Кейт Уилхелм

КРОШКА, ТЫ БЫЛА БЕСПОДОБНА!

Джону Льюисону казалось, что, если хлопнет ещё хотя бы одна дверь, или раздастся хотя бы один телефонный звонок, или хотя бы один чей-то голос спросит, как его самочувствие, он просто сойдёт с ума. Оставив лабораторию, Джон прошёл по ковру к лифту, бесшумно открывшему ему навстречу свои двери, и плавно спустился на два этажа, где пол в фойе тоже устилали ковры. Джон толкнул дверь с табличкой «Смотровая». Три секретарши в приёмной, прекрасно знавшие, что им лучше молчать, пока он не заговорит с ними сам, без звука пропустили его дальше, хотя они и были немало удивлены, увидев его: последний раз он тут появлялся семь-восемь месяцев назад. Затемнённая комната, куда он вошёл, на первый взгляд казалась пустой, и только когда глаза привыкли к темноте, Джон заметил сидящего там человека.

Не произнося ни слова, он сел рядом с Хербом Джевитсом. Херб, надев на голову шлем, смотрел на широкий экран, представляющий собой стеклянную панель с односторонней прозрачностью, который позволяет видеть то, что происходит в соседней комнате. Джон надел второй шлем, подогнанный под него, и все восемь контактов мгновенно соединились с восемью соответствующими точками на черепе. Включив его, он тут же забыл про сам шлем.

В соседнюю комнату вошла девушка захватывающей красоты: длинноногая блондинка с медовым блеском волос, чуть раскосыми глазами и абрикосового цвета кожей. Обстановкой комната напоминала гостиную: два дивана, несколько кресел, стол, кофейный столик — всё со вкусом, но безжизненно, словно рекламное фото в торговом каталоге. Девушка остановилась за порогом, и Джон почувствовал её нерешительность, сильно приправленную нервозностью и страхом. Внешне она проявляла лишь ожидание и готовность, настоящие же эмоции никак не отражались на её гладком лице. Она неуверенно шагнула к дивану — провод, закреплённый на голове, потянулся за ней. В тот же момент открылась вторая дверь, и в комнату, захлопнув за собой дверь, вбежал молодой мужчина. Выглядел он беспокойно и немного ненормально. Девушка отреагировала удивлением и растущей нервозностью; она поискала за спиной дверную ручку, нашла и попробовала нажать. Дверь не открывалась. Джон не слышал, что говорится в комнате, ощущая лишь реакцию девушки на неожиданное появление мужчины с лихорадочным блеском в глазах. Мужчина тем временем приблизился к ней, размахивая руками. Взгляд его постоянно метался по комнате. Потом он вдруг схватил девушку за плечи и, прижав к себе, начал грубо целовать лицо и шею. Девушку на несколько секунд, казалось, парализовал страх, но вскоре возникло ещё что-то: то ли ощущение пустоты, порой сопровождающее скуку, то ли слишком полный самоконтроль. Когда руки мужчины сомкнулись за её спиной и он начал срывать с неё кофточку, она обняла его, изображая лицом страстность, которая, однако, не ощущалась ни в её чувствах, ни в крови.

— Хватит, — спокойно сказал Херб Джевитс.

Мужчина отпустил девушку и без слов вышел за дверь. Она обвела комнату пустым взглядом. Разорванная кофточка висела у неё на бёдрах, одна бретелька бюстгальтера сползла по руке. Выглядела девушка в этот момент очень красиво. В комнату вошёл менеджер, за ним костюмер с халатом, который он тут же накинул девушке на плечи. Та встрепенулась, и, пока её выводили из комнаты, волны негодования, испытываемого ею, превратились в ярость. Потом комната опустела и оба зрителя сняли шлемы.

— Сегодня пока четыре, — устало произнёс Херб. — Вчера шестнадцать. Позавчера двенадцать. Полный ноль. — Он взглянул на Джона с интересом. — А что тебя вытащило из лаборатории?

— На этот раз Анна решила, что с неё хватит, — сказал Джон. — Она звонила всю ночь и всё утро.

— Что теперь?

— Эти чёртовы акулы! Я же говорил тебе, что это слишком, особенно после авиакатастрофы на прошлой неделе. Она решила, что с неё хватит.

— Подожди немного, Джонни, — сказал Херб. — Давай разделаемся со следующими тремя девчонками и тогда поговорим.

Он нажал кнопку на подлокотнике кресла, и комната напротив снова приковала их внимание. На этот раз девушка была не так красива, поменьше ростом, брюнетка со смеющимися голубыми глазами, ямочками на щеках и вздёрнутым носиком. Джону она понравилась. Он настроил свой шлем и погрузился в её чувства.

