть самой Феодоры за позор и унижение? Черный «БМВ»?

Месть за погубленную Жанет матери Пелопеи Регине через похищение ее дочери? А что, если Быкова — не дочка Жанет? Что, если у Жанет вообще не было дочери, а был сын? И сын этот — не кто иной, как Артем Воеводин?

Катя плюхнула рукой о воду, обдав себя брызгами и пеной. Ей показалось, что она додумалась уж совсем до какого-то абсурда.

Тайная надежда на то, что Пелопея вдруг возьмет и все вспомнит — ну, как это бывает в фильмах-триллерах про амнезию героини, когда после долгих мытарств и поисков эту самую героиню внезапно осеняет благодать, свет вспыхивает в конце тоннеля, молния вдруг шарахает с небес, в темной лесной чаще больной психики возникает просвет, и все тайное становится явным, — так вот, эта самая тайная надежда в реальности оборачивается полной тщетой и разочарованием.

Надо смириться с этим. Это жизнь, а не миф, не страшная занимательная сказка.

Свидетельство тому — фрагментарное воспоминание Пелопеи о Феодоре, о поездке на машине. Ну, узнали они это от нее — девушка вдруг вспомнила крохотный эпизод. И что? Феодора просто открестилась от всего, сказала, что поездка была в реальности намного раньше. И черный «БМВ» не помог. Или все же помог?

Чем поможет им информация о любовнике-охраннике? Куда приведет этот след? Отыщут ли они Артема Воеводина и что он скажет им в свое оправдание?

И как относиться к словам нарика Левушки Мамелюк-Караганова, тоже бывшего любовника Пелопеи, — единственного из всех-всех-всех, кто сомневается в ее полной амнезии?

Катя разомлела от жары в душной ванной, от горячей воды, от вина. Она повернула в ванне пробку, включила душ чуть попрохладнее и долго стояла, смывая с себя душистую бергамотовую пену.

Затем вытерлась, закуталась в махровый халат и вместо того чтобы сушить волосы феном, просто распустила их, мокрые, по плечам. Налила себе третий бокал «Муската», чувствуя, что уплывает маленьким глупым корабликом в пятничный вечер.

Она строила планы на субботу: кому из подружек позвонить, может, записаться в Спа-салон, сто лет его не посещала. И, наконец, решила так и поступить, побаловать себя.

Она дала себе слово, что о Клавдии Мироне Мамонте она сожалеть не станет.

Глава 40

Проходной двор

Гаврила и Грета спускались по лестнице дома на Патриарших. Был вечер субботы. Весь этот день они провели с сестрой и матерью, спеша рассказать, чем именно интересовались полицейские. Впрочем, Пелопею они своим рассказом не потревожили. Все, что они говорили, предназначалось лишь для ушей Регины — Грета отозвала мать в спальню и поведала ей все. В это время Гаврила помогал Пелопее на кухне поливать медом в духовке запеченные свиные ребрышки.

Обедали все вместе на огромной стильной кухне — Пелопея с аппетитом уплетала мясо, Гаврила ел мало, он был малоежка, как и Регина, пробовавшая в основном легкий зеленый салат с оливками. Грета, по своему обыкновению, не ела вообще, лишь цедила сквозь зубы фруктовый сок.

На десерт был роскошный яблочный пирог — его испекла домработница Сусанны Папинака Света. Утром, до приезда младших детей, Регина, как обычно, сидела с подругой во французской кондитерской, в милых сердцу «лодырях», а затем отправилась к Сусанне домой. Домработница Света кулинарила, пекла пироги, узнав, что у Регины, как обычно по выходным, соберутся дети, она одарила ее пирогом с пылу с жару.

Пелопея пирог не ела, она была уже сыта мясом.

В начале девятого Гаврила и Грета засобирались домой. Они редко оставались ночевать — в перепланированной квартире, где когда-то хватало места им всем, теперь было как-то неловко укладываться спать на стильных итальянских диванах.

Где-то наверху у соседей хлопнула дверь. Гаврила и Грета вышли на улицу — желтое здание ресторана «Павильон» закрывало от них пруд. Давно стемнело, горели фонари. На Малой Бронной клубилась обычная субботняя тусовка.

Грета посмотрела вверх. Ящики…

— Нас чуть не убило с Ло, — сказала она. — Еще бы шаг, и мозги на асфальте, а тебе хоть бы хны.

Гаврила задрал голову и посмотрел на фасад розового дома. Верхние этажи окутаны тьмой.

— Ты обещал защищать сестру, — не унималась Грета. — Ты поклялся! А что теперь? Что это было, с этим ящиком, — я не понимаю. И мне страшно. Слышишь ты, мне страшно!

Гаврила направился к своей машине — «Форду»-внедорожнику. Не бог весть что по сравнению с теми тачками, на которых гоняют обитатели Патриков, но эту машину он выбрал себе сам в качестве подарка от родителей на окончание МГУ и не собирался с ней расставаться.

— Я хочу выпить, — капризно сказала Грета.

Он пикнул сигнализацией.

— Я выпью, — Грета ткнула пальцем в вывеску недавно открытого паба «На углу у Патриарших» со стороны Большого Патриаршего и Спиридоновки. — Я у мамы терпела, да она бы и не позволила, а сейчас я хочу, имею право.

Гаврила захлопнул дверь машины и пошел вслед за сестрой в паб. Народ там особо не толпился — место новое, необжитое. На Патриках — жесточайшая конкуренция, поэтому новые места лишь постепенно обрастают клиентурой. Грета заказала джин с тоником. Гаврила не взял себе ничего.

— Только один бокал, — строго сказал он сестре.

Та лишь скривила гримасой бледное личико. Выпила джин залпом и заказала еще один.

— Опять налакаешься. — Гаврила поморщился. — Грета, я сколько раз просил тебя…

— Отстань ты от меня! — Грета пила этот бокал уже медленно, смакуя.

Она быстро опьянела, подперла тоненькой, как спичка, ручкой щеку и начала что-то бормотать или напевать.

Третьего джина с тоником Гаврила ее все же лишил, вытащил из-за стойки как перышко и погнал к двери. Грета поскуливала, как щенок, но нет, пела — Гаврила уже раньше слышал эту песенку-муть.

Когда они вышли из паба, Большой Патриарший встретил их тишиной. Так бывает на Патриках: на пару минут воцаряется тишина и покой, но вот распахиваются двери ресторана «Павильон» — музыка вырывается, словно струя шампанского, и мгновенно глохнет. Проезжают одна за другой дорогие машины, на пруду кто-то начинает орать не своим голосом — пьяный и громкий, цокают каблучки «лабутенов» по плитке, кто-то хохочет, как юная ведьма, кто-то матерится, кто-то напевает надтреснутым тенорком: Сладостно-злая грусть, что Амор мне дал, жжет, заставляя…

Вот и песенка-скулеж обрывается, словно наступили кому-то на горло, а вместо песенки уже робкий политический стеб: Патрики — пьяненькие, эпикурейские, либеральные — вдруг вспоминают, что они, как-никак, худо-бедно, — гиперборейцы, противники реакции и тирании: Там, где гомон, там и он — от Лубянки угомон, — декламирует кто-то в голос, показывая кукиш всем поочередно — дому-«страху», памятнику «дедушке Крылову», генеральскому Дому со Львами, скамейке Воланда и Берлиоза, и даже кабачку «Клава». — Всех, кто ночью гомонит, Угомон… Ра — Омон угомонит. Поздней ночью Угомону говорят по телефону: «Приходи к нам, Угомон, есть у нас на Малой Бронной лекторат неугомонный…» Не боюсь я Угомона! Посмотрю я, кто кого, — он меня иль я его!

В этой тихой какофонии неугомонных ночных Патриков Гаврила шел к машине, Грета влачилась следом.

Все остальное произошло в какие-то доли секунды.

Гаврила услышал слабый вскрик сестры. Обернулся, не понимая, — ногу, что ли, она подвернула спьяну?

К Грете из темной подворотни метнулась большая грузная тень. Взмах рукой, дикий визг и…

В свете желтого фонаря блеснул нож — Грету спасло лишь то, что она как-то сумела вывернуться, подставить в последний момент бок, иначе нож вонзился бы ей прямо в сердце.

Лезвие пропороло предплечье, застряло в плоти. Грета истошно закричала от боли.

Гаврила… он на миг опешил, а потом со всех ног бросился к сестре. Увидев его, нападавший неловко попятился, развернулся и побежал в подворотню.

Грета кричала, хватаясь за рукоятку ножа, торчащую из ее тела.

— Не трогай! — крикнул ей Гаврила и кинулся следом за убийцей.

Темная подворотня.

Грузные шаги — кто-то бежал впереди, стараясь выскочить в проходной двор между Большим Патриаршим и Спиридоновкой.

Гаврила был не бог весть какой герой и спортсмен, но вид раненой Греты придал ему сил и ярости. Он кинулся следом за убийцей.

Проходной двор, заставленный машинами, огороженный нововоздвигнутыми шлагбаумами…

Шаги, шаги в темноте — кто-то бежит, и бег дается с трудом.

Гаврила вылетел на середину двора — в пятно света от фонарей, от окон. Он увидел темную фигуру уже на углу — убийца удалялся в сторону Спиридоновки.

Гаврила прибавил хода, побежал так, как не бегал стометровку даже в университете.

Он нагнал убийцу уже через пять минут. Широкая спина, широкие плечи, мешковатая куртка.

Он размахнулся и с силой толкнул бежавшего в спину. Тот вскрикнул и не удержался на ногах. Шлепнулся ничком прямо в лужу, оставшуюся в выбоине на асфальте.

Со стороны Спиридоновки на крики уже бежали охранники особняка МИДа.

Гаврила ударил лежавшего в луже ногой, целясь в пах, затем ударил по спине.

Убийца неловко корячился, пытаясь встать на четвереньки. Гаврила ударил его по голове и, видимо, сильно, потому что нападавший снова вскрикнул и упал лицом на асфальт.

Подбежали охранники особняка. В их присутствии Гаврила совсем осмелел. Он наклонился и схватил убийцу за голову, дернул на себя шерстяную шапку-шлем, закрывавшую голову и лицо.

Вместе с шапкой в его руке осталось кое-что еще.

ГАВРИЛА ГЛЯНУЛ В ЛИЦО НАПАДАВШЕМУ И ПОТЕРЯЛ ДАР РЕЧИ.

Глава 41

Полицейская дыра

Всю субботу Катя занималась исключительно собой — выполняла обещание баловать себя и лелеять. Она проснулась поздно, проверила мобильный — никаких звонков или смс, напилась кофе, наелась фруктов — сделала себе из них салат и уплела с йогуртом. Затем позвонила в СПА-салон, находившийся в двух шагах от ее дома — на Фрунзенской набережной, рядом с мостом в Нескучный сад.

Это раньше надо было записываться в такие места загодя, а сейчас дорогие СПА пустовали. Кате на выбор предложили три удобных часа процедур, и она выбрала ближайший. Прогулялась неспешно по набережной до моста.

О Клавдии Мироне Мамонте не думала.

Ну, почти…

Про дела тоже старалась хоть на время забыть.

В СПА ей сначала сделали маску для лица, пока она сидела, делали легкий массаж стоп, отчего по всему телу бежали мягкие электрические разряды блаженства. Затем за нее взялась настоящая массажистка, потом наступила очередь горячих камней на позвоночник, очередь умащения восточными маслами для релаксации, очередь ароматерапии, во время которой Катя так расслабилась, что начала дремать, затем очередь горячего, смывающего плотные масла душа. А потом Катя окунулась в бассейн-джакузи, где горячая минеральная вода била ключом, снова массируя каждую клеточку тела.

В СПА она провела практически весь день. После минерального бассейна лежала на оттоманке, закутавшись в пушистый махровый халат. Пила коктейль смузи-детокс, грызла овощные чипсы, ела рис с овощами и орехами и пила черный душистый чай.

Лишь около семи она покинула волшебное заведение и пошла домой с намерением немедленно улечься в постель и заснуть после всех прелестей бьюти-процедур.

Так она и сделала — ни свет ни заря, в половине девятого, уже свернулась клубочком под одеялом, вспоминая властные и одновременно нежные руки массажистки, пузырьки горячей минеральной воды талассо, запах нагретого масла сандал-перец-корица.

Этот мир существовал так далеко от мира изуродованных разлагающихся трупов, отрубленных топором голов, мира истеричных свидетелей, доносящих друг на друга, алчных до денег информаторов, искалеченных, потерявших память потерпевших, таинственно исчезнувших любовников, мира крови, насилия, подозрений, недомолвок, блужданий в потемках, что казалось — это две разные планеты из разных галактик, которым не суждено соприкасаться.

Катя подумала: что мешает ей отринуть тот ужасный мир и навеки остаться в мире блаженства и релакса, в мире красоты и неги?

Что мешает ей?

Выбор профессии?

Характер?

Судьба?

Ее неуемное любопытство к новизне, любопытство к жизни и всем ее сторонам, пусть даже самым мрачным, черным, страшным?

Звонок по мобильному вырвал ее из глубокого сна без сновидений. Катя сначала даже не поняла. Мобильный настойчиво зудел.

Катя проснулась, потянулась за ним, глянула на дисплей — одиннадцать вечера. Звонил полковник Гущин.

— Федор Матвеевич?

— Бросай все, приезжай срочно на Малую Бронную в полицейский участок в десятом доме.

Катя похолодела от страха.

— Что случилось?

— Черт его знает что. Ты не поверишь. Я сам не верю.

Катино благодушие и расслабленность как ветром сдуло. Она собралась за пять минут, выскочила из дома на темную, освещенную фонарями Фрунзенскую набережную. К счастью, такси поймала сразу.

Через десять минут она уже сворачивала с Большой Бронной к Малой Бронной у ресторана «Аист».

Полицейский участок Патриков укрывался от заявителей в тесном дворе недалеко от «Аиста». Сюда обычно доставляли дебоширов и бузотеров, перепивших в местных кабаках.

Катя вошла, показала патрульному удостоверение, огляделась: унылая полицейская дыра, даже не верится, что в таком фешенебельном районе полиция ютится, как сироты бездомные, «на двух аршинах и семи вершках».

Но в унылой полицейской дыре в этот поздний вечер кипело и булькало, словно в котелке со щами.

Катя сразу же увидела Гущина в окружении оперативников областного Главка, о чем-то толкующих с местными блюстителями порядка в лице участкового и двух оперов.

В коридоре сидели два каких-то мордоворота. Позже она узнала, что это охранники особняка МИДа на Спиридоновке.

— На дочку Кутайсовых напали прямо у их дома, — сказал Кате взволнованный Гущин.

— На Пелопею?!

— На Грету. На младшую. Они с братом были у матери, потом вроде выпили в баре рядом с домом. Когда вышли, на девчонку напали. Удар ножом.

— О боже! Она жива?

— В больницу сразу повезли. Ей повезло, нож в плечо угодил. А брат ее не сплоховал — сам задержал того, кто напал.

— Его задержали?! Кто это?! — воскликнула Катя. — Кто?! Охранник? Артем Воеводин?!!

Гущин как-то странно глянул на нее — словно растерянно — и повернулся к операм из полицейского участка. Те указали на дверь. А затем один широко распахнул ее.

Под охраной еще одного оперативника на стуле, закованный в наручники, сидел, отвернувшись к окну, человек.

Катя даже не поняла в первую минуту, что ее так испугало в облике этого существа.

На столе валялась черная шерстяная шапка-шлем и что-то похожее на содранный скальп — рыжие патлы. Катя поняла, что это парик. Рыжие волосы. Ей почудилось, что это подруга Регины Сусанна Папинака, которую она видела в квартире в розовом доме…

Нет, нет, это не Сусанна. Если вспомнить точеную изящную фигурку пятидесятилетней красотки Патриков, то…

Эй, кррррррасавчик!!!

Проститутка, похожая на облезлую химеру, восседавшая на спинке скамейки у пруда в своем нелепом парике, напяленном на голову, словно шапка… Проститутка, которую все Патрики знали под именем Лысая Золушка…

Но нет, нет, нет…

— Что это все значит?! — почти жалобно воскликнул толстый полковник Гущин, как восклицают дети, отчаявшиеся решить задачку на доске. — Кто это, черт возьми?!!

— Федор Матвеевич, это…

— Кто это такая?

— Это Светлана Лихотина, — сказала потрясенная Катя — она наконец узнала, кто перед ней. — Бывшая консьержка в доме Кутайсовых, а сейчас домработница Сусанны. Мы с Мамонтовым с ней беседовали.

Светлана Лихотина повернулась к ним.

Оплывшая фигура.

Оплывшее лицо.

— Что у вас на голове? Откуда эти шрамы? — спросил Гущин.

Она не отвечала, лишь сверлила их глазами из-под набрякших век.

— За что вы хотели убить Грету Кутайсову? — снова задал вопрос Гущин.

Нет ответа. Молчание.

— Откуда у вас на голове такие шрамы? — Гущин подошел к Лихотиной.

Ее голый, как у лысого мужчины, череп был весь изрыт, изборожден синюшного цвета зажившими рубцами. Лишь кое-где на затылке росли редкие кустики когда-то темных, а сейчас тронутых сединой волос.

Катя вспомнила, как они с Мамонтовым беседовали с ней. Да, ее лицо было оплывшим и тогда, но волосы поражали своей аккуратностью — идеальная стрижка. А это был парик, отлично сделанный великолепный парик из натуральных волос. Не то что этот клоунский, рыжий, который она надела, видимо, для маскировки.

— Это следы кислоты? Ваши шрамы — следы соляной кислоты, которой вас когда-то облили на конкурсе красоты? — спросил Гущин.

Катя вздрогнула.

Вот так озаряют нас гениальные догадки — словно обухом по темени или пыльным мешком — бац!

Светлана Лихотина выбросила руку, затянутую в кожаную перчатку, и показала полковнику Гущину средний палец.

А затем молча отвернулась к окну.

— В базу данных — имя ее и фамилию Светлана Лихотина вбить сейчас же, сию минуту! — Гущин почти кричал на оперативника, приехавшего вместе с ним. Тот плюхнулся за стол, открывая свой ноутбук. — Пусть уголовные дела того времени не компьютеризованы. Но карточки оперативного учета все в базе данных давно. По имени и фамилии мы ее установим как потерпевшую дела о причинении тяжких телесных повреждений. Давай, запрашивай банк данных по исходным данным — Светлана Лихотина.

Катя ощущала сильное головокружение.

Что же это такое? Неужели он думает, что это Жанет? Что она не умерла?

Пальцы оперативника так и летали над клавиатурой. Запрос в базу данных. Обработка. Они ждали результат с замиранием сердца.

Ответ отрицательный.

Потерпевших по делам о причинении тяжких телесных повреждений в столичном регионе с именем и фамилией Светлана Лихотина не значилось.

Полковник Гущин прислонился к двери. Таким несчастным Катя не видела его никогда.

Глава 42

Как кроты

— Рыть землю, как кроты! Все, что есть на нее, все собрать! — Это было последнее, что слышала Катя от полковника Гущина, когда в час ночи он раздал свои ЦУ оперативникам, а ее отправил домой до понедельника.

Светлану Лихотину увезли в следственный изолятор. Она вообще отказалась отвечать на любые вопросы.

Около полуночи Гущин позвонил на мобильный Регины Кутайсовой — нет ответа. Тогда он позвонил по домашнему в квартиру на Патриарших — никто не брал трубку. Всполошившись, он набрал домашний номер особняка на Новой Риге.

Ответил на звонок Гаврила. Гущину он объяснил, что они забрали Грету из больницы домой. Рану врачи обработали и зашили, к счастью, нож поранил лишь мякоть предплечья и не задел кость. Грета наотрез отказалась остаться в больнице на ночь. И они всей семьей решили забрать ее домой и всей семьей вернулись в дом на Новой Риге. И Пелопея, и мать.

Гущин поблагодарил Гаврилу.

— За что? — спросил тот.

— За оперативное задержание. Вы выполнили за нас нашу работу.

— Я и не думал даже. Все так быстро произошло. Грета закричала, а она, эта женщина… Полковник, да что же это такое?! Почему она напала на сестру? Она же столько лет работала консьержкой в нашем доме, я ее столько раз видел в подъезде. А сейчас она у Сусанны дом убирает. Что с ней случилось? Она что, спятила?

Гущин не стал у него допытываться, знает ли он про конкурс «Мисс Москва», в котором когда-то участвовала его красавица мать, и про Жанет. Что толку было спрашивать, если у них самих сейчас были одни догадки и предположения?

Катя слышала этот разговор по телефону и думала: вся семья собралась под одной крышей — брат, сестры, отец, его бывшая жена и его новая жена. Каково им сейчас?

Гущин ждал ее только в понедельник — рабочий день, но она не утерпела. В воскресенье тоже приехала в Главк к трем часам дня. Новостей было мало. Она узнала кое-что от дежурного по розыску. Полковник Гущин уехал в Коломну. Оказалось, что Светлана Лихотина проживает в Голутвине, это станция железной дороги и один из районов Коломны.

Катя неплохо знала Московскую область и тут же представила себе карту железной дороги — на пути в Москву на работу Светлана Лихотина проезжала Бронницы. А это уже много значило.

К четырем в управление розыска вернулся кое-кто из «рывших землю кротов» — сыщики приехали с Патриарших, где они побеседовали с Сусанной Папинака и работниками домового ТСЖ.

Сусанна была в шоке от поступка своей домработницы. Она не могла поверить, что Светлана способна на такое. Трудно было сказать, известно ли приятельнице Регины о событиях более чем двадцатилетней давности на конкурсе красоты. Гущин пока запретил оперативникам касаться этой темы — у них еще не было никаких доказательств того, что Лихотина — это Жанет, кроме ее изуродованной шрамами головы. Да и информация парикмахерши «Барберрума» Ираиды Гарпуновой полностью противоречила этому утверждению — ведь Гарпунова говорила, что Жанет скончалась, оставив ребенка.

При обыске у Лихотиной изъяли мобильный и две связки ключей от квартир. Одни оказались от ее квартиры в Голутвине — маленькой, чистенькой, двухкомнатной, в кирпичном доме рядом со станцией. Там нашли несколько париков из натуральных волос и много лекарств, все это отправили на экспертизу.

Со второй парой ключей произошла заминка. А затем выяснились поразительные вещи. Сыщики проверили, нет ли отпечатков Лихотиной среди отпечатков, изъятых на подоконнике и рамах окна, где крепился цветочный ящик. Светлана Лихотина ведь долгое время работала в подъезде розового дома консьержкой и могла попасть туда без труда, зная коды дверей парадного и черного хода. Отпечатки на окне не совпали. Но оперативники отметили одну странность: когда они начали обход подъезда вместе с представителями ТСЖ, чтобы опросить жильцов, на площадке этажа, где крепился ящик, им снова одну из дверей открыла горничная-филлипинка, сообщившая, что ее хозяева по-прежнему за городом. А за второй дверью заливались лаем маленькие собачки.

Представительница ТСЖ сказала, что квартира принадлежит музыкальному продюсеру Потемкину, и он, возможно, ненадолго уехал за границу, а за своими собачками — двумя шпицами и болонкой — попросил кого-то присмотреть. Кого-то?

