Виктория Угрюмова

РОЛЬ ФЭНТЭЗИ В ЭПОХУ ОТСУТСТВИЯ ГОРЯЧЕЙ ВОДЫ

(ошметки общих рассуждений о праве искусства на вымысел)

Не надо быть жестокими. Не будем спрашивать у людей, живут ли они.

С.Е.Лец

Когда-нибудь наши времена тоже станут легендарными, и эти легенды стоило бы услышать — удовольствие заведомо гарантировано. Поверить в них нашим потомкам будет значительно труднее, чем нам в Троянскую войну и странствия Одиссея; приключения Гильгамеша и Энкиду; существование Вальгаллы, ясеня Иггдрасиля и дворца Бильскирмира; в Кетцалькоатля и Тескатлипоку — мало ли что еще. Ведь по большому счету и мы практически не верим в наше собственное прошлое, списывая самые яркие, потрясающие, удивительные картины на слишком бурную, слишком богатую фантазию тех, кто пытался это прошлое до нас каким-то образом донести.

И отчего же тогда мы уверены в том, что в нас, теперешних, можно поверить? Неужели только от того, что считаем, что иначе жить нельзя, претендуя таким образом на истину в последней инстанции, на безошибочность и непогрешимость своих суждений. Или вообще не задумываемся над этими вопросами в виду их риторичности, бессмысленности и ярко выраженной бесполезности, в противовес вопросу вопросов — когда же наконец дадут горячую воду (зарплату, квартиру, покой — нужное подчеркнуть).

А ведь о нас станут слагать легенды — хотим мы того или нет.

Когда-то — станут рассказывать о нас — люди даже не представляли себе толком, зачем они живут на этом свете: женились, потому что так вышло; жили вместе, потому что податься некуда; рожали детей, потому что время пришло; и работали не для того, чтобы увидеть плод трудов своих и порой даже не ради выгоды, а для того, чтобы была соответствующая отметка в трудовой книжке. Из кранов с горячей водой у них текло нечто невообразимо мутное и холодное; из кранов с холодной водой — грязное; а еще они любили говорить, что театр умирает, книги никому не нужны, в любовь верят одни глупцы и неудачники, а деньги важнее всего. Такую же роскошь, как свободу и чувство собственного достоинства могли себе позволить редкие безумцы, бессребреники или, напротив, миллионеры.

Станут о нас рассказывать и хорошее, и хорошего будет больше иначе и быть не может, но суть не в этом.

Кстати, Гомер создал эпос вовсе не о Троянской войне. Он жил в период, который пришелся не на самый лучшие времена в истории Древней Греции, и это отразилось во всем, что он говорил, казалось бы, о далеком прошлом. Во времена бурного расцвета Микенского и Троянского царств не могли царицы прясть полотно вместе со своими рабынями, невозможно представить себе царей, копающихся в виноградниках или пашущих быками. Это не Трое или Итаке, или Микенах — это Гомер о себе и своем времени, когда было именно так и никак иначе. Ну и что с того?

С тех самых пор и повелось: о чем бы ни писали, пишут о себе и о своем времени.

Люди пишут книги. И сейчас, именно в нашем разговоре, неважно, хорошие или плохие, талантливые или не очень, мудрые или наивные, на века или на сезон. Главное, что все-таки пишут.

Все мы мучительно или машинально, автоматически, — но подбираем слова только на ту тему, что нас действительно волнует; и по этой же причине нельзя никого заставить сесть за письменный стол либо компьютер и угробить уйму времени на текст, посвященный чему-то, на что мы чихать хотели с высокой башни. Даже ставшие уже притчей во языцех диссертации и то подбирали по принципу наибольшего соответствия. К тому же и результаты писания диссертаций налицо — да и говорим мы сейчас не о вынужденном, а, наоборот, вымечтанном бумагомарательстве — одном из самых приятных действий, известных человеку разумному, и сравнимом разве что с гурманством.