Брюнетка испытывала возбуждение: просмотры всегда возбуждали их. Чувствовалось, что она боится и нервничает, но не сильно. Может быть, волнуется, ожидая, чем кончится просмотр. В комнату вбежал тот же мужчина с дикими глазами, и она побледнела. Больше ничего не изменилось. Нервозность усилилась, пока ещё не до предела неудобства, но когда он схватил её в объятия, ничего, кроме нервозности, она так и не ощутила.

— Хватит, — сказал Херб.

Следующая девушка тоже оказалась брюнеткой. Шикарные длинные ноги. Полное спокойствие. Настоящая профессионалка. Когда развернулось уже знакомое зрителям действие, на её подвижном лице отразилась целая гамма соответствующих эмоций, но внутри ничто не дрогнуло, словно она находилась в сотне миль от происходящего.

Вошла ещё одна девушка, и Джон вздрогнул. Она вошла в комнату медленно, с любопытством оглядывая всё вокруг и нервничая, как все они. Моложе других и менее уверена в себе. Бледно-золотистые волосы, старательно уложенные волнами и собранные кверху, карие глаза, хороший загар. Когда вошёл мужчина, её эмоции быстро сменились испугом, потом просто ужасом. Джон не заметил, когда он закрыл глаза. Он чувствовал себя этой девушкой, чувствовал наполняющий её ужас. Сердце его забилось, кровеносная система заполнилась адреналином — он хотел закричать и не мог. Из тёмных бездонных глубин его психики волнами всплыло что-то ещё, перемешанное с ужасом. Эмоции слились и стали одной, пульсирующей и требовательной. Он резко открыл глаза и увидел, что девушка лежит на диване, а мужчина обнимает её, стоя на коленях рядом с ней на полу.

— Всё! — закричал Херб дрожащим голосом. — Мы её берём!

Мужчина поднялся с колен, взглянул на всхлипывающую девушку, потом быстро наклонился и поцеловал её в щёку. Она заплакала ещё сильнее. Её волосы рассыпались, обрамляя лицо золотом, и теперь она выглядела совсем ребёнком. Джон сорвал шлем, чувствуя, что весь вспотел.

Херб поднялся, включил в комнате свет, и экран потускнел, сливаясь цветом со стеной. Не глядя на Джона, он вытер лицо. Рука его тряслась, и он сунул её в карман.

— Когда ты начал подобные просмотры? — спросил Джон, помолчав несколько секунд.

— Пару месяцев назад. Я говорил тебе об этом. Чёрт, мы были вынуждены, Джон! Это шестьсот девятнадцатая девушка! Мы проверили шестьсот девятнадцать человек. И все липа, кроме одной! Полный ноль в голове. Ты хоть представляешь себе, сколько нам требовалось раньше времени, чтобы выяснить это? По нескольку часов на каждую! А теперь это занимает считанные минуты!

Джон Льюисон вздохнул. Он знал. Собственно, он сам и предложил это, сказав Хербу: «Выберите для теста какую-нибудь одну основную волнующую ситуацию, чтобы человек испытывал сильные эмоции». Но он не хотел знать, на какой ситуации остановил свой выбор Херб.

— О'кей, но она ещё ребёнок. Как насчёт её родителей, её прав и прочего?

— Это мы всё уладим. Не беспокойся. Что с Анной?

— Со вчерашнего дня она звонила мне уже раз пять. Акулы её добили. Она хочет нас видеть, обоих, сегодня во второй половине дня.

— Шутишь? Я не могу сейчас всё бросить!

— Не шучу. Она сказала, что не будет транслировать, если мы не появимся. Примет снотворное и будет спать, пока мы не прилетим.

— Боже! Она не осмелится!

— Я уже заказал билеты. Вылет в двенадцать тридцать пять.

Они молча поглядели друг на друга, и Херб пожал плечами. Небольшого роста, крепкий, но не тяжёлый, он не стал спорить со своим мускулистым, шести футов ростом партнёром. Джон обладал нелёгким характером, и ему приходилось постоянно себя контролировать. Многие говорили, что если он когда-нибудь сорвётся, для тех, кто выведет его из себя, это может плохо кончиться. Но до сих пор Джон всегда держал себя в руках.

Раньше для того, чтобы справляться со своим характером, ему требовалось колоссальное напряжение воли, чуть ли не физические усилия: теперь же это происходило совершенно автоматически, и он не мог припомнить, когда ему случалось хотя бы вспылить.