У нее в конторе имелся мобильный телефон продюсера, его сравнили с телефонами из мобильного Лихотиной. Один номер совпал. Продюсера отыскали в Париже — он был удивлен звонку полицейских, но подтвердил: да, он нанял бывшую консьержку их дома Светлану для ухода за собачками, оставил ей ключи — она и раньше выполняла для него эту работу, когда он уезжал. Она честная, порядочная женщина, он ей доверял и ключи, и собак, потому что «у нее ведь опыт есть работы с животными».

Какой опыт?

«Ну она же когда-то работала в ветклинике, — ответил продюсер и забеспокоился: — Что случилось, ограбили квартиру?»

Его заверили, что все в порядке, но ему лучше поскорей вернуться, потому что собачки остались без присмотра.

Так решилась проблема «негде спрятаться на этаже».

Катя слушала оперов и думала: Светлана Лихотина была в квартире продюсера. Она знала время, когда каждую неделю Пелопея посещает своего психотерапевта. Она просто дождалась своего часа. Ящик она могла подготовить заранее, слегка вывернула болты, а затем уже вывернула их совсем. Ящик грохнулся, едва не убив девушек. В то время когда Катя металась по этажам, звонила в квартиры, Светлана Лихотина пережидала опасность в доме продюсера с собачками. Позже, когда суета и шум миновали, она спокойно покинула подъезд. Стремянка, загородившая дверь во двор, — тоже дело ее рук. Ей просто повезло, что рабочий притащил лестницу. Если бы ее не было, она, как бывшая консьержка, придумала бы что-то еще, чтобы заставить Пелопею выйти через парадное, над которым нависал цветочный ящик.

Все вроде было логично, все складывалось.

Кроме одного, самого главного: удар ножом Светлана Лихотина нанесла младшей Грете, а не Пелопее.

Неужели перепутала сестер в темноте на улице?

Новость о том, что Лихотина некогда работала в ветклинике, заставила оперативников насторожиться. Тут же вспомнили детали убийства Виктора Кравцова. Препарат тиопентал натрия, использованный убийцей как лекарство «вырубон». Этот препарат применяется в ветеринарии для усыпления животных. Выходило, что Светлана Лихотина могла его достать. Где? У кого?

Следы явно вели в Коломну, где она жила. И Катя надеялась на Гущина и его команду — что они еще откопают?

В понедельник, сгорая от любопытства и нетерпения, она прилетела в Главк к девяти, но новостей не было. Полковник Гущин все еще находился в Коломне, его ждали лишь к вечеру.

Не было в Главке и Клавдия Мамонтова. Катя очень этому удивилась — он словно в воду канул. Знает ли он вообще о том, что стряслось на Патриках? И где его носит?

Катя слонялась по кабинету, попробовала заняться своими прямыми обязанностями сотрудницы Пресс-службы, но без толку. Ее ведь прикомандировали по просьбе Гущина к опергруппе. И все ее мысли сейчас были заняты именно этим делом, а не сводками происшествий.

Катя вспоминала свою единственную встречу со Светланой Лихотиной. О чем они тогда говорили? Она не сказала им ничего конкретного ни про Пелопею, ни про Кравцова. Показалась какой-то странной, толковала о «визите сатаны на Патриаршие». Была ли это лишь маска? Или она правда странная? Если это Жанет, то как ее не узнала Регина? Ведь она видела консьержку и домработницу десятки раз. Или все же это большой срок — двадцать три года? Если Лихотиной делали пластические операции лица, то… Но как тогда относиться к уверениям парикмахерши Гарпуновой о том, что Жанет скончалась от нанесенных травм? Они ведь столько времени искали следы ее дочери, подозревая, что это Александра Быкова!

Кто прав, кто не прав в этой головоломке?

Катя надеялась, что Гущин вернется из Коломны и хоть что-то прояснит. И он вернулся. Кое-что оперативники действительно нашли. Но ясности не прибавилось.

В семь часов вечера полковник Гущин объявил большой сбор — оперативку по предварительным результатам. Катя вся обратилась в слух.

Перед совещанием она все же улучила момент и спросила, где Клавдий. Гущин лишь отмахнулся — он в Бронницах, работает с местным розыском. У них там свои задачи.

В Коломне и по месту жительства подозреваемой в Голутвине удалось узнать и много, и мало в одно и то же время. Как на эти новости посмотреть.

Соседкой Лихотиной по лестничной площадке оказалась врач ветклиники, которая подтвердила, что четыре года назад Лихотина действительно работала в Коломенской ветлечебнице в качестве секретарши — вела записи и хранила документы. Ветклиника специализировалась на обслуживании фермерских хозяйств, птичьих ферм и местной свинофермы. Лихотина вместе с ветеринарами бывала там, порой закупала на фермах для себя мясо и субпродукты — она делала великолепную домашнюю колбасу. Соседка-ветеринар категорически отрицала, что Лихотина имела доступ к сильнодействующим лекарствам и никакие препараты из ветлечебницы не пропадали. Покинула она свою работу по состоянию здоровья. И тут соседка замялась, начала явно что-то недоговаривать. Ее попросили ничего не скрывать. И тогда она сказала, что Лихотина по неизвестной причине пыталась покончить с собой — открыла газовую духовку и сунула туда голову. Именно она, соседка, почуяла запах газа и подняла тревогу. Лихотину откачали. После этого она ушла с работы и, по слухам, месяц пролежала в областной психиатрической больнице.

Подняли медицинские документы в коломенской поликлинике: первая запись в карте — десятилетней давности. Судя по названиям лекарств, которые прописывали Лихотиной, ей требовались препараты, поддерживающие иммунную систему. Такие часто назначаются тем, кто перенес операции по пересадке кожи или пластические. Однако в больничной карте не было и намеков на то, что Лихотиной действительно делали пластику лица. В графе операции просто значилось: да, была хирургия.

В областной психиатрической больнице тоже подняли медицинскую карту — четырехлетней давности. Полковник Гущин зачитывал опергруппе диагноз по бумажке. Катя отметила, что за всеми длинными названиями скрывается в основном тяжелая депрессия. Кроме этого психиатр отметил «суицидальные наклонности». По словам больной, попытки суицида имели место и раньше, в молодые годы.

Вырисовывалась странная картина: четыре года назад сорокатрехлетняя Светлана Лихотина попыталась покончить с собой, попала в психиатрическую больницу, затем резко сменила насиженное рабочее место в офисе ветклиники в родном городе и предпочла более тяжелую работу, с долгими поездками на электричке в Москву, в качестве консьержки дома, где находилась квартира, принадлежавшая Регине Кутайсовой и ее семье.

Катя подумала, что Лихотина, столкнувшись с тяжелой депрессией, сначала захотела умереть. Суицид не удался, и она отринула от себя эту мысль, заменив ее идеей мести той, которую явно винила во всех своих жизненных бедах и уродстве.

Вроде бы логично, да? Но оставался открытым главный вопрос: была ли Светлана Лихотина той самой Жанет, облитой кислотой?

Полковник Гущин объявил, что вызвал к себе для беседы Регину Кутайсову. Она приехала в ГУВД одна. Сразу же после совещания ее проводили в приемную Гущина, а оттуда в кабинет.

Катя поняла: беседу с Региной Кутайсовой Гущин решил провести один на один. Доказательств самого нападения на Жанет они до сих пор не имели — уголовное дело не было найдено, в банке данных потерпевших Светлана Лихотина не значилась.

Регину Кутайсову не в чем было обвинить официально, Гущин и не собирался этого делать. Катя помнила то впечатление, которое произвела на него на Патриках красавица Регина. Знала Катя и то, что ей не суждено узнать, о чем станут говорить эти двое за закрытыми дверями.

Но как хотелось подслушать! Приложить ухо к замочной скважине! Увы, увы…

Беседа, содержание которой так и осталось для Кати тайной, не была долгой.

Полковник Гущин предложил Регине Кутайсовой сесть. Она держалась прямо и спокойно, но глаза ее покраснели от слез. Она была в черных брюках и черном шерстяном пончо, куталась в него зябко. И смотрела на Гущина выжидательно и печально.

— Как чувствует себя Грета? — спросил Гущин.

— Нормально в физическом смысле, рана, к счастью… — Регина не удержалась и всхлипнула, достала из сумочки бумажную салфетку. — Как подумаю, что могло быть, так и… Но она очень сильно напугана.

— Еще бы. Лихотина пыталась ее убить. А до этого сбросила на ваших дочерей цветочный ящик. Промахнулась.

— Она что, больная? Сумасшедшая? Что мои дети ей сделали?!

— Не дети, Регина. А вы. Так она считает, мне кажется.

Регина подняла на него изумленный взор. Гущин пытался понять — фальшивое это удивление или подлинное.

— Вы ведь часто с ней виделись, встречали ее? — спросил он.

— Конечно! Она три года сидела в нашем подъезде, дверь открывала. Мы, правда, тогда жили еще всей семьей на Новой Риге, но приезжали в квартиру. Потом Пелопея там стала жить. А после я Свету каждую неделю видела у Сусанны, она же ее домработница!

— Светлана Лихотина никого вам не напоминала внешне?

— То есть?

— Жанет, — полковник Гущин наконец произнес это имя.

Оно повисло в воздухе как зыбкий фантом.

— Кто? — спросила Регина.

— Жанет, — повторил Гущин. — Только не притворяйтесь, очень вас прошу, что вам это имя незнакомо. Нам все известно о событиях конкурса красоты девяносто четвертого года.

Он блефовал. Им ничего не было толком известно, лишь информация, купленная за деньги — правда или ложь.

Но на Регину его фраза произвела сильное впечатление. Она как-то обмякла на стуле, словно готова была вот-вот грохнуться в обморок. Сумочка свалилась с ее колен. Гущин поднялся, обошел стол, нагнулся, поднял сумочку и положил на стол.

— Возможно, Лихотина — это Жанет. Вам никогда не приходило это в голову? Возможно, она мстит вам за то, что вы сделали с ней когда-то. Выбирает для мести ваших дочерей — сначала Пелопею, затем их обеих, потом Грету.

— Нет. Это невозможно. Нет.

— Когда случилась беда с Пелопеей, неужто вы не вспоминали события более чем двадцатилетней давности? Конкурс «Мисс Москва»? А, Регина? И когда ящик упал так вдруг? И вчера ночью, когда девочку чуть не зарезали на улице? Только не врите мне. Вы умная, я вас уважаю, несмотря ни на что. У меня против вас нет никаких улик в том старом деле. Я вам просто излагаю суть событий. Кто и за что мог похитить вашу старшую дочь и пытался убить младшую? Жанет — ключ ко всему.

— Нет.

— Что нет?

— Вы ошибаетесь.

— В чем я ошибаюсь?

— В том, как это было тогда на самом деле. На проклятом конкурсе, — ответила Регина.

— А как оно было на самом деле? Расскажите мне.

— Вы мне не поверите. У вас уже сложилось мнение, версия.

— Нет никакой версии, — сказал Гущин и неожиданно для себя встал и, подойдя к ней, положил ей руки на плечи.

Хоть прикоснуться к этой красавице, которая никогда… с которой никогда не суждено…

Она повернула голову и взглянула на него жалобно, с мольбой.

— Я почти забыла ее лицо. Как она выглядела — Жанет. Но порой по ночам она мне снится. И каждый раз у нее другое лицо. Если Света-домработница — это и правда она, как вы говорите, то… Это просто невероятно. Я не знала Жанет по фамилии. Она была что-то вроде модели и эскорт-услугами занималась. В этом бизнесе у всех прозвища. Я ведь тоже этим занималась, чтобы дочку свою прокормить. Потом сошлась с женатым мужчиной. Это он мне помог попасть на конкурс — славы хотел, видно, и мне, и себе. Эти вещи все по блату, потому что телок всегда больше, чем вакансий. А это было такое шоу! Все впервые. Мы словно одурели. Мой сожитель — он человек тщеславный был, известный.

— Емельян Заборов, отец Феодоры? Чемпион, спортсмен?

— Вы и это знаете. — Регина покачала головой. — Кто же это вам порассказал обо мне, полковник, так много? Ну, вы мне все равно источник свой не назовете, нет?

Гущин кивнул. Он не убирал руки с ее плеч, стоял за ее спиной. Она накрыла его кисть своей ладонью.

— Заборов хотел, чтобы победила я. Он этого очень хотел, добивался. Но мне было уже двадцать семь. Там восемнадцатилетние на пятки наступали. Они шли вперед, а мы боролись за третий тур. Я на конкурсе познакомилась с Платоном. И… мы сошлись, мы сразу сошлись. Понравились друг другу. Он был холост и так влюбился в меня, что я… Я Заборову с ним изменила. Заборов не собирался бросать семью, у него жена была — дочка какого-то спортивного туза, таких не бросают на пике спортивной карьеры. А я — просто содержанка с ребенком на руках.

— Заборов и тогда был компаньоном Платона Кутайсова?

— Тогда весь инвестиционный бизнес только раскручивался. Все друг к другу притирались, присматривались, но у них уже тогда были какие-то общие дела. Заборов хотел, чтобы в третий тур прошла я, а не Жанет. Клянусь вам, с ней — с Жанет — я и не общалась особо. Какое общение, если мы конкурентки? Мы встречались в гримерках, в примерочных, виделись мельком. А потом случилось это…

— Это?

— Этот кошмар. Жанет на лестнице облили кислотой.

— Это сделали не вы?

— Не я.

Она вдруг с силой сжала его руку в своей.

— Это сделала не я! Поверьте мне!

— Расскажите, что вам известно.

— Я уже не хотела участвовать в конкурсе, когда это случилось. Для меня все изменилось, понимаете?

— Что изменилось?

— Открылись новые пути, новая жизнь. Я полюбила Платона. Конкурс уже был неважен для меня, но…

— Что но?

— Он об этом пока не знал.

— Кто? Что не знал? — Гущин клял себя за то, что задает вопросы — как гвозди вбивает.

— Емельян Заборов. Он не знал, что я уже не его женщина, не его собственность. Он хотел моей победы, моего успеха, хотел себе и мне славы. Это он нанял кого-то — я думаю, из своего окружения. Эти ринги, бои — там же сплошная мафия. Полно уголовников. Он нанял кого-то за деньги, и Жанет облили кислотой. Я была в ужасе! Я и представить не могла, на что он способен. Поползли ужасные слухи. Я знаю, в глаза мне никто ничего не говорил, но за моей спиной шептались, обвиняли меня. Потому что весь этот ужас с Жанет был выгоден мне — это правда.

— А ваш муж Платон, он как на это отреагировал в то время?

— Он знал, что я не виновата. Что это не я облила кислотой Жанет. Он это точно знал, потому что в тот момент мы были с ним. Он приехал в гостиницу «Россия» — я встретила его в холле, он приехал с огромным букетом. Мы закрылись в одной из гримерок, понимаете? Мы не могли оторваться друг от друга, целовались. И в этот момент раздались крики на лестнице, все побежали туда. И увидели ее… О, это ужасно!

Регина закрыла глаза ладонями, согнулась.

Полковник Гущин смотрел на нее и думал, что она вполне могла сама нанять кого-то, чтобы сделать это. И подготовить себе алиби с Платоном Кутайсовым. Женская злоба и изобретательность способны на многое.

— О вас ходили слухи, за вашей спиной шептались, — сказал он. — А к следователю вас вызывали?

— Нет, — Регина покачала головой. — Я думаю, что Заборов все и там, в ваших органах, как-то устроил, все было схвачено, за деньги. Ни его, ни меня об этом никто никогда не спрашивал.

— Вам известна дальнейшая судьба Жанет?

— Нет. Я сразу покинула конкурс красоты. Мы с Платоном уехали на месяц в Испанию. Потом поженились. Он удочерил Ло.

— А Емельян Заборов? Вы же продолжали с ним общаться? И до сих пор… Его дочь…

— Полковник, с Емельяном общался мой муж. Я — нет, в том смысле, который вы вкладываете. Он быстро утешился, нашел себе другую любовницу, моложе и красивее. Позже он уверил себя, что это он меня бросил. Впоследствии он несколько раз разводился и женился. С Платоном они вели совместные дела. С годами все вообще как-то отошло в тень, забылось. С Емельяном мы никогда не говорили о нашем прошлом. О том, что произошло на конкурсе красоты. Я его не спрашивала о Жанет. Я избегала этой темы. Вы должны понять… Может, это было малодушие, но я гнала от себя те воспоминания. А сейчас Емельян уже ничего не может ни рассказать, ни вспомнить. Он парализован, прикован к постели, он не говорит, ходит под себя. Если бог есть, то считайте, что он наказал моего бывшего.

— Если бог есть, то он наказывает и вас, Регина.

— Она думает, что это я, да? Светлана… то есть Жанет… она думает, что это я изуродовала ее тогда?

— Она не дает показаний. Мы вообще долгое время считали Жанет умершей в результате тех травм.

Регина пристально взглянула на Гущина. Этот взгляд говорил: что же ты так долго скрывал самое главное?

— Это она похитила Пелопею, да? Она убила того шофера?

Гущин вернулся за свой стол.

— Я уже сказал вам, в чем мы ее подозреваем. И хотел услышать от вас версию событий, которые стали поводом к такой ненависти и мести с ее стороны.

— Вы мне не поверили?

Полковник Гущин смотрел на нее и думал о том, как она хороша. И как больно осознавать, что она врет. Если врет.

А если нет, то…

— Ладно, — сказал он. — Спасибо за искренность.

Катя видела, как они с Региной шли по коридору Главка. Проводив Регину до лифта, Гущин заперся у себя.

Катя решила его не тревожить. Он был мрачен и расстроен.

Если будут еще новости, она и так узнает их от сотрудников розыска. И новости не заставили себя ждать.

Вечером пришел факс из Коломны.

— Светлана Лихотина в девяносто восьмом сменила фамилию и паспорт, — объявил Кате один из членов опергруппы. — Лихотина — девичья фамилия ее матери. А до этого она носила фамилию Тарасова.

Катя была в кабинете розыска, когда оперативники вновь начали проверять базу данных потерпевших, введя новые данные: Светлана Тарасова, год рождения, место рождения — Коломна.

И на этот раз компьютер выдал им результат: номер уголовного дела по причинению тяжких телесных повреждений. Дело, как значилось в базе данных, было давно приостановлено.

По прежней фамилии в архиве больницы Коломны отыскалась и старая медицинская карта Светланы Тарасовой — Лихотиной. Там при назначении лекарств давались подробные ссылки на четыре пластические операции, которые она перенесла в девяностых. Имелись записи и врачей-гинекологов, у которых она проходила обследование. У нее никогда не было детей.

Вся эта информация легла на стол полковнику Гущину. И Катя не сомневалась — не далее как завтра утром из следственного изолятора доставят бывшую участницу конкурса красоты Жанет, которую они наконец-то с таким трудом отыскали. И Гущин станет с ней разговаривать уже предметно, по существу дела.

Но то, что произошло в следующие сутки, смешало все их планы, спутало карты, снова поставив все с ног на голову, породив все новые, новые и новые вопросы.

Впоследствии Катя думала, что даже в том страшном доме у дороги с гипсовыми ангелами, цаплями, жабами и садовыми гномами она не переживала такого ужаса, который явил себя их глазам.

Глава 43

Тайна

Нож, которым Жанет ударила Грету, обнаружили в луже во время осмотра дворов между Большим Патриаршим и Спиридоновкой. Это оказался кухонный нож из дорогого набора — полковник Гущин подозревал, что Жанет позаимствовала его на кухне своей хозяйки Сусанны Папинака.

Жанет должны были привезти в ГУВД из изолятора к одиннадцати часам. Катя в ожидании новой встречи с ней донимала Гущина расспросами: как пылавшая ненавистью Жанет могла похитить из дома Пелопею? Увезти ее, накачанную наркотиками и снотворным, в Бронницы? На чем? У Жанет не было ни машины, ни прав. И снова вставал вопрос о сговоре: не была ли Жанет в сговоре с Виктором Кравцовым, который помог ей совершить похищение? А позже она расправилась и с ним.

Катя развивала эту тему, полковник Гущин слушал, в нетерпении поглядывая на часы, и в этот момент у Кати зазвонил мобильный.

— Алло, я слушаю.

— Это Клавдий.

Катя ощутила, как внутри нее разлилось приятное тепло. Он звонит ей…

— Мы нашли, — сказал он.

— Что?

— Чем владел любовник Пелопеи. Через налоговую. У него была машина и дом в Дятловке.

— Где?

— Дятловка — это Бронницы, садовое товарищество. Но дом там не значится. Мы ездили туда вчера поздно вечером. Там что-то странное. Гущину надо самому приехать. И вам, Катя.

В этот момент у полковника Гущина тоже зазвонил мобильный — ему о находке в Бронницах докладывали оперативники.

Катя смотрела на Гущина — по лицу его было ясно: он разрывается между двумя путями на этой нежданной развилке — какой путь выбрать, что отложить на потом?

Но вот он дал по мобильному отбой и потянулся к внутреннему телефону, чтобы отменить доставку Жанет из изолятора.

— Едем, надо разобраться, что они там нашли, — коротко сказал он Кате.

Через полтора часа они уже подъезжали к Бронницкому УВД. Клавдий Мамонтов и двое оперативников ждали их в машине. Наготове были и сотрудники местного розыска.

Ехали долго, углубляясь все дальше в сельскую местность — поля, рощи, дачные поселки и лес. Миновали дом отдыха в живописном месте, за ним начался большой дачный поселок — домики садового товарищества, словно скворечники, выкрашенные в желтый и зеленый цвет, обитые сайдингом, некоторые развалившиеся, заросшие участки, алые гроздья рябин, кривые улочки, стиснутые высокими покосившимися заборами. Подмосковное дачное место — тихое и сонное в октябре.

Машина с Клавдием и оперативниками ехала дальше, показывая дорогу. Поселок вклинивался участками в лесной массив. Дачки ползли, как муравьи, по склону среди елок и берез. Попалось несколько домов побольше, за глухими заборами. Здесь уже не было улиц и планировки. Дачи располагались на расстоянии друг от друга, а не забор в забор.

Остановились возле высокого забора, выкрашенного в синий цвет, облупившегося, вросшего в землю. За забором виднелась крыша двухэтажного дома.

Все выглядело заброшенным и нежилым.

Они остановились у калитки. Полковник Гущин вылез из машины, огляделся.

— Провода, — сказал он.

Катя проследила за его взглядом: провода от покосившегося деревянного столба, тянущиеся к дому, были перерезаны и свиты в узел высоко над кустами.

— Энергокомпания их отрезала от электроснабжения. Так за неуплату поступают, — пояснил Гущин. — Здесь же никого нет.

— Калитка на замке, — Клавдий Мамонтов подергал калитку. — А ворота — мы вчера проверили — не заперты, — он потянул на себя створку ворот, и она со скрипом открылась.

Катя увидела двор и сад, заросший пожухлой желтой травой. Дорожка, ведущая к дому, вся засыпана листьями.

Они вошли. Сразу бросилось в глаза то, что старый дом подвергся ремонту. Сбоку лепилась новая недостроенная терраса. В траве лежали бревна, корыта с окаменевшим цементом, чурбаки, кирпичи, даже какой-то строительный инвентарь — все брошено, все заросло травой и сорняками. Складывалось впечатление, что дом начали приводить в порядок и преуспели, а затем бросили все как есть, даже не убрав в сарай инвентарь.

Подошли к крыльцу. Катя увидела на двери навесной замок.

Полковник Гущин поднялся по ступенькам, потрогал его.

