Маш Уиллард

Артур Роберт

Паргетер Эдит

Хоч Эдвард

Камминс Ричард

Ритчи Джек

Пейслоу Джеймс

Роланд Морис

Деминг Ричард

Шекли Роберт

Баттерс Дороти

Перри Эдвард

Джилфорд Кен

Диил Борден

Вестлейк Дональд

Из-за денег (сборник)

Саспенс бросает вызов

Перед вами, читатель, сборник рассказов, в котором представлены американские и английские авторы. Однако все эти рассказы не совсем обычные. Они представляют собой малоизвестный в нашей стране остросюжетный психологический жанр, именуемый на Западе литературой «саспенса». В переводе на русский язык слово «саспенс» означает — напряжение, волнение, беспокойство.

Скажем прямо: книги этого жанра успешно состязаются с телевидением, кинематографом и видеосалонами. Они возвращают людей к чтению, очень часто буквально отрывая их от экрана. Этот жанр литературы при всей его приключенческой увлекательности приучает читающего вдумчиво размышлять над хитросплетениями судьбы, побуждает к психоанализу собственного прежде всего поведения, а также образа жизни и поступков других членов общества. Причем законы жанра очень строги: при кажущейся простоте рассказов, их сюжеты на стадиях завязки и развития как бы бросают вызов воображению читателя, которому не так-то просто угадать конец каждой истории. Иными словами, кульминационная развязка всегда несет в себе свойство неожиданности. Поэтому можно с полным основанием сказать, что каждая новелла в жанре «саспенс» — это своеобразный маленький психологический детектив.

Рассказы могут вас потрясти, а слабонервных даже испугать… И, все же, прочтя сборник серии «ДПИ» — детектив — приключения — интрига, вы с нетерпением будете ждать следующего выпуска. И ваши ожидания, несомненно, оправдаются.

Александр Васильков.

Уиллард Маш

Общение с духами

Время от времени Доминик напоминал себе, что человек, отображение которого он видел в зеркале, висевшем над стойкой бара, — это никто иной, как он сам. Доминик ничего не имел против самого себя. Просто сегодня выпивка не оказывала воздействия. Это казалось ему греховным и постыдным, поскольку по значимости для мужчин он ставил спиртное на второе место. После, разумеется, женщин. Потребляемое с умом спиртное помогало видеть мир в розовом цвете, забыть о неприятностях, поднимало настроение и, вообще, подслащало любую горькую пилюлю. Но сегодня выпивка почему-то не сотворяла ни одно из этих чудес.

Доминик критическим взглядом окинул человека в зеркале. При определенной снисходительности он мог сойти за примелькавшегося киногероя из итальянских фильмов, чуть полноватого, слегка стареющего. Не столь красивого, как это требуют стандарты Голливуда, но, все же, мужественного, грубоватого, без излишнего лоска. Что-то вроде натурального драгоценного камня, так и не отшлифованного руками мастера. Но снисходительность нуждалась в воображении, что, в свою очередь, требовало умственных усилий. От чего в конечном итоге спиртное и должно избавлять мужчину.

Ощущение скуки не проходило. Если бы находиться на дежурстве, это еще можно было бы вынести. Но в выходной день скука казалась почти преступлением.

Она началась с дождя, нет, не с того приятного дождя, когда хочется взять книгу в руки и почитать, сидя у камина. Такое тягостное чувство принес ему нудный моросящий дождь, подобный, наверное, тому, который преследовал после потопа Ноя во время его тридцатидевятидневного скитания по морю. И сводил с ума своей бессмысленной монотонностью.

Обуреваемый скукой Доминик после полудня покинул свою холостяцкую квартиру и направился в ресторанчик Германа. В мрачном настроении, он предложил хозяину, радушному и толстому датчанину, сыграть в кости. Схватка оказалась жестокой. Доминику ни разу не повезло. И каждый раз при проигрыше он выпивал оплаченную предварительно порцию виски и впридачу покупал у Германа сигару, чтобы тут же вручить ее тому же Герману в качестве приза. Через полчаса у хозяина в кармане оказалось столько сигар, что ими можно было одарить всех курящих мужчин, волнующихся в приемной какого-нибудь родильного дома. Сегодня тот день, подумал Доминик, когда не выиграть ничего, даже пустякового спора.

Взглянув снова в зеркало, он увидел, как сидящий напротив человек допил свой бокал, пренебрежительно кивнул головой удачливому в игре датчанину и сполз со стула. Пить виски лучше дома, решил Доминик, — и дешевле. Поскольку спешить было некуда, он, не торопясь, побрел в сторону дома по какому-то незнакомому переулку. Где-то на полпути он вдруг увидел объявление и почувствовал, что к нему возвращается удача.

«Мадам Зорита. Консультации по спиритизму».

Объявление, очевидно, недавно написанное свежей краской и четкими буквами, было приклеено со внутренней стороны оконного стекла на первом этаже, где располагалась квартира. Насвистывая, Доминик поднялся по скрипящим ступенькам и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла неожиданно быстро молодая женщина среднего роста, темноволосая, одетая в сшитый на восточный манер халат-кимоно. Чересчур серьезное выражение на лице — очень миловидном, — казалось, не соответствовало ее характеру.

— Вы и есть «мадам»? — осведомился Доминик.

— Да, я и есть мадам Зорита, — ответила она сухо. — Входите, если желаете.

Она проводила его в небольшую гостиную. Здесь отсутствовала какая-либо мебель за исключением карточного столика, торшера и двух кресел. Столик был покрыт темным вельветом, на нем находился круглый стеклянный сосуд, похожий на тот, в котором обычно содержат декоративных рыбок. Двойные двери, ведущие в остальные помещения квартиры, закрывала толстая портьера. В спертом воздухе пахло ладаном.

— Может быть, вы присядете?

Доминик опустился в кресло. Молодая женщина устроилась напротив и спросила:

— А теперь скажите мне, что вас беспокоит?

— Беспокоит? — удивился Доминик. — У меня все в порядке.

На лице женщины проявились нерешительность и смущение.

— Хотите ли вы попросить о чем-нибудь духов?

— О, духов, — вздохнул облегченно Доминик. — Разумеется, думаю, я могу поставить перед ними одну-две задачки.

— Хорошо, обычное общение будет стоить вам пятьдесят центов. Более детальное — доллар.

— Вы имеете в виду, что можете вызвать разного сорта духов?

— Дело не в этом, — женщина, казалось, без видимой причины слегка рассердилась. — Речь идет о более глубоком общении.

— О, я понимаю. Мне кажется, я нуждаюсь в более глубоком общении.

Доминик протянул ей долларовую бумажку, и она спрятала ее в складках кимоно. Видеть, как она это делает, уже стоило доллара — решил Доминик — и окинул взглядом пустую комнату.

— То, что мне нравится, — заметил он как бы мимоходом, — так это то, что общение с духами, как кажется, не приносит вам сверхдоходов.

Она смущенно улыбнулась и потянулась к кнопке выключателя торшера. Комната внезапно погрузилась в темноту. Только из стеклянного сосуда каким-то образом исходил слабый свет. Постепенно он вновь различил черты ее лица — с полными губами, изящно симметричное, обрамленное чуть поблескивающими прядями черных волос.

— А теперь, о чем мы будем беседовать с духами? — В темноте ее голос звучал мягко, с теплотой.

— Нельзя ли узнать их мнение, какая лошадь придет первой к финишу в пятом заезде на рысистых испытаниях завтра в Санта Аните?

— Духи не интересуются азартными играми, — строго ответила она.

— Азартными играми? — отозвался Доминик. — О каком азарте может идти речь, если они заранее знают победителя?

— Извините. Но я могу помочь вам пообщаться с духами только в том случае, если вы будете задавать вопросы духовного характера. — Мадам Зорита неловко зашевелилась в кресле. И если вы не будете мне помогать, мысленно не настроитесь соответствующим образом, ничего не выйдет. — И добавила почти с отчаянием: — У вас есть кто-нибудь в потустороннем мире, кого вы хотели бы о чем-нибудь спросить?

— Дайте подумать. По правде говоря, у меня мало знакомых среди мертвых.

— Вспомните прошлое. Может быть, кого-нибудь из вашего детства…

— Я всегда плохо сходился с людьми. Предпочитал держаться особняком. Всегда почему-то чувствовал себя значительно старше моих сверстников. — Доминик различил в темноте ее глаза, широко раскрытые, уставившиеся на него. — Может быть, и с вами такое случалось. Может быть, и вы иногда чувствовали себя одиноко среди детей?

— Пожалуй, было и такое, — вздохнула она.

— Я словно торопился стать взрослым. Но в этой спешке внезапно чувствуешь себя одиноким. Не так ли?

Молодая женщина опустила глаза в мерцающий сосуд.

— Мне кажется, мы отклоняемся от предмета обсуждения.

— Да, да. Конечно. Прошу прощения. — Доминик откинулся в кресле, словно задумавшись. — Да. Я припоминаю одного друга детства. Его звали Говард. Мы иногда беседовали часами. Ну, знаете, о разных детских проблемах. Сколько лет Богу, например. Кто живет на Луне… Говард умер, когда я пошел в школу.

— Как его полное имя?

— Вот что странно… — улыбнулся Доминик. — Для меня он был. Говард… Только Говард.

— Ладно. А теперь постарайтесь сконцентрироваться и воссоздать как можно ярче в памяти образ вашего умершего друга. — Она наклонила голову над сосудом, предварительно проведя ладонями над ним, словно очищая воображаемую поверхность. — Да… Да… Я вижу образ мальчика… Хотя очень смутно… По-видимому, какое-то враждебное вмешательство пока мешает нам вступить в непосредственный контакт…

Доминик сочувственно закивал головой.

— Может быть, вам стоит переключиться на другой канал?

— Подождите. Кажется, дух пробивается к нам! Он все ближе… Ближе… Сейчас я чувствую его. Он здесь!

Доминик выпрямился в кресле, словно в испуге.

— Не двигайтесь. Он здесь, с нами…

Мужчина неврозно посмотрел себе через плечо, за спину. Женщина бросила на него сердитый взгляд.

— …Вот теперь я вижу маленького мальчика, наконец. Все отчетливей, яснее. Он очень похож на Говарда. По-моему, он одет в матросский костюмчик…

— Я не помню, чтобы Говард одевался подобным образом, — с сомнением заметил Доминик.

— Подождите. Он пытается вам что-то сказать. — Мадам Зорита напряженно уставилась в сосуд. — Говард, — просительно продолжила она, — от чего ты хочешь предостеречь своего друга? — Женщина утвердительно кивнула головой. — Хорошо, Говард. Я передам ему твое предостережение.

Она устало расслабилась в кресле и сухо безапелляционно заявила:

— Говард говорит, что вам грозит цепь невезений. Вы на некоторое время должны воздержаться от азартных игр, особенно от лошадиных бегов.

Доминик задумчиво кивнул.

— Что ж, Говарду виднее. Это все?

— А что вы хотите еще за доллар? Чтобы Говард явился к вам воочию?

Мужчина обнажил зубы в улыбке.

— А в чем дело? Или я не нравлюсь духам?

— Вы не в их вкусе, я думаю. — Голос молодой женщины звучал угрюмо в темноте. — Вы, ведь, по натуре, скептик.

— О, нет, мисс Зорита, — обиженно возразил Доминик. — Я только хотел спросить Говарда, с ним все в порядке?

— Абсолютно. Даже не страдает бессонницей.

— Спасибо. Я просто хотел узнать, по-прежнему ли каждый день Говард тянет за собой молочную телегу на том свете, как он делал это на этом?

Он услышал: женщина глубоко вздохнула.

— Вы из полиции?

— Боюсь, что да, — ответил Доминик с наигранной бодростью.

В комнате зажегся свет. Ее рука отстранилась от торшера.

Мерцание в стеклянном сосуде исчезло. Лицо молодой женщины выражало покорность и усталость.

— Мне ужасно не везет, — сказала она. — На второй день занятия спиритизмом нарвалась на полицейского. Как будто нарочно, не правда ли?

— Да, не везет, — ответил мужчина сурово.

Он достал из нагрудного кармана одну из сигар, зажег ее и положил ноги на карточный столик. Спиритка с презрением посмотрела на него и встала.

— Уберите свое плоскостопие с моего стола. Я готова отправиться в участок. Вас, вероятно, ждут дела поважнее. Ловить, например, старых дев, срывающих цветы на газонах городского парка.

— Я бы не советовал вам оскорблять представителя власти, — заметил Доминик, нажимая на каждое слово. — Иначе это вам дорого обойдется. — Он умышленно и не торопясь обмерил ее взглядом с головы до ног. — Я не каждый день задерживаю незаконно занимающуюся спиритизмом молодую особу, в которой что-то есть привлекательное. Поэтому, немного обдумав ситуацию, — тут он нагловато ухмыльнулся, — у вас есть способ уладить эту неприятность. Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Что вы имеете в виду? Да это написано большими буквами на вашей физиономии. Вы, грязный…!

Доминик еле удержался, чтобы не рассмеяться.

— Вы случайно не знаете, куда я девал свой полицейский жетон? — Мужчина с выражением ложной тревоги похлопал себя по карманам. — Неужели какой-нибудь мелкий воришка украл его?!

Молодая женщина бессильно рухнула в кресло и начала хохотать с облегчением, а затем почти истерически. Наконец, она обрела способность говорить.

— Господи, как меня разыграли! Я и впрямь подумала, что вы полицейский.

— Приятно слышать, — заметил он.

— Спасибо за умелый спектакль.

— Взаимно.

— В таком случае, за ваше представление вам полагается гонорар. — Она снова потянулась к складкам кимоно, что само по себе кое-что стоило. — Вот, получите, — и с этими словами бросила долларовую бумажку на поверхность стола.

— Я не просил вознаграждения. — Мужчина лишь взглянул на доллар. — Лучше скажите, неужели у меня действительно плоскостопие?

— Нет, кажется, был обман зрения с моей стороны, — ответила она с улыбкой.

Он тоже улыбнулся. Оба некоторое время молчали, словно прислушиваясь к мелкому нудному дождю, продолжавшемуся на улице, за стенами этой убогой, погруженной в полутьму комнаты.

— Все-таки это был грязный трюк с вашей стороны, — наконец, тихо сказала она. — Рассказывать мне всякую чепуху…

— Но каждое мое слово — правда. Каждое слово! — возразил он. — Старый мерин Говард был действительно моим другом. У него был особый дар внимательно выслушивать детскую болтовню. Я такой лошади никогда больше не встречал. А вы?

— Среди лошадей, нет. Но у меня в детстве была маленькая собачка… Она тоже внимательно… Постойте, вы, кажется, опять пытаетесь поставить меня в неловкое положение?

Он рассмеялся. И вместо ответа спросил:

— Почему вы занимаетесь этим жульничеством? Я имею в виду спиритизм.

— Не знаю. Идея, по-видимому, осенила меня внезапно. Я, вероятно, устала от приставаний заведующего универмагом, где работала продавщицей. Он предпочитал иметь дело с девушками, когда они принимали горизонтальное положение. Здесь, по крайней мере, я что-то могу сделать сидя.

— Кто вы на самом деле, когда вас не называют «мадам Зорита»?

— Я — Лиза Перес. А вы?

Он назвал себя.

— У вас хорошее имя. И вы — хороший парень. Возьмите ваш доллар, Доминик, и продолжайте всегда быть хорошим парнем.

— Мне в голову пришла мысль. А почему бы не истратить этот доллар на что-нибудь стоящее? На бутылку вина, например?

Она рассмеялась, обдумывая его предложение.

— Хорошо. Поскольку сегодня вы единственный мой клиент, я полагаю, что могу составить вам компанию.

— Прекрасно! Мне нравится, когда мне составляют компанию.

Он подошел к телефонному аппарату, висевшему на стене, и набрал номер:

— Привет, Герман. Говорит Лаки. Прошу тебя, пошли кого-нибудь с бутылкой бургундского. О, и лучше всего, брось в пакет несколько жареных цыплят на закуску. По какому адресу мы находимся, Лиза? — Он повторил адрес в телефонную трубку и сказал: — И вот что еще, Герман. Добавь к цыплятам несколько перченых сосисок — ровно столько, чтобы, соединившись, они образовали пояс для толстяка. Кстати, — тут он обернулся к женщине, — вы любите жареный картофель, Лиза?

— Не откажусь, — ответила она.

— Ты записал жареный картофель, Герман? Что-нибудь еще, Лиза?

— Теперь, когда вы истратили этот и еще десятка два долларов, — сказала она, — может быть, вы закажете охапку сена для Говарда?

Оказалось, что скрытые за портьерой двойные двери вели в спальню. Они придвинули бельевой полушкаф к кровати, превратив его в нечто вроде стола. Не стали ждать, пока охладится вино, и пили его с кубиками изо льда. Через какое-то время бутылка почти опустела, а от жареных цыплят остались одни косточки. Перченые сосиски тоже исчезли. За окном продолжал нудно шелестеть дождь. Но в спальне было тепло, и включенный в сеть радиатор еле слышно приятно посвистывал.

Лиза сонно свернулась в комочек у подножья кровати. Доминик откинулся к стене, подложив под спину подушку. Из радиоприемника негромко лились старые мелодии, исполняемые трубачом Армстронгом. Диск-жокей, терзаемый тоской по прошлому, с грустным восторгом рассказывал о творчестве великого музыканта. И если когда-нибудь Доминик и чувствовал где-то себя лучше, он сейчас не хотел этого вспоминать.

Он потянулся к Лизе, зажал нежно ее лицо между ладонями, несколько секунд внимательно смотрел ей в глаза, затем поцеловал женщину в губы. Она почти не ответила на его поцелуй, и, чуть подождав, отстранилась.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Я не буду жадничать. Согласен на то, чтобы этот вечер прошел спокойно. Без сильных эмоций.

— Сильные эмоции не явились бы для меня неожиданностью, — она покачала головой. — Может быть, мне бы даже хотелось их испытать.

Он снова наклонился к ней, но женщина внезапно приняла сидячее положение.

— Послушай, — сказала она поспешно. — Я полагаю, у меня ничего не выйдет, если буду заниматься спиритизмом. Наверное, нет способностей делать деньги, дурача людей общением с духами. Я для этого не создана. Как ты думаешь?

— Думаю, ты права.

— Но я лучше повешусь, нежели вернусь в универмаг. Жизнь не стоит того, чтобы проводить ее впустую. И, кроме того, по натуре я просто ленива, — добавила она с вызовом. — Порой мне кажется, что я родилась, чтобы стать проституткой. По крайней мере, могу попытаться. Если бы удалось завести постоянных клиентов… — тихо заметила она, не глядя на мужчину.

— Я тебя слушаю.

Лиза повернулась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Мне нужно заплатить за эту квартиру. За месяц вперед. Ты смог бы мне помочь?

— Какую сумму в виде помощи ты имеешь в виду?

— Я не знаю, — ответила она смущенно. — Я чувствую сейчас себя такой глупой. Двадцать долларов были бы весьма кстати. Ты не обиделся, надеюсь, что прошу у тебя деньги?

— Нет, — солгал он. — Мы — взрослые люди. И думаю, лучшего способа потратить такую сумму у меня нет.

— Ты действительно не возражаешь?

— Нет, я за, — ответил он. — Послушай, если забыть о предупреждении Говарда не увлекаться азартными играми, я готов предложить тебе сыграть в «железку». Если выиграешь, ты получишь вдвое больше, если проиграешь — ничего. Твои последние четыре цифры, мои — первые.

— Хорошо. — Лиза улыбнулась. — Пусть сегодня будет мой большой праздник. Праздник с азартной игрой.

Доминик достал двадцатидолларовую купюру из бумажника.

— П 76277845, — медленно повторил он, затем грустно усмехнулся и бросил купюру на кровать перед женщиной. Затем достал еще двадцатидолларовую бумажку и громко зачитал ее серийный номер: — Д 93682621. И почему я не вытащил ее?!

Лиза радостно рассмеялась и с облегчением взяла обе купюры.

— Я, наверное, должна засунуть эти деньги под резинку моего чулка. По-моему, так поступают проститутки. По крайней мере, в кино… — Тут она остановилась и посмотрела на Доминика. — Ты так много проиграл… Ты действительно можешь себе это позволить?

Доминик пожал плечами.

— Иногда. Ведь я работаю для города.

— В городской службе?

Он утвердительно кивнул головой.

— У меня были кое-какие друзья среди чиновников муниципалитета. Но им не очень-то много платили.

Лиза некоторое время внутренне боролась с собой, затем сунула деньги ему в ладонь и легонько похлопала ее.

— Платить за квартиру мне предстоит через две недели. Может быть, я что-нибудь придумаю. Давай представим себе, что в «железку» выиграл ты, а не я.

— Спасибо, большое спасибо тебе, моя сладенькая, — сказал Доминик. — Но мне кажется, выиграли мы оба. В противном случае числа на купюрах не принесли бы тебе удачи.

Он чуть взлохматил волосы на ее голове и, посвистывая, снял пиджак, наслаждаясь тем, как ее глаза расширились от удивления, когда она увидела специальный полицейский револьвер в его наплечной кобуре.

Роберт Артур

Как избавиться от Джорджа

Голос Дейва Денниса: «Лора, ты одета?» и стук в дверь заставили Лору вздрогнуть, выпрямиться в кресле и проснуться. Она спала, сидя перед своим туалетным столиком, полуодетая, и видела дурной сон. Будто она на съемках, перед кинокамерой, глаз которой, нацеленный на нее, медленно превращается в глаз Джорджа и подмигивает ей — медленно, цинично полуопуская верхнее веко, так как он это делал во время их выступлений в третьесортных ночных кабаре.

Но Джордж мертв, слава богу. Мертв уже пять лет, и снился ей только тогда, когда она чувствовала себя очень усталой, например, как сейчас, настолько усталой, что заснула во время переодевания для званой вечеринки, происходящей внизу.

— Подожди минуту, Дейв, — отозвалась она, но дверь уже распахнулась, и щеголеватая маленькая фигура заведующего рекламой кинокомпании «Формост филмс» появилась на пороге.

Небольшое круглое лицо Дейва выражало крайнее раздражение. Он уперся ладонями в бедра и возмущенно уставился на актрису.

— Похоже, Лора, что ты забыла, зачем устроила эту вечеринку. Тебе необходимо укрепить хорошие отношения с прессой. Но этого ты не добьешься, отсиживаясь в своей комнате. И хотя премьера фильма «Обреченная любовь», где у тебя главная роль, имела сегодня грандиозный успех, определенно можешь его омрачить, если не спустишься вниз, где тебя ждут обозреватели, комментаторы и репортеры, и не приобретешь из их числа новых друзей. И очень тебе советую — поторопись.

— Я скоро выйду к ним, Дейв, — пообещала Лора, сделав усилие над собой. Она ненавидела Дейва так же сильно, как и он ее. — Просто я устала. Очень устала.

— Кинозвезда не может себе этого позволить. Она принадлежит публике, а публикой владеет печать, — заметил наставительно Дейв.

— Тебе лучше убраться отсюда, — ответила Лора с угрожающей вкрадчивостью. — Или я могу запустить в тебя вот этим.

Дейв сделал шаг назад, увидев, что она взяла со столика увесистую серебряную статуэтку, подарок от Гарри Лоуренса, ее личного менеджера.

— Остановись, Лора! — резко сказал Дейв. — Сегодня не должно быть демонстрации известного всем темперамента Лоры Лейн, иначе твое имя запачкают так, что оно не отстирается.

— Не беспокойся. — Она повернулась к рекламщику спиной.

— Я буду ослепительно улыбаться всем этим писакам, словно у меня нет желания наплевать в их противные рожи. Хейла Френч и Билли Пирс, разумеется, здесь?

— Кусают себе ногти, ожидая тебя.

— Еще бы! Эта парочка выуживает информацию из моей горничной Мэри и моего посыльного Педро о том, как я чищу зубы. — Губы кинозвезды искривились в презрительной усмешке. — Хейла подкупила Мэри, а Билли оплачивает болтовню Педро. Если я заговорю во сне, эти стервятники узнают о моих словах на следующий день.

— Но такие люди очень необходимы для карьеры кинозвезды, — напомнил Дейв. — И ты об этом прекрасно знаешь. Через десять минут я жду тебя внизу. И вот еще что: среди приглашенных есть новый обозреватель, представляющий прессу восточного синдиката. Он хотел бы взять у тебя короткое интервью. Насчет того, как чувствует себя женщина, по которой вздыхает каждый мужчина.

— Я объясню ему. Пришли ко мне Гарри Лоуренса, и пусть он принесет что-нибудь из выпивки. Потом я спущусь.

Лора чуть наклонилась вперед и уставилась на себя в зеркале. Ей было тридцать пять. Обычно она выглядела на двадцать девять, но сегодня она дала себе все сорок. И это потому, что смертельно устала. Бесчисленные, казалось, съемки и пересъемки, завершившиеся сегодняшней премьерой, совершенно измотали се. Наконец-то, все позади. Третий фильм, в котором она снялась, как и два предыдущих, восторженно воспринят; условия контракта со студией выполнены. Теперь она и Гарри могут создать собственную кинокомпанию и снимать те фильмы, которые они задумали. Он уже провел переговоры с «Юнайтед» о производстве трех кинокартин, что сулило по меньшей мере шесть миллионов долларов на двоих. И что самое замечательное, они могут теперь снимать эти фильмы за границей, вдали от вездесущих газет, журналов для кинолюбителей, всякого рода проходимцев и щелкоперов, высасывающих из кинозвезд кровь и превращающих ее в чернила для своих пасквилей. Целых пять лет эта свора, преследовала актрису, пытаясь докопаться до ее прошлого, до той правды, которую она и Гарри с таким трудом и так тщательно скрывали от общественности.

Удивительно, что прожитые семь лет до Голливуда, не отразились на ее лице. Семь лет выступлений в дешевых ночных кабаре по всей стране, где она исполняла «стриптиз», а Джордж, ее муж, комик-конферансье, грязными шуточками комментировал со сцены процесс раздевания до полной обнаженности тела. Джордж, который однажды, когда она серьезно заболела, обокрал ее, забрал все ее сбережения и исчез. Джордж, единственный бескорыстный поступок которого состоял в том, чтобы случайно оказаться среди застреленных жертв ограбления в Ньюарке. Лора никогда не чувствовала себя более счастливой, чем в тот день, когда прочла в газете извещение о гибели Джорджа.

Но теперь Хейла Френч или Билли Пирс были бы в восторге, если бы им удалось раскопать эту историю и пропечатать в трехстах газетах с сотней миллионов читателей.

И, если бы не Гарри Лоуренс, — спасибо тебе, Господи, за Гарри!.. Она представила его себе — высокого, широкоплечего, владеющего утонченными манерами, обладающего мягким вежливым голосом. Представила, как он осторожно пробирается в толпе газетчиков и киношников, собравшихся внизу, улыбаясь всем и каждому, обмениваясь любезностями, производя хорошее впечатление на окружающих, даже на Хейлу Френч. Теперь, когда у них есть собственное дело, она и Гарри могут, наконец, пожениться. Разумеется, об этом следует прежде всего уведомить первой Хейлу Френч! Она уже обещала этой влиятельной обозревательнице первоочередное интервью относительно того, когда и где состоится помолвка. Даже сама смерть не так беспощадна, как эта саркастическая, сложенная из больших костей особа, правящая среди голливудских писак, особенно к тем, кто нарушает данные ей, Хейле Френч, обещания.

В дверь опять постучали. Она радостно обернулась.

— Входи, Гарри.

В комнату вошел человек, но это был не Гарри Лоуренс. Ниже ростом, напомаженные и прилизанные к черепу черные смоляные волосы. Большие в роговой оправе очки на носу маскировали верхнюю половину лица.

— Кто вы? Что вам здесь надо? Что вы делаете в моей комнате?

— Восточная пресса, — хрипло произнес вошедший. — Я хотел бы получить короткое интервью. — Он закрыл дверь и медленно оглядел роскошную комнату для переодевания.

— Я сказала Дейву, что увижусь с вами внизу.

— Но я подумал, что нам следует поговорить наедине, Глория.

— Почему вы… — тут она сделала паузу, схватившись рукой за сердце. — Почему вы так называете меня?

Он снял очки и взлохматил прилизанные волосы. Затем медленно его правый глаз закрылся, вновь приоткрылся, изображая такое знакомое ей циничное подмигивание.

— Теперь ты узнаешь меня?

— Нет! Ооо! Нет! — В ее мозгу чей-то голос закричал: — «Джордж! Он жив! Жив!» — Но это невозможно! Черт бы тебя побрал, ты мертв. Об этом писалось в газетах. Тебя убили во время ограбления в Ньюарке.

— Произошла ошибка. Но я не стал опровергать. В это время я находился в тюрьме под чужим именем. Освободился шесть месяцев назад. Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать тебя. Это было непросто. У тебя новое имя, новый нос, новые зубы, новая карьера. Не очень-то много осталось от старого нашего шоу — «Глория Гордон или Джордж и Глория». У тебя роскошные апартаменты. Не то, что те крысиные норы, в которых нам приходилось выступать и жить.

От отчаяния и ненависти ее почти затрясло. Это было похоже на Джорджа, типично для него — заявиться даже из мира мертвых, чтобы вновь омрачить ее жизнь.

— Что ты хочешь? — она постаралась говорить спокойно. — Если это деньги, я заплачу тебе двадцать пять тысяч долларов за то, чтобы ты убрался отсюда и развелся со мной.

— Развестись с тобой? — Джордж улыбнулся углом рта, чуть обнажив гнилые зубы. — Я не такой дурак. Я твой любящий муж, вернувшийся к тебе после печального, но неизбежного временного расставания.

— Я умру, прежде чем вновь сойдусь с тобой, — сказала она с ненавистью. — Ты был шакалом, шакалом и остался. Пятьдесят тысяч. Я займу их где-нибудь. Бери куш и ползи обратно в свою нору. Не забывай, что произошло в Кливленде. Я все еще могу засадить тебя в тюрьму за то, что ты обокрал меня.

— И все прочтут в газетах, что суперсексзвезда Голливуда Лора Лейн на самом деле Глория Гордон, бывшая стриптизница из дешевого кабаре. Между прочим, у меня есть кое-какие фотографии, на которых запечатлено, как ты исполняешь этот старый трюк с раздеванием. Держу пари, скандальные журнальчики хорошо заплатят мне за эти фотографии.

Лора закрыла глаза на несколько секунд.

— Джордж, я предупреждаю тебя. И предупреждаю в последний раз — возьми сто тысяч долларов и убирайся. Я уже не покорная кукла, и тебе не удастся обращаться со мной, как тебе угодно.

Джордж заложил большие пальцы за поясной ремень и искривил губы в насмешливой улыбке.

— Детка, мы находимся в Калифорнии. Здесь, согласно закону о собственности, то, что твое — мое, а то, что мое — твое. У тебя миллионы долларов в банке, поэтому не будем мелочиться. А теперь встань и обними своего запропавшего, но горячо любимого тобою муженька, у которого случился приступ амнезии и которого ты своей лаской вернешь к реальности.

Лора вскочила на ноги. Джордж шагнул к ней. Одной рукой он обнял ее за талию, а другой попытался запрокинуть голову женщины назад.

— Убери от меня руки! — выдохнула она яростно.

— Веди себя хорошо, и я буду к тебе хорошо относиться. А теперь поскорей и погорячей поцелуй своего соскучившегося Джорджа. Его пальцы крепко сжали запястье ее левой руки и заломили эту руку за спину женщины так, что она прикусила губы от боли, стараясь не закричать. — Вот и ладно, — заметил он с жестоким юмором. — А теперь, моя женушка, приласкай, как подобает порядочной супруге, своего муженька.

Острая боль и чувство отвращения воспламенили ее рассудок. Лора почувствовала, как ее рука нащупала тяжелую серебряную статуэтку, осознала, что поднимает ее, размахивается и со всей силой бьет. Она не отдавала отчета, что делает. Все было так, как и в других двух-трех случаях, когда Лора Лейн приобрела репутацию женщины взрывного темперамента. Вспышка ярости затмила ее мозг.

Когда сознание прояснилось, она обнаружила себя стоящей со статуэткой в руке над упавшим Джорджем. Муж лежал с застывшим в широко открытых глазах выражением удивления на ковре напротив камина. Левая сторона его головы представляла собой сплошное кровавое месиво.

В этот момент Лора услышала, как в комнату кто-то вошел. Она резко обернулась. Спиной к двери стоял Гарри Лоуренс, держа в руке высокий бокал.

— Боже! — Его загорелое лицо побледнело. — Лора, что это такое?

Дрожащей рукой актриса взяла бокал и осушила наполовину. Гарри закрыл дверь на ключ. Затем, с трудом усевшись в кресло напротив туалетного столика, Лора рассказала ему, что произошло.

— Понимаю, — заметил он. — Твой муж. Боже, Лора!

— Я думала, он мертв!

— Теперь наверняка. Конечно, ты защищала себя, но было ли так необходимо проламывать ему голову?

— Он сделал мне больно, не отпускал меня. Я потеряла контроль над собой и, возможно, продолжала бить, бить его по голове.

— Я понимаю, у тебя не было другого выхода. Но поймут ли газетчики? Или они вновь придумают большие заголовки, утверждающие, что ты потеряла над собой контроль и… убила его?

— Он был хуже гиены, — еле слышно сказала Лора. — Он пришел, чтобы шантажировать меня.

— Я знаю. Но тебе следовало бы чуть потянуть время, обмануть его ложными обещаниями, пока я не объявился. — Он вытащил носовой платок и вытер им пот со лба. — Боже мой, Лора. Возьми, к примеру, Хейлу Френч. Как только она узнает, что ты скрывала от нее свое прошлое, она выльет всю желчь на твою репутацию. Она, вероятно, встанет на сторону мертвого Джорджа и начнет малевать патетическую картину бедного человека, оказавшегося волей обстоятельств в тюрьме, покинутого тобой, пришедшего к тебе за помощью. И что ты сделала? Ты вышибла ему мозги. Подумай, как все это может представить Хейла Френч. И другие газетчики, которые следуют за ней.

— Но, Гарри! — Она схватила его за руку. — Все летит к черту, все, понимаешь? Наша компания, наша сделка с «Юнайтед», мое будущее…

— И вдобавок, может быть, ты получишь срок в тюрьме Сан Квентин за неумышленное убийство или даже за убийство без отягчающих обстоятельств. В зависимости от того, насколько злобными окажутся Хейла, Билли и другие писаки. И, если даже нам удастся избежать уголовного разбирательства, ты права — все наши планы и твоя карьера рушатся.

— Нет, Гарри, нет! — Лора поднесла его ладонь к своей щеке и лихорадочно потерлась о нее. — Должен быть какой-то выход, и мы его обязаны найти. Никто здесь не знает Джорджа. Он скрывался под чужим именем, и он вовсе не газетчик. Дейв Деннис может нам помочь, хотя бы ради репутации студии.

— Возможно, — Гарри на минуту задумался. — Нет, ему нельзя доверять. Теперь, когда премьера фильма состоялась, он вполне способен разболтать правду ради еще одного всплеска сенсационности. Дейв такой человек, что перережет горло собственной бабушке для того, чтобы создать сенсацию.

— Тогда что нам делать? — застонала она. — Если бы мы смогли вывезти тело отсюда. Но это невозможно. Ты же знаешь, за мной шпионят. Мэри, Педро следят за каждым моим шагом. Куда бы я не пошла, писаки и фотографы выскакивают из кустов. Я не могу незаметно из дома вынести чемодан, даже не могу открыть. Не говоря уже о Джордже.

— Это так. Но, по крайней мере, мы можем укрыть тело от посторонних глаз. У тебя есть сундук или что-нибудь в этом роде?

— В чулане стоит старый сундук для верхней одежды. Он принадлежал еще моей матери. В нем ничего нет.

— Хорошо. Приведи себя в порядок. Я займусь Джорджем.

Лора повернулась к зеркалу и стала пудрить лицо, наклонившись к стеклу так близко, чтобы не видеть в отражении действий Гарри. Она услышала звук выдвигаемого из чулана сундука, как Гарри крякнул от напряжения, как захлопнулась крышка. Закончив припудривание, она обернулась. Сундук стоял закрытым у стены. Джордж и ковер, на котором он лежал, исчезли; вместе с ними и окровавленная статуэтка. Гарри тщательно осмотрел себя, убедился, что нет следов крови, и затем кивнул в сторону сундука.

— Джордж мирно спит. Он подождет, пока я что-нибудь не придумаю. Но мне кажется, будет лучше, если мы каким-то образом поскорее закончим вечеринку, а затем пригласим полицию. Я уверен, что удастся представить дело так, что ты действовала в состоянии самообороны. И, хотя это убийство довольно кровавое, надеюсь, мы в конце концов выпутаемся. И чем скорее, тем лучше. Любое промедление играет против нас.

— Нет, решительно возразила Лора. — Нет, Гарри! Я пробилась на вершину Голливуда, и я намерена там оставаться. Джордж не свергнет меня оттуда. Он и так слишком попортил мне жизнь. Мы должны что-то придумать. Должны!

— Хорошо. Спускайся вниз и побеседуй с газетчиками. И улыбайся, Лора, обязательно улыбайся.

Лора строго следовала наставлению Лоуренса. Она улыбалась всем, любезно отшучивалась, даже когда ей говорили бестактность, смеялась, когда смеялись вокруг.

— Куда запропастился этот писака с Восточного побережья? — спросил у нее Дейв Деннис, и она ответила ему, мягко улыбаясь: — Я разговаривала с ним. Мне кажется, что он спешно ретировался, чтобы побыстрее напечатать интервью.

Хейла Френч завлекла ее в угол.

— Ты сегодня необычайно бледная, дорогая. Я думаю, ты переутомилась на съемках.

— Я люблю свое дело, Хейла, — прошептала в ухо журналистки Лора. — И поэтому не могу его делать, спустя рукава.

— А как поживает твой менеджер? — спросила Хейла. — Когда вы планируете сделать фатальный шаг к бракосочетанию?

— Когда мы решим его сделать, то ты узнаешь об этом первой, — рассмеялась Лора и обратила внимание на других гостей.

Все они казались ей на одно лицо. Это было лицо Джорджа. И глаза приглашенных смотрели на нее глазами мужа — цинично, со скрытым намеком, подмигивая. Словно с помощью рентгеновского зрения она могла заглянуть сквозь потолок в свою комнату, в закрытый сундук и увидеть в нем скрюченного Джорджа, мертвого во второй раз, но все еще пытающегося разрушить все то, что так тяжело она создавала для себя.

Но ему не удастся, черт побери. Не удастся!

Из глубокой задумчивости ее вырвал Гарри Лоуренс, крепко сжавший ее локоть.

— Легче, Лора, легче! — прошептал он. — У тебя такой вид, будто тебя преследуют кошмарные видения. Кажется, я нашел выход. Положись на меня. Дейв будет зол как сто чертей, да и Хейла рассвирепеет. Но только так мы сможем выпутаться из сложного положения.

Она последовала за ним, не задавая вопросов. Они поднялись на несколько ступенек по лестнице, ведущей наверх. Гарри остановился на минуту, обнял Лору за талию и обернулся к толпе. Дейв Деннис, глаза которого злобно сверкали от разочарования, присоединился к ним, звучно ударил в обеденный китайский гонг, призывая ко вниманию веселящихся газетчиков и киношников.

— Друзья, — сказал Дейв с нервным смешком. — У меня есть для вас неожиданное известие. Признаюсь, я только что сам узнал об этом, потому что Лора и Гарри сами только что это решили. Поэтому вы должны простить их за неожиданность этого объявления. Они… Но лучше я дам сказать Гарри.

Лоуренс крепко сжал талию Лоры.

— Друзья! — сказал он. — Именно потому, что вы все наши друзья, я хочу сообщить вам всем одновременно одну новость. Вы знаете, что Лора и я любим друг друга. И теперь, когда премьера фильма с участием Лоры успешно состоялась, мы пришли к выводу, что время пришло. Мы собираемся пожениться. Мы хотим сегодня же вылететь самолетом в Юму, штат Невада, где и заключим брак. Те из вас, кто хочет присутствовать на церемонии, могут считать себя приглашенными и занять места в самолете, который я полностью зафрахтовал. Остальных мы приглашаем подождать здесь и продолжать веселье, потому что мы вернемся завтра, чтобы упаковать вещи и отправиться в свадебное путешествие. И мы надеемся, что каждый из вас желает нам счастья.

Раздался шум, недоуменный хор голосов, и Лора вся напряглась, увидев направляющуюся к ней сквозь толпу Хейлу Френч с разъяренным покрасневшим лицом.

— Но почему, Гарри, почему? — прошептала она. — О, я рада, но почему ты объявил сейчас?

— Потому, Лора, что это единственный способ для нас избавиться от Джорджа. Даже голливудская звезда имеет право на небольшое уединение в свой медовый месяц, так?

Через полтора суток она вновь вошла в свою туалетную комнату. У двери очередная фотовспышка осветила ее счастливо улыбающееся лицо. Лора и Гарри были женаты уже двенадцать часов, но только несколько минут им удалось побыть наедине.

— Мы скоро спустимся вниз, — сказала она толпе сопровождающих. — Откройте бутылку шампанского и для нас.

Фоторепортеры, другие газетчики и киношники недовольно ретировались. Счастливая улыбка исчезла с лица Лоры, и на нем появилась маска отчаяния.

— Гарри…

— Не волнуйся, Лора. — Он обнял ее за плечи. — Худшее позади.

— Мои нервы не выдержат, если мне придется вновь улыбаться фотографам.

— Я знаю. Но сегодня ты сыграла свою лучшую роль.

— Они просили изобразить им настоящую большую улыбку. Но я думала о Джордже — ожидающем здесь в сундуке — и я улыбалась, Гарри. Я улыбалась!

Он держал ее в своих объятиях, пока она не справилась с подступавшим к горлу приступом тошноты.

— Спасибо, милый, — сказала она. — Я чувствую себя лучше. Но что нам предстоит сделать?

Гарри огляделся вокруг.

— Не очень-то много. Я скажу Мери, чтобы она упаковала твои личные вещи. Мои вещи в этой дорожной сумке, которую принес посыльный. Пальто, дорожные карты, перчатки, фотокамера, темные очки и прочее. Все, что мне нужно, я думаю. Мы попросим Мэри и Педро помочь нам загрузить вещи, включая сундук, в мой автомобиль. Затем должны распрощаться с репортерами, заручиться обещанием Дейва, чтобы нас не беспокоили во время медового месяца. И, наконец, избавиться от Джорджа.

В дверь постучали.

— Это я, Дейв Деннис ребята.

— Входи, Дейв, — Гарри открыл дверь и распахнул ее.

Дейв Деннис застыл на пороге с полуулыбкой — полунасмешкой на губах. Его глаза шныряли от Лоры к Гарри и обратно.

— Как вы себя чувствуете, влюбленные голубки? Не дождетесь никак начала медового месяца?

— Ты прав, Дейв, милый, — Лора сказала с подчеркнутой благодарностью. — Спасибо огромное за то, что ты избавил нас от стольких мелочей. Ты проявил себя как настоящий друг.

— Меня не за что благодарить, — с мягким укором, скрывающим злобную обиду, ответил Деннис. — Но я не понимаю, почему вы не поставили меня в известность заранее о вашем решении. Я бы организовал серию выгодных публикаций во всех газетах в течение месяца.

— Любовь и война не ждут никого, — заметил Гарри Лоуренс. — Ты же знаешь, как это случается в жизни.

— Так-то так, но все же… — Казалось, глава рекламного отдела сменил гнев на милость. — Мы вчера и сегодня опубликовали известие о вашем бракосочетании под броскими заголовками на первых страницах газет. Я думаю, мы сможем поддержать этот котел кипящим недели две вашего медового месяца путем интервью, фотографий, репортажей и прочего в том же духе.

— Мы отправляемся в Мексику, — в голосе Гарри появилась твердость. — И мы тебя уже просили — никаких репортеров, никаких интервью. Мы хотим побыть наедине.