— Послушай, Джонни, когда мы встретимся с Анной, давай говорить буду я. О'кей? Много времени мне не понадобится.

— Что ты собираешься делать?

— Уговорю. А если она начнёт проявлять характер, так ей двину, что она у меня ещё неделю будет подпрыгивать. — Он ухмыльнулся. — До сих пор всё выходило, как она хотела. Она знала, что её некем заменить, даже если она начнёт выкаблучиваться. Ну, пусть теперь попробует. Пусть только попробует! — Херб двигался по комнате туда-сюда быстрыми дёргаными шажками.

Джон вдруг понял, что ненавидит этого приземистого человека с красным лицом. Чувство было новым: он словно попробовал ненависть на вкус и вкус оказался незнакомым и приятным. Херб вдруг остановился и взглянул на него.

— Почему она позвонила тебе? Почему она хочет, чтобы ты тоже присутствовал? Она же знает, что ты этих дел не касаешься.

— Она во всяком случае знает, что я полноправный партнёр, — сказал Джон.

— Да, но здесь дело не в этом, — лицо Херба искривилось в улыбке. — Она думает, что ты к ней ещё не остыл, да? Она знает, что ты уже сломался один раз, в самом начале, когда работал над ней, отлаживая аппарат. — Тут улыбка его потеряла мягкость. — Она права, Джонни, детка? Это так?

— Мы, кажется, с тобой договорились? — сказал Джон. Ты занимаешься своими делами, а я — своими. Меня она хочет видеть, потому что не доверяет тебе и не верит больше ни одному твоему слову. Ей нужен свидетель.

— Ладно, Джонни. Но ты уж тоже не забывай о нашем уговоре. — Херб неожиданно рассмеялся. — Знаешь, что это напоминало, ты и она? Пламя, льнущее к сосульке.

В три тридцать они уже сидели в номере Анны в отеле «Скайлайн» на Багамах. Херб заказал место на рейс обратно до Нью-Йорка на шесть вечера. Анна транслировала до четырёх, так что они расположились в её номере и стали ждать. Херб включил телевизор и предложил шлем Джону. Тот отказался, и они оба уселись в кресла. Джон некоторое время глядел на экран, потом всё-таки надел шлем.

Анна смотрела на волны далеко в море, где они катились ещё большие, зелёные и медлительные; затем она перевела взгляд ближе — там волны стали уже сине-зелёные и торопливые; и, наконец, повернулась туда, где они, накатываясь на песчаную косу, взбивались пеной такой плотной, что, казалось, по ней можно ходить. Она чувствовала себя совершенно умиротворённой, покачиваясь вместе с яхтой. Солнце поливало горячими лучами её спину, в руках подрагивало тяжёлое удилище. Ощущение возникало такое, словно ты ленивый зверь, живущий в полном согласии с этим миром, словно ты в нём дома, един с ним. Через несколько секунд она положила удилище и обернулась, взглянув на высокого улыбающегося мужчину в купальных трусах. Он протянул ей руку, и она поднялась. Они прошли в каюту, где их ждали приготовленные напитки. И вдруг её безмятежность и ощущение счастья исчезли, сменившись недоверием, возмущением и зарождающимся страхом.

— Что за чёрт? — пробормотал Джон, включая звук. Он редко пользовался звуковым каналом, когда транслировала Анна.

— …Капитану Бразерсу пришлось их отпустить. В конце концов они ничего ещё не сделали… — рассудительно говорил мужчина.

— Почему ты решил, что они попытаются меня ограбить?

— А кто ещё носит на себе драгоценности на миллион долларов?

Джон выключил телевизор и сказал:

— Ты идиот! Уж это-то тебе не сойдёт с рук.

Херб встал и подошёл к открытому окну с видом на сверкающий голубой океан за ослепительно-белой полосой пляжа.

— Знаешь, чего хочет каждая женщина? Иметь что-то стоящее того, чтобы быть украденным. — Он грустно усмехнулся. — Я имею в виду, помимо всего остального. Ещё они мечтают, чтобы их пару раз вздули и заставили встать на колени… Наш новый психолог очень неплох, а? Он нас ещё не подводил. Анна, может быть, побрыкается немного, но это пройдёт.

— Она не согласится на настоящее ограбление, — сказал Джон и подчёркнуто громко добавил: — Я тоже не соглашусь.

— Но мы ведь можем его разыграть, — сказал Херб. — От нас больше ничего и не требуется, Джонни, только подбросить идею, а всё остальное разыграть.

Джон уставился ему в спину. Он хотел в это верить. Очень хотел.

— Всё это начиналось не так, Херб. Что произошло? Теперь голос его звучал спокойнее.