Замок…

— Замок на дверях, калитка закрыта, ворота не заперли, все бросили кое-как, — Гущин огляделся по сторонам. — Замок — защелка, чтобы закрыть его, ключ не нужен.

Катя настороженно смотрела на сумрачные пыльные окна — изнутри на них были закреплены решетки. Так порой поступают владельцы дачных домов, чтобы уберечь свое имущество от воров. Но все равно с этими решетками дом походил на тюрьму.

Так вот где, оказывается, обитал охранник… любовник Пелопеи по имени Артем. Он и здесь все бросил в спешке, ударившись в бега?

— Это место далеко от дороги, где сбили Пелопею? — тихо спросила она у Клавдия Мамонтова.

— Два километра мимо дома отдыха, прямиком через лес, — ответил он.

Гущин топтался на крыльце, даже постучал в дверь.

Нет ответа. Никого нет дома, и электрические провода обрезаны, значит, владелец давно не платит по счетам.

— Будем вскрывать, — объявил Гущин. — Вызывайте экспертов и оперативную группу.

Когда приехали эксперты, дверь вскрыли быстро — никто не запирал внутренних замков на ключ, а навесной замок просто срезали.

Открыли дверь, вошли и…

— О, черт!

Гущин, вошедший первым, сразу отпрянул назад.

На полу, в двух метрах от двери, — большие бурые пятна, заскорузлые от времени, но хорошо различимые. Широкие бурые мазки в направлении комнат.

Пахло в доме пылью, железом и чем-то старым, устоявшимся и одновременно выветрившимся от холодов, дождей, снежных зим, которые этот старый дом пережил в одиночестве, охраняя свою тайну. Эта вонь была смесью запахов — крысиного помета, гниения и мертвечины.

Эксперты сразу положили на пол пластиковые плашки — по ним следовало продвигаться, чтобы не повредить участок будущего сбора улик.

На кухне, на полу, бурое пятно было таким огромным, что это выглядело как лужа. И снова — широкие мазки в сторону террасы.

Что-то волокли по полу кухни — туда, в глубь дома.

Катя со страхом оглядела кухню — небольшое помещение с современным кухонным гарнитуром из сосны, холодильником, новой плитой, подключенной к баллонному газу, обеденным столом, покрытым клеенкой. Все было покрыто бурыми пятнами спекшейся, высохшей крови — кухонная столешница, клеенка на столе, створки нижних шкафов для хранения посуды. Бурые потеки сбегали вниз по створкам дверей и клеенке. На полу валялись сковородки. Одна сковородка все еще стояла на кухонной плите. Здесь было полно крысиного помета и…

Что-то хрустело под ногами.

Черная пыль — останки тысяч и тысяч мертвых мух и прочих насекомых.

Эксперт-криминалист подошел к плите и пальцем в перчатке провел по ее поверхности, затем по поверхности столешницы — на перчатке остался черный след жирной копоти. Он поднес его к носу, понюхал. Лицо его помрачнело.

Катя внезапно осознала: все молчат.

После восклицания Гущина никто не произнес ни слова после того, как они вошли в этот дом, залитый старой кровью.

Из кухни дверь вела в просторную комнату. Там царил дикий кавардак: стулья опрокинуты, с дивана сброшено покрывало, на полу осколки. Здесь тоже имелись бурые пятна — на полу и на диванных валиках, но в гораздо меньшей степени — в форме небольших пятен и брызг, словно кто-то хватал эти вещи окровавленными руками.

Лестница на второй этаж.

Но след широких бурых мазков, след волочения уводил на террасу.

Эксперты и оперативники прошли по проложенным плашкам туда.

— Федор Матвеевич, здесь подвал, — сообщил эксперт.

Терраса — старая, к ней сбоку лепилась новая, недостроенная широкая терраса, заваленная стройматериалами, сайдингом и рубероидом. Все брошено. А тут, на старой террасе, на подоконниках стояли пустые банки, лежали крышки для консервирования. Несколько разбитых вдребезги банок валялось на полу. Из мебели здесь был лишь круглый стол, на котором стояла покрытая пылью соковыжималка и банки, банки. Стол был сдвинут так, что ножки его плотно упирались в квадратную деревянную крышку подвала.

Стол отодвинули.

Эксперты откинули крышку и…

Вонь склепа ударила в нос.

— Что? — хрипло спросил полковник Гущин.

Двое экспертов зажгли фонари и начали спускаться в глубокий подвал по бетонной лестнице.

— Два тела, частично скелетированных, — глухо оповестил один из них. — Мужчина и женщина.

Катя прижала руки ко рту.

— Так, пока всем выйти наружу, примерно на полчаса, — скомандовали эксперты, — нам надо определиться с участками осмотра и зонами доступа.

Катя по плашкам поползла на улицу. Ее шатало.

На крыльце кто-то крепко подхватил ее под руку. Это оказался Клавдий Мамонтов. Он был бледен.

— Впервые такое видите? — спросила его Катя.

— Если не считать моего покойного работодателя, — ответил он.

— Четыре, — Катя подняла к его лицу руку с растопыренными пальцами. — Уже четыре трупа. Почему там женщина? Кто она такая?!

— Не знаю, — ответил Клавдий. — Подождем результатов.

Ждали больше часа. Из Бронниц приехали еще эксперты, ждали экспертную лабораторию ЭКУ из Москвы.

Затем один из оперативников сказал, что можно войти, но двигаться только по проложенным плашкам.

Катя шла следом за Мамонтовым. Эксперты работали в подвале. Катя понимала: осмотр будет продолжаться несколько часов там, внизу, затем трупы начнут извлекать на поверхность.

Полковник Гущин стоял на пятачке, выделенном экспертами на полу кухни. Здесь криминалисты трудились вовсю.

Полковник Гущин оглядывал залитый кровью стол и пол, плиту с чугунной сковородкой. Он был сосредоточен и молчалив.

— Кто жертвы? — спросила Катя.

— Эксперты говорят — судя по останкам, мужчина лет тридцати и женщина лет шестидесяти пяти.

— Пожилая?!

— Федор Матвеевич, поднимитесь наверх! — послышался со второго этажа голос оперативника.

Они начали осторожно подниматься по деревянной лестнице. Пятен крови здесь не было.

Наверху — три просторные комнаты. Первая — женская спальня с покрытой пылью новой современной мебелью, дешевой, из ИКЕА: узкая кровать, комод у окна, платяной шкаф с женской одеждой — байковые цветастые халаты, шерстяные кофты, шерстяные брюки.

— Здесь документы в комоде — паспорт на имя Воеводиной Антонины Ивановны, шестидесяти пяти лет. Уроженка Углича. В паспорте — прежний адрес, угличский, и здешний — поселок Дятловка, домовладение номер…

— И здесь тоже документы, в мужской сумке, — откликнулись снизу оперативники. — Мужская сумка валяется под столом на кухне. В ней предметы личной гигиены и документы на имя Артема Воеводина — паспорт и водительские права.

— Мать и сын, — сказал Гущин. — Оба убиты.

Соседняя комната явно была спальней Артема Воеводина. Пыльная, затхлая, но в полном порядке. Убийца сына и матери сюда не заходил. Третья комната была вообще пустой, лишенной мебели.

Гущин, а следом за ним Катя и Клавдий Мамонтов снова спустились вниз.

Гущин по плашкам пошел на террасу.

— Ну что? — крикнул он в подвал экспертам.

— Федор Матвеевич, можете спускаться, только осторожно.

Он начал неловко спускаться по лестнице, держась за перила. Катя на ватных ногах подошла к темному провалу подвала. Внизу при свете электрических фонарей копошились эксперты. Вонь старой могилы, кажется, стала еще сильнее.

Катя наклонилась и увидела…

Нет, лучше отвернуться.

Кости, ошметки кожи, заскорузлая от крови истлевшая одежда.

Оскал черепа, словно ухмыляющегося ей из темноты.

Эй, крррррасавчик!

— Какая давность? — хрипло спросил Гущин.

— Годы, — ответил старший группы экспертов.

— Три года?

— Три года.

— А причина смерти?

— Рубленые раны, нанесенные топором. У женщины — открытая черепно-мозговая травма, ставшая причиной смерти. Других рубленых ран нет. А у парня…

— У Артема Воеводина? Что у него?

— Тоже рубленые раны головы, перелом костей черепа и костей лицевого отдела. Но еще у него… — эксперт поднял голову и встретил испуганный взгляд Кати, пялившейся на них сверху.

Он наклонился к Гущину и зашептал ему что-то на ухо.

Полковник Гущин тихо охнул.

— Зарубили топором. — Клавдий Мамонтов снова поднял Катю и поставил на ноги. — А где топор?

— Здесь, на новой террасе. Его, видно, сюда зашвырнули. Мы нашли его за рулонами рубероида и вагонкой.

Оперативники упаковывали в пластик небольшой, аккуратный, но весьма увесистый топор.

— Зарубили топором, как и Кравцова, как и Быкову. — Катя чувствовала себя так плохо, что еле шевелила языком. — Что же это такое? Кто же это сделал?!

Клавдий Мамонтов тихонько повернул ее лицом к двери той из нижних комнат, где был разгром. Сотрудник розыска показывал жестом — пройдите сюда.

Катя двинулась вперед.

На валике дивана были разложены для фотографирования два предмета. Черные женские кружевные стринги. И изящная, потрясающе красивая, дорогая туфелька из тех, что называются «мюли» — туфелька без задника из мягкой кожи и атласа, расшитая стразами. Пыльная желто-золотистая туфелька-мюли фирмы Гуччи, стоящая очень дорого, вся сплошь покрытая бурой засохшей кровью.

— Нашли внутри диванного покрывала, — сказал оперативник. — Видно, замотались в эту тряпку, когда покрывало сдергивали на пол.

Катя смотрела на кружевные трусики и туфельку. Она ощущала, как по спине ее ползет холод, леденящий холод ужаса и прозрения.

Но еще больший страх она испытала, когда полковник Гущин вылез наружу.

— Что? — спросила она его. — Что вам внизу сказал эксперт?

Гущин поднял руку — не сейчас.

— Нет, сейчас, что вам сказал эксперт? Там вещи нашли — туфлю и трусы. Это ее вещи. Они в крови.

— У Артема Воеводина, кроме рубленых ран головы и лица, вскрыта грудная клетка, — тихо сказал Гущин. — Разрублена топором.

— Разрублена?!

— Был извлечен внутренний орган. Сердце вырубили у него из груди.

Глава 44

Кухня

Катя стояла у облупленного, выкрашенного в синий цвет глухого забора, почти уткнувшись в деревянные плашки лицом. Ее тошнило, и она опасалась, что ее вырвет на глазах у опергруппы, на глазах у Клавдия Мамонтова.

Он стоял, прислонившись к забору спиной, смотрел на дом из темных бревен, с решетками на окнах и недостроенной террасой.

В лесу за забором заполошно стрекотала потревоженная сорока.

— Их не хватились. Три года сюда никто не заглядывал, — сказал Клавдий Мамонтов, обращаясь больше к дому, чем к Кате. — Дом на окраине поселка, в лесу, на отшибе. Заперт на замок. Соседей близких нет. Электрики приехали и просто обрезали провода, когда долги накопились. Все считали, что дом заброшен, хозяева не приезжают. Опера в Бронницах тогда после аварии все проверяли — ни убийств, ни нападений. А он и его мать лежали мертвые в подвале.

Кто же их убил?

А я так и не видела его фото в паспорте. Только знаю, что был красивый и сильный.

Катя ощущала дикую слабость. Она привалилась к забору плечом.

Во двор из дома вышел полковник Гущин — белее мела. Двинулся туда, где стояли Клавдий и Катя, тяжело опустился на брошенные в высокой траве бревна, достал мобильный.

Катя поняла: эксперты-криминалисты начали поднимать трупы Артема Воеводина и его матери из подвала и готовить их к отправке патологоанатому.

Гущин позвонил также экспертам в ЭКУ. Несмотря на то что Катю сильно мутило, она слушала — Гущин отправлял криминалистов к Пелопее Кутайсовой. Приказывал созвониться с ее матерью Региной, узнать, где они находятся — все еще на Новой Риге или уже перебрались назад, на Патриаршие, и ехать к ним — брать у Пелопеи образцы ДНК — мазок слюны.

— Скажите матери и ей, что это в связи с делом о нападении Светланы Лихотиной, больше никаких подробностей, — приказал он, дал отбой и повернулся к Кате. — Обычно вещи предъявляют на опознание. А мы сделаем по-другому. Мне нужен стопроцентный результат идентичности. Эксперты сказали — трусы ношеные и в туфле — следы ножного пота. Мы подтвердим ее ДНК. Мать может обмануть, не опознать вещи, а вот анализ ДНК не соврет.

Мать может обмануть…

Катя ощущала, что тот леденящий холод, что сковал ее в залитом старой кровью доме, снова сжимает ее сердце.

— Обратили внимание на кухню? — хрипло произнес Гущин. — Эксперты взяли образцы, тоже станут сравнивать ДНК. Но я по размеру засохшей на полу лужи и так вижу — тело парня разрубали топором там, в кухне. Кровь на столешнице, на столе, на плите газовой — как в мясницкой. С плиты и сковородок эксперты взяли соскобы — похоже на застарелый горелый жир. Там проверят ДНК. Мы…

Он не договорил, хрипло закашлялся.

— Мы ошибались? — спросил его Клавдий.

Гущин хрипел, потом справился с собой.

— Мы все это время считали, что ее похитили. Вы, Клавдий, винили Кравцова, потом мы все винили кого ни попадя: отца, Феодору, Жанет, затем отыскали этого парня — ее любовника, обвинили его… А что, если вообще не было никакого похищения? — Гущин посмотрел на Клавдия, на Катю. — Что, если все было совсем не так, как мы думали? Что, если этот парень — Артем — сам уехал сюда, в свой дом, к матери? Собрал вещи и уехал — бросил ее. А она ринулась за ним следом?

Катя хотела спросить его о том, что рвалось с ее губ, из ее сердца.

Но Гущин поднял обе руки вверх, словно сдавался, — не сейчас! Только не надо сейчас молоть языком. Все вопросы — позже.

Вопросы — слишком страшные, чтобы бросать их на ветер просто так…

Глава 45

Два литра крови

Жанет-Светлану Лихотину привезли из следственного изолятора вечером, когда полковник Гущин, Катя и Клавдий Мамонтов вернулись в Главк из Бронниц.

Об убийстве Артема Воеводина и его матери, обо всех чудовищных обстоятельствах этого дела, обнаруженных в доме в Дятловке, Гущин пока не говорил. Ждал результатов судмедэкспертизы, анализов ДНК, результатов экспертных исследований.

На допросе Жанет он разрешил присутствовать и Кате, и Клавдию Мамонтову. Катя еле держалась на ногах. Клавдий тоже весь как-то сник, утратил и свою уверенность, и хладнокровие.

А вот Жанет чувствовала себя неплохо. Она сидела в кабинете для допросов. Ее рыжий парик отсутствовал — его отобрали в изоляторе, дали вместо него косынку. Но на допросе она сняла ее, демонстрируя голый череп, изборожденный старыми шрамами. На Катю и Клавдия она взглянула мельком — узнала в них «представителей прессы», заплативших ей деньги за сведения, подняла брови, криво усмехнулась.

Полковник Гущин выложил перед ней на стол медицинскую карту на имя Светланы Тарасовой, где имелись сведения о сделанных ею пластических операциях, справку из паспортного стола о том, что она сменила фамилию, уголовное дело, поднятое из архива, по которому она в девяносто четвертом году проходила потерпевшей.

— Мы установили вашу личность, — сказал он. — И ваше прошлое, Жанет. Обстоятельства, при которых вы жестоко пострадали. Это все нам известно и подкреплено документами. Так что нет смысла играть в кошки-мышки. Мы знаем, кто вы.

Жанет взглянула на папку уголовного дела.

— Вас задержали с поличным во время нападения на Грету Кутайсову. Так что и здесь сомнений никаких. Цветочный ящик — это тоже ваших рук дело, у нас есть косвенные тому доказательства.

Жанет снова криво усмехнулась. Она не размыкала губ.

— Нет никаких сомнений в том, что вы мстили Регине Кутайсовой, которую винили в том, что с вами случилось на конкурсе красоты, — продолжал Гущин. — Вы поранили ножом ее младшую дочь, вы пытались до этого убить обеих ее дочерей. И вы, возможно, похитили три года назад Пелопею Кутайсову с целью убить и ее. Но здесь есть одно обстоятельство. И я предлагаю вам его тщательно обдумать.

Из плотного пакета полковник Гущин начал вытаскивать фотографии: с места обнаружения трупа Виктора Кравцова, лишенного головы; из дома с гипсовыми ангелами — снимки разложившегося тела Александры Быковой.

Он выкладывал их на стол как карты, Жанет смотрела.

Затем он вытащил из пакета новые снимки — подвал дома в Дятловке.

Катя сделала над собой титаническое усилие.

Скелетированный труп Артема Воеводина с разрубленным лицевым отделом черепа, выбитыми зубами и вскрытой грудной клеткой — ребра торчат острыми обломками среди лохмотьев высохшей кожи.

Скелетированный труп его матери на полу подвала.

— Четыре человека были убиты, — сказал он. — Взгляните на эти снимки, Жанет. Суд может счесть, что и это ваших рук дело. Подумайте, стоит ли упорно молчать. Так случилось, что рана, нанесенная вами Грете, — это менее тяжкое телесное повреждение, не очень серьезная статья. Максимум пять лет. А здесь — четыре трупа, страшные по своей жестокости убийства. Это пожизненное, Жанет. Думайте, вы умная женщина. Вы столько лет шаг за шагом приближались к Регине, к ее семейству, вам не занимать ума и смекалки, так что думайте.

— А тут и думать нечего, — сказала бывшая консьержка. — Я не знаю, кто эти мертвяки.

— Это не ваших рук дело?

— Конечно, нет. Я вообще не знаю, кто эти люди.

Полковник Гущин вытащил из пакета новые снимки. Опять разложил как карты.

Фото Виктора Кравцова из паспорта. Фото Александры Быковой, взятое оперативниками у ее приемных родителей.

Фото матери Воеводина из паспорта, найденного в доме в Дятловке, в ее комоде. И фотография самого Артема — любовника, охранника. Тоже из паспорта, обнаруженного в сумке с вещами — так и не распакованной.

Катя впилась взглядом в этот снимок. Каким же он был, этот парень?

Да, красивым, темноволосым. Потрясающе красивым.

— Так вы не знаете их? — спросил Гущин.

Жанет-Лихотина скользнула взглядом по снимкам.

— Нет.

— Никого?

— Этого видела, — она указала на фото Артема. — Тогда… В то время, про которое вы постоянно спрашивали, — она повернулась к Клавдию Мамонтову. — Когда ты меня расспрашивал в сквере, я сначала тебя за него приняла, подумала — волосы покрасил в блондина. Но лишь на миг, вы не похожи.

— Так вы намерены давать показания по существу? — спросил Гущин.

— А ты, лысый, что, повесить на меня своих мертвяков хочешь? — спросила Жанет.

— Нет, не хочу. Могу, но не хочу.

— Значит, если не потреплюсь с тобой, повесишь?

— Вам могут предъявить обвинение в убийстве четырех человек и покушении на убийство по мотивам мести, — ответил Гущин, он блефовал.

— А если начну трепаться, то только за девчонку-соплячку сяду?

— Да, если скажете нам всю правду о себе. И о том, что вы знаете.

— Да ты про меня почти все сам знаешь, лысый. Ишь, сколько бумаг насобирал, — Жанет кивнула на уголовное дело, медицинскую карту. — Ладно, может, и отвечу. Смотря какими будут твои вопросы. А то, может, про Патриарший прудик снова потрепемся, а? — Она улыбнулась зубастой улыбкой Кате. — С представителями медиа. О том, как Аннушка уже купила масло, и не только купила, но и разлила его?

— За что вы ударили ножом Грету Кутайсову? — спросил Гущин.

— Ты сам знаешь, за что. Чтобы Регинка волчицей взвыла, как когда-то я в гостинице «Россия», чтобы сама себе свои крашеные патлы выдрала.

— Вы хотели отомстить таким способом за ваше увечье, причиненное кислотой?

— Если знаешь, зачем спрашиваешь?

— Почему так долго месть откладывали? Столько лет… Да и потом вы три года работали консьержкой в доме, где они жили, и не предпринимали ничего…

— Я случай ждала. Они не жили там. Иногда приезжали. Я терпеливая баба. Меня жизнь, как камушек, побила. Что только со мной не приключалось! Лечилась я годами, потом как-то жизнь пыталась наладить годами — думала, ничего, обойдется. Не обошлось. С такой мордой, с такой лысиной, какой меня Регинка наградила по злобе, разве обойдется?

— Я знаю, что вы пытались покончить с собой.

— А это не твое дело, лысый. Это был шаг отчаяния. Но я быстро справилась. Я поставила себе цель.

— Отомстить. Я понимаю вас.

— Ни черта ты не понимаешь! И знать ничего не можешь об этом. Когда женщина, такая как я, становится уродиной, никому не нужной, проклятой отщепенкой. Когда мужики бегут, как тараканы, едва увидят, что ты — вот такая в натуре.

— Вы терпеливо ждали своего часа. И дождались, когда Пелопея три года назад переехала жить с Новой Риги в квартиру на Патриарших.

— Да не нужна мне была эта девка! — воскликнула Жанет. — На черта она мне сдалась, если Регинка ее не любила?

— То есть как это?

— А вот так. У Регинки младшая была всегда любимицей. Грета. Их общая дочка. Я ее ждала, караулила.

— То есть вы хотите сказать, что вы планировали убить именно Грету, чтобы отомстить матери?

— Младших всегда родители больше любят и жалеют. А старшая девка — она и так калека, на черта из-за нее в тюрьму садиться?

— Значит, вы подстерегали именно Грету? И с цветочным ящиком тоже?

— Она же приехала, чтобы эту дуру к психиатру вести. — Жанет пожала плечами. — Они всегда приезжали раз в неделю — либо брат, либо она, но чаще брат. А я ждала ее. Парень-то мне вообще был не нужен, он же Регинке не родной сын. Это не то. Вот Грету потерять — это совсем другое дело, — она осклабилась в своей страшной улыбке.

Она ни о чем не сожалела.

— Регина сейчас заботится в основном о своей старшей дочери, они вместе живут, — сказал Гущин. — Она ее опекает.

— Да не нужна мне была эта дура! Я же говорю вам, я всегда хотела Грету сделать разменной фишкой в нашей с ее мамашей старой игре. А старшая — она жила своей жизнью, отрезанный ломоть. Какая мне выгода была ее убивать? Регинка бы по ней не особо плакала. А остальным вообще по фигу. Это она ко мне липла.

— Кто лип? Пелопея к вам?

Жанет усмехнулась:

— Да она не помнит сейчас ни шиша. Я же говорю — дура сумасшедшая.

— Она стала такой в результате… того, что произошло с ней, — осторожно сказал полковник Гущин. — Вы точно не видели вот этого человека, когда работали консьержкой?

Он снова указал на снимок Виктора Кравцова.

— Нет, сказала же сто раз.

— А этого парня видели, да?

Гущин взял в руки и показал ей фото Артема Воеводина.