Сколько воистину плотоядного удовольствия доставляет нам чистый лист бумаги — этого одной статьей не передашь.

Литература как таковая удивительна тем, что она — неприкрытая попытка каждого отдельно взятого человека, с головой ушедшего в эту работу, подняться над собой повседневным — замороченным и задерганным, прыгнуть выше головы, отрастить себе крылья, либо еще более, если только получится, приблизиться к своему оригиналу — к тому, по образу кого… Остальное — молчание.

Соответственно, и волнуют того, кто взялся за перо, вопросы, к быту и скудной повседневности отношения не имеющие. Точнее, отношение они имеют самое прямое, однако перед пишущим стоит нелегкая задачка доказать сей факт; и на то, чтобы это сделать, уходит порой не только вся жизнь, но еще и огромный кусок времени из посмертного существования, прежде чем кому-нибудь другому, уже читающему, придет в голову признать его правоту.

И если всего одного-единственного читателя автор сумеет побудить задуматься над «вечными» вопросами — это уже победа. К сожалению, одержанная немногими.

В эпоху, условно обозначенную как эпоха отсутствия горячей воды (читай также зарплат, жилищных условий, порядка, определенности и уверенности в завтрашнем дне) воспоминания о таких размытых понятиях как, скажем, чувство собственного достоинства всплывают только дискретно, если всплывают вообще. Напоминать о гордости, свободе, истине человеку, который решает проблему с уплатой за квартиру, конечно же, можно и должно, но не всегда результативно. Беда в том, что все мы живем не одни, а в обществе, от которого, по определению, не можем не зависеть (как бы отчаянно порой этого ни хотелось); и хотя в теории согласны с тем, что человек — это звучит гордо, но на практике существует родимое правительство, начальство, супруга и потомство, а еще тещи и свекрови, сварливые продавцы в магазинах и свирепые налоговые инспектора, которые чью-либо, но не свою собственную гордость и независимость воспринимают исключительно как личное оскорбление…

Писатель пишет о том, что не дает ему покоя ни днем, ни ночью. Что-то у него где-то болит настолько, что он занимается странным — с точки зрения окружающих — делом, не дающим по теперешним временам ни прибыли, ни какой-либо иной, нематериальной выгоды. О писателях, сочиняющих что-то вроде сказок, высказываются и того хлеще. Чем они заняты, черт бы их побрал? Неужто пресловутое «viovo vicci», еще в школе изученное и тогда же прочно забытое?

Да и каких живых?

Напоминать — если это делать вообще — о высоких материях человеку, замученному бытовухой, необходимо осторожно, ненавязчиво и крайне деликатно. Иначе рискуешь нарваться на защитную реакцию организма — неприятие, раздражение, порой что-то покрепче, вроде неприкрытой ненависти и откровенного хамства.

Чем громче человек кричит на другого, тем больнее ему самому.

Чем яростнее отрицает очевидное — тем яснее отдает себе отчет в том, что неправ.

И такого читателя — как бы странно это ни звучало — необходимо лишить возможности сказать: «Попробовал бы он побыть в моей шкуре живо пропала бы тяга совершать подвиги». Читателя вообще нужно лишить желания примерять, оправдываясь, на себя жизнь героя в привычных для него — читателя — обстоятельствах; сравнивать себя и героя с постоянным перекосом в свою пользу вопреки логике и здравому смыслу; и это очень сложно, поверьте, ибо в этом нелегком деле самоуспокоения и самоутешения он поднаторел, как, может, никто другой.

Недавно моя приятельница, упиваясь очередным детективом Марининой, заявила:

— Поставить бы ее Каменскую на мое место… Узнала бы, почем фунт лиха.