— Подожди, подожди! — Благодушие на лице Дейва Денниса вновь сменилось раздражением. — Вы скрыли от меня свое решение бракосочетаться и неожиданно для всех объявили о нем. Вы не можете отстранить меня от получения новостей о вашем медовом месяце.

— Можем и намерены это сделать, — сказала решительно Лора. — Даже в Голливуде медовый месяц не для посторонних глаз.

— Но я уже пообещал Хейле Френч первоочередной материал о вашем первом дне в качестве молодоженов! И, если вы хотите, чтобы она возненавидела вас с потрохами до конца своих дней, возненавидела также ту компанию, которую вы намерены создать…

— Послушай, Дейв! — вмешался Гарри. — Дай нам два дня! Сорок восемь часов побыть наедине, и после мы готовы участвовать в твоей игре. У Хейлы будет ее первоочередной материал, но через два дня.

— Ну, что ж, — Дейв развел свои небольшие женственные руки. — Хорошо, я согласен. Два дня. В Мексике, да?

— Верно, там. Мы хотим отправиться в горы, к моему другу. Может быть, немного поохотиться. Через два дня мы позвоним тебе и сообщим адрес, где находимся. Скажи Хейле, что она может взять у нас, кроме того, приоритетное интервью по телефону.

— Ладно. — Дейв элегантно пожал плечами. — Не забудьте, что ваши знакомые ждут вас внизу, чтобы поднять тост за счастье молодоженов. И я думаю, будет очень кстати, если ты скажешь несколько приятных слов, Лора.

— Она непременно скажет, Дейв. Как только мы распорядимся насчет багажа, мы присоединимся к гостям.

— Отлично. — Дейв вышел.

Лора закрыла глаза и тяжело, глубоко вздохнула.

— Все в порядке, Гарри. Я смогу еще раз встретиться с теми, кто внизу. Найду, что им сказать. — Она выпрямилась, очаровательно улыбнулась и вытянула вперед и чуть в сторону умоляющим жестом руку. — Спасибо, огромное спасибо вам, всем вам, замечательные люди. Я не могу выразить, как мы, я и Гарри счастливы, какую мы испытываем признательность за ваши пожелания. Мы также очень благодарны за ваше внимание и чуткость. У нас есть только одна просьба к вам. Мы хотим уединиться, — и, пожалуйста, дорогие друзья, не надо следовать за нами и пытаться разузнать, куда мы направляемся. Мы только просим сделать нам один свадебный подарок — сорок восемь часов оставьте нас наедине. Только сорок восемь часов!

…Шоссе простиралось перед ними и исчезало в темноте, казалось, бесконечное. Мощный автомобиль Лоуренса мчался вперед, отгрызая фарами кусок за куском от шоссе. Гарри сидел за рулем. Усталость несколько углубила морщины на его лице. Лора поудобнее прислонилась к плечу мужа, согреваемая его теплом и близостью. Каждый ее мускул чувствовал почти невыносимую усталость.

— Думаю, нам удалось ускользнуть, — сказал тихо Гарри, наблюдая в зеркало за пустынным шоссе, оставшимся позади. — Если вся эта публика все же решила последовать за нами, а я бьюсь об заклад, что они так и поступили, — нам удалось их провести. Хорошо, что мы не доверились двуличному Дейву Деннис.

— И, все-таки, мы поженились, — ее голос возвысился, угрожая надорваться. — Это кое-что, не так ли, Гарри? И мы обязаны оставаться в браке, потому что знаем слишком много.

— Мы поженились, и я рад этому! — сказал он твердо. — И мы будем вместе, потому что мы хотели этого. История с Джорджем лишь ускорила ход событий.

— Джордж! Дорогой милый Джордж. Он благословил нас. И теперь я, счастливая супруга, отправляюсь в свадебное путешествие с моими мужьями, первый из которых лежит в сундуке как часть моего приданого.

Она закрыла лицо руками. Гарри дал ей поплакать некоторое время, затем, сняв одну руку с руля, потрепал по плечу.

— Лора. Я вижу свет фар позади. Кто-то нас нагоняет.

— Неужели газетчики?! — встрепенулась она.

— Нет. Послушай. — Они оба различили усиливающееся завывание сирены полицейской машины.

— Гарри! Они каким-то образом узнали! О, господи, они нас разоблачили!

— Они не могли сделать этого. Только ты, я и Джордж знают, что произошло, — и никто из нас не сказал об этом ни слова. Нам не следует пытаться скрыться от полиции. Что бы там ни было, будь Лорой Лейн и играй, как можно лучше роль кинозвезды.

Лоуренс остановил автомобиль у обочины шоссе. Полицейская машина взвизгнула тормозами и замерла рядом. Лора поспешно поправила прическу и припудрила лицо. Гарри достал сигарету и закурил, пока низкорослый, но крепкого сложения полицейский подошел к автомобилю и сунул в переднее окно свое одутловатое лицо.

— Предъявите водительские права, — сурово потребовал он. — Вы слишком спешите куда-то, мистер?

— В сущности это так! — В голосе Гарри звучал юмор. — Спешу. Мы только что поженились и…

— Послушайте, милейший. — Пальцы Лоры нащупали кнопку электрической лампы в крыше кабины. Она наклонилась к окну и очаровательно улыбнулась. — Я уверена, вы поймете. Я — Лора Лейн, и этот человек — мой муж. Мы вступили в брак сегодня утром.

— Лора Лейн? — На сердитом лице полицейского появилась улыбка. — Скажу, я видел церемонию вашего бракосочетания по телевидению. В вечерней программе новостей. И в газетах полно сообщений об этом.

— Ох, уж эта известность, — вздохнула кинозвезда, продолжая улыбаться заманчиво, задумчиво, словно мечтая об одном — остаться наедине с любимым мужем.

— Нам очень хотелось поскорее начать наш медовый месяц. И если мы превысили скорость, то только поэтому.

— Да, именно так. — Рука Гарри незаметно опустилась за окном автомобиля, и пальцы полицейского забрали из нее хрустящую банкноту.

— Понимаю и разделяю ваши чувства. Представляю, в какой восторг придет моя жена, услышав, что я почти арестовал Лору Лейн в самом начале медового месяца.

— Вы очень любезны, — тихо произнесла Лора, и ее улыбка выразила щедрую благодарность. — Приведите вашу жену когда-нибудь в студию. Я хотела бы, чтобы она посмотрела, как снимаются фильмы.

— О, клянусь эта идея приведет ее в восторг. Желаю вам всяческой удачи, мистер и миссис Лейн.

— И вам большое спасибо, — попрощалась Лора, когда их большой автомобиль вновь пришел в движение.

Полицейская машина растаяла позади. Лора подождала, когда ее фары померкнут, затем сказала:

— Гарри, я больше не вынесу. Я просто не могу.

— Потерпи еще немного, любимая. Через милю мы повернем на север к моему лесному домику в горах. Мы пока ехали в сторону юга на тот случай, если Дейв решил последовать за нами. Теперь мы без опаски можем изменить направление. К трем часам утра мы будем на месте. В это время года там не встретишь ни души. Мы сможем избавиться от Джорджа раз и навсегда.

— Поспеши, милый, поспеши, — прошептала она. — Через каждую милю пути я вспоминаю, что он лежит там, за нашими спинами в сундуке, подмигивая нам, словно он знает точно, что происходит.

Гарри согласно кивнул и увеличил скорость. Лора сидела в напряжении, уставясь на белую ленту шоссе, исчезающую под колесами. Через некоторое время ее отяжелевшие веки сомкнулись, и она уснула, склонив голову ему на плечо.

Сундук, в котором находился Джордж, чуть было не вывалился из багажника, когда машину тряхнуло на выбоине. Но крышка багажника не раскрылась, и Джордж остался с молодоженами.

Лора вновь открыла глаза, когда автомобиль остановился. Вокруг была тишина. Не слышалось даже жужжания насекомых.

Лишь легкий ветер шелестел кроной высоких сосен. Гарри выключил фары, и его лесной дом, довольно большой, но старый и запущенный, выделялся черным силуэтом на фоне звездного неба. За домом в лунном свете серебрилось небольшое озеро.

— Мы приехали, — сказал Лоуренс, и она зашевелилась. — Все в порядке. Я не видел ни одного света фар на протяжении часа. По правде говоря, мысль о том, что нам удалось вывезти Джорджа из-под самого носа вездесущих газетчиков, меня веселит. Когда-нибудь, мне кажется, мы даже снимем фильм о Джордже.

— Нет. Не смей говорить мне об этом, Гарри!

— Хорошо. Я уже забыл об этой идее. Вот ключ от входной двери, чтобы у тебя не возникло необходимости проникнуть в дом через окно. Я занесу Джорджа, а ты иди вперед и зажги свет.

Гарри открыл сундук, и она услышала, как он закряхтел от напряжения. Лора не обернулась. Она пошла по гравийной дорожке, слыша за собой его медленные и тяжелые шаги. Лора поднялась по ступеням на деревянное крыльцо, вставила ключ в замок, подождав, пока Гарри приблизится, открыла дверь. Кинозвезда первой вошла в дом, и тут же наощупь стала искать выключатель на незнакомой стене.

— Я не могу включить свет.

— Лампа прямо над тобой. Найди и дерни за бечевку. Джордж становится тяжелее. Я бы хотел уложить его в кровать.

Лора некоторое время водила рукой в чернильной темноте, и в тот момент, когда она, наконец нащупала бечевку, то внезапно услышала звуки пьяных голосов, смех, стук ног людей, входящих в комнату из других помещений дома.

— Мексика! — раздался мужской голос. Насмешливо-презрительный тон Дейва Денниса заставил похолодеть ее пальцы, сжимавшие бечевку. — А между тем в кармане его пальто я обнаружил карту с маршрутом к этому лесному дому. Гарри даже не потрудился взять свои визитные карточки на испанском языке! Ну, что ж, друзья, нам остается поприветствовать счастливых молодоженов. Думаю, что Гарри уже перенес новобрачную через порог. Приготовься сделать фотографию, Боб.

Примерно дюжина пьяных голосов недружно затянула: «Счастья новобрачным, много счастья новобрачным…»

Фотовспышка наполнила комнату слепящей белизной. Рука Лоры инстинктивно дернула за бечевку, и электрические лампы, укрепленные на потолке, зажглись. Нестройный хор сменился гробовым молчанием.

— Боже! — раздался одинокий сдавленный голос.

Одна из женщин-репортеров пронзительно закричала.

Гарри Лоуренс стоял рядом с Лорой Лейн, а Джордж висел в полусогнутом положении на его плече. Голова мертвеца находилась в нескольких сантиметрах от лица кинозвезды. Лора не заметила ни Дейвса Денниса, ни газетчиков, ни киношников, ни кричавшей от панического ужаса женщины. Она видела только мертвый глаз Джорджа, уставившегося на нее, и, казалось, мертвые веки чуть раскрылись под влиянием усиливающегося «rigor mortis» и затем опять полузакрылись в циничном и зловещем подмигивании.

Эдит Паргетер

Свидетельница

Хэллорен увидел ее сидящей в одном из глубоких кресел у бара-закусочной Лондонского аэропорта. Она уставилась с безграничным спокойствием отчаяния в грязно-желтую пелену тумана, застилавшую огромные окна.

Направляясь к ней по лакированному полу, он вновь обратил внимание на четкость линий ее лица с высокими скулами, на красивые светлые брови, очерченные еле заметной бахромой темных волосинок, на ее полные губы, чуть искривленные вниз усмешкой смирения. И вновь на Хэллорена нахлынуло воспоминание, не совсем ясное, словно сама жизнь и сама смерть, витая, над ним, напомнили, что он видел ее раньше, видел лицо столь печальное, как это.

Когда он остановился перед креслом, она молча подняла глаза.

— Миссис Фойл.

Эта была другая, не ее фамилия, и она знала, что это ему известно. Ее зрачки сузились, сосредоточились на нем, не меняя выражения безнадежности.

— Кто тебе сказал?

— На этот раз никто. За тобой следили с тех пор, когда взяли расписку не отлучаться с места жительства. Я чувствовал, ты можешь попытаться скрыться. Поверь мне, бегство не принесло бы пользы ни тебе… ни ему.

— Пожалуй, ты прав, — покорно согласилась она бесчувственным голосом. — Не принесло бы пользы… Ничто не принесло бы…

— Я отвезу тебя домой. Рейсы самолетов все равно отменены до утра. Дай мне твой билет, я верну его в кассу.

Она безразлично протянула полупрозрачную цветную бумажку, которая давала ей право очутиться в Вене, на расстоянии восемьсот миль от здания суда, где подошедший к ней человек намеревался посадить Денни Фойла на скамью подсудимых по обвинению в убийстве, а ее использовать в качестве основного свидетеля предъявленного обвинения. Она направилась, словно сомнамбула, к выходу в густеющие сумерки рядом с Хэллореном, который осторожно поддерживал ее за локоть.

— Кто сказал тебе, что я не являюсь ему женой? — Голос звучал глухо, как будто вяз в тумане. — Лили? Конечно же, она. Я никому, кроме нее, не говорила. И еще назвалась моей подругой!

— Лили поступила так, как сочла нужным. Она выполнила свой долг, — заметил Хэллорен, открывая переднюю дверь автомобиля.

— Она подставила меня под удар. И хочет убить его, потому что не могла его удержать. При чем тут долг?

— Произошло убийство. Погиб человек, — напомнил он. — Кампьяно.

— Его убил не Денни, — сказала она тем же отрешенным тоном. — И разве можно считать Кампьяно человеком?

— С точки зрения закона, я обязан.

Включенные на случай тумана прожектора висели в темном небе огромными подсолнухами. Дальше фары осторожно высвечивали проезжую часть стоянки, заполненной автомобилями.

Она молча и спокойно сидела рядом с ним. Он не осмеливался оторвать напряженных глаз от узкой пустой полосы асфальта, высвеченной фарами, чтобы взглянуть на нее. И, все же, мысленно видел ее такой, какой знал раньше. Профессиональное имя — Дженни Блейк. Возраст — двадцать четыре года. Выступала певицей в оркестре Денни Фойла в клубе, владельцем которого был Кампьяно. В личной жизни выдавала себя за жену Фойла. На самом деле таковой не являлась. Носила на руке обручальное кольцо. Они жили вместе как муж и жена, но, увы, их брак никогда не был зарегистрирован. И только однажды она поведала это своей лучшей подруге.

Хэллорену вначале и в голову не приходило проверить законность этого брака, даже когда он занялся расследованием убийства, — настолько этот союз казался постоянным и прочным. Он, было, уже совсем отказался от своего намерения выставить Дженни Блейк, с ее согласия или без него, свидетельницей обвинения на судебном процессе против человека, которого все знали как ее мужа. А без ее показаний вряд ли можно было рассчитывать на успех. Пистолета, из которого стрелял убийца, так и не нашли. И то, что Денни Фойл был на месте преступления в момент его совершения, могла подтвердить только Дженни Блейк, если бы такое показание можно было у нее вытянуть. Заставить ее сказать то, что она знает. Иначе все обвинение рушилось.

В какой-то степени ему было все равно. Смерть Кампьяно не являлась большой потерей для общества. Наоборот, она сделала существование многих людей безопаснее и значительно облегчила им жизнь. Кроме того, все знали, что Денни Фойл и мухи не обидит. И, если он что-то натворил, то это значит, что его загнали, как крысу, в угол.

В то же время профессиональная гордость Хэллорена чувствовала себя глубоко уязвленной. Он очень дорожил своей карьерой и не терпел неясностей в уголовном деле. Поэтому, когда Лили позвонила ему и намекнула на возможность фиктивного брака, он на девяносто процентов пережил азарт и надежду успешного раскрытия дела об убийстве, и только на десять процентов жалость и сострадание к этим двум беззащитным людям.

— Почему ты не можешь оставить меня в покое? — спросила она. И, не дождавшись ответа, добавила: — Ты все равно никогда не добьешься, чтобы Фойла признали виновным в убийстве.

— Не добьюсь без твоих показаний. Это уж точно.

— С моей помощью или без нее, ты не преуспеешь, — упрямо повторна она.

— Но все-таки он убил его. Не так ли?

— Нет, — еле слышно выдохнула она, вновь погрузившись в полное безразличие.

— Почему вы не оформили брак? У Денни есть законная жена? Или ты замужем?

Она промолчала.

— Послушай меня. Я вовсе не собираюсь причинить тебе или ему какой-либо вред. Я хотел бы помочь тебе. Как ни говори, но убийство совершено, и, если обстоятельства таковы, какими мне представляются, я потребую в суде минимального наказания. Мы все знаем, что за тип был Кампьяно, несмотря на то, что ему удавалось ускользнуть от правосудия. Знаем, чем этот негодяй занимался ради наживы. Он торговал наркотиками, женщинами. Он стремился запутать любого, кто работал на него, в сетях своих махинаций. И я готов рассказать тебе, как себе представляю то, что случилось в клубе в тот вечер.

Ты и Денни не имели особого успеха на сцене. Среди танцевальных оркестров и клубных вокалистов сильна конкуренция. Успеха добиваются действительно выдающиеся личности, а Денни в этом мире ничем особенным не выделяется. В силу этих причин вы оба не могли позволить себе отказаться от контракта с низкопробным клубом, принадлежащем Кампьяно. Но вы не согласились помогать владельцу в распространении наркотиков.

Кампьяно, разумеется, это не нравилось. Он стал искать средство, с помощью которого смог бы держать в крепкой узде Денни. И нашел его. Все отмечали, каким довольным он выглядел в день своего убийства. Видели, как он покровительственно похлопал Денни по плечу. Есть люди, которые слышали, как Кампьяно пригласил Денни зайти к нему в кабинет в перерыве представления. Он хотел что-то ему сообщить. Что-то очень забавное. И Денни пошел.

Десять минут спустя, когда официант зашел в кабинет, чтобы передать хозяину клуба личную записку одного из гостей, он обнаружил Кампьяно лежащим мертвым на ковре, застреленным в упор, а Денни — стоящим у письменного стола и роящимся в ворохе бумаг в поиске компрометирующего его, Фойла, документа…

— Денни сказал правду, — послышался ее усталый голос. — Кампьяно был уже мертв, когда Фойл вошел в кабинет. Кто-то побывал там раньше.

— Так он утверждает. Но никто не видел, чтобы кто-нибудь, кроме Фойла, заходил в кабинет после того, как Кампьяно, обойдя игральные столы, удалился к себе.

— Но, если допустить, что Денни застрелил его, что случилось с пистолетом? Почему пистолет не нашли в кабинете? Или снаружи здания, под окном, или еще где-нибудь поблизости, там, куда оружие мог бросить убийца?

— Эти вопросы я хотел бы задать тебе. — Хэллорен украдкой посмотрел на сидящую рядом молодую женщину. — Ты должна понять: чем откровеннее ты расскажешь, как Кампьяно шантажировал Фойла, пытаясь втянуть его в преступные махинации, и каким образом Денни застрелил его в приступе гнева собственным пистолетом, тем легче мне будет просить суд ограничиться минимальным наказанием.

Тебе следует все рассказать мне, Дженни. Я думаю, почувствовав что-то неладное, ты пошла вслед за Фойлом к кабинету и стала подслушивать, стоя у двери. Может быть, ты даже заглянула туда. Может быть, ты даже видела, как он застрелил его. Я почти уверен, что ты слышала, что произошло, и как Кампьяно упал. Лили видела тебя стоящей в нерешительности неподалеку от кабинета. Она утверждает, что ты поспешила уйти, заметив ее.

Она сидела неподвижно с закрытыми глазами. Светлые ресницы лежали на бледных щеках и чуть подрагивали.

— Скажи мне откровенно, Дженни. Скажи все, как было. И я постараюсь помочь тебе, — настойчиво произнес он.

— Куда мы едем? — спросила она. — В полицейское управление?

— Нет. Никто не знает, что я поехал за тобой в аэропорт. И, если ты расскажешь мне всю правду сегодня, это пока останется между нами. Завтра я официально допрошу тебя, если захочешь. Я хочу, чтобы у тебя было время обдумать, что ты делаешь.

— Я уже все обдумала. Отвези меня куда-нибудь в тихое место, где меня никто не узнает.

Сбавив значительно скорость, он направил автомобиль сквозь густой поток машин к дому, где располагалась его холостяцкая квартира.

— Сюда, через эту лужайку. Надо поспешить. Кажется, накрапывает дождь.

Она достала из своей сумки светлого шелка платок, накинула его на голову и завязала узелком под подбородком. Затем молча вылезла из машины и последовала за ним сначала к погруженному в темноту безмолвному особняку и затем вверх по узкой, окрашенной в светло-коричневый тон лестнице, ведущей в его квартиру.

Хэллорен налил в бокал немного виски и предложил ей. Она откинулась в кресле-качалке, держа в своих тонких руках бокал и не притрагиваясь к виски. Ее глаза, казалось, не замечали ничего, и были обращены внутрь себя, туда, где видели всю тщетность и трагедию ее жизни.

— Так куда же девал Денни свой пистолет? — возобновил он свой неофициальный допрос.

— Пистолета у Фойла никогда не было, — ответила она.

— Хорошо. Начнем с другого конца. Что раскопал Кампьяно? Чем он намеревался шантажировать вас обоих?

Последний вопрос едва выскочил из его рта, а он уже знал ответ. Точнее, угадал в тот самый момент, когда она, словно под воздействием невыносимой душевной боли, резко мотнула головой в сторону, и при свете электрической люстры ее светлые брови стали еще светлей на фоне шелкового платка, покрывающего ее черные волосы, платка такого же светлого, какими были эти волосы до того, как их перекрасили.

Хэллорен почувствовал, как его сердце сжалось от волнения. Он вспомнил, наконец! Вспомнил фотографию — в анфас и в профиль. Вспомнил такие же глаза — печально-затаенные, под чуть сросшимися бровями. Теперь он узнал ее! Она — Симона Перишон, двадцати трех лет, исчезнувшая восемнадцать месяцев назад из французского города Лиля. Разыскивается по подозрению в убийстве своего мужа — Антуана Перишона, прослывшего отъявленным мерзавцем-сутенером, который наживался на продаже женского тела. Где гастролировал оркестр Денни Фойла прошлым летом? Выступал ли он в Лиле? Как он привез ее в Англию? Сейчас это уже не имело значения. Все стало ясно. Вот почему они не могли пожениться! Вот что Кампьяно раскопал, чтобы держать в повиновении Денни Фойла, хлестая его словно кнутом.

— Я тебя узнал! — воскликнул Хэллорен. — Ты — Симона Перишон.

На ее лице не отразились ни удивление, ни тревога. Она ожидала, что рано или поздно он догадается. Он это почувствовал.

— Я не убивала Антуана. — Ее руки сделали неуверенное движение, словно она не знала, куда поставить бокал.

Он встал и мягко взял его из женских пальцев. Затем вновь уселся в свое кресло и стал ждать, что она скажет дальше. Она беспомощно шарила рукой в своей сумке, очевидно, ища носовой платок.

— Почему все вы не хотите оставить меня в покое? Я не убивала Антуана. Я бы не убила никого. Если бы меня оставили в покое, я бы никого не убила… Я никогда не хотела…

Хэллорен в изумлении чуть привстал из кресла. Ее рука достала из сумочки… но не платок, а пистолет. Пистолет, из которого был убит Кампьяно. Тонкая рука, державшая оружие, не дрожала.

— Дженни!

— Я бы не убила Кампьяно. И, конечно же, я бы не убила тебя! Ты, ты мне нравился.

Он попытался броситься на нее, но слишком поздно. И в тот момент, когда она спустила курок, он увидел с отчетливой ясностью, которая высвечивает последнее, что видит человек в своей жизни, ее застывшее в маске отчаяния лицо с двумя огромными, наполненными слезами глазами.

Эдвард Хоч

Человек, который везде

Это случилось в среду, когда Рей Бенкрофт, направлявшийся на железнодорожную станцию, впервые заметил поблизости от себя незнакомца. Человека высокого и худого, внешний вид которого почему-то заставил подумать Бенкрофта, что незнакомец — англичанин. Рей и сам толком не мог объяснить себе, почему он так подумал, но, по его мнению, во всей внешности этого типа было что-то английское.

Ничего существенного не произошло во время их первой встречи. И вторая показалась как бы случайной. Дело было, вечером в пятницу на станции. Этот тип должно быть проживал где-то поблизости, в стороне Пелхэма, возможно, в только что построенном там многоквартирном доме.

Но начиная со следующей недели, незнакомец стал попадаться на глаза Рею буквально везде. Англичанин стал ездить в Нью-Йорк тем же поездом, что и Бенкрофт. Он ел свой ленч по соседству от столика Рея в ресторане Джонсона. В конце концов, всякие странности происходят в Нью-Йорке, — утешал себя Рей. — Согласно теории вероятностей, даже такое совпадение возможно.

Бенкрофт убедился окончательно в том, что англичанин следит за ним, лишь в конце недели, когда отправился в Стэмфорд на прогулку со своей женой. В самом деле, в Стэмфорде, расположенном в 75 километрах от их дома, Рей вновь увидел длинную угловатую фигуру англичанина, расхаживавшего по холмам и делавшего вид, что восхищается пейзажем.

— Посмотри на этого типа, Линда, — воскликнул, обращаясь к жене, Бенкрофт. — Он опять здесь!

— Какой тип, Рей?

— Англичанин, который живет в нашем квартале. Тот самый, которого я встречаю повсюду.

— Неужели это тот самый? — заметила Линда, чуть нахмурив брови, скрытые за темными стеклами солнцезащитных очков. — Я не помню, чтобы где-нибудь его видела раньше.

— Мне кажется, он поселился в новом многоквартирном доме недалеко от нас. Какого черта он здесь делает? Тебе не представляется, что он следит за мной?

— Не знаю. Но поведение этого типа очень странно…

— Весьма.

Когда лето подошло к концу, и наступили первые дни сентября, поведение англичанина приобрело еще более странный характер. Не меньше трех раз в неделю загадочный незнакомец стал появляться, всегда пешком, в непосредственной близости от Бенкрофта. Англичанин переминался с ноги на ногу, словно не зная, куда ему идти.

Наконец, Рей не выдержал. Вечером по пути домой он резко обернулся, подошел к незнакомцу и спросил:

— Почему вы за мной ходите?

Англичанин посмотрел сверху вниз на Бенкрофта с недоуменным выражением на лице.

— Прошу прощения, но я не понимаю…

— Почему вы за мной следите? Я вас встречаю везде.

— Мой дорогой, но вы, поверьте, ошибаетесь.

— Я ничуть не ошибаюсь. Я вас прошу — не ходите за мной!

Ничего не ответив, англичанин лишь покачал печально головой и удалился. Рей следил за ним глазами, пока тот не исчез из вида.

— Линда, я опять сегодня встретил его!

— Кого, мой милый?

— Этого проклятого англичанина! Он оказался в лифте здания, где я работаю.

— Ты уверен, что это тот же самый субъект?

— Конечно, я уверен! Я тебе, уже говорил, я встречаю его повсюду. А теперь он попадается мне на глаза каждый день: на улице, в электричке, во время ленча. Сегодня даже в лифте! Меня это начинает сводить с ума. Я уверен, он следит за мной. Но почему?

— Ты с ним разговаривал?

— Разговаривал. Я на него накричал. Я его предупредил. Но все бесполезно. Он делает недоуменный вид и уходит. А на следующий день он вновь поблизости!

— Видимо, тебе следует уведомить полицию? Но, кажется, этот субъект ничего не делает предосудительного.

— Именно, это меня ставит в тупик. Он ничего не делает. Он просто вертится вокруг меня. Этот идиот выводит меня из себя!

— И что же ты собираешься делать?

— Я тебе скажу, что, я сделаю. Если он еще раз попадется мне на глаза, я кулаками заставлю его сказать мне всю правду.

Но на следующий вечер англичанин вновь объявился, невозмутимо шагая вслед за Реем по набережной, ведущей от станции. Бенкрофт, обернувшись, бросился к нему, однако незнакомец быстро скрылся в толпе.

Любые совпадения возможны. Но такие?

Немного погодя, тем же вечером, Рей обнаружил, что у него кончились сигареты. И, выйдя из своего дома, чтобы купить новую пачку в киоске, он вдруг увидел англичанина на противоположной стороне улицы. При свете неонового фонаря Бенкрофт различил, что англичанин медленно сделал несколько шагов назад в сторону железнодорожной станции. Рей понял, что это их решающая и последняя встреча.

— Эй вы! Подождите!

Англичанин остановился, сердито взглянул на Рея, повернулся к нему спиной и ускорил шаг.

— Я, кажется, вам сказал. Остановитесь на минуту! Нам надо уладить это дело раз и навсегда!

Не отвечая, англичанин уходил.

Рей выругался и в темноте бросился за ним, крича:

— Вернитесь!

Англичанин побежал.

Бенкрофт помчался за ним по узкой улице вдоль железнодорожных путей.

— Остановитесь, черт побери! Мне нужно с вами поговорить!

Но англичанин бежал быстрее и быстрее. Чтобы передохнуть, Рей остановился. Незнакомец тоже застыл на месте. Бенкрофт увидел, как на руке англичанина сверкнул циферблат часов, когда тот сделал ему жест рукой, словно приглашая последовать за ним…

Рей снова побежал. Чуть подождав, англичанин бросился наутек, скрывшись за стеной, которая возвышалась на восемь метров над железнодорожным полотном.

Вдалеке послышался разрывающий тишину ночи гудок скорого поезда, следующего из Стэмфорда. Бенкрофт подбежал к кирпичной стене, за которой скрылся англичанин. И, когда Рей завернул за стену, он внезапно догадался, но слишком поздно, что незнакомец устроил ему засаду.

Длинные сильные руки англичанина схватили Бенкрофта поперек туловища и сдавили его. Рей попытался освободиться, но тщетно. Незнакомец потащил его к железнодорожным путям и швырнул тело Рея на рельсы, прямо под колеса скорого поезда, мчавшегося с дьявольским грохотом.

Немного погодя, англичанин повернул голову к Линде, силуэт которой выделялся на фоне прохода в кирпичной стене.

— Как я уже тебе говорил, моя любимая, хорошо подготовленное убийство — самое увлекательное занятие из всех азартных игр.

Ричард Камминс

Верное дельце

— Нет, нет, Френчи. Извини и пойми. Я только что освободился. Я не хочу снова угодить в тюрьму.

Молодой, приятной наружности французик слегка нахмурился и поставил на стол бокал.

— Чего ты волнуешься? — спокойно сказал он. — Ты слишком осторожничаешь, мой дружок. Я же тебе говорил: верное дельце. Легче легкого. Мы возьмем с собой Джека Уилсона. Он займется собакой и откроет окно. Затем ты и я проберемся вовнутрь и вскроем сейф с помощью гелинита. Фараонов и близко там не бывает. Им и в голову не придет, что кто-то собирается взять кассу бисквитной фабрики.

— Мне кажется, только ты один и знаешь, что они держат свои накопления в этом сейфе, — саркастически заметил я.

— Да, я знаю, — невозмутимо продолжил Френчи. — Черт побери! До чего же вы, англичане, бестолковый народ! Все, что мне потребовалось — это изготовить фальшивую визитную карточку, в которой я значился представителем французского министерства продовольствия. Эти идиоты показали мне все свое хозяйство. Я теперь знаю расположение, как свою ладонь.

— Дело рискованное, — сказал я, все еще не желая связываться. — Да, я несколько раз в прошлом вскрывал сейфы, но теперь, по правде говоря, Френчи, я чувствую, что устал сидеть в тюрьме. По правде говоря, я боюсь, что меня снова поймают.

— Мы можем взять крупную сумму — от десяти до пятнадцати тысяч фунтов.

— Я уже сказал, Френчи. Я не заинтересован в этом деле.

— От десяти до пятнадцати тысяч. Большая часть достанется тебе, если ты поведешь машину так же хорошо, как это ты делал раньше. Разгонишь ее как следует, чтобы поскорее нам убраться подальше.

Я слегка улыбнулся.

— Мы давно с тобой не виделись, Френчи. В последний раз полиция задержала меня за превышение скорости. Они лишили меня водительских прав. Они слишком хорошо меня знают, как любителя быстрой езды. Если увидят, что я за рулем, нас тут же задержат. Вне всякого сомнения.

— Хорошо. Я поведу машину. На дело отправимся в моем автомобиле. Ты должен будешь закрыть за нами ворота. Но, надеюсь, с этим-то ты справишься?

— Постараюсь, — сдался я.

— Итак, нам осталось уточнить детали, мой дружок.

Я пожал плечами.

— Закажи еще что-нибудь выпить. После поговорим.

Френчи повернулся, щелкнул пальцами официанту и попросил принести еще две порции коньяка.

Мы встретились с Джеком Уилсоном в винном погребке незадолго до закрытия. Успели пропустить по одной, затем вышли на улицу и уселись в «Ситроен» французика. Уилсон раскрыл дорожную сумку, которую он прихватил с собой, и показал нам ее содержимое: несколько пачек гелинита, обернутых в коричневую бумагу.

— Купил у одного парня в Ливерпуле, — объяснил он. — Думал, они не пригодятся. Да и террористам из «Ирландской республиканской армии» не достанутся.

Мы вяло посмеялись над его шуткой. Френчи взглянул на часы.

— Через час можно ехать и приступать к делу. А пока устраивайтесь поудобнее.

Улицы почти опустели, когда Френчи привел машину в движение, и мы вскоре без помех подъехали к бисквитной фабрике.

Джек Уилсон, должно быть, решил, что наступила неделя охраны животных. Он выстрелил из духового пистолета в сторожевую собаку усыпляющей иглой. Как только мы увидели взмах его руки, Френчи включил первую скорость и поставил «ситроен» напротив ворот. Затем он вылез из машины и бесшумно подошел к Уилсону. Я тоже присоединился к ним.

— Ты взял с собой инструменты? — спросил меня Френчи. — Хорошо. Мы сейчас отключим сигнализацию.

И через пару минут проворные маленькие пальцы французика, колдовавшие над электрической проводкой, действительно добились эффекта. Мы легко раздвинули створки ворот и вкатили «Ситроен» во двор фабрики, и снова закрыли ворота.

Джек Уилсон, в прошлом удачливый квартирный вор, быстро отыскал нужное окно и успешно продемонстрировал свои способности по открыванию. Я и Френчи с помощью небольшой лестницы проникли через окно в здание и, спустя несколько минут, прикрепили плитки гелинита к сейфу. Потом мы набросили на сейф несколько одеял и укрылись в безопасном месте. Френчи достал взрыватель.

— Кажется, все готово, — выдохнул он. — Ну, поехали!

Раздался приглушенный взрыв. Мы стряхнули с плеч град осколков штукатурки, металла, деревянных панелей и куски обгоревшего тряпья, затем бросились к развороченному сейфу, чтобы наполнить предусмотрительно взятые парусиновые мешки пачками купюр — однофунтовых, пятерок, десяток, двадцаток, — плюс многочисленными полиэтиленовыми пакетиками, содержавшими монеты достоинством в пятьдесят пенсов. Френчи заливался тихим смехом, глядя на наш «улов», видимо, поражаясь, с какой легкостью можно украсть деньги у англичан.

Наконец, мы наполнили мешки всем, что находилось в сейфе и, подбежав к окну, передали их ожидавшему снаружи Уилсону. У него хватило ума развернуть «Ситроен» в сторону ворот после того, как он услышал глухой взрыв. Мы побросали мешки в багажник и на заднее сиденье автомобиля. Затем я подбежал к воротам и открыл их.

Собака все еще спала, и на улице не было ни души. Я просигналил, и Френчи выехал на проезжую часть. Быстро закрыв ворота, я подбежал к машине и плюхнулся на переднее сиденье рядом с водителем.

— Хмм… Тебе, я вижу, очень хочется убраться отсюда поскорее, — усмехнулся французик.

— Да, ты угадал, — отозвался я.

— Он прав, Френчи, — добавил Уилсон. — Сматываемся. И поскорее.

Френчи вел «Ситроен», строго придерживаясь лимита скорости.

— Всегда следует вести машину осторожно, строго соблюдая правила движения, — сказал он. — Если полиция и заметит нас, они решат, что мы задержались в клубе, ресторане или еще где-нибудь. Они, разумеется, могут попытаться остановить нас, если мы превысим скорость или проедем перекресток на красный свет. Во всяком случае, вы можете быть спокойны. Пока я за рулем, ни один фараон ничего не заподозрит.

И в этот самый момент мы проехали открытый участок улицы, где у тротуара одиноко стояла полицейская машина.

— Вы видите, мои дорогие, — улыбнулся Френчи, — мы в полной безопасности.

— Не говори «гоп», Френчи! — рявкнул Уилсон с заднего сиденья. — Лучше нажми на педаль газа. Они следуют за нами.

— Что?… Не может быть! Черт побери! — Френчи в панике нажал педаль до отказа.

«Ситроен» рванулся вперед, и полицейский «ягуар», следовавший за нами как покорный спаниель, не ускоряясь, бросился в погоню как дикая пантера. Полицейские включили синюю «мигалку» и сирену.

Все было кончено в течение нескольких минут. Водитель-полицейский знал свое дело лучше, чем Френчи. На загородном шоссе нас загнали в кювет, и «ситроен» остановился. Полицейские подошли к нашей машине и уставились на меня, сидевшего рядом с Френчи. Я узнал обоих. Это были те фараоны, которые задержали меня за превышение скорости.

— Вам не следовало убегать от нас, — сказал один из них. — А теперь мы знаем, что ваша компания что-то натворила. — Полицейский указал на один из парусиновых мешков, лежащих на заднем сиденье. — Мы начнем с того, что посмотрим, что в этих мешках.

— Ладно, ладно, — прервал я его раздраженно. — Но что вызвало у вас подозрение, фараон?

— Вначале мы подумали, что ты сидишь за рулем, — последовал ответ. — Ведь у нас, в Англии, правостороннее движение. Поэтому мы спокойно за вами поехали, чтобы просто проследить, не будешь ли ты нарушать правила уличного движения. Но, когда ваша машина резко увеличила скорость, мы заметили, что это «Ситроен», французская марка, где рулевое управление находится перед левым сиденьем, не перед тем, на котором ты сидишь. Значит, вел машину не ты, а он, — полицейский ткнул пальцем в сторону французика. — Именно это и подсказало нам, что тут что-то не чисто.

Джек Ритчи

Блеф

Поскольку ничего лучшего не оставалось делать, я перемешал карты, прежде чем попытаться сделать новый расклад.

Долговязый, которого они звали Хэнг, уставился с угрюмым видом в окно хижины. Фред, настоящий крепыш, крутил настройку портативного радиоприемника, пытаясь поймать бюллетень местных новостей.

Третий, лицо которого украшали холеные усы и который, по-видимому, верховодил остальными, сидел за столом и следил, как я раскладываю пасьянс.

— Что заставляет тебя жить в этом проклятом углу? Чем ты здесь занимаешься? — спросил меня усатый.

— Зимой хожу на охоту, ставлю капканы. Иногда ловлю рыбу. Кое-что выращиваю. Самое необходимое, — добавил я, поднимая голову.

Глаза главаря смотрели на меня подозрительно, губы его чуть были раздвинуты постоянной усмешкой.

— Ты слишком спокоен, — заметил он.

— Я пока не вижу причин для особого волнения, — ответил я ему, пожав плечами.

— Ты на правильном пути, — обнажил пошире зубы усатый. — Делай все так, чтобы я был спокоен, и с тобой ничего не случится до второго пришествия.

Эта троица представляла собой вооруженную банду. Они совершили налет около полудня. Теперь они нагрянули в мою хижину. Я их не интересовал. Просто я оказался там, где они хотели укрыться.

— Я бы чего-нибудь перекусил, — сказал Фред, уменьшая звук радиоприемника.

— В чулане висит окорок. Отрежьте себе сколько хотите, но возьмите с собой фонарь. Там нет ни окон, ни электрического света.

Фред достал из ящика стола большой кухонный нож. Он принес около трех фунтов мяса из моих запасов и положил на стол.

— Пожарь это, — приказал он мне.

Я подошел к рукомойной раковине, обмыл мясо и стал разрезать на толстые ломти. Главарь повернулся к радиоприемнику, вслушиваясь в трансляцию вечерних новостей.

Порезав мясо, я снял со стены большую сковороду.

— В новостях довольно точно указаны ваши приметы, — невозмутимо заметил я. — На мой взгляд, вы излишне наследили.

— Не твоего ума дело, — вмешался Фред.

— Просто я думаю, что вы слегка переперчили, — спокойно продолжил я, закуривая сигарету. — Например, не было никакой необходимости убивать кассира. Джим Тернер был очень покладистым. Он не оказал бы вам сопротивления.

— Банк в твоей округе похож на проходной двор, — сказал Фред, садясь на свой стул. Насколько нам известно, его уже один раз ограбили в прошлом году?

— Да, было такое. Местные люди думают, что Билли Стивенс провернул это дельце. После ограбления никто его не видел.

Хэнк выключил радио.

— Если бы колымага нас не подвела, мы бы сейчас были уже в Чикаго.

Я стряхнул пепел сигареты на пол.

— Мне кажется, вам повезло, что ваш автомобиль сломался. В противном случае почти наверняка вы бы угодили в одну из засад на дорогах. Вы нездешние. Вы, горожане, воображаете, что здесь легко грабить, потому что жилье расположено далеко одно от другого. Но абсолютно все полицейские машины в нашем округе снабжены радиопередатчиками.

— Однако твой приятель Билли все-таки улизнул! — возразил Фред.

— Он родился здесь. Он знает дороги, которых нет на карте… Надеюсь, вы бросили свою машину в надежном глухом месте, где ее не найдут, — сказал я, подкладывая поленья в печку.

— И у нас, «горожан», достаточно своей хитрости. Никто не узнает, что мы были здесь, когда мы отсюда смоемся.

С этими словами Хэнк открыл дорожную сумку, которую они принесли, и выложил из нее на стол пачки банкнот. Довольная ухмылка слегка укоротила его длинное лицо.

— Восемнадцать тысяч! — воскликнул он.

Разогревая две банки консервированных овощей и готовя кофе, я, тем не менее, прокомментировал.

— На каждого приходится по шесть тысяч. Если вы разделите сумму поровну и если вы заранее так договорились…

— Не суй свой нос в наши дела, — сердито заметил главарь, зыркнув глазами в мою сторону.

— Я и не думал этого делать, — возразил я, широко улыбаясь. — Однако шесть тысяч — кругленькая сумма. Ровно столько зарабатывает в год водопроводчик, если он берет сверхурочные.

Перевернув куски мяса на сковородке, я закончил свою мысль:

— Выглядит довольно смешно, что вы оказались в одной компании с водопроводчиками.

Усатый нахмурил брови и отодвинул свой стул.

— Уберите деньги и давайте пожуем.

Я разложил по тарелкам жареное мясо.

— Когда мы доберемся до города, — сказал Хэнк с набитым ртом, — я позволю себе все самое лучшее, что там есть. Сочную телятину. Лучшие сорта виски. Красивых женщин.

Я открыл банку консервированного молока и поставил ее на стол и затем спросил:

— Извините, может быть, мой вопрос покажется вам глупым, но что вы собираетесь сделать со мной?

— Тебе не следует беспокоиться, — ответил Фред, чуть обнажив в улыбке зубы. — Все предусмотрено.

Когда они покончили с едой, Хэнк, ковыряясь спичкой в зубах, предложил:

— А что, если нам сыграть в покер по двадцать пять центов за очко? Надо как-то убить время.

Я подошел к этажерке, чтобы взять колоду карт. Пользуясь тем, что все трое пересчитывали деньги, я незаметно вытащил из колоды туза пик и сунул его в карман.

Затем я приготовил себе сэндвич из куска мяса и ломтя хлеба и подсел к столу, чтобы наблюдать за игрой.

Фреду не везло, он проигрывал одну сдачу за другой Хэнку, которому шли в руки козыри. Я незаметно вытащил из кармана туза пик и прижал его коленом к низу стола.