— Они жили. Он у нее ночевать оставался, — ответила Жанет. — То целуются у лифта, бесстыжие, на меня — ноль внимания. Она ему в паху гладит, ширинку расстегивает, а он ее на руки — и по лестнице наверх. А то среди ночи она его выгоняет от себя. Полуголого. Он еле брюки на себя успел натянуть — она его выставила. Он на лестнице у поста моего полночи просидел сам не свой. Я не выгнала его — они ж малахольные оба. Потом пошел наверх, в дверь звонить — уже под утро, она пустила его, и они, думаю, дня два-три из постели не вылезали — трахались, как очумелые.

— И часто вы его видели?

— В апреле, мае, в июне тоже. А потом она под машину угодила. А он не приходил больше. Кому калека нужна? Это я понимаю. Мужики сразу баб бросают в таком случае.

— Его убили, — полковник Гущин подвинул к ней жуткое фото из дома в Дятловке. — Это он.

Жанет смотрела на снимок.

— На меня это повесить хотите?!

— Нет, я слушаю, как все было — вашу версию.

— А нет никакой версии. Мне старшая девка Регины не нужна была — сколько раз мне вам повторять? И хахаль ее не нужен. Им тоже никто не нужен был, они лишь друг на друга смотрели, друг друга замечали. На остальных — плевать и растереть. Уж не знаю — любовь это у них была? А кто же это его так? Зверь, что ли, какой?

— Нет, это не зверь, Жанет, — ответил полковник Гущин. — Так почему вы говорите, что Пелопея липла к вам? Как это понимать?

— Так и понимай. Я у лифта сижу — она мимо идет, к себе. Один раз вечером я поесть себе разложила, надо же поесть человеку? Хлеб, колбаса с чесноком. И вдруг она в подъезд входит — наряженная вся, словно с тусовки. Одна — ни хахаля с ней, ни братца. И не пьяная, но видно, что глючит, под кайфом. И ко мне запросто: чем это так пахнет у вас? Я ей: колбаса кровяная, сама, мол, делаю. И дала попробовать. Она засмеялась: что, правда из крови? Я говорю: да, из крови свиной. А она мне вдруг: а не могли бы вы мне достать два литра свежей крови? Я говорю: пожалуйста. Через два дня вышла на работу опять, поднялась к ней на этаж, позвонила. Она открывает, я ей бутылку с кровью. На ферме у знакомых купила, они свиней держат, режут. Она мне — деньги. Я не взяла. Спросила: зачем вам два литра? А она засмеялась так странно — говорит, вампирская вечеринка в клубе, классный прикол. Я ее там, в квартире, могла прикончить, если бы захотела, — стукнуть по голове или придушить. Так я ведь этого не сделала. Потому что не она мне всегда нужна была, а младшая, Регинкина любимица. А сейчас, после аварии, я Пелопею несколько раз на Бронной встретила — так она на меня ноль внимания, не узнает. И про два литра забыла. Я все думаю — она и правда память потеряла или только притворяется?

Или притворяется?

А мы гадали, где Пелопея кровь нашла для бывшей подруги. Бутылку о ее голову не разбила, предусмотрительно перелила кровь свиную в картонный пакет.

Катя ощутила, как тошнота опять подкатывает к ее горлу. Все нарастало и нарастало как снежный ком.

Полковник Гущин слушал эти излияния Жанет молча.

— С вами поступили жестоко и бесчеловечно, — сказал он после паузы. — Я могу понять ваши чувства. И желание отомстить могу понять. Но это, — он указал на снимки трупов, — чудовищная вещь.

— Я повторяю: это сделала не я.

— Регина Кутайсова мне сказала то же самое о нападении на вас на конкурсе красоты. Вы видели, кто на вас напал?

— Нет. Но я и так знаю — она.

— Регина это категорически отрицает. Она сказала мне, что на тот момент конкурс уже потерял для нее всякую ценность, потому что она собиралась замуж за Платона Кутайсова. Нападение на вас она не совершала и не заказывала. По ее словам, сделал это другой человек. Ее сожитель Емельян Заборов, отец нынешней жены ее бывшего мужа.

Катя слышала это впервые.

Вот что Регина внушала ему за закрытыми дверями кабинета.

Лицо Жанет скривила гримаса.

— А вы ей больше верьте, — парировала она. — В этом семействе — ложь на лжи. Я все эти годы внимательно к ним присматривалась, случай караулила. Так вот, у них все напоказ. А что на самом деле — черт разберет. Регинка всегда была такой, с молодости: все напоказ, как лучше себя представить в чужих глазах. Она и вам мозги запудрила небось — безутешная мать, дни и ночи заботящаяся о больной дочке, да? Может, первое время она о дочке и заботилась. А сейчас — мне ли не знать — целые дни у подруги проводит, у хозяйки моей: утром все в кафе, потом дома сидят, винцо потягивают, или по магазинам, или еще куда. А Пелопея дома одна, черт ее знает, чем занята, когда младшие к ней не приезжают. Так что все это — показуха и ложь.

А Пелопея дома одна, черт ее знает, чем занята…

Катя была уверена — Гущин тоже обратил внимание на эту фразу.

Но он не стал ни делиться своими соображениями, ни отвечать на Катины вопросы — сразу после допроса Жанет ушел к себе в кабинет и начал звонить экспертам и в прокуратуру.

Было уже поздно — без малого девять вечера. Следовало идти домой и ждать новостей следующего дня.

Из Главка Катя и Клавдий Мамонтов вышли вместе. Катя заметила — после Дятловки он все время молчит.

— Ладно, по домам, — сказала Катя. — Пока, Клавдий, до завтра.

Он шел с ней рядом по Никитской улице.

— Такси поймаем, я вас до дома довезу.

— Я сама доберусь. Вам в Бронницы, а вы без машины.

— Я у мамы-папы заночую. Такси пополам, не спорьте. Я не о вас забочусь, а в первую очередь о себе. Такой я эгоист. Я опомниться не могу от того, что мы с вами сегодня видели. Не хочу оставаться один, сколько это возможно.

— Ваши родители-археологи тоже раскапывали старые могилы.

— Дело не в этом. Дело в том, что я искренне хотел помочь этой девочке. Этой искалеченной девочке. Я все это время жил с мыслью, что надо восстановить справедливость, помочь ей, наказать того ублюдка, который… А теперь мне кажется, что все мои намерения основывались на неверных выводах.

Катя молчала.

— Многое не сходится, — сказала она наконец. — То, о чем вы сейчас думаете. То, о чем думает Гущин. Столько нестыковок, что я…

— Как раз очень многое сходится, — возразил Клавдий. — Вы сами это знаете. Только пока не можете принять.

Они поймали такси у Никитских ворот. До Малой Бронной и Патриарших — рукой подать, но они как будто боялись этого места.

У дома Кати на Фрунзенской набережной они попрощались. Клавдий не стал намекать — может, эту ночь после страшных событий мы проведем вместе…

Нет, он не стал поступать столь банально, хотя Катя этого боялась, борясь с тошнотой, тоской и тревогой.

Умный…

Верно оценивающий остроту момента…

Растерянный и опустошенный…

Словно маленький мальчик, желающий спрятаться от бед и разочарований под родительское крыло.

Глава 46

«Я не помню»

— Мы ответили на вопрос — что произошло три года назад? Были убиты два человека. Теперь надо ответить на вопрос — как это случилось?

Полковник Гущин сказал это после совещания, на котором присутствовала вся оперативная группа, следователь и сотрудники прокуратуры.

С сотрудниками прокуратуры и следователем Гущин совещался еще больше часа. До Кати долетали лишь отголоски: «В деле будут очень сильные адвокаты, мы должны быть готовы»… «Комплексная судебно-психиатрическая экспертиза в стационаре. Нужно заключение специалистов».

Клавдий Мамонтов до обеда работал в Бронницах, там собирали все материалы на мать и сына Воеводиных. Пришла информация из Углича. Оказалось, что четыре года назад Воеводины продали свою двухкомнатную квартиру в центре города и купили частный дом в поселке Дятловка — Артем, работавший в Москве, перевез свою мать поближе к столице. И сам, видно, хотел осесть и обосноваться в Подмосковье. Делал ремонт своими силами.

После обеда все трое — Катя, Клавдий и Гущин — собрались вместе. Полковник Гущин выглядел скверно: он осунулся, под глазами набрякли мешки. Он был как-то странно рассеян и одновременно многословен.

Истина по делу, которую мы так жаждали… которую он хотел открыть для себя и преподнести суду на блюдечке, пугает его, — думала Катя горько. — Он и не рад… и оперативного азарта нет никакого…

Клавдий тоже все время помалкивал. В этой ситуации Кате пришлось брать на себя ту роль, которая больше не привлекала ее в этом деле, — любопытного и дотошного скептика-сомневающегося.

— Федор Матвеевич, — спросила она, — что насчет Жанет-Лихотиной?

Она намеренно начала спрашивать издалека.

— Сегодня утром следователь предъявил ей обвинение по эпизоду ножевого ранения, — ответил Гущин. — На совещании психолог присутствовал — профайлер. По его словам, Лихотина-Жанет — глубоко травмированная личность, имеющая психопатические и суицидальные наклонности на почве перенесенных увечий и обезображивания. Но одновременно это организованная личность, умеющая принимать самостоятельные решения, готовая рисковать и обладающая адским терпением, как мы видим, многолетним терпением, способностью медленно идти к намеченной цели — мести. При этом в реальности действия ее неловки и непрофессиональны. В эпизоде с цветочным ящиком она тщательно готовит место укрытия, находит квартиру, но само покушение на убийство проваливает — промахивается. То же самое в эпизоде с нападением на Грету: готовится, вооружается, ждет. Но нападает и наносит удар неловко, по-женски. Неспособна скрыться с места происшествия — Гаврила, брат потерпевшей, легко догнал ее и практически задержал в одиночку. Нож она на бегу бросила, не сделала попыток обороняться им. Невезучий тип убийцы и мстителя, личность хаоса. В обстоятельствах убийств Виктора Кравцова и Александры Быковой — совсем иной почерк. То же самое и в убийствах Артема Воеводина и его матери. В первом — расчет, скрытность, стремление затруднить опознание, в убийствах женщин — безжалостность, в убийстве самого Артема — дикое, патологическое зверство.

Клавдий Мамонтов пошевелился, но ничего не сказал. Лицо его было мрачным.

— Согласно выводам экспертов по анализу ДНК и заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть матери Артема наступила от черепно-мозговой травмы — ее ударили топором, проломили череп. Больше никаких ран ей не наносили. Анализ ДНК показал, что тело ее находилось в кухне, оттуда его потащили на террасу и сбросили в подвал. Артему нанесли четыре удара топором по голове — в теменную область и лицевой отдел. Это смертельные раны, по словам экспертов, он скончался именно от них. И был уже мертв, когда ему разрубали грудную клетку. Тело его тоже находилось в кухне. Почти все следы крови, что обнаружены, совпадают с его ДНК. Его изувечили именно там, на полу. По словам патологоанатома, было извлечено сердце — об этом свидетельствуют следы топора на внутренней поверхности ребер. Следы его крови обнаружены на клеенке стола, на столешнице, на осколках посуды, на газовой плите. На одной из сковородок обнаружены остатки горелого жира. Они непригодны для исследований ДНК, так как подверглись термической обработке. На сковородке что-то жарили, когда изувеченное тело парня валялось на полу.

Катя вновь ощутила знакомую липкую тошноту. Перед ней всплыло лицо Пелопеи — бледное, одутловатое, до странности кроткое.

Я не помню…

Я не помню…

Не помню…

Не помню!!!

Жанет тоже усомнилась…

И этот нарик Левушка Мамелюк-Караганов — отвергнутый любовник… А он ведь знал Пелопею лучше многих, с самого детства. Они оба не верят, что она не помнит…

А мы?

— Следы крови Артема Воеводина обнаружены на туфле, найденной в доме. Анализ ДНК образцов, взятых у Пелопеи Кутайсовой, подтвердил, что и туфля, и трусики принадлежали ей. Она была в доме в Дятловке три года назад. Анализ ДНК показывает, что после кровавой кухонной оргии тело Артема потащили на террасу и, как и тело его матери, сбросили в подвал. Все это свидетельствует о намерении скрыть трупы жертв, действия вполне осознанные и логичные. На двери дома нами обнаружен замок. Естественно, спустя три года ничего мы на нем не нашли — ни отпечатков, ни ДНК, все смыто дождями, снегом. Но сам факт того, что дом после убийств заперли, придав ему покинутый, необжитой вид, опять же свидетельствует о том, что убийца действовал осознанно и логично. Заметал следы. А это противоречит картине шока и амнезии.

— Как она могла справиться с ними двоими? — тихо спросил Клавдий. — Ну как? Я не понимаю. Он не пацан, он здоровый мужик, метр восемьдесят, как эксперты говорят. Охранник, тренированный. Как?

— Виктор Кравцов тоже здоровый мужчина, — ответил Гущин. — Его обездвижили при помощи тиопентала натрия. Могли и в случае с Артемом его использовать — вколоть прямо там, в доме — мгновенный укол, и парень вырублен. А мать его — маленькая, пожилая, тщедушная. Ее ударили топором по голове и сразу убили. Артема убивали, когда он находился под действием лекарства. Потом с его мертвым телом проводили своеобразные манипуляции, извлекали орган — сердце.

— Пелопея сама была накачана наркотиками, — сказала Катя. — Вспомните, какой микс у нее обнаружили в крови: фенциклидин и снотворное. Она не могла…

— Она могла все это принять уже позже, сама. Таким образом тоже заметая следы.

— Федор Матвеевич, мы каждый раз, когда подозревали кого-то нового в похищении и убийствах, набрасывали целую кучу возможностей, а здесь…

— Три года назад Пелопея Кутайсова находилась в доме Воеводиных в Дятловке. Мы не нашли там свидетельств ее похищения и удержания против ее воли. Машины, на которой Артем мог привезти ее туда, похитив, тоже нет. Его машину мы не нашли. Он мог ее продать. Не успеть снять с учета. Он мог оставить ее где-то в Москве, в гараже. Но там, в Дятловке, машины нет.

— Но по какой причине она могла убить его? Все свидетели — и Феодора, и ее младшая сестра Грета — показывают, что парень был в нее сильно влюблен, что и она отвечала ему взаимностью.

— Пелопея дружила с Феодорой много лет, они считались закадычными подругами. И как она с ней поступила в один момент? Как жестоко она с ней поступила?!

— Не убила же, просто напугала.

— Возненавидела ее, могла и своего парня возненавидеть — если он, например, бросил ее, оставил, уехал. А он ведь собрался и уехал внезапно, это мы установили. У нас четыре трупа. Картина преступлений свидетельствует о том, что в первом случае целью убийства явно был Артем. Его мать встретила смерть лишь потому, что она оказалась там, в доме, в этот момент. Возможно, Пелопея вообще не знала о ее присутствии, может, она считала, что Артем там один. Мать была убита как нежеланный свидетель. То же самое и в случае с Кравцовым и Быковой: главная цель — Кравцов. От него исходила опасность, его постарались похоронить и затруднить его опознание. Пытки на его теле — помните о них? — спросил Гущин. — Не забывайте. Его пытали, чтобы выведать — кому он говорил о том, что знал, что видел в ту ночь на дороге. И под пыткой он выдал адрес своей любовницы Быковой. Ее убили за то, что Кравцов ей, возможно, рассказал.

— А что он видел в ту ночь, Федор Матвеевич? — спросил Клавдий.

— То, что девчонка не была такой, какую он нам впоследствии описал. То, что она была другой — не в шоке, а в полном здравом уме. И самое главное — что на ней была кровь до аварии. Что она выскочила окровавленной на проезжую дорогу.

— Нет, нет, опять не сходится, — покачала головой Катя. — Убить двоих, разрубить тело, жарить… Заметать следы, сбросить тела в подвал, повесить на дверь замок на защелке… И при этом… Зачем она разделась догола? Куда дела свою одежду? Мы же не нашли никакой другой ее одежды там, кроме трусиков и туфли, замотанных в покрывало.

— Раздеться догола могла, чтобы кровь не испачкала ее шмотки. Их она могла собрать и спрятать где-то в лесу.

— Зачем? Не проще было оставить все там, в доме?

— Она пыталась разыграть жертву, — сказал Гущин. — Жертву похищения и… Никто же не знал, что случится та авария на шоссе. Никто не знал, что тела не найдут три года. Она боялась разоблачения и хотела максимально разыграть из себя жертву — накачанную наркотиками, раздетую догола, пережившую шок и амнезию — потерю памяти.

— Она могла утратить память в результате аварии, — сказала Катя, чувствуя, что это самый слабый ее довод.

Гущин встал из-за письменного стола, подошел к окну. Открыл фрамугу, достал из-за жалюзи припрятанную пачку сигарет и закурил.

— Амнезия, — сказал он, выпуская дым. — Амнезия… В детективах много про это пишут — потеря памяти. Мне всегда это казалось чем-то нереальным, искусственным, придуманным — амнезия… Это же идеальная форма защиты. На все вопросы и три года назад, и сейчас она отвечает — я не помню. Ей не надо выдумывать ни контрдоводов, ни алиби. Она просто скрывается от нас, словно за занавесом, который сама и соткала — я не помню… А так ли это на самом деле? Я вас спрашиваю.

— Все это время мы все верили… и вы тоже, Федор Матвеевич, в реальность амнезии. В искренность ее слов, — сказала Катя.

— А сейчас, после дома в Дятловке?

Катя не ответила.

Гущин курил свою сигарету.

— Труп Кравцова привезли в лес на машине, — сказал Клавдий. — Мы знаем, что Пелопея даже в нынешнем ее состоянии машину водит. Их авто с матерью, то, что на Патриках…

— Сегодня утром я послал сотрудников осмотреть «Мерседес» Регины Кутайсовой — взять пробы из багажника на предмет ДНК и органики. Так вот, машины во дворе, на стоянке их дома, нет. Регина по телефону очень удивилась нашей просьбе — наши сказали, что это, как и образцы ДНК, в связи с делом о нападении. Она сообщила, что на днях отогнала машину в сервисный центр. Проверили его — у «Мерседеса» нет никаких неполадок, но от владелицы поступила просьба на мойку и химическую чистку салона и багажника.

— Это произошло после вашего разговора с Региной? — спросил Клавдий.

— Нет, за день до этого.

— Вы хотите сказать, что мать знает? Что мать покрывает Пелопею?

Гущин резким жестом смял недокуренную сигарету в кулаке. Катя подумала, что он обжег себе ладонь, но не заметил этого.

Глава 47

Идеальная защита

— Вырезать из груди сердце любовника и съесть его — это и ненависть, и страсть, и болезнь. В мифах, которые так любит Пелопея и о которых вы говорили прежде, есть что-то подобное?

Клавдий Мамонтов озвучил то, что Катя никак не хотела произнести вслух. Отказывалась произносить. Отказывалась в это верить.

Они сидели в кабинете розыска, ждали. У полковника Гущина снова совещались представители прокуратуры, следователь, эксперты. Клавдий стоял спиной к окну, смотрел на Катю. Ей казалось — взгляд у него остекленевший. Мужчины порой так странно смотрят…

Вы не в моем вкусе, Катя…

Так он сказал ей.

А вот другой охранник оказался кое-кому по вкусу…

Тошнота снова клубком подкатила к Катиному горлу. Она отрицательно помотала головой.

— Нет? — переспросил Клавдий. — А ведь что-то, кажется, было в мифах.

— Похожее, но…

— Каннибализм?

Кате было дико, что они разговаривают на эту тему. Больше всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы он умолк. Или ушел. Но Клавдий не уходил.

— В том-то и дело, что было, — продолжил Клавдий. — В мифе об отце Пелопеи Фиесте.

Об отце…

О ее отце…

Катя снова вспомнила их с Гущиным первую встречу с Платоном Кутайсовым: ресторан на Большой Ордынке, остряк-менеджер… Пропасть между тем, что видели их глаза тогда, и тем, о чем говорят сейчас.

Она встала и пошла прочь из кабинета. Ей хотелось умыться горячей водой.

Из кабинета Гущина выходили люди, совещание закончилось.

Для Кати не было секрета в том, о чем шла речь на совещании. О немедленном помещении Пелопеи Кутайсовой в стационар, в Центр социальной и судебной психиатрии Московской области при Центральной клинической психиатрической больнице на улице Восьмого Марта.

Но для этого имелись чисто юридические трудности, потому что пока официально Пелопея не проходила по делу об убийствах в качестве обвиняемой. Гущин настаивал на том, чтобы поместить ее в стационар немедленно для проведения комплексной судебно-психиатрической экспертизы в качестве подозреваемой. Следователь готовил постановление. Прокурорские спорили — настаивали на том, чтобы для начала было предъявлено хотя бы рабочее обвинение. Иначе адвокаты, нанятые родителями Пелопеи, начнут оспаривать помещение ее в психбольницу и будут правы. Снова всплывал термин — «идеальная защита». Амнезия, потеря памяти представлялась уже формой расчетливого поведения, искусной симуляцией.

Говорили о том, что все эти три года Пелопея Кутайсова лишь притворялась, что утратила память о событиях трехлетней давности, выбрав амнезию как щит против всех подозрений и обвинений.

Но их ведь и не было, этих самых обвинений, думала Катя. Пелопею все воспринимали как жертву аварии и каких-то событий, заставивших ее пережить шок.

И вот теперь ясно, что это были за события. И она в одночасье из жертвы переместилась в список главных подозреваемых в убийствах.

Полковник Гущин на все доводы возражал, что психиатры во время судебно-психиатрической экспертизы в стационаре будут не столько стараться уличить Пелопею в симуляции амнезии, сколько постараются ответить на самый важный для следствия и суда вопрос — о ее вменяемости. То есть о ее способности отдавать отчет в своих действиях трехлетней давности и сегодняшнего дня и руководить ими. Именно это в большей степени интересовало полковника Гущина.

И в этом Катя была с ним согласна. Вопрос вменяемости сейчас — самый важный. А насчет амнезии — подлинной или ставшей плодом симуляции… Как психиатры смогут это выявить и точно установить, ну как? Человек все время упорно твердит: я не помню, я не помню. Как можно уличить его в обратном? Проверить на детекторе лжи? Это ничего не даст.

Катя вынуждена была признать, что это действительно идеальная форма защиты.

Но ни с чем другим она соглашаться не собиралась. Ее по-прежнему терзали сомнения. Многое, очень многое и в этой версии не сходилось. Свести концы с концами по множеству фактов было невозможно. И Катю поражало, с какой легкостью сейчас полковник Гущин от этого отмахивается. Да, его до глубины души потрясло то, что они обнаружили в доме в Дятловке. Его серьезно уязвило и то, что он сомневался теперь в искренности не только Пелопеи, но и ее матери Регины. Катя думала: видимо, Гущин поверил Регине Кутайсовой, когда она говорила о своей невиновности в нападении на Жанет. А сейчас и эта вера рассеялась в прах.

Яблочко от яблони — вот что он сейчас думает. Так считала Катя, ища на взволнованном и усталом лице полковника Гущина признаки того, что так на самом деле и есть.

Она с затаенным страхом ждала встречи Гущина с Пелопеей и ее матерью. У нее появилось предчувствие: ни к чему хорошему это не приведет.

Все споры закончились к вечеру. К половине шестого следователь привез подписанное постановление о помещении Пелопеи Кутайсовой в стационар на судебно-психиатрическую экспертизу. В начале седьмого они все уже были на Патриарших.