Херб отвернулся от окна. Из-за яркого солнца у него за спиной лицо его казалось совсем тёмным.

— О'кей, Джонни, я согласен. Всё действительно начиналось не так. Но жизнь ускоряется, вот в чём дело. Ты создал свой аппарат, и то, что мы задумали, выглядело прекрасно, но этого хватило ненадолго. Мы давали им ощущение риска, и чувства, которые охватывают тебя, когда учишься кататься на горных лыжах, и автомобильные гонки, и всё, что мы могли придумать, но этого оказалось мало. Сколько раз можно прыгнуть с трамплина первый раз в жизни? Проходит время, и им хочется новых потрясений. Ты-то неплохо устроился, а? Ты купил себе новенькую сияющую лабораторию и закрыл дверь. Ты купил время и оборудование, и когда что- нибудь не получается, ты можешь всё бросить и начать сначала, и никого это не касается. А теперь представь, каково пришлось мне, детка! Я каждый день должен придумывать что-то новое, что всколыхнёт Анну и через неё всех этих милых маленьких скучных людей, про которых даже нельзя сказать, что они живут, пока они не подключатся к телевизору. Думаешь, это легко? Пока Анна была зелёной девчонкой, ей всё казалось новым и интересным, но сейчас, мальчик мой, это уже не так. Поверь мне, совсем не так. Знаешь, что она сказала мне месяц назад? Что она смотреть не может на мужчин. Это наша-то маленькая вертихвостка Анни! Устала от мужчин!

Джон подошёл и повернул его лицом к свету:

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Почему, Джонни? А что бы ты такое сделал, чего не делал я? Я искал нужного парня. Что бы ты придумал для неё нового? Это делал я, малыш. С самого начала ты хотел, чтобы тебя оставили в покое. 0'кей. Я тебя не трогал. Ты хоть раз читал бумаги, которые я тебе присылал? Ты ведь их подписывал, малыш. Всё, что делалось, подписано нами обоими. Так что не надо мне про то, что я тебе ничего не говорил. Не надо!

Лицо его стало уродливо красным, на шее вздулась вена, и Джон забеспокоился. Вдруг у него высокое давление? Вдруг у него случится приступ, и он умрёт во время одной из таких нервных вспышек? Джон оставил его у окна и отошёл.

Он читал бумаги. Херб, конечно, прав: всё, что он хотел, это чтобы его не трогали. Схему предложил он. После двенадцати лет работы над прототипами в лаборатории он показал свой аппарат Хербу Джевитсу. Херб тогда считался одним из крупнейших продюсеров на телевидении; теперь он стал самым крупным продюсером в мире.

Схема его ничего особенно сложного собой не представляла. Человек с электродами, вживлёнными в мозг, мог транслировать свои эмоции, которые, в свою очередь, ничто не мешало передавать в эфир и принимать на специальные шлемы. Через шлемы эти эмоции ощущали зрители. Ни слова, ни мысли не передавались, только основные эмоции: страх, любовь, раздражение, ненависть… Это, плюс телекамера, передающая то, что человек видит, плюс наложенный звук, и вы в полном смысле тот человек, с которым происходит что-то интересное, за исключением одного важного отличия: если будет слишком, вы можете выключить аппарат. «Актёр» не может.

Очень простая схема. Камера и звуковая дорожка на самом деле даже не очень нужны: многие пользователи вообще никогда не включают изображение и звук, позволяя собственному воображению заполнять эмоциональную трансляцию.

Шлемы не продавались, а только сдавались на время после непродолжительного сеанса подгонки. Годовая лицензия всего пятьдесят долларов. Общее число абонентов — тридцать семь миллионов. Когда растущий спрос на всё более и более длительные периоды трансляции вытеснил их из каналов обычного телевидения, Херб создал свою собственную телесеть. Из еженедельной одночасовой передачи шоу превратилось в ежевечернее, а теперь в эфир шло уже по восемь часов прямой трансляции и восемь часов записи ежедневно.

То, что началось как «День в жизни Анны Бьюмонт», стало жизнью в жизни Анны Бьюмонт, а публика требовала ещё и ещё.

Анна появилась в сопровождении целой свиты обычно окружавших её людей: парикмахеров, массажистов, костюмеров, сценаристов… Выглядела она устало и, увидев Джона и Херба, одним движением руки отослала всю свиту прочь.

— Привет, Джон, Херб, — сказала она.

— Анна, крошка, ты выглядишь просто великолепно! воскликнул Херб, обнял её и поцеловал.