— Иногда можно судить о человеке по тому, как он играет в покер, — как бы невзначай заметил я. — Особенно когда играют честно.

Главарь положил оставшиеся у него две карты:

— Ты заметил что-нибудь интересное?

Выждав несколько секунд, я намеренно прокашлялся.

— Нет… Мне кажется, что нет.

Фред пристально посмотрел на меня. Затем он сгреб карты, и стал пересчитывать колоду. Опустив колено, я позволил карте упасть на пол. Фред постучал кончиками пальцев по столу.

— Не хватает одной.

— Так вот же она! — воскликнул я, заглянув под стол. — Кто-то случайно смахнул ее. А она бы вам очень пригодилась при последней сдаче, — добавил я, улыбаясь Фреду. Жаль, что ее не было в колоде.

Фред задумчиво посмотрел на Хэнка. Я понял, что с покером на сегодня покончено. Бросив взгляд на мои часы, я пробормотал:

— Здесь только одна кровать, и мне думается, что вы ее не уступите мне. И кроме того двоим из вас придется спать на полу. Не разыграть ли вам в карты, кому достанется кровать?

Искоса посмотрев на сообщников, усатый встал из-за стола, уселся на кровать и принялся снимать ботинки.

— Ну вот, проблема и решена, — заметил я, обращаясь к Хэнку и Фреду.

Главарь, покачивая ботинком в руке, посмотрел в мою сторону.

— Ты будешь спать в чулане. Нам очень не понравится, если кто-то проломит нам головы топором, пока мы спим, понимаешь?

Я зажег запасной фонарь, взял свободное одеяло и удалился в чулан. Дверь за мной закрыли, и я услышал, как один из моих непрошенных гостей задвинул засов.

Надо сказать, что вся моя хижина состояла из одной единственной комнаты и этого чулана, пройти в который можно было только из комнаты. Задняя стенка чулана упиралась в отвесный проем, проделанный в склоне горы.

Я подождал примерно два часа, пока они уснут. Затем, выбрав из набора инструментов маленькую кирку, я принялся копать землю перед дверью. Когда квадратная глубиной в двадцать сантиметров яма была готова, я положил в нее самый большой заряженный капкан, с помощью которого прошлой зимой я отловил черного медведя. После этого я положил сверху на капкан кипу соломы, осторожно разровнял ее, засыпал легонечко землей, так чтобы соломы не было видно. Чтобы замаскированный капкан не сработал раньше, чем нужно, я накрыл его деревянными досками.

Порывшись в углу ящика с картофелем, я вынул оттуда целлофановый пакет с моими деньгами. Отсчитав двадцать долларовых банкнот, я свернул их в трубочку и сунул в карман.

Ночь я провел, сидя на стуле и размышляя, что мне нужно сделать утром.

Примерно в восемь часов утра Хэнк открыл дверь, и я вышел из чулана.

— Доброе утро, — поприветствовал я непрошенных гостей с наигранной веселостью.

Главарь все еще спал на кровати, но Фред уже сидел за столом. Очевидно, что проведенная им на полу ночь повергла его в плохое настроение.

— Приготовь нам кофе, — сказал он сухо.

Не переставая улыбаться, я приступил к приготовлению завтрака. Я подошел к стенному шкафу, взял несколько яиц оттуда и оставил дверцу шкафа открытой, чтобы они могли увидеть стоявшую на одной из полок четырехлитровую бутыль. Запах жарившейся ветчины разбудил усатого. Зевая, он похлопал себя по карманам в поиске пачки сигарет.

— Хороший сон и прекрасный воздух — самое лучшее средство, чтобы снять, как рукой, всякую усталость, — поприветствовал я главаря.

— Что у тебя в той бутыли? — хмуро спросил Фред.

— Там спиртное, но слишком крепкое, чтобы пить по утрам, — ответил я ему. — Если у вас, конечно, желудок из железа…

— Принеси-ка бутыль сюда, — приказал Фред.

Вытащив пробку, он понюхал содержимое. Затем налил полный стакан и залпом осушил его. Поперхнувшись, Фред сказал:

— Ты сам изготовляешь это?

— А кто мне может запретить?

Когда все поели, я сел за стол и рассеянно стал тасовать колоду карт.

— А не сыграть ли партию в покер? — предложил я.

Фред, глотнув снова виски, внимательно посмотрел на Хэнка.

— Почему бы и нет? Всегда приятно развлечься с друзьями.

Я положил несколько монет на стол.

— Сначала пересчитаем карты.

В этот самый момент Хэнк в свою очередь выпил виски.

— Сколько времени мы проторчим здесь? — спросил он.

— Два дня, — отозвался главарь.

— А мне кажется, что нам следует убраться отсюда немедленно, — ворчливо возразил Хэнк. — Проявив немного терпения, я думаю, мы добудем себе какую-нибудь машину там, на перевале.

— Мы останемся здесь до тех пор, пока я вам не скажу, что настало время смываться, — резко оборвал его главарь, поднимая глаза от своих карт.

В течение нескольких секунд они сверлили друг друга взглядами. Затем Хэнк отвернулся.

— Легко определить, кто из вас верховодит, — заметил я.

Наполнив свой стакан, Хэнк выругался в мой адрес. Он снял с себя пиджак и бросил его на кровать поверх спортивной куртки главаря.

Примерно через полчаса Хэнк стал выигрывать. Когда в очередной раз он переблефовал на значительное число очков главаря, я сказал:

— Пожалуй, и я выпью немного виски. Оно приносит удачу Хэнку.

— Налей и мне стакан, — приказал шеф, бросив на пол окурок и раздавив его каблуком.

Из семи сданных мне карт я сбросил в колоду четверку, встал из-за стола и отошел в другой конец комнаты за кувшином с водой. Поглощенные игрой остальные не обратили на меня внимания. Я вытащил из моего кармана свернутые в трубочку банкноты, расправил, их и положил в карман пиджака Хэнка, валявшегося на кровати.

Они начали новый круг, когда я вновь уселся на свое место. На кону было около сорока долларов. Главарь, сделав недовольную гримасу, сложил свои карты и бросил их в колоду. Фред и Хэнк продолжали поднимать ставки. Наконец, Фред уступил. Насмешливо улыбаясь, Хэнк раскрыл карты: четыре девятки.

Весь покрасневший Фред бросил в сердцах свои карты на стол.

— Угораздило же меня ввязаться в игру при таких обстоятельствах!

Разгневанный на этот раз Хэнк нагнулся над столом.

— Что ты конкретно имеешь в виду? — прорычал он.

Фред, покачиваясь, встал и выхватил автоматический пистолет из кобуры, укрепленной под мышкой.

— Постоянно выигрывает лишь тот, кто нечист на руку.

С серьезным лицом главарь тоже вскочил на ноги.

— Убери немедленно пистолет!

Фред немного опустил дуло.

— Мы совершили ошибку, взяв в дело этого прохвоста, — продолжал он бушевать. — В конце концов что мы о нем знаем?

Я подошел к кровати, взяв пиджак Хэнка, где я спрятал деньги.

— Ваш пиджак, Хэнк. Мне кажется, он вам немного тесноват. — С этими словами я тряхнул пиджаком. Стопка банкнот выпала из кармана и привлекла всеобщее внимание. Фред отреагировал первым. Он с яростью посмотрел на Хэнка.

— Прохвост! Я знал, что в кассе было больше, чем восемнадцать тысяч!

С открытым от удивления ртом Хэнк уставился на банкноты.

— Это ты перекладывал деньги из сейфа в сумку! — заскрежетал зубами Фред. — Тебе я передал ключи кассира!

Видимо, понимая, что происходит, Хэнк решительно возразил.

— В первый раз я вижу эти деньги!

Пистолет в руке Фреда дважды выстрелил. Хэнк подскочил, повернулся вокруг себя и замертво упал на пол. Все еще дрожа от ярости, Фред посмотрел на труп. С напряженным лицом главарь тоже уставился на мертвого Хэнка.

Между тем я, все еще державший в руке пиджак убитого, незаметно бросил этот пиджак на кровать и взял вместо него спортивную куртку усатого. Потрясая на этот раз ей, я сказал:

— Ну вот. Вам остается решить, кому достанется этот трофей!

Они обернулись ко мне, и глаза Фреда засверкали при виде куртки.

— Дай-ка я поближе посмотрю! — Он вырвал у меня куртку и повернулся к главарю. — Это твоя куртка! — зарычал Фред.

Я попятился в сторону двери, ведущей в чулан. Усатый нахмурил брови. Явно сбитый с толку он перевел взгляд с куртки на меня. Видимо, что-то стало проясняться в его голове.

— Не будь простофилей, Фред. Неужели ты не понимаешь, что здесь происходит?

Но разъяренный сообщник его не слушал.

— Не делай глу… — усатый не успел договорить. Пистолет Фреда выстрелил снова. Я нырнул в чулан и захлопнул за собой дверь. Тут же, наклонившись в темноте, я убрал в сторону доски, положенные мною над капканом. Затем я притаился, укрывшись за ящиками с картофелем.

Прошло меньше полчаса, прежде чем Фред открыл дверь. Его фигура четко вырисовывалась в проеме, освещенная снаружи. Одной рукой он держался за косяк, в другой был пистолет.

Я затаил дыхание и бросил в него картофелиной, которая угодила ему в грудь. Грохот выстрела раздался в темноте. Выругавшись, Фред сделал один шаг вперед. Еще один шаг, и его нога попала в медвежий капкан, щипцы которого с лязгом сомкнулись. Фред завопил от невыносимой боли.

Я осторожно снял со стены топор и приблизился к нему. Он стоял на коленях, тщетно пытаясь разжать обеими руками щипцы. Я взмахнул топором. Одного удара оказалось достаточно.

Подняв с земли автоматический пистолет Фреда, я заглянул в комнату. Главарь был также мертв, как Хэнк и Фред.

Я подошел к столу и выпил стакан виски. Мне предстояла нелегкая работа: перетащить три трупа в лес и закопать их.

Но я точно знал, где это лучше сделать. Глубокое ущелье, что начиналось в нескольких десятках метров от моей хижины, — идеальное место. Это я знал наверняка.

Ведь именно там, примерно год назад, я закопал труп Билли Стивенса, вместе с которым я ограбил банк. Нам удалось тогда взять только пять тысяч, что показалось мне маловато для раздела поровну.

Я достал из-под кровати сумку, которую вчера вечером поставил туда усатый, чтобы взглянуть на мою новую добычу.

Джеймс Пейслоу

Я должен вернуться

Меня зовут Томас, и я отбываю пятилетний срок заключения в тюрьме города Б…, и мне совершенно необходимо вернуться домой как можно скорее. Между тем со мной хорошо обращаются. Не заставляют работать, лишь управляющий тюрьмой попросил меня приглядывать за его автомобилем и за казенным грузовиком. Я согласился, во-первых, потому, что я хороший автомеханик, во-вторых, здесь не принято говорить «нет» представителю властей. Я также взял на себя обязанность ремонтировать тюремную стиральную машину довольно старой модели. По натуре я вежлив и уважителен, и эти качества поспособствуют, надеюсь, снижению моего срока наказания. Ведь, повторюсь, я должен вернуться домой как можно скорее.

Все началось идиотским образом. Но прежде всего обязан пояснить вам, что с десятилетнего возраста я остался сиротой, и меня приютил мой дядя Эндрю, который и определил меня сначала в профессиональное училище, а затем устроил на работу в гараж грузовых машин, принадлежащий мистеру Лефорту.

Мне исполнилось девятнадцать, когда кончилась война, и моя военная служба проходила спокойно в транспортных войсках. Затем я возвратился жить в дом дяди Эндрю, прирожденного пройдохи, скупердяя и вместе с тем богомольного, строгих нравов, напичканного всякими принципами, подобно настоящему протестанту. Я отдавал ему все мое жалованье, и у него все же хватало доброты на то, чтобы оставлять мне несколько долларов, на которые я мог иногда выпить стакан вина после работы или сходить в кино, но не в каждое воскресенье.

Мы жили в десяти милях от города, в маленькой деревне, где все знали друг друга. У меня было достаточно, друзей и столько же подружек, не возражавших прогуляться со мной. Но, как это бывает, интересовала только одна. Увы, Джейн, этой девушке, я совершенно не нравился. И именно из-за нее я здесь.

Несколько раз я пытался пригласить ее в кино или на танцы. Бесполезно. Она предпочитала встречаться с каким-то городским типом, старше ее на семь лет, который, как мне казалось, больше прохлаждался у нас в деревне, чем находился где-нибудь на работе.

Поэтому я, в конце концов, образумился и охладел к Джейн. Через некоторое время я увлекся дочерью моего хозяина, довольно приятной блондинкой, чьи темно-карие глаза посматривали на меня не без удовольствия.

«Прощай, Джейн!» — подумал я. Но не тут-то было. Эта язва словно прилипла к моей душе и делала все, чтобы распалить меня. И поскольку Джейн жила по соседству, мне было крайне трудно избегать встречи с ней. Она говорила моим приятелям, что я в нее втюрился, и те посмеивались надо мной.

Это случилось вечером весной. Я возвращался домой, и она уже поджидала меня, стоя на тротуаре у крыльца своего дома. Джейн очень любезно поздоровалась и даже пригласила зайти к ней. Да, чуть не забыл сказать, что ее отец, работавший лесничим, неделями пропадал в чащобах дикой растительности и редко объявлялся у себя дома. Я отказался наотрез. И тогда она стала осыпать меня всякими оскорблениями вплоть до намеков на якобы мою мужскую неспособность. Я, разумеется, разъярился и влепил ей увесистую пощечину. Она потеряла равновесие и упала, ударившись головой о каменную ступеньку крыльца. Всю эту сцену видели люди, сидевшие в кафе напротив. И когда ее подняли, она уже была мертва.

Толстый Оскар, наш деревенский «лягавый», арестовал меня и отвел в свой дом, откуда позвонил в город. Ожидая, когда прибудет полицейская машина, мы сидели на кухне и обсуждали «несчастный случай», как выразился этот славный лентяй.

На предварительном слушании дела я объяснил судье происшедшее, и, поскольку, у меня не было своего адвоката, мне его назначили. И мне повезло!

О, что это был за адвокат! Едва усевшись на мою койку в тюремной камере, он тут же предложил мне пачку сигарет и тем самым воодушевил меня поведать всю драму.

— Превосходно, — сказал он. — Дело ясное, можешь на меня рассчитывать. Тебе нечего опасаться. Построим защиту чисто в американском духе: то, что произошло, не имеет вины, «форс мажор» или рука судьбы, так сказать.

И вот наступил день суда.

Когда закончились формальности, и я откровенно ответил на вопросы судьи и прокурора, мой адвокат заставил выступить полдеревни в качестве, как он выразился, «свидетелей нравственности». Мои приятели забросали меня словесными цветами. От их похвал я даже покраснел. Мой хозяин тоже явился.

— Хороший, усердный работник, — сказал он. — В гараже мастер на все руки.

Его дочь, сидевшая в зале, одарила меня лучезарной улыбкой.

Очевидцы происшедшего тоже дали показания в мою пользу. В конце процесса вновь поднялся мой адвокат. Мне кажется, я могу дословно воспроизвести то, что он сказал:

— Господа присяжные. Вы видите на скамье подсудимых сироту, которого с десяти лет воспитывал престарелый дядя. Этот сирота боготворил своего единственного родственника. На мне лежит нелегкая обязанность сообщить моему подзащитному нечто такое, о чем он не ведал, что от него тщательно скрывали, пока он находился шесть месяцев в тюремной камере, ожидая суда.

Томас, в тот вечер, когда ты возвращался домой, тебя ожидало трагическое известие. Если бы тебя не остановила Джейн, ты бы вошел в свой дом и увидел бы горячо любимого тобою дядюшку мертвым. Смерть наступила от отравления газом, наполнившим кухню. Видимо, несчастный старик открыл кран трубы и забыл зажечь плиту.

Отлично помню, как убитый горем, я поднялся во весь рост со скамьи подсудимого и тут же рухнул на нее, закрыв лицо руками. По залу побежал шепот сострадания. Когда все стихло, мой адвокат продолжил речь. Он напомнил присяжным о моем нелегком детстве, о моей прилежной учебе и безупречной службе в армии, о показаниях свидетелей… Концовка его речи была просто превосходна:

— Господа присяжные. Вы знаете, что представитель обвинения потребовал чуть ли не смертной казни для моего подзащитного. Я напомню вам, что восемь месяцев назад поблизости произошло убийство торговца лошадьми. Это чудовищное преступление было совершено с целью ограбления. Преступник до сих пор не найден. Но, если бы его поймали, прокурор, несомненно, потребовал бы и для него смертной казни. И в этом случае был бы прав. Однако, вы, господа присяжные, обязаны видеть разницу между зверским убийством и пощечиной, которая случайно явилась предпосылкой наступивших затем по воле судьбы непоправимых последствий. Да, мой подзащитный потерял над собой контроль. Но вы хорошо знаете, что он подвергся провокационным оскорблениям со стороны его соседки. И это не его вина, что она мертва. Она вынудила его ударить ее по лицу. Ударить, возможно, в первый раз в жизни.

Поэтому, господа присяжные, я прошу вас оправдать Томаса, ибо те шесть месяцев, которые он провел в тюрьме, — вполне достаточное наказание за то, что он совершил, наказание, которое он будет нести как крест всю свою дальнейшую жизнь.

Признаться, я не идеализировал присяжных и не удивился тому, что меня осудили на пять лет.

Мой адвокат зашел в тюрьму попрощаться со мной и как бы невзначай заметил:

— Один человек просил меня кое-что передать тебе на словах. Речь идет об инспекторе полиции, женихе Джейн. «Скажи Томасу, что я докопаюсь», — сказал инспектор.

Теперь вам, надеюсь, ясно, почему я должен вернуться домой как можно скорее. Ибо если этот «лягавый» проникнет в дом раньше меня, то он, возможно, найдет принадлежащий убитому мною барышнику бумажник, полный купюр, частично запачканных кровью. Тот самый бумажник, который обнаружил под моей подушкой дядя, имевший скверную привычку рыскать повсюду. Богобоязненный кретин, изъявивший желание меня разоблачить. Вы понимаете, у меня не было выхода. Я оглушил его и открыл газ, после чего отправился, как обычно, на работу. Но Джейн из своего окна видела все, что произошло на кухне, и именно поэтому она поджидала меня в тот вечер, стоя на тротуаре у своего крыльца.

Джек Ритчи

Перст судьбы

Мы терпеливо выслушали Джеймса Уотсона, огласившего завещание. Положив текст документа перед собой на стол, он сказал:

— Ваш дядя очень любил этот дом и его окрестности. Он надеялся на то, что, если его племянники проведут здесь год вместе, возможно, один из них останется жить в этом доме навсегда и будет поддерживать в нем надлежащий порядок.

Орвилл Кроуфорд нахмурил брови.

— Жить здесь целый год втроем? Это невозможно!

Фреди согласно кивнул.

— Мы ненавидим друг друга. О наших чувствах знал дядя Бэнтени. Вполне вероятно, мы убьем друг друга, не пройдет и года.

— И тем не менее, — заметил Уотсон, — в завещании особо подчеркивается воля умершего, чтобы вы жили вместе в этом доме в течение года. И если кто-либо из вас не выполнит этого условия до истечения установленного срока, его доля наследства автоматически переходит к остальным живущим. — Тут адвокат быстро поправил себя. — То есть к тем, кто останется.

В завещании содержался еще один интересный пунктик, и Уотсон не отказал себе в удовольствии повторить его.

— И, конечно же, если никто из вас не сможет прожить и этом доме целый год… по той или иной причине…, все состояние и таком случае будет принадлежать Аманте Дезфаунтейн.

Естественно, при этих словах мы уставились на Аманту. Темноволосая, чуть выше среднего роста она выглядела совершенно невозмутимой. Она состояла в должности экономки четыре месяца, предшествовавшие смерти дяди. Возраст ее точно определить было трудно, но, по-моему предположению, она недавно пересекла тридцатилетний рубеж. И мне показалось, что в ее черных непроницаемых глазах сверкнула искра усмешки.

Повернувшись к Уотсону, я спросил:

— После смерти дяди производилось вскрытие тела с целью выяснения причин его кончины?

Адвокат нехотя пробормотал:

— Да, вскрытие производилось.

— Разве такие медицинские процедуры практикуются в подобных, отдаленных от цивилизованного мира, местах, когда умирают старые, страдающие болезнями люди?

Уотсон бросил быстрый взгляд на Аманту, прежде чем ответить на второй мой вопрос.

— Обычно этого не делают. Но ваш дядя специально настоял на том, чтобы в случае его смерти вскрытие производилось.

— И какой же результат?

— Смерть от естественных причин, — заявил Уотсон категоричным тоном. — Вне всякого сомнения. Медицинский эксперт, производящий вскрытие, — отличный специалист, в своих выводах абсолютно убежден.

Я вновь посмотрел на Аманту. По ее лицу пробежала усмешка…

Здесь надо сказать, что Фреди, Орвилл и я отдаленно связаны друг с другом и обязаны родством только дядюшке Бэнтени. Мы не братья, даже не двоюродные братья, и только Орвилл носит фамилию Кроуфорд.

Он рано начал лысеть, возглавии фирму в Новом Орлеане по собиранию сомнительных долгов. И хотя он находит удовлетворение в своей деятельности, его несколько раз кусали разные собаки, пока он обучился своему ремеслу.

Фредди Мередит предпочитает галстуки бабочкой и носит спортивные пиджаки. Он преподает живопись в частной женской школе. Я в числе немногих знаю, что обе его жены погибли от электрошока, когда они принимали ванну.

Я сам недавно достиг сорокалетия, хотя некоторые мои знакомые говорят, что выгляжу старше. В этом, возможно, виноваты мои манеры. Небольшое наследство, полученное от почившего отца, позволяет мне не работать и тратить время на развитие интеллекта. Признаться, по натуре я — эгоист в определенной степени, но только в сравнении с другими. Поэтому меня расстраивает лишь мысль о том, что не могу взглянуть на обратную сторону Луны…

— Я не представляю, как смогу не заниматься делами моей фирмы целый год. — Орвилл протер носовым платком очки в роговой оправе.

Фредди тоже подал голос, высказав свое возражение:

— А как я могу получить в школе отпуск на год? Меня, скорее всего, уволят. К тому же, одна из моих учениц, кажется, проявляет способности к… — Он тяжело вздохнул.

Это были показные отговорки, и я счел целесообразным не высказываться в подобном духе. Ведь доля каждого из нас составляла миллион долларов, а за эту сумму можно отложить любые дела, отказаться от возможной новой жены или даже от собственной свободы.

— Эдгертон и я поселимся на втором этаже восточной стороны особняка, — сказал я, обращаясь к Аманте.

Когда она вышла, чтобы распорядиться, Фредди раздраженно спросил Уотсона:

— Какого дьявола дядюшка Бентени включил ее в завещание? Ведь она здесь всего четыре месяца. Не думаете ли вы, что он и она…?

— Мне ничего не известно, — отрезал адвокат.

Я так не думал. От дядюшки Бентени, насколько я его знал, можно было ожидать всякое. Но у меня сложилось убеждение, что Аманта вряд ли согласилась бы на двусмысленную игру.

— И кто же она, эта Аманта Дезфаунтейн? — спросил Орвилл.

Уотсон положил завещание и другие бумаги в большой конверт. Затем приладил бечевку к сургучной печати и посмотрел на то, что у него получилось. Наконец, прокашлявшись, заметил:

— Она была осуждена за убийство, но затем помилована. Насколько мне известно, миссис Дезфаунтейн носит фамилию мужа, которого она убила. Она вышла замуж в семнадцать лет. Мистер Дезфаунтейн был значительно старше ее… Ему было за пятьдесят, точнее говоря. Он умер спустя три месяца после бракосочетания. Его родственники настояли на вскрытии, и обнаружилось, что он отравлен. Будучи допрошенной, миссис Дезфаунтейн признала, что дала мужу смертельную дозу. — Уотсон надел свою шляпу и добавил: — Она провела четырнадцать лет в тюрьме, и только восемь месяцев назад ее помиловали.

— И дядюшка Бентени нанял ее?! Разве он не знал, что она собой представляет?! — возмущенно воскликнул Орвилл.

— Да… Он знал. По правде говоря, я думаю, что он… Эээ… Искал кого-нибудь вроде нее, так сказать, — умозаключил Уотсон.

Я мысленно поздравил дядюшку Бентени, размышляя над его хитроумным замыслом. Где бы он ни был — в раю или в аду, — если он уже там адаптировался, он, несомненно, сейчас похихикивал.

Дело в том, что дядюшка Бэнтени нас презирал, как презирал всех и всякого по исключительно той причине, что был слишком богат и злонравен. Он мог бы, если бы захотел, завещать все свои деньги благотворительным организациям. Он бы так, вероятно, и поступил, если бы верил, что таковые организации существуют. Но подобные завещания часто оспариваются. И, думается мне, дядюшка, соглашаясь с неизбежным, изобрел свой метод, как рассчитаться с законными наследниками.

— Уотсон, не хотите ли вы сказать, что мы должны питаться в этом доме? Есть то, что эта женщина нам приготовит? — воскликнул побледневший Фредди.

— Миссис Дезфаунтейн непосредственно не занимается кухней, — попытался успокоить его Уотсон. — Для этого в доме есть повара. Она наблюдает за хозяйством и отдает соответствующие распоряжения. Однако, если вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства, если кто-нибудь из вас… Тогда, конечно же, я буду настаивать на вскрытии.

— Я ее немедленно уволю, — заявил решительно Орвилл.

— Вы этого сделать не можете, — улыбнулся Уотсон. — Завещание особо оговаривает, что она остается на должности экономки в течение года. В противном случае все вы лишаетесь наследства.

Когда адвокат ушел, я поднялся наверх в мои апартаменты.

В присутствии Аманты две горничные завершали уборку в комнатах.

Я обратился к экономке:

— Мне бы хотелось поставить вас в известность, что я предпочитаю завтракать здесь. Эдгертон будет забирать еду из кухни.

— Я могу распорядиться, чтобы вам ее приносили.

— Благодарю вас, но только Эдгертон знает, как приготовить кофе по моему вкусу и, к тому же, он будет спускаться по другим делам.

Некоторое время мы молча разглядывали друг друга. Она слегка улыбнулась.

— Этот Эдгертон, он что, выполняет обязанности опробователя вашей еды?

Признаться, мне несколько затруднительно описать ее вам. Сказать, что она привлекательна — слишком мало. Прекрасна? Не то… Я бы определил так: ее тело и ум гармонировали друг с другом, что встречается, на мой взгляд, довольно редко.

— Исключая приготовление кофе, — заметил я. — все остальное я оставляю на ваше усмотрение. Если к завтраку будет ветчина или отварное мясо, желательно подавать с томатным соусом. Не откажусь и от апельсинового сока. Но запомните: утром я никогда не ем рыбу.

Вечером того же дня, за обедом, когда я уже приготовился отправить в рот ложку куриного бульона, Орвилл остановил меня.

— Подожди, Чарльз.

— В чем дело? — Тут я заметил, что ни Орвилл, ни Фредди не притронулись к еде и не собирались этого делать.

— Как мы можем быть уверены, что все это безопасно? — махнул рукой в сторону стола Орвилл.

Я уставился на жидкость в моей ложке.

— Думаю, что вряд ли Аманта отравит нас в первый же вечер нашего пребывания здесь.

Орвилл не разделял моего оптимизма.

— Не знаю, не знаю. Убежден, что большинство отравительниц — непредсказуемые особы. Фредди и я обсуждали наши проблемы, и кое-что мы придумали. В качестве меры предосторожности.

В этот момент в столовую вошла Аманта и критически оглядела поданные блюда.

— Мне думается, что все в порядке? — полуспросила она.

Орвилл улыбнулся:

— А мы только что хотели послать за вами. Надо обсудить что-то очень важное.

— Что же?

Орвилл, тщательно выбирая слова, продолжил:

— Миссис Дезфаунтейн, не кажется ли вам, что получить кругленькую сумму в сто пятьдесят тысяч долларов предпочтительнее, чем тюрьма в глухой лесистой местности?

— Орвилл, вероятно, имеет в виду, — вмешался Фредди, — что каждый из нас, то есть он, я и Чарльз, не прочь подарить вам пятьдесят тысяч долларов по истечении года, так?

— В конце концов вы были прилежной и верной экономкой дядюшки Бэнтени целые… э… четыре месяца, и мы чувствуем потребность вознаградить вас за это, — потер ладони Орвилл.

Аманта чуть-чуть улыбнулась.

Орвилл продолжил:

— Посмотрите правде в глаза, миссис Дезфаунтейн. Если все мы…или только один из нас…переживет этот год, вы ничего не получите из наследства. Ни цента. Мы думаем, что это было бы несправедливо.

Глаза Аманты засверкали. Она едва удержалась от смеха.

Орвилл же утвердительно кивнул.

— Да. Мы полагаем, что сто пятьдесят тысяч долларов вы заслуживаете. Наличными. Без всяких формальностей.

— И, ожидая нашей награды, — радостно воскликнул Фредди, — вы, конечно же, не сделаете ничего такого, что может привести вас…на электрический стул. Ничего непоправимого, я хотел сказать.

Аманта улыбнулась.

— Мистер Кроуфорд, вы согласны дать мне пятьдесят тысяч?

— Вне самого сомнения.

Она повернулась к Фредди.

— А вы?

— Разумеется. Я вовсе не хочу, чтобы меня отравили.

Тогда Аманта посмотрела на меня.

— Нет, я денег не дам, — сказал я. — А теперь, если другие не возражают, я приступлю к еде.

Фредди нахмурился.

— Хорошо, хорошо, Чарльз. Ты волен испытывать свою судьбу. Но не ожидай, что мы — Орвилл и я — прольем хоть слезинку, когда ты будешь корчиться от смертельных мук, лежа на этом полу.

Аманта поднялась со стула, чтобы уйти.

— Одну минуту, — остановил ее Орвилл. — Вы бы не хотели эээ… взять что-нибудь со стола и отнести обратно на кухню? Может быть, вот этот салат, например? Скажите, он не вреден для нашего пищеварения?

— Все вполне съедобно.

Тут Фреди, по-видимому, осенило.

— Почему бы вам не отобедать с нами, миссис Дезфаунтейн? Попробовать каждое блюдо? Все, что мы будем есть? Мы ведь не снобы, не так ли, Чарльз?

— Конечно. Присоединяйтесь к нам.

И с тех пор Аманта стала обедать вместе с нами.

В течение следующей недели Орвилл, Фредди и я перевезли необходимые личные вещи в особняк. Мы разместились в разных апартаментах, чтобы провести год под одной крышей согласно собственным вкусам.

Примерно месяц спустя в один из дождливых вечеров Фредди, размышлявший лежа на диване, принял из горизонтального сидячее положение и заметил:

— Знаете ли вы, что в округе широко распространено колдовство типа вуду?

— Образованный человек не верит в подобную чепуху, — презрительно усмехнулся Орвилл. Затем, встретившись с моим несколько недоуменным взглядом, высокопарно добавил: — В свое время я окончил школу бухгалтеров.

Фреди заерзал на своем месте и, махнув рукой в сторону Орвилла, сказал:

— Если колдун или колдунья, исповедующие вуду, укажут на кого-нибудь, тот умрет еще до захода солнца. Перст судьбы, если можно так выразиться.

При этих словах Орвилл поежился.

— Мне только что пришло в голову, что, возможно, нам следует опасаться не только одной Аманты.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Фредди, внимательно разглядывая собеседника.

Орвилл ответил, также уставясь ему прямо в глаза:

— Убийство может стать привычкой.

— Если ты говоришь о моих женах, то они умерли совершенно случайно, — улыбнулся ему в ответ Фредди. — Несчастные случаи. Бедные мои женушки имели привычку слушать радио, когда принимали ванну. Так уж произошло, что их радиоприемники упали неожиданно в воду. Они обе погибли от электрошока и обе при жизни лгали мне, что у них есть сбережения. Они мне ничего не оставили. Ничего! — Фредди грустно вздохнул.

На следующий день, ближе к вечеру, Орвилл появился в гостиной с побледневшим лицом. Тяжело дыша, он подошел к бару со спиртными напитками, дрожащей рукой налил виски в бокал и наполовину осушил его. Затем повернулся ко мне и Фредди.

— Она указала пальцем на меня.

— Кто? Аманта? — спросил я, глядя на него поверх газеты.

— Нет. Дряхлая, очень дряхлая старуха. Я прогуливался по парку и увидел ее стоящей под липами у пруда. Она не сказала ни слова. Лишь пристально посмотрела на меня и простерла в мою сторону перст. Мне кажется, что это местная колдунья.

Фреди бросил взгляд на часы, стоявшие на камине.

— До захода солнца осталось около часа. У тебя есть что сказать перед смертью?

— Ты говорил с ней? — спросил я.

Орвилл отрицательно покачал головой.

— О, нет! Мне стало не по себе. Я повернулся и ушел. Почти убежал.

— Умереть от колдовства — безболезненная процедура, — заметил Фредди. — Удобный способ уйти из этого мира. — Он щелкнул при этих словах пальцами.

— Орвилл, — продолжил я спокойным тоном. — Всякий, знакомый с вуду или другой разновидностью колдовства, знает: наложенное на человека проклятье может быть снято с него. Вполне вероятно, что так называемая колдунья неспроста указала на тебя перстом. Может быть, она хотела, чтобы ей заплатили десять долларов. Почему бы тебе не предложить ей двадцатку, чтобы она сказала, кто надоумил ее напугать тебя?

— Ты думаешь, это сработает? — ухватился Орвилл за мою идею.

— Безусловно. Иначе каким образом нынешние кудесники становятся богачами?

Орвилл поставил недопитый стакан и сказал:

— Эта развалина не могла уйти далеко. Я сейчас разыщу ее.

Через полчаса после захода солнца Орвилл вернулся. Его башмаки и нижняя часть брюк были в грязи. Лицо его приобрело бледно-зеленый оттенок.

— Я не смог ее найти. — Глаза вошедшего безумно бегали по сторонам. — Я обречен.

— Орвилл, — многозначительно спросил я, — в данный момент ты жив или нет?

Он согласился, что все еще жив.

— Но ведь солнце уже зашло. Не так ли?

Орвилл растерянно замигал и затем понял, что я хотел ему сказать.

— Боже, все верно! Солнце ведь уже закатилось, а я все еще жив!

Он вытер пот со лба, со стекол очков и с хитрым выражением взглянул на нас.

— Я уже говорил, что для образованного человека не страшно никакое колдовство.

В десять вечера я отправился в свои комнаты, прихватив из библиотеки томик Теннисона. Я не перечитывал его с шестнадцати лет, и мне хотелось немного помечтать вместе с этим поэтом.

Но в четверть двенадцатого внезапный шум вернул меня к действительности, вырвав из мира белых замков и прекрасных дев. За моим открытым окном раздался крик, походивший скорее на хриплый и продолжительный вопль.

Я отложил книгу в сторону и выглянул. Полная луна, висевшая на краю перьевых облаков, источала достаточный свет на лужайку, простиравшуюся от особняка до кромки леса. Ничего подозрительного я не заметил.

Тогда я посмотрел прямо вниз, слегка наклонившись над подоконником. Одно из окон первого этажа, погруженного в густую ночную тень, было освещено. Свет горел в комнате Орвилла.

Я вновь оглядел пустынную лужайку и черневшую за ней кромку леса. Может быть, странный звук издал какой-нибудь зверь?

Наконец, пожав плечами, я решил не мучиться догадками. Но остался стоять у окна, дыша теплой ночной свежестью.

Внезапно мое внимание вновь привлекло освещенное внизу окно. На его фоне появился силуэт. Но не Орвилла. Женский. Поднятые руки вздернули занавеси.

Я прошел вглубь своей комнаты. Опустился в кресло и бросил на пол томик Теннисона. Затем достал из буфета бутылку виски. Я вспомнил чье-то изречение: пить нужно тогда, когда чувствуешь себя счастливым. Изречение идиота.

Прошло еще какое-то время под мирный стук часов. Наедине с моим воображением я почти осушил второй бокал, когда вдруг раздался приглушенный выстрел. Где стреляли? Этажом ниже? Или по соседству со мной?

Я нахмурился. На втором этаже этого крыла особняка я жил один, если не считать Эдгертона. Подо мной находились комнаты Орвилла. На том же первом этаже, но в тыльной стороне здания размещалась…Аманта.

Я подошел к двери комнаты Эдгертона и прислушался. Оттуда доносилось медленное похрапывание. Очевидно, он крепко спал. Спустившись на первый этаж, я тихонько постучал в дверь спальни Орвилла. Ответа не последовало. Подождав минуту, я постучал снова, затем повернул ручку.

Орвилл лежал на ковре у кровати. Его лицо было повернуто к двери. Рядом с ладонью его правой руки валялся пистолет.

Я опустился подле него на колено. Орвилл был мертв. Пуля попала ему в сердце, но из его груди вытекло удивительно мало крови. Я встал на ноги и позвонил в полицию.

Вскоре на место происшествия прибыли сержант Пуше, несколько полицейских в форме, технические специалисты и врач. Всю ночь нам задавали многочисленные вопросы, и лишь на рассвете мы получили возможность отдохнуть.

Пуше вновь появился в полдень, невыспавшийся, но полный решимости продолжить расследование.

— Мистер Викер, — обратился он ко мне, — согласно вашему заявлению, вы услышали выстрел и спустились на первый этаж.

Я утвердительно кивнул.

— Вы заметили что-нибудь подозрительное… или слышали что-нибудь, прежде чем раздался выстрел?

— Нет. Я не заметил ничего особенного. Абсолютно ничего.

— А вы утверждаете, что вы вовсе не слышали выстрела? — обратил свое внимание сержант на Аманту. — И это, несмотря на то, что ваша комната находится на том же этаже, что и апартаменты мистера Кроуфорда, не так ли?

Бледное лицо Аманты оставалось невозмутимым.

— Я спала и ничего не слышала.

— А мое окно было открытым и я не спал, — счел я нужным заметить.

— Будет ли вскрытие тела? — вмешался Фредди.

— Мы удалили пулю, — сказал Пуше. — Она соответствует пистолету, найденному рядом с трупом. — Полицейский медленно обвел нас глазами. — Предположительно можно сделать вывод, что мистер Кроуфорд покончил с собой.

— Вы так думаете? — усмехнулся Фредди.

— Не совсем. Меня мучает вопрос: зачем человеку, который ожидает получить в наследство миллион долларов, совершать самоубийство? — Пуше слегка улыбнулся.

Я высказал ему предположение относительно мотива.

— Возможно, Орвилл страдал неизлечимой болезнью.

Пуше отрицательно показал головой.

— Мы проверили эту версию. Орвилл Кроуфорд, согласно заключению его личного врача, обладал отменным здоровьем. Только месяц назад он прошел полное обследование.

— Он мог находиться в угнетенном состоянии, — вновь предположил я. — Или очень напуган. В конце концов, какая-то колдунья указала на него вчера пальцем. А когда человек боится смерти, он иногда пытается преодолеть этот страх, убивая себя.

— Мы разыскали эту колдунью, — сказал Пуше. — Ее зовут «Тетушка Белджейм». Пожалуй, она единственная в округе, кто еще практикует вуду. Тетушка получает кое-какие средства от благотворительных организаций, но она нуждается в карманных деньгах на табак и вино.

— И кто же заплатил ей, чтобы она напугала Орвилла? — спросил я.

— Она сама не знает. Получила по почте конверт с напечатанной на машинке анонимной запиской и приложенными к ней двадцатью долларами. В записке сообщались приметы человека, на которого она должна была указать пальцем, и его имя. — Замолчав, Пуше внимательно посмотрел на меня и после некоторой паузы продолжил: — Но беда в том, что тетушка Белджейм плохо видит. У пруда она простояла два часа. Кости ее продрогли, и терпение иссякло. Она едва дождалась, чтобы хоть кто-нибудь вышел из дома, и указала на него пальцем. Затем она отправилась восвояси.

Пуше вновь улыбнулся.

— Дело в том, что она указала не на того. В записке значилось ваше имя, мистер Викер.

В тот же вечер я обнаружил первую резиновую куклу с воткнутой в ее голову иглой.

Утром следующего дня, завтракая у себя в комнате, я тяжело вздохнул. Заметив это, Эдгертон спросил:

— В чем дело, сэр?

— Моя нога. Странно, что у меня внезапно разболелось колено правой ноги.

— Могу ли я предложить вам некоторое лечение? — Эдгертон слегка замешкался, добавляя сливки в кофе. — Сэр, если вы получите этот миллион долларов… а теперь уже полтора миллиона… вы измените ваш образ жизни?

— Нет, нисколько не изменю.

— Следовательно, вы не нуждаетесь в таких больших деньгах?

— Предположим, не нуждаюсь. Но, признаться, испытываешь некоторое чувство комфорта от мысли, что они у тебя будут.

Я закончил завтракать. Эдгертон сложил посуду на поднос и повернулся, чтобы уйти. Но я его остановил.

— Эдгертон, кофе сегодня горчило.

— И вы его выпили?! — он побледнел.

— Конечно, я его выпил.

— Но, сэр, а вдруг он отравлен?

— Чепуха, — ответил я, однако чувствуя себя несколько неловко. — Вы ведь сами его приготовили, не так ли?

— Да, сэр. — Его лицо приняло задумчивое выражение и тут же прояснилось. — Теперь я припоминаю, что кофе перекипел немного. Признаться, кухарка отвлекла меня своими разговорами.

— Какие такие разговоры могли отвлечь вас от приготовления моего кофе?

— Мы обсуждали вуду, сэр. Кухарка утверждает, что слепо верит в силу этого колдовства.

— Именно поэтому эта женщина всего лишь кухарка, а не королева, — заметил я.

Эдгертон направился с подносом в руках к двери, и я открыл ее, чтобы выпустить моего дворецкого.

На рукоятке с наружной стороны болтался, раскачиваясь, продолговатый пакет.

— Что это такое, сэр? — Эдгертон сдвинул брови.

Я отвязал пакет, разорвал картонную обвертку и несколько секунд молча разглядывал резиновую куклу, в правую ногу которой была воткнута иголка.

Глаза Эдгертона, перейдя от игрушки, уставились на мою ногу.

— Боль в ноге прошла, — заметил я несколько поспешно. — Ничего существенного. — С этими словами я вызывающе посмотрел на куклу. — Чепуха какая-то!

— Сэр, это вовсе не чепуха. Вы ведь не верите, что мистер Кроуфорд совершил самоубийство.

Я промолчал.

— Извините меня за выражение, но вы идиот.

— Эдгертон!

Дворецкий, несмотря на смущенный вид, был настроен решительно.

— Только идиот может, рискуя собственной жизнью, оставаться в этом доме… вместе с женщиной-убийцей или с еще одним неизвестным убийцей… ради того, чтобы унаследовать полтора миллиона долларов, которые ему не нужны.

— Эдгертон. Вы знаете, что иногда я проявляю настойчивое упрямство. Я скорее предпочту, чтобы меня вынесли отсюда бездыханным, чем уступлю угрозам.

В это утро я совершил прогулку. Неподалеку от особняка, там, где пересекается шоссе и проселочная, покрытая гравием, дорога, мое внимание привлекли густые заросли высокого папоротника. Я углубился в них, чтобы поближе рассмотреть эти самые древние растения. Примерно минуту спустя, случайно взглянув в сторону особняка, я увидел, как из него вышел Фредди. Он быстро направился к укрепленному на столбе почтовому ящику у шоссе и бросил в него конверт. Сделав это, Фредди осмотрелся по сторонам — довольно пристально, как мне показалось. Но меня он не заметил. Затем Фредди быстро зашагал по шоссе и вскоре скрылся за поворотом.