Полковник Гущин ехал в машине с оперативниками и следователем. Катя отправилась вместе с Клавдием на его машине.

Вся их внушительная делегация вошла в подъезд розового дома, поднялась по лестнице и сгрудилась на лестничной площадке.

Кате вдруг снова захотелось уйти, скрыться, быть подальше от этого места.

А это нас арестовывать пришли…

Все до боли напоминало драмы, которые разыгрывались в стенах этих старых, много чего повидавших домов.

А это нас арестовывать пришли…

Приходили вот так, толпой, в которой маячил на задах бледный от страха управдом… Приходили в кожаных куртках, скрипя портупеями маузеров, приходили в штатском, оставив у подъезда «черный воронок», приходили арестовывать, сажать, расстреливать, приходили, стуча сапогами по вощеному паркету, выворачивая под видом обыска все ящики и шкафы. Приходили, уводили, чтобы никто из уведенных жильцов уже не вернулся обратно — к тихому пруду под липами, к уютному креслу под лампой с оранжевым абажуром, к теплому камельку, к жизни, которой предстояло оборваться.

На звонок дверь квартиры Кутайсовых открыла Сусанна Папинака. За ее спиной в холле сияли все лампы. Где-то в глубине квартиры играла негромкая музыка — Моцарт.

Сусанна смотрела на них как на призраков, не говоря ни слова.

А затем в холле появились все, кто находился в этот момент в квартире: Регина, Грета.

О нет, не все — не было самой главной.

Не было Пелопеи.

— Вы что? — хрипло спросила Сусанна. — Регин, они… Вы зачем? Куда?!

Полковник Гущин прошел на середину холла, в его руках была папка с постановлением от следователя.

— Где ваша дочь? Ваша старшая дочь? — спросил он Регину, игнорируя вопросы ее рыжеволосой подруги.

— Дома. А в чем дело?

— Пелопея должна будет проехать с нами.

— Куда? Что случилось?

— Вновь открывшиеся обстоятельства по делу трехлетней давности, — сказал Гущин. — Мы нашли дом в Бронницах, в поселке Дятловка, где ваша дочь была в то время, когда вы ее искали.

— Что за дом? — спросила Регина, голос ее звучал спокойно. — И почему Ло надо ехать с вами сейчас, вечером?

— Дом частный, на окраине поселка, в лесу. Хозяева его — Артем Воеводин и его мать-пенсионерка. Вам знакомы эти имена?

— Нет, — Регина покачала головой. — Никогда не слышала о таких.

Гущин поглядел на Грету, выглядывавшую из-за спины Регины. Ее левая рука — вся, от плеча до локтя, — забинтована.

— Кое-кому в вашей семье имя парня отлично известно, — сказал он. — А вы, значит, не в курсе, что Артем Воеводин был любовником вашей дочери Пелопеи?

— Нет, я не знала об этом. А что… это он похитил ее?

— Артем и его мать зверски убиты в собственном доме. Их трупы мы нашли только сейчас, они находились в доме с тех самых пор, как Пелопея покинула этот дом.

Грета резко вскинула здоровую руку к губам, зажимая себе рот, повернулась, собираясь покинуть холл, и…

— Стойте, Грета! — окликнул ее Гущин. — Не надо идти сейчас к сестре и предупреждать ее.

Девушка замерла на месте.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — тихо сказала ее мать.

— О том, что мы нашли еще два трупа. Итого четверо убитых. При осмотре дома нами обнаружены улики, указывающие на то, что ваша дочь Пелопея не только находилась в момент убийства в доме своего любовника, но и на то, что она…

— Что? Что — она?

— Что это она зверски убила его, убила его мать. И сделала это в полном разуме, ясно отдавая себе отчет в своих действиях, направленных на то, чтобы скрыться с места преступления, чтобы запутать следы, скрыть трупы в подвале и затем разыграть из себя впавшую в шок и амнезию жертву похищения.

— Нет. Не может такого быть.

— И делала это на протяжении трех лет, вводя всех — и врачей, и полицию, и вас, ее родных, — в заблуждение.

— Нет.

— Притворяясь потерявшей память, притворяясь и симулируя, обманывая всех. И когда почувствовала новую угрозу, не задумываясь убила снова. Того свидетеля, шофера Кравцова, который видел ее настоящую, без тени притворства, на той дороге в лесу. И его сожительницу Александру Быкову — по причине, которую нам, следствию, еще предстоит установить.

— Нет. Это все ложь. Такого не может быть. Я знаю свою дочь Ло, — сказала Регина.

— Знаете свою дочь? — Полковник Гущин подошел к ней. — А может, вы знали и то, что она лишь разыгрывает из себя жертву амнезии? Может, это для вас никакой не секрет — ее притворство? Почему вы вдруг отогнали свою машину в сервис и заказали химчистку салона и багажника?

— Что? О чем вы? Я не понимаю.

— Машина, ваша дорогая иномарка, стоявшая во дворе, которую вы так внезапно…

— Мне велел Платон. Он сказал, что раз мы не пользуемся машиной, ее надо поставить в гараж, а до этого сделать в автосервисе профилактику. Это обычное…

— Обычное? Ладно. Что мы препираемся здесь в дверях. Позовите Пелопею. Она поедет с нами.

— Куда? На допрос? Она ничего не помнит, — резко сказала Регина. — Куда вы хотите ее везти?

— Если бы это дело было обычным, Пелопею после предъявления обвинений задержали бы и оставили под стражей в тюрьме, — сказал Гущин. — Но это дело другого сорта. Ваша дочь Пелопея по постановлению следователя будет помещена в стационар центра социальной и судебной психиатрии для проведения комплексной судебно-психиатрической экспертизы. Только после выводов психиатров о ее нынешнем состоянии — истинном состоянии ее психики и памяти — и выводов о ее вменяемости или невменяемости, только после этого с ней начнут проводить следственные действия.

— Вы хотите поместить мою дочь в сумасшедший дом?!! — воскликнула Регина.

Она стремительно повернулась и почти побежала по холлу, по анфиладе комнат в глубину квартиры, твердя, почти крича: нет, нет, нет!

Гущин ринулся за ней, оперативники — следом. Катя…

Она тоже пошла. Ощущая, как внутри у нее растет тошнота, превращаясь в мутное темное облако отвращения — и к создавшейся ситуации, и к себе.

Она остановилась в дверях кухни, за спинами оперов.

Пелопея сидела за большим обеденным столом, на кухне, залитой светом ламп, где все сияло чистотой и где витал неуловимо терпкий и пряный аромат жаркого. Перед ней была тарелка с недоеденным бифштексом. Она сидела прямо, положив руки на колени. Она слышала этот крик в холле. На лице ее был написан страх.

— Я не поеду в сумасшедший дом, — сказала она. — Мама, я…

— Конечно не поедешь, — сказала Регина и встала, закрывая ее собой. — Никуда ты не поедешь, дочка. Я тебя не пущу.

Тонкая, высокая, с растрепанными светлыми волосами, бледная и решительная, она преградила полковнику Гущину дорогу к дочери.

— Пелопея, вы должны поехать с нами в больницу, — сказал он.

— Не поеду я в сумасшедший дом! — визгливо воскликнула девушка. — Я так и знала, что меня запрут. Я ничего не помню, но я не сумасшедшая, понятно вам? Я не сумасшедшая!

— Пелопея, не заставляйте нас применять вынужденные меры.

— А ты попробуй, примени. — Регина выпрямилась. — Только сначала ко мне, потому что я не отдам вам свою дочь и не позволю забрать ее в психушку! Я мать! Вы мою дочь у меня не заберете!

И она с силой швырнула под ноги Гущину тяжелую фарфоровую кружку.

О, ЖЕНЩИНЫ ПАТРИКОВ, ВЫ ПРЕВРАЩАЕТЕСЬ В ЛЬВИЦ, КОГДА…

Да неужели? Возможна ли такая метаморфоза, о женщины Патриарших?

Катя смотрела на Регину во все глаза. Странно, но она была на ее стороне в этой ситуации. Ей хотелось, чтобы мать… мать не позволила совершить ошибки — им всем.

— Регина, ведите себя разумно, — сказал Гущин, делая к ней шаг.

— Вы у меня дочь не заберете! — Она схватила со стола еще одну кружку и швырнула в него, метя уже в голову.

Тяжелая фаянсовая кружка ударила полковника Гущина в плечо. В следующую секунду он был около Регины, схватил ее за обе руки. Но она вырвалась с яростью и начала бить его по плечам, по торсу стиснутыми кулаками, норовила ударить по лицу.

— Не заберешь! Не отдам! Она моя дочь! Взгляни на нее — она калека! Инвалид! Не отдам! Она и так настрадалась сверх меры!

Полковник Гущин сгреб ее в охапку, одновременно стараясь уклониться от ее маленьких, яростных женских рук, разящих без пощады, и не сделать ей больно.

Если и мечталось когда-нибудь хоть прикоснуться к такой красавице, то не так…

Оперативники подошли к Пелопее.

— Вставайте. Вам надо одеться. Поедемте с нами.

— Никуда я с вами не поеду! — Пелопея вцепилась в крышку стола.

Опера начали поднимать ее силой, отдирать ее руки от всего, за что она цеплялась, — за стулья, за столешницу.

— Я не хочу в сумасшедший дом! — кричала она.

А они тащили ее из кухни — упирающуюся, визжащую. Регина тоже кричала, пытаясь вырваться из рук Гущина.

Пелопею поволокли в холл — там что-то грохнулось на пол. Гущин разжал руки, отпуская мать. Она ринулась вслед за дочерью.

На лестничной клетке они тоже кричали, Пелопея цеплялась за перила, упиралась. На нижних этажах хлопали двери — соседи Кутайсовых пребывали в шоке и растерянности.

Грета бежала за матерью вниз по лестнице, Сусанна с рыжей гривой волос, схватив в охапку куртки, — за ними обеими. Женские крики и плач наполнили мраморный вестибюль розового дома. И Кате стало страшно.

Чувствуя, что у нее подгибаются колени, она кое-как спустилась вниз, к лифту, вышла на улицу. Оперативники уже затолкали визжащую Пелопею в машину. Регина металась рядом, она сама была похожа сейчас на безумную. Полковник Гущин кричал, что всем надо успокоиться, он пытался сказать Регине, что она может прямо сейчас звонить адвокату, бывшему мужу — кому угодно, что центр социальной и судебной психиатрии — это не тюрьма…

Регина его не слушала. Она колотила по дверце полицейской машины, где сидела между операми ее дочь, и взахлеб рыдала.

— Как же я вас ненавижу.

Катя услышала за своей спиной хриплый голос.

Она обернулась.

Перед ней с охапкой одежды в руках стояла Сусанна Папинака. Ее рыжие волосы струились по плечам и спине, как змеи, а глаза были устремлены мимо Кати — на полицейские машины.

— Как же я вас ненавижу, — повторила она. — Что же вы за мразь такая. Садисты в погонах.

Уличный шум словно ножницами отрезало. Катя будто в вакууме очутилась, где не было ничего, кроме рыжей женщины и ее слов, полных презрения и бешенства.

— Творите что хотите, хватаете людей, сажаете. Полное беззаконие. Рады, что ваше время наступило. Что мы все снова никто, пыль под ногами. Неужели у вас нет сердца? Нет сострадания, нет жалости ни к кому? Она же калека — вы что, не видите? Она за свои двадцать лет испытала столько, сколько не всякий сможет вынести. Она и так уже наказана сверх меры за то, что сделала. И это не сейчас случилось. И не тогда, а задолго до ее пропажи и аварии. Что они все пережили, когда это всплыло! Что ее мать почувствовала — мне ли не знать, я подруга Регины. Но они, родители, не винили ее одну. Потому что была и другая сторона. В таких делах всегда другая сторона тоже несет вину. А там была общая вина. И они сумели справиться, как-то избыть эту боль, этот мрак. Они сумели. И когда с ней случилась беда, когда она стала калекой, они все, все пришли ей на помощь. Это снова была единая семья, пусть и разделенная жизнью. Они простили ее и оберегали ее как могли. А вы… — Сусанна резко сунула охапку одежды стоявшей рядом испуганной Грете, та прижала ее к животу здоровой рукой. — А вы, полиция… Силовики чертовы, господа в погонах, властители нынешней нашей жалкой жизни, что сделали вы? Вместо того чтобы разобраться и понять, вы поступаете как бесчувственные, бессердечные варвары! Ненавижу вас всех. Чтоб вы сдохли!

Она отвернулась от Кати.

В этот момент резко хлопнула дверь машины — полковник Гущин усаживал рыдающую Регину, которая еще минуту назад дралась с ним, как львица, за дочь, рядом с собой в полицейский джип. Он позволил ей сопровождать Пелопею в больничный стационар.

Катя видела, как Сусанна удаляется от нее быстрыми шагами по Малой Бронной.

Рыжеволосая женщина прошла мимо ярко освещенной витрины бутика белья «Агент Провокатор», мимо французской кондитерской. Хрупкая тень.

И вот она пропала из виду, словно Патрики — ненасытные — растворили ее в себе, в своем вечернем эпикурействе, в своих неоновых огнях, в музыке, рвущейся из открытых дверей баров, в уличной толчее.

Глава 48

Панорамное окно

Весь путь — недлинный — с Патриарших до Главка Катя чувствовала себя плохо. Она сидела рядом с Клавдием Мамонтовым в его машине. И речи не было о том, чтобы сейчас ехать домой, хотя и наступил вечер. Полковник Гущин не перепоручил сотрудникам розыска отвезти Пелопею в сопровождении матери в больницу на улице Восьмого Марта, а сделал это сам. И Катя хотела дождаться его возвращения и спросить…

Спросить о чем?

Мысли ее путались. В ушах все еще звучал гневный голос рыжеволосой женщины.

— Жестоко она с вами, — заметил Клавдий.

— Вы слышали?

— Слышал.

— Вы новичок. Привыкайте, — Катя пыталась справиться с ознобом.

— Эту тетку бы туда, в дом с подвалом, — сказал Клавдий. — Посмотрел бы я на нее тогда. Оскорблять и обвинять проще всего, попробовала бы она сама. Попыталась бы взглянуть на дочь своей дражайшей подруги с другой стороны.

С другой стороны…

Была и другая сторона… В таких делах всегда другая сторона тоже несет вину…

А там была общая вина…

Но они не обвиняли… не винили ее одну…

Катя посмотрела в окно — они уже подъехали к зданию Главка на Большой Никитской.

В таких делах всегда другая сторона тоже…

Что имела в виду Сусанна? О чем она вообще говорила? Она обвиняла полицейских в том, что они поступают как варвары, что они не разобрались.

И это правда. В новой версии о Пелопее-убийце масса нестыковок и странностей. И судебно-психиатрическая экспертиза не даст на них ответа. А кто даст? Пелопея? Кричавшая там, на Патриках, что она не хочет в сумасшедший дом, что она ничего не помнит, хотя и не безумная.

Они с Клавдием вышли из машины, предъявили на КПП пропуска и поднялись в управление розыска. Полковник Гущин все еще не возвращался. Но в розыске никто и не думал уходить домой, все ждали возвращения шефа криминальной полиции и новостей.

О какой «другой стороне» говорила Сусанна? И о какой вине? Кого перед кем? А что она еще кричала — кроме оскорблений?

Катя напряженно смотрела в темное окно кабинета, но видела там лишь свое отражение да освещенные окна дома напротив, и пыталась вспомнить.

Что она говорила?

Она за двадцать лет испытала столько, сколько не всякий сможет вынести… Это она о Пелопее. А еще что? Она и так уже наказана сверх меры за то, что сделала. И это не сейчас случилось. И не тогда, а задолго до ее пропажи и аварии.

Не сейчас случилось…

И не тогда, а задолго до…

Что случилось?

Что Сусанна имела в виду?

Катю все еще бил озноб, и, кроме того, она чувствовала, что ее виски сжимает точно обручем. В ней боролись два совершенно противоположных намерения.

Она снова вперилась в темное окно. Клавдий подошел к ней сзади. Она ощущала его присутствие, его взгляд. Обернулась. Он протягивал ее кружку с горячим чаем.

Чай… выпить, согреться, остаться…

Поехать, пойти прямо сейчас, вернуться и…

Катя молча отстранила от себя и чай, и Клавдия, направилась в соседний кабинет. Там сидели двое сотрудников розыска за ноутбуками. Катя попросила их найти в файлах точный адрес Сусанны Папинака — ее ведь опрашивали после задержания домработницы Лихотиной-Жанет, а это значит, в файлах был ее номер квартиры в доме, где кафе «Донна Клара». И самое главное — код домофона, чтобы войти в подъезд.

Сыщики отыскали, Катя записала.

Вряд ли она мне сейчас обрадуется… Вряд ли что-то объяснит. Захлопнет дверь перед носом, но я…

Я должна…

Я все равно должна попытаться.

Катя взяла со стула свою сумку, накинула куртку.

— Пока, Клавдий, — она коснулась его плеча.

— Вы домой? — спросил он. — Гущина не дождетесь?

— Нет.

— Вы не домой, — он читал по ее взволнованному лицу. — А куда?

— Мне надо вернуться на Патриаршие.

— Зачем?

— К ней. — Катя смотрела на него — ну не мучай меня вопросами, Клавдий Мирон Мамонт. Лучше помоги, если можешь.

— К Сусанне?

— Она что-то имела в виду. Она что-то знает. Мне необходимо это выяснить.

— А до завтра это подождать не может? Поздно уже. Да и она как фурия на вас орала. Дайте ей успокоиться до утра.

Катя на секунду согласилась, даже положила сумку снова на стол, но потом…

Что это было? Предчувствие? Или просто решимость? Она вдруг подумала, что до завтра все это ждать не может. Нет, надо сейчас, иначе будет поздно.

— Клавдий, мне лучше пойти сейчас.

— Ладно, поедем, — согласился он.

— Вы что, со мной?

— Конечно. Не хочется отпускать вас одну к злой тетке.

— Нет. Мне лучше одной к ней пойти, — настойчиво сказала Катя. — Я попробую с ней сама.

— Я мешать, что ли, буду? Ну ладно, подброшу вас сейчас на Малую Бронную и подожду в машине.

На это Катя не знала, что возразить. Они снова покинули Главк, сели в машину Клавдия и через пару минут воткнулись в гигантскую пробку на Никитских Воротах. Было девять часов вечера, но пробка и не думала рассасываться, растекаясь по бульварам, по Малой Никитской вплоть до Садового кольца.

— В такое время лучше пешком ходить, а не ездить, — сказала Катя. — Мы здесь час простоим, а пешком всего минут пятнадцать. Я пошла пешком, Клавдий.

— Хорошо, идите пешком, — он и на это согласился. — Я потискаюсь в пробке, объеду и буду ждать вас в Спиридоньевском переулке. Позвоню сразу, как припаркуюсь.

Катя пошла быстрым шагом по Спиридоновке к Патриаршим. Улица вначале была довольно пустынна, но чем ближе к Патрикам, тем оживленнее она становилась. Катя дошла до угла Спиридоньевского переулка, хотела было повернуть в него, к дому Сусанны, но ноги вдруг сами понесли ее дальше. И вот она свернула в Большой Патриарший, через пару минут показался сквер и пруд.

Катя не могла себе объяснить, зачем сделала этот крюк. То ли для того, чтобы унять волнение, собраться с мыслями, как ей строить беседу с рыжей женщиной, которая ненавидит полицию. А может, ей просто хотелось взглянуть на это место снова?

Пруд как магнит притягивал к себе. Все декорации были знакомы, узнаваемы, но выглядели снова так, будто они чужие. Желтый ресторан «Павильон». Розовый дом — прекрасный и богатый дом, где жила она, съевшая сердце своего любовника, вырвавшая это трепещущее, окровавленное мужское сердце из разрубленной груди. Черная стылая вода, отражающая свет фонарей, аллея, по которой гуляли поздние зеваки. Окна, окна, окна — темные окна пустующих фешенебельных квартир. Желтые такси, сворачивающие на Малую Бронную из Ермолаевского и с Садового кольца, яркая вывеска цветочного магазина «У царевен», освещенные окна баров, шорох шин по мостовой.

Катя двигалась вдоль фасада Дома на Патриарших, где располагалась галерея, и фасада розового дома, глядя вверх, на цветочные ящики, которые скрывала темнота.

Она завернула за угол и шла теперь тем же путем, что и Сусанна, когда уходила прочь, выкрикнув все свои оскорбления и загадки.

Потом Катя взглянула вверх и увидела бывший дом Госстраха — дом-«cтраха» нависал над ней. Кремовые балконы, на которые никто никогда не отваживался выходить, панорамные угловые окна.

Катя нашарила в сумочке точный адрес, шагнула в арку, подошла к двери подъезда и набрала код.

Сезам, откройся.

Она очутилась в просторном и чистом подъезде бывшего образцового дома соцбыта и снова взглянула на бумажку с адресом — Сусанна жила на третьем этаже.

Здесь во многих квартирах сохранились знаменитые двустворчатые входные двери. Двери Сусанны были белыми.

Катя нажала кнопку звонка.

Динь-дон.

Она знала, что ее разглядывают на экране домашнего монитора. Сусанна была вправе не пускать ее.

Но дверь открылась.

Рыжеволосая женщина стояла на пороге. Она была босая и в костюме для занятий йогой из серой фланели.

— Вы зачем пришли? — резко спросила она. — Что, моя очередь настала? Теперь менты пришли за мной? Что я сделала? Какую статью мне пришьете?

— Я пришла с вами поговорить, — ответила Катя.

— О чем мы можем говорить? Уходите.

— Чудовищные обстоятельства убийств, — сказала Катя. — Там, в Дятловке.

— Я не знаю, о чем вы. Убирайтесь, — Сусанна попыталась захлопнуть дверь.

Но Катя удержала дверь рукой.

— Пелопея была в этом доме. Ее парень убит. Я повторяю: обстоятельства его смерти чудовищны. И его мать тоже убита.

— Я ничего не знаю ни про какие убийства.

— Но там много нестыковок, — настойчиво продолжала Катя. — Там многое непонятно. Не сходится. Моего шефа и моего напарника потрясло то, что они увидели в доме. Они считают, что это она. Что она притворяется — сейчас и тогда. Что ее амнезия — это симуляция.

— Не верить людям — ваш главный метод. Когда нет доказательств, просто повесить все или на того, на кого удобно, или на кого укажут.

— Ошибаться могут все. Вы полгода жили бок о бок с потенциальной убийцей. С вашей домработницей Лихотиной. Вы забыли, что она сделала с дочерью вашей лучшей подруги?

— Я понятия не имела о ее прошлом. Регина мне никогда не рассказывала ни о своей юности, ни о конкурсе красоты, ни об этой бабе чокнутой. Что вы меня обвиняете, когда она сама десятки раз бывала здесь, разговаривала со Светкой? Она даже ее не узнала!

— Я не обвиняю вас. Я говорю, что ошибаться могут все. И мне кажется, мои коллеги с Пелопеей ошиблись. Я не знаю, в чем тут дело, я просто чувствую: что-то до сих пор от нас скрыто. Мы чего-то не знаем, может быть, самого главного в этом деле. Основного.

— Вы пытаетесь меня расколоть? Вызвать на откровенность? — Сусанна прищурилась.