Она стояла спокойно, опустив руки по бокам. Высокая, стройная, с пшеничного цвета волосами и серыми глазами. С широкими высокими скулами и твёрдой линией рта, может быть, чуть-чуть слишком большого. На фоне глубокого красно-золотого загара её белые зубы показались Джону белее, чем он когда-либо помнил. Слишком сильная и твёрдая, чтобы думать о ней как о красотке, она всё же была красивой женщиной. Когда Херб отпустил её, она повернулась к Джону и после секундной нерешительности протянула ему изящную загорелую руку, сухую и прохладную в его ладони.

— Как ты, Джон? Мы давно не виделись.

Он был рад, что она не поцеловала его и не назвала «дорогой». Анна улыбнулась краешком рта и мягко высвободила свою руку, потом повернулась к Хербу. Джон двинулся к бару.

— Всё. С меня довольно, Херб, — голос её звучал слишком спокойно. Не отрывая взгляда от Херба, она взяла предложенный Джоном бокал.

— А что случилось, крошка? Я только что смотрел тебя. И сегодня ты была бесподобна, как всегда. У тебя ещё не пропал дар, крошка. Ты по-прежнему берёшь за душу.

— Что за фокус с ограблением? Ты, должно быть, совсем рехнулся…

— А, это… Послушай, Анна, крошка, клянусь тебе, я ничего об этом не знаю. Лафтон сказал тебе правду. Мы с ним договорились, что остаток этой недели ты просто отдыхаешь, правильно? Это тоже идёт в эфир, крошка. Когда ты отдыхаешь и развлекаешься, тридцать семь миллионов человек отдыхают и радуются жизни. Это замечательно. Нельзя же их всё время будоражить. Они любят разнообразие.

Джон молча протянул ему стакан виски с водой. Херб не глядя взял. Анна следила за ним холодными глазами, потом вдруг рассмеялась. Но в смехе слышалось что-то горькое, циничное.

— Ты же не дурак, Херб. Зачем ты строишь из себя дурака? — Она сделала глоток, глядя на него над краем бокала. — Я тебя предупреждаю: если кто-нибудь заберётся сюда грабить меня, я поступлю с ним, как с настоящим грабителем. После сегодняшней трансляции я купила пистолет, а стрелять я умею с десяти лет. И ещё не разучилась. Херб, я убью его, кто бы он ни был.

— Крошка… — начал Херб, но она оборвала его.

— И это моя последняя неделя. Начиная с субботы меня нет.

— Ты не сделаешь этого, Анна, — сказал Херб.

Джон пристально наблюдал за ним, выискивая признаки слабости, но ничего не обнаружил. Херб просто излучал уверенность. — Взгляни вокруг, Анна. Эта комната, твоя одежда, всё… Ты самая богатая женщина в мире. Чего ещё ожидать от жизни? Ты можешь бывать где угодно, делать всё…

— В то время как весь мир будет подсматривать…

— Ну и что? Это ведь тебя никогда не останавливало. Херб принялся мерить комнату шагами, двигаясь быстрой дёрганой походкой. — Ты знала об этом, когда подписывала контракт. Ты редкая женщина, Анна, красивая, эмоциональная, мыслящая. Подумай обо всех тех женщинах, у которых нет ничего, кроме тебя. Если ты бросишь их, что им останется делать? Умереть? Они могут, ты же знаешь, В первый раз в жизни они получили возможность чувствовать себя так, словно они действительно живут. Ты даёшь им то, чего не давал раньше никто, то, на что книги и фильмы в старые дни лишь намекали. А теперь вдруг они поняли, что значит предвкушение восторга, любовь, блаженство и умиротворённость. Вспомни о них, Анна, опустошённых, не имеющих в жизни ничего, кроме тебя, кроме того, что ты можешь им дать. Тридцать семь миллионов ничтожеств, Анна, которые не испытывают ничего, кроме скуки и отчаяния, до тех пор, пока ты не дашь им жизнь. Что они имели? Работу, детей, счета… А ты подарила им целый мир, крошка! Без тебя они даже не захотят больше жить.

Анна не слушала. Словно в полусне, она сказала:

— Я говорила со своими адвокатами, Херб, и они подтвердили, что контракт не имеет силы. Ты нарушал его не один раз. Я соглашалась учиться стольким новым вещам! О боже, чего я только не делала! Я лазила по горам, охотилась на львов, училась кататься на горных и водных лыжах, а теперь ты захотел, чтобы я каждую неделю понемножку умирала… Авиакатастрофа-это ещё не слишком плохо, всего лишь настолько, чтобы напугать меня до смерти. Потом акулы… Акулы, которых вы организовали, когда я каталась на водных лыжах. Это уже перебор, Херб. Вы меня так убьёте. Ей-богу, когда-нибудь это случится, и это будет пик, выше которого вы уже пойти не сможете, Херб. Никогда!