Прошло еще несколько минут, и мое общение с девственной природой было вновь прервано на этот раз появлением из леса Эдгертона, который, подойдя к почтовому ящику и тоже озираясь, быстро открыл крышку, достал конверт Фредди и перочинным ножиком принялся его вскрывать.

Я вышел из укрытия.

— Эдгертон, чем это вы занимаетесь?

От неожиданности он выронил конверт, приготовился было сбежать, но, узнав меня, остался на месте.

— А, это вы, сэр.

Я поднял конверт.

— Объясните свое поведение, Эдгертон.

— Дело в том, сэр… — Он облизал губы. — Я предположил, что мистер Мередит и есть тот человек, который посылает вам куклы. Я хотел разоблачить его… с поличным. Если можно так выразиться. Доказать, так сказать, что он письменно переписывается с этой колдуньей и поручает ей посылать вам зловещие символы.

Я осмотрел конверт. Он был адресован сержанту Пуше.

— Неужели вы подозреваете, что Пуше — сообщник Фредди по колдовству?

Эдгертон сконфузился и пробормотал в свое оправдание:

— Мне приходилось слышать, что за маской цивилизованности нередко может скрываться существо, живущее по законам джунглей. Или что-то в этом роде. Я не понимаю, почему нельзя подозревать полицейского?

Поскольку конверт уже вскрыли, я вынул из него тонкий листок бумаги. На нем было напечатано без подписи следующее: «Удалить пулю из трупа — это еще не значит установить причину смерти. Почему бы не сделать полное вскрытие тела?».

Эдгертон прочел текст, глядя через мое плечо, и спросил:

— Что имеет в виду мистер Мередит?

Я молча вложил листок в конверт и опустил его во внутренний карман пиджака.

— Вы не собираетесь отправить это по адресу, сэр? — воскликнул Эдгертон.

— Нет.

Сержант Пуше вновь допрашивал нас в этот день и на следующий. Несомненно, он подозревал, что Орвилл был убит, но доказательств ему явно недоставало.

Во время другой вечерней прогулки я случайно встретился с Амантой. Мы вместе направились к особняку, и после нескольких ничего не значащих фраз я неожиданно для себя спросил ее:

— Правда, что вы провели какое-то время в тюрьме?

Это, разумеется, был неуместный вопрос, что иногда типично, к сожалению, для моего поведения, и, задав его, я подумал, что она не удостоит меня ответом. Но ошибся.

Она некоторое время наблюдала, как играет ветер космами ив, и затем сказала:

— Да, это правда. Я призналась, что убила моего мужа.

— Почему?

— Из-за его денег, конечно. — Она холодно посмотрела на меня.

Я улыбнулся.

— Вы меня не поняли. Меня особенно не интересует, почему вы убили. Я хотел спросить, почему вы признались? Мне кажется, вы вполне способны подготовить и осуществить «безупречное» убийство. Думаю, что у вас хватило бы ума все сделать так, чтобы вас не арестовали, по крайней мере, не разоблачили.

— Становится довольно прохладно, — заметила она, подняв воротник пальто и давая понять, что разговор ей неприятен. Однако это меня не остановило.

— Чтобы удовлетворить мою излишне навязчивую любознательность, ответьте: вы действительно отравили вашего мужа?

— По-моему, я довольно ясно вам сказала: я призналась в убийстве.

— Уважаемая Аманта, не уходите от ответа. Да, вы признались в убийстве. Мне просто интересно узнать, соответствует ли истине это признание?

Она молчала, пока мы не подошли к входной двери.

— Если я вам скажу, что я не давала яд моему мужу, вы спокойнее будете выпивать ваш традиционный стакан апельсинового сока?

— Речь идет о более важном.

— Я провела четырнадцать лучших лет моей жизни в тюрьме. — Слезы увлажнили ее глаза. — Не кажется ли вам, что теперь жизнь дает мне право на убийство? Или на два убийства? Или на три? — Тут она улыбнулась, обнажив в темноте безукоризненные зубы. — И я достаточно умна, чтобы не наделать ошибок, не так ли?

На следующее утро, когда я поднимался после завтрака из-за стола, я поморщился.

— В чем дело, сэр? — участливо спросил Эдгертон.

— Я почувствовал странную боль в пателле.

Дворецкий поставил посуду на поднос.

— Могу я вам помочь, сэр?

— Нет. Возможно, нет ничего особенного. — Я зажег сигару. — Думается, мне лучше прогуляться по саду.

Я спустился вниз, но, вместо того, чтобы направиться в сад, завернул в библиотеку. Там никого не было. Я выбрал угол потемнее, уселся в кресло и стал ждать.

Через пять минут в комнату вошел Эдгертон и направился к стеллажу, где хранились словари. Торопливо он стал листать толстый том.

— Пателла, — сказал я и повторил по буквам — П-а-т-е-л-л-а.

Эдгертон замер.

Я встал и подошел к нему.

— Пателла означает коленная чашечка. И поскольку мы уточнили о чем идет речь, я могу лишь добавить, что она у меня ничуть не болит и раньше не болела.

Улыбаясь, я обнажил слегка зубы.

— Эдгертон, неожиданно меня осенило, что я получал проколотые куклы после определенного факта. Стоило мне пожаловаться на головную боль… и, о чудо! — через десять минут я нахожу привязанную к ручке двери куклу, у которой в голову воткнута иголка.

Глаза Эдгертона бегали по сторонам и упорно избегали моего взгляда.

— Размышляя над подобным совпадением после получения очередной куклы, я вначале пришел к выводу, что в моей комнате спрятан микрофон. Ибо стоило мне вслух выразить какое-нибудь недомогание; как тут же кто-то, как мне казалось, сидящий около подслушивающего устройства, срывался с места, чтобы проколоть куклу и подбросить ее мне. Но теперь я убедился, что никакого микрофона не было. Историю с куклами затеяли вы, Эдгертон.

— Да, сэр. Это я. — Он опустил голову на грудь.

— И это вы направили письмо с деньгами колдунье?

— Боюсь, что вы правы, сэр.

— Эдгертон, что вы можете сказать в свое оправдание? — твердо потребовал я.

— Сэр, я боялся за вашу жизнь. — Дворецкий, наконец, нашел в себе силы взглянуть мне в глаза. — Неужели вы не убедились, что с нами в доме находятся женщина-убийца и возможно еще один убийца?

— Продолжайте.

— Сэр, вы сами признались, что не нуждаетесь в этом наследстве. — Тут Эдгертон сделал отчаянный жест рукой. — И тем не менее вы неразумно, очень неразумно настаиваете на том, чтобы жить здесь. Я убежден, что кто-нибудь вас убьет задолго до окончания года. — Дворецкий вздохнул. — Но я понял, что невозможно заставить вас переехать в безопасное место одними разговорами. Поэтому я прибегнул к помощи колдовства, чтобы добиться моей цели.

— Колдовство на меня не действует.

— Я только что убедился в этом, сэр. Но я так надеялся на сверхъестественное.

Эдгертон выглядел крайне жалким и подавленным, поэтому я решил несколько смягчить тон.

— Ну, что же, ваши мотивы заслуживают снисхождения, и поэтому с игрой в колдовство покончим раз и навсегда. Вы, надеюсь, поняли меня, Эдгертон?

— Но ваша жизнь в опасности, сэр!

— Я вполне способен постоять за себя.

Лицо дворецкого озарила внезапно пришедшая ему на ум мысль.

— Сэр, мне только что подумалось, что вы в этой ситуации вполне можете оказаться убийцей.

— Эдгертон!

Но эта идея уже захватила его.

— Если это так, вы полностью положитесь на меня. Я никогда не выдам вашего секрета и, наконец, обрету душевный покой. Ибо, если вы убийца, вы ведь не убьете самого себя, и мне не о чем больше беспокоиться. Вы действительно застрелили мистера Кроуфорда, сэр?

— Эдгертон, довольно!

Вечером того же дня я обнаружил Аманту одну в гостиной. Я уселся рядом с ней в кресло с раскрытой книгой, но почти тут же отложил ее в сторону.

— Аманта, — сказал я тихо, — я знаю, что вы были в комнате Орвилла незадолго до того, как его застрелили.

Она несколько минут молча разглядывала меня своими темными глазами.

— Почему вы не сказали об этом сержанту Пуше?

— Я не видел в этом особой необходимости.

По-видимому, ответ ее несколько озадачил. Настала моя очередь задать ей вопрос.

— Аманта, это вы выстрелили в Орвилла?

После паузы она ответила:

— Да.

Я уставился на нее, переживая внутри гнев разочарования.

— Вам вовсе не обязательно признаваться мне в этом.

— Но вы же спросили.

— Да, спросил, но все же…

— Мой ответ поставил вас в неловкое положение? Теперь вы чувствуете себя обязанным сообщить обо всем сержанту Пуше?

— К черту Пуше! — Я встал и заходил взад-вперед по комнате. — Аманта, если вам абсолютно необходимо уничтожать людей, уничтожать из-за денег, может быть, вы остановитесь, если я вам предложу все, что имею… Я действительно готов, если вы захотите…

Дальше я не мог продолжать.

Аманта чуть раздвинула губы в улыбке.

— Но вы ведь отказались заплатить мне всего лишь пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы я вас не отравила.

Я махнул пренебрежительно рукой.

— Миллионы тратятся на оборону, но ни цента, порой, на благодарность. Я имею в виду то, что… если вы действительно хотели меня отравить, ничто бы вас не удержало… — Я расстегнул воротник рубашки, сдавивший мне горло. — Кроме того, предпочитаю быть отравлен вами, чем кем-нибудь из тех, кого я знаю. — Случайно я взглянул на себя в зеркало и увидел покрасневшее, как у школьника, лицо. Как у провинившегося школьника. — И, во всяком случае, — продолжил я неуклюже, — вам не следовало убивать Орвилла.

— А я и не убивала. Я лишь выстрелила в его мертвое тело.

Я попросил ее объяснить.

— В тот день я завершала ночной обход помещений особняка, — сказала Аманта. — Уже направляясь к себе, я обнаружила Орвилла Кроуфорда лежащим на полу, вернее, на пороге своей комнаты, наполовину вывалившимся в холл. Словно он хотел позвать кого-нибудь на помощь, прежде чем упасть и умереть. Я уже было решила позвать остальных, но затем…

— Затем?

— В комнате я увидела пустой бокал и рядом бутылку виски.

— Аманта закрыла на несколько секунд глаза. — И когда я понюхала содержимое бутылки… — Тут она обернулась ко мне. — …Я поняла, что его отравили… А в доме живет бывшая узница, отравительница, убийца! Конечно же, меня бы первой заподозрили! — В ее глазах изобразилась острая боль. — Я провела четырнадцать лет в тюрьме. Ничего подобного я уже не вынесу. Поэтому я втащила мистера Кроуфорда в его комнату, задернула занавеси на окне, унесла бутылку и бокал. — Аманта глубоко вздохнула и продолжила: — Я взяла из шкафа в биллиардной хранившийся там револьвер и вернулась. Вложила оружие в руку Орвилла… приставила дуло к его сердцу… и нажала на спусковой крючок.

Я кивнул головой.

— Это и создало видимость, что он умер от огнестрельной раны. Одновременно исключало основание для полного вскрытия. Пулю извлекут, и больше ничего.

— Вы сообщите о том, что произошло действительно, сержанту Пуше? — спросила она.

— В этом нет особой необходимости. — Я вновь сел рядом с ней. — Но кое-что еще я хочу уточнить. Если вы не отравили вашего мужа, почему же тогда вы взяли вину на себя?

Аманта отвернулась от меня, и, когда она вновь заговорила, голос ее звучал тускло и устало.

— Я вышла замуж по настоянию отца, который запутался в долгах. Он устроил этот брак, надеясь, что мой муж даст ему денег.

— И ваш муж отказался это сделать?

— Муж рассмеялся отцу в лицо. Он сказал, что с самого начала знал, почему я вышла за него замуж… Сказал, что не мы, а он провел нас… Отравление было сделано неуклюже, и моего отца непременно бы разоблачили… — Ее руки задрожали.

— Значит, ваш отец отравил вашего мужа, и вы взяли вину на себя! — воскликнул я, изумившись. — Какой же отец мог позволить, чтобы…

Аманта слегка покраснела.

— Он сказал мне, что неизлечимо болен и ему осталось жить не больше года, и он скорее застрелится, чем отправится в тюрьму… Он просил меня… — Ее пальцы нервно скомкали носовой платок. — Он сказал, что если я возьму вину на себя, то я проведу в заключении не больше года, что оставит письмо, которое после его смерти меня полностью реабилитирует.

— И, когда он умер, письма не обнаружили?

— Он не умер. Он жив и по сей день. — Она резко повернулась ко мне. — Теперь я знаю, что он никогда серьезно не болел. — Слезы навернулись ей на глаза. — Он даже не удосужился навестить меня в тюрьме или хотя бы написать мне пару строк…

Передо мной сидела одинокая женщина, которая с детства оставалась сиротой. Я нежно прикоснулся пальцами к ее вискам.

В этот момент в комнату вошел Эдгертон.

— Какие будут распоряжения на этот вечер, сэр?

— Эдгертон, миссис Дезфаунтейн не убивала Орвилла, — поднялся я с места.

Глаза дворецкого посмотрели на Аманту, потом на меня.

— Я счастлив слышать это, сэр.

— И еще, Эдгертон. Я тоже не убивал мистера Орвилла.

— Я счастлив за вас обоих.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Эдгертон.

— Да, сэр?

— Мне пришло на ум, что это вы, возможно, убили мистера Орвилла.

Он приподнял одну бровь.

— Я, сэр?

— Да, вы. Ради меня, конечно. Вас отличает преданность своему хозяину. Вы могли придти к выводу о необходимости убрать тех, кто угрожает, по вашему мнению, моему существованию.

— Вы ошибаетесь, сэр, — ответил Эдгертон. — Я не убивал мистера Кроуфорда. Мне и мысли такой не приходило в голову.

Я задумчиво подергал себя за ухо.

— Тогда, если мы трое не убивали Орвилла, остается еще только один…

— Да, сэр, — подтвердил Эдгертон.

Я возобновил движение по комнате, пока не принял решения.

— В таком случае, я должен убить Фредди.

— Но, сэр…

Жестом я заставил Эдгертона замолчать.

— Вы меня не разубедите. Я полон решимости. Но оба вы, конечно, никому ничего не скажете?

— Сэр… — опять вмешался Эдгертон.

Я упрямо потряс головой.

— Меня не волнует моя безопасность. Но я отдаю себе отчет, что, если я умру раньше, чем Фредди, он, несомненно, попытается расправиться с Амантой. Он, вероятно, чувствует себя уязвимо из-за ее присутствия в этом доме, ее репутации. Я не могу допустить, чтобы он покушался на ее жизнь.

— Чарльз, — заметила Аманта. — Мне кажется, что именно я должна позаботиться о дальнейшей судьбе мистера Мередита. Я не позволю, чтобы вы подвергались риску попасть в тюрьму.

— Сэр и мадам… — начал было Эдгертон.

Но в этот самый момент сверху раздался пронзительный крик.

— Мне кажется, что я узнаю голос Фредди, — вздрогнув от неожиданности, пробормотал я.

— Да, это его голос, — хладнокровно прокомментировал Эдгертон. — И мне кажется, что его радиоприемник упал в ванну с водой, которую мистер Мередит принимал. Бедолага погиб от электрошока.

Мои глаза сузились.

— Мы внизу, а Фредди там, наверху. Откуда вы знаете, что там произошло?!

Лицо Эдгертона оставалось непроницаемым.

— Я всего лишь высказал предположение, сэр. Но мне известно, что, принимая ванну, он любит слушать радио и при этом ставит приемник над головой на весьма неустойчивую полочку. Настолько неустойчивую, что легкий удар в стенку… и она упадет в ванну вместе с тем, что на ней.

Я по достоинству оценил наблюдательность Эдгертона, хотя полностью не поверил в его демонстративную невинность.

Но что я буду теперь делать со свалившимися на меня тремя миллионами долларов? Может быть, подумав втроем, мы найдем выход из этого положения?

Морис Роланд

Перед зеркалом

Фабийен вышла из ванной комнаты. Она с наслаждением почувствовала, что кожа ее лица стала нежнее под воздействием дорогого шампуня. Ей захотелось танцевать, обрести состояние счастья. Такие вечера случаются. То ли перепад температуры, то ли случайная улыбка на улице, но внезапно, без видимой причины, кровь закипает и пузырьками шампанского ударяет в голову.

Она остановилась перед трюмо. Ее пальцы легонечко погрузились в коробочку с румянами и затем стали поглаживать щеки круговыми движениями.

Фабийен закрыла глаза. Она потянулась, наслаждаясь игрой собственных пальцев, танцующих по лицу. Время от времени она чуть разжимала веки, и, подчиняясь взгляду, пальцы замедляли свое движение, растирали комочек румян, придавали цвету лица нужный оттенок.

Фабийен решила, что этот вечер она проведет вне дома. И не изменит своего решения, даже если ее тетя внезапно войдет и…

— Фабийен!

Пальцы остановились. Глаза широко раскрылись. Она даже не обернулась. Зеркало беспристрастно отразило открытую дверь и стоявшую на пороге разгневанную старую женщину. Рука ее была вытянута вперед в обвинительном, театральном жесте.

Фабийен закрыла глаза и тяжело вздохнула. Опять все сначала!

— Фабийен! Клянусь богом, ты снова красишься. Как обыкновенная потаскуха, которая отлавливает праздных мужчин в третьесортном ресторане. О господи, если бы сейчас тебя видела твоя мать! Эта святая женщина! Она бы перевернулась в гробу.

Все то же самое, да, совершенно то же самое, как это было позавчера или на прошлой неделе, или пятнадцать дней назад, всякий раз, когда Фабийен, готовясь пойти на свидание, прибегала к помощи косметики, чтобы чуть-чуть озарить лицо цветами жизни, цветами радости.

Она почувствовала, что ее челюсти сжались до боли. Мускулы лица настолько напряглись, что нижние края щек задрожали. Но она сдержалась, вытерла руки салфеткой и, не говоря ни слова, вытащила из небольшого флакона с тушью тоненькую кисточку. Она слегка наклонила голову к зеркалу, закрыла один глаз и точно выверенным движением наложила слой туши на ресницы.

— После смерти твоей матери я принесла себя в жертву. Я изматываюсь, я буквально пускаю себе кровь из четырех вен, чтобы правильно тебя воспитывать. И ради чего?! Ради того, чтобы видеть, как девушка разукрашивает себя словно бездарная актриса. Я знаю, куда ты намереваешься пойти. Потереться о мужчину в каком-нибудь пыльном танцевальном зале. О презренные мужчины, черт бы их всех побрал! Я никогда не испытывала ни малейшего желания даже прикоснуться пальцем к этим тварям. Никогда их грязные сальные лапы не касались моего тела. Какой стыд! Им даже и в голову не приходило, что в моей груди бьется возвышенное сердце. Ты посмотри на себя, Фабийен, посмотри! Ты, которую я воспитала в духе честности и порядочности, ты ведешь себя как продажная женщина, как мартовская кошка! О, ты меня не слушаешь! Ты продолжаешь размалевывать себя. Но здесь я хозяйка, и ты никуда не пойдешь сегодня. И не надейся, моя милая, я сумею найти на тебя управу. Я выполню свой долг, то, что обещала твоей матери, когда она лежала на смертном одре. Я выполню свой долг!

Фабийен взяла тоненький косметический карандаш и чуть-чуть расширила угол своего глаза, сделав разрез немного вверх.

— О, какой ужас! Ты хочешь быть похожей на китаянку! Нет, ты не выйдешь в таком виде за этот порог. Не забывай, ты живешь в моем доме. Если бы твоя мать — эта святая женщина — могла присутствовать при этом постыдном разукрашивании, я даже не знаю, как бы она себя повела. Разве не говорят, что я воспитываю тебя как собственную дочь? Откуда в тебе эта пагубная привычка размалевываться, выставлять себя напоказ, выглядеть вульгарной? Ты спятила, вот что я тебе скажу. Ты спятила! У тебя вид сумасшедшей со всей этой краской на твоей физиономии. Ты только посмотри на себя, посмотри!

Фабийен внимательно осмотрела свое лицо. Чего-то не хватает. О, да, подвести брови.

— А теперь ты малюешь брови! Ты издеваешься надо мной, Фабийен! Издеваешься, так?! Признайся! Признайся откровенно, что тебе наплевать на меня. Плевать на приемную мать, которая пожертвовала ради тебя всем, делала все от нее зависящее, чтобы ты стала честной и порядочной.

Теперь надо подкрасить губы. Яркой помадой, которая придала бы рту кокетливое выражение и подчеркнула бы сладость губ.

— Нет, нет! Только не это. Этого я не потерплю. Я заставлю тебя стереть с лица всю эту гадость. Немедленно возьми платок и сотри помаду с губ!

Платок? Действительно, платок нужен. Фабийен открыла ящик и извлекла из него квадратик тонкой ткани. Несколько капель духов только усилят свежесть платка. Фабийен откупорила тяжелый флакон из хрусталя и чуть наклонила его.

— А теперь ей понадобились духи! Как настоящей потаскухе! Немедленно сотри весь этот макияж и прими ванну, чтобы очиститься от дурных запахов. Или ты хочешь, чтобы я сделала это за тебя?

— Тетя, не подходи ко мне!..

Слишком поздно. Предупреждение не подействовало. С глухим стуком последовал удар флаконом. Прямо в ту часть лба, которая граничила с волосами. Флакон упал на пол рядом с телом старой женщины, и духи, выливаясь, смешались с кровью, которая растекалась вокруг пробитой головы и впитывалась в персидский ковер.

Фабийен закончила подкрашиваться. Она одела свое платье, прекрасное платье из светло-зеленого шелка, сшитое так, как она мечтала. Она причесалась перед зеркалом, стараясь не вступить стройными ногами в лужу крови с духами. Потом она взяла любимую сумочку, надела пару туфель под цвет платья. Фабийен еще раз внимательно оглядела свое отражение в зеркале. Она нашла, что выглядит превосходно. Затем вышла из комнаты, плотно заперев за собой дверь.

В двадцать пять лет у каждого есть право жить так, как он хочет.

Ричард Деминг

Часы «кукушка»

Первый телефонный звонок раздался около 11 часов вечера в понедельник хмурого февраля. Марта Пруэтт готовилась улечься в постель. Она сидела в домашнем халате у камина, глядя на последние всплески пламени и попивая из чашки маленькими глотками горячее молоко, помогавшее ей уснуть. На коленях у Марты, свернувшись в клубок, мурлыкал во сне сиамский кот, которого она называла Хо Ши Мин.

Когда она приподнялась с кресла, чтобы ответить, Хо Ши Мин громко запротестовал, разумеется на сиамском… Мяуча, он, тем не менее, последовал за ней в комнату, где находился телефон. Поставив чашку на ночной столик, Марта села на край кровати. Кот стал тереться о ее ногу, и одной рукой хозяйка ласково погладила его по спине. Другой она сняла телефонную трубку.

— Алло?

В трубке раздался легкий скрежет, затем низкий, но приятный женский голос ответил:

— Я нашла ваш номер телефона в объявлении, напечатанном в газете.

Это Марту Пруэтт не удивило: никто из ее друзей не мог звонить в столь поздний час. Объявление, о котором упомянула ее собеседница печаталось ежедневно и гласило: «Служба спасения от самоубийства работает круглосуточно. Конфиденциально. Бесплатно. Звоните по номеру 6482444». Разумеется, в объявлении не указывался персональный телефон Марты: в нем давался номер центрального пункта связи, который аккумулировал первично все поступавшие в службу звонки и затем автоматически ретранслировал их на персональный телефон дежурившего в этот день сотрудника.

— Вас соединили со «Службой спасения от самоубийства». Чем я могу вам помочь? — спросила Марта дружеским тоном.

Прошло какое-то время, прежде чем женщина вновь заговорила.

— Я сама не знаю, почему я позвонила. Я не… Я хочу сказать, что вовсе не думаю о самоубийстве. У меня тяжело на сердце, вот и все. Я хотела бы только с кем-нибудь поговорить…

Слушая собеседницу, Марта предварительно умозаключила, что звонившая относилась к тому, достаточно редкому типу людей, которые отказываются признавать наличие у них наклонности к самоубийству. Само по себе такое отрицание еще ни о чем не говорит. Ведь, например, доказано несоответствие истине старого постулата, согласно которому те, кто угрожает самоубийством, обычно его не совершают. Во множестве случаев угрожавшие покончить с собой в конце концов так и поступали. С другой стороны, несомненно и то, что нередко расстаются с жизнью люди без малейшего предупреждения о своем намерении. Сам факт, что женщина позвонила в службу, указывал на то, что мысль о самоубийстве приходила ей в голову.

— Вы можете поговорить со мной. Именно поэтому я и нахожусь у телефона. Расскажите мне, что вас беспокоит.

— О, многое, очень многое!

Затем, после долгой паузы:

— Случайно, вы не пытаетесь узнать, откуда вам звонят?

— Разумеется, нет… Люди перестали бы нам звонить, если бы мы так поступали. Вполне понятно, мы предпочитаем знать, с кем мы разговариваем, но мы никогда не принуждаем никого называть себя. Если вы хотите говорить анонимно, это ваше полное право. Тем не менее, если вы скажете мне, как вас зовут, я вас заверяю, что это останется исключительно между нами. Не беспокойтесь, я не собираюсь нервировать полицию, чтобы вас доставили в больницу. Мой долг заключается исключительно в том, чтобы помочь вам. И без вашего согласия я никогда никому не передам содержания нашего разговора.

— С вашей стороны это очень мило. Кто вы такая?

Много раз Марте приходилось давать уклончивый ответ на этот вопрос. Дело в том, что, согласно инструкции, добровольные сотрудники службы не имели право ни при каких обстоятельствах сообщать звонившим сведения о своей личности, чтобы избежать всякую возможность непосредственного контакта с эмоционально нестабильными личностями. Можно было бы в каком-нибудь особом случае и нарушить это правило, но где гарантия, что тот или иной клиент не проявит в состоянии крайнего нервного напряжения излишней агрессивности, особенно по отношению к старой деве, которой уже почти шестьдесят, которая весит пятьдесят килограммов и которая живет одна, если не считать сиамского кота?

— Я — одна из сотрудниц нашей службы, которые отдают часть своего времени спасению человеческих жизней. Гораздо важнее мне узнать побольше о вас.

— У вас есть какое-нибудь имя?

— Конечно. Меня зовут Марта.

Больше ничего о себе говорить не разрешалось, если звонившая или звонивший становились слишком настойчивыми. В таких случаях рекомендовалось давать вежливое, но твердое разъяснение, почему сотрудники службы вынуждены скрывать свои фамилии и адреса. Но, к счастью, женщина не стала продолжать свои расспросы и, подождав секунду-две, сказала:

— Меня зовут Жанет.

Марта хотела было спросить женщину, какое у нее полное имя, но сдержалась, решив, что излишняя поспешность может разрушить тот климат доверия, который, казалось, устанавливался между ними.

— Мне очень приятно познакомиться с вами, Жанет. Сколько вам лет? Судя по голосу, вы молоды.

— Не так уж. Мне тридцать два года.

— Знаете ли, по сравнению со мной, вы молоды. Вы замужем?

— Да. Уже почти десять лет.

— Ваш муж сейчас с вами?

Этот вопрос представлял собой попытку узнать, есть ли кто-нибудь в том помещении, откуда звонит клиент, и являлся частью обычной процедуры.

— Нет. Сегодня понедельник. По этим дням он играет в шары в клубе и никогда не возвращается домой раньше полуночи.

— У вас есть дети?

— Нет. У меня было два выкидыша.

В голосе женщины Марта не заметила никакого сожаления. В нем была лишь констатация факта.

— Значит, вы одна в вашей квартире в данный момент?

— Да.

Марта выдержала долгую паузу, прежде чем мягко спросить:

— Жанет, вы не хотели бы сообщить мне ваше полное имя?

— Это обязательно? — переспросила после столь же долгой паузы молодая женщина, и в ее голосе прозвучали нотки нерешительности.

Чувствуя, что собеседница вот-вот положит трубку, Марта поспешно сказала:

— О, нет! Это вовсе не обязательно! — Затем через несколько секунд она задала ей еще один вопрос.

— Чем занимается ваш муж?

— Он человек свободной профессии.

Привыкшая улавливать малейшие изменения в интонациях собеседников, Марта тут же подметила еле заметный нюанс в поведении молодой женщины: звонившая насторожилась; она, очевидно, начала опасаться, что ее ответы невольно могут способствовать раскрытию ее личности. Марта немедленно переключилась на другую тему.

— Вы позвонили потому, что у вас неприятности во взаимоотношениях с мужем, Жанет?

— Нет, нет! Фред замечательный муж… Дело в том, что… Все как-то складывается не так.

Марта отметила себе, что мужа зовут Фред. И тут же случай помог добыть новую информацию. В трубке она услышала отдаленное «Ку-ку, ку-ку», затем часы пробили одиннадцать раз, после чего снова дважды раздалось — «Ку-ку, ку-ку».

Марта знала, что так называемые «фоновые» звуки нередко указывают, откуда люди звонят в «Службу спасения от самоубийства». Например, звуки автомобильного или железнодорожного движения иногда помогали установить местонахождение потенциального самоубийцы, предугадать его намерения. В данном случае Марте стало ясно, что в помещении, откуда звонила молодая женщина, имеются часы «кукушка», снабженные механизмом для боя. Наличие в доме или квартире таких часов — сравнительная редкость, поэтому данный факт в совокупности с другими мог бы оказаться полезным в определении места жительства обратившейся за помощью. Как бы там ни было, у Марты выработалась привычка запоминать малейшую деталь телефонного разговора. Она задала еще один вопрос.

— Жанет, скажите, что складывается у вас не так?

— О, теперь это кажется мне не столь важным, после того как я решила вам позвонить. Наша беседа несколько успокоила меня. Могу ли я вам позвонить еще раз, если вдруг опять разнервничаюсь?

— Конечно. Возможно, вам ответит кто-нибудь другой, но телефон нашей службы работает двадцать четыре часа в сутки.

— Вот как…

Марта уловила нотку разочарования в голосе молодой женщины.

— Я хочу говорить именно с вами. Скажите мне, когда вы дежурите?

— По понедельникам и средам. С 8 вечера до 8 утра.

— Хорошо. Мне придется приурочивать мои нервные состояния к вашему рабочему расписанию. — заметила Жанет, пытаясь прибавить немного юмора своему тону. — Спасибо вам за ваше терпение, Марта.

— Я буду счастлива чем-нибудь вам помочь. Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Да. Не беспокойтесь. Вы мне очень помогли. Еще раз спасибо.

Она повесила трубку.

Молоко в чашке остыло. Марта вылила его в блюдце Хо Ши Мина, затем улеглась в постель.

Второй телефонный звонок раздался ровно в полночь в следующую среду. Марта уже спала почти час, и настойчивый звонок вырвал ее из глубокого сна.

Когда она зажгла ночник и поднесла трубку к уху, она отчетливо услышала, как приглушенно часы били полночь. Марта подождала, пока раздастся знакомое ей уже «Ку-ку, ку-ку», затем отозвалась:

— Алло?

— Марта?

Тот же нерешительный низкий женский голос.

— Да, это я, Жанет.

— О, вы меня узнали! — заметила молодая женщина несколько удивленно. — А я думала, что из-за множества звонков, которые вы получаете, вы уже забыли обо мне,

— Нет. Я помню о вас. У вас опять нервное состояние?

— Я чувствую себя ужасно.

Марта услышала звук подавленного рыдания. В голосе звонившей появились истерические нотки.

— Марта… в понедельник… я… я вам солгала.

— В чем?

— Когда сказала, что никогда не думала о самоубийстве. Это не правда… Я думаю об этом все время. Я не знаю, что мне делать.

— Жанет, ваш муж дома?

— Нет. Он на приеме в честь участников Национального конгресса…

Женщина резко себя оборвала.

— В общем, я одна.

«Какой Национальный конгресс?» — спросила себя Марта. — Вот еще одно событие, которое она должна запомнить. — «О каком конгрессе идет речь?»

— Жанет, не живет ли у вас поблизости какая-нибудь ваша подруга, которая могла бы побыть с вами немного?

— О, нет! Никто из моих друзей не знает, что со мной происходит. Я не могу с ними разговаривать об этом… Это невозможно!

— Что происходит с вами, Жанет?

После долгого молчания, которое, казалось, никогда не кончится, молодая женщина еле слышно прошептала:

— Марта, я об этом еще никому не говорила. Я сошла с ума.

— Почему вы так думаете, Жанет?

— Марта, я ничего не воображаю. Я уверена. Я знаю!

Голосом, полным отчаяния, звонившая продолжала:

— Послушайте… Прошлым воскресеньем, ночью, я тихо встала с постели, прошла на кухню, чтобы взять там большой нож. Я пришла в себя, держа в руке этот нож, когда вернулась в нашу спальню. Я поняла, что хотела зарезать Фреда во сне. Вот почему я позвонила вам в понедельник.

Сердце Марты учащенно забилось в ее груди. Звонившая женщина страдала, очевидно, не только от острого невроза. Марта поняла, что имеет дело с тяжело больной психопаткой, требующей очень осторожного обращения.

Перед тем, как уйти на пенсию в прошлом году, Марта Пруэтт, получившая, к тому же, небольшое наследство, всю свою жизнь отдала работе в сфере социальной помощи. Ее профессиональная подготовка, — и она это хорошо понимала, — не позволяла ей заниматься психоанализом вообще и, в частности, анализировать по телефону состояние конкретной личности. Но Марта совершенно определенно знала, что бесполезно пытаться предотвратить намерения психопата совершить акт убийства. Единственно разумным в данной ситуации, как ей представлялось, было предпринять попытку убедить молодую женщину срочно обратиться за помощью к специалисту-психиатру.

— Скажите мне, Жанет, вы кому-нибудь говорили о вашем состоянии.

— Нет. Только вам.

— Ваш муж… Он догадывается о чем-нибудь?

— Он уверен, что я его люблю, — ответила Жанет, рыдая. — Именно поэтому я хочу покончить с собой, пока я еще отдаю себе отчет. Лучше умереть, чем убить любимого человека…

— Послушайте меня внимательно ни вы, ни ваш муж не должны пострадать, — прервала твердо Марта. — Ведь вы мне позвонили для того, чтобы я дала вам совет, не так ли? Вы готовы выслушать мой совет?

— В чем он состоит? — прошептала молодая женщина.

— Вы, как я убедилась, полностью осознаете, что вы умственно больны. Любой психолог вам подтвердит, что самокритичная оценка внутреннего состояния — явный признак выздоровления. Как вы понимаете, это не всегда так. Нужны и другие признаки. Ведь нередко те, кто утверждают, что они абсолютно здоровы, остаются в состоянии тяжелого нервного расстройства…

— Марта, вы хотите мне посоветовать, чтобы я обратилась к нашему домашнему врачу? — с печалью в голосе вмешалась Жанет. — Так случилось, что он — брат моего мужа. Полностью исключается, чтобы я проконсультировалась у него.

— Вовсе не обязательно обращаться к вашему домашнему врачу, — или ставить в известность вашего мужа, — если вы решите пройти курс лечения. Вы сами можете найти себе компетентного психиатра по справочникам или, если вам так угодно, я могу порекомендовать вам хорошего специалиста.

— Он ничего не скажет моему мужу? — Жанет спросила после некоторого раздумья.

— Жанет, вы знаете, что врачи обязаны хранить профессиональную тайну. И все, что им сообщают их пациенты, они не разглашают. Я не могу вас заверить, что тот врач, к которому вы обратитесь, кто бы он ни был, не посоветует вам рассказывать о вашем состоянии мужу, но совершенно точно, что он сам ничего не скажет никому без вашего согласия.

— Вы думаете, что рекомендуемый вами специалист сможет мне помочь? — в голосе молодой женщины появилась слабая надежда.

— Я в этом уверена.

— Кто он?

— Доктор Альбер Мэннерс. У него собственный кабинет в городском медицинском центре. Я сама никогда у него не консультировалась, но хорошо о нем информирована от членов бюро социальной помощи, в котором я много лет работала. Я знаю, что у него превосходная репутация. Вы готовы записать адрес?

— Я запомнила. Доктор Альберт Мэннерс. Городской медицинский центр.

— Вы обещаете мне, что вы позвоните ему завтра утром?

— Да, обещаю. Спасибо, Марта…

— Как вы думаете, когда ваш муж вернется?

Но Марта уже говорила в пустоту: молодая женщина отключилась.

Не совсем удовлетворенная результатами разговора Марта встала с постели, согрела себе немного молока, выпила полчашки, чтобы привести опять себя в сонное состояние. Ей не удалось выяснить личность звонившей. И, если эта молодая женщина или ее муж погибнут, она, Марта Пруэтт, никогда не сможет избавиться от чувства вины за эту трагедию, зная, что драму можно было предотвратить, окажись она более умелой и изобретательной в разговоре с молодой женщиной, узнай ее полное имя или адрес, предупреди вовремя ее мужа…

Последний, третий звонок раздался за несколько минут до девяти часов вечера в следующий понедельник. Когда Марта сняла трубку, она сначала не узнала по голосу Жанет, поскольку он звучал крайне замедленно и неразборчиво:

— Слишком поздно… Не могу больше ждать… Слишком поздно…

В этот момент Марта различила знакомую низкую интонацию.

— Жанет?

— Да. Прив… Марта.

— Жанет! Что с вами происходит!

— Слишком поздно. Я не могла больше…

— В чем дело?

— Визит… К доктору Мэннерсу… Я не дождалась визита… Я наверняка убила бы мужа сегодня… когда он вернется из клуба… Лучше так, чем иначе…

— Жанет! — резко оборвала ее Марта. — Скажите мне, что вы приняли?!

— Передайте Фреду… я это сделала ради него. — Паузы между словами в трубке становились продолжительнее, голос молодой женщины угасал. — Скажите… скажите ему… — что я его люблю…

— Жанет! Как мне вас найти? — закричала, теряя хладнокровие, в трубку Марта. — Где вы живете?

— Позвоните в «Вапити боулинг клаб»… Скажите ему… скажите ему…

Зловещее молчание воцарилось в трубке.

«Kv-ку» и затем бой часов, и снова два раза «Ку-ку, ку-ку», — все, что отозвалось на настойчивый призыв Марты:

— Жанет! Ты слышишь меня, Жанет? Отзовись!

Полное молчание. Марта еще попыталась несколько раз добиться ответа, но тщетно. Вдруг до нее дошло, что линия телефонной связи с домом Жанет все еще свободна. Понимая, что правила не рекомендуют разыскивать источник анонимных телефонных звонков, но сознавая чрезвычайность сложившейся ситуации, Марта попыталась привлечь внимание оператора на центральном пункте частыми нажатиями на разъединительный рычаг телефонного аппарата, следуя данным ей когда-то советам. Но внезапно линия рассоединилась, и она услышала в трубке обычный длинный гудок. «Какое у меня сегодня невезение!» — с ужасом подумала она. — «Я упустила последнюю возможность узнать, откуда звонила самоубийца!».

Тем не менее, немного придя в себя, Марта Пруэтт вспомнила, что располагает некоторыми данными, позволяющими напасть на след.

Наиболее существенным фактом было то, что муж Жанет находился в «Вапити Боулинг клаб». Она довольно легко отыскала номер телефона этого клуба в справочной книге. Набрав номер и немного подождав, она услышала мужской голос.

— Алло?

— Можете ли вы позвать к аппарату кого-нибудь, кто лично знает всех членов клуба? — спросила Марта.

— Извините, но только не я. Я не бармен и не хозяин отеля.

— Дело очень неотложное, — настаивала Марта. — Может быть, вы позовете к телефону кого-то, кто знает игроков?

— Подождите одну минуту. Кажется, администратор команд находится в баре. Я попробую его найти и позвать к телефону.

Вскоре трубку взял человек, представившийся Эдвином Шейем, спортивным администратором клуба. Марта в нескольких словах объяснила ему те обязанности, которые она выполняла как добровольная сотрудница «Службы спасения от самоубийства».

— Мне абсолютно необходимо немедленно разыскать члена вашего клуба, но проблема состоит в том, что мне известно только его имя — Фред.

— Мисс Пруэтт, в нашем клубе есть четырнадцать команд по пять человек в каждой из них… Я мог бы сразу же, не раздумывая, назвать вам трех игроков по имени Фред, — ответил несколько озадаченно Эдвин Шей.

— Жену этого человека зовут Жанет, мистер Шей, а его брат — врач. Это вам о чем-нибудь говорит?

— Разумеется. Вам, очевидно, нужен Уотерс. Он — зубной врач.

— «Вот оно что», — подумала Марта, обретая свойственное ей присутствие духа. — «Национальный конгресс стоматологов» — вот что имела в виду молодая женщина, когда она внезапно оборвала телефонный разговор в прошлый понедельник.

— Где сейчас Уотерс?

— В данный момент он и его команда играют в «Делмар Боул клаб». Но что все это значит?

— Извините, но у меня нет времени все вам объяснить. Я безгранично вам благодарна за вашу помощь.

Марта лихорадочно разыскала в справочнике номер телефона «Делмар Боул клаб» и позвонила туда. Прошло еще несколько минут, прежде чем к телефону позвали доктора Фреда Уотерса. Она услышала в трубке чуть запыхавшийся от спешки мужской голос.

— Алло, Жанет. Я тебя слушаю.

— Доктор, с вами разговаривает сотрудница «Службы спасения от самоубийств». Примерно двадцать минут назад ваша жена мне позвонила. Я думаю, вам следует немедленно отправиться домой. Опасаюсь, что она приняла летальную дозу снотворного. Жанет потеряла сознание во время нашего телефонного разговора.

— Не может быть! Моя жена потеряла сознание!

Удивление и страх смешались в этих восклицаниях.

— Поторопитесь. Если вы находитесь далеко от дома, позвольте мне вам предложить немедленно вызвать скорую помощь. Она прибудет на место раньше вас.

— Я все понял, — быстро ответил доктор Уотерс. — Простите, как вас зовут?

— Мисс Марта Пруэтт. Пожалуйста, запишите мой номер телефона. Я буду вам очень признательна, если вы будете держать меня в курсе дела.

— Разумеется, мисс Пруэтт.

Марта еще раз повторила номер своего телефона.

— Я записал, — подтвердил Уотерс. — Спасибо, что позвонили.

В течение, казалось, бесконечного ожидания Марта чувствовала себя настолько напряженной, что ни телевидение, ни чтение не могли удержать ее внимание. Чтобы как-то заполнить время, она вычесала шерсть Хо Ши Мину, сама причесалась, сделала себе маникюр, постоянно опасаясь, что телефон никогда не зазвонит.

Обескураженный нервозностью хозяйки Хо Ши Мин наотрез отказался полежать у нее на коленях и устроился посредине ковра, расстеленного на полу в гостиной, как раз на пути в спальню, и Марта чуть не наступила на кота, когда, услышав, наконец, телефонный звонок, бросилась стремглав поднимать трубку. Громко завопив, разгневанный Хо Ши Мин метнулся в кухню.

— Алло? — выдохнула Марта.

— Мисс Пруэтт? — спросил незнакомый мужской голос.

— Да, это я.

— С вами говорит инспектор Герман Абелль, мисс. Будучи не в состоянии сам это сделать, доктор Уотерс попросил меня позвонить вам. Вы являетесь сотрудницей «Службы спасения от самоубийств», не так ли, и, насколько я понимаю, вы предупредили Уотерса о случившемся с его женой?

— Совершенно верно. Что с ней?

— Помощь пришла слишком поздно. Она умерла по пути в больницу.

— Какая трагедия!

— Как ни печально, но такое случается. Мы ожидаем результата вскрытия, которое точно определит ту дозу снотворного, которую она приняла. Но рядом с кроватью мы нашли пустой флакон, содержавший, как утверждает доктор Уотерс, три дюжины таблеток.

— Какая жалость… Ведь ей было всего тридцать два года.