— Нет. Я прошу вас мне помочь. Мне показалось, что, когда вы кричали там, на улице, вы сами пытались предостеречь нас от крупной ошибки. Непоправимой ошибки. Вы не хотели, чтобы Пелопея страдала. Но поймите, ее сейчас считают виновной в таких вещах, от которых стынет кровь в жилах.

Сусанна смотрела на нее, а потом шире распахнула дверь.

— Черт с вами, входите. Поговорим.

Она указала Кате куда-то в глубь огромной, прекрасно обставленной квартиры, где все свидетельствовало о вкусе, утонченности и богатстве хозяйки.

Катя миновала холл — отсюда двери уводили в гостиную и кухню. Рядом с кухней располагалась большая ванная, отделанная мрамором. Дверь ее была распахнута. Там царил полумрак и горели свечи. В воздухе квартиры стоял терпкий, пряный аромат благовоний.

Сусанна указала на просторный зал. Это была ее мастерская — богемный хаос и беспорядок.

— Садитесь, — хозяйка кивнула на диван, заваленный яркими подушками.

Она взяла из фарфоровой коробочки длинную ментоловую сигарету и закурила.

— Я ни про какие убийства ничего не знаю, — повторила Сусанна.

— Вы встречали парня Пелопеи по имени Артем? Старше ее, красивый мужчина. Он работал охранником в клубе.

— Нет.

— А ваша домработница Лихотина их вместе видела, и не однажды…

— Так и допрашивайте ее. Чего вы ко мне заявились на ночь глядя?

— Мне показалось, что, когда вы кричали на меня на улице, вы пытались мне что-то сказать. Нечто большее, чем оскорбления.

— Вам так показалось? — Сусанна выпустила из ноздрей дым. — И вы не обиделись на мои вопли? Вопли и ругань — это признак отчаяния. Вы не обидчивы? У вас толстая шкура полицейского? А вы такая молодая.

— Я не находила себе места всю обратную дорогу. И решила вернуться к вам. Я хочу услышать, что вы пытались мне сказать.

— Это не имеет никакого отношения ни к каким убийствам. Я про убийства вообще ничего не знаю. И я не это совсем имела в виду.

— А что вы имели в виду? Вы крикнули, что Пелопея пережила очень много, и так уже наказана сверх меры. Я так понимаю — своим увечьем, той страшной аварией. Вы сказали мне — там была и какая-то другая сторона. И что эта сторона тоже виновна. И что они все это преодолели — их семья.

— Я повторяю — это к убийствам не имеет отношения. Я говорила о другом.

— О чем?

— О чисто внутрисемейном деле. Неприятном. Если хотите — драме. Возможно, даже трагедии.

— Вы сказали, это случилось не сейчас и не тогда, а задолго до пропажи Пелопеи.

— Да, это выплыло на поверхность зимой. В новогодние праздники. Но Регина не одобрит, что я распространяюсь о ее семейных делах.

— Вы же хотите помочь — не нам, чертовой полиции, а ей — вашей подруге и ее дочери? Расскажите мне.

— Трагедия помочь не может. Там все было очень скверно в какой-то момент. Но они преодолели и это. Справились.

— Вы ведь не развод Регины с мужем имеете в виду? И не роман Платона с юной Феодорой, подругой Пелопеи? Это, как вы выражаетесь, выплыло гораздо позднее. А что выплыло тогда, в Новый год?

— Я снова заявляю, что это к убийствам не имеет отношения.

— Да, я верю вам. Но что произошло? Это было как-то связано с Пелопеей и… с кем? Кто другая сторона? Ее отец?

Сусанна смотрела на Катю, прищурившись от дыма.

— Там что-то было между ними, да? Я всегда думала, что… Платон ведь не родной ее отец, приемный, и… Ну, вы понимаете. Я права, да?

— Нет, не правы. Снова полицейский стереотип. Мерзкий папаша, насилующий свою дочь. Боже, как же вы банальны.

— Кто другая сторона? — спросила Катя, повысив голос.

— Ее брат.

— Гаврила?

— Гаврила-птенчик. — Сусанна покачала головой. — Это грянуло как гром среди ясного неба. В Новый год. Гаврила объявил родителям, что намерен жениться на Ло.

— Жениться на Пелопее?!

— Ну да. Он даже кольца купил обручальные. Сказал, что любит ее с шестнадцати лет, что у них связь. Что с точки зрения родства у них нет никаких препятствий для брака — потому что они дети разных родителей. И это действительно так. Они ведь даже не единокровные брат и сестра.

Катя почувствовала, как ее бросило в жар. Сердце забилось.

Обручальные кольца…

Их нашла в комнате Гаврилы любопытная горничная Надежда Ежова, продавшая им информацию.

Они ведь знали об этом…

Он хотел жениться…

Только им и в голову не пришло, на ком!

— Регина и Платон были в шоке. Парень просто истерил, настаивал на своем. На свадьбе с Ло. Она сначала дурочку из себя разыгрывала, затем родители к ней приступили с расспросами, и она призналась. Она все подтвердила. У них действительно с Гаврилой была многолетняя связь. Не постоянно — эпизодически. И это она его соблазнила — шестнадцатилетнего мальчишку. Она ведь старше, опытнее. Вот в чем ее вина. Вот в чем она провинилась. Есть вещи недопустимые. Свобода нравов среди молодежи — это факт, мы сами были не ангелы в их возрасте и потом, когда стали зрелыми людьми. Но есть определенные границы, которые нельзя переступать. Никогда нельзя переступать. — Сусанна курила. — Это родители и начали внушать Гавриле. Он был в бешенстве. Настаивал на свадьбе. Ло сказала, что никогда не выйдет за него, потому что это невозможно. Это противоестественно. Она попросила у него прощения. Платон хотел отправить его на пару лет за границу — учиться дальше. Гаврила ведь не какой-то раздолбай, он всегда был примерным мальчиком. Учился как бог, легко, с охотой. У него были такие планы в отцовском бизнесе! И вдруг это. Немыслимое дело — свадьба с Ло! Он наотрез отказался уезжать. Ло захотела жить отдельно. Она переехала сюда, на Патриаршие, в их квартиру. Гаврила очень переживал. Места себе не находил. Но о свадьбе больше не заикался. И там у них как-то сразу все пошло вразнос. Я думаю, что и Платон позволил себе отпустить вожжи с этой молодой дурочкой Феодорой, потому что он… Потому что в семье все пошло наперекосяк. Там сломалась самая основа, главная ось, на которой все держалось. Их семья распадалась. Пелопея тоже как-то сразу вся сдала, она ощущала свою вину перед братом и перед семьей. Она жила здесь, на Патриках, отдельно — сама по себе. Комплекс вины она глушила наркотиками. Я видела ее зимой — она выглядела скверно. А потом вдруг снова вся расцвела. И мне показалось, что она…

— Что?

— Как-то справляется с ситуацией. Они все начали справляться с ситуацией. Каждый по-своему.

Катя пыталась осознать то, что рассказала ей рыжеволосая женщина. Но мысли ее путались.

В дверь раздался звонок — динь-дон.

— Кто это там еще? — Сусанна подскочила на диване, затушила сигарету. — Неужто Регина? Из больницы вернулась? Сидите здесь, я не хочу, чтобы она видела вас у меня в доме.

Она затушила сигарету в пепельнице и направилась через свои просторные апартаменты в холл.

Катя осталась на диване. Она все никак не могла переварить то, что сейчас услышала.

Гаврила…

Не отец, как в мифе о Пелопее и ее отце…

Брат…

Не родной, а сводный брат.

Обручальные кольца, про которые они с Клавдием знали, и…

Свадьба…

Как там говорилось? — Как корабль вы назовете, так корабль и поплывет. Только вот кораблик по имени Пелопея плыл не туда, куда они думали, — без руля и без ветрил, по своим собственным, немифологическим законам. По законам семейного хаоса и…

Чего еще?

Катю внезапно сковал ужас, как в доме в Дятловке, когда полковник Гущин сказал ей о…

Сердце любовника…

Это не миф, это ведь… это было на самом деле!

Она услышала звук открываемой входной двери и негромкий возглас Сусанны:

— А, это ты… Девочка моя, что так позд…

Потом раздался придушенный вскрик.

Потом что-то упало — мягко и глухо, стукнувшись об пол.

Шепот. Возня. Какое-то сопение — там, в холле, у входной двери.

Катя вскочила на ноги.

Что там происходит?

Она хотела было окликнуть Сусанну, но что-то — возможно, инстинкт самосохранения, инстинкт близкой грозной опасности — остановило ее.

Стараясь ступать неслышно, она подкралась к двери мастерской. Отсюда холл был как на ладони.

Она увидела рыжеволосую женщину, распростертую на вощеном паркете.

А рядом с ней…

Катя ощутила, что у нее темнеет в глазах.

Грета по-лягушачьи сидела на корточках возле Сусанны, вцепившись здоровой рукой ей в волосы и пыталась повернуть ей голову.

Рядом стоял Гаврила — сутулый, в спортивной куртке, в шерстяной шапке, в резиновых хирургических перчатках. В руках его — что-то увесистое, замотано тряпкой и полиэтиленом.

На Грете — тоже хирургические перчатки.

— Разожми ей зубы. Таблетки… они на языке растворятся. Я потом камеру дверную испорчу. У нее в крови обнаружат колеса. Я тащу ее в ванную. Включи воду. Там немного надо сначала — я буду держать ей голову, она захлебнется. Потом мы, как обычно, наполним ванну. Это будет выглядеть как несчастный случай — передоз в ванной, мол, она захлебнулась. Ударилась о борт головой. Иди в ванную, включи воду. Я притащу ее туда. Она умрет через пять минут, захлебнется. В легких воду найдут. Она никому уже ничего не скажет. Перестанет болтать. А мать — наша мама, Грета… Она нас любит. Она тоже никому никогда ничего не расскажет о нас.

Он быстро бормотал это, но Катя слышала каждое слово.

Грета пальцами в резине протолкнула в рот беспомощной оглушенной Сусанне несколько таблеток. Гаврила вцепился ей в плечи, приподнял, потащил мимо гостиной, кухни.

— Полироль для пола, — процедил он сквозь зубы. — Прыскай, протирай тряпкой. Они тут будут все осматривать — чтобы никаких наших следов, никаких частиц, полироль все сотрет.

Грета встала с корточек на тощие ноги и ринулась в ванную. Через секунду там загудела вода.

Катя, скорчившись у дверей мастерской, лихорадочно думала, что делать. Этот внезапный хаос, обрушившийся на нее…

В этом деле все — хаос и смерть…

Съеденное сердце…

Они, эти двое — брат и сестра…

Двое против одной. Что у них еще в запасе, кроме таблеток, перчаток, монтировки в тряпках? Шприц с ядом, который обездвиживает в момент? Тиопентал натрия? У нее — никакого оружия. В мастерской — ничего, что могло бы за него сойти. На кухне, в ящике, наверняка есть ножи. Мстительница Жанет когда-то нашла там свое оружие. Но кухня рядом с ванной! Она здесь как в ловушке. Что делать? Броситься на Гаврилу с голыми руками?

Он, сопя, волок тело Сусанны по полу. Грета, согнувшись в три погибели, шла за ним с тряпкой, смоченной полиролью, вытирала пол.

Катя решила: как только они скроются в ванной, она метнется в кухню. Да, они ее сразу увидят, но у нее будет, по крайней мере, что-то в руках, чем можно обороняться и нападать. Спасти рыжую женщину. Попытаться остановить их и…

В кармане ее куртки зазвонил мобильный.

Она знала, кто это.

Клавдий Мирон Мамонт — преодолев пробку, он приехал к дому Сусанны. Он где-то там, на Малой Бронной или в Спиридоньевском. Но он ничем не может помочь ей сейчас, если только…

Она выхватила телефон из кармана куртки и…

Заскрипел вощеный паркет.

Бросив тело Сусанны, Гаврила в три прыжка очутился возле двери гостиной. Отсюда дверь в мастерскую была отлично видна.

Он увидел Катю.

Его взгляд.

Порой одной секунды достаточно, чтобы определить, что человек не в себе. Бешенство, страх, ярость, подозрительность, торжество, беспощадность, решительность.

Он не крикнул: а, это ты! Не крикнул: убью! Он лишь крепче сжал побелевшие губы. От его узкого лица отлила вся кровь. Но Катя сразу поняла: он ее убьет. Он не оставит ее в живых. Он перегрызет ей горло, как зверь. Потому что не в его правилах — сейчас и тогда, три года назад, — оставлять свидетелей.

Грета взвизгнула от ужаса, увидев Катю в дверях мастерской с мобильным в руках, который снова зазвонил, затем переключился на голосовую почту.

Гаврила бросился вперед, но Катя опередила его на долю секунды — она метнулась в спальню Сусанны, захлопнула дверь и…

Гаврила ударил в дверь ногой. Она навалилась на дверь всем телом. Он бился о дверь снаружи.

— Она нас видела! — шипела Грета. — Она… мы пропали… мы в дерьме! Слышишь ты, мы в полном дерьме!

Гаврила снова ударил плечом в дверь. Катя еле удержала ее. Створки затрещали под градом ударов. Она зацепила ногой белую деревянную подставку для вазы — ваза грохнулась на пол. Она схватила эту подставку и засунула ее ножку между ручкой двери и притолокой.

Удар в дверь!

Треск!

Хрупкая подставка треснула сразу же.

Катя метнулась мимо кровати.

В спальне ничего больше, лишь огромное панорамное окно от пола до потолка, гордость дома-«cтраха».

Окно не пластиковое, отделанное белым деревом, выходящее прямо на освещенный огнями рекламы и вывесок угол Малой Бронной и Спиридоньевского.

Удар в дверь!

Подставка почти съехала вниз — еще один удар, и она рухнет на пол, дверь распахнется и…

Катя схватила с прикроватной тумбы лампу и с силой швырнула ее в панорамное окно.

Звон осколков. Окно осыпалось стеклянным дождем на тротуар. Катя ногой ударила по торчащим осколкам внизу. Выскочила в оконный проем, держась за раму руками, и что есть мочи закричала на все Патрики:

— Помогите!!! Они убьют нас! Помогите! Мы здесь, на третьем этаже!!!

С улицы послышались удивленные возгласы.

О, Патрики неспящие, бессонные Патрики! Катя надеялась лишь на то, что ее услышат, когда дверь в спальню…

Треск, грохот. Подставка упала. Гаврила ворвался в спальню. Их разделяла лишь огромная кровать Сусанны.

— Помогите!!! Клавдий!!! Я здесь, наверху! Они убьют нас! Помогите!!! — орала Катя, и эхо ее голоса отлетало от фасадов домов, отскакивало от стен, летело к темному мертвому пруду.

Гаврила вскочил на кровать — два прыжка, и он был бы возле окна. Катя подумала, что он столкнет ее вниз.

— Помогите нам!!! — закричала она что есть силы.

И услышала внизу, на улице, голоса:

— Девка орет как резаная! Обкурилась, что ли?

— Там окно высажено!

— Эй, не вздумай прыгать!

— Что случилось?!

— Катя, я здесь!!!

Она не видела Клавдия в мигом образовавшемся на углу водовороте — Патрики неспящие выплеснули наружу из баров зевак и любопытных. Кто-то уже кричал, что надо вызвать полицию.

Катя страшилась оглянуться назад, цеплялась за раму, ожидая, что вот он… спрыгнет с кровати, ударит ее сзади так сильно, что она не удержится и…

Гаврила спрыгнул с кровати и бросился к выходу из спальни.

Где-то в глубине квартиры дико визжала Грета.

Потом хлопнула входная дверь.

— Клавдий, они пытаются скрыться! — заорала она вниз. — Гаврила и Грета, они сообщники! Они хотели убить Сусанну и меня! Не дай им сбежать!!!

Гул толпы внизу. Крики. А потом — рев автомобильного мотора.

Из дворовой арки на Малую Бронную вырвался серебристый внедорожник. Он сбил парочку, зависшую напротив арки в ротозейном любопытстве. Вопли боли, крики ужаса.

Внедорожник на полной скорости, распугивая пешеходов, в нарушение всех правил, развернулся, скрежеща по асфальту, и газанул в сторону Садового кольца. Завсегдатаи Патриков с криками и проклятьями шарахались от него прочь.

Катя знала, кто за рулем этой машины. И кто за пассажира.

А потом она услышала рев другого мотора.

— С дороги! — орал Клавдий Мамонтов. — Освободите дорогу! Полиция!

На трясущихся ногах Катя отошла от высаженного панорамного окна. Первым делом она позвонила дежурному по Главку.

Потом заковыляла в сторону ванной. Она не строила из себя героиню.

Она напугалась до смерти.

Все произошло слишком неожиданно.

Слишком вдруг.

Она знала, что он бросился в погоню за ними.

Но это ее уже волновало мало.

Она была счастлива, что жива.

Что этот парень… с которым она и виделась-то всего несколько раз и так мало говорила, и почти совсем не думала о нем, не брала в расчет, не убил ее.

В ванной гудела вода, свечи погасли. Все дышало ароматом, влагой и полным, тотальным распадом. Тщетой всех надежд.

Сусанна лежала на пороге ванной.

Катя опустилась рядом с ней на колени — как кукла, вместо суставов у нее сейчас были шарниры, окостеневшие, заржавевшие от пережитого ужаса и стресса.

Она пощупала пульс Сусанны — на запястье и на шее.

Пульс бился.

Рыжая женщина была жива.

Глава 49

Река — не пруд

Когда послышался грохот и панорамное окно третьего этажа дома, где жила Сусанна Папинака, осколками осыпалось на асфальт, когда в освещенном проеме появилась худенькая фигурка, цепляющаяся за раму и кричавшая во весь голос «Помогите!», он сначала подумал, что это сон.

Что он спит и видит то, что с некоторых пор снилось ему — он спасает ее.

Инстинкт телохранителя.

Бывшего.

Но это была реальность — Катя что есть мочи кричала в разбитом окне. И он понял, что стряслась беда.

Первым его порывом было броситься туда, в дом, в квартиру. Она кричала: «Помогите! Они убьют нас! Гаврила и Грета!»

Ему это вновь показалось дурным сном. Это юное пацанье, брат и сестра, — как такое возможно?! Что случилось в квартире Сусанны?

Его словно током ударило — если они вытолкнут ее из окна, он поймает ее. Было ли опять же это реальностью или нет — он не задумывался. Расталкивая собравшихся на углу дома заполошных зевак, кричащих и показывающих на разбитое окно, он мгновенно приготовился к тому, что Катя будет падать. И лихорадочно искал, как смягчить этот удар. Подставить себя, свое тело. Здесь третий этаж. Может, она сломает ему спину, но он поймает ее, удержит.

Он удержит ее. Спасет.

Инстинкт телохранителя.

И еще то, что он всем сердцем желал бы ей дать — свою защиту.

Но в следующую секунду все снова изменилось. Катя кричала в окне, что они пытаются сбежать — эти юнцы, Гаврила и Грета, что они пытались их убить, что они сообщники.

Не дай им уйти!

Из темной арки дома-«cтраха» с ревом вылетел серебристый внедорожник, сбив оказавшуюся на пути влюбленную пару. Парень отлетел к противоположной стене дома. Девица визжала от боли, корчась на тротуаре у освещенной витрины.

В салоне внедорожника — это был «Форд Эксплорер» — он увидел бледное, перекошенное лицо человека, вцепившегося в руль. Гаврила. На заднем сиденье визжала Грета — лицо тоже как белая маска, обрамленная светлыми патлами.

«Форд» развернулся поперек Малой Бронной и на полной скорости рванул к Садовому кольцу.

Его реакция была мгновенной. Чтобы оценить обстановку, хватило доли секунды: Катя в безопасности. Она вызовет подмогу. А он должен догнать убийц.

Он бросился к припаркованной машине, рванул с места, крича: «С дороги! Полиция!»

Вылетел на Садовую у булочной «Волконский» и сразу увидел серебристый «Форд», производивший нелепый и опасный маневр.

Дело в том, что внутренняя часть Садового кольца в этот вечер была забита машинами. Пробка стояла от Смоленской площади и дальше, до Триумфальной. А вот внешняя сторона Садового кольца выглядела относительно свободной. Машины по этой стороне ехали резво. И «Форд» с юнцами, нарушая все правила, пытался развернуться через сплошную в противоположную сторону, чтобы уйти от погони по свободной дороге.

Они развернулись под отчаянные гудки встречного транспорта, и он, перестроившись, проделал тот же опасный маневр — он должен был их догнать, задержать.

«Форд» мчался, вихляя по полосам, перестраиваясь то в первый ряд, то в третий, но он быстро нагнал их уже в начале Зубовского бульвара, стараясь подрезать и прижать к тротуару.

На секунду он поравнялся с ними и снова увидел их обоих — Гаврила что-то кричал сестре, а она билась на заднем сиденье.

Он не понял, что там у них творится — обезумели, что ли, они вконец от страха и паники, от погони, от того, что он вот-вот прижмет их к тротуару, заставив остановиться. Им было не по силам соревноваться в гонках с таким водителем-профи, как он.

Но Гаврила в этот момент, что-то крича, резко вывернул руль влево. Его внедорожник ударил в бок внедорожник Клавдия Мамонтова.

Скрежет, лязг, скрип тормозов.

Машины, ехавшие мимо, притормаживали, опасливо шарахались в сторону.

Стритрейсеры!

Гонки на «Геленвагенах» по Садовому!

Где-то сзади послышалась громкая сирена ГИБДД. Их настигали.

Там, в «Форде», это тоже знали, чувствовали и лишь прибавили газу.

На огромной скорости, ныряя из ряда в ряд, «Форд» промчался по Зубовской площади на красный свет, преследуемый Клавдием Мамонтовым. Вой полицейской сирены за спиной нарастал.

У метро «Парк культуры» «Форд» сделал странную петлю — метнулся к тротуару, притормаживая, словно хотел остановиться. В этот момент Клавдий догнал их и поравнялся с ними снова. Они там, в салоне, снова кричали, орали. Ему показалось, что девчонка на заднем сиденье пытается открыть дверь.

Но «Форд» снова газанул вперед, промчался под эстакадой. Клавдий опять нагнал их, прижал к обочине в начале Крымского моста. И в этот момент замешательства задняя дверь распахнулась и оттуда словно выпал какой-то клубок.

В суматохе, в свете фонарей, Клавдий сначала даже не понял, что это выпрыгнула Грета.

Она ударилась плашмя грудью о гранитный бордюр.

А «Форд» снова боком таранил подрезавший его внедорожник Клавдия и с ревом вырывался вперед — на мост.

И тут Клавдий увидел впереди синие сполохи — полицейская машина мчалась им навстречу по разделительной полосе, отчаянно сигналя в дополнение к сирене и пытаясь прорваться наперерез злостным нарушителям в плотном потоке запрудивших Крымский мост машин.

Полицейских заметил и водитель «Форда». Он начал сбавлять ход на середине моста, осознав, что очутился в ловушке. Вот он почти остановился на мосту и…

Клавдий дал по тормозам, выскочил из машины, бросился к «Форду». Он увидел Гаврилу за рулем.

Парень смотрел на него в упор, а потом резко вывернул руль, стараясь задавить преследователя — Клавдий отскочил в сторону.

И в этот момент мотор «Форда» снова взревел. Машина повернула почти под прямым углом, въехала на высокий бордюр, сбила ограждение и…

«Форд» с высоты моста ринулся навстречу черной воде.

Он падал почти вертикально.

Всплеск!

Желтые фары.

