Грейсон Эмили

Вокзал Ватерлоо

Глава 1

Часто говорят, что мудрость приходит в старости, но Кэрри Бенедикт подозревала, что ее бабушке мудрость была дарована от рождения. В глазах и словах этой удивительной женщины сквозил необычайный ум — всегда, сколько Кэрри ее помнила. Поэтому неудивительно, что в конце лета последние выходные перед отъездом в колледж она предпочла провести в Лонгвуд-Фоллсе (штат Нью-Йорк), помогая бабушке разбирать чердак, хотя барабанщик местной рок-группы Руфус Каули, с которым она встречалась уже полгода, приглашал ее съездить на пикник к находившемуся неподалеку от города водопаду. Руфус был поражен ее отказом. Они же будут одни в тенистой роще, совсем одни, убеждал он ее, — только он и она, да еще корзина с едой и холодильник, полный пива. Чего еще можно желать? Однако бабушке Мод требовалась ее помощь, и этим все было сказано. К тому же Руфус мог быть очень навязчивым: он приходил к ней домой по нескольку раз на день, обольщал ее своим вкрадчивым чарующим голосом. Кэрри знала, что они не влюблены друг в друга. Просто их, восемнадцатилетних, будто осыпало лунной пылью: поддавшись наваждению, они неспешно наслаждались обществом друг друга, зная, что отпущенное им призрачное время наверняка кончится вместе с окончанием лета. Когда Кэрри думала о любви как таковой, о настоящей любви, которую описывают в книгах и красиво изображают в фильмах, ее одолевали сомнения. Возможно, рассуждала она, в жизни такой любви вообще не существует. Возможно, то, что она испытывает к милому, симпатичному, скучному Руфусу, — это все, на что она способна. Более сильных чувств ей познать не дано.

Кэрри была рада возможности на день отвлечься от Руфуса и от этих волнующих мыслей. В девять часов утра она позвонила в дверь большого разлапистого желтого каркасного дома бабушки на Чешир-роуд. Дедушка Кэрри долго болел раком и недавно умер. Было ясно, что Мод больше не может жить одна в доме, который самой ей было бы трудно содержать в полном порядке — крыша давала течь, едва начинал накрапывать дождь, водопроводная система работала с перебоями. К тому же Мод была слаба. Если она сляжет, кто о том узнает? Родители Кэрри обстоятельно обсуждали этот вопрос и в конце концов убедили Мод переехать жить к ним. Что она и собиралась сделать сразу же после отъезда Кэрри в колледж, куда та отправлялась через неделю. Но прежде следовало выполнить одну непростую задачу, ибо дом бабушки Мод был подобен забитому всякой всячиной музею, где нет каталогов, но каким-то чудом все сохраняется.

В детстве Кэрри обожала гостить в доме дедушки и бабушки. Там были коллекции «снежных шаров», миниатюрной мебели для кукольных домиков и открыток с видами почти всех столиц мира, какие она только знала, а на стенах висели чудесные картины, и каждое полотно подсвечивалось. Бабушка с дедушкой не были коллекционерами в полном смысле этого слова, и ни одной вещи они не приобрели с целью помещения капитала. На распродажах домашнего имущества они покупали картины или безделушки просто потому, что те им приглянулись. Теперь дедушки Кэрри не было в живых, и бабушка очень страдала. Он скончался три месяца назад, но бабушка Мод горевала так, будто с момента его смерти прошло всего три часа. Она была из тех женщин, кто все переживает глубоко, остро, порой почти до невыносимости. В свои восемнадцать лет в этом Кэрри очень походила на свою бабушку.

— Входи, входи, — сказала Мод, открывая дверь, и от души расцеловала внучку. — Умница, что решила провести выходные со старухой. А ведь могла бы сейчас где-нибудь сумасбродничать, как все подростки.

Кэрри рассмеялась.

— Ну, «сумасбродничать» — это громко сказано. Ты меня переоцениваешь.

— Здесь я, конечно, острых ощущений тебе не обещаю, — продолжала Мод, — но тостом с чеддером и пирожным угощу. Это в том случае, — лукаво добавила она, — если ты хорошо потрудишься на мое благо.

— Договорились, — ответила Кэрри, шагнув в прохладу передней бабушкиного дома.

В восемьдесят один год Мод была тщедушной, но красивой старушкой с поразительно белыми волосами, которые она убирала с лица, заплетая их в косу на цыганский манер. Правда, несколько прядей все равно выбивались, придавая ей вид вечно спешащей женщины, которая мчится куда-то и боится, что не успеет. Хотя теперь ей некуда было спешить. Почти все дни напролет Мод сидела дома, горюя о том, что ее время уходит, и все еще оплакивая мужа. Она утратила интерес к жизни и была не в силах придумать, чем бы себя занять. Заходили друзья, приглашали Мод на ужин в одном из местных ресторанов, предлагали составить вторую пару при игре в карты, звали в кино. Мод всегда отказывалась. Говорила, что у нее нет времени, или сил, или еще чего-нибудь. Однако сейчас, предвкушая, как все выходные она будет разбирать вещи, которые некогда были ей очень дороги, как будет копаться в воспоминаниях длиною в целую жизнь, Мод приободрилась, повеселела, так что Кэрри едва поспевала за бабушкой, поднимаясь вслед за ней по широкой парадной лестнице и затем по коридору направляясь к лестнице поменьше, которая вела на чердак.

На чердаке, в отличие от всех остальных помещений в доме, где летом всегда держалась идеальная температура, в этот августовский день стояла нестерпимая жара, но, как только Кэрри с бабушкой включили древний вентилятор и его пыльные лопасти закрутились, разгоняя горячий воздух, дышать стало легче. Они устроились на низких табуретах перед огромным пароходным кофром посреди чердака.

— Пожалуй, начнем отсюда, — сказала Мод.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула Кэрри. — Кажется, я впервые вижу этот чемодан, да?

— Ну, — отвечала бабушка, — он всегда был накрыт японской скатертью. Думаю, ты под нее не заглядывала. Но, когда я узнала, что ты придешь помогать мне сегодня, я поднялась сюда и принялась подготавливать для нас поле деятельности. И поняла, что в первую очередь хотела бы разобрать этот старый чемодан.

Кэрри провела рукой по шероховатой рифленой коже кофра. Он был черновато-коричневый, в крапинку; его металлические застежки полностью проржавели. Со всех сторон чемодан был обклеен бирками. Некоторые почти не читались, но на одной Кэрри с трудом разобрала: «НЬЮ-ЙОРК — САУТГЕМПТОН».

— Это твой? — полюбопытствовала она.

— Много лет прошло с тех пор, как я первый раз ездила с ним, — молвила Мод. — Очень много.

— А сколько, если точно? — тихо спросила Кэрри.

— Дай-ка подумать. — Мод быстро прикинула в уме и ответила: — Шестьдесят три.

— Шестьдесят три, — повторила Кэрри. — Ничего себе.

На самом деле Кэрри Бенедикт не могла по-настоящему представить, что такое шестьдесят три года. Те восемнадцать лет, что она жила на свете, тянулись нестерпимо медленно: один год наслаивался на другой, каждый последующий проходил чуть быстрее предыдущего, приближая время ее отъезда в колледж, куда она отправлялась через неделю. Шестьдесят три года назад ее бабушка была совсем другим человеком. Тогда волосы у нее были белокурые, с рыжеватым отливом, как у Кэрри, а ее громадный пароходный кофр — новенький: кожа не темная, а светло-коричневая, латунные петли и застежки блестели, сияли на свету. Тогда конечно же и весь мир был другим, хотя Кэрри, прилежная ученица, прочитавшая массу учебников по истории за период обучения в школах Лонгвуд-Фоллса, едва ли могла вообразить, как люди жили в ту пору. Шестьдесят три года назад шел… Кэрри считала медленнее, чем бабушка… 1938 год.

1938-й! Можно сказать, заря цивилизации. Соединенные Штаты изнывали под гнетом Великой депрессии, через год должна была начаться Вторая мировая война, хотя ее семена уже давали всходы на всем европейском континенте. И вдруг Кэрри сообразила, что в 1938 году ее бабушке было ровно столько же лет, сколько сейчас ей самой.

— Тебе тогда было восемнадцать, как мне, — изумленно протянула она.

— Да, пожалуй, — подтвердила Мод. — А теперь мне восемьдесят один; цифры поменялись местами. Восемнадцать и восемьдесят один. Ты только начинаешь свой жизненный путь, ну а я… я готовлюсь к его завершению.

— Не говори так, — быстро сказала Кэрри. — Ты могла бы прожить еще лет двадцать, бабушка, даже больше.

— Не могу сказать, что я этого хочу, — тихо проронила Мод.

Женщины помолчали.

— Но я хочу, чтобы ты хотела, — жалобно произнесла Кэрри.

— Боюсь, одного твоего желания мало, — отозвалась ее бабушка, качая головой. Обеих на мгновение охватила задумчивая грусть, но Мод быстро развеяла атмосферу меланхолии, сказав: — Ладно, хватит скулить по пустякам. Нам с тобой нужно переделать много дел, если хочешь заработать тосты с пирожным. Ну-ка, помоги мне.

В четыре руки они стали открывать старые тугие застежки и наконец подняли крышку кофра. Возможно, потому такой кофр и называют пароходным, подумала Кэрри, когда вверх взметнулось облако пыли, густой, как дым, поднимающийся из пароходной трубы. Обе женщины отпрянули, закашлявшись, а потом рассмеялись.

— Господи помилуй, — воскликнула Мод. — Мне и в голову не пришло, что от этого тоже можно задохнуться. Где-то здесь должен быть противогаз. Пожалуй, сегодня он нам еще не раз понадобится.

— Неужели у тебя и впрямь был противогаз? — спросила Кэрри.

— Конечно, — отвечала бабушка. — Там, где я жила в ту пору, все имели противогазы — на тот случай, если Гитлер сбросит на нас бомбу. Наверняка я сохранила его, как и все остальное. Твоему деду ужасно не нравилось, что я такая барахольщица, — продолжала она. — Он был бы рад многое повыкидывать. Говорил: «нужно экономить пространство». Прямо так и выражался.

Бабушка не плакала, но что-то Кэрри побудило порывисто обнять ее. Мод тоже обняла внучку. Бабушка была щуплой и миниатюрной, как балерина или фарфоровая кукла или еще что-то очень хрупкое, и от нее пахло свежестью лавандового мыла, которым она всегда пользовалась. Аромат мыла смешивался с запахом чего-то не поддающегося определению, чего-то такого, что просто олицетворяло ее бабушку и, возможно, было присуще ей всегда.

— Спасибо, родная, — сказала Мод. Они разжали объятия и теперь тихо сидели друг подле друга. — Пожалуй, мне это было нужно. Что-то расклеилась я сегодня, погрузилась в воспоминания. Смешная старуха, да и только.

— Вовсе нет, — возразила Кэрри. — Ты ничуть не смешная. — Ей хотелось сказать: «Ты самая замечательная, самая мудрая. Пожалуйста, научи меня, как жить, как узнать, почему я не люблю Руфуса Каули и смогу ли вообще полюбить кого-нибудь». Но она промолчала. Бабушка никогда особо не нуждалась в комплиментах, и сейчас незачем было обременять ее тревогами восемнадцатилетней девушки, которой не давали покоя мысли о любви. Сегодня Кэрри здесь только для того, чтобы помочь перебрать копившиеся всю жизнь вещи — некоторые из них абсолютно бесполезные, ненужные, другие имели непреходящую ценность, пусть хотя бы для их владелицы. Отличить первые от вторых будет непросто.

Кэрри достала из кофра какой-то древний громоздкий ржавый металлический предмет, который поначалу не узнала.

— Ф… фонарь? — наконец неуверенно уточнила она. Бабушка кивнула.

— Молодец, Кэрри, соображаешь. Ты только взгляни на эту старую штуковину. Красота. Мы их называли «светильники». Этот очень тяжелый. Даже не верится, что я постоянно таскала его с собой.

— Оставляем? — спросила Кэрри. Бабушка мотнула головой, сказав, что фонарь уже свое отслужил.

— Жалко немного, — объяснила Мод, — но я без него обойдусь.

И Кэрри, пораженная готовностью бабушки расстаться с дорогими ее сердцу вещами, опустила старый фонарь в коробку с надписью «На выброс». Затем она извлекла из кофра пожелтевший газетный листок. Он осыпался хлопьями, будто был сделан из слоеного теста. На странице был помещен кроссворд, полностью разгаданный; чернила, которыми заполняли сетку, со временем побледнели, из синих превратились в голубые.

— А с этим как быть? — спросила Кэрри.

Бабушка Мод подняла на нос очки, висевшие у нее на шее на шелковом шнурке.

— Ну надо же, — промолвила она. Качая головой, Мод пристально всматривалась в старую газетную страничку.

— Полагаю, этот кроссворд чем-то тебе дорог, — предположила Кэрри. — Может, просветишь остальных присутствующих?

— Непременно, — отозвалась Мод. — Обязательно.

— Оставляем или выбрасываем?

Бабушка вздохнула и затем тихо, нерешительно произнесла:

— Э… выбрасывай.

— Ты уверена?

— Да, — кивнула Мод. — Уверена. Этот кроссворд значит для меня очень много — гораздо больше, чем ты можешь представить, но нет смысла хранить его вечно и создавать неудобства другим людям, которые потом все равно захотят его выбросить. Нет, думаю, я могу расстаться с ним. Он уже запечатлен у меня вот здесь. — Бабушка постучала себя по лбу. — И здесь. — Она похлопала себя по груди со стороны сердца

Спустя два часа после того, как они перебрали массу диковинных вещей — от трамвайных билетов до чучел животных, — Кэрри Бенедикт извлекла со дна кофра старую книгу; она источала едкий запах плесени, будто несколько десятилетий пролежала в лесу. На обложке, почти истлевшей от времени, Кэрри разобрала слова «А. Л. Слейтон. Стихотворения».

— Кто такой А. Л. Слейтон? — спросила она. — Что-то не припомню такого.

Бабушка не отвечала. Кэрри глянула на нее и увидела, что в глазах старой женщины блестят слезы. Дрожащей рукой Мод потянулась за книгой.

— О, — только и сказала она, да так тихо, что Кэрри едва расслышала. — Нашла, значит? — Бабушка прижала книгу к груди.

— Очевидно, эту книгу, — медленно произнесла Кэрри, — выбрасывать не будем?

— Нет, — ответила бабушка, качая головой. — Ни в коем случае.

А потом она очень осторожно раскрыла книгу. Та издала скрипучий звук, будто старая дверь. Ломкие страницы слоились, прямо как газета с кроссвордом, но бабушка листала книгу бережно и очень быстро нашла нужную ей страницу.

— С этой книгой связана целая история, — сообщила она внучке, — и мне бы очень хотелось рассказать ее тебе. Это история о твоем дедушке и обо мне.

— О том, как вы полюбили друг друга? — уточнила Кэрри, на мгновение подумав о Руфусе и о своих сдержанных чувствах к нему.

— Об этом, разумеется, тоже, — отвечала бабушка. — И о многом другом. Случилась эта история очень давно, как ты понимаешь, судя по дряхлому состоянию книги. Даже не знаю, кто и что дряхлее — я или книга

— Я бы очень хотела послушать твою историю, — сказала Кэрри.

— Что ж, ладно, — улыбнулась бабушка — Тогда начну с самого начала

— С того момента, как вы познакомились?

— Боже, нет. Все началось гораздо раньше. Я бы сказала, с момента моего пробуждения. С того времени, как я пробудилась от восемнадцатилетней спячки. Восемнадцать лет я жила здесь, в Лонгвуд-Фоллсе, с родителями, и просто делала то, что мне говорили, — старалась быть хорошей девочкой и, по сути, никогда не думала своей головой. И только потом началась моя жизнь. Когда мне было столько же, сколько тебе сейчас. — Она сделала глубокий вдох и добавила тихо: — В тысяча девятьсот тридцать восьмом.

Глава 2

В конце лета того года Мод Лейтем отправилась в плавание через Атлантику, чтобы большую часть жизни провести по другую ее сторону. Это было неизбежно. В ней всегда жил некий мятежный, беспокойный дух. Еще в детстве она быстрее, чем другие, теряла интерес к играм «захвати флаг» и прятки и просто уходила в самом разгаре игры, а ее младший брат или сестренка недоуменно спрашивали: «Куда это она?»

Дело в том, что Мод и сама не понимала, куда идет. Знала только, что хочет уйти, уехать куда-нибудь. И вот в августе 1938 года ее родители, всхлипывая в носовые платки, провожали свою старшую дочь в далекий путь на лайнере «Куин Мэри», стоявшем в гавани Нью-Йорка. На борт этого невероятно огромного сияющего корабля по сходням непрерывным потоком поднимались пассажиры. На причале аккордеонист лихо наигрывал мелодию песни «Лондонский мост». И отъезжающие, и провожающие махали, кричали, настроение у всех было праздничное. Что касается семьи Лейтемов, может, и они тоже радовались, но на лицах их это никак не отражалось.

— Ты точно знаешь, что делаешь? — тихо спросил Мод ее отец, Артур Лейтем, отводя дочь в сторону. Ее мать в это время крепила бирки на пароходный кофр.

Отец не был очень уж экспрессивным человеком. Он управлял текстильной фабрикой Лонгвуд-Фоллса и все дни проводил среди безумолчного стрекота ткацких станков, а дома разве можно о чем-то поговорить? Свою старшую дочь он любил иначе, чем Руфи или Джеймса. Мод отличала не только неугомонность — она была напичкана идеями, которые буквально распирали ее так, что невозможно было заснуть по ночам. Она много читала, но при этом была светлой, лучезарной девушкой, так зачем же подавлять ее? Все знали, что Мод Лейтем, если у нее будет возможность, непременно уедет куда-нибудь, постарается найти свое место в жизни. Как и отец, она была умна и имела доброе сердце, но, в отличие от него, юная леди не стала довольствоваться обыденным существованием в городке, пусть милом и живописном, где Лейтемы жили на протяжении многих поколений. Однако Европа, предупреждали газеты, подобна пороховой бочке, и все американцы, отправляющиеся за границу, должны понимать, что в любую минуту может разразиться война. Но Англии, куда ехала Мод, конечно же не грозили козни Германии; величавая старая Англия была, разумеется, неприкосновенна

По крайней мере, в том убедил себя Артур Лейтем, когда вопреки здравому смыслу согласился отпустить свою восемнадцатилетнюю дочь в Оксфордский университет. В роду Лейтемов никто никогда не учился в Оксфорде, да и в других высших учебных заведениях тоже. Несмотря на экономический кризис, Артур Лейтем оставался преуспевающим бизнесменом: его ткани продавались во всех уголках Соединенных Штатов. Но, даже будучи обеспеченным человеком, он сожалел, что не имеет хорошего образования, и, сколько б книг он ни прочитал за свою жизнь (а читал Лейтем постоянно), ему никак не удавалось восполнить дефицит знаний. Дефицит. Мыслил он именно такими категориями. Артур Лейтем был не ученый, а бизнесмен, и таковым останется. А вот его дочь могла бы стать интеллектуалкой и достичь высот на академическом поприще.

По собственной инициативе Мод подала заявление в знаменитый элитарный университет — заполнила все необходимые бланки и затем поездом отправилась в Нью-Йорк на собеседование, которое проводила в отеле «Плаза» группа древних оксфордских попечителей. Они говорили с таким сильным британским акцентом, что Мод постоянно приходилось переспрашивать.

— Я сказал: «Почему вы хотите учиться в Оксфорде, милая девушка?» — повторил свой вопрос белобородый старец в очках в роговой оправе.

Мод медлила в нерешительности. Все взгляды были обращены на нее. Еще один старец потягивал херес из хрустального бокала, другой — сморкался. Все ждали ее ответа. Почему? Резонный вопрос. Но как объяснить то, что лежит у нее на сердце, то, что гложет ее фактически с тех пор, как она родилась.

— Потому что, — наконец промолвила она, — я хочу познать мир.

Через три месяца Мод Лейтем получила письмо, в котором говорилось, что она принята на литературный факультет колледжа святой Гильды Оксфордского университета, одного из немногих женских колледжей в этом прежде исключительно мужском бастионе знаний. И вот теперь, в жаркий день августа, Мод стояла на причале нью-йоркской гавани с родителями, братом и сестрой и с пароходным кофром, который, если его поставить на торец, был выше ее самой. Отец спросил, уверена ли она в своем решении. Положа руку на сердце, Мод ответила бы: «Нет». Уверенности не было. Она знала только, что должна уехать. И еще — не могла волновать отца и потому, энергично кивнув, сказала:

— Разумеется.

Потом она по очереди обняла всех родных, последним — отца. Когда Мод увидела в его глазах слезы, у нее чуть не разорвалось сердце.

— Ты ведь нас не забудешь, правда? — неожиданно спросил ее маленький братишка Джеймс.

— Конечно нет, — снисходительно-нетерпеливым тоном ответила Мод, хотя вопрос братишки едва не лишил ее самообладания, почти заставил отказаться от отъезда. Все, хватит, решительно сказала она себе и, высвободившись из крепких объятий любящих родных, по металлическим сходням поднялась на борт корабля.

Месяц спустя она уже прекрасно устроилась в Оксфорде, замечательном университете, находившемся в идиллическом городе в окружении холмов Хинкси. В этом городе были река Темза, Глостерский парк и извилистые улицы, по которым ходили двухэтажные автобусы. Прошло некоторое время, прежде чем Мод усвоила все университетские правила и установления: в каких случаях надевать мантию, в каких — нет, какие традиционные оксфордские церемонии она должна посещать, как обращаться к преподавателям, которых здесь называли наставниками. Колледж святой Гильды, как и все женские колледжи, существовал, так сказать, на положении «бедного родственника». Основное внимание уделялось мужчинам, женщин-студенток просто терпели. Еще в 1884 году, во время проповеди в Нью-колледже декан[1] Бертон, обращаясь к женщинам, заявил: «Господь создал вас после нас, и до скончанья времен вы всегда будете вторыми».

К 1938 году отношение к женщинам несколько изменилось, но ненамного, и все же студентки не сдавались. Они допоздна просиживали в похожей на мавзолей библиотеке колледжа, а после, перед комендантским часом, собирались в компании и шли в город, в таверну под названием «Медведь», где пили пиво со знакомыми юношами из Бейллиол-колледжа. Таверна славилась интересной коллекцией галстуков, разложенных в витринах и развешанных по всей пивной, хотя большинство посетителей не успевали их рассмотреть, потому что быстро напивались.

В Оксфорде самой близкой подругой Мод была англичанка Эдит Барроу. Ее комнаты находились чуть дальше по коридору от комнат Мод. Эдит была из богатой семьи, проживавшей в Девоншире, и встречалась с парнем по имени Нед Уотерстоун, студентом старшего курса Бейллиола. Как-то вечером все трое сидели в «Медведе» — голубки в тесной близости, соприкасаясь телами во всех возможных точках, Мод — напротив влюбленной парочки, стараясь не обращать внимания на их лобызания, ибо ее это немного смущало. Сама она еще ни разу не была влюблена, и ее раздражало, что Эдит, вместо того чтобы заниматься, так много времени и сил отдает любви.

— Послушай, Мод, — неожиданно сказал Нед, — один знакомый парень, Джеф Чартер, в субботу устраивает вечеринку в «Суиндлстоке» и попросил, чтобы Эдит привела с собой подружку.

— Соглашайся, Мод, — стала уговаривать ее Эдит. — Там всегда полно колоритных типов, будет весело.

— Гуляй с парнями, Мод, пока есть такая возможность, — добавил Нед.

— Что значит «пока есть такая возможность»? — спросила Эдит, несильно толкнув Неда в грудь.

— Ну, если отношения с Германией обострятся, очень скоро все молодые парни прикажут долго жить, — ответил он. — И ей останется бегать на свидания только к старым и немощным.

Все трое с минуту помолчали.

— Не будь идиотом, Нед, — наконец сказала Эдит. Голос ее изменился, в нем чувствовалась напряженность. — Ужасные вещи говоришь, — добавила она. — Никто из вас не погибнет. Я этого не допущу.

— То есть, если начнется война, ты лично обо мне позаботишься? — спросил Нед поддразнивающим тоном. — Не допустишь, чтоб меня призвали в армию?

— Именно, — отозвалась Эдит.

— Боюсь, у тебя ничего не выйдет, — возразил он. — Если Англия вступит в войну, я запишусь в ВВС. Всегда хотел летать.

— Войны не будет, — отрезала Эдит. — И вообще, нам что, больше поговорить не о чем?

Они вернулись к разговору о друге Неда Джефе Чартере. Нед с Эдит все убеждали Мод в том, что она должна пойти на вечеринку в «Суиндлсток», но та упорно отказывалась, объясняя, что ей нужно заниматься, что она отстает по романтической поэзии и ей необходимо подготовиться к семинару. На самом деле Мод не любила проводить вечера вне стен колледжа, в городе. На ее взгляд, университетские парни были самовлюбленны, невероятно самодовольны и преисполнены собственной важности. Верно, они представляли будущее поколение барристеров и членов парламента, возможно, среди них даже находились один или два будущих премьер-министра. Но их аристократическая речь, сливающаяся в монотонный протяжный гул, вызывала у нее беспредельное раздражение.

Что она искала? Во всяком случае, не любовь. Любовь не ищут, она сама нас находит. И хотя ее подруга Эдит легко нашла свою любовь или, наоборот, любовь нашла ее, Мод не думала, что самой ей случится испытать нечто подобное. Не за тем она приехала в Оксфорд. Ей необходимо «познать мир», как сказала она группе оксфордских попечителей еще в Нью-Йорке.

Мод Лейтем не приходило в голову, что «познание мира» неожиданно для нее сможет превратиться в то, что в результате и станет для нее смыслом бытия. Стивен. Именно Стивен перевернул все ее представления о мире.

Она познакомилась с ним поздней осенью, когда ее преподаватель по романтической поэзии, пожилой мямля доктор Робертсон, заболел гриппом и попал в больницу. Вскоре стало ясно, что у него серьезные проблемы со здоровьем и до конца года он не сможет вернуться к преподавательской работе. Его место занял наставник совершенно иного склада. Во-первых, Стивен Кендалл был поразительно молод; как выяснилось, ему было двадцать семь лет. Стройный худощавый молодой человек с волнистыми светло-каштановыми волосами и застенчивой обезорркивающей улыбкой. Свою мантию оксфордского преподавателя он носил с некой несерьезностью, но с почтением к традиции. Поэты-романтики, казавшиеся Мод скучными на уроках доктора Робертсона, оживали, когда о них вдохновенно рассказывал Стивен Кендалл.

Студентка и наставник сидели бок о бок на мягких стульях в кабинете Кендалла — простой комнате, заставленной по периметру полками с книгами. В этой комнате также был широкий дубовый письменный стол, на котором стояла в серебряной рамке фотография женщины, прекрасной женщины. Очевидно, это была миссис Кендалл, хотя преподаватель конечно же никогда не упоминал Мод про свою жену. Доктор Кендалл предложил Мод хересу, но она отказалась.

— Вообще-то, я и сам не большой любитель этого зелья, — признался он, пожимая плечами. — Просто, когда я был здесь студентом, мои наставники всегда угощали меня хересом, потому и я, очевидно, по обыкновению, тоже решил тебе его предложить.

— Спасибо, — неожиданно сказала Мод искренне.

— Пожалуйста.

— Нет, не за херес

— А за что же? — спросил доктор Кендалл.

— За то, что относитесь ко мне, как к обычному студенту. Не как к «студентке». В отличие от многих других преподавателей.

— Что ты имеешь в виду? — с любопытством спросил доктор Кендалл.

— Очень часто в Оксфорде я чувствую себя так, будто до меня снисходят, — объяснила Мод. — Делают мне одолжение. Преподаватель истории так себя ведет — называет меня мисс подчеркнуто вежливым тоном и постоянно говорит о тех славных днях, когда в Оксфорде не было женщин. Но вы, как мне кажется, совершенно не сознаете, что я — девушка, и за это я вам очень признательна.

— Понятно, — отозвался Стивен Кендалл и вдруг смутился. Краска залила его шею и лицо, свидетельствуя о том, что он не только наставник, молодой оксфордский преподаватель, но еще и мужчина, который, несмотря на то что сказала Мод, прекрасно отдает себе отчет в том, что имеет дело с женщиной.

— Хотя, может, и сознаете, — улыбнулась Мод.

— Пожалуй, — согласился Стивен Кендалл и опять покраснел. Он быстро перевел взгляд на лежащую перед ними книгу — сборник произведений Шелли, Вордсворта и любимца Мод молодого трагика Китса. В сборник были также включены стихи менее известных поэтов того периода, и в частности А. Л. Слейтона, о творчестве которого Мод знала лишь понаслышке.

Любовная поэзия Слейтона была темой оксфордской диссертации Стивена Кендалла, и сейчас он знакомил со своей работой Мод. В послеполуденном свете две головы склонились над книгой.

— Так, давай посмотрим, — тихим, чуть сипловатым голосом произнес доктор Кендалл, — что старина Слейтон может нам сказать.

Когда ее наставник переворачивал страницы потрепанного томика, Мод обратила внимание, что пальцы у него длинные и изящные. На безымянном она увидела обручальное кольцо — тусклое, неблестящее, будто Стивену Кендаллу было наплевать на свое кольцо, будто он даже не замечал его. Или, напротив, так сильно любил свою прекрасную жену, что кольцо воспринимал лишь как пустячный символ, который не способен передать всей глубины его чувств. Мод осознала, что грезит наяву, и быстро сосредоточилась на работе.

Одно из первых произведений Слейтона, которое они прочли вместе, называлось «Роза и Олень». Изучая со Стивеном Кендаллом эту длинную балладу с замысловатым сюжетом, Мод полюбила и само стихотворение, и его автора, умершего от туберкулеза в ранней молодости. Баллада начиналась следующими строками:

Столкнувшись с нею в темноте, не видел он, что перед ним прекрасное создание.

Но вот фитиль зажгла она, и засиял в ее очах огонь безумной страсти…

В последующих строках подробно описывались взаимоотношения между мужчиной, корабелом, именуемым «Олень», и женщиной, фонарщицей, именуемой «Роза». У баллады был счастливый конец, и ее герои и впрямь до скончания дней своих жили вместе, но в самых последних строках Розе грезится страшное видение, кошмар: Олень покидает ее:

Ее огонь светил, как прежде, но он не замечал его сиянья.

Как все олени, в пору зимней стужи. Он закалился, но и зачерствел душой.

И Роза перестала быть прекрасной для бессердечного и черствого Оленя.

Она не верила в его жестокость, но в сердце его не было любви.

И он покинул Розу навсегда.

— Но почему Слейтон внушил ей это ужасное видение? — спросила Мод Стивена, когда тот закончил читать. — Ведь теперь у нее есть все, о чем она желала, и они так счастливы вдвоем. Зачем же он решил омрачить их счастье?

— Думаю, — отвечал Стивен, — люди, даже когда они по-настоящему счастливы, боятся, что это счастье у них отнимут. Но ты права, в итоге герои баллады обрели свое счастье. И это факт. Слейтон говорит нам, что Роза всегда будет тревожиться за них, но, несмотря на ее тревоги, влюбленные вечно будут вместе.

Когда Стивен Кендалл читал ей балладу, всю целиком, не пропуская ни единой строфы, Мод, вслушиваясь в переливы его голоса, живо представляла себе влюбленных героев. Откинувшись на спинку бордового кожаного дивана, она смотрела на своего наставника, омываемого светом, льющимся в окно его кабинета, и думала, что он, вероятно, и сам испытывает столь же глубокие чувства. Иначе разве смог бы он так волнующе рассказывать о романтической любви? В ней крепла уверенность, что Стивен Кендалл несказанно счастлив в браке, что его жена очень похожа на него: молодая, красивая, нежная. Если это так, она искренне рада за него, вдруг осознала Мод. Хорошо бы, чтоб и она когда-нибудь познала такую же совершенную, всепоглощающую любовь. Иначе зачем же тогда вступать в брак?

Мод знала, что ее родители сильно любили друг друга, хотя на людях они никогда не выказывали своих чувств, едва соприкасались руками в присутствии своих троих детей. Но однажды вечером, много лет назад, она случайно застала их вдвоем в гостиной. Ладонь отца покоилась на щеке матери. Мод и теперь помнила, что он сказал ей тогда: «Любовь моя, ты такая красивая». И мать, чуть повернув голову, поцеловала его руку. Мод поразило это интимное проявление чувств; подобно предметам, рассматриваемым в мощные окуляры микроскопа, целые миры любви струились под поверхностью видимой жизни.

Весь первый длинный год в Оксфорде Мод непрестанно думала о своем преподавателе поэзии — причем не только на его семинарах, но и на занятиях по латыни, которые вела сложенная, как палка, женщина с говорящей фамилией доктор Вуд[2], и когда участвовала с другими студентами в «капустниках» и концертах, и за ужином в большой столовой колледжа святой Гильды, где студенток обслуживала армия угрюмых женщин, наполнявших тарелки едой из дымящихся чанов, и ароматы «пастушьей запеканки»[3] и шотландской похлебки[4] взмывали под высокий, как в соборе, свод, с которого свисали люстры с сотнями горящих маленьких лампочек. Она думала о Стивене Кендалле всю зиму, которая тянулась нестерпимо долго, месяц за месяцем, укутывая весь университет и окружающий его город — узкие извилистые улицы с кафе и обувными магазинами, Вулверкоутскуто бумажную фабрику, мост Магдалены, великую реку вдалеке — в снег и лед.

Мод была умной девушкой, но не могла разобраться в своих чувствах к Стивену Кендаллу. Ей казалось, она восхищается им. Восхищение. Именно это слово первым приходило на ум. Но однажды в ту зиму, ближе к вечеру, когда она, сидя у окна в эркере комнаты Эдит, писала сочинение, а у нее за спиной потрескивал в камине огонь и миссис Солтон, уборщица, молча складывала в стопки бумаги и книги, которые всюду разбросала Эдит, ее подруга вдруг сказала:

— Ты в него безумно влюблена.

— В кого? — с искренним недоумением в голосе спросила Мод. О ком говорит Эдит? Она перебирала в уме знакомых юношей, с которыми они иногда общались. Том Ликок из колледжа Крайст-Черч? Фредди Бакман из Мертона? Ни тот ни другой ее совершенно не интересовали. Ни Том, беспрестанно потчующий их ужастиками из жизни учеников школы для мальчиков Драгон-скул. Ни Фредди, сыплющий скабрезными плоскими шутками.