После её слов наступило тяжёлое тягучее молчание. «Нет!» — безмолвно крикнул Джон, глядя на Херба. Тот остановился, когда Анна начала говорить, и на лице его промелькнула какая-то неуловимая гримаса то ли удивления, то ли страха. Потом лицо снова стало невыразительным, он поднял стакан и, допив виски, поставил его в бар. Когда он повернулся к ним, на губах его играла недоумённая улыбка.

— Что тебя, собственно, беспокоит, Анна? Мы и раньше подстраивали эпизоды. Ты знала об этом.

Львы во время охоты, как ты понимаешь, оказались рядом не случайно. Снежную лавину тоже пришлось подтолкнуть. Ты всё прекрасно понимаешь. Что тебя беспокоит?

— Я влюблена, Херб.

Херб нетерпеливо отмахнулся от этого признания.

— Ты когда-нибудь смотрела свои передачи?

Она покачала головой.

— Я так и думал. Поэтому ты не знаешь о расширении программы с прошлого месяца. Мы начали после того, как подсадили тебе в голову этот новый передатчик. Джонни отлично поработал, Анна! Ты же знаешь этих учёных: вечно они чем-то не удовлетворены, вечно что-то меняют, улучшают! Где камера, Анна? Ты теперь даже не знаешь, где она! Видела ты камеру последние две недели? Или какое-нибудь записывающее устройство? Не видела и больше не увидишь. Ты транслируешь даже сейчас, лапушка. — Голос его стал ниже, словно то, что он говорил, забавляло его. — Собственно говоря, ты не транслируешь, только когда спишь. Я знаю, что ты влюблена. Я знаю, кто он. Я знаю, какие чувства он у тебя вызывает. Я даже знаю, сколько денег он зарабатывает за неделю. Я не могу не знать, Анна, крошка, потому что плачу ему я.

С каждым словом он подходил всё ближе и ближе к ней и закончил, когда его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от её. Он просто не мог увернуться от молниеносной пощёчины. Голова Херба дёрнулась в сторону, и, прежде чем кто-то из них осознал происходящее, он ударил её в ответ, сбив в кресло.

Молчание тянулось, превращаясь во что-то тяжёлое и уродливое, как будто слова рождались и умирали невысказанными, потому что были слишком жестокими, слова, которые душа человеческая вынести не могла. На губах Херба, в том месте, где Анна зацепила его кольцом с бриллиантом, алела кровь. Он прикоснулся к губе и посмотрел на свой палец.

— Всё записывается, лапушка, даже это, — сказал он, повернулся к ней спиной и пошёл к бару.

На щеке Анны остался большой красный отпечаток ладони. Серые глаза её потемнели от ярости.

— Успокойся, милая, — произнёс Херб секундой позже. Для тебя нет никакой разницы, делать что-то или нет. Ты же знаешь, большую часть материала мы использовать не можем, но зато у редакторов есть теперь из чего выбирать. Я давно заметил, что самый интересный материал ты даёшь после окончания прямой трансляции. Как, например, покупка пистолета. Прекрасный материал, крошка. Ты не экранизировала ни капельки, и всё это пойдёт в эфир как чистое золото. — Он закончил смешивать свой коктейль, попробовал, потом махнул полстакана сразу. — Скольким женщинам приходится покупать оружие, чтобы защитить себя? Подумай о них о всех, ощущающих тяжесть этого пистолета, чувствующих то, что чувствовала ты, когда взяла его в руку, взглянула на него…

— Как давно вы начали записывать меня постоянно? спросила она.

Джон ощутил пробежавший по спине холодок, холодок возбуждения, смешанного с ожиданием. Он знал, что идёт сейчас через миниатюрный передатчик на запись: набирающая силу волна испытываемых Анной эмоций. Лишь часть их отражалась на её гладком лице, но бушующая внутренняя мука исправно записывалась аппаратурой. Её спокойный голос и застывшее тело лгали — только записанные на плёнку чувства не лгут.

Херб тоже это понимал. Он поставил свой стакан, подошёл к ней, опустился рядом с креслом на колени, взяв её руку в свою.

— Анна, пожалуйста, не сердись на меня. Мне отчаянно был нужен новый материал. Когда Джонни отладил наконец весь комплекс и появилась возможность записывать тебя непрерывно, мы просто не могли не попробовать, что получится. А если бы ты знала заранее, ничего бы не вышло. Так нельзя испытывать новую аппаратуру. И потом, ты всё-таки знала про новый передатчик…

— Как долго?