И в ответ на мои «???» бодро продолжила:

— У нее и мать в Швеции, и муж — профессор, и телячьи отбивные она полкниги ест, и переводами подрабатывает, и под горячим душем каждый день отмокает. Ну и что, что у нее сосуды плохие?! Попробовала бы она со своими сосудами постоять под нашим душем — под ледяным. А какие у меня сосуды, ты сама знаешь. Подумаешь, убийца — мне бы пожить ее жизнью, я бы всю преступность искоренила!

И все это с такой убежденностью, с таким торжеством в голосе, что мурашки по волосам и кожа дыбом… то есть наоборот.

И не говорите мне, что такой читатель — редкость и исключение из правила. Скорее, наоборот: читатель вымечтанный, желанный, интеллигентный и образованный — вот это редкость; и хотя таких людей немало, но и не чересчур много — к великому моему сожалению.

Даже самые элитные, самые сложные и непонятные книги пишутся в расчете на то, что однажды придет такое время, когда их сможет оценить большинство. Авторам не дают покоя не лавры Пушкина, но его литературная судьба — понимание, которое настигло спустя столетие, его сегодняшняя уместность. И невероятная свобода: летящее перо, ничем не ограниченный простор фантазии, легкость…

Как же нам всем необходима свобода — даже если мы приучили себя не думать об этом, не вспоминать и даже не чувствовать ее нехватку как острую боль. Как же необходима.

Книги пишутся теми, у кого болит и ноет нехватка свободы в реальном мире. Фэнтези в этом отношении — самый благодатный жанр, нашу свободу не ограничивающий ни в чем. Единственное условие — писать, твердо помня о том, что правда и истина — это разные вещи, и что истина неизмеримо выше. Фэнтези — вымысел от первого и до последнего слова, и в этом смысле — сплошная неправда; но ничего не стоит только в том единственном случае, если писано просто на потеху, не во имя, а ради чего-то.

Непреодолимая пропасть лежит между этими двумя понятиями — ради и во имя.

То, что создается во имя — всегда вечно, независимо от того, чем является, под каким определением существует сегодня.

Литература существует во имя того, чтобы сделать человека на порядок лучше и выше. Но:

Описывая сегодняшнюю реальную ситуацию, русскоязычные авторы оказываются перед странной проблемой: в условиях полной и всепоглощающей неразберихи (чудное китайское проклятие: чтоб тебе родиться в интересное время! — сбывается в нашей жизни. Узнать бы, кто проклял, да надавать ему по шее) выводить на арену героя, который пренебрегает действительностью в стремлении к высшему и вечному значит заведомо делать своего героя изгоем, чудаком и — что самое главное — единственным в своем роде. А потому от большинства читателей нельзя требовать, чтобы они присмотрелись к нему, прислушались, оценили его поступки и согласились с ним в конце концов. Как показывает практика, к нашему современнику и соотечественнику — буде он решится все-таки стать героем — пожалуй, никто не примкнет; и друзей-единомышленников у него скорее всего нет — во всяком случае таких, чтобы и на смерть за него, и на каторгу. И возвышенная и неземная любовь ему тоже не грозит; и противник какой-то не такой — не злобный, не всем обеспеченный, не могущественный настолько, что победа над ним почетна и душу греет, но иногда даже дряхлый и беспомощный, вроде соседки по коммунальной квартире — где и мечом как следует не взмахнешь, но кровь из тебя пососут. И на всех бабушек Раскольниковых не хватит, а топоров и подавно, не говоря о Достоевских.

Оттого книги, написанные в жанре фэнтэзи, обладают удивительной особенностью — правом автора на создание собственного мира, собственной реальности, где никто не имеет права диктовать ему — а значит и его герою — условия игры. Где добро — всегда добро, а зло всегда зло. И это единственное правильное.

Content

Виктория Угрюмова
РОЛЬ ФЭНТЭЗИ В ЭПОХУ ОТСУТСТВИЯ ГОРЯЧЕЙ ВОДЫ
(ошметки общих рассуждений о праве искусства на вымысел)