— А то сама не знаешь. — Эдит хитро улыбнулась, предлагая Мод бокал портвейна.

— Понятия не имею. — Мод мотнула головой, отказываясь от вина — Может, просветишь?

— В своего преподавателя поэзии, — сказала Эдит. — Кендалла. Никогда не слышала, чтобы кто-то из студенток говорил так мною о ком-то из своих наставников.

— Я в него не влюблена, Эдит, — быстро возразила Мод. — Я просто люблю поэзию, а он в этой области кладезь знаний, ты что, не понимаешь? Стивен Кендалл — женатый человек. Твое предположение оскорбительно. Мне он интересен только как ученый.

— Леди слишком много оправдывается, — прокомментировала Эдит Барроу.

И тогда Мод вдруг взяла предложенный ей бокал с портвейном и залпом выпила янтарную жидкость, отчего у нее сначала все похолодело внутри, потом потеплело, а затем возникло ощущение, будто голова загорелась и вот-вот взорвется. Не может быть, чтобы она влюбилась в Стивена Кендалла. Он женатый человек. У него красавица жена. В то же время он очень привлекательный мужчина: ореховые глаза, волнистые светло-каштановые волосы, поджарая атлетическая фигура. Она его ученица, и только. Конечно же в отношении ее у него никогда не было непристойных мыслей…

И вдруг в памяти всплыл тот день, когда он покраснел и признал, что видит в ней женщину. А потом вспомнился день накануне, когда, закончив урок, на котором они обсуждали использование метафоры в стихах Вордсворта, Стивен Кендалл захлопнул лежащую перед ним книгу, сцепил на затылке руки и неожиданно сказал:

— Жаль, что тебе нужно идти.

— Мне тоже, — отозвалась она.

— Может, останешься до вечера? Мой слуга приготовит нам ужин. Ничего затейливого. Так, может быть, яйца. Ты любишь яйца?

— Да, — ответила Мод. — Только не всмятку.

— Как и я. Яйца вкрутую — мое любимое лакомство.

Они оба рассмеялись, а потом выяснили, что каждому нужно бежать по своим делам. Мод торопилась на репетицию: она начала петь в хоре колледжа. А доктора Кендалла, как он объяснил, ждали дома.

— Как-нибудь, — сказал он ей, — мы обязательно поужинаем вместе. Обещаю. Отметим твою усердную работу на ниве романтической поэзии.

— Ловлю на слове. — Мод надела свое коричневое пальто и убежала.

Но теперь, после слов Эдит, весь вчерашний эпизод в кабинете доктора Кендалла приобрел совершенно иной смысл. Это было почти… пожалуй, самое точное слово, как это ни смешно… романтично. Она не находила ничего непристойного ни в словах, ни в жестах своего наставника, ни в его желании поужинать вместе с ней. Но во всем этом чувствовалась нежность, и, думая сейчас о том, Мод осознала, что она трепещет от волнения.

На следующем занятии Мод Лейтем со своим наставником работала над отрывком из баллады «Роза и Олень», и, когда обсуждение было закончено, Стивен Кендалл глянул в окно на сгущающиеся сумерки и спросил, не желает ли она прогуляться.

— С удовольствием, — ответила Мод и надела пальто. Странное предложение, подумала она, хотя, может, и не очень. В Оксфорде случалось, что наставники делили трапезу со своими студентами, ходили с ними в кино и даже на матчи по крикету. Вряд ли прогулке в зимний день стоило придавать большое значение. И все же Мод почувствовала, как у нее забилось сердце, когда они вдвоем вышли на улицу. Ветер был несильный, но на улице оказалось холоднее, чем ей представлялось в тепле кабинета. Вскоре, сама того не сознавая, она начала дрожать.

— Нет, так не пойдет, — сказал ее наставник, шагая вместе с ней по Хай-стрит. — Ты вся продрогла. Вот, возьми.

Он снял с себя шарф цвета овсяной муки, связанный чьими-то умелыми руками. Наверно, жена постаралась, подумала Мод, представляя, как миссис Кендалл сидит в гостиной своего очаровательного оксфордского дома и ловко орудует спицами.

— Красивый, — восхищенно произнесла Мод, щупая шерсть и рассматривая замысловатый узор. — Это… миссис Кендалл для вас связала?

К ее огромному удивлению, Стивен улыбнулся, будто счел ее вопрос остроумной шуткой.

— Моя жена? Нет, миссис Кендалл «не увлекается» вязанием — Правда, улыбка у него была невеселая.

Мод не могла взять в толк, почему он улыбается и почему в голосе его сквозит ирония.

— А-а, понятно, — только и сказала она, хотя на самом деле ничего не понимала

— Шарф связала для меня моя домработница, миссис Аэрд, — сообщил доктор Кендалл. — Замечательная женщина. Постоянно следит, чтобы я не мерз. Пожалуй, это ее главная забота — Он повернулся к Мод и добавил: — Мне бы очень хотелось, чтобы кто-то вот так же заботился и о тебе.

— Ой, да мне не холодно, — отмахнулась Мод.

— Холодно, — просто сказал он. — Не думаю, что американские зимы подготовили тебя к здешнему климату.

— Пожалуй, — согласилась Мод. — Но ведь зима почти на исходе, верно?

— Как знать? В Англии никогда не угадаешь.

Мод увидела на волосах наставника белый шелковистый налет и только тогда заметила, что идет снег. Внезапно воображение нарисовало ей Стивена Кендалла в старости: пожилой мужчина, утонченный, с серебром в волосах.

— Послушай, — продолжал он, — я понимаю, мы собирались прогуляться, но очень уж холодно, по крайней мере, тебе, в твоем легком пальтишке. Давай укроемся здесь.

Они как раз подошли к чайной под названием «Сласти и пряности у Трелони» и вскоре уже сидели за угловым столиком у широкой деревянной колонны. Перед ними стояли тарелки со смородиновым пирогом и дымящиеся чашки черного чая. Воздух в зале был влажный, пропитанный сыростью мокрой верхней одежды, но этот запах ее не раздражал. В чайной было тепло и уютно. Кендалл разделся сам и помог ей раздеться. Пальто она сняла, но его шарф оставила — не хотела с ним расставаться.

— Расскажи о себе, — попросил ее Стивен, когда они принялись пить и есть.

— Да особо нечего рассказывать, — отвечала Мод. — Я — обычная американка, решившая отправиться за границу, чтобы получить приличное образование.

— Большей нелепости я еще не слышал, — заметил доктор Кендалл — Любому есть что рассказать. Жизнь каждого человека состоит из мелких подробностей. Расскажи историю своей жизни.

И Мод поведала ему о том, как она росла в Лонгвуд-Фоллсе, о том, как близка с родителями, особенно с отцом.

— Он ужасно за меня волнуется, — добавила Мод. — Особенно в связи с тем, что происходит здесь. Германия и Гитлер, разговоры о войны — все, о чем пишут газеты. Но я всегда говорю ему, чтоб не тревожился. — Что-то странное промелькнуло в лице доктора Кендалла и исчезло. — Значит, вы тоже беспокоитесь? — спросила его Мод.

— Да, — ответил он, помедлив. — Маловероятно, что Британия будет вовлечена в конфликт, но новости с каждым днем все хуже, так что, думаю, нам не позволят остаться в стороне. Здесь, в Оксфорде, мы живем своей компактной общиной, но нам вряд ли удастся спрятаться от реальности за нашими учебниками.

— Вы же не думаете… — начала Мод.

— Никто не знает, что думать, — перебил ее доктор Кендалл несколько резковатым тоном. — Так что нечего и рассуждать на эту тему. Моя специализация — поэты-романтики. Задайте мне о них любой вопрос, и я расскажу все, что знаю. Но в том, что касается алчности и амбиций политиков другой страны, того, на что они способны, здесь, боюсь, я в полной растерянности. — Стивен глотнул чай из чашки и откинулся на стуле. — Наверно, я просто пессимист, — более мягко произнес он. — Во всяком случае, хотелось бы на это надеяться.

— А если нет? — спросила Мод.

Ее наставник пожал плечами.

— Тогда я сделаю то, что должен. Как и все мы. — Он закрыл глаза, будто изгоняя из воображения ужасные картины войны, а потом сказал: — Пожалуй, мне пора.

— Миссис Кендалл ждет? — осмелилась спросить она.

— Да, миссис Кендалл ждет. — Он вздохнул, а потом вдруг взял ее руки в свои. — Мод. — Стивен смотрел ей прямо в глаза, не мигая. Пораженная, она едва дышала. — Я только хочу сказать, — продолжал он, — что я всегда с нетерпением жду дней наших занятий. Мне с тобой очень хорошо. Я так давно не знал счастья. Мы с женой…

— Не надо, — перебила его Мод. — Прошу вас, доктор Кендалл.

— Стивен, — быстро поправил он ее. — Ты ведь знаешь: меня зовут Стивен.

— Ладно, Стивен. Я рада, что вам хорошо со мной. Мне тоже хорошо с вами. Но вы мой наставник.

Он отвел взгляд, качая головой.

— Боже, лучше б я им не был, — тихо произнес он. «Да, лучше б не был», — подумала она, но вслух ничего не сказала. Кровь прилила к ее лицу, щеки запылали. Не зная, как ей теперь быть, Мод сунула в рот большой кусок пирога и стала быстро есть, будто умирала с голоду.

— Мод? — окликнул ее Стивен. — Я тебя расстроил?

— Нет, нет. Все нормально, — ответила она, но ее рука дрожала. Почему она дрожит? Что здесь происходит? Мод уже ничего не понимала. Она была напугана, причем страшилась не его чувств к ней, а своих к нему. Потому что то, чего, вне сомнения, хотел он, хотела и она сама Эдит оказалась права. Мод Лейтем влюбилась в Стивена Кендалла. Но что еще более поразительно, Стивен Кендалл, судя по всему, был влюблен в Мод Лейтем.

Мод посмотрела ему в глаза, давая понять, что он не напугал ее. Она смотрела и смотрела ее синие глаза встретились со взглядом его ореховых глаз. А потом их лица озарила улыбка. Все хорошо, просто здорово. Его жена, миссис Кендалл, кто бы она ни была, попросту исчезла в облаке прозрачного дыма. Остались только Стивен и Мод. Даже звяканье фарфора и звон серебра почти стихли и звучали теперь как шумовой фон. Они сидели в переполненной чайной за столиком у деревянной колонны, и никто на них не смотрел, никто не видел их.

— Мне кажется, — тихим небрежным тоном произнес Стивен, — что я сейчас умру, если не поцелую тебя. Просто рухну на стол — и все.

— О, — только и успела выдохнуть Мод. Он приблизил к ней свое лицо, она к нему — свое. Губы у него были горячие от чая и очень мягкие. Он ощутил вкус смородинового пирога и дымчатый аромат чая. Ей было восемнадцать лет, и она впервые так целовалась с мужчиной. Это был долгий, невероятно восхитительный поцелуй, и к тому времени, когда они отстранились друг от друга, она уже поняла, что ее мечта «познать мир» вот-вот осуществится.

Следующие выходные Мод проводила в одиночестве, не желая ни с кем обсуждать то, что произошло. Она вновь и вновь прокручивала в голове сцену в чайной, наслаждаясь каждым пережитым мгновением. В субботу она одна отправилась в город, надев шарф Стивена, который забыла ему вернуть. Отдаст на семинаре во вторник, решила Мод. А пока, с теплым шерстяным шарфом на шее, она испытывала несказанное умиротворение, будто была с ним рядом, в его объятиях. Мод вошла в крытый рынок, собираясь купить подарок для Эдит — у той приближался день рождения. Прохаживаясь меж маленьких магазинчиков, торгующих мясом и тканями, книгами и часами, она купила коробочку засахаренных апельсиновых корок: Эдит любила сладкое. Выходя из конфетной лавки, Мод вдруг увидела Стивена. Она непроизвольно вскинула руку, намереваясь помахать наставнику и окликнуть его.

И только потом обратила внимание, что он с женой.

То была она, женщина с фотографии на его письменном столе, в жизни такая же прекрасная, как и в той серебряной рамке. Бесстрастная элегантная дама в шубе и шляпке, украшенной длинным пером. На лице ни единой морщинки, веки тяжелые, в глазах — скука. Она была выше мужа и держалась величаво, как королева. Стивен шел подле нее, сунув руки в карманы. У обоих вид был несчастный. Они не касались друг друга, не разговаривали. Встретив подобную им чету где-нибудь на улице, подумаешь: «Их брак дал глубокую трещину».

Мод медленно опустила руку. Как ей быть? Убежать? Сделать вид, будто не заметила его? Она осознала, что для подобных случаев не существует правил этикета. Девушка впервые оказалась в столь глупом положении. Он — ее наставник. Они один раз поцеловались, не исключено, что это была одна из тех спонтанных, непроизвольных случайностей, которые не повторяются и о которых предпочитают не говорить.

Теперь и Стивен ее увидел и тоже, очевидно, решал, как ему поступить. Он мешкал всего лишь долю секунды, а потом поднял руку и окликнул:

— Мисс Лейтем?

Мод глянула на него и улыбнулась, изображая изумление.

— Доктор Кендалл! — удивленно воскликнула она.

Он подошел к ней и представил своей жене.

— Хелена, это одна из моих самых блестящих студенток, — сказал он. — Мод Лейтем. Прибыла к нам аж из самих Соединенных Штатов Америки.

Хелена Кендалл критически разглядывала ее. Так одна женщина рассматривает другую в присутствии мужчины, который обеим не безразличен.

— Здравствуй, — поприветствовала Мод жена Стивена, — Приятно познакомиться.

Не снимая перчатки, она протянула ей руку. Мод пожала ее. Рука у миссис Кендалл была маленькая и в серой замшевой перчатке с перламутровой пуговкой на запястье чем-то напоминала когтистую лапку.

— Мне тоже, — сказала Мод. И вдруг несколько угрожающее выражение лица Хелены изменилось, потемнело. Что это? Ненависть? Миссис Кендалл как-то странно смотрела на нее, и тогда Мод сообразила, в чем дело. Шарф Стивена.

— Ой, вы на шарф смотрите, — быстро проговорила Мод. Стараясь казаться беспечной, она сняла с себя шарф. — Ваш муж по доброте душевной одолжил мне его на днях, когда я уходила с его семинара. Я даже представить себе не могла, что в Англии бывает так холодно. — Мод сунула шарф в руки Стивену и обратилась к нему: — Простите, что забыла вернуть. Большое спасибо.

— Да, верно, мой шарф, — неопределенно произнес Стивен.

Лицо Хелены Кендалл несколько просветлело, приобретая прежнее выражение. Но Мод поняла, что совершила ошибку, надев в этот день шарф Стивена. Она возбудила подозрение у его жены. Глупо поступила, конечно, но что теперь поделаешь?

— Может, в следующий раз вам придется одолжить мне наушники. — Мод надеялась, что сказала это бодрым, беззаботным тоном.

Потом, чтобы не нарваться на новые неприятности, повернулась и поспешила из крытого рынка на мороз, подставляя оголенную шею ледяному ветру.

Когда они встретились на семинаре во вторник, Стивен был ничуть не рассержен.

— Бывает, — отмахнулся он. — Не бери в голову. У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди, когда я увидел тебя на рынке. Клянусь, Мод, едва не сказал Хелене: «Вот девушка, с которой я целовался!»

— Слава богу, что не сказал.

— Да, я тоже рад, что сдержался. Она бы мне голову оторвала. Хелена — весьма своеобразная женщина. Она меня не любит, не целует, даже не говорит со мной по-человечески, но разводиться не хочет. Не понимаю почему, но дела обстоят именно так. Нам уже давно нечего сказать друг другу, но ей нравится быть моей женой, хотя наш брак — сущая катастрофа.

— И так было всегда? — робко поинтересовалась Мод.

— Нет, что ты, — отвечал Стивен. — Когда-то мы были счастливы вместе, но после свадьбы все быстро изменилось. Она эмоционально неустойчивая женщина, и я это знал, когда женился на ней, но думал, что это не имеет значения. Оказалось, имеет. — Он вздохнул. — Жена подвержена приступам дурного настроения. Они начинаются внезапно и так же внезапно прекращаются. То она вдруг неделями не встает с постели, а иногда становится раздражительной и ревнивой, обвиняет меня в неверности, называет лжецом, чудовищем — Стивен опять перевел дух. — Мы с ней живем, как чужие люди, абсолютно чужие, но Хелена такая неуравновешенная, что я никогда не решался поднять вопрос о разводе. В общем-то, в том не было нужды. До сей поры.

Мод помолчала, обдумывая его слова, потом сказала;

— Думаешь, она что-нибудь заподозрила? Из-за шарфа.

Стивен поднялся со своего стула и встал за спиной у Мод. Наклонившись, он поцеловал ее в волосы, в шею.

— Нас пока не в чем подозревать, — тихо произнес он. — А жаль.

— Это ты о чем? — спросила она, хотя ответ знала.

— Я хочу любить тебя, — сказал Стивен. — Хочу больше всего на свете.

Мод опустила голову, разглядывая свои руки, лежащие на коленях. Она не знала, что сказать, — такое с ней происходило впервые в жизни.

— Прости, — быстро произнес Стивен. — Я слишком тороплюсь. Ты еще не готова.

— Нет, нет, — возразила Мод. — Ты не торопишься. То, чего хочешь ты… думаю, я тоже хочу.

— Я рад, — отозвался Стивен.

В таком положении они оставались еще какое-то время: она — на стуле; он — у нее за спиной, покровительственно склоняясь над ней, нависая, будто добрый ангел. Мысли о поэзии отступили куда-то далеко, будто унеслись за океан, на другой край земли.

Глава 3

Когда Мод была маленькой, родители дважды в год возили ее на поезде в Нью-Йорк. Всегда по настоянию дочери. Хотя никакой конкретной цели она не преследовала и не просила показать ей что-то особенное. Не требовала, чтобы ее повели на пасхальное представление в киноконцертном зале «Рэдио-сити», не грезила о Бродвее или балете, но родители всегда водили ее на все эти зрелища и вообще развлекали как могли. А Мод Лейтем уже было достаточно того, что она в Городе. Она понимала, что Манхэттен — это просто остров и что некоторые улицы, пролегающие между двумя реками, короче, чем Главная улица в Лонгвуд-Фоллсе. Но в ее представлении они тянулись до бесконечности. Когда тебе пять, семь или десять лет, за зданиями, дорожным транспортом, толпами людей ты не способна увидеть, где кончаются улицы, и потому кажется, что у них нет ни конца ни края. И сколько по ним ни иди, всегда можно пройти еще дальше. И сколько раз ни сворачивай за угол, всегда увидишь еще один угол. Первое путешествие в Нью-Йорк Мод особенно запомнилось тем, что она, выглянув в окно поезда, увидела контуры зданий на фоне неба. В то утро она подумала, что Манхэттен — это настоящий сказочный замок или какое-то королевство. Таким Нью-Йорк и запечатлелся в ее воображении: нескончаемые коридоры и каньоны, залы и сцены, шпили, башенки и укромные переулки — загадочный мир, который исследовать и исследовать. Но сейчас, трясясь в поезде, следующем из Оксфорда в Лондон, Мод поняла, что взрослым города предоставляют и другую возможность. Город — это место, где можно затеряться.

Они со Стивеном сидели бок о бок в купе напротив двух других пассажиров — пожилой женщины, прижимавшей к себе уродливую сумочку из крокодиловой кожи, и мужчины в коричневом костюме, читавшем «Файнэншл таймс»[5]. В начале поездки все четверо кивками поприветствовали друг друга, и затем каждый замкнулся в себе. Едва поезд стал равномерно покачиваться, женщина закрыла глаза, а мужчина развернул газету. Так и поехали.

Примерно через час поезд прибудет на вокзал Ватерлоо, женщина проснется, мужчина опустит газету, все четверо покинут купе, вместе с другими пассажирами выйдут на перрон, потом в толпе — с вокзала на улицу и разбредутся в разные стороны. Пожилая женщина и элегантный мужчина больше никогда не встретятся со Стивеном и Мод, даже не вспомнят о них, как, собственно, и должно быть. Потому-то Стивен и Мод отправились в Лондон.

— Я знаю там одно идеальное местечко, — сказал ей Стивен, провожая ее в общежитие после их последнего семинара.

— Звучит заманчиво, — отозвалась Мод.

— Но я же тебе еще ничего о нем не рассказывал, — удивился Стивен. — Даже названия не сообщил.

— Это не важно. Если ты считаешь, что оно идеально, я уверена, так и есть.

Они шли рядом, но не «вместе». Не касаясь друг друга. Даже не смея посмотреть друг другу в лицо. Они не могли позволить, чтобы их видели «вместе», во всяком случае, в Оксфорде. Встреча с женой Стивена на крытом рынке показала, что нельзя терять бдительность ни на минуту. И сейчас всякий, кто увидел бы, как они шагают под мраморными арками, обмениваясь немногословными фразами и согласно кивая друг другу, возможно, принял бы их за наставника и студентку, ведущих философскую беседу.

В общем-то, они и были наставник и студентка. На одном из совместных занятий Стивен и Мод договорились, что не будут спешить с близостью. И в кабинете доктора Кендалла, да и вообще в Оксфорде это было рискованно. Какая может быть романтика в торопливых объятиях и поцелуях, если нужно прислушиваться к стуку в дверь, оповещающему о приходе слуги или о возвращении соседки по комнате? О какой романтике может идти речь, если приходится торопиться, тайком встречаясь в общежитии или в местной гостинице, где постоянно надо быть настороже, где обстоятельства не позволяют отдаваться друг другу самозабвенно?

А они оба хотели романтики, той романтики, которая свела их вместе, — романтики, увековеченной во вдохновенных строках поэтов, которые отважились жить полной жизнью, не останавливаясь ни перед чем в поисках прекрасного и любви. И у Стивена с Мод тоже будет своя романтика. Но только не в Оксфорде.

— Тогда в Лондоне, — предложил Стивен на занятии в тот день.

— Да, — согласилась Мод.

— В эти выходные, — сказал Стивен.

Он стоял у Мод за спиной. Она не видела его, но слышала. И не только его голос, но и прерывистое дыхание. А потом заметила, что и сама дышит тяжело, что у нее гулко бьется сердце. Стивен был прав. Нечто важное происходило между ними, что-то такое, что заслуживало большего, чем то, на что они могли решиться здесь, в отнюдь не идеальных условиях.

Поэтому в кабинете доктора Кендалла они обуздали свои порывы, поправили на себе одежду, пригладили волосы. Но мысль о разлуке обоим была невыносима, и после занятия Стивен вызвался проводить Мод до общежития. Она согласилась. Шагая через дворики, отделявшие кабинет от входа в колледж, оба надеялись, что они похожи на кого угодно, но только не на тех, кем были, — влюбленных, почти любовников, раздумывающих, как бы ускользнуть ото всех незаметно, чтобы провести время вдвоем

— Только я, как ты понимаешь, не могу ручаться за то место, которое имею в виду, — предупредил Стивен.

— Это не важно.

— Мне известно одно лишь его название. Я просто слышал о нем, только и всего.

— Стивен, мне все равно.

— Знаю, знаю, — сказал он. — Просто я хочу, чтобы все было…

— Идеально.

Он рассмеялся.

— Должно быть, я рассуждаю, как полный идиот.

— Нет, — возразила Мод. — Ты рассуждаешь, как настоящий романтик.

Они дошли до высоких железных ворот с переплетающимися латунными лозами, остановились и повернулись друг к другу — впервые с той минуты, как покинули кабинет. На холоде клубился пар от их дыхания.

— Наша выдержка достойна восхищения, ты не находишь? — заметил Стивен.

— Достойна восхищения? — отозвалась Мод. — Значит, это так теперь называется? Что ж, запомню. Не знала, что романтики считали выдержку добродетелью.

Стивен улыбнулся знакомой ей застенчивой улыбкой. Мимо прошла толпа смеющихся девушек.

— Значит, в субботу, — сказал Стивен сухим тоном, на тот случай, если кто-то прислушивается к их разговору.

— Да, в субботу, доктор Кендалл. — Мод чуть помедлила на тротуаре, вдыхая морозный вечерний воздух, и затем поспешила вслед за группой студенток.

И вот, наконец, наступила суббота. Со дня последней встречи со Стивеном Мод почти ни о чем другом не думала. Эдит и должностным лицам, предоставляющим студентам разрешение на увольнительную из университета, она сказала, что едет в Лондон на выходные, дабы повидаться с дядей, приехавшим из США в Европу с дипломатической миссией. Мод и сама удивилась тому, как легко ложь слетела с ее уст. Еще больше ее поразило то, что подозрительная, проницательная Эдит с готовностью проглотила эту ложь. Стивен тоже солгал жене, сказав, что ему нужно провести в Лондоне кое-какие изыскания для своей диссертации.

Но с ложью, она надеялась, было покончено — с ложью, уловками, пантомимами на улице и неловкими встречами на рынке. По крайней мере, на одни выходные Мод хотела оставаться самой собой, и Стивен тоже хотел быть самим собой, и никто им в том не мог помешать. Откинувшись на сиденье в поезде, по-прежнему сохраняя благоразумную дистанцию между собой и Стивеном, Мод спрашивала себя, как спрашивала вновь и вновь все последние двадцать четыре, сорок восемь, семьдесят два часа после того, как они расстались у общежития, такой ли она всегда представляла себе любовь?

Нет.

Нет. Но только потому, что любовь она вообще никак себе не представляла. Во всяком случае, не по-настоящему. Не так, как сейчас. До знакомства со Стивеном она понятия не имела, что такое любовь.

Разумеется, в школе она обращала внимание на мальчиков. Трудно было не заметить, как сильно за лето они раздались в плечах, как возмужали. Ну а дальше что? Что следует за поцелуями, прогулками и обещаниями регулярно писать друг другу из колледжа? Здесь воображение всегда подводило Мод. Нет, не совсем так. Воображение подводило ее в отношении мальчиков, с которыми она общалась дома. Ведь что они могли предложить девушке, которая хотела — хотела больше того, что они могли ей дать?

Пожалуй, если она что и представляла, так это то, что переживала теперь. Если б год назад ее спросили, Мод ответила бы, что, зная себя и то, чего хочет от жизни, она допускает, что в один прекрасный день в каком-нибудь далеком городе может встретить человека, с которым проведет остаток своей жизни. А после того как ее приняли в Оксфорд, Мод даже допускала, что городом, в котором она встретит свою любовь, может быть Лондон. Но как бы то ни было, не в поисках любви отправилась она за океан в это смутное, даже опасное время.

То, что Мод испытывала к Стивену, она никогда не представляла, ибо раньше не знала, что представлять. Да и как вообще можно такое представить? Кто заранее способен вообразить, что будет происходить с ним в присутствии какого-то человека?

Кто мог бы знать?

Никто, думала Мод. Никогда. Ни одна живая душа. До тех пор, пока это с тобой не произойдет.

И даже потом ты все равно не знаешь. Вот что особенно пугало. Легко потягивать херес и читать поэзию, ощущая, как томная теплота волнами захлестывает твое существо, заставляя закрывать глаза и прижимать руку к груди. И даже еще легче, если человек, с которым ты читаешь поэзию, — Стивен Кендалл. Но что это значит, когда невозможно представить, что какой-то другой человек может сделать тебя счастливее? Это как-то характеризует тебя саму или его? Может, с твоей стороны это просто недостаток воображения — детское увлечение, которое все остальные твои ровесники из школы Лонгвуд-Фоллса познали пару лет назад?

Может, ты попросту отстаешь в развитии? Или это что-то большее — любовь, которую воспевают поэты с сотворения мира?

Был только один способ выяснить это, и Мод решилась. Сидя в купе поезда напротив дремлющей женщины и мужчины, лицо которого пряталось за газетой, она накрыла руку Стивена своей ладонью.

Стивен взял Мод за руку. Они шли по улице, отходящей от вокзала Ватерлоо. На тротуаре толпились торговцы цветами и пассажиры с оксфордского поезда, садившиеся в черные такси или направлявшиеся к метро. Глаза то и дело натыкались на широкополосные газеты с крупными мрачными заголовками; ничего оптимистичного в последнее время не печатали. Всюду упоминалось имя Гитлера — ужасающее, гнетущее, вездесущее. Начал накрапывать дождь, и Стивен быстро раскрыл черный зонт. Но даже если б он не раскрыл зонт, даже если б на улице было так же безлюдно, как в безоблачном небе, Стивен и Мод все равно прижимались бы друг к другу, пользуясь свободой, которую предоставил им Лондон.

— Ой, Стивен, смотри.

Мод произнесла это еще до того, как осознала, что говорит, — еще до того, как осознала, что прочитала то, что заставило ее сказать это. Ибо слова, которые она увидела впереди на вывеске, были так хорошо ей знакомы, что она могла бы узнать их, не читая. К ее несказанному удивлению, эта вывеска гласила: «РОЗА И ОЛЕНЬ».

— Вон — видишь?

— Мод, милая Мод, — только и произнес он в ответ.

Она повернулась к нему.

— Ты слышал об этом заведении?

Он рассмеялся.

— Я же говорил, что знаю идеальное местечко в Лондоне.

Мод понимала, что поэзия тут ни при чем. Она не пила хереса, не читала стихов, и все же в ту минуту все ее существо трепетало от восторга.

— Правда, как я тебе уже говорил, ручаться за него я не могу, — сказал Стивен. — Мне смутно припомнилось, что я слышал, когда собирал материалы для своего исследования, будто в Лондоне есть заведение, куда часто захаживал молодой А. Л. Слейтон. У него было какое-то типичное название: то ли «Бригадир», то ли «Королевская гвардия», в общем-то, что-то незапоминающееся. Когда поэт умер — совсем молодым, бедняга, — владельцы в память о нем переименовали свое заведение. Внизу паб, — как бы между прочим добавил Стивен, — наверху — гостиница.

Дальше, до самой гостиницы, они шли в молчании, прячась от дождя под зонтом. Стивен открыл массивную деревянную дверь, и они с Мод нырнули в полутемный вестибюль — плохо освещенный, маленький, но опрятный.

— Ну, — произнес Стивен, закрыв зонт и кинув взгляд вокруг, — похоже, здесь мало что изменилось со времен Слейтона.

— Мне нравится, — сказала Мод.

Стивен улыбнулся ей, а потом некое чувство отразилось на его лице.

— Ты такая красивая, — тихо молвил он. — Мне кажется, мы ждали этого мгновения целую вечность, хотя на самом деле всего несколько дней.

— У меня тоже такое ощущение, — отозвалась она.

Стивен приблизил к ней свое лицо, она закрыла глаза.

Где-то рядом раздался шорох, скрипнул стул. Мод быстро обернулась и по одну сторону вестибюля увидела не замеченную прежде стойку, из-за которой поднимался невероятно худосочный старик.

Она отступила на шаг от Стивена. Тот кашлянул и подошел к стойке.

— Здравствуйте, сэр. Я заказал здесь номер.

— Немного рановато пришли, — отвечал старик. — Боюсь, в настоящий момент еще нет готовых номеров. Мистер и миссис..

— Уик, — сказал Стивен. Мод бросила на него удивленный взгляд.

— У меня наверху только жена убирается, — продолжал старик. — От услуг помощницы пришлось отказаться. Ныне мало кто приезжает в Лондон посмотреть на достопримечательности. Сегодня вы вообще будете здесь одни. Не в Лондоне. В гостинице. Впрочем, про Лондон то же самое можно сказать. Полагаю, слышали последние новости?

— Какие новости? — спросил Стивен.

— Премьер говорит, если Германия вторгнется в Польшу, мы вступим в войну. Мы и французы. Ага, вот. — Длинный палец старика застыл на одной из строчек в журнале бронирования. — Мистер и миссис Уик. Заселение не раньше трех. Думаю, к тому времени ваш номер будет готов. Багаж, если хотите, можете оставить здесь. Идите посмотрите город, пока есть что смотреть, как говорю я теперь.

— Мы подождем в пабе, — сказал Стивен.

Старик посмотрел на них так, будто увидел в первый раз. Сняв очки без оправы, он смерил их оценивающим взглядом Мод взяла Стивена под руку.

— Молодожены, что ли? — спросил старик, вновь надевая очки.

— Угадали, — ответил Стивен.

— Я всегда угадываю. Талант у меня такой. Жена постоянно твердит, чтоб я не лез не в свое дело, но меня не проведешь. Вот так-то. — Он захлопнул регистрационный журнал. — Не волнуйтесь, мы поселим вас в лучший номер.

— Большое спасибо, — поблагодарил Стивен. — Вообще-то, у меня к вам вопрос. — Он помедлил. Старик глянул на него поверх очков. — Довольно необычный. Вы, случайно, не знаете, в каком номере останавливался А. Л. Слейтон? Как я понимаю, иногда, проведя вечер в пабе, он потом приходил ночевать сюда.

Старик покачал головой.

— Не знаю никакого Слейтона. Можете его описать?

— Да нет, это я так, не берите в голову, — сказал Стивен. — Мы будем в пабе.

Едва сдерживая смех, Стивен и Мод перешли из вестибюля в паб, где веселость с них как рукой сняло.

Они прибыли в конце обеденного часа. Официантка, неся поднос на высоко поднятой руке, с трудом лавировала между посетителями, выстроившимися в очередь у стойки бара в центре зала, и столиками у окна. Мод отметила, что в переполненном пабе, как ни странно, неестественно тихо. Царила почти унылая атмосфера. Два бармена в белых фартуках, наливавшие пиво из длинных золотистых кранов, выполняли свою работу с одинаково безрадостными, пустыми выражениями на лицах, словно раздавали лекарство. Звон столовых приборов заглушал разговоры, доносившиеся будто откуда-то издалека или даже из-под воды. Иногда Мод улавливала одни и те же слова: Польша, Франция, Германия.

Стивен взял Мод за плечи и подвел к свободному столику у окна, а сам отправился к стойке бара делать заказ. Мод, ожидая его возвращения, сидела на стуле прямо и смотрела на улицу.

Дождь прекратился, тротуар и дорога отливали черным блеском. Мод подумала, что если прижаться лбом к окну и посмотреть вверх, то можно различить клочок синевы. А глядя на такое небо, размышляла она, нетрудно представить, если напрячь воображение, что жизнь, какой ее знают все присутствующие в пабе, еще может вернуться в нормальное русло.