— Чуть меньше месяца.

— А Стюарт? Он один из твоих людей? Он тоже транслирует? Ты нанял его, чтобы… чтобы он любил меня? Да?

Херб кивнул. Она отдёрнула руку и отвернулась от него. Он встал и прошёл к окну.

— Ну какая тебе разница? — закричал он. — Если бы я познакомил вас на каком- нибудь приёме, ты бы об этом даже не думала. Какая тогда разница, если я сделал по-своему? Я знал, что вы понравитесь друг другу. Он умён, как и ты, любит всё то же самое. Он из такой же бедной семьи. Всё говорило о том, что вы поладите.

— О, да. Мы поладили, — сказала она, думая о чём-то своём, и потрогала пальцем кожу под волосами, где должны были остаться шрамы.

— Всё уже зажило, — сказал Джон, и она посмотрела на него так, словно забыла, что он ещё здесь.

— Я найду хирурга, — произнесла она, вставая. Пальцы её, сжимающие бокал, побелели. — Нейрохирурга…

— Это новый процесс, — медленно произнёс Джон. Извлекать передатчик опасно.

— Опасно? — Она смотрела на него не отрываясь.

Он кивнул.

— Тогда это сделаешь ты.

Джон вспомнил, как в самом начале работы развеивал её страх перед электродами и проводами. Страх ребёнка, который боится неизвестного и непознаваемого. Снова и снова он доказывал ей, что она может ему верить, что он не лжёт ей. И он не лгал ей тогда. Теперь в её глазах светилась та же самая вера, та же непоколебимая убеждённость. Она поверит ему. Она примет всё, что он скажет, не усомнившись. Херб сравнивал его с сосулькой, но он был не прав. Сосулька бы расплавилась в её огне. Скорее сталактит, приобретший свою форму благодаря векам цивилизации, формировавшийся слой за слоем, пока он не забыл, что такое гибкость, забыл, как выпускать наружу движения души, которые он чувствовал в твердеющей пустоте внутри. Анна пыталась ему помочь, хотя всё было тщетно, и она отвернулась от него, скрывая свою боль, но вера в человека, которого она любила, осталась. И теперь она ждала. Он может освободить её и снова потерять, теперь уже безвозвратно. Или он может удерживать её до тех пор, пока она жива.

В её прекрасных серых глазах отражались страх и доверие одновременно. Но он медленно покачал головой.

— Я не смогу, — сказал он. — Никто не сможет.

— Понятно, — пробормотала она, и её взгляд потемнел. Значит, я умру? И у тебя, Херб, получится великолепный сериал. — Она повернулась к Джону спиной. — Придётся, конечно, придумать какой-то сюжет, но для тебя это несложно. Несчастный случай, необходимость срочной операции на мозге, и всё, что я чувствую, пойдёт в эфир к маленьким несчастным ничтожествам, которым никогда не понадобится такая операция. Блестяще! — произнесла она с восторгом, но глаза её стали совсем чёрными. — Короче говоря, всё, что я делаю, начиная с сегодняшнего дня, пригодится в работе, так? И если я убью тебя, это будет просто новый большой материал для редакторов. Суд, тюрьма, всё очень драматично… Но, с другой стороны, если я убью себя…

Джона знобило: что-то холодное и тяжёлое, казалось, заполняло его целиком. Херб рассмеялся.

— Сюжет будет такой, — сказал он. — Анна влюблена, искренне и глубоко. Все знают, как глубока их любовь, они это просто чувствуют, как ты понимаешь. Но вскоре она застаёт его, когда он насилует девочку, подростка. Стюарт говорит ей, что между ними всё кончено. Он любит маленькую нимфетку. В порыве отчаяния она кончает с собой. Ты транслируешь целую бурю эмоций сейчас, да, крошка? Ладно, это неважно. Когда я буду работать с этой сценой, я сам всё узнаю.

Она бросила в него стакан, и Херб, ухмыльнувшись, пригнулся. Кубики льда с дольками апельсина разлетелись по всей комнате.

— Бесподобно, крошка. Немного старомодно, но всё равно замечательно… Когда они оправятся от потери, это придётся им по вкусу. А они оправятся. Они всегда забывают. Интересно, что на самом деле испытывает человек, умирая?

Анна закусила губу и медленно села, крепко зажмурив глаза. Понаблюдав за ней некоторое время, Херб продолжил ещё более радостным тоном:

— Мы уже нашли девочку. Если ты дашь им смерть, ты должна дать им и новую жизнь. Уйти с шумом и начать с шумом. Девчонку мы назовём Золли — будет настоящая история про Золушку, — они её тоже полюбят.