Серебристая крыша…

Вода сомкнулась.

Клавдий подбежал к ограде — «Форд» был уже внизу, опускался на дно.

Клавдий содрал с себя пиджак и прыгнул с моста в Москву-реку.

Мгновение он ничего не ощущал, лишь удар о воду, затем все его тело разом почувствовало ледяной холод осенней воды. Он нырнул — внизу под ним светили фары утонувшего «Форда».

Машина застыла в воде почти вертикально — багажник, задние колеса.

Клавдий ощутил, что ему не хватает воздуха в легких. Холод был нестерпимый. Вода сковывала его, словно это был холодный жидкий свинец. Чернильную темноту пронзали лучи все еще горевших автомобильных фар.

В их свете Клавдий увидел тело, безвольно парившее в воде рядом с открытой дверью машины. Нога Гаврилы зацепилась за ремень безопасности. Его рот был широко открыт в последнем крике, когда вода хлынула в легкие.

Клавдий сделал над собой титаническое усилие — рывком опустился ниже, схватил Гаврилу за руку и дернул, увлекая его за собой на поверхность.

Тело походило на манекен — никакого отклика, никакой воли к жизни. Все было уже кончено.

Рука утопленника выскользнула из руки Клавдия, и Гаврила начал медленно, как гигантская медуза, опускаться на дно.

Фары затопленного «Форда» погасли.

Клавдий очутился в кромешной тьме и рванулся к поверхности.

Через секунду он выскочил из воды, кашляя, фыркая как тюлень, почти не чувствуя свое окоченевшее, онемевшее тело.

Сверху, с моста, кричали люди.

Рядом с ним на воду шлепнулся деревянный спасательный круг.

Глава 50

Свадьба

С первыми настоящими заморозками листья на деревьях сквера почти облетели. Но ни один осенний лист по-прежнему не коснулся воды. В Патриаршем пруду отражались дома, небо, и что-то еще мелькало там, словно призрак в зеркале, — то, что боится слов и не терпит точных описаний, сохраняя зыбкость, тайную угрозу и обещание когда-нибудь вернуться вновь.

Кате казалось, что лучший выход — это глубоко нырнуть в Патриарший пруд, как нырял Клавдий Мирон Мамонт за уже мертвым Гаврилой, нашарить на бетонном дне пробку и выдернуть ее к черту — разом спустить стоячие воды, как спускают кухонную раковину, чтобы Патриаршая вода Козьего болота, пропитанная страхом, ложью, недомолвками, тайнами, липкой сладкой кровью сердечной мышцы и смрадом смерти, утекла прочь.

Прочь…

Подобные идеи посещают нас лишь во сне. Катя много, возможно, слишком много спала в эти дни, отрешаясь от всего.

Во сне словно невидимый сфинкс задавал ей странные вопросы, которые приходят на ум лишь на Патриарших и вроде как совсем не имеют отношения к текущим делам.

Какого цвета были глаза у нечеловека с тростью, одетого в серый костюм и берет, восседавшего у пруда на скамье, на которой никто не сидит? Один глаз — мертвый. А другой? Какого цвета — карий или зеленый? Или все вместе?

И куда откатилась та самая голова, отрезанная трамвайным колесом — на рельсы, которых вроде никогда и не было на Малой Бронной, или к ограде Патриаршего сквера?

Другую голову — голову Виктора Кравцова — криминалисты нашли в месте, указанном Гретой Кутайсовой. В лесу, ближе к Калужскому шоссе, в промоине под корнями старой березы, в нескольких сотнях метрах от места захоронения трупа. Голова, кисти рук, все то, что было удалено, чтобы тело Кравцова не опознали. Одна из главных улик.

— Такие преступления совершают только двадцатилетние, — сказал полковник Гущин, включая запись допроса Греты Кутайсовой. — Кто постарше сто раз бы подумал. А здесь — сплошной импульс и злость, смесь жестокости, наглости, страха разоблачения, дерзости, зачатков плана, везения и при этом редкой безалаберности и потери контроля над ситуацией. И еще, конечно, того, что было движущей силой всего.

— Что же это? — спросил Клавдий Мамонтов, хотя, как и Катя, знал ответ.

— Ревность и патологическая страсть. Что касается убийства Артема Воеводина — это абсолютно точно убийство по страсти. Причем он был объектом страсти обоих убийц. Но это не касается трех других жертв — там лишь попытка скрыть содеянное.

Вот так… Сложнейшее многослойное дело, сотканное из поразительных совпадений, тайн, намеренной и ненамеренной лжи свидетелей и информаторов, многозначительных умолчаний, ошибок, недомолвок, шантажа и старых грехов, Гущин объявлял убийством по страсти и ревности. Он любил лаконичные формулировки.

Они сидели в кабинете Гущина — Катя и Клавдий. Катя три дня не ходила на работу. Все эти дни она пряталась от жизни, от событий и в основном спала.

Больше всего ей хотелось, чтобы все, что они видели и пережили, чему стали свидетелями, осело на дно Патриаршего пруда, словно мутная взвесь. И тогда можно было бы уже судить беспристрастно, как и полагается тем, кто занят расследованием.

Когда она появилась в Главке, внешне вроде бы ничего не изменилось. Но в душе Катя знала: перемены произошли, и они глубоки.

О переменах свидетельствовала и крайняя скупость суждений обычно словоохотливого при полном раскрытии дела полковника Гущина, и странная, неподвижная тьма в серых глазах Клавдия Мамонтова. Он не мог простить себе того, что не вытащил Гаврилу из воды. Он считал это тем же самым — собственным поражением, личной катастрофой, как и в случае с работодателем, покончившим с собой.

Не было слов у Кати, чтобы утешить его. А винить его в смерти Гаврилы, которому в случае суда грозило бы пожизненное, уж точно никто в Главке не собирался.

И тем не менее.

Катя видела: Клавдий не находит себе места.

Полковник Гущин включил запись допроса Греты Кутайсовой. Она все еще находилась в тюремной больнице — прыжок из машины брата стоил ей двух сломанных ребер и ключицы. Это помимо ножевой раны в предплечье. Там, на мосту, Грета не захотела умирать — падать с высоты и тонуть в стылой воде. Она сидела на больничной кровати в байковом халате, в гипсе. Смотрела отсутствующим взглядом, но была внешне спокойна, даже холодна.

Катя подумала: передать стиль ее повествования можно лишь буквально, с репортерской беспощадностью, потому что никакое воображение журналиста неспособно изобразить эту смесь простоты, точности описываемых действий и жуткого смысла, что за этой почти детской инфантильной простотой скрывается.

— Сначала она вообще отказывалась от показаний. Не хотела отвечать на вопросы, — сообщил Гущин, прибавляя звук. — Следователь сказал ей, что тогда он устроит ей встречу с матерью Региной, и та сама станет задавать ей обо всем вопросы. Грета сказала — нет, ни за что, только не мама. Я вообще не хочу ее видеть, не хочу ничего ей говорить. Лучше я скажу все вам. Почти детская реакция, страх перед родителями. И такие чудовищные деяния. Как это совместить? Я не понимаю. Но в результате мы имеем ее чистосердечное признание.

На пленке Грета смотрела на свои руки, сцепленные на коленях.

— Все дело в том, что они были неразлучны, — сказала она. — С детства. Они всегда были вместе, заодно — он и Ло. Он ей подчинялся во всем. Мне он однажды сказал, что любил Ло уже тогда, когда меня еще не было на свете, когда я не родилась.

— Ваш брат? — Голос следователя нейтрален.

— Угу. Мама и папа всегда были заняты только собой. А мы жили в нашем доме как бы в другом измерении. Ну, отдельно от них, сами по себе. Я в тринадцать лет уже заметила, что Ло с ним спит. И это она его соблазнила. Он делал все, что она скажет, он поклонялся ей. Знаете, как в мифах богам поклоняются? Богиня — Афродита или Юнона — и смертный. Так и у них было. Ло это нравилось, она любила быть обожаемой, любила нравиться. Любила командовать, любила очаровывать. Конечно, ей его было мало — у нее со школы всегда было полно парней. Но она его жалела и никогда не показывала, что это у нее с кем-то всерьез. Она всех отшивала, как только видела, что он ревнует и бесится. И он все это терпел. Она же красивая была, очень красивая, наша Ло. Она всех гнала прочь, и они на какое-то время с братом соединялись. Я все знала. Но я никогда ничего им не говорила. Меня это не волновало, даже наоборот. Когда он сказал, что женится на Ло, я даже обрадовалась — будем всю жизнь все вместе.

— Ваш брат Гаврила хотел жениться на Пелопее?

— Угу, — Грета кивнула. — А что тут такого? Они же неродные. Гаврила мне сказал — это лишь родным нельзя, потому что гены, кровосмешение и дети-уроды могут родиться. А они были совсем неродные, и дети бы родились нормальные. Он ждал лишь окончания университета, чтобы папа взял его в дело, в фирму, чтобы у него были средства. Он купил кольца на свадьбу — мне их показывал: для Ло — с бриллиантами, себе обычное. Когда он сказал маме с папой, что просит руки Ло, те выпали в осадок. А она… она, мне кажется, сделала вид, что тоже в шоке. Она увидела, как реагируют папа и мама. И испугалась. Отмотала все назад. Сказала: нет, нет, ни за что, это невозможно. Она отказалась от него, причем сделала это при родителях. Она их поддержала, когда они отправляли его за границу, выгоняли из дома. Он решил, что она его предала. Я думаю, это была первая причина того, что он слетел с катушек. Он плакал. Он так плакал! Он кольца выбросил в мусор, понимаете? А Ло сразу же уехала на Патрики, в нашу берлогу. Дома начался такой бардак! Папа спутался с этой… вы знаете, о ком я. Ло начала колеса глотать — на Патриках это просто. Потом вроде как-то все устаканилось. Ло позвала его опять к себе. Они вроде помирились. Нет, они не спали уже. Ло это отвергала. Но мы общались, мы виделись. Мы пытались все это как-то преодолеть. Не знаю, на что он надеялся. Может, думал, ему удастся в будущем ее уговорить, он не хотел отступать. Он любил ее без памяти, насмерть. У него вообще никого не было, вы это понимаете? Никогда, никого, никаких девчонок. Только Ло. Мы снова были вместе — только мы. И я думала… Мне же было тогда всего пятнадцать — идиотка наивная! — Грета ударила хлипким кулачком по худой коленке и сразу же поморщилась от боли, от ран, от переломов. — Появился тот, другой. Я сама… это я с ним познакомилась. Это я виновата.

— Вы говорите об Артеме Воеводине?

Грета кивнула, она опустила голову и долго молчала.

— Я как увидела его, так сразу поняла, о чем братишка толковал, — насмерть, понимаете? Можно насмерть влюбиться, сразу и на всю жизнь. Артем был такой… У меня крылья выросли. Я думала, что тоже ему нравлюсь. А потом он увидел Ло и… В общем, мы с братишкой сразу очутились в одной лодке. Корабль дураков. Корабль отверженных. Корабль лузеров убогих. Гаврила тоже понял, что на этот раз все по-другому. Артем Ло не то что приглянулся, как ее прежние парни, нет, она буквально прилипла к нему. Прикипела и телом, и душой. И он к ней. Черт, скажете — они были созданы друг для друга? Но это я первая увидела его, выбрала его, познакомилась с ним! Я, я, я! Ну и что с того, что он старше, что он взрослый мужик?! Я надеялась, что он… что он просто трусит — мол, я малолетка. Он этого боится. Скажет: давай подождем, а? Я готова была ждать хоть сто лет. Но нет, он был без ума от Ло. Он влюбился в нее, а она в него. Я как-то приехала к ней на Патрики. И он явился. И по их взглядам было ясно: я лишняя, они ждут не дождутся, когда я свалю. А я назло сидела там с ними. Я даже вешаться на него начала. И он меня отшил — сказал: детка, не пора ли тебе домой? Ло засмеялась мне в лицо. Я ушла, был вечер. Я стояла у дома, смотрела на окно — туда, где сейчас спальня. Они были там — целовались, занимались любовью. Потом я оглянулась и увидела: Гаврила тоже стоит рядом и смотрит на окно. Я не знала, что он тоже околачивается на Патриках. Я ему сказала: они там. Он ее трахает. Я его ненавижу. Они, возможно, поженятся, и это у них будет свадьба, будут дети, а не у нас. И он сказал мне: я убью его. Вот так просто и сказал, негромко. И я сказала: я тебе помогу.

Грета подняла голову от сцепленных пальцев. Глаза ее блестели.

— Это на первый взгляд лишь кажется, что невозможно и страшно. Все возможно, когда очень любишь и одновременно хочешь, чтобы тот, кого ты любишь, лучше умер, чем достался… Он сам все придумал. И все как-то удивительно гладко сложилось. После скандала на дне рождения папы с Феодорой мама уехала за границу приходить в себя, нервы лечить. Папа тут же начал открыто с Феодорой встречаться, дома не ночевал. Мы с братом готовились, ждали… Даже с консьержками повезло в доме — ну, чтобы они не засекли нас. Одна заболела, а эта психичка… ну, вы знаете, о ком я, — она работала сутки-двое. Гаврила притворился, что он смирился, что Ло и Артем… Он даже подружился с ним. Сказал — я боюсь за Ло. Здесь, на Патриках, она вся в наркоте, дилеры к ней тропу протоптали. Я боюсь — в один прекрасный день случится передоз. Надо что-то с ней делать, куда-то увезти ее, побыть с ней, ты не мог бы помочь? Разве влюбленный мужик, у которого постоянный стояк, не клюнет на такое? Артем обрадовался. Сказал: да, надо на какое-то время увезти ее из квартиры. Я возьму в клубе отпуск, у меня отгулы. У меня дом в Бронницах, в лесу, классное место. Как дача. Увезем Ло туда. Он сам шел навстречу своей судьбе. Разве вы не понимаете?

— И что было дальше?

— Гаврила мне всего не говорил. Всего, что он задумал. Но я знала: Артема он убьет. Он хотел сделать это там, в доме в лесу. На Патриках куда бы мы труп из квартиры дели? А там легче. Они созвонились с Артемом — Гаврила жаловался, что Ло снова в отключке, что надо увозить ее немедленно. Артем сказал, что уладил все с отпуском. Он приехал на Патрики, мы были уже там. Ло была никакая.

— Она что, сама приняла «ангельскую пыль» и снотворное?

— Нет. Это Гаврила ее напичкал. Когда «пыль» жрешь — ты как зомби, счастливый смеющийся тупак, ничего не соображаешь, не помнишь. А снотворное — это чтобы не очень активничать, чтобы быть квелой, управляемой. Он все рассчитал. Он все эти вещи у дилера сам купил.

— И тиопентал натрия?

— Угу. На Патриках дилеры через ветклиники достают. Надо лишь заплатить, сколько скажут. Артем приехал на своей тачке, она у него не ахти была, наша лучше. Гаврила предложил — поедем на нашей. Он согласился, свою оставил у дома, в Большом Патриаршем. Мы все сели и поехали. Ло хихикала, потом начала дремать. Приехали туда, к Артему. Все, как он сказал: дом в лесу. Он его сам ремонтировал. Я подумала: вот было бы классно здесь нам — он со мной, Гаврила с Ло! Но это была мечта, утопия. Гаврила его хотел вырубить, как только мы в доме окажемся, — ну, чтобы он сам все открыл — ворота, дверь входную. Мы вошли туда, там все бедное. Артем Ло вел, чуть ли не на руки ее хотел взять. И в этот миг Гаврила ему сзади в шею шприц всадил с этим препаратом, который вырубает. И… я не забуду, как Артем обернулся и… мы бы ни за что с ним не справились, он же такой силач. А тут он лишь захрипел и повалился к нашим ногам. И в этот момент появилась она.

— Кто?

— Его мамаша, — Грета снова надолго умолкла. — Мы и не знали, что она там живет. Артем ничего о матери не говорил. Вообще. Если бы только мы знали, что она в доме, мы бы не стали… Мы бы… А тут такое дело. Она, как мы поняли, в подвале убиралась. Услышала шум в доме. Она подумала — воры. Испугалась. Вышла с топором в руке.

— С топором?

— Ну да. Как в кино. Старуха с топором. Она увидела Артема на полу, закричала страшно и… Это она на Гаврилу с топором бросилась. А он ударил ее, сбил с ног, вырвал топор и шарахнул ее по голове. Все произошло в секунды. Я даже опомниться не успела. А потом он подскочил к Артему, тот валялся на полу. И ударил его топором в лицо. И еще раз. И еще. Я думаю, он в этот миг просто с ума сошел. Обалдел от крови. Я его никогда таким не видела. Он вел себя как сумасшедший. Как зверь. Я начала плакать, а он мне: ты же сама этого хотела. Дело сделано. Я его убил и мать. А теперь — не время скулить, время играть нашу свадьбу.

— Свадьбу? — Следователь поперхнулся.

— Он потащил тело Артема на кухню. Разделся сам до трусов, сказал, чтобы кровь одежду не перемазала, — нам ведь еще возвращаться. Он и Ло раздел. Совсем. Догола. Сказал, что и ее одежда будет чистой. Она тупо на все глазела. «Пыль» и снотворное — это жесть. Она была как кукла неживая. Он и мне дал тоже.

— Фенциклидин?

— Нет. — Грета покачала головой. — Кокс. Это чтобы мне не было страшно. Я не знала, что он задумал. Он сказал — раз не получилось свадьбы обычной, будет другая свадьба. Они с Ло станут мужем и женой и скрепят свой союз тем, что соединит их навсегда, — кровью и плотью. Как в церкви. Он сказал, что в мифах и не такое бывало. А это реальная история великой любви. Съеденное сердце.

— Я не совсем вас понимаю.

— История великой любви, — упрямо повторила Грета. — Еще песенка об этом есть у трубадуров: сладостно-злая грусть, что амор мне дал, жжет, заставляя кровью унять пожар страсти… Мы как-то давно все вместе дурачились — он, Ло, Феодора, я… Когда все еще было нормально, обычно… Это Феодора рассказала нам историю о съеденном сердце. Ей не мифы нравились греческие, а вот такие средневековые истории. И брат это, видно, вспомнил в тот момент. Я же говорю — он был как безумный. Он ударил его по груди топором… Этот момент я почти не помню. Мне плохо стало. Наркота начала действовать. Я лишь помню — там все было в крови, на этой кухне. И Ло голая была в его крови, и он… Гаврила, тоже. Он зажег плиту, поставил сковородку на огонь. Он съел… прожевал… и дал ей кусочек. Он сказал, что они сочетаются браком, это их свадьба, как древняя мистерия. Что они теперь муж и жена. Что союз их нерасторжим навек: кровь, смерть и сердце соединило их. И это сильнее, чем венчание, чем штампы в паспорте. Ло жевала, она улыбалась, она была вся еще в «ангельской пыли». Пахло горелым мясом. Я отрубилась там, на этой кухне.

Пауза.

Следователь не сразу задал вопрос.

— Что произошло потом?

— Я почувствовала, как кто-то меня трясет. И очнулась. За окном было темно. Гаврила — в панике. Он сказал, что Ло ушла. Пока он перетаскивал трупы в подвал, она открыла дверь и ушла из дома. Наверное, снотворное отпустило. Она убежала под кайфом. Мы выскочили во двор. Было уже поздно, не знаю, сколько времени. Вокруг — тьма и лес. Гаврила боялся кричать, звать ее. Нас могли услышать. Он сказал, что надо все собирать. Подчищать за собой и ехать ее искать. Мы метались по дому. Я собрала одежду Ло, трупы были уже в подвале, но вокруг — ад. На нас не было ни перчаток, ничего, мы даже не предохранялись там. Мы там столько всего оставили… Но нас больше всего пугало, что убежала Ло. Мы впали в полную панику. Гаврила оделся, мы сели в машину. Потом он вернулся, нашел замок и повесил его на дверь. Мы хотели сделать хоть что-то. Я говорю — мы были в полной панике. Поэтому мы его даже не видели.

— Кого?

— Этого водилу Кравцова. Я вообще не помню, что нам встретились на дороге какие-то машины. Гаврила тоже не помнил. Мы вырулили на бетонку — ехали по ней медленно, смотрели в лес. Гаврила надеялся, что Ло может выйти на дорогу. Но бетонка уперлась прямо в поселок.

— Петровское?

— Я не знаю названия. Я вообще ничего не знаю там. Мы были как слепые. В полной панике. Мы его даже не видели там, на дороге! А он нас видел — как мы проехали мимо него, — он выезжал из поселка. Мы сразу, как только дачную улицу увидели, развернулись и рванули назад. Мы его обогнали на дороге. И он нас снова увидел. Он увидел нас, понимаете, — в салоне машины. А мы поехали дальше. Мы искали Ло. А она выскочила на ту чертову дорогу через десять минут после того, как мы проехали! И он, Кравцов, ее сшиб.

— Расскажите, что случилось дальше.

— Мы петляли по каким-то темным проселкам. Выехали на шоссе и попали в пробку — впереди была авария, и никого не пропускали. Мы два часа простояли. Вернулись на Новую Ригу уже утром. Папы дома не было. Мы не знали, что делать дальше. Утром папа позвонил и сказал, что Ло не отвечает на звонки — ни вчера, ни сегодня, ни по мобильному, ни по домашнему. Гаврила сказал ему, что поедет на Патрики. Он лгал отцу. Но во дворе осталась машина Артема, ее необходимо было оттуда забрать. Он потом рассказал мне, что специально разыграл сцену — начал стучать, звонить в дверь, так, чтобы соседи вышли. Чтобы было кому подтвердить, что он точно искал Ло. Машину Артема он отогнал куда-то на пустырь, в промзону. Я не знаю места. Он снял номера и разбил ее там — якобы это старая угнанная машина. Я умирала от страха. Я боялась собственной тени. А потом Ло нашлась. Нам позвонили из полиции и больницы в Бронницах. Папа после операции решил перевезти ее в Склиф. Там ей сделали новую операцию. Нам сказали, что Ло ночью сбила машина. Она долго была без сознания. Потом память потеряла. Совсем. Мы с Гаврилой боялись, что она все-таки вспомнит ту ночь, проговорится в бреду. Но она все забыла. И я подумала — это шанс наш. Это такое счастье, — Грета поднесла руки к лицу, словно собиралась смахнуть со щек слезы. Но глаза ее оставались сухими. — Мы с Гаврилой поехали в Склиф. Нас пустили к ней. Но она нас даже не узнала. У ее палаты мы столкнулись с ним… Я опять это даже вспомнить не могу. Какой-то мужик с букетом. Я даже внимания не обратила тогда. А он нас сразу узнал. Он нам потом сказал, ну, когда мы… Он нас узнал. Он же видел нас в салоне машины ночью — меня и Гаврилу. И он дождался нас, когда мы вышли от Ло, он увидел, в какую машину мы сели во дворе больницы. Он узнал и нашу машину.

— Но ведь три года прошло с тех событий.

— Я это чудом считаю, — сказала Грета бесстрастно. — И что нас не поймали. И что Артема не нашли. И что Ло все забыла. Год мы жили в панике, в страхе. Я не могу вам передать, что я чувствовала. Я боялась всего. И Гаврила тоже, хоть он и не сознавался мне. В ноябре, когда Ло опять лежала в больнице, он ездил туда, к дому Артема.

— В Дятловку?