— Уик[6]! Ну и ну! — фыркнула Мод, когда Стивен вернулся с двумя пинтами эля. — Я чуть не расхохоталась.

Стивен едва заметно улыбнулся.

— Да, я подумал, что ты оценишь кивок в сторону давно почившего и, судя по всему, позабытого А. Л. Слейтона. — Он опустился на деревянный стул. — «Но вот фитиль зажгла она, и заплясал в ее очах огонь безумной страсти…» — процитировал Стивен строки из баллады.

— Что ж, тогда за А. Л. Слейтона, — сказала Мод, поднимая свой бокал

— Да, за Слейтона. — Стивен тоже поднял свой бокал. Но потом в лице его что-то дрогнуло, оно на мгновение потемнело, и, даже не глотнув пива, он поставил бокал на стол. — Мод, не могу поверить, что ты здесь.

— В Лондоне? — уточнила она. Держа бокал обеими руками, она тоже осторожно, будто данный момент требовал особой деликатности, поставила пиво на стол. — С тобой?

Стивен неуверенно улыбнулся и уткнулся взглядом в свой бокал.

— Да, и в это тоже, — ответил он. — Хотя я имел в виду другое. Хотел сказать: здесь. — Он посмотрел на нее. — В Англии. Теперь, в такое смутное время.

Мод отвела глаза.

— Мы уже говорили об этом, — тихо произнесла она.

— Не совсем, — возразил Стивен. — Каждый раз, когда я поднимал эту тему, ты уводила разговор в сторону.

— Стивен, прошу тебя, не надо. — Она покачала головой.

— Знаю. Но я обеспокоен. — Он подался вперед за столом. — Послушай, давай будем реалистами…

— Зачем? — Мод и сама удивилась своему резкому тону. — С какой стати? Почему я должна стать реалисткой теперь? Будь я реалисткой, меня бы здесь вообще не было. Не в Англии как таковой, ожидающей, как кто-то там в Европе вот-вот сорвется с цепи, а здесь, в Лондоне, с тобой, за этим столиком в пабе «Роза и олень». Неужели непонятно, дорогой? Девушки-реалистки не оставляют дом любящих родителей. Девушки-реалистки не отправляются за океан, чтобы получить образование в Оксфорде. Девушки-реалистки, — с горечью добавила она, — не влюбляются в женатых мужчин.

Мод замолчала Она сказала больше, чем собиралась сказать, сказала даже то, о чем сама до сей минуты не догадывалась. Мод прикрыла рот ладонью.

— Что ж, — не сразу произнес Стивен, поднимая бокал, — за девушек-нереалисток.

Мод рассмеялась — главным образом от облегчения, радуясь, что не расстроила его.

— Стивен, неужели ты и впрямь думаешь, будто я не сознаю, насколько здесь опасно? — спросила она. — Неужели и впрямь считаешь, будто я не понимаю, что где-нибудь вдали отсюда мне жить было бы спокойнее?

— Обещай мне, — потребовал он. — Обещай, что вернешься в Штаты, если здесь станет по-настоящему жарко.

— Не могу, — ответила она. — Этого пообещать я не могу. Не важно, как и что сложится между нами, этот путь я должна пройти до конца. Иначе что я за человек? Во всяком случае, не та девушка, которая заинтересовала бы тебя. Разве Китс был реалистом? А Шелли? Слейтон?

— Но ты забываешь, дорогая, они все умерли молодыми.

— Я готова умереть, — сказала Мод, не думая о том, что говорит.

Стивен отодвинулся от стола

— А вот теперь ты несешь вздор.

— Вот как? А кто говорил, что пойдет на фронт, если придется сражаться с Гитлером?

— Я говорил о том, что готов умереть за свою страну. Но умирать ради меня лично не стоит.

— Ну, это не тебе решать, Стивен. И потом, — добавила она, пристально глядя на него до тех пор, пока он не встретился с ней взглядом, — я уверена, что на моем месте ты поступил бы так же.

Стивен опустил глаза и принялся кончиком пальца вычерчивать круги по ободку бокала с пивом.

— Значит, ты твердо решила? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ты удивлен?

— Нет, нет. Я не удивлен. Ничуть. Потому что ты конечно же права. И это самое ужасное. В твоих словах есть определенный смысл. — Голос у него стал мягче. — Нам приходится делать выбор. И тебе, и мне.

— Но не сейчас, — добавила Мод. — Не в эти выходные. Пожалуйста, пообещай мне. Больше никаких разговоров о том, что мы «должны быть реалистами».

Мод протянула через стол обе руки, раскрыла ладони. Стивен взял ее руки в свои.

— Нет, не в эти выходные, — согласился он. — Прости. Ты, как всегда, права. Больше не будем говорить о неприятном. Ну что, пойдем посмотрим, готов ли наш номер?

Номер на верхнем этаже гостиницы был убран просто, но мило. С одной стороны Стивен с Мод увидели слуховое окно, выходившее на ту самую дорогу, ведущую к вокзалу Ватерлоо, по которой они сюда пришли. В приоткрытое окно дул легкий ветерок, развевая тонкие занавески и наполняя комнату первыми ароматами весны. У противоположной стены находился комод с зеркалом, на нем стояли фарфоровый кувшин и миска. Желтые стены, хотя и голые, создавали ощущение уюта. В центре комнаты их ждало одно-единственное излишество: на кровати, застеленной покрывалом с узором из виноградных лоз и гроздьев мелких ягод, лежала роза.

— Очевидно, подарок для молодоженов, — предположил Стивен.

— Чудесно, — воскликнула Мод. — Правда. Здесь все просто идеально.

— Ну, если помнишь, как раз к этому я и стремился, — сказал Стивен. — Чтобы все было идеально. Не так уж много я просил, верно? Однако если есть роза, — продолжал он, поворачиваясь к кровати, — то где же олень?

— Вот он. — Мод шагнула к нему в объятия и ладонью похлопала его по груди.

— В таком случае, — сказал он, — ты — моя роза. Полагаю, вы задолжали мне один поцелуй, миссис Уик. Если помните, я не успел поцеловать вас в вестибюле.

Мод чуть склонила набок голову. На лице Стивена появилось то же выражение, что она видела в вестибюле несколько часов назад. Он смотрел на нее со страстным томлением во взгляде, ожиданием и облегчением. И она вдруг осознала, что хотела бы всегда видеть этот взгляд.

— Не надо, — остановила она Стивена.

— Почему? — спросил он.

— Не спеши. Дай посмотреть на тебя.

— Посмотреть на меня?

— Да. Просто… посмотреть на тебя.

— Ладно.

— Я знаю, это странно, — стала объяснять Мод. — Но я не хочу, чтобы это мгновение исчезло. Хочу, чтобы оно длилось как можно дольше. Хочу, чтоб ты был здесь со мной как можно дольше. Понимаешь? — Стивен молча кивнул. — Неплохо бы вот так провести всю жизнь, правда?

— Да, — прошептал он. — Неплохо. Хорошая мысль. — И добавил: — А знаешь, в тебе самой есть поэтическая жилка.

— Наверно, эта комната так на меня действует. Или гостиница. Или призрак А. А. Слейтона.

— Или ты сама такая.

— Нет, — возразила Мод. — Я знаю, в чем дело. Это из-за тебя. Потому что я с тобой. Вот так-то. — И сказала: — Да.

— Да, — повторил Стивен. — Да

И склонил к ней свое лицо.

Мод судорожно вздохнула — не потому, что она не ждала этого мгновения или не была готова к нему. И ждала, и была готова. Но, поскольку с ней это происходило впервые и она так сильно любила Стивена, ощущения буквально переполняли ее, заставляя закрывать глаза, тихо постанывать, прижиматься к нему, дабы чувствовать тепло его тела, водить ладонями по мягкой поросли на его груди и по мускулистым плечам. И ей хотелось, чтобы он тоже всюду касался ее, знакомился с ее телом, будто оно само по себе было отдельной личностью. Эта ее потребность была неутолима, что ее немало удивило. Она осознала, что тоскует по Стивену даже в те мгновения, когда он безраздельно принадлежит ей.

Мод проснулась среди ночи. Ее призывала куда-то сирена.

Куда?

Нет, не ее. Призывают не ее. Кого-то. Сирена воет на улице.

Лондон, вспомнила она. Стивен.

Лондон. Сирена. Призывает всех уезжать. Прямо сейчас. Немедленно!

Уже полностью проснувшись, Мод быстро повернулась под одеялом.

В комнате было темно. Рядом, размеренно дыша, спал Стивен. А сирена, теперь она это четко слышала, была всего лишь сирена, один из звуков ночного города. Какого-то беднягу везли в больницу, только и всего.

Мод вспомнила соседей по купе, с которыми накануне утром приехала на поезде в Лондон — мужчину, читавшего газету, и дремавшую женщину, прижимавшую к груди сумочку.

Настойчивый вой сирены растворился в ночи. Мод стянула со столбика кровати ночную рубашку и, надевая ее, подошла к окну. Сев на белый деревянный подоконник, стала смотреть на улицу. Там было пусто, безлюдно. Мод вспомнила цветочницу, мимо которой они проходили утром минувшего дня. Возможно, у этой самой женщины хозяин гостиницы и купил розу, которая лежала на кровати. Все давно разошлись по домам, свет нигде не горел, город спал. Клочок синего неба, который она разглядывала днем из окна паба, тоже исчез.

Земной шар вращается, ночь сменяет день, выходные наступают и кончаются. Ты можешь смотреть в глаза любимому, касаться его, предаваться с ним любви — но только это короткое время.

— Мод?

Стивен тихо окликнул ее в темноте. Мод повернулась к кровати. В тусклом свете, сочащемся в окно, она различила на постели его силуэт. Он приподнялся на локте.

— Прости, — промолвила она. — Что-то меня разбудило.

— Меня тоже, — сказал он. — Твое отсутствие.

Ступая по деревянному полу, Мод вернулась к кровати, села на край и тронула неясное, сонное лицо Стивена. Ее прикосновение его взволновало. Закрыв глаза, он поцеловал ее ладонь.

— Куда хочешь пойти утром? — спросил Стивен разморенным голосом — Ведь ты в Лондоне. В одном из величайших городов мира. — Он открыл глаза. — Господи, милая, да ты плачешь.

— Прости. Я не хотела. Просто мысли всякие лезут в голову. Меня разбудил вой сирены. Я не хочу отсюда уезжать.

Стивен резко сел в кровати, обнял ее и крепко прижал к себе. Она приникла к его груди и дала волю слезам

— Мы снова сюда приедем, — сказал Стивен. — Очень скоро. Обещаю. Найдем какой-нибудь предлог и приедем

— Знаю, знаю. Дело не в этом. Понимаешь… прости. Я пыталась. Честное слово.

— Что пыталась? Не понимаю.

— В пабе я сама просила тебя, чтобы мы хотя бы на одни эти выходные не были «реалистами», а теперь бужу тебя среди ночи и обременяю своими тревогами.

— Я не против, — сказал Стивен. — Мне это даже нравится.

Тыльной стороной ладони она отерла обе щеки и постаралась успокоиться.

— Ладно. Итак, куда мы завтра идем?

— Мод…

— У меня весьма забавный подход к большим городам, — призналась она. — Об этом я тебе еще не рассказывала. В детстве я ездила с родителями в Нью-Йорк…

— Мод, — повторил он.

Она замолчала.

— Ты напугана, но это вполне естественно, — сказал Стивен.

— Знаю. — Мод отвернулась, легла в постель. И увидела розу. Она стояла в стакане с водой на тумбочке, там же, куда они поставили ее минувшим днем. И благоухала в ночи.

— Я так боюсь тебя потерять, — сказала она

— Не потеряешь.

— Откуда ты знаешь? Этого ты не можешь обещать.

Стивен помолчал несколько мгновений, прежде чем ответить.

— Не могу, — произнес он. — Если будет война, ты права, я ничего обещать не могу.

Она повернулась к нему.

— Ну все, — заявил он. — В эти выходные о реализме больше ни слова. Это была моя единственная уступка.

Мод улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она. — А теперь давай подумаем, что мы будем делать утром. И после обеда тоже. Куда пойдем, перед тем как вернуться в Оксфорд?

Стивен откинулся на подушку и подложил под голову руки.

— Ну… Ладно. Для начала я предлагаю просто погулять. Пойдем туда, куда ноги понесут.

— Замечательно.

Она положила голову ему на грудь. Они долго лежали без сна в темноте, храня молчание. Потом дыхание Стивена выровнялось, приобрело ритмичность заснувшего глубоким сном человека. А Мод все еще лежала с открытыми глазами и прислушивалась к биению его сердца.

Глава 4

Мод Лейтем прожила на свете всего девятнадцать лет, но знала, что ее и Стивена связывает настоящее чувство. Она поняла это еще в гостинице «Роза и олень» и продолжала верить в это в повседневной суматохе и волнениях учебного года. Примечательно, что любовь не помешала ей оставаться блестящей студенткой. Встречи со Стивеном, эмоционально насыщенные, волнующие, отнимали у нее столько душевных сил, что время от времени ей требовалась передышка, которую она получала, усердно штудируя латынь, историю или ботанику. Только на занятиях по романтической поэзии Мод все глубже и глубже погружалась в мечты, ибо этот предмет она, разумеется, изучала под руководством Стивена, а поэтические строки, которые они анализировали, были созвучны тому, что оба переживали.

Особенно стихи А. Л. Слейтона, любимого поэта и Стивена, и Мод. «Роза и Олень» — баллада, «Роза и олень» — гостиница — заняли центральное место в их жизни. Всю весну и все лето 1939 года оба придумывали предлоги, чтобы отправиться в Лондон и провести в гостинице «Роза и олень» вместе если и не ночь, то хотя бы несколько часов. И даже когда им не удавалось выбраться в Лондон, они на час или два запирались в кабинете Стивена или уходили куда-нибудь далеко вдоль берега Темзы, где им встречались только рыбаки. На лето Мод решила остаться в Оксфорде, устроившись лаборантом в лабораторию своего преподавателя биологии. Университет опустел, как и сам город, — и не только в связи с окончанием учебного года. Многие уехали из страха перед следующими шагами Гитлера По утрам Мод со Стивеном изучала поэзию. Они лежали рядом, склонив друг к другу головы, и вслух читали стихи. Иногда говорили о том, какой им представляется жизнь, когда они будут женаты, когда им не придется встречаться украдкой, когда они постоянно смогут быть вместе.

— У нас будет семья, — однажды сказал Стивен и торопливо добавил: — Если, конечно, ты согласна

— Да, я согласна, — ответила Мод.

— Я рад. — А потом он сообщил ей, что Хелена не хочет иметь детей, что, по ее мнению, она, с ее характером и здоровьем, не сможет быть матерью. По тону Стивена Мод поняла, что это его очень огорчает. Это и многие другие факты его супружеской жизни.

Он очень несчастлив в браке, его семейная жизнь — сплошной фарс, говорил Стивен, ни одному из супругов уже давно нечего сказать друг другу, но он все равно должен действовать осторожно. Вопрос о разводе он поднимет только тогда, когда увидит, что Хелена достаточно уравновешенна и не устроит истерики, узнав, что она вот-вот потеряет мужа. Такой момент еще не наступил, но он клянется, что очень скоро разрубит узел. Мод была готова ждать. Она много работала и следила за новостями о Гитлере, которые ежедневно печатали в газетах и передавали по радио. Стивен научил ее играть в крокет, но в этом она оказалась посредственной ученицей. С полудня до вечера Мод находилась в лаборатории доктора Лаймана — рассматривала листья под микроскопом, записывала свои наблюдения в журнал, датировала образцы и раскладывала их по пакетикам. Денег за свою работу она получала мало — хватало только на то, чтобы питаться в столовой колледжа и платить за комнату в общежитии, где она будет продолжать жить и осенью, когда возобновятся занятия в университете, — при условии, что Великобритания не вступит в войну. Но Мод была уверена, что предполагать обратное просто глупо.

Лето шло, ее отношения со Стивеном развивались по нарастающей, среди населения Оксфорда все глубже укоренялся страх перед войной. На столбах развешивались плакаты с объявлениями, сообщающими о месте и времени проведения информационных бесед и собраний, на которых можно узнать о политической обстановке и задать вопросы государственным чиновникам А в августе Гитлер заключил союз со Сталиным, что побудило отца Мод написать дочери письмо следующего содержания:

«Мод, девочка моя, Ты не представляешь, как нас с мамой удручает твое упрямство! Неужели ты сама не понимаешь, что живешь в стране, которой угрожает опасность. Я говорил тебе еще в октябре, когда Гитлер захватил Судеты, что, на мой взгляд, ты находишься слишком близко к театру боевых действий, и это пугает (по крайней мере, меня, если не тебя). Но ты заверила нас, что с тобой ничего не случится, и до сих пор была права. Но теперь обстоятельства изменились. Герр Гитлер и господин Сталин создали страшный, ужасающий альянс, и мне остается только молиться за вашу страну и за все те страны, что расположены рядом. Как гражданин США я беспокоюсь за Европу — очень беспокоюсь. Но как отец я боюсь за ТЕБЯ и потому высылаю тебе билет до Нью-Йорка. Отплытие из Саутгемптона, опять на «Куин Мэри». Ты всегда была умной девочкой. ПРОШУ ТЕБЯ, НЕ ДЕЛАЙ ГЛУПОСТЕЙ В ЭТОТ РАЗ. Мы все — мама, я, Руфи и Джеймс — очень любим тебя и не можем позволить, чтобы ты подвергала себя опасности. Твое образование и жажда приключений подождут, дорогая. Ты всегда сможешь вернуться в Оксфорд после того, как весь этот бред закончится.

Любящий тебя отец»

Мод разжала пальцы, и письмо, словно опадающий лист, плавно опустилось ей на колени. Она понимала, что отец конечно же прав, но в Англии ее удерживали не ложное чувство безопасности, не жажда приключений или желание получить оксфордское образование, а привязанность к Стивену. Он был ее возлюбленным, средоточием всей ее жизни, она собиралась выйти за него замуж, как только он разведется. Но, разумеется, ничего этого Мод не могла сообщить отцу. Стивен тоже хотел, чтобы она уехала, говорил, что, даже если она вернется в Штаты, они все равно скоро поженятся, просто ей нужно немного потерпеть. Но Мод не могла жить вдали от него. Если он здесь, значит, она тоже остается.

И вот, первого сентября 1939 года, Мод сидела в своей комнате в общежитии колледжа святой Тильды и вдруг услышала, как кто-то бежит по коридору, крича что-то невразумительное. Она распахнула дверь и увидела Лесли Бейкмор, рыжеволосую студентку математического факультета. Сейчас ее лицо тоже было огненным.

— Гитлер вторгся в Польшу! — выпалила Лесли. — Господи Иисусе, ты понимаешь, что это значит?!

Через два дня Великобритания и Франция объявили войну Германии, и почти весь Оксфорд в истерике паковал чемоданы. В двери пропихивали пароходные кофры, из боков которых торчала одежда. В зданиях различных колледжей обосновалось Военное министерство. Кибл-колледж наводнили секретари и шифровальщики. Колледж святого Иоанна заняло Министерство продовольствия.

Формально университет все еще функционировал как учебное заведение, но в его стенах уже поселилась война, придав ему новый — зловещий — статус, напоминая преподавателям и персоналу, давно работавшим в Оксфорде, о Первой мировой войне, которая унесла жизни многих молодых, подававших большие надежды юношей, учившихся в этих же стенах.

Стивена нигде не было — ни в его кабинете, ни в библиотеке, а пойти к нему домой Мод конечно же не могла, на это она никогда не решалась. Она понимала, что от неминуемого невозможно отвернуться, хотя ей становилось плохо уже от одной мысли о том, что их ждет. Но ведь Стивен готовил ее к этому целый год. Теперь война стала реальностью, он пойдет в армию, и Мод наверняка очень скоро об этом узнает. Это всего лишь дело времени.

Поздно вечером, когда она в беспокойстве мерила шагами комнату, в одно из окон ударили камешки. Мод выглянула на улицу и увидела внизу во дворе Стивена, хотя прежде он никогда не осмеливался приближаться к ее общежитию. Стивен не улыбался. Просто стоял под луной, задрав голову, смотрел на ее окно и ждал. В руках он держал какой-то бумажный сверток. Мод сбежала вниз по лестнице, что-то буркнула в свое оправдание вахтерше и выскочила во двор.

— Быстро, — сказал Стивен. — Пойдем туда.

Он завел её в колоннаду. Их обступили покрытые мхом бюсты, олицетворявшие историю Оксфорда В движениях Стивена уже не чувствовалось невинной беспечности. Это был не влюбленный юноша, ожидающий свидания с девушкой, чтобы сорвать с ее губ несколько поцелуев. И не Ромео, залезший на дерево, чтобы увидеть на балконе Джульетту. Это был зрелый муж, усталый, встревоженный, и, когда он заговорил, голос у него был серьезный.

— Мы знали, что это может произойти, — напомнил ей Стивен. — Поэтому послушай меня, Мод. Завтра я уезжаю, поступаю на военную службу, в ВМС. Я это планировал некоторое время, и все уже устроено.

— А куда тебя пошлют? — спросила она

— Не знаю, — отвечал Стивен. — А если б и знал, все равно не имел бы права тебе сказать. Из соображений безопасности я не смогу поддерживать с тобой связь. Любая корреспонденция может быть перехвачена вражеской стороной, и о расположении моей части станет известно противнику.

— Понимаю. — Мод теперь плакала. Слезы струились по ее лицу, заливая рот, хотя она очень старалась сохранять самообладание. В военное время любовь не имеет значения. В военное время любовь не принимают в расчет. Мод это быстро осознала и как могла пыталась сдержать свое горе, потому что ее слезы, как ей казалось, — это проявление эгоизма. Стивен уезжал. Он наденет военно-морскую форму и уедет в неизвестном направлении. Будет воевать с Германией и, возможно, никогда не вернется.

Но нет, такой вариант даже рассматривать нельзя. Он должен вернуться, ему не может грозить опасность. Стивен обнял ее, прижал к себе, шепча в ее волосы успокаивающие слова, но все тщетно.

— Ты, разумеется, отправишься домой, в Америку, — сказал он, хотя прежде она ему говорила, что домой не поедет. — Правительство распорядилось, чтобы всех женщин и детей эвакуировали в сельскую местность.

Это был не вопрос, а утверждение: разумеется, она поедет домой, иначе быть не может. И все же Мод восприняла его слова как вопрос и быстро ответила:

— Нет.

— Нет? — переспросил Стивен. — Что это значит? Ты собираешься в деревню?

Мод мотнула головой.

— Я теперь живу здесь, — стала объяснять она, — и хочу приносить пользу. Я поеду в Лондон и буду работать ради победы. — Эта идея сформировалась у нее в голове только что. — Ведь всех женщин не могут эвакуировать, медсестры-то понадобятся, — добавила она

— Но ты не медсестра, — заметил Стивен.

— Я могу ею стать, — просто сказала Мод.

— Ты с ума сошла. — В голосе Стивена она различила нотки восхищения.

Англия стала для нее второй родиной, здесь она чувствовала себя как дома. И, как и Стивен, хотела быть полезной для своей страны, хотела оставаться поближе к нему.

— Как ты себе это представляешь? — спросил он. — Явишься в какой-нибудь госпиталь и скажешь: «Здравствуйте, я — студентка литературного факультета Оксфордского университета и хочу стать медсестрой»?

— Почему бы нет? — отвечала Мод. — Если я скажу, что готова выучиться на медсестру, неужели мне откажут? Тебя же взяли в ВМС.

— Да, верно, — согласился он. Они помолчали. Стивен отстранился от Мод и посмотрел на нее. — Темно, почти ничего не видно, — произнес он, — но я хочу запомнить твое лицо.

— Не говори так, — сказала Мод. — Как будто прощаешься навсегда.

— Но я должен попрощаться. Если со мной что-нибудь случится…

— Ничего с тобой не случится.

— Все может быть, — ласково молвил Стивен. — И я хочу думать о девушке из оксфордского колледжа святой Гильды…

— Прошу тебя, не надо, — перебила его Мод.

— …очень умной и красивой студентке литературного факультета, которой, как и мне, нравится поэзия А. Л. Слейтона и которая всегда, что бы ни случилось, будет моей возлюбленной, всегда будет моей розой…

— Пожалуйста, прекрати. — Мод уже не сдерживала слез.

— …и которая в один прекрасный день станет моей женой, — добавил он, — да будет на то воля Божья.

Стивен поцеловал ее еще раз и разжал объятия, сказав, что уезжает рано утром.

— Когда война кончится, я вернусь, — пообещал он, — и все улажу с Хеленой.

Война будет короткой, сказал он; англичане и французы разгромят армию Гитлера, а потом он оформит развод с Хеленой и навсегда останется с Мод. Во время войны он будет думать о ней постоянно — это будет придавать ему силы.

— Но после войны как ты узнаешь, где я? — спросила Мод. — Как ты меня найдешь?

— Найду, не волнуйся, — заверил ее Стивен. Вдалеке послышались голоса, кто-то шел по двору. — Да, чуть не забыл, это тебе. — Стивен сунул ей в руки бумажный сверток и, больше не сказав ни слова, скользнул в ночь, а Мод еще несколько минут стояла среди безмолвных, бездушных статуй.

Некоторое время спустя, устроившись на кровати в своей комнате, она разрезала ножницами бечевку, которой был перевязан сверток, разорвала упаковку и увидела подарок Стивена. К ее удивлению, это была его любимая книга — потрепанный томик стихотворений А. Л. Слейтона с красной шелковой закладкой внутри, проложенной между страницами, где была напечатана их баллада — «Роза и Олень». На форзаце она прочитала:

«Моей любимой Мод,

Ведь мне это не понадобится какое-то время. Читай эти стихи, пока меня нет, а придет день, и мы снова будем читать их вместе.

С любовью

Стивен»

В ту ночь Мод долго плакала, пока не заснула, прижимая к груди, словно возлюбленного, старую потрепанную книгу.

Как и все английские города, Оксфорд во время войны не был защищен от нападения с воздуха, но Гитлер не сбросил на него ни одной бомбы. Говорили, что университет ему очень нравится, и он надеется, что в один прекрасный день все это великолепие будет принадлежать ему. Лондон, будучи столицей, подвергался наибольшему риску, но Мод быстро уговорила Эдит устроиться вместе с ней на работу в одну из больниц в предместье Лондона, чтобы трудиться на благо победы. Благодаря другу отца Эдит, преуспевающему хирургу с Харли-стрит[7], обеих девушек сразу же приняли на курсы медсестер при больнице Брэкетт-он-Хит.

Это была другая вселенная — в сравнении с аристократизмом и древними традициями Оксфорда. В больнице день ничем не отличался от ночи, потому что и днем и ночью освещение было одно и то же: постоянно горел отвратительный желтовато-белый свет, цветом напоминавший Мод старые кости. Их наставница, старшая медсестра мисс Паттерсон, не выказывала расположения к своим ученицам и никогда их не хвалила — только критиковала. Работали до изнеможения. Практиковались на живых пациентах — на детях, поступавших в больницу с болью в животе, вызванной, как выяснялось, воспалением аппендикса, который требовалось удалить, или на стариках, попавших под машину. Эти бедняги, думала Мод, наводя стерильную чистоту в операционной, даже не подозревают, что зачастую отдают себя в руки людей, которые очень мало смыслят в медицине.

Но со временем Мод все больше и больше узнавала о своей новой профессии и более уверенно ассистировала на операциях. Вечерами они с Эдит занимались в своей каморке в тихом крыле больницы, которая сильно отличалась от уютных комнат в Оксфорде. Девушки экзаменовали друг друга по таким темам, как нейроанатомия, костно-мышечная система, обильное кровотечение и методы его лечения и т. д. Приходилось усваивать огромное количество информации, и Мод понимала, что любая ее ошибка может стоить жизни пациенту. Она тосковала по поэтике баллады «Роза и Олень» и больше всего на свете хотела вновь оказаться в кабинете Стивена в тихое послеполуденное время, в его объятиях.

Эдит, разумеется, уже было известно про ее отношения со Стивеном. Она узнала об этом еще в начале войны, потому что Мод больше не могла скрывать правду.

— Считаешь меня безнравственной? — спросила она Эдит как-то вечером.

Та долго не отвечала, а потом, наконец, сказала:

— Полагаю, у каждого человека свои понятия о нравственности. Возьмем, к примеру, немцев. Молодой немецкий солдат считает, что он поступает благородно, так ведь? Он сражается за родину. Выполняет приказы своего правительства Разве это безнравственно?

— Честно говоря, не знаю, — задумчиво произнесла Мод.

— Ты влюбилась в человека, который любит тебя, — в человека, который несчастлив в браке, — продолжала Эдит. — Да, наверно, это безнравственно. Но также можно сказать, что это огромное благо. Все зависит от того, как на это смотреть.

— Если б кто-то рассказал мне про меня и Стивена, — заговорила Мод, — я, наверно, решила бы, что это аморально. Просто я чувствую себя виноватой, хотя все гораздо сложнее. Внутренний голос мне подсказывает, что я имею право быть с ним. Что это предначертано нам судьбой.

Девушки вели разговор, лежа на узких койках в одной из комнат, отведенных для проживания медсестер. Мод была рада, что может говорить о Стивене со своей подругой. Эдит быстро вышла замуж за Неда Уотерстоуна. Они сочетались браком за два дня до того, как его зачислили в ВВС. Думая о своих возлюбленных (один — где-то в море, другой — в небе), и Мод, и Эдит начинали сознавать, что жизнь полна опасностей и им самим в данный момент только остается молить Бога, чтобы все в итоге окончилось хорошо.

А когда наступит конец? Никто не ведал, как долго продлится война и сколь беспощадной она будет. Однако вскоре в госпиталь Брэкетт-он-Хит стали доставлять раненых солдат — кого лечиться, кого умирать.

Конечно же лекции старшей медсестры Паттерсон о боевых ранениях не могли подготовить Мод к тому, что ей предстояло наблюдать. Молодые мужчины, красивые, с перекошенными в агонии лицами, цепляющиеся за жизнь, окровавленные, слепые, бредящие, — все это расстилалось перед ней, словно некий кошмарный сон, от которого невозможно пробудиться, в который, напротив, погружаешься все глубже и глубже. И в лице каждого солдата она видела Стивена. Мод представляла его лежащим на носилках. Воображала, как сама обрабатывает его раны, держит на коленях его голову. И когда эти картины возникали перед глазами — работать становилось труднее, и еще труднее — не работать. Ибо раненые нуждались в таких девушках, как Мод и Эдит, хоть те и были еще очень неопытны. Нет, в сущности, они уже не девушки, осознала Мод. Они теперь женщины. Усталые, переутомленные женщины, работающие по многу часов, спешащие в операционную по желтым больничным коридорам, выскребающие грязь, выполняющие всю необходимую работу.

Один из врачей, хирург Аллен Дрейк, был особенно внимателен к Мод. Время от времени он останавливал ее в столовой для больничного персонала, интересуясь, как у нее дела.

— Ты хорошо устроилась? — однажды спросил он.

Это был высокий худой мужчина тридцати лет с черными, гладко зачесанными назад волосами и выразительными чертами лица. Говорили, что в Кембридже он был чемпионом по крикету. Обычно молчаливый и сдержанный, с Мод он держался открыто и дружелюбно.

— Да, хорошо, спасибо, — ответила она — Можно вас спросить?

— Разумеется, — откликнулся тот.

— Как у вас… это получается?

— Что?

— Вы каждый день сталкиваетесь с такими ужасами, — проговорила Мод, — но продолжаете работать так, будто все нормально. Эти солдаты… Как вам это удается?

Аллен задумался.

— Странно, не правда ли? — наконец отвечал он. — Мой отец был хирургом во время Первой мировой и таких ужасов повидал на своем веку, что нам с вами и не снилось. Солдаты, проходящие через Брэкетт-он-Хит… это пока еще цветочки. Ерунда. Я тоже часто спрашивал отца, как ему удавалось не сломаться, а он пожимал плечами и говорил, что чем больше ужасов он наблюдал, тем больше ценил жизнь. — Аллен Дрейк улыбнулся и пожал плечами. — Думаю, — добавил он, — у нас с вами очень необычная, замечательная жизнь.

Мод симпатизировала Аллену, беседы с ним приносили ей утешение, но несколько дней спустя, когда он спросил, не согласится ли она пойти с ним куда-нибудь поужинать после дежурства, пришла в крайнее замешательство. Было ясно, что она заинтересовала его как женщина и он приглашает ее на свидание.

— Простите, но я несвободна, — отказалась Мод.

— Понятно, — протянул Аллен. — Выходит, мне не повезло?

Мод отвечала ему мягкой улыбкой. С удрученным видом Аллен вертел в руках стетоскоп.

— Скажи мне, — наконец произнес он, — твой парень… на фронте?

— Да, — ответила Мод. — Он служит в ВМС. — Она испытала душевный трепет, произнося эти слова: они звучали так гордо, так значительно. Она представила Стивена, в военно-морской форме, стоящим на палубе военного корабля, хотя понятия не имела, где он на самом деле находится.

— Ясно, — сказал Аллен. — Что ж, ладно. — Он помолчал. — Но, если вдруг что-то изменится, Мод, помни, что есть я, хорошо?

— Не изменится, — тихо ответила Мод.

— Ты любишь этого парня, — невесело заключил доктор Дрейк. Мод кивнула.

— Что ж, тогда удачи вам обоим, — пробормотал Аллен и быстро удалился в одну из комнат, где размещались врачи. С того дня отношения между ними стали заметно холоднее. Он кивал ей иногда, что-нибудь говорил мимоходом, но дружелюбия не выказывал. Она его не винила.

Как-то Мод заметила, что он болтает с одной из других медсестер, миниатюрной общительной женщиной из Кентиш-тауна по имени Валери, а вечером следующего дня увидела, как они вместе, смеясь, вышли из госпиталя и куда-то направились.

В те дни смех раздавался нечасто. Палаты полнились звуками боли и страданий, которые время от времени заглушали скрипучие голоса дикторов радио, рассказывавшие о британской армии и о немецкой и сообщавшие мрачные прогнозы на будущее.