— Вы были лично с ней знакомы? Мне говорили, что сотрудники вашей службы не должны вступать в контакт с теми, кто им звонит.

— Вас правильно информировали. Мы никогда не называем полностью себя. Но, что касается данного случая, мне удалось получить некоторую информацию… Я дважды разговаривала с Жанет по телефону, не считая сегодняшнего, последнего разговора.

— А! Вот в чем дело. Возможно, это ее уже не первая попытка?

— Мне не известно, пыталась ли она покончить с собой раньше, но совершенно определенно, что она помышляла о самоубийстве. Если бы я могла, я бы предупредила мужа заранее, но это было невозможно, поскольку я не знала, как его зовут. Даже сегодня она мне ничего в сущности не сказала. Мне удалось разыскать его, исключительно благодаря тому, что в процессе наших разговоров по телефону Жанет невзначай сообщила мне кое-какие сведения. Я чувствую себя ответственной за случившееся. Я могла бы ее спасти…

— Мисс, вы сделали все, что могли. Вполне понятно, я нуждаюсь в ваших письменных показаниях. Когда вы можете прибыть в полицейское управление?

— Когда вам угодно. Я пенсионерка, и у меня нет никакого жесткого режима дня.

— Вам подойдет, если мы встретимся завтра в четыре часа дня?

— Вполне.

— Тогда до встречи. Жду вас в отделе уголовной преступности. Спросите инспектора Абелля, и вам укажут мой кабинет.

— В отделе уголовной преступности?

— Дело в том, мисс, что помимо расследования убийств мы занимаемся и другими вопросами, в частности, выяснением обстоятельств и мотивов самоубийств.

— А, понятно, инспектор. Тогда до завтра.

В утренней газете Марта не нашла фотографии Жанет. На одной из страниц в нескольких строках сообщалось о ее смерти в результате слишком большой дозы снотворного и о том, что, хотя расследование и не завершено, полиция склоняется к выводу, что имело место самоубийство.

Ровно в четыре часа дня Марта явилась в отдел уголовной преступности. Инспектор Герман Абелль оказался человеком лет сорока, мало улыбающимся, внушительного телосложения. Доктор Фред Уотерс уже был там. Внешний вид дантиста сразу же произвел на Марту приятное впечатление. Высокий и худощавый Уотерс помимо радушных черт лица обладал роскошной черной шевелюрой волнистых волос и ослепительно белыми зубами. Он выглядел приблизительно на тридцать пять лет.

Через пять минут после знакомства Марта пришла к выводу, что доктор Уотерс не только красив, но и, что более важно, очень обаятелен.

Возможно, так и не реализовавшийся материнский инстинкт вызвал у Марты благосклонность к Фреду Уотерсу, но глубокая скорбь, в которую его повергла смерть жены, вызывала к дантисту особую жалость и сострадание. Известие о том, что его жена неоднократно думала о самоубийстве, по-видимому, еще больше потрясло Фреда. Однако, отвечая на различные вопросы инспектора, дантист признал, что в недавнем прошлом его жена несколько раз впадала в глубокую депрессию. Но он и мысли не допускал, что могут наступить непоправимые последствия.

— Я не понимаю, почему она решилась. Она всегда вела себя как любящая жена. Она всегда говорила, что любит меня.

— Она действительно вас любила, — подтвердила Марта. — Но вы должны понять, доктор, ваша жена страдала психическим заболеванием.

— Происшедшее представляется мне достаточно ясным, — вмешался инспектор Абелль. — Вы готовы дать письменное показание, мисс Пруэтт?

Стараясь ничего не упустить из содержания трех телефонных разговоров, а также разговора с представителем «Вапити Боулинг клаб», Марта дала показания, которые с магнитофонной ленты были тут же перепечатаны в двух экземплярах и подписаны ею.

Все это заняло не больше часа. Судя по всему, имело место самоубийство, и инспектор Абелль был в этом тоже убежден. Тем не менее Марта заметила, что полицейский ничего не принимает на веру. Например, узнав, что в последнем разговоре Жанет бессвязно сообщила о несостоявшемся ее визите к психиатру Альберту Мэннерсу, инспектор безотлагательно перепроверил этот факт, позвонив в городской медицинский центр. Там подтвердили, что миссис Уотерс по телефону действительно записалась на прием к психиатру.

Будучи представленной Фреду Уотерсу, Марта выразила ему свои искренние соболезнования и в ответ услышала вежливые слова благодарности. Уходя, она вновь посочувствовала дантисту, который так признательно ей улыбнулся, что она почти влюбилась в него.

Дантист Марты уже некоторое время отдыхал во Флориде, и старая дева сказала себе, что ей следует дать возможность доктору Уотерсу ознакомиться с состоянием ее зубов.

Прошло три месяца. Помимо своих добровольных обязанностей Марта усиленно занималась формальностями, связанными с получением небольшого дохода от наследства и другими неотложными делами. Но в мае старая дева позвонила в приемную кабинета доктора Уотерса, и медицинская сестра назначила время — половина пятого в пятницу после полудня.

Кабинет доктора Уотерса находился примерно в двенадцати километрах от ее дома. Марта немного не рассчитала и прибыла на пять минут позже назначенного времени. К тому же ей не сразу удалось найти свободное место для парковки своего автомобиля. Наконец, открыв дверь здания, она, запыхавшись, поднялась по лестнице на первый этаж. Без пятнадцати пять она вошла в приемную.

Молодая особа с рыжими волосами ответила еще более интенсивными извинениями на извинения пациентки: доктор Уотерс занят, у него пациент, и Марта должна подождать его до пяти часов.

— Я, возможно, уйду, прежде чем он вас примет, — продолжила, не переставая извиняться, молодая особа. — Я договорилась провести уикенд за городом и боюсь опоздать на поезд. Если я уйду, прежде чем появится доктор, я вам оставлю медицинскую карту, которую вы ему передадите.

— Хорошо, — согласилась Марта, направляясь к одному из кресел. Эта приемная ничем не отличалась от других: те же кресла, тот же низкий столик, заваленный журналами и газетами. Выбрав один из журналов, Марта уселась и приготовилась ждать. Напротив за столиком у стены рыжеволосая заполняла какие-то документы.

Минута бежала за минутой. Внезапно в тишине раздалось «Ку-ку, ку-ку», часы пробили пять раз, и снова дважды — «Ку-ку, ку-ку».

Подняв глаза, Марта увидела висевшие на стене часы в деревянном футляре и даже успела заметить как за исчезнувшей в верхней части футляра птичкой, захлопнулась маленькая дверца. Возможно ли, что это те самые часы «кукушка», которые она слышала, когда звонила Жанет? Та «кукушка» тоже дважды куковала перед боем часов и после него, и раз — в каждую четверть часа.

Чуть прокашлявшись, Марта робко обратилась к медицинской сестре.

— Вы случайно не знаете, есть ли в квартире доктора Уотерса подобные часы?

— Я не могу вам ничего ответить, мисс. Я никогда не была в квартире доктора Уотерса. Я работаю здесь всего пятнадцать дней.

— О! Мне все понятно.

Марта вновь было погрузилась в чтение журнала, как неожиданно рыжеволосая продолжила.

— Вполне возможно, что такие часы в квартире доктора Уотерса есть, иначе зачем они принесли эти сюда. Откровенно говоря, я бы предпочла, чтобы их здесь не было. Это «кукование» каждые четверть часа меня сводит с ума.

— Они принесли часы сюда?

— Да. Доктор Уотерс и миссис Уотерс после их бракосочетания.

— Но разве доктор не женат уже десять лет?

Медицинская сестра снисходительно улыбнулась.

— Я имею в виду его второй брак, мисс Пруэтт: он вновь женился две недели назад. И именно поэтому я здесь работаю. Доктор Уотерс женился на Джейн, медицинской сестре, которая была здесь до меня.

Известие о втором браке Фреда Уотерса несколько потрясло старую деву. Даже не дождавшись окончания периода траура, он успел обзавестись новой супругой. «Вот они каковы, эти мужчины!» — подумала с презрением Марта. — «Жениться так скоро после проявлений безутешного горя…».

— В квартире Джейн были именно эти часы, и, разумеется, когда она переехала в уже мебелированную квартиру доктора Уотерса, она просто не знала, куда деть лишние вещи. Многое ей удалось продать, а кое-что принесла сюда, — с этими словами рыжеволосая вернулась к своим делам.

Не спуская глаз с настенных часов, Марта задумалась, и некоторые идеи стали рождаться в ее голове. А если вдруг, вместо квартиры Уотерса, ей звонили из квартиры его бывшей помощницы? Чем больше Марта думала, тем очевиднее становилось для нее, что она разговаривала по телефону не с Жанет Уотерс. И тот факт, что именно владелица часов «кукушка» стала так скоро второй женой дантиста после смерти первой, придавал всей истории зловещий характер.

Полностью поглощенная своим открытием, размышляя над ним, Марта застыла в кресле. К реальности ее вернуло знакомое «Ку-ку». В этот момент дверь кабинета открылась, и появился Фред Уотерс, провожающий пациента.

— Руби, пожалуйста, назначьте прием мистеру Кертису, на следующую неделю. Затем вы можете идти, если вы не хотите опоздать на поезд. Я сам все закрою.

Повернувшись к Марте, он воскликнул изумленно.

— О! Добрый день! Я и не знал, что вы — последняя пациентка сегодня. Руби приготовила мне сюрприз!

При этих словах медицинская сестра посмотрела неодобрительно на дантиста, но воздержалась от комментариев, протянув молча Фреду Уотерсу медицинскую карту. Затем она сказала.

— Я завела эту карту на мисс Пруэтт, доктор.

Мельком взглянув на карту, доктор Уотерс обратился к Марте.

— Сожалею, что заставил вас подождать, мисс Пруэтт. Входите, пожалуйста.

Марта чуть-чуть наклонила голову, принимая извинения дантиста, но, вероятно, этого никто не заметил. Она, встала и несколько разозленная прошла в кабинет. Затем уселась в зубоврачебное кресло, покорно позволила Уотерсу завязать салфетку вокруг ее шеи и открыла рот.

— Очень хорошо, — заметил Уотерс после короткого осмотра полости, рта. — У вас превосходные зубы для вашего возраста. Я хотел сказать, — поправил он себя, — что такие зубы делают честь любому возрасту.

Затем Уотерс принялся за работу, проверяя прочность кое-каких пломб. Сидя с открытым ртом, Марта, естественно, была лишена возможности вести беседу с дантистом и попытаться выяснить интересующие ее вопросы, но она не переставала думать над тем, чем же кончится ее сегодняшняя встреча с Фредом Уотерсом. В полной тишине текло время. Ожидание было очень утомительным, хотя Марта осознала, что прошло всего пятнадцать минут, поскольку часы прокуковали еще раз. Тут же Уотерс предложил ей тонкий стакан с водой и попросил прополоскать рот. Не успела старая дева покончить с этой процедурой, как раздался легкий стук в дверь, и она открылась. На пороге стояла великолепной внешности блондинка.

— О, прошу извинить меня. Я думала, что твой последний пациент уже ушел, — сказала блондинка низким приятным голосом, который Марта узнала бы из тысячи.

Молодая женщина почти закрыла за собой дверь, чтобы подождать в приемной, но старая дева внезапно ее окликнула.

— Вас зовут Джейн, не правда ли?

Остановившись на пороге, блондинка внимательно посмотрела на Марту. Доктор Уотерс, казалось, пребывал в нерешительности: должен ли он представить женщин друг другу или попросить жену подождать снаружи?

Пациентка сама разрешила эту дилемму, сказав:

— Я — Марта. Разве вы не помните меня, Джейн?

Лицо блондинки потеряло всякое выражение. Уотерс побледнел. Прикрыв дверь, блондинка излишне пристально стала всматриваться в лицо старой девы.

— Мне кажется, мы где-то встречались… — сказала вторая жена дантиста, делая вид, что пытается вспомнить.

Ничуть не обманутая этим видом Марта была абсолютно уверена, что Джейн узнала ее голос в ту же секунду, когда она, старая дева, узнала голос вошедшей.

— Мы встречались только по телефону, — холодно заметила Марта. — Какая хитроумная идея с вашей стороны! Запастись таким образом показаниями совершенно безупречного свидетеля, чтобы доказать, что Жанет была психически больна и покончила жизнь самоубийством. А, между тем, эта несчастная была абсолютно нормальной!

Марта посмотрела на дантиста.

— Каким образом вам удалось заставить ее выпить содержимое флакона, прежде чем вы отправились в свой клуб, доктор?

Когда Марта увидела, как эти двое переглянулись, она слишком поздно поняла, что ее словесная атака представляла собой ошибку. Выскользнув из кресла, она освободилась от салфетки и положила ее на подлокотник.

— Мне кажется, мне пора идти, — заметила она при этом с нервозностью.

Джейн сказала лишенным всякой эмоции голосом, обращаясь к мужу:

— Ошибка в определении дозы наркоза для пациента несет в себе риск непоправимого ущерба для твоей профессиональной репутации, но это все-таки несравненно лучше, чем предстать перед судом присяжных по обвинению в убийстве.

Бросая испуганные взгляды то на одну, то на другую, Уотерс не знал, на что решиться.

Чтобы как-то скрыть охвативший ее ужас, Марта решительно обратилась к молодой женщине, по-прежнему стоявшей у двери:

— Будет лучше, если вы мне уступите дорогу.

Словно не расслышав, Джейн с нажимом в голосе сказала Уотерсу:

— У тебя нет выбора. Все будет выглядеть как несчастный случай. Такое бывает в практике.

Дантист принял решение так внезапно, что застал Марту врасплох. Схватив ее за плечи, он, не мешкая, силой усадил ее в зубоврачебное кресло.

Несмотря на свой солидный возраст и хрупкую внешность, Марта оказалась изворотливой, словно угорь, и она вела себя подобно угрю. Изворачиваясь и нанося удары ногами, она дважды вырвалась из рук Уотерса, которому, чтобы удержать ее, пришлось самому усесться ей на колени. И, поскольку дантист весил вдвое больше ее, старая дева вынуждена была отказаться от дальнейших попыток освободиться.

— Включи газ, — сказал дантист жене, — и приложи к ее лицу маску, пока я ее держу.

Спустя две секунды резиновая маска конической формы закрыла рот и нос Марты. Она попыталась сбросить маску, отчаянно дергая головой вправо и влево, но Джейн, крепко схватив одной рукой старую деву за подбородок, другой твердо прижимала прибор к лицу жертвы.

Марта задержала дыхание. Она почувствовала холод на щеках: часть газа, не попадая в ее легкие, вырывалась из-под краев маски наружу. Не в силах сдерживать более дыхание Марта уже приготовилась к незавидной участи, как вдруг дверь вновь открылась, и послышался извиняющийся голос медицинской сестры.

— Я забыла мой билет в ящике вон того стола. Мне нужно…

Последовала пауза, и Руби спросила:

— Но объясните, что здесь происходит?

Доктор Уотерс подскочил от неожиданности и ослабил давление на плечи и тело Марты. Кроме того дантист своим резким движением вынудил Джейн на мгновение оторвать маску от лица старой девы. Это оказалось достаточным, чтобы мисс Пруэтт вонзила свои острые зубы, которыми так восхищался Уотерс, в один из пальцев блондинки и прокусила его до кости.

Издав пронзительный вопль, та бросила маску и попятилась от кресла. Марта подтянула колени к груди, и, что есть силы, нанесла удар ногами в живот дантиста. Согнувшись от боли, Уотерс закружился по кабинету, пока не врезался в столик с инструментами. Со страшным грохотом и звоном столик, инструменты и дантист рухнули на пол.

Марта спрыгнула с кресла и помчалась мимо медицинской сестры, стоявшей с открытым от удивления ртом, к двери. Легкие старой девы все еще жаждали воздуха, и, задыхаясь, она побежала вниз по лестнице. Страх словно придал ей крылья. Она не помнила, как очутилась в своем автомобиле и завела мотор. В тот момент, как автомобиль отъехал от тротуара, Марта увидела в заднем зеркале Уотерса, выскочившего из здания. Развив предельную скорость, мисс Пруэтт направила свою машину к ближайшему полицейскому участку.

Роберт Шекли

«Тигровый» коктейль

— Это действительно выглядит как самый лучший из коктейлей, — сказал Хадден.

— Я думаю, тебе понравится, — ответил Догерти, обходя с подносом сваленные в кучу несколько чемоданов и других предметов багажа и осторожно ставя его на кофейный столик.

На подносе возвышались два прямых хрустальных бокала с коктейлем под названием «тигровый». Рецепт этого коктейля, как утверждают знатоки, завезен из восточной страны. Коктейль готовится из шести спиртных напитков различной плотности путем осторожного наполнения бокала так, чтобы напитки не смешивались друг с другом. «Тигровый» был в моде в двадцатые годы, и его приготовление выводило из терпения барменов ночных клубов и ресторанов. Весь трюк состоял в том, чтобы не только сохранить цвета составляющих коктейль напитков и не перемешать их, но и выстроить эти цвета в определенной последовательности: красный, желтый, синий, белый, голубой, янтарный.

Хадден, высокий, моложавого вида субъект с мелкими заостренными чертами лица, взял бокал, предложенный Догерти, и осторожно попробовал первый слой «тигрового».

— Бренди?

— Верно. «Тигровый» должен готовится так, чтобы пьющий по вкусу сам определил содержимое. Романтичный коктейль, похожий на увлекательную поездку по незнакомым местам. Ты угадал. На самом верху бренди. Тебе оно понравилось?

— Отличное бренди. Лучшее мне вряд ли попадалось. Ты знаешь, я очень рад, что мы пьем с тобой «тигровый».

— Я тоже. С последней нашей выпивки прошло много времени.

— Шесть лет, — задумчиво уточнил Хадден. — Долго же мы не встречались. Слишком долго. И в коктейле шесть слоев: мы выпьем один за другим за каждый год!

— Пройдет еще больше времени, прежде чем мы вновь осушим вместе по бокалу, — грустно заметил Догерти.

— Ты прав, — согласился Хадден, допивая бренди. Он бросил взгляд на кучу багажа. — Да, пройдет много времени, если ты не найдешь возможности навестить нас в Уругвае.

— Кто знает, может, смогу. Попробуй то, что под бренди.

Хадден утвердительно кивнул и сделал глоток желтой жидкости. Он несколько выпятил губы, задумался и потом произнес:

— Шартрез?

— Опять верно! Ты разбираешься в ликерах, мой дружок.

— А теперь, если говорить серьезно, — сказал Хадден, — ты действительно думаешь, что сможешь навестить нас?

— Я очень хотел бы. Но ты уверен, что ты и Лючия будете рады увидеть меня?

— Конечно, мы будем рады! — воскликнул Хадден. — Ведь, Томми, та глупая неразбериха давно позади, не так ли? В конце концов, прошло шесть лет.

— У меня давно нет камня на душе, — заметил Догерти. — Дело в вас. В тебе и Лючии.

— Мы никогда не испытывали плохого чувства к тебе, — подчеркнул Хадден. — Никогда! Томми, вспомни: мы были такими близкими друзьями в Дартмуте. Неужели мы не можем стать друзьями вновь?

— Вот именно это я и хочу, — подтвердил Догерти. — Именно поэтому я позвал тебя сюда на «тигровый». Но я не знал, что ты покидаешь страну и так скоро.

Хадден пожал плечами.

— Я бы не делал этого. Но отец Лючни оставил ей в наследство свыше пяти тысяч акров. И где? В Уругвае! Поэтому мы туда едем, упаковав наши вещи. С твоей стороны было очень любезно предложить нам просторный сундук для хранения и перевозки верхней одежды. Ты знаешь, я все-таки не представляю себя в роли владельца плантации.

— Я не вижу ничего плохого в этой роли. Однако, в чем дело?

— Я только что приложился к следующему слою «тигрового». Сделал глоток белой жидкости под Шартрезом. Восхитительно! Не говори мне, что это такое. Дай мне подумать… Мятная настойка?

— Ты вновь угадал.

— Надеюсь, Лючия не обидится на то, что я пью так рано утром.

— Мы просто ей ничего не скажем.

— Это довольно сложно сделать. Лючия должна заехать сюда за мной. По правде говоря, она может появиться в любую минуту.

— Лючия будет здесь?

— Да. Я попросил ее встретиться со мной здесь, а не на корабле. Ты, надеюсь, не имеешь ничего против?

— Абсолютно. Нам остается только поскорее уничтожить доказательства нашей выпивки. За твое здоровье, старина!

Догерти несколько секунд наблюдал, как Хадден маленькими глотками уничтожал четвертый, синий слой «тигрового».

— «Запретный плод»! — воскликнул Хадден.

— Что? — переспросил Догерти, чуть было не перемешав неловким движением содержимое своего бокала.

— Я говорю о четвертом слое. Это ведь шерри «Запретный плод»?

— Нет. Постарайся еще раз угадать.

Хадден допил четвертый слой.

— «Черная вишня»?

— «Крем де Иветт».

— Какой великолепный коктейль! Ты прав. «Тигровый» в твоем приготовлении — это действительно путешествие из обыденного в прекрасное. Меня ждут новые открытия на этом пути?

— Несомненно.

— Великолепная выпивка! — сказал Хадден, поднимая бокал и разглядывая его на свет. — Следующий слой, как мне кажется, — лимонная водка, а последний, красный, должно быть ликер «Гренандин». Я прав?

— Выпей и определи на вкус.

Хадден сделал глоток.

— Да, это лимонная, — подтвердил он свое предположение и поставил бокал на стол.

— Ты, надеюсь, не собираешься останавливаться, не пройдя путь до конца? — спросил Догерти, и в его вопросе проскользнуло беспокойство, чуть более сильное, чем это потребовалось от гостеприимного хозяина.

— Мне кажется, я должен остановиться, — ответил Хадден, вытирая ладонью пот со лба. — Я сегодня еще не завтракал, и содержимое твоего «тигрового» уже ударило мне в голову. Через час отплытие корабля, и я опасаюсь, как бы меня не развезло при качке.

— Чепуха. Хорошее спиртное никому не вредит. Кроме того, именно в конце «тигрового» всегда кроется самое замечательное.

— Я же вижу, что последний слой — это «Гренандин».

Догерти улыбнулся и покачал головой.

— Попробуй и убедись.

— Но я уже и так выпил достаточно, — поднимаясь с кресла, сказал Хадден.

Догерти остановил его.

— Я думаю, что мы кладем конец той ссоре, которая была между нами шесть лет назад. Поэтому я, готовя этот коктейль, сделал его из шести слоев разных спиртных напитков. Говоря откровенно, я испортил три коктейля, прежде чем мне удалось приготовить этот, не перемешав слои. Я помню, как ты ценил раньше символы дружбы… Но, если ты так хочешь, можешь не допивать. Извини, что я такой сентиментальный дурак.

— Тебе не за что извиняться! — поспешно сказал Хадден, поднимая снова свой бокал. — Давай будем как прежде друзьями, Томми. Та ссора — чистейшая глупость. Мы ведь оба ухаживали за Лючией. А увлечение женщиной может разбить любую дружбу.

— Она выбрала тебя.

— Да, по-видимому, это так.

— По-видимому? Видит бог, ты и Лючия живете вместе уже шесть лет!

— Так-то оно так… Но я хотел сказать… Дело в том, Томми… Мне кажется, что, если бы ты тогда не обиделся и не встал в позу, она, возможно, предпочла бы тебя.

— Ты так думаешь? — Догерти взглянул на часы.

— Да, — ответил Хадден, допивая лимонную водку. — Ты произвел на нее тогда сильное впечатление своей выразительной внешностью и задумчивым видом. Но ты никогда не выносил конкуренции. Поэтому, когда ты ретировался в свою великолепную скорлупу, скромный незаметный Хадден победил… Послушай, тебе не кажется, что я излишне разглагольствую?

— Отнюдь нет, — ответил Догерти, внимательно наблюдая, как желтый слой «тигрового» исчез, наконец, в горле собеседника.

— Что я говорил? Ах, да… Надеюсь, я не сказал тебе ничего оскорбительного под воздействием «тигрового». Вероятно, мне нужно замолчать, прежде чем опять скажу что-нибудь лишнее…

— Допей коктейль.

В этот момент они оба услышали дверной звонок. Догерти быстро встал с места и открыл. В комнату решительно вошла высокая блондинка с приятным, ухоженным лицом.

— Лючия! — воскликнул Догерти.

— Хелло, Томми. Я рада, что вы помирились. Но вижу, ты напоил моего мужа.

— Я не пьян, — излишне резко заявил Хадден. — Чуть-чуть выпивши, возможно… Ты привезла билеты?

— Билеты, паспорта и остальное — со мной, — ответила Лючия. — Что вы пили?

— «Тигровый» коктейль, — ответил Хадден. — Это была идея старины Томми. Обычное спиртное сверху и удивительные напитки внизу.

— Что? — переспросила Лючия.

— У старины Томми своя теория, — пояснил Хадден. — Путешествие начинается с обыкновенного. Дальнейшее — как поездка в чудесные земли, незнакомые и таинственные, где водятся диковинные звери и можно найти странные ощущения… Послушай…

— Очень поэтично, — прервала его Лючия. — Однако нам пора на корабль.

— Дай ему допить коктейль, — сказал Догерти.

— Лючия! — вновь заговорил Хадден. — Это такой прекрасный коктейль. Хочешь попробовать? Выпей, любимая… Я почти все выпил, но осталось самое вкусное.

— На вид это заманчиво, — ответила Лючия. — Но ты отлично знаешь, что я пью только Шотландское виски.

Хаден стал осушать бокал, пробуя последний красный слой.

— Напоминает пальмовый ром, — сказал он. — Но не совсем. В этом роме есть какая-то горечь, почти металлический привкус. — Он освободил галстук. — Я полагаю… Мне кажется, я буду…

— Поторопись, — сказала Лючия Хаддену. — У нас остается меньше часа до отплытия.

Хадден покорно допил свой «тигровый». Бокал выпал из его руки. Он увидел, как Лючия стала быстро расстегивать замки на большом, обитом кожей сундуке, подаренном Догерти, как тот поспешил ей на помощь. Он недоуменно спросил себя, для чего они раскрывают этот сундук. Ответ на вопрос почти дошел до его сознания, прежде чем оно померкло окончательно.

— Надо спешить, — снова сказала Лючия, но на этот раз обращаясь к Догерти. — Остается меньше часа до отплытия корабля.

Дороти Баттерс

Спасение

Поднимаясь на Березовый холм, Пэт обратила внимание на то, что молодой человек в красной шерстяной рубашке по-прежнему следует за ней, тихо посвистывая сквозь зубы. Она впервые заметила его на городском вокзале, когда прощалась с тремя подругами, которые так неожиданно покинули ее. Затем увидела его снова на автобусной остановке.

Через четверть часа, когда автобус проехал четыре с половиной мили, он вышел вслед за ней, и теперь она невольно спрашивала себя, куда он направляется. Даже в разгаре лета незнакомцы редко появлялись на северном берегу озера, а сейчас, в самом начале июня, сюда почти никто из посторонних не заглядывал. Официально дачный сезон должен начаться с четверга, тогда приедут и ее родители. А пока лишь было открыто несколько коттеджей для проветривания.

Очутившись на вершине Березового холма, Пэт свернула с проселочной дороги и спустилась по крутой тропинке прямо к берегу озера. Уже у самой двери своего коттеджа она увидела соседку, миссис Элфинстоун, почти исчезнувшую в зарослях.

— Подождите! — окликнула ее Пэт. — Вы меня ищете?

Миссис Элфинстоун обернулась, тяжело опираясь на свою трость.

— Да, милочка, — сказала пожилая женщина, улыбаясь. — Я приходила, чтобы вновь пожаловаться. Ты понимаешь, прошлым вечером слишком громко включенное радио, эта какофония… И, если бы вместо артрита, я была бы глухая, я, конечно же, не возражала бы…

— О, простите, — с искренней симпатией отозвалась Пэт. — Честное слово, я искренне сожалею. Я говорила подругам, что здесь далеко распространяется шум, но они не поверили, тем более ваш коттедж скрыт в зарослях, и, кроме того, мы не знали, что вы уже приехали. Это не повторится. И, помимо всего, я только что проводила их до станции.

— Неужели? — миссис Элфинстоун засияла от удовольствия. — В таком случае, почему бы тебе не пообедать со мной сегодня вечером, дорогая?

Пэт заколебалась.

— Перенесем это на завтра. Я очень устала.

— Хорошо. Но, если ты почувствуешь себя одиноко и передумаешь, приходи без дополнительного приглашения. — И, взмахнув своей тростью, миссис Элфинстоун исчезла в зарослях.

Пэт порылась в сумочке, нашла ключ, вставила в дверной замок. Когда она вошла в дом, ветер с озера захлопнул за ней дверь — как обычно, автоматически закрыв ее. Пэт обернулась, бросила на дверь усталый взгляд, затем прошла в спальню, сняла с себя туфли и платье из хлопка.

Она с некоторым раздражением представила себе, что ей придется провести одной целых три дня вместо того, чтобы весело побыть в компании до четверга. И все из-за того, что пригласила двух малознакомых однокурсниц. Трейси, ее подруга, с которой она жила в одной комнате в общежитии, должна была вернуться в Нью-Йорк сегодня, — и об этом Пэт знала заранее. Но Эвис и Бет, очевидно заскучавшие в столь пустынном месте, внезапно заявили, что они уезжают тоже.

— Не очень красивый трюк, — прокричала Трейси из открытого окна вагона, показывая в сторону двух других студенток. — Пэт, ты уверена, что нам следует остаться в коттедже до четверга? Тебе не будет одиноко? Ты знаешь, если бы я могла, я осталась.

— Не беспокойся. Со мной все в порядке, — откликнулась Пэт, желая, чтобы Трейси выражала свои мысли потише, потому что кое-кто из присутствовавших на станции начал обращать на них внимание.

И когда поезд тронулся, девушка повернулась, чтобы уйти, и тут натолкнулась на молодого человека в красной шерстяной рубашке. Пробормотав «извините меня», она поспешила вниз по лестнице с платформы.

Надевая на себя рубашку под цвет шортам, Пэт услышала, как поскрипывает гравий, уложенный на дорожке, ведущей к коттеджу. Она чуть приоткрыла занавеску на оконце задней двери, ожидая увидеть вновь миссис Элфинстоун. Но перед ее взором предстал молодой человек в красной рубашке, который вслед за ней вышел из автобуса.

«Я не удивлюсь, что он заблудился», — подумала она, зная сложный лабиринт тропинок, ведущих от коттеджа к коттеджу. Она вспомнила, что дверь захлопнулась на замок ветром. «Мне нет необходимости отвечать, если он постучится, — мысленно сказала себе Пэт и тут же твердо решила: — И я не буду делать этого. Пусть найдет кого-то еще, кто укажет ему дорогу». Только сейчас она почувствовала — все еще несколько обиженная, что ее покинули, — неожиданную привлекательность одиночества, которое может быть не только приятным, но и своеобразной формой общения с собственным «я».

Молодой человек постучал вновь, на этот раз довольно настойчиво. Пэт подумала: «Надо же!» Что-то было агрессивное в этом стуке. И она почувствовала, что поступила правильно, не открыв дверь.

Пэт подождала, пока не услышала удаляющиеся шаги, посмотрела на часы — они показывали половину второго — и решила приготовить себе ленч с холодным чаем.

Она на цыпочках прошла на кухню. Двигаясь бесшумно в домашних туфлях, приблизилась к окну над раковиной и осторожно посмотрела во двор, чтобы убедиться, что молодой человек ушел.

Но он этого не сделал. Он сидел под большой акацией в десяти ярдах от дома, зажав травинку между зубами. Его глаза были опущены, словно он рассматривал лужайку, разделявшую их. Дрожь пробежала по телу Пэт от вида этого человека, сидевшего неподвижно и спокойно. Потрясенная его странной настойчивостью, она отпрянула от окна.

Девушка почувствовала, что совершила ошибку, что замечено ее резкое движение. И даже показалось, что сверкнули его глаза, когда она исчезла из вида.

Она прижалась спиной к стене рядом с дверью, пытаясь убедить себя, что он, возможно, так и не увидел ее. Пэт уже сожалела о своей неосторожности, потому что теперь он может остаться надолго, а ей ничего другого не остается, как делать вид, что ее нет в доме.

Молодой человек вновь приблизился к коттеджу. Она услышала, как он раздвинул кусты смородины, росшие под окном кухни, сломав при этом пару веток. Затем к ее удивлению лицо незнакомца приблизилось вплотную к закрывавшим окно жалюзям и почти полностью затемнило проникавший снаружи свет, пока он вглядывался вовнутрь.

Он не мог ее видеть. Лишь мог разглядеть — она осторожно повернула голову и осмотрелась — мог разглядеть заднюю стену кухни, что напротив окна, холодильник рядом с ним, керосиновую плиту и над ними деревянные полки, на которых стояли банки с консервами. Вероятно, он мог предположить, что полуоткрытая и видимая из окна дверь у левой стены вела в небольшую спальню. Внизу под окном можно увидеть край раковины и угол покрытого пленкой кухонного стола, затем тыльную сторону задней двери, сбитой из толстых досок. Но он не мог видеть стены, к которой она прижалась спиной.

Ей показалось, что он разглядывал кухню очень долго, словно пытаясь заметить малейшее движение или запомнить все, что находилось в помещении. Но для чего это ему нужно?

Наконец, он отнял свое лицо от жалюзей. Она вновь услышала хруст ветвей кустов смородины, пока он пробирался сквозь них к задней двери коттеджа. Тыльная ручка замка задвигалась рядом с ней, сначала нерешительно, затем все более требовательно.

— Самое главное, что он, вероятно, не уверен, есть ли кто-нибудь в доме, и об этом не надо забывать, — напомнила она себе, стиснув зубы. — Люди иногда ведут себя странно, когда не знают, что за ними наблюдают.

Пэт внезапно осознала, что он может попытаться открыть боковую дверь, убедившись, что эта заперта. Кроме того, в боковой двери имелось наверху небольшое окошечко. Ей поэтому следовало первой добраться до этой двери и задернуть изнутри занавеску на окошечке. В противном случае, она лишится свободы передвижения по дому, пока он не уйдет. Если этого не сделать, он может стоять у боковой двери и разглядывать гостиную, сколько ему заблагорассудится.

Мысль о том, что необходимо скрытно пробраться от стены к боковой двери, испугала ее. Такое чувство страха она еще не испытывала. Страх диктовал ей избегать открытого пространства.

Она подумала, что было бы неплохо, если бы миссис Элфинстоун вернулась. Пэт решила, что помимо присутствия снаружи незнакомца на ее нервы действует царившая в доме необычная тишина — в результате чего, находясь в коттедже, она не чувствует себя в безопасности.

— Ты должна заставить себя двигаться, — сказала она, и внезапно представила всю комичность ситуации: себя, стоящую спиной у стены лишь из-за того, что какой-то глупый молодой человек шатается у дома. Должна же быть веская причина его присутствия! Может быть, она обронила что-нибудь по дороге, и он пытается вернуть ей утерянную вещь? Или он нуждается в том, чтобы ему показали дорогу, и хотел расспросить ее? Или — кто знает — он обыкновенный «приставала», так назвала ее мать слишком фривольных и назойливых молодых людей.

Она выскользнула из угла и на цыпочках бесшумно пересекла гостиную, обретя уверенность, как только покинула кухню. Осторожно задвинула дополнительный засов на боковой двери и задернула занавеску.

Теперь он не мог ее видеть, если она не появится на кухне или у входа в спальню. К тому же, дом располагался на очень крутом холме. Его передняя часть выступала к озеру, и длинная, задернутая жалюзями изнутри, сплошная веранда возвышалась над берегом на высоте двенадцать футов.

Пэт взяла книгу, мягко ступая, прошла в спальню родителей — небольшую комнату, постоянно затененную огромной лиственницей, возвышавшейся напротив окна. Девушка взбила повыше подушки, улеглась на кровать, рассчитывая переждать, пока молодой человек уйдет.

Было два часа дня. Пэт пообещала себе не выходить из спальни до четырех, когда уж определенно незнакомец удалится. Ее глаза бегло просматривали страницы, но сосредоточиться на чтении она не могла. Время, казалось, остановилось: секунды замедлились, и Пэт чувствовала, что минуты длятся невыносимо долго.

Она уже злилась на себя за то, что сразу не ответила, когда молодой человек впервые постучал. Вместо этого ей взбрело в голову скрываться и делать вид, что в доме никого нет. Разве не лучше было бы открыть дверь, выйти наружу, сказать: «Привет, я тороплюсь», и спокойно уйти?

Наконец, стрелки ее ручных часов показали отметку четыре. Она встала с кровати со вздохом облегчения. Уже больше часа она не слышала никаких подозрительных звуков снаружи. Теперь у нее есть еще время покушать, выкупаться в озере и, может быть, даже позагорать на солнце.

Она было приготовилась войти в гостиную и замерла на месте. Ее взгляд пересек комнату и наткнулся на боковую дверь. На фоне тонкой от многочисленной стирки занавески, закрывавшей солнце, отчетливо выделялся силуэт головы незнакомца. Он по-прежнему был здесь. Он никуда не уходил. Просто стоял на ступеньках бокового крыльца.

И в этот момент ее впервые охватил приступ настоящего ужаса. Приступ настолько сильный, что все ее умозаключения относительно происходящего рухнули, как карточный домик.

Она вдруг увидела свое положение со всей отрешенной и неприятной ясностью. Телефона в доме нет. Ближайший коттедж находится на расстоянии пятьсот ярдов, но там никого нет. На западном берегу озера, примерно в полмиле расстояния, стоит небольшой магазинчик. Возможно, там есть люди, кроме миссис Элфинстоун, чей дом расположен по другую сторону зарослей и не виден отсюда. Пэт поняла, что она одна — абсолютно и безнадежно одна — и что молодой человек знает это.

Он должен был знать это. Ей следовало бы не упускать из вида подобный факт с самого начала. Но признать свою ошибку она все еще не хотела, поскольку сама мысль об этом ее пугала. Он, вероятнее всего, стоял сзади нее на платформе и, конечно же, слышал, как Трейси слишком громко говорила об одиночестве, которое предстояло пережить Пэт несколько дней в этом доме.

За исключением Трейси, Эвис и Бет, сейчас приближающихся в поезде к Нью-Йорку, незнакомец и миссис Элфинстоун были двумя людьми на земле, которые знали, что она будет здесь одна три дня. И, отказавшись от приглашения старой дамы пообедать вместе с ней, Пэт вряд ли увидит ее сегодня снова.

— Я не должна терять голову, — прошептала девушка.

Она попятилась в спальню родителей, села на кровать и опустила голову на руки. Ее пальцы согнулись в кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Затем разжала пальцы и спросила себя: кем должен быть этот молодой незнакомец, если он последовал за девушкой потому, что узнал, что она останется одна в доме в течение нескольких дней? Пэт решила, что ей все же не следует доводить эту мысль до какого-нибудь вывода.

У ней было два выбора: можно вообразить, насколько не все в порядке у этого незнакомца, до какой степени, чтобы самой превратиться в безмозглую идиотку или… или ей следует использовать весь свой здравый смысл и защищаться.

Ее единственным оружием пока оставалась тишина. Она поняла: с помощью тишины сможет обмануть молодого человека и избавиться от него. Рано или поздно он устанет ждать и уйдет, а она, открыв заднюю дверь, убежит к дому миссис Элфинстоун.

Самое важное знать, где он находится. Сейчас он стоит на боковом крыльце. Девушка подошла к двери спальной и посмотрела. Слава богу, силуэт головы исчез. Возможно, этот тип ушел. Но Пэт тут же решила, что будет безопаснее убедиться, что это действительно так.

Она почувствовала голод, и особенно сильно ей захотелось пить. Прежде всего нужно добраться до воды. Она на цыпочках приблизилась к двери в кухне и убедилась, что никто не стоит у окна. Опустившись на четвереньки, девушка бесшумно проползла к задней двери и прислушалась. Ни звука.

Она знала, что не может напиться из крана над раковиной. Закрутки располагались прямо под окном и, чтобы пустить воду, ей пришлось бы встать на ноги. Вместо этого следовало проползти в ванную. Воодушевленная тишиной она так и поступила, не забыв, однако, оставить дверь полуоткрытой так же, как и раньше. Стоя на коленях перед раковиной, она отвернула закрутку одной рукой. В другой Пэт держала наготове чашку.

Из трубки появилось несколько капель и упали в раковину.

Она отвернула закрутку крана еще больше. Но вода не текла. Девушка уселась перед раковиной и тупо уставилась на нее. Пэт вспомнила, что заглушка водопровода находилась снаружи, прямо под окном кухни. Каждую осень отец перекрывал водопровод, прежде чем спустить воду из труб в доме. Теперь кто-то перекрыл воду снова!

Пэт продолжала сидеть на корточках, уставясь на пустые водопроводные трубы. Весь ее внутренний мир сузился настолько, что она не могла думать ни о чем другом, кроме мучавшей ее жажды и пустого крана. Она самопроизвольно прошептала:

— Зачем ты сделал это? Почему ты так поступил, когда видишь, что здесь никого нет? Разве ты не знаешь, что меня здесь нет?

«Он хочет, чтобы я вышла наружу», — подумала она. Но как же она выйдет, если ее здесь нет? Она почувствовала, что ее мозг отупел и плохо соображает. Она повернулась и выползла из ванны и продолжала ползти, пока не достигла убежища у дальней стены. Затем поднялась на ноги и посмотрела на полки с консервными банками, до которых нельзя было дотянуться рукой. Супы. Виноградный сок. Ее пересохшее горло запершило. Пэт вновь опустилась на четвереньки, подползла к полкам, приподнялась на мгновение и схватила большую жестянку с апельсиновым соком.

Но затем, проявив поразительную проницательность, о существовании в себе которой и не подозревала, она вспомнила, как невыносимо долго незнакомец разглядывал сквозь окно кухню, словно пытаясь запомнить все, что видел. Пэт вновь на секунду привстала, поставила большую жестянку на место и взяла стоявшую за ней маленькую банку с ананасовым соком, которую он не мог заметить.

Не успела она вновь отползти к стене, как услышала его шаги. Он прошел мимо окна, и, мельком выглянув, она заметила, что он ест на ходу сандвич. Возможно, успел сходить в магазинчик и купить себе провизию, а она даже этого не заметила! Сжимая в одной руке банку, Пэт устало проползла в спальню.

Медленно смеркалось. И, когда время обеда прошло, девушка оставила всякую надежду на то, что миссис Элфинстоун придет, чтобы вновь пригласить ее разделить трапезу.

Время от времени она слышала, как молодой человек расхаживает вокруг дома. Однажды раздался звук ударившейся о ствол лиственницы и разлетевшейся вдребезги бутылки, словно он, прицелившись, бросил ее. «Что за выходка!» — подумала она, испытывая чувство ненависти к незнакомцу.

Затем совершенно внезапно наступила ночь, с глухой чернильного цвета темнотой, какая бывает в этих местах. Пэт поняла, что ночью ей потребуется все, что еще осталось от ее присутствия духа.

Она уже не могла призвать на помощь ни свое возмущение, ни способность логически рассуждать. Ее ум и тело охватила какая-то апатия. Ей стало казаться, что она целую вечность прячется в этом доме. Она чувствовала себя напуганным и беспомощным ребенком, потерявшемся в бесконечном и мрачном пространстве.

Вновь и вновь девушка повторяла:

— Мне не следует его бояться. Должна же быть какая-то причина, почему он находится здесь. У меня разыгралось воображение. Я всегда слишком доверяю воображению…

Ей отчаянно хотелось есть, чтобы укрепить нервы. Она ничего не ела, кроме завтрака в восемь часов утра. В холодильнике лежала ветчина. Пэт подумала, стоит только доползти до него и открыть дверцу… — но, нет, где-то скрыта ловушка!

— Думай, — сказала она себе. — Думай!

Мысленно представила, как ползет к холодильнику и открывает дверь. Да, конечно, ее выдаст свет внутри камеры.

Девушка почувствовала, как холодный пот выступил на шее, когда представила, как открывает дверцу, как вспыхивает свет, разгоняя темноту комнаты. Сначала нужно вывернуть пробки, подумала она, вспомнив, что ящик с пробками висит на стене в ее спальне.

Пэт бесшумно пробралась через гостиную в заднюю спальню, встала на ноги и ощупала руками стену. Дверь ящика слабо скрипнула, когда она открывала ее, и на какой-то момент, несмотря на темноту, девушку вновь охватила паника. Дрожащими пальцами она пересчитала пробки, потому что не могла позволить себе ошибиться. Их было четыре. Она вновь пересчитала, затем осторожно вывернула все и положила на письменный стол. Последняя пробка звякнула о что-то металлическое, когда опускала ее. Чуткие пальцы Пэт нащупали пару монет, и с чувством облегчения в связи с тем, что случайно не сбила их, девушка положила монеты в карман своих шорт.

На четвереньках она опять приползла в гостиную и ненадолго задержалась, прислушиваясь у кухонной двери. Ничего не слышно. Внезапно яркая полоса света прорезала темноту и воткнулась в пол кухни. Свет исходил из окна, на черном фоне которого словно зажглась маленькая яркая луна. Медленно полоса света поднялась от пола, обшарила полки с консервами и затем внезапно метнулась в сторону ванной.

Пэт затаилась, сжавшись в комочек за дверью, ведущую на кухню, зажмурив глаза, будто этот ищущий наглый поток света бил прямо в лицо. Охвативший ее ужас почти парализовал тело… Секунду-две раньше, и она попалась бы в эту световую ловушку. Беззвучные слезы катились по ее щекам.

Прошло много времени, прежде чем дрожащая и ослабевшая Пэт смогла добраться ползком в спальню родителей и лечь на кровать. Ночная тишина наполнилась своими звуками: еле слышными, вкрадчивыми шорохами мелких животных, редким скрипом сучьев. Каждый из этих звуков чем-то отличался от другого и вызывал внутри нее жалобный всхлип. Похолодало, и, чтобы согреться, Пэт укрылась пледом, зная, что не следует ни в коем случае засыпать.

Тем не менее, по мере того, как теплота обволакивала ее тело, веки отяжелели, и она почти задремала. Вдруг ее сердце словно укололо, и, открыв широко глаза, Пэт приподнялась на локтях. Что-то насторожило ее. Неужели он… Он проник в дом?

Какое-то движение привлекло ее глаза к окну. У девушки перехватило дыхание. Чувствуя себя в относительной безопасности в этой спальне, она совершенно забыла о дереве. В темноте незнакомец взобрался по стволу лиственницы на такую высоту, откуда он мог видеть, что находилось в спальне. Она отчетливо различила контур его головы, торчащей рядом со стволом. Чуть больше длинной секунды Пэт не могла оторвать взгляд от окна, затем, по-прежнему опираясь на локти, перевернулась вокруг себя к краю постели и мягко упала за кровать как раз в тот момент, когда он включил свой электрический фонарь и с его помощью стал методически рассматривать комнату.

Терзавший девушку ужас приобрел новые, более зловещие очертания. Он стал настолько тяжелым, что почти подавил ее разум. Пэт еле соображала. Он знает, что я здесь, повторяла она вновь и вновь. Знает, что я здесь. Он знал это с самого начала. Он хочет добраться до меня.

Признание реальности подействовало на нее почти облегчающе. Она провела ладонью по глазам и не обнаружила слез. Девушка почувствовала отвращение, порожденное в ней той близостью, которая возникла между ними, близостью смертельной игры в кошки-мышки, происходившей в темноте.

И, все же, опасаясь, что по-прежнему находится во власти воображения, Пэт попыталась вновь призвать на помощь свою рассудительность. Все, что незнакомец сделал до сих пор, это то, что он постучал в двери. Он думал, что дом пуст. Скорее всего, он был бы также напуган, как и она, если бы обнаружил, что кто-то есть внутри, и, скорее всего, убрался бы отсюда. Он хочет проникнуть в дом, чтобы запастись продуктами или просто выспаться. И он все еще опасается сделать это. Наверно, по-прежнему не знает, что она здесь. Странное чувство, словно она попала в ловушку, расставленную темнотой, заставляет ее воображать всякие ужасные вещи.

— Если бы я спустилась с холма, подобно ему, — прошептала Пэт, — если бы я, а не он, постучала в незнакомую дверь, и никто бы мне не ответил, затем…

Но дальше ее мозг отказался логически мыслить.

Она поджала под себя ноги и, лежа на полу возле кровати словно оцепенела… Прошло еще какое-то время. И, когда она услышала со стороны кухни какой-то скрежет, она лишь утвердительно кивнула головой. Пэт давно ожидала нечто подобное, поэтому ничуть не удивилась. У него есть, вероятно, какой-то инструмент, и он взламывает заднюю дверь, чтобы войти. И он сейчас войдет!

Она попыталась представить, что этот человек сделает, как его шаги зазвучат, сколько времени пройдет, прежде чем он найдет ящик для электрических пробок. Она стремилась ощутить все напряжение ситуации, чтобы для нее не было никакой неожиданности. Нервы напряглись до предела при мысли, что он обнаружит ее. Но, казалось, деться некуда, потому что ее разум не мог выйти за пространство этой комнаты. Девушка продолжала оставаться на полу, безвольная и сломленная, помышляя лишь об одном: где бы найти небольшое и укромное местечко, чтобы спрятаться там.

В голову ей пришла мысль. А что, если укрыться в платяном шкафу, встроенном возле дымовой трубы в стену запасной спальни? Если она уберет оттуда одеяла, влезет вовнутрь и закроет за собой дверцу… В этом случае он меня сразу не найдет, с гордостью подумала она. В шкафу тепло и темно, и он вместителен настолько, чтобы, скрючившись, спрятаться в нем. И там безопасно.

Пэт привстала на колени и проползла через гостиную в запасную спальню. Скрежущие звуки усилились, потому что теперь она была очень близко от заднего крыльца. И, привстав, чтобы открыть дверь шкафа, девушка услышала, как молодой человек посвистывает сквозь зубы. И изумленно подумала: ему нравится что он делает!

Это открытие потрясло ее. Теперь понятно, что отнюдь не она сходит с ума. Сумасшедший — этот человек. И он очень опасен!

Слабый огонек негодования обжег ее и подстегнул чувство гнева. Ее усталый мозг, ужаленный вспышкой ярости, подсказал ей: посмотри на себя со стороны. И, действительно, ее разум, словно издалека, подобно Богу, с легкой жалостью смотрящему с высоты на этот дом, на то, что в нем происходит, взглянул на нее.

Пэт отшатнулась от увиденного: смятый плед на кровати в соседней комнате, там же пустая перевернутая вверх дном банка из-под ананасового сока; она, пробирающаяся на четвереньках из одной комнаты в другую. Будто какое-то загнанное животное, в ужасе подумала она. Страх сделал ее такой. Час за часом она сдирала с себя наслоения цивилизованности одно за другим, пока в состоянии отчаяния почти не потеряла человеческое обличье.

Рука отпустила дверную ручку шкафа, плечи выпрямились, и Пэт подняла голову. По крайней мере, она встретит его с достоинством, не унижаясь. У ней нет спасительного выхода. Она не может выскочить из дома через дверь или выпрыгнуть в окно так, чтобы он не услышал и не обнаружил ее с помощью фонаря. Но действительно ли невозможно воспользоваться дверью или окном?

— Думай! — вновь приказала она себе.

Пэт бесшумно пробралась на расположенную высоко над землей веранду, к тому месту, где уже несколько лет была небольшая дыра в жалюзях, чуть больше шириной, чем большой палец. Она нащупала ее и осторожно потрогала. Проржавевшие в этом месте жалюзи легко гнулись. Пэт подцепила их за дырявый край, потянула его на себя, пытаясь проделать большее отверстие. Она почувствовала режущую боль и кровь на ладони. Нужен какой-нибудь острый предмет. Пэт подождала, пока незнакомец вновь стал взламывать дверь, и — словно в каком-то забытьи — прошла, не скрываясь, в гостиную, взяла ножницы и три легких одеяла. С помощью ножниц прорезала в жалюзях веранды большое отверстие, достаточное, чтобы протиснуться. Затем связала одеяла, прикрепила одним концом к ближайшей стойке веранды. Она делала все это, абсолютно ни на что не надеясь, понимая, что в ее положении всякая надежда может обернуться самым неожиданным предательством. Незнакомец все еще возился с дверью. Пэт ухватилась обеими руками за импровизированный канат из одеял и просунула свои голые ноги в отверстие в жалюзях. Острые углы железа оцарапали ей кожу. Она на несколько секунд зависла над двенадцатифунтовой высотой и, когда узлы развязались, упала вниз. В этот самый момент молодой человек выбил дверь и ворвался в коттедж.

Еле соображая, вся в царапинах и синяках, Пэт поднялась с земли, заползла в воду и начала плыть.

Телефонная будка находилась рядом с темневшим строением, где размещался магазин. Она походила на ярко освещенный и открытый гроб. Некоторое время из-за этой освещенности девушка не могла заставить себя войти в нее. Нащупав в кармане мокрых шорт монету, вытащила ее оттуда и опустила в отверстие автомата.

— Полицейский участок, — отозвался мужской голос.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Я вас не слышу. Говорите громче, — продолжил терпеливо тот же голос.

Она сказала полицейскому, где находится и добавила:

— Поторопитесь, приезжайте скорее. Я вас жду.

— Что-нибудь случилось? — невозмутимо спросил тот же голос.

Пэт расплакалась.

— Да! — закричала она в трубку и повесила ее.

Затем рывком отворила дверь и бросилась в спасительную темноту.

Она ждала довольно долго. Даже начала опасаться, что никто не приедет, что, возможно, ей придется всегда прятаться в этой темноте. Наконец, она услышала звук мотора приближающейся машины с зажженными фарами, но без включенной сирены. Машина остановилась у телефонной будки. Из нее вышел человек, и при свете фар Пэт увидела, как заблестели его черные ботинки.

Девушка вышла из кустов и сказала:

— Я здесь.

Сделала еще один шаг вперед и замерла, словно не в состоянии пересечь черту, за которой простиралась ее безопасность. Рыдая, она продолжила:

— Там, на северном берегу, миссис Элфинстоун. Вы должны немедленно добраться до нее. Она совершенно одна в доме. И там, на берегу, находится молодой человек в красной рубашке… О, пожалуйста, поторопитесь. Ибо, если он обнаружит ее… Пожалуйста…

Полицейский успел подхватить ее, прежде чем она упала на землю.

Когда Пэт открыла глаза, она обнаружила, что лежит в белой больничной палате. Краем глаза она заметила накрахмаленный халат медицинской сестры, мелькнувший в открытой двери.

У ее ног стоял мужчина в форме полицейского.

— Сейчас утро. Сегодня среда, — сказал он. — Вы находитесь под воздействием успокаивающих медикаментов. Но доктор разрешил мне официально задать вам несколько вопросов, когда вы проснетесь и… если вы будете расположены отвечать.

— Сегодня среда? — переспросила девушка недоуменно и повернула голову так, что солнечный свет озарил ее лицо. — Среда, — повторила она.

И внезапно вспомнила все, что с ней произошло. Пэт закрыла глаза руками, словно пытаясь стереть запечатлевшееся в памяти.

— Ваши родители едут сюда. Они скоро здесь будут, — произнес полицейский мягким тоном. — Вы в состоянии отвечать на мои вопросы?

Пэт отняла ладони от лица и посмотрела на него, осознав, что прежде всего хочет кое-что выяснить сама.

— Со мной все в порядке, — еле слышно проговорила она. — А это… Это кончилось? Вы нашли его? Или я только вообразила, что он сумасшедший?

— Может быть, для начала вы расскажете мне, как все произошло, — предложил он.

Она рассказала ему случившееся ровным монотонным голосом, который лишь слегка сбился в самом конце монолога. Когда девушка замолчала, полицейский положил блокнот с записями в карман и, ничего не спросив, заметил:

— Становится легче, когда расскажешь кому-нибудь обо всем, не правда ли?

Она кивнула, нервно перебирая пальцами край покрывала.

— Мне всегда не хватало храбрости, — объяснила она и почувствовала, что мучавший ее ранее вопрос вновь начинает терзать ее душу.

Но Пэт не осмелилась задать его, опасаясь ответа. Опасаясь, что в конце концов она опоздала. Опоздала предупредить.

— Я бы не сказал, что вам недостает храбрости. Скорее напротив, — возразил полицейский. — Мы задержали его только вчера вечером. И, конечно, он оказался весьма необычным типом.

— Где вы обнаружили его? — спросила она, чувствуя отчаяние.

— У коттеджа миссис Элфинстоун. Как вы догадались, что он может там оказаться?

— Потому что он видел, как я с ней разговаривала, прежде чем войти в дом. — Пэт закрыла глаза и добавила устало: — Кроме того, там вокруг такая темнота. Мне кажется, я теперь знаю его лучше, чем какого-нибудь другого человека. — Она открыла глаза, полные на этот раз слез. — Я не могу вспомнить его лица. Я не хочу даже знать, как его зовут. — Девушка содрогнулась.

Пэт поняла, что не в состоянии объяснить кому бы то ни было, что так намертво связывает жертву и преследующего ее хищника.

— Миссис Элфинстоун, — спросила она спокойно, сознавая, что не следует откладывать дальше свой вопрос, — он ее… с ней все в порядке?

— Мы успели как раз вовремя, — сказал он твердо. — Ворвавшись в коттедж сразу же после того, как он проник в него. Вы должны запомнить: вы спасли жизнь миссис Элфинстоун. И это не такое уж малозначительное достижение, если подумать, что произошло или могло произойти с другими…

— С другими? — удивленно переспросила она.

Полицейский утвердительно кивнул.

— Да, с другими. Этот маньяк убил домашнюю хозяйку в Бостоне. От его рук погибли секретарь-машинистка в Броктоне, пожилая женщина в Кембридже. И еще трое женщин. Вы были первой, сумевшей ускользнуть от него живой.

Эдвард Перри

Из-за денег

Эта идея пришла в голову не мне, а Тони. Мы только что вышли из кино. Он, я и моя маленькая подружка Джейн. Мы потратили наши последние центы на скверный фильм. Время близилось к полночи. Нужно было придумать, как раздобыть деньжат. И придумать быстро. Вот именно тогда мы и увидели этого типа.

Он стоял у кинотеатра, с вожделением разглядывая выходящих на улицу после сеанса молоденьких курочек. Хотя внешность у этого фраера была отвратительная — курдюки жира свисали через ремень его брюк, от него прямо разило долларами. На нем был дорогой, спортивного покроя пиджак, а на рукавах рубашки поблескивали желтые зайцы. Запонки из настоящего золота!

Но я обратил внимание не только на это. Два близко посаженных свинячих глаза на его бескровном и круглом лице как бы раздевали каждую проходившую мимо стоящую детку. Капли пота выступили над его верхней губой, и он постоянно обтирал лоб носовым платком. Время от времени он пытался зазывающе улыбнуться своими толстыми губами какой-нибудь красотке и чуть наклонялся перед ней словно пес, принюхивающийся к брошенной кости.

Увидя Джейн, он даже затрясся и еще сильнее стал промокать платком свою рожу. Я не скажу, что на улице было прохладно. Но от вида этого типа мне стало не по себе. Я тоже почувствовал жар. А Джейн выглядела действительно классно в этот вечер. Белая юбочка из полупрозрачной ткани плотно облегала ее ляжечки, в сущности, мало что скрывая. Красная блузка с глубоким декольте посредине еще более подчеркивала ее юную и соблазнительную внешность.

Мы дошли до угла кинотеатра и остановились. Тони достал чинарик и закурил. Потом он указал пальцем на этого толстого:

— Надо его потрясти.

Предложение мне сразу не понравилось, и я сказал Тони об этом.

— Напряги мозги, чувак, — ответил Тони. — У Толстого наверняка в карманах полно капусты. Ты же видел, какие у него запонки!

— Мне не нравится его рожа. Он похож на психа.

— Ты хочешь сказать, что он слегка чокнулся из-за секса? Старик, ты ведь сам немного того, и по той же причине. Ты же видишь, он хочет получить удовольствие. Только и всего.

— Это дельце мне не нравится. Не нравится!

— Да оно плёвое. Сущий пустяк.

Я знал, что уступлю Тони, потому что всегда ему уступаю. И я посмотрел на Джейн.

— А твое мнение, детка?

— Не знаю… — медленно ответила она. — Мне не понравилось, как он на меня посмотрел. Дрожь по коже пробежала.

Тони сделал последнюю затяжку и щелчком бросил окурок.

— Послушайте, друзья. Улицы пустеют быстро. И этот тип, я вам говорю, набит башлями.

— Не знаю, Тони. Я только…

— Старик, не мельтеши. Я бы не рисковал, если бы не был уверен, что все выгорит. Так, что же? Подписались?

— Хорошо… Пусть будет по-твоему, — ответил я, все время глядя на Джейн.

Она знала, что будет так, как сказал Тони, и боялась этого. По-настоящему боялась, судя по тому, как она переминалась с ноги на ногу. Джейн была новенькой в нашей банде, но делала все, что я ей говорил. Сейчас она полностью растерялась, и у меня возникло сильное желание послать Тони куда подальше. Но я должен был беречь свою репутацию. Иначе бы он подумал, что я сдрейфил или, хуже, что я — педераст.

— Ты уверен, что все без шухера, Тони?

— Абсолютно, старичок, абсолютно.

Я уже больше не смотрел на Джейн, но услышал, как она проглотила слюну. Она протянула руку и взяла меня за ладонь.

— Ты участвуешь, Джейн? — спросил я ее.

Она немного поколебалась, но потом утвердительно кивнула головой. Когда Джейн заговорила, ее голос немного дрожал:

— Я сделаю все, что ты хочешь, Джек.

Тони потер ладонями.

— Ну, вот и лады, друзья. Итак, приступим, а?

— Да, если есть дело, его надо делать.

— Тогда прикинем, что к чему. Ты, Джейн, возвратишься и позволишь Толстому пристать к тебе. Затем отведешь его в темный переулок. Я и Джек последуем за вами. Как только ты его нам подставишь, мы подскочим, огреем его по кумполу, заберем все, что у него есть, а дальше — руки в ноги. Усекла? Все очень просто.

Я достал еще один чинарик и закурил. Признаться, внутри меня трясло, но я постарался скрыть волнение, как бы закашлявшись от дыма. Я отдавал себе отчет, что превратился в вареную курицу, с тех пор как встретился с Джейн. Но мы уже несколько раз устраивали подобные дела. И без осложнений.

— Усекла, — тихо ответила Джейн. — Но обещайте, что вы оба не оторветесь от меня и него.

— Мы будем поблизости, детка. Я тебе это обещаю, и я это сделаю.

Джейн встала на цыпочки и поцеловала меня в губы в присутствии Тони. Она поступила как настоящая подруга.

Опершись об уличный фонарь, я наблюдал, как она направилась назад, в сторону кинотеатра. И снова почувствовал беспокойство. В Толстом было что-то такое, что заставляло меня нервничать.

Улица опустела. Никого не было видно, кроме Джейн и Толстого. Заметив мою девочку, он мгновенно сделал стойку и усиленно стал обтирать платком свою харю. Да, могу сказать, он сразу клюнул на нее, как голодная акула на кусок свежего мяса. Мы видели, как он к ней подошел. Еще бы! Такая девочка, и ей только шестнадцать. Но она уже знала, как разыграть эту музыку. Некоторое время они разговаривали, стоя на месте. Потом Толстый провел пальцем по вырезу в ее блузке. Я услышал, как он возбужденно закряхтел, и у меня возникло желание тут же выпустить из него кишки.

— Не горячись, не горячись, — прошептал Тони, и я внезапно осознал, что ругаю вслух последними словами Толстого.

Фраер обнял Джейн за талию и провел ее мимо нас, укрывшихся в подъезде, в сторону расположенного в ярдах пятистах темного переулка. И по тому, как моя малышка передвигала ноги, я понял, что она в ужасе.

— Пошли, Тони, — сказал я, высовываясь из подъезда.

— Еще не время. Что с тобой? Ты хочешь все испортить?

Я заставил себя сдержаться. Наверное, он прав. Нужно было подождать. Если бы Толстый заметил нас сейчас, он бы, конечно же, насторожился. Я сжимал что есть силы кулаки и ничего пока не мог поделать. Мое настроение было прескверным.

Джейн и Толстый дошли до переулка, свернули в него и исчезли из вида.

— А теперь — вперед! — скомандовал Тони, и ему не нужно было повторять эти слова дважды.

Мы выскочили на улицу и помчались к переулку. Внутри меня словно все оледенело. Мне казалось, что секунды тянутся как часы.

И в этот момент впереди нас остановилась полицейская машина, два фараона выскочили из нее и двинулись навстречу.

— Оба стоять и не двигаться! — приказал один из них.

— В чем дело? — спросил Тони.

— Сейчас узнаешь, парень. К стене и спиной к нам!

— Послушайте, мистер… — начал было я.

— Ты что, глухой? Сказано, к стене!

Возражать не было никакого смысла. Мы подошли к стене и оперлись на нее руками. Один из фараонов ощупал мое длинное тело, но ничего не нашел.

— Где были? — спросил тот же неумолимый голос.

— Я был в кино. Только что оттуда.

— Неужели?

— Это правда, мистер. Разве запрещено ходить в кино?

— Что у второго? — спросил полицейский напарника.

— Тоже ничего. Ты думаешь, нам следует доставить их в участок?

Внезапно я почувствовал, что почти теряю сознание. Колени подкосились, и я прислонился к стене, чтобы не упасть. Я считал себя крепким парнем. Всегда не любил фараонов и не боялся их. Но не в эту ночь. Все время думая о том, что происходит там, в темном переулке, я начал паниковать, поскольку, если они доставят нас в участок, а это в миле-две отсюда…

— Послушайте, мистер. Мы действительно были в кино. Честное слово!

Тот, что командовал, по-видимому, о чем-то задумался.

— Отведи другого в кинотеатр и проверь их алиби, — приказал он напарнику.

Тот взял Тони за локоть, и они двинулись с места. Я готов был заплакать.

Фараон достал сигарету и закурил. Он никуда не торопился. Медленно оглядел меня с ног до головы.

— Ты что-то нервничаешь, парень. Что-нибудь не так?

Я выдавил из себя улыбку.

— Все в порядке. В порядке! Или нет?

— Я не знаю. Я себя спрашиваю.

Я почти истерически расхохотался. Он еще себя спрашивает! Все было бы в порядке. Если бы не Толстый маньяк. Если бы мы успели вовремя прибежать. Я невольно посмотрел в сторону переулка. Никакого шума. Ничего. Я снова заговорил с полицейским, стараясь казаться безразличным.

— Кого вы ищете?

— Каналий, которые ограбили магазин в соседнем квартале.

— Это не мы.

Фараон уставился на кончик сигареты.

— Скоро я это выясню, дружок.

Мой взгляд снова устремился туда, куда Толстый увел Джейн. Пот ручьями стекал со лба. Я до боли царапал ногтями кирпичную стену.

Толстый вышел из переулка. Несколько секунд он стоял неподвижно посередине улицы, повернув голову туда, откуда появился. Словно забыл что-то. Я увидел, как он бросил какой-то предмет к обочине тротуара. Полицейский ничего не заметил. Толстый развернулся и быстро зашагал в противоположном от нас направлении.

Я почувствовал сухость во рту. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Я молча следил, как Толстый удалялся, пока не исчез из вида. В эту минуту к нам подошли второй полицейский и Тони.

— Они действительно были в кино. Кассирша его узнала.

— Ну, что ж, парни, на сегодня вы свободны. Можете идти по домам…

Я не дослушал. Ноги понесли меня к переулку. Тони поспешил за мной. Фараоны уселись в машину и, развернувшись, уехали. Я ускорил шаг и перешел на бег.

Мы подбежали к началу переулка. Тони наклонился и поднял то, что Толстый небрежно бросил. При свете фонаря я увидел — мой друг держал в руке нож. Лезвие было в крови. Наши взгляды встретились, и мы бросились в переулок. Мне стало невыносимо плохо. Я хорошо знал, что мы найдем.

Кен Джилфорд

Минус одна жена

Джон Уикмен, честно говоря, имел два крупных недостатка. Первый — это то, что он был бухгалтером. И не только в профессиональном смысле. Он думал как бухгалтер, строил свое существование соответствующим образом, принимал необходимые решения — и все согласно стоимостным выражениям, балансам, дебетам и кредитам. Второй его недостаток состоял в том, что у него была жена.

Обычно такого рода пороки не образуют в комбинации некое взрывчатое вещество, не ведут к убийству. Но в случае с Джоном Уикменом смесь действительно взорвалась. И все из-за того, что внутри тела этого человека жила бухгалтерская душа. К тому же, он выбрал себе в жены самую вздорную и никчемную особу.

Первые признаки неизбежной развязки проявились в конце декабря, вечером, сразу же после празднования Рождества, тогда, когда обычно каждый здравомыслящий человек приводит в порядок свои счета, свои мысли, свои чувства, намечает планы на будущее. Джон Уикмен был именно таким методическим человеком, не из тех, кто надеется на авось.

Итак, все началось холодным декабрьским вечером.

— Шестьсот долларов из семейного бюджета нужно будет потратить на меня, — начал Джон прикидывать на бумаге. — Шестьсот долларов из семейного бюджета уйдут на нужды Флоры…

— Джон, — вмешалась Флора, сидя на качалке в углу комнаты. — У меня кончаются запасы моих любимых шоколадных конфет.

— Это печально, дорогая, — ответил он, не отрывая глаз от своей калькуляции.

— Но, к тому же, я хотела бы посмотреть по телевизору вестерн после полуночи. Ты не будешь возражать?

Погруженный в свои расчеты, Джон не уловил связь между конфетами и фильмом. Хотя это он должен был сделать. Шоколадные конфеты и ночные фильмы по телевидению были достаточно частым явлением в его доме.

— Джон, — продолжила Флора более настойчивым тоном, — ты же знаешь, как мне нравится жевать шоколадные конфеты, когда я смотрю фильм.

Да, об этом он тоже должен был знать очень хорошо. Но назойливое напоминание вырвало его из внутреннего увлекательного мира размышлений над расчетами по поводу семейного бюджета.

Флора обладала гнусавым тягучим голосом, даже когда у нее проявлялось хорошее настроение. Но сейчас она была явно не в духе, голос ее повысился на октаву, поэтому он звучал как писк попавшей в капкан крысы. Назойливый визг, исходивший из довольно внушительного тела, подействовал ему на нервы. Флора, возможно, из-за пристрастия к шоколаду, весила почти сто двадцать килограммов.

— Будь примерным мальчиком, — сказала она, — и сбегай в магазин за шоколадными конфетами.

Джон редко спорил с Флорой, но на этот раз он осмелился. Вероятно, искра возмущения, вспыхнувшая бог знает как, уже воспламенила огонь в глубине его сознания.

— У меня нет времени для беготни, — ответил он. — Я занят серьезными расчетами нашего семейного бюджета. Когда я с этим покончу, у меня появится время для составления аналогичных балансов для других людей. Тебе хорошо известно, Флора, что та бухгалтерская работа, которую я дополнительно беру на дом, является существенным источником нашего дохода. Позволяет нам сравнительно неплохо жить, а не прозябать.

Флора сделала недовольную гримасу, уставилась в потолок, поджала губы, а затем издала громкий вздох. Когда-то она была привлекательной женщиной, и привычка ухаживать за собой еще полностью не покинула ее. Окрашенные в рыжий цвет жидкие волосы были уложены завитками. Ресницы подведены, на губы наложена ярко-красная помада — и все довольно умело. Одетая в просторный японский халат, в плетеные сандалии на босую ногу, Флора отнюдь не выглядела неряхой. Но сто двадцать килограммов все-таки не красят любую женщину.

— Хорошо, Джон, — сказала она. — Все хорошо, что хорошо для тебя.

Для постороннего наблюдателя эти слова могли и не показаться угрозой. Но Джон Уикмен слышал их множество раз. «Все хорошо, что хорошо для тебя» — означало, что пока ее муж не готов выполнить любой ее каприз, он ни в коей мере не может рассчитывать на удовлетворение его пожеланий. А его пожелания к жене ограничивались домашними обедами, — завтраки Флора не готовила, — передачей грязного белья в прачечную и поддерживанием чистоты в доме.

Эти пожелания, кстати, никогда полностью не реализовывались. Скорее наоборот. Они редко удовлетворялись. И фраза «все хорошо, что хорошо для тебя» являлась красноречивым указанием на то, что квартира скоро превратится в авгиевы конюшни при пустом холодильнике.

— Не беспокойся, любимая, — сказал Джон разумно. — Сейчас я схожу в магазин.

Уикмен облачился в зимнюю одежду, спустился два этажа по лестнице на улицу, прошел четыре квартала на холодном пронизывающем ветру. В магазине он купил самую большую, трехкилограммовую коробку шоколадных конфет и отправился обратно. Где-то по пути домой цифры вновь взбудоражили его мозг. Три килограмма шоколада. Сто двадцать килограммов жены. И другие цифры. Доллары и центы.

Он едва смог дождаться, когда отдаст Флоре конфеты, снимет с себя зимнее пальто, шапку, перчатки — настолько ужасными оказались эти цифры. Не обращая внимания на поток словесных благодарностей жены, он сразу же уселся за стол и начал новую калькуляцию.

Сколько стоит прокормить Флору? Джон быстро подсчитал: в среднем шестьдесят долларов в месяц или семьсот двадцать долларов в год — при условии, если покупать продукты на супермаркете. Не считая стоимости шоколада. Это отдельная статья расхода: по меньшей мере двадцать пять долларов в месяц или триста долларов в год. Только на шоколад.

Теперь другие расходы на жену: одежда, косметика, счет за телевизор, который, кстати, никогда не выключался, гонорары ремонтнику, восстанавливающему «ящик» чаще, чем раз в году, поскольку экран не выдерживал неотрывных глаз Флоры, сигареты, журналы мод, подписки газет. Он все добавлял и добавлял расходы, пока не получилась круглая пугающая цифра — три тысячи долларов в год! И это не учитывая темпов инфляции.

Итак, Флора стоит ему три тысячи долларов в год. Тридцать тысяч долларов в десять лет. Шестьдесят тысяч — в двадцать. Девяносто тысяч — в тридцать лет…

А что же он получит взамен за это огромное капиталовложение? Присутствие Флоры, стареющей и жиреющей с каждым истекающим годом. Вид жены, сидящей в полутемноте, похожей в отражении света телевизионного экрана на какого-то массивного глиняного идола из подземелья. Скрежущие звуки челюстей, постоянно жующие шоколад. За тридцать лет он получит 10950 таких вечеров — зрелищ стоимостью в девяносто тысяч долларов!

Но, если бы он внезапно избавился от Флоры, ему не нужно было бы снимать эту квартиру за сто долларов в месяц. Холостяцкая квартира за шестьдесят долларов вполне бы подошла одинокому вдовцу. Можно себе, конечно же, позволить и налог на одиноких мужчин — сто тридцать два доллара в год.

…Джон Уикмен подсчитал, что ему потребуется девяносто пять долларов, чтобы убить Флору. Сорок шесть — на прокат автомобиля, тридцать пять — на покупку подержанного сундука, четыре доллара — на лопату. Будучи отнюдь не сторонником хитроумных, усложненных планов, он всегда предпочитал прямой подход к достижению поставленной цели, полагал, что такой подход безопаснее, во-первых, и экономичнее, во-вторых. В этом был свой смысл, поскольку одной из причин его решения стали экономические соображения. Например, если бы он заплатил кому-нибудь пять тысяч долларов за убийство жены, ему потребовалось бы два года строгой экономии, чтобы восполнить финансовый ущерб, который бы имел место при найме убийцы.

Более того, в этом не было никакой необходимости. Если уж Джон Уикмен решился, проблема избавления от жены представлялась ему весьма простой. Одно существенное обстоятельства работало на него: он знал, что никто не забеспокоится по поводу отсутствия Флоры.

Родители ее умерли. Престарелый брат и далекие племянники, жившие в других городах, никогда ею не интересовались. Джон знал это точно. Они даже не считали нужным посылать ей поздравительные открытки, например, к Рождеству. И Флора тоже была слишком ленива, чтобы заниматься с подобными пустяками.

Иногда жена перебрасывалась двумя-тремя словами с соседками, но ни с кем не дружила. У нее не было подруг. Склонная к одиночеству, она умела развлечь себя. В сущности, она не нуждалась даже в муже, разве только для того, чтобы посылать его в магазин за шоколадными конфетами.

Но тех нескольких соседок, которые знали о существовании Флоры, нельзя было сбрасывать со счетов. Они, безусловно, могли посплетничать относительно ее внезапного исчезновения, выдвигая различные предположения вроде того, что она покинула его или убежала с другим мужчиной. Джон подумал, что вторую версию он не станет опровергать, поскольку она, эта версия, скорее всего, вызовет сочувствие к нему и не даст повод для слишком дотошных расспросов.

И кроме того, он ведь хотел переехать в меньшую по площади квартиру, поменять место жительства. Поселиться на новом месте в качестве одинокого мужчины.

Итак, оставалось одно — избавление от Флоры раз и навсегда.

Не откладывая, Джон Уикмен приступил к реализации плана. Прежде всего он снял подальше от дома небольшую однокомнатную квартиру с крошечной кухонькой. «Ничего страшного, что придется какое-то время платить за две квартплаты, — подумал он. — Этот расход можно компенсировать продажей телевизора».

Он решил совершить убийство в субботу. Во-первых, нет необходимости отпрашиваться у директора фирмы, поскольку это нерабочий день, кроме того, суббота совпадала с кануном Нового года. Празднующие люди в этот день менее склонны к любопытству.

Утром намеченного дня он отправился в частный гараж, где заранее зарезервировал в наем автомобиль — небольшой крытый фургон. Сев за руль, он поехал в комиссионку, где купил просторный сундук, точно такой, какой был ему нужен. Заплатил наличными, поставил сундук в кузов фургона. По дороге домой он вновь остановился, на этот раз у хозяйственного магазина, чтобы купить заступ. Новый. «Подержанные лопаты, — решил Джон, — редки в продаже».

Действуя по плану, Уикмен не остановился у своего подъезда, а припарковал фургон примерно в квартале от дома. Он не хотел, чтобы у соседей или Флоры, если она ненароком выглянула бы в окно, возникли лишние вопросы относительно автомашины.

Когда он поднялся к себе, был полдень. Первое, что он услышал, — шум воды в ванной и пение Флоры. По-видимому, она только что встала из постели, потому что всегда начинала день с душа. А перед сном она обязательно принимала горячую продолжительную ванну. Утренний душ, по ее словам, придавал ей заряд бодрости на весь день. Сегодня он ничего не имел против. По крайней мере, ее тело будет чистым.

Совершенно спокойный, не терзаемый угрызениями совести Джон подождал в гостиной, пока она закончит свои водные процедуры. Он даже не чувствовал, что поступает несправедливо по отношению к Флоре. Ведь он оплачивал ее прихоти девять лет и теперь имел право на тихий отдых.

Шум воды прекратился, но пение продолжалось. Теперь, когда это пение ничем не заглушалось и звучало громче, оно подействовало на Уикмена раздражающе. Ее голос всегда действовал на него как наждачная бумага на голую кожу. Джон подождал минуты три-четыре, а затем вошел в ванную.

— Где ты отсутствовал, мой миленький мальчик? — осведомилась она.

«Мой миленький мальчик». Подобное ее обращение он тоже ненавидел. Но сейчас и это было не важно.

— Я делал покупки, — ответил он. — И думал о тебе. Я приготовил для тебя сюрприз, Флора.

Она сидела на маленьком стульчике перед туалетным столиком почти обнаженная, в бюстгальтере и трусах.

Уикмен подошел к ней сзади и положил руки на ее голые плечи.

— Сюрприз! — взвизгнула она, и покрыла своими пухлыми ладонями его длинные сильные пальцы. — Скажи мне, что это за сюрприз, мой сладенький.

— О, нет. Если я скажу, это уже не будет сюрпризом.

— Но Джон… Ты такой хороший… Но иногда ты такой упрямый…

У Джона не было намерения слишком долго испытывать ее терпение, как она испытывала его. Уикмен отнюдь не относил себя к числу мстительных людей.

Его пальцы внезапно, словно отрепетированным движением, сомкнулись тугой петлей вокруг складок жира, наслоившихся на шее Флоры. В первое мгновение она, возможно, подумала, что муж находился в игривом настроении, хотя склонности к игривости он не испытывал уже несколько лет. Но когда Флора обнаружила, что не может дышать и что пальцы Джона все глубже и глубже вонзаются в ее горло, она схватилась за его запястья и попыталась разжать руки мужа. Когда это ей не удалось, она попыталась вырваться, встав на ноги. Но Уикмен был готов и к такому. Флоре удалось лишь чуть-чуть приподняться со стула, и затем она вновь рухнула на него.

На несколько секунд их глаза встретились в зеркале. Она увидела вздувшиеся от напряжения мускулы, абсолютную решимость и серьезность его взгляда. Она, должно быть, догадалась, что он делает. В ее глазах вспыхнули понимание происходящего и ужас. Но только на мгновение. Затем они погасли, потускнели.

Уикмен еще долго сжимал шею мертвой жены. Он хотел быть абсолютно уверен. Ради Флоры, да и ради собственного благополучия он не хотел бы начинать все сначала и поэтому продолжал сжимать пальцы настолько сильно, насколько мог. Это потребовало от него больше энергии, чем он мог предположить. Но, по его мнению, то, что он делал, было лучшим способом. Например, не возникало проблемы с тем, как избавиться от орудия убийства. Кроме того, все произошло без лишнего шума — без выстрелов, без крови.

Уикмен, наконец, разжал пальцы и сделал это потому, что уже не мог напрягать руки и оставаться в наклоненном положении. Он отступил на два шага, тяжело дыша, не отрывая глаз от тучного тела Флоры, которое без поддержки слегка раскачивалось из стороны в сторону. Ее шея, чрезмерно раздувшаяся, как бы слилась с плечами. Затем жена стала клониться влево, соскользнула со стула и ударилась о пол с тяжелым грохотом.

— Что подумают соседи внизу? — спросил он себя.

Джон подождал несколько минут, ожидая, что кто-нибудь позвонит в квартиру и осведомится, что происходит, предложит помощь, на тот случай, если кто-то пострадал. Но никто не позвонил. Судьба Флоры никого не интересовала.

Уикмен обнаружил, что невероятно устал. Он прилег на кровать, чтобы передохнуть. Присутствие мертвого тела его не беспокоило. Спустя некоторое время он встал, из-за уважения к Флоре укрыл ее простыней. Затем подзакусил и почувствовал себя лучше. Все пока шло так, как было задумано.

Джон Уикмен провел оставшееся до вечера время ничего не предпринимая, за исключением того, что нанес визит в контору по найму, где поставил в известность, что освобождает квартиру. Управляющий конторой поинтересовался, имеются ли какие-либо жалобы. Джон ответил, что все в порядке и он выедет в течение нескольких дней, однако готов заплатить за месяц вперед. Уикмен и управляющий расстались дружески.

Дождавшись поздней ночи, он подогнал автомобиль к запасной двери, вытащил из кузова сундук и поднялся в квартиру. Никто его не видел.

Настала наиболее тяжелая часть намеченного, та часть, ради которой он несколько часов отдыхал. Стодвадцатикилограммовый труп представлял собой не самый легкий груз в мире, чтобы им швыряться, как угодно. А Джон Уикмен не относился к числу тяжелоатлетов.

Поэтому он оставил сундук в подъезде, у двери. Взяв подмышки труп Флоры, он протащил его вниз по лестнице. Затем пришлось повозиться, чтобы втиснуть Флору в сундук, поскольку ее конечности уже несколько затвердели. И все-таки это удалось сделать. Он даже был доволен проделанной работой: в сундуке практически не осталось пустого места.

Труп Флоры в сундуке представлял собой тягостное зрелище. Джон захлопнул крышку и уселся поверх. Так он просидел довольно долго, прислушиваясь и ожидая. С разных сторон до него стали доноситься звуки веселья: жильцы отмечали встречу Нового года. Уикмен вышел на тротуар и осмотрелся.

Через несколько минут ему повезло. Из соседнего подъезда появился человек, которого он едва знал, и направился к нему нетвердой походкой. Уикмен сделал шаг навстречу.

— Послушай, Бен. Ты не поможешь мне загрузить одну вещь вот в этот фургон?

— Разумеется, дружище, — ответил сосед, звучно хлопнув Уикмена пятерней по спине.

Они вошли в подъезд и вместе приподняли сундук за ручки.

— А где же твоя любимая Флора? — поинтересовался Бен. — Я хочу пожелать ей счастливого Нового года.

— Она принимает ванну, — ответил Джон.

Они, полусогнувшись от тяжести, перенесли сундук на тротуар.

Красный от напряжения Бен вновь спросил:

— Что у тебя там? Свинец?

— Нет, книги.

— Ты что, увлекаешься чтением? Тут должна быть целая библиотека.

— Это бухгалтерские книги. Я брал их на дом для проверки.

— Понятно.

Они волоком потащили сундук к фургону. Возможно, это было непочтительно для Флоры. «Но она не станет протестовать», — с удовлетворением подумал про себя Джон.

И хотя Бен в его состоянии опьянения был не идеальным силачом, он, все же, оказался для Уикмена незаменимым помощником. Без него вся затея могла бы провалиться, ибо, когда, в конце концов, они запихали сундук в кузов, оба пошатывались от усталости.

— Очень тебе признателен, Бен, — сказал Джон.

— Послушай, может быть, Флора уже высушила волосы?

— Я так не думаю. Ванна занимает у нее много времени.

— Ну что ж, когда она закончит это дело, не забудь передать, что я желаю ей счастливого Нового года.

— Я обязательно передам, — пообещал Джон.

Он сел в автомобиль и отъехал, вполне уверенный, что Бен тут же забудет о Флоре, якобы принимающей ванну, как и о том, что помог соседу загрузить тяжелый сундук в фургон. Бен наверняка позабудет, ибо никто никогда не напомнит об этом.

Уикмен без каких-либо происшествий доехал до городской свалки. Он вел автомобиль осторожно, не превышая скорости, чтобы ни в коем случае не привлечь внимание дорожных полицейских, отлавливающих в эту новогоднюю ночь пьяных водителей.

Свежевырытый санитарный карьер оказался идеальным местом для избавления от трупа. Джон подал фургон назад, к самому карьеру и сбросил сундук через край кузова вниз на дно огромной ямы. Ему потребовалось около часа, чтобы закопать сундук. Пройдет несколько дней, и карьер почти до краев наполнится мусором, затем бульдозер завалит его землей и песком и сравняет с окружающей поверхностью. Нет, более идеального кладбища для Флоры он придумать не мог. В качестве последней меры предосторожности Джон, отогнав автофургон на шоссе, растер заступом следы протекторов шин, ведущие к карьеру.

По дороге домой он испытал мимолетное чувство сожаления. Если бы он хоть день подождал с убийством жены, он мог бы рассчитывать на снижение подоходного налога, как семейный человек, в новом году. Но, поскольку он стал одиноким в старом, на такое снижение он уже не имел права. А Джон Уикмен был честным бухгалтером…

…И именно из-за этой честности после года одинокой безоблачно-счастливой жизни Джону Уикмену пришлось крайне нелегко, когда его декларация о доходах подверглась ревизии в местном отделении налогового ведомства. Ревизором оказался дотошный, агрессивно настроенный молодой клерк по имени Джеймс Беттерман. Получив повестку, Джон Уикмен собрал свои счета в портфель и отравился к Беттерману, чтобы доказать ему свою порядочность налогоплательщика.

На клерка произвели благоприятное впечатление аккуратность заполненной Джоном налоговой декларации и четкость произведенных клиентом подсчетов.

— У вас все в порядке, — заверил он Джона Уикмена. — Однако ради простой формальности разъясните мне, почему в прошлом году вы требовали не взыскивать с вас сумму, причитающуюся к уплате холостякам, объявив себя женатым человеком, а в этом году вы указываете в своей декларации, что являетесь одиноким мужчиной?

— Все правильно, — ответил Джон Уикмен совершенно спокойно.

— Однако это любопытно.

— Почему для вас кажется это любопытным?

— Как финансовый работник, мистер Уикмен, вы должны знать все тонкости налогового дела. Если вы развелись с женой, вы обязаны указать сумму, которую вы платите ей в качестве алиментов.

— Мы не разводились.

— Ну что ж, тогда ваше объяснение снимает мой вопрос, не так ли? — Беттерман удовлетворенно улыбнулся.

Однако несколько минут спустя он вновь заметил:

— Любопытно.

— Что любопытно?

— Ваша жена умерла, я так понимаю?

— Да.

— В прошлом году?

— Да, это верно.

— Я очень вам сочувствую.

— Благодарю.

— Тогда почему вы не вычли из ваших доходов расходы на похороны?

— Мне известно, что это не разрешается законом.

— Правильно, мистер Уикмен. Но многие люди пытаются таким образом снизить свои налоги. — Беттерман вновь улыбнулся снисходительной улыбкой субъекта, который хорошо разбирается в человеческой натуре. — Но, мистер Уикмен, почему вы не вычли из ваших доходов в таком случае расходы на лечение?

— Какое лечение?

— Как какое? То, которое применялось к вашей жене, когда она была смертельно больна.

— Она не болела, — ответ вырвался случайно. Джон тут же попытался исправить положение. — То есть я хочу сказать, что она умерла внезапно. Расходы на лечение были столь незначительны, что я не стал на них претендовать,

— Вы уверены? У вас есть соответствующие документы? Счет от врача, например?

— Нет. Я не сохранил подобных счетов, — ответил Джон, чувствуя себя раздраженно.

— Но, как мне показалось, вы сохраняете счета и расписки во всех случаях?

— В данном случае я пришел к выводу, что нет необходимости документировать расходы по болезни жены. К тому же я не требую их исключить из моих доходов. Вы ведь не заинтересованы в обратном?

— Мистер Уикмен. Мой долг правильно взимать налоги и не брать ни с кого ничего лишнего. Ни цента. Я пытаюсь вам помочь. Сократить, если это возможно, общую сумму ваших налогов.

— Я уже сказал, что у меня нет документов, подтверждающих расходы на лечение жены. И я уже вам заявил, что она не была больна.

— Совсем здорова?

— Я этого не говорил.

— Тогда от чего она умерла?

— Это не ваше дело! — Джон Уикмен встал со стула. На внезапно побледневшем лице проступили капли пота. Затем он снова сел и пробормотал извиняющимся тоном: — Мне трудно говорить о моей жене. Я все еще не оправился от ее внезапной кончины. Вы, надеюсь, понимаете.

Борден Диил

Исчезновение

Поль Уэлтон жил на окраине большого города, непосредственно вблизи от международного аэропорта. Поэтому неотъемлемой частью его домашней жизни стал рев моторов больших авиалайнеров, поднимающихся в воздух или совершающих посадку. Этот мощный шум, набегавший волнами на тонкие стены дома, заставлял их слегка подрагивать, задавая ритм жизни Поля, подобно метроному. Он ложился спать под рев моторов и просыпался под те же звуки.

Уэлтон, в отличие от соседей, не огорчался фактом своего существования поблизости от постоянного шума и опасности. Он никогда не подписывал коллективного обращения с требованиями перенести аэропорт в другое место и жалобами на рев моторов и опасность авиакатастроф при взлете и посадке. Правда состояла в том, что ему, Полю Уэлтону, нравилось жить поблизости от взлетной полосы, нравилось слышать постоянный шум двигателей мощных стальных птиц. Он купил здесь дом только отчасти из-за необычайной дешевизны. В тот день, когда Поль осматривал дом перед покупкой, он увидел, стоя во дворе, как огромный длиннокрылый лайнер медленно развернулся в начале взлетной полосы, затем, совершив легкий и стремительный разбег, взмыл в атмосферу, направляясь в другое, далекое, иностранное место назначения. И это восхитившее его впечатление полета запало в душу, заставило учащенно забиться сердце. Поль Уэлтон тут же бесповоротно решил, что купит дом.

Возможно, больше всего на его решение повлияла мысль о том, что поступая таким образом, он приближается к своей мечте — мечте, где он видел себя усаживающимся в роскошное кожаное кресло из мест первого класса, ускоряющемся и летящим вместе с современным авиалайнером к сказочно прекрасной земле с крупной суммой в кармане и удивительно красивой женщиной в соседнем кресле.

Мэри, его жена, отрицательно относилась к дому и его местонахождению. Но Мэри отрицательно относилась почти ко всему, что нравилось Полю. Поэтому он приучил себя не обращать внимания на чувства жены. И он купил дом вопреки ее возражению.

Приобретение жилья совпало с его повышением в должности в банке. И, возможно, в результате этого повышения, что позволило ему иметь дело с наличностью, Поль приступил к разработке конкретного плана, как воплотить свою мечту в реальность. Близость аэропорта тоже подогревала его стремление превратить в явь лелеянный идеал.

Можно даже сказать, что именно рев авиационных моторов вдохновляюще стимулировал его крайне рискованные махинации в банке, с помощью которых он рассчитывал выкрасть достаточно денег, чтобы обеспечить себе и Роберте беззаботную жизнь в зарубежном теплом и гостеприимном климате. Роберта? О, да. Он обзавелся заранее этой восхитительной возлюбленной. Поль познакомился с ней вскоре после того, как поселился в новом доме и стал выполнять обязанности старшего кассира в банке. Именно такую женщину он искал. Молодая, привлекательная, черноволосая, с тонкой фигурой, Роберта зарабатывала себе на жизнь, демонстрируя новые модели одежды и немного снимаясь на телевидении.

План Поля Уэлтона стал приобретать конкретные очертания, словно сами ритмы движения самолетов способствовали тому, чтобы все было так, как он хотел.

Внешне, но только внешне, эта суббота ничем не отличалась от других. Но именно в этот уикенд Поль решил, что исчезнет. Только вчера он посвятил Роберту в свои замыслы, и она одобрила их. Уэлтон не говорил ей ничего до последнего момента, опасаясь, что она откажется улететь с ним. Но, когда он сказал о деньгах, Роберта воодушевилась. Оказывается, ее тоже увлекала мечта о незнакомых землях с вечно теплым климатом.

Итак, явившись в этот день домой, Поль задержался немного во дворе, всматриваясь в небо и вслушиваясь в вибрирующие звуки взлетающих и садящихся самолетов. Через несколько часов он будет в одном из них. Снег падал из низко висевших над землей облаков. Резкий холодный ветер дул ему в лицо, морозя кожу. Из-за густых облаков он не видел лайнеров, но отчетливо слышал их.

Войдя в дом, Поль снял пальто, повесил его в платяной шкаф и прошел в гостиную. Мэри разговаривала по телефону. Оглянувшись через плечо, она сказала в трубку: «А вот и он сам явился». Жестом жена указала Полю на аппарат. Пришлось подойти к телефону.

— Да.

— Говорит представитель авиакомпании, — послышался мужской голос. — Вы подтверждаете свой предварительный заказ на билет?

— Да. Надеюсь, что рейс не отменяется. Идет снег, да и погода ветреная.

— Пока нет никаких изменений в расписании полетов. Пожалуйста, выкупите свой билет в кассе предварительных заказов за час до посадки. И благодарю вас.

Поль повернулся к жене. Та смотрела внимательно на него.

— Почему из авиакомпании звонят тебе? — спросила она.

Зная, что через час или два будет свободен, Поль критически оглядел жену. Он и сам себе не мог объяснить, почему женился на этой женщине. Из-за того, что они сидели рядом на лекциях по биологии в колледже? Другой причины он не мог найти.

Невысокую, полноватую Мэри восемь лет назад можно было назвать привлекательной. Возможно, для другого мужчины она оставалась такой и сейчас, но Поля она уже не интересовала.

— Банк снова посылает меня сегодня в Филадельфию, — ответил он.

Уже второй год в качестве меры предосторожности Поль прибегал время от времени к отлучкам из дома на один-два дня, ссылаясь на официальные командировки. В действительности, он проводил время с Робертой, стараясь при этом тратить как можно меньше денег.

— Значит, ты опять будешь отсутствовать до понедельника, — заметила Мэри равнодушно.

— Боюсь, что да. Обед готов?

— Мог бы не спрашивать.

Мэри отправилась на кухню, вынула из духовки приготовленное жаркое и поставила еду на стол.

— Можешь есть. Я сыта.

Поль уселся за стол и посмотрел в тарелку. На этот раз в ней лежал кусок жареной индейки. Жена засунула птицу в духовку полчаса назад, зная во сколько он придет, чтобы, хорошенько поперчив блюдо, насытиться в очередной раз. Смотря в тарелку, Поль внезапно решил, что вечером следующего дня он съест омара под ореховым соусом. Уэлтон никогда раньше омара не пробовал.

Поспешно проглотив еду и почти не ощутив вкуса, Поль прошел в спальню и переоделся. Он быстро собрал дорожный чемодан, тщательно уложив в него самые необходимые личные вещи, затем вернулся в гостиную и взглянул на часы.

— Мне, пожалуй, пора. В такую погоду не сразу доберешься до аэропорта.

— Ты уверен, что полеты не отменят?

— Уверен. Современные лайнеры летают и не в такую погоду. Слышишь? — указал он пальцем на потолок.

Над домом вновь раздался знакомый гул.

— Если бы не ограждение, ты мог бы отсюда пройти пешком на посадку, — заметила Мэри. — Ты ведь любишь жить вблизи аэропорта. Какая жалость, что самолеты не подруливают прямо к нашему крыльцу.

— Я вызову такси, — спокойно отреагировал Поль на колкость жены. — Да, вспомнил. Забыл в автомобиле нужную мне вещь.

Поль вышел из дома и пробежал по свежей пороше в гараж. Открыв багажник, он вынул из него застегнутую на молнию дорожную сумку с денежным поясом внутри. Поль расстегнул рубашку, почувствовав, как холодный воздух обжигает обнаженную часть его тела, приладил туго набитый пояс вокруг живота. Он застегнул рубашку и заправил ее в брюки. Пальцы немного дрожали от волнения, затягивая брючный ремень и одновременно любовно ощупывая возникший посредине туловища солидный и плотный жирок из краденых денег. Это искусственное утолщение не было особенно заметно под довольно просторным пиджаком.

Уэлтон возвратился в дом, чтобы забрать чемодан и вызвать по телефону такси.

Уже стоя на пороге, он чуть задержался и оглянулся на Мэри.

— Ну, я пошел.

Сосредоточенно накладывая лак на ногти пальцев, она даже не подняла глаз.

— Будь осторожен.

— Ты же знаешь, я всегда осторожен, — усмехнулся вместо теплого расставания Поль.

Около пяти минут он простоял во дворе, дожидаясь такси, попрощался навсегда с домом. Поль чувствовал, ничто не удерживает его здесь. С соседями он не дружил. И с Мэри у него не было ничего общего, кроме биологии. Он ни о чем не сожалел, кроме, пожалуй, этого гула самолетов над головой. Но ведь он с ним не расставался, улетая на авиалайнере! Когда такси подъехало, он без колебаний, не оглянувшись на дом, сел в кабину и бросил водителю: «В аэропорт!».

— Погодка не из лучших, — заметил таксист, разворачивая автомобиль. — Вы летите сегодня?

— Да, — ответил Поль с особым удовлетворением. — Я лечу сегодня.

— В газетах сообщается, что надвигается буря, — продолжил таксист. — Ожидается резкое похолодание, сильный ветер, оледенение и прочие неприятные штучки. Хорошо, что моя смена закончится через час.

Поль вошел в светлую теплоту аэровокзала, вновь ощутив нарастающее волнение. Запланированное близилось к осуществлению, превращалось в действительность. Он часто бывал в этом здании, хотя никогда еще в жизни не путешествовал самолетом. С тех пор, как Поль поселился поблизости, у него вошло в привычку время от времени являться сюда, чтобы только посмотреть на людей, отправляющихся в загадочные турне и возвращающихся обратно, чтобы мысленно представить тот день, когда и он сможет, наконец, отправиться в намеченный путь.

Уэлтон знал, где располагается касса предварительных заказов. Придя туда, он терпеливо выждал свою очередь, заметив, естественно, Роберту, стоящую за несколько человек впереди и, конечно же, не выдав ничем, что они знакомы. Так было условлено заранее. Они полетят отдельно, пока не прибудут в Мехико.

Взвесив багаж, Поль предъявил билет контролеру.

— Вылет ненадолго задерживается, — предупредил его служащий аэропорта.

Сердце Уэлтона чуть сбилось с ритма. В реализации его плана произошла первая заминка. Он повернул голову назад, увидел на скамье Роберту с журналом мод в руках.

— Но самолет все-таки вылетит? — спросил он контролера.

Тот внимательно посмотрел Полю в глаза.

— Я же сказал вам, вылет задерживается, а не отменяется. О времени объявят дополнительно. Посадка будет производиться через выход номер двенадцать.

Поль положил билет во внутренний карман пиджака, подошел к киоску, купил книгу в бумажном переплете и плитку шоколада. Он тоже уселся на скамью и попытался занять себя чтением.

Через полчаса диктор аэропорта объявил об отсрочке рейса еще минут на тридцать. Поль решил было вновь обратиться за справками к контролеру, но несколько человек его опередило, однако никакой дополнительной информации они не получили. Поль решил не вмешиваться и не привлекать к себе внимание. Он вновь бросил взгляд в сторону Роберты и увидел, что она смотрит на него. Он почувствовал внезапное желание подойти к ней. Они могли бы вместе выпить по чашке кофе, обсудить отсрочку вылета. Возможно, это его бы успокоило. Но Поль сдержался, удовлетворившись тем, что стал незаметно наблюдать, как она вновь погрузилась в изучение журнала мод. Уэлтон с радостью подумал, что завтра они будут вместе в Мехико, а послезавтра — где-нибудь в Южной Америке, а послепослезавтра — еще где-нибудь, по выбору и желанию.

Время тянулось своим чередом, и, наконец, посадку объявили. Поль поспешил к выходу номер двенадцать, отдал контролеру билет и, выйдя наружу, направился к самолету. Дул очень сильный встречный ветер, и ему пришлось наклониться вперед, придерживая рукой шляпу на голове. Снег лип к нему, и он продрог до костей, прежде чем успел добраться до самолета.

Стюардесса любезно показала ему место у круглого окна. Поль был так взволнован ожиданием отлета, что ему даже не пришло на ум, что он впервые в жизни находится в реактивном лайнере. Уэлтона мучило нетерпение. Он жаждал лишь одного: поскорее оказаться в воздухе, подальше от этого города.

После завершения посадки пассажиров пилот включил и прогрел моторы самолета, медленно развернул его к началу взлетной полосы, ожидая разрешения на взлет.

Когда лайнер начал свой разбег, Поль посмотрел вперед вдоль салона туда, где сидела Роберта. Он увидел ее затылок и руку, сжимавшую подлокотник кресла. Нарастающий рев моторов навалился на него, показался ему значительно громче того шума, который он привык слышать во дворе дома. И, тем не менее, Уэлтону пришло в голову, что лайнер двигается недостаточно быстро, слишком долго взлетает. Поль прижал ладони к коленям, задыхаясь от волнения. Наконец-то, его мечта свершается! Наконец-то!

Что-то изменилось в реве моторов. Поль посмотрел в окно и увидел под крылом убегающую назад взлетную полосу, занесенную снегом. Самолет затрясло. Уэлтон решил, что они уже должны находиться в воздухе. Он захотел сказать кому-нибудь об этом. Но промолчал, не желая показывать свою неосведомленность об авиационных путешествиях.

Лайнер чуть оторвался от поля аэродрома и вновь тяжело ударился колесами об обледеневший асфальт, завалившись при этом на одну сторону. Затем самолет опять взлетел, и Поль внезапно почувствовал, что они в опасности. Он увидел прямо под собой огни автомобилей на шоссе, и в этот момент лайнер вновь потерял свою небольшую высоту. Через несколько секунд самолет со страшным грохотом ударился днищем о поверхность земли и стал волочиться по ней. Находящиеся внутри пассажиры закричали.

Уэлтон однажды побывал в автомобильной катастрофе. То, что случилось сейчас, оказалось гораздо хуже. Мощь огромной инерции продолжала тащить самолет. В какой-то его части раздался взрыв. Кричал рвущийся от напряжения металл, кричали от боли и ужаса пассажиры. Кое-где появились зловещие языки пламени. «Сейчас я умру, — подумал Поль, — и на моем теле найдут деньги».

Уэлтон, озираясь, увидел напротив световое табло аварийной двери. Поль не знал, как она открывается, но что есть силы ухватился за рукоятку и отчаянно стал ее дергать. Внезапно дверь распахнулась, и в лицо хлынул холодный воздух. Другие пассажиры толкнули его в спину, и он вывалился из самолета.

Поль ощутил, что жив, цел и невредим. Один из моторов самолета горел. Люди выскакивали из аварийного выхода, толкаясь и прыгая друг на друга.

— Роберта! — закричал Уэлтон. Но она не отзывалась. Поль стал опять карабкаться в самолет, но новая волна спасающихся пассажиров отбросила его в сторону. Поднявшись с земли, он снова полез в чрево лайнера.

В салонах там и тут валялись человеческие тела. Стюардесса с испуганными глазами закричала ему, чтобы он немедленно выбирался наружу. Может быть, Роберта уже выбралась из самолета? Поль не видел ее поблизости. Может быть, она выпрыгнула в другую дверь?

Он стал пробираться по искореженному проходу к ее месту. Там Поль ее и обнаружил, на полу под вырванным из пола сиденьем, от которого она даже не успела отстегнуться. Он наклонился, ощупал Роберту и с ужасом убедился, что она мертва.

Подняв голову, Уэлтон увидел объятую пламенем кабину пилота. Металл носовой части корежился от огня. Раздался новый взрыв, и Поль вскочил на ноги. Он бросился бежать назад по проходу, зная, что вот-вот весь лайнер взорвется. Выпрыгнув в спасительный проем, он, не останавливаясь, бросился в снежную мглу, подальше от места катастрофы.

Обессилев, Уэлтон остановился, чтобы восстановить дыхание. Оглянувшись вокруг, он понял, где находится. Самолет потерпел аварию, упав в замерзшее болото, всего лишь в четверти мили открытого пространства до дома Поля.

Некоторое время Уэлтон стоял неподвижно, озадаченный, почти потерявший рассудок, словно оглушенный обрушившейся на него бедой. Весь его план внезапно развалился подобно самолету, на котором он пытался исчезнуть. Роберта мертва. Удвоился, утроился риск, что его афера обнаружится. Он посмотрел в сторону горящего лайнера и увидел спешащие к месту катастрофы пожарные машины и автомобили скорой помощи.

— Я пойду домой, — решил он. — Никто не знает, что я был в самолете. Поэтому я пойду домой.

К счастью, болото сильно промерзло. Уэлтон, продираясь сквозь кустарник, выбрался на шоссе. От холода и волнения его знобило. Отмахнувшись от водителей, выразивших желание его подвезти, засунув ладони под мышки, он побрел напрямик к дому через картофельное поле.

На дворе он задержался, оглядываясь по сторонам, и подумал, что он ведь и не надеялся вновь увидеть это место. Путешествие оказалось слишком коротким. Поль взошел на шаткое крыльцо, ища в кармане ключи. Внезапно он остановился. Сквозь щелку в занавеси на окне увидел, что творилось в гостиной.

Они лежали вместе на диване — Мэри и незнакомый мужчина. Вид любовников потряс его, возможно, больше, чем авиакатастрофа. Мэри в объятиях другого! Он тут же догадался, что их связь началась давно, что они проводили свидания, когда он находился на службе, утаивая понемногу чужие деньги, когда отлучался в конце недели, готовясь к побегу.

Гнев обуял Уэлтона. Мэри он давно не любил. Но она была его женой. Она не имела права изменять ему в его собственном доме. Охватившая Поля жгучая ревность, затмив рассудок, явилась следствием существовавшего в нем инстинкта себялюбивого собственника.

Уэлтон тихо сошел с крыльца, обежал угол дома. Трясущимися руками открыл двери гаража, разыскал в подсобном ящичке на приборной доске автомашины пистолет. Чувствуя в руке холодную тяжесть оружия, он вернулся к дому, вновь поднялся на крыльцо, вставил ключ в замок и бесшумно отворил дверь.

Когда муж вошел в гостиную, поднимая на ходу пистолет, Мэри оторвалась от ласкавшего ее мужчины и обернулась. Челюсть ее удивленно отвисла. Обнаженный любовник тоже развернулся лицом к вошедшему, когда Поль начал стрелять. Уэлтон опустошил всю обойму, пока они не перестали дергаться. Постояв над убитыми с опущенным в руке пистолетом, вслух произнес:

— Теперь я влип. Влип по-настоящему.

Дом ответил мрачным молчанием.

Уэлтон вновь почувствовал холод вокруг и внутри себя. Повернувшись, он увидел, что входная дверь и дверь в гостиную распахнуты. Закрыв их, он вернулся и уселся в кресло, подумав, что теперь ему уж никак не увидеть солнечных краев, не улететь туда с деньгами и любимой женщиной в поисках красивой жизни. Никогда не узнать радостного чувства полета на больших реактивных самолетах. Его лайнер упал, в сущности, так и не взлетев. Вместо всего, о чем мечтал, его ждет тюрьма и, вероятно, казнь на электрическом стуле за двойное убийство…

Внезапно в голову пришла блестящая мысль. Какой он идиот! Ведь у него абсолютное алиби. Стоит только уйти отсюда, вновь добраться до места катастрофы, оказаться в числе обнаруженных на месте живых пассажиров… В конце концов, если потребуется объясниться, он всегда может найти вескую причину, почему оказался в самолете. У него отличнейшее алиби!

Уэлтон подошел ко входной двери, открыл ее, выглянул наружу. Никого и ничего, кроме продолжающейся снежной метели. Поль вынул из кармана платок, тщательно обтер им пистолет и бросил оружие на пол. Затем он поспешно вышел из дома и кратчайшим путем побежал к болоту, туда, где при свете огня и автомобильных фар копошились люди вокруг горевшего самолета.

Поль заметил группу спасателей, бродившую по болоту с ручными фонарями в поиске уцелевших пассажиров. Пригибаясь низко к земле, он почти на корточках приблизился к спасателям, незаметно опустился на снег в нескольких шагах от них и притворно застонал.

Люди подбежали к нему, осветив фонарями трясущееся тело и разорванную одежду.

— Найден еще один, — кто-то крикнул против ветра, и Поль почувствовал, как его поднимают, держа под мышки.

Он позволил им отвести себя к взлетной полосе, где кто-то набросил ему на плечи одеяло и сунул в ладони чашку с горячим кофе. Поль почувствовал, что нет нужды притворяться: его трясло, все расплывалось перед глазами как в тумане, он едва мог держать чашку с кофе.

Через некоторое время Уэлтона посадили в машину скорой помощи и отвезли в здание аэропорта.

Способность мыслить вернулась к нему в пути. Он все-таки попытается исчезнуть. Пояс с деньгами был надежно пристегнут к телу. Сам Поль ничуть не пострадал. Он в состоянии лететь. Важнее всего было убраться отсюда и как можно скорее.

В медицинской комнате аэровокзала врачи осмотрели, ощупали его, не обнаружив никаких травм.

Выждав, Поль Уэлтон попросил отправить его в Мехико другим рейсом.

— Вам не следует лететь, — возразил служащий аэропорта.

— Вы только что…

— Я должен. Срочное дело. Первым же рейсом я должен лететь в Мехико, — упрямо твердил Поль.

Его пытались разубедить, но напрасно. Лишь после того, как он подписал декларацию, что чувствует себя здоровым, что не пострадал и не пережил нервное потрясение в катастрофе, и не имеет претензий к авиакомпании, ему оформили билет на самолет, вылетавший примерно через час.

Шестьдесят минут пролетели на этот раз почти мгновенно, и прежде чем Поль успел опомниться, объявили новую посадку. Он направился через выход к другому самолету. Дул по-прежнему сильный холодный ветер, но снег прекратился, и небо прояснилось. Уэлтон шел к самолету, также наклонив голову и придерживая шляпу рукой. Поль вновь ощутил прилив радостного волнения.

У трапа самолета он остановился, поднял голову и посмотрел внутрь авиалайнера. Входная дверь показалась ему разверзнутой пастью огромного неумолимого чудовища, приготовившегося к прыжку. Поль судорожно задрожал всем телом.

И вместе с охватившим Уэлтона ужасом он внезапно осознал объективную истину: больше никогда в своей жизни он не поднимется на борт авиалайнера, никогда не полетит в теплые края в поисках красивой жизни. Он, однако, попытался поставить ногу на ступеньку трапа, но так и не смог сдвинуться в сторону избавления от реальной действительности.

Стоя наверху трапа, стюардесса зазывающе махнула рукой, но, убедившись, что с пассажиром творится что-то неладное, быстро спустилась вниз. Поль повернулся и бросился от нее бежать. Это было бегство и от свободы — от той свободы, о которой он мечтал и которая была так близка. В паническом ужасе Уэлтон бежал в сторону аэровокзала, где надеялся найти теплоту, свет и спокойствие. В это мгновение позади оглушительно взревели моторы самолета, и Поль закричал, зажав уши ладонями, чтобы не слышать этот рев.

Чьи-то легкие, но сильные руки обхватили его в здании аэровокзала и повели к санитарной машине.

Дональд Вестлейк

Уступи дорогу

Детектив Абрахам Левин из 43-го участка района Бруклин сидел за своим столом в служебном кабинете и тосковал о сигарете. Пальцы его левой руки самопроизвольно сжимались и разжимались, чувствуя себя неуютно без привычной бумажной трубочки, набитой изнутри табаком. В правой руке он держал карандаш, который время от времени машинально подносил ко рту. Он даже не осознавал, что делает, пока не почувствовал на вкус песчаную шершавость ластика, прикрепленного к концу карандаша. Левин открыл ящик стола, бросил туда деревяшку и попытался сосредоточиться на новостях лежащего перед ним иллюстрированного журнала.

Казалось, что весь мир обернулся против человека, желающего бросить курить. Вокруг него повсюду другие личности дымили сигаретами непринужденно и как бы между прочим. И эта их непринужденность выставляла в неприглядном свете причины решения бросить курить. Попытайся отгородиться от курильщиков с помощью телевидения или радио, и реклама сигарет с ее заманчивыми трюками сведет тебя с ума. Левин давно заметил, что самым популярным выражением во всех развлекательных романах была фраза «Он зажег еще одну сигарету». Государственные деятели и другие знаменитости попадали на прицел теле-кино-фотокамер непременно тогда, когда они затягивались сигаретами. Он только что прочел третий раз в журнале сообщение о том, что папа Иоанн XXIII стал первым прелатом Римской католической церкви, который позволил себе курить на публике.

В раздражении Левин закрыл журнал, но с обложки на него уставился, ухмыляясь с сигаретой в краю рта, губернатор одного из среднезападных штатов. Детектив закрыл глаза и подумал, что он превратил себя в посмешище на склоне лет. И в самом деле, пожилой человек, бросающий после многих лет пристрастия к куреву эту привычку, смешон даже в собственных глазах, а его существование превращается в долгую цепь маленьких неприятностей. В Голливуде могли бы отснять отличную комедию о моих терзаниях — продолжал размышлять Левин — с участием известного комика Харди. Только Харди умер недавно от сердечного приступа.

Абрахам Левин из своих пятидесяти трех лет двадцать четыре прослужил в полиции и уже восемь лет страдал стенокардией. По ночам он обычно долго не мог заснуть, прислушиваясь к молчанию, которое наступало за каждым восьмым или девятым ударом его сердца. Поднимаясь по лестнице или поднимая что-нибудь тяжелое, он тут же замечал, как ему не хватает воздуха, и как пауза в груди становилась короче — на седьмом, шестом и даже на пятом ударе.

Наступит день — говорил он себе, — и мое сердце пропустит два удара кряду, и в тот день Абрахама Левина не станет. Потому что уже не будет третьего удара. Никакого не будет. Навсегда.

В соседней квартире, рядом с его дверью, по ночам плакал грудной ребенок, и Левину казалось, что своим плачем эта новая жизнь как бы напоминала ему о необходимости уступить в скором времени ей дорогу.

Четыре месяца назад он прошел медицинское обследование. Врач тщательно прослушал его сердцебиение, проверил анализы, своими действиями напоминая опытного механика, который взялся определить, подлежит ли капитальному ремонту старый автомобиль, или уже пришла пора выбросить его на свалку.

На прошлой неделе Левин снова обратился к врачу и пожаловался на спазмы в груди и перехват дыхания при волнении. Доктор прописал ему кое-какие лекарства, получил свой гонорар и сказал: «Если вы хотите помочь вашему сердцу, вам следует бросить курить».

За три дня он не выкурил ни одной сигареты. Левин впервые в жизни вдруг начал понимать, почему так кричат арестованные наркоманы, лишенные возможности удовлетворить свою пагубную потребность. Он понемногу стал стыдиться самого себя за такую сильную зависимость от чего-то, столь бесполезного и столь вредного. Три дня он уже выдержал. Выдержит и дальше, каким бы смешным себе не казался.

Открыв глаза Левин снова посмотрел на ухмыляющегося, с сигаретой во рту губернатора и бросил журнал в ящик письменного стола. В кабинете, кроме его напарника Кроули, который с удовольствием покуривал, сидя напротив за столом, стоявшим рядом с канцелярским шкафом, никого не было. Ритчи и Макферлейн, два других детектива из их смены, находились на вызове и скоро должны были вернуться. Левину хотелось, чтобы позвонил телефон или еще что-нибудь произошло, чтобы отвлечься от мысли о курении и занять свой ум и руки. Он с тоской вновь осмотрел комнату, в то время как пальцы его левой руки продолжали непроизвольно сжиматься на столе, одинокие и странно пустые.

Стук в дверь оказался настолько слабым, что Левин едва услышал его, а Кроули даже не поднял головы от бумаг. Но напряженные до предела нервы Левина улавливали любой звук. Он посмотрел, увидел в затуманенном стекле двери короткий силуэт и сказал:

— Войдите.

Кроули очнулся.

— Что?

— Кто-то стоит за дверью.

Левин снова чуть громче отозвался, и на этот раз дверная ручка нерешительно повернулась. В кабинет вошел ребенок.

Это была девочка лет десяти, в розовой кофточке и красной юбке, черных башмаках с медными пряжками и шерстяных белых чулках. Ее очень светлые волосы, тщательно промытые, причесанные и уложенные на голове, перевязанные красной шелковой лентой, падали красивым шлейфом до талии вдоль ее спины. Ее глаза имели голубой, ярко голубой цвет, и кожа ее овального лица была безукоризненно чистой. Эта девочка как будто являла собой живую рекламу детской одежды или готовую иллюстрацию для домашнего женского журнала. Словно Алиса в стране происшествий, она наивными любопытными глазами уставилась на служебный кабинет и детективов 43-го участка, чья работа заключалась в том, чтобы хватать глупых и мерзких типов и передавать их другим субъектам для наказания.

Девочка внимательно осмотрела обоих детективов. Один из них, Кроули, явно соответствовал этому неприглядному помещению, заставленному старой мебелью. Большого роста и плотного телосложения, с квадратным лицом и тяжелой челюстью он производил внушительное впечатление, подкрепляемое, к тому же, холодным выражением глаз и неулыбающимися, всегда сомкнутыми губами. Кроули считали жестоким полицейским, он хорошо играл эту роль и почти был таким же на самом деле.

Другой детектив, Левин, явно казался не на своем месте. Полный, среднего роста, в просторном коричневом костюме, круглолицый, с мягкими глазами и большими губами он всем своим видом как бы выражал собственные заботы, сомнения и слабое здоровье. Седеющие волосы, коротко подстриженные на военный манер, только подчеркивали округлости его внешности. Нет, Левин не походил на сурового полицейского. Скорее, на неудачливого мелкого бизнесмена, на доброго, бедного дядюшку.

Может быть, поэтому девочка обратилась именно к нему.

— Могу я с вами поговорить? — Ее голос был таким же робким, как стук в дверь. Казалось, при первом неосторожном жесте она в испуге убежит.

Левин придал своему голосу вкрадчивое выражение, когда ответил:

— Конечно. Проходи. Садись вот сюда. — Он показал на стоявший у его стола деревянный стул с прямой спинкой.

Девочка переступила порог, тщательно закрыла за собой дверь и бесшумно пересекла комнату, искоса посмотрев на Кроули. Устроившись на краешке стула, едва касаясь пола подошвами башмаков, все еще готовая убежать в любой момент, она внимательно посмотрела на Левина.

— Я хочу поговорить с детективом. Вы детектив?

Левин кивнул.

— Да, я и есть.

— Меня зовут Ами Торнбридж Уолкер, — сказала она серьезно. — Я живу в доме номер 717 по проспекту «Парк вест», квартира 4-а. Я хочу сообщить об убийстве. О недавно совершенном убийстве.

— Убийстве?

— Моя мать, — продолжала девочка спокойным и серьезным тоном, — убила моего отчима.

Левин переглянулся с Кроули. Тот сделал гримасу, которая означала: «Девочка немного не в себе. Но выслушай ее, и потом она пойдет домой. Ничего другого не остается».

Левин вновь посмотрел на Ами Торнбридж Уолкер.

— Расскажи мне поподробнее. Когда это произошло?

— Две недели назад, во вторник. 27-го ноября, в два часа тридцать минут после полудня.

Спокойная серьезность девочки придавала убедительность ее словам. Но случаи явки в участок детей с невероятными историями были и раньше. Несовершеннолетние сообщали разное — о мертвых телах, валяющихся в кустах, о летающих тарелках, опустившихся на крыши небоскребов, о налетчиках, разъезжающих в черных автомобилях, о фальшивомонетчиках, орудующих в подвалах. И только, пожалуй, один раз из тысячи такие сообщения соответствовали действительности, а не являлись плодом детской фантазии или шалости.

Поэтому, больше желая пощадить самолюбие девочки, чем по какой-нибудь другой причине, Левин достал карандаш, лист бумаги и приготовился записать, что она скажет.

— Как зовут твою мать?

— Глория Торнбридж Уолкер. А моего отчима звали Альберт Уолкер. Он был адвокатом.

Из другого конца комнаты Кроули слегка улыбнулся по поводу четкой формальности в ответах девочки. Левин молча записал имена и задал следующий вопрос:

— А твоего отца звали Торнбридж, не так ли?

— Да. Джейсон Торнбридж. Он умер, когда я была очень маленькой. Думаю, что моя мать убила его тоже, но в этом я не вполне уверена.

— Понимаю. Но ты абсолютно уверена, что твоя мать убила Альберта Уолкера?

— Да, уверена. Моего отчима. А мой отец, как утверждают, случайно утонул в озере Чамплейн, что я считаю маловероятным, так как он был превосходным пловцом.

Машинально Левин потянулся рукой в нагрудный карман за сигаретами, но их там не оказалось. Внезапно он осознал, что там их и не может быть. Раздражение охватило его, но он постарался не проявлять это чувство ни голосом, ни выражением лица, только спросил:

— Когда ты в первый раз подумала, что твоя мать убила твоего первого… то есть настоящего отца?

— Я никогда об этом не думала до тех пор, пока не убедилась, что она убила отчима. Вполне естественно, после этого я стала думать о странной смерти отца.

Кроули прокашлялся, закурил новую сигарету и прикрыл ладонью рот, чтобы не рассмеяться. Левин продолжил.

— Твой отчим, он тоже утонул?

— Нет. Мой отчим не увлекался спортом. В течение последних шести месяцев своей жизни он был почти инвалидом.

— Тогда как же твоя мать убила его.

— Она прикончила его громким шумом, — ответила девочка спокойно.

Карандаш Левина остановился в своем движении. Детектив скептически посмотрел на девочку, но не обнаружил в ее глазах и на лице даже тени улыбки. «Если она явилась сюда, чтобы пошутить или, заключив пари, скажем, с ее одноклассниками, она ведет себя как великолепная маленькая актриса», — подумал Левин.

Но как он мог составить окончательное мнение о ней? Бездетный человек, женатый на неспособной рожать женщине. Левину все труднее становилось с годами общаться с малолетними. Одной из причин, независимо от того, хотел он или не хотел этого, была его убежденность, что дети могут бегать и играть без пугающих спазмов в груди, что они могут спать по ночам в своих кроватях, совсем не прислушиваясь к стуку сердец, что они будут живы еще десятки лет, — да, еще десятки лет! — в то время как он, Левин, прекратит свое существование.

Прежде чем он подумал, как сформулировать следующий вопрос, девочка соскочила грациозно со стула и сказала:

— Я не могу у вас больше задерживаться. Я зашла в участок по дороге из школы к дому. Если моя мать обнаружит, что мне известно и что я сообщила в полицию, она, возможно, попытается убить и меня тоже. — Она одним движением повернулась вокруг себя и серьезно посмотрела на Кроули. — Не воображайте, что я маленькая, глупая девочка, — сказала она. — Я не лгу и не шучу. Ведь вы так полагаете? Вы вправе не верить мне на слово, но вы обязаны расследовать и установить, говорю ли я правду или нет. Но я сказала вам правду. — Внезапно она вновь повернулась к Левину с видом маленькой рассерженной девочки — нет, не рассерженной, а убежденной в своей правоте, преисполненной строгой формальности, детского чувства справедливости и долга: — Мой отчим был очень хорошим человеком. А моя мать — плохая женщина. В этом вы сами убедитесь и накажете ее. — Она чуть кивнула головой, словно в подтверждение сказанному, и направилась к двери, в которую входили Ритчи и Макферлейн. Они оглядели ее с изумлением, пропустили в коридор и закрыли за ней дверь.

Ритчи взглянул на Левина и указал большим пальцем себе за спину.

— Что это значит?

За него ответил Кроули:

— Девочка пришла, чтобы сообщить об убийстве. Ее мамочка прикончила ее папочку, устроив большой шум.

Ритчи нахмурил брови.

— Ничего не понимаю.

— Я займусь этим вопросом, — сказал Левин.

Не веря тому, что сообщила девочка, он, тем не менее, осознавал справедливость ее требования, чтобы он исполнил свой долг. Тем более, это не составляло особого труда. Всего лишь несколько телефонных звонков. И в то время как Кроули в красках расписывал эпизод Ритчи и Макферлейну, принявшему свою любимую позу, сидя на откинутом стуле с ногами на столе, Левин поднял телефонную трубку и набрал номер справочной газеты «Нью-Йорк таймс». Он отрекомендовался и сказал, что ему нужно. Через несколько минут ему процитировали траурное объявление о смерти Альберта Уолкера, напечатанное 28 ноября. Причина смерти — сердечный приступ. О последних нуждах покойного позаботилось похоронное бюро Джениуса Мерримена. Короткий звонок к Мерримену позволил установить имя врача, лечившего адвоката, — Гарри Шеффилд. Левин, потратив некоторые усилия, дозвонился и до врача.

— Я не понимаю, — сказал ему Шеффилд, — почему полиция интересуется этим делом. Человек умер от инфаркта. Это ясно, как день. Так в чем же проблема?

— Никакой проблемы нет, — заявил Левин врачу. — Мы всего лишь проверяем сигнал. Желательно знать, был ли сердечный приступ внезапным? Страдал ли ваш пациент сердечным заболеванием раньше?

— Да, первый инфаркт с ним случился примерно семь месяцев назад. Второй оказался более обширным и произошел тогда, когда он еще полностью не оправился от первого. Других причин смерти, определенно, не было, если вы это имеете в виду.

— Ничего подобного я не думаю, — возразил Левин. — Между прочим, вы случайно не являлись также лечащим врачом первого мужа миссис Уолкер?

— Нет. Я его не врачевал. Его, кажется, звали Торнбридж, не так ли? Я никогда с ним не встречался. Что, есть вопросы относительно и его смерти?

— Нет, никаких.

Левин пробормотал несколько благодарностей и повесил трубку с сознанием выполненного долга. Затем он повернулся к Кроули и покачал отрицательно головой: — Ничего…

От внезапного грохота слова застряли у него в горле. Левин инстинктивно привстал с кресла. Лицо его побледнело, рот широко открылся, приток крови к голове прекратился, нервы и мускулы словно одеревенели.

Оцепенение продолжалось несколько секунд. Левин опустился снова в кресло и обернулся, чтобы посмотреть, что произошло. Макферлейн неуклюже поднимался с пола, его стул лежал на боку, рядом с ним. Смущенно он улыбнулся Левину: — Слишком далеко я наклонился назад на этот раз.

— Не делай этого, — ответил Левин дрожащим голосом.

Он прикоснулся тыльной стороной ладони к своему лбу и вытер выступившую на коже холодную испарину. Он почувствовал, что весь дрожит. Рука снова потянулась в нагрудный карман за сигаретой, и на этот раз он испытал острый страх, найдя карман пустым. Он прижал руку сквозь карман к груди, ощутил стук сердца и автоматически стал считать удары: тум, тум, — пауза, — тум, тум, тум, тум, тум, — пауза, — тум, тум.

На шестом ударе, на шестом ударе сердце притормаживало! Так он и сидел, слушал сердце. Постепенно волнение спало, пауза отодвинулась на седьмой удар, затем на восьмой, и Левин, наконец, осмелился пошевелиться.

Он облизал губы, ощущая острое желание курить, самое сильное за последние три дня, а, может быть, и за всю свою жизнь.

Решимость Левина сломалась. Стыдливо он попросил напарника:

— Джек, у тебя не найдется лишней сигареты?

Взгляд Кроули оторвался от Макферлейна, проверявшего, целы ли его кости.

— Я думал, что ты бросил курить, Аб.

— Не здесь. Пожалуйста, Джек.

— Разумеется.

Кроули бросил ему пачку. Левин поймал ее, достал одну сигарету и швырнул остальное обратно. Он достал коробок спичек из ящика стола, положил сигарету в рот, мгновенно ощутив знакомое, успокаивающее уплотнение между губами, и зажег огонь. Он поднял спичку на уровень глаз, уставился на пламя, завороженный внезапно пришедшей на ум мыслью.

Альберт Уолкер умер от инфаркта. Она устроила ему большой шум. Второй инфаркт произошел тогда, когда он еще не оправился от первого.

Левин погасил спичку и вынул сигарету изо рта. Он вспомнил, что его сердце в течение какого-то времени давало сбой на шестом ударе после того грохота, который произвел Макферлейн своим падением.

Может быть, Глория Торнбридж действительно убила Альберта Уолкера?

Убьет ли Абрахам Левин курением Абрахама Левина?

На второй вопрос ему было легче ответить. Левин наклонился и выбросил сигарету вместе с обгоревшей спичкой в корзину.

Над первым вопросом он даже не попытался размышлять. Левин почувствовал, что устал, и ему нужно как следует выспаться. А сейчас он не мог заставить себя логически мыслить.

В тот же вечер за ужином детектив решил посоветоваться с женой.

— Пегги, — сказал он, — у меня возникла проблема.

— Проблема? — спросила его с удивлением жена, небольшого роста, полная, на три года моложе Левина, с короткими рыжеватыми волосами, перманентно ею завитыми. — Если ты уж решил обратиться за советом ко мне, значит, это что-то ужасное.

Он улыбнулся.

— Возможно.

Левин редко разговаривал с женой о своей работе. Другие детективы, значительно моложе его, чаще обсуждали свои дела с супругами, считая это само собой разумеющимся и ожидая от своих жен совета, предположений, интересных идей. Но Левин, представитель старой школы полицейских, полагал и искренне верил, что женщин следует оберегать от знакомства со слишком жестокими сторонами действительности. И только потому, что эту проблему он пока не решился обсудить с Кроули, детектив выбрал в качестве собеседника жену.

— Я старею, — сказал он вдруг, думая о различиях во взглядах между ним и его молодыми коллегами.

— Это вся твоя проблема? — рассмеялась жена. — Не переживай, Аб. Такое происходит со всеми людьми. Лучше попробуй этот соус.

— Позволь мне тебе кое-что рассказать. Сегодня ко мне пришла девочка, лет десяти, опрятно одетая, вежливая, очень умная. Она сообщила, что ее мать убила ее отчима.

— Девочка? — В голосе жены прозвучало изумление. Она тоже считала, что некоторых людей нужно оберегать от жестокостей жизни, особенно детей. — Девочка и такое!

— Подожди. Дай я тебе объясню. Я позвонил врачу, и тот сказал, что отчим умер от инфаркта. Этот человек — мистер Уолкер — уже раньше перенес инфаркт, и второй его прикончил.

— Тогда почему девочка обвиняет мать? — Пегги наклонилась вперед. — Ты думаешь, здесь что-то психологическое?

— Я не знаю. Я спросил девочку, каким образом ее мать свершила убийство, и она ответила, что мать устроила отчиму «большой шум».

— Шутка какая-то, — Пегги покачала головой. — Ох, уж эти дети! И откуда они всего набираются? Телевидение, что ли влияет?..

— Может быть. Я не знаю. Но у отчима было больное сердце. Почти прикованный к постели, инвалид… Внезапный испуг, грохот вполне могли вызвать еще один инфаркт.

— Что-нибудь еще девочка сказала?

— Ничего. За исключением того, что отчим был хороший, а мать — плохая. Да, и еще, что она зашла к нам в участок по пути из школы домой. На минуту. Потому что не хотела, чтобы мать узнала, что она сообщила в полицию.

— Ты отпустил ее? Ты не задавал ей дополнительных вопросов?

Левин пожал плечами.

— Зачем? Ведь я не поверил ей. Ты ведь знаешь, какое у детей воображение.

— А теперь, что ты думаешь?

— Теперь я сомневаюсь. — Он поднял руку и показал жене два пальца. — Теперь в моем уме торчат, как гвозди, два вопроса. Устроила или нет ее мать «большой шум», который убил ее отчима? Если да, то сделала ли она это умышленно, или это просто явилось случайностью? — Левин загнул оба пальца в кулак и внимательно посмотрел на жену. — Теперь ты понимаешь? Может быть, мать девочки на самом деле причинила смерть, но не умышленно. Если так, стоит ли придавать эту историю гласности и усугублять положение этой женщины? Но также может быть, что девочка права, и убийство имело место. Тогда и девочка в опасности, потому что если я ничего не предприму, а мать каким-то образом дознается…

Пегги утвердительно ему кивнула.

— И мне тоже не нравится эта ситуация. Как может защитить себя такая маленькая девочка? Женщина, убившая своего мужа, способна также легко убить и своего ребенка. Нет, Аб, эта ситуация мне совсем не нравится.

Левин потянулся за чашкой кофе и отпил из нее.

— Да, ситуация сложная. Но что я могу сделать?

Пегги покачала головой:

— Такая девочка! Такая женщина! А с другой стороны, может быть, все не так. — Она посмотрела на мужа. — А сейчас давай закончим ужинать. Будем думать позже.

В оставшееся за столом время они говорили о другом. Как обычно, после ужина его желание курить усилилось, и Левин ни на чем не мог сосредоточиться. Они смотрели телевизор. Но, даже ложась в постель, он все еще не мог прийти к какому-то решению. Устраиваясь рядом, Пегги внезапно сказала:

— Ты думаешь о ней, о девочке?

— Я буду спать, думая, закурю ли завтра утром сигарету, — ответил он.

— И забьешь гвозди в собственный гроб, — заметила резко жена. Левин покосился на нее и выключил свет.

Они молча лежали в темноте на большой двуспальной постели, с годами провалившейся к середине от их привычки прижиматься во сне друг к другу. В комнате было прохладно, почти холодно, поэтому и на этот раз Левин прижался спиной к телу жены, прежде чем закрыл глаза. Тепло ее тела согревало его, и он постепенно начал засыпать.

Внезапно какой-то звук вырвал его из состояния полусна. Он вздохнул и выдохнул полной грудью и прислушался. За стеной, в другой квартире, плакал ребенок.

«Уйди, уйди с дороги, дай и нам пространство в этом мире, — говорил про себя Левин, подбирая слова под этот детский плач. — Уступи дорогу новой жизни».

«А ведь ребенок прав, — подумал он. — Мы должны заботиться о детях, воспитывать их и в конце концов уступить им дорогу. Да, плачущий ребенок прав».

«Завтра я сделаю что-нибудь для этой маленькой девочки», — решил детектив.

Утром в участке Левин прежде всего поговорил с Кроули. Он сел на стул для посетителей, приставленный к столу напарника.

— Я хочу обсудить с тобой вопрос о девочке

— Не против. Я ведь и сам думал о ней вчера вечером.

— Нам следует проверить ее версию.

— Согласен. Мне кажется, что я смогу что-нибудь разузнать о смерти ее отца, Джейсона Торнбриджа, так его звали?

— Действуй, — сказал Левин. — А я тем временем зайду в школу, поговорю с учителями. Если девочка известна им склонностью выдумывать всякую чепуху, тогда все ясно.

— Правильно. Ты знаешь, в какой школе она учится?

— В частной школе Латмора, что на Третьей улице.

Кроули сдвинул в недоумении брови.

— Разве она тебе это говорила? Я что-то не слышал.

— Нет. В какой школе она учится, девочка не говорила. Но частная школа Латмора — единственная, где она может учиться. — Левин смущенно улыбнулся. — Я немного поиграл в Шерлока Холмса. Она сказала, что зашла к нам по пути из школы домой, и только три школы расположены в этом направлении, то есть на линии от нас до проспекта Парк-вест — три школы, до которых она может ходить пешком. — Левин выставил вперед три пальца и стал загибать их по одному. — Школа святого Алоиза, но она не была одета в форму учеников этой школы. Есть вторая — государственная школа, расположенная в восточной части проспекта Парк-вест. Но девочка слишком нарядно одета и хорошо воспитана по сравнению с учениками этой школы. Поэтому остается частная школа Латмора.

— О’кей, Шерлок, — сказал Кроули, — отправляйтесь к утонченным типам в школу Латмора. Я покопаюсь тем временем в обстоятельствах несчастного случая с Торнбриджем.

— Кто-то из нас должен доложить о наших действиях лейтенанту. Сказать ему, что мы хотим предпринять.

— Хорошо. Иди и доложи.

Пальцы на левой руке Левина снова сжались в щепотку, напомнив ему о желании выкурить сигарету. Но это был четвертый день его воздержания, и детектив не сдавался.

— Джек, — сказал он напарнику, — я думаю, что у тебя это лучше получится, если ты доложишь о нашем деле лейтенанту.

— Почему я? Почему не ты?

— Я думаю, что он ценит тебя больше.

Кроули хмыкнул.

— Что за ерунду ты говоришь?

— Нет. Я думаю, это так, Джек, — умудренно улыбнулся Левин. — Если я доложу ему о девочке, он решит, что я драматизирую факты, воспринимаю их слишком эмоционально или что-нибудь еще. И он скажет, чтобы мы бросили это дело. Тебя он считает уравновешенным типом, со здравым смыслом. Если ты скажешь, что дело серьезное, он тебе поверит.

— Не валяй дурака.

— Ты уравновешенный тип, со здравым смыслом, — повторил Левин. — А я слишком эмоционален.

— У льстеца нет хлопот. Хорошо, я доложу. Отправляйся в школу.

— Спасибо, Джек.

Левин с трудом втиснулся в свое черное пальто, покинул кабинет, спустился по лестнице и вышел на тротуар. Частная школа Латмора располагалась на расстоянии трех кварталов справа от участка. Левин направился к ней. Падал снег, но небо было относительно ясным. Левин шел, принюхиваясь к снегу, глубоко засунув руки в карманы. На улице желание курить мучило его меньше, и поэтому он не торопился.

Школа Латмора была одним из многочисленных частных учебных заведений, которые стали заменять хиреющую государственную школьную систему, с давних пор подрываемую противоречивой политикой муниципальных властей. Она располагалась в старом особняке, представлявшем собой, однако, одно из лучших строений данного квартала. Большие буквы на стеклянной панели двойной двери обозначали предназначение особняка, и сразу же за дверью стрелка на стене указывала, где располагалась дирекция.

Левин не хотел представляться как полицейский, но сидевший за дверью привратник проявил такую официальность и любопытство, что у детектива не было выбора. Левин добился встречи с председателем учебного совета миссис Пиджеон.

Директриса, озадаченная, обеспокоенная, настороженная и удивленная визитом представителя полиции, горела нетерпением узнать, что нужно детективу от частной школы Латмора, и была готова дать решительный отпор в случае предъявления необоснованных претензий. Левин, чувствуя это, попытался объяснить свой визит как можно мягче и неопределеннее.

— Я хотел бы поговорить с одним из ваших учителей. О девочке, которая посещает эту школу.

— Что с девочкой?

— Вчера она сделала сообщение в полицию. Нам несколько трудновато проверить это сообщение и, возможно, кое-что прояснится, если мы узнаем побольше о самой девочке, о ее наклонностях, привычках и тому подобное.

Озабоченность и настороженность в поведении миссис Пиджеон уступили место защитной реакции.

— Какую информацию вы желаете получить?

— Речь не идет о чем-то серьезном. Я бы не хотел вдаваться в детали.

— Школа в этом как-нибудь замешана?

— О, нет, нет, — заверил Левин. — Никоим образом.

Защитная реакция сменилась холодной вежливостью.

— Итак, вы хотите поговорить с ее учителем.

— Да.

— Как зовут девочку?

— Ами Уолкер. Ами Торнбридж Уолкер.

— Я знаю ее! — Лицо миссис Пиджеон вдруг выразило удовольствие, но не от вида Левина, а от воспоминания о девочке. Затем выражение удовольствия также внезапно уступило место удивлению. — Речь идет об Ами? Неужели это она явилась к вам вчера?

— Да, она.

— Ну, что же. — Директриса беспомощно огляделась вокруг, словно выискивая повод для вопроса, который мог бы развеять уклончивость Левина. Но, очевидно, так ничего и не придумав, отправилась разыскивать мисс Гаскелл, учительницу пятого класса. Левин постоял немного в одиночестве, потом опустился в большое кожаное кресло, чувствуя себя неуютно в кабинетной тишине, усиленной плотными занавесками на окнах.

Он прождал минут пять, пока миссис Пиджеон не вернулась в сопровождении мисс Гаскелл, оказавшейся общительной, энергичной женщиной лет сорока, в строгом костюме и туфлях на низком каблуке, — отнюдь не сухопарой высокорослой особой, которую он себе заранее вообразил. Левин быстро встал, когда миссис Пиджеон представила его и с ударением сказала: — Постарайтесь быть кратким, мистер Левин. Вы можете побеседовать в этом кабинете.

— Благодарю вас.

Миссис Пиджеон тут же вышла, а Левин и мисс Гаскелл остались стоять посредине комнаты, разглядывая друг друга. Он указал на кресло:

— Может быть, вам лучше присесть.

— Благодарю. Миссис Пиджеон сообщила мне, что вы хотите кое-что узнать об Ами Уолкер.

— Да, я хотел бы услышать, что отличает ее от других ваших учеников. Все, что вы думаете о ней.

Мисс Гаскелл улыбнулась.

— Я могу сказать, что она исключительно умный и очень воспитанный ребенок. Я назначила ее старостой класса. Она всегда, по крайней мере, на месяц впереди в учебе, чем остальные, особенно в чтении. И более здравомыслящего ребенка я не встречала.

Левин потянулся за сигаретами, но, вспомнив, что их у него нет, задержал неловко руку, опустил и прижал ее к своему боку.

— Ее отчим умер две недели назад, не так ли?

— Это правда.

— Как они относились друг к другу? Ами и ее отчим?

— Она боготворила его, хотя он женился на ее матери лишь год назад. Ами ведь не помнит своего настоящего отца. Мистер Уолкер заменил ей его и, естественно, девочка, так долго росшая без отца… — Тут мисс Гаскелл развела руками. — Она очень высоко ценила его, — добавила учительница.

— Его смерть подействовала на нее?

— Девочка была очень потрясена и поэтому целую неделю не посещала школу. Она не могла оставаться дома и ночевала, насколько я знаю, у бабушки, которая ее очень любит. Ее мать даже дважды вызывала доктора, чтобы он помог успокоить нервы дочери.

— Кстати, о ее матери. — Левин не знал, что делать со своими руками. Он сложил их на животе. — Какие отношения у нее с Ами?

— Нормальные, насколько мне известно. Я никогда не замечала и следа какого-либо несогласия между ними. — Она снова улыбнулась. — Но мои контакты с Ами ограничены, естественно, только классными часами…

— Вы думаете, несогласие между ними возможно?

— Нет, так я не думаю. Я даже не хотела и намекать на нечто подобное. Просто я не в состоянии досконально ответить на ваш вопрос.

Левин утвердительно кивнул.

— Вы правы. У Ами не слишком большое воображение?

— Она очень находчива в детских играх. Вы это имеете в виду?

— Я говорю о способности сочинять невероятные истории.

— О, она — не выдумщица. — Учительница отрицательно покачала головой. — Ами совсем не склонна сочинять сказки. Наоборот, она очень здравомыслящий и практичный ребенок. Ее суждения всегда обоснованы. Как я уже сказала, именно поэтому она староста класса.

— По вашему мнению, она не могла придти в полицию, чтобы сообщить нечто нереальное?

— Думаю, что нет. Если Ами что-то вам сообщила, значит это почти определенно — правда.

Левин вздохнул.

— Благодарю вас. Очень признателен.

Мисс Гаскелл встала с кресла.

— Не могли бы вы мне сказать, что кроется за этой «невероятной историей»? Может быть, я смогу оказать вам какую-то помощь.

— Преждевременно что-либо вам объяснять, мисс Гаскелл. По крайней мере, до тех пор, пока мы не установим некоторые обстоятельства…

— Но если я чем-то могу помочь…

— Благодарю вас. Вы уже помогли.

Возвратившись в участок, Левин прошел в служебный кабинет и повесил пальто на вешалку. Кроули посмотрел на него из-за своего стола и сказал:

— Тебе везет, Аб. Буря пронеслась мимо тебя.

— Буря?

— Мать Ами была здесь. Доктор Шеффилд позвонил ей и сообщил, что ты интересуешься смертью ее мужа. И, кроме того, ей позвонили из школы Латмора и сказали, что к ним приходил полицейский и расспрашивал о ее дочери. Естественно, ей очень не понравилось вмешательство полиции в ее семейные дела.

— Вмешательство?

— Так именно она и заявила, мистер Эхо, — усмехнулся Кроули.

— Я хочу закурить… Что ей сказал лейтенант?

— Она с ним не разговаривала. Она беседовала со мной.

— Но ведь ты доложил ему о том, что сообщила девочка?

— Да, и он дал нам два дня на проверку сигнала.

— Прекрасно. А что ты выяснил о смерти Торнбриджа?

— Несчастный случай. К такому выводу пришло в свое время расследование. Подозрительных вопросов не возникло. Он отправился купаться слишком рано после ленча, с полным желудком. Случились спазмы, и он утонул. А что ты разузнал о девочке?

— Ее учительница говорит, что ей можно верить. Что она реалистична и практична. Если она что-либо утверждает, значит, это так.

Кроули сделал гримасу.

— Это не совсем то, что я ожидал услышать, Аб.

— Я тоже не ожидал. — Левин сел за свой стол. — Ну, а теперь расскажи о твоей беседе с матерью.

— Я сказал ей все, как есть. Другого выхода не было. Сказал о заявлении девочки.

— Все правильно. Выбора нет, и мы должны идти до конца. Как она прореагировала?

— Она не поверила.

Левин пожал плечами.

— Поверит после того, как подумает.

— Видимо. Но она выглядела очень удивленной. Говорила, что понятия не имеет, почему Ами так поступила.

— Ты спросил, где она была, когда умер ее муж?

— Она говорит, что ее не было дома. — Кроули открыл свой блокнот. — Кто-то должен был находиться неотлучно при нем, но адвокат не хотел пользоваться услугами профессиональной медицинской сестры. Поэтому, когда Ами вернулась домой из школы во второй половине дня, мать ушла за покупками в универсам. Ее муж был жив, когда она оставила квартиру, и мертв, когда она возвратилась. Так она утверждает.

— Она утверждает, что Ами была дома, когда он умер?

— Да. Что Ами была дома, в своей комнате, и смотрела телевизор. Мать обнаружила Уолкера мертвым и вызвала врача.

— А что насчет шума?

— Она ничего особенного не слышала и понятия не имеет, что Ами имеет в виду.

Левин вздохнул.

— Теперь ясно, что имеется расхождение в объяснениях случившегося. Ами утверждает, что мать была дома и устроила «большой шум». Мать, наоборот, говорит, что находилась в универсаме в момент смерти мужа. — Его пальцы вновь потянулись было за сигаретами в нагрудный карман, но вместо этого почесали плечо. — Какое у тебя сложилось впечатление о матери, Джек?

— Женщина с характером. Очевидно, привыкла, чтобы все было так, как она хочет. И, конечно, она находилась в разъяренном состоянии. Роль заботливой сиделки не для нее. Но мне кажется, что она озадачена обвинением, которое сделал ее ребенок, и не знает, почему девочка так поступила.

— Я должен вновь поговорить с Ами, — сказал Левин. — Когда у нас будут все факты, мы проанализируем их внимательно и попытаемся выяснить, кто из них двоих лжет.

Кроули заметил:

— Я спрашиваю себя, не попытается ли она заткнуть девочке рот?

— Давай пока не будем думать об этом. У нас впереди еще целый день. — Левин взял телефонную книгу и посмотрел номер школы Латмора.

Детектив разговаривал с девочкой в одиннадцать часов следующего дня в кабинете миссис Пиджеон с ее разрешения. По его просьбе их оставили одних.

Ами, аккуратно одетая, как вчера, выглядела по-прежнему серьезной и спокойной. Левин объяснил ей, что было сделано для проверки ее сообщения, и что ее мать известили о проводящемся расследовании.

— Я сожалею, Ами, но у нас не было другого выбора. Твоя мать должна знать.

Ами, казалось, обдумала его слова сосредоточенно и всесторонне.

— Я думаю, что вы поступили правильно, — сказала девочка. — Теперь она не посмеет причинить мне зла, зная, что вы проводите расследование. Это было бы очень неосмотрительно с ее стороны. А моя мать — хитрая женщина, мистер Левин.

Левин улыбнулся, сам того не осознавая.

— У тебя удивительно выразительная речь, Ами.

— Я много читаю. Хотя иногда мне довольно трудно заполучить в библиотеке интересные книги. Мне еще мало лет, поэтому я обязана пользоваться абонементом в отделе детской литературы. — Она слегка улыбнулась. — Я открою вам один секрет. Я иногда беру без разрешения те книги, которые мне нравятся, и возвращаю незаметно на полки, когда прочту их.

«Торопится жить», — подумал детектив и вновь вспомнил плач ребенка в соседней квартире.

— Я хочу поговорить с тобой, — продолжил он вслух, — о том, что произошло в тот день, когда твой отчим умер. Твоя мать утверждает, что она находилась в универсаме и, вернувшись, застала его мертвым. Что ты скажешь?

— Это чепуха, — ответила она не задумываясь. — Не она, а я ходила за покупками. Как только я пришла из школы, она послала меня в универсам. Но я вернулась домой быстрее, чем она ожидала.

— И что же?

— Когда я вышла в холл из лифта, я услышала внезапный грохот в нашей квартире. Я открыла ключом дверь, и грохот повторился. Я вошла в коридор и увидела, что моя мать выходила из комнаты отчима. Она улыбалась. Вдруг она увидела меня, и ее лицо сразу же приняло выражение горя и ужаса. Она сказала, что случилось что-то ужасное, и немедленно стала звонить по телефону доктору Шеффилду. Моя мать хорошо играла свою роль. Она одурачила доктора Шеффилда.

— Почему ты ждала две недели, прежде чем придти к нам?

— Я не знала, что мне делать. — Внезапно вся ее серьезная сосредоточенность куда-то исчезла, и Левин увидел перед собой растерянного ребенка, чувствующего себя очень неуверенно в мире взрослых. — Мне казалось, что никто мне не поверит, и я боялась, что мать заподозрила меня. Боялась, что если я расскажу, она что-нибудь сделает и со мной. Но в понедельник на уроке обществоведения мисс Гаскелл говорила об обязанностях различных правительственных учреждений и их сотрудников — пожарников, полицейских и всех других, и она заявила, что долг полиции — расследовать любое преступление и проследить, чтобы виновные понесли наказание. Поэтому вчера я пришла в участок и сообщила вам об убийстве. Ведь не имеет значения, верите ли вы мне или нет. Ваш долг — произвести расследование моего сообщения.

Левин согласно вздохнул.

— Мы этим и занимаемся сейчас. Но нам нужно нечто больше, чем твои слова. Ты понимаешь? Нам нужны доказательства.

Она кивнула головой вновь с серьезным и сосредоточенным видом.

— В какой магазин ты ходила в тот день?

— В универсам. Тот, что на Седьмой улице.

— Ты знаешь кого-нибудь из продавцов в универсаме? Припомнит ли кто-нибудь из них тебя?

— Я не думаю. Ведь это очень большой универсам. Вряд ли продавцы там обращают внимание на покупателей.

— Ты не встретила кого-нибудь из знакомых, когда ходила за покупками, кто бы мог подтвердить, что именно ты, а не твоя мать, находилась вне дома, когда умер твой отчим?

Девочка задумалась, приложив палец к губам, и, спустя некоторое время, отрицательно покачала головой.

— Я не помню. Да и никого не знаю в нашей округе. Все мои знакомые — это друзья моих родителей, мои друзья по школе и одноклассники. Но они живут не там, где наш дом.

Типичная для Нью-Йорка ситуация. В маленьком городе его обитатели знают друг друга, соседей, знают все, что происходит вокруг. Но в Нью-Йорке даже ближайшие соседи остаются многие годы незнакомцами. По крайней мере, в многоквартирных домах и даже в старых, менее населенных жилых строениях, в одном из которых жил Левин.

Детектив решил, что пора завершать разговор с девочкой.

— Посмотрим, что можно сделать, — сказал он. — Теперь о шуме, который ты упоминала. Как ты думаешь, чтобы это могло быть?

— Я не знаю. Точно не знаю, что это такое. Как будто кто-то ударил в гонг и что-то в этом роде.

— Может быть, ударили колотушкой по железному тазу?

— О, нет. Шум был громче, значительно громче.

— И у твоей матери ничего не было в руках, когда она вышла из спальни?

— Нет, у нее ничего не было.

— Хорошо. Посмотрим, что можно сделать. Ты можешь вернуться в класс.

— Благодарю вас. Благодарю за то, что вы мне помогаете.

Детектив улыбнулся.

— Это мой долг. Как правильно ты заметила.

— Вы бы все равно занялись этим делом, мистер Левин. Вы очень хороший человек. Как мой отчим.

Левин приложил к своей груди ладонь, накрыв сердце.

— Возможно. В некотором отношении… А теперь иди в класс. О, нет. Подожди. На всякий случай возьми вот это.

Девочка молча стояла, пока Левин вынул шариковую ручку, оторвал от лежащего на столе миссис Пиджеон блокнота чистую страницу и написал на листке два телефона — служебный и домашний. — Если ты почувствуешь, что находишься в любой опасности, я повторяю — в любой, позвони мне немедленно.

— Спасибо. — Она сложила листок вчетверо и спрятала его в карман юбки.

Без четверти четыре после полудня Левин и Кроули встретились снова в их служебном кабинете. Последний только что вернулся со встречи с доктором Шеффилдом. По мнению врача, Ами сочинила всю эту историю, необоснованно обвиняет мать, по-видимому, потому, что смерть отчима тяжело отразилась на нервной системе девочки. Совершенно определенно доктор Шеффилд заявил, что не верит в возможность совершения миссис Уолкер убийства ее мужа и не представляет, по какой причине она могла бы решиться на такой шаг.

Левин и Кроули пообедали в закусочной, что размещалась через улицу напротив их участка, и разошлись, каждый с намерением выявить кого-нибудь, кто видел девочку или ее мать в универсаме в день и во время смерти мистера Уолкера. Они решили, если найдется свидетельство, что кто-то из двоих — дочь или мать — лжет, это свидетельство и явится ключом к разгадке. Левин направился к универсаму, а Кроули — к многоквартирному дому, где жила Ами. До позднего вечера они опрашивали разных людей, задавали свои вопросы, но все безрезультатно.

Кроули уже находился в кабинете, когда Левин вошел, совершенно измотанный от усталости и последними усилиями, потребовавшимися от него, чтобы подняться на второй этаж. Он посмотрел на Кроули и отрицательно покачал головой.

— И у меня ничего. Ничего сколь-нибудь существенного, — ответил напарник.

Левин с трудом снял с себя пальто и повесил его на вешалку.

— Никто не помнит, не видел, не знает. Мы живем в городе незнакомцев, Джек.

— Прошло две недели. В подъезде сидит привратник, но и он не помнит так далеко. Он привык видеть одних и тех же жильцов, входящих и выходящих и, естественно, он не в состоянии даже сказать, кто именно выходил вчера и когда.

Левин посмотрел на стенные часы.

— Девочка должна уже вернуться домой из школы.

— Я хотел бы знать, что они сейчас говорят друг другу. Если бы могли подслушать, мы бы знали куда больше, чем сейчас.

Левин возразил.

— Нет. Виновна мать или нет, обе они говорят одно и то же. Смерть произошла две недели назад. Если миссис Уолкер действительно совершила убийство, она уже уверовала, что это сошло ей с рук. Она будет отрицать, что бы Ами ей не сказала. В тех же самых выражениях, если бы на самом деле была невиновна.

— А что, если она убьет девочку? — спросил Кроули.

— Она не сделает этого. Если Ами исчезнет, или с ней произойдет несчастный случай, или ее убьет кто-нибудь под видом грабителя, мы сразу же заподозрим ее. Она не может себе позволить пойти на такой риск. В случае с мужем все, что от нее требовалось — это обмануть доктора, который склонен верить ей безоговорочно. Кроме того, в любой смерти таится много непредвиденного. На этот раз ей пришлось бы разделаться со здоровым десятилетним ребенком и обмануть двух сотрудников полиции, вовсе не склонных поверить ей в чем-нибудь. — Левин усмехнулся. — Нет, девочка, возможно, теперь в большей безопасности, чем до того, как она явилась к нам. Кто знает, что замышляла ее мать, пока мы ее не предупредили.

— Хорошо. Все это вроде так. Но что нам делать дальше?

— Завтра я хочу осмотреть квартиру Уолкера.

— Но почему бы нам не сделать это сейчас?

— Дадим ей ночь на размышление. Если она не избавилась от какой-нибудь улики за две недели, она, все равно, о ней не вспомнит. Да я и не ожидаю что-нибудь найти. Все, чем мы располагаем, — подтвержденные ничем слова десятилетнего ребенка. И эксгумация трупа ничего не даст, потому что не было орудия убийства. Смерть Уолкера наступила от естественных причин. И будет отнюдь не самым легким делом на свете доказать, что эти причины кем-то умышленно усилены.

— Если бы хоть один человек видел девочку в универсаме! — убежденно сказал Кроули. — Это наша единственная зацепка, Аб. Наш единственный шанс.

— Мы можем снова расспросить людей завтра. Но я сомневаюсь, достигнем ли мы чего-нибудь. Может быть, завтра нам повезет. Если ударит молния…

— Может быть, — отозвался Кроули.

Левин снова оделся в пальто и отправился домой. Он нарушил свою обычную привычку почитать немного газету, сидя на крыльце, и вместо этого сразу прошел на кухню и стал пить кофе, рассказывая Пегги о том, что ему удалось сделать за день. Она задавала ему вопросы, и он отвечал на них. Некоторые соображения жены Левин мысленно обсудил со всех сторон и отверг их. На протяжении всего вечера они время от времени несколькими словами или замечаниями касались вновь темы разговора, но это ни к чему их не привело. И все-таки оба соглашались в том, что девочке пока ничего не грозит.

Грудной ребенок плакал за стеной, когда в одиннадцать часов они легки в постель. Этот плач не давал Левину некоторое время уснуть, и его мысли вновь и вновь возвращались к обстоятельствам смерти Уолкера. Раз или два он машинально искал рукой сигарету, едва отдавая себе отчет, что он делает. Его сосредоточенность на возможной причастности матери Ами к убийству и беспокойство о безопасности девочки оказались гораздо сильнее, чем болезненная реакция на то, что он бросил курить. И теперь, когда он лежал с открытыми глазами в темноте, мысль о сигаретах даже не приходила ему в голову. Он снова и снова повторял про себя, что сказала мать, что сказала дочь и, устав от этих повторений, погрузился в глубокий сон.

Левин проснулся в холодном поту, внезапно осознав, что знает правду. Как будто она пришла во сне, или кто-то ему нашептал в ухо, пока он спал. Теперь он знал наверняка.

Она убьет ее сегодня и останется безнаказанной. Он знал, как она это сделает и когда, и что не будет никакой возможности ее разоблачить, не будет доказательств, ничего.

Хотя в темной комнате было тепло, он сел в кровати, весь дрожа, и потянулся к ночному столику за сигаретами. Он ощупал лакированную поверхность и, внезапно вспомнив, что не курит, ударил в ярости кулаком по столику. Она останется безнаказанной!

Вот если бы он мог вовремя успеть туда, он остановил бы ее. Если бы вовремя… Левин откинул в сторону одеяло и вылез из постели. Пегги что-то пробормотала во сне и еще глубже уткнулась в подушку. Он тихо собрал свою одежду и на цыпочках вышел из спальни.

Левин зажег свет в гостиной. Настенные часы, висевшие над телевизором, показывали без десяти час ночи. Может быть, еще есть время. Может быть, она все еще ждет, пока жертва уснет. Возможно, не успела подмешать в стакан воды снотворного или что-нибудь пострашнее, чтобы сделать глубокий сон окончательно беспробудным…

Он схватил телефонную книгу и разыскал номер небольшой компании по найму такси, расположенной недалеко от их дома. Левин позвонил и сказал диспетчеру, что ему срочно нужна машина, и тот ответил, что через пять минут она будет у подъезда.

Детектив быстро оделся, затем прошел на кухню, взяв карандаш и бумагу, и оставил Пегги записку: «Я должен отлучиться. Постараюсь скоро вернуться».

Автомобильный сигнал коротко прозвучал снаружи, и Левин немедленно покинул квартиру, погасив за собой свет. Когда он спускался по лестнице, он снова услышал плач ребенка у соседей. Он подумал, что плач навязчиво преследует его, и тут же забыл об этом. У него не было времени размышлять о странностях жизни, таких, как смысл детского плача или курение сигареты, или прерывистость его дыхания, возникшее от спешки, с которой он покидал дом. Он дал адрес водителю — проспект «Парк вест», откинулся на сиденье, когда машина рванулась с места. Левин несколько успокоился от быстрой езды по ночному городу.

Он заплатил четыре доллара, включая чаевые. «Если она все еще жива, то это будет чудо столетия», — подумал Левин и побежал в подъезд и дальше — через холл, к лифтам. И тут он вспомнил звук, который он принял за плач ребенка, когда покидал свою квартиру. — «Нет, это был не плач, — внезапно осознал он, — это звонил телефон. Его телефон».

В отчаянии он сильно нажал на кнопку лифта, и тот медленно стал спускаться с одиннадцатого этажа. «Да, это был не плач, а телефонный звонок!» — вновь сказал себе Левин.

Значит, она уже сделала свое дело. Он опоздал. Он опоздал уже тогда, когда садился в такси…

Лифт открылся, и он, войдя в него, поднялся на четвертый этаж. Левин мысленно даже представил, как звонил телефон, и Пегги, полусонная, взяла трубку. Как звучал голос девочки, испуганный, умоляющий, приглушенный. Да, он опоздал.

Дверь в квартиру 4-а оказалась полуоткрытой, а внутри из-за темноты ничего не было видно. Рука Левина потянулась к бедру, но он слишком спешил. Пистолет остался дома, на журнальном столике в гостиной.

Детектив осторожно перешагнул порог, всматриваясь в темноту. Слабый свет исходил из плафона, подвешенного в холле, освещая часть ковра на полу. Все остальное в квартире было невозможно разглядеть.

Он ощупал стену около двери, нашел выключатель и нажал на него.

Свет в холле погас.

Левин напрягся. Темнота была полной. Что-нибудь подстроено с электрической пробкой? Подложили в нее медную монетку? В этом доме в каждой квартире, очевидно, имелся свои разборный щит. И она знала об этом. Замыкания случались и раньше. И она, очевидно, устроила еще одно.

Но зачем? Для чего это ей нужно?

И телефонный звонок — тот, что он услышал, выходя на улицу. Каким-то образом она подстроила что-то, потому что знала, что Левин направляется сюда, и что ему известна правда.

Он попятился назад к двери. Он понял, что нужно добраться до лифта, спуститься вниз, позвонить в участок. Там найдутся электрические фонари, есть дежурные детективы. Эта темнота не для него, когда он в одиночестве.

Внезапно перед ним появилась страшная рожа — зеленоватая, уставившаяся на него огромными белками глазниц, излучающая холодный свет — гротескное изображение лица дьявола. Левин инстинктивно закричал, слюна страха наполнила его рот, он попятился назад от ужасного видения, врезался спиной в стену. И в этот момент дьявольское изображение исчезло. Он стал ощупывать пространство вокруг себя дрожащими руками, потеряв окончательно ориентацию. Необходимо найти дверь, выбраться отсюда. Она пытается убить его, потому что догадалась, что он знает, и она хочет добить его тем же способом, каким убила Уолкера. Хочет остановить его сердце.

Пронзительный вопль, казалось, разорвал на части барабанные перепонки в его ушах. Громкий, необычайно громкий, увеличенный далеко за пределы человеческого голоса вопль ненависти пронял его до костей, заставил ухватиться руками за стену и прислониться к ней всей дрожащей спиной. Рот его раскрылся, пытаясь наполнить воздухом неподвижную грудь. Сердце Левина конвульсивно забилось, как недостреляное животное. Эхо вопля не успело еще истерзать его сознание, как этот страшный пронзительный звук раздался снова, на этот раз еще громче, вынуждая его тело трепыхать, словно бабочку на иголке.

Он отшатнулся от стены, ослепленный темнотой и страхом, желая только одного, — как можно скорее выбраться отсюда, подальше от этого ужаса. Споткнувшись о мягкое кресло, Левин потерял равновесие, тяжело перевалился и рухнул на пол.

Он лежал на спине, раскинув руки, в своем черном пальто, беззащитный и беспомощный, чуть поджав ноги под себя, пытаясь восстановить дыхание, ни о чем не думая, безумно напуганный, как заяц перед пастью охотничьей собаки. Огненные круги вращались перед его закрытыми глазами, и каждый вздох продирался внутрь, в легкие через почти невыносимую боль в сжатой спазмами гортани. Левин ждал, когда его добьют.

Но ничего не произошло. Тишина не разрывалась новыми воплями. Квартира оставалась погруженной в темноту. Постепенно здравый смысл возвратился к Левину, он смог закрыть рот, с трудом проглотил слюну, восстановив контроль над движением рук и ног, прислушался.

Ничего. Ни звука.

Она, конечно, услышала, как он упал. И сейчас она ждет, чтобы убедиться, что он мертв. Если он снова начнет двигаться, она вновь устроит свой «большой шум». Но сейчас она просто ждет.

И это ее ожидание позволило Левину окончательно собраться с мыслями. Он понял, что дьявольское лицо, которое он видел, — ничто иное, как раскрашенный фосфорисцирующими красками воздушный шар, который проткнули иголкой, когда он закричал. А пронзительный вопль исходил скорее всего из динамиков стереомагнитофона, включенного на полную мощность. Ничто не могло убить или искалечить его, если только сохранять присутствие духа и примерно представлять, где она и что хочет сделать.

«У меня больное сердце, — говорил он себе, — но не такое уж больное, как было у Уолкера, еще не оправившегося от первого инфаркта. Ее трюки убили его, но они не убьют меня».

Он продолжал тихо лежать, восстанавливая силы, успокаиваясь, полностью приходя в себя. Вдруг он увидел, как зажегся ручной фонарь, и тонкий луч света ударил ему прямо в лицо.

Левин поднял голову, посмотрел в источник света. Он ничего не мог видеть, когда сказал:

— Нет, Ами, на этот раз у тебя ничего не получится.

Фонарь погас.

— Ты напрасно стараешься, — продолжал Левин говорить в темноту. — Если твои трюки не сработали сразу, когда я не был к ним готов, теперь они бесполезны.

— Твоя мать мертва, — сказал он тихим размеренным голосом, зная, что она вслушивается в каждое слово. — Ты убила ее тоже. Своего отчима и свою мать. И когда ты позвонила мне домой, чтобы сообщить, что она якобы покончила самоубийством, ты догадалась, что я знаю правду. И ты решила убить и меня. Я, наверное, сказал тебе, что и у меня больное сердце, такое же слабое, какое было у твоего отчима. Поэтому, если бы тебе удалось убить меня, это был бы еще один сердечный приступ, вызванный видом трупа твоей матери.

Тишина казалась такой же полной и глубокой, как лесное озеро. Левин осторожно подобрал под себя колени и, стараясь не шуметь, принял сидячее положение.

— Ты хочешь знать, как я догадался? Помнишь, в понедельник мисс Гаскелл на уроке обществоведения говорила об обязанностях полиции. Но мисс Гаскелл сказала мне, что ты всегда, по меньшей мере, на месяц вперед в учебе. Две недели до того дня, когда умер твой отчим, ты прочитала об обязанностях полиции в учебнике, и именно тогда ты решила убить отчима и мать. — Он протянул руку, дотронулся до перевернутого им кресла, оперся на него и медленно поднялся на ноги, продолжая говорить: — Одно я не могу понять, почему ты их убила. Да, ты крадешь книги из библиотеки, которые тебе не разрешают читать. Может быть, все из-за этого? Или из-за чего-нибудь другого?

Она заговорила в первый раз из темноты, видимо, находясь в другом конце комнаты.

— Вы никогда этого не поймете, мистер Левин, — сказала она, и ее детский голос звучал холодно, равнодушно, презрительно — совсем по-взрослому.

И Левин вдруг представил, как она убила Уолкера, лежавшего беспомощно в постели, прислушивавшегося к прерывистому биению надломленного сердца, — точно так, как это часто делал Левин по ночам, — прислушиваясь и ожидая… И вдруг этот дикий, раздирающий душу вопль, внезапный среди безобидной послеобеденной тишины, исходящий отовсюду, наваливается на него…

Левин содрогнулся.

— Нет, — сказал он, — это ты не понимаешь. Для тебя, что украсть книгу, что загубить чужую жизнь — одно и то же. Ты еще ничего не понимаешь.

Она заговорила снова, по-прежнему с презрением.

— Для меня все было плохо, даже когда она была одна… Не делай то, не делай это… А потом она вышла замуж за него, и вот оба они стали следить за мной, повторяя как попугаи, «нет», «нет», «нет», как будто других слов у них для меня не было. Я могла спокойно себя чувствовать только у бабушки.

— Так вот почему ты убила! — Левин словно вновь услышал тот детский плач, там в его доме, за стеной, как бы символизирующий гигантское эхо очень молодого человеческого существа, непреклонно требующее, чтобы с ним считались. И, находясь сейчас в этом пристанище ужаса, он почувствовал сильный гнев: недоразвитое, еще не приспособленное к самостоятельной жизни существо, тем не менее, уже готово убивать и убивать!

— Ты знаешь, что с тобой сделают? — спросил он ее. — Нет, они тебя не казнят. Ты слишком молода для этого. Они признают тебя сумасшедшей и запрут навсегда. И там, куда тебя поместят, будут охранники и надзирательницы, чтобы постоянно приказывать тебе, что надо делать и что нельзя. Они будут командовать тобою в миллион миллионов раз больше, чем ты себе это представляешь. И они поместят тебя в маленькую комнату с дверью, закрытой на замок, и не выпустят тебя оттуда. Они не разрешат тебе делать то, что ты хочешь. Абсолютно ничего из того, что ты хочешь.

Он обошел вокруг кресла, дотронулся рукой до стены.

— Ты уже ничего не можешь сделать мне сейчас, — сказал Левин. — Я не выпью тот яд, который ты подложила матери, и твои трюки, как я уже говорил, не сработали. И никто не поверит в письмо с признанием в самоубийстве, которое ты подделала. Сейчас я позвоню в участок, и они приедут, заберут тебя и запрут в той маленькой, узкой комнате, о которой я тебе говорил, — запрут окончательно и навсегда.

Фонарь выпал из ее руки с глухим стуком на пол. И он услышал, как она выбежала из комнаты и скрылась где-то в глубине квартиры. Левин сделал несколько шагов, осторожно выставив руки впереди себя, наклонился, ощупал пол, пока не обнаружил фонарь. Он поднял его, включил и последовал за ней.

Он нашел ее в спальной матери, стоящей на подоконнике. Декабрьский ветер дул в настежь открытое окно. Мертвая женщина лежала на кровати, а записка о самоубийстве белела на ночном столике. Он направил луч света прямо на девочку, и она предупредила его.

— Не подходите, не подходите ко мне.

Он медленно стал приближаться, повторяя:

— Они запрут тебя. Запрут. В маленькой, очень маленькой, очень маленькой комнате.

— Нет, они не сделают этого! — вскрикнула она и исчезла с подоконника.

Левин тяжело вздохнул, осознав им содеянное, и подумал, что он так и должен был поступить. Она все равно еще не понимала предназначения смерти, потому так легко и бросилась в ее объятия. «Родители зачинают детей и в детях кончаются родители». — И снова необузданный гнев охватил его при этой мысли.

Он подошел к окну, перегнулся через подоконник и увидел сломанную куклу, лежащую на тротуаре, далеко внизу. В другой квартире, над его головой заплакал грудной ребенок, нарушая ночную тишину, — «уступи дорогу, уступи дорогу…».

Левин посмотрел вверх.

— Мы уступим, уступим, — прошептал он. — Конечно, уступим, но в свое, отведенное нам судьбой время. И не торопи нас.

* * *

В следующем выпуске «ДПИ» — сборнике остросюжетных и детективных рассказов «Помни о смерти» — читателей ждет встреча с целительницей-экстрасенсом, инвалютной проституткой, жалобщиком-психопатом, телевизионным чародеем, сексологом, частным сыщиком и прочими экзотическими и далеко не безобидными типами, попадающими в экстремальные ситуации, выход из которых непредсказуем. Всякое сходство персонажей рассказов с конкретными реальными личностями может рассматриваться только лишь как чистая случайность и непреднамеренное совпадение.

Content

Маш Уиллард и др Из-за денег (сборник)

Саспенс бросает вызов

Уиллард Маш Общение с духами

Роберт Артур Как избавиться от Джорджа

Эдит Паргетер Свидетельница

Эдвард Хоч Человек, который везде

Ричард Камминс Верное дельце

Джек Ритчи Блеф

Джеймс Пейслоу Я должен вернуться

Джек Ритчи Перст судьбы

Морис Роланд Перед зеркалом

Ричард Деминг Часы «кукушка»

Роберт Шекли «Тигровый» коктейль

Дороти Баттерс Спасение

Эдвард Перри Из-за денег

Кен Джилфорд Минус одна жена

Борден Диил Исчезновение

Дональд Вестлейк Уступи дорогу

* * *