Анна открыла глаза, чёрные и помутневшие. Она испытывала такое напряжение, что Джон почувствовал, как сжимаются его собственные мышцы, и усомнился, сможет ли он выдержать запись тех эмоции, что она сейчас транслирует. Его охватило возбуждение, и он понял, что непременно воспроизведёт запись, прочувствует её целиком, всю смесь ярости, сдерживаемой невероятными усилиями, страха, ужаса от того, что она может отдать им на смакование смерть, и, наконец, отчаяния. Он узнает всё.

Глядя на Анну, он желал, чтобы она сломалась прямо сейчас. Но она удержалась. Она поднялась неловко, выпрямилась. Лицевые мышцы стали твёрдыми, а голос плоским и безразличным.

— Через полчаса здесь будет Стюарт. Мне нужно переодеться, — сказала она и, не оборачиваясь, ушла в другую комнату.

Херб подмигнул Джону и показал на дверь:

— Проводишь меня до самолёта?

Уже в такси он сказал:

— Побудь пару дней рядом с ней, Джонни. Позже, когда она по-настоящему поймёт, что ей не сорваться с крючка, возможно, последует даже более бурная реакция. — Он снова усмехнулся. — Боже! Как хорошо, что она тебе верит, Джонни, дружище!

Ожидая посадки, они остановились в отделанном мрамором и хромом зале аэропорта, и Джон спросил:

— Ты думаешь, она после всего этого сможет работать?

— Это у неё в крови. Она слишком ориентирована на жизнь, чтобы намеренно выбрать смерть. Внутри она, как джунгли — всё дико, естественно и не тронуто тем гладким слоем цивилизации, что она демонстрирует снаружи. Но это тонкий слой, малыш, действительно тонкий. Она будет бороться за свою жизнь. Она станет более осторожна, лучше готова к опасности, более возбуждена и более способна приводить в возбуждение… Когда он попытается коснуться её сегодня, она просто взорвётся. Уж я её зарядил! Может быть, даже придётся немного подредактировать, понизить уровень. Говорил он голосом счастливого человека. — Стюарт задел её за живое, и уж она ему устроит. Настоящая дикая натура… Она, новая девчонка, Стюарт — их мало, Джонни, это большая редкость. Наша задача искать их. Видит бог, они все нам понадобятся. — Тут выражение его лица стало задумчивым и отрешённым, — А знаешь? Я, кажется, неплохо придумал насчёт изнасилования. Кто мог знать, что она так отреагирует? Если разыграть всё правильно…

Ему пришлось бежать, чтобы успеть на самолёт. Джон заторопился обратно в отель, чтобы быть рядом с Анной, если он ей вдруг понадобится. Но он очень надеялся, что сегодня она оставит его в покое. Пальцы его тряслись, когда он включал свой телеприёмник, и внезапно его посетило неожиданно яркое воспоминание о расплакавшейся во время просмотра девочке. Хотелось верить, что Анна не будет страдать из-за Стюарта слишком сильно. Пальцы его дрожали всё больше. Стюарт транслировал с шести до двенадцати, и он уже пропустил почти час из программы. Джон настроил шлем и опустился в глубокое кресло. Звук он так и не включил, позволив своим собственным словам и своим собственным мыслям заполнять пробелы…

Анна наклонилась к нему, подняв к губам бокал с искрящимся шампанским. Большие глаза её излучали мягкое тепло. Она говорила ему, Джону, что-то, называла его по имени, и он чувствовал, как что-то вздрагивает у него глубоко в душе. Взгляд его покоился на загорелой руке, которую он держал в своей, ощущая течение посылаемых ею токов. Его рука дрожала, когда он пробежал пальцем по её ладони вверх к запястью, где вибрировала голубая жилка. Эта крохотная вибрация превращалась в мощное биение, и когда Джон снова поднял взгляд, глаза её стали тёмными и очень глубокими. Они танцевали, и Джон всем телом чувствовал её податливость и мольбу. Свет в комнате померк, и Анна превратилась в силуэт на фоне окна. Её невесомое платье скользнуло вниз. Темнота стала гуще, или он закрыл глаза, но теперь, когда она прижалась к нему, между ними не было ничего, лишь мощное биение сердца ощущалось везде.

Сидя в глубоком кресле со шлемом на голове, Джон не переставая сжимал и разжимал ладони, сжимал и разжимал, снова и снова.

Content

Кейт Уилхелм
КРОШКА, ТЫ БЫЛА БЕСПОДОБНА!