В феврале вышло распоряжение о соблюдении светомаскировки, согласно которому в Лондоне и вокруг столицы с наступлением вечера запрещалось включать свет. После заката весь госпиталь погружался в темноту, и Мод во мраке обходила палаты, на ощупь пробираясь от кровати к кровати. Остановившись у одной, она спрашивала: «Мистер… Уэйнтроп, это вы?», потом, дождавшись ответа, переходила к следующей койке, брала за руку лежащего на ней раненого, чтобы даровать ему утешение.

В госпиталь прибывали все новые и новые раненые. Война, медленно и аморфно расползавшаяся по всей Великобритании, теперь была такой же реальностью, как и умирающие покалеченные мужчины, которых в госпиталь доставляли каждый день. Стивена, слава богу, среди них не было. В своем воображении Мод видела его, словно наяву. Его образ не блекнул, хотя у нее не было ни его фотографии, ни писем. Он не превращался в тень, в расплывчатый силуэт. Для нее он оставался человеком из плоти и крови, и, когда ей вдруг требовалось мысленно пообщаться с ним, она удалялась в свою крошечную комнатку, доставала подаренный ей Стивеном поэтический сборник А. Л. Слейтона и читала вслух балладу «Роза и Олень», пока ей не начинало казаться, что он сидит рядом и читает вместе с ней.

Однажды после полудня у Мод выдались свободные часы, и она, сев в автобус, отправилась в Лондон, чтобы купить пальто, в котором остро нуждалась. Эдит в тот день работала и не могла поменяться сменой с кем-то из медсестер, поэтому Мод поехала одна. Было холодно, лил ледяной дождь, на улицах колыхалось море черных зонтов, и, когда автобус прибыл в город, Мод пожалела, что приехала. В Лондоне царило уныние. Отовсюду на глаза лезли набранные жирным шрифтом газетные заголовки, люди спешили мимо по каким-то своим безрадостным делам. Мод с тревогой осознала, что легко может представить столицу после бомбежки — разрушенные старые здания, дворцы, башни, Биг Бен[8], оповещающий город о наступлении рокового часа. В своем воображении она видела рушащиеся дома, обваливающиеся потолки, клубы черного дыма, слышала несущиеся со всех сторон крики и вопли.

Слезы застлали Мод глаза, словно Лондон и впрямь уже бомбили, словно на ее глазах и в самом деле все уже рушилось. Она почувствовала, что проголодалась. Продукты теперь распределялись по карточкам, и, покидая госпиталь, она прихватила с собой талоны, чтобы можно было купить чашку чая и какой-нибудь пирожок в маленьком магазинчике после того, как она подберет себе пальто. Но, шагая по улицам, Мод увидела, что многие магазины закрыты или пусты, отчего ей стало так тоскливо на душе, что она, поддавшись порыву, направила свои стопы в «Харродз»[9], с более ярким, оптимистичным интерьером. В универмаге народу оказалось гораздо меньше, чем обычно, да и те немногие покупатели, что встречались ей, было видно, пришли сюда не ради удовольствия. Они забегали в магазин и почти сразу же выбегали, спеша домой. Вид у всех был озабоченный, каждый строил какие-то планы, готовился к неопределенности.

В свое время Стивен верно заметил, что легкое коричневое пальтишко Мод — это сплошное недоразумение, а в этом году и вовсе выдалась самая холодная зима за пятьдесят лет, и ей требовалось что-то пусть и не столь элегантное, но очень теплое — пальто, которое могло бы защитить ее от колючего ветра. Стоя в безлюдном отделе женской верхней одежды, Мод быстро перебирала пальто на вешалке, ища свой размер, и вдруг увидела в соседнем ряду знакомое лицо.

Это была Хелена, жена Стивена. Мод ее сразу узнала.

Ей стало дурно; она была напугана, испытывала чувство вины. Женщины стояли по разные стороны скрипучей вешалки, выбирая подходящие пальто, и теперь, одновременно подняв головы, встретились взглядами. Момент был ошеломляющий, выбивающий из равновесия, но деваться было некуда.

— Здравствуйте, — поприветствовала Хелену Мод.

— Здравствуй, — медленно произнесла та. — Мы разве знакомы?

— Вы, наверно, меня не помните, — сказала Мод. — Я — Мод Лейтем. Мы встречались в Оксфорде, миссис Кендалл. Ваш муж был моим наставником.

Хелена помедлила и кивнула.

— Ах, да, вспомнила.

Мод отметила, что вид у жены Стивена осунувшийся, лицо без косметики, губы бледные, веки такие же тяжелые, как и в ту их единственную встречу на крытом рынке в Оксфорде. Правда, вместо модной шляпки с пером теперь на голове у Хелены был простой кашемировый капюшон, лишь подчеркивавший ее болезненность.

— Я хочу купить пальто, — смущенно объяснила Мод, но ей отчаянно хотелось сказать совершенно другое: «Хоть я и не вправе это знать, но, прошу вас, расскажите все, что вам известно про Стивена: где он, как он, не грозит ли ему опасность, когда я вновь увижу его?»

— Я тоже, — сказала жена Стивена. — Правда, выбор удручающий, черт бы побрал эту войну.

— Разве вы не должны были эвакуироваться? — спросила Мод.

— Формально я в эвакуации, — отвечала Хелена. — Когда началась война, сразу же уехала из Оксфорда в Глорихед, наше семейное поместье в Девоне. Но в деревне я места себе не нахожу и время от времени выбираюсь в Лондон, чтобы немного развлечься. — Она помолчала. — Слушай, пойдем выпьем по чашечке чая.

Мод вздрогнула. Нелепая ситуация: она пьет чай в неформальной обстановке с женой своего возлюбленного! Мод понимала, что ей следует отказаться, придумать какую-то отговорку, но мысль о том, что она может узнать хоть что-то о Стивене, была слишком заманчива, и вместе с миссис Хеленой Кендалл она отправилась в кафе универмага «Харродз».

Они устроились у окна, хотя в их распоряжении был весь зал. Все столики пустовали, за исключением одного, за которым одиноко сидел опечаленный мужчина, сжимавший в руках бокал лимонного сока с содовой водой. К ним подошел официант. Хелена, даже не удосужившись выяснить желания Мод, сделала заказ за двоих: два сандвича с кресс-салатом, две тарелки рокет-салата под майонезом, два пирожных и две чашки чая с молоком и сахаром.

Официант нервно заморгал.

— Простите, леди, — оправдывающимся тоном заговорил он, — но прежде покажите ваши талоны.

Вздохнув, Хелена достала из кошелька продовольственную книжку и выдрала из нее оставшиеся два талона.

— Вот, держите, — сказала она. — Это все, что у меня есть с собой. — Мод, следуя ее примеру, быстро достала свои талоны.

— Простите, леди, — повторил официант. — На эти талоны все, что вы заказали, я принести не могу. Разве что сандвичи и чай, но без салата и без пирожных.

— О, ради бога, — сердито воскликнула Хелена. — Я очень богатая женщина. Все эти карточки чепуха. Пожалуйста, принесите мне то, что я просила.

Сконфуженный официант стоял на своем. Мод, наконец, не выдержала и вмешалась.

— Ничего страшного, Хелена, — тихо сказала она — Я все равно не очень голодна — На самом деле это было не так, но надменность Хелены ее привела в смущение, да и, в общем-то, ей было все равно, что им принесут. Ей просто хотелось узнать что-нибудь о Стивене.

Хелена вздохнула и взмахом руки отослала официанта прочь.

— Ладно, принесите, что можете, — милостиво разрешила она.

Вскоре перед ними поставили тарелки с бутербродами и чай, и женщины принялись за еду. Обе испытывали неловкость. Мод сообщила о том, что работает в госпитале. Хелена как-то неопределенно сказала, что она и сама хотела бы трудиться на благо победы, но из-за «нервов» не в состоянии приносить большую пользу стране.

— Я всегда была жертвой своих нервов, — призналась она — С самого детства. Познакомившись со Стивеном, я сразу отметила, что он очень чуткий и внимательный. Он с радостью заботился о моем благополучии, оказывал поддержку, когда у меня случались нервные срывы. Ты не представляешь, какое это было утешение!

«Еще как представляю!» — подумала Мод, а вслух спросила:

— Вы… получаете от него известия? — Свой вопрос она постаралась произнести небрежным, беспечным тоном.

— В общем-то, нет, хотя мне сообщили о его местонахождении, — отвечала Хелена. — Он служит в разведке. А разведчики, насколько я могу судить, помешаны на секретности. Никто не знает, где они находятся и чем занимаются. Мне лишь сказали, что сейчас он жив и здоров. Это все, что мне известно.

— Понятно, — протянула Мод. Разведка. Что ж, подходящее поприще для Стивена Кендалла, ведь он умен и проницателен. Мод представила, как он сидит где-то и посылает шифровки или декодирует перехваченные донесения СС. Она вообразила его у радиопередатчика на корабле: вот он внимательно слушает, что-то выстукивает своими тонкими пальцами. Мод была так счастлива, что получила эти сведения от Хелены. Ей сразу и день показался прекрасным, и Лондон засиял, перестал быть мрачным, незащищенным, наполненным страхом.

— Итак, Мод, скажи-ка мне, — вдруг обратилась к ней Хелена, — я сообщила тебе то, что ты хотела знать?

Мод смотрела на жену Стивена, пытаясь по ее лицу определить, куда та клонит.

— Да, конечно, — наконец промолвила она.

— Вот и замечательно. — Хелена Кендалл улыбнулась одними губами. Это была недобрая улыбка, и Мод стало ясно, что Хелена знает об ее отношениях со Стивеном и хочет дать ей понять, что она это знает. Это был момент откровения между двумя женщинами. Они не были подругами и, безусловно, ими не станут.

У Мод никогда прежде не было соперницы, и она не знала, как вести себя в такой ситуации, но инстинкт, как ни странно, подсказывал ей, что она должна быть доброжелательной. Пусть Хелена Кендалл все еще оставалась женой Стивена, и Хелене, а не Мод, сообщали о его судьбе, зато только одна Мод могла претендовать на его сердце. Хелена давно уже не любила Стивена, они давно не были близки. Супругов теперь связывала лишь глубокая взаимная холодность.

«А ему нужно гораздо больше, — хотела сказать Мод жене Стивена. — Ему нужна женщина, которая любила бы его. И, в отличие от тебя, я могу ему это дать. У тебя был шанс, но ты его не использовала. Пожалуйста, не испытывай ко мне ненависти».

Но Хелена Кендалл конечно же ненавидела ее и имела на то полное право. Мод не находила себе оправдания. Стивен был женатый человек, и ее родители, узнай они об этом романе, устыдились бы своей дочери. Но это произошло, стало реальностью, и изменить ничего было нельзя. Очевидно, даже Хелена Кендалл это понимала.

— Что ж, — продолжала жена Стивена, — мне пора возвращаться в Глорихед. А ты, полагаю, намерена вернуться в отдел женской верхней одежды.

— Да, мне очень нужно новое пальто, — пробормотала Мод.

Женщины поднялись и вместе вышли из кафе. Когда они вернулись в центральный зал с глянцевым полом и услышали вдалеке звон колокольчика, призывающего кого-то из персонала, Хелена как бы между прочим заметила:

— Тебе ведь, наверно, и шарф нужен. Если, конечно, ты его уже не купила.

Шарф. Так, значит, Хелена запомнила, что в тот день почти год назад на ней был шарф Стивена. Запомнила, зная, что это важная подробность, которую она теперь извлекла на свет, четко давая Мод понять, что она не дура.

— Нет, — ответила Мод. — Шарф я так и не купила.

Женщины стояли у витрины галантерейного отдела, где продавали ножницы, игольницы и прочие мелочи, и пристально смотрели друг на друга в освещении «Харродза». Казалось, они так стоят и смотрят друг на друга уже несколько часов — нервная Хелена Кендалл, во всей своей холодной красе, и Мод, взволнованная, с трудом сохраняющая самообладание, твердящая себе, что сейчас она сама находится на грани нервного срыва, но скоро это все пройдет.

— Что ж, до свидания, — наконец произнесла Хелена.

— До свидания, — попрощалась Мод.

Женщины пожали друг другу руки, и, поскольку сейчас на миссис Хелене Кендалл перчаток не было, Мод ощутила холод ее ладони.

Глава 5

Мод не могла притворяться, что встреча с женой Стивена прошла для нее бесследно. Когда бы она ни представляла лицо Хелены Кендалл, ее пробирал холод и мучило чувство вины. Тогда она быстро вытесняла из воображения лицо соперницы образом Стивена и на некоторое время успокаивалась. Хотя Стивен не был ее мужем — он оставался супругом другой женщины, — Мод знала, что однажды он будет принадлежать ей и что она будет скорбеть о нем, как самая настоящая вдова, если Господь не убережет его от гибели.

Но он не погибнет. Она не позволит, чтобы он погиб.

Именно это ощущение всемогущества, которое Мод внушила себе, помогло ей пережить долгую холодную зиму и последовавшую за тем безрадостную весну со слякотью на дорогах, которая тоже не дарила надежды. Почему поют птицы в липах и тополях, стоящих по сторонам аллеи, ведущей к госпиталю? Они не должны петь, не имеют на то никакого права. Теперь уже никто не поет, никто не может позволить себе и минуты отдохновения.

В сентябре, когда началась война, премьер-министр Невилл Чемберлен, обращаясь к народу своей страны, заявил: «Нам предстоит бороться со злом — с грубой силой, коварством, несправедливостью, тиранией и гонениями». Зло пока еще не было побеждено, но тяжело было сознавать, что именно тот человек, которого ты любишь больше всего на свете, должен бороться с грубой силой, несправедливостью и тому подобным. Мод понимала, что это эгоистичные рассркдения. Ныне ни один человек не был вправе думать о себе — только о своем отечестве и о том, какой вклад он может внести для достижения победы.

Тем временем она усердно трудилась на благо Англии, и в ее стараниях никто бы не смог усомниться. Когда Великобритания вступила в войну, только из-за Стивена Мод не уехала в Америку, но теперь ее изначальные побуждения не имели значения. Она стала хорошей медсестрой, пусть не гениальной, но компетентной и проницательной, и Брэкетт-он-Хит в ней нуждался. С утра до ночи она находилась в отделении травматологии на третьем этаже, ухаживая за ранеными солдатами, которых, казалось, грудами привозили в госпиталь, сваливали у входа и разносили по палатам, словно тюки белья. Для относительно немногочисленного персонала госпиталя это была почти непосильная задача. Врачи и медсестры едва успевали позаботиться обо всех раненых, доставляемых домой с фронта на поездах и грузовиках. С конца мая, после того как побитую британскую армию начали эвакуировать из-под Дюнкерка, переправляя из Франции на родину на английских судах, поток раненых значительно увеличился. Многих солдат привозили прямо в Брэкетт-он-Хит и другие госпитали.

Новый премьер-министр Уинстон Черчилль выступил перед народом с суровой волнующей речью, сообщая, что битва за Францию проиграна и скоро начнется битва за Англию. Все пытались подготовить себя к тому, что надвигалось, но Мод даже не представляла, что их ждет. Да и как можно подготовиться к чему-то ужасному? Никому не удалось остановить то, что происходило в Европе. Так разве англичане сумеют защититься от Гитлера, если это оказалось не под силу ни одной другой стране? Разве алюминиевые кастрюли и сковородки, которые жертвовали на постройку самолетов домохозяйки по всей Великобритании, откликаясь на призывы правительства, помогут спасти положение?

День за днем медленно шли месяцы. Англия словно застыла в ожидании, но Мод, работавшая без продыху, даже не успевала по-настоящему испугаться. Когда выдавалась минута покоя, она думала о Стивене. А потом, в сентябре, начались первые бомбежки, ночные авианалеты на Лондон, загонявшие все население города — тех, кто не ушел на фронт, не погиб в бою и не эвакуировался в сельскую местность, — в укрытия: в бомбоубежища или в метро, хотя правительство предупреждало, что в метро прятаться не следует.

Ревели сирены, и все вновь и вновь бежали в укрытия. Падали бомбы, падали градом бомбы и зажигательные снаряды, от которых загоралось все, к чему они прикасались. Потолки обваливались, людей хоронило под обломками, гибли семьями, и сотни обычных граждан — домохозяйки, молочники, клерки — оказывались в Брэкетт-он-Хит. Ночью Лондон — город, находившийся неподалеку от госпиталя, который днем Мод могла бы разглядеть с крыши больницы, — превращался в жуткий сгусток темноты. Огни светофоров были затемнены; из-под маскировки пробивались лишь тончайшие крестики света. Машины тоже ездили с затемненными фарами, излучая узенькие сияющие полосочки. Черчиллю следовало бы отдать приказ, чтобы жителей тоже замаскировали, думала Мод, дабы никому не пришлось наблюдать это чудовищное нескончаемое светопреставление. На какое-то время было запрещено даже курение на улицах, и все равно по ночам Лондон источал характерное мглистое мерцание, которое нельзя было не заметить с воздуха, и бомбы продолжали падать, и пострадавшие от авианалетов продолжали поступать в госпиталь, не позволяя медсестрам и врачам сомкнуть глаз.

Однажды, зашивая ногу пациента, Мод задремала, и медсестре Паттерсон пришлось резко окликнуть ее. После того случая Мод, чтобы не заснуть, вливала в себя столь много кофе, что постоянно чувствовала себя взбудораженной, ходила будто сама не своя. Но теперь и сама жизнь была странной и взбудораженной, и ее состояние взвинченности, вызванное избытком кофеина в организме, лишь соответствовало тому состоянию, в котором находился мир, где она жила.

Как-то одной из весенних ночей, которая выдалась нетипично спокойной, когда Мод и Эдит спали в своей каморке, что тоже было нетипично, в дверь их комнаты кто-то быстро постучал. Было четыре часа утра.

— Войдите, — машинально отозвалась Мод, поднимаясь с койки.

В дверях стояли двое мужчин в военной форме, стояли по стойке «смирно», чуть вздернув подбородки — было ясно, что они находились при исполнении служебных обязанностей. Мод, хоть и была спросонья, увидев их, едва не упала в обморок, ибо появление мужчин в военной форме среди ночи никогда не предвещало ничего хорошего. «Стивен, — промелькнуло у нее, — о Боже, только не это».

— Сестра Эдит Уотерстоун? — спросил один из ночных гостей удивительно мягким тоном.

— Нет, — ответила Мод. — Она спит. Позвольте узнать, в чем дело?

— С вашего позволения, нам хотелось бы поговорить с ней, — сказал второй мужчина, тоже ласково.

А потом затуманенное сознание Мод зафиксировало форму ВВС на военных, а муж Эдит, Нед, конечно же был теперь пилотом, совершал боевые полеты в небе над Германией.

— Что случилось, Мод? — К двери в бледно-розовом халате подошла Эдит. Она увидела военных ВВС, увидела, что они смотрят на нее с сочувствием в глазах. С минуту она переводила взгляд с одного на другого, а потом хрипло спросила: — Нед, да?

— Позвольте войти? — спросил один из летчиков. Эдит начала оседать на пол. Мод подхватила подругу, прижала к себе. Мужчины кинулись помогать ей, но все было бесполезно.

Ничто не могло утешить Эдит. Нед Уотерстоун, студент биологического факультета Оксфордского университета, дружелюбный спортивный простоватый парень, которого Эдит горячо любила, был сбит в небе над Франкфуртом. Ему было двадцать лет.

Всю оставшуюся ночь Мод сидела с Эдит, обнимала и утешала подругу, пока та плакала, рассказывая о Неде, об их совместных планах, о том, какой он был человек, и о том, что вся ее жизнь вдруг изменилась безвозвратно.

— Тебе кажется, что с тобой это не может случиться, — говорила Эдит сквозь слезы, — а потом это происходит. Тебе кажется, что человек, которого ты любишь, неподвластен смерти, потому что твоя любовь охраняет его, как талисман. Трудно поверить, что кто-то такой очень хороший может погибнуть. Если б Гитлер знал, если б он только знал, какой замечательный человек был Нед, как он любил людей и хотел стать ученым, как он хорошо относился к своей маме… — Эдит замолчала и вздохнула — Впрочем, это вряд ли что-то бы изменило, — продолжала она — Гитлеру до этого нет никакого дела. Ведь главное — добиться победы, верно? Забудьте, что у людей в военной форме есть человеческие лица. Забудьте про людей, которые любили тех солдат и никогда не смогут оправиться от их смерти, никогда

По настоянию Мод Эдит отпросилась на несколько дней из госпиталя и уехала домой, чтобы побыть со своей семьей, жившей в сельской местности. Мод даже подумала, что Эдит сложит с себя обязанности. Разве могла она работать, когда на душе у нее лежал такой тяжелый камень? Разве могла она думать о ком-то еще, кроме Неда? Тем не менее трех дней в окружении родных, дома, где она сидела у окна и смотрела на поля, отдавшись заботам матери, которая готовила ей жаркое и пудинги, Эдит оказалось достаточно. Через три дня она вернулась, переоделась в униформу медсестры и заявила, что вновь готова работать.

— А что еще мне остается? — спросила она — Другого не дано, верно?

Вот такая она была, эта война. Мир вокруг рушился, а люди продолжали жить и работать. Другого и впрямь было не дано. Приходилось погружаться в повседневные заботы, ибо это была реальность, эти заботы существовали, и проигнорировать их было нельзя, даже если тебя душило горе. Почти каждый потерял кого-то из близких, все страдали, но на следующее утро заставляли себя подниматься с постели и приниматься за дела.

Эдит вернулась из дому похудевшая и бледная, но заверила всех, что вполне способна выполнять свои обязанности. И действительно, она с чрезвычайным усердием окунулась в работу; подобного рвения Мод в ней прежде не наблюдала. Со своей стороны, Мод старалась опекать подругу, и, когда на Эдит накатывала невыносимая тоска, она утешала ее и, если требовалось, отвлекала от мрачных мыслей бесконечными играми в снап[10] и «Детектив». А потом еще и приобщила ее к разгадыванию кроссвордов из «Санди таймс»[11], которые сама с некоторых пор стала щелкать, как орешки.

Эти кроссворды Мод научил решать один из врачей Брэкетт-он-Хит, пожилой доктор Мэннинг. Английские кроссворды очень отличались от американских, и поначалу их определения приводили Мод в полнейшее недоумение. «Ключи» в английских кроссвордах были построены на игре слов и содержали анаграммы, которые могли привести в бешенство тех, кто вырос на простеньких американских кроссвордах, потому что были недоступны их пониманию.

Одно из определений, которое показал ей доктор Мэннинг, гласило: «Тот, кого мы слышим, яростный и бесноватый» («A hot, frilled figure of furor, we hear?»). Ответ, он сказал ей, «Адольф Гитлер».

— Но почему? — изумилась Мод. — Вы, должно быть, думаете, что я полная тупица, но я и вправду не понимаю, как вы пришли к такому ответу.

И тогда доктор Мэннинг объяснил, что, если составить анаграмму из букв слов A hot, frilled», получится «Adolf Hitler».

— А как же остальные слова определения? — спросила Мод. — Я не вижу в них смысла. «figure of furor, we hear?»

Доктор Мэннинг улыбнулся. Было видно, что ему нравится объяснять, как разгадываются английские кроссворды. Судя по всему, в Англии все, даже маленькие дети, знали, как следует решать зашифрованные головоломки. А для американцев это был темный лес.

— Видишь ли, — сказал он, — если определение содержит слова «we hear»[12], это значит, что в нем есть слово, схожее по звучанию с другим словом. В данном случае это слово «furor»[13].

Мод поразмыслила с минуту.

— Понятно, — произнесла она, — «furor» звучит почти так же, как «фюрер»! Адольф Гитлер!

— Вот именно, — подтвердил доктор Мэннинг. — Немного практики, и скоро ты сможешь участвовать в конкурсе лондонской «Таймс» и выиграть несколько фунтов.

Теперь, когда у Мод с Эдит выдавалось несколько свободных минут, они садились в вестибюле и решали кроссворды. Мод достигла такого уровня мастерства, что многие из определений разгадывала очень быстро, хотя порой чувствовала себя совершенно «беспомощной», как выражалась Эдит, потому что особенности английских кроссвордов требовали знания членов парламента тридцатилетней давности или малоизвестных рек в дальних уголках страны (чьи названия нужно было разлагать на составные части и расшифровывать).

Но для девушек решение кроссвордов было не только приятным развлечением. Это помогало Эдит не думать о Неде. Мод с подругой сидели бок о бок на одной из своих коек или на старой скрипучей темно-бордовой кожаной кушетке в вестибюле и одно за одним разгадывали определения, пока от активной работы ума у обеих не начинало темнеть в глазах. В голове Эдит роились слова, но имени «Нед», по крайней мере, среди них не было, что Мод несказанно радовало. Отвлекая подругу от мыслей о погибшем муже, Мод тем самым помогала и себе не упасть духом в эти тяжелые времена. Гибель Неда, осознала она, подняла ставки. Гибель Неда служила суровым напоминанием о том, что Стивен тоже беззащитен перед смертью. Ни его добродетели, ни его любовь к поэзии и к Мод не смогли бы сделать Стивена неуязвимым.

Когда приходила почта и Мод находила в своем почтовом ящике письмо, она испытывала душевный трепет, надеясь, что это весточка от Стивена, хотя он предупредил ее, что писать не сможет. И конечно же эти письма были не от него. Иногда ей писали родители, обычно отец.

«Моя родная девочка,

Ты взяла на себя непосильный труд, и мы с мамой на расстоянии можем только раскрывать рты, в самом буквальном смысле, от изумления. Совершенно очевидно, что ты поступаешь немудро, но также очевидно, что у нас храбрая дочь. Самому мне никогда не выпадала возможность проявить смелость, хотя я бы очень того хотел. Мне пришло в голову, что, возможно, есть и другие причины, удерживающие тебя сейчас в Великобритании. И если это так, я не прошу, чтобы ты излагала их. Просто знай, что я уважаю твой выбор, пусть нам с мамой это стоит бессонных ночей.

С любовью папа»

На что Мод быстро ответила:

«Дорогой папа,

Да, ты прав, есть еще одна причина, удерживающая меня здесь. (Но даже если б ее не было, я все равно бы осталась, ибо ты даже представить не можешь, насколько я здесь нужна.) Сейчас много говорить не буду, одно скажу: за последние два года моя жизнь сильно усложнилась — в лучшую сторону. И я надеюсь, что на днях напишу вам с мамой об этом (и о нем).

Крепко целую.

Мод, медсестра травматологического отделения (представляешь?)»

Уже более года она не видела Стивена и не разговаривала с ним, но время в ее восприятии перекосилось. Порой ей казалось, что со дня их последней встречи прошел всего лишь месяц, порой — десять лет. Мир словно превратился в дом из кривых зеркал, где все имело нереально причудливые, гротескные формы. Война продолжала набирать ход, становилась ожесточеннее, и это означало, что Стивен не скоро вернется домой, не скоро разведется с женой, чтобы быть с ней, Мод.

Но однажды, без предупреждения, он заявил о себе. Нет, он не прислал ей письма и не пришел лично, ее разыскал лейтенант Джеред Томсон, тоже служивший в ВМС. Это случилось в конце октября. На Англию надвигалась очередная зима, еще одна ужасная зима, которую предстояло пережить. Никто не обратил внимания на лейтенанта, шагающего по больничным коридорам, ведь госпиталь кишел военными.

— Здравствуйте, — обратился лейтенант к стажирующейся медсестре, сидевшей на посту дежурной. — Я ищу сестру Мод Лейтем. В регистратуре мне сказали, что она должна быть здесь. Она здесь?

— Да, конечно, где-то на этаже. — Студентка огляделась и крикнула: — Мод, к тебе посетитель. — И Мод мгновенно поднялась со стула в дальнем конце коридора, где она пила чай и разгадывала кроссворд, устроив себе короткую передышку во время смены.

Посетитель. Впервые с тех пор, как она работает в госпитале. Мод присмотрелась и увидела у поста дежурной медсестры мужчину в форме морского офицера. Сразу вспомнился ночной визит летчиков, и ее охватил жуткий страх. Сжимая в руке газету, она поспешила на зов, убыстряя шаг. Резиновые подошвы ее медсестринских тапочек при соприкосновении с сияющим темным линолеумом издавали визгливые звуки, сердце гулко стучало в груди. Не выдержав, с быстрого шага она перешла на бег, побежала так, как бежит бригада дежурного медперсонала, срочно вызванная в операционную. Моряк увидел ее, увидел, что она бежит к нему, и, как ни странно, улыбнулся.

— Сестра Лейтем? — уточнил он теплым приветливым тоном. Нет, не может быть, чтобы он принес ей весть о гибели Стивена. Биение в груди чуть замедлилось, она начала успокаиваться. — Я — лейтенант Джеред Томсон, — представился моряк. — Вы, наверно, хотите знать, что меня к вам привело?

— Да, хотелось бы, — подтвердила Мод.

— Меня попросили передать вам письмо от друга.

— От Стивена Кендалла? — тихо спросила Мод.

Лейтенант Томсон кивнул.

— Коммандер[14] Кендалл попросил меня доставить письмо вам лично в руки.

Коммандер Кендалл. Как странно это звучит, как важно и официально. Интересно, как Стивен узнал, в каком госпитале она работает? Но потом Мод вспомнила неловкую встречу с Хеленой Кендалл в универмаге «Харродз». Должно быть, Хелена упомянула об этом Стивену.

— У него все хорошо? — осторожно осведомилась Мод.

— В общем-то, да. Он был ранен, — ответил лейтенант.

— Что за ранение? — испуганно спросила Мод.

— В голень. Врачи шрапнель удалили, но задет какой-то нерв.

— О Боже. Но он… поправится?

— Вы имеете в виду, будет ли он жить? — уточнил лейтенант Томсон. — Да, он выживет. Мне сказали, он должен полностью выздороветь, но это займет какое-то время.

— Слава богу! — воскликнула Мод, на мгновение позабыв, что ей не следует слишком бурно выражать свою радость. В конце концов, Стивен только «друг». Это то, что он сообщил Джереду Томсону, а значит, и Мод обязана скрывать правду. В ВМС не посмотрят благосклонно на фривольное поведение одного из их офицеров.

— Мне было приказано сопровождать коммандера Кендалла домой в Оксфорд, к жене, — продолжал лейтенант Томсон.

— Откуда? — спросила Мод.

Лейтенант покачал головой.

— Простите. Этого я не вправе вам открыть.

— Да, конечно. Я удовольствуюсь тем, что вы можете рассказать. Понимаете, мы с ним хорошие друзья, а я очень долго ничего не знала о его судьбе. В сущности, это первая весточка, которую я получила с тех пор, как он уехал.

— Знаю, — мягко произнес Джеред Томсон. И как когда-то в «Харродзе» по холодному тону Хелены Кендалл Мод поняла, что жена Стивена догадалась про его роман с Мод, так и сейчас по голосу лейтенанта Томсона, пронизанному теплом и лаской, Мод поняла, что тот тоже знает про ее отношения с его сослуживцем.

Беседуя с Мод, он открыто смотрел на нее, потом один раз кивнул — ободряюще.

— Коммандер попросил меня задержаться в Оксфорде на несколько дней. Сказал, ему нужна моя помощь. Он пока не способен самостоятельно спускаться и подниматься по лестнице, а его жена — слабая женщина, не сможет поддерживать его.

— Так вы там остановились? — с притворным безразличием спросила Мод. — В доме Стивена?

— Да. Он пробудет дома несколько недель, может, месяц, а потом, когда полностью поправится, вернется на службу. — Лейтенант помолчал и добавил: — Оксфорд — красивый город, хотя сейчас он больше похож на город-призрак. Но до войны там, должно быть, было восхитительно.

— Да, — подтвердила Мод. — Очень.

— Даже не представляю, что значит учиться в Оксфордском университете, — сказал Томсон. — Говорят, там всегда ставят потрясающие спектакли.

— Да, — отвечала Мод. — В прошлом году была великолепная постановка «Вольпоне»[15], ну и, конечно, Шекспира много играют.

— Потрясающе. Я бы что угодно отдал, лишь бы увидеть один из оксфордских спектаклей. Сам я в ВМС попал прямо из Гордонстауна. Море — моя школа.

— Да, это серьезно, — любезно произнесла Мод, хотя ей не терпелось получить письмо Стивена. Но ведь не могла же она сказать: «Послушай, ну отдай же мне письмо, пожалуйста!»

Лейтенант словно прочитал ее мысли. Он сунул руку во внутренний карман кителя и достал длинный белый конверт. На нем рукой Стивена, видимо чуть дрожащей, было выведено имя Мод. Мод объял трепет, на нее нахлынули воспоминания: почерк Стивена, ручка в его ладони, его плечо, его лицо…

Мод взяла конверт.

— Спасибо, — поблагодарила она. — А теперь прошу извинить меня, лейтенант Томсон. Мне, право, неловко, но я должна вернуться к своим пациентам. Если хотите горячего чаю, выпейте чашечку в комнате отдыха медперсонала. Настоятельно вас прошу, ведь вы приехали издалека. Еще раз очень вам признательна.

— Спасибо, выпью.

— Вы возвращаетесь на фронт? — спросила Мод. — К месту службы? — Конечно же она хотела сказать: «Туда, где служите вы и Стивен?»

— Да, — ответил лейтенант. — Через несколько дней.

— Что ж, желаю удачи, — тихо сказала Мод. — Может быть, когда все это кончится, вы тоже станете студентом Оксфорда.

— Может быть, — отозвался Джеред Томсон. — Хотя в этом случае я буду самым старым студентом.

— Думаю, вы такой будете не один.

Они тепло улыбнулись друг другу, еще раз обменялись рукопожатием Потом лейтенант Томсон глянул на газету в руке Мод и увидел почти разгаданный кроссворд.

— Впечатляет, — сказал он.

— О да. Что называется, демонстрирую свое оксфордское образование, — пошутила Мод. Они оба рассмеялись. Потом Мод поспешила в свою комнату, села на аккуратно заправленную койку и замерла с письмом в руках. Несколько минут она просто смотрела на него, пытаясь угадать его содержание, выведенные рукой Стивена красивые слова, которых она ждала больше года. Конечно, война еще не окончена, даже не близится к завершению, но Стивен ранен и дома, что дало ему возможность послать ей весточку, поскольку сейчас он находился не в засекреченном месте, откуда писем посылать нельзя. Она сидела с холодным конвертом в руках, который прежде держал Стивен, потом сделала глубокий вдох и вскрыла письмо.

«Мод, — начиналось оно.