— Я не знаю, как называется это место. Он сказал, что подъехал к дому — там все так, как мы оставили, — замок на воротах. Дом выглядит заброшенным. Их никто не хватился. Потом пришла зима, весна… Мы немного успокоились. Ничего ведь не происходило. Время шло. Ло кочевала из больницы в больницу. Потом они с мамой за границу уехали, в клинику. Потом вернулись. Мы опять были вместе. Только вот все изменилось. Ло стала другая. Как будто другой человек. Она постоянно ест… и все время мясо, словно все еще то пережевывает… с их свадьбы… А я с тех пор есть ничего не могу… Но я радовалась, что она все забыла. Я и сама хотела все забыть. Я Артема старалась не вспоминать, потому что он меня сам не захотел, но… Это сильнее меня было. А Ло навсегда перестала быть той, какой мы ее знали. Это наша вина… Что же мы наделали… Во что ее превратили… Я не этого совсем хотела. И Гаврила — он тоже. Он же не маньяк! Но он сказал мне, обещал, что, несмотря на то что Ло изменилась, он не изменится к ней. Он считает ее своей женой, они поженились, и это уже навсегда. Он сказал, что не бросит ее и будет о ней заботиться всю жизнь. Может, когда маме надоест ее опека над Ло, когда она снова вернется к своему шопингу, приятельницам и косметологам, то он заберет Ло с Патриков, они поселятся вместе, вдвоем. И он будет с ней до самого конца. Будет любить ее и защищать. И меня он поклялся защищать тоже. Так что это была защита. Он хотел нас защитить.

— От Кравцова? — спросил следователь.

— Да. Три года прошло. Я порой даже думала, что это все сон, кошмар, что я выдумала все эти ужасы. Так долго все было тихо, спокойно. Я думала — это навсегда.

Полковник Гущин нажал кнопку и поставил пленку на паузу.

— Пятнадцать лет девчонке, восемнадцать. В этом возрасте три года — целая жизнь, — сказал он. — Убийство двух человек кажется сном, страшной сказкой.

Снова пустил запись.

— Мы жили. Ло поправилась физически. Я даже к ее амнезии привыкла. Словно все с чистого листа… Но вдруг все разом изменилось. Он позвонил нам домой.

— Кравцов?

— Он позвонил вечером домой, на Новую Ригу. Он нам сказал потом, что телефон потерпевшей взял у своего адвоката — тот из дела списал. Я подняла трубку. Он попросил к телефону Гаврилу. Я сначала даже не поняла… Я лишь увидела, как Гаврила изменился в лице. Он словно умер на месте. На следующий день мы поехали к нему. Гаврила сказал — надо ехать, понять, чего он хочет. Он меня взял с собой для того, чтобы усыпить его бдительность, — мол, я пацанка… Кравцов так к нам и отнесся — как к недоумкам молодым.

— Где вы встретились?

— Он встретился с нами на строительном рынке. У него там павильон стройматериалов. Мы его еле нашли. Мы сидели в этом закутке — кругом полно народа, рынок. Там ничего нельзя было предпринять. Кравцов вел себя с нами как хищник в засаде. Он спросил, знают ли наши родители о том, что мы ездили той ночью по той самой дороге на нашей машине — брат и я? По нашим лицам он понял, что… Он так усмехнулся. Он сказал, что видел нашу машину в ту ночь и нас в ней. Но не придал этому значения, даже забыл сначала — он же сам шок пережил немалый, когда сбил ее. Он сказал, что она была вся в крови уже там, на дороге, в свете фар. И это его испугало. Но менты сначала так насели на него, что он думал лишь о себе. Он ведь ничего не мог поделать, как-то предотвратить тот наезд. Все случилось слишком быстро. И он боялся лишнее болтать, чтобы не усугубить своего положения. Потом он увидел нас в Склифе, узнал, выяснил у врача, кто мы такие. Узнал нашу машину — машину Гаврилы. Но и тогда он не придал этому значения. Потом он видел Гаврилу еще раз у следователя. Он хотел сказать о нас на следствии. Но дело затягивалось, шли экспертизы. И он решил оставить это до тех пор, когда экспертизы признают его виновным в аварии. Ну, как козырь защиты. Он ждал. Он знал, что полиция так ничего и не нашла, что появление Ло голой на дороге по-прежнему для всех полная загадка. И другого ничего не нашли — что она где-то пострадала до аварии или кто-то был убит или ранен. Он понял, что и мы тоже не сказали ни родителям, ни полиции о нашей поездке туда. Он находил это странным. И ждал, что будет дальше. А дальше дело закрыли, его признали невиновным в аварии. Суда не было. Ему показалось странным и то, что родители не стали иск подавать, чтобы он платил за лечение Ло. Он подумал, будто наша семья все это хочет замять. Что рыло в пуху. Но следствие, разбирательство продолжалось почти два года. Потом Ло с мамой уехали за границу — он и это выяснил. А у него начались проблемы с деньгами — в связи с кризисом его бизнес зашатался. Тогда он и вспомнил о нас с Гаврилой. Он нам заявил: не его дело, чего мы там вытворяли с сестрой той ночью и почему она вся была в крови, как вурдалак. Но если мы не хотим, чтобы об этом узнала полиция, мы должны ему заплатить. Много он с нас не возьмет. Миллион рублей. Я воскликнула: где же мы деньги возьмем? Я только после школы, Гаврила — студент. А он усмехнулся: семья богатая, у вас вон какая тачка — внедорожник приметный. Продайте, она два миллиона стоит. Миллион — мне, остальное вам. Гаврила сказал, что он ему заплатит. Попросил подождать два дня.

Мы уехали с рынка снова в панике. Гаврила заявил, что даже если он получит с нас деньги, он от нас не отвяжется. Мы всю жизнь будем у него на крючке. Мы должны помнить о доме с подвалом. И о нашем будущем. И будущем Ло. Он сказал, что сам все приготовит, но я должна поехать с ним для отвода глаз. Он и точно приготовился за эти дни. Купил топор в туристском магазине.

— Топор…

— Ну да, это же не пистолет — его легко купить. Гаврила уже понял, что это надежно. Ножом труднее. А топор тяжелый. Он опять достал у дилеров эту штуку — вырубон и шприц. Он позвонил Кравцову, сказал, что можно ехать в банк, он снимет деньги со своего счета. Мы встретились в Москве и сели к нему в машину. Я ту старую не помню — вроде это был какой-то грузовик. А новая оказалась легковушка, дешевая. Мы приехали к банку на Садовом кольце, у эстакады сразу за Таганским мостом. Там место открытое и безлюдное. Машины мимо едут. Кравцов ничего не заподозрил — день ведь белый, банк. Я была на заднем сиденье. Они вышли из машины. А я стала вылезать и сказала, что у меня оторвался брелок с серебряного браслета. Стала шарить на полу. Не нашла. Кравцов подошел к двери, наклонился, сунулся в салон, поднимая коврик. И в этот момент Гаврила ему всадил в плечо шприц. Он так и ткнулся в мои колени. Я вылезла в другую дверь. А Гаврила быстро засунул его ноги в салон, сел за руль, и мы поехали по набережной Яузы. Там есть одно место — склад. Он принадлежит Заборову, компаньону папы. Сейчас заброшен, там никого нет. Пуст и заперт. Гаврила просто взял от него ключи. Он подогнал машину прямо к складу, мы выволокли Кравцова. Затащили внутрь, двери закрыли. Там как в бункере. Гаврила связал его скотчем и начал прижигать, чтобы он быстрее в себя пришел. Он хотел выяснить, кому Кравцов еще о нас говорил. Он очнулся и стал просить нас отпустить его, клялся, что это была шутка, что и денег ему с нас не нужно. Гаврила его опять прижег. Спрашивал, кому он сказал о нас. И тот сразу выдал ее — свою бабу, с кем жил. Сказал, только она знает, он ей все рассказал, они вместе денег хотели на свой бизнес. Потом я вышла из склада и сидела в машине. А Гаврила его убил там. Я не видела, мне было плохо. Он сказал мне, что сделал все так, чтобы его не опознали. Я помогла ему затащить тело — оно уже было в пластике — в багажник. Но крови все равно было много. Еще был один пластиковый мешок. Я не спрашивала, что там, я догадалась. Гаврила сказал, что на складе тело нельзя оставлять. Если его найдут — дойдут по цепочке до нас. Склад ведь Заборову принадлежит, папиному тестю. Мы поехали к строительному рынку. Гаврила хотел закопать тело где-нибудь там. Мы обогнули рынок и свернули на лесную дорогу, въехали в лес. Нашли место и закопали тело. Потом покружили еще и нашли другое место, закопали голову и все остальное. Затем Гаврила сказал, чтобы я шла к поселку и села на автобус, ехала в Москву одна. А он избавится от машины Кравцова. Куда он ее дел, я не знаю, сказал, что бросил где-то в лесу.

— Что случилось дальше?

— Я ждала звонка Гаврилы в кафе. Ничего ведь еще не кончилось. Она — эта девчонка Кравцова — знала о нас. Гаврила позвонил и приехал за мной уже на нашей машине. И мы сразу отправились туда. Уже смеркалось. Там место такое чудное — я сначала думала, это кладбище, там ведь ангелы, надгробья. Я плохо соображала. Оказалось, это вроде мастерской всяких садовых поделок. Мы остановились, подошли к дому. Я постучала в дверь. Она спросила: кто там? А я ей: извините, мы мимо ехали, у вас такие фигурки замечательные, нельзя ли купить у вас гномов для дачи? Она открыла дверь — Гаврила ей бросил в лицо тряпку с ацетоном. Я же говорю, мы хорошо на этот раз подготовились, перчатки надели резиновые. Она не смогла вскрикнуть, вдохнула ацетон, он толкнул ее, повалил на пол. Захлопнул дверь и… Он убил ее. Она была живучая. Но он убил ее.

Грета долго, очень долго молчала.

— А что нам было делать? — спросила она после паузы. — Они бы все рассказали. Или шантажировали бы нас постоянно. У нас просто не было выбора.

— Что искали в сумке Быковой?

— В сумке? Я не помню… А, Гаврила забрал оттуда ее мобильный.

— Почему вы хотели убить Сусанну Папинака?

— Я не хотела. Это все Гаврила. Я же говорю, он слетел с катушек. И три года его не вылечили от паранойи. Я слышала, что она орала женщине-полицейской, когда Ло увозили в психушку. Я рядом ведь стояла. Я сразу поняла — мама проговорилась ей — они же подруги закадычные — о том, что Гаврила хотел жениться на Ло, что кольца купил. И Сусанна это имела в виду, она возмущалась, принять этого не могла и понять, и сказала, что они оба виноваты. Я позвонила Гавриле и просто ему изложила ситуацию. Я ничего такого не хотела, честное слово. Но я должна была его проинформировать. А он сразу распсиховался. Сказал: рыжая рано или поздно проболтается ментам. Мама и папа никогда ничего об этом не скажут. А вот у нее длинный язык. Она проболтается. И менты, которые уже трупы Артема нашли и остальных, смекнут, что у Гаврилы был повод ревновать и желать Артему смерти. Они прицепятся и начнут копать. И все раскопают. Поэтому рыжая должна умереть. Мы сразу пошли к ней домой, как только Гаврила вечером приехал. Он сказал: на этот раз все должно выглядеть как несчастный случай — мол, наглоталась колес и утонула в ванне. Она ведь любила в ванне при свечах расслабляться. А колеса на Патриках никого не удивят. Мы не знали, что у нее дома сидит эта девица из полиции. Я подумала, что сдохну на месте, когда ее увидела в дверях мастерской.

Грета снова умолкла.

Затем прямо взглянула в камеру и закончила свою исповедь:

— Но я не сдохла. Умерли все они, другие. А я жива.

Глава 51

Злая грусть

Это место обладало некоей тайной, путеводители не лгали. Катя часто думала о том, что все, что они видели и чему стали свидетелями, неотделимо от этого маленького пятнышка на карте Москвы: пруд, дома на четыре угла, паутина переулков, квадрат неба над крышами. Хотя действие драмы выходило за рамки этих декораций, все равно суть событий неразрывно была связана с Патриаршими прудами и их нынешними обитателями. Она спрашивала себя, сможет ли когда-нибудь вернуть свой прежний, беззаботный, светлый взгляд на это место? Или же уподобится многим и многим, кто упорно искал тайные знаки — нечто недосказанное и фантастическое, растворенное в повседневной реальности и быте?

Сладостно-злая грусть, что Амор мне дал…

Сладостно-злая грусть Патриарших…

Путеводители писали о том, что Патриаршие располагают к чудесам. Но чуда не случилось. Самого главного — того, чего втайне от всех Катя все же ждала.

Пелопея Кутайсова так ничего и не вспомнила.

Амнезия не выпустила ее из своих крепких объятий. Не получилось как в фильме-триллере или модном детективе, когда героиня внезапно вспоминает все, озаренная вспышкой, видением пережитого.

Нет, в этом патриаршем деле они установили все случившееся сами, без ее помощи, без ее участия.

Подобно Сусанне Папинака Катя считала, что в случае с Пелопеей, учитывая все произошедшее с ней и в их семье, — это подарок судьбы. Есть вещи, которые необходимо забыть, иначе психика окончательно сломается.

Этого мнения придерживался и полковник Гущин. Пелопею Кутайсову после ее возвращения домой из центра судебной и социальной психиатрии ни разу не вызывали к следователю. Более того, Гущин имел долгий разговор с ее матерью Региной, причем частный. Они встретились вне стен Главка, в маленьком кафе на Гоголевском бульваре. Катя о содержании этого разговора не знала. Гущин лишь сказал ей впоследствии, что родители отправляют Пелопею за границу, в ортопедическую клинику, на несколько месяцев. Об истинном финале дела Пелопея тоже ничего не знала — мать рассказала ей свою версию произошедшего: Гаврила и Грета совершили тяжкое ДТП, в котором двое пострадали (та парочка, что была сбита на Малой Бронной, к счастью, оба остались живы), а сам Гаврила не справился с управлением машиной и погиб.

Как все это будет выглядеть для Пелопеи впоследствии, через несколько лет, Катя боялась даже думать. Сколько времени удастся держать ее вдали от этой тайны? Способна ли на это семья, разлетевшаяся как клочья на ветру?

Несколько раз она видела Регину в стенах Главка и в следственном управлении. Мать семейства держалась изо всех сил. То, что она не уехала за границу с Пелопеей, а осталась, говорило в пользу того, что силы у нее все еще были, несмотря ни на что. Она вместе с бывшим мужем наняла для своей младшей дочери Греты очень дорогого и известного адвоката. И тот, хоть и знал свое дело отлично, пребывал в растерянности. Потому что это было страшное дело и одновременно внутрисемейное дело, в котором, защищая интересы в суде одного члена семьи, можно было навредить другому. Защищая Грету, можно было навредить Пелопее, непоправимо искалечив ее психику навсегда.

«Как они все это переживали? — думала Катя. — Родители — Регина и Платон? Как они восприняли истину, от которой волосы вставали дыбом?»

Платон Кутайсов, в отличие от жены, словно на автомате погрузившейся в судебные хлопоты, не подавал признаков жизни. Он выделил крупную сумму денег, но сам ни в чем не участвовал.

О его жизни знала лишь юная жена Феодора. Он заперся в доме и пил по-черному. Пил днем и ночью, словно пытаясь заработать себе белую горячку, а с ней и благословенную амнезию — потерю памяти, чтобы не вспоминать, что в одночасье лишился и любимого сына, и обожаемой дочери — младшей, которой уготованы годы в тюрьме.

Юная Феодора металась между двумя особняками на Новой Риге, в одном из которых гнил заживо ее парализованный отец, а в другом пропивал свой разум и память ее муж. Она уже задумывалась о разводе. Задумывалась о том, что поступила опрометчиво, войдя в эту безумную семью.

Светлана Лихотина-Жанет тоже коротала время в следственном изоляторе. Она наотрез отказывалась разговаривать со своим следователем до тех пор, пока ей не вернут все ее парики.

Каждый сходит с ума по-своему, если хоть раз побывал на Патриарших, тем более если собирался там кого-то убить.

В стенах Главка Катя лишь однажды встретила рыжую женщину, не любящую полицию, — Сусанну.

Та знала, кому обязана спасением. Но была верна себе. Она лишь высоко подняла свои брови и церемонно поблагодарила Катю за «вмешательство в ситуацию».

После гибели Гаврилы и задержания Греты старые подруги — Сусанна и Регина — больше не коротали утренние часы вдвоем в кафе у пруда. Нет, они встретились лишь раз, и Регина попросила ее молчать — нет, не на следствии и не на суде, а позже, гораздо позже, когда Пелопея вернется домой.

Они ведь оставались соседями: дом-«страха» и розовый дом — они ведь навечно там, на Патриарших, их обитатели прикованы к ним невидимыми цепями.

Впрочем, Сусанна обладала не менее сильным характером, чем ее приятельница. Она довольно быстро оправилась от пережитого, от того, что едва не сыграла в ящик по прихоти злых, влюбленных, потерявших человеческое обличье детей. С первыми зимними холодами она вернулась к своим привычкам. И сейчас ее можно встретить утром во французской кондитерской — она сидит за столиком в глубине зала одна и потягивает из чашечки тонкого фарфора крепкий чай, прикусывая маленькие ароматные пирожные-макарони. Розовое с лепестками вишни — ее любимое.

Женщины Патриков, точно грациозные кошки, сами умеют зализывать свои раны. И уверяют себя, что жизнь продолжается.

Жизнь продолжается…

Это философски объявил Кате и полковник Гущин, сказав, что хоть они и распутали это дьявольское патриаршее дело, но он потерпел поражение.

Суть этого поражения состояла в том, что Клавдий Мамонтов наотрез отказался перейти из ГИБДД в уголовный розыск под начало Гущина.

— Не захотел, — жаловался Кате Гущин. — Уж я и так к нему, и так. Парень-то неглупый, смелый, дотошный. Я бы рад его сюда, в Главк, взять к нам. Я ему и должность с повышением обещал — он: нет, спасибо. Уж я его и тобой соблазнял.

— То есть как это, Федор Матвеевич, вы его мной соблазняли? — спросила Катя.

— Ход конем. Он ведь поглядывает на тебя. Что у меня, глаз, что ли, нет? Он на тебя смотрит. При тебе тихий, как овечка. Я ему — ну, перейдете сюда в розыск, в управление, и с личными делами, возможно, настанет прогресс. Она — знаете, о ком я, — часто сюда заглядывает. Суется не в свое дело. Но помогает с толком, хорошо помогает. Не сверкай на меня глазами! Он и в этом меня отбрил. Сказал — с личным я сам разберусь, когда настанет правильное время.

Когда настанет правильное время…

Катя поняла, что имел в виду Клавдий Мирон Мамонт: в ауре патриаршего дела, дела о съеденном сердце, о кровавой свадьбе влюбленных обитателей Патриарших, они все жили словно в другом измерении.

Маленькая Грета это правильно подметила.

Нужно время на то, чтобы само время и их восприятие изменилось, вновь стало правильным.

То есть обычным.

— Я твоего мужа пару раз всего видел, — сказал Гущин Кате. — Но, сдается мне, он, Клавдий, чем-то на него очень похож.

— Нет, — Катя покачала головой. — На моего бывшего мужа он не похож. У них общее лишь профессия. А так они абсолютно разные люди.

Полковник Гущин промолчал. Он был расстроен, что Клавдий Мирон Мамонт на предложение стать сотрудником розыска ответил категорическим отказом.

Клавдия Катя увидела у своего кабинета Пресс-центра. Он ждал ее — она так решила.

— Покидаете нас?

— С завтрашнего дня снова в Бронницах. Сначала на дисциплинарную комиссию, потом на работу.

— Что ж, удачи вам на старом месте в автоинспекции.

— Я был рад работать с вами.

— Я тоже. Это было очень сложное дело. Болезненное. Оно на всех нас повлияло.

— Да. Я это дело никогда не забуду.

— И я, — она смотрела ему в лицо.

Какой спокойный! Ни один мускул не дрогнет.

Я, Клавдий…

— Мы еще увидимся? — спросил он.

— Как только что-то у вас в Бронницах случится интересное, я сразу же приеду.

— Ясно, — он кивнул. — Может, мне самому что-то совершить, чтобы это случилось быстрее?

Катя улыбнулась в ответ.

— Мы увидимся, — пообещала она.

По коридору сновали сотрудники, бросая в их сторону любопытные взгляды. Что можно было сказать в этом месте еще?

В другом месте, возможно, эта беседа звучала бы совсем по-иному.

Но Катя пока еще боялась возвращаться туда даже мысленно.

Черное стекло неподвижной воды квадратного пруда, отражающей свет фонарей. Темная аллея. Пустая скамейка.

Сладостно-злая грусть, что Амор мне дал…

Осаждаемое толпами туристов, снобов, экспатов, ночных выпивох, нариков, гуляк, булгаковедов, литературоведов, экскурсантов, любителей старой Москвы, начинающих писателей, ищущих вдохновения, старых грымз с мопсами на поводках, шлюх, понаехавших, записных модников, потребителей «лабутенов», несчастных влюбленных, ревнивцев, разведенных жен, толстосумов, диссидентов, художников, просто случайных прохожих, — это место…

Это место всегда диктовало свои слова для всего.

Для объяснений в любви.

Для жутких кровавых историй.

Для бессмертных романов, для рукописей, что не горят…

Для тайного шифра полной, благословенной амнезии.

И для тайн, что живут в тихих переулках, за окнами квартир.

Content

Татьяна Юрьевна Степанова
Грехи и мифы Патриарших прудов

Глава 1 Пять органов чувств — минус все

Глава 2 Топор

Глава 3 Неглубокая могила

Глава 4 Мы живем на Патриках. Эпикурейцы

Глава 5 Что поведал труп

Глава 6 Мы живем на Патриках. Гиперборейцы

Глава 7 Двенадцать точек

Глава 8 Коммунарка

Глава 9 Домработница

Глава 10 Странности

Глава 11 Темная дорога

Глава 12 Пелопея

Глава 13 Большая Ордынка. Отец и мачеха

Глава 14 Женщины Патриарших

Глава 15 Любовница

Глава 16 То, что было в деле о ДТП, но осталось тайной

Глава 17 Объяснительная

Глава 18 Каменная башка

Глава 19 Сумочка

Глава 20 Преимущество амнезии

Глава 21 Негласные мероприятия

Глава 22 Вострушкахохотушка, красоткасумасбродка

Глава 23 Нечистая сила

Глава 24 Поварскаястрит

Глава 25 Как корабль вы назовете…

Глава 26 Жанет

Глава 27 Пьяненькие Патрики. Розовый неон

Глава 28 Матрешки

Глава 29 На реке

Глава 30 Ящик

Глава 31 Мифы и фантомы

Глава 32 Черный «БМВ»

Глава 33 Скрытое

Глава 34 «И новая юность поверит едва ли…»

Глава 35 Яма

Глава 36 Любовник

Глава 37 Грета

Глава 38 Недельный отпуск

Глава 39 Сумбурное

Глава 40 Проходной двор

Глава 41 Полицейская дыра

Глава 42 Как кроты

Глава 43 Тайна

Глава 44 Кухня

Глава 45 Два литра крови

Глава 46 «Я не помню»

Глава 47 Идеальная защита

Глава 48 Панорамное окно

Глава 49 Река — не пруд

Глава 50 Свадьба

Глава 51 Злая грусть