Я не могу много писать, у меня мало времени. Хелена рядом, и я не вправе ее игнорировать. Лейтенант Томсон, вероятно, уже тебе сообщил, что я был ранен. Временами меня мучит очень сильная боль, и таблетки, которые дают мне врачи, туманят сознание, так что мне трудно сосредоточиться. Письмо будет безыскусным, но, надеюсь, суть своих мыслей мне удастся передать. Пожалуй, лучше за меня все скажет А. Л. Слейтон». И на следующей странице Мод увидела написанную рукой Стивена балладу «Роза и Олень». Только, к ее удивлению, это была не вся баллада, повествующая о счастливом союзе влюбленных, а лишь ее последние строки, в которых Розе снится ужасный сон:

Ее огонь светил, как прежде, но он не замечал его сиянья.

Как все олени, в пору зимней стужи он закалился, но и зачерствел душой.

И Роза перестала быть прекрасной для бессердечного и черствого Оленя.

Она не верила в его жестокость, но в сердце его не было любви.

И он покинул Розу навсегда».

А внизу стояла только подпись Стивена.

Поначалу Мод ничего не поняла. А потом до нее дошло.

Он бросил ее. Все кончено.

Почему? На этот счет Мод не имела ни малейшего представления, так же, как Роза в своем сне не могла поверить, что Олень оставил ее. Конечно, в полной версии баллады Олень на самом деле вовсе не бросал Розу: ей это просто привиделось. Но данный отрывок, выражавший «суть» мыслей Стивена, имел однозначное толкование. Чем она провинилась? Разумеется, ничем. Да и чем она могла перед ним провиниться? Ведь он не видел ее более года. Но, очевидно, за это время Стивен, как и Олень во сне Розы, изменился, зачерствел. Это война его так изменила. Он зачерствел и разлюбил ее. Вернувшись домой залечивать раны и вновь увидев свою болезненную жену, Стивен, вероятно, вспомнил про свои обязательства перед Хеленой, и это только поспособствовало охлаждению его угасающих чувств к Мод.

Какова бы ни была причина, ей он больше не принадлежал. У нее со Стивеном, как и у многих других до них, был оксфордский роман — любовь, расцветшая в покое и красоте университета. Долгие послеполуденные часы, сидение за книгами, вино, которое они пили вместе, прогулка вдоль Темзы, короткая поездка в Лондон — в Лондон до налетов авиации, с еще не разбомбленными зданиями, — гостиница «Роза и олень», на которую Мод после отъезда Стивена даже издалека посмотреть боялась. Все это осталось в прошлом.

Она скомкала письмо, смяла его в кулаке и зарыдала. Ей и самой это было странно. В Брэкетт-он-Хит она научилась сдерживать слезы. Она просто не могла плакать перед пациентами, ибо тогда они совсем бы упали духом и решили, что их положение безнадежно. Мод всегда была обязана демонстрировать оптимизм, бодрость, деловитость, профессионализм и хорошее настроение, что успокаивало раненых. «Так, давайте посмотрим вашу рану», — говорила она истекающему кровью солдату, хотя, и не приглядываясь, могла бы сказать, что откроется ее взору.

Пациенты умирали, но Мод не плакала. Всего лишь месяц назад в одной из палат лежал пятнадцатилетий мальчик, Найджел Пирс, доставленный в госпиталь с травмой головы, полученной во время бомбежки. Его мучила сильная боль, но он не унывал, был забавным и смешливым, напоминая Мод ее младшего брата, Джеймса, которого она не видела с тех самых пор, как отплыла на «Куин Мэри» в Англию. Когда бы Мод ни проходила мимо палаты, в которой лежал Найджел, мальчик всегда ее узнавал по характерному скрипу ее тапочек.

— Твои тапочки вжикают: вжик-вжи-и-ик-вжик, — объяснил он. — Тапочки сестры Уотерстоун просто скрипят: скрип-скрип-скрип, а у других медсестер… я понятию не имею, какие звуки они издают, потому что мне они нравятся меньше. А тапочки сестры Паттерсон вообще молчат, да?

— Пожалуй, — согласилась Мод. — Прежде я об этом как-то не задумывалась, но теперь… да, пожалуй, она ходит беззвучно.

— Значит, она, как вампир, может явиться ко мне среди ночи и выпить мою кровь, — сказал Найджел.

— Прекрати, — рассмеялась Мод. — Ты навлечешь на меня неприятности.

— Иногда я лежу здесь, — продолжал Найджел через мгновение, — и просто прислушиваюсь. И когда до меня доносится протяжное вжиканье, свидетельствующее о твоем приближении, мне сразу так хорошо становится. Только в такие минуты я и чувствую себя счастливым в этом ужасном месте.

Мод старалась чаще заходить к Найджелу. Она приносила ему газеты и программу скачек, и его матери, миссис Пирс, доброй обеспокоенной женщине, ежедневно сообщала о состоянии ее сына. А потом как-то ночью нескольких медсестер и врачей срочно вызвали к постели Найджела. Через неделю после ранения у него неожиданно началось кровоизлияние в мозг. Он не пережил ту ночь.

Мод хотелось плакать, хотелось визжать и колотить в стену, крича всем, как это несправедливо и чудовищно. Ведь этот милый мальчик не сделал ничего плохого, он даже на фронт пойти не мог, потому что был совсем юным, — ему бы еще жить да жить. Но она не плакала, потому что плакать была вправе только миссис Пирс, когда ее вызвали в госпиталь и сообщили о смерти ее единственного сына, а Мод должна была утешать несчастную мать. Что она и сделала.

Мод плакала, когда пришло известие о гибели Неда Уотерстоуна. И вовсе не потому, что не могла сдержать слезы, — просто тогда нужно было плакать, ее слезы были уместны. Эдит нуждалась в ее слезах не меньше, чем в своих собственных; Эдит требовалось, чтобы подруга поплакала вместе с ней. И Мод плакала с ней несколько раз, а потом перестала — просто слушала, как та плачет.

Но теперь, по прочтении письма Стивена, у нее не было выбора. Слезы, непрошеные слезы, сами полились из ее глаз. Стивен, человек, мысли о котором поддерживали ее существование весь этот тяжелый год, человек, которого она терпеливо ждала, хладнокровно бросил ее, даже не извинился, не попытался ничего объяснить — просто стихами А. Л. Слейтона уведомил ее о своем решении. Значит, ему и впрямь нет до нее никакого дела

Будь он проклят, думала Мод, будь проклято ее собственное простодушие. Как она могла поверить, что женатый человек, офицер ВМС все еще сохнет по молодой женщине, с которой он спал в Оксфорде, когда все, абсолютно все, было по-другому. Не исключено, что он и до нее спал со студентками, возможно, он из тех преподавателей, кто соблазняет юные души. Если смотреть на вещи объективно, поведение Стивена — измена жене со студенткой — не могло не вызвать у нее подозрения и, в общем-то, вызвало. Но все было не так-то просто. Верно, он был женат, но фактически это был формальный брак. Его нервная, истеричная, возможно, психически больная жена больше его не любила и не пускала в свою постель. И тогда он завел молодую любовницу, Мод, которая его боготворила. Она изменила его жизнь, наполнила новым содержанием стихи, которые он так сильно любил.

Но Мод обманули. Он ее использовал — теперь это очевидно — ради собственного удовольствия, а потом бросил, как ненужную вещь. Казалось бы, она должна быть в ярости, но слезы текли и текли, пока одна из медсестер не отправила к ней Эдит, ибо рыдания Мод были слышны в коридоре.

— Это из-за Стивена, — объяснила Мод подруге, когда та пришла в их комнату.

— Из-за Стивена? — спросила Эдит, медленно опустившись на край кровати. — Что ты такое говоришь? Неужели он… как Нед?

— Нет. — Мод отерла глаза носовым платком. — Совсем не как Нед. Просто он меня больше не любит. Написал мне, что все между нами кончено.

— Не может быть! — воскликнула Эдит. — Он же был без ума от тебя. А как же «Подожди, вот только кончится война, любовь моя» и так далее и тому подобное. Не мог же он ни с того ни с сего охладеть к тебе?

— И впрямь, кто бы мог подумать? — отвечала Мод. — Знаешь, он процитировал последнюю строфу из баллады «Роза и Олень», отрывок про кошмарный сон, где он отвергает ее, потому что сам сильно изменился.

— Мне казалось, это баллада о счастливой любви, — недоуменно промолвила Эдит.

— Так и есть, если читать всю балладу целиком, — сказала Мод. — А если взять только одну эту последнюю строфу, тогда это прощальное письмо, понимаешь? «Дорогая Джейн», как говорят в Штатах. Стивен таким образом дал мне понять, что он меня разлюбил.

— Не может быть, — повторила Эдит.

— Сама посмотри. — Мод дала подруге письмо.

Эдит согласилась, что его содержание трудно истолковать двояко.

— Бедняжка Мод, — произнесла она. — С тех пор, как погиб Нед, ты всегда так добра ко мне, а я даже не знаю, как утешить тебя.

— А ты не утешай, — уныло сказала Мод. — Он же не погиб. Это только так кажется, потому что я его потеряла. Никто не умер, и я не жду ничьих соболезнований. И ведь он даже не был мне мужем, Эдит, понимаешь? Он был мне никто, я его просто выдумала, убедила себя, что в один прекрасный день мы будем вместе.

— Напиши ему немедленно, — предложила Эдит. — Потребуй объяснений.

Мод покачала головой.

— Он ясно выразился, — сказала она.

И вдруг осознала, что больше не плачет, что ее слезы иссякли. Наверно, в каждом человеке содержится определенное количество слез, и свои она уже выплакала. Мод встала с койки и выдвинула ящик туалетного столика. Там лежал томик стихов А. Л. Слейтона, принадлежавший Стивену, та самая книга, которую он ей подарил и которая служила ей утешением во время разлуки. Обеими руками она взяла книгу и прижала ее к груди.

— Ты что надумала? — спросила Эдит.

— Я сейчас. — Словно лунатик, Мод вышла с книгой в коридор и направилась в комнату отдыха медперсонала

Там в углу стояла огромная урна, куда медработники в течение дня кидали самый разный мусор. Не колеблясь, Мод бросила книгу в урну, ибо та ей стала не нужна. Больше не будет она сидеть и мечтать, читая изящную поэзию А. Л. Слейтона, больше не будет вспоминать занятия в кабинете Стивена, где он читал ей вслух красивые стихи. Никогда больше не станет она искать в этой книге утешения. Сейчас от этой книги с напыщенными стихами о счастливой любви ее просто тошнило. А. Л. Слейтон давно умер, он жил в другом веке, в другое время. Все его представления о любви — о том, что два человека, созданные друг для друга, идеально подходящие друг другу, способны ждать до бесконечности того мгновения, когда они смогут соединиться, — давно утратили актуальность. Люди могут ждать и ждать, а любовь все равно пройдет мимо. Одни возлюбленные погибают в бессмысленной бойне, другие — так же бессмысленно — теряют интерес к своим любимым

Чтобы возник союз двух сердец, нужно согласие двоих, а не одного человека. Мод этого желала, а Стивен, как выяснилось, нет. Она не может ни заставить его, ни попросить, это унизительно. Она ничего не может сделать, чтобы вернуть Стивена. Он останется со своей болезненной женой, а у Мод будет своя жизнь, как бы она ее ни прожила Мод повернулась и вышла из комнаты отдыха. Томик стихов А. Л. Слейтона остался лежать на дне урны, среди старых газет, пустых картонных коробок из-под пирожных и консервных банок из-под бобов. Она ни разу не обернулась.

Глава 6

Слишком поздно, думала Мод. В этом вся беда, как сказал бы Стивен. Впрочем, теперь уже не важно, что сказал бы Стивен. Сейчас выбраться из Англии уже фактически нереально, поэтому она здесь. В начале войны Мод поклялась, что будет служить Великобритании и посвятит свое ближайшее будущее сохранению империи и мира, как бы пафосно это ни звучало, и, что бы ни случилось, она останется здесь — пока все это не кончится.

«Пока все это не кончится». Емкая фраза. Ныне ее употребляли постоянно, о чем бы ни говорили. Ужасная, чудовищная фраза. Буквально она означала «пока не кончится война», но подтекст имела гораздо более глубокий. Эта война не была похожа на все предыдущие войны. Эта война велась до последней капли крови. Даже Первая мировая завершилась потому, что противники просто выдохлись: две воюющие стороны, одинаково истощенные, стояли словно изнуренные боксеры, едва держась на ногах, опираясь друг на друга, чтобы не упасть, одинаково не способные и не желающие продолжать бой. На этот раз все по-другому. Не будет ни переговоров, ни перемирия, ни компромисса. Начавшись всерьез, эта война не прекратится сама собой. Эта война не была повторением Первой мировой — эта война была продолжением Первой мировой. Те же два старых противника вышли из своих углов, поводят плечами, принюхиваются, принимают боевую стойку. Только на этот раз не будет удара гонга, который остановил бы драку, кровопролитие, жестокость. Борьба до последнего издыхания. Пока не останется кто-то один. Либо ты победишь, и тогда восторжествует твоя идея о будущем человечества, либо… либо никаких «либо».

Так что бороться стоило. Это было ясно как божий день. И Мод в том ни разу не усомнилась. Чему была несказанно рада. Потому что это было благое дело, которому стоило посвятить свою жизнь и за которое даже не жаль было умереть. Но Мод нелегко было постоянно напоминать себе об этом, особенно когда падали бомбы и она сидела в убежище рядом с Эдит, вдыхая тот самый газ, всегда поступавший откуда — с земли, из воздуха? от бомб? кто бы знал? — и жмурясь от летевшего в глаза песка. Даже раненые, лежавшие на носилках, сидевшие в инвалидных колясках, забинтованные, в жалких, испачканных кровью пижамах, переставали стонать, чтобы слышать, далеко или близко разрываются бомбы. «Ущипни меня», — по очереди шептали друг другу Эдит и Мод, и тогда одна из них по просьбе подруги впивалась ногтем в мясистую часть ее ладони под большим пальцем, делая ей подарок: вот тебе, мучайся, терпи, авось от боли забудешь про все остальное.

Раз Миссисипи. Два Миссисипи. Три Миссисипи.

Интересно, а медсестры в берлинском бункере что считают? Да и, собственно, здесь, в Лондоне? Раз Темза, два Темза… нет, что-то не то. Безумие вести отсчет времени, приближающего конец войны. По крайней мере, этой войны. Но это не значит, что ты не считаешь. Ты считаешь. Считаешь каждый день, если нужда заставляет. Считаешь, считаешь, считаешь и считаешь. А что еще остается?

Но: какой период времени ты отсчитываешь?

«Пока все это не кончится».

Вот почему она так ненавидит это выражение. Ибо ощущение бесконечности времени, потенциально одно из самых, возможно, приятных ощущений, — если, скажем, ты находишься в объятиях возлюбленного, — оно превращает в пытку.

Ей следовало сделать это, пока была возможность — сделать все, пока была возможность: уехать из Англии, порвать со Стивеном. Порой, во время очередного авианалета, когда Мод, заслышав вой сирены, начинала без суеты сводить в убежище ходячих больных своего отделения, помогая им спускаться по лестнице, увещевательным тоном заставляя стоять, идти, катиться в инвалидной коляске, тащиться и ковылять, она вспоминала ту, первую, ночь в гостинице «Роза и олень», разбудивший ее вой сирены машины «скорой помощи» и думала, что зря не вняла ее предостережению: уезжать.

Стивен пытался ее в том убедить. Пытался предупредить. Теперь она это понимала. Они сидели в пабе в тот далекий день, в субботу, когда все их мысли должны были занимать только предстоящие выходные, и он настаивал, чтобы она подумала о будущем. «Давай будем реалистами», — сказал он тогда, и Мод по глупости решила, что он ведет речь только о войне.

Верно, его голос до сих пор звучал в ее памяти, да и как мог не звучать? Но ни его действия, ни его сущность, ни его влияние, ни его взгляды, ни его советы — все это больше не находило отклика в ее душе. После визита лейтенанта Томсона, доставившего ей то злосчастное письмо, коммандер ВМС Стивен Кендалл для Мод даже не то чтобы умер — хуже: он ушел из ее жизни.

Эдит хотя бы может скорбеть. Всю оставшуюся жизнь она может оплакивать человека, каким он был. Не исключено, что она влюбится еще раз и своему второму мужу расскажет о первом, летчике ВВС, который всегда будет занимать особое место в ее сердце, объяснит, что они были вместе очень недолго, но за тот короткий промежуток времени она научилась любить по-настоящему.

Мод же только могла вспоминать человека, который в итоге оказался… оказался не тем, кем представлялся.

Возможно, она судит слишком строго. Не исключено, что Стивен, когда они были вместе, не лгал ей, ни кривил душой, говорил то, что думал. «Давай будем реалистами» — искреннее выражение беспокойства, в преддверии войны, за безопасность женщины, которую он любил — или, во всяком случае, думал, что любил.

Но от этого отнюдь не легче. Потому что если Стивен действительно говорил то, что чувствовал, значит, он вовсе не низкий лжец. Просто по натуре ветреный человек.

А в этом случае чего стоит признание в любви? И не только Стивена — вообще любого человека. Отныне, если кто-то опять начнет шептать Мод о любви, говорить, что он обожает ее, восхищается ею, она невольно усомнится: а так ли это? Или задастся еще более щекотливым вопросом: а долго ли он будет любить ее? Да и сама она что сможет предложить взамен? «Давай будем реалистами». Или того хуже: «Я тоже тебя люблю».

— Я только себя виню, — сказала она Эдит как-то ночью.

— Это всегда помогает, — съязвила ее подруга.

Мод улыбнулась в темноте. Они лежали на своих койках в крошечной каморке в конце третьего этажа. Светомаскировка по-прежнему строго соблюдалась, но после авианалетов Мод с Эдит теперь часто летними ночами просто лежали с открытыми глазами и беседовали по-дрркески. Обычно Мод из уважения к подруге старалась не упоминать о Стивене. Сколь бы сильно она ни злилась на него, ее горе не шло ни в какое сравнение с тем, что переживала Эдит. Тем не менее она тоже потеряла возлюбленного, пусть тот и просто отверг ее, и сегодня Эдит сама завела разговор о нем.

— Но я и вправду сама виновата — в какой-то степени, — настаивала Мод. — Ты же ничего не знаешь, Эдит. Мне кажется, Стивен пытался предупредить меня, а я не желала его слушать. Сказала ему, что даже думать о том не хочу, что даже не рассматриваю такую возможность.

— Неужели я должна поверить, будто Стивен намекал тебе, что в итоге он предпочтет остаться с Хеленой. Это же абсурд, Мод. Какая Хелена ему жена? Она плохо к нему относится, не уважает его и вообще ведет себя с ним не по-людски. Неужели он предпочел бы ее тебе?

— Верь, чему хочешь, — сказала Мод. — Я и сама не знаю, чему верить. — Она тяжело вздохнула. — Нет, ты, конечно, права. Вряд ли он намекал на что-то подобное. И все же Стивен пытался внушить мне, чтобы я не была наивной простушкой, кем в итоге оказалась.

— Сдается мне, ты надеялась, что у твоей сказки будет счастливый конец.

— Пожалуй, — согласилась Мод.

— Но наши надежды не всегда сбываются, верно?

— Да, конечно, — кивнула Мод. — Просто кто-то из нас лучше подготовлен к разочарованиям, кто-то хуже.

— Бывают такие разочарования, к которым сколько ни готовься… — тихо начала Эдит и замолчала, не договорив фразы.

— Ой, Эдит, я не подумала. — Мод села в кровати, в темноте дотянулась до руки подруги и сжала ее в своих ладонях. — Прости.

— Не извиняйся. — Эдит тоже стиснула ее руку. — Тебе нужно выговориться. Нельзя все время есть себя поедом. Вини Стивена. Вини войну. Война меняет людей. Может, случилось что-то такое, что изменило его, вот и все. Но, какова бы ни была причина, твоей вины в том нет. Может, однажды, после войны, в Оксфорде ты встретишь Стивена и спросишь его, что случилось. Или не спросишь. Вы просто попьете вместе чай за учтивой беседой. Или кивнете друг другу в знак приветствия и пойдете каждый своей дорогой. Но, что бы ни произошло, Мод, обещай, что ты не станешь винить себя. Прошу тебя, Мод. Пообещай мне это.

— Хорошо, — ответила Мод. Она потрепала Эдит по руке, еще раз стиснула ее ладонь и откинулась на подушку. — Обещаю. Ладно, давай спать, — добавила она, как обычно говорила в таких случаях. — А то завтра от нас не будет никакого толку.

В принципе Эдит права, рассудила Мод. Война действительно меняет людей. И не только физически — вследствие переутомления, недоедания, недосыпания, телесных повреждений и гибели. Война затрагивает души. Взять Эдит, например. Сколько раз Мод наблюдала, как Эдит всю себя отдает госпиталю, по сути, каждый день совершая подвиг. Еще два года назад такое было просто невообразимо. Глядя, как беззаветно трудится ее подруга, она вспоминала более юную, более неискушенную Эдит, флиртующую с Недом в «Медведе», и пыталась увязать тот далекий образ с нынешней Эдит, которая отказывалась спуститься со всеми в бомбоубежище, оставаясь на третьем этаже с раненной в голову бредящей старой женщиной, которую нельзя было двигать.

Стивена война тоже изменила — в этом Мод не сомневалась. А вот как изменила — это уже другой вопрос. Что заставило его пересмотреть свое отношение к Мод? В бою он увидел, сколь хрупка жизнь, что и побудило его вернуться к Хелене? Или собственная стычка со смертью, осколок шрапнели в его ноге пробудили в нем сочувствие к его эмоционально неустойчивой жене? Или по возвращении в Оксфорд он осознал, что они оба, каждый по-своему калека, нуждаются друг в друге больше, чем когда-либо? Или, долго пробыв вдали от дома, он по-новому оценил прелести домашнего уюта? А может, на него повлияло что-то еще?

Нет. Не что-то, а кто-то. Эта догадка осенила Мод в один из самых жарких дней августа. На третьем этаже госпиталя скапливалась духота, и она обливалась потом. Эта мысль не то чтобы поразила ее или завладела ею. Мод осознала ее с такой ошарашивающей ясностью, что буквально вся похолодела. Она содрогнулась, да так сильно, что едва не выронила поднос с медикаментами, который несла по коридору. Это же так очевидно, подумала Мод. Как ей сразу в голову не пришло? Именно потому, что это так очевидно — так безошибочно верно. И, разумеется, сразу все встало на свои места. И как только Мод поняла, что ее догадка просто не может быть неверной, у нее подкосились колени и задрожали руки. Она прислонилась к стене, но это не помогло. Она сползла на пол, так было лучше. Поэтому она поставила поднос на пол, закрыла глаза, наклонила голову и сделала глубокий вдох.

— Сестра Лейтем?

Мод обратила на зов тусклый взгляд. К ней по коридору бежал доктор Аллен Дрейк. Она отметила, что кафельный пол источает прохладу. Даже холод.

— Со мной все хорошо, — сказала она. Ей и самой показалось, что слова она произнесла невнятно. Язык едва ворочался, будто заледенел.

— Это мне судить. Нет, не вздумай взять поднос. Оставь его на полу. Оставь, я сказал. Медикаменты и так на вес золота, не хватало еще, чтоб ты жонглировала ими.

Мод попыталась подняться. К ней кто-то прикоснулся. Ладонь. Его ладонь. Ладонь Аллена, у нее на лбу.

— Да у тебя жар.

— Нет, — возразила Мод. — Мне очень холодно.

— Помолчи.

Еще чьи-то голоса. Еще чьи-то шаги. Ноги на уровне глаз. Шепот подошв. Резиновых подошв. Тихий, мягкий.

Как тепло!

Мод провалилась в забытье.

Ничего.

Нет войны. Нет светомаскировки. Нет бомбежки. Нет людей с ампутированными конечностями. Нет авианалетов. Нет стука в дверь, возвещающего о приходе двух летчиков, принесших дурную весть. Нет Стивена. Нет даже мыслей о Стивене. Нет отсутствующего Стивена. Нет неожиданно доставленного письма. Нет боли. Нет пустоты. Нет вопросов, на которые нет ответов.

Нет ничего.

Есть только сон. Глубокий, засасывающий, бесконечный сон. Беспробудный сон. И вдруг что-то. Звук. Тень. Голос и чей-то силуэт. Два силуэта. Они о чем-то говорят. Мужчина и женщина; врач и медсестра; Аллен и Эдит.

— Я была на том свете, — услышала Мод свой собственный голос.

Аллен с Эдит перестали разговаривать и повернулись к ней.

— А, сестра Лейтем, — обратился к ней Аллен. — С пробуждением. Нам вас очень не хватало.

— Ой, Мод! — воскликнула Эдит. — Я так рада, что тебе лучше.

— Я была на том свете, — медленно повторила Мод.

— Не преувеличивай, — сказал Аллен. — У тебя просто был жар. Неприятный, но всего лишь жар. Странно, как все остальные еще не валятся с ног в такой зной.

— Но было так темно, — сказала Мод.

— Ничего удивительного. Я дал тебе кое-что, вот и все, — объяснил Аллен.

— Так пусто, — добавила Мод.

— Чтобы ты лучше спала.

— А война? — Мод открыла глаза и посмотрела на Аллена и Эдит.

— А что война? — спросил Аллен. — Война как шла, так и идет, если тебя это интересует. Скажем так: тебе снился чудесный сон. Только никому его не рассказывай, иначе все захотят попробовать то, что я дал тебе.

— Я бы, например, не отказалась, — заявила Эдит. Она взяла лежавшую на краю постели руку Мод и стиснула ее.

— Вот видишь? — заметил Аллен. — Я еще к тебе подойду. Буду здесь поблизости. Впрочем, далеко я уйти все равно не смогу, даже если б очень захотел, — добавил он с улыбкой.

Мод попыталась кивнуть и улыбнуться ему в ответ, но доктор Дрейк уже удалялся, шагая вдоль длинного ряда коек. Теперь и Мод увидела, что сама она лежит на койке в дальнем углу центральной палаты на третьем этаже.

— Он очень милый, когда узнаешь его лучше, — сказала Эдит, пододвигая табурет к постели Мод.

— Долго я пробыла в отключке? — спросила Мод.

— Целый день, — ответила Эдит.

— Но как же… — Мод жестом показала на другие койки в палате.

— Пока мы прекрасно справляемся и без тебя, — сказала Эдит. — Вот, держи, приберегла для тебя. — Она положила на покрывало несколько газет с кроссвордами. — Я написала несколько ответов, остальное оставила тебе. — Эдит начала подниматься с табурета — Да, и вот еще что, Мод.

Мод взглянула на нее из-под полуопущенных ресниц.

— Постарайся отдохнуть, а то завтра от тебя не будет никакого толку.

И теперь Мод сумела улыбнуться. А потом стала отдыхать. Закрыла глаза, ожидая, когда ее поглотят пустота, мрак и небытие. Но ничего подобного не произошло. На этот раз ее сон не имел ничего общего с лихорадочным забытьем. Это был обычный сон, как всегда: чуткий, громкий, с войной и со Стивеном.

А на следующее утро она встала и вернулась к работе. Жар прошел, как в конечном счете прошел и страх, которым сопровождался ее обморок. И не потому, что она убедила себя в том, что Стивен не может быть с другой женщиной: в ее самых мучительных фантазиях эта была медсестра, ухаживавшая за ним в госпитале. Напротив, эта мысль никогда не теряла той ясности, с которой она выкристаллизовалась в сознании Мод в тот самый момент, когда она упала в обморок. И все же страх прошел. Хотя бы потому, что должен был пройти. Потому что на войне есть лишь две альтернативы: либо все, что бы это ни было, проходит, либо нет. Пока же в Брэккет-он-Хит поступают раненые, и Мод приходится перевязывать раны и успокаивать страждущих. И поэтому страх исчез.

Теперь эту фундаментальную истину она понимала лучше, чем когда бы то ни было. Вот так война изменила Мод. Эдит была права: война всех меняет. Ошиблась Эдит в другом: у Мод не будет возможности выяснить, как война изменила Стивена, когда их дороги пересекутся в Оксфорде после того, как наступит мир.

Мод решила, что не вернется в Оксфорд. С тем периодом ее жизни было покончено. Пока он длился, было хорошо, как в детстве. Но, как и детство, тот период прошел и вернуться в ту пору нельзя. Иногда, в минуты передышки, Мод выходила за ворота госпиталя и, если погода не была ужасной и над головой не летал враг, видела, что весь газон вдоль дороги, тянувшейся в город, усеян детьми. Некоторые из них были пациентами госпиталя, из числа тех, кто способен был передвигаться. Другие мальчишки и девчонки были детьми пациентов. Но все они резвились — размахивали палками, кидали камни, играли в салки, словно не было никакой войны или, по крайней мере, война шла где-то далеко. И тогда Мод просто закрывала глаза, поднимала лицо к солнцу и слушала их смех.

— А, моя любимая пациентка.

Мод обернулась и увидела, что к ней по засыпанной гравием подъездной аллее направляется Аллен.

— Я заметил тебя из окна, — продолжал он, кивнув на здание госпиталя, — и подумал: какая ты молодец, что вышла на улицу в такой чудесный день. Блестящая мысль. И как я сам не догадался?

— Мне нравится наблюдать за детьми. — Рукой прикрыв глаза от солнца, Мод вновь устремила взгляд на газон.

— Да, нам всем есть чему у них поучиться. Они умеют радоваться жизни.

— Невинны, — добавила Мод. — Простодушны. Наивны.

— Ну, это как сказать, — возразил Аллен. — На мой взгляд, они понимают гораздо больше, чем ты думаешь. Насколько я могу судить по своему опыту общения с детьми. Они все слышат. Все чувствуют. — Он повернулся к Мод. — А ты сама?

— Что ты имеешь в виду? До какой степени я наивна?

— Боже, нет. — На лице Аллена появилось странное выражение. Вроде бы он улыбался, но как-то необычно — скорей, насмешливо хмурился. — Не сомневаюсь, что наивность ты давно утратила, как и все мы. Нет, я имел в виду твой опыт общения с детьми.

— О! — Мод теперь тоже улыбалась. — Пожалуй, о детях мне известно не много.

— Но ведь сама ты тоже когда-то была ребенком. Где прошло твое детство?

— В Оксфорде.

— Как так?

Мод покачала головой.

— Не обращай внимания. Это шутка, и к тому же не очень удачная. — Она посмотрела на Аллена. — Прости, мне пора возвращаться.

— Конечно. — Он обратил взгляд на газон.

— Хотя мне нравится с тобой беседовать, — добавила Мод. — Знаешь, я ведь так и не поблагодарила тебя за то, что ты спас меня на днях.

— Спас? Тебя? Едва ли. — Аллен вновь взглянул на Мод. — Из всех женщин, которых я встречал, ты, пожалуй, меньше всех нуждаешься в том, чтобы тебя спасали. Одна приехала сюда аж из самих Штатов. Осталась здесь. И потом этот парень из ВМС, у которого даже не хватило такта… — Он осекся.

— А-а, — промолвила Мод. — Так Эдит тебе сказала — Она не спрашивала — констатировала факт.

— Да, сказала, — подтвердил Аллен, сконфузившись. — Но только после того, как я спросил. — Он изобразил подобие улыбки и опять посмотрел на детей. — Мне жаль, что так вышло. Ты этого не заслужила.

— Спасибо.

— Послушай, Мод. У нас с тобой было не очень удачное начало, когда ты пришла в госпиталь, и я теперь подумал, может, ты согласишься, чтобы мы с тобой как-нибудь вечером…

— Да.

— Что? — Он повернулся к ней. — В самом деле? Чудесно. Замечательно. Здорово. Что ж, тогда…

Своим ответом Мод была удивлена даже еще больше, чем Аллен. Удивлена и обрадована. Она поступила правильно, что согласилась. Это внушало оптимизм. Возможно, на нее так подействовали играющие вблизи дети — их умение «радоваться жизни», как выразился Аллен Дрейк. Что бы это ни было, но до самого вечера ее не покидало ощущение, которого она не испытывала с начала войны: она жила в ожидании не окончания войны, а чего-то другого.

Стоя в своей маленькой комнатке, Мод смотрела в неглубокий стенной шкаф. С левой стороны висели вещи Эдит, с правой — ее. Три выходных платья, которые она взяла сюда с собой, были довольно простыми. Из них она выбрала платье из голубого шелка. Что касается косметики, у нее остались лишь несколько маленьких пузырьков, к которым она почти не прикасалась с тех пор, как пришла в госпиталь. Медсестры не пользовались косметикой. Встав перед наклоненным зеркалом, Мод аккуратно подвела губы бледно-розовой помадой. Она вдруг осознала, что чувствует себя счастливой, собираясь на свидание. Ей нравилось смотреться в зеркало, и она не боялась, что возненавидит свое отражение. Она с радостью прихорашивалась, воображая, как будет сидеть за столиком напротив Аллена.

В половине седьмого Мод и Аллен вышли из госпиталя и по дороге направились в город, в паб под названием «Коротышка», а спустя час они в кромешной тьме — соблюдалась светомаскировка — уже возвращались назад. Так же они поступили и вечером следующего дня, и на третий вечер.

— Мне это кажется или жизнь и впрямь нормализуется? — спросил в тот вечер Аллен, когда они возвращались из паба. Они как раз шли по газону. Перед ними вырисовывались очертания госпиталя. Мрачное массивное здание в безлунную ночь было похоже на развалины.

— Полагаю, это, как говорят, временное затишье, — ответила Мод.

Она глянула на Аллена, но в темноте не смогла различить его черты, хотя он находился рядом с ней. Однако за последние несколько дней она изучила интонации его голоса и сейчас поняла, что он смущенно улыбается. О чем они говорили за все то время, что она изучала нюансы его голоса? Мод не могла бы ответить. Последние две ночи, когда Мод без сил падала в свою постель, Эдит умоляла ее хоть чуть-чуть рассказать, о чем они беседовали с Алленом, но Мод не могла вспомнить ничего такого, что хотя бы отдаленно вызывало интерес. Они с Алленом говорили о госпитале и о войне конечно же, и Аллен упомянул о том, что он — сын врача из Дувра, а Мод, отвечая ему откровенностью на откровенность, поведала о жизни дочери мануфактурщика из Лонгвуд-Фоллса (штат Нью-Йорк). Но Мод ценила эти свидания вовсе не за то, что они говорили друг другу. Ей просто нравится общество Аллена, объясняла она Эдит, умалчивая о том, что ей также было приятно сидеть напротив красивого мужчины, который, судя по всему, получал истинное удовольствие от общения с ней.

Мод с Алленом замедлили шаг и остановились посреди лужайки. Днем смотритель территории госпиталя подстригал газон, воздух полнился благоуханием свежескошенной травы. Пьянящий запах, подумала Мод.

— Ужасно не хочется заходить в дом, — сказал Аллен.

— Мне тоже, — призналась Мод.

Аллен обнял ее за плечи, ладонью провел по ее руке. От прикосновения его пальцев по коже побежали мурашки.

— Мод, эти последние дни для меня такое счастье. Мне так приятно беседовать с тобой.

— Мне тоже.

— Знаешь, я хотел бы увезти тебя отсюда

— Вот как?

— Я подумал, может, мы могли бы поехать в Лондон, — нерешительно предложил Аллен с нотками смущения в голосе. — Как-нибудь в выходные. Даже в эти выходные.

— О!

— Проклятье. Я что-то не то сказал, да?

— Нет, пустяки, — ответила Мод, а потом спросила: — Ты так хорошо изучил мой голос?

— Он звучит у меня в голове целый день, даже когда тебя нет рядом, — признался Аллен. — А потом всю ночь. Послушай, Лондон, конечно, не экзотический курорт, да и находится недалеко. Но, по крайней мере, туда мы можем спокойно добраться из Брэкетт-он-Хит.

— В принципе я не прочь провести выходные в Лондоне, — сказала Мод.

Она позволила Аллену Дрейку поцеловать ее, позволила себе ответить на его поцелуй, изо всех сил стараясь пробудить в себе ощущение, которое свидетельствовало бы о том, что для них возможно совместное будущее.

Прежде, когда Мод бывала в Лондоне, ей ни разу не пришло в голову зайти в отель «Савой». Она неоднократно проходила мимо этой гостиницы, направляясь из Национальной галереи, где она провела день, на вечерний спектакль в каком-нибудь театре Уэст-Энда или на Странд[16], чтобы пообедать там с подругой. Но у нее и мысли никогда не возникало, чтобы заглянуть в «Савой». Отель стоял в стороне от дороги, его вход охраняли два швейцара в длинных по щиколотку ливреях со сверкающими медными пуговицами, которые можно было заметить издалека. Сразу создавалось впечатление, что это не то заведение, в которое можно просто взять и зайти, если только ты не принадлежишь к высшему свету.

И вот теперь Мод была в «Савойе». Когда они с Алленом вышли из вокзала Чаринг-Кросс, она понятия не имела, куда он ее ведет. Это сюрприз, заявил Аллен. Она несколько раз пыталась ему сказать, что уже давно не ребенок и сюрпризами ее не удивишь, но Аллен ответил, что сюрприз можно сделать кому угодно, даже старикам. Только не мне, подумала Мод, но больше спорить не стала, потому что Аллен, судя по всему, был настроен решительно.

Итак, вдвоем они прошли по Странду, завернули за угол, миновали театр «Савой», на котором уже висели афиши спектакля труппы Д’Ойли Карта[17], и через отделанный позолотой вход вошли в отель. Аллен назвал свое имя портье, и мгновением позже возле них появился коридорный. Он забрал у Мод с Алленом багаж и повел их в номер.

Как ни странно, номер Мод показался знакомым, и вскоре она сообразила, где прежде видела его: в фильмах. Так устроены, подумала она, все гостиничные номера, которые она когда-либо видела на киноэкране. Здесь были гостиная, спальня, ванная и пианино — белый блестящий рояль. А через несколько минут, благодаря стараниям Аллена, обо всем позаботившемся заранее, им принесли полный ужин на двоих. Коридорные вкатили тележку и сервировали появившийся будто ниоткуда стол. Скатерть была льняная, посуда — фарфоровая, приборы — серебряные. На ужин им подали суп из воловьего хвоста, утку в апельсиновом соусе, пропитанный сладким вином бисквит с орехами и ягодами и кофе со сливками. С одной стороны от столика стояло ведерко с шампанским.

— А мне казалось, война идет, — заметила Мод.

— На сегодняшний вечер, даже на все эти выходные, война отменяется, — ответил ей Аллен.

Мод не знала, что еще сказать. Пока Аллен провожал прислугу, она обошла стол, чтобы осмотреть весь номер. Экскурсия заняла несколько минут. Когда Аллен вновь появился в гостиной, она глянула на рояль в углу комнаты и спросила:

— Ты даже на пианино играешь?

И сразу поняла, что зашла слишком далеко. Горделивое выражение мгновенно исчезло с лица Аллена, — очевидно, он ожидал от нее совершенно иной реакции. Аллен тут же принялся объяснять, что год назад он лечил в Брэкетт-он-Хит жену управляющего гостиницей и что эти роскошества не идут ни в какое сравнение с тем, что по первому требованию организуют для высших военных чинов, гангстеров и лиц королевской крови, а он подумал, что они оба — Аллен и Мод — заслуживают лучшего и что он очень сожалеет, если разочаровал ее.

Мод покачала головой и со своей стороны объяснила, что Аллен и впрямь сделал ей настоящий сюрприз, столь сногсшибательный и неожиданный, что она просто растерялась, но он абсолютно прав: именно такой сюрприз ей был необходим. Это будет незабываемый вечер, сказала она, незабываемый уик-энд. Давай сделаем так, чтобы эти выходные нам запомнились, сказала она ему.

И благодарный Аллен заметно расслабился, улыбнулся и ответил: «Давай».

Мод не жалела о том, что покинула отчий дом и поехала за океан в это трудное для всего человечества время. Она даже не жалела о том, что осталась в Англии, несмотря на мольбы родителей, предостережения Стивена и затем его предательство. В этом Эдит тоже оказалась права: можно винить войну, но незачем винить саму себя. В свое время Мод сделала оптимальный выбор, основанный на той информации, которой она владела, и, что более существенно, на ее собственном миропонимании. А на тот момент она была молодая женщина с романтическими представлениями о жизни.

Но теперь она уже не та женщина. Пришло время — на самом деле, давно пришло — стать реалисткой. Она не ждала, что с Алленом ее будет связывать такая же любовь, какую она некогда мечтала испытать со Стивеном. Но эта любовь будет реальной, и на данный момент, «пока все это не кончится», ее вполне устроит и такая, решила Мод.

Глава 7

Странно, что жизнь, совершенно ненормальная во всех своих проявлениях, по-прежнему воспринималась как нормальное существование. Это были особенности военного времени. Новые правила, продовольственные карточки, горе, страх — все это стало привычным, обыденным. В том числе для Мод Лейтем и Аллена Дрейка. Со временем в ней так и не проснулась к нему пылкая страсть, как он предполагал, но Мод воспринимала их любовные отношения как нечто данное. Она не противилась этим отношениям, она поддерживала эти отношения, хотя никогда не думала об Аллене, как о мужчине своей мечты. Настоящая любовь приходит всего лишь раз, и то — если повезет.

А Мод все-таки повезло. Повезло, что она встретила Стивена, повезло, что осталась в живых, повезло, что посвятила свою жизнь чему-то стоящему и необходимому. В общем, ей было грех жаловаться. Во всяком случае, именно так она рассуждала, когда написала домой родителям в 1941 году, объяснив им про Аллена и вскользь упомянув про Стивена, не называя его имени. Ее родители ответили ей немедленно. Они были рады, что она встретила человека, который был ей не безразличен, и выражали надежду, что ее «отношения с этим доктором Дрейком» помогут ей отвлечься от трудностей и личных переживаний. Что конечно же было невозможно. Война наводнила ее жизнь, война стала ее жизнью.

А потом, не успела она опомниться, как и жизнь родителей тоже изменилась, ибо в самом конце года США вступили в войну. Весь мир сошел с ума. Неужели никто этого не понимает? Кровопролитие, захлестнувшее всю Европу, теперь распространялось на Тихий океан. Ее родители неожиданно для самих себя тоже получили роли во всемирной исторической драме, и больше ни слова не было сказано о довольно скучной любовной истории их своенравной старшей дочери.

Мать Мод пошла работать в Американское национальное общество Красного Креста, где упаковывала в коробки медикаменты, которые отправляли за рубеж. Фабрики отца теперь вместо ткани на одежду производили перевязочный материал. Сестра Мод, Руфи, освоила рукоделие и вязала шарфы «для наших ребят», как она гордо писала в письмах. Во время войны у людей поразительно быстро развивается чувство собственности, думала Мод. Стивена в своих мыслях она тоже всегда называла «мой», когда тот два года назад оправился служить в ВМС. Что это? Обманный собственнический инстинкт, пробужденный войной? Теперь она этого уже никогда не узнает. В принципе Стивен никогда ей не принадлежал. Он всегда принадлежал своей жене, а потом той женщине, которая заняла в его сердце место Мод.

Мод старалась поддерживать связь с родителями, и они месяц за месяцем, год за годом писали ей о трагедиях и героизме американцев, в том числе рассказали и о ее милом кузене Генри из Огайо, морском пехотинце, убитом фактически в первом же бою на Гуадалканале. Трагические события продолжали происходить, но были и победы, причем их становилось все больше и больше. Немцы перешли к обороне, ход войны постепенно менялся. На это понадобилось много времени, целые годы. Солдаты гибли, и армия постоянно нуждалась в новых бойцах, которые должны были заступать на место павших. И они — эти мужчины, эти мальчики — заступали, делая то, что от них требовалось, так же, как это сделала Мод, когда сентябрьским утром 1939 года явилась в госпиталь и предложила свои услуги.

Она до сих пор не переставала изумляться тому, как война преображает людей. Война уничтожала жизнь, но война также многому учила. В тот день, когда Мод впервые пришла в госпиталь, она была наивна и в чем-то нелепа. По-глупому оптимистична. Постепенно от ее наивности и оптимизма не осталось и следа, потому что каждый день она видела страдания своих пациентов. Немалую роль в том сыграло и грубое пробуждение от иллюзий любви. Мод давно рассталась с надеждами на то, что в один прекрасный день они со Стивеном соединятся навечно. Она стала осторожной, хладнокровной женщиной, которая видела все и которую теперь уже трудно было чем-либо удивить.

Мод повзрослела, даже постарела, как и все. Война изменила все сущее, даже ее чувство времени. Время подло и лживо — оно идет нестерпимо медленно, словно ему нет никакого дела до разрушительного действия войны. Время глухо к страданиям и невзгодам. К 1944 году Мод, двадцатичетырехлетняя женщина, уже была старшей медсестрой. Опытный закаленный медицинский работник, не теряющий присутствия духа ни при каких обстоятельствах. Казалось, она старше на десятки лет и гораздо серьезнее той девушки, какой однажды была. Она переросла амплуа инженю, и, если б жизнь была спектаклем, ей бы на сцене теперь отвели роль искушенной, несколько ожесточенной женщины, которая сумела выдержать удар в конце первого акта. Она по-прежнему поражала красотой, только немного осунулась. Мод подозревала, что вновь наивной она уже никогда не станет и даже не сможет ощутить всей полноты счастья, хоть победа и была не за горами, — слишком много всякого она повидала

Однажды вечером, в июне, вскоре после высадки союзных войск в Европе — события, вызвавшего всеобщее ликование, — Мод и Аллен отправились в местный паб «Коротышка», куда они иногда захаживали. В пабе было шумно, оживленно, кто-то где-то пел, сидевшие за одним из столиков пожилые мужчины громко хохотали — видимо, кто-то из них рассказал что-то очень смешное. Совершенно другая атмосфера, не то что в пабе «Роза и олень», подумала Мод. Хотя, конечно, она ни разу не была там с тех пор, как началась война. Правда, тогда во всех английских пабах было тихо и уныло. Посетители быстро выпивали свое пиво, стремясь поскорее опьянеть, дабы не думать о том, что надвигалось. Но сейчас, здесь, в заурядном «Коротышке», все веселились. И Аллен тоже расслабился, отметила Мод, глядя на его беспечное лицо. Сидя в непринужденной позе, он обменивался шутками с барменом и знакомым посетителем, занимавшим соседний столик. А вот Мод было не очень весело. Этот обычный паб никогда не будет «их» местом, ее и Аллена, как бы он того ни хотел.

Но ей нравилось проводить с ним время, куда бы они ни ходили. Им всегда было о чем поговорить. Он потчевал ее интересными историями из своей хирургической практики, рассказывал о своих студенческих годах или делился прочитанным в каком-нибудь из журналов. Мод знала, что Аллен — блестящий врач — и как специалист, и в силу своих человеческих качеств: в отличие от многих других докторов госпиталя, он умел жалеть больных.

Аллен Дрейк, бесспорно, был очень хороший человек, и она любила его за это и многое другое. Он был привлекательный мужчина во всех отношениях, и между ними, как это со временем случается со всеми влюбленными парами, установилось взаимопонимание. Когда он первый раз признался ей в любви, она с легким сердцем, искренне ему ответила: «Я тоже тебя люблю», и до конца вечера они оба буквально светились от счастья. Казалось, их окутывает золотистое сияние, то особое сияние, которое возникает лишь на почве взаимной любви.

Но Мод знала, что любовь бывает разная. Например, Аллен любил ее совсем не так, как она любила его, и два этих типа любви не имели ничего общего с ее любовью к Стивену. Не говоря уж про любовь Стивена к ней.

Тем не менее ее отношения с Алленом тоже считались любовью. Он всегда старался сделать так, чтобы с ним она чувствовала себя желанной, особенной, всегда старался доставить ей удовольствие, когда они предавались любви. И она со своей стороны исправно исполняла роль его любимой женщины — ходила с ним в пабы, на ужины и искренне радовалась, когда он делал ей небольшие подарки: простую брошь, декоративную заколку для волос в форме птицы.

Но сейчас, потягивая пиво в уютном шумном пабе, Аллен захотел обсудить их совместные планы «на после», как он тактично выразился.

— Я даже представить не могу это «после», — сказала Мод.

— Но оно будет. — Он чуть заметно улыбнулся. — И нам придется начинать с нуля. Всем нам, не только здесь, в Англии, но и во всей Европе. Думаю, уйдут десятилетия на то, чтобы жизнь наладилась, стала хотя бы отдаленно похожа на ту, что была прежде.

— Да, — тихо согласилась Мод. — Пожалуй, ты прав.

Она вдруг осознала, что война в какой-то степени оберегала ее, отдаляла от нее тот момент, когда ей придется устраивать свою жизнь, в которой не будет Стивена. Война вынуждала ее напряженно трудиться, не оставляя времени на то, чтобы упиваться жалостью к себе. Мод охватила непонятная паника при мысли о том, что уже совсем скоро она должна строить жизнь, в которой не будет круглосуточных дежурств в госпитале, работы до изнеможения и ужинов с Алленом Дрейком. Он сказал, что не хочет давить на нее, но было ясно, что он горит желанием устроить свою жизнь — вместе с ней — после войны.

— Думаю, уже пора подумать об этом, Мод, — сказал Аллен. — Хотя бы кое-что обсудить. Поговорить, не принимая конкретных решений. Я не требую, чтобы ты прямо сейчас брала на себя какие-то обязательства.

— Знаю. — Мод не хотела обсуждать будущее. Предложение Аллена застало ее врасплох, и она не знала, что сказать. — Послушай, любимый… — начала она.

— Не называй меня так, — перебил ее Аллен, — если не любишь меня.

— Но я люблю тебя.

— Возможно, — сказал Аллен. — По крайней мере, тебе так кажется. Потому что ты испытываешь ко мне нежные чувства, верно?

— Да, и поэтому тоже, — ответила Мод.

— Мод, я больше всего на свете хочу быть твоим любимым, но я не стал твоим любимым оттого, что ты меня им назвала.

— Ничего не понимаю, — промолвила она.

— Мне показалось, тебя пугает мысль о том, чтобы провести со мной остаток жизни. Такое впечатление, что ты никогда не думала об этом серьезно.

— Вовсе нет.

— Возможно. Но всегда очень кстати вмешивалась война, верно? Война всегда служила удачным предлогом, чтобы не думать о будущем.

Мод кивнула.

— Только не надо ненавидеть меня за это, прошу тебя.

— Да разве могу я ненавидеть тебя? — сказал Аллен. — Я люблю тебя. Ты самая замечательная женщина на свете. Ты даже не представляешь, как я восхищаюсь тобой. Господи, Мод, да я же тебя боготворю.

— Это ты зря, — тихо ответила она. — Боготворить нужно Господа Бога, а не женщину, которую тебе случилось полюбить.

— Да, наверно, — согласился Аллен. — Но ты постоянно присутствуешь в моих мыслях, и, когда я думаю о тебе… это так восхитительно. — Ему на глаза навернулись слезы. Он отвернулся, зажмурившись.

— Аллен, мне больно видеть тебя таким несчастным. Неужели я никак не могу помочь тебе?

Он долго не отвечал, но потом все-таки повернулся к ней и медленно покачал головой. Его глаза блестели.

— Нет, — просто сказал он, — не думаю. Ты всегда была абсолютно честна со мной. На это я всегда мог рассчитывать. С самого начала ты дала мне понять, что твое сердце отдано другому. Ты никогда не лгала. Я верю, что ты искренне старалась полюбить меня, — он перевел дух; глотнул пива и поставил бокал на стол. — Но сейчас я понял, впервые с тех пор, как в Европе забрезжил конец войны, что мне нужно нечто большее, чем твои старания.

— Понятно, — тихо произнесла Мод.

Аллен опять глотнул пива. Посетители за соседним столиком неожиданно разразились громким смехом. В шумном веселящемся пабе только Мод и Аллен представляли собой островок несчастья.

Мод взяла ладонь Аллена и погладила мозоль на подушечке его большого пальца. Эти руки трудятся без устали много лет, думала она. Аллен — первоклассный хирург. И чуткий любовник. Никогда не притворяется, не бывает неловким. Они оба старались быть искренними друг с другом. Но теперь их отношения исчерпали себя. Ты делаешь все, что от тебя зависит, размышляла Мод, спотыкаешься, усердствуешь и если в итоге твоих усилий оказывается недостаточно, значит, так тому и быть.

Ее усилий оказалось недостаточно. Мод допила пиво, почти не чувствуя, как холодная жидкость струится в горло. Аллен рвал с ней отношения, но делал это лично — в отличие от Стивена, который сообщил ей о своем намерении в письме, да, собственно, даже не в письме как таковом, а в строках баллады, написанных другим человеком. «Я принадлежу к числу тех женщин, от которых уходят мужчины», — думала Мод, сидя в темном, шумном пабе. Интересно, что в ней не соответствует требованиям любви?

Они и в самом деле остались друзьями, и для Мод только это и служило утешением после того, как Аллен сказал ей, что они больше не должны встречаться.

— Но мы можем остаться друзьями, — сказал он ей тогда, а Мод спросила, знает ли он, как часто при расставании любовники предлагают друг другу остаться друзьями и как часто ими остаются на самом деле. В их случае это оказалось возможным. Порой, когда после особенно тяжелого дня в госпитале она без сил падала на стул в комнате отдыха медперсонала или в столовой, он подходил к ней, садился рядом, говорил о том о сем, и ей сразу становилось легче. Жаль, думала Мод, что ее идеал возлюбленного — не сильный мужчина, умеющий в трудную минуту оказать поддержку. Потому что Аллен был и сильный, и надежный. Большинство женщин сочли бы его подходящей парой.

Это она не подходящая пара, в конце концов пришла к выводу Мод.

В июне того же года в Брэкетт-он-Хит поступила еще одна группа раненых. Как-то во второй половине дня Мод, ухаживая за ними — у кого-то щупая пульс, кого-то подбадривая словом, — проходила мимо одной из коек и вдруг остановилась. Мужчина, лежавший на этой койке, показался ей знакомым, хотя она не могла припомнить, где прежде встречала его. У него были короткие светлые волосы, курчавившиеся на голове, будто шерсть остриженного ягненка, и выразительные заострившиеся черты лица. Он тоже смотрел на нее — серьезным пытливым взглядом

Мод взяла историю болезни, прикрепленную к железной спинке кровати, прочитала фамилию пациента: «Лейтенант Джеред Томсон» и сразу вспомнила, как он первый раз явился в госпиталь — с письмом от Стивена. Он тогда улыбался, хотя письмо, которое он вручил ей, содержало сокрушительное известие. Но ведь он был просто посланником Стивена Что ему было известно? Возможно, очень мало.

И вот он здесь опять, но теперь не улыбается. Согласно истории болезни лейтенанта, его доставили в госпиталь лечиться от контузии.

— Здравствуйте, — сказала Мод, подходя к нему.

— Сестра… Лейтем, верно? — уточнил Томсон. — Вы меня помните?

— Да, — ответила Мод, — помню. Хотя, как я вижу, на этот раз вы здесь совсем по иной причине.

— Да, — подтвердил Томсон. — Пожалуй, что так.

Мод пододвинула к его койке стул и села.

— Расскажите, что с вами произошло, — предложила она.

— Да, ерунда, — отмахнулся лейтенант. — Мне вообще тут нечего делать.

— Лейтенант Томсон, — ласково произнесла Мод, — если б вам нечего было тут делать, я уверена, вас бы сюда не привезли.

— Я не так плох, как некоторые. — Он потянулся за стоявшим на тумбочке стаканом с водой, и Мод увидела, что рука его сильно дрожит. Она знала, что так часто бывает при контузии. Ей случалось наблюдать, как контуженые люди, пытаясь прикурить, размахивали горящей спичкой, словно дирижерской палочкой. При виде лейтенанта Томсона Мод в первую минуту внутренне вся напряглась, вспомнив про письмо, но она ему конечно же сочувствовала и стремилась помочь, ибо это была ее работа.

— Давно у вас эта дрожь? — спросила она, поддерживая его стакан, чтобы он мог напиться.

— Дрожь, — повторил Томсон, утолив жажду. — Значит, вот это что. А я-то думал, это земля сотрясается от очередного взрыва.

Мод улыбнулась.

— В какой-то степени это вызвано сотрясением земли, — стала объяснять она. — Ваша нервная система сильно расшатана. Солдаты не сознают, сколь губительно действуют на организм постоянные взрывы, но, уверяю вас, мы здесь относимся к этому очень серьезно.

— И каково же лечение? — поинтересовался лейтенант.

— Лечения как такового нет, — ответила Мод. — Вам прописан покой в сочетании с седативными средствами и, может быть, гидротерапией…

— Что это? — спросил Томсон.

— Ванны, — сказала Мод. — Просто красивое словечко для обозначения ванных процедур.

— А-а, — наконец-то улыбнулся он.

— Вам будет обеспечен хороший уход, — пообещала Мод. — Через нас прошло много таких пациентов, как вы.

— Спасибо, — поблагодарил лейтенант Томсон. — Полагаю, мне все-таки нужно подлечиться. Руки порой совсем не слушаются.

— А ноги? — осведомилась Мод.

— И ноги тоже, — признался он. — Я упал раз или два.

— Спите как? — допытывалась Мод. — Удается спокойно спать по ночам?

— Иногда, — ответил лейтенант Томсон.

Однако первую ночь в Брэкетт-он-Хит он спал плохо. В два часа, делая последний обход перед сном, Мод услышала крики и стоны, доносившиеся с одной из коек, а потом поняла, что это кричит и стонет лейтенант Томсон. Она подошла к нему. Мучимый кошмаром, он метался в постели. Его лицо было искажено, будто от боли.

— Нет, не надо, не туда, — громко бормотал он. — Бейкер, Форрест, идите к Кендаллу. Живо, бегом

Мод похолодела. Он произнес «Кендалл». Она не ослышалась. Значит, лейтенант Томсон, по всей вероятности, еще совсем недавно воевал вместе со Стивеном, если, конечно, он не вспоминает нечто, случившееся некоторое время назад. Не исключено, думала Мод, что он по-прежнему знается со Стивеном. Она ощутила дрожь во всем теле, будто сама была в шоке. Но потом решительно задавила в себе эмоции и мягко встряхнула лейтенанта, заставляя его проснуться.

— Все хорошо, лейтенант, — ласково произнесла она. — Вам снился кошмар. Не волнуйтесь. Вы в безопасности.

Быстро моргая, лейтенант Томсон стал испуганно озираться по сторонам

— Где я? — с тревогой в голосе спросил он.

— В госпитале Брэкетт-он-Хит, в предместьях Лондона, — ответила Мод. — Вы здесь находитесь на лечении, скоро поправитесь.

— О, — выдохнул он, в темноте оглядывая палату. Луч фонаря Мод озарял лица обоих неземным сиянием, будто они встретились в потустороннем мире. — Простите, что переполошил вас

— Не извиняйтесь, — сказала Мод, помогая ему напиться. Она опять опустилась на стул возле его кровати. И прежде бывало, что Мод присаживалась у постели того или иного больного, уделяя ему особое внимание, но к этому пациенту, она знала, ее влекло нечто большее, чем обычное сострадание.

Ее мучило желание хоть что-то разузнать о Стивене, но она старалась не выказывать любопытства, предпочитая изображать что угодно, но только не живой интерес. И все же ей любопытно, осознала Мод. Хоть она сто раз себе твердила, что давно вылечилась от любви к Стивену — и так оно, конечно, и было, — но, когда увидела его сослуживца и друга, он почему-то вновь непроизвольно ожил в ее памяти. С того дня, как Джеред Томсон передал от него письмо, она запрещала себе думать о нем, но сейчас ей вдруг захотелось узнать о Стивене все. Жив ли он? С тех пор прошло несколько лет, за это время всякое могло случиться.

В палате было тихо. Где-то в отдалении постанывал пациент. Еще один раненый настойчиво просил, чтобы ему дали пить. Дежурная медсестра поспешила на его зов с графином свежей ледяной воды в руках. Мод и лейтенант какое-то время сидели молча. Наконец Мод сказала:

— Во сне вы выкрикнули фамилию «Кендалл». — Она надеялась, что тон у нее был бесстрастный.

— В самом деле? — отозвался лейтенант Томсон. — Странно.

— Полагаю, это относилось к моему старому другу коммандеру Кендаллу.

— Очевидно.

— Ну и как поживает мой старый друг коммандер Кендалл? — спросила Мод. — Вы по-прежнему контактируете с ним?

Лейтенант Томсон внимательно посмотрел на нее.

— Знаете, я не вправе оглашать подобные сведения, — ответил он. — Это секретная информация.

— Конечно, — быстро произнесла Мод. — Я забыла. — Однако из его слов она сделала вывод, что Томсон до последнего времени служил вместе со Стивеном. Значит, Стивен жив, все так же воюет, и лейтенант Томсон общается с ним. У нее екнуло сердце.

— Простите, — извинился лейтенант.

— Ничего страшного, я все понимаю. — Мод встала. — Что ж, пойду отдохну немного. И вы тоже поспите. Дать вам успокоительное, лейтенант?

— Не нужно, но все равно спасибо. Я предпочел бы обойтись без лекарств, если вы не против. И, прошу вас, зовите меня Джеред.

— Хорошо. Спокойной ночи, Джеред. — В темноте она пошла из палаты, думая, что вряд ли сумеет заснуть в эту ночь.

Следующие несколько дней Мод достаточно много времени проводила с Джередом Томсоном. Будучи старшей медсестрой отделения, она назначала других медсестер ответственными за разных пациентов, но некоторых больных оставляла под своей опекой, и лейтенант Томсон оказался в числе последних. У него был не столь тяжелый случай контузии, как у многих других раненых, у которых были нарушены речь и функции опорнодвигательной системы, и она предоставила ему свободу передвижения по госпиталю, считая, что это будет способствовать его скорейшему выздоровлению. Она даже давала ему простые задания — поручала отвезти библиотечную тележку в педиатрическое отделение или срезать свежие цветы в небольшом садике госпиталя, чтобы украсить палаты. И за несколько дней он действительно заметно окреп — теперь ходил более уверенно, взгляд стал менее затравленным. Было видно, что в госпитале он расслабился, что и требовалось для излечения.

— Вижу, вы чувствуете себя лучше, — как-то сказала Мод лейтенанту, наткнувшись на него на застекленной террасе, где он сидел в плетеном кресле, подставляя лицо струящемуся в окно солнечному свету.

— Да, верно, спасибо, — отозвался он.

— Думаю, вас скоро выпишут.

— Правда? Вот здорово! — обрадовался Томсон. — Вы мне очень помогли. Хорошо, когда кто-то интересуется твоим здоровьем и благополучием. Это так много значит. Сразу чувствуешь себя по-другому.

— Пожалуй, — согласилась Мод.

— Говорят, вы вообще очень заботливый человек, — добавил он. Мод это его замечание несколько озадачило, но она скрыла свое удивление.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Я просто выполняю свою работу.

— Так думают не только пациенты, — беспечно бросил Джеред.

— Что вы имеете в виду? — спросила Мод.

— Да так, ничего. — По его губам скользнула улыбка.

— Нет уж, вы все-таки объясните, — настаивала Мод.

— Я просто хотел сказать, что слышал о вашей доброте от других людей.

— От других людей? — усмехнулась она — Понятно.

В этот момент Мод сообщили, что ее зовет один из врачей, и ей пришлось прервать разговор, чтобы заняться сложным пациентом.

В тот вечер, когда она ужинала в столовой для медперсонала вместе с Эдит и Алленом, последний как бы невзначай поинтересовался, все ли у нее в порядке.

— В полном, — ответила Мод. — А что?

— Да так, вид у тебя отсутствующий, — заметил он.

— Так и есть, — подтвердила Эдит. — Я уже несколько дней пытаюсь поговорить с тобой по-человечески, Мод, и все без толку.

— Извини, работы много. Просто замоталась, вот и все.

Но она знала, что они оба правы. Мод была рассеянна, ибо появление Джереда Томсона неожиданно навеяло воспоминания об Оксфорде и о той поре, когда она, студентка, была влюблена в своего наставника. Тех дней никогда не вернуть, и та девушка тоже исчезла, не говоря уже о мужчине, которого она любила. Кто знает, что за человек стал Стивен?

Джеред Томсон знал. Но не говорил.

Порой ей казалось, что он играет с ней в кошки-мышки. Джеред владел информацией, которая интересовала Мод, и чем дольше он молчал, тем сильнее ей хотелось выведать у него все то, что он знал. Создавалось впечатление, что с тех пор, как она получила то злополучное письмо, свои истинные чувства к Стивену она хранила на задворках сознания, а потом, когда Джеред опять появился в госпитале, эти чувства с новой силой нахлынули на нее: любовь, которую она некогда испытывала, и мучительная боль утраты той любви. Такая любовь не проходит, осознала Мод. Такая любовь продолжает жить, независимо от обстоятельств.

И вот однажды, за день до отбытия из госпиталя, Джеред Томсон подошел к Мод. Она сидела за столом дежурной медсестры и разгадывала кроссворд.

— Вижу, вы кроссворд решаете, — сказал он.

— Я так отдыхаю, — объяснила Мод.

— Да, я слышал, что кроссворды помогают расслабиться.

Мод глянула на него. На его губах была ничего не выражающая улыбка, но в словах чувствовалась некая игривость. Сейчас он говорил тем особым тоном, к которому порой прибегал, когда беседовал с ней.

— Кроссворды — мое любимое развлечение, — призналась Мод.

— Я так и думал, — сказал Джеред. — В сущности, я даже надеялся услышать это от вас.

— Почему? — недоуменно спросил Мод. — Почему вы надеялись это услышать от меня?

— Потому что, когда я первый раз увидел вас, вы тоже решали кроссворд.

— Точно, — подтвердила Мод, неожиданно вспомнив, что она разгадывала кроссворд в тот день, когда Джеред пришел в госпиталь с письмом от Стивена.

— Солдаты британской армии тоже любят кроссворды.

— А-а, — протянула Мод, все еще не понимая, куда он клонит. — То есть вы любите?

— Нет, что вы, я говорю не о себе, — отвечал Джеред. — Кроссворды не по мне — смекалки не хватает. Видели бы вы, как я решаю анаграммы. Болван, да и только. Нет, в кроссвордах я никогда не был силен, хотя некоторые моряки щелкают их, как орешки.

С каждой минутой их разговор становился все более загадочным. Если Джеред намекал, что Стивен хорошо решает кроссворды, что ж, флаг ему в руки, хотя на ее памяти он сроду к кроссвордам не прикасался.

— Понятно, — промолвила Мод. Она была заинтригована.

— Это у вас «Таймс», да? — спросил Джеред.

— Да, — кивнула Мод. — Я каждый день беру эту газету.

— А-а.

— Вы не одобряете?

— Да нет, что вы, — ответил Джеред. — Просто… нет, ничего.

— Раз сказали «А», говорите и «Б», — не отставала Мод.

— Просто мне говорили, что в «Дейли Миррор»[18] кроссворды интереснее.

— Впервые слышу.

— Нет, правда, — настаивал он. — Ключи гораздо более занимательны.

— Я предпочитаю «Таймс», — твердо сказала Мод. Этот бессмысленный разговор начинал ее немного раздражать.

— И все же попробуйте переключиться на «Дейли Миррор», — стоял на своем Джеред.

— Я подумаю, — ответила Мод.

— Завтра я покидаю госпиталь, — сообщил Джеред. — Надеюсь, вы не оставите без внимания мое предложение. Как я уже говорил, мне кажется, такой женщине, как вы, те кроссворды должны больше понравиться.

Потом Мод вызвали к пациенту, и она не успела ему сказать: «Что у вас за странная манера? Куда вы клоните? Какое вам дело до того, какие кроссворды я каждый день решаю?»

А на следующее утро, после того как Джеред Томсон выписался, ответ нашелся сам собой, буквально из ниоткуда. Мод делала внутривенный укол в руку новому пациенту, и вдруг ее осенило.

Идиотка! Наверно, он не просто так настаивал, чтобы она переключилась с «Таймс» на «Дейли Миррор». Кроссворды в «Дейли Миррор» больше ей понравятся, уверял он ее. Интересно, почему?

Потому что в них для нее будет сообщение.

А зачем лейтенанту Джереду Томсону посылать ей зашифрованное в кроссворде сообщение?

А он и не станет посылать. Сообщение будет не от него. От кого-то еще. Очевидно, от Стивена. И Стивен, дабы не открывать Джереду свои мысли, зашифрует свое сообщение. Его послание будет конфиденциальным.

Напрашивается вопрос: зачем Стивену Кендаллу посылать конфиденциальное сообщение Мод? Что столь секретного он хочет ей сказать по прошествии всех этих лет? Что вообще он может ей сказать? Четыре года прошло с тех пор, как она получила от него то чудовищное, убийственное письмо. Если он думает, что может как ни в чем не бывало вернуться в ее жизнь, то глубоко заблуждается. Если коммандер Кендалл хочет сказать: «Я сделал ошибку», она его не примет. Эта его «ошибка» стоила ей мучительных страданий. Мод было так одиноко всю войну — даже когда она была с Алленом. Если б он все еще ждал ее тогда — если б сдержал свое обещание, как в том клялся ей, — она бы не столь тяжело переживала разлуку с ним. Она крепилась бы, стойко держалась, как держатся стойко тысячи женщин, разлученных со своими любимыми на время войны.

Но он бросил ее, сказал, что больше не любит. Поступил, как Олень в том сне, что приснился Розе, — убежал, только его и видели, предоставив ее собственным заботам. И если теперь он решил вернуться к ней, она скажет «нет».

И все же ей было любопытно. У него есть для нее сообщение, и поскольку он до сих пор служит в военно-морском флоте, выходит, что связаться с ней он может только через газету. Что ж, она получит это послание, каково бы ни было его содержание.

— Вот, держи половину «Таймса», — сказала Эдит на следующее утро, за завтраком вручая Мод часть газеты, как она это часто делала. Эдит оставляла себе страницы с новостями и светской хроникой, а Мод отдавала кроссворд и литературную страничку. Позже женщины менялись полосами.

— Спасибо, не сегодня, — отказалась Мод. Она поднялась и направилась к столу, за которым сидели несколько медсестер. Перед ними лежала разобранная на отдельные полосы газета «Дейли Миррор», в том числе страница с неразгаданным кроссвордом, который никто из них и не думал решать.

— Привет, Мод, не желаешь присоединиться к нам? — спросила медсестра по имени Констанция. — Мы обсуждаем нечто жизненно важное для национальной безопасности нашей страны.

— Да уж, — хмыкнула другая медсестра. — Решаем, кто сексуальнее: Кэри Грант или Кларк Гейбл.

— У Кларка Гейбла, — заявила Констанция, — уши — как ручки у греческой урны.

— Боюсь, столь высокие материи не для меня, — сказала Мод.

— Чепуха, — возразила одна из женщин. — Ты с твоим оксфордским образованием запросто могла бы научить нас всех кое-чему.

— Как-нибудь в другой раз. — Мод улыбнулась и как бы между прочим спросила: — Не возражаете, если я украду у вас кроссворд?

— Ради бога, — разрешила Констанция. — У меня на эти вещи больше нет сил.

Мод взяла кроссворд и, покинув столовую, направилась прямо в свою комнату. Там она села на койку и принялась методично заполнять сетку.

Кроссворд оказался совсем не трудным и даже легче, чем кроссворды в «Таймс», но она не нашла в нем ничего, что хотя бы отдаленно было похоже на сообщение. У нее не было возможности полностью разгадать кроссворд до конца перерыва, поэтому она отложила его, надеясь, что дорешает позже. Вечером, после того как были получены все ответы (с помощью доктора Мэннинга, который и научил ее разгадывать английские кроссворды), она беспомощно смотрела на заполненную сетку. Ничего. От Стивена ничего.

На следующий день Мод вновь взялась за кроссворд из «Дейли Миррор», и через день тоже, но ни в том, ни в другом не заметила ничего мало-мальски значимого. А потом, на третье утро, старательно заполняя пустые клетки кроссвордной сетки, она наткнулась на ключ. Определение под номером 14 по горизонтали гласило: «Символизирует цветок». Ответ — «роза», быстро сообразила Мод. Роза — цветок и символ. Возможно, это было просто совпадение, но она почему-то так не думала.

На четвертое утро Мод утащила очередной кроссворд из «Дейли Миррор» у группы молодых врачей, сидевших в столовой, и под номером 14 по горизонтали увидела еще один ключ: «Животное с ветвистыми рогами». Подразумевался, безусловно, олень.

Мод поежилась. Казалось, нечто загадочное открывается перед ней, но с какой целью? К чему это все ведет? Если по прошествии стольких лет Стивен вдруг захотел передать ей привет путем целого ряда умных кроссвордных определений, эта игра скоро ему надоест.

С другой стороны, Стивен никогда не был легкомысленным человеком. С чего вдруг он стал бы таким на войне? Чушь какая-то. И ведь спросить-то не у кого.

Наконец, на пятое утро кроссворд в «Дейли Миррор» обнаружил всю серьезность его намерений. «День, наступающий за нынешним», — гласило определение пункта 14 по горизонтали. Для Мод, съевшей собаку на кроссвордах, ответ был очевиден.

Завтра

Глава 8

Завтра.

В субботу.

С газетой в дрожащей руке Мод вернулась в свою комнату и осторожно положила кроссворд на постель. Потом достала из тумбочки кроссворды за два предыдущих дня и все три по порядку разложила на кровати. Вот они, три отдельных ключа, на первый взгляд ничем не примечательные, каждый сам по себе бессмысленный. Роза. Олень. Завтра. Сложи их вместе, и они неожиданно приобретают новое значение, но только если знаешь, что искать. Только если эта особая комбинация слов вызывает у тебя особые ассоциации.

То есть только если ты Мод Лейтем.

Ее вызывали на встречу. По прошествии нескольких лет Стивен вновь дал о себе знать из какого-то засекреченного места. Совершенно очевидно, что Джеред Томсон вернулся в ту часть, где он служил вместе со Стивеном. И так же очевидно, что их служба каким-то образом связана с военно-морской разведкой, раз они могут использовать кроссворды для передачи сообщений. Вероятно, в штате «Дейли Миррор» у них есть свой человек, потому-то Джеред и настаивал, чтобы Мод вместо кроссвордов «Таймс» стала разгадывать кроссворды этой газеты. Не исключено, что они всю войну передавали сообщения через «Дейли Миррор» и печатающиеся в ней кроссворды. Джереду осталось по возвращении в часть только сказать Стивену, что он знает способ, как тот может связаться с Мод Лейтем, если он того желает. И Стивен, вероятно, пожелал.

Но почему?

— Ничего не понимаю, — сказала Мод в тот вечер, показывая Эдит три кроссворда и передавая суть загадочных разговоров, которые вел с ней Джеред Томсон.

— А что тут понимать? — отозвалась Эдит. — По-моему, сообщение недвусмысленное. Я бы не поверила, если б не увидела собственными глазами. Вот оно. Черным по белому, так сказать.

— Нет, содержание мне ясно, — отвечала Мод. — Во всяком случае, мне так кажется. Завтра я должна быть в гостинице «Роза и олень». Ничего другого оно и не может означать. Непонятно другое: почему? Почему Стивен решил встретиться со мной по прошествии всех этих лет?

— Хороший вопрос, Мод, — заметила Эдит. — И я уверена, ты знаешь, что есть только один способ это выяснить.

Эдит, как всегда, была права — и в том, что есть только один способ получить ответ на свой вопрос, и в том, что Мод это знала. Ей ничего не остается, как пойти на встречу. Да и как она может не пойти, если сгорает от любопытства? У нее просто нет выбора.

Или выбор все-таки есть? В ту ночь Мод долго лежала без сна в своей кровати, без конца перебирая все возможные причины, побудившие Стивена вызвать ее на свидание. Да, наверно, он хочет с ней о чем-то поговорить. О чем? О них — о них двоих, Мод и Стивене? Мод и Стивена больше нет, давно нет. Есть Мод и есть Стивен, и только так. Есть Мод и Аллен, конечно, — во всяком случае, были Мод и Аллен. И есть Стивен и Хелена — или, возможно, были.

Может быть, по этому поводу он хочет увидеться с ней, — если, конечно, она правильно расшифровала сообщение и Стивен будет ждать ее завтра в гостинице «Роза и олень». Может, он хочет сообщить ей что-то о Хелене?

Она умерла. Скончалась от побочного действия своей острой чувствительности, которой отравляла жизнь себе и Стивену на протяжении многих лет. Или погибла во время авианалета, хотя Мод не припоминала, чтобы немцы бомбили Оксфорд или Девон, где Хелена жила недолго со своими родными. С другой стороны, возможно, что Хелена по-прежнему цела и невредима, но «умерла» для Стивена, так сказать. Может, он наконец-то набрался смелости и оставил ее, и именно это собирается сообщить Мод. Или, напротив, Хелена бросила его. Как бы то ни было, не исключено, что зашифрованное сообщение, частями появлявшееся на страницах «Дейли Миррор» последние несколько дней, — это попытка Стивена вновь завоевать Мод.

Однако Мод теперь уже не завоевать, во всяком случае, не Стивену. Только ведь он этого не знает и, вероятно, в своих действиях исходит из того, что способен исправить то зло, которое причинил ей — им обоим — несколько лет назад. Мод повернулась набок, мысленно наказав себе выбрать наряд попроще для поездки в Лондон, куда она отправлялась утром следующего дня. Решено было надеть простую юбку, обычную блузку и повседневные туфли. Меньше всего ей хотелось, чтобы у Стивена создалось превратное впечатление, будто она стремится понравиться ему. Потому что на самом деле она не испытывала в том нужды. Когда-то Стивен считал ее желанной и привлекательной. Потом Аллен Дрейк. Другие мужчины тоже сочтут ее желанной и привлекательной, можно в этом не сомневаться. Ей не надо ничего доказывать Стивену, не надо ничего доказывать самой себе.

Конечно, размышляла Мод, поворачиваясь на другой бок, не исключено, что Стивен ищет встречи с ней отнюдь не для примирения — просто хочет извиниться. Объяснить свое грубое поведение. Может быть, теперь, по прошествии стольких лет, ему от нее нужно только прощение. Наверно, всю войну его мучило чувство вины за то, как он с ней обошелся, и он уже не может жить в ладу со своей совестью. В своих самых мелодраматичных фантазиях Мод воображала, как Стивен ей говорит; «Я поступил как скотина. Я тебя недостоин», а она, приняв равнодушно-неприступный вид, гордая, как королева, холодно отвечала «Знаю».

Война, думала она. Война — фактор непредсказуемости во всех этих соображениях. Почему Стивен так долго ждал, чтобы связаться с ней? Не мог? Он и в самом деле хотел ей сообщить о разрыве при личной встрече, но, не имея такой возможности, прибегнул к письму, которое отправил со своим эмиссаром? Или он так долго воздерживался от встречи с ней в силу собственной натуры — из-за недостатков в характере? Стивен с опозданием понял, что проявил трусость, написав ей письмо, но не хотел признавать свою ошибку, пока это не стало ему удобно — либо совесть замучила, либо он передумал и решил вернуть ее?

Но что более по существу — важно ли это? Мод действительно не все равно, что ему помешало — война или собственные дефекты?

На следующее утро Мод проснулась рано, по коридору третьего этажа прошла в другой конец здания и остановилась у доски с графиком операций, висевшей возле операционного блока. На семь часов была назначена еще одна срочная операция по удалению аппендикса у пациента, госпитализированного с ранением в глаз.

Замечательно.

Мод расписалась в регистрационной книге медсестер, вошла в предоперационную и надела операционную униформу. Там уже находились две медсестры. Втроем они поболтали о том о сем, пока мыли руки. За последние пять лет Мод выполняла эту процедуру сотни — нет, тысячи раз. Она знала, как пошутить с той или иной медсестрой, какие инструменты необходимо разложить в операционной для той или другой операции, знала все профессиональные потребности каждого хирурга отделения. В данном случае это был доктор Перси, или «доктор Пот», как называли его между собой медсестры, потому что он страдал обильным потоотделением, в связи с чем медсестры, ассистировавшие ему во время операций, вынуждены были запасаться дополнительной стопкой белых салфеток, чтобы постоянно вытирать ему лоб. Три медсестры прошли в операционную и принялись за работу. Операция, на которую Мод записалась в последний момент этим субботним утром, немногим отличалась от других операций и, в сущности, даже была более обычной. Только Мод вызвалась ассистировать не из медицинских соображений. Она надеялась отвлечься от мыслей о Стивене. Тот, наверно, сидел в пабе «Роза и олень» или, еще хуже, в гостиничном номере, где они обычно останавливались, и ждал появления своей прежней возлюбленной, которая и не собиралась идти на встречу с ним.

— Мод.

Она подняла голову. Операция уже шла полным ходом: на операционном столе перед врачом и тремя ассистирующими медсестрами лежал разрезанный пациент. Мод окликнула четвертая медсестра, неожиданно появившаяся в операционной. Ее лицо скрывала маска, но по сердитому прищуру глаз Мод узнала в ней Эдит.

— В чем дело, сестра Уотерстоун? — раздраженно спросил доктор Перси. — Мы здесь делом заняты, или вы не заметили?

— Простите за вторжение, — извинилась Эдит, — но мне нужно поговорить с сестрой Лейтем.

— Прямо сейчас? — уточнил доктор Перси.

— Боюсь, что так. Еще раз прошу извинить меня, но дело срочное.

— Желательно, чтоб это было так.

— Уверяю вас, доктор Перси, это срочное дело подождет, — сказала Мод.

— Что? — рассердился доктор Перси. — Что здесь происходит? Ради бога, придите к какому-то решению. Нет, нет, не трудитесь. Я сам за вас решу. Сестра Лейтем… идите.

— Но…

— Идите! И, ради бога, — добавил он, обливаясь потом, — кто-нибудь промокните мне лоб.

Эдит ждала Мод в предоперационной. Маску она уже сняла

— Итак? — произнесла она, когда Мод вышла из операционной.

— Итак? — вторила ей Мод, стягивая с лица свою маску.

— Ты что творишь? — спросила Эдит. — Я проснулась и увидела, что твоего халата нет на вешалке, где ты его обычно оставляешь. Сначала я подумала, что тебе зачем-то стукнуло в голову отправиться в Лондон, к Стивену, в халате. Подумала, что, может быть, ты надела халат, дабы показать ему, чего ты достигла без него — кем стала А потом поняла. Ты вообще не поехала — Эдит скрестила на груди руки. — В чем дело, Мод? Ты боишься встречи со Стивеном?

— Нет, не боюсь.

— Тогда почему осталась?

— По очень простой причине, — отвечала Мод. — Потому что решила не ехать. Я решила. Я. — Она беспечно рассмеялась. — Минувшей ночью мне было не до сна, Эдит. Поначалу у меня и мысли не было, чтобы не поехать. А, собственно, почему я должна ехать?

— В самом деле.

— В самом деле, — повторила Мод. — Либо Стивен хочет вернуть меня, либо по какой-то причине хочет лично объяснить, почему он бросил меня. Или-или, верно?

— Пожалуй.

— Неужели не понятно? Какова бы ни была причина, это то, что хочет он. Потому что он пожелал или у него возникла потребность, бог его знает чем вызванная, встретиться со мной. И тогда я спросила себя: а что же я?

Эдит вскинула подбородок, словно пытаясь сформулировать ответ, которого у нее не было.

— Что я хочу? — медленно продолжала Мод. — Знаешь, все эти годы, с тех пор, как получила то письмо от Стивена, я ни разу не подумала о том, чтобы связаться с ним. Ни разу. С какой стати мне встречаться с мужчиной, которому я не нужна. В самом деле, Эдит, задай себе этот вопрос.

— Ну, хорошо. Уверена, твоя позиция достойна восхищения, и все мы, женщины, могли бы поучиться у тебя. Только ты забываешь, что некоторым из нас даже некому сказать «нет».

Мод покачала головой. Она не раз слышала от Эдит этот довод — в самых разных ситуациях, на протяжении всех последних лет. Что говорить, Эдит понесла невосполнимую утрату. Гибель ее мужа, Неда Уотерстоуна, энергичного, жизнелюбивого молодого человека, конечно же была одной из жестоких гнусностей войны. И часто бывало, что Эдит ссылалась на личную трагедию, чтобы помочь Мод разобраться в собственных проблемах. Мод слушала Эдит, обнимала ее, когда та плакала, соглашалась с ней. Но не теперь.

— Эдит. — Она хотела взять подругу за руки, обнять ее, утешить, но та отвернулась от нее. Мод беспомощно смотрела на ее вздрагивающие плечи. — Эдит, родная, ты и впрямь хочешь, чтобы я отправилась на встречу со Стивеном, потому что ты не можешь встретиться с Недом?

— Да. — С пылающим взглядом Эдит вновь повернулась к Мод. — Да, именно этого я хочу. Хочу, чтоб ты поехала к Стивену ради меня — потому что я не могу поехать к Неду. Хочу, чтоб ты поехала к Стивену ради всех женщин, которые не могут поехать к своим любимым, погибшим во время войны. Ради каждой жены, возлюбленной, матери, сестры…

— Прости, но я не могу, — сказала Мод, отступая от Эдит. — И, пожалуйста, не считай меня эгоисткой, потому что это не проявление эгоизма. Я много думала об этом, Эдит. У Неда не было выбора. У Стивена выбор был. В этом вся разница. Стивен сам решил, что я ему не нужна.

— И поэтому ты не можешь его простить? — сердито спросила Эдит.

— Почему же? Могу.

— Тогда езжай.

— Нет. Не поеду.

— Но почему? — Голос Эдит срывался от напряжения, когда она пыталась убедить Мод.

— Потому что я его больше не люблю.

В этот момент из операционной вышла одна из медсестер. Обращаясь к Мод, она начала говорить о том, что доктор Перси желает знать, когда та намерена вернуться в операционную, но, увидев представшее ее взору зрелище — и Эдит, и Мод тяжело дышали, всхлипывали, стояли понурившись, едва держась на ногах, — осеклась и удалилась. Оставшись одни, женщины усилием воли овладели собой — каждая разгладила на себе халат, тыльной стороной ладони отерла щеки. Первой вновь заговорила Эдит.

— Знаешь, а я тебе не верю. Не верю, что ты больше не любишь Стивена. Некогда ты его любила…

— То была не любовь.

— Что? — оторопела Эдит. — Как это?

Эдит смотрела на Мод с полнейшим недоумением на лице, словно не понимала, о чем та говорит.

— То была не любовь. То было представление о любви, которой не существует.

Последовала длинная, затяжная пауза, словно Эдит тщательно подбирала слова, пытаясь сформулировать нечто трудное и едва уловимое.

— Что произошло, — начала она, — с той женщиной, которая, едва у нее выдавалась свободная минута, садилась за стол дежурной медсестры и открывала старенький томик романтической поэзии?

— Той женщины больше нет. Ее место заняла женщина, которая разгадывает кроссворды. Разве ты не заметила? — Мод сознавала, что ее голос полнится горечью, но продолжала. Не сдавала позиций, как подумала она про себя. — Послушай, Эдит, я ценю твою заботу и прочее, но в ту пору, когда мы со Стивеном «полюбили друг друга» или как это еще называется, полагаю, я обманывала себя.

— Значит, я, вероятно, обманывала себя в отношении Неда, — холодно произнесла Эдит.

— Я этого не сказала.

— Но подразумевала.

— Ты неправильно меня поняла, — возразила Мод. — Прости, Эдит, я совсем не то имела в виду. Хотя, нет, именно это, — поправилась она

— Что-о?

Мод кивнула

— Видишь ли, я часто думаю, что мы все обманывались. Мы все теперь не те, что были до войны. Такова жизнь. Вспомни, какой ты была? И Нед в твоей памяти сохранился таким, каким он был тогда, что само по себе замечательно. Думая о нем, ты представляешь его не тем человеком, каким он мог бы стать. Мы не знаем, каким бы он стал.

Эдит смотрела на Мод пугающим взглядом

— В таком случае, — медленно заговорила она, прищурившись, — ты также не знаешь, каким стал Стивен, верно?

— Пожалуй.

— Что, по-твоему, Стивен столь важного и секретного хотел сказать тебе сегодня?

— Я же говорила, Эдит. Либо…

— Знаю, знаю. Либо-либо. Либо он хочет вернуть тебя, либо хочет объяснить, почему бросил, так?

Мод не отвечала. Внезапно она почувствовала себя безмерно уставшей, будто она всю войну воевала, а не выхаживала раненых. Честно говоря, ей было странно, что Стивен передавал ей сообщения через раненого солдата.

— И все же ты не знаешь наверняка, так? — не унималась Эдит. Она надела на лицо маску и продолжала говорить. Теперь ее голос звучал приглушенно, будто издалека, но это не имело значения. Мод достаточно было видеть ее глаза — все еще прищуренные, красные, злые. — Я иду вместо тебя в операционную. А ты ближайшим поездом отправляешься в Лондон. И знаешь почему? Потому что тебе неизвестно, что скажет Стивен. Этого ты не можешь знать, во всяком случае, наверняка. А Мод Лейтем, которую я знаю, отправится куда угодно именно потому, что ее манит неизвестность. Она пересекла океан. Она влюбилась в своего наставника. Она осталась в Англии, когда началась война. Если только, — продолжала Эдит, подходя к операционной, — ты не хочешь мне сказать, что Мод тоже больше нет. И если это так… тогда я просто не представляю, как смогу жить дальше, — Эдит остановилась у дверей, ведущих в операционную. — Потому что я уже столько всего, что мне дорого, потеряла, на две жизни хватит. — Эдит скрылась за дверями.

Она стояла там, где стояла.

Вот уже более пяти лет Мод не приближалась к гостинице «Роза и олень». После ее последней встречи со Стивеном она, когда бы ни приезжала в Лондон, всегда умудрялась обойти стороной крошечную улицу, ведущую от вокзала Ватерлоо к зданию паба и гостиницы. Поначалу она даже не сознавала, что избегает его. Когда, все еще живя в Оксфорде, Мод от случая к случаю приезжала на поезде в Лондон, по прибытии на вокзал она, не отдавая себе отчета, непроизвольно направлялась к выходу, противоположному тому, что привел бы ее к гостинице «Роза и олень». Правда, однажды она вместе с толпой пошла от вокзала прежним маршрутом. И увидела на своем пути лоток цветочницы с благоухающими букетами. Она остановилась как вкопанная. Если бы шедший следом мужчина не натолкнулся на нее, не уперся зонтиком ей в спину, Мод в тот момент, наверно, потеряла бы самообладание. У нее было такое чувство, будто она свернула не в ту сторону. А потом поняла, что свернула бы «не в ту сторону» только в том случае, если б хотела обойти гостиницу «Роза и олень».

Поначалу Мод была в недоумении. В конце концов, в то время Стивен ее еще любил, — по крайней мере, тогда она так думала. Интересно, почему она решила, что дорога, ведущая мимо гостиницы, где они вмести провели столько памятных часов, не та? Может, как раз потому, что они провели там вместе столько памятных часов, предположила Мод. Может, потому, что она боялась испытать боль при виде места, овеянного множеством счастливых воспоминаний, боялась еще острее ощутить разлуку с любимым. Но в это утро, когда она свернула за угол и увидела вывеску на вековом здании, Мод, вопреки ожиданиям, испытала не страх или радость, а облегчение. Гостиница «Роза и олень» все еще стояла на своем месте.

И тогда ее осенило: все годы войны она обходила стороной эту гостиницу не потому, что боялась вновь увидеть ее, а потому, что боялась не увидеть. Она боялась, что никогда больше не увидит гостиницу «Роза и олень».

Мод потянула на себя массивную дверь гостиницы и сразу вспомнила, какая несуразно тяжелая была эта дверь. Она вошла в полутемный вестибюль и сразу вспомнила, что в этом вестибюле всегда пахло плесенью, но было чисто и опрятно. Она приблизилась к стойке портье и вспомнила сидевшего за ней старика. Только сейчас старика здесь не было. На его месте сидела молодая женщина. Накручивая на палец прядь волос, она читала журнал.

— Прошу прощения, — произнесла Мод. Женщина подняла голову.

— Ой, не слышала, как вы вошли, — сказала она

— Здесь обычно сидел мужчина. Полагаю, хозяин гостиницы.

Женщина смотрела на Мод, не понимая, зачем та пришла.

— Это давно было, — добавила Мод. — То есть я хотела спросить: он не… во время войны…

— Что вы, нет! Он там, — ответила молодая женщина, кивнув на дверь, ведущую в паб. — Здесь больше нет молодых ребят, которые раньше работали в пабе.

— Ну да, конечно.

— Поэтому теперь он обслуживает в пабе, а меня попросил — я его племянница — помочь здесь.

— Понятно. Спасибо. Кстати…

Все еще накручивая на палец прядь волос, молодая женщина выжидательно смотрела на Мод. Но Мод не знала, что спросить. Ее пригласили на встречу в гостиницу «Роза и олень», и она, взвесив все «за» и «против», все-таки решила принять приглашение. Но что теперь?

Где она должна встретиться со Стивеном? Не в номере же наверху и тем более не в «их» номере на самом верхнем этаже — там, где покрывало с узором из виноградных лоз и эркер с видом на улицу. При сложившихся обстоятельствах это было бы проявлением вульгарного вкуса. Тогда в вестибюле? Возможно… но ведь Стивена здесь нет.

И вдруг поняла. Мод коротко поблагодарила портье, быстро пересекла маленький коврик в узком входном проеме гостиницы и замедлила шаг перед двойными дверями, ведущими в паб. Из-за матированного зеленого стекла доносились беспечная болтовня и звяканье посуды. Несколько секунд постояв в нерешительности, Мод толкнула дверь.

Открывшаяся ей картина в точности соответствовала тому, что она ожидала увидеть, когда, стоя перед входом в паб, услышала доносившийся через стекло шум. Эта была та же картина, которая предстала ее взору пять лет назад, когда она впервые пришла сюда со Стивеном Кендаллом: обеденный час в пабе.

— Миссис Уик, верно?

Вздрогнув, Мод обернулась на голос. Это имя она не вспоминала много лет, но в ту же секунду, как услышала его, поняла, что обращаются к ней. И невольно отозвалась на него. Она повернулась и увидела старика, прежде сидевшего на месте портье в вестибюле гостиницы. Сейчас он стоял за стойкой бара, наливал пиво, но смотрел не на большой латунный кран, а на нее.

— Да, это я, — ответила Мод, невольно расплывшись в улыбке. Она была поражена тем, что он ее вспомнил.

— Рад снова видеть вас, — сказал старик. Он поставил наполненный бокал на стойку бара и пододвинул посетителю. Тот положил пару монет и отвернулся.

— Взаимно, мистер… — Мод осеклась. — Боюсь, я никогда не знала, как вас зовут.

Старик отмахнулся полотенцем

— Это не важно. Разве имя что-то значит? Лица надо знать, — он наклонился над прилавком, — а я лица никогда не забываю. — Он опять выпрямился. — Жена всегда мне говорила, чтоб я не лез не в свое дело, но уметь вспомнить лицо по прошествии многих лет — это талант.

— Говорила?

— Угу. — Он на мгновение опустил глаза, потом вновь посмотрел на Мод. — Она погибла во время бомбежки.

— Сочувствую.

Старик поставил перед Мод пинту эля. Вне всякого сомнения, он также хорошо помнил, что она обычно заказывала. Мод полезла в кошелек, но старик сказал, чтобы она не суетилась, что он угощает по случаю столь великого события, как ее возвращение в его заведение.

— А ваш муж? — поинтересовался он. — Мистер Уик?

— Вы… вы его видели? — спросила Мод. Она знала, что старик подразумевал под своим вопросом: жив ли «мистер Уик»? Неожиданно она осознала, что больше не в силах вести праздный разговор. Она хотела знать ответ. Сию минуту.

— Я? Видел его?

— Я думала, может, он здесь, — сказала Мод.

Старик покачал головой.

— Здесь его нет. И в гостинице на мистера Уика тоже номер не заказан.

— А на Кендалла?

Склонив набок голову, старик пытливо посмотрел на нее.

— Вы имеете в виду, заказан ли номер на Кендалла? — уточнил он.

Мод кивнула.

Старик продолжал внимательно смотреть на нее, словно пытаясь осмыслить вопрос.

— Нет, Кендалла здесь нет, — наконец ответил он и потом, нерешительно, двинулся прочь от Мод вдоль стойки бара, кивком спрашивая других посетителей, что они желают.

Мод взяла свой бокал с пивом и отрешенно пошла в толпу. Весь день, осознала она, начинал походить на странный сон. С того самого момента, как она открыла глаза, полная решимости не ехать в Лондон на встречу со Стивеном, потом готовя операционную к аппендэктомии, споря с Эдит в предоперационной, выбирая самый простой наряд для, да, поездки в Лондон на встречу со Стивеном, сидя в поезде, везшем ее мимо пригородных домиков из красного кирпича с черными дымовыми трубами, мимо рядов коттеджей, которые казались бы одинаковыми, если б некоторые из них не превратились в груду развалин, и до самого последнего часа, когда она обнаружила, что «Роза и олень» и, по крайней мере, некоторые из обитателей паба и гостиницы пережили войну. Минувшей ночью, лежа без сна в своей постели, она знала, что в такой день можно ожидать чего угодно, но она никак не предполагала, что этот день может окончиться ничем.

А разве не в этом суть? Разве не это, как утверждала Эдит, она особенно ценит в Мод — готовность отправиться по велению судьбы куда угодно, именно потому, что ее манит неизвестность?

Мод нашла свободное место за столиком у окна в пабе и, оглянувшись на старика, подумала: кто бы знал, что его судьба ей не безразлична? Она испытала огромное облегчение, увидев, что старик жив. Абсурд, не правда ли? Она ведь фактически не знала его. Мир, Лондон, Брэкетт-он-Хит были полны людей, которых Мод никогда не знала и которые никогда не знали ее, а теперь были мертвы, и с этим ничего нельзя было поделать, и она не делала и даже переставала думать о них через какое-то время. Умер пятнадцатилетний мальчик, умевший узнавать ее по звуку шагов, и она пыталась не думать о нем, что ей даже почти удалось. Погиб муж ее близкой подруги, и она думала о нем, думала много, каждый день, — а потом, однажды, перестала

Но безымянный клерк за стойкой портье в гостинице в центре Лондона? Мод сомневалась, что она вообще когда-либо думала о нем, даже до того, как в жизнь каждого вторглась война. Как бы то ни было, она не вспоминала его многие годы. Если б Мод не пришла сегодня сюда по приглашению Стивена, она весь остаток жизни так бы и прожила, не зная, здравствует этот безымянный старик или умер. Но неожиданно, к ее удивлению, едва она вошла в гостиницу, тотчас же поняла — ей необходимо знать, вернулся ли он в ее жизнь?

Теперь она знала: он был жив.

Не было в живых его жены. Встречала ли она ее когда-нибудь? Мод закрыла глаза, силясь вспомнить. Всякий раз, когда они со Стивеном останавливались в гостинице «Роза и олень», для них был приготовлен безупречно опрятный номер. Белье было свежее, подушки взбиты, в открытое окно струился легкий ветерок, раздувавший шторы. Все эти искусные приготовления были делом рук незримой жены безымянного хозяина гостиницы, которой теперь уже нет в живых.

Глупо оплакивать ее, правда? Или все же нет? Пять лет перед каждым стоял один и тот же выбор. Оплакивай все, что достойно скорби, и в этом случае жизнь твоя кончена, потому что оплакивать нужно слишком много. Или не оплакивай ничего. Мод открыла глаза и, глотнув пива, обвела взглядом посетителей в пабе «Роза и олень». Так много лиц. Так много жизней. Разве можно оплакать должным образом потери, которые понес каждый человек — потери, которые понесло все человечество? С кого начать?

Хотя бы с незримой жены безымянного владельца гостиницы в центре Лондона.

Мод вновь закрыла глаза и отвернулась от бара к окну, вновь посмотрела на бар, опять отвернулась, егце и еще.

— Миссис Уик?

Она повернулась. К ней вновь обращался безымянный старик. Он вышел из-за стойки бара и теперь вытирал полотенцем ее столик.

— Я невольно заметил… — начал он.

Мод промокнула глаза.

— Это, конечно, не мое дело… — заговорил он опять.

— Нет, нет, что вы, — успокоила его Мод.

— Но я невольно заметил, что вы… расстроены чем-то…

— Пустяки, — глядя в бокал с пивом, Мод улыбнулась и покачала головой. — Спасибо за заботу. Просто я жду кое-кого. Мистера Уика, — добавила она.

— Я уверен, он появится. Не волнуйтесь.

— Спасибо. Вы очень добры.

— Возможно, вы не поняли друг друга.

Такая мысль Мод, конечно, уже приходила в голову. Но она ее отвергла. В конце концов, разве по-другому можно было бы понять сообщение, зашифрованное Стивеном в кроссвордных определениях? Тем не менее она согласилась со стариком.

— Да, возможно.

Всегда возможно недопонимание. Всегда возможно другое толкование. Пять лет назад Мод решила применить свои интеллектуальные способности для изучения романтической поэзии — для постижения смысла поэтических строк, написанных сто лет назад. Она вспомнила свой разговор с Хеленой в «Харродзе», вспомнила беседы с лейтенантом Джередом Томсоном в госпитале, вспомнила сами кроссвордные ключи, приведшие ее в этот паб сегодня, вспомнила даже балладу, которую, как ей казалось, она понимала очень хорошо, пока не увидела ее развороченной, распотрошенной, будто разбомбленное здание, а ее строки, прежде полнившиеся любовью, — лишенными всякого содержания. Жестокий урок реальности. Все это, все без исключения было результатом недопонимания.

— Что ж, ладно, — продолжал старик, — уже почти половина третьего. Скоро мы закрываем кухню. Так что если хотите обедать, делайте заказ сейчас.

— Нет, спасибо, — отказалась Мод. И вдруг испуганно воскликнула: — Нет! Половина третьего, вы сказали? О боже! Нет!

Она вскочила со стула, схватила свой плащ и мимо старика ринулась к выходу. Если только она опять не ошибается, она знает, где найдет Стивена Кендалла.

Глава 9

Его там не было. Мод стояла у паба и смотрела на противоположный тротуар. Смотрела внимательно, вглядываясь в каждое лицо, хотя бы чуть-чуть соответствующее образу Стивена Кендалла, сохранившемуся в ее памяти, ибо кто знает, как война изменила его? Но если ее предположение верно, она опоздала на полчаса и не вправе ожидать, что найдет его там, перед табачным киоском, строго напротив гостиницы «Роза и олень», или там, чуть дальше, перед овощной лавкой, или там, на углу, перед лотком цветочницы.

Но там? Кто это завернул за угол, направляясь на вокзал Ватерлоо? Он? С такого расстояния, да еще в таком душевном состоянии, Мод вполне могла обознаться. Она увидела мельком лишь длинную серую шинель и затылок. Нет, конечно, она не уверена, что это был он. В данный момент она могла бы убедить себя в чем угодно. И все же что-то ведь в нем привлекло ее внимание — силуэт плеч, цвет волос, что-то, заставившее ее подумать, что человек, которого она мельком увидела, был тот самый, образ которого столь глубоко запечатлелся в ее памяти, что она способна узнать его издалека с одного взгляда.

Но, как Эдит напомнила ей, выяснить это можно лишь одним способом.

Мод побежала. Сначала по тротуару, потом через дорогу, уворачиваясь от такси, по другой стороне улицы. Но завернув за угол и оказавшись на вокзале Ватерлоо, она остановилась.

Где он? Где Стивен — или, по крайней мере, человек, которого она приняла за него? Всюду, куда бы она ни посмотрела, Мод видела шинели — серые шинели, и плечи, и затылки. Толпы шинелей, устремляющихся на перрон, протискивающихся в двери. Не зная, как ей быть, Мод посмотрела на табло отправления поездов, пробегая глазами список населенных пунктов и время отбытия, словно надеялась найти ответ среди названий и цифр. И, вне сомнения, нашла бы — если б знала, куда направляется Стивен. Но в отличие от кроссвордов, которые она раскладывала на кровати накануне вечером, этот неясный поток слов не обнаруживал своего скрытого значения. Она не ведала, откуда прибыл Стивен и куда возвращается, не знала ничего о сегодняшнем Стивене, кроме того, где он назначил ей встречу — по крайней мере, иносказательно. И вот теперь она упустила его. Мод смотрела на ответ целых три дня и в результате оказалась настолько слепа, что не увидела его.

Нужно бы обыскать каждую платформу. Точно. Так она и сделает. Мод двинулась в один конец вокзала, натыкаясь на пассажиров, спотыкаясь, изо всех сил стараясь сохранять самообладание, чтобы ее не приняли за полоумную. Она начнет поиски с одного конца вокзала Ватерлоо и постепенно будет пробираться в другой, рассудила Мод. Это самое разумное решение, ее единственный шанс, ее…

— Мод.

Она обернулась.

Стивен.

Да, это был он. Перед Мод стоял Стивен Кендалл, и на долю секунды ей показалось, что она сейчас расплачется. Он изменился, конечно. Как и всех, война его изменила. Его светлые волосы приобрели какой-то сероватый оттенок, потускнели; глаза будто запали, в руке — трость. Но, вне сомнения, это был он. Утром она проделала такой длинный путь, так долго ждала его, сидя в пабе, и опять чуть не потеряла, разминулась с ним буквально на несколько секунд. Мод едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться от облегчения.

Но потом вспомнила, как он с ней поступил.

— Стивен.

Мод приосанилась и протянула руку.

— Рада видеть тебя.

Он с минуту просто смотрел на нее и наконец произнес:

— Я тоже рад тебя видеть. — Мод отметила, что ему пришлось переложить трость из одной руки в другую, чтобы поздороваться с ней.

— Боже мой, Стивен, — невольно вырвалось у нее.

— Пустяки. Старая рана. Я уже привык. Ты, наверно, в Брэкетт-он-Хит видела гораздо худшее.

Что верно, то верно. Мод видела чудовищные последствия бойни — свидетельства того, что люди способны творить с себе подобными, если в полную силу эксплуатируют свою изобретательность. Но увечье Стивена она воспринимала по-другому. Как личную боль, хоть они больше не были вместе. Мод знала, как некогда выглядела его ныне негнущаяся правая нога. Помнила ее плавные контуры; помнила, как перекатывались под кожей мускулы, помнила мягкий пушок. Она представила, как он легким пружинистым шагом идет по Оксфордскому университету, торопясь на занятие, а мантия развевается у него за спиной. Те дни утрачены безвозвратно. Кожа искромсана, шаг стал медленным, отяжелел. Стивен Кендалл никогда больше не будет тем блистательным молодым человеком. И в этот момент на вокзале Ватерлоо Мод также вспомнила слова Эдит о том, что еще одна какая-то потеря, понесенная в войне, может внезапно переполнить чашу терпения.

— Прости, — извинилась Мод. — Я напомнила тебе о твоем увечье, смутила тебя.

— Да я, в сущности, уже почти не думаю об этом, — улыбнулся Стивен.

Мод вспомнила эту его робкую, застенчивую улыбку. Лицо, которому принадлежала эта улыбка, было старее, чем то, что хранилось в ее памяти. Но годы не нанесли ущерба его внешности. Напротив, его черты стали выразительнее, приобрели степенность, если только это ее еще волновало.

— Знаешь, а я ведь едва не разминулась с тобой сегодня, — деловито произнесла Мод. — С опозданием сообразила, что «14 по горизонтали» в кроссворде за кроссвордом означало два часа дня напротив «Розы и оленя». — Она помолчала. — Почему ты назначил мне встречу напротив гостиницы? Почему не в самой гостинице или в пабе?

— Я подумал, так будет лучше, — отвечал Стивен. — Более драматично. В духе Слейтона. — Он помолчал и продолжал: — Я думал, ты не захочешь видеть меня. Если б ты не пришла, я бы не удивился. Я не знал, что думать, когда Томсон сообщил мне про твою реакцию на мое письмо. — Он отвел взгляд. — Ты тогда была так расстроена

— О? — Мод не знала, как истолковывать эту реплику Стивена — Интересно, как, по-твоему, я должна была реагировать? Свои намерения ты выразил ясно.

— Да, во всяком случае, я так думал. И ты отвергла меня.

— Я? Отвергла тебя? — изумилась Мод. — Мне казалось, все как раз наоборот.

— Боюсь, я не совсем понимаю тебя. — Моргнув, он вновь посмотрел на нее.

— В самом деле, Стивен, если ты хотел сказать, что больше не любишь меня, зачем было цитировать ту самую балладу, которая так много значила для нас?

— Что-о?

— Зачем было извращать ее смысл подобным образом? — напирала Мод. — Хотя, полагаю, я должна быть тебе благодарна. Если ты хотел развеять мои романтические фантазии относительно того, как чудесно я буду жить со Стивеном Кендаллом, лучшего способа нельзя было бы придумать. Знаешь что? — Мод расстегнула сумочку и стала рыться в ней. Стивен полез во внутренний карман кителя и достал носовой платок, но Мод мотнула головой. — Я ищу не салфетки. Я не плачу. Ты будешь удивлен, узнав, как давно я не плакала. Полагаю, за это я тоже должна быть тебе благодарна. Тебе и войне.

— Мод, я ничегошеньки не понимаю. — Он убрал непригодившийся носовой платок в карман.

— Ага, вот.

Мод вытащила из сумочки конверт — желтый, даже в сером свете хмурого лондонского дня.

Стивен с минуту смотрел на конверт, тяжело опираясь на трость.

— Это то, что я думаю? — спросил он, протягивая за конвертом свободную руку.

— Выглядит смешно, да? — сказала Мод, отдавая ему конверт. — Отвергнутая возлюбленная все эти годы носит с собой прощальное письмо. Уверяю тебя, я его ношу до сих пор отнюдь не из сентиментальности. Как раз наоборот. Бывало, я чувствовала себя очень одинокой по ночам, лежа в своей крошечной каморке, и знаешь, что я тогда делала, Стивен? Смотрела на твое письмо, и уныние с меня как рукой снимало. Оно помогало мне помнить о своих заблуждениях: то, что я некогда принимала за любовь, любовью, как мне пришлось выяснить, вовсе не было. Вот тогда-то я и начала встречаться с Алленом Дрейком, — добавила Мод, — хирургом, работающем в Брэкетт-он-Хит.

Эта последняя реплика, судя по всему, возымела желаемый эффект. Стивен поднял глаза от письма. В его лице отразилась боль, морщины обозначились резче. Мод ждала.

— Тут кое-чего не хватает. — Стивен глянул на две страницы письма, которые держал по одной в каждой руке, потом опять посмотрел на Мод.

— Несомненно, — сказала она. — Отсутствует почти вся баллада А. Л. Слейтона За исключением последней строфы.

— Я об этом и говорю, Мод. — Стивен огляделся. Было видно, что он взволнован. — Мне нужно сесть.

— Да, да, конечно.

Стивен тростью показал на скамью у вокзальной стены. Мод, когда еще училась на медсестру, усвоила, что нельзя предлагать помощь пациентам с частичной потерей дееспособности до тех пор, пока те сами о том не попросят. Пусть они самостоятельно преодолевают трудности, пока не исчерпают свои возможности. Тогда и только тогда, когда пациент сам пожелает, обернется к тебе, призывая — не умоляя — едва заметным взмахом руки, ты подходишь к нему и предлагаешь свою помощь. Вдвоем они направились сквозь толпу к скамье. Стивен хромал, Мод шла медленно, подстраиваясь под его шаг, чтобы постоянно быть рядом. Ей невольно вспомнилось, как они первый раз вдвоем шли по этому вокзалу — рука об руку, быстро. Свободно. Без опаски сообщая всему миру о том, что они влюбленные. Молодые влюбленные. Теперь же они были больше похожи на стареющую чету. Хотя, конечно, вряд ли им суждено вместе встретить старость. Да и внезапный упадок сил у Стивена, как подозревала Мод, был вызван не его увечьем, а чем-то, что он увидел в письме.

Мод села подле него и стала молча ждать.

— Знаешь, — не сразу заговорил он, обе его ладони покоились на набалдашнике трости, письмо, которое он передал ей через лейтенанта Томсона пять лет назад, торчало из его руки, будто некий придаток, — похоже, нам необходимо обменяться друг с другом кое-какой информацией.

— Не понимаю, о чем ты.

— Вот мы вдвоем сидим бок о бок на вокзале. Ты не представляешь, сколько раз за последние годы я мысленно разыгрывал эту сцену.

— В военно-морской разведке? — уточнила Мод, откидываясь к стене.

— Ты знала? — Он чуть повернул голову, чтобы видеть ее.

— Хотелось бы сослаться на свою блестящую интуицию, но в действительности мне об этом сказала Хелена, — призналась она

Стивен вновь отвел взгляд и стал постукивать тростью по бетонному полу железнодорожного вокзала.

— Шифр? — спросила Мод.

Он издал пронзительный смешок.

— Нет. Нервы, — потом добавил: — Все эти годы я также хранил кое-что твое.

Стивен достал из внутреннего кармана маленький сверток и вручил ей.

— Не может быть! — воскликнула Мод. Она взяла сверток, развернула упаковочную бумагу и увидела сборник поэтических произведений А. Л. Слейтона Мод в изумлении уставилась на Стивена — Неужели мой томик?

— Да, — кивком подтвердил он.

— Не понимаю. Откуда? Я выбросила его много лет назад.

— Лейтенант Томсон, — объяснил Стивен. — Он видел, как ты бросила книгу в урну.

— Он был там?  — спросила Мод, вспомнив, как она пришла в комнату отдыха медперсонала в тот день. Ну конечно. Чуть раньше она предложила Джереду Томсону выпить горячего чаю в комнате отдыха. И он сидел в уголке, незамеченный, когда она пришла и выбросила книгу в урну. Он все видел, дождался, когда она уйдет, и достал сборник.

— Он подумал, что, возможно, эта книга как-то поможет мне найти объяснение твоему поведению, — сказал Стивен. — Он не ошибся. Но понял я это только сейчас

— Сейчас? А что произошло сейчас?

— Письмо. — Он повернулся к ней. — Дело в том, Мод, что я послал тебе всю балладу. А не одну лишь последнюю строфу.

— Что это значит?

— Я написал тебе всю балладу целиком. А чуть раньше, в том же письме, объяснил, что в целях скорейшего выздоровления вынужден на короткое время вернуться в Оксфорд, но после войны непременно найду способ, чтобы быть вместе с тобой. И еще я добавил, что люблю тебя так же сильно, как прежде, — он опять отвернулся от Мод и набалдашником трости ударил по бетону. От удара дерева по бетону удивительно резкий звук поднялся над глухим гулом толпы и эхом прокатился по вокзалу Ватерлоо.

Будто сглаживая драматизм его эмоционального жеста, она почти шепотом спросила:

— Что ты такое говоришь, Стивен?

— Я говорю, что в письме не хватает страницы. Средней страницы. Этому у меня только одно объяснение: должно быть, Хелена вытащила ее. Я всегда подозревал, что она роется в моих вещах, но поймать ее с поличным мне никогда не удавалось. А меня, пока я находился на лечении, пичкали сильнодействующими лекарствами, так что я плохо соображал. Возможно, она в это время и почту мою просматривала.

Мод словно застыла, сидя на скамье. Эдит опять оказалась права. Она говорила, что Мод не может знать того, что скажет ей Стивен. Как выяснилось, Стивен и сам не представлял, что он скажет Мод, пока вновь не увидел свое письмо.

— С тех пор как лейтенант Томсон сообщил мне про твою реакцию на мое письмо, — продолжал Стивен, — и заметь, ему было неизвестно его содержание, мне не терпелось связаться с тобой, но я не мог, потому что в нашей части действовали строгие правила соблюдения безопасности. Лишь после того, как мы высадились в Нормандии и моя непосредственная миссия была окончена, я смог послать к тебе пребывающего в неведении беднягу Томсона.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Мод. — Он ведь был травмирован. Контужен.

— У нас у всех была контузия, в той или иной степени, — Стивен невесело улыбнулся. — Боюсь, лейтенант Томсон был на, своего рода, разведывательном задании. Ему было поручено выяснить, желаешь ли ты снова увидеть меня. Это все, что он должен был сделать. Остальное ему не было известно. И под «остальным» я подразумеваю то, что намерен сам узнать у тебя, почему ты меня разлюбила.

— Но я не разлюбила, — сказала Мод, прежде чем сообразила, что она говорит. А потом прижалась к нему, расплакалась. Стивен обнял ее, стал целовать ее лицо, волосы, губы.

— Милая, родная, — повторял он, тоже плача. Захлебываясь словами, они что-то без умолку говорили, шептали друг другу, смеялись, наверстывая — во всяком случае, пытаясь наверстать, — упущенное за годы разлуки.

— Помнишь, как мы первый раз были здесь, в Лондоне? — спросила Мод чуть позже, когда слезы высохли и они просто сидели, нежно обнявшись. — Война тогда только маячила на горизонте.

— Да, — тихо отозвался Стивен.

— Кажется, так давно это было.

— Да.

— А теперь война почти кончилась.

— Да, надеюсь.

Она спрятала лицо у него на груди и спросила:

— Что с нами будет?

— Ты о чем?

— Разве можно вернуться к той жизни, которая была до войны? Ту жизнь уже никогда не вернуть.

— Пожалуй, — согласился Стивен.

— Так, как прежде, никогда не будет.

— Будет по-другому, — сказал Стивен.

Мод подняла голову и увидела людей, снующих по вокзалу. Влюбленные при встрече целовались, кто-то здоровался, кто-то прощался, — в общем, жизнь продолжалась, била ключом. Стивен прав, подумала она, теперь у них будет что-то другое. Невозможно вернуть то время, которого больше не существует; невозможно вернуть мир, который изменился. Тех двоих, молодого оксфордского наставника и его американской студентки больше нет. Нет тех двоих наивных, которые беззаветно любили друг друга. Вместо них теперь были мужчина и женщина, любившие друг друга не меньше. Усталые, заплаканные, благодарные до глубины души, они сидели на скамье на вокзале Ватерлоо — сидели в зале ожидания, осознала Мод, едва заметно улыбнувшись. Да, именно это они и делали по прошествии стольких лет. Ждали, вместе, наступления следующего жизненного этапа

Глава 10

К тому времени, когда Мод Кендалл закончила свой рассказ, уже близился вечер. Чердак окутывал синеватый тусклый свет. Они с Кэрри поднялись сюда, чтобы очистить помещение от ненужных вещей, а вместо этого увлеклись необычайной историей жизни Мод. Какое-то время женщины сидели молча, потом Кэрри тихо спросила:

— Значит, настоящая любовь — беззаветная любовь, любовь без иронии — это не выдумка?

— Ну что ты, милая, нет, конечно, — ответила Мод. — Откуда у тебя такие мысли?

Кэрри смущенно заерзала на табурете, а потом поведала бабушке про своего приятеля, барабанщика Руфуса Каули, и про свои неглубокие чувства к нему.

— Я уж начала думать, что мне следует просто принять его. Что, наверно, это и есть любовь. В конце концов, он очень милый, интересный, хорошо ко мне относится. И очень сексуальный, бабушка.

— Прямо как Аллен Дрейк, — улыбнулась Мод. — Дело в том, что любовь — стихия, природа которой неизвестна. Никто не знает, почему два человека, встретившись, проникаются друг к другу всепоглощающим чувством, которое затмевает все остальное в их жизни. А. Л. Слейтон и другие поэты-романтики понимали, что такая любовь — загадка и что, если уж она приходит к тебе, ее нужно беречь и почитать. Однако так длинно и витиевато я пытаюсь сказать тебе следующее, — продолжала Мод. — Настоящая любовь существует, и уж кто-кто, а ты, моя родная, ни в коем случае не должна довольствоваться меньшим. Ты чудесная девочка. И молода. И, когда на следующей неделе покинешь родной дом, мир перед тобой откроется, как… как устрица. — Пожилая женщина рассмеялась. — Поэт из меня всегда был никакой. Это удел других.

Пусть Мод Кендалл и не была поэтом, но о поэзии она знала очень много. После войны она и ее муж Стивен вместе преподавали литературу в Суссекском университете в Англии. В Оксфорде они не могли оставаться, потому что близость Хелены, наконец-то давшей согласие на развод, создавала им неудобства. Поэтому они арендовали небольшой домик в Суссексе, где и жили на протяжении многих лет, пока не уехали в США. Сначала они поселились в Нью-Йорке и стали преподавать поэзию в Колумбийском университете, а потом, когда Стивен достиг пенсионного возраста, переехали в северную часть штата, в городок Лонгвуд-Фоллс, в котором Мод выросла и который наконец-то, по прошествии стольких лет непрошеных треволнений, сумела оценить по достоинству.

В 1974 году Лонгвуд-Фоллс во многом оставался таким, каким Мод его помнила. Конечно, к тому времени ее родители уже умерли, но брат и сестра со своими семьями по-прежнему жили здесь, и она со Стивеном и их дочерью Луизой — матерью Кэрри — стала вести в маленьком городке мирное счастливое существование. С тех пор Лонгвуд-Фоллс они не покидали, так и жили в окружении взрослых детей, взрослеющих внуков и друзей. Их любовь не умирала, даже не увядала. Их привязанность друг к другу была очевидна всякому, кто, проходя мимо их дома летним вечером, видел Мод и Стивена Кендаллов на крыльце. Они сидели на диване-качалке, держась за руки.

Однако, хотя любовь их не угасала, сами они старели и слабели, что конечно же было ожидаемо, и в отношении себя Мод с этим могла смириться, но немощность и болезнь Стивена повергали ее в шок. Порой, в те последние месяцы его жизни, она смотрела на него, когда он спал рядом с ней, и отмечала, как сильно он похудел. Его все еще волнистые волосы теперь поредели и стали совсем седыми. А лицо, очень долю остававшееся красивым и по-мальчишески живым, как-то вдруг резко изменилось: уголки рта опустились под гнетом болезни, морщины на лбу прорезались глубже. Во сне он казался озабоченным, будто решал какую-то особенно трудную математическую задачу. Он был очень стар. Мод не верила, что это может случиться с ним.

Для нее он всегда оставался молодым энергичным оксфордским наставником, пылким молодым мужчиной с сильным стройным телом, которое она обожала ласкать. Они оба были так молоды до того, как война преждевременно всех состарила. Если б только… если б только можно было вернуться в то время, в ту пору невинности. Но назад возврата нет, в прошлое не возвращаются; каждый человек рано или поздно вынужден признать этот поразительный факт. И если кому-то случилось полюбить так, как они со Стивеном любили друг друга почти шестьдесят три года, тогда особенно тяжело навсегда попрощаться с любимым человеком, когда приходит час разлуки.

Стивен умирал. Об этом ей сказал их семейный доктор, который лечил их с тех пор, как они поселились в Лонгвуд-Фоллсе. Но Мод и сама это знала, ведь она много лет работала медсестрой. Определила это по переменам, происходившим в Стивене. Он прожил долгую, полноценную жизнь, теперь ему было девяносто, но ей все равно было тяжело проститься с ним навечно. В ту последнюю неделю перед его кончиной она, не в силах заснуть, каждую ночь в три часа спускалась на кухню, наливала себе стакан воды, садилась за стол и смотрела в окно на звезды, вспоминая, как он однажды оставил ее, а потом вернулся. Но теперь, когда он покинет ее, а это произойдет скоро, он уйдет навсегда. Но не на войну. И уже не будет смысла ждать и надеяться. Стивен исчезнет и больше уже никогда не появится. Эта мысль была так мучительна, что каждую ночь, сидя на кухне, Мод тихо плакала в рукав халата, чтобы не разбудить мужа.

Но однажды, сидя на кухне в три часа ночи, Мод услышала скрип ступенек. Она подняла голову и увидела Стивена Он спускался по лестнице сам, чего не делал уже несколько недель.

— Стивен! — воскликнула Мод. — Что ты такое удумал?

— Я проснулся, а тебя нет рядом, — ответил он. — Я по тебе соскучился.

— Садись, садись скорей. — Она помогла ему устроиться в кресле.

— Спасибо, любовь моя.

Мод тоже налила мужу стакан воды. Они сидели вместе, глядя на темную ночь за окном. Она поглаживала его ладонь.

— О чем ты думаешь? — спросил Стивен.

Мод взглянула на мужа.

— О шарфе, который ты когда-то мне одолжил. Помнишь?

— О да, — кивнул он. — Я дал его тебе, чтобы ты не мерзла. А потом Хелена увидела и у нее зародились подозрения. Я помню.

— А помнишь наш номер в гостинице «Роза и олень»? Узор на покрывале?

— Гроздья мелких ягод на переплетающихся виноградных лозах, — отвечал Стивен, — снизу доверху. — Он глубоко вздохнул, пристально глядя на Мод, будто старался запомнить ее. «Не запоминай меня, — мысленно просила его она. — Лучше забери с собой». Зачем жить, если рядом нет любимого? Разве сможет Мод Кендалл жить без Стивена, который был ей мужем так много лет? Это все равно что потерять руку или ногу, подумала она и сама же себя поправила: нет, это все равно что остаться без сердца. Вряд ли она это вынесет.

— Ты плачешь, — сказал Стивен, касаясь ее лица.

— Я не знаю, как буду жить без тебя, Стивен, если ты покинешь меня. Однажды я это пережила, но теперь все по-другому.

Он склонился к ней и поцеловал ее лицо. Губы у него были сухие, запекшиеся.

— Дорогая, — медленно, нерешительно произнес он, — я не покину тебя. А если и покину, то буду недалеко. — А потом он вдруг резко ослабел, — возможно, от избытка чувств, — так что не смог больше говорить. Мод помогла ему подняться наверх, уложила в постель и сама легла рядом.

Ей хотелось чувствовать его близость, ведь она знала, что очень, очень скоро он уйдет. Прошлое и настоящее нахлынуло на нее, незабываемые картины замелькали в воображении быстрой чередой: Стивен и Мод в его кабинете в Оксфорде, сидят, склонивши друг к другу головы в угасающем свете дня; а вот они лежат на кровати в гостинице «Роза и олень», его поджарое тело переплетено с ее, от удовольствия он запрокинул голову. Она вспомнила их разлуку в годы войны, когда думала, что он ее больше не любит, что причиняло ей невыносимую боль, казалось, больнее не бывает. А потом вспомнила всю их совместную жизнь — сначала в Суссексе, затем в Соединенных Штатах. Это была счастливая жизнь, в которой было все — друзья, застолья, студенты, дети, хорошая музыка, долгие прогулки и тихие вечера, которые они проводили за чтением вслух поэзии.

И любовь. О да, любовь неизменно сопровождала их все эти годы. Любовь оплетала их жизнь, как виноградные лозы на том ужасном покрывале. Жизнь соткана из мгновений. Это все, что у тебя есть: миллионы снимков, на которых запечатлено то, что было и, секундой позже, чего уже нет и никогда не будет. Но, по крайней мере, эти мгновения она прожила с ним. Жизнь у нее была интересная, вдохновляющая, богатая на события, и каждое она прожила сполна, прожила вместе с ним и запомнила.

Когда в восемнадцать лет Мод покидала этот самый город, она не знала ничего. «Я хочу познать мир», — сказала юная, трепещущая Мод группе оксфордских попечителей и осуществила свою мечту. Она познала мир, его плохие и хорошие стороны, постыдную бесчеловечность, сосуществовавшую с порядочностью. Все это она видела. И Стивен вел ее по жизни. Он наставлял ее, а она в свою очередь учила его. Доказала ему, что счастье возможно. Что возможен счастливый брак, при котором во взаимоотношениях между супругами царят любовь и сердечность, а не холод, разгоняющий их по разным комнатам.

И вот теперь все уроки кончились.

— Я никогда никого не любил так, как тебя, — признался ей Стивен в ту ночь. — Ты все такая же, какой я увидел тебя при первой встрече.

— Ты тоже, — сказала Мод, сознавая, что это святая правда, что даже под маской старости, которую они оба вынуждены носить, будто закат жизни — это некий безжалостный диковинный Марди грае, она видела молодого Стивена Кендалла, ее наставника, возлюбленного, мужа. Это никогда не умрет. Ее слезы капали на его лицо и на одеяло, которое она подоткнула под него, чтобы ему не было холодно, ибо в последнее время он постоянно мерз. — Стивен, родной мой, любимый, — говорила она сквозь слезы, — не оставляй меня. — Она умоляла его, словно у него был выбор, словно он мог что-то изменить. Словно он и в самом деле мог остановить время, потому что он был Стивен Кендалл — самый отважный, самый настоящий мужчина на свете.

— Все будет хорошо, милая, — прошептал он. — Все будет хорошо, обещаю тебе. Я буду рядом. — С этими словами он обнял ее и заснул. Его дыхание было ровным и тихим, и она чуть-чуть расслабилась, успокоилась, но спать в ту ночь не посмела.

Едва небо тронули первые проблески рассвета, Стивен Кендалл скончался в объятиях своей жены Мод.

И теперь, рассказывая все это своей внучке Кэрри, Мод вновь испытывала боль и душевные муки. Будто горе никогда не кончается, думала она. Зачем ей жить без Стивена? Какой в том смысл?

— Знаешь, — вдруг сказала Кэрри, словно читая ее мысли, — сегодня, рассказывая о том, что прежде мне было неизвестно, ты будто воскресила его. Мне кажется, теперь я знаю его лучше, чем тогда, когда он был жив. Ты ничего не забыла, бабушка. Все это сохранилось в твоей памяти, причем в превосходном состоянии. — Она помолчала и продолжала более размеренным тоном: — Утром, когда я пришла сюда, чтобы помочь тебе разобрать вещи, ты сказала, что не хочешь долго жить. Что не видишь в этом смысла. Я знаю, тебе очень тяжело. Ты почти все время грустишь, тоскуешь по нему. Я отдала бы что угодно, чтобы полюбить кого-то так, как ты любила дедушку Стивена. И если однажды человек, которого я полюблю, умрет прежде меня, мне кажется, я сочту… не знаю, как выразиться — это звучит так банально —…мне кажется, я сочту, что мой долг жить и помнить о нем, о том, что между нами было, и рассказывать людям о своем любимом. Я буду рассказывать всем, кто станет слушать меня. Потому что это одна из самых невероятных способностей, которая дарована нам, да? Способность помнить.

Мод Кендалл сидела и смотрела на свою юную внучку.

— Кэрри, — наконец произнесла она, — откуда в тебе столько мудрости?

— Вероятно, у меня хорошие гены, — рассудила девушка.

— А ведь ты еще только начинаешь жить, — промолвила Мод.

— Через две недели я уезжаю, — сказала Кэрри. — Только не поплыву, как ты, на лайнере, а полечу самолетом в Лондон. Там меня встретит кто-нибудь из университета и отвезет в Оксфорд, в колледж святой Гильды.

— Я так рада, что ты будешь там учиться, — сказала Мод. — Мне не терпится узнать, как там теперь.

— Я уверена, там все так же чудесно.

— Только, прошу тебя, никаких романов с наставниками, — наказала Мод. — Теперь другое время, и сдается мне, что зачастую наставники пользуются своим положением. Лучше уж держись ребят своего возраста, хорошо?

— Хорошо, — пообещала Кэрри. Она поразмыслила с минуту и спросила: — Кстати, как сложилась дальнейшая судьба всех тех людей, с которыми ты общалась тогда?

— Дай-ка подумать. Так… Моя любимая подруга Эдит Дрейк по-прежнему живет в Англии.

— Дрейк? — недоуменно повторила Кэрри. — Мне казалась у нее фамилия Уотерстоун. По мужу Неду, летчику, который погиб на войне.

— Он был ее первый муж, — объяснила Мод. — А потом, в 1946 году, она вышла замуж за Аллена Дрейка. Поверь мне, я была так рада за них обоих. Она работала в детской больнице в Лондоне, Аллен был преуспевающим хирургом, имел обширную практику. Несколько лет назад они оба вышли на пенсию и живут в Корнуолле, у моря, рядом с семьей их сына Неда.

— Они назвали своего сына Недом? — тихо уточнила Кэрри. — Надо же, какие молодцы. — Она помолчала — А Хелена Кендалл?

Кожа на лице Мод чуть натянулась от напряжения.

— Она умерла в начале пятидесятых. Двустороннее воспаление легких. Она была слаба во всех отношениях. И хотя Стивена никогда по-настоящему не любила, забыть его так и не смогла. Я до сих пор чувствую себя виноватой. Как только мы узнали, что она больна, Стивен немедленно отправился в Англию и пробыл с ней неделю. Хелена умерла у него на руках.

— Ну а лейтенант Джеред Томсон? — наконец, спросила Кэрри.

Бабушка от души рассмеялась.

— Разве ты не знаешь?

— Нет.

— Он — знаменитый театральный актер сэр Джеред Кларк Томсон. Десять лет назад королева Елизавета удостоила его звания рыцаря.

— Значит, когда он прибыл в твой госпиталь и притворился, будто у него контузия, на самом деле он демонстрировал свое актерское дарование?

— Именно так, — подтвердила Мод. — Когда мы с твоим дедушкой жили в Суссексе и Джеред играл в каком-нибудь спектакле в Уэст-Энде, он всегда присылал нам контрамарки. До сего дня он остается блестящим актером. В сущности, он не знает, что твой дедушка умер, и буквально на прошлой неделе прислал мне два билета на свой спектакль в Лондоне, в котором играет короля Лира. Спектакль состоится в ноябре, но я, конечно, не поеду.

Кэрри с минуту пытливо смотрела на бабушку, а потом тихо сказала:

— А я бы хотела познакомиться с ним. И Лондон совсем недалеко от Оксфорда где я буду жить. Ну же, бабушка, поедем.

— Нет, это исключено, — решительно отказалась Мод.

— Но почему? — не унималась ее внучка — Это было бы так здорово.

Мод продолжала отнекиваться, а сама думала «Как бы это было, если б она вернулась туда, одна, без Стивена, посетила бы все памятные места? Хватило бы у нее сил выдержать встречу с прошлым или ее одолела бы нестерпимая боль?» Прежде у нее и мысли не возникало, чтобы поехать в Англию, ибо она была уверена, что это будет слишком грустное путешествие. Мод вовсе не собиралась принимать приглашение сэра Джереда, но сейчас, когда Кэрри выдвинула эту идею, в ней что-то дрогнуло.

Шестьдесят три года назад она отправилась за океан, чтобы встретить человека, которого всем сердцем будет любить всю свою жизнь. И теперь, может быть, — а вдруг? — она вновь поплывет за тот же океан. Мод представила, как она стоит у ограждения на палубе лайнера и смотрит на море. И еще она знала, что, куда бы ни занесла ее судьба на закате жизни, Стивен, как он и сказал, будет поблизости. Даже теперь в голове у нее звучали его слова: «Я буду рядом».

Конец.

Примечания

1

Декан — здесь — сан старшего священника, предшествующий сану епископа. (Здесь и далее примеч… пер.)

2

Wood (англ.) — древесина, дрова.

3

«Пастушья запеканка» — картофельная запеканка с мясным фаршем и луком.

4

Шотландская похлебка — из баранины или говядины с перловой крупой и овощами.

5

«Файнэншл таймc» — ежедневная финансово-экономическая газета консервативного направления; влиятельный орган финансовых и деловых кругов; помимо коммерческой информации публикует также материалы по внутриполитическим и международным вопросам. Издается в Лондоне. Основана в 1888 г.

6

Уик — транслитерация английского слова «wick», в переводе означающего «фитиль».

7

Харли-стрит — улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

8

Биг Бен (Большой Бен) — колокол часов-курантов на здании парламента в Лондоне, бой которого передается ежедневно по радио как сигнал точного времени, весит 13 тонн, назван по прозвищу главного смотрителя работ Бенджамина Холла, занимавшего эту должность в 1856 г.

9

«Харродз» — один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона

10

Снап — детская карточная игра

11

«Санди Таймс» (The Sunday Times) — воскресная газета консервативного направления, основана в 1822 г.

12

we hear (англ.) — мы слышим.

13

furor (англ.) — ярость.

14

Коммандер — воинское звание в категории старших офицеров ВМС, соответствует подполковнику в сухопутных войсках.

15

«Вольпоне» — комедия Б. Джонсона (1572–1637).

16

Странд — одна из главных улиц в центральной части Лондона, соединяет Уэст-Энд с Сити, на ней расположены театры, фешенебельные магазины и гостиницы.

17

«Опера Д’Ойли Карта» — труппа, созданная Ричардом Д’Ойли Картом в последней четверти XIX в.; известна своими постановками комических опер Гилберта и Салливана, которые первоначально ставились в лондонском театре «Савой».

18

«Дейли Миррор» (The Daily Mirror) — ежедневная газета, основана в 1903 г.; является выразителем взглядов умеренно левых и либеральных кругов.

Content

Грейсон Эмили Вокзал Ватерлоо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания