Дик Френсис

Дьявольский коктейль (сборник)

Ради острых ощущений

Глава 1

Граф Октобер въехал в мою жизнь на видавшем виды бледно-голубом «холдене», за которым по пятам следовали опасность и смерть, прося их подвезти.

Когда машина свернула в ворота, я шел к дому через выгул для лошадей и с раздражением наблюдал, как она приближается. Если этот тип намерен мне что-нибудь продать, подумал я, то ничего у него не выйдет! Голубая машина мягко остановилась между мной и дверью моего дома, и из нее появился мужчина.

На вид ему было лет сорок пять, он был плотный, среднего роста, с большой красивой головой и гладко зачесанными волосами. Серые брюки, тонкая шерстяная рубашка, скромный темный галстук, в руке – неизбежный «дипломат». Я вздохнул, пролез через ограду выгула и направился к нему, чтобы послать его подальше.

– Где я могу найти мистера Дэниела Роука? – спросил он. Звук его английского голоса даже моему нетренированному уху

сразу напомнил о дорогих частных школах, а в его облике была какая-то неуловимая властность, которая сразу отмела мою догадку о коммивояжере. Внимательно присмотревшись, я решил все-таки не говорить, что меня нет дома. В конце концов, несмотря на свой автомобиль, он мог оказаться возможным клиентом.

– Я Дэниел Роук, – произнес я без особого энтузиазма. Он заморгал от удивления и озадаченно сказал:

– Вот как.

Я давно уже привык к такой реакции. Мой вид действительно не соответствует представлению о владельце преуспевающей племенной фермы. Во-первых, я выгляжу (хотя и не чувствую себя) слишком молодым; к тому же моя сестра Белинда говорит, что нечасто встречается бизнесмен, которого можно принять за итальянского крестьянина. Милая девочка, моя сестра! Просто кожа у меня смуглая и быстро загорает, волосы черные и темные глаза. К тому же на мне были мои самые старые и драные джинсы, грязные сапоги для верховой езды и больше ничего.

В тот день я возился с кобылой, у которой всегда были трудные роды – дело это грязное, и оделся я соответственно. Результатом наших с кобылой усилий явился жеребенок с сокращенным сухожилием на одной передней ноге и подозрением на тот же дефект на другой, что означало необходимость делать операцию и затратить на него больше денег, чем он стоил.

Посетитель некоторое время стоял молча и оглядывал аккуратный выгул за белой оградой, двор конюшни в форме буквы Г и ряд крытых кедровыми досками стойл, где жеребились кобылы и где сейчас лежал на соломе мой несчастный маленький новорожденный. У всего этого был солидный и ухоженный вид, что вполне соответствовало состоянию моих дел: я много вкалывал, чтобы иметь основания дорого продавать своих лошадей.

Он перевел взгляд налево, на большую голубовато-зеленую лагуну и покрытые снегом горы, отвесно поднимающиеся вдоль ее дальнего берега. Клубы облаков увенчивали их вершины, подобно плюмажу. Для его непривычного глаза это, конечно, была прекрасная и величественная картина. Но для меня – просто стены.

– Просто дух захватывает, – сказал он, по достоинству оценив пейзаж. Потом, резко повернувшись ко мне, продолжал несколько неуверенно: – Мне… м-м… сказали в Перлуме, что у вас есть… м-м… конюх из Англии, который… хочет вернуться домой…

Он замолчал, но потом снова заговорил:

– Вероятно, это звучит странно, но при определенных условиях, если он мне подойдет, я готов оплатить ему проезд и предоставить работу в Англии… – Тут его речь снова оборвалась.

Вряд ли, подумал я, в Англии такая острая нехватка конюхов, что их приходится вербовать в Австралии.

– Может быть, вы пройдете в дом? – сказал я. – И все мне объясните?

Я провел его в гостиную, и он издал восторженное восклицание. Эта комната неизменно поражала всех наших гостей. Огромное окно в дальней стене обрамляло самую живописную часть лагуны и гор, отчего они казались еще ближе и, по-моему, еще больше подавляли. Я сел к ним спиной в старую качалку из гнутого дерева и жестом предложил гостю расположиться в удобном кресле лицом к окну.

– Итак, мистер…? – начал я.

– Октобер, – непринужденно сказал он. – Только не мистер, а граф.

– Октобер… это как месяц? Дело было как раз в октябре.

– Как месяц, – подтвердил он.

Я с любопытством взглянул на него. В моем представлении граф должен выглядеть совсем не так. Он был скорее похож на предприимчивого председателя компании на отдыхе. Но потом мне пришло в голову, что ничто не мешает графу быть еще и председателем компании, и наверняка многим из них просто приходится заниматься бизнесом.

– В общем-то я приехал сюда случайно, – сказал он более членораздельно, – и совершенно не уверен в том, что поступил правильно.

Он сделал паузу, достал золотой портсигар и щелкнул зажигалкой, давая себе время собраться с мыслями. Я ждал. Он слегка улыбнулся.

– Наверное, мне стоит прежде всего сказать, что в Австралии я по делу – у меня есть определенные интересы в Сиднее, – но сюда, в Сноуиз, я приехал, потому что совершаю еще и частный осмотр ваших основных центров по выращиванию лошадей и проведению скачек. Я член организации, которая руководит проведением Национальных соревнований по стипль-чезу, или скачкам с препятствиями, и меня, естественно, очень интересуют ваши лошади… Так вот, я обедал в Перлуме, – продолжал он, имея в виду ближайший к нам городок, до которого было пятнадцать миль, – и разговорился там с одним человеком. Он заметил мой английский акцент и сказал, что единственный «помми», живущий в этих местах, это конюх, который настолько глуп, что хочет вернуться обратно в Англию.

– Ну да, – подтвердил я, – это Симмонс.

– Артур Симмонс, – кивнул он. – Что он из себя представляет?

– С лошадьми он обращается отлично, – сказал я. – Но домой хочет только когда пьян. А напивается он всегда в Перлуме, а не здесь.

– А-а… А он поехал бы в Англию, если бы ему предложили?

– Не знаю. Это зависит от того, зачем он вам нужен. Он затянулся, стряхнул пепел и посмотрел в окно.

– Год или два назад у нас были большие неприятности, связанные с допингом скаковых лошадей, – отрывисто сказал он. – Очень большие неприятности. Состоялись судебные процессы, несколько человек были приговорены к тюремному заключению, мы ужесточили правила обеспечения безопасности конюшен, ввели обязательные анализы слюны и мочи лошадей. Мы стали проверять первых четырех лошадей во многих скачках, чтобы прекратить допинг для победы, и кроме этого – каждого подозрительно проигравшего фаворита, чтобы исключить допинг для проигрыша. После введения новых правил почти все результаты проверок были отрицательными.

– Это замечательно, – сказал я не особенно заинтересованно.

– Отнюдь. Просто кто-то нашел такое вещество, которое не могут обнаружить наши химики.

Так называют английских иммигрантов, недавно живущих в Австралии.

– Вряд ли это возможно, – вежливо отозвался я. День проходил совершенно бездарно, а у меня было еще полно дел.

Он почувствовал мое безразличие.

– Мы насчитали уже десять случаев, все победители. Но это только те случаи, в которых мы уверены. Лошади явно выглядели подозрительно возбужденными – хотя лично я ни одной из них не видел, – а анализы ничего не показали. – Он замолчал. – Допинг это почти всегда работа кого-то из своих, – продолжал он, глядя прямо на меня, – то есть, я хочу сказать, что конюхи почти всегда как-то в этом замешаны, даже если они только показали кому-то нужную лошадь.

Я кивнул. У нас в Австралии тоже не без проблем.

– Мы, то есть два других председателя Национального скакового комитета и я, несколько раз говорили о том, что можно попытаться расследовать это дело, так сказать, изнутри…

– Найти конюха, который шпионил бы для вас? – спросил я. Он слегка поморщился.

– Вы, австралийцы, так прямолинейны, – пробормотал он. – Но, в общем, наша идея сводилась к этому. Однако дальше разговоров дело не пошло, потому что возникло много трудностей, да и, честно говоря, мы не могли быть полностью уверены, что любой из выбранных нами конюхов не работает уже на… э-э… противоположную сторону.

Я усмехнулся.

– А в Артуре Симмонсе вы уверены?

– Да. А поскольку он англичанин, он будет совершенно не заметен на общем фоне. Это пришло мне в голову, когда я расплачивался за обед. Поэтому я разузнал дорогу и отправился прямо сюда, чтобы посмотреть на него.

– Вы, конечно, можете с ним поговорить, – сказал я, вставая, – но не думаю, чтобы от этого был толк.

– Мы могли бы заплатить ему намного больше обычного жалованья, – сказал он, неправильно истолковав мои слова.

– Я имел в виду не то, что его нельзя уговорить поехать, а то, что у него просто недостаточно мозгов для подобной работы.

Он вышел за мной на весеннее солнце. Воздух в это время года еще прохладный, и я заметил, как он поежился, покидая теплый дом. Он с уважением взглянул на мою голую грудь.

– Подождите минутку, я сейчас его найду, – сказал я.

Обогнув угол дома, я пронзительно свистнул в сторону маленького спального домика на противоположной стороне двора. Из окна вопросительно высунулась голова, и я прокричал:

– Мне нужен Артур!

Голова кивнула, убралась, и через некоторое время Артур Симмонс – невысокий, пожилой, кривоногий, обаятельно глуповатый – уже шел ко мне своей крабьей походкой. Я оставил его наедине с лордом Октобером, а сам отправился посмотреть, в порядке ли новый жеребенок. Он был в полном порядке, хотя его попытки подняться на кривые передние ножки представляли собой жалостное зрелище. Я двинулся обратно, наблюдая издалека, как лорд Октобер достал из бумажника деньги и предлагает их Артуру. Хоть Артур и англичанин, денег он не взял. Он прожил здесь так долго, что уже ничем не отличается от любого австралийца. И что бы он там ни говорил в пьяном виде, ему совсем не хочется обратно.

– Вы были правы, – сказал Октобер, – он отличный парень, но мне он не подходит. Я даже не стал ему предлагать.

– Не слишком ли многого вы ожидаете от конюха, пусть самого сообразительного, когда предлагаете ему распутать дело, загнавшее в тупик даже людей, подобных вам?

Он поморщился.

– Согласен. Это как раз одна из тех трудностей, о которых я упоминал. Но это наш последний шанс. Мы готовы испробовать любой способ. Любой. Вы просто не представляете себе, насколько серьезно положение.

Мы подошли к автомобилю, он открыл дверцу.

– Что ж, благодарю вас за терпение, мистер Роук. Я уже сказал, что приехал сюда случайно, неожиданно для самого себя. Надеюсь, я не отнял у вас слишком много времени? – Он улыбнулся, его вид все еще выдавал смущение и неуверенность.

Я покачал головой и тоже улыбнулся, он завел машину, развернулся и поехал обратно. Из моих мыслей он исчез раньше, чем миновал ворота.

Из моих мыслей – но не из моей жизни.

На следующий день на закате он приехал снова. Я вышел из конюшни, закончив свою долю вечерней работы, и обнаружил, что он сидит в маленькой голубой машине и терпеливо курит. В моей голове шевельнулась ленивая мысль, что вот опять он застал меня в самой грязной одежде. Увидев меня, он выбрался из машины и затоптал сигарету.

– Мистер Роук.

Он протянул мне руку, и я ее пожал. На этот раз он приехал нс под влиянием случайного порыва. В его манере не было ни малейшего колебания – наоборот, присущая ему властность чувствовалась гораздо явственнее, и я подумал, что, должно быть, именно это качество помогает ему заставить непреклонный совет директоров согласиться принять непопулярное предложение.

И тут я догадался, зачем он вернулся. Несколько мгновений я настороженно смотрел на него, потом жестом пригласил в дом и снова провел в гостиную.

– Выпьете чего-нибудь? – спросил я. – Виски?

– Благодарю, – ответил он, взяв стакан.

– Если вы не возражаете, я пойду переоденусь. – «И подумаю», – добавил я про себя.

У себя в комнате я принял душ и надел приличные брюки, носки, домашние туфли и белую поплиновую рубашку с темно-синим шелковым галстуком. Затем тщательно зачесал назад влажные волосы перед зеркалом и удостоверился в том, что ногти у меня чистые. Не стоило вступать в переговоры, чувствуя себя социально ущербным. В особенности с таким решительно настроенным графом.

Когда я вернулся в комнату, он встал и одним взглядом оценил мою переменившуюся внешость. Я улыбнулся и налил ему и себе.

– Мне кажется, – произнес он, – вы догадываетесь, почему я здесь.

– Возможно.

– Я приехал уговорить вас взяться за ту работу, которую я предназначал Симмонсу, – сказал он без предисловий, но и без спешки.

– Понятно, – сказал я. – Но я не могу этого сделать.

Мы стояли, глядя друг на друга. Я знал, что он видит перед собой человека, очень непохожего на вчерашнего Дэниела Роука. Более солидного. Может быть, более соответствующего его ожиданиям. Мне подумалось, что встречают все-таки по одежке.

Смеркалось, и я включил свет. Горы за окном погрузились в темноту, и это было очень кстати: я чувствовал, что мне понадобится вся моя решимость, а они в прямом и переносном смысле стояли за спиной Октобера. Главная трудность заключалась в том, что в глубине души мне очень хотелось попробовать свои силы в этом необычном деле. Но я твердо знал, что это безумие – в первую очередь, мне это было просто не по карману.

– Мне удалось многое о вас узнать, – медленно проговорил он. – Вчера, когда я ехал отсюда, мне пришла в голову мысль – жаль, что вы не Артур Симмонс, это было бы именно то, что нужно. Надеюсь, вы меня простите, если я скажу, что выглядели вы просто идеально для этой роли, – сказал он извиняющимся тоном.

– А теперь уже не выгляжу?

– Вы сами знаете, что нет. Вы очень изменились, но ведь вы могли бы опять попробовать. Не сомневаюсь, что если бы я вчера встретил вас в доме в таком цивилизованном виде, как сейчас, мне бы просто в голову не пришло ничего подобного. Но когда я увидел, как вы шли через выгул, оборванный и полуголый, как цыган, я принял вас за наемного работника… Вы уж извините

Я усмехнулся.

– Это часто случается, я не обижаюсь.

– И потом, ваш голос, – продолжал он. – Этот ваш австралийский выговор… Акцент у вас не очень заметный, но он чертовски похож на кокни, и мне кажется, вы могли бы его усилить. Видите ли, – твердо сказал он, почувствовав, что я хочу его перебить, – если попытаться выдать за конюха образованного англичанина, все быстро догадаются по его произношению, что дело не чисто. А вас они бы не раскусили – у вас и вид и голос подходящие. По-моему, вы – идеальное решение всех проблем. Я даже и не мечтал найти ничего подобного.

– В смысле внешности, – сухо заметил я.

Он отпил из стакана и задумчиво посмотрел на меня.

– Во всех смыслах. Не забудьте, я ведь сказал, что многое узнал о вас. К тому времени, когда я добрался вчера до Перлумы, я уже решил… м-м… провести, так сказать, небольшое расследование, чтобы выяснить, что вы за человек… чтобы понять, есть ли хоть малейший шанс, что вас может привлечь такая… такая работа.

– Я не могу взяться за это дело. У меня достаточно проблем здесь. – «И это еще мягко сказано», – подумал я при этом.

– А вас устроили бы двадцать тысяч фунтов? – спросил он небрежно, как бы поддерживая разговор.

Вместо того чтобы сразу ответить «да», я помолчал и спросил:

– Австралийских или английских?

Углы его рта дрогнули, глаза сузились – его явно позабавили мои слова.

– Разумеется, английских, – сказал он с иронией.

Я молча смотрел на него. Как будто угадав мои мысли, он сел в кресло, удобно расположился, положив ногу на ногу, и проговорил:

– Если хотите, я скажу вам, как вы могли бы их использовать. Вы могли бы заплатить за обучение в медицинской школе, о которой мечтает ваша сестра Белинда. А вашу младшую сестру Хелен вы могли бы послать в художественную школу, которую она выбрала. Вы могли бы отложить достаточно денег, чтобы ваш тринадцатилетний брат получил со временем юридическое образование – если он, конечно, не передумает, когда вырастет. Кроме этого, вы могли бы нанять больше работников, вместо того чтобы вгонять себя раньше времени в могилу, пытаясь прокормить, одеть и выучить вашу семью.

Я почувствовал приступ ярости оттого, что он так основательно покопался в моих семейных делах. Однако, с тех пор как однажды резкий ответ стоил мне продажи лошади, которая через неделю после этого сломала ногу, я научился не давать воли языку в любых обстоятельствах.

– Мне тоже пришлось дать образование двум дочерям и сыну, – сказал он, – поэтому я представляю, во сколько это вам обходится. Моя старшая дочь сейчас в университете, а близнецы только что закончили школу.

Я снова промолчал, и он продолжал:

– Вы родились в Англии, но ребенком были привезены в Австралию. Ваш отец, Говард Роук, был адвокатом – хорошим адвокатом. Ваши родители погибли в морской катастрофе, когда вам было восемнадцать лет. С того времени вы добывали себе, своим сестрам и брату средства к существованию выращиванием и продажей лошадей. Насколько я понял, вы намеревались стать юристом, но вместо этого вам пришлось на оставшиеся от отца деньги основать дело здесь, в вашем бывшем загородном доме. Дело процветает, лошадей, которых вы продаете, считают прекрасно выезженными и обученными. Вы хороший хозяин, и вас уважают.

Он с улыбкой взглянул на меня. Я стоял неподвижно, чувствуя, что это еще не все.

– Директор школы в Джилонге говорит, что у вас прекрасные способности, которые пропадают зря. Управляющий вашего банка утверждает, что вы очень мало тратите на себя. Ваш доктор сообщил мне, что вы ни разу за девять лет не были в отпуске, если не считать месяца, проведенного в больнице из-за перелома ноги. А пастор сказал, что вы никогда не бываете в церкви и он этого не одобряет.

Он медленно сделал глоток. У меня сложилось впечатление, что многие двери открыты для решительно настроенных графов.

– И наконец, – произнес он с усмешкой, – владелец бара «Голден Платипус» в Перлуме говорит, что доверил бы вам свою сестру, несмотря на вашу опасную для женщин наружность.

– И какие же выводы вы из всего этого сделали? – поинтересовался я, более или менее овладев собой.

– Что вы скучный, трудолюбивый зануда, – ответил он приятным голосом.

Я вдруг расслабился, засмеялся и сел.

– Так оно и есть, – согласился я.

– С другой стороны, все говорят, что если уж вы взялись, то всегда доводите начатое дело до конца. К тому же вам не привыкать к тяжелому физическому труду, а о лошадях вы знаете столько, что могли бы делать работу конюха, стоя на голове с закрытыми глазами.

– Ваш план нереален, – сказал я со вздохом. – Он не сработает ни со мной, ни с Артуром Симмонсом, вообще ни с кем – он просто неосуществим. Ведь в Великобритании сотни конюшен для скаковых лошадей! Можно жить в них месяцами и ничего не услышать, а мошенники тем временем будут вовсю орудовать в других местах.

Он покачал головой.

– Я с вами не согласен. Нечестных конюхов удивительно мало, гораздо меньше, чем может показаться. Если известно, что конюха можно купить, это привлекает к нему разного рода мошенников, как сообщение о неохраняемых золотых копях. Все, что требуется от нашего человека, – это намекнуть, что он готов принять известные предложения. И он их, без сомнения, получит.

– Но будут ли это именно те предложения, которые вас интересуют? Я в этом не уверен.

– По-моему, вероятность достаточно велика, чтобы рискнуть. Честно говоря, дело обстоит так, что я готов воспользоваться любым шансом. Все остальное мы уже пробовали, причем безрезультатно. И это несмотря на то, что мы самым подробным образом опросили всех, кто имел отношение к заинтересовавшим нас лошадям. Полиция ничем не может помочь – раз мы не обнаружили допинг, им просто не с чего начать. К частным детективам мы тоже обращались, они ничего не нашли. Поскольку мы ничего не добились, нам нечего терять. Я готов поставить двадцать тысяч фунтов на то, что вы добьетесь большего. Попробуете?

– Не знаю, – сказал я, проклиная свою слабость. Я должен был ответить: «Конечно, нет».

Он ухватился за мои слова и, наклонившись вперед, заговорил быстро и с горячей убедительностью:

– Я хочу, чтобы вы поняли, как меня и моих коллег беспокоят эти случаи с допингом, который невозможно обнаружить. У меня есть несколько скаковых лошадей, в основном для скачек с препятствиями… Уже несколько поколений моей семьи были большими поклонниками этого вида спорта… поэтому его чистота значит для нас больше, чем можно выразить словами… и вот уже во второй раз за три года над ним нависла серьезная угроза. Во время последней большой волны допинга в газетах и на телевидении появилась масса издевательских шуток, этого нельзя допустить снова. Пока что нам удавалось замять скандал, поскольку случаи были достаточно редки – первый произошел больше года назад, – а если кто-то интересуется, мы сообщаем, что анализ дал отрицательные результаты. Но мы просто обязаны найти этот загадочный допинг, пока его не стали широко использовать. Иначе он превратится в самую большую угрозу для скачек за всю историю их существования. Если появятся десятки сомнительных победителей, вера публики будет подорвана, а стипль-чезу будет нанесен такой удар, от которого он нескоро оправится, если оправится вообще. Речь идет о большем, чем просто приятное времяпрепровождение. Скачки – это бизнес, в котором заняты тысячи людей… среди которых, между прочим, много владельцев ферм – таких, как вы. Утрата поддержки публики поставила бы всех в тяжелейшее положение. Вы, вероятно, думаете, что я предложил вам очень большие деньги за то, чтобы поехать в Англию и попытаться помочь нам, но я достаточно богат и, поверьте, для меня судьба скачек стоит гораздо больше. Мои лошади выиграли почти такую сумму в прошлом сезоне, и я с радостью потрачу ее, если это даст мне возможность справиться с опасностью.

– Сегодня вы гораздо более красноречивы, чем вчера, – медленно произнес я.

Он откинулся на спинку кресла.

– Вчера мне не надо было убеждать вас. Но чувствовал я то же самое.

– Но в Англии наверняка есть человек, который может раскопать нужную вам информацию, – возразил я. – Есть люди, знающие все ходы и выходы. Я-то совсем ничего не знаю, мне было девять лет, когда я уехал из вашей страны. От меня не будет никакого толку, это невозможно.

Уже лучше, похвалил я себя, гораздо тверже.

Он перевел взгляд на свой стакан и проговорил как бы нехотя:

– Дело в том… что мы обращались за помощью к одному человеку в Англии… К одному журналисту, пишущему о скачках. Человек с отличным чутьем, к тому же надежный – лучше не придумать. К сожалению, он проработал несколько недель безрезультатно, а потом погиб в автомобильной катастрофе, бедняга.

– Почему бы не обратиться к кому-нибудь еще? – настаивал я.

– Он погиб в июле, когда в стипль-чезе был летний перерыв. В августе начался новый сезон, и только тогда нам пришла в голову эта идея насчет конюха, но мы сразу же столкнулись с трудностями.

– Найдите какого-нибудь сына фермера, – предложил я. – Деревенский выговор, знание лошадей… все, что нужно.

Он покачал головой.

– Англия слишком мала. Пошлите фермерского сына вывести лошадь на демонстрационный круг на скачках, и скоро все будут знать, чем он занимается. Слишком много людей сразу же узнают его и начнут расспрашивать.

– Тогда сына работника с фермы с высоким коэффициентом умственного развития.

– Нам что, экзамен провести? – сказал он мрачно.

После небольшой паузы он оторвал взгляд от стакана. Выражение его лица было торжественным, почти суровым.

– Ну так что? – спросил он.

Я намеревался твердо сказать «нет». Но у меня снова получилось «я не знаю».

– Как мне вас убедить?

– Никак, – сказал я. – Я подумаю и завтра дам вам знать.

– Хорошо.

Он встал, отклонил мое предложение пообедать и ушел так же, как и пришел – распространяя вокруг себя, подобно теплу, поле сильной личности. Когда, проводив его, я вернулся, дом показался мне пустым.

Полная луна сияла в черном небе, а в просвете между холмами за моей спиной гора Косцюшко подставляла свету свою плоскую снежную вершину. Я сидел на каменистом уступе горы и смотрел на свой дом сверху.

Внизу была лагуна, обширные пастбища простирались до самого кустарника, виднелись аккуратные маленькие выгулы, обнесенные белой оградой, серебристая крыша стойла для жеребят, солидное строение конюшни, спальный домик, элегантный длинный и низкий жилой дом, в большом торцевом окне которого отражалась луна. Это была моя тюрьма.

Сначала все было не так уж плохо. Мне было приятно разочаровать тех, кто утверждал, что я не смогу заработать достаточно денег для того, чтобы дети – Белинда, Хелен и Филип – могли жить со мной. Я всегда любил лошадей, и поначалу дела шли вполне прилично. По крайней мере, нам было что есть, и я даже смог убедить себя, что быть юристом вовсе не мое призвание.

Мои родители планировали отдать Белинду и Хелен во Френшем, и когда пришло время, они туда отправились. Наверняка можно было бы найти школу подешевле, но я чувствовал себя обязанным дать им то, что они должны были получить. Поэтому Филип учился в Джилонге. Дело постепенно росло, но одновременно росли и плата за обучение, и расходы на жалованье работникам и содержание фермы. Я угодил в своеобразную восходящую спираль, и слишком многое зависело от моей способности продолжать движение вперед. Нога, сломанная во время соревнований по стипль-чезу, когда мне было двадцать два, стала причиной самого тяжелого финансового кризиса за все девять лет. Больше я не рисковал.

Я никогда не жаловался на бесконечную работу. Я был очень привязан к своим сестрам и брату и не сожалел о том, что я для них сделал. Но чувство, что я построил для себя процветающую ловушку, мало-помалу вытеснило удовлетворение, которое я раньше испытывал, зарабатывая для них деньги.

Лет через восемь – десять все они будут взрослыми, получат образование, обзаведутся семьями, и моя задача будет выполнена. Через десять лет мне будет тридцать семь. Может быть, к тому времени я тоже буду женат, и у меня будут дети, которых надо будет отдать в Джилонг и Френшем… Больше четырех лет я делал все, чтобы подавить в себе желание сбежать. Мне было легче, когда они приезжали домой на каникулы и все наполнялось шумом, повсюду валялись какие-то деревяшки Филипа, а в ванной комнате сушилась девчачья одежда. Летом мы ездили верхом или купались в лагуне («озере», как называли ее наши родители-англичане), а зимой катались на лыжах с гор. Они были отличные малыши и никогда не воспринимали то, что имеют, как само собой разумеющееся. И теперь, повзрослев, они совершенно не страдали приступами подростковой вредности. Короче говоря, для них было просто приятно что-то делать.

Но примерно через неделю после их отъезда в школу на меня обычно находило: это было отчаянное, невыносимое стремление освободиться. Мне хотелось надолго почувствовать себя свободным от всего, уехать дальше очередного лошадиного аукциона, дальше периодических коротких поездок в Сидней, Мельбурн или Куму.

Неужели у меня не будет других воспоминаний, кроме череды прибыльных дней? И неужели я никогда не увижу ничего, кроме этих гор и лагуны, от которых меня уже тошнит, несмотря на всю их красоту? Я был так занят запихиванием червяков в клювы моих братьев птенцов, что сам так и не расправил крылья.

Я говорил себе, что от подобных мыслей нет никакого толку, что это обычная жалость к себе, что у меня нет ровно никаких причин чувствовать себя несчастным, но это не помогало. По ночам я продолжал впадать в безысходную депрессию, а днем спасал себя (и свой баланс) от последствий такого настроения, с головой погружаясь в работу.

Когда приехал лорд Октобер, дети были в школе уже одиннадцать дней, и спал я плохо. Вероятно, поэтому я сидел теперь в четыре часа утра на склоне горы, пытаясь решить, браться ли мне за работу конюха на другом конце света. Дверца клетки приоткрылась, это точно. Но кусок, на который меня приманивали, был подозрительно велик.

Двадцать тысяч английских фунтов… Деньги немалые. Но ведь он ничего не знал о беспокойном состоянии моей души и мог поэтому подумать, что меньшая сумма не произведет должного впечатления. Интересно, сколько он собирался предложить Артуру?

С другой стороны, был еще этот спортивный журналист, который погиб в автокатастрофе… Если Октобер или его коллеги хоть немного сомневаются в том, что это несчастный случай, становится понятным, откуда взялась такая большая сумма – они просто облегчают себе совесть. Еще в юности благодаря профессии своего отца я многое узнал о преступниках и преступлении, поэтому мысль о подстроенной катастрофе не показалась мне фантастической чепухой.

Я унаследовал от отца склонность к порядку и правде и с детства восхищался силой его логики, хотя мне часто казалось, что он слишком безжалостно обходится в суде с невиновными свидетелями. Я всегда считал, что справедливость должна торжествовать и что, добиваясь оправдания виновных, отец не приносит миру пользу. Он же говорил, что если я так думаю, адвоката из меня никогда не получится, лучше мне стать полицейским.

Англия, думал я… Двадцать тысяч фунтов. Расследование. Честно говоря, я не проникся серьезностью положения, о которой так горячо твердил Октобер. Англия со своими скачками была на другом конце света. Я никого там не знал. Мне было совершенно все равно, плохая или хорошая репутация у английских скачек. Если я и поеду туда, это будет отнюдь не альтруистическим поступком: я сделаю это только потому, что приключение кажется мне интересным, дает возможность испытать свои способности, отбросить чувство ответственности и освободить мой угасающий дух от стягивающих его оков.

Здравый смысл говорил, что вся эта идея – сплошное безумие, что граф Октобер просто ненормальный, что я не имею никакого права бросить свою семью на произвол судьбы, пока сам я буду шататься по всему свету, и что единственным правильным решением будет остаться на месте и научиться довольствоваться возможным.

Здравый смысл проиграл.

Глава 2

Спустя девять дней «боинг 707» нес меня в Англию. Я крепко проспал почти все тридцать шесть часов, которые понадобились, чтобы перелететь из Сиднея в Дарвин, из Дарвина в Сингапур, Рангун и Калькутту, из Калькутты в Карачи и Дамаск, а из Дамаска в Дюссельдорф и, наконец, в лондонский аэропорт.

Позади осталась тяжелая неделя, в которую мне удалось втиснуть месяцы бумажной работы и кучу практических дел. Одна из сложностей заключалась в том, что я точно не знал, сколько времени буду отсутствовать; но я рассудил, что если не справлюсь со своей задачей за полгода, то не справлюсь с ней вообще, и принял этот срок за основу.

Старший конюх должен будет тренировать и продавать уже имеющихся лошадей, но не покупать и не разводить новых. Фирма-подрядчик взяла на себя все заботы, связанные с землей и постройками. Женщина, которая стряпала для конюхов, живущих на ферме, обещала, что присмотрит за моей семьей во время долгих рождественских каникул с декабря по февраль.

Я договорился с управляющим банком, что пришлю чеки, датированные более поздними числами, для оплаты следующего школьного семестра, корма для лошадей и аренды пастбища. Кроме этого, я выписал целую стопку чеков и оставил их старшему конюху, чтобы он периодически получал деньги для закупки еды и выплаты жалованья работникам. Октобер заверил меня, что «гонорар» будет переведен на мой счет без промедления.

– Если у меня ничего не получится, – сказал я ему, – вы получите ваши деньги обратно. Я вычту только издержки, связанные с моим отсутствием.

Он отрицательно покачал головой, но я продолжал настаивать, и в конце концов мы пришли к компромиссу. Я получаю десять тысяч сразу и еще столько же в случае успеха.

Я отвел Октобера к своему адвокату, и наше довольно необычное соглашение превратилось в сухой юридический документ, который он, усмехнувшись, подписал вслед за мной. Его веселое настроение, однако, немедленно улетучилось, когда, выйдя от адвоката, я попросил его застраховать мою жизнь.

– Боюсь, я не могу этого сделать, – сказал он, нахмурившись.

– Потому что… моя жизнь не подлежит страхованию? – спросил я.

Он не ответил.

– Я подписал контракт, – заметил я. – Вы думаете, я это сделал с закрытыми глазами?

– Это была ваша идея! – Он казался встревоженным. – Я не буду настаивать на его соблюдении.

– Что в действительности случилось с журналистом? – спросил я. Он покачал головой, явно избегая смотреть мне в глаза.

– Не знаю. Это было похоже на несчастный случай. Почти наверняка это и был несчастный случай. Дело было ночью, его машина вылетела с дороги на повороте в районе йоркширских болот, скатилась по откосу и загорелась. У него не было ни малейшего шанса… Он был хороший парень.

– Если у вас есть основания полагать, что его смерть не была случайной, меня это не отпугнет от дела, – серьезно объяснил я, – но вы должны быть со мной откровенны. Если катастрофа была подстроена – значит, он чего-то добился… обнаружил что-то очень существенное… Мне было бы важно знать, где он был и что делал накануне своей гибели.

– Все это пришло вам в голову до того, как вы согласились на мое предложение?

– Разумеется.

– Ей-богу, мистер Роук, чем больше я вас узнаю, тем больше благодарен судьбе, что остановился позавтракать в Перлуме и поехал поговорить с Артуром Симмонсом. Что же касается вашего вопроса… Томми Стейплтон – тот самый журналист – был хорошим водителем, но ведь несчастный случай может произойти со всяким. Это было в начале июля, в воскресенье – точнее, уже в понедельник. Он погиб около двух часов ночи. Один из местных жителей показал, что в половине второго дорога выглядела как обычно, а в половине третьего пара, возвращавшаяся из гостей, увидела сломанное ограждение и остановилась посмотреть, в чем дело. Машина еще горела, они увидели внизу огонь, поехали в ближайший городок и сообщили в полицию.

Полиция считает, что Стейплтон заснул за рулем, это часто бывает. Но им не удалось выяснить, где он был с пяти часов, когда уехал из дома своих друзей, и до момента аварии. Дорога до йоркширских болот заняла бы у него около часа, что он делал остальные девять часов – неизвестно. Хотя эта история была во всех газетах, никто не пришел в полицию и не сообщил, что провел вечер со Стейплтоном. Кажется, было высказано предположение, что он мог встречаться с чужой женой… короче говоря, с кем-то, у кого были веские основания молчать. Так или иначе, произошедшее сочли обычной аварией.

А вот насчет того, где он был в дни накануне гибели… Это мы выяснили частным образом. Он был только в местах, связанных с его обычной работой. В четверг он приехал из лондонского отделения газеты, в пятницу и субботу был на скачках в Богсайде, выходные провел у друзей недалеко от Хексама, в Нортумберленде, и, как я уже сказал, уехал от них в воскресенье в пять часов, намереваясь вернуться в Лондон. Его друзья сказали, что не заметили в его поведении ничего странного.

Мы попросили йоркширскую полицию показать нам то, что осталось от машины, но не обнаружили ничего интересного. Его «дипломат» пострадал, он был найден на склоне рядом с задней дверцей машины, сорванной во время падения, но внутри не было ничего, кроме обычных материалов о скачках. Мы очень тщательно все просмотрели. Он не был женат, жил с сестрой и матерью, и они разрешили нам перебрать весь дом в поисках любых записей, которые он мог оставить. Но и там мы ничего не нашли. Кроме этого, мы связались с редактором спортивного отдела его газеты и осмотрели рабочий стол Стейплтона. Там оказалось несколько личных вещей и конверт с вырезками из газет о допинге. Вырезки мы сохранили, вы сможете их посмотреть, когда приедете в Англию. Но вряд ли вам это поможет – они слишком отрывочны.

– Понятно, – сказал я.

Мы шли по улице к тому месту, где оставили наши машины – его наемный голубой «холден» и мой белый автомобиль. Дойдя до двух этих запыленных колымаг, я остановился и заметил:

– Вам хочется верить, что это был несчастный случай… По-моему, вам этого очень хочется.

Он сдержанно кивнул.

– Думать по-другому невыносимо тяжело. Если бы не эти проклятые девять часов, все было бы совершенно ясно.

Я пожал плечами.

– Он мог провести их самым невинным образом. Например, в баре. Или в ресторане. Или в кино. Или с девушкой.

– Мог, конечно, – сказал он.

Но сомнения остались – и у него, и у меня.

На следующий день ему предстояло вернуться на своем «холдене» в Сидней и улететь в Англию. Он пожал мне руку и дал адрес своего лондонского дома, где мы договорились встретиться. Открыв дверцу машины и занеся одну ногу, он сказал:

– Мне кажется, было бы хорошо для вашей… э-э… роли… если бы вы предстали несколько, так сказать, ненадежным конюхом, чтобы привлечь внимание мошенников.

– Несомненно, – ухмыльнулся я.

– Тогда, по моему мнению, вам стоило бы отрастить небольшие бачки. Удивительно, сколько недоверия может породить лишний дюйм волос перед ушами!

Я засмеялся.

– Неплохая мысль.

– И не берите с собой много одежды, – добавил он. – Я подберу вам английский гардероб, подходящий для вашего нового образа.

– Хорошо.

Он сел за руль.

– Ну что ж, до свидания, мистер Роук.

– До свидания, лорд Октобер.

После того как он уехал и перестал действовать на меня силой своего убеждения, вся идея показалась мне более безумной, чем когда-либо. Но от разумных поступков я ужасно устал. Я вкалывал с утра до ночи, чтобы подготовиться к отъезду, и каждое утро просыпался с желанием поскорее оказаться в пути.

За два дня до отъезда я отправился в Джилонг попрощаться с Филипом и объяснить директору школы, что я уезжаю в Европу и пока не знаю, когда вернусь. Обратно я возвращался через Френшем, чтобы повидать сестер, которые дружными восклицаниями отметили темные полоски растительности на моем лице, придававшие ему требуемый «ненадежный» вид.

– Ради всего святого, сбрей их, – сказала Белинда, – они чересчур сексуальны. Большая часть старшеклассниц и так от тебя без ума, а в таком виде они тебя просто на части разорвут.

– Звучит заманчиво, – сказал я, улыбаясь и с удовольствием глядя на сестер.

Хелен в свои неполные шестнадцать лет была нежной блондинкой, такой же грациозной, как цветы, которые она любила рисовать. Из всех троих она была самой привязчивой по натуре и больше всех страдала от отсутствия матери.

– Ты что, хочешь сказать, что тебя не будет все лето? – с тревогой произнесла она. Вид у нее при этом был такой, как будто рухнула гора Косцюшко.

– Все будет в порядке, вы уже почти взрослые, – поддразнил я ее.

– Да, но каникулы будут такие скучные…'

– Тогда пригласите каких-нибудь друзей.

– А можно? – Ее лицо прояснилось. – Это было бы здорово! Она повеселела, поцеловала меня на прощанье и вернулась к своим занятиям.

Старшая из моих сестер всегда отлично меня понимала, и я счел своим долгом рассказать ей об истинной цели моего «отпуска». Она неожиданно расстроилась.

– Дэн, дорогой, – сказала она, прижавшись к моей руке и шмыгая носом, чтобы не плакать, – я понимаю, что тебе было непросто растить нас и что мы должны быть рады, если ты наконец хочешь сделать что-то для себя, только, пожалуйста, будь осторожен. Нам так… так нужно, чтобы ты вернулся.

– Я вернусь, – беспомощно пообещал я, давая ей свой носовой платок. – Я вернусь.

Такси привезло меня из аэропорта через засаженную деревьями площадь в лондонский дом графа Октобера. Моросил мелкий серый дождь, ни в коей мере не соответствовавший моему настроению. На сердце у меня было легко и беззаботно, я был готов на все.

В ответ на мой звонок элегантная черная дверь была открыта дружелюбным слугой, который взял у меня из рук дорожную сумку, сообщил, что его светлость ожидает меня, и предложил немедленно пройти наверх. Поднявшись на второй этаж, я оказался в гостиной, отделанной в малиновых тонах, с электрообогревателем в старинном камине, вокруг которого с бокалами в руках стояли трое мужчин. Они стояли в непринужденных позах, повернув головы к открывшейся двери, и все как один излучали властность, которую я заметил в графе Октобере. Это был правящий триумвират Национальных скачек. Большие шишки. За ними были столетия традиционного могущества. И они воспринимали всю ситуацию куда менее легкомысленно, чем я.

– Мистер Роук, милорд, – произнес слуга, проводя меня в комнату.

Граф Октобер подошел ко мне, и мы обменялись рукопожатием.

– Хорошо долетели?

– Да, спасибо.

Он обернулся к остальным.

– Два других сопредседателя нашего комитета прибыли сюда, чтобы познакомиться с вами.

– Мое имя Маклсфилд, – проговорил тот из них, который был выше – сутулый пожилой человек с пышными седыми волосами. Он подался вперед и протянул мне жилистую руку. – Очень рад нашему знакомству. – У него был острый пронзительный взгляд. – А это полковник Беккет, – он жестом указал на третьего человека, худощавого и болезненного на вид, который тоже пожал мне руку, но слабо и вяло.

Все трое замолчали и уставились на меня, как на пришельца из космоса.

– Я в вашем распоряжении, – вежливо сказал я.

– Да… ну что ж, мы можем сразу перейти к делу, – сказал Октобер, подводя меня к обтянутому кожей креслу. – Может быть, сначала выпьете?

– Спасибо.

Он протянул мне стакан самого мягкого виски, какое я когда-либо пробовал, и мы сели.

– Моих лошадей, – начал лорд Октобер спокойным, неторопливым тоном, – тренируют в конюшне при моем доме в Йоркшире. Сам я этим не занимаюсь, потому что часто бываю в отъезде. Человек по имени Инскип, имеющий государственную лицензию, тренирует моих лошадей и лошадей нескольких моих друзей. В данный момент там тридцать пять лошадей, одиннадцать из них мои. Нам кажется, что вам лучше всего начать работать конюхом у Инскипа, а потом вы можете перейти туда, куда сочтете нужным. Пока все понятно?

Я кивнул. Он продолжал:

– Инскип честный человек, но, к сожалению, немного болтун, поэтому для успеха дела будет лучше, если он не узнает, откуда вы взялись. Поэтому нанять вас должен он сам. Чтобы он взял вас не задумываясь, надо, чтобы в конюшне была нехватка рабочих рук – для этого полковник Беккет и сэр Стюарт Маклсфилд через два дня отправят туда по три молодых лошади каждый. Лошади неважные, вообще говоря, но самые приличные, каких нам удалось найти за это время.

Все трое улыбнулись. И я бы сказал, не без основания – я уже начал восхищаться работой их сотрудников.

– Через четыре дня все начнут сбиваться с ног, вот тогда-то и появитесь вы и предложите свои услуги. Идет?

– Идет.

– Вот рекомендация, – он протянул мне конверт. – От моей кузины из Корнуолла, она держит пару скаковых лошадей. Я договорился с ней, что если Инскип будет наводить справки, она даст о вас хороший отзыв. Нельзя с самого начала выглядеть очень уж сомнительно, а то Инскип вас просто не возьмет.

– Понятно, – сказал я.

– Инскип потребует вашу страховую карточку и справку о подоходном налоге, которую вы должны сохранить с прежнего места работы. Вот они, – он отдал мне документы. – Страховая карточка проштампована до сегодняшнего дня и не будет проверяться до следующего мая, а к тому времени, я надеюсь, в ней уже не будет надобности. С подоходным налогом сложнее, но мы составили справку таким образом, что адрес на той ее части, которую Инскип отошлет в отдел внутренних бюджетных поступлений, невозможно разобрать. Возникнет естественная неразбериха, которая даст возможность благополучно скрыть то, что вы не работали в Корнуолле.

– Ясно, – сказал я. Надо признаться, все это произвело на меня впечатление.

Сэр Стюарт Маклсфилд откашлялся, а полковник Беккет потрогал пальцами переносицу.

– Насчет этого допинга, – сказал я. – Вы говорили, что эксперты его не обнаружили, но я не знаю подробностей. Почему вы так уверены, что вообще что-то применялось?

Октобер взглянул на Маклсфилда, который медленно проговорил скрипучим старческим голосом:

– Когда после скачки у лошади идет пена изо рта, глаза выскакивают из орбит, а все тело покрыто потом, вполне естественно предположить, что ей дали какой-то стимулятор. Мошенников обычно подводит то, что очень трудно бывает рассчитать необходимую дозу стимулятора, которая заставит лошадь выиграть, но не возбудит подозрений. Если бы вы видели хоть одну из проверенных нами лошадей, вы бы поклялись, что ей дали слишком большую дозу допинга. А результаты анализов каждый раз были отрицательными.

– А что говорят фармацевты? – спросил я.

– Дословно? – язвительно переспросил Беккет. – Это звучит неприлично.

Я усмехнулся.

– Можно своими словами.

– Они просто-напросто утверждают, что не существует такого стимулятора, который они не могли бы обнаружить.

– А как насчет адреналина? – спросил я. Они переглянулись, и Беккет сказал:

– У большинства обследованных лошадей действительно был достаточно высокий уровень адреналина, но по одному анализу нельзя судить о том, какой уровень является нормальным для данной лошади. Лошади очень различаются по количеству адреналина в крови, и чтобы определить норму для каждой лошади, надо провести несколько анализов до и после скачки, а также во время тренировок. И только установив, какой уровень является естественным, можно сказать, был ли он превышен. Что же касается практической стороны этого дела… вы ведь понимаете, я надеюсь, что адреналин нельзя ввести с пищей. Необходимо сделать укол, причем действует он мгновенно. На старте все эти лошади были совершенно спокойны, а ведь если бы им ввели адреналин, его действие уже было бы заметно. Кроме того, обычно по лошади бывает сразу видно, что ей сделали подкожную инъекцию, потому что шерсть вокруг места укола встает дыбом и скрыть это невозможно. Безопасен в этом смысле только укол прямо в яремную вену, но это сложное дело, и мы совершенно уверены, что в наших случаях ничего подобного не было.

– В лаборатории нам посоветовали искать механический раздражитель, – сказал Октобер. – Таких случаев в прошлом было немало. Например, электрический шок. В седло или в хлыст жокея вмонтирована батарея, и он может периодически ударять лошадь током, таким образом подстегивая ее, чтобы обеспечить выигрыш. Лошадиный пот служит прекрасным проводником в подобном случае. Мы очень тщательно изучили такую возможность и убедились, что в экипировке жокеев не было ничего необычного.

– Мы собрали все наши записи, результаты анализов, десятки вырезок из газет и вообще все, что нам казалось хоть немного полезным, – сказал Маклсфилд, показывая на три папки, лежавшие на столе рядом со мной.

– A у вас есть еще четыре дня, чтобы все это прочитать и обдумать, – добавил лорд Октобер, слегка улыбаясь. – Комната для вас готова, мой слуга обо всем позаботится. К сожалению, я не смогу остаться с вами, мне сегодня же надо возвращаться в Йоркшир.

Беккет взглянул на часы и медленно поднялся.

– Мне пора, Эдуард, – затем, обратившись ко мне, он сказал: – У вас все получится. Только постарайтесь сделать это побыстрее, хорошо? Время работает против нас.

Взгляд его был настолько же живым и проницательным, насколько слабым и вялым был его физический облик.

На лице Октобера мне почудилось облегчение. Окончательно я в этом убедился, когда Маклсфилд снова пожал мне руку и проскрипел:

– Теперь, когда вы здесь, наш план кажется мне более реальным… Мистер Роук, я искренне желаю вам успеха.

Октобер проводил их до входной двери, вернулся в малиновую гостиную и посмотрел на меня.

– Вы им понравились, мистер Роук, и я этому очень рад.

Наверху, в роскошной спальне для гостей с темно-зелеными коврами и кроватью с медными спинками, в которой я спал следующие четыре ночи, я обнаружил, что слуга распаковал мою одежду и аккуратно разложил ее на полках массивного гардероба времен Эдуарда [1]. На полу возле моей собственной дорожной сумки из кожи и ткани стоял дешевый фибровый чемодан с заржавевшими замками. Я с интересом исследовал его содержимое. Сверху лежал толстый запечатанный конверт, на котором стояло мое имя. Я открыл его и увидел, что он набит пятифунтовыми бумажками; их было сорок штук, сопроводительная же записка гласила: «Хлеб для пускания по водам» [2]. Я громко рассмеялся.

Под конвертом оказалось все необходимое, от белья до умывальных принадлежностей, от сапог для верховой езды до непромокаемой куртки, от джинсов до пижамы.

Из ворота черной куртки торчала еще одна записка Октобера: «Куртка завершит то, что начали бачки. Это униформа мошенников и бандитов, так что с признаками приличной репутации будет покончено. Желаю удачи!»

Я осмотрел сапоги. Они были подержанные и явно нуждались в чистке, но когда я сунул в них ноги, то, к моему удивлению, оказалось, что они мне в самый раз. Я стянул сапоги и примерил ботинки с невероятно острыми носами. Вид у них был совершенно сногсшибательный, но размер мой, и я остался в них, чтобы привыкли ноги (и глаза).

Три папки с документами, которые я забрал с собой наверх после отъезда Октобера в Йоркшир, лежали на низком столике возле кресла, и с чувством, что время не ждет, я сел, открыл первую из них и принялся за чтение.

Я медленно вчитывался в каждое слово, поэтому мне потребовалось два дня, чтобы покончить со всеми бумагами в трех папках. Через два дня я сидел, уставившись в ковер, без единой ценной мысли в голове. Здесь были отпечатанные или написанные от руки отчеты о беседах председателей Комитета с тренерами, жокеями, старшими разъездными конюхами, просто конюхами, кузнецами и ветеринарами, имеющими отношение к одиннадцати подозрительным лошадям. Здесь был длинный отчет фирмы частных детективов, которые расспрашивали десятки конюхов в «местах отдыха» и не получили ровным счетом никаких результатов. Записка от букмекера на десяти страницах перечисляла многочисленные подробности о ставках, которые делались на этих лошадей, но последняя фраза подытоживала всю эту информацию так: «Нам не удалось найти какое-либо лицо или синдикат, которые выигрывали бы постоянно на всех этих лошадях, поэтому мы делаем вывод, что если такое лицо или синдикат существуют, их ставки делались через тотализатор». Несколько дальше в этой же папке я нашел письмо компании «Тоут Инвесторз Лимитид», в котором сообщалось, что никто из их постоянных клиентов не ставил на всех перечисленных лошадей, но, разумеется, они не имеют данных о ставках, которые делаются наличными прямо на ипподромах.

Вторая папка содержала одиннадцать отчетов о лабораторных анализах мочи и слюны. Первый из них относился к лошади по кличке Чаркоул и был составлен полтора года назад. В последнем речь шла о проверках лошади Радьярд, проведенных в сентябре, когда Октобер был в Австралии.

В конце каждого отчета аккуратным почерком было выведено слово «отрицательный».

Пресса явно старательно избегала выражений, которые могли бы навлечь на нее преследование за клевету. Вырезки из газет, подшитые в третью папку, изобиловали такими высказываниями: «Чаркоул продемонстрировал совершенно нетипичную для него манеру бега», «казалось, что Радьярд весьма возбужден своим успехом».

Заметок, где упоминались Чаркоул и следующие три лошади, было сравнительно мало, но потом кто-то явно догадался прибегнуть к услугам агентства по сбору информации: я обнаружил вырезки из нескольких дневных, вечерних, местных и спортивных газет, относящиеся к последним семи случаям.

В самом конце папки с вырезками я наткнулся на средних размеров конверт с надписью «Дейли Скоуп» 10 июня». Я понял, что это материалы, собранные беднягой Стейплтоном, и с большим любопытством открыл конверт. Но, к моему величайшему разочарованию, все вырезки, кроме трех, оказались дубликатами уже прочитанных мной.

Одна из этих трех была посвящена владелице Чаркоула, в другой говорилось о лошади (не упомянутой в списке Октобера), которая взбесилась и убила женщину в паддоке в Картмеле, Ланкашир, третья же представляла собой большую статью из спортивного еженедельника, подробно рассказывающую о знаменитых случаях применения допинга и их расследовании. Я прочел все это очень внимательно, но с минимальным результатом.

После трех суток бесплодных умственных усилий весь следующий день я провел, бродя по Лондону, с пьянящим чувством свободы вдыхая дымный городской воздух, часто спрашивая дорогу и вслушиваясь в звук голосов отвечавших. Пожалуй, Октобер с излишним оптимизмом оценил мое произношение, потому что еще до полудня два человека опознали мой акцент как австралийский. Мои родители сохранили английский выговор до самой смерти, я же в возрасте девяти лет понял, что в школе гораздо лучше ничем не выделяться, и с тех пор перенял манеру говорить, принятую на моей новой родине. Теперь уже я не смог бы изменить свою речь, даже если бы захотел, но чтобы она звучала похоже на кокни, ее явно надо было подправить.

Я двинулся в восточном направлении, задавая вопросы и прислушиваясь к ответам. Постепенно я пришел к выводу, что если я не буду произносить букву «эйч» и глотать окончания слов, результат получится вполне сносный. Я практиковался целый день, и в конце концов мне даже удалось изменить произношение некоторых гласных. Никто больше не спрашивал меня, откуда я приехал, что показалось мне признаком успешности моих стараний, а когда под конец дня я спросил уличного торговца, где мне сесть на автобус в сторону Вест-Энда, я не уловил особой разницы между своим вопросом и его ответом.

Кроме этого, я сделал одно приобретение – прочный холщовый ремень с кармашками для денег, застегивающимися на «молнии». Надев его под рубашку, я спрятал в него двести фунтов: что бы ни случилось, деньги под рукой мне всегда пригодятся.

Вечером, со свежей головой, я попытался подойти к проблеме допинга с другой стороны. Было ли у этих одиннадцати лошадей что-нибудь общее? Ответ напрашивался вполне определенный: нет. Все они обучались у разных тренеров, принадлежали разным владельцам, и жокеи на них ездили разные. Единственное, что их объединяло, это то, что у них не было ничего общего.

Я вздохнул и отправился спать.

Теренс – слуга, с которым у меня установились сдержанные, но определенно дружеские отношения, – разбудил меня утром четвертого дня, войдя в мою комнату с завтраком на подносе.

– Приговоренный ел с аппетитом, – заметил он, поднимая серебряную крышку, чтобы позволить мне насладиться видом и запахом яичницы с ветчиной.

– Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался я, довольно зевая.

– Я не знаю, сэр, какие планы у вас и его светлости, но вы явно собираетесь в какое-то странное место. К примеру, ваш костюм куплен не там, где все эти вещи.

Он поднял фибровый чемодан, положил его на табурет и открыл замки. Бережно, как будто они были шелковые, он выложил на стул хлопчатобумажные брюки и клетчатую рубашку, за ними последовали грубый светло-коричневый пуловер, черные штаны из «чертовой кожи» и черные носки. С видом отвращения он взял в руки черную кожаную куртку и повесил ее на спинку стула, а в ногах аккуратно расположил остроносые ботинки.

– Его светлость велели мне лично убедиться, что вы оставили все ваши вещи здесь, а с собой взяли только это, – сказал он с сожалением.

– Это ты их покупал? – с интересом спросил я. – Или лорд Октобер?

– Его светлость покупали все сами. Подойдя к двери, он вдруг улыбнулся.

– Хотел бы я посмотреть, как он толкался в дешевом универмаге среди всех этих суетящихся теток!

Я прикончил завтрак, принял ванну, побрился и оделся полностью во все новое, увенчав свой костюм черной кожаной курткой и застегнув ее на «молнию». Потом зачесал волосы не назад, как обычно, а вперед, чтобы вьющиеся черные пряди падали на лоб.

Когда Теренс вернулся за подносом, я стоял и разглядывал свое отражение в большом зеркале. Вместо того чтобы улыбнуться ему, я медленно развернулся на каблуках и одарил его жестким, прищуренным взглядом.

– Боже правый! – воскликнул он.

– Отлично, – радостно сказал я. – Значит, ты не стал бы мне доверять?

– Ни на грош.

– А что бы ты обо мне подумал? Ты взял бы меня на работу?

– Ну, во-первых, вы бы вообще не вошли в этот дом через парадную дверь. Только с черного хода, да и то вряд ли. Прежде всего я бы основательно изучил ваши рекомендации, но все равно взял бы только в крайнем случае. Вид у вас какой-то ненадежный… и даже… даже немного опасный.

Я расстегнул «молнию» так, чтобы видны были ворот клетчатой рубашки и коричневый пуловер.

– А теперь? – спросил я.

Он наклонил голову к плечу, соображая.

– Да, теперь я бы, пожалуй, взял вас. Так вы выглядите более обыкновенным. Не то чтобы более честным, но менее опасным.

– Спасибо, Теренс. По-моему, это как раз то, что нужно. Обыкновенный, но нечестный. – Я улыбнулся с удовольствием. – Пожалуй, мне пора.

– Вы взяли что-нибудь из своих собственных вещей?

– Только часы, – заверил я.

– Прекрасно.

Я отметил про себя, что впервые за четыре дня он перестал автоматически вставлять в каждое предложение обращение «сэр», а когда я поднял дешевый чемоданчик, даже не пытался забрать его у меня.

Мы спустились к входной двери, где я пожал ему руку, поблагодарил за то, что он так хорошо обо мне заботился, и дал пять фунтов – одну из тех банкнот, что оставил мне Октобер. Он взял деньги с улыбкой и остановился на пороге, разглядывая меня в моем новом обличье.

Я широко ему улыбнулся.

– До свидания, Теренс.

– До свидания, и спасибо… сэр, – сказал он и засмеялся. Следующим свидетельством резкого падения моего социального положения было поведение таксиста, которого я остановил на другой стороне площади. Он отказывался везти меня на вокзал Кинге Кросс, пока я не показал ему, что у меня достаточно денег, чтобы заплатить. Я успел на полуденный поезд в Хэрроугейт и в пути несколько раз поймал на себе неодобрительный взгляд сидящего напротив приличного мужчины средних лет с обтрепанными манжетами. Очень хорошо, подумал я, глядя на проносящийся мимо сырой осенний пейзаж – значит, я сразу же произвожу сомнительное впечатление. Хотя вряд ли это может считаться подходящим поводом для радости.

Из Хэрроугейта я на местном автобусе приехал в деревушку Слоу, спросил дорогу и пешком прошел последние две мили до поместья Октобера, явившись туда около шести, – лучшее время для того, чтобы наниматься на работу в конюшню.

Они действительно уже сбивались с ног. Я спросил старшего конюха, и он отвел меня к Инскипу, который был занят вечерней проверкой работы.

Инскип осмотрел меня с головы до ног и поджал губы. Это был моложавый, замкнутый на вид человек в очках, с редкими рыжеватыми волосами и вялым ртом.

– Рекомендации? – Голос же его, напротив, был резким и властным.

Я достал из кармана письмо корнуолльской кузины Октобера и вручил ему. Он вынул письмо из конверта, прочитал его и убрал и свой собственный карман.

– Значит, раньше ты не работал со скаковыми лошадьми?

– Нет.

– Когда можешь начать?

– Прямо сейчас, – я показал на свой чемоданчик. Он поколебался, но недолго.

– У нас сейчас как раз не хватает людей. Поэтому мы возьмем тебя для пробы. Уолли, устройте его у миссис Оллнат, утром он приступит к работе. Обычная плата, – добавил он, обращаясь ко мне, – одиннадцать фунтов в неделю, три фунта из них идут миссис Оллнат. Документы можешь отдать мне завтра. Устраивает? – Да, – сказал я, и был принят.

Глава 3

Я незаметно, как еретик в рай, входил в жизнь конюшни, стараясь не быть распознанным и уволенным прежде, чем впишусь в обстановку. В первый вечер я пользовался только односложными словами, поскольку не был уверен в своем новом произношении, но постепенно мне стало ясно, что сами конюхи говорят на множестве местных диалектов и мой австралийский кокни вряд ли привлечет внимание.

Уолли, старший конюх, низкорослый жилистый человек с неудачно подогнанными зубными протезами, сказал, что я буду спать в коттедже у ворот, в котором жили с десяток неженатых конюхов. Я поднялся на второй этаж, в маленькую, тесную комнату, где стояли шесть кроватей, гардероб, два комода и четыре стула, оставлявшие свободными примерно два квадратных ярда в центре. На окнах висели тонкие занавески в цветочек, пол был покрыт натертым линолеумом.

Моя кровать здорово провисла в середине за долгие годы службы, но была достаточно удобна и застелена чистыми белыми простынями и серыми одеялами. Миссис Оллнат оказалась жизнерадостной женщиной, маленькой и круглой, с пучком на макушке. Она поддерживала в коттедже идеальную чистоту и заставляла своих жильцов мыться. Готовила она хорошо, еда была простая, но сытная. Короче, с жильем мне повезло.

Сначала я все время держался начеку, но слиться с обстановкой удалось легче, чем я предполагал. Правда, в первые дни мне стоило большого труда удерживаться и не отдавать приказаний другим конюхам – давала себя знать девятилетняя привычка. Я был удивлен и даже неприятно поражен тем раболепным отношением, которое все проявляли к Инскипу (во всяком случае, в его присутствии), – мои работники держались со мной гораздо более свободно. То, что я им платил, не давало мне права считать их ниже себя, и для них это было столь же естественно. Но в конюшне Инскипа – а как я впоследствии узнал, и во всей Англии – было гораздо меньше того почти агрессивного стремления к равенству, которое так характерно для Австралии. Конюхам, в общем-то, казалось вполне нормальным, что в глазах окружающих они были людьми менее значительными, чем Инскип и Октобер. Для меня такое положение было удивительным, унизительным и постыдным. Но свои мысли я держал при себе.

Уолли, шокированный той раскованной манерой разговаривать, которую я продемонстрировал по приезде, заявил, что я должен называть Инскипа «сэр», а Октобера «милорд», и что если я чертов коммунист, то лучше мне сразу убраться. Поэтому я поспешил проявить то, что он называл «должным уважением к тем, кто выше тебя».

С другой стороны, именно благодаря привычке к непринужденным и равноправным отношениям со своими работниками мне не составило труда найти общий язык с конюхами. Я не ощущал никакой напряженности с их стороны, а когда мое беспокойство по поводу произношения рассеялось, то и с моей. Но Октобер был, безусловно, прав – если бы я в детстве остался в Англии и закончил Итон, а не Джилонг, мне не удалось бы выдать себя здесь за своего.

Инскип закрепил за мной трех новых лошадей, что было не очень удачно с моей точки зрения, поскольку практически лишало меня шанса поехать на скачки. Лошади совершенно не годились, да и не были записаны для участия в соревнованиях и в лучшем случае могли бы попасть на них через несколько недель, а то и месяцев. Я обдумывал эту проблему, таская сено и воду, убирая стойла и выезжая утром вместе со всеми на разминку.

На второй день около шести вечера Октобер появился в конюшне со своими гостями. Инскип, предупрежденный заранее, заставил нас с ног сбиться, чтобы закончить работу раньше обычного, и обошел все стойла сам, чтобы проверить, все ли в порядке.

Каждый конюх стоял возле той из своих лошадей, которая была ближе к началу осмотра. Октобер с друзьями, сопровождаемые Инскипом и Уолли, двигались от стойла к стойлу, болтая, смеясь и обсуждая каждую лошадь. Когда они поравнялись со мной, Октобер бросил быстрый взгляд в мою сторону и сказал:

– Вы новый работник, не так ли?

– Да, милорд.

Больше он не обращал на меня внимания, но когда, заперев первую лошадь, я стоял рядом со второй, он подошел потрепать ее по спине и пощупать ноги. Выпрямляясь, он лукаво подмигнул мне. Я стоял лицом к окружающим, и мне с трудом удалось сохранить каменное выражение. Чтобы не расхохотаться, он высморкался. Да, маловато у нас с ним профессионализма для участия в шпионских историях!

Когда они уехали, я поужинал и в компании двух конюхов отправился в Слоу в пивную. Выпив первую кружку, я пошел к телефону и позвонил Октоберу.

– Кто это говорит? – осведомился голос на другом конце провода.

Я на секунду замешкался, потом сказал «Перлума», зная, что это слово подействует. И действительно, он взял трубку.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, – сказал я. – На телефонной станции подслушивают ваши разговоры?

– Это не исключено. – Он заколебался. – Где вы?

– В Слоу, в телефонной будке ближе к вашему концу деревни.

– У меня гости. Мы сможем встретиться завтра?

– Да.

Он помолчал, что-то обдумывая.

– А вы можете сказать, что вам нужно?

– Да, – ответил я. – Отчеты о скачках за последние семь или восемь сезонов и вся информация, которую вы можете раскопать об одиннадцати… объектах.

– Что вы ищете?

– Пока не знаю, – признался я.

– Еще что-нибудь?

– Да, но это надо обсудить. Он задумался.

– За двором конюшни есть ручей, который течет с болот. Завтра после обеда пойдите прогуляться по его берегу вверх по течению.

– Хорошо.

Я повесил трубку и вернулся в пивную к своей недопитой кружке.

– Долго ты ходил, – сказал Пэдди, один из моих спутников. – Мы уже обогнали тебя на одну. Ты что, изучал надписи на стенах мужской уборной?

– Там такие штуки написаны, на этих стенах, – сообщил мой второй спутник, простоватый паренек лет восемнадцати, – которые я не очень-то понял.

– Тебе это и ни к чему, – одобрительно отозвался Пэдди. Ему было сорок лет, и он опекал многих молодых ребят.

В нашей маленькой спальне Пэдди и Гритс спали рядом со мной. Пэдди, крепкий коренастый ирландец, был настолько же сообразителен, насколько Гритс туповат, и от его быстрых глаз мало что укрывалось. С первой минуты, когда я раскрыл чемодан и стал вынимать из него вещи под любопытным взглядом Пэдди, я возблагодарил Бога за то, что Октобер настоял на полной замене моего гардероба.

– Еще по одной?

– У меня как раз на одну хватит, – согласился Пэдди.

Я отнес кружки к стойке и наполнил их вновь. Наступило молчание, пока Гритс и Пэдди рылись в карманах, чтобы отдать мне по одиннадцати пенсов. Пиво, как мне показалось, было горьким и крепким и не стоило четырехмильной прогулки, но у многих конюхов были велосипеды или развалюхи автомобили, на которых они преодолевали этот путь по нескольку раз в неделю.

– Сегодня не разгуляешься, – мрачно заметил Гритс, но потом оживился. – Завтра жалованье будут платить.

– Завтра здесь будет полным-полно, это уж точно, – поддержал его Пэдди. – Соупи и все эти ребята от Грейнджера.

– От Грейнджера? – переспросил я.

– Ну да, ты что, совсем ничего не знаешь? – сказал Гритс с легким презрением. – Из конюшни Грейнджера, что на другой стороне холма.

– Ты как будто с луны свалился, – сказал Пэдди.

– Он же никогда не работал со скаковыми лошадьми, – напомнил Гритс, стараясь быть справедливым.

– Все равно! – Пэдди отпил до половинной отметки и вытер рот тыльной стороной руки.

Гритс прикончил свое пиво и вздохнул.

– Все. Пожалуй, нам пора возвращаться.

Мы отправились обратно, в пути, как обычно, разговаривая о лошадях.

На следующий день после обеда я, как бы прогуливаясь, вышел со двора конюшни и неторопливо побрел вверх вдоль ручья, подбирая камешки и бросая их в воду. Несколько парней играли в футбол на выгоне, но они не обратили на меня внимание. Довольно далеко на холме, где ручей бежал по глубокой лощине с травянистыми склонами, я наткнулся на Октобера, который сидел на большом валуне и курил сигару. С ним была черная охотничья собака, на земле лежало ружье и набитый ягдташ.

– Доктор Ливингстон, я полагаю, – сказал он с улыбкой.

– Совершенно верно, мистер Стэнли. Как вы догадались? – Я уселся рядом с ним на валун.

Он пнул ногой ягдташ.

– Здесь отчеты и все, что нам с Беккетом удалось разузнать об одиннадцати лошадях за такое короткое время. Но, по-моему, те отчеты в трех папках, что вы читали, дают гораздо больше информации, чем эти жалкие отрывочные сведения.

– Никогда не угадаешь, что может пригодиться. В конверте Стейплтона была одна вырезка, показавшаяся мне любопытной. Там речь идет об известных случаях применения допинга. Оказывается, некоторые лошади способны превращать вполне безобидную пищу в вещества, действующие как допинг, благодаря специфическим химическим процессам в своем организме. Может быть, бывает и наоборот? Я хочу сказать, может ли лошадь разлагать допинг на совершенно безвредные вещества, которые дают при анализе отрицательный результат?

– Я выясню.

– И еще одно, – сказал я. – Меня приставили к тем трем лошадям, которых вы купили, чтобы переполнить конюшню, а значит, на скачки я ездить не буду. Я подумал, что вам стоило бы продать одну из них, и тогда на торгах я смогу потолкаться среди людей из разных конюшен. У нас есть еще несколько человек, которым приходится ухаживать за тремя лошадьми, так что без работы я не останусь, и может быть, мне попадется лошадь, подходящая для участия в скачках.

– Я продам одну из лошадей, – сказал он, – но подготовка к аукциону займет немало времени. Заявка на участие в торгах подается примерно за месяц.

Я кивнул.

– Чертовски неудачно. Надо бы придумать что-нибудь, чтобы мне дали другую лошадь, которая скоро отправляется на соревнования. Лучше всего, если бы мне пришлось везти ее далеко – ночевка в пути была бы очень кстати.

– Конюхи не меняют своих лошадей, – сказал он, потирая подбородок.

– Об этом я уже слышал. Это уж как повезет – какая тебе попалась, с той и работаешь с начала до конца. И если лошадь неудачная, все равно ничего не поделаешь.

Мы поднялись. Пес, лежавший все это время неподвижно, положив морду на лапы, тоже поднялся, потянулся и медленно завилял хвостом, преданно глядя на хозяина. Октобер наклонился, потрепал его по спине и взял ружье. Я же перебросил через плечо ягдташ.

Мы обменялись рукопожатием, и Октобер с улыбкой сказал:

– Кстати говоря, Инскип считает, что для конюха вы удивительно хорошо ездите верхом. Он признался, что не доверяет таким, как вы, но руки у вас нежные, как у ангела.

– Черт, об этом я совершенно не подумал.

Он усмехнулся и пошел вверх по холму, а я стал спускаться вдоль ручья, мрачно размышляя о том, что, как бы легко я ни относился к необходимости надеть шкуру мерзавца, моя гордость будет уязвлена, если мне придется еще и прикидываться плохим наездником.

В этот вечер пивная в Слоу была битком набита. Здесь была примерно половина всех людей Октобера – один из них подвез меня в своей машине – и компания работников из конюшни Грейнджера, включая трех девиц, которые с большим удовольствием выслушивали двусмысленные шуточки, сыпавшиеся в их адрес. Разговоры сводились главным образом к безобидному хвастовству – каждый доказывал, что его лошади самые лучшие.

– …в среду он побьет твоего с закрытыми глазами!

– Шансы у тебя хреновые.

– …да твой улитку на финише не обскачет!

– …жокей сплоховал на старте, да так и не смог догнать остальных…

– …жирный, как свинья, к тому же упрямая скотина! Беседа то затихала, то разгоралась, стало душно от сигаретного

дыма и дыхания слишком многих людей. В одном углу несколько неумелых игроков метали дротики, в другом постукивали бильярдные шары. Я сидел, лениво обхватив рукой спинку жесткого стула, и смотрел, как Пэдди играет в домино с каким-то типом из конюшни Грейнджера. Лошади, автомобили, бокс, кино, недавние танцы и снова лошади, лошади… Я старательно вслушивался, но не узнал ничего, кроме того, что эти парни были, по большей части, довольны своей работой, добродушны, наблюдательны и безобидны.

– Ты новенький? – вдруг раздался рядом со мной наглый голос. Я обернулся, посмотрел на говорящего и вяло бросил:

– Угу.

В первый раз в Йоркшире я встретил взгляд, в котором проглядывала хитрость. В свою очередь я тоже уставился на него и не отводил глаз, пока его рот не искривился в ухмылке, – он признал меня за своего.

– Тебя как зовут?

– Дэн. А тебя?

– Томас Натаниел Тарлтон.

Он явно ожидал какой-то реакции на это сообщение, но я не знал какой.

– Т.Н.Т., – объяснил Пэдди, – он же Соупи, – и смерил нас обоих моментальным взглядом.

– Отчаянный малый собственной персоной, – пробормотал я. Соупи Тарлтон улыбнулся скупой, нарочито зловещей улыбкой -

видимо, производил впечатление. Он был примерно моего возраста и сложения, но со светлыми волосами и типичным для многих англичан красноватым цветом лица. Его светло-карие глаза были слегка выпученными, а над полными влажными губами он отрастил усики. На мизинце правой руки красовался массивный золотой перстень, на левом запястье – дорогие часы. Одежда была из хорошего материала, но дешевого покроя, неизбежная куртка на подкладке из овчины, видимо, стоила ему трехнедельного жалованья.

Он не проявлял никаких признаков желания завязать дружбу. Осмотрев меня так же тщательно, как я его, он кивнул, проговорил «увидимся», после чего направился в сторону бильярдного стола.

Гритс принес свежие полпинты и уселся на скамейку рядом с Пэдди.

– Этому Соупи нельзя доверять, – сообщил он конфиденциальным тоном, его глупое костлявое лицо светилось добротой.

Пэдди выложил дубль-три, обернулся в нашу сторону и пристально, без улыбки взглянул на меня.

– Не беспокойся за Дэна, Гритс, – сказал он. – Они с Соупи два сапога пара. Из одного теста, я бы сказал.

– Но ведь ты сказал мне, чтобы я не доверял Соупи, – возразил Гритс, обеспокоенно переводя глаза с одного из нас на другого.

– Именно, – отрезал Пэдди. Он выложил четыре-три и сконцентрировался на игре.

Гритс сдвинулся дюймов на шесть к Пэдди и озадаченно, смущенно поглядел на меня. Потом вдруг страшно заинтересовался содержимым своей кружки и больше на меня не смотрел.

Мне кажется, именно в эту минуту моя задача потеряла свою развлекательность. Мне нравились Пэдди и Гритс, и они в течение трех дней принимали меня с небрежным дружелюбием. Я не был готов ни к тому, что Пэдди сразу распознает мой интерес к Соупи, ни к его немедленной враждебности. Это был удар, который я должен был предвидеть, но он застал меня врасплох; он должен был подготовить меня к будущим событиям, но и этого не произошло.

Сотрудники полковника Беккета по-прежнему работали выше всяких похвал. Идя в наступление, он был готов обеспечивать ему массированную и незамедлительную поддержку: услышав от Октобера, что я застрял в конюшне с тремя бесполезными лошадьми, он тут же развил бурную деятельность по моему освобождению.

Во вторник, спустя неделю после того, как я появился в конюшне, Уолли остановил меня, когда я пересекал двор с двумя ведрами воды.

– Эта твоя лошадь, что в семнадцатом, завтра уезжает, – объявил он. – Утром поторопись все сделать, ты тоже поедешь с ней в половине первого. Фургон отвезет тебя в другую конюшню, возле Ноттингема, там ты оставишь эту лошадь, заберешь новую и привезешь ее сюда. Ясно?

– Ясно, – сказал я.

Уолли относился ко мне прохладно, но после воскресенья я заставил себя примириться с мыслью, что мне необходимо продолжать вызывать в окружающих легкое недоверие, даже если это не доставляет мне ни малейшего удовольствия.

Большую часть воскресенья я провел за чтением отчетов о соревнованиях, причем мои соседи по коттеджу отнеслись к этому как к вполне естественному занятию. Вечером, когда все они отправились в пивную, я поработал над отчетами с карандашом, анализируя сведения об одиннадцати лошадях и их подозрительных победах. Как я и предполагал, изучая в Лондоне газетные вырезки, они действительно имели разных владельцев, тренеров и жокеев; но нельзя сказать, чтобы между ними не было абсолютно ничего общего. К тому времени, когда я запечатал свои записи в конверт и убрал их вместе с папками Октобера на дно ягдташа, подальше от любопытных взглядов, мне удалось обнаружить четыре сходства.

Во-первых, все эти лошади выигрывали аукционные скачки, то есть соревнования, победитель которых продавался затем с торгов. Три лошади были куплены своими же собственными хозяевами, остальные ушли за довольно скромные суммы.

Во-вторых, они всегда хорошо выступали на скачках, но на финише им не хватало либо сил, либо упорства, чтобы выиграть.

В-третьих, ни одна из них ни разу не выиграла скачек, кроме тех случаев, когда им дали допинг, хотя они участвовали и в других соревнованиях.

В-четвертых, ставки на них, когда они выигрывали, были не меньше десяти к одному.

И в материалах Октобера, и в отчетах упоминалось, что некоторые из лошадей по нескольку раз меняли тренеров, но это было вполне естественно для таких перспективных животных. Кроме этого, я располагал теперь бесполезной информацией о том, что все эти лошади происходили от разных родителей, их возраст варьировался от пяти до одиннадцати лет, масти также были разные. Побеждали они хотя и не на одном ипподроме, но и не все на разных. У меня даже возникла смутная мысль, что все ипподромы были расположены в северной части страны – Келсо, Хейдок, Седжфилд, Стаффорд и Ладлоу. Я решил проверить по карте, прав я или нет, но ни одной карты у миссис Оллнат мне найти не удалось.

Я лег спать в переполненной маленькой спальне, где пивное дыхание конюхов постепенно перебило обычную смесь чистых запахов сапожного крема и масла для волос, но мне не удалось убедить своих соседей открыть форточку шире, чем на четыре дюйма. Все они явно поддерживали Пэдди, несомненно, самого проницательного из них, и раз Пэдди перестал обращаться со мной по-дружески, то остальные последуют его примеру. Пожалуй, если бы я настаивал на том, чтобы закрыть окно, они распахнули бы его настежь, и я получил бы столько свежего воздуха, сколько хотел. Мрачно улыбаясь в темноте, я слушал скрип кроватей, обычную вечернюю болтовню и сонные смешки; ворочаясь на продавленном матрасе в поисках удобного места, я размышлял о том, какова же в действительности жизнь моих собственных работников.

В среду утром я впервые почувствовал, что такое пронизывающий йоркширский ветер, а один из конюхов – мы бежали с ним вместе через двор с дрожащими руками и замерзшими носами – жизнерадостно заверил меня, что этот ветер запросто может дуть полгода кряду. Я управился со своими тремя лошадьми вдвое быстрее обычного, но к тому времени, когда приехал фургон, у меня возникло сильное подозрение, что, судя по пробелам в моей экипировке, в усадьбе Октобера должно быть очень хорошее центральное отопление.

Проехав мили четыре, я нажал кнопку звонка, соединяющего задний отсек с кабиной. Водитель послушно остановился и вопросительно посмотрел на меня, когда я подошел к кабине и забрался на сиденье рядом с ним.

– Лошади ничего не сделается, – сказал я, – а здесь теплее. Он ухмыльнулся и поехал, прокричав сквозь шум мотора:

– Я так и думал, что у тебя совести нет. Эту лошадь собираются продавать, и она должна приехать в хорошем состоянии… Босс пришел бы в ярость, если бы знал, что ты сидишь в кабине.

Я был уверен, что босс, то есть Инскип, совершенно не удивился бы: по себе знаю, начальники вовсе не так уж наивны.

– Шел бы он куда подальше, – пробурчал я с отвращением. Водитель метнул на меня косой взгляд, и я подумал, что совсем не трудно создать себе плохую репутацию, если немного постараться. На скачки обычно съезжается много водителей фургонов, а делать им там совершенно нечего. У них полно времени, чтобы потрепаться в кафе – они весь день могут слоняться и чесать языками. Мало ли, до кого может дойти слух, что в честности конюхов Инскипа есть слабое звено.

Мы остановились поесть в придорожном кафе, а немного позже еще раз, у магазина, где я купил пару шерстяных рубашек, черный свитер, теплые носки, шерстяные перчатки и такую же вязаную спортивную шапку, какие были на всех в это морозное утро. Водитель, зайдя вместе со мной в магазин, чтобы купить себе носки, оглядел мои покупки и заметил, что у меня, видно, куча денег. Я многозначительно улыбнулся и сказал, что деньги приходят легко, если знаешь, как за это взяться, почувствовав при этом, что его сомнение в моей честности усилилось.

В середине дня мы добрались до конюшни в Лестершире, и здесь я по достоинству оценил масштаб работы беккетовских подчиненных. Мне предстояло забрать лошадь, которая как раз начинала выступать в стипль-чезе, причем была продана полковнику со всеми заявками на участие в скачках. А это значило, как объяснил мне ее расстроенный конюх, что она сможет участвовать во всех соревнованиях, куда ее записал бывший владелец.

– А куда он записан? – поинтересовался я.

– В кучу разных мест – Ньюбери, Челтенхем, Сэндаун, а начать должен на следующей неделе в Бристоле. – Лицо конюха исказилось от жалости, когда он передавал мне повод. – Не представляю, почему хозяин с ним расстался! Он чистое сокровище, и если я когда-нибудь увижу, что он выглядит хуже, чем сейчас, я отыщу тебя и взгрею как следует, можешь не сомневаться!

Я уже убедился в том, что конюхи глубоко привязываются к своим лошадям, и был вполне уверен в серьезности его слов.

– Как его зовут? – спросил я.

– Спаркинг Плаг [3]… Идиотское имя, разве ж это кляча… Спаркс, старина… эх, приятель… дружище… – Он ласково поглаживал морду лошади.

Мы завели лошадь в фургон, и на этот раз я остался там, где мне положено было быть – в заднем отсеке. Если уж Беккет готов платить ради нашего дела такие огромные деньги – а он, без сомнения, выложил целое состояние, чтобы заполучить такую изумительную лошадь в такой короткий срок, – я позабочусь о ней как следует.

Прежде чем тронуться в обратный путь, я поинтересовался картой дорог, лежавшей в кабине, и, к своему удовлетворению, Обнаружил, что все ипподромы страны помечены на ней тушью. Одолжив у водителя карту, всю обратную дорогу я посвятил ее изучению. Почти все ипподромы, где должен был выступать Спаркинг Плаг, располагались на юге. Ночевки обеспечены, как по заказу.

Я выяснил, однако, что те пять ипподромов, где выигрывали наши одиннадцать лошадей, находятся не так далеко на севере, как мне казалось. Ладлоу и Стаффорд были даже, пожалуй, ближе к югу, особенно если учесть, что в своем представлении о географии страны я инстинктивно брал за отправную точку Хэрроугейт. Судя по карте, эти пять ипподромов никак не были связаны друг с другом: они не только не лежали на окружности, центр которой можно было бы определить, но располагались вдоль кривой линии, идущей примерно с северо-востока на юго-запад, и никакого смысла и этом мне найти не удалось.

Остаток пути, как и большую часть всего своего рабочего времени, я провел, перебирая мысленно все известные мне факты, ожидая, чтобы идея всплыла на поверхность сознания, как рыба на поверхность пруда, чтобы разрозненные факты сложились в единую картину. Но я не рассчитывал на быстрый успех, понимая, что это только начало – ведь даже электронный компьютер не может дать ответ, пока в него не загрузят достаточно информации.

В пятницу вечером я отправился в пивную в Слоу и обыграл Соупи в дротики. Он недовольно хмыкнул, предложил перейти к бильярдному столу и легко отыгрался. После этого мы выпили вместе полпинты, наблюдая друг за другом. Мы практически не разговаривали, да это было и не нужно. Вскоре я снова пошел смотреть на игроков в дротики. Уровень их игры с прошлой недели не повысился.

– Ты обыграл Соупи, Дэн? – спросил один из них.

Я кивнул, и немедленно мне в руку сунули несколько дротиков.

– Если ты можешь побить Соупи, ты должен быть в команде.

– В какой команде?

– В команде конюшни по метанию дротиков. Мы играем с другими конюшнями, у нас что-то вроде Йоркширской лиги. Иногда мы ездим в Миддлхем, Уэзерби или Ричмонд, а иногда приезжают сюда. Соупи – лучший в команде Грейнджера. Как ты думаешь, ты смог бы снова его обыграть или это было случайно?

Я метнул в доску три дротика, и все они попали в двадцатку. По какой-то неизвестной причине мне всегда удается попадать в цель.

– Еще, – потребовали они. – Давай еще.

Я метнул в доску еще три. В секторе двадцатки становилось тесновато.

– Ты в команде, приятель, это решено.

– А когда следующий матч? – полюбопытствовал я.

– Последний был здесь две недели назад. Теперь будет в следующее воскресенье в Бернсдейле, после футбола. Может, ты еще и в футбол играешь?

Я помотал головой.

– Нет, только в дротики.

В руке у меня оставался еще один дротик. Я подумал, что мне ничего не стоит попасть камнем в бегущую крысу, что я частенько и делал, когда мои люди на ферме выгоняли ее из амбара с зерном. Так почему бы не попасть дротиком в скачущую лошадь – это ведь гораздо более крупная мишень.

– Этот в яблочко, – приставали стоящие вокруг. Я отправил его в яблочко, и конюхи возликовали.

– В этом году мы выиграем лигу, – улыбались они. Гритс тоже улыбался. Но не Пэдди.

Глава 4

Сын и дочери графа Октобера приехали домой на выходные – старшая дочь в алого цвета автомобиле, который я вскоре стал узнавать, когда она, уезжая из дома и возвращаясь, проезжала мимо конюшни, а близнецы более скромно, вместе с отцом. Поскольку все трое любили ездить верхом, Уолли велел мне оседлать двух из моих лошадей, чтобы выехать с первой группой в субботу. Спаркинг Плаг предназначался для меня, а вторая лошадь для леди Патриции Тэррен.

Леди Патриция Тэррен, как я обнаружил в рассветных сумерках, держа для нее лошадь, была сногсшибательной красавицей с бледно-розовым ртом и густыми загнутыми ресницами, которыми она умело пользовалась. Свои каштановые волосы она повязала зеленым шарфом и надела лыжную куртку в черно-белую клетку для защиты от холода. В руках у нее были светло-зеленые шерстяные перчатки.

– Ты новенький, – заметила она, разглядывая меня сквозь ресницы. – Как тебя зовут?

– Дэн… мисс, – сказал я, вдруг поняв, что не имею ни малейшего представления, к какой форме обращения привыкла графская дочь. Инструкции Уолли не распространялись так далеко.

– Вот как… тогда помоги мне сесть.

Я послушно встал рядом с ней, наклонившись, чтобы помочь, мо она вдруг провела рукой по моей голове и шее и зажала в пальцах мочку правого уха. Ногти у нее были острые. В широко открытых глазах я увидел вызов. Я уставился в противоположную сторону. Поскольку я молчал и не двигался, она в конце концов хихикнула, отпустила меня и натянула перчатку. Я подсадил ее в седло, она нагнулась за поводьями, и ее пушистые ресницы затрепетали возле моего лица.

– А ты лакомый кусочек, правда, малыш Дэнни? – сказала она. – У тебя такие славные темные глаза.

Мне не пришел в голову ответ, который соответствовал бы моему положению. Она засмеялась, тронула ногами бока лошади и поехала прочь через двор. Ее сестра, садившаяся на лошадь, которую держал Гритс, казалась с расстояния двадцати ярдов и при слабом освещении гораздо более светловолосой, но почти столь же красивой. Господи, помоги Октоберу, подумал я, если ему надо присматривать за двумя такими созданиями!

Я развернулся, чтобы пойти за Спаркинг Плагом, и увидел рядом с собой восемнадцатилетнего сына Октобера. Он был очень похож на отца, но его фигура еще не была такой же плотной, а манера себя вести – столь же непринужденно властной.

– Не стоит обращать особого внимания на мою сестру, – произнес он спокойным голосом, в котором звучала скука, оглядев меня с головы до ног. – Она любит дразнить людей.

Он направился к ожидавшей его лошади, а я сообразил, что только что получил предупреждение. Если его сестра так же вызывающе ведет себя с каждым представителем мужского пола, ему приходится их часто делать.

Позабавленный этой мыслью, я вывел Спаркинг Плага, сел в седло, выехал вслед за остальными со двора и направился по дорожке к поросшей вереском равнине. Как всегда в ясное утро, воздух и пейзаж освежали и приводили в прекрасное расположение духа. Солнце было еще легким намеком далеко за горизонтом, и казалось, что мир только что родился. Я смотрел на темные силуэты лошадей, огибавших холм впереди меня, на белые плюмажи пара, вырывающиеся из их ноздрей в морозном воздухе. Когда сверкающий ободок солнца превратился в светящийся шар, краски вдруг приобрели свежесть и яркость – коричневый цвет бегущих рысцой лошадей, яркие полоски вязаных шапочек конюхов и веселые наряды дочерей Октобера.

Сам же Октобер, в сопровождении собаки, приехал на равнину в «лендровере», чтобы посмотреть на тренировку. Как я понял, на утренних субботних выездах в основном отрабатывался галоп, и Октобер, проводивший выходные дни в Йоркшире, специально являлся посмотреть.

Мы ездили по кругу на вершине холма, пока Инскип разбивал лошадей на пары и инструктировал наездников.

Мне он сказал:

– Дэн, галоп в три четверти силы. Твоя лошадь бежит в среду. Не переусердствуй, но мы все-таки хотим проверить, на что он способен.

В пару мне он назначил одну из лучших лошадей в конюшне. Покончив с распоряжениями, он пустил лошадь легким галопом по широкой полосе зеленого торфа, тянувшейся через кустарник, а Октобер в своем автомобиле последовал за ним.

Мы продолжали ехать по кругу, пока первая пара не достигла противоположного конца тренировочного поля, проехав мили полторы по слегка изогнутой, ведущей вверх дороге.

– О'кей, – сказал Уолли первой паре. – Пошли.

Обе лошади стартовали одновременно, сначала довольно медленно, потом ускоряясь, пока не миновали Инскипа и Октобера, после чего замедлили бег и остановились.

– Следующая пара! – выкрикнул Уолли.

Мы были готовы и немедленно рванули с места. В Австралии мне пришлось вырастить и объездить бессчетное число скаковых лошадей, но Спаркинг Плаг был первой хорошей лошадью, на которую я сел в Англии, и мне было интересно сравнить его со своими. И хотя он был предназначен для участия в стипль-чезе, а я больше привык к обычным скачкам, никакой разницы я не почувствовал. У него был плохой рот, который мне сразу захотелось исправить, но в остальном он был вполне хорош. Спокойный и

собранный, он плавно набирал скорость, без малейшего усилия держась рядом с признанным фаворитом, и хотя мы, повинуясь приказу, шли только в три четверти силы, было совершенно ясно, что Спаркинг Плаг в форме и готов к приближающимся соревнованиям.

Я так увлекся, что только остановив лошадь – а с таким ртом это было нелегко – и возвращаясь обратно, вспомнил о необходимости прикидываться неумелым наездником. Я беззвучно застонал, в ярости от самого себя – если впредь я не буду думать о деле, мне никогда не удастся то, ради чего я приехал в Англию.

Мы подъехали к Инскипу и Октоберу, чтобы они могли проверить, насколько тяжело животные дышат. Ребра Спаркинг Плага двигались легко, он практически не задыхался. Инскип и Октобер кивнули, и мы со вторым конюхом спешились и стали водить лошадей по кругу, давая им возможность остыть.

С дальнего конца поля парами прибывали остальные. Когда все закончили тренировку, большинство конюхов также спешилось, и мы отправились обратно через поле к дороге, ведущей в конюшню. Я шел последним в цепочке, прямо передо мной ехала верхом старшая дочь Октобера, отсекая меня таким образом от общего разговора. Она разглядывала расстилающуюся по обе стороны вересковую равнину, не заботясь о том, чтобы не отстать от едущего впереди всадника, и к тому моменту, когда мы достигли дороги, между ней и остальными возник разрыв ярдов в десять.

Вдруг из небольшого куста утесника с шумом и пронзительным криком вылетела птица, и лошадь, на которой ехала девушка, в испуге попятилась и встала на дыбы. Наезднице с заметным усилием удалось сохранить равновесие, вернувшись в седло откуда-то из-под правого уха лошади, но под ее тяжестью стремянный ремень порвался и стремя упало на землю.

Я остановился и поднял его, но прикрепить его обратно к порванному ремню все равно было нельзя.

– Спасибо, – сказала она. – Какая досада. – Она соскользнула с лошади. – Придется возвращаться пешком.

Я взял повод и повел обеих лошадей, но она остановила меня и забрала у меня повод своей лошади.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала она, – но я ведь и сама могу вести его.

Дорога в этом месте была широкой, и мы стали спускаться с холма рядом. При ближайшем рассмотрении она совсем не была похожа на свою сестру Патрицию. У нее были гладкие светло-пепельные волосы, повязанные голубым шарфом, светлые ресницы, дружелюбные глаза и упрямый рот, в ней чувствовалось хладнокровие, делавшее ее грациозно-сдержанной. Некоторое время мы шли в непринужденном молчании.

– Потрясающее утро, – наконец сказала она.

– Потрясающее, – согласился я, – только холодное.

Англичане всегда говорят о погоде, подумал я, но в ноябре так редко случаются ясные дни, что это и вправду стоит отметить. А дома уже почти лето…

– Вы давно здесь работаете? – спросила она спустя некоторое время.

– Всего десять дней.

– Ну и как, вам нравится?

– Да, конюшня отличная…

– Мистеру Инскипу было бы чрезвычайно приятно это услышать, – сказала она сухо.

Я взглянул на нее, но она смотрела прямо перед собой на дорогу и улыбалась.

Ярдов через сто она спросила:

– А что это за лошадь, на которой вы ехали? По-моему, ее я тоже раньше не видела.

– Она здесь со среды…

Я рассказал ей то немногое, что знал о Спаркинг Плаге, его способностях и перспективах. Она кивнула.

– Конечно, было бы хорошо, если бы он выиграл какие-нибудь скачки. Наверняка вам это было бы приятно, ведь вам приходится столько за ним ухаживать.

– Да, – согласился я, удивленный тем, что она задумывается о таких вещах.

Мы миновали последний поворот перед конюшней.

– Извините, – вежливо сказала она, – но я не знаю вашего имени.

– Дэниел Роук, – произнес я, и мне вдруг пришло в голову, что за последние десять дней она оказалась единственным человеком, которому я дал полный ответ на этот вопрос, потому что это показалось мне естественным.

– Спасибо, – она сделала паузу, а потом продолжала небрежным тоном, предназначенным, как я со странным удовольствием понял, для того, чтобы избавить меня от возможной скованности. – Лорд Октобер – мой отец. Меня зовут Элинор Тэррен.

Мы достигли ворот конюшни. Я пропустил ее вперед, за что был награжден дружеской, но лишенной личного интереса улыбкой, после чего она пересекла двор и довела лошадь до самого стойла. Какая замечательная девушка, мельком подумал я, принимаясь за работу. Я почистил Спаркинг Плага, вымыл ему ноги, расчесал гриву и хвост, обтер губкой глаза и рот и привел в порядок eгo соломенную подстилку, повторив затем весь процесс с лошадью, на которой ездила Патриция. А вот Патрицию, подумал я с усмешкой, замечательной девушкой не назовешь.

Когда я пришел в коттедж завтракать, миссис Оллнат протянула мне только что пришедшее письмо. Судя по штемпелю на конверте, оно было отправлено вчера из Лондона. На листке обычной бумаги было напечатано одно предложение: «М-р Стэнли будет у водопада Виктория в воскресенье в три пополудни».

Я сунул письмо в карман, хихикая в овсянку.

Моросил беспросветный мелкий дождь, когда на следующий день после обеда я шел вдоль ручья. Я пришел в лощину раньше Октобера, и мне пришлось ждать его, чувствуя, как капли воды стекают за шиворот. Как и в первый раз, он спустился с холма с собакой и сказал, что оставил машину наверху.

– Лучше нам поговорить здесь, если вы не боитесь сырости, – закончил он, – потому что, если нас увидят вместе в машине, могут возникнуть подозрения.

– Я не боюсь сырости, – с улыбкой заверил я его.

– Прекрасно… Ну что, как ваши успехи?

Я рассказал, что очень доволен новой лошадью Беккета и теми возможностями, которые она мне предоставляет. Он кивнул.

– Родди Беккет прославился во время войны скоростью и четкостью, с которыми он организовывал доставку провианта и боеприпасов. Не было случая, чтобы кто-нибудь получил не те снаряды или только левые сапоги, если за это отвечал Беккет.

– Я заронил семена сомнения в моей честности там и сям, но думаю, мне удастся сделать больше на этой неделе в Бристоле и в Бернсдейле в следующий выходной. В воскресенье я собираюсь участвовать там в матче по метанию дротиков.

– В этой деревне было несколько случаев допинга, – задумчиво произнес он. – Попробуйте закинуть там удочку.

– Это было бы очень кстати…

– А что отчеты, они вам помогли? – спросил он. – Вы думали еще о тех одиннадцати лошадях?

– Только о них и думал, – сказал я, – и мне кажется – хотя эго и очень небольшой шанс, – что вам удастся проверить очередную лошадь до заезда. То есть если очередная лошадь вообще будет… Хотя почему бы и нет – ведь мошенники до сих пор не попались.

Он посмотрел на меня с некоторым волнением. С опущенных нолей его шляпы стекала вода.

– Вы что-то обнаружили?

– Ничего определенного. Всего-навсего статистическая вероятность. Но скорее всего, следующая лошадь выиграет на аукционных скачках в Келсо, Седжфилде, Ладлоу, Стаффорде или Хейдоке. – Я объяснил, почему я так думаю, и продолжал: – Надо постараться взять на анализ слюну у всех лошадей перед всеми аукционными скачками на этих ипподромах – вряд ли будет больше одного такого заезда в каждых двухдневных соревнованиях, – а потом все это можно будет выбросить, если… если в колоде не окажется джокера.

– Задача непростая, – медленно проговорил он, – но думаю, это вполне возможно, был бы результат.

– Может быть, специалисты обнаружат что-нибудь интересное.

– Может быть. Но даже если нет, это все равно будет шагом вперед – мы будем готовиться к появлению джокера, а не хвататься за голову, когда это происходит. Почему только мы не додумались до этого давным-давно? – Он раздосадованно, покачал головой. – Теперь, когда вы предложили такой путь, он кажется просто очевидным.

– Просто я был первым человеком, который получил сразу всю информацию и стал целенаправленно искать объединяющий фактор. Все остальные расследования велись как бы с другого конца – в каждом отдельном случае пытались выяснить, кто имел доступ к лошади, кто ее кормил и так далее.

Он мрачно кивнул.

– И еще одно, – сказал я. – Эксперты из лаборатории не нашли следов допинга и посоветовали вам искать механическую причину… Вы не знаете, шкуры лошадей проверяли так же тщательно, как экипировку жокеев? Мне тут как-то пришло в голову, что я мог бы абсолютно точно попасть дротиком в круп бегущей лошади, а любой приличный стрелок мог бы проделать то же самое с дробью или маленькой пулькой. Это было бы как укус овода и уж точно подстегнуло бы лошадь.

– Насколько мне известно, подобных следов обнаружено не было, но я постараюсь выяснить точно. Да, кстати говоря, я спросил у химиков, может ли организм лошади разлагать допинг на безвредные вещества, и они утверждают, что это невозможно.

– Что ж, по крайней мере, с этим прояснилось.

– Да. – Он свистнул псу, который деловито рыскал по дальнему краю лощины. – В следующее воскресенье вы будете в Бернсдейле, а потом давайте встречаться здесь в такое же время каждое воскресенье и обсуждать, как продвигается дело. Если меня не будет на субботней тренировке – значит, я не приехал. Между прочим, вчера на Спаркинг Плаге вы уж очень явно продемонстрировали свое мастерство. Мне кажется, мы договорились, что вам лучше не производить чересчур хорошего впечатления. В довершение всего, – добавил он с легкой усмешкой, – Инскип отзывается о вас как о расторопном и усердном работнике.

– Черт… Чего доброго, еще зарекомендую себя с самой лучшей стороны.

– Это уж как пить дать, – согласился он, насмешливо копируя мой акцент. – А как вам нравится быть конюхом?

– В этом есть свои приятные стороны… У вас очень красивые дочери.

Он улыбнулся.

– Да, и спасибо, что помогли Элинор. Она сказала, что вы были очень внимательны.

– Ничего особенного я не сделал.

– Пэтти иногда бывает сущим наказанием, – задумчиво проговорил он, – никак не решит, чем хочет заниматься. Она отлично знает, что мне не нравится то, как она проводит время – бесконечные вечеринки, развлечения до утра… Впрочем, это мои заботы, мистер Роук.

Мы распрощались, как обычно, обменявшись рукопожатием, и он медленно пошел вверх по склону. Я тоже отправился обратно под хмуро моросящим дождем.

Как и было назначено, Спаркинг Плаг совершил 250-мильное путешествие в Бристоль, и я вместе с ним. Ипподром был расположен на некотором расстоянии от города, и, как сообщил мне во время остановки на обед водитель фургона, все конюшенные постройки там были возведены заново после пожара.

Конечно, новые стойла были чистыми и удобными, но что вызывало особый восторг конюхов, так это общежитие. Оно состояло из комнаты для отдыха и двух длинных спален, в каждой из которых стояло около тридцати кроватей, застеленных чистыми простынями и пушистыми синими одеялами. Над каждой кроватью висела лампа, пол с поливиниловым покрытием обогревался снизу, кроме этого, здесь был современный душ в умывальной комнате и сушилка для мокрой одежды. В общем, помещение было теплое и светлое, а судя по сочетанию цветов, над его отделкой потрудился специалист.

– Ни фига себе, просто «Хилтон» какой-то! – высказался жизнерадостный парнишка, войдя в спальню и бросив дорожную сумку на свободную кровать.

– Ты еще половины не видел, – заверил его длинный костлявый парень в голубом свитере, севшем от стирки. – В том конце коридора офигенная столовая со стульями, теликом, столом для пинг-понга и всяким таким.

Раздались еще голоса:

– Не хуже, чем в Ньюбери.

– Точно.

– Пожалуй, лучше, чем в Аскоте. Головы закивали.

– В Аскоте кровати двухъярусные, а здесь нормальные.

Похоже было, что общежития в Ньюбери и Аскоте самые комфортабельные в стране.

– Можно подумать, до шишек наконец дошло, что мы тоже люди, – произнес человек с резкими чертами лица воинственным, скандальным тоном.

– С теми клоповниками, что были раньше, не сравнить, – кивнул иссохший пожилой человек с лицом, напоминающим сморщенное яблоко. – Но говорят, в Америке всегда так живут.

– Они понимают, что если не начнут прилично с нами обращаться, никто не согласится делать грязную работу, – сказал скандалист. – Времена не те.

– Там, где я живу, с нами вполне прилично обращаются, – сказал я, кладя свои вещи на соседнюю с ним кровать и изо всех сил стараясь быть естественным и небрежным. Здесь я чувствовал себя менее уверенно, чем в Слоу, где я хотя бы знал свою работу вдоль и поперек и мог постепенно и осторожно наладить нормальные отношения с другими конюхами. Здесь у меня было всего два дня, и если я рассчитывал хоть чего-нибудь добиться, надо было направить разговор в нужное мне русло.

Отчеты о скачках я почти выучил наизусть, в течение двух недель я старался впитывать как можно больше скакового жаргона, но все же не был уверен, что пойму все услышанное в Бристоле, и, кроме того, боялся ляпнуть что-нибудь несуразное.

– А ты где работаешь? – спросил жизнерадостный парень, бросив на меня беглый взгляд.

– У лорда Октобера.

– А-а, у Инскипа, ты хочешь сказать. Путь неблизкий…

– Может, у Инскипа и все в порядке, – сказал скандалист так, как будто сожалел об этом, – но есть места, где о нас до сих пор ноги вытирают, как будто мы не такие же люди, как все остальные, как будто у нас нет права на место под солнцем!

– Ага, – серьезно подхватил костлявый парень. – Я слышал, что в одном месте конюхов морят голодом, бьют, если они плохо работают, к тому же у каждого по четыре-пять лошадей, потому что дольше пяти минут там мало кто задерживается.

Я лениво спросил:

– А где это? На случай, если уйду от Инскипа, чтобы туда не попасть.

– По-моему, – неуверенно сказал он, – это где-то недалеко от тебя.

– Нет, это севернее, в Дареме, – вступил в разговор совсем молоденький мальчик, стройный и хорошенький, с юношеским пушком на щеках.

– Так ты тоже об этом слышал? Он кивнул.

– Только совсем чокнутый может там работать. Это просто каторга, да еще устаревшая лет на сто. Так что туда нанимаются люди, которых больше никуда не берут.

– Их надо вывести на чистую воду, – агрессивно заявил скандалист. – Кто там управляющий?

– Какой-то тип по имени Хамбер, – сказал хорошенький мальчик. – Вообще-то ему не удалось бы научить плющ виться по стене… Победителей у него столько же, сколько волос на бильярдном шаре… Иногда на скачках появляется его старший конюх – он пытается уломать кого-нибудь наняться к ним работать, но его тут же отшивают, и поделом.

– Кто-то же должен работать, – автоматически проговорил скандалист. Я догадался, что это его постоянная присказка – «кто-то же должен работать», только не он сам.

Все потянулись в столовую, где кормили вкусно, бесплатно и в неограниченном количестве. Предложение продолжить вечер в пивной не нашло поддержки, когда выяснилось, что ближайшая пивная в двух милях ходьбы, а в теплой светлой столовой под стойкой стоят ящики с пивом.

Завести разговор о допинге не составило особого труда – похоже было, что все готовы обсуждать эту тему бесконечно. Если верить рассказам присутствующих двадцати с лишним человек, никто из них никогда «не давал ничего» лошадям, но все они знали кого-то, чьи знакомые этим занимались. Я пил пиво, слушал и изображал живую заинтересованность в предмете разговора.

– …вколол ему кислоту, когда тот выходил из паддока.

– …всыпал такую чертову уйму порошка, что наутро лошадь сдохла прямо в стойле.

– …от такой дозы он просто ослеп – даже не попытался взять хотя бы первое препятствие.

– …за полчаса перед заездом дал ей здоровущее ведро воды, так что и допинга не понадобилось, она все равно еле двигалась со всем этим бултыханием в брюхе.

– Он просто влил ей в рот полбутылки виски…

– …его поймали с яблоком, набитым снотворными таблетками.

– …выронил шприц прямо перед председателем…

– Интересно, а есть способ, которого еще никто не пробовал? – сказал я.

– Если только колдовство, – отозвался хорошенький мальчик. Все засмеялись.

– Ведь мог же кто-то придумать такой способ, – продолжал я небрежным голосом, – который невозможно обнаружить, и спокойно пользоваться им всю жизнь.

– Типун тебе на язык! – воскликнул жизнерадостный парень. – Тогда скачкам конец. Никто не сможет предсказать результат, букмекеры просто на уши встанут! – Он ухмыльнулся во весь рот.

Пожилой человечек был настроен менее весело.

– Такое и вправду бывает, – сказал он, с серьезным видом кивая головой. – Ведь есть тренеры, которые здорово насобачились в разных гадостях, можете мне поверить. Они по многу лет проделывают фокусы со своими лошадьми.

Но остальные с ним не согласились. Тесты на допинг покончили с такими тренерами: их лишили лицензий, и они вышли из игры. Хотя старое правило, конечно, не всегда было справедливо, ведь тренера автоматически дисквалифицировали, если у одной из его лошадей обнаруживали допинг. Это не всегда вина тренера, особенно если речь идет о допинге для проигрыша. Зачем тренеру портить лошадь, которую он много месяцев учил выигрывать? Но все сходились на том, что после отмены этого правила случаев допинга стало не меньше, а больше.

– Это и понятно, ведь теперь мошенник знает, что он портит не карьеру тренера, а одну лошадь на один забег. Ему вроде бы не так совестно. Конюху легче взять пятьдесят монет за то, что он подсыпет аспирину в корм, если он знает, что конюшню не прикроют и он не потеряет работу.

Они говорили и говорили, пересыпая свою речь и дельными замечаниями, и похабными шутками, но мне уже было ясно, что им ничего не известно о тех одиннадцати лошадях. Я знал, что никто из них не работал в интересующих меня конюшнях, а статей в газетах они либо не читали, либо читали с большими перерывами, а не все сразу, как я.

Разговор увял, перешел в зевки, и мы, болтая, отправились спать. Я мысленно вздохнул с облегчением, радуясь, что мне удалось пережить этот вечер, не привлекая к себе особого внимания.

В следующие два дня я старательно копировал поведение окружающих, так что дело обошлось без удивленных взглядов. Утром я вывел Спаркинг Плага из конюшни в паддок, прошел с ним по демонстрационному кругу, подержал, пока его седлали, снова провел по кругу, подождал, пока жокей сядет в седло, и вывел его на беговую дорожку, после чего вместе с другими конюхами наблюдал за скачками со специально отведенного для нас места.

Спаркинг Плаг победил. Страшно обрадованный, я встретил его у ворот и отвел в просторный загон для расседлывания победителя. Здесь я увидел полковника Беккета, который ждал, опираясь на трость. Он похлопал лошадь, поздравил жокея, который отстегнул седло и ушел в весовую, и иронически проговорил:

– По крайней мере, я частично окупил его стоимость.

– Хорошая лошадь, к тому же прекрасно подходит для нашего дела.

– Отлично. Нужно что-нибудь еще?

– Да. Как можно больше подробностей о тех одиннадцати лошадях – где их растили, что они ели, чем болели, в каких кафе останавливались водители фургонов, возивших их на соревнования, кто делал для них сбрую, кто менял им подковы… короче, абсолютно все.

– Вы это серьезно?

– Да.

– Но ведь у них нет ничего общего, кроме того, что им дали допинг.

– Мне кажется, проблема как раз и заключается в выяснении того, что дало возможность применить допинг именно к ним.

Я погладил морду Спаркинг Плага. После победы он был возбужден и беспокоен. Полковник Беккет посмотрел на меня своим спокойным и трезвым взглядом.

– Вы получите информацию, мистер Роук.

– Спасибо. Я позабочусь о Спаркинг Плаге… До конца сезона он вернет вам те деньги, которые вы за него заплатили.

– Увести лошадей! – закричал распорядитель. Полковник сделал рукой вялый прощальный жест, и я увел Спаркинг Плага обратно в конюшню ипподрома.

В общежитии в этот вечер было гораздо больше народу, и на этот раз я не ограничился направлением разговора на тему допинга, а попытался произвести впечатление человека, который не отказался бы от пятидесяти фунтов за известного рода услуги. Это принесло мне немало неодобрительных взглядов и один явно заинтересованный – от человека крошечного роста, чей огромный нос издавал монотонное сопение.

Утром в умывальной он подошел к соседней раковине и проговорил одной стороной рта:

– Ты это всерьез вчера говорил, что мог бы показать стойло за пятьдесят монет?

Я пожал плечами.

– А почему бы и нет?

Он украдкой оглянулся. Мне захотелось расхохотаться.

– Я бы мог свести тебя кое с кем, кого это заинтересовало бы… За пятьдесят процентов.

– Думай, что говоришь, – нагло сказал я. – Пятьдесят процентов! Да за кого ты меня принимаешь?

– Ладно… тогда за пятерку, – хмыкнул он, сдаваясь.

– Ну, не знаю…

– Это достаточно справедливо, – тихо сказал он.

Он ошеломленно уставился на меня.

– И меньше, чем за шестьдесят, я на это не пойду, раз уж ты берешь себе пятерку.

Он явно не знал, смеяться ему или плюнуть. Я оставил его с его сомнениями и, усмехаясь, вышел, чтобы увезти Спаркинг Плага обратно в Йоркшир.

Глава 5

В пятницу вечером я снова сидел в пивной в Слоу и через всю комнату обменивался зверскими взглядами с Соупи.

В воскресенье половина конюхов взяла выходной, чтобы поехать в Бернсдейл на матчи по футболу и дротикам. Мы выиграли оба матча, и дело закончилось морем пива и дружеским похлопыванием по спине. Но все внимание к моей персоне со стороны бернсдейлских обитателей свелось к замечаниям, что я новенький и явно угрожаю их шансам на выигрыш лиги. Несмотря на то, что рассказывал Октобер о случаях допинга в этой деревне, среди них не было никого вроде Соупи и никого, кто заинтересовался бы твердостью моих моральных устоев.

Всю следующую неделю я ухаживал за своими тремя лошадьми, читал отчеты о скачках и размышлял – с нулевым результатом. Пэдди держал себя холодно, и Уолли тоже – видимо, Пэдди доложил ему о моих отношениях с Соупи. Неодобрение Уолли проявилось в том, что он заставлял меня делать больше положенной мне доли дневной работы, поэтому каждый день, вместо того чтобы отдыхать после ленча до четырех часов, когда начиналась вечерняя работа в конюшне, я должен был подметать двор, дробить овес, резать солому, мыть машину Инскипа или окна в пустых стойлах. Я делал все без звука, рассудив, что если в будущем мне понадобится срочно поругаться и уволиться, ежедневные одиннадцать часов работы послужат достаточным основанием для недовольства.

Как бы то ни было, в пятницу я снова отправился со Спаркинг Плагом на соревнования, на этот раз в Челтенхем, причем компанию мне составлял не только водитель фургона, но и Гритс со своей лошадью и старший разъездной конюх.

В конюшне ипподрома я узнал, что в этот вечер жокей-чемпион прошлого сезона давал обед и все присутствующие намерены отпраздновать это событие, посетив городские танцы. Поэтому мы с Гритсом, устроив своих лошадей, поужинав и приведя себя в порядок, тоже отправились на автобусе в город и купили входные билеты. В большом зале громко и старательно играл оркестр, но танцующих было пока немного. Девушки стояли кучками, разглядывая также державшихся вместе молодых людей, и я вовремя удержался от удивленного замечания – ведь Гритсу это казалось вполне естественным. Я увел его в бар, где конюхи с ипподрома уже смешались с местными жителями, и взял ему пива, сожалея о том, что ему придется стать свидетелем моего поведения. Бедняга Гритс, он разрывался между преданностью Пэдди и явным расположением ко мне, а я намеревался окончательно его разочаровать. Мне хотелось все ему объяснить. Искушение провести спокойный вечер было сильно. Но разве я мог упустить неповторимую возможность только для того, чтобы временно сохранить уважение одного глуповатого конюха, как бы он ни был мне симпатичен? Надо было отрабатывать десять тысяч фунтов.

– Гритс, найди какую-нибудь девушку и потанцуй. Он медленно улыбнулся.

– Я здесь никого не знаю.

– Не имеет значения. Любая будет рада потанцевать с таким отличным парнем. Пойди и пригласи.

– Не хочу. Я лучше побуду с тобой.

– Ладно. Выпей еще кружку.

– Я еще эту не допил.

Я обернулся к стойке, на которую мы опирались, и со стуком поставил свои едва начатые полпинты на прилавок.

– Я сыт по горло этим лимонадом, – яростно заявил я. – Эй, бармен, двойное виски!

– Дэн! – Гритс был расстроен моим тоном, значит, я выбрал его правильно. Бармен налил мне виски и взял деньги.

– Не уходи, – громко сказал я ему, – налей сразу еще порцию.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как группка конюхов в дальнем конце бара обернулась, чтобы рассмотреть меня, поэтому я взял стакан, в два глотка прикончил виски и вытер рот тыльной стороной ладони. Пустой стакан я подвинул к бармену и заплатил за вторую порцию.

– Дэн, – потянул меня за рукав Гритс, – может, не стоит?

– Стоит, – нахмурился я. – А ты пойди потанцуй.

Но он не ушел. Он смотрел, как я выпил второй стакан и заказал третий, и в глазах его была тревога.

Несколько парней подошли к нам поближе, пробравшись через толпу.

– Эй, приятель, а ты не слабо поддаешь, – заметил один из них, высокий тип приблизительно моих лет в ослепительно ярком синем костюме.

– Не твое собачье дело, – грубо отрезал я.

– Ты не у Инскипа работаешь? – спросил он.

– Угу… у Инскипа… у чертова Инскипа…

Я взял третий стакан. Я могу выпить много виски, и голова у меня при этом остается ясной, тем более что сегодня я намеренно плотно поужинал. Я прикинул, что смогу оставаться трезвым довольно долго после того момента, когда в глазах окружающих уже должен буду захмелеть, но представление надо устроить раньше, пока публика сама достаточно трезва, чтобы все вспомнить на следующий день.

– Вонючие одиннадцать фунтов, – злобно продолжал я, – это все, что ты получаешь, а ишачишь семь дней в неделю.

В некоторых мои слова нашли сочувственный отклик, но Синий Костюм сказал:

– Зачем же тогда выбрасывать их на виски?

– А почему бы и нет, черт побери? Классная штука – так и шибает по мозгам. Когда столько вкалываешь, надо же как-нибудь взбодриться.

Синий Костюм обратился к Гритсу:

– А твой приятель здорово взбешен.

– Такое дело… – произнес Гритс с обеспокоенным видом, – я так думаю, что ему всю эту неделю приходилось делать много дополнительной работы, вот что…

– Ты облизываешь лошадей, за которых плачено по нескольку тысяч, и точно знаешь, что от твоей работы зависит, выиграют они или нет, а тебе приличное жалованье не желают платить…

Я покончил с третьей порцией виски, икнул и сказал:

– Это несправедливо.

Бар заполнялся людьми. По их внешности и по обрывкам взаимных приветствий я заключил, что по меньшей мере половина присутствующих так или иначе связана со скачками. Город был битком набит клерками букмекеров, «жучками» и конюхами, и танцы были устроены, чтобы их привлечь. Огромное количество спиртного начало исчезать в их глотках, и мне с трудом удалось поймать бармена, чтобы он налил мне четвертую порцию двойного виски за последние пятнадцать минут.

Я стоял во все увеличивавшемся круге слушателей со стаканом в руке и слегка покачивался.

– Я хочу… – начал я. Чего я должен хотеть? Я лихорадочно искал подходящие слова. – Я хочу… мотоцикл. Я хочу развлечься с девочкой. И провести отпуск за границей… жить в шикарной гостинице, чтобы вокруг меня прыгали, едва я щелкну пальцами… и пить, что мне нравится… и даже, может, внести первый взнос за собственный дом… Есть у меня шанс все это иметь, а? Я вам скажу – ни хрена! Знаете, что лежало в моем конверте с жалованьем сегодня утром? Семь фунтов четыре пенса…

Я продолжал брюзжать и жаловаться, вечер тянулся медленно. Публика приходила, уходила, менялась, но я не останавливался, пока все вокруг не уяснили, что в конюшне Инскипа есть конюх, жаждущий денег, предпочтительно в больших количествах. Но даже Гритс, весь вечер с несчастным видом болтавшийся вокруг меня, хотя и был трезв как стеклышко, не заметил, что я пьянею буквально на глазах, делая все большие промежутки между порциями выпивки. Наконец, когда я высокохудожественно пошатнулся и припал к колонне, Гритс прокричал мне в ухо:

– Дэн, я ухожу, тебе бы тоже лучше уйти, а то опоздаешь на последний автобус, а пешком в таком состоянии ты вряд ли доберешься.

– А? – покосился я на него.

Синий Костюм снова подошел к нам и стоял рядом с Гритсом.

– Помочь тебе увести его? – спросил он Гритса.

Тот с отвращением взглянул на меня, и я навалился на него, обняв рукой за плечи, – я определенно не нуждался в той помощи, которую Синий Костюм, по-видимому, был готов оказать.

– Гритс, старина, если ты говоришь – уйдем, мы уйдем.

Мы направились к выходу в сопровождении Синего Костюма, причем я так спотыкался, что Гритса носило из стороны в сторону. К этому моменту у многих были трудности с передвижением по прямой линии, и очередь на автобусной остановке колебалась, как океанская волна в тихую погоду. В безопасном мраке улицы я ухмыльнулся и подумал, что если посеянные мной семена не дадут обильного урожая, никакого допинга в британском скаковом деле вообще нет.

Может быть, я и не был пьян, но наутро я все равно проснулся с раскалывающейся головой. Хоть ради дела страдаю, подумал я, стараясь не обращать внимания на молот, долбивший меня по глазам изнутри черепа.

Спаркинг Плаг участвовал в забеге и проиграл полкорпуса. Я не упустил возможности громко заявить, что вот и остаток моего жалованья пошел псу под хвост.

В тесном загончике для расседлывания полковник Беккет похлопал лошадь по шее и мимоходом сказал мне:

– В следующий раз повезет больше, а? Я послал вам по почте то, что вы просили. – Он отвернулся и возобновил беседу с Инскипом и жокеем.

Вечером мы отправились обратно в Йоркшир, и почти всю дорогу мы с Гритсом проспали на скамейках в фургоне. Ложась, Гритс укоризненно произнес:

– Не знал, что ты так ненавидишь работу у Инскипа… И пьяным я тебя никогда раньше не видел.

– Не работу, Гритс, а плату. – У меня не было другого выхода, как гнуть свое.

– Но ведь многие женатые парни детей растят на эти деньги.

Его слова звучали неодобрительно – видимо, мое поведение глубоко его задело, потому что с тех пор он редко заговаривал со мной.

Мне почти нечего было рассказывать Октоберу на следующий день, поэтому наше свидание в лощине было кратким. Он, впрочем, сообщил мне, что сведения, отправленные Беккетом по почте, собраны одиннадцатью способными молодыми офицерами, слушателями военной академии, которым предложили это задание в качестве испытания на инициативу, причем побеждал тот, чей ответ оказывался самым полным. Им было поставлено несколько основных вопросов – тех, что интересовали меня. В остальном же они были свободны проявлять воображение и детективные способности, которые, по словам Октобера, они и продемонстрировали с блеском.

Я вернулся домой, более, чем когда-либо, проникшись уважением к работе сотрудников полковника, но я был поражен еще больше, когда назавтра прибыл обещанный пакет. Уолли снова нашел для меня какую-то гнусную дневную работу, так что только вечером после ужина, когда половина работников ушла в Слоу, я смог унести пакет в спальню и распечатать. В нем было 237 машинописных страниц в картонной папке, напоминающих по виду рукопись книги. Выполнение такой солидной работы всего за неделю, должно быть, потребовало немалых усилий не только от самих юных офицеров, но и от машинисток. Информация по большей части имела форму кратких сообщений, ни сантиметра бумаги не было потрачено на лирические отступления – голые факты от первой страницы до последней.

Снизу донесся голос миссис Оллнат:

– Дэн, спустись и принеси мне ведро угля… пожалуйста!

Я сунул рукопись между простынями своей постели и пошел вниз, в нашу общую кухню-гостиную, где мы ели и проводили большую часть свободного времени. Здесь невозможно было читать что-нибудь, не предназначенное для посторонних глаз, и вообще моя жизнь с утра и до вечера проходила на глазах окружающих. Единственным местом, где я мог без помех изучать рукопись, была ванная комната. Поэтому в тот же вечер, дождавшись, когда все заснули, я прошел через коридор в ванную и заперся там. В случае чего пожалуюсь на расстроенный желудок.

Дело двигалось медленно: за четыре часа я осилил только половину. Я поднялся, чувствуя скованность и ломоту во всем теле, потянулся, зевнул и вернулся в постель. Никто не пошевелился. На следующий вечер, лежа в ожидании, когда все уснут и можно будет вернуться к своему занятию, я слушал, как четверо конюхов обменивались впечатлениями о вечере в Слоу.

– Что это за тип был с Соупи? – спросил Гритс. – Что-то я его раньше здесь не видел.

– Он и вчера приходил, – сказал другой. – Странный хмырь.

– А что в нем странного? – поинтересовался парнишка, который не ходил с ними, а смотрел телевизор, пока я дремал в кресле.

– Не знаю даже, – отозвался Гритс – У него вроде как глаза бегали.

– Похоже, он искал кого-то, – прибавил другой голос. Справа от меня Пэдди твердо произнес:

– Держитесь-ка вы лучше подальше от этого парня, да и от Соупи тоже. Я вам точно говорю. С такими людьми лучше дела не иметь.

– Но этот тип – тот, что в офигенном золотом галстуке, – всем нам выпивку поставил, ты же помнишь. Вряд ли он такой уж плохой…

Пэдди вздохнул, в отчаянии от того, что кто-то может быть так недалек.

– Если бы ты был Евой, ты бы точно съел яблоко, как только его увидел. Даже змей не понадобился бы.

– Да ладно, – зевнул Гритс. – Наверно, завтра его уже здесь не будет. Я слышал, как он говорил Соупи, что его поджимает время.

Они еще побубнили что-то, побормотали и погрузились в сон, а я лежал в темноте и пытался сообразить, не услышал ли я только что нечто очень важное. Непременно нужно завтра сходить в пивную.

С усилием удержавшись, чтобы не закрыть глаза, я выбрался из теплой постели, снова удалился в ванную и читал еще четыре часа, пока не закончил рукопись.

Я сидел на полу ванной комнаты, опираясь спиной о стену, и невидящим взглядом смотрел перед собой. Я не нашел ни единого факта, который был бы общим для всех этих одиннадцати изученных под микроскопом лошадей. Общего знаменателя не было. Встречались некоторые моменты, объединяющие нескольких (но не одних и тех же) из них, например, марка седла, которым пользовался жокей, специальная пища или ипподром, где их продали с торгов. Но надежда обнаружить в этих материалах явный ключ испарилась совершенно. Замерзший, затекший и подавленный, прокрался я обратно в свою постель.

Назавтра в восемь вечера я собрался в Слоу в одиночестве. Все остальные сказали, что сидят без гроша до зарплаты и что все равно они собираются смотреть по телевизору автогонки.

– А я думал, ты поставил все деньги на Спаркса в Челтенхеме, – заметил Гритс.

– Пара шиллингов еще осталась, – сказал я, демонстрируя несколько монет. – На пинту хватит.

Пивная, как почти всегда по средам, была пуста. Соупи и его таинственный приятель не показывались, и я, взяв пива, развлекался дротиками – метал их от одного до двадцати и пытался описать идеальный круг. Наконец я вытащил все дротики из доски, посмотрел на часы и решил, что зря потратил время. И именно в эту минуту в дверях появился человек. Он вошел не с улицы, а из соседнего бара. В левой руке у него были стакан с нежно пузырящейся янтарной жидкостью и тонкая сигара, правой он придерживал дверь. Смерив меня взглядом, он спросил:

– Ты конюх?

– Да.

– Грейнджера или Инскипа?

– Инскипа.

– Хм-м… – Он прошел в комнату, и дверь за его спиной захлопнулась. – Я дам тебе десять шиллингов, если завтра ты приведешь сюда одного из ваших парней… и поставлю столько пива, сколько вы вдвоем сможете выпить.

Я изобразил заинтересованность.

– Кого же из наших? – спросил я. – В пятницу здесь многие будут.

– Да, но лучше бы завтра. Я всегда говорю – чем скорее, тем лучше. А вот кого… м-м… Ты называй имена, а я выберу одного… Ладно?

Предложение было идиотское, но он явно не хотел спрашивать в лоб, чтобы я не запомнил.

– О'кей. Пэдди, Гритс, Уолли, Стив, Рон… – Я остановился.

– Дальше.

– Рег, Норман, Дейв, Джефф, Дэн, Майк… Его взгляд оживился.

– Дэн, – сказал он, – звучит подходяще. Приведи Дэна.

– Дэн – это я.

На какой-то момент кожа на его лысеющей голове напряглась, глаза в раздражении сощурились.

– Кончай шутки шутить, – резко сказал он.

– Вообще-то, – мягко напомнил я, – вы первым начали.

Он сел на одну из скамеек и бережно поставил стакан на стол перед собой.

– Почему ты пришел сюда сегодня один? – спросил он.

– Жажда замучила.

В наступившей паузе он мысленно составлял план кампании. Он был низкого роста, плотный, в темном костюме, который был ему мал по меньшей мере на размер, причем пиджак был расстегнут, обнаруживая кремовую рубашку с монограммой и золотистый шелковый галстук. Пальцы у него были короткие и толстые, сзади над воротничком нависала жирная складка, но в обращенном на меня взгляде ничего мягкого не было. В конце концов он сказал:

– Кажется, в вашей конюшне есть лошадь по имени Спаркинг Плаг?

– Да.

– И в понедельник он бежит в Лестере?

– Насколько мне известно.

– Как ты думаешь, каковы его шансы?

– Послушайте, мистер, вам нужны надежные сведения? Так вот, я сам ухаживаю за Спаркинг Плагом и точно вам говорю – и понедельник с ним просто соревноваться будет некому.

– Так ты думаешь, он выиграет?

– Я же сказал – да.

– И ты, наверное, поставишь на него?

– Еще бы!

– Половину жалованья? Фунта четыре, я думаю?

– Может быть.

– Но ведь он будет фаворитом. Это уж наверняка. И в лучшем случае ты получишь еще столько же, сколько поставил – еще четыре фунта. Не особенно много, а я мог бы дать тебе возможность выиграть… сотню!

– Шутите, – усомнился я, но мой жадный взгляд дал ему понять, что я готов слушать дальше.

Он доверительно склонился ко мне.

– Если не хочешь, можешь сказать нет. Если ты скажешь нет, у уйду и каждый останется при своем, но если ты все правильно сделаешь, внакладе не останешься.

– Что мне надо будет сделать за сто фунтов? – прямо спросил я. Он осторожно огляделся и еще больше понизил голос.

– Всего-то добавить кое-что в корм Спаркинг Плагу в воскресенье вечером. Ничего особенного, понимаешь? Это легче легкого.

– Легче легкого, – повторил я. Это действительно было так.

– Так ты согласен? – Он еле сдерживал нетерпение.

– Я не знаю вашего имени.

– Пусть это тебя не волнует. Он решительно покачал головой.

– Вы букмекер?

– Нет. И хватит вопросов. Ты согласен?

– Если вы не букмекер, – медленно проговорил я, обдумывая каждое слово, – но готовы выложить сто фунтов, чтобы точно знать, что определенный фаворит не выиграет, значит, вы вряд ли собираетесь заработать, просто поставив на остальных участников. Скорее всего вы намекнете нескольким букмекерам, что игра нечестная, и они будут так счастливы, что отвалят вам по меньшей мере по полтиннику каждый. В Британии тысяч одиннадцать букмекеров – отличный большой рынок. Но я думаю, вы идете каждый раз к одним и тем же – туда, где вам всегда рады. На его лице отразились испуг и ошеломление, яснее слов показавшие, что я попал в яблочко.

– Кто тебе сказал… – слабым голосом начал он.

– Я не вчера родился, – отозвался я с самой злодейской ухмылкой. – Расслабьтесь. Никто мне ничего не говорил. – Я помолчал. – Я дам Спаркинг Плагу, что нужно, но это будет стоить дороже. Двести.

– Нет. Сделка отменяется. Он вытер лоб.

– Как хотите.

Я пожал плечами.

– Тогда сто пятьдесят, – нехотя сказал он.

– Ладно, сто пятьдесят, – согласился я, – но деньги вперед.

– Половину до, половину после, – автоматически бросил он. Этот тип был явно не новичок в такого рода сделках.

На этом мы и поладили, и он сказал, что если я приду в пивную в субботу вечером, мне передадут пакет для лошади и семьдесят пять фунтов для меня. Я кивнул и вышел, оставив его мрачно созерцать содержимое стакана.

По дороге домой я вычеркнул Соупи из списка потенциально полезных знакомств. Он, конечно, навел на меня человека, заинтересованного в допинге лошадей, но мне предложили остановить фаворита в скачках новичков, а не ускорить темную лошадку на аукционных бегах. Маловероятно, чтобы одни и те же люди занимались и тем и другим.

Не желая расстаться с рукописью полковника Беккета, я провел часть этой ночи, а также двух следующих в ванной, подробнейшим образом перечитывая ее. Единственным заметным результатом явилось то, что дневная работа стала казаться мне просто невыносимой, поскольку пять ночей подряд я спал по три часа. Но, честно говоря, мне страшно не хотелось говорить Октоберу в воскресенье, что одиннадцать молодых людей проделали свой титанический труд напрасно, и у меня было необъяснимое чувство, что если я буду достаточно долго копаться в этом материале, то в конце концов выкопаю что-нибудь полезное.

Хотя субботнее утро было пасмурным, холодным и ветреным, дочери Октобера выехали верхом с первой группой. Элинор пришла в последнюю минуту, и мы успели только обменяться вежливыми приветствиями, но Пэтти, снова ехавшая на одной из моих лошадей, воспользовалась моментом, когда я подсаживал ее на лошадь, чтобы интимно протрепетать ресницами возле моего лица и прижаться ко мне всем телом.

– На прошлой неделе тебя здесь не было, малыш Дэнни, – сказала она, вставляя ноги в стремена. – Где ты был?

– В Челтенхеме… мисс.

– Вот как. А в следующую субботу?

– Буду здесь.

С нарочитым высокомерием она произнесла:

– В таком случае не забудь, пожалуйста, в следующую субботу укоротить ремни, прежде чем я сяду на лошадь. Они слишком длинные.

Она даже не пошевелилась, чтобы подогнать ремни, а жестом приказала мне сделать это, сама же пристально и с удовольствием наблюдала за мной. Когда я закреплял вторую застежку, она провела коленом по моим рукам и довольно сильно ткнула меня в ребра.

– Не понимаю, почему ты терпишь мои выходки, малыш Дэнни, – мягко проговорила она, наклонившись ко мне. – Такой парень, как ты, должен бы постоять за себя. Почему ты не отвечаешь?

– Не хочу потерять работу, – ответил я без всякого выражения, (охраняя каменное лицо.

– Так ты к тому же трус! – насмешливо сказала она и отъехала.

А я подумал, что однажды она здорово нарвется, если будет продолжать в том же духе. Слишком уж все это вызывающе. Слов нет, она чертовски хорошенькая, но дело даже не в этом. Ее дурацкие штучки просто раздражают, а вот скрытое за ними приглашение волнует и возбуждает.

Выкинув ее из головы, я вывел Спаркинг Плага, вскочил в седло и выехал на пустошь для обычной тренировки.

Погода в этот день все ухудшалась, а когда мы выехали со второй группой, хлынул ливень, и нам пришлось возвращаться назад сквозь ледяные струи в промокшей насквозь одежде и с исхлестанными водой лицами. То ли потому, что дождь все не прекращался, то ли по случаю субботы, но на сей раз Уолли не дал мне никакой работы, и я провел три часа, сидя на кухне с девятью другими конюхами, слушая завывания ветра за стенами коттеджа и глядя по телевизору скачки в Чепстоу, пока наши мокрые свитера, штаны и носки сушились вокруг камина.

Я положил перед собой на кухонный стол отчеты о скачках предыдущего сезона, подпер голову левой рукой, а правой лениво перелистывал страницы. Подавленный полной неудачей своего расследования, постоянной необходимостью вызывать антипатию в окружающих, да к тому же еще отсутствием горячего солнца, к которому я привык дома, я начал подозревать, что весь этот маскарад с самого начала был колоссальной ошибкой. А главное, взяв деньги Октобера, я уже не мог выйти из игры. По крайней мере, в течение нескольких месяцев. Эта мысль угнетала меня еще больше. Так я сидел, мрачный и безнадежно уставший, растрачивая попусту долгожданное свободное время.

Теперь я думаю, что именно ощущение провала дела, за которое я взялся, а не просто усталость, одолело меня в тот день – ведь хотя впоследствии я попадал в гораздо худшие ситуации, я никогда больше не жалел о том, что дал Октоберу уговорить себя. Это был единственный момент, когда я всей душой стремился домой, в свою комфортабельную австралийскую клетку.

Конюхи, смотревшие телевизор, обменивались уничтожающими репликами по поводу жокеев на экране и заключали друг с другом пари о возможном исходе соревнований.

– Последний подъем перед финишем, как обычно, все и покажет, – говорил Пэдди, – там длинный кусок после последнего препятствия, и единственный, у кого хватит пороху, это Алладин.

– Ну нет, – возразил Гритс, – Лобстер Коктейл лучше всех бежит.

Я угрюмо шелестел страницами отчета, в сотый раз бесцельно просматривая его, и случайно наткнулся в разделе общей информации на карту ипподрома в Чепстоу. Там были карты-диаграммы всех главных ипподромов, показывающие форму дорожек и расположение препятствий, стартовых ворот, финишных столбов и всего остального. Я уже изучал раньше ипподромы в Ладлоу, Стаффорде и Хейдоке, но без ощутимого результата. За картами шло несколько страниц информации об ипподромах, длине дорожек, адреса официальных лиц, установленные рекорды и тому подобное.

От нечего делать я стал читать раздел, относящийся к Чепстоу. Нашел «длинный кусок», о котором говорил Пэдди, в нем оказалось двести пятьдесят ярдов. Я посмотрел Келсо, Седжфилд, Ладлоу, Стаффорд и Хейдок. Финишные прямые этих ипподромов были гораздо длиннее, чем в Чепстоу. Я проверил финишные прямые всех упомянутых в книге ипподромов. Эйнтри Гранд Нэшнл имел вторую по длине финишную прямую, на первом месте оказался Седжфилд, а с третьего по шестое заняли Ладлоу, Хейдок, Келсо и Стаффорд. На всех этих ипподромах участки от последнего препятствия до финиша были не короче четырехсот ярдов.

Итак, география была ни при чем – почти наверняка мошенники выбрали эти пять ипподромов из-за финишных прямых длиной в четверть мили.

Это уже была зацепка, хотя и маленькая, благодаря которой можно было надеяться привести хаотическую картину в более или менее упорядоченное состояние. Несколько воспрянув духом, я захлопнул книгу и в четыре часа вышел вслед за остальными в неприветливый, залитый дождем двор, чтобы провести по часу возле каждой из своих лошадей, старательно чистя их шкуры, чтобы они приобрели здоровый блеск, вороша и приводя в порядок соломенные подстилки, принося воду, держа им головы, пока Инскип делал обход, укрывая их на ночь и насыпая им корм. Как обычно, все закончили работу часов в семь, поужинали только к восьми, переоделись и, набившись, как сельди в бочку, всемером в старенький дребезжащий «остин», покатили в Слоу.

Бильярд, дротики, домино, нескончаемое добродушное хвастовство – все было как всегда. Я сидел и терпеливо ждал. Было уже около десяти, посетители допивали пиво и говорили о том, что завтра рано вставать, когда Соупи прошел через всю комнату к двери и, заметив мой взгляд, кивком предложил мне выйти вслед за ним. Я поднялся, вышел и нашел его в туалете.

– Это тебе. Остальное во вторник, – коротко сообщил он, сжав губы и меряя меня ледяным взглядом, и с видом бывалого человека протянул мне толстый коричневый конверт.

Я положил его во внутренний карман своей черной кожаной куртки и кивнул Соупи. Не желая отставать от него в бывалости, я тоже молча и без улыбки посмотрел на него, повернулся на каблуках и пошел обратно в бар. Через некоторое время вернулся и он.

Я снова втиснулся в «остин», приехал домой и лег спать с семьюдесятью пятью фунтами и пакетиком белого порошка, спокойно лежащими на моей груди.

Глава 6

Октобер сунул палец в порошок и попробовал его.

– Я тоже не знаю, что это такое, – сказал он, качая головой. – Отдам на анализ.

Я наклонился к собаке, потрепал ее по спине и почесал за ушами. Октобер продолжал:

– Но вы понимаете, как это рискованно – взять деньги и не дать лошади эту отраву?

Я усмехнулся.

– Это вовсе не смешно, – серьезно сказал он. – Такие люди пускают в ход ноги не задумываясь, а если вам переломают ребра, это вряд ли поможет нашему делу.

– Вообще-то говоря, – сказал я, выпрямляясь, – лучше было бы, если бы Спаркинг Плаг и в самом деле проиграл… Если пройдет слух, что я кого-то обманул, едва ли я смогу рассчитывать на новые предложения.

– Вы совершенно правы. – В его голосе послышалось облегчение. – Спаркинг Плаг должен проиграть, вот только Инскип… как я ему скажу, чтобы жокей придержал лошадь?

– И не надо ничего говорить. Зачем втягивать их в неприятности? А я как раз неприятностей не боюсь. Лошадь не выиграет, если не дать ей пить с утра, а прямо перед скачкой дать ведро воды.

Он взглянул на меня с веселым изумлением.

– Я смотрю, вы тут кое-чему научились.

– Если я расскажу вам все, чему я научился, у вас волосы дыбом встанут.

Он улыбнулся.

– Тогда договорились. Боюсь, это единственное, что нам остается. Интересно, что сказали бы в Национальном скаковом комитете, если бы узнали, что один из его председателей сговаривается с собственным конюхом придержать фаворита? – Он засмеялся. – Я предупрежу Родди Беккета, чтобы он не удивлялся… хотя для Инскипа в этом не будет ничего веселого… да и для конюхов, если они поставили на Спаркинг Плага. И для всех тех, кто потеряет на этом деньги.

– Это уж точно, – согласился я.

Он снова завернул белый порошок и положил его обратно в конверт с деньгами. Семьдесят пять фунтов были неосторожно выплачены мне в новеньких пятифунтовых бумажках с последовательными номерами, и мы решили, что Октобер заберет их и попытается выяснить, кому они были выданы.

Я рассказал ему о длинных финишных прямых на тех ипподромах, где выигрывали наши одиннадцать лошадей.

– Похоже на то, что они, в конце концов, и вправду пользовались витаминами, – задумчиво произнес он. – В тестах на допинг их нельзя обнаружить, потому что формально они не допинг, а пища. Проблема с витаминами вообще очень сложна.

– Они повышают выносливость? – спросил я.

– Да, и довольно сильно. Лошади, которые обычно сдают на последней полумиле – а вы говорите, что все одиннадцать принадлежат к этому типу, – идеально для этого подходят. Но мы сразу подумали о витаминах, и их пришлось исключить. Они могут заставить лошадь выиграть, если ввести большую дозу в кровь, они не проявляются при анализе, но они не проявляются и ни в чем другом. Лошадь не возбуждается, не возвращается после скачки в таком состоянии, как будто у нее допинг из ушей капает. – Он вздохнул. – Не знаю…

С сожалением я признался, что не узнал ничего полезного из присланной Беккетом рукописи.

– В отличие от вас мы с Беккетом и не возлагали на нее особых надежд. На этой неделе я много с ним разговаривал, и мы пришли к выводу, что вам стоило бы перебраться в одну из конюшен, где тренировались эти лошади, – может, вы обнаружили бы что-нибудь существенное прямо на месте. Жаль, что восемь лошадей были проданы в другие конюшни, но три остались у прежних тренеров, и лучше всего вам было бы попасть именно туда.

– Пожалуй, – сказал я. – Что ж, попробую всех троих – вдруг кто-нибудь из них меня возьмет. Но след уже остыл… и двенадцатый джокер скорее всего появится в совершенно другой конюшне. В Хейдоке на этой неделе ничего такого не было?

– Нет. У всех лошадей перед аукционной скачкой была взята слюна, но выиграл фаворит, совершенно нормально, и мы не стали проводить анализ. Но теперь, раз вы обнаружили, что эти пять ипподромов были выбраны не случайно, мы усилим там контроль. Особенно если побежит одна из одиннадцати.

– Вы можете проверить по календарю скачек, заявлена ли какая-нибудь из них. Но до сих пор ни одной не давали допинг дважды, и вряд ли система изменится.

Порыв леденящего ветра пронесся по лощине, и он поежился. Разбухшая от вчерашнего дождя речушка деловито катилась по своему каменистому ложу. Октобер свистнул псу, который обнюхивал мокрый берег.

– Между прочим, – сказал он, пожимая мне руку, – ветеринары считают, что в лошадей ничем не кидали и не стреляли. Но они не уверены на сто процентов, потому что тогда не исследовали всех лошадей с большой тщательностью. Но если будет еще один случай, я прослежу, чтобы они проверили каждый дюйм шкуры под микроскопом.

– Отлично.

Мы обменялись улыбками и разошлись в разные стороны. Он мне нравился. Он обладал воображением и чувством юмора, и это компенсировало кошмарную начальственную манеру говорить и вести себя. Сильный человек, с одобрением подумал я. Сильный духом и телом, упорный в достижении цели. Такой человек мог бы добиться графского титула, если бы не унаследовал его.

В тот вечер, как и на следующее утро, Спаркинг Плагу пришлось обойтись без положенного ведра воды. Водитель фургона пустился в путь с полным карманом честно заработанных денег, которые ему дали наши конюхи с просьбой поставить на Спаркинг Плага. Я чувствовал себя предателем.

Еще одна лошадь Инскипа, тоже ехавшая с нами, участвовала в третьем заезде, а заезд новичков, если верить программе, был только пятым, поэтому я мог посмотреть первые два и тот, где участвовал Спаркинг Плаг. Я купил программку, нашел место у перил демонстрационного круга и стал смотреть, как проводят лошадей перед первым заездом. Хотя я знал фамилии многих тренеров из прочитанных мной отчетов, я понятия не имел, как они выглядят, и теперь пытался угадать, кто есть кто. В первом забеге было занято семеро: Оуэн, Канделл, Биби, Кейзалет, Хамбер… Хамбер? Где я встречал это имя? Никак не вспомню… наверное, ошибся, подумал я.

Лошадь Хамбера выглядела хуже остальных, у конюха, который ее вел, были нечищеные ботинки, грязный плащ и вид человека, махнувшего на себя рукой. Костюм жокея, когда он снял куртку, оказался забрызганным грязью с предыдущего выезда, а тренер, который все это допустил, был крупным, грубого вида мужчиной с тяжелой узловатой тростью.

Случилось так, что конюх Хамбера подошел и встал рядом со мной, чтобы посмотреть заезд.

– Как шансы? – спросил я от нечего делать.

– На нем ездить – только время тратить, – сказал он, презрительно кривя рот. – Я сыт по горло этим козлом.

– А-а. Может, у тебя вторая лошадь лучше? – пробормотал я, глядя, как лошади выравниваются для старта.

– Моя вторая лошадь? – Его смех был безрадостным. – У меня еще три, представляешь? Я всей этой козлиной конюшней сыт по горло. В конце недели сваливаю, даже если они мне денег не заплатят.

И вдруг я вспомнил, что именно я слышал о Хамбере. Мальчишка в бристольском общежитии говорил, что это худшая конюшня в стране: там конюхов держат впроголодь, бьют, поэтому там и работает всякое отребье.

– То есть как, если не заплатят? – спросил я.

– Хамбер платит не одиннадцать, а шестнадцать фунтов в неделю… но есть за что! Хватит с меня чертова Хамбера, я сваливаю.

Скачка началась, и мы наблюдали, как лошадь Хамбера пришла последней. Чертыхаясь вполголоса, конюх исчез, чтобы увести ее.

Улыбаясь, я спустился вслед за ним по ступенькам и в тот же миг забыл о нем, потому что у подножия лестницы увидел тощего типа с черными усами, которого я сразу вспомнил – он был в баре в Челтенхеме. Я медленно отошел к ограде демонстрационного круга и оперся о нее, он незаметно последовал за мной. Остановившись рядом и не сводя глаз с появившейся на круге лошади, он сказал:

– Я слышал, у тебя с деньгами плохо.

– Сегодня уже хорошо, – отозвался я, оглядев его с головы до ног. Он бросил на меня быстрый взгляд.

– Что, так уверен в Спаркинг Плаге?

– Ага, – сказал я с самодовольной ухмылкой, – уверен. – Значит, кто-то был настолько любезен, подумал я, что сообщил ему имя моей лошади – то есть он наводил обо мне справки. Уверен, ничего хорошего он не услышал.

– Хм-м.

Прошла целая минута, после чего он как бы между прочим спросил:

– А ты не думал о том, чтобы… сменить работу… перейти в другую конюшню?

– Думал, – сознался я, пожав плечами. – А кто не думал?

– На хороших конюхов всегда спрос, – заметил он, – а мне говорили, что ты мастер по части уборки конюшни. С рекомендацией Инскипа тебя куда угодно возьмут, если ты скажешь, что готов подождать свободного места.

– Куда именно? – спросил я, но он не торопился. Прошла еще минута, прежде чем он так же небрежно сказал:

– Бывает очень… э-э… выгодно… работать в некоторых конюшнях.

– Да?

– Я хочу сказать, – он многозначительно кашлянул, – если ты готов делать немного сверх своих обязанностей.

– Что например?

– Ну… разное, – расплывчато объяснил он. – Все, что будет нужно человеку, который согласится увеличить твой доход.

– И кто же этот человек? Он слабо улыбнулся.

– Считай меня его агентом. Так как? Его условия – пятерка в неделю за информацию о результатах тренировок и всяком таком, а также солидная премия за периодические особые услуги более… э-э… рискованного характера.

– Звучит неплохо, – медленно проговорил я, посасывая нижнюю губу. – А у Инскипа я могу это делать?

– На лошадей Инскипа пари не заключают, они всегда бегут, чтобы победить. Нам не нужен постоянный человек в таком месте. Но в данный момент есть две подходящие конюшни, где у нас нет своих людей. Ты пригодился бы в любой из них.

Он назвал двух известных тренеров, но это были не те, к которым мне советовал перейти Октобер. Надо будет подумать, не лучше ли мне войти в хорошо организованную шпионскую систему, вместо того чтобы заниматься одной лошадью, которой когда-то дали допинг, но вряд ли дадут еще раз.

– Я подумаю, – сказал я. – Как мне с вами связаться?

– Пока ты на меня не работаешь, никак. Я вижу, Спаркинг Плаг участвует в пятом заезде. Ну так ты можешь дать ответ после этого. Я встречу тебя по дороге в конюшню. Если согласен, кивни головой, а если нет – покачай. Но я уверен, ты такой шанс не упустишь, не тот человек.

В его улыбке сквозило легкое презрение, неожиданно заставившее меня внутренне сжаться. Он развернулся и отошел на несколько шагов, но потом вернулся.

– Так стоит мне поставить большую сумму на Спаркинг Плага?

– Э-э… ну… на вашем месте я бы поберег деньги.

На его лице отразилось вначале удивление, потом подозрение и, наконец, догадка.

– Так вот оно что, – протянул он. – Ну-ну. – Он засмеялся, глядя на меня так, как будто я только что на его глазах выполз из-под камня. Этот человек презирал тех, кто на него работал. – Думаю, ты будешь нам полезен. Очень полезен.

Я смотрел ему вслед. Разумеется, я отсоветовал ему ставить Спаркинг Плага не от доброты душевной, а потому, что это был единственный способ удержать и укрепить его доверие. Когда он отошел ярдов на пятьдесят, я двинулся за ним. Он направился прямиком в Таттерсоллз [4] и пошел вдоль рядов, разглядывая ставки, предлагаемые разными букмекерами. По всей видимости, он вполне невинно прикидывал, на кого бы поставить в следующем заезде, не собираясь никому докладывать о наших переговорах. Со вздохом я поставил десять шиллингов на аутсайдера и вернулся к демонстрационному кругу.

Спаркинг Плаг жадно выпил два ведра воды, споткнулся на предпоследнем барьере и устало добрался до финиша позади остальных семи участников под свист публики. Я смотрел на него с тяжелым сердцем. Бессовестно было так обойтись с этой чудесной лошадью.

Тщедушный черноусый человек поджидал меня, когда я вел лошадь в конюшню. Я кивнул ему, и он ответил заговорщической ухмылкой.

– Мы свяжемся с тобой, – пообещал он.

Из-за необъяснимого проигрыша Спаркинг Плага в фургоне весь обратный путь царило мрачное настроение. Такое же настроение было на следующий день у всех конюхов, и во вторник я отправился в Слоу один. Соупи, как и было договорено, вручил мне еще семьдесят пять фунтов. Я пересчитал их – еще пятнадцать новеньких пятерок, номера которых шли подряд, продолжая все ту же последовательность.

– Слушай, – поинтересовался я, – а сам-то ты что с этого имеешь? Пухлые губы Соупи изогнулись в улыбку.

– Мне хватает. Вы, простофили, идете на риск, а я имею свою долю за то, что свожу вас с клиентами. Все справедливо, а?

– Достаточно справедливо. И часто ты это проделываешь? – Я затолкал конверт с деньгами в карман.

Он пожал плечами с видом полного довольства собой.

– Таких, как ты, я за милю вижу. Должно быть, Инскип теряет нюх – раньше он тебя близко к конюшне не подпустил бы. Соревнования по дротикам бывают очень кстати… Я ведь всегда в команде. А в Йоркшире много конюшен… и в них много ни с того ни с сего проигравших фаворитов.

– А ты не дурак, – сказал я.

Он самодовольно усмехнулся, соглашаясь с моими словами. По дороге домой я мечтал о том, как бы запалить фитиль под Т.Н.Т., отчаянным малым.

Получив предложение черноусого, я решил еще раз перечитать рукопись Беккета, чтобы выяснить, могли ли эти одиннадцать случаев допинга быть результатом систематического шпионажа. Я подумал, что изучение фактов под новым углом зрения может что-то дать и, кроме того, поможет мне определиться – браться за шпионскую работу или искать места в одной из конюшен, где были подозрительные лошади, как мы договорились с Окто-бером.

Запершись в ванной, я снова начал с первой страницы. На странице шестьдесят семь, в начале истории пятой лошади, я прочел: «Куплена на аукционе в Аскоте Д.Л. Ментиффом, эсквайром, из Йорка за четыреста двадцать гиней, продана за пятьсот фунтов X. Хамберу из Поссета, графство Дарем, провела там три месяца, дважды участвовала в скачках с препятствиями для лошадей, не бравших призов, никаких мест не занимала, снова продана на торгах в Донкастере за шестьсот гиней – Н.У. Дейвису, эсквайру, из Лидса. Он отправил ее в тренировочную конюшню Л. Питерсона в Марс Эдже, Стаффс, где она оставалась полтора года, бежала в четырех скачках для лошадей, не бравших призов, в пяти стипль-чезах для новичков, никаких мест не занимала. Список соревнований приведен ниже». Три месяца у Хамбера. Я улыбнулся – похоже, лошади задерживаются у него не дольше конюхов. Я стал читать дальше, страницу за страницей, с трудом продираясь сквозь многочисленные подробности.

На странице девяносто четыре я наткнулся на такие строчки: «Затем Аламо был выставлен на публичном аукционе в Келсо, и м-р Джон Арбетнот, живущий в Бервикшире, заплатил за него триста гиней. Он был помещен для тренировок в конюшню X. Хамбера в Поссете, графство Дарем, но не заявлен ни на какие соревнования, и м-р Арбетнот продал его за ту же сумму Хамберу. Несколько недель спустя он опять был отправлен на аукцион в Келсо. На этот раз Аламо купил за триста семьдесят пять фунтов м-р Клемент Смитсон, живущий в Нантвиче, Чешир, который продержал его у себя в имении все лето, а потом послал к тренеру Сэмюэлю Мартину в Малтон, Йоркшир, где он до Рождества участвовал в четырех скачках для не имеющих призов лошадей, никаких мест не занял (см. прилагаемый список)».

Я потер онемевшую шею. Снова Хамбер. Вернувшись к рукописи, на странице сто восьмидесятой я обнаружил следующее: «Риджвей был приобретен как однолетка фермером Джеймсом Грином, живущим в Хоум Фарм в Крейфорде, Суррей, в качестве уплаты просроченного долга. В течение двух лет м-р Грин держал его на пастбище и выезжал, надеясь сделать из него хорошую охотничью лошадь. Однако потом продал его м-ру Тэплоу из Пьюси, Уилтс, который намеревался тренировать его для участия в скачках. Риджвей тренировался для простых скачек у Рональда Стрита в Пьюси, но ни в одном из четырех летних соревнований не занял призовых мест. Затем м-р Тэплоу частным образом продал его Альберту Джорджу, фермеру из Бридж Льюз, Шропшир, который пытался выезжать его сам, но, по его словам, не имел для этого достаточно времени, вследствие чего был вынужден продать лошадь знакомому своего двоюродного брата – тренеру Хедли Хамберу из Дарема. По-видимому, Хамбер пришел к выводу, что лошадь неперспективна, и продал ее в ноябре на аукционе в Ньюмаркете за двести девяносто гиней м-ру Р. Дж. Брюеру, живущему в Мэнор в Уитерби, Ланке…»

Я внимательно прочитал всю рукопись, чуть не утонув в море имен, но нигде больше не нашел имени Хамбера. Итак, три из одиннадцати лошадей провели когда-то по нескольку месяцев в конюшне Хамбера, вот и все.

Я протер глаза, которые от постоянного недосыпания были словно песком засыпаны, и в эту минуту на весь дом оглушительно зазвонил будильник. В изумлении я посмотрел на часы – уже полседьмого! Встав и потянувшись, я воспользовался ванной, засунул рукопись под пижамную куртку и надетый поверх нее свитер и, зевая, побрел в спальню, где остальные уже вставали и с заспанными глазами натягивали на себя одежду.

Во дворе было так холодно, что казалось, каждый предмет, которого касаются пальцы, высасывает из них тепло, заставляя их неметь и дрожать, а холодный воздух замораживал горло, как кофе со льдом. Вычистить стойла, оседлать лошадь, выехать на пустошь, легкий галоп, шаг, обратная дорога, стереть лошади пот, завести ее в стойло, принести воду и корм, позавтракать самому. Проделать то же самое со второй лошадью, с третьей, пообедать.

Во время обеда пришел Уолли и распорядился, чтобы я и два других конюха вычистили упряжь. Покончив с консервированными сливами, мы пошли в сарай и принялись за седла и уздечки. Здесь было тепло от плиты, и я заснул, положив голову на седло. Один из моих напарников толкнул мою ногу и сказал: «Проснись, Дэн, тут работы полно». Я снова вынырнул на поверхность, но не успел открыть глаза, как второй произнес: «Оставь его, он свою долю делает», и, призвав благословение на его голову, я погрузился в темноту. Четыре часа настало слишком быстро, а с ними наступило время вечерней работы в конюшне, в семь ужин, и еще один день почти кончился.

Почти все время я думал о Хамбере, чье имя трижды упоминалось в рукописи. Вполне возможно, что это имело не большее значение, чем факт, что четырех лошадей во время их подозрительных выигрышей кормили брикетированным кормом. Что меня действительно беспокоило, так это мысль, что я не заметил этого ни в первый, ни во второй раз. Видимо, у меня не было причин обращать внимание на имя Хамбер, пока я не увидел его самого и не поговорил с его конюхом в Лестере. Но ведь если я пропустил одно имя, повторяющееся три раза, то мог пропустить и другие. Теперь придется составлять список всех встречающихся в рукописи имен и проверить, нет ли еще подобных совпадений. Электронный компьютер справился бы с этим за считанные секунды, мне же как пить дать придется провести еще одну ночь в ванной комнате.

В рукописи упоминалось больше тысячи имен. Половину я переписал ночью в среду, поспал немного, покончил с этим делом в четверг и еще поспал.

В пятницу для разнообразия выглянуло солнце, и утро было чудесным. Я ехал на Спаркинг Плаге в середине цепочки и размышлял о своем списке. Кроме Хамбера, еще только один человек упоминался в связи с несколькими лошадьми. Это был некий Пол Дж. Эдамс, и он в разное время был владельцем шести лошадей. Шесть из одиннадцати – это не могло быть случайностью. Вероятность такого совпадения ничтожно мала. Я был убежден, что сделал первое действительно важное открытие, хотя и не понимал пока, каким образом тот факт, что П. Дж. Эдамс, эсквайр, в течение нескольких месяцев был владельцем лошади, связан с допингом, примененным к ней год или два спустя. Все утро я ломал себе над этим голову без малейшего успеха.

Поскольку день был ясный, Уолли заявил, что самое время мне почистить попоны. Это означало, что я должен разложить попоны, которыми накрывали лошадей для тепла, на бетонной площадке во дворе, полить их из шланга, почистить с помощью специального моющего средства и щетки с длинной ручкой, снова полить из шланга и развесить на заборе, чтобы стекла вода, прежде чем их отнесут в теплый сарай досушиваться. Эту работу все терпеть не могли, и Уолли, относившийся ко мне еще более холодно со времени позорного проигрыша Спаркинг Плага (хотя он не зашел настолько далеко, чтобы прямо обвинить меня в его организации), с трудом сдерживал неприязнь, сообщая мне о том, что настала моя очередь ее делать.

По крайней мере, подумал я, разложив после обеда пять попон и основательно полив их водой, у меня есть часа два, чтобы спокойно поразмышлять в одиночестве. Но, как это часто случается, я ошибался.

В три часа, когда лошади дремали, а конюхи либо следовали их примеру, либо отправились в Хэрроугейт тратить только что полученное жалованье, когда в конюшне наступил час сиесты и только я со своей щеткой проявлял некоторую активность, в ворота вошла Пэтти Тэррен, пересекла бетонную площадку и остановилась в нескольких футах от меня.

На ней было прямое платье из мягкого зеленого твида с рядом серебряных пуговиц от горла до подола. Чистые блестящие каштановые волосы, поднятые со лба широкой зеленой лентой, спускались на плечи, и вся она, со своими пушистыми ресницами и розовым ртом, была самым соблазнительным поводом отвлечься от работы, о котором только может мечтать замотанный конюх.

– Привет, Дэнни, малыш, – сказала она.

– Добрый день, мисс.

– Я увидела тебя из окна.

Я в удивлении оглянулся – мне казалось, что дом Октобера был полностью скрыт деревьями. Но край каменной стены и окно и в самом деле виднелись в просвете между голыми ветками. Правда, это было далеко, и если Пэтти узнала меня с такого расстояния, она, должно быть, смотрела в бинокль.

– У тебя был такой одинокий вид, что я решила прийти и поговорить с тобой.

– Благодарю вас, мисс.

– Между прочим, – сказала она, опуская ресницы, – все остальные приедут только вечером, поэтому мне было совершенно нечего делать и я ужасно скучала. Вот я и решила прийти сюда.

– Понятно.

Я оперся на щетку, разглядывая ее очаровательное лицо и думая, что выражение глаз у нее слишком взрослое для ее лет.

– Тебе не кажется, что здесь слишком холодно? Мне надо тебе что-то сказать… может, войдем вон туда?

Не дожидаясь ответа, она направилась к двери сарая с сеном и вошла внутрь. Я пошел за ней, по дороге прислонив щеку к дверному косяку.

– Да, мисс? – сказал я.

В сарае стоял полумрак. Но оказалось, что ее основной целью было вовсе не поговорить со мной. Обняв меня за шею, она подставила губы для поцелуя. Я наклонил голову и поцеловал ее. Дочь Октобера была явно не девочкой в таких делах – целуясь, она умело пользовалась языком и зубами, а ее живот ритмичными движениями прижимался к моему. От нее пахло душистым мылом, и этот запах был более невинным, чем ее поведение.

– Так… совсем неплохо, – хихикнула она, отодвинувшись от меня и направляясь к груде сена, наполовину заполнявшей сарай.

– Сюда, – бросила она через плечо и забралась на плоскую вершину сеновала. Я медленно последовал за ней. Сидя на куче сена, я посмотрел вниз, на щетку, ведро и попону, на которые через открытую дверь падало солнце. Когда Филип был маленьким, он обожал играть на сеновале… Вот уж подходящий момент вспомнить о семье!

Пэтти лежала на спине в трех футах от меня. Ее широко раскрытые глаза блестели, рот изогнулся в странной улыбке. Глядя мне прямо в глаза, она медленно расстегнула серебряные пуговицы сверху вниз, намного ниже талии. Потом сделала легкое движение, и края платья разошлись. Под ним абсолютно ничего не было.

Я посмотрел на ее тело, перламутрово-розовое, стройное и очень соблазнительное. По нему пробежала дрожь предвкушения. Я снова перевел взгляд на ее лицо. Глаза были огромными и темными, а улыбка вдруг показалась мне жадной и порочной. И тут я увидел себя таким, каким должен был казаться ей, каким сам показался себе в зеркале в лондонском доме Октобера – наглым конюхом, чье лицо говорило о лживости и близком знакомстве с грязной стороной жизни. Тогда я понял ее улыбку.

Я повернулся к ней спиной и почувствовал, как меня затопила волна ярости.

– Застегните платье, – сказал я.

– Почему? Ты что же, все-таки импотент, малыш Дэнни?

– Застегнитесь, – повторил я. – Кончен бал.

Я соскользнул с сена и не оглядываясь пошел прочь. Схватив щетку и тихо ругаясь, я дал выход злости на самого себя, накинувшись на попону и скребя ее до ломоты в руках. Спустя немного времени я увидел, как она в застегнутом зеленом платье вышла из сарая, огляделась по сторонам и направилась к большой грязной луже у края бетонной площадки. Хорошенько вымазав в ней туфли, она, как обиженный ребенок, подошла к только что вычесанной мной попоне и тщательно вытерла об нее грязные ноги. Потом посмотрела на меня без всякого выражения.

– Ты еще пожалеешь, Дэнни, малыш, – просто сказала она и неторопливо удалилась. Ее каштановые волосы слегка покачивались над зеленым твидовым платьем.

Я снова почистил попону. Зачем я поцеловал ее? Зачем после этого поцелуя, когда мне все уже стало ясно, я все-таки полез за ней на это сено? Почему я такой тупой, похотливый идиот? Меня охватило бесполезное отчаяние. Не обязательно принимать приглашение на обед, даже если тебе понравился аперитив. Но уж если принял приглашение, нельзя так грубо отвергать то, что предлагают. Она имеет полное право сердиться.

А у меня есть все основания чувствовать себя кретином. Девять лет я был отцом двум девочкам, одна из которых была почти ровесницей Пэтти. Когда они были маленькими, я учил их отказываться от предложений подвезти на машине, а когда подросли, предостерегал от более хитрых ловушек. И вот я оказался по другую сторону баррикады.

Я испытывал жестокое чувство вины перед Октобером, ведь бессмысленно было бы отрицать, что я намеревался сделать то, чего хотела от меня Пэтти.

Глава 7

На следующее утро на моей лошади каталась Элинор, Пэтти же, видимо, предложившая сестре обмен, демонстративно не смотрела в мою сторону.

Элинор, чьи серебристые волосы были защищены от ветра темным шарфом, теплой улыбкой поблагодарила меня и уехала во главе цепочки вместе с сестрой. Однако, вернувшись с тренировки, она завела лошадь в стойло и сделала половину моей работы, пока я занимался Спаркинг Плагом. Я не знал, что она делает, пока не вошел в конюшню, и был страшно удивлен, так как привык, что Пэтти запирает лошадь в стойле нерасседланной и грязной.

– Сходите за сеном и водой, – сказала она, – а я уж закончу ее чистить, раз начала.

Я унес седло и упряжь и вернулся с водой и сеном. Элинор закончила расчесывать лошади гриву, а я накрыл ее попоной и застегнул ремень под брюхом. Элинор подождала, пока я набросал на пол сена, чтобы сделать удобную подстилку, и запер дверь.

– Спасибо, – сказал я. – Большое вам спасибо.

Она слегка улыбнулась.

– Мне это доставляет удовольствие. Честное слово. Я люблю лошадей, особенно скаковых – они такие изящные, такие быстрые и красивые.

– Да, – согласился я.

Мы вместе шли по двору – она к воротам, а я к коттеджу у ворот.

– Они так отличаются от того, чем я занимаюсь всю неделю, – продолжала она.

– А чем вы занимаетесь всю неделю?

– Учусь. В Даремском университете.

Появившаяся на ее лице улыбка явно предназначалась не мне, просто она вдруг вспомнила что-то очень личное. Я подумал, что при близком знакомстве в Элинор можно найти нечто большее, нежели только хорошие манеры.

– А вы удивительно хорошо ездите верхом, – вдруг заметила она. – Я слышала утром, как мистер Инскип говорил папе, что стоит получить для вас лицензию. Вам никогда не хотелось участвовать в скачках?

– Если бы я только мог! – с жаром произнес я, не подумав.

– Так почему бы нет?

– Дело в том, что… может быть, я скоро уеду отсюда.

– Какая жалость.

Она была вежлива, не более того. Мы поравнялись с коттеджем. Дружески улыбнувшись мне, она не останавливаясь прошла к воротам, миновала их и скрылась из виду. Мне пришло в голову, что было бы жаль никогда больше ее не увидеть.

Лошадиный фургон вернулся с соревнований, привезя победителя, а также третье и последнее места, и я залез в кабину и еще раз заглянул в карту. Мне нужно было найти деревню, где жил мистер Пол Эдамс, и в конце концов это мне удалось. Когда до меня дошло все значение моей находки, я был ошеломлен. Кажется, я обнаружил еще одно место, где можно поискать работу.

Я вернулся в коттедж, в уютную кухню миссис Оллнат, съел приготовленную миссис Оллнат вкуснейшую яичницу с жареной картошкой, хлеб с маслом и сладкий пирог, всю ночь крепко проспал на продавленном матрасе миссис Оллнат, а утром принял роскошную ванну в ее сверкающей чистотой ванной комнате. А на следующий день отправился вверх по реке на свидание с Октобером, готовый наконец рассказать ему нечто важное.

Он встретил меня с каменным лицом и, прежде чем я успел произнести хоть слово, сильно ударил прямо в челюсть. Это был хороший крепкий боксерский удар, нанесенный от пояса, и заметил я его слишком поздно.

– Черт, за что это? – спросил я, проведя языком по зубам и убедившись, что, к счастью, ни один не сломан.

Он пристально посмотрел на меня.

– Пэтти рассказала мне… – начал он и остановился, не в силах продолжать.

– А-а, – без выражения произнес я.

– Да, а-а! – Он яростно передразнил меня.

Его дыхание было тяжелым, и я решил, что он собирается снова ударить меня. Я сунул руки в карманы, он же стоял, сжимая и разжимая кулаки.

– А что именно рассказала вам Пэтти?

– Все. – Его гнев был почти осязаем. – Сегодня утром она пришла ко мне в слезах… рассказала, как вы заставили ее пойти в сарай с сеном… и не отпускали, пока она не стала отбиваться… Она рассказала, о тех… гадостях, которые вы себе позволяли… и что вы принудили ее… силой… – Этого он не мог произнести.

Я был потрясен.

– Этого не было! – с горечью воскликнул я. – Ничего подобного я не делал. Я поцеловал ее… и все. Она придумывает.

– Она не могла придумать такое, со всеми этими подробностями… Раз она знает такие вещи, значит, они с ней произошли.

Я открыл рот и снова закрыл его. Произошли, это уж точно. Где-то, с кем-то, и не раз, причем при ее добровольном участии. Мне стало ясно, что до некоторой степени ее гнусная месть сойдет ей с рук, потому что есть вещи, которые невозможно сказать отцу девушки, особенно если хорошо к нему относишься.

Октобер со злостью продолжал:

– Никогда еще я так не ошибался в человеке. Я был уверен, что вы способны отвечать за свои поступки… или, по крайней мере, сдерживать себя. Не думал, что нарвусь на похотливого мерзавца, который за мои деньги – и мое расположение – посмеется за моей спиной, изнасиловав мою дочь.

Доля правды в его словах была, и это причиняло мне боль, а мое раскаяние в глупом поведении ничего не искупало. Но мне все же надо было как-то защищаться, ведь на самом деле я ни за что не причинил бы зла его дочери, а кроме того, мне предстояло продолжать расследование. Я уже так далеко продвинулся, что не хотелось быть изгнанным с позором.

Я медленно проговорил:

– Я действительно ходил с Пэтти в сарай. И я действительно поцеловал ее. Один раз. Только один раз. После этого я до нее не дотронулся. В буквальном смысле не дотронулся ни до какой части ее тела – ни до руки, ни даже до платья… Больше ничего не было.

Он долго и внимательно смотрел на меня, пока его ярость не утихла, уступив место какой-то усталости. Через некоторое время он почти спокойно сказал:

– Кто-то из вас лжет. Я должен верить своей дочери. – В его голосе вдруг послышалась умоляющая интонация.

– Конечно. – Я посмотрел в дальний конец лощины. – Что ж… как бы то ни было, одна проблема решена.

– Какая проблема?

– Как сделать, чтобы меня отсюда выставили без рекомендации. Это было настолько далеко от его мыслей, что прошло несколько

секунд, пока он отреагировал, обратив на меня пронизывающий сощуренный взгляд, которого я не пытался избежать.

– Так вы намерены продолжать расследование?

– Если вы хотите.

– Да, я хочу, – тяжело произнес он после продолжительной паузы. – Тем более что вы уедете и не будете иметь возможности видеть Пэтти. Несмотря на мое личное мнение о вас, вы все еще наша единственная надежда на успех, и мне придется поставить интересы дела на первое место.

Он замолчал. Я представил себе довольно мрачную перспективу – заниматься своей и без того не слишком веселой работой для человека, который меня ненавидит. Но странно, мысль о том, чтобы выйти из игры, была мне еще более неприятна.

Наконец он сказал:

– Почему вы хотите уйти без рекомендации? Без нее вас не возьмут ни в одну из тех трех конюшен.

– Там, куда я собираюсь, мне понадобится только одна рекомендация – ее отсутствие.

– Чья же это конюшня?

– Хедли Хамбера.

– Хамбера! – В его голосе звучало хмурое недоверие. – Почему? Он плохой тренер, к тому же он не тренировал ни одну из интересующих нас лошадей. Зачем он вам понадобился?

– Он не тренировал ни одну из этих лошадей в тот момент, когда они побеждали, – согласился я, – но три из них прошли через его руки до того. Есть также некий П.Дж. Эдамс, которому в разное время принадлежали шесть лошадей. Если верить карте, Эдамс живет менее чем в десяти милях от Хамбера. Хамбер живет в Поссете, в Дареме, а Эдамс – в Теллбридже, около границы с Нортумберлендом. А это значит, что девять из одиннадцати лошадей провели некоторое время на этом маленьком участке Британских островов. Правда, долго они там не задерживались. Досье Транзистора и Радьярда менее подробны, чем остальные, но я уверен – если мы покопаемся в их прошлом, то обнаружим, что и они попадали ненадолго в руки Эдамса или Хамбера.

– Хорошо, но каким образом это могло повлиять на их результаты через месяцы или даже годы?

– Не знаю. Но собираюсь выяснить.

Наступила пауза.

– Ладно, – утомленно сказал он, – я объясню Инскипу, что вы уволены, потому что приставали к Патриции.

– Прекрасно.

Он холодно взглянул на меня.

– Вы можете посылать мне письменные отчеты, я не хочу больше вас видеть.

Я смотрел, как он быстро уходит вверх по лощине. Не знаю, поверил ли он в то, что сказала ему Пэтти; но точно знаю, что ему было необходимо поверить ей. Потому что правда была во много раз хуже. Какому отцу было бы приятно узнать, что его дочь лживая шлюха? А что до меня, то я, в общем-то, легко отделался: узнай я, что кто-то обидел Белинду или Хелен, убил бы на месте.

На следующий день после второй тренировки Инскип высказал мне все, что он обо мне думает, и не могу сказать, что я получил от этого удовольствие. Задав мне публичную головомойку посреди двора (при этом конюхи, сновавшие мимо нас с водой, сеном и развешанными ушами, ухмылялись с плохо скрываемым удовольствием), он отдал мне страховую карточку и справку об уплате налогов – путаница с неразборчивым корнуолльским адресом все еще продолжалась – и велел собирать вещи и убираться сию же минуту. Он предупредил меня, чтобы я не вздумал упоминать в качестве рекомендации его имя, поскольку лорд Октобер категорически запретил ему давать обо мне хорошие отзывы, и с этим решением он полностью согласен. Так как он увольнял меня без предупреждения, я получил недельное жалованье за вычетом доли миссис Оллнат, и на этом мы распрощались.

В маленькой спальне я упаковал свои вещи, похлопал на прощанье по кровати, на которой спал шесть недель, и спустился в кухню, где конюхи как раз обедали. Одиннадцать пар глаз обратились в мою сторону. В некоторых было презрение, в других удивление, кому-то было смешно. Но никто не жалел о моем уходе. Миссис Оллнат дала мне толстый сандвич с сыром, и я жевал его, спускаясь по холму в Слоу, чтобы попасть на двухчасовой автобус в Хэрроугейт.

А куда из Хэрроугейта?

Ни один нормальный конюх не пойдет сразу к Хамберу после такого приличного места, как конюшня Инскипа, даже если его оттуда выгнали. Чтобы не вызвать подозрений, надо скатываться вниз постепенно. Мне пришло в голову, что лучше всего было бы, если бы не я просил работу у Хамбера, а его старший конюх сам предложил ее мне. Этого не так уж трудно добиться – надо только появиться на всех скачках, в которых участвуют лошади Хамбера, и выглядеть с каждым разом все более и более потрепанным и готовым взяться за любую работу, и в один прекрасный день они проглотят наживку, ведь у них вечно не хватает рабочих рук.

Но сейчас мне нужна была крыша над головой. Пока я раздумывал об этом, автобус, подпрыгивая, вез меня в Хэрроугейт. Надо двигаться на северо-восток, поближе к Хамберу. В какой-нибудь большой город, где можно затеряться и где я смогу найти способ убивать время между скачками. С помощью карт и путеводителей, предоставленных мне хэрроугейтской публичной библиотекой, я остановил свой выбор на Ньюкасле, а благодаря сочувствию двух водителей грузовиков прибыл туда ранним вечером и поселился в гостинице на маленькой глухой улочке.

Комната была ужасная, с облезлыми стенами кофейного цвета, ободранным цветастым линолеумом, доживающим свой век на полу, твердым узким диваном и исцарапанной фанерной мебелью. Единственное, что делало ее сносной, это неожиданная чистота и сверкающая новенькая раковина в углу. Но в общем, надо признать, эта комната вполне соответствовала моему облику и моей цели.

Я пообедал в лавочке, торгующей рыбой и жареным картофелем, и пошел в кино, наслаждаясь тем, что мне не надо чистить трех лошадей и задумываться над каждым словом. Настроение мое значительно улучшилось от вновь обретенной свободы, и я даже смог забыть о неприятности с Октобером.

Утром я отослал ему заказной бандеролью вторые семьдесят пять фунтов, которые не отдал в воскресенье в лощине, приложив короткую официальную записку с объяснениями, почему я не сразу наймусь к Хамберу. С почты я отправился в контору букмекера и выписал из календаря все скачки на ближайший месяц. Было начало декабря, и я обнаружил, что до января на севере скачек практически не будет, что, с моей точки зрения, было чертовски некстати и означало пустую трату времени. После скачек в самом Ньюкасле в следующую субботу никаких соревнований к северу от Ноттингемшира не ожидается до Дня подарков [5], то есть больше двух недель.

Размышляя об этом неожиданном препятствии, я приступил к поискам приличного подержанного мотоцикла. Только ближе к вечеру мне удалось найти именно то, что я хотел – мощный «Нортон» с двигателем в 500 кубических сантиметров, ранее принадлежавший теперь уже одноногому молодому человеку, излишне увлекавшемуся скоростными прогулками по Грейт-Норт-роуд. Продавец со смаком посвятил меня в эти подробности, взял деньги и заверил, что машина все еще разгоняется до ста миль, как делать нечего. Я вежливо поблагодарил его и оставил мотоцикл в магазине, чтобы установить новый глушитель, а также руль и покрышки.

В Слоу отсутствие личного транспорта мне не особенно мешало, и вряд ли я стал бы так заботиться о своей подвижности в Поссете, если бы не навязчивая мысль о том, что может возникнуть ситуация, когда мне придется удаляться в спешке. Я не мог забыть журналиста Томми Стейплтона: между Хексамом и Йоркширом он исчез на девять часов, а появился уже мертвый. Между Хексамом и Йоркширом находится Поссет.

Первым человеком, которого я увидел на скачках в Ньюкасле четыре дня спустя, был тот самый черноусый субъект, который предложил мне постоянную работу шпиона в конюшне. Он скромно стоял в уголке у входа и беседовал с лопоухим парнем, которого позже я увидел с лошадью из знаменитой на всю страну скаковой конюшни. Со своего места я заметил, что черноусый передал парню белый конверт и получил взамен коричневый. Деньги в обмен на информацию, подумал я. Причем все дается так открыто, что кажется совершенно невинным.

Я пошел за черноусым, когда он, завершив свою сделку, направился к киоскам букмекеров в Таттерсоллз. Как и в прошлый раз, он, по-видимому, всего лишь изучал расценки на первый заезд; я же, как и в прошлый раз, поставил несколько шиллингов на фаворита на случай, если меня увидят. Обойдя всех букмекеров, он, однако, так и не сделал ставки, а вернулся обратно, к ограде, отделяющей загон от собственно круга. Здесь он как бы случайно остановился рядом с крашеной рыжеволосой женщиной в желтоватом леопардовом жакете и темно-серой юбке. Она повернулась к нему, и между ними завязалась беседа. Через некоторое время он достал из нагрудного кармана коричневый конверт и вложил его в программу скачек, а потом он и женщина незаметно обменялись программками. Он отошел от ограды, а она опустила программу с конвертом в большую блестящую черную сумочку и защелкнула замочек. Из своего укрытия за последним рядом букмекеров я видел, как она направилась к входу в клуб и вошла на площадку с надписью «Для членов клуба». Туда я не мог за ней последовать, но я поднялся на места для публики, откуда мог наблюдать за ней. Похоже, ее хорошо знали. Она несколько раз останавливалась и разговаривала с разными людьми – сгорбленным стариком в мягкой шляпе, жирным юнцом, который все время похлопывал ее по руке, двумя закутанными в соболя женщинами и группой из трех мужчин, которые громко смеялись и закрыли ее от меня, так что я не видел, передала ли она конверт кому-нибудь из них.

На круг легкой рысью выехали лошади, и толпа двинулась на трибуны смотреть заезды. Рыжеволосая женщина растворилась в публике на трибуне для членов клуба, приведя меня в отчаяние своим исчезновением. Состоялся заезд, и фаворит обошел всех на десяток корпусов. Толпа одобрительно зашумела. Все стали спускаться с трибун, я же остался на месте в надежде снова увидеть рыжую даму в леопардовом жакете.

И она действительно появилась. В одной руке у нее была сумочка, в другой – программа скачек. Снова остановившись, на этот раз возле низенького толстого человечка, она поговорила с ним и двинулась в сторону букмекеров, чьи киоски стояли вдоль перил, отделяющих Таттерсоллз от клуба, причем выбрала киоск, ближайший к трибунам, а значит, и ко мне. В первый раз я отчетливо видел ее лицо: она была моложе и проще, чем я ожидал, с большими промежутками между верхними зубами. Она сказала пронзительным металлическим голосом: – Я хочу рассчитаться, Биммо, дорогой. Открыв сумочку, она вынула коричневый конверт и вручила его маленькому человеку в очках, надпись на киоске которого гласила «Биммо Богнор (основан в 1920 году), Манчестер и Лондон». Мистер Биммо Богнор взял конверт, положил его в карман пиджака, и его сердечное «спасибо, крошка» донеслось до моих настороженных ушей.

Я спустился с трибуны и получил свои скромные выигрыши, размышляя о том, что хотя коричневый конверт, полученный Биммо Богнором, очень похож на коричневый конверт, переданный лопоухим парнем моему черноусому знакомцу, я не могу быть на сто процентов уверен в этом. Она могла отдать первый конверт любому из тех, с кем разговаривала, и вообще любому человеку на трибунах, когда я ее не видел, а потом просто-напросто честно расплатиться со своим букмекером.

Чтобы проверить цепочку, надо было послать по ней срочное сообщение – настолько срочное, чтобы исключить прогулки в толпе, оставив явную прямую связь между А и В, В и С. Спаркинг Плаг бежал в пятом заезде, поэтому придумать срочное сообщение не составляло труда, но чтобы найти черноусого в нужный момент, придется следить за ним весь день.

Он был человеком привычки, что играло мне на руку. Он всегда смотрел на звезды из одного и того же угла на трибунах, в перерывах дарил своим вниманием один и тот же бар и скромно стоял у выезда на круг, когда выводили лошадей. Ставок он не делал.

В соревнованиях принимали участие две лошади Хамбера – одна в третьем заезде, другая в последнем; но, хотя это и означало отсрочку осуществления моей основной цели, третий заезд я пропустил, не сделав попытки найти конюха. Вместо этого я незаметно последовал за черноусым. После четвертого заезда я вошел за ним в бар и сильно толкнул его под локоть, когда он начал пить. Полкружки пива выплеснулось на руку и потекло в рукав, он с проклятием обернулся и обнаружил мою физиономию в десяти дюймах от своей.

– Прошу прощения, – сказал я. – О, это вы! – Я вложил в свой голос столько удивления, сколько смог.

Он прищурился.

– Что ты тут делаешь? Спаркинг Плаг бежит в этом заезде.

– Я ушел от Инскипа, – нахмурился я.

– Туда, куда я тебе советовал? Отлично.

– Пока нет. С этим может быть небольшая задержка.

– Почему? Нет свободных мест?

– Не очень-то они разбегаются меня брать, раз меня выгнали от Инскипа.

– Что сделали? – резко спросил он.

– Выгнали от Инскипа.

– За что?

– Все из-за того, что Спаркинг Плаг проиграл на той неделе, после нашего с вами разговора… Они сказали, что не могут ничего доказать, но не желают меня больше видеть, и чтобы я убирался.

– Какая неудача, – сказал он, отходя от меня.

– Но последним посмеюсь все-таки я, – продолжал я, хихикнув и схватив его за руку. – Скажу тебе честно, черт возьми, последним посмеюсь я.

– Что ты хочешь этим сказать? – Он не скрывал своего презрения, но в глазах его был интерес.

– Сегодня Спаркинг Плаг тоже не выиграет, – заявил я. – Он не выиграет, потому что у него будет неладно с животом.

– Откуда ты знаешь?

– Я вымочил его соль в жидком парафине. Так что каждый день с понедельника он лизал слабительное. Ему будет не до скачек. И ни хрена он не выиграет. – Я рассмеялся.

Черноусый бросил на меня исполненный отвращения взгляд, отцепил мои пальцы от своего рукава и бросился вон из бара. Я тоже вышел, стараясь остаться незамеченным. Он примчался на площадку Таттерсоллз и встал там, лихорадочно озираясь по сторонам. Рыжеволосой женщины нигде не было видно, но она, должно быть, находилась где-то поблизости и наблюдала, потому что несколько минут спустя я увидел, как она торопливо идет к тому самому месту у ограды, где они встречались в первый раз. Там к ней немедленно присоединился черноусый. Он с жаром что-то говорил, она слушала и кивала, потом он с более спокойным видом отошел от нее, покинул Таттерсоллз и вернулся к демонстрационному кругу. Женщина подождала, пока он скроется из виду, после чего твердым шагом направилась на площадку «Для членов клуба», прошла вдоль загородки и остановилась возле Биммо Бог-нора. Он перегнулся через перила, и она с серьезным видом сказала что-то ему на ухо. Он закивал головой, она улыбнулась, и когда он повернулся, чтобы поговорить со своим помощником, я увидел на его лице такую же широкую улыбку.

Я не спеша прошел вдоль рядов букмекеров, изучая предлагаемые ставки. Спаркинг Плаг не был фаворитом из-за своего поражения на прошлых скачках, но никто не решался предложить больше, чем пять к одному. По этой расценке я поставил сорок фунтов – все полученное у Инскипа жалованье – на своего бывшего подопечного, выбрав для этой цели веселого, процветающего вида букмекера в последнем ряду.

Слоняясь в пределах слышимости от киоска мистера Биммо Богнора, я слышал, как он предлагает нескольким клиентам семь к одному против Спаркинг Плага, и увидел, как он загребает их денежки в полной уверенности, что расплачиваться ему не придется.

С довольной улыбкой я забрался на самую верхнюю трибуну и с наслаждением пронаблюдал, как Спаркинг Плаг не оставил даже мокрого места от своих соперников, блестяще преодолев все барьеры и на двадцать корпусов опередив всех на финише, причем проделав это с оскорбительной для остальных участников легкостью. Жаль, подумал я, что мне не удастся услышать мнение мистера Богнора о результате заезда.

Мой веселый букмекер без лишних слов вручил мне двести сорок Фунтов пятерками. Чтобы избежать встречи с черноусым и его возможной местью, я удалился на дешевые места в центре ипподрома и провел там двадцать томительных минут, после чего вернулся через порота для лошадей, когда участники последнего заезда выстроились ма старте, и проскользнул на трибуну для конюхов.

Старший конюх Хамбера стоял почти на самом верху трибуны. Я грубо протиснулся мимо него, сильно споткнувшись о его ноги.

– У тебя что, глаз нет? – сердито проворчал он, обратив на меня злобный взгляд.

– Прости, приятель. Мозоли замучили?

– Не твое собачье дело, – сказал он угрюмо. Теперь уж он меня не забудет, подумал я.

– Ты не знаешь, кто здесь старший конюх Мартина Дейвиса? – спросил я, грызя ноготь.

– Вон тот тип в красном шарфе. А тебе зачем?

– Ищу работу, – объяснил я и двинулся в указанном направлении, не дав ему времени открыть рот.

В сегодняшних скачках участвовала одна лошадь из конюшни Дейвиса. Я тихо спросил у человека в красном шарфе, привезли ли они двух лошадей, он покачал головой и ответил «нет».

Краем глаза я успел заметить, что этот отрицательный ответ не укрылся от внимания хамберовского старшего конюха. По моим расчетам, он должен был решить, что я спрашивал о работе и получил отказ. Удовлетворенный тем, что зерно попало в землю, посмотрел заезд (лошадь Хамбера пришла последней) и потихоньку покинул ипподром, пробравшись через ограду паддока, клубную автостоянку и благополучно избежав встречи с черноусым или мстительным Биммо Богнором.

Воскресенья, проведенного наполовину в мрачном гостиничном номере, наполовину на пустых улицах, оказалось достаточно, чтобы убедить меня в невозможности вынести две недели, слоняясь без дела по Ньюкаслу, да и мысль об одиноком Рождестве в комнате с облезлыми кофейными стенами меня не слишком привлекала. К тому же в моем поясе, где хранились остатки денег Октобера, теперь лежали еще и полученные от букмекера двести фунтов, и ни одна лошадь из конюшни Хамбера не участвовала в скачках раньше Дня подарков. Мне понадобилось не более десяти минут, чтобы решить, чем занять остающееся в моем распоряжении время.

В воскресенье вечером я написал Октоберу отчет о разведывательной службе Биммо Богнора, а в час ночи уже сидел в лондонском экспрессе. Понедельник я потратил на магазины, а к концу следующего дня, в цивилизованной одежде и с парой дорогих горных лыж, расписался в регистрационной книге маленькой комфортабельной гостиницы в заснеженной деревушке в Доломитах.

Эти две недели в Италии никак не отразились на результатах моей работы для Октобера, но зато они заметно отразились на мне. Это был мой первый настоящий отпуск за все время, прошедшее со дня гибели моих родителей, первый по-настоящему бездумный, бесцельный, эгоистичный отдых за девять лет.

Я почувствовал себя моложе. Стремительные дни на снежных склонах и вечерние танцы с лыжными партнершами счистили с меня многолетний слой ответственности, и я наконец ощутил, что мне двадцать семь лет, а не пятьдесят, и что я молодой человек, а не отец семейства. Процесс освобождения от невыносимого груза, который начался с отъездом из Австралии и подспудно продолжался в те недели, что я провел у Инскипа, внезапно завершился.

Кроме этого, я получил еще и премию в виде девушки-портье в моей гостинице – сияющего создания с приятно округлыми формами, чьи темные глаза загорелись, как только она меня увидела, и которая после чисто символических уговоров стала проводить часть своих ночных дежурств в моей постели. Она называла меня своей рождественской коробкой конфет и утверждала, что я самый удачный и довольный жизнью любовник из всех, с кем она встречалась за много лет, и что ей со мной хорошо. Наверное, она была куда менее разборчива в связях, чем Пэтти, но ее натура была более цельной, поэтому с ней я испытывал не стыд, а упоение.

В день моего отъезда, когда я подарил ей золотой браслет, она поцеловала меня и попросила не приезжать больше, потому что второй раз так же хорошо не бывает. Эта девушка была поистине подарком судьбы для одинокого мужчины!

Я прилетел обратно в Англию рождественским вечером, мое умственное и физическое состояние было лучше, чем когда-либо, и я был готов к самому худшему, чего только можно было ожидать от Хамбера. Что, как выяснилось впоследствии, было очень кстати.

Глава 8

В День подарков в Стаффорде одна из лошадей в первом, аукционном, заезде, шедшая четвертой после последнего барьера, сбросила жокея, сломала ограждение и помчалась по заросшему травой центру круга.

Конюх, стоявший рядом со мной на продуваемых сквозняком ступеньках за весовой, с проклятиями ринулся ловить ее. Но лошадь, как обезумевшая, носилась по всему ипподрому, и конюху, тренеру и десяти добровольным помощникам понадобилось четверть часа, чтобы остановить ее. Я наблюдал, как они с встревоженными лицами вывели опозорившееся животное с круга и провели мимо меня в конюшню ипподрома. Несчастное создание побелело, покрылось потом и было явно не в себе: его ноздри и морда были в пене, тело дрожало, уши прижались к голове, и он, похоже, способен был лягнуть любого, кто подошел бы поближе.

Его имя, как я выяснил из программы скачек, было Супермен. Он не входил в число одиннадцати лошадей, которыми я занимался, но его разгоряченный вид и безумное поведение в сочетании с фактом, что неприятность произошла на аукционных скачках в Стаффорде, говорили о том, что это двенадцатый случай в серии. Но двенадцатый раз оказался неудачным. Беккет был прав – эффект этого допинга трудно было спутать с чем-либо другим. Я никогда раньше не видел лошадь в таком состоянии – описания «возбужденных победителей» в газетных вырезках были очевидным преуменьшением. По-видимому, Супермену либо дали слишком большую дозу, либо он чрезмерно отреагировал на обычную.

Ни Октобер, ни Беккет, ни Маклсфилд в Стаффорде не появились. Оставалось надеяться, что обещанные Октобером меры были приняты, несмотря на День подарков. Не мог же я, не выходя из роли, поинтересоваться, сделаны ли предварительные анализы на допинг, или потребовать, чтобы допросили жокея, проверили необычные ставки и исследовали шкуру лошади.

Супермен благополучно справился со всеми препятствиями, и этот факт склонял меня к мысли, что стимулянт применили, только когда он приближался к последнему барьеру, брал или только что взял его. Именно в этот момент он впал в бешенство и вместо того, чтобы ускориться, скинул жокея и убежал. Именно здесь к нему применили средство, которое должно было придать ему сил для рывка на последних четырехстах ярдах, длинной финишной прямой, дающей время и место для обгона лидеров.

Единственным человеком на ипподроме, с которым я мог без опаски поговорить, был конюх Супермена, но, судя по состоянию лошади, скоро он из конюшни не выйдет. Тем временем можно было предпринять кое-какие шаги к тому, чтобы получить работу у Хамбера.

Я явился на скачки с нечесаными волосами, в грязных ботинках, ворот кожаной куртки был поднят, руки в карманах, на лице подавленное выражение. Короче, мой вид говорил о последней ступени падения.

Надо сказать, я не испытал особого удовольствия, переодеваясь утром в одежду конюха. Свитера пахли лошадьми, узкие дешевые штаны казались грязными, белье было серым от плохой стирки, а джинсы забрызганы глиной и навозом. Я не отправил все это в стирку, поскольку боялся, что не смогу получить обратно в рождественский вечер, но теперь, несмотря на отвращение, ничуть об этом не жалел – такая одежда придавала мне вид вконец опустившегося человека.

Переодевшись и побрившись в туалете аэровокзала Вест Кенсингтон, я оставил лыжи и сумку с одеждой в камере хранения на вокзале Юстон, беспокойно проспал пару часов на жесткой скамейке, позавтракал бутербродами и кофе из автомата и сел на поезд, идущий в Стаффорд. Если так пойдет дальше, подумал я, у меня по всему Лондону будет распихана куча барахла, потому что ни на пути в Италию, ни на обратном пути я не стал заходить в лондонский дом Октобера, чтобы забрать оставленные там вещи. Мне не хотелось видеться с Октобером. Он нравился мне, и было бы неприятно снова столкнуться с его явной враждебностью.

Хамбер привез в Стаффорд только одну лошадь – задрипанного стипльчезера, который бежал в четвертом заезде. Я привалился к ограде и смотрел, как его старший конюх седлает лошадь, а сам Хамбер, опершись на свою узловатую палку, дает ему указания. Я хотел разглядеть его поближе, и то, что я увидел, с одной стороны, обнадеживало, поскольку говорило о его способности на всякую гадость, с другой стороны, отбивало всякую охоту с ним связываться, а в особенности – попадать к нему в подчинение.

Его крупное тело было облачено в прекрасно скроенное короткое пальто из верблюжьей шерсти, из-под которого виднелись темные брюки и превосходные туфли. На его голове был котелок, надетый очень прямо, на руках – чистые перчатки из светлой свиной кожи. Лицо у него было большое, но не пухлое, а жесткое. Неулыбающиеся складки от носа к подбородку придавали ему выражение холодного упрямства.

Он стоял совершенно спокойно, не делая лишних суетливых движений – полная противоположность Инскипу, который вечно ходил вокруг лошади, проверял ремни и пряжки, дергал и похлопывал седло, ощупывал ноги, снова и снова убеждаясь, что все в порядке.

В случае с Хамбером нервничал державший лошадь конюх. Пожалуй, можно было даже сказать, что он боится. Он бросал на Хамбера настороженные взгляды испуганного животного и старался держаться вне его поля зрения, стоя с противоположной стороны лошади. Это был тощий, оборванный мальчишка лет шестнадцати, с лицом, туповатым почти до дебильности.

Старший разъездной конюх, человек средних лет с большим носом и недружелюбным выражением лица, неторопливо закрепил седло и кивком велел конюху вывести лошадь на демонстрационный круг. Хамбер пошел следом. Он слегка прихрамывал, хоть и опирался на трость, и двигался прямо вперед, как танк, ожидая, что все будут уступать ему дорогу.

Я переместился к ограде демонстрационного круга вслед за Хамбером и увидел, как он отдает распоряжения жокею, с вполне оправданным унынием взиравшему на предложенное ему четвероногое. Не Хамбер, а старший конюх подсадил жокея, поднял и унес попону, которой была накрыта лошадь. Я встал поближе к нему на трибуне для конюхов, огляделся и сделал попытку занять денег у незнакомого парня. Хоть я и ожидал такой реакции, но все же вздохнул с облегчением, когда парень с негодованием отказал мне, причем сделал это достаточно громко, чтобы его услышал хамберовский старший конюх. Я сгорбился и подавил желание оглянуться и посмотреть, попала ли стрела в цель.

Лошадь Хамбера выбилась из сил на финишной прямой и пришла предпоследней, что, впрочем, никого не удивило.

Я нашел место у ворот конюшни, чтобы дождаться конюха, который привез Супермена, но он вышел только через полчаса, после пятого заезда. Как бы случайно оказавшись рядом с ним, я сказал: «Не завидую тебе, приятель, не хотел бы я иметь дело с такой бешеной лошадью». Он спросил, у кого я работаю, и услышав, что у Инскипа, расслабился и согласился, что после всей этой беготни в самый раз выпить чаю и кинуть что-нибудь в рот.

– Он что, всегда после скачки на таком взводе? – спросил я, уничтожив половину бутербродов с сыром.

– Да нет, обычно он устает как собака… Сегодня здесь вообще какой-то сумасшедший дом.

– То есть?

– Для начала у всех лошадей перед заездом взяли какие-то анализы. Я тебя спрашиваю: почему до? Обычно ведь берут после. Ты слышал когда-нибудь, чтобы анализы делали до заезда?

Я покачал головой.

– Теперь дальше. Старина Супер выделывал свои обычные фокусы – изображал, что он будет по меньшей мере одним из первых, чтобы потом скиснуть в самом конце. Глупая скотина, у него силенок не хватает. Ему проверяли сердце, но оно в порядке. Значит, пороху мало, точно. И вдруг на последнем барьере он вскидывает задние копыта, а потом дает стрекача, как будто за ним черти гонятся. Ты не видел? Он вообще нервный тип, это правда, но когда мы его сегодня поймали, он просто на стену лез. Наш старик страшно испугался. У лошади такой вид, как будто дело здесь нечисто, и он решил всех опередить и сделать анализ на допинг, чтобы его потом не обвинили в мошенничестве и не лишили его хреновой лицензии. Там пришли два ветеринара, пытались до него добраться… обхохочешься, ей-богу – старина Супер их чуть по стенке не размазал… так что пришлось вколоть ему какую-то хреновину, чтобы он поутих. Но как мы его теперь домой повезем, ума не приложу!

– Давно он у тебя? – сочувственно спросил я.

– С начала сезона, месяца так четыре. Я говорю, он нервный тип, но я его как раз успел приучить к себе. Господи, хоть бы он успокоился, пока действует этот чертов укол!

– А до тебя он у кого был? – как бы невзначай поинтересовался я.

– В прошлом году он был в маленькой конюшне в Девоне, у частного тренера… кажется, Бини. Ну да, точно, Бини. Он там начинал, но не очень-то успешно.

– Наверное, его неправильно объезжали, вот он и стал дерганым, – предположил я.

– Да нет, вот что странно. Я разговаривал с одним конюхом Бини, когда мы были в августе на скачках в Девоне… Так он сказал, что я, должно быть, говорю о другой лошади, потому что спокойнее Супермена не сыскать, с ним не было никаких проблем. И еще он сказал, что если Супермен нервничает, значит, с ним что-то случилось летом, после того как он уехал из их конюшни.

– А где он был летом? – спросил я, беря чашку с оранжевым чаем.

– Убей меня, не знаю. Наш старик купил его на аукционе в Аскоте – по-моему, задешево. Теперь он, как пить дать, постарается снова его сбыть, если после всей этой истории за него дадут хоть ломаный грош. Бедняга Супер… – Конюх печально уставился и чашку.

– Так ты думаешь, он сегодня взбеленился, потому что ему дали допинг?

– Я думаю, у него просто крыша поехала – свихнулся самым натуральным образом. Понимаешь, ведь дать ему допинг могли только я, старик и Чоки. Я не давал, старик тоже – он так гордится тем, что месяц назад стал старшим конюхом…

Мы допили чай и пошли смотреть шестой заезд, продолжая обсуждать происшествие с Суперменом, но больше ничего интересного я из конюха не вытянул.

Когда скачки закончились, я прошел полмили до центра Стаффорда и из телефонной будки отправил две одинаковые телеграммы Октоберу, в Лондон и в Слоу, поскольку не знал точно, где он находится. Телеграммы были такие: «Срочно нужна информация о Супермене, особенно куда его направили из конюшни Бини, вла-лельца лицензии, Девон, примерно в прошлом мае. Отвечайте до востребования, Ньюкасл-он-Таун».

Я провел этот вечер, так непохожий на вчерашний, наслаждаясь кошмарным мюзиклом в на три четверти пустом кинотеатре. Ночевал я в сомнительной гостинице, где меня оглядели с головы до ног и попросили деньги вперед. Я заплатил, размышляя о том, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к такому обращению. До сих пор я каждый раз внутренне вздрагивал, сталкиваясь с подобным свинством. Видимо, в Австралии я был настолько приучен к уважению окружающими моего достоинства, что не только не ценил этого, но даже не замечал. Теперь-то уж оценю, уныло думал я, поднимаясь за хозяйкой в неприветливую комнатушку и слушая лекцию, полную подозрений в мой адрес – не говорить, не пользоваться горячей водой после одиннадцати, не приводить женщин. На следующий день я с тоскливым и отчаявшимся видом слонялся вокруг старшего конюха Хамбера, а после соревнований поехал автобусом и поездом ночевать в Ньюкасл. Утром я забрал свой мотоцикл, оснащенный новым глушителем и всем прочим, и заехал на почту узнать, нет ли ответа от Октобера.

Служащий вручил мне письмо. Внутри была страничка машинописного текста без обращения и подписи: «Супермен родился и вырос в Ирландии. Дважды менял владельца, прежде чем попасть в Девон к Джону Бини. 3 мая был продан X. Хамберу из Поссета, графство Дарем. В июле Хамбер отправил его в Аскот, где нынешний тренер приобрел его за двести шестьдесят гиней.

Удовлетворительной информацией о вчерашних анализах в Стаффорде пока не располагаем: они еще не завершены, но вряд ли покажут допинг. Присутствовавший на ипподроме ветеринарный хирург, как и вы, убежден, что это очередной «джокер». Он произвел тщательный осмотр шкуры лошади, но не обнаружил никаких проколов, кроме оставленных его собственным шприцем при введении снотворного.

Накануне скачек Супермен был в нормальном состоянии. Жокей сообщил, что все было в порядке до последнего препятствия, когда с лошадью произошло нечто вроде конвульсии и она выбросила его из седла.

Дополнительное расследование показало, что Радьярд был четыре года назад приобретен П. Дж. Эдамсом и вскоре снова продан в Аскоте. Транзистор был куплен Эдамсом три года назад в Донкастере, три месяца спустя продан на распродаже в Нью-маркете.

Следствие, проведенное относительно тридцати пятифунтовых банкнот с последовательными номерами, выяснило, что они были выданы бирмингемским отделением «Барклейз Банка» некоему Льюису Гринфилду. Он отвечает вашему описанию человека, с которым вы имели дело в Слоу. Материала для возбуждения дела против Гринфилда и Т.Н. Тарлтона достаточно, но оно будет отсрочено до выполнения вами основной задачи.

Ваше сообщение о Биммо Богноре принято к сведению, но приобретение информации о лошадях, согласно закону, не является наказуемым деянием. О судебном преследовании пока что речи быть не может, но несколько тренеров были частным образом предупреждены о существовании системы шпионажа».

Я порвал письмо и выбросил его в корзину, снова сел на мотоцикл и погнал его в Кэттерик по дороге A1 [6]. Наслаждаясь скоростью, я с удовольствием обнаружил, что машина легка в управлении и из нее в самом деле можно выжать сто миль в час. В эту субботу в Кэттерике хамберовский старший конюх кинулся ко мне, как доверчивая рыба к наживке. Инскип прислал на соревнования двух лошадей, с одной из них приехал Пэдди, и я видел, как перед вторым заездом он серьезно толковал о чем-то с конюхом Хамбера на трибуне. Я испугался было, что Пэдди снизойдет до того, чтобы сказать обо мне что-нибудь хорошее, но мой волнения были напрасными. Он сам успокоил меня.

– Дурак ты, – сказал он, оглядев меня с нечесаной головы до нечищеных ботинок. – Теперь получай, что заслужил. Этот тип работает у Хамбера, он спросил меня, за что тебя вышибли от Инскипа, и я выложил ему всю правду, а не ерунду насчет того, что ты увивался за графской дочерью.

– Какую это правду? – удивленно спросил я. Его рот презрительно скривился.

– Ты же знаешь, люди болтают. Зачем держать язык на привязи, если есть что рассказать, правда? Или ты наделся, что Гритс не выложит мне, что в Челтенхеме ты надрался и облил помоями Инскипа? А в Бристоле ты говорил, что не прочь показать, в каком стойле какая лошадь стоит – об этом я тоже узнал. И с этим мерзавцем Соупи вы были два сапога пара. А потом мы все поставили на Спаркинг Плага, а он и метра не пробежал… Готов биться об заклад, это твоих рук дело. Вот я и сказал человеку Хамбера, что дурак он будет, если тебя возьмет. Ты паршивая овца, Дэн, и я думаю, тебе ни в одной конюшне не место, так я ему и сказал.

– Спасибо.

– Ездишь ты хорошо, – с отвращением произнес Пэдди, – этого у тебя не отнимешь. А толку-то? Тебя теперь не наймет ни одна приличная конюшня – это все равно что положить гнилое яблоко в ящик с хорошими.

– Это ты тоже сказал человеку Хамбера?

– Я сказал, что ни одна приличная конюшня тебя не возьмет, – кивнул он. – И поделом тебе. – Он повернулся ко мне спиной и зашагал прочь.

Я вздохнул и сказал себе, что должен быть счастлив, раз Пэдди считает меня таким негодяем.

Старший конюх Хамбера заговорил со мной в паддоке во время перерыва между двумя последними заездами.

– Эй, ты, – сказал он, схватив меня за руку, – я слышал, тебе нужна работа.

– Верно.

– Я мог бы подыскать тебе кое-что. Деньги хорошие – лучше, чем в других местах.

– У кого? – спросил я. – И сколько?

– Шестнадцать фунтов в неделю.

– Звучит неплохо, – признал я. – Где?

– Там, где я сам работаю. У мистера Хамбера, в Дареме.

– У Хамбера… – кисло повторил я.

– Тебе нужна работа, так? Конечно, если у тебя столько денег, что ты можешь и не работать, другое дело!

Он презрительным взглядом оценил мою непрезентабельную наружность.

– Работа мне нужна, – пробормотал я.

– Тогда в чем дело?

– Он может меня не взять, – с горечью проговорил я. – Как многие другие.

– Возьмет, если я замолвлю за тебя словечко – нам как раз сейчас нужен конюх. В следующую среду здесь опять будут скачки. Я поговорю с ним до этого, и если все будет в порядке, в среду мистер Хамбер сам скажет тебе, берет он тебя или нет.

– А почему не спросить его прямо сейчас? – сказал я.

– Нет. Жди до среды.

– Ладно, – неохотно согласился я. – Делать нечего.

Я мог прочитать его мысли: он был уверен, что к среде я еще оголодаю и буду готов на любую работу, а поэтому меня будут меньше пугать слухи о плохих условиях в его конюшне.

Все двести фунтов своего выигрыша и половину полученного у Инскипа жалованья я потратил на итальянское путешествие (и не жалел ни об одном пенни), а после уплаты за мотоцикл и грязные гостиницы от двухсот фунтов Октобера тоже почти ничего не осталось. Он больше не предлагал мне денег на расходы, а просить я не собирался. Но я рассудил, что остаток денег Инскипа я могу потратить по своему усмотрению, и они пошли на трехдневную поездку на мотоцикле в Эдинбург, где я бродил по улицам, любовался городом и ощутил себя необычным туристом в Шотландии.

Во вторник вечером, в разгар празднования наступающего Нового года, я бросил вызов метрдотелю ресторана «Л'Аперитиф», который, к его чести, держал себя с безукоризненной вежливостью, но прежде чем отвести меня к маленькому столику в углу, вполне резонно проверил, хватит ли у меня денег, чтобы расплатиться по счету. Не обращая внимания на шокированные взгляды лучше одетых посетителей, я не спеша ел великолепный сытный ужин, состоявший из омара, фаршированной утки, лимонного суфле, бри и бутылки «Шато Ловилль Леказ» 1948 года. Едва ли у Хамбера мне предложат что-нибудь подобное.

Распрощавшись таким экстравагантным образом со свободой, в первый день нового года я вернулся в Кэттерик и в наилучшем расположении духа нанялся в наихудшую конюшню в стране.

Глава 9

Слухи не отдавали должного Хедли Хамберу. Условия, в которых жили его конюхи, были столь нечеловеческими и столь методично разработанными, что не прошло и дня, как мне стало ясно – единственной их целью было не давать никому повода здесь задерживаться. Я выяснил, что только старший конюх и старший разъездной конюх, жившие в Поссете, проработали в конюшне больше трех месяцев, а средний срок, за который простой конюх успевал прийти к мысли, что шестнадцать фунтов в неделю не такие уж большие деньги, составлял от восьми до десяти недель.

Это означало, что никто из работников, за исключением двух старших конюхов, не знал, что произошло с Суперменом прошлым летом, поскольку никого из них здесь в то время еще не было. Осторожность подсказывала, что эти двое как раз и задержались в конюшне, потому что им известно, что в ней происходит, и что если я спрошу у них о Супермене, меня быстренько отправят вслед за Томми Стейплтоном.

Я слышал о запущенности и убожестве жилых помещений в некоторых конюшнях, но я знал также, что бывают конюхи, не заслуживающие ничего лучшего – те, которые разламывают и сжигают в печке стулья, чтобы не идти на двор за углем, или складывают грязную посуду в унитаз и спускают воду, чтобы помыть ее. Но даже если предположить, что у Хамбера работали самые подонки общества, то и тогда он обращался с ними по-свински.

В качестве спальни использовался сеновал над конюшней, где был слышен каждый удар копыта, каждое звяканье цепи, а сквозь трещины дощатого пола виднелись стойла. Снизу в эти трещины дощатого пола поднимался запах грязной соломы и ледяной сквозняк. Потолком служили непосредственно стропила и черепица крыши, а входом – лестница, приставленная к дыре в полу. В единственном окошке разбитое стекло было заклеено оберточной бумагой, не пропускавшей свет, зато пропускавшей холод.

Семь кроватей, составлявшие единственную обстановку сеновала, представляли собой каркасы из металлических трубок, на которые была туго натянута парусина. На каждой кровати полагалась одна подушка и два серых одеяла, но мне удалось заполучить их только ценой борьбы, поскольку они были захвачены соседями немедленно по отъезде моего предшественника. Ни наволочки, ни простынь, ни матрасов не было. Все ложились спать в одежде, чтобы было теплей, а на третий день моего пребывания здесь пошел снег.

Кухня внизу лестницы – единственное другое доступное конюхам помещение – была ничем иным, как крайним свободным стойлом конюшни. И так мало было сделано, чтобы приспособить ее к нуждам людей, что возникло сильное подозрение, не относятся ли к ним, как к животным. С оконца так и не были сняты решетки, а с наружной разбитой двери – засов. Голый цементный пол пересекали сточные желобки. Одна стена, из грубых досок, все еще хранила отпечатки копыт, три другие были кирпичными. Эта комната всегда была холодной, сырой и грязной, и хотя она, вероятно, свободно вмещала одну лошадь, семерым людям в ней было чересчур тесно.

Скудная обстановка состояла из грубых скамей вдоль двух стен, деревянного стола, изрядно побитой электроплиты, полки для посуды и старой мраморной подставки под умывальник, на которой стояли железный кувшин и таз, бывшие единственными умывальными принадлежностями, поскольку ванной не было вообще. Для остальных потребностей использовалась деревянная будка возле навозной кучи.

Пища, приготовленная неряшливой женщиной с вечно накрученными на бигуди волосами, не соответствовала даже уровню этого жалкого жилища.

Хамбер, нанявший меня равнодушным кивком головы, без малейшего интереса отнесся к моему появлению в конюшне, велел мне взять четырех лошадей и назвал номера их стойл. Имен лошадей мне никто не сказал. Старший конюх, у которого была всего одна лошадь, имел, по-видимому, очень мало власти, что отличалось от существующего в большинстве конюшен порядка. Здесь приказы отдавал лично Хамбер, он же следил за их исполнением.

Он был тираном, что проявлялось не столько в требованиях к качеству работы, сколько в ее количестве. В конюшне было около тридцати лошадей. Старший конюх имел на своем попечении одну, старший разъездной конюх, он же водитель фургона, – вообще ни одной. Таким образом, двадцать девять лошадей приходилось на семерых конюхов, которые должны были также поддерживать в приличном состоянии тренировочные площадки, ремонтировать и чистить все помещения и весь инвентарь. В дни проведения скачек, когда один или два человека отсутствовали, оставшимся зачастую приходилось заботиться о шести лошадях каждому. По сравнению с этим моя работа у Инскипа могла показаться отдыхом в санатории.

При малейших признаках отлынивания от работы Хамбер изобрел для провинившегося отвратительные мелкие наказания и злобно кричал, что он платит дополнительные деньги за дополнительную работу, а если кого-то это не устраивает, он может убираться. Здесь работали только люди, которых не нанимали в приличные места, так что, уходя отсюда, они вообще расставались со скаковым делом. И, разумеется, уносили с собой все, что им было известно. Расчет был исключительно точный.

Мои товарищи по этой чертовой дыре не отличались ни дружелюбием, ни располагающими характерами. Самым лучшим из них был тот мальчик-полуидиот, которого я видел в Стаффорде в День подарков. Его звали Джерри, и на его долю приходилась наибольшая доля физических наказаний, потому что тупостью и медлительностью он превосходил всех остальных.

Двое других уже успели посидеть в тюрьме, и их взгляды на жизнь заставляли вспоминать о Соупи Тарлтоне, как о первом ученике воскресной школы. Именно у одного из них, Джимми, мне пришлось отвоевывать свои одеяла, а у второго, коренастого крепыша Чарли, – подушку. Они были одного поля ягода: не говоря уже о постоянной готовности пустить в ход кулаки, эти парни отличались способностью в любую минуту наврать с три короба, вывернуться из любой неприятности и свалить все на кого-нибудь другого.

Реджи крал еду. Тощий, бледный, с дергающимся левым веком, он мог стянуть кусок хлеба с твоей тарелки своими длинными цепкими руками так быстро, что ты просто не успевал этого заметить. Таким образом я несколько раз лишался своей скудной порции, пока не поймал его за этим занятием. Но для меня так и осталось тайной, почему, умудряясь есть больше всех, он оставался самым худым.

Еще один из конюхов был глухим. Он флегматично рассказал мне своим монотонным невнятным голосом, что в этом виноват его отец, слишком часто бивший его по уху. Его звали Берт, он иногда мочился в постели, и поэтому от него омерзительно пахло.

Седьмой, Джеф, был здесь дольше всех, но даже спустя десять недель еще не заговаривал об увольнении. У него была манера украдкой оглядываться, а любое упоминание о тюрьме со стороны Джимми или Чарли расстраивало его чуть не до слез, из чего я заключил, что он совершил какое-то преступление и боялся разоблачения. Наверное, десять недель у Хамбера были лучше тюремного заключения, хотя я в этом не уверен.

Они все знали обо мне от старшего разъездного конюха, Джада Уилсона. Мою нечестность они восприняли как нечто само собой разумеющееся, но считали, что в истории с дочерью Октобера мне удалось дешево отделаться, и постоянно подсмеивались надо мной, отпуская похабные шуточки, которые, увы, слишком часто попадали в цель.

Их постоянная близость была для меня суровым испытанием, пища казалась тошнотворной, работа изматывающей, постель жесткой, холод невыносимым. Все это заставило меня понять, что моя жизнь в Австралии была легкой и приятной даже в те минуты, когда казалась мне тяжелой ношей.

До того как я попал к Хамберу, мне было непонятно, какой дурак может платить деньги откровенно бездарному тренеру, но постепенно мое недоумение рассеялось. Во-первых, сама по себе конюшня меня удивила. По внешнему виду лошадей можно было ожидать, что их окружает грязный песок, стойла со сломанными дверьми и облупившаяся краска. На самом же деле конюшня и двор выглядели аккуратными, чистыми и процветающими, причем поддерживались в таком состоянии руками конюхов, не знавших, что такое дневной отдых. Сверкающая витрина обходилась Хамберу всего-навсего в лишний галлон краски и беззастенчивое использование рабского труда.

Его обращение с владельцами лошадей, которые иногда наведывались в конюшню, было выдержано в солидной и убедительной манере, а взимаемая им плата, как я узнал впоследствии, была ниже, чем у других тренеров, что и привлекало к нему клиентов. К тому же не все лошади в конюшне были скаковыми – здесь было несколько охотничьих лошадей, за чье содержание он получал порядочные суммы денег, не утруждая себя выездкой.

От конюхов я узнал, что всего семь обитателей конюшни участвовали в соревнованиях в этом сезоне, но все семь – очень часто, примерно раз в десять дней, и среди них был один победитель, два вторых места и одно третье.

Из этих семи лошадей мне не досталась ни одна. Моя четверка состояла из двух скаковых лошадей, принадлежавших, насколько я понял, самому Хамберу, и двух охотничьих. Обе скаковые лошади были гнедыми семилетками, у одной был отличный рот и плохая скорость, другая же неплохо брала тренировочные препятствия, но обладала упрямым характером. Я пристал к Кассу, старшему конюху, и он сказал мне их имена – Доббин и Сути. Таких странных для скаковых лошадей имен не оказалось ни в программах скачек, ни в хамберовском списке «тренируемых лошадей», и мне представлялось весьма вероятным, что Радьярд, Супермен, Чаркоул и все остальные провели недолгий период пребывания в этой конюшне под подобными ничего не говорящими псевдонимами.

Конюх, ушедший из скачек, никогда не догадается связать Доббина или Сути, за которыми он когда-то ухаживал, с Радьярдом, который будет принадлежать другому тренеру и выиграет скачки два года спустя. Но почему, почему он их выиграет? Об этом я по-прежнему не имел ни малейшего понятия.

Холода наступили, продолжались и не собирались кончаться. Но предыдущая зима, по словам конюхов, была несравненно страшнее. Я вспомнил, что в прошлом январе и феврале жарился под летним солнцем. Интересно, как Белинда, Хелен и Филип провели каникулы? Что бы они подумали о моем грязном унизительном полусуществовании? А что подумали бы мои работники, увидев, как низко пал их хозяин? Эти мысли немало забавляли меня, они не только помогали коротать утомительные часы, но и не позволяли мне потерять свое внутреннее «я».

Шли дни, заполненные нудной тяжелой работой, и я начал сомневаться в том, что соображал, что делаю, когда ввязался в этот маскарад. Выражение моего лица, речь и жесты постоянно принимали участие в спектакле, изображая тупую грубость. Я работал спустя рукава. Но мало-помалу притворство становилось все легче. Может быть, если достаточно долго притворяться опустившимся мерзавцем, в конце концов им и станешь? А если непрерывно наступать на свое человеческое достоинство, то в один прекрасный день перестанешь замечать его отсутствие? Я надеялся, что подобные вопросы останутся для меня чисто академическими, и считал, что могу не слишком беспокоиться за себя, пока сохраняю способность иронически относиться к своему положению.

Моя уверенность, что через три месяца пребывания в конюшне работнику всячески дают понять, что ему лучше уволиться, полностью подтвердилась историей с Джефом Смитом.

Хамбер никогда не выезжал верхом со своими лошадьми – он приезжал на тренировку в автомобиле и возвращался в конюшню, когда там еще никого не было, чтобы проверить, выполнены ли все его приказания.

Однажды утром, вернувшись в конюшню со второй группой лошадей, мы увидели посреди двора Хамбера, излучавшего свое обычное неудовольствие.

– Ты, Смит, и ты, Роук, заведите лошадей в стойла и идите сюда.

Мы повиновались.

– Роук.

– Сэр.

– Ясли всех твоих четырех лошадей в омерзительном состоянии. Вычисти их.

– Слушаюсь, сэр.

– А чтобы в будущем ты был внимательнее, всю следующую неделю будешь вставать в полшестого.

– Сэр.

Я вздохнул про себя, хотя для меня это было самое терпимое из применяемых им мелких наказаний, поскольку мне было не так уж трудно рано встать. Это означало, что я буду час с лишним просто стоять посреди двора, ничего не делая, и мне будет темно, холодно и скучно. По-моему, он и сам спал мало. Окно его спальни выходило во двор, и он всегда знал, если кто-то не появлялся на улице до без двадцати шесть с фонариком в руках в доказательство своего присутствия.

– Теперь с тобой. – Он расчетливо посмотрел на Джефа. – Пол в седьмом номере покрыт коркой грязи. До обеда ты уберешь солому и отдраишь пол с дезинфицирующей жидкостью.

– Но, сэр, – неосторожно запротестовал. Джеф, – если я не успею к обеду, мне ничего не оставят.

– Об этом надо было думать раньше. И вовремя выполнять свои обязанности. Я плачу в полтора раза больше других тренеров и требую отдачи. Ты сделаешь так, как я сказал.

– Но, сэр, – взмолился Джеф, зная, что если он пропустит обед, его замучит голод, – нельзя ли сделать это после обеда?

Хамбер небрежно перехватил свою трость и, держа ее за нижний конец, размахнулся и изо всей силы ударил Джефа тяжелой ручкой по бедру. Джеф вскрикнул и стал тереть ногу.

– До обеда, – повторил Хамбер и удалился, опираясь на трость.

Джеф лишился своей доли водянистой полусырой тушеной баранины и, запыхавшись, прибежал в тот момент, когда последняя ложка пудинга из хлеба с жиром исчезала в бездонной пасти Чарли.

– Сукины дети! – завопил он. – Все вы чертовы сукины дети! Он терпел еще целую неделю. Ему пришлось вынести еще шесть ударов по разным частям тела, еще трижды пропустить обед, дважды завтрак и один раз ужин. Задолго до развязки он уже был в слезах, но не желал уходить.

Через пять дней Касс пришел в кухню во время завтрака и сказал Джефу:

– Боюсь, босс на тебя взъелся. Теперь тебе не удастся ему угодить. Лучшее, что ты можешь сделать – я говорю это только для твоей пользы, – это найти работу в другом месте. У босса иногда бывают такие заскоки, когда кто-нибудь из конюхов его раздражает, и тогда его не переубедить. Ты можешь вкалывать до посинения, все равно ему будет все не так. Тебе ведь не хочется, чтобы он все время колотил тебя? Я только хочу сказать – это все цветочки, и если ты останешься, то очень скоро убедишься, что я прав.

Но несмотря на это, прошло еще два дня, прежде чем Джеф нехотя собрал свой армейский рюкзак и убрался из конюшни подобру-поздорову.

Чахлый мальчишка явился на следующее утро ему на смену, но он продержался всего три дня, поскольку Джимми уже успел стянуть его одеяла, а у него не хватило сил отбить их обратно Он жалобно простонал две морозные ночи напролет и ушел, не дожидаясь третьей.

Утром следующего дня, перед завтраком, и сам Джимми получил удар палкой. Он опоздал к завтраку и с проклятиями выхватил кусок хлеба из рук Джерри.

– Где мой хренов завтрак? Разумеется, мы его съели.

– Ладно, – сказал он, оглядев нас, – можете заодно заняться и моими лошадьми, чтоб они провалились! А я сматываюсь. На хрена мне тут торчать – хуже, чем срок тянуть. Уж я-то не буду сидеть и ждать, чтобы меня взгрели еще раз, можете не сомневаться.

Реджи сказал:

– Почему ты не пожалуешься?

– Кому?

– Ну… в полицию.

– Ты спятил? – Джимми был изумлен. – Ну ты и козел! Значит, я пойду в полицейский участок и скажу, что хочу пожаловаться на своего хозяина – он, дескать, ударил меня тростью? Для начала они здорово повеселятся. Похохочут до упаду. А что потом? Допустим, они заявятся сюда и спросят у Касса, не обращаются ли здесь с кем-нибудь плохо. А Кассу совсем не хочется расставаться с тепленьким местечком. И он скажет – нет, ничего такого я не видал. Мистер Хамбер такой милый добрый джентльмен, у него золотое сердце, а чего можно ждать от бывшего уголовника, кроме вранья? Не смеши меня. Я сматываюсь, и если у вас еще не все мозги отсохли, вы здесь тоже не задержитесь.

Никто, однако, не последовал его совету. От Чарли я узнал, что Джимми пробыл здесь на три недели дольше него, то есть одиннадцать недель.

Когда Джимми с вызывающим видом удалился, я всерьез задумался о своих перспективах. Одиннадцать недель, самое большее двенадцать, и Хамбер начнет пускать в ход палку. Я здесь уже три недели, значит, у меня есть еще максимум девять, чтобы выяснить, какой же все-таки допинг он применяет. Я, конечно, мог бы попробовать продержаться столько же, сколько Джеф, но если я не раскрою метод Хамбера до того, как он примется меня выживать, едва ли у меня будет шанс достичь успеха, когда он приступит к делу.

Уже три недели, подумал я, а мне не удалось узнать ничего, кроме того, что я хочу как можно скорее выбраться отсюда.

Места Джефа и Джимми заняли два новых конюха – высокий парень по имени Ленни, который побывал в борстале [7] и гордился этим, и Сесил, хронический алкоголик лет тридцати пяти.

По его словам, его вышибли уже из половины английских конюшен, так как он не мог расстаться с бутылкой. Не знаю, где ему удавалось добывать спиртное и как он его прятал, но каждый день к четырем часам он бывал на три четверти пьян, а каждую ночь храпел в мертвецком оцепенении.

Жизнь, если ее можно так назвать, тем временем продолжалась. У каждого из работников, похоже, была веская причина стремиться заработать побольше. Ленни должен был выплачивать деньги, украденные им у другого хозяина, у Чарли где-то была жена, которой он платил алименты, Сесил пил, Реджи копил деньги, а жалованье Джерри Хамбер отсылал прямо его родителям. Джерри гордился тем, что помогает им.

Я дал понять Джаду Уилсону и Кассу, что мне до зарезу нужны эти шестнадцать фунтов в неделю, потому что я задолжал за купленный в рассрочку мотоцикл. К тому же это давало мне отличный повод отлучаться в субботу днем на почту в Поссет.

Общественного транспорта, который соединял бы конюшню с Поссетом, большим поселком в полутора милях от нас, попросту не существовало. Касс и Джад Уилсон, хотя и имели машины, никогда никого не подвозили. Таким образом, мой мотоцикл был единственным доступным средством передвижения, но я, к постоянному неудовольствию конюхов, отказывался использовать его для вечерних поездок по заснеженной дороге в пивную. Поэтому мы практически никогда не бывали в Поссете, если не считать двух свободных часов в субботу днем и воскресных вечеров, когда менее длинный и тяжелый рабочий день оставлял людям силы отправиться в пивную пешком.

По субботам я снимал с мотоцикла толстый пластиковый чехол и ехал в Поссет с переполненным счастьем Джерри на заднем сиденье. Я всегда брал с собой простоватого Джерри, потому что бедняге всю неделю приходилось тяжелее всех, и вскоре у нас установился определенный распорядок. Первым делом мы шли на почту, где я отправлял вымышленный взнос за мотоцикл. На самом деле, пристроившись на краю стола, заваленного бланками телеграмм и обрывками розовой промокательной бумаги, я каждую неделю писал отчет для Октобера, предварительно убедившись, что никто из наших не заглядывает мне через плечо. Если я получал ответ, то читал его, рвал на мелкие кусочки и выбрасывал в корзину.

Джерри счел вполне естественным, что я провожу на почте как минимум четверть часа, и убивал это время в противоположном конце магазина, в отделе игрушек. Дважды он покупал там большой механический игрушечный автомобиль и играл с ним на полу спальни, пока тот не ломался; и обязательно каждую неделю он покупал детский комикс за четыре пенса, над которым удовлетворенно хихикал несколько дней. Читать он не умел, поэтому часто просил меня объяснить ему надписи к рисункам, и вскоре я близко познакомился со всеми приключениями обезьянки Микки и Флипа Маккоя.

Выйдя из здания почты, мы снова садились на мотоцикл и проезжали еще двести ярдов по улице, чтобы выпить чаю. Ритуал чаепития происходил в пустом квадратном кафе со стенами цвета маргарина, холодным освещением и грязными столами. В роли украшений здесь выступали плакаты с рекламой кока-колы, волосами мышиного цвета, уложенными на макушке в жидкую растрепанную прическу.

Но все это не имело значения. Мы с Джерри заказывали и с неописуемым удовольствием съедали гору телячьих отбивных, яичницы, раскисшей жареной картошки и ярко-зеленого горошка. Чарли и остальные конюхи занимались тем же самым за соседними столиками. Девица знала, откуда мы, и смотрела на нас сверху вниз – ведь ее отец был владельцем кафе.

На обратном пути мы с Джерри набивали карманы плитками шоколада, чтобы добавлять его к нашему скудному меню, и этого тайного запаса нам хватало ровно на столько времени, сколько требовалось Реджи, чтобы его обнаружить.

К пяти часам мы уже снова были в конюшне, мотоцикл в чехле, главное событие недели напоминало о себе лишь изжогой, а впереди нас ждали очередные тоскливые семь дней.

В этой жизни у меня было достаточно времени на размышления. Я часами выезжал лошадей по устланному соломой кругу на замерзшем поле, часами вычищал пыль из их шкур, часами убирал грязь из их конюшен и приносил им воду и сено, часами лежал мочью без сна, слушая удары копыт внизу и храп и бормотание, доносившиеся с соседних кроватей.

Снова и снова я мысленно перебирал все, что видел, слышал и читал с момента своего приезда в Англию, и самым важным фактом в этой цепи мне казался случай с Суперменом в Стаффорде: ему дали допинг, он был двенадцатым в серии, но не выиграл.

Я попробовал изменить последовательность: ему дали допинг и он не выиграл, а был ли он на самом деле двенадцатым в серии? Он мог быть тринадцатым, четырнадцатым… не исключено, что были и другие неудачные попытки.

В третье воскресенье, проведя у Хамбера около двух недель, я написал Октоберу письмо и попросил его найти газетную вырезку из папки Томми Стейплтона, где говорилось о лошади, которая взбесилась и убила женщину в паддоке на скачках в Картмеле. Я попросил его также проверить эту историю. Неделю спустя я уже читал его отпечатанный на машинке ответ.

«Олд Итониан, убитый в Картмеле, Ланкашир, в этом году накануне Троицы, провел ноябрь и декабрь прошлого года в кс нюшне Хамбера. Хамбер приобрел его на аукционных скачках снова продал в Лестере через семь недель.

Но: Олд Итониан взбесился на демонстрационном круге де начала скачек; он должен был бежать в гандикапе, а не аукционное заезде; в Картмеле короткая финишная прямая. Ни один из это фактов не вписывается в общую картину.

Анализы на допинг дали отрицательный результат.

Никто не смог объяснить причины его странного поведения».

Видимо, подумал я, у Томми Стейплтона были кое-какие соображения на этот счет, иначе он не вырезал бы эту заметку, но не был достаточно уверен, чтобы действовать без предварительной проверки. Проверка его и погубила. В этом больше не может быть сомнений.

Я разорвал письмо и повел Джерри в кафе, сильнее обычного ощущая дыхание опасности за своей спиной. Впрочем, это нс отбило у меня аппетит и не помешало насладиться единственный съедобным обедом за неделю.

Через несколько дней за ужином, пока Чарли не включил свой транзистор, чтобы послушать ежевечернюю программу поп-музыки из Люксембурга (которая мне даже стала нравиться), я воспользовался недолгим затишьем и завел разговор о скачках в Картмеле. Оказалось, что там бывал только пьяница Сесил.

– Теперь совсем не то, что раньше, – с тупым видом сказал; он, не заметив, как Реджи стянул у него ломоть хлеба с маргарином.

Глаза у Сесила были тусклые и водянистые, но, к счастью, задал свой вопрос как раз в нужный момент – это были те полчаса между туманным забытьём от дневной дозы и исчезновением для вечерней дозаправки, когда он бывал сравнительно разговорчив.

– А как было раньше? – подстегнул его я.

– Там ярмарка была. – Он икнул. – Ярмарка с каруселью качелями, и представлениями, и всяким таким. По праздничным дням, понимаешь? Единственные скачки, кроме Дерби, где можно было покачаться на качелях. Понятное дело, сейчас они все это убрали. Чтоб, значит, никому не развлечься. А что плохого-то ней было, в ярмарке?

– Подумаешь, ярмарка, – презрительно протянул Реджи, поглядывая на корку хлеба, неплотно зажатую в руке Джерри.

– Карманы чистить удобно, – с видом превосходства заме Ленни.

– Ага, – согласился Чарли, еще не решивший окончательно, достаточно ли пребывания в борстале, чтобы сделать Ленни подходящей компанией для человека, имеющего за плечами высшую школу.

– А? – сказал сбитый с толку Сесил.

– Чистить карманы. Воровать, – объяснил Ленни.

– А-а. Там еще были состязания гончих, но они и это прикрыли. А интересно было, это точно. Там, в Картмеле, можно было здорово развлечься, а теперь чертова скука, как везде. Как будто ты в Ньютон Эббот или еще где. Обычные скачки, как в любой другой день недели.

Он рыгнул.

– А что это за состязания гончих? – спросил я.

– Собачьи бега, – сказал он, глупо улыбаясь, – просто собачьи бега. Обычно там был один забег до и один после скачек, но теперь ни хрена там нет. Паразиты, вот они кто. Но все равно, – он победоносно ухмыльнулся, – если ты кое-что знаешь, можно и сейчас ставить на собак. Там теперь собачьи бега по утрам, на другом краю поселка, и если ты быстренько устроишь свою лошадь, го можешь успеть туда, чтобы сделать ставку.

– Собачьи бега? – недоверчиво переспросил Ленни. – Но собаки не бегают по дорожке для лошадей. Там даже электрического зайца нет.

Сесил повернул в его сторону плохо державшуюся голову.

– Для собачьих бегов и не надо дорожки, – сказал он серьезно, но не очень внятно. – Это вроде как охота по следу. Сначала пускают какого-нибудь парня с полным мешком анисового семени, или парафина, или другой хреновины в этом роде, и он таскает все это по холмам и везде… много миль. Ну, а потом спускают собак… и та, которая первая пробежит по следу и вернется, побеждает. В позапрошлом году кто-то выстрелил в ихнего фаворита через полмили после старта… Такая свалка началась… Но все равно попали-то не в фаворита, а в того, кто бежал за ним – паршивого аутсайдера без всяких шансов.

– Реджи съел мою корку, – печально сообщил Джерри.

– А в этом году ты тоже был в Картмеле? – спросил я.

– Нет, – с сожалением сказал Сесил. – Не был, врать не буду. А там, между прочим, женщину убили.

– Как? – с жадным интересом спросил Ленни.

– Какая-то хренова лошадь взбесилась в паддоке, перескочила через ограду демонстрационного круга и угодила прямиком на эту женщину, которая приехала приятно провести выходной день. На этих скачках бедняге не повезло, это уж точно. Я слыхал, от нее просто мокрое место осталось – лошадь ее растоптала, когда пыталась прорваться через толпу. Она, правда, далеко не убежала, но успела от души побрыкаться и сломать какому-то мужику ногу, пока притащили ветеринара и он ее усыпил. Говорят, взбесилась… Там мой приятель был, так он рассказывал, это было жуткое дело… та несчастная женщина была вся изодрана в клочья и истекла кровью прямо у него на глазах.

Ужасная история произвела подобающее впечатление на всех присутствующих, кроме Берта, поскольку он ее не слышал.

– Ну, – сказал Сесил, вставая, – мне пора немного прогуляться.

И он пошел немного прогуляться, по всей видимости, к тому месту, где была спрятана выпивка, поскольку не прошло и часа, как он вернулся и с трудом забрался вверх по лестнице, чтобы погрузиться в привычное забытье.

Глава 10

К концу четвертой недели ушел Реджи (жалуясь на голод), и через день-другой его заменил парнишка с нежным лицом, высоким голосом сообщивший, что его зовут Кеннет.

Для Хамбера я совершенно очевидно оставался всего лишь одним незначительным лицом в этом бесконечном человеческом потоке, а поскольку я мог спокойно действовать только до тех пор, пока дело обстояло именно так, я старался как можно меньше привлекать его внимание. Он приказывал, я подчинялся; он ругал и наказывал меня за невыполненную работу, но не больше, чем других.

Я уже мог с первого взгляда определить, в каком он настроении. Бывали дни, когда он, мрачнее тучи, молча наблюдал за первой и второй тренировками, а потом возвращался, чтобы проверить, не увиливает ли кто-нибудь от третьей, и тогда даже Касс ходил чуть ли не на цыпочках и открывал рот, только когда хозяин сам обращался к нему. Иногда, наоборот, Хамбер был чрезвычайно говорлив, но его слова всегда были так язвительны и грубы, что все предпочитали его молчание. Изредка случалось, что он был рассеян и не замечал наших промахов, и уж совсем редко у него бывал вид человека, довольного жизнью.

Он всегда был безупречно одет, как будто нарочно старался подчеркнуть разницу между собой и нами. Насколько я понял, одежда была главным предметом его гордости и заботы, но и его автомобиль – «бентли» последней модели – также свидетельствовал о богатстве. Там были телевизор на заднем сиденье, плюшевые чехлы, радиотелефон, меховые коврики, кондиционер и встроенный бар с подставкой для шести бутылок и двенадцати стаканов и набором хромированных штопоров, маленьких ломиков для льда и разнообразных блестящих предметов вроде палочек для размешивания напитков.

Я так хорошо знал его машину, потому что мне приходило«мыть ее каждый понедельник. По пятницам это делал Берт. Хамбер очень гордился своим автомобилем.

Во время длительных поездок за рулем этого символа благополучия сидела сестра Джада Уилсона Грейс – амазонка с грубым лицом. Она с привычной легкостью справлялась с управлением автомобилем, но не занималась его обслуживанием. Мне ни разу не пришлось с ней разговаривать: она приезжала из дому на велосипеде, выполняла свои шоферские обязанности и на велосипеде же уезжала обратно. Она часто бывала недовольна тем, как помыта машина, но свои замечания передавала мне и Берту через Джада.

Каждый раз, моя автомобиль, я заглядывал в каждую щелку, но Хамбер не был ни настолько любезен, ни настолько неосторожен, чтобы оставлять в перчаточном ящике шприцы или пузырьки со стимулянтом.

Целый месяц стояла морозная погода, и это не только причиняло лишние неудобства, но и задерживало расследование. Пока скачки не проводились, Хамбер не мог давать лошадям допинг, и у меня не было возможности выяснить, какие изменения вносились в распорядок, когда скачки должны были состояться на одном из пяти ипподромов с длинными финишными прямыми.

В довершение всего, Джад Уилсон и Касс вечно торчали в конюшне. Я хотел порыться в конторе Хамбера, кирпичном строении в дальнем конце двора, но это было слишком рискованно – один из них мог в любую минуту войти туда и меня застукать. Я прикинул, что мог бы сделать это, когда Хамбер и Джад Уилсон уедут на скачки: во время обеда Касс уйдет домой, а конюхи будут сидеть в кухне.

Ключ от конторы был у Касса, именно он отпирал ее утром и запирал вечером. Насколько я успел заметить, уходя обедать, он не закрывал дверь, и обычно контора была открыта в течение всего дня, кроме воскресений. Это могло означать, что Хамбер не держит там ничего, что могло бы его уличить. Но с другой стороны, там могло храниться нечто вполне невинное на первый взгляд, но опасное в руках человека, который понял бы смысл и значение находки.

Однако вероятность того, что я смогу распутать все дело с помощью беглого обыска незапертой конторы, была слишком мала, чтобы идти на крупный риск, и я принял решение подождать более благоприятного случая.

Оставался еще дом Хамбера – примыкающее к двору конюшни беленое здание, переделанное из жилья фермера. Пара тайных осмотров дома, сделанных, когда мне приходилось очищать от снега i адовые дорожки, показала, что он представляет собой сверхаккуратное, вылизанное, бездушное жилище, смахивающее на комнаты |» витринах магазинов – безличные и нежилые. Хамбер не был женат, и я не обнаружил во всем первом этаже дома ни одного уютного уголка, где он мог бы проводить вечера.

Заглядывая в окна, я не увидел ни письменного стола, ни сейфа, куда можно было бы запирать что-нибудь секретное. Но я все равно рассудил, что если я ничего не найду в конторе и проникновение туда сойдет мне с рук, я при первой же возможности нанесу визит в дом.

В среду вечером наконец началась оттепель, которая продолжалась в четверг и в пятницу, так что к субботе талый снег превратился в лужицы, и в конюшнях началось оживление, потому что возобновились скачки и охота.

В пятницу Касс предупредил меня, что владелец охотничьих лошадей требует, чтобы они были готовы к субботе, и после второй тренировки я вывел их из конюшни и погрузил в присланный за ними фургон.

Их хозяин стоял, опираясь на переднее крыло до блеска отполированного «ягуара». Его охотничьи сапоги сияли как солнце, кремовые брюки были безупречны, красная куртка сидела без единой морщинки. В руке он держал обтянутый кожей стек и похлопывал им по сапогу. Он был высокого роста, широкоплечий, лет сорока на вид и с противоположного конца двора казался симпатичным. Но, подойдя поближе, я разглядел на его лице выражение недовольства, а на коже – следы пьянства.

– Ты, – сказал он, указывая на меня стеком, – иди сюда.

Я подошел. У него были тяжелые веки и несколько фиолетовых прожилок на носу и щеках. Он глядел на меня свысока, с выражением скучающего превосходства. Во мне пять футов девять дюймов росту, в нем же оказалось дюйма на четыре больше, и он знал, как этим пользоваться!

– Тебе не поздоровится, если мои лошади устанут раньше, чем нужно. Им придется побегать, и они должны быть в хорошей форме.

В его голосе звенели те же нотки богатства и уверенности, что и в голосе Октобера.

– Они будут в форме, если снег позволит, – спокойна сказал я.

Его брови поползли вверх.

– Сэр, – добавил я.

– Дерзость вряд ли сослужит тебе хорошую службу.

– Простите, сэр, я не хотел. Он неприятно засмеялся.

– Я не сомневаюсь. Ведь найти другую работу не так-то просто, а? В будущем придерживай язык, когда разговариваешь со мной, если не хочешь нажить неприятностей.

– Слушаюсь, сэр.

– И если мои лошади в плохой форме, ты пожалеешь, что на свет родился.

За моим левым плечом появился Касс, на лице его было написано беспокойство.

– Все в порядке, сэр? – спросил он. – Роук сделал что-нибудь не так, мистер Эдамс?

Я чуть не подскочил. Мистер Эдамс! Пол Джеймс Эдамс, бывший владелец семи подозрительных лошадей?

– Это цыганское отродье хорошо смотрит за моими лошадьми? – оскорбительным тоном осведомился Эдамс.

– Он не хуже других, – успокаивающе сказал Касс.

– Не самая лучшая рекомендация! – Он злобно взглянул на меня. – Во время морозов тебе хорошо жилось. Слишком хорошо. Теперь, когда снова началась охота, тебе придется попотеть! А я не такой мягкий человек, как твой хозяин.

Я молчал. Он резко ударил стеком по сапогу.

– Ты слышал? Мне труднее угодить!

– Да, сэр, – пробормотал я.

Он разжал пальцы, и стек упал к его ногам.

– Подними, – приказал он.

Когда я нагнулся за стеком, он поставил мне на плечо ногу в сапоге и сильно толкнул меня, так что я потерял равновесие и растянулся на мокрой грязной земле.

Он улыбнулся с жестоким удовольствием.

– Встань, неуклюжая скотина, и подними трость.

Я поднялся на ноги, подобрал трость и протянул ему. Он выдернул ее из моей руки и сказал, глядя на Касса:

– Им надо показывать, что не потерпишь никаких глупостей. Унижать их как можно чаще. Этого, – он холодно оглядел меня с головы до ног, – надо проучить. Что вы предлагаете?

Касс в нерешительности посмотрел на меня. Я взглянул на Эдамса. Это уже было не смешно. Его серо-голубые глаза были странно тусклыми, как у пьяного, но он был совершенно трезв. Однажды я уже видел такие глаза у одного конюха, который у меня работал, и я знал, что это означает. Мне нужно было угадать, и угадать правильно с первого раза, любит ли он издеваться над слабыми или над сильными. Инстинктивно (возможно, видя его физическую силу и явное тщеславие) я догадался, что сокрушить слабого для него не слишком интересно. А стало быть, момент для демонстрации силы не самый подходящий. Я принял такой поникший и запуганный вид, на какой только был способен.

– Боже мой, – с отвращением произнес Эдамс. – Только взгляните на него! Перепугался до смерти. – Он нетерпеливо пожал плечами. – Вот что, Касс, найдите для него какую-нибудь бессмысленную грязную работу – например, чистить дорожки, – и пусть займется. Мне с ним возиться неинтересно. У него нет хребта, который можно было бы сломать. Лучше уж охотиться на лис – вот у кого и хитрость и мужество.

В эту минуту он увидел Хамбера, появившегося в дальнем конце двора, и сказал Кассу:

– Скажите мистеру Хамберу, что мне надо с ним поговорить. Когда Касс удалился, он повернулся ко мне.

– Где ты работал до этого?

– У мистера Инскипа, сэр.

– И он тебя выгнал?

– Да, сэр.

– За что?

– Я… э-э… – Я запнулся. Было просто нестерпимо рассказывать что-то о себе подобному типу. Но если он убедится, что я не соврал ему в мелочах, то потом проглотит самую наглую ложь.

– Отвечай, когда я тебя спрашиваю! – холодно проговорил Эдамс. – За что мистер Инскип тебя уволил?

Я сглотнул.

– Меня уволили за то, что я… э-э… приставал к дочери хозяина.

– Приставал к дочери… – повторил он. – Боже правый!

С бесстыдным удовольствием он отпустил грязную непристойность, которая попала прямо в точку. Увидев, что я поморщился, он расхохотался над моим явным замешательством.

Подошли Касс и Хамбер. Все еще смеясь, Эдамс повернулся к Хамберу и сказал:

– Вы знаете, за что этого молодца выставили от Инскипа?

– Да, – скучным голосом ответил Хамбер. – Он соблазнил дочь Октобера. – Этот предмет его не интересовал. – И еще там был какой-то фаворит, который пришел последним. Он об этом позаботился.

– Дочь Октобера! – в изумлении воскликнул Эдамс, и глаза его сузились. – Я думал, речь идет о дочери Инскипа. – Он небрежно, но больно ударил меня по уху. – Не пытайся меня обмануть!

– У мистера Инскипа нет дочери! – запротестовал я.

– И не огрызайся.

Его рука снова нанесла быстрый удар. В этом деле он был просто специалист – видимо, не отказывал себе в практике.

– Хедли, – обратился он к Хамберу, равнодушно взиравшему на этот односторонний обмен ударами, – если хотите, в понедельник я могу подвезти вас на скачки в Ноттингем. Я заеду за вами.

– Хорошо, – согласился Хамбер. Эдамс повернулся к Кассу.

– Не забудьте о наказании для этого трусливого Ромео. Надо немного охладить его пыл.

Касс подобострастно захихикал, и от его смеха у меня по шее побежали мурашки.

Эдамс спокойно сел в «ягуар», завел мотор и поехал следом за лошадиным фургоном.

Хамбер сказал:

– Я не хочу, чтобы Роук вышел из строя, Касс. Он должен быть в состоянии работать. Не переусердствуйте на этот раз.

И он захромал прочь, чтобы продолжить осмотр конюшни.

Касс посмотрел на меня, а я опустил глаза и не отрывал их от своей грязной промокшей одежды, прекрасно сознавая, что старший конюх относится к стану врагов, и не желая подвергаться риску и показывать ему свое лицо, на котором, кроме смирения и покорности, было написано еще кое-что. Он сказал:

– Мистер Эдамс не любит, когда ему перечат.

– Я ему не перечил.

– И еще он не любит, когда ему дерзят. Прикуси свой язык.

– A y него здесь есть еще лошади?

– Есть, – ответил Касс, – только тебя это не касается. Так вот, он велел мне наказать тебя, и он об этом не забудет. Обязательно потом проверит.

– Я ничего такого не сделал, – мрачно произнес я, по-прежнему не поднимая глаз. Интересно, черт возьми, что сказал бы об этом мой старший конюх, подумал я и чуть не рассмеялся.

– Тебе и не надо было ничего делать, – объяснил Касс. – Мистер Эдамс наказывает заранее, чтобы ты потом вел себя, как следует. В этом есть смысл. – Он фыркнул. – Облегчает жизнь, понимаешь?

– У него все лошади охотничьи? – спросил я.

– Нет, – ответил Касс, – но те, что у тебя, как раз охотничьи, и не забывай об этом. Он сам на них ездит и замечает, как у них расчесан каждый волосок на заднице.

– А с теми конюхами, которые ухаживают за другими его лошадьми, он обращается так же несправедливо?

– Я не слышал, чтобы Джерри жаловался. Мистер Эдамс не будет слишком доставать тебя, если ты будешь знать свое место и хорошо работать. Теперь о наказании…

А я уже надеялся, что он забыл!

– Придется тебе поползать на карачках и почистить бетонную дорожку вокруг двора. Начинай прямо сейчас. Можешь прерваться на обед, а потом продолжай до вечерней работы в конюшне.

Я стоял как поникшая тряпичная кукла, глядя в землю и борясь с неожиданно охватившим меня желанием взбунтоваться. Какого черта хочет от меня Октобер? Сколько я должен еще терпеть? Если бы он был здесь, в какой момент он бы сказал «хватит, это уж слишком, брось это дело»? Впрочем, учитывая его отношение ко мне, легко догадаться, что такой момент вряд ли наступил бы!

Касс сказал:

– В шкафу в сарае есть щетка. Действуй. – И он ушел.

Бетонные дорожки шириной в шесть футов шли по всему двору перед стойлами. В течение всего последнего месяца их очищали от снега, чтобы тележка с кормом могла беспрепятственно совершать свой путь от лошади к лошади; кроме того, как во всех современных конюшнях, включая конюшню Инскипа и мою собственную, с них постоянно сметали солому и землю. Но скрести их, стоя на коленях, в слякотный январский день было отвратительной, физически тяжелой, бессмысленной тратой времени. Это было нелепое и унизительное занятие.

Передо мной стоял четкий выбор – либо скрести дорожку, либо садиться на мотоцикл и уезжать. Говоря себе, что я получаю за это по меньшей мере десять тысяч фунтов, я принялся тереть. Касс весь день торчал во дворе и следил, чтобы я не отдыхал.

Конюхи, целый день потешавшиеся над моим незавидным положением, вернувшись из Поссета, взялись за вечернюю работу в стойлах и позаботились о том, чтобы дорожки закончили этот день в еще более грязном виде, чем начали его. На это мне было наплевать, но лошади Эдамса вернулись покрытые таким слоем грязи и пота, что мне пришлось чистить их часа два, поскольку к концу дня мои мышцы дрожали от усталости.

А потом, в довершение всего, вернулся Эдамс. Он вкатил во двор на своем «ягуаре», вылез из него и, побеседовав с Кассом, который кивал и показывал рукой на дорожки, неторопливо направился к стойлу, где я еще трудился над его вороной лошадью.

Остановившись в дверях, он с презрением посмотрел на меня сверху вниз. А я посмотрел на него. Он был великолепно элегантен в темно-синем костюме в тонкую полоску, белой рубашке и серебристо-сером галстуке. Его лицо было свежим, волосы тщательно причесанными, руки белыми и чистыми. Я представил себе, как после охоты он вернулся домой, принял горячую ванну, переоделся, налил себе стаканчик… Я уже месяц не принимал ванну и вряд ли смогу это сделать, оставаясь у Хамбера. Я почувствовал себя немытым, голодным и страшно уставшим. Мне очень захотелось, чтобы он ушел и оставил меня в покое. Но не тут-то было.

Он сделал шаг в стойло и взглянул на толстую корку грязи, все еще покрывавшую задние ноги лошади.

– Ты медленно работаешь, – заметил он.

– Да, сэр.

– Эта лошадь должна была вернуться три часа назад. Чем же; ты занимался?

– Другими тремя лошадьми, сэр.

– Сначала надо было почистить моих.

– Надо было подождать, пока высохнет грязь, сэр. Ее нельзя счистить, когда она влажная.

– Сегодня утром я уже сказал тебе, чтобы ты не огрызался.

Его рука ударила меня по тому же уху, что и утром. Он слегка улыбался, наслаждаясь. Чего никак нельзя было сказать обо мне. Попробовав, так сказать, крови и войдя во вкус, он вдруг ухватил меня за свитер, прижал к стене и дважды ударил по лицу – слева и справа. При этом он все так же улыбался.

Больше всего мне хотелось ударить его коленом в пах и кулаком в живот, устоять против этого искушения было трудно. Я знал, что для вящего правдоподобия мне нужно громко заорать и взмолиться о пощаде, но этого я сделать все-таки не смог. Тогда, решив продемонстрировать жестами то, чего я не выразил словами, я поднял руки и закрыл ими голову. Он засмеялся и отпустил меня. Я съехал на одно колено и скорчился у стены.

– Да ты настоящий трус, несмотря на весь свой живописный вид!

Я не шевелился и молчал. Его желание издеваться надо мной исчезло так же внезапно, как и появилось.

– Ну, вставай, вставай, – раздраженно сказал он. – Ничего страшного я с тобой не сделал, ты этого не стоишь. Вставай и заканчивай работу. Сделай все, как следует, а не то тебе опять придется скрести дорожки.

Он вышел из стойла и пошел прочь по двору. Поднявшись, я прислонился к косяку двери и с ненавистью смотрел, как он идет по дорожке к дому Хамбера. Там его наверняка ждет хороший обед. Кресло. Огонь в камине. Стакан бренди. Приятель, с которым можно поболтать… Подавленно вздохнув, я вернулся к осточертевшей мне работе и принялся счищать с лошади грязь.

Вскоре после ужина, который состоял из черствого хлеба с сыром и сопровождался грубыми шутками по поводу моего сегодняшнего занятия и подробными описаниями замечательного обеда в Поссете, я почувствовал, что сыт по горло. Взобравшись по лестнице в спальню, я сел на кровать. Здесь было холодно. Я был сыт выше, чем по горло, пинками и унижениями. Все, что мне надо было сделать, это выйти во двор, снять чехол с мотоцикла и вернуться к цивилизации. Чтобы не испытывать угрызений совести, я мог вернуть Октоберу большую часть денег и напомнить ему, что я выполнил как минимум половину своей работы.

Я сидел на кровати и уже представлял, как буду ехать на мотоцикле. Подальше отсюда. Сидел, но почему-то не ехал.

В конце концов я осознал, что вздыхаю. Я прекрасно знал, что останусь здесь, даже если мне придется чистить эти чертовы дорожки каждый день. Во-первых, сбежав отсюда, я уже не найду себе приличного места, а во-вторых, мне было совершенно ясно, что именно в безжалостных руках мистера Эдамса находится репутация британского скакового спорта и что от репутации этой того и гляди останутся рожки да ножки. Именно этого человека мне надо было одолеть. И вряд ли стоило отказываться от борьбы только потому, что первая встреча с ним была неприятной.

Перестав быть только именем на бумаге, обретя плоть и кровь, Эдамс оказался даже опаснее, чем Хамбер. Хамбер был просто грубым, жадным, тщеславным человеком с тяжелым характером, он бил своих работников только для того, чтобы заставить их уволиться. Эдамс же получал удовольствие, причиняя другому боль. Под блестящей оболочкой светскости – не очень глубоко, надо заметить – угадывался жестокий дикарь. Видимо, Хамбер был силой, а Эдамс мозгом их союза. Он был более сложным и страшным противником. С Хамбером я чувствовал себя на равных. Эдамс вселял в меня страх.

Кто-то поднимался по лестнице. Я подумал, что это Сесил ползет после своей субботней оргии, но это оказался Джерри. Он подошел и сел на соседнюю кровать. Вид у него был удрученный.

– Дэн!

– М-м?

– Сегодня в Поссете… было совсем не весело без тебя.

– Да?

– Нет, правда… Но комикс я все равно купил. – Его лицо просветлело. – Ты мне почитаешь?

– Завтра, – устало сказал я.

Наступила недолгая пауза, во время которой он пытался собраться с мыслями.

– Дэн!

– Ну?

– Ты уж прости меня, вот что.

– За что это?

– Ну, за то, что я смеялся над тобой сегодня днем. Это было нехорошо… ты ведь меня на мотоцикле возил и все такое… Мне так нравится ездить на твоем мотоцикле!

– Все нормально, Джерри, ничего.

– Остальные тебя дразнили, понимаешь, и мне казалось, что лучше я буду делать как они. Чтобы они… взяли меня с собой, понимаешь?

– Я все понимаю, Джерри. Ничего страшного, правда.

– Ты вот никогда надо мной не издеваешься, если я делаю что-нибудь не так.

– Не бери в голову.

– Я все думаю о своей матери, – сказал он, морща лоб. – Она однажды нанялась мыть полы. В какой-то конторе. Так она приходила домой здорово измотанная, ей-богу. Она говорила, что скрести полы очень тяжело, что от этого все время болит спина, это я точно помню.

– Так и говорила?

– A y тебя болит спина, Дэн?

– Да, немного.

Он кивнул, довольный моим ответом.

– Она в этом разбирается, моя мать. – Он погрузился в бессмысленное молчание, слегка покачиваясь взад и вперед на скрипящей кровати.

Я был тронут его извинением.

– Я почитаю тебе комикс, – сказал я.

– Ты не слишком устал? – оживился он. Я помотал головой.

Он достал комикс из картонной коробки, в которой хранил свое скудное имущество, принес его мне и сидел рядом, пока я читал вслух подписи к похождениям обезьянки Микки, Джулиуса Чизера и всех остальных. Мы прочли весь журнал как минимум дважды, и Джерри радостно смеялся и повторял за мной слова. К концу недели он будет знать их чуть ли не наизусть.

Наконец я забрал у него комикс и положил на кровать.

– Джерри, – сказал я, – которая из твоих лошадей принадлежит мистеру Эдамсу?

– Мистеру Эдамсу?

– Это хозяин тех охотничьих лошадей, за которыми смотрю я. Тот, что был здесь сегодня утром в красной куртке и на сером «ягуаре».

– А-а, этот мистер Эдамс.

– А что, есть еще один?

– Да нет, это и есть мистер Эдамс, верно… – Джерри вздрогнул.

– Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Тут до тебя был парень, его Деннис звали, так мистеру Эдамсу он не понравился, понимаешь? Он нагло себя вел, вот как было дело.

– А-а, – протянул я. Что-то мне не очень хотелось узнать, что же случилось с Деннисом.

– Он здесь был всего недели три, – задумчиво продолжал Джерри. – А в последние два дня почему-то все время падал. Это было здорово смешно.

Я оборвал его.

– Так какая из твоих лошадей принадлежит мистеру Эдамсу? – повторил я.

– Никакая, – уверенно ответил он.

– Но мне Касс сказал.

У него был удивленный и даже испуганный вид.

– Нет, Дэн, мне не надо никаких лошадей мистера Эдамса!

– А чьи у тебя лошади?

– Точно не знаю. Кроме, конечно, Пейджента. Это мистера Берда лошадь.

– Это тот, с которым ты на скачки ездишь?

– Ага, он самый.

– А другие?

– Ну, Микки… – Его лоб наморщился.

– Стойло Микки рядом с охотничьей лошадью мистера Эдамса?

– Ну да. – Он озарился улыбкой, радуясь моей верной догадке.

– А чей он?

– Не знаю.

– Что, хозяин ни разу не приходил на него посмотреть?

Он неуверенно покачал головой. Сомнительно, чтобы он запомнил хозяина, даже если тот и приходил.

– А еще одна твоя лошадь?

Джерри смотрел всего за тремя лошадьми, поскольку работал медленнее других.

– Это Чемп, – торжествующе объявил Джерри.

– Кто его хозяин?

– Это охотничья лошадь.

– Ну да, а кто его хозяин?

– Какой-то тип. – Он очень старался. – Толстый тип. С такими торчащими ушами. – Он оттопырил собственные уши, чтобы показать мне.

– Ты его хорошо знаешь? Он широко улыбнулся.

– В Рождество он дал мне десять шиллингов.

Так значит, Эдамсу принадлежит Микки, подумал я, но ни Эдамс, ни Хамбер не сказали об этом Джерри. Похоже, что Касс проговорился случайно.

Я спросил:

– Ты давно здесь работаешь, Джерри?

– Давно? – непонимающе повторил он.

– За сколько недель до Рождества ты пришел сюда?

Он склонил голову на бок и задумался. Потом его лицо просветлело.

– Я пришел на следующий день после того, как «Роверз» побил «Ганнерз» [8]. Отец брал меня на матч, понимаешь?

Я задал ему еще несколько вопросов, но так и не выяснил более точно, когда же он все-таки появился у Хамбера.

– Ну и что, – спросил я, – Микки уже был здесь?

– У меня все время были эти самые лошади, – ответил он.

Я пытался спрашивать еще, но он безучастно взял комикс и стал его снова рассматривать. Глядя на него, я подумал о том, каково это – быть таким, как он, с мозгом, подобным куску ваты, на котором не могут оставить следа все знания человечества, в котором едва теплятся разум, логика и память.

Он счастливо улыбался, рассматривая картинки. По-видимому, он нисколько не страдал от своей ограниченности. Сердце у него было доброе, и его совершенно не задевало то, чего он не понимал. В такой жизни определенно есть свои преимущества. Если не сознаешь, что являешься объектом намеренного унижения, не страдаешь от него. Будь я таким, насколько легче мне было бы переносить жизнь у Хамбера!

Вдруг он поднял глаза, увидел, что я за ним наблюдаю, и улыбнулся мне теплой, довольной, доверчивой улыбкой.

– Ты хороший, – сказал он и снова переключил все внимание на картинки.

Внизу раздался громкий шум, и в спальню ввалились конюхи, поддерживая и подталкивая Сесила, который сам уже идти не мог. Джерри поспешно убрался на свою кровать и бережно спрятал комикс; я же, как и все, завернулся в два серых одеяла и улегся, не раздеваясь и не снимая сапог, на негостеприимную парусину. Я пытался найти удобное положение для своего измученного тела, но так и не смог.

Глава 11

Контора Хамбера была такой же холодной и недружелюбной, как и он сам, не обладая при этом показной роскошью его автомобиля. Она состояла из длинной узкой комнаты, дверь и единственное маленькое окошко которой выходили во двор. В дальнем конце комнаты, слева от входа, была дверь, ведущая в умывальную. Здесь стены были выкрашены в белый цвет, три щелеобразных окна с матовым стеклом служили источником света, а внутренняя дверь соединяла ее с уборной. Обстановку умывальной комнаты составляли раковины, пластиковый столик, холодильник и две навесных полки. В одной из них я обнаружил бинты, мази и обычный набор лекарств для лошадей.

Стараясь ничего не сдвинуть, я осмотрел каждый пузырек, пакет и коробку. Насколько я мог судить, никаких стимулирующих препаратов среди них не было.

Второй шкафчик, напротив, содержал массу стимуляторов в виде алкоголя для человеческого потребления – внушительную коллекцию бутылок и солидный набор стаканов на полке над ними. Но все это служило не для подхлестывания лошадей, а для ублажения их владельцев. Я захлопнул дверцу.

Холодильник был почти пуст, если не считать четырех бутылок пива, молока и пары формочек с кубиками льда.

Я вернулся в контору.

Стол Хамбера стоял у окна, так что, сидя за ним, он мог смотреть прямо во двор. Это было массивное сооружение с ящиками по бокам, почти вызывающе аккуратного вида. Даже если учесть, что Хамбер уехал на скачки в Ноттингем и утром пробыл в конторе недолго, было видно, что порядок на его столе постоянный, а не случайный. Ящики были не заперты, а их содержимое (канцелярские принадлежности, таблицы налогов и прочее в таком роде) было разложено так, чтобы можно было сразу найти любую нужную вещь. На самом столе не было ничего, кроме телефона, настольной лампы, подставки для карандашей и ручек и зеленого стеклянного пресс-папье размером с крикетный мяч. В глубине зеленого стекла виднелись замурованные в нем пузырьки воздуха.

Единственный лист бумаги, прижатый пресс-папье, был всего-навсего списком поручений на день и, видимо, предназначался Кассу. Из него я узнал, к своему большому огорчению, что сегодня днем мне предстоит чистить сбрую в компании с тонкоголосым Кеннетом, болтающим без умолку, а вечером – заняться пятью лошадьми, поскольку лошади Берта, уехавшего на скачки, были распределены между оставшимися.

Кроме стола, в конторе был еще огромный, до потолка, шкаф, где хранились программы скачек и костюмы для жокеев – слишком мало для такого большого шкафа. Вдоль стен стояли три темно-зеленых шкафчика с картотекой, два кожаных кресла и деревянный стул с прямой спинкой и кожаным сиденьем.

Я принялся выдвигать ящики картотеки, быстро просматривая их содержимое. Там были календари скачек, старые отчеты, счета, вырезки из газет, фотографии, письма от владельцев лошадей и договоры о покупке корма и седел – словом, все то, что можно обнаружить в конторе любого тренера в стране.

Я посмотрел на часы. Обычно Касс уходил обедать в час. Я выждал пять минут после того, как его машина выехала со двора, и намеревался покинуть контору за десять минут до его возвращения. Таким образом у меня оставалось сорок пять минут рабочего времени, и половина его уже прошла.

Взяв карандаш со стола и лист бумаги из ящика, я занялся просмотром текущей отчетности. На каждую из семнадцати скаковых лошадей была заведена книга в твердой синей обложке, в которую заносились все крупные и мелкие расходы, связанные с содержанием и выездкой этой лошади. Я выписал все их имена, большая часть которых была мне знакома, а также имена владельцев и даты появления лошадей в конюшне. Некоторые провели здесь уже по нескольку лет, три появились за последние два-три месяца – скорее всего только они и могли представлять для меня интерес. Ни одна из тех подозрительных лошадей не задерживалась у Хамбера дольше четырех месяцев.

Имена этих трех лошадей были Чин-Чин, Кандерстег и Старлэмп. Первая принадлежала самому Хамберу, две другие – Эдамсу.

Вернув книги на место, я снова взглянул на часы. Оставалось семнадцать минут. Карандаш я положил обратно в стол, а листок с именами лошадей сложил и засунул в пояс. Потайные кармашки снова стали наполняться пятифунтовыми бумажками, ведь я почти не тратил своего жалованья, но пояс на талии под джинсами все еще оставался плоским и незаметным. Я тщательно скрывал его существование, чтобы меня не обворовали.

Я порылся в ящиках с газетными вырезками, но не обнаружил ничего о тех одиннадцати лошадях и их победах. Календари скачек оказались более полезны – в одном из них стоял крестик напротив имени Супермена в аукционном забеге в День подарков. В программе ближайших скачек в Седжфилде никаких отметок не было.

Но самый большой улов ожидал меня на дне ящика с расписками. Там лежала еще одна синяя бухгалтерская книга с записями обо всех одиннадцати лошадях. Кроме этого, в ней были перечислены еще девять лошадей, которые потерпели неудачу, и среди них Супермен и Олд Итониан.

Каждой лошади отводились две страницы. Левая страница разворота была посвящена изложению всей спортивной карьеры лошади, на правой же можно было найти подробности о скачках, в которых она победила не без посторонней помощи. Внизу стояли некие суммы – видимо, выигрыш Хамбера. В каждом удачном случае его выигрыш достигал нескольких тысяч. Под информацией о Супермене было написано: «Убыток – триста фунтов». В разделе об Олд Итониане правая страница была пустой, за исключением одного слова – «уничтожен».

Все страницы были перечеркнуты по диагонали, кроме одной, где говорилось о лошади по имени Сикс-Плай. В конце было подготовлено место еще для двух – Кандерстега и Старлэмпа. Левые страницы на этих трех лошадей были уже заполнены, правые пока оставались чистыми.

Я закрыл книгу и положил ее на место. Пора было сматываться, и, бросив последний взгляд, чтобы убедиться, все ли в порядке, я тихо и незаметно выскользнул из двери и пошел в кухню посмотреть, не осталось ли чудом каких-нибудь крошек от обеда. Естественно, чуда не произошло.

На следующее утро, когда мы выехали со второй группой лошадей, из конюшни исчез Микки, и Касс объяснил удивленному Джерри, что Джад повез его на побережье к другу Хамбера, чтобы укрепить ему ноги морским купанием, и что к вечеру он вернется. Но настал вечер, а Микки не было. В среду Хамбер снова уехал на скачки, а я пропустил еще один обед и осмотрел дом. Проникнуть туда через вентиляционное отверстие было несложно, но и там мне не удалось найти ключа к тому, как же, собственно, осуществляется допинг.

Весь четверг мне не давала покоя мысль о Микки, все еще не вернувшемся с побережья. Звучало-то это все вполне правдоподобно – именно так и должен был поступить тренер, живущий в двенадцати милях от моря, ведь морская вода действительно полезна для ног. Но в конюшне Хамбера с лошадьми делали нечто загадочное, позволяющее потом дать им допинг во время скачек, и меня терзало смутное подозрение, что как раз это и происходит сейчас с Микки, а я упускаю свой единственный шанс узнать правду.

Если верить бухгалтерским книгам, Эдамсу принадлежали четыре скаковые лошади в конюшне, не считая двух охотничьих. Ни одну из этих четырех лошадей не называли ее настоящим именем, поэтому Микки мог оказаться любой из них. Он мог оказаться Кандерстегом или Старлэмпом с одинаковой долей вероятности, и ему, по всей видимости, была уготована участь Супермена. Вот поэтому я и беспокоился.

Наутро в пятницу наемный фургон увез одну из лошадей на скачки в Хейдок, собственный же фургон Хамбера, а также Джад оставались в конюшне до обеда. Это было явным отклонением от обычного порядка, и я воспользовался случаем и взглянул на указатель пробега на спидометре.

Джад уехал в фургоне, пока мы ели свою дневную бурду, и мы не видели, как он вернулся, поскольку нас отправили на самую дальнюю тренировочную площадку восстанавливать разрытый за неделю дерн; но когда в четыре мы возвратились в конюшню, Микки был на месте.

Я залез в кабину фургона и снова посмотрел на индикатор, пробега. Джад проехал ровно шестнадцать с половиной миль, а значит, он не мог доехать до берега. В голове у меня возникли самые мрачные подозрения.

Закончив со своими двумя скаковыми лошадьми, я взял щетки и вилы и направился к стойлу охотничьей лошади Эдамса, чтобы заняться ею, и вдруг увидел, что Джерри стоит, прислонившись к стене напротив стойла Микки, и плачет.

– Что случилось? – спросил я, положив на землю щетки.

– Микки… укусил меня, – ответил он, дрожа от боли и испуга.

– Дай я посмотрю.

Я помог ему закатать рукав свитера и осмотрел больное место. На верхней части предплечья я увидел яркий красно-багровый след – это был сильный, жестокий укус.

Подошел Касс.

– Что тут у вас происходит?

Вид руки Джерри объяснил ему все без слов. Он взглянул поверх нижней части двери в стойло Микки, потом повернулся к Джерри и сказал:

– Его ноги слишком плохи, чтобы их можно было вылечить морской водой. Ветеринар сказал, что тут нужен жгучий пластырь, и наложил его сегодня днем, когда Микки вернулся. Поэтому он такой нервный. Будешь нервным, если тебе ноги припекает. Так что перестань трястись, иди и позаботься о нем. А ты, Дэн, займись своей лошадью и не суй нос в чужие дела.

И он пошел дальше по проходу.

– Я не могу, – прошептал Джерри, обращаясь скорее к себе, чем ко мне.

– Ты справишься, – ободрил я его.

Он повернул ко мне искаженное страхом лицо.

– Он меня снова укусит.

– Я уверен, что нет.

– Он все время пытается. И лягается страшно. Я не пойду к нему…

Он стоял весь сжавшись, вздрагивая от ужаса, и я понял, что вернуться в стойло действительно выше его сил.

– Ладно, – сказал я, – я займусь Микки, а ты иди к моей охотничьей. Только сделай все хорошо, Джерри, очень хорошо. Мистер Эдамс приедет за ней завтра, и я не хочу провести еще одну субботу, ползая на карачках.

Он был потрясен.

– Никто никогда не делал для меня такого…

– Услуга за услугу, – резко сказал я. – Но если ты не вылижешь мою. лошадь, я тебя укушу похуже, чем Микки!

Он перестал дрожать и улыбнулся, чего я и добивался, с трудом натянул свитер на больную руку, подхватил мои щетки и открыл дверь стойла, где стояла охотничья лошадь.

– А ты не скажешь Кассу? – с беспокойством спросил он.

– Нет, – заверил я его и вошел к Микки.

Он был привязан достаточно надежно, а на шее у него был специальный длинный хомут, который не давал ему опускать голову и сдирать зубами повязки с передних ног. По словам Касса, под повязками был жгучий пластырь – специальная едкая паста для укрепления и сокращения сухожилий. Только вот ноги Микки вовсе не нуждались в лечении – на мой взгляд они были крепки, как скала. Но сейчас они явно болели, может быть, даже больше, чем должны были болеть от пластыря.

Как и говорил Джерри, Микки был явно не в себе. Его не успокаивали ни голос, ни поглаживание – как только я приближался, он выбрасывал задние ноги или норовил укусить. Стараясь не подходить к нему сзади, хотя он и делал все, чтобы достать меня, я привел в порядок соломенную подстилку у дальней стены стойла, принес ему сена и воды, к которым он остался равнодушен, и поменял попону, поскольку старая промокла от пота и ночью он мог замерзнуть. Смена попоны отчасти напоминала скачки с препятствиями, но, отражая все его атаки вилами, я вышел из этого трудного испытания живым и невредимым.

Я позвал Джерри, и мы пошли за кормом. Касс сам выдавал корм отдельно для каждой лошади, в зависимости от ее рациона, и, вернувшись к стойлам, мы торжественно обменялись ведрами. Джерри счастливо ухмыльнулся. Это было так заразительно, что я ухмыльнулся в ответ.

Пища Микки тоже не интересовала: единственное, что он, видимо, съел бы, это кусочек-другой меня. Но этого он не получил. Я крепко привязал его на ночь и поспешно убрался из стойла, прихватив с собой Джеррины щетки. Хотелось надеяться, что к утру Микки поуспокоится.

Джерри вылизывал чуть ли не каждый волосок на шкуре вороной охотничьей лошади, немузыкально напевая себе под нос.

– Закончил? – спросил я.

– Я все правильно сделал? – заволновался Джерри. Я вошел в стойло и оглядел его работу.

– Лучше некуда, – честно признал я.

Джерри отлично чистил лошадей, так что на следующий день, к моей радости, Эдамс прошел мимо меня без замечаний. Он торопился на соревнования, к тому же, кажется, мне удалось убедить его в том, что я слишком жалкая тварь, чтобы меня стоило мучить.

Наутро Микки стало гораздо хуже. Когда Эдамс ушел, мы с Джерри заглянули в стойло. Несмотря на хомут, бедняге удалось сорвать одну из повязок, и нам была видна большая рана над связкой.

Микки злобно поглядывал кругом, уши его были прижаты, шея агрессивно вытянута вперед, все мышцы дрожали крупной дрожью. Не помню, чтобы мне приходилось видеть лошадь в таком состоянии, и я подумал, что он опасен.

– Он свихнулся, – прошептал пораженный ужасом Джерри.

– Бедняга…

– Ты не собираешься входить? Похоже, он и убить может.

– Сходи за Кассом, – сказал я. – Нет, я не собираюсь туда входить – по крайней мере, пока Касс не знает, как обстоит дело. Да и Хамбер тоже. Пойди и скажи Кассу, что Микки взбесился, это заставит его прийти и посмотреть на него.

Джерри умчался и вернулся вместе с Кассом, на лице которого, когда он приближался, было написано беспокойство пополам с презрением. При виде Микки верх взяло беспокойство, и он пошел за Хамбером, приказав Джерри ни в коем случае не открывать дверь.

Хамбер неторопливо пересек двор, сопровождаемый низкорослым Кассом. Он долго смотрел на Микки, потом перевел взгляд на Джерри, который снова начал трястись при мысли о том, что ему придется иметь дело с обезумевшей лошадью, и дальше – на меня, стоящего у двери в соседнее стойло.

– Это стойло лошади мистера Эдамса, – сказал он мне.

– Да, сэр, и сейчас ее нет – мистер Эдамс забрал ее, сэр.

Он оглядел с головы до ног сначала меня, потом Джерри и, наконец, произнес, обращаясь к Кассу:

– Роуку и Уэбберу лучше поменяться лошадьми. Конечно, одна размазня другой стоит, но Роук все же старше и сильнее.

К тому же, догадался я, у Джерри есть отец и мать, которые в случае чего поднимут шум, а у Роука в графе «ближайшие родственники» стоит единственное слово – «нет».

– Один я туда не войду, сэр, – сказал я. – Пусть Касс придерживает его вилами, пока я буду его чистить.

Да и тогда, подумал я, нам просто повезет, если он не лягнет никого из нас.

Касс тут же засуетился, что меня немало позабавило, и вызвался сходить еще за одним конюхом, если уж я боюсь входить к Микки один. Однако Хамбер продолжал мрачно смотреть на Микки, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Наконец он повернулся ко мне и сказал:

– Возьми пустое ведро и подойди к конторе.

– Пустое ведро, сэр?

– Да, – раздраженно бросил он, – пустое ведро.

И, развернувшись, медленно похромал к длинному кирпичному строению. Я взял ведро и стал ждать Хамбера у входа в контору.

Он появился, держа в одной руке маленький аптекарский пузырек со стеклянной пробкой, а в другой – чайную ложку. Пузырек был на три четверти заполнен белым порошком. Жестом приказав мне подставить ведро, он насыпал в него пол-ложки порошка.

– Налей треть ведра воды, – распорядился он, – и поставь в кормушку Микки, только чтобы он его не перевернул. Он выпьет и успокоится.

Он унес склянку и ложку обратно в контору, а я взял со дна ведра хорошую щепоть порошка и высыпал его в тот кармашек моего потайного пояса, где уже лежал список хамберовских лошадей. Потом я лизнул пальцы – прилипшие к ним крупинки имели горьковатый вкус. Пузырек этот я уже видел в аптечке на стене ванной комнаты, наклейка на нем гласила «растворимый фенобарбитон», и единственное, что казалось странным, было количество, которое Хамбер держал под рукой.

Я наполнил ведро водой, размешал ее рукой и вернулся в стойло Микки. Касс уже испарился. Джерри на противоположной стороне двора чистил свою третью лошадь. Я огляделся в надежде попросить кого-нибудь о помощи, но все предусмотрительно держались вне моего поля зрения. Я выругался. Не идти же мне туда в одиночку – это просто идиотизм.

Ко мне снова подошел Хамбер.

– Пошевеливайся, – поторопил он меня.

– Я все разолью, сэр, пока буду от него увертываться.

– Хм-м…

Копыта Микки яростно били в стену.

– Скажи уж лучше, что у тебя просто кишка тонка.

– Надо быть последним кретином, сэр, чтобы войти туда одному, – хмуро настаивал я.

Взглянув на меня, он, видимо, понял, что настаивать бесполезно, вдруг взял прислоненные к стене вилы, переложил их в правую руку, а трость – в левую.

– Пошевеливайся, – грубо повторил он. – Не теряй зря времени.

Выглядел он довольно несуразно – зажатые в руке вилы никак не соответствовали его костюму, словно сошедшему с рекламной картинки из журнала «Кантри Лайф» [9]. Оставалось надеяться, что его действия будут так же решительны, как и слова.

Я отпер дверь стойла и вошел внутрь. Мои подозрения, что Хамбер может струсить и оставить меня одного, оказались явно несправедливыми: его обычное хладнокровие не изменило ему и на этот раз, как будто страх был ему неведом. Он отлично справился с Микки, прижав его сначала к одной стене, а затем к другой, пока я убирал грязь и стелил свежую солому, и оставался на своем посту, давая мне возможность вытряхнуть из яслей остатки корма и поставить туда ведро с водой. Микки, надо сказать, отнюдь не облегчал ему задачу. Его зубы и копыта стали еще более активны и опасны, чем накануне.

На фоне хладнокровия Хамбера было еще противнее, чем обычно, изображать дрожь в коленках – впрочем, если бы на его месте был Эдамс, мне было бы тяжелее.

Когда я закончил работу, Хамбер велел мне выйти первому и сам не торопясь последовал за мной – и надо отметить, его отглаженный костюм даже не был помят после столь утомительных упражнений.

Я захлопнул дверь и запер ее, стараясь придать лицу как можно более испуганное выражение. Хамбер глядел на меня с отвращением.

– Роук, – саркастически произнес он, – я надеюсь, ты сможешь управляться с Микки, если он будет все время спать?

– Да, сэр, – пробормотал я.

– Тогда, чтобы не испытывать твое жалкое мужество, я думаю, нам стоит несколько дней покормить его снотворным. Каждый раз, когда будешь давать ему воду, проси меня или Касса насыпать туда успокаивающее. Понял?

– Да, сэр.

– Прекрасно. – И он тычком руки отослал меня.

Я оттащил грязную солому к помойной куче и заодно разглядел поближе сброшенные Микки бинты. Жгучий пластырь – это паста красного цвета. На больной ноге Микки я не нашел даже следов ее, не было красных пятен и на бинтах. Хотя, если судить по величине и тяжести его раны, я должен был обнаружить целую миску этого снадобья.

Днем я взял Джерри с собой в Поссет, где пустил его мирно пастись в отдел игрушек. На почте меня ждало письмо от Октобера.

«Почему на прошлой неделе мы не получили вашего отчета? В ваши обязанности входит информировать нас о положении дел».

Я порвал листок, чувствуя, что лицо у меня перекашивается. Обязанности! Это было последней каплей, выведшей меня из равновесия. Никакое чувство долга не заставило бы меня торчать у Хамбера и выносить на своей шкуре его замашки рабовладельца. Просто я упрям, люблю доводить начатое до конца, да к тому же – хоть это и звучит несколько высокопарно – мне и в самом деле хочется спасти британский стипль-чез от когтей Эдамса. Будь все дело только в обязанности, я давно уже вернул бы Октоберу его деньги и свалил отсюда!

«В ваши обязанности входит информировать нас о положении дел»! Он все еще не простил мне Пэтти, с горечью подумал я, и написал эту фразу, чтобы позлить меня.

И я сочинил следующий отчет:

«Ваш почтительный и покорный слуга сожалеет о том, что на прошлой неделе не смог выполнить свои обязанности и проинформировать Вас о положении дел.

Ситуация еще далека от прояснения, однако удалось установить один немаловажный факт: ни одной из уже использованных лошадей допинг не будет дан повторно. На роль очередного победителя назначена лошадь по кличке Сикс-Плай. Она принадлежит мистеру Генри Уоддингтону из Льюиса, Сассекс.

Могу ли я получить ответы на следующие вопросы:

1. Является ли прилагаемый белый порошок растворимым фенобарбитоном?

2. Каковы подробности зарегистрированных физических характеристик лошадей Чин-Чина, Кандерстега и Старлэмпа?

3. Какого числа команда «Блэкберн», играя на своем поле, побила «Арсенал»?»

Ну вот, подумал я, заклеивая конверт и посмеиваясь про себя, пусть лучше займется своими обязанностями.

В кафе мы с Джерри дали себе волю. Я работал у Хамбера уже пять недель и два дня, и моя одежда стала чересчур просторной. Когда мы почувствовали, что не в силах больше проглотить ни кусочка, я вернулся на почту и купил крупномасштабную туристскую карту района. Что касается Джерри, то он все-таки потратил пятнадцать шиллингов на игрушечный танк, давно соблазнявший его, а потом, прощупав, насколько далеко простирается мое хорошее отношение, еще и второй комикс, который мне предстояло ему читать. После чего мы вернулись в конюшню.

Шли дни, снотворное производило на Микки должный эффект, так что я мог убирать его стойло и делать все остальное без особых сложностей. Касс снял с него вторую повязку, снова обнаружив полное отсутствие красной пасты. Но так или иначе, раны начали потихоньку заживать.

Поскольку на Микки нельзя было сесть верхом, а когда его пытались вывести за пределы двора, он начинал нервничать, мне приходилось каждый день в течение часа водить его по двору. Это служило разминкой скорее для меня, чем для него, но зато давало мне возможность и время предаваться весьма плодотворным размышлениям.

Во вторник утром палка Хамбера с громким стуком опустилась на спину Чарли, и на секунду показалось, что Чарли ударит его в ответ. Но Хамбер смерил его ледяным взглядом, а на следующий день нанес еще более сильный удар по тому же месту. Ночью постель Чарли была уже пуста. За те шесть недель, что я провел здесь, он был уже четвертый (если не считать парнишки, продержавшегося три дня), и из моих первых соседей по спальне остались только Берт и Джерри. Вот-вот я окажусь первым в очереди на увольнение.

Эдамс сопровождал Хамбера, когда тот явился во вторник с вечерней проверкой. Они остановились у стойла Микки, но не стали заходить внутрь, ограничившись осмотром поверх низкой дверцы.

– Не входи, Пол, – предостерег Хамбер. – Он может что-нибудь выкинуть, хоть мы и пичкаем его снотворным.

Эдамс взглянул на меня, стоявшего возле Микки.

– А почему за Микки ухаживает цыган? Я думал, этим занимается тот придурок. – Голос его был сердитым и встревоженным.

Хамбер объяснил, что Микки укусил Джерри и нас пришлось поменять местами. Выражение лица Эдамса говорило о том, что он все равно недоволен, но приберегает свое мнение до такого момента, когда поблизости не будет посторонних.

– Как зовут этого цыгана?

– Роук, – ответил Хамбер.

– Что ж, Роук, выйди из стойла и подойди сюда. Хамбер заволновался.

– Пол, не забывай о том, что у нас и так одного конюха не хватает.

Меня его слова не особенно приободрили. Я пересек стойло, не сводя глаз с Микки, вышел в проход и остановился у двери, опустив плечи и уставившись в землю.

– Роук, – произнес Эдамс приятным голосом, – на что ты тратишь свое жалованье?

– За мотоцикл выплачиваю, сэр.

– За мотоцикл? Вот оно что. И сколько взносов тебе еще осталось?

– Примерно… м-м… пятнадцать, сэр.

– Ты не хочешь уходить отсюда, пока все не выплатишь?

– Нет, сэр.

– Если ты перестанешь платить, у тебя заберут мотоцикл?

– Да, сэр, могут забрать.

– Значит, мистер Хамбер может не беспокоиться – ты от него не уйдешь?

Я ответил медленно, нехотя, хотя и правдиво:

– Нет, сэр.

– Хорошо, – отрывисто проговорил он. – С этим, по крайней мере, ясно. А теперь скажи мне, почему ты не боишься иметь дело с беспокойной, почти бешеной лошадью?

– Его же кормят лекарствами, сэр.

– Тебе известно не хуже, чем мне, Роук, что лошадь, которой дали успокаивающее, – это не обязательно безопасная лошадь.

Я молчал. В эту минуту я, как никогда, нуждался во вдохновении, но голова моя была пуста.

– Не думаю, Роук, чтобы ты был таким ничтожеством, каким пытаешься казаться. По-моему, в тебе гораздо больше пороху, чем ты нам показываешь.

– Это не так, сэр, – беспомощно возразил я.

– Давай проверим, а?

Он протянул руку в сторону Хамбера, и тот дал ему свою палку. Эдамс замахнулся и здорово огрел меня по бедру. Если я хотел остаться в конюшне, мне надо было остановить его. На этот раз ничего не оставалось делать, как молить о пощаде. Ловя ртом воздух, я сполз по двери и сел на землю.

– Нет, сэр, не надо! – крикнул я. – У меня есть таблетки. Я до смерти боялся Микки, поэтому в субботу я попросил аптекаря в Поссете продать мне какое-нибудь лекарство для храбрости, и с тех пор все время его принимаю.

– Какие еще таблетки? – недоверчиво спросил Эдамс.

– Он их называл транквил… что-то там. Я не разобрал толком.

– Транквилизаторы.

– Вот-вот, транквилизаторы. Не бейте меня больше, сэр, пожалуйста. Просто я страшно боялся Микки. Не надо меня бить, сэр.

– Черт возьми! – Эдамс расхохотался. – Черт меня возьми! Что они придумают в следующий раз?

Он отдал трость Хамберу, и они неторопливо направились к соседнему стойлу.

– Принимать транквилизаторы, чтоб поджилки не тряслись! Почему бы и нет? – Все еще пересмеиваясь, они вошли в стойло.

Я медленно поднялся и стряхнул грязь со штанов. Убей бог, подавленно думал я, выбора у меня не было. И почему только мы так носимся со своей гордостью и нам так тяжело с ней расставаться?

Ясно как день, что слабость – мое единственное оружие. У Эдамса определенная склонность считать любое проявление силы духа личным вызовом ему и его способности подавить это проявление. Хамбера он подчинил своему влиянию, от Касса требовал неукоснительного и быстрого исполнения любых приказов, эти двое были на его стороне. Если я решусь даже на самый слабый протест, наградой мне будет уйма синяков, а Эдамс задастся вопросом, почему я остаюсь и напрашиваюсь на дальнейшие неприятности. Чем упорнее я буду цепляться за место, тем подозрительнее это будет ему казаться. Сказка о выплате рассрочки надолго его не убедит. Он далеко не дурак. Если он начнет задумываться, то вспомнит, что я пришел из конюшни Октобера. Он, безусловно, знает, что Октобер – председатель Комитета, а стало быть, его неизбежный враг. Вспомнит он и о Томми Стейплтоне. Естественная для преступника сверхчувствительность к опасности не позволит ему спать спокойно. Нет ничего легче, чем выяснить на почте, что я не посылаю никаких денег каждую неделю, и обнаружить, что аптекарь не продавал мне транквилизаторов. Эдамс слишком глубоко увяз, чтобы рисковать. Ему не нужны продолжатели дела Стейплтона под самым носом, и если он только заподозрит неладное, самое меньшее, что мне грозит, – это окончание карьеры детектива.

Если же он будет по-прежнему убежден в моей полнейшей бесхребетности, у него не возникнет никаких подозрений и я смогу в случае необходимости остаться здесь еще недель пять-шесть. Только не дай Бог, чтобы такая необходимость возникла!

Эдамс был совершенно прав, когда инстинктивно встревожился, узнав, что за Микки теперь смотрю я, а не Джерри. За то время, что я провел с ним, у меня сложилось довольно точное представление об истинной причине его болезни, и все разрозненные сведения о подозрительно возбужденных победителях соединились в ясную картину. В общих чертах я уже знал, как именно Эдамс и Хамбер заставляли лошадей выигрывать.

В общих чертах – да, но не в деталях. Теория пока не имела доказательств. Детали и доказательства требовали еще времени, и если я мог купить время, только сидя на земле и умоляя Эдамса не бить меня – что ж, мне придется это делать. И все же это было отвратительно.

Глава 12

Октобер, судя по его ответу, не смягчился.

«По данным, полученным от его предыдущего владельца, Сикс-Плай не будет участвовать в аукционных скачках. Значит ли это, что к нему не будет применен допинг?

Ответы на поставленные вами вопросы:

1. Порошок является растворимым фенобарбитоном.

2. Физические характеристики Чин-Чина: гнедой мерин, белая звездочка на лбу, белые «носочки» на обеих передних и левой задней ноге. Кандерстег: мерин карей масти, светлые бока, три белых носка – передние ноги и левая задняя. Старлэмп: мерин карей масти, белая пятка на левой задней ноге.

3. «Блэкберн» обыграл «Арсенал» 30 ноября.

Я не в восторге от вашего легкомыслия. Ваша безответственность распространяется уже и на расследование?»

«Безответственность», «обязанность» – слова он подбирал что надо.

Я еще раз перечитал описания лошадей. Судя по всему, Стар-лэмп – это Микки, Чин-Чин – Доббин, одна из моих лошадей, а Кандерстег – бледное неуклюжее существо, за которым ухаживал Берт и который был известен в конюшне под именем Флэш.

Если «Блэкберн» побил «Арсенал» 30 ноября, значит, Джерри уже провел у Хамбера одиннадцать недель.

Я разорвал письмо Октобера и написал ответ.

«Сикс-Плай может теперь получить допинг в любом соревновании: он единственный оставшийся у них выстрел, поскольку Олд Итониан и Супермен дали осечку.

На случай, если я разобью голову, упав с лошади, или меня собьет машина, хочу сообщить вам, что на этой неделе я окончательно выяснил, как работает их схема, хотя многие детали мне еще неизвестны».

Я написал Октоберу, что применяемый Эдамсом и Хамбером стимулятор – это действительно адреналин; я также объяснил ему, каким способом, по моему мнению, адреналин попадал в кровь лошади.

«Как вы понимаете, надо установить два основных факта, чтобы можно было возбудить против Эдамса и Хамбера уголовное дело. Я сделаю все возможное, чтобы должным образом завершить свою работу, но не могу этого гарантировать, поскольку время работает против меня».

А потом, повинуясь внезапному импульсу, возникшему, должно быть, от охватившего меня чувства страшного одиночества, я нетвердо приписал:

«Верьте мне. Пожалуйста, верьте мне. Я не сделал Пэтти ничего плохого».

Написав эти слова, я с отвращением посмотрел на вырвавшийся у меня «крик души». Кажется, я становлюсь таким малодушным, каким хочу казаться. Оторвав нижнюю часть страницы, я выкинул жалостные слова в корзину и опустил письмо в ящик.

Решив, что надо, пожалуй, и в самом деле купить какой-нибудь транквилизатор на случай возможной проверки, я зашел в аптеку. Но аптекарь категорически отказался продать мне лекарство, объяснив, что для этого надо иметь подписанный врачом рецепт. Интересно, расстроенно подумал я, сколько пройдет времени, прежде чем Эдамс или Хамбер обнаружат этот щекотливый факт.

Джерри был разочарован, когда в кафе я быстро разделался со своим обедом и оставил его в одиночестве доедать и возвращаться домой; но я уверил его, что у меня неотложные дела. Пришло время осмотреть окрестности.

Я выехал из Поссета и, остановив мотоцикл на обочине, вынул карту, которую периодически изучал всю прошедшую неделю. С помощью карандаша и компасов я начертил на ней две концентрические окружности: внешняя имела радиус восемь миль и центр и конюшне Хамбера, радиус внутренней составлял пять миль. Если Джад, отвозя и привозя Микки, никуда не заезжал по дороге, интересующее меня место должно находиться где-то между этими двумя окружностями.

Некоторые районы можно было не исследовать, поскольку они были заняты угольными шахтами: в восьми милях к юго-востоку начинались предместья быстро растущего шахтерского городка Клейверинга. К северу же и западу простирались обширные вересковые пустоши, перемежающиеся маленькими долинами, подобными той, где располагалась конюшня Хамбера – крохотными плодородными оазисами, разбросанными там и сям по бесконечным, голым, продуваемым ветрами пространствам.

Теллбридж – поселок, где жил Эдамс, – лежал мили на две дальше внешней окружности, так что вряд ли Микки провел там время своего отсутствия. Но все равно, участок между конюшней Хамбера и домом Эдамса заинтересовал меня больше всего, и я решил начать свои поиски отсюда.

Чтобы Эдамс не застукал меня поблизости от своих владений, я надел шлем, которым не пользовался со времени поездки в Эдинбург, и закрыл верхнюю половину лица большими мотоциклетными очками – теперь меня не узнали бы и родные сестры. Но, по счастью, во время своей разведки Эдамса я так и не увидел. Зато увидел его дом – большой георгианский [10] особняк кремового цвета с горгульями [11] на воротных столбах. Это было самое большое и внушительное здание в Теллбридже, состоявшем из церкви, магазина, двух пивных и кучки коттеджей.

Я спросил об Эдамсе у парнишки, который наливал мне в бак бензин в теллбриджском гараже.

– Мистер Эдамс? Ну да, он купил дом старого сэра Лукаса года три-четыре назад. У старика не было родственников, и когда он умер, дом остался без хозяина.

– А миссис Эдамс? – поинтересовался я.

– Чтоб мне провалиться, нет тут никакой миссис Эдамс! – Он засмеялся и тыльной стороной руки убрал с глаз светлую прядь волос. – Но иногда бывает куча веселых девчушек. У него вообще часто полон дом гостей. Не подумай чего – важные шишки, и женщины тоже. Других он не приглашает, наш мистер Эдамс. А уж если он чего хочет, то всегда получает, и быстро. На других ему наплевать. Вот в прошлую пятницу он всю деревню перебудил в два часа ночи – ему, видите ли, захотелось позвонить в церковные колокола. Так он разбил окно и влез… Ничего так, а? Но все помалкивают, он ведь тратит тут прорву денег – еда, выпивка, жалованье слугам и все такое. С тех пор как он сюда приехал, все стали больше зарабатывать.

– А часто он такое откалывает – ну, как с колоколами?

– Ага. Ты бы просто не поверил, если бы я тебе все рассказал. Но, говорят, он хорошо платит за ущерб, поэтому никто не возникает. Он тут у нас считается весельчаком.

Пожалуй, для подобного рода веселья Эдамс слегка староват!

– Он покупает здесь бензин? – лениво осведомился я, шаря по карманам в поисках денег.

– Редко, у него собственный запас. – Улыбка сошла с его открытого лица. – По правде говоря, я только один раз его обслуживал, когда его запас кончился.

– И что случилось?

– Он наступил мне на ногу. Да еще охотничьим сапогом. Мне даже показалось, что он это сделал нарочно, похоже было на то, только вот зачем?

– Не представляю.

Он недоуменно покачал головой.

– Может, он подумал, что я уже убрал ногу с того места. Поставил каблук мне на ногу и навалился. А на мне были только парусиновые туфли, у меня кости так и хряснули… ей-богу, чуть не сломал! По-моему, в нем весу стоунов [12] шестнадцать.

Он вздохнул, отсчитал мне в ладонь сдачу, а я, поблагодарив его, отправился дальше, думая о том, как удивительно много может сойти с рук психопату, если он обладает силой, умом и хороший происхождением.

Несмотря на холодный, облачный день, настроение у меня было прекрасное. Остановив мотоцикл на пригорке, я смотрел на окружающие меня со всех сторон ряды мрачных голых холмов, на встающие на горизонте высокие трубы Клейверинга, Сняв шлем и очки, я подставил голову холодному ветру. Это взбодрило меня.

Я, разумеется, знал, что у меня почти нет шансов найти именное то место, где держали Микки, – это мог быть любой сарай или амбар в округе. Скорее всего это была не конюшня, но точными данными я не располагал: мне было известно только, что это должно быть некое строение, укрытое от глаз и ушей соседей. Но сложность состояла в том, что в этой части Дарема, с ее редко разбросанными деревушками, укромными долинами, милями и милями открытой пустоши, можно было найти десятки мест, укрытых от постороннего любопытства.

Передернув плечами, я снова натянул очки и шлем и потратил оставшееся у меня свободное время на поиски двух удобных наблюдательных пунктов на вершинах близлежащих холмов: с одного был отлично виден двор конюшни Хамбера, лежащий внизу в долине, с другого – главный перекресток дороги, ведущей от Хамбера в Теллбридж.

Раз уж Кандерстег занесен в тайную книгу Хамбера, можно дать голову на отсечение, что рано или поздно он отправится вслед за Микки – Старлэмпом. Вполне вероятно, что мне так и не удастся найти, куда его повезут, но сориентироваться на местности в любом случае не помешает.

В четыре часа я с обычным отсутствием энтузиазма вернулся я конюшню и принялся за вечернюю работу.

Прошло воскресенье, потом понедельник. Состояние Микки не улучшалось: хотя раны на ногах затягивались, он все еще был опасен, несмотря на лекарства, да к тому же начал терять вес. Мне никогда раньше не приходилось иметь дело с лошадью в таком состоянии, но мало-помалу я пришел к убеждению, что Микки не поправится и что Хамбер с Эдамсом совершили еще один промах.

Хамбер и Касс тоже были не в восторге от состояния Микки, хотя Хамбер скорее злился, чем тревожился. Однажды утром приехал Эдамс, и из стойла Доббина на другой стороне двора я видел, как все трое стояли и разглядывали Микки. Наконец Касс вошел и стойло и через несколько секунд вышел, качая головой. Эдамс был в ярости. Он взял Хамбера под руку, и они направились к конторе, о чем-то споря. Дорого бы я дал, чтобы услышать о чем! Если бы я умел читать по губам или мог пользоваться подслушивающим устройством… Да, шпион из меня тот еще!

Во вторник утром за завтраком меня ждало письмо со штемпелем Дарема. Я был удивлен – ведь мало кто знал, где я нахожусь, и уж тем более мог захотеть написать мне. Я положил письмо в карман, чтобы прочитать его в одиночестве, и правильно сделал – к моему крайнему изумлению, оказалось, что оно от старшей дочери Октобера! Она писала из университета.

«Дорогой Дэниел Роук.

Я была бы очень рада, если бы вы нашли возможность заехать ко мне на этой неделе. Мне нужно обсудить с вами одну вещь.

Искренне ваша Элинор Тэррен».

Я подумал, что, должно быть, Октобер передал ей для меня записку или какую-нибудь важную улику, или он сам хочет со мной встретиться, но не рискует писать от своего имени. Теряясь в догадках, я пошел к Кассу и попросил отпустить меня после обеда, в чем мне было отказано. Только в субботу, заявил он, да и то если я ни в чем не провинюсь.

Боясь, что в субботу может быть слишком поздно или что она уедет на выходные в Йоркшир, я написал ей, что раньше вырваться не смогу, сходил после ужина в Поссет и отправил письмо.

Ответ пришел в пятницу, снова краткий и по существу, но опять не дающий ответа на вопрос, зачем она меня приглашает.

«В субботу днем мне очень удобно. Я предупрежу дежурного о вашем приезде. Войдите в колледж через боковую дверь (ею обычно пользуются студенты и их гости) и попросите, чтобы вас провели в мою комнату».

К письму был приложен нарисованный карандашом план, показывающий, как мне найти колледж, и больше ничего.

В субботу с утра мне пришлось чистить шесть лошадей, поскольку место Чарли все еще пустовало, а Джерри уехал на скачки с Пейджентом. Эдамс, как всегда, приехал поговорить с Хамбером и присмотреть за погрузкой в фургон охотничьих лошадей, но, слава Богу, не стал тратить на меня ни внимания, ни сил. Половину проведенных им в конюшне двадцати минут он потратил на осмотр, Микки, причем его холеное лицо кривилось.

Касс был иногда способен на проявления доброты, а в этот день, зная, что мне очень нужно после обеда уехать, он даже помог мне вовремя закончить работу. Я удивленно поблагодарил его, и он заметил, что в последнее время всем пришлось выполнять много дополнительных обязанностей (кстати, кроме него), ведь найти нового конюха пока не удалось, и что я жаловался меньше, чем другие. А вот это уже было ошибкой с моей стороны, и я подумал, что не стоит повторять ее в будущем.

Я вымылся со всей тщательностью, какую позволяли условия – для этого пришлось несколько раз нагреть на плите чайник и вылить всю эту воду в таз на мраморном умывальнике, – и побрился старательнее обычного, стоя перед засиженным мухами зеркалом размером шесть на восемь дюймов и толкаясь с конюхами, спешащими в Поссет.

Среди моей одежды не было ничего подходящего для визита в женский колледж. Со вздохом я остановился на черном свитере с высоким горлом, черных штанах и кожаной куртке. Рубашку я не надел, поскольку у меня не было галстука. Я кинул взгляд на 132

Все остальные вещи тоже нуждались в чистке, да к тому же, пожалуй, пропахли лошадьми, хотя я уже так привык к этому запаху, что не замечал его. Ну да ничего с этим не поделаешь. И, вынув из чехла мотоцикл, я отправился в Дарем.

Глава 13

Колледж Элинор Тэррен стоял на обсаженной деревьями улице, в ряду таких же солидных, ученого вида зданий. У него был внушительный парадный вход и менее внушительный асфальтированный подъезд для машин с правой стороны. Я проехал по асфальтовой дорожке и поставил мотоцикл рядом с многочисленными велосипедами. Кроме велосипедов, тут было шесть или семь небольших автомобилей, и среди них – маленькая красная машина Элинор.

Две ступеньки вели к большой дубовой двери, на которой красовалось единственное слово – «Студенты». Я вошел. Сразу за дверью справа я увидел конторку дежурного, а за ней – скорбного вида человека средних лет, усердно изучавшего какой-то список.

– Простите, – обратился я к нему, – не скажете ли, где я могу найти леди Элинор Тэррен?

Он поднял глаза и спросил:

– Вы к ней? Вас ожидают?

– Думаю, да.

Он спросил мое имя и принялся внимательно штудировать список.

– «Дэниел Роук к мисс Тэррен. Проводить в ее комнату». Все верно. Пойдемте.

Он слез со своего высокого табурета, вышел из-за конторки и с шумным сопением повел меня в глубь здания.

В коридорах было множество поворотов, и мне стало понятно, почему здесь не обойтись без провожатого. С обеих сторон шли двери, на каждой было написано назначение комнаты или имя ее обитательницы. Надписи, сделанные на маленьких карточках, были вставлены в металлические рамки на дверях. Поднявшись еще по двум лестницам и несколько раз повернув, дежурный остановился у двери, ничем не отличавшейся от остальных.

– Вам сюда, – бесстрастно произнес он. – Это комната мисс Тэррен. – Развернувшись, он зашаркал обратно на свой пост.

Карточка на двери гласила: «Мисс Э.К. Тэррен». Я постучал. Мисс Э.К. Тэррен открыла.

– Проходите, – сказала она без улыбки.

Я вошел, и она закрыла дверь. Я стоял не двигаясь и разглядывал комнату. Я так привык к убогости своего жилища у Хамбера, что испытал странное, непривычное чувство, снова оказавшись в комнате с занавесками, ковром, мягкими стульями, подушками и цветами. Здесь преобладали голубые и зеленые тона, мягко переходящие друг в друга, и ваза с желтыми нарциссами и красными тюльпанами выделялась на этом фоне ярким пятном.

Большой письменный стол был завален книгами и бумагами. Кроме стола, в комнате был книжный шкаф, кровать под голубым покрывалом, гардероб, большой встроенный буфет и два кресла. Все казалось теплым и приветливым. В такой комнате должно хорошо работаться. Если бы я еще минуту постоял и подумал об этом, я начал бы завидовать: смерть моих родителей лишила меня именно этого – свободного времени и возможности учиться.

– Садитесь, пожалуйста.

Она показала на одно из кресел.

– Спасибо.

Я сел, и она села напротив, но смотрела она не на меня, а в пол. Вид у нее был мрачный и нахмуренный, и я с досадой подумал, что послание Октобера, которое она должна мне передать, означает новые неприятности.

– Я попросила вас приехать сюда, – начала она, – потому что…

Она остановилась и резко встала, зашла мне за спину и сделала еще одну попытку.

– Я попросила вас приехать, – сообщила она моему затылку, – потому что должна извиниться перед вами, и мне очень трудно это сделать.

– Извиниться? – Я был ошеломлен. – За что?

– За мою сестру.

Я встал и повернулся к ней.

– Не надо, – горячо попросил я.

Меня слишком часто унижали в последние несколько недель, чтобы мне было приятно видеть кого-то в подобном положении.

Она покачала головой.

– Боюсь, – она судорожно глотнула, – боюсь, наша семья обошлась с вами несправедливо.

Светлые волосы, подобно нимбу, серебрились вокруг ее головы, подсвеченные косыми лучами бледного солнца, падающими из окна за ее спиной. На ней был алый свитер, надетый под темно-зеленое платье без рукавов. Мне было приятно смотреть на нее, но я понимал, что мой пристальный взгляд усугубит ее неловкость. Я снова сел в кресло и сказал по возможности беззаботно, раз уж Октобер решил пока не раскрывать моего инкогнито:

– Пожалуйста, не переживайте из-за этого.

– Не переживать! – воскликнула она. – А что еще мне остается делать? Я, разумеется, знала, почему вас уволили, и несколько раз говорила отцу, что вас следовало бы вообще посадить в тюрьму, и вдруг я выясняю, что это все неправда! Как вы можете так спокойно к этому относиться и предлагать мне не переживать, если все уверены, что вы виновны в отвратительном преступлении, а на самом деле это ложь?

В ее голосе слышалась боль. Ей было искренне неприятно, что кто-то из ее семьи мог поступить так нечестно, как Пэтти. Она испытывала чувство вины только потому, что это ее сестра. Я был тронут, но ведь я сразу понял, что она действительно милая и порядочная девушка.

– А как вы это узнали? – спросил я.

– Пэтти сама сказала мне в прошлую субботу. Мы с ней болтали, как обычно. Раньше она всегда отказывалась говорить о вас, а тут вдруг рассмеялась и рассказала мне все, как будто это уже не имеет значения. Конечно, я знала, что она… м-м… интересуется мужчинами – такая уж у нее натура. Но это… Я была просто потрясена, даже не поверила ей сначала.

– А что именно она вам рассказала?

За моей спиной наступила пауза, потом я снова услышал ее голос, на этот раз он слегка дрожал.

– Она сказала, что попыталась заставить вас заниматься с ней любовью, а вы не стали. И что… она расстегнула платье и хотела вас соблазнить, но вы только велели ей одеться. Она была в такой ярости, что весь день придумывала, как бы вам отомстить, а в воскресенье утром нарочно разревелась и сказала папе… сказала папе…

– Что ж, – улыбнулся я, – пожалуй, это несколько больше соответствует истине.

– Это совсем не смешно, – возразила она.

– Не смешно. Просто мне стало легче.

Она вышла из-за моей спины, села в кресло напротив и посмотрела на меня.

– Так значит, вам вовсе не было все равно?

– Не было.

– Я сказала отцу, что она наговорила на вас. До этого я никогда не рассказывала ему о ее любовных похождениях, но тут совсем другое… Так или иначе, в воскресенье после ленча я ему все выложила. – Она остановилась заколебавшись. Я ждал. Наконец она все-таки решила продолжать. – Только вот что странно – мне показалось, что он совсем не удивился. Его это не поразило, как меня. Просто он вдруг стал очень уставшим, как будто услышал печальное известие. Так бывает, например, когда кому-то говорят, что после долгой болезни умер друг. Я ничего не поняла. А когда я сказала, что обязательно надо предложить вам вернуться обратно, он отказался наотрез. Я пробовала его переубедить, но он непреклонен. Он даже не согласился сказать мистеру Инскипу, что вас уволили незаслуженно, и взял с меня слово не передавать ему и никому другому то, что я узнала от Пэгги. Это так несправедливо, – горячо заключила она, – и я решила, что уж с вами-то по крайней мере я должна поговорить. Конечно, вам не легче от того, что мы с отцом выяснили наконец правду, но мне хотелось, чтобы вы знали – мне стыдно, очень стыдно за поступок моей сестры.

Я улыбнулся ей, это получилось как-то само собой. Она была так хороша со своими ослепительно светлыми волосами и нежным румянцем, что легкая неправильность черт ее лица не имела значения. Ее серые глаза были полны искреннего, неподдельного сожаления, и я понимал, что она принимает так близко к сердцу поступок Пэтти, поскольку он отразился на простом конюхе, не имеющем возможности защищаться. Это тоже не облегчало моего положения – я понятия не имел, что ей ответить.

Разумеется, я отлично сознавал, что Октобер не может объявить меня безвинно пострадавшим – даже если бы и хотел, в чем я очень сомневался, – ведь это может дойти до ушей Хамбера, и уж тем более ни к чему было бы предлагать мне вернуться обратно. Ни один нормальный человек не останется у Хамбера, если он имеет шанс уйти к Инскипу.

– Если бы вы знали, – медленно проговорил я, – как мне хотелось, чтобы ваш отец поверил в мою невиновность, вы бы поняли – ваши слова для меня ценнее десятка прекрасных рабочих мест. Мне очень нравится ваш отец. Я уважаю его и думаю, что он совершенно прав – если он снова возьмет меня на старое место, это будет все равно что объявить во всеуслышание, что его дочь как минимум лгунья, если не хуже. Ни вы, ни я не можем от него этого требовать. Лучше оставить все как есть.

Некоторое время она молча смотрела на меня. Мне показалось, на ее лице отразилось сначала облегчение, потом удивление и, наконец, замешательство.

– И вы не хотите совсем никакой компенсации?

– Нет.

– Я вас не понимаю.

– Послушайте, – сказал я, вставая, чтобы укрыться от ее внимательного взгляда, – я ведь не невинный ягненок. Я же действительно поцеловал вашу сестру и тем самым подтолкнул ее ко всему остальному. А потом мне стало стыдно и я остановился… Нельзя сваливать все только на нее. Я тоже был хорош. И поэтому… пожалуйста, не переживайте так из-за меня.

Я подошел к окну и уставился в него.

– Но людей не вешают за убийства, которые они передумали совершать, – сухо возразила она. – Вы очень великодушны, я этого не ожидала.

– В таком случае не стоило приглашать меня сюда, – небрежно бросил я. – Вы сильно рисковали.

Окно выходило во двор – аккуратный квадрат газона, окруженный широкими дорожками. Он был залит ранним весенним солнцем и казался пустым и мирным.

– Рисковала… чем? – удивилась она.

– Я ведь мог поднять шум, нанести ущерб фамильной чести… пятно на имени Тэррен и все такое. Куча грязного белья в воскресных газетах, удар по репутации вашего отца в деловых кругах.

Вид у нее был ошеломленный, но решительный.

– Все равно, если было совершено зло, его надо исправить.

– И к черту последствия?

– И к черту последствия, – тихо повторила она.

Я снова улыбнулся. Она была в чем-то похожа на меня – я ведь тоже наплевал на некоторые последствия.

– Ну, – неохотно сказал я, – пожалуй, мне пора. Спасибо за приглашение. Я отлично понимаю, что вы всю неделю собирались с силами для этого разговора, и благодарен вам больше, чем могу выразить.

Она взглянула на часы и неуверенно предложила:

– Сейчас, конечно, не совсем подходящее время, но, может быть, вы выпьете кофе? Ведь вы проделали неблизкий путь…

– С удовольствием, – ответил я.

– Тогда… посидите, я сейчас приготовлю.

Я сел. Она открыла дверцы встроенного шкафа, за которыми оказались зеркало и раковина с одной стороны и газовая плитка и полки с посудой – с другой. Наполнив чайник, она зажгла газ, вынула чашки и блюдца и поставила их на низкий столик, двигаясь сдержанно и грациозно. Она совершенно естественна, подумал я, и достаточно уверена в себе, чтобы отбросить свой титул там, где мозги значат больше, чем происхождение. Достаточно уверена в себе, чтобы пригласить человека столь сомнительной наружности в свою комнату, да еще предложить ему кофе, когда это диктует уже не необходимость, а вежливость.

Я спросил ее, чем она занималась, когда я пришел, и она ответила, что английским. На столе появились молоко, сахар и печенье.

– Можно взглянуть на ваши книги?

– Пожалуйста, – вежливо откликнулась она.

Я поднялся и пробежал глазами книжные полки. Здесь были учебники по нескольким языкам – древнеисландскому, древне– и среднеанглийскому – и внушительная подборка английской литературы от хроник Альфреда Великого [13] до неуловимых амазонок Джона Бечемена [14].

– Что скажете о моих книгах? – спросила она с любопытством.

Я не знал, что ответить, – мне было чертовски неприятно разыгрывать перед ней дурака.

– Очень ученые, – неловко ответил я.

Отвернувшись от книг, я неожиданно столкнулся со своим собственным большим, в полный рост, отражением в зеркале гардероба. Я уныло оглядел себя с головы до ног – с тех пор, как я покинул лондонский дом Октобера несколько месяцев назад, такая возможность предоставилась мне впервые, и надо сказать, что время не облагородило мой внешний вид.

Волосы были слишком длинны, и бачки пышно разрослись почти до самых мочек ушей. Загар сошел, и кожа приобрела бледно-желтый оттенок. На лице появилось злое и насмешливое выражение, а в глазах – подозрительность, которой раньше не было. В своей черной одежде я имел вид сомнительного типа, опасного для общества. В зеркале за моей спиной появилось отражение Элинор, я встретил ее взгляд и понял, что она за мной наблюдает.

– Такое впечатление, что вам не нравится то, что вы видите, – заметила она.

Я обернулся.

– Не нравится, – согласился я. – Да и кому понравилось бы?

– А знаете… – она неожиданно развеселилась, – я бы поостереглась выпустить вас на волю здесь, в колледже. Может быть, вы этого не осознаете, но впечатление… вид у вас, прямо скажем, не ангельский, но я понимаю, почему Пэтти пыталась… м-м… то есть, я хочу сказать… – Она умолкла, впервые проявив признаки замешательства.

– Чайник кипит, – вывел я ее из затруднения.

С явным облегчением она повернулась ко мне спиной и принялась готовить кофе. Я же отошел к окну и стал разглядывать пустынный дворик, прижав лоб к холодному стеклу.

Значит, все-таки действует, подумал я. Несмотря на эту кошмарную одежду, несмотря на сомнительный вид, все еще действует. Интересно, по какой причине человек рождается с тем или иным строением костей? Форма моего черепа от меня не зависит – я получил ее в наследство от родителей с правильными чертами лица, так что это их, а не моя заслуга. Так же, как и волосы Элинор. Просто врожденный признак. Случайность, подобная родимому пятну или косоглазию, гордиться тут нечем. Обычно я забывал об этом и смущался, когда мне напоминали. К тому же это было дорогое удовольствие: я уже лишился как минимум двух возможных клиентов только потому, что им не нравилось, что их жены во все глаза глядели на меня вместо моих лошадей.

Но у Элинор это, конечно же, минутный интерес, который скоро угаснет. Она слишком рассудительна, чтобы позволить себе связаться с одним из бывших конюхов своего отца. Что касается меня, то лучше мне держаться подальше от сестер Тэррен – выскочив из огня с одной, я не намерен тут же кидаться в полымя с другой. Хотя жаль – Элинор мне очень нравится.

– Кофе готов, – сказала она.

Я вернулся к столу. К ней уже полностью вернулись ее обычные спокойствие и самообладание. Озорная улыбка больше не озаряла ее лица, оно было почти суровым, как будто она очень сожалела о вырвавшихся словах и хотела отбить у меня охоту ими воспользоваться.

Она налила мне чашку кофе и предложила печенье, которое я с удовольствием съел, поскольку обед у Хамбера состоял из хлеба, маргарина и твердого безвкусного сыра и на ужин, я знал, будет то же самое. По субботам нас не баловали сытным ужином, так как Хамберу было известно, что мы обедаем в Поссете.

Мы степенно беседовали о лошадях ее отца. Я поинтересовался успехами Спаркинг Плага, и она ответила – с ним все в порядке, спасибо.

– Я вырезала из газеты статью о нем, хотите взглянуть?

– Да, с удовольствием.

Я подошел вслед за ней к письменному столу и стоял рядом, пока она искала вырезку. Она рылась в куче бумаг, и верхний лист слетел на пол. Я поднял его и положил на стол. Похоже, что это были вопросы какого-то конкурса.

– Ой, спасибо, – сказала она. – Мне нельзя его терять, это конкурс литературного общества, и я уже ответила на все вопросы, кроме одного. Куда же я дела эту вырезку?

Конкурс состоял из нескольких цитат, надо было назвать авторов. Я взял листок и начал читать.

– Над самой первой я просто голову сломала, – сказала она через плечо. – Не думаю, чтобы кто-нибудь нашел ответ.

– А что нужно, чтобы выиграть конкурс?

– Первым найти правильные ответы на все вопросы.

– А какой приз?

– Книга. Но самое главное – престиж. У нас бывает только один конкурс в семестре, и очень трудный. – Она выдвинула набитый бумагами и разной ерундой ящик. – Я же помню, что куда-то ее засунула, эту вырезку!

Она принялась выгребать все на стол.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – вежливо сказал я.

– Да нет, я же хочу найти ее.

На стол высыпалась еще пригоршня всяких мелочей. Среди них была маленькая хромированная трубка дюйма в три длиной с прикрепленной к обоим концам цепочкой. Где-то я видел нечто похожее, промелькнула в моей голове туманная мысль. Причем видел много раз, и почему-то это связано с выпивкой.

– Что это такое? – спросил я, показывая на непонятный предмет.

– Где? Ах, это… Беззвучный свисток, – объяснила она, продолжая перерывать ящик, – для собак.

Я взял его в руку. Беззвучный свисток для собак… почему же тогда мне показалось, что он имеет отношение к бутылкам, стаканам и… мир остановился.

Я почти физически ощутил, как мой мозг сделал последний прыжок и настиг свою добычу: Эдамс и Хамбер были наконец-то у меня в руках. Мое сердце учащенно забилось.

Так просто… Так потрясающе просто! Трубка разделялась на две части, одна из них оказалась крошечным свистком, другая – колпачком. Колпачок был прикреплен к свистку маленькой цепочкой. Я поднес свисток к губам и дунул. Раздался еле слышный звук.

– Вы практически ничего не услышите, – сказала Элинор, – а собака, конечно, слышит. Но можно сделать так, чтобы был нормальный звук и человек тоже слышал. – Она взяла у меня свисток и открутила какую-то часть. – Попробуйте теперь.

Я снова дунул. Теперь это был звук обычного свистка.

– А вы не могли бы дать мне его на время? – попросил я. – Он вам нужен? Я… мне хочется провести один эксперимент.

– Конечно, возьмите. Мою старую овчарку прошлой весной пришлось усыпить, так что с тех пор я им не пользовалась. Только верните мне его, хорошо? В летние каникулы я собираюсь взять щенка, и свисток мне понадобится.

– Да, разумеется.

– Договорились. А вот наконец и вырезка!

Она протянула мне кусок газеты, но я никак не мог на нем сосредоточиться. Я видел только бар в огромной машине Хамбера с ломиками для льда, щипцами и множеством хромированных мелочей. Мне никогда не приходило в голову внимательно их разглядывать, но среди них определенно была маленькая трубочка с цепочкой – беззвучный свисток для собак.

Сделав над собой усилие, я прочел статью о Спаркинг Плаге и поблагодарил Элинор за то, что она нашла ее для меня. Потом я спрятал свисток в пояс с кармашками и посмотрел на часы – была уже половина четвертого. Похоже, что я опаздываю.

Элинор оправдала меня в глазах Октобера и показала мне свисток – это были две неоценимые услуги. Мне захотелось чем-нибудь отплатить ей, и я видел только один способ это сделать.

– «Никуда человек не уходит с большим спокойствием или освобождением от тревог, чем в собственную душу…» – процитировал я.

Она в изумлении уставилась на меня.

– Это же первый вопрос конкурса!

– Ну да. Вам разрешается чужая помощь?

– Да, любая. Но…

– Это Марк Аврелий.

– Кто? – поразилась она.

– Марк Аврелий Антонин. Римский император. Со 121 по 180 до нашей эры.

– «Наедине с собой»? Я кивнул.

– А на каком языке это написано? Это тоже надо указать. Наверное, на латинском.

– На греческом.

– Фантастика… в какую школу вы ходили?

– В сельскую школу в Оксфордшире. – Я на самом деле ходил в эту школу – до восьми лет. – Там был учитель, который все время пичкал нас Марком Аврелием. – Только этот учитель был уже в Джилонге.

У меня все время было сильное искушение рассказать ей правду о себе, а в эту минуту оно стало почти непреодолимым. В ее обществе я был просто не в состоянии прикидываться и даже в Слоу разговаривал с ней так, как говорю обычно. Но все-таки я удержался и не рассказал ей, кто я на самом деле – ведь Октобер не сделал этого, а он, видимо, знает свою дочь лучше, чем я. И потом, эти ее доверительные беседы с Пэтти… которая вряд ли способна держать язык за зубами. Может быть, он считал, что это поставит под угрозу наше расследование? Мне оставалось только гадать. И я промолчал.

– А вы совершенно уверены, что это Марк Аврелий? – с сомнением спросила она. – Нам ведь дают только одну попытку – не вышло, и все.

– Тогда проверьте – это в разделе, где говорится о том, что надо учиться довольствоваться своей судьбой. Наверное, я так хорошо запомнил, потому что совет и вправду полезный, а мне редко удавалось ему следовать.

Я усмехнулся.

– Знаете, – осторожно проговорила она, – это, конечно, не мое дело, но мне кажется, что вы могли бы добиться гораздо большего в жизни. Вы… вы производите впечатление очень умного человека. Почему вы работаете в конюшне?

– Я работаю в конюшне, потому что это единственное, что я хорошо умею.

Это была хоть и несколько лукавая, но правда.

– Вы намерены этим заниматься до конца жизни?

– Скорее всего.

– И удовольствуетесь такой работой?

– Придется.

– Я не ожидала, что наша сегодняшняя встреча будет такой. Честно говоря, я очень боялась. Но благодаря вам мне было легко.

– Значит, все в порядке, – весело отозвался я.

Она улыбнулась. Я подошел к двери и открыл ее, но она сказала:

– Я. лучше провожу вас. По-моему, архитектор, построивший это здание, был помешан на лабиринтах. Иногда посетители бродят по верхним этажам сутками и в конце концов умирают от жажды.

Я засмеялся. Она проводила меня по бесконечным запутанным коридорам и вниз по лестнице до самого выхода, непринужденно, как с равным, болтая о своей жизни в колледже. Она сообщила мне, что Дарем – старейший университет в Англии после Оксфорда и Кембриджа и единственный, где есть курс геофизики. Она и вправду была замечательная девушка.

На ступеньках она попрощалась со мной за руку.

– До свиданья, – сказала она, – мне очень жаль, что Пэтти так по-свински поступила.

– А мне ничуть не жаль – благодаря ей вы пригласили меня сюда.

– Да, но чего вам стоило это удовольствие! – рассмеялась она.

– Чего бы ни стоило.

Я заметил, что в ее серых глазах были темные крапинки. Она стояла на ступеньках и смотрела, как я садился на мотоцикл и застегивал шлем, потом помахала мне рукой и исчезла за дверью, с суровой окончательностью захлопнувшейся за ней.

Глава 14

На обратном пути я остановился в Поссете проверить, нет ли ответа от Октобера, – мне было интересно, что он думает о той теории, которую я подробно изложил в своем предыдущем послании. Но писем не было. И хотя я и так уже опаздывал к началу вечерней работы, все же я задержался и написал ему снова. Томми Стейплтон не шел у меня из головы – ведь он погиб и унес с собой все, что ему удалось узнать, а мне не хотелось повторять его ошибку. Да и умирать мне не хотелось, если уж на то пошло. Я торопливо писал:

«Думаю, что самое главное в их схеме – беззвучный свисток, каким подзывают собак. Такой свисток лежит у Хамбера в машине, в баре. Помните случай с Олд Интонианом? В Картмеле в дни скачек проводятся собачьи бега».

Отправив письмо, я купил здоровую плитку шоколада, комикс для Джерри и вернулся в конюшню, стараясь незаметно прошмыгнуть на свое место. Но Касс все-таки засек меня и раздраженно пробурчал, что доложит обо всем Хамберу и едва ли мне удастся отдохнуть в следующую субботу. Я подавил вздох и принялся за свои вечерние обязанности, чувствуя, как холодная, убогая, тусклая атмосфера снова охватывает меня и просачивается до самых костей.

Но кое-что изменилось. Свисток, подобно неразорвавшейся бомбе, лежал в моем поясе. Если его найдут там, это будет моим смертным приговором – по крайней мере, я в этом не сомневался. Я был уверен в своей догадке, но она требовала окончательной проверки.

Вероятно, Томми Стейплтон заподозрил истину и отправился прямо к Хамберу, чтобы прижать его к стенке. Ему и в голову не пришло, что эти люди способны на убийство. Но я-то, зная о его смерти, в этом ничуть не сомневался. Семь недель я торчал у них под самым носом, и мне удавалось сохранять осторожность. Теперь было очень важно продержаться до конца, и поэтому все воскресенье я ломал себе голову, как бы мне провести задуманный эксперимент и не попасться.

В воскресенье вечером, часов в пять, во двор вкатился сверкающий серый «ягуар» Эдамса. Как обычно, при виде его владельца сердце у меня упало. Он присоединился к Хамберу, делавшему вечерний обход конюшни, и надолго задержался у стойла Микки, но входить не стал. После того как Хамбер помогал мне в первый раз напоить Микки снотворным, он много раз входил к нему в стойло, Эдамс же – никогда.

Эдамс спросил:

– Что скажешь, Хедли?

– Изменений никаких, – пожал плечами Хамбер.

– Придется его списать?

– Пожалуй. – Голос Хамбера звучал расстроенно.

– Чертовски некстати! – яростно вскричал Эдамс и бросил взгляд на меня. – Все глушишь страх транквилизаторами?

– Да, сэр.

Он громко расхохотался – видимо, это казалось ему смешным. Потом лицо его скривилось, и он раздосадованно бросил Хамберу:

– Бесполезно возиться с этой клячей. Пора приканчивать.

– Хорошо, завтра я этим займусь, – сказал Хамбер, отвернувшись.

Они двинулись к следующему стойлу, а я посмотрел на Микки. Хоть я и делал для него все, что мог, с самого начала было ясно, что он безнадежен. После двух недель почти полного помешательства, бесконечных снотворных и отказа от еды состояние Микки было настолько плачевным, что любой человек, менее толстокожий, чем Хамбер, давно бы уже усыпил его.

Я в последний раз устроил его на ночь, привычно уворачиваясь от его зубов. Не могу сказать, что мне было жаль расставаться с ним – две недели работы с бешеной лошадью кого угодно доконают, – но раз завтра его уже здесь не будет, придется провести эксперимент не откладывая. Но я как-то не был готов к тому, что все придется делать так быстро. Убирая щетки и шагая через двор к кухне, я пытался найти хороший предлог, чтобы отложить задуманное.

Готовность, с которой куча подходящих предлогов тут же возникла в моей голове, заставила меня отчетливо осознать, что в первый раз со времен раннего детства я действительно боюсь.

Можно предложить Октоберу проверить все на Сикс-Плае, говорил я себе, или на любой другой лошади. Совершенно незачем заниматься этим самому. Да просто гораздо разумнее предоставить это Октоберу – ведь он ничем не рискует, а меня может накрыть Хамбер, и тогда мне крышка. А стало быть, нечего лезть на рожон.

Именно в эту минуту я понял, что боюсь, и это мне не понравилось. Весь вечер я уговаривал себя решиться и провести эксперимент именно на Микки и именно завтра утром. Переложить это на Октобера было бы, без сомнения, благоразумнее, но как мне со своим страхом жить дальше? Разве не для того я уехал из дому, чтобы наконец выяснить, на что я способен?

Когда утром я подошел с ведром к двери конторы за последней дозой фенобарбитона для Микки, оказалось, что лекарства осталось совсем чуть-чуть. Касс перевернул склянку над ведром и потряс ее, чтобы высыпать все до последней крупинки.

– Не повезло ему, бедняге, – заметил он, закрывая пробкой пустой пузырек. – Жаль, что больше нет – можно было бы напоследок дать ему двойную дозу. Ну, не стой столбом! – резко добавил он. – И нечего бродить тут с похоронной рожей. Можно подумать, что это тебя сегодня пристрелят.

От души надеюсь, что нет.

Подойдя к крану, я плеснул в ведро немного воды, размешал мгновенно растворившийся порошок и вылил все в сток. После этого наполнил ведро чистой водой и отнес ее Микки.

Он умирал. Кости еще резче выступили под шкурой, голова свесилась между ног. В глазах все еще проглядывало безумие, но силы слишком быстро покидали его, чтобы он мог на кого-нибудь напасть. На этот раз он даже не сделал попытки укусить меня, когда я поставил перед ним ведро, а опустил в него морду и сделал несколько вялых глотков.

Выйдя из стойла, я пошел в сарай для упряжи и взял там новый хомут. Это было серьезным нарушением правил – только Касс имел право выдавать новую упряжь. Вернувшись к Микки, я надел на него новый хомут, старый же, ослабленный лихорадочными ночными метаниями больного животного, снял и спрятал под кучей соломы. Цепь я прикрепил к кольцу на новом хомуте. Потом потрепал Микки по шее, что ему не понравилось, и покинул стойло, закрыв и заперев только нижнюю половину двери.

Мы выехали с первой группой лошадей, затем со второй. Пожалуй, Микки, не получивший утром снотворного, уже пробудился от своей полудремы.

Ведя за повод Доббина, я заглянул поверх двери в стойло Микки. Он слабо мотал головой из стороны в сторону с беспокойным видом. Бедняга, подумал я. А ведь я собираюсь еще усилить его страдания!

В дверях конторы стоял Хамбер, беседуя с Кассом. Конюхи вбегали и выбегали, суетясь вокруг лошадей, позвякивали ведра, голоса окликали друг друга – обычный шум конюшни. Удобнее момента не придумаешь.

Я повел Доббина через двор в его стойло. На полдороге я достал свисток, снял с него колпачок, оглянулся, проверяя, не смотрит ли кто в мою сторону, и изо всех сил свистнул. Раздался слабый звук – настолько тихий, что я едва расслышал его за стуком копыт Доббина.

Но результат был мгновенным и ужасным. Микки заржал в смертельном испуге, его копыта с грохотом ударялись в пол и стены, цепь дергалась и гремела.

Я быстро завел Доббина, пристегнул цепь, спрятал свисток обратно в кармашек пояса и со всех ног кинулся к стойлу Микки. Туда уже бежали и все остальные, включая Хамбера, торопливо хромавшего со стороны конторы.

Когда я заглянул в стойло Микки из-за спин Сесила и Ленни, он все еще ржал и бил копытами, поднявшись на дыбы, словно пытался пробиться сквозь кирпичную стену. Потом, собрав угасающие силы, он вдруг резко опустил на землю передние ноги и отпрянул назад.

– Берегись! – заорал Сесил, инстинктивно отступая, хотя между ним и агонизирующим животным была прочная дверь.

Цепь у Микки была не очень длинная. Раздался отвратительный щелчок, когда он достиг ее конца и внезапно, толчком, остановился. Задние ноги подогнулись, и он тяжело завалился на бок. Все четыре ноги неловко дернулись, голова в прочном новом хомуте была приподнята туго натянутой цепью под таким неестественным углом, что сразу стало ясно – он сломал шею и навсегда избавился от невыносимых мучений.

Перед дверью стойла собрались все до одного работники конюшни. Хамбер, бегло взглянув поверх двери на мертвую лошадь, повернулся и мрачно оглядел стоявших рядом с ним шестерых оборванных конюхов. Его жесткий прищуренный взгляд отбивал всякую охоту задавать вопросы. С минуту царило молчание.

– Встаньте в ряд, – вдруг скомандовал он. С удивленным видом конюхи повиновались.

– Выверните карманы.

Все были еще больше озадачены, но выполнили приказание. Касс двинулся вдоль шеренги, проверяя содержимое карманов. Когда он дошел до меня, я продемонстрировал ему грязный носовой платок, складной нож, несколько монет и полностью вывернутые пустые карманы. Он взял у меня из рук носовой платок, встряхнул его и вернул обратно. Не больше дюйма отделяло его пальцы от свистка в моем поясе.

Я чувствовал испытующий взгляд Хамбера на своем лице, но мне не только удалось сохранить равнодушное и слегка озадаченное выражение, но, к моему большому удивлению, я и внутренне был совершенно ненапряжен. Близость опасности странным образом успокоила меня и прояснила голову. Можно сказать, она даже помогла мне.

– Задний карман? – спросил Касс.

– Там ничего нет, – небрежно сказал я, повернувшись, чтобы он посмотрел.

– Хорошо. Теперь ты, Кеннет.

Я заправил карманы и засунул обратно все вещи. Руки не дрожали. Потрясающе!

Хамбер ждал, наблюдая за обыском ничего не понимающего Кеннета, потом перевел глаза на Касса и кивнул головой в сторону свободных стойл. Касс обшарил стойла лошадей, которых мы только что выезжали. Покончив с последним стойлом, он вернулся обратно и покачал головой. Хамбер молча показал на гараж, где стоял его «бентли». Касс исчез внутри, появился и снова бесстрастно помотал головой. Не говоря ни слова, Хамбер двинулся к конторе, прихрамывая и тяжело опираясь на палку.

Он не мог слышать свисток и, очевидно, не подозревал, что кто-то мог свистнуть специально для проверки его действия на Микки, иначе он приказал бы раздеть нас и обыскать с головы | до ног. Похоже, он считал смерть Микки случайной, и я надеялся, что, не найдя свистка ни в карманах конюхов, ни в стойлах, он откинет мысль о какой бы то ни было связи между своими работниками и внезапным припадком лошади. Если только Эдамс согласится с ним, я спасен!

В этот день была моя очередь мыть машину. Собственный свисток Хамбера был на месте, заткнутый за кожаный ремешок между штопором и щипцами для льда. Я осмотрел его, но трогать не стал.

На следующий день приехал Эдамс.

Труп Микки забрал торговец собачьим кормом, недовольно ворчавший что-то насчет худобы, и я незаметно положил на место новый хомут, прикрепив к цепи старый. Даже Касс не заметил подмены.

Эдамс с Хамбером стояли возле стойла Микки и разговаривали, прислонившись к двери. Джерри высунул голову из соседнего стойла, увидел их и торопливо убрался. Я с невинным видом занимался своей обычной работой – носил сено и воду для Доббина и вытаскивал мусор.

– Роук! – крикнул Хамбер. – Иди сюда! И живо! Я подлетел к нему.

– Да, сэр?

– Ты не вычистил это стойло.

– Виноват, сэр. Я сделаю это после обеда.

– Ты сделаешь это, – неспешно проговорил он, – до обеда. Ему было отлично известно, что в этом случае я вообще останусь

без обеда. Я посмотрел ему в лицо. Он ждал моей реакции, прищурив глаза и сжав губы. Я опустил глаза.

– Хорошо, сэр, – покорно сказал я.

Про себя же я кипел от ярости – черт возьми, уже! Я здесь всего восемь недель и рассчитывал еще по крайней мере на три. Если он примется выживать меня, я не смогу завершить свою работу.

– Для начала, – встрял Эдамс, – возьми-ка вон то ведро и унеси его отсюда.

Я заглянул в стойло. Возле кормушки все еще стояло ведро, из которого пил Микки. Отворив дверь, я подошел к ведру, поднял его, повернулся, чтобы выйти, и застыл как вкопанный.

Прямо передо мной стоял Эдамс. Он держал в руке хамберовскую палку и улыбался. Уронив ведро, я отпрянул в угол. Он засмеялся.

– Сегодня обошелся без таблеток, а, Роук?

Я не отвечал. Он замахнулся, и узловатая ручка трости опустилась на мои ребра. Удар был рассчитанно сильный. Когда он снова занес руку, я проскочил под ней и вылетел в коридор. Вдогонку мне несся его громкий хохот.

Я бежал, пока не скрылся из виду, потом пошел медленно, потирая грудь. Синяк будет приличный, и мне не улыбалась перспектива получить еще. Хорошо хоть, что они решили избавиться от меня обычным способом, а не скинув с откоса в горящей машине.

Весь этот долгий голодный день я размышлял, как мне лучше поступить – убраться немедленно, смирившись с невозможностью закончить расследование, или остаться еще на несколько дней. Но смогу ли я выяснить за три-четыре дня то, на что мне не хватило восьми недель?

Мою судьбу решил не кто иной, как Джерри. После ужина (печеные бобы с хлебом, но слишком мало) мы с ним уселись за столом, разложив на нем комикс. С тех пор, как ушел Чарли, у нас не было приемника, и вечера проходили еще скучнее обычного. Ленни с Кеннетом играли на полу в кости. Сесил отправился надираться. Берт сидел по другую сторону от Джерри, погрузившись в свой беззвучный мир, и наблюдал за катающимися по цементному полу костями.

Дверца духовки была открыта, все конфорки электроплиты включены на полную мощность – это была гениальная идея Ленни, благодаря которой мы дополняли скудное тепло от парафинового обогревателя, с большим скрипом предоставленного нам Хамбером. Понятно, что, как только придут счета за электричество, райская жизнь кончится, ну а пока мы блаженствовали.

Грязная посуда сложена в раковину. С потолка, подобно карнизу, свисает паутина. Голая электрическая лампочка освещает голые кирпичные стены. Кто-то пролил чай на стол, и угол Джер-риного комикса намок.

Я вздохнул. Подумать только – теперь, когда у меня не было выбора, меня не радовала возможность расстаться с этой жалкой, убогой дырой!

Джерри оторвался от комикса, отметив пальцем нужное место, чтобы не забыть.

– Дэн!

– А?

– Эдамс побил тебя?

– Да.

– Я так и думал. – Он кивнул несколько раз подряд и вернулся к своему журналу.

И тут я вспомнил, что он выглядывал из соседнего стойла, перед тем как Эдамс и Хамбер подозвали меня.

– Джерри, – медленно сказал я, – а ты слышал, о чем говорили мистер Эдамс и мистер Хамбер, когда ты был в стойле охотничьей лошади?

– Да, – ответил он, не отрываясь от своего занятия.

– О чем?

– Когда ты убежал, мистер Эдамс засмеялся и сказал хозяину, что ты долго не выдержишь. Не выдержишь… – рассеянно повторил он, – не выдержишь…

– А до этого? Ну, когда они только подошли туда, а ты выглянул и увидел их?

Он обеспокоенно поднял голову, забыв отметить пальцем, где остановился.

– Я не хотел, чтобы хозяин заметил меня, понимаешь? Я должен был гораздо раньше закончить с этой лошадью.

– Ясно. Так ведь все обошлось – тебя не застукали? Он расплылся в улыбке и покачал головой.

– И о чем же они говорили? – напомнил я.

– Они очень сердились из-за Микки и говорили, что надо срочно заняться следующим.

– Следующим – чем?

– Не знаю.

– А еще что-нибудь ты помнишь?

Он сморщил свое маленькое худое личико. Ему хотелось доставить мне удовольствие, и эта гримаса свидетельствовала о большом умственном усилии.

– Мистер Эдамс сказал, что ты слишком долго был с Микки, а хозяин сказал – да, это большой… большой… м-м… ну да, риск, и лучше от тебя отделаться, и мистер Эдамс сказал – да, не тяни с этим, как только он уйдет, мы займемся следующим.

Он широко раскрыл глаза, в восторге от своих способностей.

– Ну-ка повтори последнюю часть.

Что Джерри действительно умел – благодаря длительной практике с комиксами, – так это запоминать со слуха. Он послушно повторил:

– Мистер Эдамс сказал: не тяни с этим, как только он уйдет, мы займемся следующим.

– Чего ты хочешь больше всего на свете? – спросил я.

Он сперва удивился, потом задумался, и в конце концов на его лице появилось мечтательное выражение.

– Ну?

– Поезд, – сказал он. – Знаешь, который можно заводить. С рельсами и всем остальным. – Он резко замолчал.

– Ты все это получишь, как только я смогу купить. Он открыл рот. Я продолжал:

– Джерри, я уезжаю. Ведь когда мистер Эдамс начинает бить тебя, долго не продержишься, верно? Поэтому мне придется уехать. Но я обязательно пришлю тебе поезд, обещаю.

Вечер, как две капли воды похожий на все остальные вечера, кончился, и мы забрались по лестнице наверх, в свои жесткие кровати. Я лег, подложив руки под голову, и стал представлять, как утром на меня обрушится палка Хамбера. Это было все равно что пойти к зубному врачу сверлить зуб – ожидание хуже самого испытания. Тоскливо вздохнув, я погрузился в сон.

Операция «увольнение» продолжалась назавтра примерно так, как я и предполагал. Когда после второй тренировки я расседлывал Доббина, в стойло вошел Хамбер, приблизился ко мне сзади и огрел тростью по спине. Выронив седло, упавшее на кучу свежего навоза, я обернулся.

– В чем я провинился, сэр? – горестно вскричал я.

Но напрасно я рассчитывал поставить его в тупик – ответ у него был наготове.

– Касс сообщил мне, что в прошлую субботу днем ты опоздал к началу работы. И подними седло. Какого черта ты валяешь его в грязи?

Он стоял, широко расставив ноги, прикидывая взглядом расстояние. Ладно, подумал я, еще един раз и хватит. Нагнувшись, я поднял седло и начал было выпрямляться, когда он снова ударил меня примерно по тому же месту, но гораздо сильнее. Я со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Потом бросил седло в грязь и заорал:

– Все! Я ухожу, и немедленно!

– Очень хорошо, – холодно и с видимым удовлетворением сказал он, – собирай вещи. Документы будут ждать тебя в конторе.

Повернувшись на каблуках, он медленно удалился с видом человека, успешно справившегося со своей задачей.

Непробиваемая скотина! Бесстрастный, бесполый, расчетливый… Невозможно представить его любящим или любимым, способным на жалость, горе, страх…

Морщась, я выпрямил спину и решил оставить чертово седло там, где оно лежит – в дерьме. Это будет удачный завершающий штрих – вполне в характере моей роли.

Глава 15

Я снял пластиковый чехол с мотоцикла и неторопливо выехал со двора конюшни. Конюхи как раз отправились на тренировку с третьей группой, а сегодня их ожидала еще и четвертая, но не успел я задуматься о том, как им удастся впятером справиться с тридцатью лошадьми, как повстречал вороватого вида парнишку, который медленно брел к конюшне с рюкзаком за спиной. Еще один. Если бы он знал, что его ждет, он бы, пожалуй, торопился еще меньше.

Я приехал в Клейверинг, унылый шахтерский городок, застроенный рядами дешевых стандартных домиков, единственной достопримечательностью которого являлся отделанный металлом и стеклом торговый центр, и позвонил в Лондон Октоберу.

Трубку взял Теренс, сообщивший мне, что лорд Октобер находится в Германии, где его фирма открывает новый завод.

– Когда он вернется?

– Думаю, в субботу утром. Он уехал в прошлое воскресенье и собирался вернуться через неделю.

– А он поедет в Слоу на выходные?

– По всей видимости, да. Он сказал, что прилетит в Манчестер, и не отдал никаких распоряжений здесь.

– Ты не мог бы найти адреса и телефоны полковника Беккета и сэра Стюарта Маклсфилда?

– Минуточку, не вешайте трубку. – Я услышал шелестение страниц, и затем Теренс продиктовал мне телефоны и адреса.

Я записал их и поблагодарил его.

– Ваша одежда все еще здесь, сэр, – сказал он.

– Знаю, – усмехнулся я. – Наверное, я скоро за ней заеду.

Повесив трубку, я попытался позвонить Беккету. Сухой, четкий голос проинформировал меня, что полковника в данный момент нет, но в девять он будет ужинать у себя в клубе, куда ему можно позвонить. Сэр Стюарт Маклсфилд, как оказалось, был в больнице, поправляясь после воспаления легких. Я рассчитывал, что они пришлют кого-нибудь мне в помощь для наблюдения за конюшней Хамбера, чтобы не пропустить момент, когда из нее выедет фургон с Кандерстегом, и проследить, куда он поедет. Но, судя по всему, придется взвалить это на себя – мне слабо верилось в то, что местная полиция поверит или поможет мне.

Я купил одеяло и сильный бинокль, а также пирог со свининой, несколько плиток шоколада, бутылку минеральной воды и блокнот, сел на мотоцикл и поехал обратно – через Поссет к въезду в долину, где располагалась конюшня. Остановившись на вершине холма – на наблюдательном пункте, намеченном мной во время предыдущей поездки, – я спустился на несколько ярдов вниз, чтобы не выделяться на фоне неба, скрыться от проезжающих машин, но иметь возможность видеть в бинокль двор конюшни. Был час дня, и ничего интересного там не происходило.

Сняв сумку с багажника, я приспособил ее в качестве сиденья, приготовившись к долгому ожиданию. Даже если в девять мне удастся связаться с Беккетом, едва ли он пришлет мне смену раньше завтрашнего утра.

Тем временем мне предстояло написать отчет – более официальный и подробный, чем нацарапанная в спешке записка, отправленная мной из Поссета в субботу. Я достал блокнот и принялся писать, время от времени прерывая свою работу, чтобы посмотреть в бинокль. Но там, внизу, все шло как обычно.

Итак, я начал.

«Графу Октоберу,

сэру Стюарту Маклсфилду,

полковнику Родерику Беккету.

Господа,

нижеследующее является изложением фактов, которые мне удалось узнать в результате порученного вами расследования, а также некоторых выводов, сделанных мной на их основе.

Пол Джеймс Эдамс и Хедли Хамбер начали совместно осуществлять свой план около четырех лет назад, когда Эдамс приобрел Мэнор Хаус и переехал на постоянное жительство в Теллбридж, Нортумберленд.

По моему мнению (хотя я, разумеется, не являюсь специалистом в данной области), Эдамс – психопатический тип, он импульсивно отдается своим желаниям и склонностям и преследует свои цели, игнорируя интересы окружающих и не беспокоясь о возможных последствиях. По-видимому, его интеллектуальное развитие выше среднего и именно он является главой и мозговым центром предприятия. Мне кажется, психопаты часто проявляют наклонность к агрессии и преступлениям – было бы полезно покопаться в его прошлом.

Хамбер, хотя он полностью подчинен влиянию Эдамса, в большей степени способен отвечать за свои поступки. Он всегда хладнокровен и полностью контролирует себя. Я ни разу не видел его по-настоящему рассерженным (свой гнев он использует как оружие), все его действия продуманы и рассчитаны. Если Эдамс скорее всего психически ненормальный человек, то Хамбер – просто безнравственный. Его здравый рассудок сдерживает Эдамса, благодаря чему их до сих пор не разоблачили.

Джад Уилсон, старший разъездной конюх, и Касс, старший конюх, также замешаны в этом деле, но они не более чем наемные исполнители. Ни один из них не выполняет положенного ему по должности количества работы, но им хорошо платят. У обоих есть большие автомобили, купленные менее года назад.

В основе схемы Эдамса и Хамбера лежит способность лошадей вырабатывать условные рефлексы и связывать звук с определенным событием. Подобно собакам Павлова, которые откликались на звонок, так как знали, что он означает время кормления, лошади, слыша дребезжание тележки с кормом, понимают, что сейчас им дадут поесть.

Если лошадь приучена к тому, что за каким-либо звуком идет определенное последствие, она будет автоматически ожидать последствия всякий раз, слыша этот звук. Если заменить приятное неприятным – например, после звука тележки бить и не давать еды, – она начнет бояться этого звука, ожидая неизбежных неприятностей.

Страх – тот самый стимулятор, который применяют Эдамс и Хамбер. Вид всех подозрительных победителей – их выкаченные глаза и обильный пот – говорит о том, что они были крайне напуганы.

Страх активизирует адреналиновые железы, и они выбрасывают в кровь большое количество адреналина. А дополнительный адреналин, как вам известно, значительно повышает энергию, давая возможность справиться с экстремальной ситуацией двумя способами – бороться с опасностью или убегать от нее. В данном случае – убегать с максимальной скоростью.

Лабораторные анализы показали, что у всех одиннадцати лошадей было повышено содержание адреналина в крови, но это показалось несущественным, поскольку лошади отличаются друг от друга по этому признаку и одни вырабатывают больше адреналина, чем другие. Однако я считаю, что этот факт является очень важным.

В качестве звукового раздражителя, вызывающего страх, применяется буззвучный свисток для собак. Лошади также реагируют на него, тогда как для человеческого слуха он слишком слаб. Это делает его идеальным средством, поскольку более явный звук (к примеру, футбольный свисток) был бы скоро замечен. Хамбер держит свисток в баре своего автомобиля.

Я еще не знаю наверняка, как именно Эдамс и Хамбер пугают лошадей, но могу высказать предположение.

В течение двух недель я ухаживал за лошадью, известной в конюшне под кличкой Микки (зарегистрированное имя – Старлэмп), к которой применили упомянутый способ. В случае с Микки результаты были плачевными. Он вернулся после трехдневного отсутствия с обширными ранами на передних ногах и в состоянии полного нервного расстройства.

Старший конюх объяснил раны на ногах применением специального пластыря. Но мне не удалось обнаружить следов пасты, и я думаю, что это обычные ожоги, вызванные открытым огнем. Лошади боятся огня больше всего, и можно предположить, что Эдамс и Хамбер связывают со звуком свистка именно страх перед огнем.

Я испытал воздействие собачьего свистка на Микки. Прошло менее трех недель с момента выработки у него условного рефлекса, и реакция была немедленной и не вызывающей сомнений. Если хотите, можете повторить этот опыт на Сикс-Плае, только позаботьтесь о том, чтобы у него было достаточно места.

Эдамс и Хамбер выбирают лошадей, чья скаковая карьера выглядит многообещающей, но которым силы или воля к победе изменяют на последнем препятствии. Они покупают их по одной на торгах или на аукционных скачках, вырабатывают у них нужный рефлекс и продают снова. Иногда они не только не теряют на этих сделках, а даже имеют прибыль (см. информацию о последних случаях).

Продав такую лошадь с «вмонтированным акселератором», Эдамс и Хамбер ждут, чтобы она приняла участие в аукционных скачках на одном из пяти подходящих ипподромов: в Седжфилде, Хейдоке, Ладлоу, Келсо или Стаффорде. По-видимому, они готовы ждать сколько угодно нужного им сочетания места и типа соревнований, и за двадцать месяцев это произошло всего двенадцать раз (одиннадцать победителей и Супермен).

Эти пять ипподромов, насколько я понимаю, выбраны потому, что их длинные финишные прямые дают возможность и время использовать охватившую лошадь панику. На последнем препятствии лошадь часто бывает четвертой или пятой, и ей нужно время, чтобы опередить лидеров. Если она безнадежно отстала, Эдамс и Хамбер могут отказаться от применения свистка, пожертвовать поставленными на нее деньгами и дождаться более удобного случая.

Аукционные скачки имеют то преимущество, что вероятность падения лошадей в них меньше, к тому же победители сразу меняют владельцев.

На первый взгляд кажется, что безопаснее было бы реализовывать эту схему не в стипль-чезе, а в обычных скачках, но там лошади реже переходят от одного владельца к другому, и это уменьшает удобную путаницу.

Кроме того, у Хамбера никогда не было лицензии на тренировку лошадей для обычных скачек, и вполне вероятно, что он не может ее получить.

Ни одну из лошадей не «ускоряли» дважды – возможно, из опасения, что, обнаружив один раз отсутствие связи между свистком и огнем, лошадь теряет рефлекс. Реакция ее станет не настолько надежной, чтобы рисковать ставить на нее деньги.

Все одиннадцать лошадей побеждали с очень большим неравенством ставок – от 10 к 1 до 50 к 1. Эдамс и Хамбер, по-видимому, распределяли свои ставки так, чтобы не вызвать подозрений, т.е. делали множество мелких ставок. Не знаю, какие суммы выигрывал Эдамс, но Хамбер получал от тысячи семисот до четырех с половиной тысяч фунтов.

Вся информация о прошедших через их руки лошадях содержится в синей конторской книге, которая лежит в глубине третьего сверху ящика в среднем шкафчике, стоящем в конторе Хамбера.

Как вы видите, в основе своей эта схема очень проста. Все, что им нужно сделать, – это вызвать в мозгу лошади ассоциацию огня со свистком, а потом свистнуть, когда она преодолеет последний барьер. Не нужно ни стимуляторов, ни сложных механических приспособлений, ни помощи со стороны владельца, тренера или жокея. Что касается риска быть пойманными, он просто ничтожен, поскольку связь Эдамса и Хамбера с лошадью отдалена и неочевидна.

Стейплтон, однако, что-то заподозрил, и я уверен, что они убили его, хотя доказательств этого у меня нет.

В данный момент они чувствуют себя в полной безопасности и собираются в ближайшие дни заняться лошадью по имени Кандерстег. Я ушел от Хамбера и пишу данный отчет, наблюдая за конюшней издали. Я намерен последовать за фургоном, когда в нем повезут Кандерстега, чтобы точно выяснить, где и каким образом они осуществляют свой план».

Я остановился и поднес к глазам бинокль. Конюхи сбивались с ног, и я порадовался, что меня уже нет с ними. Пожалуй, Хамбер выждет немного, прежде чем приняться за Кандерстега, как бы они с Эдамсом ни торопились: ведь они не были уверены, что я уберусь до обеда или даже вообще сегодня, и теперь им нужно какое-то время на подготовку. С другой стороны, ни в коем случае нельзя их упустить. Мне не хотелось покидать свой наблюдательный пункт даже для того, чтобы проехать две мили до Поссета и позвонить Беккету – за это время вполне можно успеть погрузить и увезти Кандерстега. Микки – Старлэмп уехал и вернулся днем, и очень может быть, что Хамбер не перевозит лошадей в темноте. Но уверен я не был. В нерешительности я грыз конец ручки, и в конце концов, приняв решение не звонить, добавил к отчету постскриптум.

«Я был бы очень благодарен за помощь, поскольку наблюдение может продлиться несколько дней, и я боюсь заснуть и пропустить фургон. Меня можно найти в двух милях от Поссета на хексамской дороге, у въезда в долину, где находится конюшня Хамбера».

Я поставил время, число и свою подпись. Затем вложил письмо в конверт и адресовал его полковнику Беккету.

Дорога до ближайшего почтового ящика в Поссете и обратно заняла у меня шесть минут. Мне повезло, и на пути я не встретил ни одной машины. Затормозив на вершине холма, я с беспокойством посмотрел вниз, но там, похоже, ничего не изменилось. Тогда я спустился с дороги на свое место и хорошенько осмотрел двор в бинокль.

Начало смеркаться, и почти во всех стойлах горел свет. Мрачный темный силуэт дома Хамбера, расположенного ближе ко мне, закрывал кирпичное здание конторы и часть двора, но мне были видны сбоку закрытые двери гаража, где стоял фургон, и дальний ряд стойл, в одном из которых – четвертом слева – находился Кандерстег. Он был на месте, я различал его тень в окне конюшни – видно, он ходил туда-сюда, пока Берт ворошил его соломенную подстилку. Облегченно вздохнув, я продолжил свое бдение.

Обычная вечерняя работа шла своим чередом. Я увидел Хамбера, который медленно обходил конюшню, опираясь на трость, и рассеянно потер полученные от него утром синяки. Одна за другой двери запирались, и окна гасли, пока не осталось только одно горящее желтым светом окно – крайнее в правом ряду стойл, окно кухни. Я опустил бинокль и встал, чтобы размять ноги.

Воздух, как и всегда на вересковой равнине, не был совершенно спокоен. Это не был в полном смысле этого слова ветер или даже ветерок – скорее, холодный поток, обтекающий любой встречающийся на пути предмет. Чтобы защитить спину от его леденящего прикосновения, я соорудил заслон из мотоцикла и веток кустарника. Завернувшись в одеяло, я сидел на сумке с подветренной стороны этого импровизированного заграждения, и мне было достаточно тепло и удобно.

Я посмотрел на часы – почти восемь. Ночь была чудесная, ясная, небо сияло белыми звездами. Из созвездий Северного полушария я знал только Большую Медведицу, а из звезд – Полярную и мерцающую на востоке-юго-востоке Венеру. Жаль, не догадался купить карту звездного неба, чтобы скоротать время.

Внизу открылась дверь кухни, отбросив на землю прямоугольник света. Темный силуэт Сесила несколько секунд постоял в освещенном проеме, потом шагнул во двор и захлопнул за собой дверь. В темноте я не мог его видеть, но не сомневался, что он отправился к своей бутылке.

Я съел кусок пирога, а немного погодя – плитку шоколада. Время шло, ничего не происходило. Иногда по дороге за моей спиной проезжали машины, но ни одна не останавливалась. Перевалило за девять вечера. Полковник Беккет, должно быть, ужинает в своем клубе, и я преспокойно мог бы поехать и позвонить ему. А впрочем, утром он все равно получит мое письмо.

Дверь кухни снова отворилась, вышли два или три конюха, освещая фонариком путь к уборной. Наверху в незаклеенной части окна появился свет – наступило время ложиться спать. Откуда-то выполз Сесил и ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Потом окна погасли.

Спустилась ночь. Час проходил за часом, поднялась и ярко засияла луна. Я созерцал первозданные вересковые равнины, и в голове у меня мелькали довольно неоригинальные мысли – например, как прекрасна земля и как отвратительны ее человекоподобные обитатели. Жадный, злой, жестокий, властный хомо сапиенс! А ведь «сапиенс», как это ни смешно, значит мудрый, разумный, рассудительный… Такая замечательная планета могла бы дать жизнь более доброму и умному человеческому роду. Едва ли создание Эдамса или Хамбера можно назвать шумным успехом.

В четыре часа я съел еще шоколада, запил его водой и представил себе свою ферму, купающуюся в лучах горячего полуденного солнца за двенадцать тысяч миль отсюда. Когда я покончу с ночным сидением на ветреных склонах холмов, меня ждет нормальная размеренная жизнь.

Мало-помалу холод проникал через одеяло, но мне было не намного хуже, чем в ледяной спальне хамберовской конюшни. Я зевнул, потер глаза и стал высчитывать, сколько секунд осталось до рассвета. Если солнце, как ему положено, встанет без десяти семь, это будет сто тридцать раз по шестьдесят секунд – шесть тысяч семьсот восемьдесят мгновений – до наступления четверга. А сколько до пятницы? Я сдался и бросил это занятие. Скорее всего в пятницу я все еще буду сидеть здесь, если повезет – не один, а с человеком Беккета, который сможет разбудить меня, когда появится фургон.

В шесть пятнадцать в конюшне зажегся свет, конюхи поднимались и начинали работу. Через полчаса первые шесть лошадей выехали цепочкой из ворот и двинулись по дороге в, Поссет. В четверг тренировок на площадке не было – только езда по дороге.

Не успели они скрыться из виду, как во двор въехал Джад Уилсон на своем солидном «форде» и поставил его возле гаража для фургона. К нему подошел Касс, и они несколько минут стояли и разговаривали. Потом я увидел, как Джад Уилсон вернулся к гаражу и открыл тяжелые двойные двери, а Касс направился прямиком к стойлу Кандерстега, четвертому от угла.

Они собирались уезжать. Джад Уилсон вывел фургон на середину двора и опустил заднюю стенку. Касс завел лошадь в фургон и вышел, после чего стенка была поднята и закреплена. С минуту они стояли, выжидательно глядя на дом, из которого почти тут же появилась прихрамывающая фигура Хамбера.

Касс остался, а Хамбер и Джад Уилсон сели в фургон и поехали к воротам. Вся погрузка от начала до конца не заняла и пяти минут.

Я же тем временем отбросил одеяло и раскидал наваленные на мотоцикл ветки. Бинокль я повесил на шею и застегнул поверх него «молнию» кожаной куртки, надел шлем, перчатки и очки.

Хоть я и ожидал, что фургон поедет на север или запад, но все же обрадовался, когда так и случилось. Он свернул резко на запад и двинулся по дороге, пересекавшейся с той, возле которой расположился я.

Выкатив мотоцикл на дорогу, я завел его и, с удовольствием бросив сумку с надоевшей одеждой, рванул к перекрестку. Там я отъехал для безопасности на четверть мили и пронаблюдал, как фургон притормозил, повернул вправо, на север, и снова поехал быстрее.

Глава 16

Весь день я лежал в канаве и смотрел, как Эдамс, Хамбер и Джад Уилсон доводят Кандерстега до полного исступления.

Это было жестоко. Собственно, применяемый ими способ был так же прост, как и вся схема, и заключался главным образом в особой планировке маленького поля площадью в пару акров. Высокая тонкая живая изгородь, окружающая поле, была обтянута проволокой примерно до уровня плеч. Проволока была прочная, но не колючая. На расстоянии пятнадцати футов шла вторая, внутренняя изгородь, состоящая из крепких столбов и перекладин, от солнца и дождя приобретших приятный серо-коричневый цвет. На первый взгляд все это ничем не отличалось от обычного устройства племенных ферм, где жеребят защищают деревянным внутренним забором, чтобы они не поранились о проволоку. Только вот углы внутренней ограды были закруглены, так что в результате получилось нечто вроде беговой дорожки в миниатюре.

Выглядело это совершенно безобидно – загон для молодняка, тренировочный круг для скаковых лошадей, демонстрационная площадка, на выбор. За углом у ворот – сарай для инструментов. Все обыкновенно, ничего подозрительного.

Я наполовину лежал, наполовину стоял на коленях в дренажной канаве, идущей вдоль всего загона сразу за оградой. Сарай был от меня ярдах в ста, у дальнего противоположного угла поля. Густая нижняя часть живой изгороди служила отличным прикрытием для моей головы, но дальше, примерно на высоте фута от земли, начинались редкие голые ветки боярышника – толку от них было не больше, чем от сита. Но я решил, что если буду совершенно неподвижен, меня едва ли обнаружат. В любом случае я и так уже находился слишком близко, чтобы можно было говорить о безопасности, мне даже бинокль был ни к чему, да и другого мало-мальски подходящего укрытия здесь все равно не было.

Обнаженные склоны холмов поднимались за дальней оградой и вдоль края поля справа от меня, позади лежало большое пастбище акров в тридцать, а ближняя часть поля, скрытая от дороги клином деревьев, все время была на глазах у Эдамса с Хамбером. Чтобы добраться до канавы, мне пришлось пересечь пятнадцать ярдов открытого пространства, улучив момент, когда поблизости никого не было. Отступление пройдет спокойнее, надо будет только дождаться темноты.

Фургон стоял у сарая, и не успел я обогнуть холм и занять удобную позицию, как услышал стук копыт по деревянному настилу – выводили Кандерстега. Джад Уилсон провел его через ворота на травяную дорожку. Идущий следом Эдамс запер ворота, а затем открыл калитку во внутреннем заборе и закрепил ее поперек дорожки, так что получился барьер. Идя за Джадом и лошадью, он проделал то же самое несколькими ярдами дальше, и в результате Джад и Кандерстег оказались в маленьком загончике в самом углу. Из загончика было три выхода – ворота и две превращенные в барьеры вращающиеся калитки.

Джад отпустил лошадь, которая стала спокойно щипать травку, и они с Эдамсом вышли в ворота и исчезли в сарае, присоединившись к Хамберу. Сарай представлял собой нечто вроде деревянного стойла с окном и изрядно разбитой дверью. Наверное, именно здесь Микки провел большую часть своего трехдневного отсутствия.

Некоторое время из сарая доносились удары и позвякивание, но я видел дверь только сбоку и не мог разглядеть, что происходит внутри.

Наконец все трое вышли. Эдамс обогнул сарай, исчез из виду и снова появился на склоне холма за полем. Он быстро взобрался на самый верх, остановился и огляделся кругом.

Хамбер и Уилсон вернулись через ворота на поле, таща какой-то аппарат, по виду напоминающий пылесос – цилиндрический корпус с прикрепленным к одному концу шлангом. Они поставили его в угол, и Уилсон взял в руки шланг. Кандерстег, мирно пасшийся рядом, поднял голову, посмотрел на них равнодушным и доверчивым взглядом и вернулся к своему занятию. Хамбер подошел к барьеру, проверил что-то и снова встал рядом с Уилсоном. Тот смотрел вверх, на Эдамса.

На вершине холма Эдамс небрежно махнул рукой. Внизу, в углу поля Хамбер поднес руку ко рту… Я находился слишком далеко, чтобы разглядеть, был ли у него в руке свисток, но слишком близко, чтобы рискнуть вытащить бинокль. И хотя, как я ни напрягался, расслышать мне тоже ничего не удалось, звук, без сомнения, раздался: Кандерстег поднял голову, навострил уши и взглянул на Хамбера.

Из шланга в руке Уилсона внезапно вырвалось пламя. Оно было направлено позади лошади, но все равно страшно напугало еe. Она встала на дыбы, прижав уши к голове. Хамбер сделал движение рукой, и барьер, видимо, удерживаемый пружиной, отскочил на место, освободив проход и давая возможность Кандерстегу выбежать на дорожку. Подгонять его не пришлось.

В панике он понесся вокруг поля, его заносило на поворотах и швыряло к внутренней деревянной ограде. Когда его копыта прогрохотали мимо меня, нас разделяло не более десяти футов. Уилсон открыл второй барьер, и они с Хамбером укрылись за воротами. Кандерстег сделал два полных круга, прежде чем его вытянутая шея расслабилась и приняла более нормальное положение относительно тела, а взбрыкивающие задние ноги перешли на более естественный галоп.

Хамбер и Уилсон стояли, наблюдая за ним, с холма спустился Эдамс и тоже подошел к воротам.

Они подождали, пока лошадь остановится сама, что произошло только после трех с половиной кругов. Затем Джад Уилсон снова перегородил дорожку одной из калиток и, держа в одной руке палку, а в другой охотничий хлыст, пошел вдоль дорожки, загоняя Кандерстега в угол. Тот был весь покрыт потом и двигался нервной рысцой, опасливо озираясь и стараясь ускользнуть от человека. Размахивая палкой и хлыстом, Джад Уилсон медленно продвигался вперед. Кандерстег прошел мимо меня, с шелестом раздвигая копытами короткую траву, но я уже не смотрел на него. Зарывшись лицом в корни живой изгороди, я изо всех сил старался не шевелиться. Секунды казались часами. Шуршание штанины о штанину, слабый звук человеческих шагов по траве, пощелкивание хлыста… Я ожидал, что вот-вот раздастся яростный крик тревоги, но Уилсон меня не заметил.

Мышцы, готовые вынести меня из канавы к спрятанному мотоциклу, постепенно расслабились. Я открыл глаза, увидел прямо перед носом гнилые листья и с трудом смочил рот слюной. Потом осторожно, дюйм за дюймом, поднял голову и взглянул на поле.

Лошадь достигла барьера, и Уилсон закреплял вторую калитку у нее за спиной, чтобы она снова оказалась в маленьком загончике. Там они и оставили ее на полчаса, а сами ушли в сарай, где я не мог их видеть. Оставалось ждать, когда они вернутся.

Утро было ясное и тихое, но немного холодноватое для лежания в канавах, особенно в мокрых. Однако любые согревающие упражнения, кроме шевеления пальцами ног, могли оказаться опаснее воспаления легких, поэтому я лежал не двигаясь и подбадривал себя мыслью, что одет я с головы до ног в черное, голова моя прикрыта шапкой черных волос, а кругом меня все покрыто черно-коричневыми гнилыми листьями. Как раз из-за этой защитной окраски я и предпочел канаву небольшой впадине на склоне холма, и теперь был рад этому, поскольку Эдамс, без сомнения, обнаружил бы со своего наблюдательного пункта темную фигуру на бледно-зеленом холме.

Я не заметил, как Джад Уилсон вышел из сарая, но услышал скрип ворот – и вот он уже в загончике поглаживает Кандерстега, как будто хочет успокоить его. Но разве можно любить лошадей и пугать их огнеметом? А Джад, судя по всему, намеревался повторить всю процедуру. Он отошел от лошади, поднял шланг огнемета и стал регулировать наконечник.

Через некоторое время из сарая появился Эдамс и направился вверх по холму, а затем к Джаду присоединился Хамбер.

Им пришлось довольно долго ждать сигнала Эдамса, потому что по пустынной дороге проехали три автомобиля. Наконец Эдамс лениво поднял и опустил руку. Рука Хамбера немедленно приблизилась ко рту.

Кандерстег уже знал, что это означает. Он поднялся на дыбы и в страхе попятился, пока его не остановило пламя за спиной. На этот раз огненная струя была сильнее, дольше и ближе, и Кандерстег рванулся прочь, охваченный еще большим ужасом. Он обежал вокруг всего поля, потом второй раз – как шарик в рулетке, где ставки слишком велики. Слава Богу, теперь он остановился далеко от меня, и Джад пошел к нему не по дорожке, а через середину поля. Я вздохнул с облегчением.

Хотя в самом начале я постарался улечься как можно удобнее, тело уже начинало ныть от неподвижности, икру правой ноги свело судорогой, но я все же не решался шевелиться, пока все трое находились в поле моего зрения и, стало быть, тоже могли меня увидеть.

Когда они вновь заперли Кандерстега в загончике и удалились в направлении сарая, я очень осторожно и тихо, насколько это позволяли сухие листья, пошевелил руками и ногами. Мне удалось избавиться от судороги, но теперь в ногу как будто вонзились тысячи иголок. Черт, подумал я, не может же это продолжаться бесконечно!

Они, впрочем, явно готовились к третьему заходу. Огнемет все еще лежал возле изгороди.

Солнце к тому времени уже стояло высоко в небе. Я взглянул на рукав кожаной куртки. Слишком блестит! Вокруг меня не было ничего, что отражало бы свет так же хорошо, как черная кожа. Насколько велика вероятность того, что Уилсон снова пройдет в нескольких футах от меня и не заметит за изгородью подозрительного поблескивания?

Эдамс и Хамбер вышли из сарая и прислонились к воротам, разглядывая Кандерстега, потом неторопливо закурили, продолжая беседовать. Им явно было некуда спешить – докурив и выбросив окурки, они еще минут десять стояли и разговаривали. Потом Эдамс сходил к машине и вернулся с бутылкой и стаканами. Уилсон присоединился к ним, и все трое лениво расположились на солнышке, с удовольствием потягивая что-то из стаканов.

Их сегодняшнее занятие, разумеется, было для них делом обычным. Они проделывали это по меньшей мере в двадцатый раз. Их последняя жертва неподвижно стояла в загоне – настороженная, напуганная, слишком измученная, чтобы есть.

Глядя на них, мне захотелось пить, но самым неприятным было не это. Сохранять неподвижность становилось все труднее и труднее, я испытывал боль во всем теле.

Наконец они закончили отдых. Эдамс убрал бутылку и стаканы и двинулся к холму, Хамбер проверил, быстро ли убирается запирающая барьер пружина, Джад отрегулировал наконечник огнемета. Хамбер свистнул.

Силуэт Кандерстега угрожающе четко обозначился на фоне стены огня. Уилсон качнулся в сторону, слепящая струя на мгновение расплющилась и скользнула по ногам лошади. Я чуть не закричал, как будто обожгло меня. На какой-то невыносимый момент показалось, что Кандерстег остолбенел от ужаса и не в состоянии сдвинуться с места. И тут же он с пронзительным ржаньем понесся по дорожке – прочь от огня, от боли, от проклятого свистка.

Он слишком быстро приблизился к повороту, врезался в живую изгородь, отлетел от нее, споткнулся и упал, судорожно поднялся и, выкатив глаза и оскалив зубы, ринулся дальше по кругу, еще и еще раз обегая все поле. Выбившись из сил, он резко затормозил футах в двадцати от меня и застыл как вкопанный. По его шее и ногам крупными каплями стекал пот, все тело конвульсивно вздрагивало.

Джад Уилсон, с палкой и хлыстом в руках, снова пошел по кругу. Я ткнулся лицом в корни, пытаясь успокоить себя соображением, что даже если он меня и заметит, между нами есть еще обтянутая проволокой ограда, и это даст мне некоторое преимущество во времени, когда я буду убегать. Но мотоцикл был спрятан в двух сотнях ярдов отсюда на пересеченной местности, от дороги его отделяло еще как минимум столько же, а серый «ягуар» Эдамса стоял сразу за фургоном. Успешное бегство представлялось более чем сомнительным.

От страха Кандерстег оцепенел и не мог двигаться. Я слышал, как Уилсон кричал на него и щелкал хлыстом, но прошло не меньше минуты, прежде чем мимо моей головы, спотыкаясь и останавливаясь, неуверенно протопали копыта.

Несмотря на холод, я покрылся потом. Неизвестно, у кого в крови было в тот момент больше адреналина – у меня или у Кандерстега. До меня вдруг дошло, что с того момента, как Уилсон начал свой путь по кругу, я слышу биение собственного сердца. Джад Уилсон был так близко, что его крик громом отдавался в моих ушах. Слышались удары хлыста. – Давай, давай, шевелись!

Он остановился совсем рядом. Кандерстег застыл. Щелкнул хлыст. Джад орал на лошадь, чтобы заставить ее двигаться, и топал сапогом по земле. Я даже ощущал легкое сотрясение почвы. Нас разделяло не больше ярда. Стоит ему только повернуть голову… Хотя, может, это было бы лучше неподвижного лежания в канаве.

Но тут все кончилось. Кандерстег стремительно рванулся в сторону, ударился о загородку и неуверенно шагнул в нужном направлении. Касс двинулся за ним.

Я продолжал прикидываться бревном, чувствуя полнейшее изнеможение. Сердце потихоньку успокоилось. Ко мне вернулась способность дышать… пальцы разжались и выпустили комья слипшихся листьев.

Шаг за шагом Джад загнал сопротивляющегося Кандерстега в загон и запер его там, перегородив с двух сторон проход. Потом взял огнемет и вышел с ним за ворота. Дело было сделано. Эдамс, Хамбер и Уилсон стояли рядом и созерцали результат своих усилий.

Светлая шкура лошади была покрыта огромными темными пятнами проступившего пота, ноги и шея неестественно напряжены. При малейшем движении кого-нибудь из своих мучителей Кандерстег подскакивал как ужаленный, а потом снова застывал в неловкой позе. Было очевидно, что пройдет немало времени, прежде чем он достаточно успокоится и его можно будет погрузить в фургон и отвезти обратно в Поссет.

Видимо, Микки отсутствовал три дня только потому, что ему случайно сильно обожгли ноги. «Обучение» же Кандерстега прошло без сучка без задоринки, и он гораздо скорее вернется в свое стойло.

Для меня и моих онемевших конечностей – чем скорее, тем лучше. Я смотрел, как трое мужчин бесцельно слонялись от машины к сараю, от сарая к фургону, стараясь убить время, но они ни разу не ушли из пределов видимости все вместе. Выругавшись, я подавил острое желание почесать нос.

Прошло немало времени, прежде чем у меня появилась надежда, что они наконец собираются уезжать. Эдамс и Хамбер уселись в «ягуар» и скрылись в направлении Теллбриджа. Но Джад Уилсон залез в кабину фургона, достал оттуда бумажный пакет и уселся у ворот обедать. Кандерстег неподвижно застыл в своем загончике, я – в своей канаве.

Покончив с обедом, Джад Уилсон скомкал пакет, зевнул и закурил сигарету. Кандерстег продолжал потеть, а я неметь. Стояла тишина и покой. Время шло.

Уилсон докурил сигарету, отшвырнул окурок и снова зевнул. Потом медленно-медленно поднял огнемет и потащил его в сарай.

Он едва успел скрыться за дверью, как я соскользнул в канаву, вытянулся в ней во весь рост, наплевав на грязь, и с благодарностью и болью распрямил затекшие руки и ноги. Взглянув на часы, я обнаружил, что уже два часа. Мне хотелось есть. Жаль, что у меня не хватило мозгов прихватить немного шоколада.

Весь день я лежал в канаве, ничего не слыша, ожидая, когда уедет фургон. Постепенно, несмотря на холод и присутствие Джада Уилсона, у меня начали слипаться глаза. Ничего не могло быть глупее, чем заснуть прямо здесь. Надо было срочно занять себя чем-нибудь. Поэтому я перекатился на живот, осторожно, дюйм за дюймом, приподнял голову, чтобы видеть Кандерстега и сарай.

Джад Уилсон опять сидел у ворот. Должно быть, он краем глаза уловил мои движения, потому что он отвернулся от стоящего прямо перед ним Кандерстега и посмотрел в моем направлении. На какую-то секунду мне показалось, что наши глаза встретились, но потом его взгляд скользнул дальше и, ничего не заметив, вернулся к Кандерстегу. Я медленно выдохнул, борясь с кашлем.

Лошадь по-прежнему была вся в темных пятнах пота, но вид у нее стал более спокойный, она помахивала хвостом и недовольно трясла шеей. Самое страшное осталось позади.

С еще большей осторожностью я опустил голову на скрещенные руки и продолжал ждать.

В пятом часу вернулись на «ягуаре» Эдамс и Хамбер, и я снова высунулся, как кролик из норы. Наконец-то они собрались забрать Кандерстега домой! Джад Уилсон подогнал фургон к воротам, опустил заднюю стенку и завел внутрь упиравшегося на каждом шагу Кандерстега, то таща его, то подгоняя пинками. Даже мне с другого конца поля было видно, что бедное животное в ужасном состоянии. Я люблю лошадей, и мне была приятна мысль, что благодаря моим усилиям эти трое мерзавцев скоро выйдут из дела.

Я лег на место и вскоре услышал, как завелись оба мотора – сначала «ягуара», затем фургона, – и они уехали обратно в Поссет. Когда звук замер вдали, я встал, от души потянулся, стряхнул с одежды налипшие листья и пошел вдоль поля к сараю.

Дверь была заперта грозного вида висячим замком, но через окно я разглядел, что сарай почти пуст, если не считать уже знакомого мне огнемета, нескольких канистр, – видимо, с горючим, – большой жестяной воронки и трех садовых стульев, сложенных и прислоненных к стене. Вряд ли стоило взламывать дверь, хотя это можно было сделать сравнительно легко – петли замка были привинчены прямо к двери и косяку. Мне бы не составило особого труда отвинтить их складным ножом, не тронув самого хитроумного замка. Удивительно, но преступники могут быть настолько же тупы в одних вещах, насколько они изобретательны в других!

Я прошел через ворота в загон Кандерстега. Трава на том месте, где он стоял, была выжжена. Перекладины ограды были выкрашены изнутри белой краской, чтобы больше походить на заграждения беговой дорожки ипподрома. Я немного постоял, чувствуя отголоски тех страданий, которые перенес в этом безобидном на вид месте Кандерстег, потом вышел, обогнул поле и, миновав родную до боли канаву, поспешил к спрятанному на холме мотоциклу. Вытащив его из укрытия, я повесил шлем на руль и завел мотор.

Ну, вот и все. Моя часть работы закончена. Я сделал все, как надо – тихо, спокойно, без особого риска. Остается только закончить вчерашний отчет и передать полную информацию в руки председателей Комитета.

На всякий случай я вернулся к тому месту, откуда наблюдал вчера за конюшней Хамбера, но там никого не было. Либо Беккет не получил моего письма, либо он не смог послать ко мне помощника, либо этот помощник устал ждать меня и уехал. Одеяло, сумка и остатки еды лежали в целости и сохранности там, где я их бросил.

Я уже собрался было упаковать вещи и распроститься со своим наблюдательным пунктом, но, повинуясь внезапному импульсу, расстегнул «молнию» куртки и достал висевший на шее бинокль, чтобы бросить последний взгляд на знакомую конюшню. То, что я увидел, в одну секунду лишило меня приятного чувства безопасности и удовлетворения от законченной работы.

Во двор конюшни заворачивал красный спортивный автомобиль. Он остановился бок о бок с «ягуаром», дверца открылась, и из нее появилась девушка. С такого большого расстояния трудно было различить черты ее лица, но я ни с чем не мог перепутать много раз виденную красную машину и серебристо-светлые волосы ее владелицы. Девушка захлопнула дверцу машины и неуверенно направилась к конторе, скрывшись из виду.

Я громко выругался. Кто мог предположить, что из всех непредвиденных, опасных, проклятых случайностей произойдет именно эта! Я ведь ничего не сказал Элинор, она по-прежнему была уверена, что я простой конюх. Я взял у нее свисток. Она дочь Октобера. У нее нет причин скрывать от Эдамса два последних обстоятельства, и он вполне может счесть, что она представляет для него опасность. Скорее всего с ней ничего не случится. Она в полной безопасности, если только Эдамс поверит, что она не знает, зачем мне понадобился свисток.

А если не поверит? От Эдамса не стоит ожидать разумного поведения. У него искаженное восприятие действительности, он ненормальный. Если он, не задумываясь, убил слишком любопытного журналиста, почему бы ему не совершить еще одного убийства, если в его голову взбредет, что это необходимо?

Я решил, что подожду три минуты. Если она спросит обо мне, узнает, что я уволился, и уедет, все будет в порядке. Только бы она вышла из конторы, села в машину и немедленно уехала! Я очень сомневался, что в случае чего смогу спасти ее – вряд ли мне удастся справиться в одиночку с Эдамсом, Хамбером, Уилсоном и Кассом. И мне не слишком хотелось проверять свои сомнения. Но три минуты прошли, а красная машина по-прежнему пустая стояла во дворе.

Значит, она разговаривает с ними и понятия не имеет, что своими словами роет себе могилу! А ведь я хотел рассказать ей, чем я занимаюсь у Хамбера, и тогда она вообще не приехала бы сюда! Во всем виноват я, и я должен сделать все возможное, чтобы ни один волос не упал с ее головы.

Я засунул бинокль в сумку и оставил ее вместе с одеялом валяться на земле. Потом, застегнув куртку и надев шлем, снова сел на мотоцикл, спустился вниз, обогнул холм и влетел во двор конюшни. Бросив мотоцикл у ворот, я пересек двор, пройдя мимо гаража для фургона – ворота были закрыты, Джада Уилсона нигде видно не было. Наверное, он уже дома – во всяком случае, мне хотелось на это надеяться. Подойдя к конторе, я увидел, что из четвертого с краю стойла в противоположном конце двора выглядывает Касс. Стало быть, Кандерстег на месте.

«Ягуар» Эдамса и красный автомобиль Элинор стояли рядышком посреди двора. Конюхи пробегали туда-сюда, торопясь закончить вечернюю работу, все казалось обычным и мирным. Я отворил дверь конторы и вошел.

Глава 17

Напрасно я беспокоился – похоже, у меня слишком буйная фантазия. Элинор была в полной безопасности, дружески беседовала с Эдамсом и Хамбером, держа в руке наполовину пустой стакан с чем-то красным и безмятежно улыбаясь. У Хамбера было встревоженное лицо, но Эдамс весело смеялся с самым благодушным видом. Эта картина успела ярко запечатлеться в моем мозгу, прежде чем все трое повернулись в мою сторону.

– Дэниел! – воскликнула Элинор. – А мистер Эдамс сказал мне, что вы уволились и уехали.

– Так оно и есть. Я просто забыл здесь кое-что и вернулся, чтобы забрать.

– Леди Элинор Тэррен, – многозначительно произнес Эдамс, зайдя мне за спину, закрыв дверь и прислонившись к ней, – интересуется, закончил ли ты эксперимент, для которого она одолжила тебе свой свисток.

Пожалуй, все-таки хорошо, что я вернулся.

– Но я не совсем так сказала, – запротестовала она. – Я хотела забрать свисток, если Дэну он не нужен. Дело в том, что я ехала мимо и подумала…

Я повернулся к Эдамсу.

– Леди Элинор Тэррен, – сообщил я с не меньшей многозначительностью, – не знает, зачем я одолжил у нее свисток. Я ей этого не сказал.

Его глаза сузились, а затем удивленно раскрылись. Челюсть выпятилась. Он пытался осознать новый, непривычный для него тон и взгляд – ведь раньше я вел себя совершенно иначе. Потом он перевел глаза на Элинор.

– Оставьте ее в покое, – повторил я, – ей ничего неизвестно.

– Да о чем это вы? – с улыбкой спросила Элинор. – И что это за таинственный эксперимент?

– Так, ерунда, – ответил я. – Здесь… здесь есть глухой конюх, и мне было интересно проверить, слышит ли он звук высокой частоты.

– А-а… Ну и что, слышит? Я покачал головой.

– Боюсь, что нет.

– Какая жалость, – она поднесла к губам стакан, звякнув льдинкой. – Если он вам больше не нужен, я могу его забрать?

– Разумеется.

Я вынул свисток из потайного пояса и отдал ей. На лице Хамбера появилось изумление, а на лице Эдамса бешенство, когда до них дошло, что они не подумали о таком очевидном тайнике.

– Спасибо, – сказала она, опустив свисток в карман. – А какие у вас теперь планы? Снова будете работать конюхом? Вы знаете, – обратилась она к Хамберу, – я удивлена, что вы его отпустили. Он ездил верхом лучше всех в папиной конюшне. Вам просто повезло, что он у вас работал.

У Хамбера я изо всех сил старался ездить плохо. Он медленно начал:

– Не так уж он и хорош… Но тут встрял Эдамс:

– Я думаю, мы недооценили Роука, Хедли. Уверяю вас, леди Элинор, что мистер Хамбер снова возьмет его по вашей рекомендации и никогда больше не отпустит.

– Вот и отлично, – обрадовалась она.

Эдамс пристально смотрел на меня, пытаясь определить, оценил ли я его маленькую шутку. Лично мне она смешной не показалась.

– Сними шлем, – сказал он мне. – Ты находишься в помещении, к тому же в присутствии дамы. Снимай.

– Пожалуй, лучше я останусь в нем, – спокойно отозвался я. Мне бы сейчас и доспехи не повредили. Эдамс не привык к

тому, что я способен возражать, и его рот с лязгом захлопнулся. Хамбер с недоумением сказал:

– Я не совсем понимаю, почему вы так беспокоитесь о Роуке, леди Элинор. Мне казалось, ваш отец избавился от него, потому что он… э-э… обидел вас.

– О нет, – рассмеялась она. – Это была моя сестра. К тому же, видите ли, это все неправда.

Она сделала последний глоток и с наилучшими намерениями закопала меня окончательно.

– Папа взял с меня слово никому не рассказывать, что на Дэна наговорили, но раз вы его хозяин, вам следует знать – он вовсе не так плох, как хочет казаться.

Наступила короткая, оглушительная тишина. Потом я с усмешкой проговорил:

– Это самая лучшая рекомендация, какую мне когда-либо давали… Вы очень добры.

– О Боже, – со смехом ответила она, – вы же понимаете, что я хотела сказать… И еще мне кажется, вам стоило бы быть потверже – ну, постоять за себя, что ли.

– Это не всегда разумно, – заметил я, покосившись на Эдамса. Он, похоже, тоже не мог по достоинству оценить мой юмор.

Взяв у Элинор стакан, он предложил:

– Еще джин и кампари?

– Нет, благодарю вас, мне уже пора.

Он поставил ее стакан рядом со своим и спросил:

– Как вам кажется, Роук похож на человека, которому надо глотать транквилизаторы, чтобы набраться храбрости и подойти к нервной лошади?

– Транквилизаторы? Вы сказали – транквилизаторы? Господи, да конечно нет! Уверена, он вообще никогда в жизни не принимал ничего подобного. Я права?

Она с озадаченным лицом обернулась ко мне.

– Совершенно правы.

Мне не терпелось, чтобы она ушла, пока ее озадаченность не усилилась. Только до тех пор, пока она ничего не знает и не подозревает, ее жизнь вне опасности.

– Но ты же говорил… – начал было ничего не понимающий Хамбер.

– Это была всего-навсего шутка, – заверил я. – Вы же помните, как смеялся над ней мистер Эдамс.

– Я действительно смеялся, – хмуро подтвердил Эдамс.

Похоже, ему тоже хочется, чтобы она ушла, ни о чем не догадавшись.

– А-а, – лицо Элинор прояснилось. – Ну что ж… Пожалуй, мне пора возвращаться в колледж. Завтра я еду в Слоу на выходные… Вы ничего не хотите передать моему отцу, Дэниел?

Это было простым проявлением вежливости, но Эдамс заметно напрягся. Я отрицательно покачал головой.

– В таком случае… Мне было очень приятно познакомиться с вами, мистер Хамбер. Спасибо за прием. Надеюсь, я отняла у вас не слишком много времени.

Она пожала руку Хамберу, Эдамсу и, наконец, мне.

– Как удачно, что вам пришлось вернуться. А я боялась, что мы с вами разминулись… и плакал мой свисток, – улыбнулась она.

Я засмеялся в ответ.

– И правда удачно.

– До свиданья, Дэниел. До свиданья, мистер Хамбер, – говорила она, пока Эдамс открывал для нее дверь.

С ним она попрощалась на ступеньках крыльца, где он остался стоять. Через плечо Хамбера я видел в окно, как она шла через двор к своей машине. Сев в машину, она завела мотор, весело помахала Эдамсу и выехала за ворота. Облегчение от ее благополучного отъезда затмило даже мое беспокойство за собственную судьбу.

Эдамс вернулся в комнату, закрыл и запер дверь и положил ключ в карман. Хамбер удивился – он все еще ничего не понимал. Глядя на меня, он сказал:

– А знаете, Роук как-то изменился. Даже голос другой.

– Этот Роук, чтоб ему провалиться, вообще интересный фрукт. Единственной приятной стороной сложившейся ситуации было

то, что мне уже не надо было ползать перед ними на брюхе. Я наслаждался возможностью выпрямиться во весь рост, пусть даже ненадолго.

– Вы хотите сказать, что это Роук, а не Элинор Тэррен, знает о свистке?

– Ну конечно, – нетерпеливо бросил Эдамс. – Господи, Хедли, неужели вам до сих пор не ясно? Похоже, Октобер заслал его к нам, только вот как он узнал…

– Но Роук всего-навсего конюх!

– Всего-навсего, – яростно повторил Эдамс. – Но нам-то от этого не легче! Разве у конюхов нет языка? И глаз? Взгляните-ка на него – он не такой безмозглый червяк, каким прикидывался.

– Но кто поверит его слову против вашего?

– А никому и не придется ему верить.

– Что вы хотите сказать?

– Я собираюсь убить его, – объяснил Эдамс.

– Полагаю, это действительно упростило бы дело, – задумчиво сказал Хамбер, как будто обсуждая, надо ли пристрелить лошадь.

– Это вам не поможет, – предупредил я. – Я уже отправил отчет председателям Комитета.

– Нам уже приходилось слышать нечто в этом роде, – сказал Хамбер, – но это оказалось неправдой.

– На сей раз это чистая правда. Эдамс решительно заявил:

– Как бы там ни было, я намерен его убить. У меня есть и другие причины для этого… – Он замолчал, окинул меня взглядом и продолжил: – Тебе удалось провести меня. Меня! Каким образом?

Я воздержался от ответа – время не очень подходило для легкой беседы.

– У этого, – размышлял Хамбер, – есть мотоцикл.

Я судорожно соображал. Окна в ванной комнате слишком малы – через них не выскочишь. Дверь во двор заперта, а между мной и окном, у стола, стоит Хамбер. На крик прибежит Касс, что же касается жалких забитых конюхов, то они, во-первых, даже не знают, что я здесь, а во-вторых, едва ли захотят прийти мне на помощь. Эдамс и Хамбер выше и крупнее меня, причем Эдамс – намного. У Хамбера есть его палка, Эдамс тоже может быть вооружен. А мне ни разу в жизни не приходилось участвовать в серьезной драке. Предстоящие несколько минут рисовались мне в самом мрачном свете.

С другой стороны, я моложе их обоих, а благодаря тяжелой физической работе, которой они меня загружали, нахожусь в отличной спортивной форме. К тому же на голове у меня шлем. Я могу швырять в них тяжелыми предметами… Может, мои шансы не так уж и плохи.

У стены рядом с дверью стоял полированный деревянный стул с кожаным сиденьем. Эдамс схватил его и двинулся на меня. Хамбер, не сходя с места, перехватил палку за нижний конец и приготовился.

Я почувствовал себя невероятно уязвимым. Глаза Эдамса были мутнее, чем когда-либо, расползающаяся по лицу улыбка в них не отражалась. Он громко сказал:

– Думаю, мы можем поразвлечься. Никто не станет слишком пристально рассматривать обожженное месиво.

Он замахнулся стулом. Я благополучно увернулся, но оказался слишком близко к Хамберу, и его палка с треском опустилась на мое плечо, в дюйме от уха. Я пошатнулся, упал, перекатился и успел вскочить как раз вовремя, чтобы не попасть под удар стулом. От удара у стула отломилась одна ножка, Эдамс нагнулся и поднял ее. Это была прочная, прямая ножка с острыми краями и опасным острым концом на месте излома.

Улыбнувшись еще шире, Эдамс пинком отшвырнул в угол остатки стула.

– Ну а теперь, – пообещал он, – мы повеселимся.

И они действительно повеселились, если это можно так назвать. Разумеется, спустя немного времени на них по-прежнему не было ни царапины, я же добавил к своей коллекции еще несколько синяков и сильно кровоточащий порез на лбу, нанесенный острым концом ножки стула. Зато мотоциклетный шлем сильно ограничивал их возможности, а у меня обнаружились большие способности к ускользанию от ударов. К тому же я лягался.

Хамбер, более медлительный из двоих, оставался на своем месте, охраняя подступы к окну и охаживая меня палкой, как только я оказывался в пределах его досягаемости. К сожалению, комната была небольшая, и это случалось чересчур часто. С самого начала я пытался либо завладеть одной из палок, либо подобрать брошенный стул, либо схватить что-нибудь, чем можно кинуть, но единственным результатом было то, что мои руки пришли в плачевное состояние, а Эдамс быстро разгадал мои намерения насчет стула и позаботился о том, чтобы они не осуществились. Предметов же, которыми можно кидаться, в этой комнате было очень мало, и все они находились на письменном столе за спиной у Хамбера.

Благодаря холодной ночи, проведенной на склоне холма, под курткой у меня было надето два свитера, служившие своего рода смягчающей прокладкой, но удары Эдамса были особенно сильны, и я буквально содрогался каждый раз, когда ему удавалось достать меня. Я бы, пожалуй, сумел выскочить в окно, проломив стекло и раму, но они не давали мне туда подобраться, а время, отведенное на попытки, было явно ограниченным.

В порыве отчаяния я перестал увертываться и всем телом бросился на Хамбера. Не обращая внимания на Эдамса, тут же два раза ударившего меня, я ухватил своего бывшего хозяина за лацканы и, уперев одну ногу в стол, развернул его и швырнул через всю комнату. Он с грохотом врезался в шкаф.

На столе лежало зеленое стеклянное пресс-папье размером с крикетный шар. Оно мягко скользнуло мне в руку, и одним быстрым движением я схватил его, приподнялся на цыпочки и швырнул тяжелый стеклянный шар прямо в Хамбера, растянувшегося на полу в десяти футах от меня.

Удар пришелся точно между глаз и нокаутировал его. Потеряв сознание, он беззвучно рухнул. В ту же секунду я метнулся к нему, протянув руку к зеленому шару, который был бы для меня гораздо лучшим оружием, чем палка или сломанный стул. Но Эдамс соображал очень быстро. Он занес руку.

Я совершил роковую ошибку, посчитав, что еще один удар не будет иметь такого уж большого значения, и не отказавшись от попытки достать шар, когда Эдамс уже начал опускать ножку стула. Голова моя была опущена, и на этот раз шлем меня не спас. Эдамс попал ниже края шлема, за ухо.

Все поплыло у меня перед глазами, я пошатнулся и сполз по стене, подогнув под себя ногу. Попытался встать, но сил не было. Голова кружилась, я плохо видел, в ушах звенело.

Надо мной наклонился Эдамс, расстегнул шлем и стянул его с моей головы. Что он собирается делать, вяло подумал я и поднял на него глаза. Он навис надо мной, улыбаясь и поигрывая ножкой стула, от души наслаждаясь своим положением. В этот момент мозги у меня слегка прояснились, и я понял, что если не помешаю ему, этот удар будет последним. Увернуться не успею. Я поднял правую руку, чтобы защитить голову, и на нее обрушился изо всей силы опущенный кусок дерева. Это было как взрыв – рука онемела и повисла.

Что мне оставалось? Секунд десять или даже меньше. Я пришел в бешенство – мне особенно не хотелось доставить Эдамсу удовольствие, позволив убить меня. Он продолжал улыбаться. С интересом наблюдая, как я отреагирую, он медленно поднял руку для смертельного удара.

Ну нет! Ноги-то у меня в порядке! Так какого черта я тут валяюсь и жду, когда меня прикончат, если у меня есть две отличных здоровых ноги?! Он стоял справа от меня и не обратил особого внимания на то, что я распрямил подогнутую левую ногу и вытянул ее перед собой. Я быстро поднял обе ноги, так что его щиколотки оказались между ними, нанес резкий удар правой ногой и сразу же свел ноги вместе и перевернулся всем телом, проделав все это как можно внезапней и сильнее.

Эдамс не ожидал моего нападения, он потерял равновесие и, отчаянно взмахнув руками, грохнулся на пол. Его большой вес сыграл мне на руку, утяжелив падение и не позволив ему сразу вскочить. Моя правая рука болталась как плетка, и я уже не мог чем-нибудь в него кинуть. Поэтому я с трудом поднялся на ноги, взял стеклянный шар в левую руку и с силой огрел по голове стоящего на коленях Эдамса. Видимого эффекта не последовало – он продолжал вставать, издавая хрипящие звуки. Я отчаянно размахнулся и ударил его еще раз, попав по затылку. На этот раз он упал и больше не поднялся.

Я тоже повалился рядом с ним, пытаясь побороть головокружение и подступающую тошноту, ощущая, как во всем теле просыпается мучительная боль, а кровь из раны на лбу заливает лицо и капает на пол.

Не знаю, сколько времени я пролежал, задыхаясь и уговаривая себя встать и как можно скорее уйти отсюда, но вряд ли очень долго. Пришедшая мне в голову мысль о Кассе заставила меня подняться. К этому моменту со мной мог бы справиться и ребенок, не то что жилистый старший конюх. Оба мои противника не шевелясь лежали на полу. Эдамс тяжело дышал, почти храпел. Грудь Хамбера едва поднималась.

Я провел левой рукой по лицу, и она покрылась кровью. Наверное, все лицо в крови. В таком виде нельзя выезжать на дорогу, надо пойти в ванную и умыться.

В раковине валялись полурастаявшие кубики льда. Лед… Я смотрел на него, с трудом соображая. Лед в холодильнике… лед в стакане… лед в раковине… Хорошо приложить к ране, чтобы остановить кровь. Взяв в руку кусочек льда, я взглянул в зеркало. Кровавое зрелище… Приложив лед к порезу, я попытался, как говорят в подобных случаях, взять себя в руки. Без особого успеха.

Спустя немного времени я налил в раковину воды и умылся. Порез оказался неопасным, дюйма в два длиной, но упорно кровоточил. Я огляделся в поисках полотенца.

На столе возле навесной аптечки стоял открытый стеклянный пузырек, рядом валялась чайная ложка. Мой взгляд скользнул по нему, но потом озадаченно вернулся. Пошатываясь, я сделал три шага к столу. Этот пузырек что-то значит, но что? Туман в голове еще не рассеялся.

Да это же фенобарбитон, тот самый, которым я две недели поил Микки! Просто фенобарбитон. Я облегченно вздохнул. И тут меня пронзила мысль, что ведь Микки выпил последние остатки лекарства, так что пузырек должен быть пуст. Я же помню, как Касс вытрясал последние крупинки! А этот наполнен доверху… Совершенно новый флакон, на столе лежат кусочки воска, которым было запечатано горлышко… Кто-то недавно откупорил его и использовал пару чайных ложек лекарства. Ну да, конечно, для Кандерстега…

Я нашел полотенце и вытер лицо. Потом вернулся в контору и наклонился над Эдамсом, чтобы вынуть у него из кармана ключ от входной двери. Он уже не храпел. Я перевернул его вверх лицом. Он был мертв. Тонкие струйки крови вытекли у него из глаз, ушей, носа и рта. Я пощупал его череп в месте удара, и раздробленные кости подались под моими пальцами. Потрясенный, я дрожащими руками обыскал его карманы и вытащил ключ. Потом встал и медленно пошел к письменному столу, чтобы позвонить в полицию.

Телефон упал на пол и валялся там с отлетевшей в сторону трубкой. Я нагнулся, неуклюже поднял его левой рукой, в голове у меня снова зазвенело, все вокруг поплыло. До чего же мне хреново… С трудом выпрямившись, я поставил телефон на стол. Со лба снова начала капать кровь, но у меня не было сил смыть ее.

В конюшне горело несколько окон, в том числе и окно стойла Кандерстега. Дверь в стойло была распахнута, и я увидел его самого, привязанного за шею и отчаянно брыкающегося. Вид у него был далеко не сонный. Похолодев, я замер, держа руку на телефоне. Туман в голове мгновенно исчез. Кандерстегу никакого лекарства не давали. Зачем же им было сразу усыплять его память? Скорее наоборот. Ведь и Микки стали давать снотворное, только когда он начал явно терять рассудок.

Мне не хотелось верить в то, что я вдруг отчетливо осознал: даже одна чайная ложка фенобарбитона в большой порции джина с кампари почти наверняка смертельна! Я ясно вспомнил сцену, которую застал, войдя в контору – стаканы в руках, беспокойство на лице Хамбера, радость Эдамса. Эта радость очень походила на ту, которая появилась в его глазах, когда он собирался убить меня. Ему нравилось убивать. Из слов Элинор он заключил, что она догадалась о назначении свистка, и решил не терять времени. Теперь понятно, почему он дал ей уехать. Она вернется в колледж и умрет в собственной комнате за много миль отсюда – глупая девчонка, случайно принявшая слишком большую дозу снотворного. Никому и в голову не придет связать ее смерть с Эдамсом и Хамбером.

Понятно также, зачем ему надо было убрать меня: дело не только в том, что я знал об их махинациях с лошадьми или что мне удалось обвести его вокруг пальца, – я ведь еще и видел, как Элинор пила джин. Не надо обладать слишком развитым воображением, чтобы представить себе, что произошло перед моим появлением.

«– Так вы приехали узнать, понадобился ли Роуку ваш свисток?

– Да.

– А ваш отец знает, что вы здесь? Ему известно о свистке?

– О нет! Я заехала совершенно случайно. Конечно, отец об этом не знает».

Наверное, он решил, что она просто дура – приехала и все выболтала, – но скорее всего он вообще считал всех женщин дурами.

«– Положить вам льда? Я сейчас принесу. Никакого беспокойства, он в соседней комнате. Пожалуйста, дорогая, вот ваш джин с фенобарбитоном – счастливого пути на тот свет!»

Так же отчаянно он рискнул, убив Стейплтона, и это сошло ему с рук. А если бы меня нашли в соседнем графстве, разбившимся в лепешку и лежащим вместе с мотоциклом под каким-нибудь обрывом, а Элинор умерла бы от большой дозы снотворного в своей постели, кто заподозрил бы его в этих двух убийствах?

Если бы Элинор умерла… Мои пальцы вращали диск телефона – девять, девять, девять [15]… Ответа не было. Я постучал по рычагу и набрал снова – ничего. Телефон молчал как убитый… Все убиты – Микки убит, Стейплтон убит, Эдамс убит, Элинор… Стоп! Я собрал в кучу разбегающиеся мысли. Раз телефон не работает, кто-то должен поехать в колледж к Элинор и спасти ее.

Первой моей мыслью было – я не в состоянии! Тогда кто? Если моя догадка верна, ей срочно нужен врач, и чем дольше я буду тянуть резину, пытаясь найти другой телефон или другого человека, тем меньше у нее шансов выкарабкаться. Я могу домчаться до нее за двадцать минут. Если я позвоню из Поссета, вряд ли помощь придет раньше.

С третьего раза я все-таки попал ключом в замочную скважину. В правой руке я его держать не мог, а левая дрожала. Я перевел дух, отворил дверь, вышел и захлопнул ее за собой. Мне удалось незамеченным пересечь двор и добраться до мотоцикла. Но он не завелся с первого раза, и из-за конюшни вышел Касс посмотреть, в чем дело.

– Эй, кто там? – крикнул он. – Это ты, Дэн? Что ты здесь делаешь?

Он пошел ко мне.

Я яростно двинул ногой по стартеру, мотор захлебнулся, потом закашлялся и наконец заревел. Я выжал сцепление и включил передачу.

– Стой! – вопил Касс.

Но я развернулся, оставив позади его суетящуюся фигуру, и, разбрасывая шинами гравий, выехал за ворота и дальше, на ведущую в Поссет дорогу.

В моем мотоцикле рычаг газа был вмонтирован в правую рукоять руля. Ее надо было просто повернуть на себя, чтобы увеличить скорость, и от себя, чтобы сбросить. В нормальном состоянии поворачивать ручку очень легко, но в тот вечер мне так не показалось: как только мне удавалось достаточно сильно сжать руль правой рукой, как всю ее пронзала острая боль. Я чуть было не свалился с мотоцикла, едва выехав за ворота конюшни.

Мне надо было проехать десять миль на северо-восток, чтобы добраться до Дарема: полторы мили вниз по холму до Поссета, семь с половиной через вересковую пустошь по сравнительно ровной и пустынной дороге и одну по окраине города.

Последняя часть, с ее поворотами, интенсивным движением и необходимостью часто менять скорость будет самой трудной. Только мысль о том, что речь идет о жизни и смерти Элинор, заставляла меня держаться в седле, но я по сей день с дрожью вспоминаю эту поездку и ни за что не хотел бы повторить ее.

Не знаю, сколько ударов мне сегодня досталось, думал я по дороге, но чувствую я себя как на совесть выбитый ковер. Однако надо попытаться забыть об этом и сконцентрироваться на главном. Если Элинор поехала прямо в колледж, она должна была почувствовать сонливость вскоре по возвращении. Насколько я помню – черт, жаль, никогда не обращал на это внимания! – барбитураты действуют в течение часа. А в сочетании с алкоголем? Наверняка быстрее. Двадцать минут? Полчаса? Не знаю. Двадцати минут вполне достаточно, чтобы добраться от конюшни до колледжа. А что потом? Она поднялась к себе… почувствовала усталость… прилегла и заснула. Пока я дрался с Эдамсом и Хамбером, она ехала в Дарем. Трудно сказать точно, как долго я пробыл в ванной, но вряд ли она вернулась в колледж намного раньше, чем я поехал следом за ней. Может, она успела позвать подругу, сказать, что ей плохо… Но ведь она и сама не знает, в чем дело!

Я въехал в Дарем, несколько раз повернул, затормозил на оживленном перекрестке на красный свет, подавив желание проделать последние полмили со скоростью пешехода, чтобы не поворачивать чертову ручку. Но неуверенность в том, сколько времени требуется отраве, чтобы произвести необратимые разрушения, заставляла меня лететь сломя голову.

Глава 18

Уже темнело, когда я ворвался в ворота колледжа, выключил двигатель и торопливо взбежал по ступенькам. Конторка дежурного пустовала, кругом царила тишина. Я понесся по коридорам, судорожно вспоминая, куда надо сворачивать, нашел лестницу, поднялся на два этажа и… понял, что заблудился. Я совершенно не представлял, в какой стороне комната Элинор.

По коридору ко мне приближалась пожилая женщина в пенсне, неся под мышкой кипу бумаг и толстую книгу. Видимо, сотрудница, решил я.

– Простите, – обратился я к ней, – как мне найти комнату мисс Тэррен?

Она подошла поближе, окинула меня взглядом, и на лице ее отразилось явное неодобрение. Чего бы я только не отдал в эту минуту, чтобы выглядеть прилично!

– Пожалуйста! – сказал я умоляюще. – Она может быть больна. Где ее комната?

– У вас лицо в крови, – отметила она.

– Да, я порезался… пожалуйста, покажите мне… – Я схватил ее за руку. – Послушайте, проводите меня в ее комнату, если она не больна и с ней все в порядке, я тут же уйду. Но я боюсь, что ей срочно нужна помощь. Пожалуйста, поверьте мне…

– Ну хорошо, – нехотя согласилась она. – Мы пойдем и посмотрим. Нам надо свернуть сюда… и вот сюда.

Мы стояли у двери Элинор. Я громко постучал – ответа не было. Тогда я встал на колени и посмотрел в замочную скважину. Ключ торчал в замке с той стороны, и ничего не было видно.

– Откройте дверь, – попросил я с подозрением глядевшую на меня женщину. – Откройте и проверьте, не случилось ли с ней чего.

Она взялась за ручку двери и повернула ее. Но дверь не открылась – она была заперта изнутри. Я снова заколотил в нее, но столь же безрезультатно.

– Теперь послушайте меня, – настойчиво сказал я. – Раз дверь заперта изнутри, значит, Элинор Тэррен находится там. Она не отзывается, потому что не может. Ей действительно срочно нужен врач. Вы можете найти его?

Женщина кивнула, серьезно глядя на меня сквозь пенсне. Я не был уверен, что она поверила мне, – но, судя по всему, все-таки поверила.

– Скажите врачу, что ее отравили джином с фенобарбитоном. Минут сорок назад. И ради Бога поторопитесь! Есть еще ключ от этой двери?

– Вы не сможете вытолкнуть тот, что торчит изнутри. Мы уже пробовали в других случаях. Надо ломать замок. Я пойду позвоню.

Она с деловым видом пошла по коридору, все еще сохраняя спокойствие, невероятное для женщины, которой только что какой-то дикий окровавленный тип сообщил, что одна из ее студенток находится на полпути в морг. Вот что значит здравомыслящая преподавательница университета!

Викторианцы, построившие здание колледжа, явно не рассчитывали на назойливых кавалеров, которые будут вламываться в девичьи комнаты. Дверь была солидная. Но я не мог ударить в грязь лицом перед худенькой женщиной, уверенно предположившей, что мне вполне по силам справиться с подобным препятствием. Попытавшись и так и эдак, я кончил тем, что выбил замок каблуком. Косяк треснул, и дверь с шумом распахнулась.

Странно, но, несмотря на грохот, коридор был по-прежнему пуст – никто из студенток не полюбопытствовал, что же здесь происходит. Я вошел в комнату Элинор, включил свет и вставил дверь в петли.

Элинор крепко спала, раскинувшись на голубом покрывале кровати, серебристые волосы густой волной обрамляли ее лицо. У нее было спокойное, умиротворенное выражение. Видимо, она заперла дверь и начала раздеваться – сейчас на ней были только лифчик и трусики, бело-розовые, украшенные какими-то ленточками и цветочками. Белинде понравились бы. Но в ту минуту все эти трогательные подробности отчего-то только усилили мои самые худшие опасения.

Костюм, в котором Элинор приезжала к Хамберу, валялся на полу. Один чулок свисал со спинки стула, второй лежал на полу возле безжизненной руки девушки. На столике у кровати я увидел новую пару чулок, а на дверце гардероба – голубое шерстяное платье. Должно быть, она собиралась переодеться к вечеру.

Если уж она не услышала, как я ломал дверь, вряд ли мне удастся разбудить ее. Но я все-таки попробовал потрясти ее за плечо. Она не пошевелилась. Пульс был нормальный, дыхание спокойное, цвет лица не изменился. Казалось, все в полном порядке, и это напугало меня еще больше. Когда же придет врач? Я лихорадочно высчитывал: дверь была прочная (или я ослаб, что одно и то же), и я провозился с ней долго – значит, прошло уже минут десять, а то и больше, с тех пор как та женщина ушла звонить.

Но именно в эту секунду дверь отворилась. Аккуратный плотный мужчина средних лет в сером костюме стоял на пороге, проницательным взглядом окидывая представшую перед ним картину. Он был один. В руках у него были чемоданчик и пожарный топорик. Войдя, он покосился на разбитый косяк, прикрыл дверь и положил топорик на письменный стол.

– Во всяком случае, это сэкономило время, – бросил он.

Затем без энтузиазма оглядел меня и жестом приказал не мешаться под ногами. Посмотрел на полуодетую Элинор и подозрительно спросил:

– Вы трогали ее одежду?

– Нет. Я только потряс ее за руку и пощупал пульс. Когда я вошел, она так и лежала.

Что-то – возможно, моя крайняя усталость – заставило его взглянуть на меня с профессиональным любопытством.

– Ну ладно, – сказал он и склонился над Элинор.

Я стоял за его спиной и с нетерпением ждал результатов осмотра.

– Значит, фенобарбитон с джином… – наконец произнес он. – Вы уверены?

– Совершенно.

– Она приняла это сама? Он открыл чемоданчик.

– Нет. Точно нет.

– Обычно тут полным-полно женщин, – вдруг заявил он без видимой связи с предыдущими словами. – Но, по всей видимости, все они на каком-нибудь собрании или вечеринке. – Он бросил на меня еще один испытующий взгляд. – Вы в состоянии мне помочь?

– Да.

Он заколебался.

– Уверены?

– Что надо делать?

– Хорошо. Найдите большой кувшин и ведро или таз. Сначала я ею займусь, а потом вы расскажете мне, как это произошло.

Он достал шприц, наполнил его лекарством и сделал Элинор укол в вену на внутренней стороне локтя. Тем временем я нашел во встроенной кухоньке кувшин и таз.

– Я вижу, вы бывали здесь раньше, – заметил он.

– Да, один раз, – сознался я и добавил, ради Элинор: – Я работаю у ее отца. Ничего личного.

– А-а. Тогда понятно.

Он вынул иглу, разобрал шприц и вымыл руки.

– А вы не знаете, сколько таблеток она выпила?

– Это были не таблетки, а порошок, и выпила она по меньшей мере чайную ложку. Может быть, больше.

Он встревожился, но потом сказал:

– Вряд ли так много – она почувствовала бы горький вкус.

– Но ведь джин с кампари и так горький.

– Верно. Так… теперь надо промыть ей желудок. Конечно, большая часть уже всосалась, но если она и в самом деле приняла так много… стоит попробовать.

Он велел мне наполнить кувшин чуть теплой водой, а сам осторожно вставил в горло Элинор толстую трубку. Я был удивлен, когда он приложил ухо к свободному концу трубки, но он объяснил, что если пациент без сознания, надо проверить, не попала ли трубка в легкие вместо желудка. Если слышно дыхание – значит, это легкие.,

Затем он взял у меня кувшин и стал через воронку потихоньку вливать в трубку воду. Влив фантастическое, на мой взгляд, количество, он остановился, отдал мне кувшин и показал, чтобы я придвинул таз к его ногам. Потом, убрав воронку, опустил конец трубки в таз, и из нее хлынула вода вместе с содержимым желудка Элинор.

– Хм-м, – хладнокровно проговорил он. – Она перед этим что-то ела. Похоже на пирог. Это удачно.

Я не мог разделить его спокойствия.

– С ней будет все в порядке?

Он быстро взглянул на меня и вытащил трубку.

– Вы говорите, она выпила всю эту дрянь меньше чем за час до моего прихода?

– Мне кажется, минут за пятьдесят.

– А перед этим поела… Да, думаю, все будет в порядке. Она здоровая девушка. Я вколол ей сильное противоядие, и примерно через час она проснется. Ночь в больнице – и яд выйдет из организма. Так что будет как новенькая!

Я провел рукой по лицу.

– В таких случаях большое значение имеет время, – продолжал он. – Если бы она пролежала так несколько часов… Чайная ложка – это примерно тридцать гран [16] или даже больше. – Он покачал головой. – Она наверняка умерла бы.

Он взял часть содержимого таза для анализа, а остальное прикрыл полотенцем.

– Как вы умудрились разбить голову? – вдруг спросил он.

– В драке.

– Надо зашить. Если хотите, могу это сделать.

– Да, спасибо.

– Я займусь этим, когда мисс Тэррен увезут в больницу. Доктор Причард сказала, что вызовет «скорую помощь», так что они вот-вот будут здесь.

– Доктор Причард?

– Преподавательница, которая мне звонила. Моя приемная здесь рядом, за углом. Она сказала, что какой-то кошмарный окровавленный молодой человек утверждает, что мисс Тэррен отравили, и лучше мне прийти и посмотреть. – Он слегка улыбнулся. – Но вы не рассказали мне, как же это все-таки произошло.

– Да-а… это очень долгая история, – устало проговорил я.

– Вам все равно придется рассказать полиции, – заметил он.

Я кивнул. Мне слишком многое придется рассказать полиции, и это отнюдь не приводило меня в восторг. Доктор достал ручку и листок бумаги и написал сопроводительную записку для больницы.

В коридоре вдруг раздался гомон девичьих голосов, послышался топот множества ног, захлопали двери. Обитательницы общежития вернулись со своего мероприятия. Для Элинор, пожалуй, слишком рано _ теперь они увидят, как ее будет увозить «скорая помощь».

Мы услышали более тяжелые шаги, они остановились у нашей двери, раздался стук. Пришли два санитара с носилками. Быстрыми, профессиональными движениями они подняли Элинор, закутали ее в одеяло и унесли. По коридору пронесся гул удивления и сочувствия.

Доктор закрыл дверь за санитарами и, не теряя времени, вынул из чемоданчика иглу и нитку, чтобы заштопать мой лоб. Я сидел на кровати Элинор, пока он суетился вокруг меня с иглой и дезинфицирующей жидкостью.

– А почему вы дрались? – поинтересовался он, делая стежки.

– Потому что на меня напали, – объяснил я.

– Да?

Он сдвинулся, чтобы сделать стежок под другим углом, и оперся на мое плечо, удерживая равновесие. Я дернулся, и он насмешливо спросил:

– Так значит, вам досталось больше всех?

– Нет, – медленно ответил я. – Я победил.

Он закончил свое дело и отрезал нитку ножницами.

– Ну вот и все. Большого шрама не будет.

– Спасибо.

Мой голос звучал слабо.

– Вы хорошо себя чувствуете? – резко осведомился он. – Бледно-желтый с серым – это ваш нормальный цвет лица?

– Бледно-желтый – да. А серый как раз говорит о моем самочувствии. – Я слабо улыбнулся. – Я еще и по затылку получил.

Он осмотрел шишку у меня за ухом и сообщил, что я выживу. Мы как раз выясняли, сколько еще ушибов и ссадин у меня на теле, когда в коридоре снова послышались тяжелые шаги и дверь со стуком распахнулась.

В комнату вошли два широкоплечих деловых полицейских. С доктором они были знакомы – оказалось, что он делает кое-какую работу для даремской полиции. Они вежливо поздоровались, и доктор начал было объяснять, что мисс Тэррен уже в больнице, но его прервали.

– Мы пришли за ним, сэр, – сказал тот, что был повыше, показывая на меня. – Конюх по имени Дэниел Роук.

– Ну да, он сообщил об отравлении мисс Тэррен…

– Нет-нет, сэр, это не имеет отношения к мисс Тэррен или ее отравлению. Нам надо допросить его по другому делу.

Доктор сказал:

– Но он плохо себя чувствует. Вы не могли бы дать ему время прийти в себя?

– Боюсь, это невозможно, сэр.

Они решительно направились ко мне. Один из них – который разговаривал с доктором – был рыжеволосый парень примерно моих лет с угрюмым, настороженным лицом. Его спутник был чуть пониже, его карие глаза тоже глядели с опаской. Похоже, они ждут, что я сейчас вскочу и задушу их обоих. Быстрым натренированным движением полицейские наклонились надо мной и крепко схватили за обе руки. Рыжий вытащил из кармана пару наручников и защелкнул их на моих запястьях.

– Лучше не рыпайся, приятель, – посоветовал рыжий, приняв мою попытку освободить больную руку из его клешни за стремление иступить в схватку с полицией.

– Пустите… руку, – с трудом выговорил я. – Никуда я не денусь.

Они отпустили меня и отошли на шаг в сторону. По явному облегчению, написанному на их лицах, я понял, что они и в самом деле боялись нападения с моей стороны. Я глубоко дышал, пережидая боль в руке.

– С ним не будет особых хлопот, – заметил темноволосый. – У него и вид-то – краше в гроб кладут.

– Он подрался, – сообщил доктор.

– Это он вам сказал, сэр? – рассмеялся темноволосый.

Я поглядел на наручники. Оказывается, они не только неудобны, но и страшно унизительны.

– Что он натворил? – спросил доктор.

– Он… э-э… ему придется дать показания в связи с нападением на его бывшего хозяина, тренера скаковых лошадей, который в данный момент находится без сознания, и еще на одного человека, которому пробили череп.

– Он мертв?

– Нам сообщили, что мертв, сэр. Мы еще не были в конюшне, но говорят, там была настоящая бойня. Нас двоих послали из Клейверинга за этим типом. Его надо доставить туда, потому что конюшня относится к нашему району.

– Быстро вы его нашли, – сказал доктор.

– Это точно, – с удовлетворением отозвался рыжий. – Наши ребята неплохо сработали. Какая-то женщина позвонила отсюда в полицейский участок Дарема и описала его, а потом они получили из Клейверинга сообщение о преступлении в конюшне и приметы. Они сравнили два описания и тут же связались с нами. Мы рванули сюда, и вот вам, пожалуйста, – у входа стоял его мотоцикл, номер совпал и все такое.

Я поднял голову. Доктор смотрел на меня с разочарованием и презрением. Пожав плечами, он произнес устало:

– Да-а, никогда не угадаешь… Мне бы и в голову не пришло, что он просто-напросто бандит. Надо же… – Он отвернулся и поднял свой чемоданчик.

И тут я не выдержал. Я слишком долго позволял окружающим презирать себя, не пытаясь оправдаться. Видно, эта капля переполнила чашу моего терпения.

– Я дрался, потому что они напали на меня, – сказал я. Доктор полуобернулся. Не знаю почему, но в тот момент мне

было очень важно убедить его. Темноволосый полицейский поднял брови и заметил, обращаясь к доктору:

– Этот тренер его бывший хозяин, а убитый – богатый джентльмен, владелец нескольких лошадей. Об убийстве сообщил старший конюх. Он увидел, как Роук выезжает со двора на мотоцикле, и удивился – ведь его накануне уволили. Пошел сказать об этом тренеру и обнаружил, что тот без сознания, а второй джентльмен убит.

Доктору этого было вполне достаточно. Он вышел из комнаты не оглянувшись. Что толку оправдываться? Уж лучше последовать совету рыжего и «не рыпаться».

– Ну, пошли, приятель, – сказал темноволосый.

Они снова смотрели на меня недоверчиво и враждебно, готовые ко всему. Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, что каждое движение дается мне с мучительным трудом, и не желая напрашиваться на сочувствие, которого мне все равно не видать. Против своего ожидания, я не только не упал, но даже несколько приободрился. Наверное, здесь сыграл роль психологический фактор – когда я стоял, полицейские казались мне не огромными, угрожающе нависшими стражами порядка, а двумя обычными молодыми людьми моего роста, выполняющими свою работу и очень старающимися не наделать ошибок.

С ними же все, естественно, было наоборот. Видимо, они подсознательно считали, что все конюхи – коротышки, и мой рост неприятно поразил их. Они стали гораздо агрессивнее.

В моем положении не было большого смысла вступать в конфликт с полицией, мне не хотелось осложнять свои и без того неважные дела.

– Не беспокойтесь, – вздохнул я, – у вас не будет со мной проблем.

Но им приказали доставить бешеного головореза, который размозжил человеку череп, и они были начеку. Рыжий крепко сжал мою правую руку и подтолкнул меня к двери. В коридоре темноволосый таким же образом схватил меня слева.

Коридор кишел группками любопытных студенток. Я остановился как вкопанный. На глазах у десятков девушек полицейский потащил меня вперед.

Смысл желания провалиться сквозь землю дошел до меня во всей полноте. Остатки моего чувства собственного достоинства внезапно восстали – я не мог пережить, что меня волокут, как преступника, перед столькими умными и «симпатичными молодыми женщинами. Их пол и возраст меня доконали. Мне было бы намного легче, если бы это были мужчины!

Но мне пришлось выпить всю чашу до дна. На протяжении всего долгого пути от комнаты Элинор до входной двери, всех этих нескончаемых лестниц и запутанных коридоров, каждый мой шаг сопровождался внимательными женскими взглядами. Это было унижение, которого мне никогда не забыть. А может быть, с отчаянием подумал я, человек привыкает даже к тому, что его ведут через толпу в наручниках, если это случается довольно часто. Когда привыкаешь, перестаешь реагировать… Сейчас это было бы кстати!

Хорошо хоть, мне удалось ни разу не споткнуться, даже на ступеньках, что в прямом и переносном смысле спасло меня от окончательного падения. Когда меня наконец впихнули в стоявшую внизу полицейскую машину, она показалась мне тихой пристанью и раем небесным!

Меня посадили впереди, между двумя полицейскими. Вел машину темноволосый.

– Уф-ф, – сказал он, сдвигая на затылок фуражку, – эти уж мне девицы…

Лицо у него было красное от смущения, на лбу выступили мелкие капли пота.

– А этому хоть бы хны, – заметил рыжий, садясь между мной и дверью и вытирая шею платком. – Силен парень.

Я сидел, уставившись в окно, следя глазами за пробегающими по бокам огнями Дарема, и думал, что лицо человека и впрямь создано, чтобы скрывать его мысли. Весь кошмарный путь по колледжу был для меня пыткой, а они этого не заметили… Значит, долгие месяцы практики, когда мне приходилось маскировать свои чувства и мысли, не прошли даром – мое лицо автоматически сохраняло равнодушное выражение. Что ж, пожалуй, эта привычка еще сослужит мне службу в ближайшие несколько часов, а то и дней.

Остаток пути я посвятил размышлению о том, что я попал в неприятный переплет и выпутаться будет не так просто. Ведь я же действительно убил Эдамса! К тому же ко мне отнесутся не как к солидному уважаемому гражданину, а как к убийце и подонку, норовящему уйти от правосудия. Меня оценят согласно той роли, которую я добровольно взял на себя, и оценка эта, боюсь, окажется очень низкой. Тут уж ничего не поделаешь. Понятно, что я продержался у Хамбера восемь недель не только благодаря своему оборванному виду. Если Эдамс поверил в то, что я подонок, поверит и полиция – живые доказательства этому сидели с двух сторон от меня, с подозрением следя за каждым моим движением.

Рыжий не сводил с меня глаз.

– А он не слишком разговорчив, – отметил он после долгого молчания.

– Небось есть о чем подумать, – саркастически поддержал второй.

Собственные преступления Эдамса и Хамбера никак меня не оправдывали. Я заерзал на сиденье, наручники звякнули. Где те легкомыслие и беспечность, с которыми я когда-то отправился в Слоу в своем маскарадном костюме?

Впереди виднелись огни Клейверинга. Темноволосый посмотрел на меня с плохо сдерживаемой радостью – дело сделано, преступник задержан. Рыжий прервал затянувшуюся паузу, в его голосе было слышно такое же удовлетворение.

– Он будет гораздо старше, когда выйдет из тюрьмы, – сказал он.

Хотелось надеяться, что его прогноз не оправдается. Однако я прекрасно понимал, что продолжительность моего заключения будет всецело зависеть от того, насколько убедительно я смогу доказать убийство в целях самообороны. Недаром мой отец был юристом!

Следующие несколько часов прошли как в страшном сне. Полицейские Клейверинга были ожесточившимися циничными парнями, в меру своих возможностей пытающимися сбить растущую волну преступности в шахтерском районе с высоким процентом безработицы. Мягкость не фигурировала среди их методов обращения с преступниками. Очень возможно, что каждый из них в отдельности любил жену и баловал детей, но даже если это было и так, они сохраняли доброту и человечность исключительно для внеслужебного пользования.

Без работы они, похоже, не сидели – все здание полицейского участка гудело от хлопанья дверей, торопливых шагов и громких голосов. Меня, все так же в наручниках, таскали из одной комнаты в другую, задавая отрывистые вопросы и нетерпеливо отмахиваясь – «потом, сейчас не до него, займемся этим ночью».

Я с тоской думал о горячей ванне, мягкой постели и пригоршне аспирина. Но моим мечтам не суждено было сбыться. Ближе к ночи меня усадили на стул в ярко освещенной комнатушке с голыми стенами, и я рассказал, как я попал к Хамберу и почему убил Эдамса, подробно описав все события последнего дня. Они не поверили ни одному моему слову, и их можно понять! Мне тут же было предъявлено официальное обвинение в совершении убийства. Все мои протесты остались без ответа.

Потом они принялись меня допрашивать. Снова и снова мне задавали одни и те же вопросы, я отвечал, и вопросы опять повторялись. Допрашивающие сменяли друг друга, как участники эстафеты, оставаясь свежими и полными рвения, я же все больше уставал. Слава Богу, что мне не надо было врать – смертельная усталость и полнейшее отупление вряд ли позволили бы мне сохранять ясную голову. Мне и правду-то трудно было выговаривать – в голове царил густой туман, язык не ворочался, – а они только и ждали какой-нибудь ошибки с моей стороны.

– Теперь расскажи, как все было на самом деле.

– Я рассказал.

– Ну, это все шпионские страсти.

– Запросите из Австралии копию договора, который я подписал, когда нанимался на эту работу.

Я в четвертый раз повторил адрес адвоката, и в четвертый раз они его не записали.

– Так кто тебя нанял?

– Граф Октобер.

– С ним мы тоже можем связаться?

– Он в Германии до субботы.

– Какая неприятность!

Тут они нехорошо ухмылялись. От Касса им стало известно, что я работал в конюшне Октобера. Касс также сообщил им, что я ленивый, нечестный, трусливый и не слишком сообразительный конюх. Он верил в то, что говорил, – поверили и они.

– Ты попал в историю с дочерью его светлости, это правда? Черт бы побрал этого Касса и его длинный язык!

– А теперь ты хочешь отомстить ему за увольнение, впутав его имя в эту историю? С мистером Хамбером ты ведь тоже расквитался за то, что вчера он тебя выгнал?

– Нет. Я ушел, потому что моя работа была закончена.

– Тогда за то, что он тебя ударил?

– Нет.

– Старший конюх говорит, ты это заслужил.

– Эдамс и Хамбер занимались мошенничеством с лошадьми. Я вывел их на чистую воду, и они попытались убить меня.

Кажется, эта фраза звучала уже в десятый раз, не производя ни малейшего впечатления.

– Итак, тебя побили, ты затаил злобу и нашел способ рассчитаться… Обычная история.

– Нет.

– Ты все обдумал, вернулся и напал на них. Устроил настоящую бойню – там вся комната в крови.

– Это моя кровь.

– Мы можем установить ее группу.

– Сделайте это, и вы убедитесь, что это моя кровь.

– И все из такого крошечного пореза? Не считай нас за идиотов.

– Но врач мне все зашил!

– Ах, да! Вернемся к леди Элинор Тэррен, дочери лорда Октобера… Это с ней ты впутался в историю?

– Нет.

– Она забеременела…

– Да нет же! Спросите у врача.

– …и приняла таблетки…

– Нет. Ее отравил Эдамс.

Дважды я рассказал им о флаконе с фенобарбитоном. Наверняка они наткнулись на него в конторе, но не желали признавать этого.

– Ее отец вышвырнул тебя, потому что ты ее соблазнил. Она не стерпела позора и выпила снотворное.

– Ей незачем было терпеть позор – это не она, а ее сестра Патриция обвинила меня в том, что я ее соблазнил. Эдамс отравил Элинор, подсыпав порошок в джин с кампари. Джин, кампари и фенобарбитон вы найдете в конторе. Сравните с анализом содержимого желудка Элинор.

Они пропускали все мои слова мимо ушей.

– В довершение всего она обнаружила, что ты бросил ее и сбежал. Мистер Хамбер пытался утешить девушку, предложил ей выпить, но она вернулась в колледж и приняла таблетки.

– Нет.

К моему сообщению о применении Эдамсом огнемета они отнеслись, мягко говоря, скептически.

– Вы найдете его в сарае.

– Ну да, как же, в сарае. Так где, ты говоришь, он находится? Я еще раз объяснил.

– Наверное, поле принадлежит Эдамсу. Это можно выяснить.

– Оно существует только в твоем воображении.

– Поезжайте и проверьте. Огнемет тоже там.

– Скорее всего его используют для сжигания вереска – многие фермеры так делают.

Они дважды позволили мне попытаться связаться по телефону с полковником Беккетом. В Лондоне его камердинер сказал, что полковник уехал к друзьям в Беркшир, чтобы посетить вместе с ними скачки в Ньюбери. Местная телефонная станция Беркшира не действовала – оператор сообщил мне, что прорвало водопровод, залило кабель и его как раз сейчас чинят.

Я не мог понять, почему мое настойчивое желание связаться с руководителями Скакового комитета не заронило в головы следователей подозрения, что я все-таки могу говорить правду.

– Помнишь того парня, что жену задушил? Совершенно чокнутый – все требовал, чтобы ему разрешили позвонить лорду Бертрану Расселлу [17] и сообщить ему о своем вкладе в дело мира.

Где-то около полуночи один из полицейских высказал мысль, что даже если я не вру и меня действительно наняли следить за Эдамсом и Хамбером (в чем лично он очень сомневается), это все равно не давало мне права убивать их.

– Хамбер жив, – сказал я.

– Пока.

У меня упало сердце. Не дай Бог, если еще и Хамбер…

– Так значит, ты ударил Эдамса тростью?

– Я же говорил – я ударил его шаром из зеленого стекла. Я держал его в левой руке и ударил изо всей силы. Я хотел не убить, а только оглушить! Но я ведь не левша… Поэтому мне было трудно рассчитать силу удара…

– Зачем же ты тогда бил левой рукой?

– Я уже объяснял.

– Объясни еще раз. Я объяснил.

– И после того, как тебе перебили правую руку, ты сел на мотоцикл и проехал десять миль до Дарема? За кого ты нас принимаешь?

– На пресс-папье есть отпечатки обеих моих рук. Правой рукой я метнул его в Хамбера, а левой ударил Эдамса. Проверьте!

– Теперь еще и отпечатки пальцев! – саркастически произнес один из них.

– А на телефоне вы найдете отпечатки левой руки – я пытался позвонить вам из конторы. И еще на кране в ванной… и на ключе, и на ручке двери – внутри и снаружи. Во всяком случае, они там были…

– Но на мотоцикле-то ты все же ехал.

– К тому времени онемение прошло.

– А сейчас?

– И сейчас тоже.

Один из полицейских подошел ко мне, взял меня за правое запястье и высоко поднял мою руку. Наручники дернулись и подняли вместе с правой рукой левую. Острой болью отдались ушибы. Полицейский отпустил мою руку. Наступила короткая пауза.

– Ему действительно больно, – нехотя признал кто-то.

– Прикидывается!

– Может быть…

Весь вечер они пили чай, но мне не предлагали. Правда, когда я попросил, мне тоже принесли чашку – но я с таким трудом смог поднять ее, что, пожалуй, не стоило и стараться.

Они вновь принялись за свое.

– Допустим, Эдамс и ударил тебя по руке, но он сделал это в порядке самозащиты – увидел, как ты бросил пресс-папье в своего хозяина, и понял, что следующим будет он. Он пытался отбиться.

– К этому моменту он уже разбил мне лоб и несколько раз сильно ударил, в том числе и по голове.

– По словам старшего конюха, большую часть побоев тебе нанесли вчера. Поэтому-то ты и вернулся. И напал на мистера Хамбера.

– Вчера Хамбер ударил меня два раза, и я вовсе не затаил на него злобу. Остальное – дело рук Эдамса, и произошло это уже сегодня. – Я вдруг вспомнил важную подробность. – Он сбил меня с ног, а потом снял с моей головы мотоциклетный шлем. На шлеме должны быть отпечатки его пальцев.

– Ну вот, опять отпечатки!

– Но ведь по ним все можно проверить!

– Давай начнем сначала. Разве можно верить такому сомнительному типу, как ты?

Дальше все было ясно. Сомнительный тип, рокер, бандит, угроза обществу… что там еще? Опять моя чертова внешность… В полном отчаянии я воззвал к их логике:

– Разве можно изображать мошенника, если выглядишь честным парнем?

– Ну, ты-то выглядишь стопроцентным мошенником, можешь не сомневаться! Как будто им и родился.

Я посмотрел на их каменные физиономии, их колючие, недоверчивые глаза. Крепкие ребята, настоящие полицейские, они не собирались позволить обвести себя вокруг пальца. Мне казалось, я могу прочесть их мысли: если они поверят мне, а потом выяснится, что я запудрил им мозги, это им даром не пройдет. Инстинкт самосохранения восставал, не давая им воспринять всерьез мои слова. Мне не повезло.

Душная комната заполнилась сигаретным дымом, я изнывал в куртке и двух свитерах. Впрочем, я не сомневался, что они приписывают выступившую на моем лбу испарину не жаре и боли, а страху.

Я продолжал отвечать на вопросы. Они еще дважды прошлись по всем пунктам, расставляя мне ловушки, иногда повышая голос, расхаживая вокруг меня и выкрикивая вопросы с разных сторон. Я слишком устал для участия в подобных мероприятиях – помимо всего прочего, я ведь всю предыдущую ночь не сомкнул глаз. Часам к двум я уже еле говорил от утомления, и, разбудив меня и третий раз за полчаса, они отказались от дальнейших попыток.

С самого начала мне было ясно, каким будет логическое завершение вечера, но думать об этом было выше моих сил. Но теперь момент настал, делать было нечего. Два полисмена, сержант и констебль, получили распоряжение увести меня на ночь, в результате чего я получил пристанище, по сравнению с которым спальня у Хамбера могла показаться райским уголком.

Камера была квадратная, примерно восемь на восемь футов, стены до высоты плеч были кирпичными, а дальше – белеными. Маленькое зарешеченное окно, расположенное слишком высоко, чтобы и него можно было выглянуть, узкая цементная полка вместо кровати, накрытое крышкой ведро в углу и листок с тюремными правилами на стене. Это было все. Мрачно, как в склепе, к тому же я плохо переношу тесные закрытые помещения. Полисмены грубо приказали мне сесть на цементное ложе, сняли с меня сапоги, ремень и потайной пояс с деньгами. Правда, наручники они тоже наконец сняли. Дверь с лязгом захлопнулась за ними, я остался один.

Остаток ночи лучше не вспоминать.

Глава 19

В коридорах Уайтхолла [18] было прохладно и тихо. Великолепно вышколенный молодой человек провел меня в кабинет, почтительно открыв передо мной дверь из черного дерева. Кабинет был пуст.

– Полковник Беккет скоро будет, сэр. Он ненадолго вышел проконсультироваться с одним из своих коллег и попросил меня извиниться перед вами, если вы придете до его возвращения, и предложить вам что-нибудь выпить. Сигареты вот здесь, сэр.

– Спасибо, – улыбнулся я. – А можно попросить у вас кофе?

– Разумеется. Сейчас я кого-нибудь пошлю, минутку.

Он вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Мне было непривычно и забавно снова слышать в свой адрес обращение «сэр», в особенности от элегантного чиновника едва ли моложе меня. Усмехнувшись, я уселся в кожаное кресло напротив стола Беккета, скрестил ноги в прекрасно сшитых брюках и приготовился ждать.

Я не торопился. Был вторник, одиннадцать утра, делать мне было совершенно нечего – оставалось только купить заводной поезд для Джерри и заказать обратный билет в Австралию.

В кабинет Беккета не проникал даже малейший шум. Большая квадратная комната с высоким потолком была выкрашена в приятный бледно-зеленоватый цвет. Наверное, обстановка кабинета менялась в зависимости от служебного положения его владельца, но человеку со стороны трудно было решить, в какой степени его должны поразить большой ковер без ворса, явно не казенный абажур настольной лампы или кожаные, обитые медными гвоздями стулья. Чтобы разбираться в таких тонкостях, надо принадлежать к этому миру, быть своим.

Интересно, в чем состоит работа полковника Беккета? На меня он произвел впечатление человека, удалившегося от дел, можетбыть даже вышедшего на пенсию по состоянию здоровья – у него был такой болезненный вид. И на тебе – он, оказывается, не последний человек в министерстве обороны.

Октобер как-то упоминал, что во время войны Беккет ведал снабжением, причем был человеком достаточно компетентным, чтобы никогда не отправлять в армию одни левые сапоги или не те боеприпасы. Офицер по снабжению… Он снабдил меня Спаркинг Плагом и сведениями, благодаря которым я вышел на Эдамса и Хамбера. У него достаточно влияния в армии, чтобы срочно отправить одиннадцать молодых офицеров на поиски информации о скаковых лошадях. Хотел бы я знать, чем и кого он снабжает на самом деле?

Я вдруг вспомнил слова Октобера: «Нам пришла в голову эта идея насчет конюха…». Не «мне», а «нам». Теперь я убежден, что план был предложен не Октобером, а именно Беккетом; это объясняло и очевидное облегчение на лице Октобера, когда Беккет одобрил меня при нашей первой встрече.

Неспешно размышляя обо всем этом, я лениво наблюдал за двумя суетившимися на подоконнике голубями и спокойно ждал человека, компетентность которого обеспечила успех дела, чтобы попрощаться с ним.

Хорошенькая девушка постучала в дверь и вошла с подносом, на котором стояли кофейник, сливочник и светло-зеленая чашка с блюдцем. Мило улыбнувшись, она спросила, не нужно ли мне чего-нибудь еще, получила отрицательный ответ и удалилась грациозной походкой.

Моя левая рука уже вполне сносно заменяла правую. Я налил себе кофе без сливок и отхлебнул, наслаждаясь ароматом. В голове проплывали отрывочные картины последних дней.

Четыре ночи и три дня, сидя в тюремной камере, я пытался свыкнуться с мыслью, что убил Эдамса. Странно, хотя я допускал, что меня могут убить, мне почему-то ни разу не приходило в голову, что убийцей стану я. К этому – как, впрочем, и ко многому другому – я оказался совершенно неподготовлен. Не так-то просто перешагнуть через жизнь человека, пусть даже самого отвратительного и опасного.

За четыре ночи и три дня я постепенно пришел к выводу, что разного рода неудобства и унижения, причиняемые заключением в камере, могут быть вполне терпимыми, если относиться к ним спокойно, и почти с благодарностью вспоминал совет рыжего «не рыпаться».

Утром первого дня, после того как магистрат дал разрешение держать меня в полицейском участке семь дней, в камеру пришел врач и велел мне раздеться. Сам я не смог этого сделать, и ему пришлось мне помочь. Он равнодушно взглянул на обильно разбросанные по всему телу плоды стараний Эдамса и Хамбера, задал несколько вопросов и осмотрел мою правую руку, приобретшую сине-черный цвет от запястья почти до плеча. Несмотря на смягчающий эффект двух свитеров и куртки, кожа в том месте, куда угодила ножка стула, была разодрана. Врач помог мне одеться и с безразличным видом удалился. Я не поинтересовался его мнением, и он ничего мне не сказал.

Четыре ночи и три дня, час за томительным часом, я ждал. Думал об Эдамсе – живом и мертвом. Беспокоился о Хамбере. Представлял, как можно было бы сделать все по-другому. Привыкал к мысли, что не выйду отсюда без суда… а может, и вообще не выйду. Ждал, когда перестанут болеть синяки, и тщетно пытался удобно улечься на цементе. Считал количество кирпичей от пола до потолка и умножал на длину стены (минус дверь и окно). Думал о своей ферме, о сестрах и брате и о своей будущей жизни…

В понедельник утром раздался привычный уже скрип открываемой двери, но вместо полицейского в камере появился Октобер.

Я стоял, прислонившись к стене. Мы не виделись месяца три. Он окинул меня долгим взглядом и был явно потрясен моим диким видом.

– Дэниел, – наконец произнес он тихим и хриплым голосом.

Не хватало еще, чтобы он пожалел меня! Я засунул большой палец левой руки в карман, принял максимально небрежный вид и заставил себя ухмыльнуться.

– Привет, Эдуард.

Он с облегчением рассмеялся.

– Я вижу, вам все нипочем, – сказал он. Ну что ж… пусть он так думает.

– А вы не могли бы употребить свое влияние, чтобы я смог принять ванну?

– Обещаю и ванну и все, что захотите, как только вас освободят.

– Освободят? Насовсем?

– Насовсем, – кивнул он. – Они отказываются от обвинения. Мне не удалось скрыть своей радости.

Он иронически улыбнулся.

– Они решили, что не имеет смысла тратить общественные фонды и судить вас, все равно дело кончится полным оправданием. Убийство в целях самообороны, ничего незаконного.

– Я был убежден, что они мне не верят.

– Они проверили все факты. Ваши показания подтвердились и теперь совпадают с официальной версией.

– А Хамбер… в порядке?

– Кажется, вчера он пришел в сознание, но еще не может отвечать на вопросы. Вам разве не сообщили, что он вне опасности?

Я покачал головой.

– Тут народ не из болтливых. А как Элинор?

– Хорошо. Небольшая слабость, больше ничего.

– Мне страшно жаль, что она впуталась в эту историю. Это я во всем виноват.

– Нет, дорогой мой, она сама, – возразил он. – И вот еще что, Дэниел… насчет Пэтти… я вам такого наговорил…

– К черту все это, – прервал я. – Нечего ворошить старое. Когда вы сказали «освободят», вы имели в виду – сейчас, сию минуту?

– Да.

– В таком случае я бы хотел убраться отсюда немедленно. Вы ничего не имеете против?

Он огляделся кругом и непроизвольно поежился. Встретившись со мной глазами, он сказал извиняющимся тоном:

– Я не предполагал ничего подобного. Я слегка усмехнулся.

– Я тоже.

Мы отправились в Лондон – сначала машиной до Ньюкасла, а оттуда поездом. Из-за задержки в полиции, связанной с обсуждением некоторых формальностей (мне еще предстояло выступить свидетелем на следствии по делу о смерти Эдамса), вожделенную ванну пришлось отложить – иначе мы опоздали бы на экспресс Флайинг Скотсмен» [19], в котором у Октобера были заказаны места. Я не успел даже переодеться.

Войдя за Октобером в вагон-ресторан, я собрался было сесть напротив него, но тут официант схватил меня за локоть.

– Эй, ты, – грубо проговорил он, – выметайся отсюда! Здесь только для первого класса.

– У меня билет в первый класс, – мягко объяснил я.

– Да что ты? А ну-ка, покажи.

Я вынул из кармана кусочек белого картона. Он фыркнул и показал головой, что я могу сесть. Затем обратился к Октоберу:

– Если он будет вам мешать, сэр, вы только скажите мне, и я его быстренько выведу, с билетом он или без билета.

И он ушел, покачиваясь в такт движению поезда. Нечего и говорить, что весь вагон-ресторан немедленно повернулся, чтобы разглядеть наглеца. Я с улыбкой уселся напротив Октобера. У него был чрезвычайно смущенный вид.

– Не беспокойтесь за меня, – сказал я. – Я уже привык. – В эту минуту я осознал, что и в самом деле привык к подобному обращению и что меня это больше не волнует. – Но если хотите, можете делать вид, что не знаете меня. – Я открыл меню.

– Обижаете.

Я улыбнулся ему поверх меню.

– Хорошо.

– Ей-богу, Дэниел, вы неподражаемы. Вас можно сравнить только с Родди Беккетом.

– Мой дорогой Эдуард… разрешите предложить вам хлеб.

Он засмеялся, и мы продолжили свой путь в Лондон, вполне довольные друг другом, – самая странная на вид пара, чьи головы когда-либо покоились на крахмальных белых подголовниках поезда британской железной дороги.

Я налил себе еще кофе и взглянул на часы. Полковник Беккет опаздывал на двадцать минут. Голуби мирно сидели на подоконнике, а я поудобней устроился в кресле и с удовольствием вспомнил свой визит к парикмахеру Октобера, который подстриг мне волосы и сбрил наконец гнусные бачки. Сам парикмахер (кстати, потребовавший плату вперед) был удивлен достигнутым результатом.

– Ну вот, теперь мы больше похожи на джентльмена, а? Но я бы еще предложил… помыть голову.

Я с готовностью согласился на мытье головы, после которого граница чистоты прошла по середине моей шеи. Потом, в доме Октобера, я испытал фантастическое блаженство, шагнув из своего грязного барахла в большую горячую ванну, и удивление, облачившись в собственную одежду. Я посмотрел в зеркало – оттуда на меня глядел человек, приехавший из Австралии четыре месяца назад, человек в хорошем темно-сером костюме, белой рубашке и синем шелковом галстуке. По крайней мере, это была прежняя оболочка. Но внутри я уже не был прежним, и никогда не буду.

Я спустился вниз в малиновую гостиную, где Октобер торжественно обошел вокруг меня, протянул мне стакан сухого шерри и заявил:

– Невозможно поверить, что вы тот самый молодой бандит, с которым я ехал в поезде.

– Это я, – сухо заверил я, и он расхохотался.

Он усадил меня в кресло спиной к двери и пустился в светскую болтовню о лошадях, пока я потягивал шерри. Интересно, что у него на уме, подумал я, глядя, как он с каким-то неуверенным видом бродит вокруг камина.

Вскоре мое любопытство было разрешено. Дверь отворилась, он посмотрел поверх моего плеча и улыбнулся.

– Я хочу вас кое с кем познакомить, – сказал он.

Я встал и обернулся. У двери стояли Пэтти и Элинор. Вначале они меня не узнали. Пэтти протянула руку и вежливо произнесла: «Как поживаете?», очевидно ожидая, чтобы ее отец представил нас друг другу. Я взял ее за руку и подвел к креслу.

– Присядьте, – предложил я ей. – Вас ждет большое потрясение.

Если с Пэтти мы не встречались три месяца, то Элинор видела меня всего четыре дня назад, во время своего рокового визита к Хамберу. Она сказала с сомнением:

– Вы очень изменились… но вы Дэниел.

Я кивнул, и она залилась краской. Блестящие глаза Пэтти остановились на мне, ее розовый рот открылся.

– Так вы… это правда? Малыш Дэнни?

– Да.

– О-о! – Ее лицо, начиная с шеи, тоже отчаянно покраснело, но на сей раз это была краска стыда.

Октобер наблюдал за их замешательством.

– Так им и надо, – сказал он. – Будут знать, как устраивать людям неприятности.

– О нет! – воскликнул я. – Вы к ним несправедливы… и потом, вы же не все им обо мне рассказали?

– Не все, – признался он, начиная подозревать, что у его дочерей было больше причин краснеть, нежели он предполагал, и что задуманная им встреча-сюрприз приобрела несколько неожиданный характер.

– Тогда расскажите сейчас, а я пока пойду поговорю с Теренсом… И еще… Пэтти… Элинор… – Их удивило такое обращение. – Память у меня короткая и вообще неважная.

Когда я вернулся в гостиную, у девушек был подавленный вид, а Октобер с беспокойством наблюдал за ними. Я подумал, что отцы могут неумышленно причинить сильную боль своим дочерям.

– Не вешайте носа, – приободрил я их. – Если бы не вы, я бы в Англии со скуки умер.

– Вы вели себя гнусно, – с чувством сказала Пэтти, не желая признавать себя побежденной.

– Да… и очень сожалею об этом.

– Вы могли бы сказать нам, – упрекнула меня Элинор.

– Глупости, – вмешался Октобер. – Разве можно доверять языку Пэтти!

– Я понимаю… – медленно проговорила Элинор. – Да, я же не успела поблагодарить вас за… за то, что вы спасли меня. Доктор все рассказал мне. – Она снова покраснела.

– Спящая красавица, – улыбнулся я. – Вы были похожи на мою сестру.

– У вас есть сестра?

– Две, – сказал я. – Шестнадцать и семнадцать.

– А-а. – Она немного успокоилась. Октобер метнул на меня быстрый взгляд.

– Вы слишком великодушны, Дэниел. Одна из них заставила меня возненавидеть вас, другая чуть вас не убила, а вам хоть бы что!

– Именно так – хоть бы что. Давайте лучше забудем об этом.

Таким образом, несмотря на малообещающее начало, вечер все-таки прошел вполне сносно – девушки постепенно перестали смущаться, а под конец даже смогли смотреть мне в глаза, не краснея при этом. Когда они ушли спать, Октобер вытащил из внутреннего кармана листок бумаги и вручил его мне, не говоря ни слова. Я развернул листок – это был чек на десять тысяч фунтов. Куча нулей. Я молча смотрел на них. Потом медленно разорвал свое состояние пополам и положил обрывки в пепельницу.

– Большое спасибо, но я не могу это взять.

– Но вы выполнили работу, почему же вы отказываетесь от платы?

– Потому что… – Я остановился. Потому что… что? Я не мог подобрать подходящих слов. Мне хотелось сказать что-то вроде того, что я узнал больше, чем требовалось по контракту. Что я слишком много в это вложил. Что я убил человека. Во всяком случае, мне было невыносимо думать, что я возьму деньги за все, происшедшее со мной в эти месяцы.

– Должна же быть какая-то причина, – с некоторым раздражением настаивал Октобер.

– Ну, во-первых, честно говоря, я делал все это не из-за денег и не могу принять от вас такую сумму. Более того, когда я вернусь домой, я собираюсь вернуть вам остаток первых десяти тысяч.

– Нет-нет, – запротестовал он, – Вы их заработали и должны оставить себе. Подумайте о вашей семье!

– Все, что нужно моей семье, я заработаю продажей лошадей. Он загасил сигару.

– Вы возмутительно независимы. Просто не представляю, как вам удавалось так долго изображать из себя конюха! Если не ради денег, ради чего же вы все это делали?

Я поерзал в кресле – синяки все еще давали о себе знать.

– Да пожалуй, ради острых ощущений.

Дверь кабинета распахнулась, и в него неторопливо вошел Беккет. Я поднялся. Он протянул мне руку, а я, вспомнив слабость его пожатия, протянул ему свою. Он слегка сжал ее и тут же отпустил.

– Мы давно не виделись, мистер Роук.

– Больше трех месяцев, – согласился я.

– Вы закончили заезд.

Я с улыбкой покачал головой.

– Боюсь, что споткнулся на последнем препятствии.

Он снял пальто, повесил его на узловатую вешалку для шляп и размотал шерстяной шарф. Почти черный костюм подчеркивал его бледность и худобу, но глубоко посаженные, обведенные темными кругами глаза не потеряли своей всегдашней живости и проницательности. Он долго и пристально смотрел на меня.

– Садитесь, – сказал он, – и извините меня за опоздание. Вижу, что о вас позаботились в мое отсутствие.

– Да, спасибо.

Я снова опустился в кожаное кресло, а он занял свое место за столом. У его кресла были подлокотники и высокая спинка, и он тут же оперся на них локтями и головой.

– Я получил ваш отчет только в воскресенье утром, вернувшись в Лондон из Ньюбери. Он шел из Поссета два дня и попал ко мне домой в пятницу. Прочитав его, я немедленно позвонил в Слоу Эдуарду, но оказалось, что клейверингская полиция меня опередила. Тогда я сам позвонил в Клейверинг. Все воскресенье я обзванивал разные высокие инстанции, чтобы ускорить рассмотрение вашего дела, а утром в понедельник в кабинете директора государственного обвинения было окончательно решено, что вы невиновны.

– Я очень вам благодарен. Он задумчиво помолчал.

– Вы сами сделали больше для своего освобождения, чем мы с Эдуардом. Мы только подтвердили ваши слова и добились, чтобы вас отпустили на день-другой раньше. К тому времени клейверингская полиция уже произвела тщательный осмотр конторы, где все произошло, и нашла, что ваш рассказ полностью подтверждается фактами. Они также поговорили с врачом, лечившим Элинор, с самой Элинор, нашли сарай с огнеметом и телеграфировали вашему адвокату, чтобы он прислал им резюме вашего контракта с Эдуардом. Когда я с ними разговаривал, они уже были практически убеждены, что вы убили Эдамса в порядке самообороны. Полицейский врач – тот, что осматривал вас, – сразу подтвердил, что сила удара, пришедшегося на вашу правую руку, была достаточной, чтобы проломить вам череп. Он пришел к выводу, что удар был скользящий и потому повредил мышцы и сосуды, но не сломал кость и что вы действительно могли сесть на мотоцикл четверть часа спустя, если это было очень нужно.

– Вы знаете, – сказал я, – у меня было ощущение, что они вообще не обратили внимания на мои слова.

– М-м… Я говорил с одним человеком из уголовного розыска, который допрашивал вас в прошлый четверг. Он объяснил мне, что, во-первых, они были заранее настроены на вашу виновность, а во-вторых, вид у вас был ужасный. Вы рассказали им какую-то, на их взгляд, смехотворную историю, поэтому они сразу стали расставлять вам ловушки, пытаясь вас поймать. Им казалось, это не составит особого труда. Но не тут-то было – в конце концов им пришлось вам поверить.

– Почему же они мне об этом не сказали? – вздохнул я.

– Не в их привычках – они ребята упрямые.

– Мне тоже так показалось.

– Но так или иначе, вы живы и почти здоровы.

– О да!

Директор государственного обвинения – плавный прокурор.

Беккет бросил взгляд на часы.

– Вы торопитесь?

– Нет.

– Прекрасно… Мне нужно многое сказать вам. Как насчет ленча?

– С удовольствием.

– Вот и отлично. Да, кстати о вашем отчете… – Он достал из внутреннего кармана исписанные моей рукой листки и разложил их на столе. – Я бы хотел, чтобы вы убрали ту часть, где просите прислать помощника, заменив ее описанием применения огнемета. Сможете? Тогда садитесь вон за тот стол, а когда вы закончите, отдадим все это отпечатать.

Когда я написал все, что он просил, мы обсудили, какие обвинения можно выдвинуть против Хамбера, Касса и Джада Уилсона, а также против Соупи Тарлтона и его приятеля Льюиса Гринфилда. Потом он посмотрел на часы и решил, что настало время ленча. Беккет отвез меня в свой клуб, показавшийся мне сплошь темно-коричневым, где мы заказали пирог с мясом, почками и грибами (я выбрал его, чтобы можно было незаметно обойтись без ножа, одной вилкой). Но Беккет все-таки заметил.

– Рука все еще болит?

– Уже гораздо лучше.

Он кивнул и оставил эту тему. Зато он рассказал мне о визите, который он нанес престарелому дяде Эдамса, живущему в холостяцком комфорте на Пиккадилли [20].

– По его словам, Пола Эдамса еще в детстве отправили бы в исправительную колонию для малолетних преступников, если бы не богатые родители. Из Итона [21] его выгнали за подделку чеков, а из следующей школы – за азартные игры. Родителям вечно приходилось платить, чтобы вытащить его из очередной истории, и психиатр сказал им, что он не изменится по крайней мере лет до сорока – пятидесяти. Могу себе представить, как им было тяжело – ведь он единственный ребенок! Когда Эдамсу было двадцать пять, его отец умер, и мать одна продолжала оберегать его от слишком серьезных неприятностей. Лет пять назад ей пришлось выложить огромную сумму, чтобы замять скандал – Эдамс без всякой причины сломал руку какому-то парню, и сна пригрозила, что добьется признания его психически ненормальным, если он снова выкинет что-нибудь подобное. А через несколько дней она выпала из окна собственной спальни и разбилась насмерть. Ее брат – этот самый дядя – говорит, что, по его мнению, Эдамс приложил к этому руку.

– Я бы не удивился, – согласился я.

– Так что вы были правы – он действительно психопат.

– Об этом было нетрудно догадаться.

– По тому, как он обращался лично с вами? – Да.

Мы уже покончили с пирогом и перешли к сыру. Беккет с любопытством взглянул на меня и спросил:

– Так что за жизнь была у вас там, в конюшне Хамбера?

– Курортом это, пожалуй, не назовешь.

Он подождал продолжения, но, так как я замолчал, спросил еще раз:

– Больше вам нечего рассказывать?

– Пожалуй, нечего. Очень хороший сыр.

Мы выпили кофе и по стаканчику бренди, налитого из бутылки, на которой стояло имя Беккета, а потом медленно пошли пешком обратно.

В кабинете он опять с видимым удовольствием погрузился в свое кресло, откинув голову и положив руки на подлокотники, а я занял свое место напротив него.

– Насколько я знаю, вы скоро возвращаетесь в Австралию?

– Да.

– Не терпится снова впрячься?

Я взглянул на него. Он ответил мне прямым, твердым и серьезным взглядом. Он ждал ответа.

– Не так, чтобы очень.

– Почему?

Я пожал плечами и усмехнулся.

– Кому же это нравится?

Пожалуй, не стоит слишком распространяться на эту тему, подумал я.

– Вы возвращаетесь к благополучию, вкусной еде, солнцу, своей семье, прекрасному дому и работе, которую делаете отлично… Так?

Я кивнул. Черт его знает почему, но меня все это не особенно привлекало.

– Скажите мне правду, – вдруг сказал он. – Только чистую правду, без всяких уверток. Что-то не так?

– Да все мой идиотский беспокойный характер, больше ничего, – сказал я легкомысленным тоном.

– Мистер Роук. – Он слегка выпрямился в кресле. – У меня есть веские основания задавать вам эти вопросы. Пожалуйста, ответьте мне честно – чем вас не устраивает ваша жизнь в Австралии?

Наступило молчание, когда я думал, а он ждал. В конце концов я решил, что, какими бы ни были его веские основания, я ничего не потеряю, если выскажусь начистоту.

– Работа, которой я занимаюсь, должна бы по идее приносить мне удовлетворение, а приносит только скуку и пустоту.

– Вроде манной каши, когда у вас есть зубы, – заметил он. Я засмеялся.

– Наверное, хочется чего-нибудь остренького.

– А кем бы вы стали, если бы не смерть родителей и необходимость растить младших?

– Скорее всего юристом, хотя… – Я заколебался.

– Хотя что?

– Вообще-то это странно звучит… особенно после всего, что произошло со мной за последние дни… может быть, я стал бы полицейским.

– Ага, – мягко сказал он, – так я и думал. Он снова откинул голову и улыбнулся.

– Если бы вы были женаты, вам было бы легче успокоиться и осесть на одном месте, – предположил он.

– Еще одна лямка, которую мне пришлось бы тянуть, – сказал я. – Еще одна семья, о которой надо заботиться. Наезженная колея до конца жизни.

– Значит, вот как вы к этому относитесь. А Элинор?

– Она очень милая девушка.

– Но не навсегда? Я покачал головой.

– Вы пошли на большой риск, чтобы спасти ей жизнь, – напомнил он.

– Но ведь она из-за меня оказалась в опасности.

– Разве вы могли предположить, что окажетесь настолько… э-э… неотразимы и так ее увлечете, что она приедет специально, чтобы встретиться с вами еще раз? Когда вам пришлось вернуться к Хамберу и спасать ее, расследование уже было закончено – тихо, мирно и незаметно. Так ведь?

– Ну, в общем, да.

– Вам понравилось?

– Что понравилось? – удивился я.

– О, я, разумеется, не имею в виду кровопролитие под занавес или долгие часы нудной работы. – На его лице мелькнула улыбка. – А само, так сказать, преследование?

– А что, если я охотник в душе?

– А сами вы как считаете?

– Думаю, да.

В наступившей паузе показалось, что мое короткое «да» повисло в воздухе, вдруг все прояснив.

– Вам было хоть немного страшно? – Его голос звучал обыденно.

– Да.

– До помутнения рассудка?

Я отрицательно покачал головой.

– Вы знали, что если Эдамс и Хамбер что-то заподозрят, они убьют вас. Как на вас действовало постоянное сознание опасности?

Он напоминал врача, исследующего картину болезни.

– Я старался быть осторожным.

– И все?

– Если вас интересует, был ли я все время в состоянии нервного напряжения, могу сказать честно – нет.

– Ясно.

Он снова на секунду замолчал, потом спросил:

– Что оказалось самым трудным?

Я прищурился, ухмыльнулся и соврал:

– Носить эти чертовы остроносые ботинки.

Он кивнул, как будто услышал нечто в высшей степени правдивое. А может, я и не соврал – ботинки уязвляли мою гордость, а не ноги. Эта же проклятая гордость взяла надо мной верх, когда я был в колледже у Элинор и не нашел в себе сил изображать перед ней полного кретина. Все эти штучки с Марком Аврелием были чистым выпендрежем с моей стороны, к тому же имели катастрофические последствия. Даже вспоминать об этом стыдно, не то что рассказывать.

Беккет спокойно продолжал:

– А вам не хотелось бы заняться чем-нибудь в этом роде?

– Пожалуй. Только по-другому.

– В каком смысле?

– Ну… Во-первых, я был недостаточно подготовлен. Например, мне просто повезло, что Хамбер оставил контору незапертой, иначе я не попал бы в нее. Я не умею открывать двери без ключа. Потом, мне пригодился бы фотоаппарат – чтобы сфотографировать синюю книгу в столе у Хамбера и все остальное. Но мои познания и фотографии равны нулю. Я обязательно поставил бы не ту выдержку. Дальше. Мне никогда не приходилось драться. Если бы я знал что-нибудь о рукопашном бое, возможно, я не убил бы Эдамса, да и самого меня так не отделали бы. Кроме того, я не мог быстро связаться с вами или Эдуардом, а это было очень важно.

– Вы правы. Но все равно, несмотря на сложности, вы же справились с вашей задачей.

– Чистое везение. Нельзя рассчитывать на удачу дважды.

– И в самом деле нельзя. – Он улыбнулся. – Что вы собираетесь сделать с двадцатью тысячами фунтов?

– Я… м-м… собираюсь оставить часть этих денег Эдуарду.

– Что вы хотите сказать?

– Я не могу взять эти деньги. Все, чего я хотел, – это ненадолго вырваться на свободу. Это он предложил такую большую сумму, а не я. Должно быть, ему казалось, что за меньшее вознаграждение я не возьмусь за это дело. Но он ошибался – я бы и бесплатно согласился. Я возьму только компенсацию за издержки, связанные с моим отсутствием. Он знает об этом, я ему вчера сказал.

На этот раз молчание было долгим. Наконец Беккет выпрямился, взял телефонную трубку и набрал какой-то номер.

– Это Беккет, – сказал он. – Я насчет Дэниела Роука… Да, он здесь. – Он вынул из кармана почтовую карточку. – Я обсудил с ним те пункты, о которых мы говорили утром… Ваша карточка при вас?

Несколько минут он ждал, откинувшись в кресле и глядя мне прямо в лицо.

– Готовы? – произнес он в трубку. – Пункты с первого по четвертый – ответ положительный. Пятый – удовлетворительно. Шестой… это самое слабое место – не выдержал роль перед Элинор Тэррен. Она сказала, что он умен и хорошо воспитан, хотя никто больше так не думал… Да, видимо, нежелание унизиться в глазах женщины… Не просто хорошенькой, а умной – ведь перед ее сестрой он себя не выдал… Да… О, без сомнения, ее привлекла не только его внешность, но и интеллект… Да, внешность весьма привлекательная, и, по-моему, для вас это может оказаться полезным… Нет, он так не считает. В клубе ни разу не взглянул на себя в зеркало – ни в вестибюле, ни в туалете… Нет, сам он в этом не сознался, но в душе отлично понимает, что прокололся в этом пункте… Разумеется, хороший урок… Может, это риск, а может, просто недостаток профессионализма… Пусть ваша мисс Джонс выяснит точно… Да.

Не могу сказать, чтобы мне доставляла удовольствие эта хладнокровная вивисекция, но единственным способом избежать ее было встать и выйти из кабинета. Его глаза смотрели на меня по-прежнему беспристрастно.

– Пункт седьмой… нормальная реакция. Восемь – немного чересчур, но с вашей точки зрения это даже к лучшему. – Он бросил быстрый взгляд на зажатую в руке карточку. – Девять… Хотя он родился в Англии и провел здесь детство, по воспитанию, и наклонностям он все же австралиец, так что не думаю, что подчинение далось ему легко… Не знаю, он не захотел говорить об этом… Нет, не сказал бы, что здесь имеет место комплекс мученика… Ну, конечно, совершенства не бывает… Это уж по вашей части… Десятый? ПУШ? Определенно не первые два, он слишком горд для этого. Что до третьего, то он относится к тому типу, который обращается за помощью. Да, он еще здесь. И бровью не повел… Думаю, да… Хорошо, я позвоню вам позже.

Он положил трубку. Я ждал. Он не торопился, и я сознательно не стал дергаться и суетиться под его изучающим взглядом.

– Ну что? – спросил он наконец.

– Нет.

– Это нежелание или мысль о сестрах и брате?

– Филипу всего тринадцать.

– Понимаю. – Он сделал вялый жест рукой. – Но все равно, думаю, мне стоит рассказать вам, от чего вы отказываетесь. Мой коллега, который задержал меня утром и с которым я только что разговаривал по телефону, руководит одним из отделов контрразведки – не только политической, но также научной, промышленной и вообще любой. Его отдел специализируется как раз в том, чем пришлось заниматься вам – расследованием изнутри. Просто удивительно, до чего мало внимания даже опытные агенты обращают на слуг и рабочих… так что его людям удавалось добиться заметных результатов. Их часто используют для проверки подозрительных иммигрантов и политических беженцев, не наблюдая за ними со стороны, а работая бок о бок с ними каждый день. Например, недавно несколько сотрудников работали на строительстве сверхсекретных объектов… там были странные утечки информации, подробные планы секретных установок были проданы за границу. Так вот, выяснилось, что фирма, занимающаяся коммерческим шпионажем, получала сведения от агентов, работающих каменщиками, – они укладывали кирпичи, фотографируя при этом здание.

– Филипу, – сказал я, – всего тринадцать.

– Но вам не придется немедленно погрузиться в эту деятельность. Вы же сами сказали, что не обладаете необходимыми знаниями. Сначала вас, как минимум, год будут обучать различным методам, и только потом поручат работу.

– Не могу.

– Между заданиями все сотрудники получают отпуск. Если работа заняла четыре месяца – как та, что вы делали для нас, – отпуск будет шесть недель. Как правило, больше девяти месяцев в году никто не работает. Вы сможете часто приезжать домой.

– Если я буду отсутствовать, у меня не будет ни денег для платы за школу, ни дома.

– Британское правительство действительно не сможет платить нам столько, сколько вы сейчас зарабатываете, но ведь существует такая удобная вещь, как управляющий фермой.

Я открыл было рот и снова закрыл его.

– Обдумайте все хорошенько, – мягко посоветовал он. – Мне надо повидать еще одного из моих коллег… Я вернусь через час.

Он поднялся и медленно вышел из комнаты.

Голуби все так же суетились на подоконнике. Я подумал о годах, потраченных на устройство фермы, и о том, чего я достиг. Я еще сравнительно молод, но мое дело уже считается достаточно солидным, и годам к пятидесяти, если повезет, я буду владельцем одной из лучших племенных ферм Австралии и смогу наслаждаться богатством, влиянием и всеобщим уважением. Беккет же предлагает мне одиночество, непрестижную работу и плохое жилье, не говоря уже о риске окончить жизнь, получив пулю в лоб.

Если рассуждать здраво, мне просто не из чего выбирать. Белинда, Хелен и Филип все еще нуждаются в защите, доме и хотя бы той замене отцовской заботы, которую я могу им предложить. Ни один нормальный человек не отдал бы преуспевающую ферму в руки управляющего, чтобы стать кем-то вроде разгребателя мусора. Иначе эту работу не назовешь.

Но это если здраво… На самом-то деле я ведь уже один раз бросил свою семью на произвол судьбы – как сказал Беккет, мне не доставляет удовольствия ощущать себя мучеником. А преуспевающее дело уже один раз довело меня до депрессии.

Теперь я точно знаю, что я из себя представляю и на что способен. Я вспомнил, как много раз меня так и подмывало бросить все к чертовой бабушке, но я удержался. Я вспомнил тот момент, когда я взял в руку свисток Элинор и меня озарила догадка. Я вспомнил удовлетворение, с которым я стоял в опаленном загончике Кандерстега, зная, что наконец одержал победу над Эдамсом и Хамбером. Никогда продажа лошади, пусть даже самая выгодная, не наполняла меня такой глубокой радостью.

Час прошел. Голуби улетели с подоконника. Вернулся Беккет.

– Ну что? – спросил он. – Да или нет?

– Да.

Он громко расхохотался.

– И все? Никаких вопросов или условий?

– Никаких условий. Но мне нужно съездить домой и привести в порядок свои дела.

– Разумеется. – Он поднял трубку. – Мой коллега хотел бы увидеться с вами до вашего отъезда. – Его пальцы легли на диск. – Сейчас я договорюсь.

– Один вопрос. – Да?

– Что такое ПУШ в десятом пункте?

Он хитро улыбнулся, и я понял, что он ждал этого вопроса и хотел, чтобы я знал ответ. Мои ноздри расширились, впитывая запах незнакомого мира. Мира, к которому я теперь принадлежал.

– Что может заставить вас перейти на сторону противника, – небрежно объяснил он, – подкуп, угроза или шантаж.

Он набрал номер и перевернул всю мою жизнь.

Краденая кровь

Глава 1

Я проснулся от предчувствия беды. Рука инстинктивно сжала под подушкой пистолет. Затаив дыхание, я настороженно прислушался. Ни звука. Ни бесшумного скольжения по полу, ни шелеста простынь, ни полуконтролируемых ударов сердца. Никаких врагов. Медленно, расслабленно я перевернулся на другой бок и окинул взглядом комнату. Спокойную, пустую, безобразную комнату. Треть того, что я, за неимением лучшего слова, называл домом.

Сквозь тонкие розовые занавески яркое солнце проложило золотистую дорожку на видавшем виды коричневом дешевом ковре. Терпеть не могу розовый цвет. Но спорить с хозяином квартиры, чтобы переменить их на голубые? Нет уж, увольте, на это у меня сил нет. Прожив у него восемь месяцев, я понял: он ничего не заменит, пока вещь не рассыплется в прах.

Несмотря на солнечное спокойное утро, предчувствие беды не проходило, оно просто ушло на дно и превратилось в не особенно тревожное, зато давяще-мрачное настроение. Воскресенье, двадцатое июня. Начало трехнедельного отпуска.

Я перевернулся на живот и прикрыл глаза от солнца. Рука под подушкой в шести дюймах от пистолета, необычно далеко. Интересно, сколько часов подряд может проспать человек, если он сосредоточит на этом все мысли? Особенно человек, который никогда не спал крепко. Три недели, три обязательные, но запоздалые недели сна. Сна без очевидной и неотвратимой опасности.

Три тысячелетия сна лежали под подушкой: мой неразлучный друг, девятимиллиметровый пистолет. Он всюду со мной – на пляже, в ванной, в постели, даже не в моей. Он спасает мне жизнь, и поэтому мы не расстаемся. Не стоит зацикливаться на этом. Я пережил много искушений, переживу и сегодняшнее тоже.

Зазвонил телефон. Вместо трех недель, как я надеялся, он промолчал всего ничего.

– Алло, – пробормотал я, приподнимаясь с подушки.

– Джин?

– Угу.

– Значит, вы еще не уехали. – В голосе послышалось облегчение. В голосе моего начальника. Я взглянул на часы. Десять утра.

– Нет, – зачем-то ответил я, ведь Кибл и так знал, что я не уехал. Интересно, чем вызвано облегчение в его голосе? Но когда он заговорил, все стало понятно:

– Как вы смотрите на то, чтобы провести день на реке?

У него был моторный катер где-то в верховьях Темзы. Этого катера я никогда не видел. И Кибл никогда не предлагал мне покататься на нем.

– Приглашение или приказ? – спросил я, зевая.

– Расценивайте как хотите, – немного помолчав, ответил он.

Что за человек! Каждый раз делаешь для него больше, чем в твоих силах.

– Куда и когда я должен явиться?

– Дочь заедет за вами, – сказал он. – Через полчаса она будет у вас. Семейный пикник. Костюм для загородной прогулки. Приезжайте в таком виде, в каком вы есть.

– Хорошо, – согласился я. Ничего себе, в таком виде, какой есть. Небритый, в трусах и с пистолетом в руке. Никогда не сплю в пижаме. Она замедляет движения, когда вскакиваешь спросонок.

Костюм для загородной прогулки. Серо-коричневые хлопчатобумажные брюки и оливковая нейлоновая рубашка вполне подойдут, решил я. Когда раздался звонок в дверь, я держал руку, сжимавшую пистолет, в кармане брюк. Никогда не знаешь, что тебя ждет за дверью. Но, посмотрев в «глазок», убедился, что это всего лишь дочь Кибла, как мы и договаривались. Я открыл дверь.

– Мистер Хоукинс? – неуверенно произнесла она, переводя взгляд с меня на тусклую медную табличку, прикрепленную шестью винтами к темной дубовой двери.

– Совершенно верно, – улыбнулся я. – Входите.

Она прошла, а я закрыл дверь, с интересом отметив, что, поднявшись на четвертый этаж, девушка совсем не запыхалась, как большинство моих визитеров. Я специально жил так высоко.

– Я как раз допиваю кофе. Вы не хотите? – предложил я.

– Спасибо, вы очень любезны, но папа просил не тратить времени, он хочет быть на реке пораньше.

Дочь Кибла очень походила на свой портрет, стоявший на столе отца в офисе. Еще не женщина, все еще школьница. Короткие густые темные волосы, наблюдательные карие глаза, довольно кругленькая, но стройная, уверенная в себе недотрога, несколько смущенная тем, что попала утром в квартиру незнакомого мужчины.

Она оглядела гостиную, которую ни она, ни я и ни один человек в мире не назвал бы уютным гнездышком. Мебель, расставленная хозяином, побывала раньше во многих домах, а я не сделал ни малейшей попытки обновить ее. Мой единственный вклад в обстановку состоял из двух рядов полок с книгами и огромного сундука, привезенного с прежней квартиры. Я так и не удосужился распаковать его. Отдернутая занавеска открывала вид на кухню в нише. Даже мимолетный взгляд на буфет, холодильник, раковину и плиту не оставлял сомнений в их возрасте.

Дверь из гостиной вела в спальню, из спальни – в ванную, а из ванной – на пожарную лестницу. Квартиру можно было бы назвать крепостью, хотя не хватало рва с водой и подъемного моста. Я искал ее несколько недель. Хозяин рассвирепел, когда заметил, что я вставил в дверь «глазок». Пришлось заплатить за три месяца вперед: тогда он убедился, что «глазок» мне нужен не для того, чтобы скрываться от его счетов.

Я наблюдал, как дочь Кибла искала в гостиной хоть что-то радующее глаз и огорченно бросила это бесплодное занятие. Маленький шок для ее юной головки. Я мог бы рассказать ей, что прежде жил в отличной квартире, просторной, комфортабельной, в бельэтаже, с балконом, выходившим в маленький скверик. Но та квартира была слишком доступна для незваных гостей. Из нее меня вынесли на носилках.

– Сейчас, только возьму куртку, – сказал я, допивая кофе, – и поедем.

Она с облегчением кивнула: пустота моей домашней жизни огорчила ее. Пяти минут этой девушке хватило, чтобы все понять.

В спальне я взял куртку и переложил пистолет из кармана брюк в кобуру, прикрепленную под мышкой. Потом поставил чашку в раковину, перекинул через руку плащ, задернул занавеску в кухню, открыл дверь, и мы с дочерью Кибла вышли на площадку.

Спустившись по четырем пролетам полутемной лестницы, мы попали на залитую светом улицу Путни. Девушка оглянулась и посмотрела на большой старый дом. Как и соседние здания, с годами он потерял респектабельность, а облупившуюся краску не мешало бы подновить.

– Я сомневалась, в этом ли доме вы живете, – призналась дочь Кибла. – Папа сказал, четвертый от угла.

– Он иногда подвозит меня домой.

– Да, он говорил. – Она подошла к белому «Остину», стоявшему возле кустов, и нерешительно остановилась. – Вы не возражаете, если я буду вести?

– Конечно, нет.

Она улыбнулась в первый раз с тех пор, как вошла в квартиру. Дружеская благодарная улыбка. Потом открыла дверцу и села за руль. Устраиваясь рядом с ней, я заметил белую табличку с надписью «Новичок», лежавшую на заднем сиденье.

– Когда вы сдали экзамен? – безразличным тоном спросил я.

Теперь ее улыбка стала неуверенной.

– Вчера.

Но, несмотря на неопытность, она вела машину осторожно и уверенно, спокойно переключая скорость, хотя и немного злоупотребляя сигналом. Она умело миновала напряженное движение в Чизвике и поднялась по развилке на шоссе М4. Гигантский дорожный знак оповещал, что новичкам запрещается ездить по шоссе М4. Она лукаво сморщила нос, когда мы проехали это предупреждение.

– Вам пришлось выбрать это шоссе, чтобы заехать за мной? – лениво спросил я.

– О, нет. Я живу в Южном Кенте, в пансионе, нас там шестьдесят девушек. Папа позвонил и сказал, что раз я поеду в Лондон на уик-энд, то могу забрать вас и встретиться с ним в Хенли. Кстати, для меня практика.

– Понимаю.

Мы ехали со скоростью пятьдесят миль в час, как полагается новичкам, но теперь она решительно нажала на акселератор.

– Боитесь? – Стрелка спидометра показывала шестьдесят пять миль.

– Нет, – сухо улыбнулся я.

– И правда... – Руки ее напряженно вцепились в руль, первый признак неопытности. – И правда, у вас вид человека, которого нелегко напугать.

Я удивленно взглянул на нее. У меня самый обыкновенный вид. Спокойный и неприметный. Это полезно для моей работы.

– Во всяком случае, – откровенно продолжала она, – я спросила у папы, можно ли мне ехать этим путем, и он сказал, что, по его мнению, нервы у вас выдержат. Он почему-то нашел мой вопрос очень смешным.

– У него своеобразный юмор.

– Да?

Сосредоточившись на дороге, она несколько миль вела машину молча. Скорость постепенно опять упала до пятидесяти. По-моему, она поняла, что вести машину в воскресенье по шоссе не такой пустяк, как ей представлялось. По скоростной полосе неслись воскресные любители быстрой езды, а сбоку тянулись семейные машины с неизбежной бабушкой на заднем сиденье, беспрестанно бубнящей, что надо сбросить скорость. Мы ехали посредине и отважно обогнали аэропортовский автобус. После Виндзора движение стало спокойнее, и она неуверенно спросила:

– Вы... работаете у папы?

– Да, а что вас смущает?

– Нет, я спросила не потому... – Похоже, она решила, что ляпнула глупость. – Просто я не помню случая, чтобы папа кого-то приглашал... с работы. Обычно он не приглашает, вот я и спросила. – По-моему, она жалела, что начала этот разговор.

«Правильная мысль, – подумал я. – Интересно, что ему от меня надо? Вряд ли он хочет, чтобы я просто подышал свежим воздухом на реке». Как и сказала его дочь, не в привычках Кибла приглашать сотрудников на семейные пикники.

Мы добрались до Хенли, даже не поцарапав машины, и дочь Кибла аккуратно припарковалась на посыпанной гравием площадке возле железнодорожной станции. Когда она запирала «Остин», руки у нее дрожали. Я догадался, что это ее самое долгое путешествие за рулем и, конечно, с такой скоростью она с инструктором не ездила.

– Вы прекрасно водите машину, – искренне сказал я. – Как ветеран.

– Ой! – Она со счастливым видом посмотрела на меня. – Спасибо.

Теперь у меня не было сомнений, что на обратном пути она поведет машину не так напряженно и не станет превышать скорость. Укреплять в человеке уверенность и лишать его уверенности – это инструменты моего ремесла, и ни один профсоюз не запрещал использовать их в воскресенье.

– "Летящая коноплянка"... это наш катер, он должен быть где-то здесь, у берега, – сказала дочь Кибла. – Недалеко. – Она опять улыбнулась и показала рукой: – Сюда.

Мы медленно шли по недавно проложенной асфальтовой дорожке туда, где, казалось, собралось пол-Лондона, чтобы покормить уток. Темно-зеленая вода искрилась на солнце, стояла длинная очередь желающих взять напрокат катера, лодки и ялики. Вдоль берега теснились садики и лужайки, скамейки и зеленые площадки для боулинга, детские горки и качели. И всюду солнечные воскресные лица и веселые летние голоса. Семьи, пары... В одиночку прогуливались всего несколько человек. «Три недели одиночества», – мрачно подумал я. Я мог бы провести их возле глубокой темно-зеленой реки, сначала кормить уток, а потом, не выдержав, просто прыгнуть в воду.

– А вот и папа, – показала дочь Кибла. Солнце играло на ее светло-коричневой руке, и легкие тени пробегали по желтовато-оранжевому платью. «Слишком юная для меня», – мелькнула неожиданная мысль. Или, вернее, я слишком стар. Вечность тоже стара. До сорока у меня впереди еще несколько лет, но я мог бы рассказать Мафусаилу пару интересных историй.

Кибл шагнул на берег с одного из катеров, кормой пришвартованных к асфальтовой дорожке, и с приветливой улыбкой направился навстречу нам. Мой начальник выглядел точно так же, как и в обычные рабочие дни, только рубашка у него была с открытым воротом. Невысокий полноватый человек со спокойными манерами и немного озабоченным лицом. За стеклами очков в неброской оправе поблескивали светлые серо-голубые глаза, и, как обычно, во время бритья он по рассеянности оставил на щеке темную дорожку. Из-за преждевременной лысины уже в тридцать пять лет он выглядел на пятьдесят, но не сожалел об этом, убежденный, что именно солидный вид помог ему быстро сделать карьеру, обогнав ровесников. Вероятно, он прав. Кибл выглядел безобидным, осторожным, нечестолюбивым – короче, совершенно безвредным созданием природы. Восемь лет назад он унаследовал меня вместе с остальной организацией. Мне хватило двух минут, чтобы при первом же знакомстве за пустой болтовней оценить его острый как бритва ум.

– Джин, – воскликнул Кибл, – я так рад, что вы приехали!

Он сжал мне руку и потряс ее. Формальность, принятая в обществе, но не имеющая значения ни для него, ни для меня. Мы обменялись такими же протокольными улыбками. Зато теплое отношение к дочери у него шло от сердца. Она нежно поцеловала отца, и в глазах босса сияла такая гордость, какой я никогда раньше не замечал.

– Линни, любовь моя, ну, слава богу, ты в целости и сохранности добралась сюда. Кто вел машину? Джин?

– Он уступил мне. И даже ни разу не вздрогнул.

Кибл с веселым изумлением посмотрел на меня, а я повторил комплимент ее мастерству водителя. Отец поблагодарил меня кивком, прекрасно понимая, почему я это говорю.

Он направился к реке, жестом пригласив меня присоединиться к ним. Катер Кибла, возле которого мы остановились, представлял собой элегантное, аккуратное судно из стекловолокна, с каютой впереди и просторной открытой палубой на корме. Нигде ни пятнышка, хромированные части сверкают, как зеркала. На скамье с бледно-голубой обивкой сидели рядом мужчина и женщина. Увидев нас, они улыбнулись, но не встали.

Линни прыгнула с берега на палубу и поцеловала женщину. Кибл осторожно спустился за ней.

– Прошу вас, сюда, – показал он на борт. И опять мне предлагался выбор: приказ или приглашение – могу оценить его слова по своему желанию. Я решил считать их приглашением и ступил на борт «Летящей коноплянки», так и не поняв, в какое плавание отправляюсь.

– Моя жена Джоан. – Кибл махнул рукой в сторону сидевшей женщины. – Дорогая, это Джин Хоукинс.

Джоан Кибл, похожая на маленькую птицу, сохранила кокетливые манеры от тех времен, когда ее считали хорошенькой. Она сощурила глаза, приглашая меня повосхищаться ею, катером, погодой, чем угодно. Я наскреб нужные слова и сказал несколько банальностей о погоде, плавании по реке и об искусстве вождения ее дочери. Кибл прервал меня, помахав рукой в сторону сидевшего мужчины.

– Вы еще не встречались... – Он с минуту поколебался и продолжил: – Дэйв. Джин, это Дэйв Теллер.

Теллер встал, пожал мне руку так, будто экономил силы, и сказал, что рад со мной познакомиться. Его помятая бледно-голубая рубашка свободно свисала над залатанными хлопчатобумажными брюками. Старые парусиновые туфли на босу ногу и грязная бейсболка дополняли костюм Теллера. Американец, хорошо образованный, преуспевающий, уверенный в себе – эта характеристика тотчас прокрутилась в моем натренированном мозгу. Худощавый мужчина лет пятидесяти, с большим ястребиным носом, прямым взглядом и посещающий великолепного дантиста.

Кибл не дал нам никакой информации друг о друге, лишь представил, а сам занялся подготовкой своего корабля к отплытию. Его обращение за помощью к какому-то Питеру, очевидно находившемуся в каюте, осталось без ответа. Я заглянул в дверь и увидел мальчика лет двенадцати, заряжавшего пленку в маленький фотоаппарат.

– Питер! – кричал отец.

Питер, испустив вздох мученика, захлопнул крышку аппарата и вышел, перекручивая пленку и не спуская глаз с кнопки. Он уверенно, не глядя, шагнул на узкий борт, а с него прыгнул на асфальтовую дорожку.

– Когда-нибудь он шлепнется за борт, – сказала Линни, ни к кому не обращаясь.

Брат даже не услышал, все его внимание сосредоточилось на пленке. Одной рукой он держал камеру, а другой медленно отвязывал канат, опустившись на асфальт. Потом встал, с двумя грязными полосками на коленях, и направил объектив на проплывавшую мимо стаю уток.

А на борту Кибл и Теллер принимали швартовы, щурясь на солнце и дружески болтая. Линни и мать, подняв много шума из ничего, кольцами укладывали канат на палубе. Хотел бы я знать, какого черта я здесь болтаюсь, чужой абсолютно всем? Не новое чувство, но часто повторяющееся. Две стороны моей жизни расходились все дальше. Обычное существование в обществе потеряло всякий смысл, и под ним, там, где должен быть прочный фундамент, открылась пустота одиночества. Одиночество становилось все мучительнее и мучительнее. И настоящее было скверным, а будущее – бездной. Только работа собирала мою расколотую личность во что-то, напоминавшее целое, хотя я знал, что именно работа и дала начало одиночеству. Работа и Кэролайн. Если быть точным, муж Кэролайн.

– Не подержите канат? – спросил Питер. Я взял мокрый извивавшийся конец. – Хи, – добавил мальчик, первый раз по-настоящему обратив на меня внимание, – вы кто?

– Чей-то гость, – ответил я. В этих словах была правда, хотя, может, и мало смысла. Его мать удивленно вытаращила на меня глаза и сообщила сыну, как меня зовут.

Кибл запустил мотор, Теллер стоял на носу катера и все еще держал канат, а Питер оставался на берегу и, казалось, уже не успевал прыгнуть на борт. Фотоаппарат на кожаном ремешке раскачивался у него на груди.

– Бабушка подарила на день рождения, – с гордостью сообщил он Линни. – Супер, правда?

– Ты уронишь его в реку, если будешь так неосторожен.

– Это у меня вторая пленка. На первую я снимал ребят в школе. Как по-твоему, утки получатся нормально?

– Ну, если ты не забыл открыть затвор, что-нибудь получится.

– У меня там книжка. – Мальчик кивнул на каюту. В шпильке сестры он чутко уловил нежность и совсем не обиделся. – В ней объясняется, как поймать фокус и какая нужна экспозиция. Надо проверить, что там пишут про солнечные дни. Когда я снимал в школе, всю неделю было пасмурно.

«Что я здесь делаю? Лучше бы остался дома спать», – подумал я.

«Летящая коноплянка» шла навстречу течению, обдавая брызгами скопление гребных лодок. Кибл стоял за штурвалом. Теллер забрался на крышу каюты. Питер хотел спуститься в каюту, а Линни дразнила его и не пускала. Джоан Кибл села на палубе на широкую скамейку и похлопала рукой по месту рядом с собой, приглашая меня присоединиться к ней. Сделав над собой усилие, я сел возле нее и минуты через две посреди болтовни, которой хозяйка старалась занять гостя, попытался деликатно узнать, в качестве кого и почему меня сюда пригласили. Но она, сама того не желая, уже ответила на мой вопрос. Джоан Кибл понятия не имела, почему я сижу рядом с ней на борту катера.

В такого рода игре число вариантов бесконечно. Я строил предположение за предположением, но так и не нашел ответа, почему меня пригласили на борт «Летящей коноплянки». Зато сделал маленькое открытие. Жене Кибла пришлось спрашивать, кто я, она прямо задала такой вопрос, и это очень многое сказало мне об отчужденности между начальником и его женой. Теперь я понимал, почему раньше он никогда не приглашал меня в дом. Одно дело работать с микроскопом, а другое – самому попасть под его линзы. Но тем более странно, что он пригласил меня сейчас.

Кибл, будто затылком почувствовав, о чем я думаю, обернулся и сообщил:

– Впереди шлюз.

Я встал и подошел к нему. Питер бросил борьбу с Линни и занял свое место на корме возле ахтерштевня.

– Этот шлюз называется «Марш», – объяснила Линни, встав рядом со мной и глядя, как катер носом разрезает воду. – Крепкий орешек, когда идешь с этой стороны, навстречу течению.

Когда мы подошли ближе, я понял, что она имела в виду. Широкая река внезапно сужалась, ограниченная воротами шлюза слева и его створом – справа. Маленькие водовороты и вспененные фонтаны брызг встретили катер ярдов за пятьдесят до шлюза. Капли взлетали вверх, искрились на солнце и осыпали нас сияющим облаком. Под напором воды катер начало раскачивать из стороны в сторону, и Кибл быстро крутил штурвал, чтобы удержать его прямо. Впереди тонны зелено-коричневой, сверкающей, вспененной воды со страшным грохотом перелетали через створ, обдавая нас запахом тины и плесени.

Низкая деревянная стена отделяла подход к шлюзу от водоворота бурлившей воды. Кибл осторожно направил катер в спокойную воду. Теллер, стоя на крыше каюты, набросил канат на крюк причального столба. Питер с кормы накинул свой конец на швартовую тумбу. Я, стоя на корме, лениво разглядывал возвышавшийся створ. Взлетающая, падающая, пенящаяся, бурлящая вода снова скатывалась в русло реки и рассыпалась на солнце тысячью водяных искр. Я почувствовал тепло и мелкие брызги на лице и подумал, что если кто-то упадет туда, то вряд ли выберется.

Ворота шлюза растворились, суда, идущие вниз по течению, пропыхтели мимо нас, и «Летящая коноплянка» вошла в шлюз. Теллер и Питер выполнили свои манипуляции с канатами. Вода поднималась к верхним воротам и поднимала катер. Через десять минут мы вышли из шлюза на широкое спокойное течение шестью футами выше, чем вошли.

– На Темзе пятьдесят шлюзов, – сказал Кибл. – «Лечлейд» самый высокий, через него можно пройти только на гребной лодке, он футов триста над уровнем моря.

– Настоящая лестница, – заметил я.

– У викторианцев рождались блестящие идеи, – кивнул Кибл.

Теллер, стоя на носу, складывал канат кольцами; козырек его бейсбольной кепки торчал вперед, будто клюв насторожившейся птицы. Я наблюдал за ним, и Кибл проследил за моим взглядом.

Поднявшись на полмили выше шлюза, мы сделали, очевидно, запланированную остановку у речного паба. Теллер спрыгнул на берег, накинул свой канат на швартовую тумбу, и мы пристали. Потом они с Питером мастерски скрутили канат морским узлом, и вся компания спустилась на берег.

Сидя на неудобных металлических стульях вокруг стола с воткнутым посредине большим зонтом от солнца, мы немного выпили. Кибл, не спрашивая, заказал всем виски, а Линни и Питеру – кока-колу. Джоан потягивала виски, зажмурившись и скривив рот, всем своим видом показывая, что это слишком крепкий напиток для такой маленькой хрупкой женщины, но я заметил, что она прикончила свой бокал раньше остальных. Теллер некоторое время не прикасался к своей порции, а потом осушил все сразу большими глотками. Кибл пил с расстановкой, покручивая бокал в пальцах и разглядывая его на солнце. Шел пустой разговор о реке, о других уик-эндах, проведенных на катере, о погоде. Вокруг нас сидели под такими же зонтами такие же семейные компании: утренняя воскресная выпивка, воскресный ленч, воскресный дневной сон, воскресная газета, воскресный ужин, воскресный вечер в лондонском Палладиуме... Спокойное убежище в семейной рутине. Все в хорошем настроении и более или менее довольны. Даже Кибл чувствует себя в своей тарелке. Только я – чужой всем.

– Выпейте, – сказал Кибл. – У вас же отпуск.

Мгновенное острое любопытство всей семьи заставило меня кротко взять бокал, все еще полный, тогда как их уже давно опустели. Пить по утрам не стоит, считал я, алкоголь вызывает в подсознании сигналы тревоги. Мне нравится вкус спиртного, я вовсе не противник выпивки, но я не могу себе позволить ее воздействие. Алкоголь подталкивает человека положиться на удачу, а я предпочитаю надеяться на ясную голову. Поэтому порой я неделями не пью спиртного, и до этого утра больше месяца у меня во рту не было и капли.

Кибл смотрел, как я пью виски. Вкус знакомый, как давно потерянный друг. Что касается отпуска... Все мое отпускное настроение лежало у меня на коленях в куртке. В кобуре, прикрепленной под мышкой, – смертельный механизм весом всего в фунт. Но не похоже, что он понадобится мне во время прогулки по Темзе. Теллер заказал всем вторую порцию. Ее я тоже выпил. Наступила моя очередь сделать заказ третьей порции.

Питер выпил три стакана кока-колы, но больше не выдержал и ускользнул, держась за аппарат, – мол, мне надо поснимать. Рядом с пабом располагалась лодочная пристань, такая же, как в Хенли. Там выдавали напрокат плоскодонки. Четверо самых горячих посетителей паба никак не могли забраться в лодку. Теллер, посмотрев на них, хихикнул.

– Ужасно смешно, когда собираются грести... надравшись, – сухо закончила Линни. – Глупая забава.

Плоскодонка раскачивалась и поднимала высокие волны, но четверка все же уселась, не упав. Лодка прошла вверх по реке футов десять и с громовым ударом стукнулась о помост паба, нависавший над водой.

Гребцы попадали на спину и заболтали в воздухе ногами. Я попытался смеяться вместе со всеми, но в результате чувство отчужденности стало еще острее, чем прежде.

Мы допили виски, снова поднялись на катер и направились к следующему шлюзу, который назывался «Харбур». За ним начался спокойный участок реки с зелеными берегами. Там мы и пришвартовались для ленча. Питер плавал, взбирался на борт, снимал все подряд и снова прыгал в воду. Линни помогала матери готовить ленч. Теллер лениво откинулся на спинку скамьи на борту. Кибл сел и развернул воскресную газету. Я все ждал, когда же он приступит к делу, ради которого пригласил меня.

Оказывается, о деле упоминалось в газете.

– Прочтите, – сказал Кибл, отчеркивая ногтем маленькую заметку.

Я прочел:

«Следы Крисэйлиса, пропавшего во вторник в Кентукки, США, еще не обнаружены. Тревога за безопасность жеребца растет. Крисэйлис оценен в пятьсот тысяч фунтов. Его потомком является Мот – победитель дерби этого года».

– Вы эту заметку имели в виду? – озадаченно спросил я, сомневаясь, ту ли прочел. Кибл энергично кивнул.

– Вы ничего не знали об этом деле?

– Что Крисэйлис пропал? Конечно, знал. Об этом со среды писали все газеты.

– И для вас это ни черта не значит? – Теллер улыбался, но за улыбкой скрывалась горечь человека, умеющего владеть собой. – Я вложил деньги в эту лошадь, – добавил Теллер. – Двести тысяч долларов, одну восьмую пая.

– Ух ты, – протянул я. Мне показалось, что это очень большие деньги за одну восьмую пая лошади.

– Более того, – продолжал Теллер, вздохнув, – последний месяц я провел в переговорах о покупке этого жеребца. Мне повезло, я обошел другой синдикат, который тоже участвовал в торгах. И стоило Крисэйлису попасть в Америку, как он исчез.

– Сочувствую, – из вежливости сказал я.

– Боюсь, вы не понимаете. – Он покачал головой, показывая, что прощает мое непонимание. – Речь идет не о деньгах. Главное – конь. Он незаменим.

– Его найдут, – заметил я, потому что был уверен в этом и меня это совсем не интересовало.

– Очень сомневаюсь, – возразил Теллер. – И я хотел бы просить вас поехать туда и поискать Крисэйлиса.

В течение пяти секунд ни один мускул у меня на лице не дрогнул. Теллер повернулся к Киблу и улыбнулся, показав великолепные сверкающие зубы. Какой прекрасный у него дантист!

– Я бы не сел играть с ним в покер, – сказал Теллер. – Он оправдал все, что ты о нем говорил.

Я взглянул на Кибла. Он вскинул брови и чуть пожал плечами, по лицу проскользнуло выражение легкой неловкости. Интересно, насколько полную характеристику он дал мне?

– Мы с Симом вместе работали во время Второй мировой войны. – Теллер снова изучал меня.

– Понимаю, – ответил я, и впрямь понимая. Слишком много.

– Правда, для меня это была работа только на время войны. В сорок седьмом я демобилизовался и поехал домой, к папочке. Несколько лет спустя он умер и оставил мне своих скаковых лошадей и небольшую кучку долларов. – Снова блеснули красивые зубы.

Я ждал. История, похоже, только начиналась.

– Я оплачу проезд, все расходы и, разумеется, гонорар, – после паузы закончил Теллер.

– Я не охочусь на лошадей, – вяло запротестовал я.

– А по-моему, охотитесь. – Он посмотрел на Кибла. – Сим сказал, что вы сейчас в отпуске.

Можно было и не напоминать мне об этом.

– Крисэйлис – третий жеребец международного класса, пропавший за последние десять лет.

Глава 2

Они очень настаивали, вежливо и ненавязчиво, но мне предложение Теллера казалось нелепым.

– Вы разбираетесь в лошадях, – убеждал меня Кибл. – Ведь ваш отец тренировал их для скачек.

– Но существует полиция, – возражал я. – И страховая компания. И каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок в штате Кентукки высматривают пропавшую лошадь. Полагаю, нашедшему обещана награда?

Теллер кивнул.

– Так почему же вы выбрали меня?

– Ни этот, ни два других жеребца так и не были найдены.

– В Америке хватает земли, – продолжал я. – Вероятно, все трое бегают по прериям, наслаждаясь свободой, как в доброе старое время, и покрывая диких кобыл.

– Первого нашли мертвым в овраге через два года после того, как он пропал, – проговорил Теллер.

– А второго?

– Второго... Я тоже купил его. У меня была одна десятая общего пая. Это второй случай, когда у меня пропадает жеребец.

– При тех же обстоятельствах? – Я удивленно смотрел на него.

– Нет... – Он печально покачал головой. – Кроме одного – обе лошади пропали. Оликса так и не нашли. Вот почему я хочу предпринять особые меры для розыска Крисэйлиса.

Я молчал.

– Джин, вам нечего делать, – вступил Кибл. – Почему бы не провести отпуск в Штатах? Чем вы будете заниматься, если останетесь на своей улице Путни?

Кибл, как обычно, когда ему что-то надо, перестал мигать. Это был точный сигнал. Мне следует срочно просчитать, что скрывается за его вроде бы ничего не значащими замечаниями. «Не мог же он догадаться о моем одиночестве», – встревожился я. Кибл умеет манипулировать людьми, но он не ясновидящий. Я пожал плечами и небрежно ответил:

– Буду гулять по Кью-гарден и вдыхать аромат орхидей.

– Орхидеи не пахнут, – объяснил Теллер и без него очевидное.

– Он знает. – Кибл все еще не мигал. – Джин имел в виду безделье, беззаботный отдых.

– Ага, понимаю, вы двое работаете на одной волне, – вздохнул Теллер. – Но я очень хотел бы, Джин, чтобы вы поехали со мной в Америку и хотя бы взглянули, как обстоят дела. Какой в этом для вас вред?

– А что в этом хорошего? Это не моя работа. – Я смотрел на темно-зеленую воду за бортом. – И... я устал.

Они не нашли быстрого возражения на эти слова. А я подумал, что было бы гораздо проще, если бы я испытывал обычное переутомление от работы, а не смертельную усталость от постоянной борьбы. В таком состоянии сомнительно, чтобы я победил. Охотиться на тысячах квадратных миль за каким-то взбесившимся жеребцом – не лучшее лекарство.

Они огорченно молчали. Джоан вышла из каюты с миской салата и подняла страшную суету, ни на минуту не умолкая. Раздвинули складной стол, поставили на него блюда и тарелки, и все принялись за еду. Солнце бросало праздничный свет на холодных жареных цыплят и горячий французский хлеб. Ленч мы запивали приятным красным вином, а на десерт женщины поставили клубнику и кувшинчик со сливками. Питер, все еще в мокрых после купания плавках, несмотря на уговоры матери переодеться, набил полный рот клубники и принялся фотографировать. Линни сидела рядом со мной и рассказывала Дэйву Теллеру забавную историю о том, как проходили выпускные экзамены в школе, ее теплая рука бессознательно гладила мою. Мне следовало бы радоваться такому милому воскресному пикнику на реке. И я старался радоваться. Улыбался, отвечал, когда ко мне обращались, сосредоточил все внимание на вкусе того, что ел. Но черная туча моей депрессии потянулась, расправилась и выросла еще больше.

В четыре, вымыв посуду и немного подремав на солнце, мы стали собираться назад в Хенли. Мой отказ ехать в Америку и на унцию не испортил настроения ни Теллеру, ни Киблу. Из этого я сделал вывод: хотя они и предложили мне заняться поисками, но вовсе не считали, что только я смогу найти пропавшую лошадь. И я выбросил весь этот разговор из головы. Что было нетрудно.

Перед шлюзом «Харбур» какая-то плоскодонка не справилась с течением, и ее болтало на волнах. Теллер опять стоял на крыше каюты с канатом наготове и вдруг окликнул Кибла, показывая вперед. Каждый из нас проследил взглядом за его пальцем.

Там, где река разделялась на два потока – левый медленно устремлялся в ворота шлюза, а правый мчался прямо на створ, – посредине стоял столб всего с одним словом – «опасно».

Обняв этот столб, девушка, наполовину лежа в плоскодонке, а наполовину – в воде, пыталась привязать к нему канат. Ей это никак не удавалось. На корме лодки с веслом в руке стоял парень в желто-красной клетчатой рубашке и с тревогой наблюдал за движениями девушки. Увидев катер, он замахал руками. Кибл дал задний ход. Парень закричал:

– Можете помочь нам, сэр?

Плоскодонка уже наполовину вошла в узкий створ, и только руки девушки, обхватившие столб, еще удерживали ее от гибели. В таких обстоятельствах просьба парня прозвучала слишком спокойно. Видимо, он не понимал, что происходит. Кибл, бормоча под нос изысканные выражения в адрес дураков, плавающих по реке, медленно приближался к лодке.

«Летящей коноплянке» гибель, конечно, не грозила: это был слишком большой катер, чтобы его прибило к длинному ряду ворот, поочередно открывающихся в створе. Но сильное летнее течение могло бросить катер на бетонные опоры, и, чтобы высвободить его, пришлось бы просить о помощи. Унизительное дело для людей, считающих себя морскими волками.

Кибл крикнул девушке, что мы сейчас возьмем их на буксир, и бросил швартов. Девушка кивнула и протянула руки, прижимаясь к столбу. Длинные светлые волосы почти лежали на воде, тело вздрагивало от напряжения.

– Держитесь! – громко крикнула Линни. – Ой, держитесь, еще совсем немного!

Она перегнулась через борт, стараясь сократить расстояние, отделявшее ее от блондинки. Теперь мотор еле постукивал, и грохот падающей воды на дальней стороне створа угрожающе гремел в ушах. Но Кибл действовал уверенно и спокойно, хозяин своего корабля и положения. Когда до девушки оставалось шесть футов, она, одной рукой держась за столб, другой схватила канат, который протягивала ей Линни. Затем, ко всеобщему ужасу, она выронила конец. Девушка зарыдала и беспорядочно забила рукой по воде, пытаясь снова обхватить столб. Теперь плоскодонка была прямо под перегнувшейся через борт Линни. Она протягивала канат, но девушка так испугалась, что двумя руками вцепилась в столб и ничего не слышала от страха. Блондинка так запаниковала, что начала громко стонать.

Краем глаза я заметил, что парень стал продвигаться вперед, чтобы помочь ей. Вроде бы он наконец понял, что положение у них очень серьезное. Он опирался на весло, которое вдруг, изогнувшись дугой, взлетело в воздух и ударило Дэйва Теллера по голове. У американца подогнулись колени, он упал вперед и скатился в воду.

Я вскочил на крышу каюты, сбросил ботинки и прыгнул в реку вслед за ним раньше, чем остальные поняли, что случилось. За секунду до того момента, как я нырнул, раздался отчаянный крик Кибла: – Джин!

Но я считал, что скорость реакции – единственный шанс найти Теллера, потому что все, падающее в такую большую реку, как Темза, моментально исчезает из вида.

Я нырнул примерно в том месте, где упал Теллер. Мне надо было достичь дна быстрее, чем он. У меня осталось впечатление, что после удара веслом по голове он потерял сознание, следовательно, теперь он медленно опускался на дно.

На глубине восьми футов я почти сразу же ухватил его за одежду. Даже с открытыми глазами я бы ничего не увидел, поэтому правой рукой я искал его лицо, одновременно стараясь всплыть вместе с ним на поверхность. Нащупав лицо, я зажал ему нос пальцами так, чтобы моя рука одновременно закрывала рот, потом повернул тело, положив его голову себе на грудь. Он не сопротивлялся и ничего не чувствовал.

С этого момента операция по спасению утопающего пошла не так, как надо. Я не мог всплыть на поверхность. Подводное течение, очень сильное и очень холодное, все время тянуло нас ко дну. Оно обхватывало два наших тела с силой, которой нельзя было сопротивляться. Мелькнула мысль, что мы ударимся о створ и опустимся на глубину, а это конец. На одно предательское мгновение я решил: «Ну и слава богу». Это разрешило бы все мои проблемы. Ведь именно этого я и хотел. Но кто мне дал право распоряжаться жизнью другого человека, полностью зависевшего от меня? Для него я был единственной надеждой.

Грудь начала гореть от недостатка воздуха. Когда мы ударимся о створ, я постараюсь вскарабкаться по нему вверх. Если его поверхность не будет слишком скользкой, стоит попытаться.

Неожиданно нас куда-то потащило, будто рыбак поймал нас на крючок. Я почувствовал, как чуть изменилось направление, и потом снова возникла сильная тяга – нас несло все быстрее и быстрее. Но это вовсе не было чудесным спасением. Течение неотвратимо поволокло нас к створу. По сравнению с мощью этого неодолимого потока силы человека не значили ничего. Мое сопротивление походило на порхание мотылька, уносимого ураганом. Вдруг скорость еще увеличилась, и нас бросило вперед. Теллер ударился о створ с такой силой, что его чуть не оторвало от меня. Нас снова закружило течением, и я стукнулся плечом обо что-то бетонное. Мне не за что было ухватиться свободной рукой. Нас опять закружило и бросило на створ, боль в груди от нехватки воздуха стала острее, и я понял, что взобраться вверх по створу абсолютно невозможно. Осталось только ждать, что сейчас меня швырнет на что-то твердое и...

И я ударился обо что-то твердое, но препятствие возникло совсем не там, где я предполагал.

Столкновения со створом прекратились, но кружение продолжалось. В ушах ревело так, что, казалось, лопнут перепонки. В грудь будто воткнули и медленно поворачивали нож. Искушение открыть рот и прекратить борьбу становилось все сильнее. Но я не мог этого сделать, поскольку от моего решения зависела жизнь другого человека. Теперь мне оставалось только ждать, пока от недостатка кислорода отключатся мозги, – а если нет выбора, то нет и моей вины в случившемся.

Вращение вдруг остановилось, хватка течения ослабла, нас уже не мчало потоком, тело почувствовало свободу. Оставались секунды до потери сознания, и я не сразу понял, что произошло. Я слабо оттолкнулся ногами, и нас, словно пружиной, выбросило вверх. Моя голова оказалась над поверхностью реки, я почувствовал прикосновение солнца, и воздух раскаленным пламенем ворвался в мои съежившиеся легкие.

Смертельно опасный створ был в пятидесяти ярдах позади. Мы миновали его под водой.

Я убрал застывшие, одеревеневшие пальцы с лица Теллера и стал вдувать в его безжизненный рот воздух. Течение, теперь снова спокойное и относительно теплое, медленно несло нас вниз по реке. Пузырьки пены весело подпрыгивали и лопались вокруг моей шеи. Я чуть шевелил ногами, держа голову Теллера над водой, и старался вдохнуть в его легкие воздух. Но он его не принимал. Страшной глупостью с его стороны, возмущался я, было бы умереть теперь, чтобы все мучения оказались ни к чему.

С берега донеслись крики, люди показывали на нас кому-то мчавшемуся по реке в маленькой моторной лодке. Ее шум оглушил меня, с борта нам протянули руки.

– Нет, – покачал я головой, продолжая вдувать в легкие Теллера воздух. – Веревку. Дайте мне веревку. И медленно тяните к берегу.

Один из находившихся в моторке начал возражать, но другой сделал, как я просил. Я дважды обернул веревку вокруг руки и зажал ее в кулаке. Потом кивнул, и они медленно стали отходить, пока нас не отделило от винтов мотора безопасное расстояние. Лодка направилась к берегу. За это время я больше десяти раз вдохнул в легкие Теллера воздух. Но лучше ему от этого не стало.

Моторка тянула нас с той стороны, где течение выходит из створа, и пристала возле шлюза. Люди, готовые помочь, окружили нас. Никто не сомневался, что помощь нужна, но я не оставлял Теллера до тех пор, пока крепкий спокойный человек не лег животом на траву, обхватив американца под мышки.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Мы сейчас займемся искусственным дыханием.

Я кивнул и передал тело Теллера в сильные руки незнакомца. Тот начал выдавливать воду из его легких. Я положил руку на грудь под голубую рубашку и почувствовал тяжелые удары сердца. У меня не осталось дыхания сообщить об этом незнакомцу, и, пока я старался выговорить хоть слово, Теллер, не приходя в сознание, придушенно закашлял и открыл глаза. В его легких еще оставалась вода. Незнакомец снова положил его на траву. Когда лодыжки американца стукнулись о землю, сознание вернулось к нему, хотя он и не понимал еще, что чуть не утонул и что теперь все заняты его спасением. Между кашлем и стоном Теллер проговорил:

– Господи... – Затем он снова потерял сознание.

Другая пара сильных рук подняла меня и поставила рядом с американцем. Я опустился возле него на колени и, тревожно прислушиваясь к булькающему в горле дыханию, нащупал сбоку на голове маленькую шишку.

– Перекатите его на другую сторону, – сказал я. – Осторожно, чтобы он не подавился собственным языком.

Мы перевернули Теллера на другой бок, и его дыхание тотчас стало легче. Но я не позволил поднять его и нести к шлюзу. При любой травме от движения и неумелой транспортировки больному становится хуже. А Теллер и так уже слишком много перемещался. Незнакомец согласился со мной и отправился за врачом.

По гудронной дорожке к нам спешил смотритель шлюза, сопровождаемый Киблом и его семьей. У всех лица побледнели от потрясения, Линни плакала.

– Слава богу! – воскликнул Кибл, наклоняясь ко мне. – Оба целы. – В его голосе прозвучало больше удивления, чем облегчения.

– У него травма, – покачал я головой.

– Тяжелая?

– Не знаю... Он ударился о створ.

– Мы не видели, где вы его миновали.

– Они, должно быть, проплыли под водой, – объяснил смотритель. – Через какие-то ворота. Мы иногда открываем их, то есть поднимаем затвор вверх, как подъемное окно. Сегодня мы подняли двое ворот на пару футов от дна, потому что река после дождя стала очень полноводной.

– Да, под водой, – кивнул я.

Дэйв Теллер снова задыхался, кашлял, выхаркивал грязь из легких и постепенно приходил в себя. Каждый вдох вызывал у него конвульсии.

– Нога, – сказал Кибл. – Но крови нет... Он мог сломать ногу?

Я объяснил, что одного удара о створ хватило бы для перелома, а нас швыряло непрестанно.

– Мы ничем не можем ему помочь. – Кибл огорченно смотрел на американца.

Толпа вокруг нас не расходилась, слышался шепот сочувствия и любопытства – такое происшествие! Люди не спускали глаз с Теллера, слушая его кашель и наблюдая, как он скрюченными пальцами хватается за траву. Бесполезно было просить их разойтись.

– Что случилось с плоскодонкой? – спросил я Кибла.

– Мы вытащили ее на берег. Линни держала канат. Эти ребята были в шоке. – Кибл поискал их взглядом, но парня и девушки в толпе не было. – Наверно, они остались по ту сторону шлюза. У девушки началась истерика, когда вы и Дэйв не вынырнули возле створа. – У Кибла потемнело лицо при воспоминании о страшном моменте. – Мы на канате подтянули их к берегу перед шлюзом, а сами быстро прошли ворота, чтобы найти смотрителя шлюза, но он был уже здесь. – Кибл оглянулся на створ. – Сколько времени вы пробыли под водой?

– Несколько столетий.

– Нет, серьезно?

– Не знаю. Может, минуты три.

– Долго.

– Угу.

Он осмотрел меня. В оливковой рубашке у меня на плече зияла прореха, и под ней расплывался синяк.

– Ушиблись, – как само собой разумеющееся отметил он.

– Створ с выступами, – кивнул я.

– Там, под водой, вроде как лестница, – объяснил смотритель. – Вода падает с верхнего уровня вниз. Полагаю, вас покатило бы вниз по этим ступеням. Если вы меня спросите, я скажу – это вообще чудо, что вы выплыли. Каждый год несколько человек падает в реку – и с концом. Течение тащит их по дну до самого моря.

– Очаровательно, – чуть слышно пробормотал Кибл.

Дэйв Теллер перестал кашлять и с трудом перевернулся на спину, закрыв ладонью рот. Его большой нос, будто клюв, торчал прямо в небо, на лице выступил пот. Немного погодя он пошевелил рукой и спросил Кибла, что случилось. Тот в двух словах объяснил, американец скосил глаза и нашел меня.

– Мне повезло, что вы поехали с нами, – чуть слышно проговорил он, и улыбка в голосе никак не отразилась на его лице. Он ощупал рукой голову, нашел над ухом шишку и потрогал ее пальцами. – Ничего не помню.

– Вы помните, что просили меня поискать вашу лошадь?

– Ох, – медленно кивнул он, – вы отказались.

– Я передумал. Поеду в Америку, – сказал я.

В каюте «Летящей коноплянки» Кибл наблюдал, как я стаскиваю прилипшую к телу одежду. Никогда, сколько себя помню, я не чувствовал такой слабости. Под створом я потерял половину мускулов. Никаких бугров ни на руках, Ни на ногах.

– Слышали, что сказал Дэйв? – начал Кибл. – Нам всем повезло, что вы поехали с нами.

Я промолчал.

– Запомните эти слова. Всегда будьте под рукой. Ведь никогда не знаешь, когда будешь нужен.

– Конечно. – Я не хотел признаваться, что понимаю, о чем он говорит.

– Вы как лошадь Дэйва. Незаменимы, – не отступал он.

Губы у меня непроизвольно дернулись. Ничего себе комплимент! Ему будет немного тяжелее работать, если он потеряет того, кто обстряпывает его дела и убирает мусор. Личное отношение здесь ни при чем.

Наконец я стянул с себя рубашку. Он подал полотенце, без выражения разглядывая следы этой и предыдущих баталий.

– Я серьезно, Джин.

– Разумеется, – вздохнул я. – Но... я ведь и так под рукой.

Он ожидал другого, но по крайней мере мои слова подтолкнули его переменить тему разговора.

– Почему вы решили ехать в Штаты?

– По-моему, я в долгу перед ним.

– Перед кем? Перед Дэйвом?

Я кивнул.

– Не улавливаю вашу мысль. – Кибл нахмурился. – Разве не он в долгу перед вами? Если тут вообще уместно говорить о долге.

– Если бы я действовал быстрее, он бы не упал в воду и сейчас не лежал бы с переломом бедра. Слишком много виски и вина, а также сон на солнце. Я действовал ужасно медленно. Отчаянно, позорно медленно.

– Не говорите глупостей, Джин. – Кибл нетерпеливо махнул рукой. – Никакая быстрота реакции не могла бы предотвратить этот несчастный случай.

Я повесил на шею полотенце и принялся снимать брюки.

– Этот несчастный случай был попыткой убийства, – сухо бросил я.

Кибл вытаращил глаза за толстыми стеклами очков. Потом открыл дверь каюты и вышел на палубу. Я услышал, как он кричал Питеру:

– Сейчас же вылезай из плоскодонки. И никому не позволяй садиться в нее. Это важно.

– Даже Линни?

– Даже Линни.

– Я не хочу садиться в плоскодонку, – донесся с палубы слабый голос Линни. – Никогда в жизни больше не сяду в плоскодонку.

Кибл вернулся в каюту и закрыл дверь.

– Докажите.

– Парень и девушка скрылись.

– Они испугались. – Он протестующе вскинул брови.

– Они не хотели отвечать на вопросы. Вероятно, они решили, что я и Дэйв утонули, и даже не подождали, чтобы убедиться. И уверен, они никогда не появятся, если начнется следствие.

Кибл помолчал, обдумывая мои слова. Парень и девушка скрылись, очевидно, в то время, когда все возвращались к шлюзу. Ушли незамеченными, бросив плоскодонку. Никто и не вспомнил о них, пока доктор не наложил шину на ногу Теллера и американца не понесли за сто ярдов в «Скорую помощь». Потом врач спросил, что случилось, но причина падения исчезла.

– Мы ничего о них не знаем, – возразил Кибл. – Предположим, они шли позади нас по гудронной дорожке и, увидев, что с вами все в порядке, уехали. У них могла быть дюжина причин спешить.

Наконец я отделался от облепивших ноги брюк и принялся за носки.

– Парень слишком долго стоял на корме, он мог бы и раньше прийти на помощь подруге.

– Согласен, он казался слишком беспечным. Но не думаю, что он понимал опасность их положения, – нахмурился Кибл. – И похоже, девушка тоже не сознавала, что ей грозит.

– Шагнув ей на помощь, он сразу же ударил веслом Дэйва.

– Весла у плоскодонки очень коварны, если не быть осторожным. И он не мог рассчитывать, что Дэйв будет стоять на крыше каюты, в таком опасном месте.

– Дэйв уже давно стоял там с канатом наготове, его было видно издали.

– Но парень и девушка не могли заранее знать об этом.

– Дэйв уже стоял там, когда мы приблизились к плоскодонке.

– Никто не будет подвергать себя такой опасности ради того, чтобы поставить ненадежную ловушку, – выложил Кибл свой главный козырь.

Я вытер ноги и теперь раздумывал, что делать с трусами.

– Никто, кроме вас. – Кибл вздохнул и пошевелил пальцами. Потом полез во встроенный шкаф и достал кучу белья. – Запас на случай непредвиденных обстоятельств. Вряд ли вам что-нибудь подойдет.

Кибл оказался прав. Там было его белье, слишком широкое для меня, и вещи Линни, слишком узкие. И кроме того, все было коротко.

– Вдобавок, – продолжал он, – откуда парень и девушка могли знать, что мы проведем этот день на реке и будем проходить через шлюз «Харбур»? Как по-вашему, сколько времени они могли болтаться там в обнимку со столбом, поджидая нас? Как они могли рассчитать, у какого катера просить помощи, и как им удалось избежать помощи других судов?

– Лучшие катастрофы всегда выглядят так, будто они могли произойти лишь случайно.

– Вполне согласен с вами. – Он кивнул. – Но думаю, эту просто невозможно было подстроить.

– Подстроить этот несчастный случай вполне возможно. С безопасным отступлением, если план не сработает. Или, например, если на крыше каюты стоял бы Питер вместо Дэйва. Тогда они просто не стали бы просить о помощи. Место, которое они выбрали, явно говорит о том, что они приступили к действию, лишь убедившись, что это мы.

– Но они действительно были в опасности.

– Может быть. Я хотел бы поближе осмотреть этот столб.

– И там могли быть поблизости другие катера, которые помогли бы им или наблюдали за тем, что произошло.

– Если бы Дэйв после удара веслом не упал за борт, они бы ничего не потеряли: первая попытка не удалась, вот и все. Если бы с другого катера наблюдали за происходившим, просто больше народу кричало бы о несчастном случае. Девушка стонала, била руками по воде и драматически выпустила из рук канат, который ей протягивала Линни, а парень в это время ударил по голове Дэйва. Мы все смотрели на нее, а не на него. Да и все зрители тоже смотрели бы на нее.

– Но откуда парень и девушка узнали, где будет Дэйв в это воскресенье? И кому могло понадобиться убивать его?

Я сунул ноги в старые серые брюки Кибла и убедился, что они слишком широки мне в поясе. Он без слов протянул мне короткий эластичный ремень. Я запахнул брюки, как халат, и затянул ремнем.

– Джин, это несчастный случай. Его нельзя было подстроить.

Штанины кончались на четыре дюйма выше лодыжек, и носки, которые я нашел, не закрывали просвет.

– Джин! – Кибл начинал сердиться.

Я вздохнул.

– Вы согласны, что я своего рода специалист в устройстве несчастных случаев?

– Да, но обычно не со смертельным исходом, – запротестовал он.

– Правильно, смертельный исход бывает довольно редко. – И никогда больше не будет, если мне удастся вывернуться из этого. – Умелая постановка, и жертва убеждена: то, что с ней произошло, – случайность.

– И вам это не раз удавалось, – улыбнулся Кибл.

– Именно поэтому, – рассудительно сказал я, – я скорее, чем кто-либо, замечу подстроенное.

Улыбка шефа начала таять.

– Нет, – покачал я головой, – у меня нет сотрясения мозга.

– Оставьте вашу телепатию при себе, – сказал Кибл. – Я полагаю, что вы ошибаетесь.

– Ладно, тогда я проведу отпуск дома.

– Нет!

Его «нет» прозвучало резко, как хлопок, и ситуация тотчас же прояснилась. По его нескрываемой тревоге я безошибочно определил, что он понимает мое подавленное состояние и убежден: мне не пережить три недели в собственной компании. Пораженный, я теперь знал, чем было вызвано облегчение, когда утром он позвонил мне. Он обрадовался не тому, что застал меня дома, а тому, что я жив. Он заставил меня отправиться на прогулку по реке, чтобы следить за мной. И приготовил для меня такое заманчивое поручение, вроде старинной охоты на диких гусей, чтобы мне было чем отвлечь себя от мрачных мыслей. Наверно, он надеялся, что таким образом я отделаюсь от депрессии.

– Хандра, – мягко сказал я. – Она уже давно со мной.

– Не такая, как всегда.

Я промолчал.

После паузы он заговорил:

– Три жеребца мирового класса исчезают один за другим... В такого рода несчастный случай вы верите?

– Особенно когда кто-то хочет избавиться от человека, купившего двух лошадей из трех пропавших.

Он открыл рот и тут же закрыл его снова. Я чуть не улыбнулся.

– Это был мастерски подстроенный несчастный случай, – продолжал я. – Пожалуй, подстроить его еще лучше просто невозможно. Единственное, чего они не учли, так это вмешательства человека такой профессии, как у меня.

Кибл все еще не верил, что это попытка убийства, но был счастлив, что я возьмусь за дело, а значит, поеду в Штаты. Поэтому он не стал больше возражать. Сияя улыбкой, он протянул мне заштопанный коричневый свитер, который повис на мне, как палатка. Я собрал свою мокрую одежду и последовал за ним на солнце.

Питер и Линни захихикали, увидев мой роскошный наряд, в их голосах еще звенело нервное напряжение, особенно у сестры. Я улыбнулся Линни, растрепал ей волосы и сделал вид, будто сейчас столкну Питера за борт. Напряженность исчезала из их глаз. Через полчаса они будут взволнованно обсуждать случившееся, а через час вернутся в свое обычное состояние. Нормальные дети с нормальной реакцией на события.

Я устало взобрался на крышу каюты и растянул брюки, рубашку и трусы, чтобы сохли. Ботинки еще стояли там, где я их оставил, и я рассеянно сунул в них ноги. Потом встал и посмотрел на плотину и на столб с надписью «Опасно», перевел глаза на пустую плоскодонку и поймал себя на том, что думаю о сиренах, морских нимфах, которые, сидя на скалах возле водоворотов, красивым пением завлекали проплывавших мимо моряков, и те разбивались о скалы и шли ко дну.

Глава 3

На корме плоскодонки я нашел металлическую пластинку с именем владельца лодки. Смотритель шлюза, взглянув на нее, сказал, что это собственность станции, которая находится примерно в миле вниз по реке, рядом с пабом. Лодочную станцию легко найти.

– Это там, где мы пили виски перед ленчем, – напомнил я Киблу. Глаза у него сверкнули.

– Наверное, через ваш шлюз проходит много лодок, взятых на этой станции? – спросил он у смотрителя.

– Конечно, особенно в такое прекрасное воскресенье, как сегодня, – подтвердил смотритель.

– Вы случайно не заметили плоскодонку, в которой сидели девушка и парень? У девушки длинные светлые волосы, белые брюки и розовая рубашка, а на парне узкие бледно-голубые джинсы и клетчатая красно-желтая рубашка.

– Может, они подошли к шлюзу до моего перерыва на ленч. Не помню, чтобы видел такую парочку после ленча.

Смотритель посмотрел на плоскодонку, а потом перевел взгляд на створ и сдвинул на затылок белую шляпу. На его лице застыло выражение терпеливого страдания – несомненно, следствие его профессии. Ведь он проводил жизнь, наблюдая за бесконечными флотилиями неумелых растяп. Каждый день, по его словам, кто-то падал у створа в воду. Спасшиеся мало интересовали его, гораздо чаще ему приходилось иметь дело с теми, кого спасти не удалось.

– Вы узнаете эту парочку, если увидите? – спросил Кибл.

– Нет, исключено. – Смотритель шлюза решительно покачал головой. – А если я сейчас не вернусь на свой пост, у отдыхающих появится искушение проскользнуть в ворота шлюза, и боюсь, не пришлось бы нам вылавливать из воды еще кого-нибудь...

Он быстро приложил руку к шляпе в прощальном приветствии, обращаясь только ко мне, как к одному из немногих, проплывших под его створом, и не спеша направился на свой пост. В это воскресенье ему предстояло еще много хлопот с возвращавшимися домой отдыхающими.

– Мы можем отбуксировать плоскодонку на станцию, – задумчиво проговорил Кибл. – При таком многолюдье, как сегодня, вряд ли там есть свободный человек, кого они могли бы послать за лодкой. Возможно, они нам расскажут, откуда приехали парень и девушка...

Скорее всего, не расскажут, но и самые безнадежные вопросы должны быть заданы.

– Я хотел бы осмотреть столб, – сказал я.

Кибл согласился, но Линни, Питер и их мать пришли в ужас, услышав, что мы снова вернемся к тому страшному месту, и решили ждать катер на берегу. Выстроившись рядком, с встревоженными лицами, они наблюдали, как Кибл, осторожно маневрируя, развернул «Летящую коноплянку» и, поставив ее носом навстречу течению, миновал место, где река разделялась на два потока, а затем медленно приблизился к столбу. Я встал на кормовое сиденье, ухватился руками за перекладину щита, предупреждавшего об опасности, и, держась за нее, повис, пока Кибл разворачивал катер против потока, устремлявшегося к створу.

Когда мотор набрал достаточно оборотов, чтобы удерживать катер на месте, и напряжение в руках ослабло, я опустился на колени и попытался сделать то, что делала девушка: обхватив столб, переложить канат из одной руки в другую. Дрейф двухтонной «Летящей коноплянки» вряд ли мог быть намного больше дрейфа легкой плоскодонки, но даже с учетом того, что руки у меня длиннее, переложить канат из одной руки в другую не составляло труда. Я закрепил его и поднял вверх большой палец, показывая Киблу, что можно выключить мотор. Потом, встав на узкую палубу, засучил рукава коричневого широкого свитера, перегнулся через борт и стал осматривать место происшествия.

– Ради бога, осторожнее! – Кибл старался перекричать шум воды.

Я обернулся и засмеялся.

– У нас больше нет сухой одежды, – усмехнулся он. – Ничего, что бы вам подошло. Если упадете, будете возвращаться домой в мокром.

Улыбаясь, я опять повернулся к столбу. Но, насколько я мог видеть, ничего необычного в нем не было: квадратная бетонная тумба, покрашенная в белый цвет и прочно вбитая в ложе Темзы.

– Я же вам говорил. – Кибл пожал плечами и направил катер к берегу.

– А если снять отпечатки пальцев на плоскодонке? – спросил я.

– Вы еще не отказались от своей идеи?

– Вы должны радоваться этому.

Длинная череда прошлых расследований, в которых я не отказывался от «своей идеи» и это приносило нам богатый урожай, видимо, всплыла в его памяти. Он решил уступить.

– Ладно, Джин, раз вы так уверены, что это необходимо.

– Пошлите Рэйбна снять отпечатки пальцев. Он лучший среди всех.

– Договорились. Завтра.

– Как насчет полиции?

– Вообще-то, это не в нашем ведении. – Он выпятил губу. – Согласен, скорее это их дело. Но они не воспримут серьезно вашу теорию или просто ничего не будут делать. Разве что мы скажем им, в чем состоит ваша работа, чтобы произвести на них впечатление. Но мне такой вариант не подходит. Лучше мы пока возьмемся сами.

– А если ничего не найдем, то не выставим себя дураками.

– Вам платят не за то, чтобы вы читали мысли своего босса. – На долю секунды мышцы на лице Кибла натянулись.

– Да, вероятно, не за то.

– В этом весь вопрос.

Катер мягко стукнулся о берег, и я помог Джоан и Линни взобраться на палубу. Питер по указанию отца прыгнул в плоскодонку и протянул Киблу швартовый канат, который тот прикрепил к корме «Летящей коноплянки». Взяв на буксир плоскодонку, мы еще раз развернулись по направлению к шлюзу и прошли в его ворота, объяснив смотрителю, что мы делали. Потом спустились вниз по течению к пабу и к лодочной станции, соседствующей с ним.

Задерганный лодочник средних лет едва справлялся с семейными компаниями, возвращавшими взятые напрокат лодки и катера. Да вдобавок еще стайка молодежи старалась без очереди сдать плоскодонки, чтобы поскорее занять места в пабе, который открывался после перерыва в семь часов. В лучах вечернего солнца вспотевшее веснушчатое лицо и лысая голова лодочника отсвечивали красным. Нам пришлось подождать, пока он примет от клиентов моторки, плоскодонки и водные велосипеды, получит деньги и предупредит парочки, собравшиеся кататься по реке на закате, что с наступлением темноты движение по Темзе без сигнальных огней запрещено и что станция закрывается в девять тридцать вечера.

Наконец Кибл выбрал момент и спросил лодочника, видел ли тот девушку с длинными светлыми волосами и парня в желто-красной рубашке.

– Видел ли я их? Ну да. Я здесь был целый день.

– Я имел в виду, помните ли вы их? – терпеливо уточнил вопрос Кибл.

– А куда они делись? – Лодочник подозрительно огляделся.

– Они ушли... – начал Кибл.

– А кто мне заплатит? – взорвался лодочник. Эта проблема после суматошного дня была последней каплей, переполнившей его терпение.

– Я заплачу, – успокоил его Кибл, достал из заднего кармана бумажник и раскрыл его, чтобы показать толстую пачку банкнот. Кибл не жил на зарплату ее величества королевы и работал по убеждению, а не по нужде. Его карманные расходы равнялись моей недельной зарплате, а цена катера – годовой.

– Сколько они должны вам? – Кибл вручил лодочнику нужную сумму и добавил еще пять фунтов. – Я хотел бы нанять плоскодонку на сегодняшний вечер и завтрашний день, – сказал он. – Договорились?

Лодочник без колебаний взял деньги.

– Куда вы ее возьмете?

– В Хенли.

– Вы не оставите сиденья под дождем?

Кибл покачал головой.

– Ну тогда ладно. – Лодочник уже спрятал деньги в карман. – А завтра привезете?

– Завтра во второй половине дня, – согласился Кибл. – А сейчас поговорим о тех молодых людях, которые брали лодку сегодня утром.

Неожиданно лодочник оживился и хитро посмотрел на нас.

– Помню их. Я еще подумал, что этой парочке нечего делать вместе.

– Что вы имеете в виду? – спросил Кибл.

– Эта девушка сказала, что ее старик пустил за ней по следу сыщиков, и они сообщат ему, что она весь день провела с парнем в плоскодонке. И еще она сказала, что выходит из дома ненадолго, чтобы не давать фактов, нужных для развода. А этот парень в клетчатой рубашке оглянулся и говорит, дескать, старый денежный мешок, так он про ее мужа, никогда не узнает, где они были. Ведь он, то есть парень, сейчас во Франции по делам, ну и все такое. А потом они заметили, что я там стою и могу услышать, ну, они вроде как подмигнули друг другу, мол, заткнись. Но, по-моему, они и направились к тому берегу, где створ, потому что не хотели, чтобы их застукали.

– Именно так, – произнес Кибл и посмотрел на меня, словно желая сказать: «Я же вам говорил».

– И очень ловко скрылись, – согласился я. – Артистически.

– До утра вы их, конечно, не видели? – обратился Кибл к лодочнику. – А случайно не заметили, как они появились здесь?

– На машине. – Лодочник показал рукой на берег. – Они пришли со стоянки машин.

– В какой машине? Не обратили внимания?

– Послушайте, – лодочник посмотрел на Кибла, – сюда машины подъезжают целый день: или в паб, или к нам. Я смотрю за рекой, у меня по горло хлопот, я не могу сказать вам, кто приехал, кто уехал, на чем приехал, на чем уехал, понимаете? Но эти двое приехали на машине, потому что они появились утром, а первый автобус приходит около часа тридцати, понимаете?

– Очень вам благодарен, – вздохнул Кибл. – Вы нам помогли. – И он протянул лодочнику еще фунт. У того глаза моментально скользнули к часам на башне. До открытия паба оставалось еще десять минут, и я решил заполнить их.

– Молодой человек или девушка говорили с акцентом?

Сам лодочник говорил с сильным беркширским акцентом, поэтому его замешательство было понятно.

– Они говорили, – наконец ответил он, – как по телевизору.

– Немного пользы, – заметил Кибл.

– Вы всегда завязываете конец швартова плоскодонки? – спросил я.

– А? – Лодочник озадаченно уставился на меня.

– Вы завязываете концы швартов, чтобы они не распускались?

– Нет, мы их сплетаем. Заворачиваем концы назад и вроде как вплетаем один в другой. Завязывать нехорошо, они быстро обтреплются.

– Как этот? – Я отмотал канат плоскодонки, закрепленный на корме «Летящей коноплянки».

– Дайте погляжу, – подозрительно проговорил лодочник.

Я протянул ему конец. Он сжал обтрепанный конец каната в грязных сильных пальцах и потряс им в воздухе. По-моему, этот жест выражал ярость и презрение.

– Проклятые... вандалы! Извините меня, мадам, – обратился он к Джоан. – Эти сукины дети привязали канат к дереву или к чему-то вроде дерева, а потом не смогли развязать и не стали утруждать себя – просто отхватили кусок ножом.

– И часто так случается?

– Каждое лето. То тут, то там кто-нибудь укоротит канат. – Он вытянул швартовы и на глаз измерил длину. – Обкорнали на четыре-пять футов. Мы постоянно говорим, что надо переходить на цепи. Но и цепь можно связать в такой дьявольский узел... Ну, – обратился он к Киблу, – вам лучше взять другую плоскодонку с хорошим канатом.

– Эта вполне меня удовлетворяет, – ответил Кибл. – До завтра.

Мы отбуксировали плоскодонку в Хенли, в похожий на гараж сарай, где Кибл летом держал «Летящую коноплянку». Когда катер разгрузили, по узкой полоске причала потянулась маленькая процессия: Джоан несла остатки ленча, Кибл – газеты, Линни – банные полотенца, а я – свою мокрую одежду и куртку с заряженным пистолетом. Миновав лодочный сарай, мы направились к «Роверу» Кибла, стоявшему рядом на траве.

Питер больше всего дрожал над своим драгоценным фотоаппаратом, который по-прежнему висел на кожаном ремешке у него на груди.

– Уверен, – небрежно начал я, – что ты делал снимки возле плотины. А не попали случайно в кадр парень и девушка в плоскодонке?

Он покачал головой:

– Боже мой, нет, даже и мысли такой не было, в особенности когда это случилось. Понимаете? Я хочу сказать, как бы это выглядело, если бы я делал снимки, когда вы и мистер Теллер тонули?

– Ты никогда не будешь репортером, – улыбнулся я.

– Вы бы тоже не снимали?

– Наверное, снимал бы.

– Но в любом случае, – мрачно сказал он, – я не мог снимать. У меня еще во время ленча кончилась пленка, а другой не было. Даже если бы был пожар или что-нибудь такое, я бы не мог снять, понимаете? – Он задумчиво посмотрел на фотоаппарат. – Обычно к середине дня у меня еще остаются кадры, а в этот раз кончились.

– Пожар, – серьезно заметил я, – конечно, снимать интереснее, чем двух тонущих людей, которые скрылись под водой.

– Знаете, вы очень практичный человек. – Питер оценивающе разглядывал меня.

– Питер, – воскликнула его мать, – нельзя так разговаривать со взрослыми!

Кибл затормозил возле стоянки машин, где Линни и я пересели в «Остин».

– Завтра позвоню, – сказал он, выйдя из своей респектабельной машины.

– Хорошо.

– Позаботьтесь о Линни.

– Обязательно.

Линни поцеловала родителей, но отца с большей теплотой, и состроила гримасу Питеру, когда «Ровер» проезжал мимо ворот стоянки. Потом села за руль, подождала, пока я устроюсь возле нее, и протянула руку к зажиганию.

Рука немного дрожала.

– Хотите, я поведу машину? – равнодушно спросил я.

Положив руки на колени, она с минуту смотрела в лобовое стекло. Ее лицо казалось бледным на фоне оранжевого платья.

– Я думала, вы оба погибли.

– Знаю.

– У меня все еще стоит перед глазами та картина. Так глупо.

– Совсем не глупо. И полагаю, вы привязаны к Дэйву Теллеру.

– Когда мы были маленькие, он присылал нам подарки и разные игрушки.

– Симпатичный человек.

– Да. – Она вздохнула и, помолчав, сказала: – По-моему, будет лучше, если вы поведете машину. Вы в самом деле не против?

– Конечно, не против.

Мы поменялись местами и поехали в Лондон. Мы почти никого не обгоняли. В Чизвике, когда мы съехали с шоссе и влились в городское движение, я сказал, что довезу ее до дома, а там возьму такси. Линни, отводя в сторону смеющиеся глаза, напомнила, что ни одно такси не остановится возле меня, если я буду голосовать в одежде ее отца, а она будет лучше себя чувствовать, если сама приедет на машине домой. Поэтому, несколько раз повернув, мы приехали на улицу Путни, и я затормозил перед парадным.

Летнее солнце заливало тихую улицу. Ни одного прохожего. Линни выглянула в окно и окинула взглядом высокий дом. И вдруг вздрогнула.

– Вам холодно? – Я посмотрел на ее голые руки.

– Нет... У меня в багажнике есть жакет... Я подумала о вашей квартире.

– Что же вы о ней подумали?

– Она такая... пустая. – Линни делано засмеялась и опять вздрогнула. – Надеюсь, вам не приснятся кошмары после нынешних переживаний.

– Не приснятся... – Я забрал свои вещи и вышел из машины. Линни пересела на место водителя. – В пансионе оставят для вас обед? – спросил я.

– Не думаю, – весело ответила она. – Наверно, там будут булочки и молоко, как обычно.

– Не согласитесь пообедать со мной? – спросил я и быстро добавил, увидев, как развитая воспитанием подозрительность мелькнула в ее глазах: – Конечно, не у меня в квартире. Я имел в виду ресторан.

– Мне нужно благодарить мать за чудовищные предрассудки, которыми полна моя голова, – неожиданно взорвалась она. – Я и правда очень хочу есть и не вижу причины, почему мне нельзя поужинать у вас в квартире, если у вас есть какая-нибудь еда. – Линни решительно вышла из машины, заперла ее и встала рядом со мной на тротуаре.

– Должны быть консервы, – задумчиво пробормотал я. – Подождите секунду, я взгляну на черный ход.

– На черный ход?

– Нет ли грабителей, – объяснил я. Но когда я осмотрел площадку и нижнюю ступеньку пожарной лестницы, как всегда посыпанную специальным порошком, то убедился, что за весь день по ней никто не поднимался.

Линни так же легко, как и в первый раз, взобралась на четвертый этаж. Проверив хорошо спрятанную полоску белой бумаги, я убедился, что никто не открывал дверь в квартиру после того, как я запер ее утром. Тогда я всунул ключ в замок, и мы вошли.

Зеленый пластмассовый абажур в гостиной подчеркивал убогость маленькой комнаты и неожиданно превращал мягкие сумерки за окном в темную беспросветную ночь. Дома напротив выглядели, как в зимний вечер. «Не так уж много хлопот, – подумал я, – купить завтра утром красный абажур. Может, он и мысли окрасит в розовый цвет».

– Садитесь, – пригласил я. – Вам не холодно? Включите, если хотите, электрический камин. Я пойду переоденусь, а потом мы решим, не отправиться ли нам в ресторан.

Линни кивнула, но взяла дело в свои руки. Когда я вышел из спальни, она уже обследовала буфет и нашла пакет супа, яйца и анчоусы.

– Суп и анчоусы с яичницей, – объявила она.

– Если вам действительно это нравится, – с сомнением протянул я.

– Могу приготовить что-нибудь еще.

– Прекрасно, а я сварю кофе, – засмеялся я.

Она разыскала еще и шпик, и в яичнице мелькали подгоревшие кубики сала, которые прекрасно гармонировали с пережаренными тостами и коричневыми полосками анчоусов, а блюдо в целом было слегка переперчено.

– Никто, – вздохнула она, – не женится на мне ради моих кулинарных способностей.

Были десятки других оснований, по которым через год-два она будет отбиваться от поклонников, валяющихся у ее ног: красивая фигура, изящная шея, нежная кожа, вид недотроги, отзывчивость. Никому бы и в голову не пришло поинтересоваться, умеет ли она жарить яичницу. Но она была еще не уверена в себе, и говорить ей все это сейчас мне не следовало.

– Когда вам исполнилось семнадцать? – спросил я.

– Неделю назад.

– Вам не понадобилось много времени, чтобы сдать экзамен по вождению.

– Я умею водить машину с восьми лет. И Питер тоже. Мне только пришлось дожидаться семнадцати лет, чтобы получить лицензию. – Она доела яичницу и положила две чайные ложки сахара в кофе. – Я так проголодалась. Даже смешно.

– После ленча прошло много времени.

– Очень много времени... – Она вдруг посмотрела прямо мне в лицо, хотя до сих пор старательно избегала моего взгляда, и с ошеломляющей невинностью сказала: – Я так счастлива, что вы живы.

Я вздрогнул и постарался засмеяться.

– Я так счастлив, что жив Дэйв Теллер.

– Счастье, что вы оба живы, – проговорила Линни. – Это была самая страшная минута в моей жизни, когда вы не вынырнули.

Ребенок, которого еще не коснулась трагедия. Какая жалость, что мир так жесток! Когда-нибудь он возьмет ее за горло и вывернет наизнанку. Этого еще никто не смог избежать, и то, что до семнадцати лет это ее не коснулось, было просто везением.

Мы допили кофе, и Линни настояла, что сама помоет посуду. Но когда она повесила чайное полотенце, я заметил, что предупреждения матери снова сковали ее. Линни стояла посреди гостиной и, случайно взглянув на меня, быстро отвела глаза. От неловкости она разнервничалась, и все ее движения будто звенели, как натянутая струна.

– Почему вы не повесите какие-нибудь картины? – спросила она.

– Там есть кое-что. – Я показал на сундук в углу. – Но они мне не очень нравятся. Вернее, не так нравятся, чтобы возиться и вешать их на стены... Знаете, сейчас уже больше десяти. Лучше я отвезу вас в пансион, а то его еще закроют, и вы останетесь на улице.

– Ой, да! – воскликнула она с облегчением и, услышав собственный голос, в смущении пробормотала: – Я хотела сказать... Я не знала, не сочтете ли вы невежливостью, если я уйду сразу после того, как мы поели.

– Ваша мать совершенно права, когда внушает вам, что надо быть осторожной, – небрежно проговорил я. – Красная Шапочка не умеет отличать волка от своей бабушки, и нельзя быть уверенным, что дровосек появится вовремя.

Сдержанность растаяла, словно туман.

– Вы говорите такие необыкновенные вещи, будто умеете читать мои мысли, – призналась она.

– Умею, – улыбнулся я. – Пожалуй, вам лучше надеть жакет, на улице холодно.

– Хорошо. – Линни достала из сумки коричневый вязаный жакет и надела его. Я нагнулся, чтобы поднять белый платок, выпавший из сумки, и протянул ей.

– Спасибо. – Она кинула взгляд на платок. – Питер нашел его в плоскодонке.

– В плоскодонке?

– Он завалился между двумя лавками. Питер отдал его мне, потому что посчитал слишком маленьким для себя, слишком дамским.

– А еще что-нибудь он нашел?

– По-моему, нет... Ведь это нельзя назвать воровством, если мы просто подобрали ее платок? Я бы отдала ей платок, если бы она вернулась. Но когда Питер нашел его, их уже не было.

– Нет, это не воровство, – успокоил я Линни, хотя юрист мог бы усомниться в правильности такой классификации ее поступка. – Разрешите мне взглянуть на него?

– Конечно.

Она протянула мне платок. Я развернул белый квадрат тонкой прозрачной ткани. В уголке темнел стилизованный рисунок медведя в плоской соломенной панаме.

– Это какой-то персонаж Уолта Диснея? – спросил я.

– Это медведь Йоги, – удивилась она моему невежеству.

– Кто такой медведь Йоги?

– Неужели вы не знаете? Невероятно! Медведь Йоги – персонаж мультфильмов. Как кот Топ, атомный муравей и Флинтстоуны.

– Я видел фильмы с Флинтстоунами, – сказал я.

– Те же люди делают и медведя Йоги. Он такой же, как и другие персонажи.

– Вы не против, если я день-два подержу этот платок у себя?

– Конечно, если хотите, – удивилась она. – Но он наверняка не имеет никакой ценности.

Внизу на улице я сказал, что могу довести свою работу до конца и доставить ее в пансион.

– Честно, сейчас со мной все в порядке, – запротестовала она. – Вам вовсе не надо ехать.

– Нет, надо. Ваш отец просил меня присмотреть за вами, и я должен видеть, как вы благополучно войдете в дверь.

Она вскинула брови и с комическим испугом посмотрела на меня, но послушно обошла машину и села на сиденье для пассажира. Я включил мотор и фары, и мы тронулись в сторону Кенсингтона.

– Вы всегда выполняете все, что говорит папа? – улыбаясь, спросила Линни.

Теперь она чувствовала себя намного увереннее.

– Да, когда хочу.

– Но ведь «да» и «когда хочу» противоречат друг другу.

– Правильно.

– Ладно, тогда скажите мне, чем вы конкретно занимаетесь? Что вообще делают на государственной службе?

– Я беседую с людьми.

– С какими?

– С теми, кто хочет работать в правительственных департаментах.

– Что-то вроде инспектора по кадрам?

– Вроде.

– Ну и мокреть!

– Что ж, иногда и солнце светит.

– Вы моментально реагируете. Мы только вчера придумали говорить «мокреть».

– Очень полезное слово.

– Да, мы тоже так подумали. Годится на все случаи.

– К примеру, мокрый ухажер.

– Правда. – Линни засмеялась. – Ужасная мокреть иметь мокрого ухажера. Пансион внизу, вон там, – показала она, – но нам придется объехать вокруг и найти место, где оставить машину на ночь.

Ближайшее пустое пространство оказалось в доброй четверти мили от пансиона, и я пошел ее провожать.

– Вам вовсе не обязательно... – начала она, но потом засмеялась. – Хорошо, можете не говорить «папа сказал».

– Не буду, – согласился я.

Линни фыркнула, но покорно пошла рядом со мной. У массивной, хорошо освещенной двери пансиона она остановилась, переступая с ноги на ногу. По неуверенному, озабоченному лицу Линни я без слов прочел, что ее мучает: она не знала, как попрощаться со мной. Я не так стар, чтобы чмокнуть меня в щеку, как дядю, и не так молод, чтобы небрежно помахать рукой, как сверстнику. Я работаю у ее отца, но не его служащий. Живу один, выгляжу респектабельно, ни о чем не спрашиваю – я не подходил ни под одну категорию людей, с которой она до сих пор имела дело.

Я протянул руку и улыбнулся:

– Спокойной ночи, Линни.

Ее рукопожатие было коротким и теплым.

– Спокойной ночи... – Возникла пауза, пока она решала, как же назвать меня. Последнее слово звучало почти как выдох: – Джин.

Линни повернулась на одной ноге и двумя прыжками одолела лестницу, потом оглянулась и, закрывая дверь, помахала мне рукой.

«Маленькая Линни, – подумал я, подзывая проезжавшее такси. – Маленькая Линни в самом начале пути». Осознанно или неосознанно, но эта прелестная юная женщина словно говорила: «Обрати на меня внимание». И нет смысла притворяться, будто она не вызвала во мне жажды. Хотя она была совершенно не той женщиной, которая стала бы оазисом в моей пустынной жизни. Но если я чему-то научился за свои тридцать восемь лет, так это тому, с кем не надо спешить в постель.

И, что еще тоскливее, как этого избежать.

Глава 4

Офисы страховой компании «Жизненная поддержка» занимали шестой этаж современного здания на Тридцать третьей улице. На пятом и седьмом этажах по клетушкам, обитым пластиком, они распихали компьютеры и электрические пишущие машинки. Я сидел в кожаном кресле глубиной три дюйма и восхищался мастерством дизайнеров этой мебели. По-моему, мебельщики в Штатах превзошли всех других умельцев: ни в какой другой стране мира невозможно просидеть несколько часов на одном и том же сиденье, не почувствовав боли в пояснице.

В тишине и прохладе я ждал уже сорок минут. Вполне достаточно, чтобы понять: растения в горшках, стоявших вдоль низкой перегородки, разделявшей сорокафутовый квадратный холл на пять маленьких секций, тоже сделаны из пластика. Вполне достаточно, чтобы восхититься обитыми сосновой доской стенами, ковром, в котором нога утопала по щиколотку, скрытыми в низком потолке светильниками. В каждой секции стояли большой стол и два мягких кресла, одно за столом, другое перед ним. Во всех пяти секциях кресла были заняты. Каждую секцию разделял пополам еще один стол, поменьше – для секретаря, который вел протокол, сидя спиной к боссу, чтобы не нарушать интимность беседы. Перед пятью секретарями стояли пять длинных черных кожаных скамеек для ожидавших приема.

Я ждал. Передо мной еще должны были принять какого-то высокого мрачного джентльмена.

– Мы очень сожалеем, что вам приходится ждать, – извинилась секретарь, – но расписание было составлено очень плотно еще до того, как мы получили телеграмму от мистера Теллера. Вы подождете?

Почему бы нет? Ведь у меня в запасе три недели.

С потолка лился мягкий свет, сладкая музыка сочилась из стен, будто сироп. Благодаря этой музыке и акустическому расчету при строительстве здания консультации, которые шли за пятью большими столами, были абсолютно не слышны ждавшим на скамьях. Но в то же время у клиентов возникала приятная иллюзия, что они не брошены один на один со своими невзгодами. Все были равны в глазах клерков страховой компании. Но каждый клиент чувствовал себя немножко более равным, чем другие.

Простившись с Линни, я всю ночь не спал, но не по ее вине. Во мне шла давняя дурацкая борьба между жаждой забвения и убеждением, что смириться было бы неверно в принципе, все равно что признать свое поражение. Я никогда не умел принимать поражения. От перспективы искать лошадь Дэйва Теллера энтузиазм горел во мне не ярче, чем мокрая угольная пыль, но и нация едва ли погибнет, если я покину службу.

Кэролайн... При мысли о ней кровь бросилась мне в голову. Кэролайн, на которой я бы женился, если бы ее муж дал развод.

Кэролайн оставила его и стала жить со мной, но ее постоянно мучило чувство вины. Жизнь превратилась в кошмар. Будничный ежедневный кошмар. Шесть изматывающих лет – даст он развод, не даст развода – подточили ее нежную страсть, и в конце концов он развода не дал. Но и не получил ее. Через год после суда Кэролайн оставила меня и уехала в Найроби работать в больнице сестрой, вспомнив медицину, которой занималась до замужества. Время от времени мы обменивались письмами, в которых даже не заикались о возможности снова жить вместе.

Острая боль разлуки постепенно притупилась, и я больше не чувствовал ее каждую минуту. Но после все более долгих интервалов боль возвращалась, и тогда я вспоминал Кэролайн, какой она была в начале нашего знакомства, и желание становилось почти невыносимым. Не составило бы труда найти других девушек: одну, чтобы поговорить, с другой поработать, с третьей лечь в постель. Но такой, чтобы обладала всеми качествами сразу, не находилось. Такой была Кэролайн. В последний год мое одиночество не рассеялось, а еще более мучило меня. Работа по самой своей природе отдаляла меня от людей. Дома меня никто не ждал, никто за меня не беспокоился, никто не разделял мои заботы. Бесполезность и пустота существования глубоко укоренились, и, казалось, ничто не ждет меня впереди, кроме этой пустоты, которую я и теперь уже находил невыносимой.

Клиент за большим столом встал, пожал руку консультанту и ушел. Секретарь пригласила мужчину, который был записан следующим. Я продолжал ждать. Без нетерпения. Привык ждать.

Утреннее обследование плоскодонки ничего не дало, кроме десятка полусмазанных отпечатков пальцев разных людей. Самые четкие отпечатки принадлежали Питеру. Платок с медведем Йоги теперь переходил из рук в руки: его изучали владельцы фабрик. Мы, почти не надеясь, ждали, что вдруг кто-нибудь вспомнит и скажет, где он был продан. В три часа дня британского летнего времени суперлайнер взлетел с аэродрома Хитроу и в три десять приземлился на аэродроме Кеннеди. Страховая компания «Жизненная поддержка» закрывалась в шесть, в моем распоряжении оставалось еще полчаса. В узких ущельях улиц жара поднялась еще на один градус, и теперь, по-моему, вода бы закипела в луже, если бы где-нибудь осталась невысохшая лужа. Так что спешить мне было некуда.

Подошла моя очередь сесть за большой стол. Высокий мужчина встал и протянул мне сухую вялую ладонь, сопроводив свой жест искренней улыбкой профессионала в страховом деле. Усадив меня в глубокое удобное кресло, он сел напротив и взял телеграмму, незаметно подсунутую ему секретарем. Полированная деревянная пластинка стояла посередине стола, и на ней аккуратными золотыми буквами сообщалась полезная информация: «Пол М. Зейссен».

– Мы получили телеграмму от мистера Теллера, – сказал он. Легкое, почти незаметное неодобрение в голосе.

Я кивнул, потому что сам послал ее.

– Расследователи нашей компании очень опытны. – Ему не понравился мой приезд, но он не хотел потерять такого клиента, как Теллер, поэтому старался быть вежливым.

Я решил сгладить его недовольство, больше по привычке, чем с какой-нибудь целью.

– О, конечно. Пожалуйста, воспринимайте меня просто как вспомогательную силу. Мистер Теллер уговорил меня поехать, потому что он, к несчастью, сломал ногу и пролежит в больнице несколько недель. Он поддался порыву и послал меня как друга... вроде как представлять его. Только посмотреть, не могу ли я что-нибудь сделать. Нет и малейшего намека на его недовольство вашей фирмой. – Я вежливо помолчал. – Если он кого и критикует, так это полицию.

Улыбка Пола М. Зейссена стала на сотую долю градуса теплее, но он не поднялся бы до столь высокого ранга в своей профессии, если бы не отметал половину сказанного как заведомую ложь. Мне это вполне подходило. Половина того, что я сказал, было правдой. Или, вернее, полуправдой.

– Мистер Теллер, разумеется, понимает, что мы сами заинтересованы в поисках лошади? – продолжал он.

– Разумеется, – согласился я. – Мистер Теллер также очень надеется на успех ваших поисков, потому что лошадь незаменима. Безусловно, он предпочел бы возвращение жеребца любой страховой премии.

– Полуторамиллионной премии, – благоговейно сказал Зейссен.

– Живой он стоит больше, – заметил я.

Чиновник впервые взглянул на меня с любопытством. Проглотив оскорбленную гордость за престиж фирмы, он понял, что они ничего не теряют, позволив мне подключиться к поискам.

– Дело Крисэйлиса поручено одному из наших лучших сотрудников, Уолту Пренселе, – объяснил Зейссен. – Он представит вам всю картину. Я послал ему распоряжение с копией телеграммы, так что он знает о вашем приезде. – Зейссен нажал кнопку на внутреннем телефоне. – Уолт? Мистер Хоукинс из Англии уже здесь. Могу ли я предложить ему сейчас подняться к вам?

Вежливый вопрос, как это часто бывает в американском деловом мире, был равносилен приказу. Естественно, ответ оказался утвердительным. Зейссен снова нажал кнопку и встал.

– Кабинет Уолта этажом выше, номер сорок семь. Любой покажет вам. Вы хотите подняться к нему прямо сейчас?

Именно этого я и хотел.

В кабинете номер сорок семь, как мне казалось, меня должны были встретить в штыки, хотя и подчеркнуто любезно, как этажом ниже. Но я ошибся, потому что Уолт хорошо поработал над этим делом, в чем я сначала не был уверен. Он приветствовал меня с деловой небрежностью, пожал руку и указал на соседний стул, потом сел сам, и все это за пять секунд, без сучка без задоринки. Он был примерно моего возраста, но чуть меньше ростом и гораздо толще. Сильные квадратные ладони с ногтями, так коротко остриженными, что, казалось, подушечки пальцев нависают над ними. Его предки явно жили в Центральной Европе, об этом свидетельствовали высокие скулы и строение головы, увенчанной густыми, вьющимися, русыми с проседью волосами. В глубоко посаженных карих глазах, как и у его шефа, навсегда застыло выражение недоверия ко всему на свете. Но Уолту почти не удавалось его скрыть.

– Итак, Джин, – в голосе ни враждебности, ни особого дружелюбия, – вы проделали долгий путь.

– Идея Дэйва Теллера, Уолт, – равнодушно ответил я.

– Искать лошадей... Вы специалист в этом деле? – Тон формальный, равнодушный.

– Практически нет. А вы?

– Если вы хотите сказать, – его ноздри раздулись, – что это именно я не нашел тех двух жеребцов, пропавших раньше, то это был не я.

Я улыбнулся, но в ответ улыбки не получил.

– Три года назад «Жизненная поддержка» заплатила за Оликса один миллион шестьсот сорок три тысячи семьсот двадцать девять долларов. Цент в цент. Первая из пропавших лошадей, Шоумен, была застрахована в другой компании.

– Лошади просто убежали? – поинтересовался я. – Или их увели?

Он потер большим пальцем левой руки коротко остриженные ногти на правой руке. Тогда я увидел этот жест впервые, но потом наблюдал его сотни раз.

– Теперь, после того как вы приехали, – увели. Раньше я не был в этом уверен.

– Официально я в отпуске, – запротестовал я. – И приехал только потому, что Теллер попросил меня. Не следует придавать этому большое значение.

Он окинул меня ироническим взглядом.

– Я проверил вас. – Он посмотрел на копию телеграммы, лежавшую на столе. – Мне хотелось знать, что за английский надоеда решил сунуть нос в чужие дела.

Я промолчал, а он причмокнул губами, выразив этим одновременно понимание, оценку и смирение.

– Тайный агент, – продолжал он. – Как Теллер нашел вас?

– Как вы раскрыли меня? – вместо ответа спросил я.

– Я упомянул ваше имя в двух местах, – самодовольно проговорил Уолт, – в ФБР и ЦРУ, и получил позитивную реакцию в обоих. Несколько знакомых ребят дополнили информацию. Вы что-то вроде главной преграды на пути к внедрению шпионов в некоторые британские правительственные институты, такие, как биологические исследовательские лаборатории. И вы несколько раз предупреждали по этому поводу наших людей в Форт-Детрике. Они мне сказали, что противная сторона пыталась помешать вам, и пару раз довольно грубо. – Он вздохнул. – Так что наши ребята дали на вас «добро». И еще какое.

– А вы тоже даете «добро»?

– Они сказали, что вы любите действовать за сценой.

– На сцене можете играть вы.

– Лишь бы я не выглядел плохо перед «Жизненной поддержкой».

Мой решительный кивок удовлетворил его. Если мы найдем лошадь, пусть руку пожимают ему.

– Ладно, обо мне поговорили, теперь перейдем к Крисэйлису. Расскажите, как он пропал? – попросил я.

Уолт посмотрел на часы и сверил их с электронными часами на стене. В маленьком, без окон, похожем на коробку кабинете единственная стеклянная панель выходила в коридор. И хотя здесь было прохладно и удобно, обстановка не располагала к внеслужебному разговору.

– Пять минут седьмого, – сказал Уолт. – У вас назначены на сегодня другие встречи?

– Знаете, где есть хороший бар? – спросил я.

– Вы читаете мои мысли. – Он поднял глаза к небесам, вернее, к довольно низкому потолку. – Вверх по Бродвею в квартале отсюда есть «Дэлэни».

Мы вышли из прохлады кондиционеров на изнывавшую от зноя улицу – тридцать градусов жары и девяносто восемь процентов влажности. Через сто ярдов у меня на спине образовалось маленькое болото. Я никогда не огорчаюсь, если жарко. Нью-Йорк, обдуваемый горячим ветром, лучше Нью-Йорка, занесенного снегом. Любое место, где жарко, для меня лучше того, где холодно. Холод проникает не только в кости, он сковывает сознание, сушит волю. Если к зиме я не справлюсь со своей депрессией, поражение придет с первым снегом.

«Дэлэни» выставил столы на тротуар и обслуживал участников какой-то деловой конференции. На лацканах одинаковых пиджаков висел обязательный картонный прямоугольник с фамилией. Любезные улыбки скрывали озабоченность. Эти люди занимали все столики от тротуара до прохладной темной глубины бара. Полностью поглощенные своими проблемами, они ничего и никого не замечали. Места нам не нашлось.

– Вы хотите позвонить в отель, заказать номер? – спросил Уолт. – Где вы остановились?

– В «Билтморе».

Уолт вскинул брови.

– Теллер платит, – пояснил я. – У него там счет.

– Что вы для него сделали? Спасли ему жизнь?

– Шесть раз, – парировал я.

– Он, наверное, серьезно думает, что вы поможете вернуть ему лошадь, – задумчиво протянул Уолт.

– Мы, – поправил я его.

– Нет. Вы. Этот жеребец не оставил следов. Я искал.

Водитель такси, цветной парень в рубашке с засученными рукавами, отвез нас в отель. Горячий воздух с пылью всякий раз влетал в окно, когда мы набирали скорость. Под палящим солнцем пешеходы разбредались по домам, и ветер гонял по мостовой больше мусора, чем обычно.

– Грязный город, – фыркнул Уолт, глядя на улицы. – Хочу в Чикаго.

– Слишком холодно, – машинально пробормотал я. – Красиво, но холодно. Такой пронизывающий ветер с озера.

– Ребята, вы из Чикаго? – спросил водитель. – Я родился там, в Луп.

Уолт заговорил с ним о Чикаго, а я погрузился в полусонное состояние, выбросив из головы и водителя, и Уолта, и Дэйва Теллера, и Кэролайн, и вообще всех на свете. В «Билтморе» мы поднялись ко мне в номер, я позвонил и заказал бутылку виски, лед и тоник. Уолт ослабил галстук и сделал оценивающий глоток.

– У вас сонный вид, – заметил он.

– Мое естественное состояние.

– По-моему, в Англии уже полночь.

– По-моему, тоже.

Мы занялись своими бокалами, и наступило молчание. Потом Уолт устроился поудобнее в кожаном кресле и спросил:

– Так вы хотите знать, как пропала эта проклятая лошадь?

– Конечно. – Скука, прозвучавшая в моем голосе, удивила даже меня.

Уолт уставился на меня сначала недоумевающе, потом задумчиво, но, когда он заговорил, его тон стал строгим и деловым:

– Крисэйлиса приняли на аэродроме Кеннеди, поместили в фургон для лошадей и повезли в Лексингтон, штат Кентукки. До этого он провел обязательные двадцать четыре часа в иммиграционном карантине. В аэропорту есть специальные конюшни, там находилось еще шесть лошадей, прилетевших тем же рейсом. Все шло нормально. Так вот, Крисэйлиса и четырех других скакунов погрузили в фургон, который направился на запад от Нью-Йорка к главному шоссе Пенсильвании.

– Время? – спросил я.

– Выехали в четыре дня в понедельник. В прошлый понедельник. Сегодня ровно неделя с тех пор. Предполагалось, что фургон прибудет в Лексингтон во второй половине дня во вторник. Расстояние – семьсот миль.

– Остановки?

– Ага, остановки. Тут-то все и началось. – Уолт вертел бокал в руках, и лед со звоном стукался о стенки. – Первую остановку, чтобы пообедать, они сделали в Оллентауне, примерно восемьдесят пять миль от Нью-Йорка. Лошадей сопровождали четыре человека: два водителя и два конюха. Конюхи рассердились на водителей, потому что те дали им слишком мало времени на обед. И они поругались.

– Все четверо так говорят?

– Ага. Я беседовал со всеми четверыми по очереди. Каждый пытается оправдать себя и переложить вину на других. Конюхи не доели обед, и фургон проехал миль двести до Бедфорда, где остановился на ночь. Но обида не прошла, и там они подрались. У Питтсбурга они свернули на юг и выехали на федеральное шоссе номер семьдесят, а у Занзвилла, на юго-западной развилке, свернули к Цинциннати. Через пятьдесят миль они опять повернули на юг, чтобы пересечь реку Огайо уже в штате Кентукки. Потом, минуя Париж, им предстояло направиться в Лексингтон.

– Мне нужно посмотреть их маршрут на карте, – сказал я.

Уолт кивнул.

– От Занзвилла до Парижа они ехали по второстепенным дорогам, – продолжал он. – Так? В штате Огайо фургон был ограблен, а потом найден в штате Кентукки, что вызвало споры между чиновниками двух штатов.

– Ограблен? Впервые слышу!

– Фургон ограбили по ошибке, приняв за машину с вином, которая ехала за ними милях в двадцати. Оба фургона выглядели одинаково: тот же цвет, размер и никаких заметных опознавательных знаков.

– Как это случилось?

– Утром во вторник водители и конюхи отправились завтракать одновременно, хотя и в разных концах стойки бара. Они оставили лошадей без охраны на пятнадцать минут, и за это время кто-то угнал фургон.

– Разумеется, водители заперли машину и взяли с собой ключи?

– Разумеется. Но работали специалисты: прямой контакт через проволоку от аккумулятора к стартеру.

– И что дальше?

– Обнаружив, что фургон угнали, водители сразу позвонили в полицию. И только в среду утром машину нашли вдали от дороги, среди холмов Кентукки. Но без лошадей. Наклонный трап был спущен, лошади выведены.

– Продуманное ограбление.

– Конечно. Лошади ехали непривязанными. Вся упряжь осталась в фургоне. На скакунах не было ни уздечки, ни повода, чтобы держать, когда выводишь. Ребята из Кентукки считают, что лошадей выпустили, чтобы сбить со следа. Дескать, полицейские кинутся искать жеребцов, а за это время грабители провернут свое дело.

– Диверсия сработала.

– Ага, – мрачно вздохнул Уолт. – Владельцы подняли такую бучу. Там все лошади были очень ценными, не только Крисэйлис. Но только Крисэйлис застрахован в «Жизненной поддержке».

– И всех лошадей нашли?

– Кроме Крисэйлиса. А он будто сквозь землю провалился.

– Откуда вы знаете, что грабители собирались брать машину с вином?

– Единственное, что они оставили в кабине лошадиного фургона, – обрывок бумаги. Записка, где сообщалось время ежедневных рейсов грузовика с вином.

– Отпечатки пальцев?

– Перчатки.

Уолт уже давно допил виски. Я снова наполнил его бокал, хотя сам почти засыпал.

– Что вы думаете об этом? – спросил он.

– На самом деле им нужен был только Крисэйлис, – пожал я плечами. – Записка с расписанием рейсов винного фургона – просто для отвода глаз.

– Но зачем? Как кому-то вообще пришло в голову украсть жеребца? Это ставит нас в тупик. Я не очень разбираюсь в лошадях и никогда не играю на тотализаторе. И всего пару раз занимался делами о подозрительных страховках скакунов. Но даже я знаю: имя этого жеребца приносит племенным заводам хорошие деньги. Допустим, кто-то украл Крисэйлиса. И что он будет делать дальше? Он не может предложить жеребца племзаводам, а следовательно, не получит ни цента. Или, допустим, кто-то такой сноб, что решил иметь Крисэйлиса лично для себя, как люди покупают украденные картины, зная, что никому не смогут их показать. Но картину можно спрятать в сейф, а где спрятать жеребца? Кража этой лошади не имеет смысла.

Мои взгляды не совпадали с точкой зрения Уолта, но я не стал возражать и вместо этого спросил:

– Что случилось с Оликсом?

– Я о нем знаю только из досье. Когда сегодня утром я получил дело Крисэйлиса, то посмотрел и досье Оликса. Оликс был французским конем, одним из лучших молодых производителей Европы. Девятилетним его привезли сюда, и список его побед занимает целый лист. Дэйв Теллер – глава синдиката, который его купил, поэтому Оликса застраховали у нас: мы ведем всю работу с имуществом Теллера. Жеребца благополучно доставили на племенную ферму Теллера. Во время перевозки не было никаких неожиданностей. Но Оликс прожил у Теллера только четыре дня. Потом ночью в конюшне начался пожар, всех лошадей вывели и поместили в маленький загон.

– И когда за ними пришли, их не было?

– В дальнем конце загона была сломана ограда, – кивнул Уолт, – но никто об этом не знал. Лошади, в том числе и Оликс, разбежались. Их поймали, хотя некоторые бегали на свободе несколько дней. Но Оликса и след простыл. Страховая компания нашла следы копыт в Аппалачских горах и предположила, что, вероятно, он упал и сломал спину. В конце концов пришлось выплатить страховку.

– Что известно о пожаре?

– Ничего подозрительного в тот раз не нашли. Один из наших лучших людей, обследовав все, пришел к заключению, что доказательств поджога нет. Но в то же время в конюшне так легко устроить пожар... Достаточно уронить на солому непотушенную сигарету. Огонь быстро ликвидировали, и большого ущерба он не нанес. Вопрос о керосине даже не стоял. Вся цепь событий показывала, что пламя вспыхнуло случайно.

Я чуть улыбнулся.

– А как пропал Шоумен?

– Не знаю, как он потерялся, но его нашли. Разумеется, мертвого. И, по-моему, он долго пролежал мертвым.

– Где?

– В Аппалачах. Шоумена, как и других лошадей, привезли оттуда. Но в Лексингтоне больше племенных ферм, чем где-нибудь еще в Штатах, так что фактически не имеет значения, где лошадь родилась.

– На прошлой неделе вы ездили в Лексингтон?

– Летал в среду, – Уолт кивнул, – когда миссис Теллер вызвала нас.

– Миссис Теллер?

– Ага. – Что-то неясное проскользнуло в голосе Уолта. Видимо, жена Дэйва произвела на него сильное впечатление. – Она англичанка, как и вы.

– Я поеду туда завтра, – решил я.

Уолт, казалось, хотел что-то добавить о жене Дэйва, но потом предпочел промолчать. Он посмотрел на часы, решительно отодвинул бокал и встал.

– Пора идти. Сегодня у нас годовщина свадьбы, и жена надумала что-то устроить, – объяснил Уолт.

– Передайте вашей жене мои извинения, что задержал вас.

– Ничего. Я приду вовремя. Я езжу домой с Главного вокзала, он тут совсем рядом. Без пересадки. Полчаса в поезде.

Я встал, чтобы проводить его до двери.

– Уолт, вы сможете утром полететь в Лексингтон? – спросил я. Он нерешительно посмотрел на меня, и я добавил: – Мне нет смысла исследовать все сначала. Для меня очень ценно иметь вас рядом.

– Очень рад, Джин.

Ответ прозвучал слишком вежливо, и я подумал: «К черту Уолта, к черту все на свете, включая меня, но я увяз на три недели в этой лошадиной чепухе, и если я сказал, что мы едем в Лексингтон, значит, едем». Я скрыл моментально вспыхнувшее раздражение, отвернувшись от него и открывая дверь. Впрочем, я понимал и его недовольство. Кому понравится тащиться снова в то же самое место и делать ту же работу, особенно под критическим взором навязчивого англичанина?

Уолт пожал мне руку и сказал:

– Утром я позвоню вам. – Он лучше контролировал свои чувства, чем я.

– В семь тридцать?

– Договорились. – Уолт напряг мышцы лица, чтобы изобразить улыбку, но ему не очень удалось. Он помахал рукой с толстыми короткими пальцами и не спеша побрел по коридору к лифтам.

Пообедал я в ресторане отеля. Стейк. Никогда не ешьте стейк западнее Небраски, говорят в Америке. Бык нагуливает холку в прериях, а потом его гонят на восток. Он попадает в Небраску, в кукурузный пояс, здесь его откармливают и только после того, как он наберет вес, забивают. В Нью-Йорке стейки превосходные, но не думаю, что быков пригоняют через туннель в Нью-Джерси. Перевозки животных на большие расстояния требуют больших хлопот... Оликса и Крисэйлиса тоже перевозили на большие расстояния.

Нельзя ехать верхом на жеребце по шоссе. Проведя много лет на племенной ферме, жеребцы не любят ходить под седлом, даже если раньше они терпеливо сносили всадника.

Ночные клубы так же привлекали меня, как дождливый понедельник в Манчестере. Меня охватила такая апатия, что я даже не стал смотреть, какие развлечения предлагают вечерние газеты, а сразу поднялся в номер и лег спать, чтобы нагнать часы потерянного сна. Я со злостью проснулся в два часа ночи, смертельно усталый. Сна не было ни в одном глазу.

Пистолет я по привычке держал под подушкой.

Еще одна бесконечная ночь.

Глава 5

Утром мы вылетели в Лексингтон. Набрякшие веки Уолта говорили, что годовщину они отпраздновали как надо. А мне будто насыпали в глаза песку. Два водителя лошадиного фургона, с которыми мы по телефону договорились о встрече, ждали нас в холле мотеля недалеко от центра города. В нем Уолт останавливался неделю назад. Он заказал нам два номера, и мы повели водителей к нему. Комната была на милю короче, чем в «Билтморе», зато душная и пахнувшая дезинфекцией.

Уолт, едва войдя, включил кондиционер и пообещал после беседы пиво. Водители приготовились к обороне, им вовсе не хотелось снова подвергаться мучительному допросу. Без сомнения, они больше никогда не оставят лошадей без присмотра, хотя очень похоже, что потеряют работу. Беседа ничего не добавила к тому, что Уолт уже сообщил мне раньше.

– Вы хорошо знаете друг друга? – спросил я.

Худой, похожий на птицу водитель ответил, что да, они знакомы давно.

– И конюхов тоже хорошо знаете? Они давно знакомы друг с другом?

– Видели их в городе, – ответил толстый. – Лентяи, черт бы их побрал.

– Один из них приехал с фермы Мидуэй, – добавил похожий на птицу. Мидуэй была фермой Дэйва Теллера. – Он приехал специально за Крисэйлисом. Он во всем виноват.

– Те парни знали друг друга до поездки?

– Конечно, – буркнул толстый. – Судя по их разговорам, они всю жизнь возле лошадей.

Уолт недовольно фыркнул и кивнул. Он проверял все сведения водителей и конюхов. Обычная рутина.

– Я хочу, – сказал я водителям, – чтобы вы составили список всех легковушек и грузовиков, которые вы видели на дороге и запомнили. На всем пути от аэропорта до того места, где пропали лошади.

Они недоверчиво смотрели на меня, будто я спятил.

– Послушайте, – пришлось мне объяснять, – на шоссе и развилках вы часто видите одни и те же машины снова и снова. Одна обгоняет вас. А на следующей остановке вы замечаете ее снова. Потом вы отъезжаете первыми, и уже в дороге та машина опять обходит вас. Затем вы останавливаетесь, допустим, на обед и видите эту же машину. Вы подъезжаете к развилке, а там стоит та же машина. Бывает так?

Они оба кивнули.

– Так, может быть, вы помните некоторые легковушки и грузовики, которые попадались вам по дороге, особенно те, которые вы видели и в первый, и во второй день?

Оба водители вытаращили на меня глаза. Потом толстый сказал:

– Это невозможно. Прошла неделя.

– Знаю. Но все же попытайтесь. Подумайте. Обсудите между собой, что вы можете вспомнить. Потом напишите и оставьте список здесь сегодня вечером.

Я достал бумажник и протянул каждому по двадцать долларов. Они охотно приняли деньги и пообещали постараться.

– Но ничего не придумывайте, – добавил я. – Я лучше заплачу за отсутствие информации, чем за придуманную чепуху.

Водители кивнули и ушли. Пиво ждало их после возвращения со списком.

– Что вы хотите найти? – с любопытством спросил Уолт.

– Второй лошадиный фургон.

Уолт немного подумал.

– Второй фургон мог ждать грабителей там, где нашли брошенный фургон. Им вовсе не обязательно было маячить на шоссе, где их могли заметить.

– Не думаю, что они заранее могли знать, где удастся совершить ограбление. Ведь им не было известно, где водители остановятся, чтобы поесть. И зачем им назначать встречу в Кентукки? Это опасно. Может появиться возможность угнать фургон и раньше, допустим, недалеко от Уиллинга.

– Да, конечно, им не хотелось долго ехать с таким горячим грузом, – согласился Уолт. – Фактически они отъехали в этом фургоне на двадцать пять миль и выбирали главным образом пустынные дороги. Они направились прямо к холмам, зная, что потребуется много времени, чтобы найти брошенный там фургон.

– Какие-нибудь следы?

– Никаких следов от шин, вообще ничего. Ближайшая дорога, сухая и пыльная в это время года, покрыта гравием. Мы нашли следы грузовика на шоссе, идущем за холмами, но на самой дороге ничего. Каждая машина поднимает облако пыли, и, оседая, пыль засыпает следы предыдущего транспорта.

– Следы копыт? – пробурчал я.

– Десятки. Во всех направлениях.

– С холмов на дорогу, посыпанную гравием?

– Невозможно определить. – Он решительно покачал головой. – Даже на холме не осталось следов шин фургона. Но мы взяли множество образцов почвы на случай, если потом пригодится.

– Вы сделали все возможное, – заявил я.

– Полтора миллиона, – улыбка чуть сверкнула в глазах, – очень большие деньги.

* * *

О том, что ферма Мидуэй процветает, можно было догадаться с первого взгляда. Я вошел. Один. Уолт пожаловался на разыгравшуюся мигрень.

Средних лет венгерка открыла дверь и на отрывистом английском спросила, по какому я делу. Благодаря долгой практике я тотчас определил ее акцент и на ее родном языке, что было проще, объяснил, кто я. Она сообщила хозяйке и провела меня в гостиную.

Жена Дэйва стояла в центре зеленого ковра размером в четверть акра, окруженная зелеными стенами и белой мебелью с красной обивкой. Она щелкнула по моей визитке большим пальцем и проговорила:

– Вы тот человек, который выудил Дэйва из реки.

– Да, – удивленно подтвердил я.

– Он звонил вчера и сказал, что я могу полностью доверять вам.

Стройная, тонкокостная женщина с круглой, твердой попкой, какая всегда бывает у тех, кто ездит верхом с детства. Нежный овал лица с немного квадратной челюстью, тонкий нос, широко расставленные блестящие глаза, русые с проседью вьющиеся волосы. Чтобы определить, употребляет ли она косметику, мне надо было подойти поближе. А так похоже, что все краски естественные. Решительность и уверенность сквозили в каждом ее движении, и по ее тону я понял, что прислушиваться к словам мужа отнюдь не в ее привычке.

– Садитесь. – Она показала на стул. – Выпьете? – Это в два часа дня по жаре! – Виски? – Жена Дэйва, не дожидаясь ответа, сама приняла решение, выбор гостя ее мало интересовал.

Я наблюдал, как она налила на кубики льда в высокие тонкостенные бокалы бледно-золотистую жидкость, как капнула туда воду и потом протянула мне бокал изящной загорелой рукой. Тяжелый золотой браслет позвякивал вокруг запястья, и в ноздри мне ударил запах французских духов.

Я попробовал виски. «Хедж энд Батлерс Ройял», решил я. Тонкий и легкий вкус свойствен именно этому сорту. Аромат от одного глотка еще долго держался на языке.

– Эва сказала, что вы говорите по-венгерски. – Жена Дэйва взяла свой бокал и сделала мужской глоток.

– Да.

– На нее это произвело впечатление.

– Я приехал по делу Крисэйлиса... – начал я.

– Вы говорите и на других языках? – Произношение скорее американское, чем английское. Отрывистый тон и несколько заплетающийся язык открыли мне, что это не первый бокал виски. Но по ее лицу ничего не было заметно.

– На немецком. – Я состроил светскую улыбку.

Метод, по которому я учил языки, состоял в том, что неделя давалась на поверхностное знание, три месяца – на беглую речь и два года – на достижение такого уровня, при котором, когда слышишь перевод на совершенный английский, узнаешь особенности речи и ход мысли на языке, с которого сделан перевод. Этим я занимался семь лет, начиная с двадцати. Так в меня вбили немецкий, венгерский и пять славянских языков, от русского и чешского до сербохорватского. Ни один из них не годился для поиска жеребцов, и вообще интерес к этим языкам вышел из моды. Новые агенты учат суахили, арабский и китайский.

– И, наверно, французский, – продолжала она.

– Немного, – согласился я.

– Надеюсь, достаточно для жизненных потребностей. – Выражение лица и тон, каким она подчеркнула слово «потребностей», не оставляли сомнений, что она не имела в виду пищу и напитки.

– Абсолютно, – подтвердил я, принимая ее понимание.

Она засмеялась. Смех грубый, ничего общего с хрупкой, изящной дамой.

– Крисэйлис настоящее мучение, – заявила она. – Я бы его вообще не выбрала. У этого жеребца плохая наследственность, такая же хилая, как то, что осталось в штанах у старика, и он передает это свойство по наследству. Они все так делают. Мот выиграл дерби потому, что был ужасно плохой год. И если бы кто-то обошел его на половине дистанции, он бы сник, как мокрая простыня. – Она сделала большой глоток. – Знаете главную правду об этих чертовых лошадях?

– Ну и что это за главная правда о чертовых лошадях?

Она ошеломленно посмотрела мне в глаза, потом недоверчиво засмеялась.

– Так вот, главная правда о лошадях заключается в том, что они превращают мужчин в дураков.

Я невольно улыбнулся, меня забавлял контраст между грубостью ее мыслей и языка и изящной внешностью.

– Я собираюсь поплавать, – неожиданно сообщила она. – Возьмите с собой бокал.

Жена Дэйва снова налила себе виски и, не оглядываясь, пересекла зеленый ковер, отодвинула стеклянную дверь и сетку от насекомых и пошла по мощеной террасе к зеленой лужайке. Вздохнув, я встал и последовал за ней. Трава была густой и упругой, совсем непохожей на английский стриженый газон.

Она остановилась у бассейна в форме почки, расстегнула застежку желтого платья, и оно упало к ее ногам. Она осталась в купальнике, показав стройное и хорошо ухоженное, но немолодое тело. Ближе к пятидесяти, решил я.

Жена Дэйва соскользнула в воду и легла на спину, а я наблюдал, как солнце отражается на водной ряби над ее коричневым животом.

– Спускайтесь ко мне, – почти приказала она. – В раздевалке много купальных костюмов.

Я улыбнулся, покачал головой и сел на один из мягких плетеных стульев, окружавших бассейн. Она не спешила, плескалась, плавала и била ладонями по воде. Солнце припекало, но не так, как в городе. Я снял куртку и чувствовал, как горячие лучи поджаривают кожу сквозь тонкую белую рубашку. Мир и покой обволакивали меня. Мне не хотелось, чтобы она торопилась присоединиться ко мне, но она вскоре вышла из воды, капли блестели на ее теле, натертом маслом для загара.

– Вы едва попробовали виски. – Она обвиняюще смотрела на меня. – Уверена, что вы не из тех хиляков, которые пьянеют от глотка виски. – Она подняла свой бокал и доказала, что она уж, во всяком случае, к таковым не принадлежит.

– Крисэйлис... – начал я.

– Вы ездите верхом? – немедленно перебила она.

– Умею, но не езжу.

– Почему?

– Нет коня и нет царства, чтобы отдать за него половину.

– Пейте виски, – улыбнулась она.

– Понемногу допью.

– Тогда раздевайтесь и лезьте в бассейн.

Я покачал головой.

– Почему?

– Мне нравится сидеть здесь. – «И у меня много синяков, оставшихся после плавания под створом», – подумал я.

– Черт возьми, так и будете сидеть, как истукан? – Она начала раздражаться.

– Сколько человек знали, в котором часу Крисэйлиса вывезут из аэропорта Кеннеди?

– Господи, ну вы и зануда!

– Вы не хотите, чтобы лошадь нашли?

– Не хочу, – счастливым тоном ответила она. – Насколько я понимаю, нам гораздо лучше будет получить страховку.

– Ради двухсот тысяч долларов стоит играть, – согласился я. – Вы полагаете, что второго Мота из Крисэйлиса не получится?

– Дэйва не остановить, если он что-то вбил себе в голову. – Она села на край шезлонга и стала мазать лицо кремом из темно-красного тюбика. – Он собирался продать часть своей доли, если жеребца найдут. Бог знает, что теперь будет, когда он лежит в гипсе. Проклятие!

– Недели через четыре он вернется домой.

– Ну-ну. И он так сказал. – Она легла в шезлонг и закрыла глаза. – Я посоветовала ему, пусть отдохнет. Это чертовски дорого – болеть вне дома.

Прошло минут пять. Над нами пролетел самолет, оставив в небе серебристую полоску. Звук достиг нас, когда самолет уже скрылся из виду. Ни ветерка. Блестящее от масла загорелое тело женщины в желтом бикини вбирало в себя ультрафиолетовые лучи, кубики льда искрились в бокалах.

– Ради бога, разденьтесь, – пробормотала она, не открывая глаз. – Или вы такой же бело-розовый слизняк, как все англичане, которые приезжают сюда? Вы стесняетесь?

– Я лучше пойду.

– Делайте что хотите, – фыркнула она, сделав жест, который с одинаковым успехом можно было понять и как просьбу остаться, и как «до свидания».

Я встал и направился к раздевалке, красивому домику из сосновых досок, с крышей, нависавшей над входом так, что получалась затененная площадка. Внутри были две комнаты для переодевания и ванная. В прихожей на полках и в шкафу лежали яркие полотенца и разнообразные купальники и плавки. Я надел голубые плавки под цвет синяков на ногах, но остался в рубашке, взял полотенце в качестве подушки, вернулся к ней и лег на соседний шезлонг.

Она, не открывая глаз, одобрительно хмыкнула и минуты через две сказала:

– Если хотите узнать насчет Крисэйлиса, вам лучше поговорить с Сэмом Хенгельменом в Лексингтоне. Он посылал фургон. Он управляющий частной транспортной фирмы. Дэйв позвонил мне и сказал, когда прилетит самолет с лошадью. А я позвонила Сэму Хенгельмену. И он забрал ее в аэропорту.

– Кому вы еще говорили о дате прилета?

– Черт возьми, это вовсе не секрет. Я позвонила шести или семи членам синдиката, как просил Дэйв, и сообщила им, что Крисэйлис прилетает. По-моему, пол-Кентукки знало об этом.

Она вдруг села и открыла глаза.

– Какого черта, разве имеет значение, сколько человек знали о времени прибытия Крисэйлиса? Ради бога, почему вы об этом спрашиваете? Ведь грабители охотились не на него. Они просто ошиблись и захватили не тот фургон.

– А если предположить, что они получили именно то, что хотели?

– Вы что, вчера родились? Чистокровность – вот за что платят заводчики. Если Крисэйлиса нельзя использовать как производителя, он не стоит и цента. Никто не пошлет приличную кобылу к первому попавшемуся жеребцу, если его имя не внесено в племенную книгу, если у него нет родословной и соответствующих бумаг. И тем более никто не будет платить за это пятнадцать тысяч долларов.

– "Жизненная поддержка" искала доказательства мошенничества, подстроенного для получения страховки.

– Могут искать до посинения. – Она взяла бокал, сделала глоток и скривилась. – Виски такое же теплое, как и бассейн, и такое же отвратительное. Сделайте мне еще бокал, хорошо?

Она протянула мне бокал, я поднялся с шезлонга, взял и свой бокал и пошел в дом. Там я налил ей ту же порцию, что и раньше, приготовил себе другое питье и вернулся к бассейну. Лед приятно позвякивал при каждом шаге.

– Спасибо. – Она одним глотком отпила половину. – Теперь лучше.

Я стоял возле бассейна и пробовал ногой воду. Она была чертовски теплая, почти горячая.

– Что у вас с ногами? – спросила она.

– То же, что у вашего мужа, только мои не сломаны.

– А что под рубашкой?

– Солнце слишком припекает, а мне не нужны солнечные ожоги.

– Ага, бело-розовый слизняк. – Она снова легла.

Улыбаясь, я сел спиной к ней на край бассейна и болтал в воде ногами. «Надо бы уехать и сделать что-то более полезное, – подумал я, – порасспрашивать, к примеру, Сэма Хенгельмена». Но Уолт, несомненно, уже учел это и встретился с ним, потому что его мигрень кончилась, как только машина, взятая напрокат для поездки сюда, скрылась из виду. Уолт и жена Дэйва не способны найти общий язык.

– Мистер Хоукинс? – вдруг проговорила она.

– Угу.

– Чем вы зарабатываете на жизнь?

– Я государственный служащий.

– Вот этим?

Раздался резкий металлический щелчок, и от одного этого звука волосы встали дыбом у меня на затылке, будто я никогда не покидал джунгли.

– Вы умеете обращаться с этой штуковиной? – спросил я светским тоном.

– Да.

– Тогда поставьте ее на предохранитель.

Она не ответила. Я встал, повернулся и уставился в дуло собственного пистолета.

«Беспечный, потерявший нюх идиот, я это заслужил», – мелькнула у меня мысль. Слова, которыми я ругал себя, не произносят при дамах.

Она сидела, поджав под себя ноги, стиснув в руке пистолет. Рука твердая, ни малейшей дрожи. Между нами ярдов пять. Слишком большое расстояние, чтобы пытаться сделать что-нибудь.

– Хладнокровный подонок, ничего не скажешь, – процедила она.

– Вы не станете стрелять в меня, – улыбнулся я.

– Почему?

– Я не застрахован на полтора миллиона.

– Вы имеете в виду, что я... – Она вытаращила глаза. – Что я... застрелила Крисэйлиса?

– Возможно.

– Полный идиот, вот что я вам скажу.

– С позволения сказать, вы не лучше. Эта игрушка очень легко стреляет.

Она взглянула на пистолет, будто забыла о нем, и, прежде чем я успел ее остановить, бросила его на дорожку, мощенную камнем. Удар о землю неизбежно привел к выстрелу. Пламя вырвалось из дула, пуля скользнула в густой траве рядом с ее шезлонгом, в девяти дюймах от ее тела.

С секунду она не понимала, что произошло, потом вздрогнула и закрыла лицо руками. Я поднял в траве пистолет и поставил его на предохранитель, потом опустился на скамью лицом к ней.

– Игры, – произнесла она потрясенным голосом. – Что я делаю? Только играю. Бридж и гольф. Все на свете игра.

– Это тоже? – Я сунул пистолет в кобуру под мышкой и защелкнул зажим.

– Мне только хотелось заставить вас попотеть.

– Почему?

– Хороший вопрос. Это чертовски хороший вопрос. Все – игра. Жизнь – проклятая игра.

– А мы все бедные проклятые неудачники? – саркастически спросил я.

Она опустила руки и посмотрела на меня. Глаза у нее были сухие, но половина ее самоуверенности растаяла, как лед в бокале.

– Это была только игра. Я не хотела причинять вам вред.

Она думала, что говорит правду, но мне слишком хорошо знакомы шутки подсознания, когда человек сам не может объяснить, почему он что-то сделал. А ей, несомненно, хотелось уничтожить меня, наверно, за то, что я спас ее мужа, или за то, что искал ее лошадь, или за то, что она видела в моем поведении демонстрацию мужского превосходства. Она и без оружия в руках была очень неуравновешенной дамочкой.

– Дайте мне ваш бокал, – резко бросила она.

– Я принесу вам виски.

– Вашего бокала хватит, – настаивала она.

Я протянул ей бокал, она сделала глоток – у меня было сухое имбирное пиво.

– Вы всегда обманываете? – осведомилась она.

– Во всяком случае, пиво мягче, безопаснее, и от него не такое сильное похмелье.

Я принес ей новый бокал виски. Она сделала скромный глоток и поставила рядом с пустым.

– Оставайтесь к обеду. – Это было скорее небрежное предложение, чем теплое приглашение, но я ответил на ее невысказанную потребность, не обратив внимания на тон:

– Хорошо.

Она кивнула, перевернулась на живот и теперь прожаривала спину. Я лег в шезлонг, закрывая одной рукой глаза от прямых лучей солнца и размышляя о вопросах, которые она не задала. К примеру, как чувствовал себя Дэйв, когда я видел его, и серьезен ли перелом бедра.

Немного спустя она снова перешла в бассейн.

– Идемте, – позвала она меня.

Я покачал головой.

– Не будьте таким чистоплюем. Я не девица, которая падает в обморок от вида царапины. Если ноги у вас в таком виде, то и все остальное тело должно быть не лучше. Снимите эту идиотскую рубашку и немножко расслабьтесь.

Было действительно очень жарко, и прозрачная голубая вода выглядела так заманчиво. Я вздохнул, поднялся, стянул рубашку и спустился в бассейн. Тепловатая, мягкая вода расслабила напряжение в нервах и мышцах, которое я даже не сознавал, и почти час я плавал и лежал на воде. Когда наконец я выбрался на траву, миссис Теллер покрывала себя свежим слоем масла. Стакан с виски опустел.

– Дэйв тоже в таком состоянии? – Она рассматривала синяки и ссадины у меня на плечах.

– В гораздо худшем.

Она состроила гримасу и, когда я снова надел рубашку, промолчала.

Солнце опускалось все ниже, тени от деревьев удлинились, золотистый свет падал на большой кремовый дом в колониальном стиле, отделенный от бассейна лужайкой.

– Здесь так красиво, – сказал я.

– Пожалуй, да. – Она небрежно взглянула на дом. – Но мы переедем, конечно.

– Переедете?

– Да, в Калифорнию.

– Переедет племенная ферма? Лошади и все остальное?

– Да. Дэйв недавно купил ферму недалеко от Санта-Барбары. И мы переедем туда осенью.

– А я-то подумал, что вы устроились здесь на всю жизнь. Разве это не ферма отца Дэйва?

– Конечно, нет. Мы переехали сюда лет десять назад. Старая ферма была по другую сторону от Лексингтона, недалеко от Версальс-роуд.

– Калифорния далеко отсюда, – протянул я. Но она не собиралась объяснять мне причины переезда, и после паузы я добавил: – Если вас не затруднит, я хотел бы посмотреть лошадей и конюшню.

– Бизнес или удовольствие? – Она, сощурившись, смотрела на меня.

– И то, и другое, – улыбнулся я.

– Пожалуйста, – пожала она плечами. – Но принесите мне еще выпить.

Гораздо проще было бы поставить холодильник возле бассейна, тогда бы не пришлось бегать взад и вперед. Но, может, ей нужна иллюзия, что она не пьет днем. Я поднял с травы ее бокал, сходил в дом, наполнил его и переоделся. Когда я подошел к миссис Теллер, она еще лежала в бикини лицом вниз.

– Скажите конюхам, что я прислала вас, – сказала она.

Но я не успел отойти, как позвонил Дэйв. Эва принесла телефон и включила длинный шнур в розетку на стене раздевалки. Жена Дэйва задала три-четыре неозабоченных вопроса о его состоянии, потом сказала, протянув мне трубку:

– Дэйв хочет поговорить с вами.

– Джин? – Его голос звучал так ясно, будто он звонил из Лексингтона, и гораздо бодрее, чем вчера утром.

– Привет.

– Послушайте, дружище, Сим и я хотим, чтобы вы прилетели к нам для совета. Можете вылететь завтра утром?

– Но расходы... – слабо запротестовал я.

– Черт с ними, с расходами. У вас же есть обратный билет. Значит, завтра утром?

– Хорошо.

– Вы еще не нашли лошадь?

– Нет.

– Думаете, найдете?

– Пока не знаю.

– Встретимся в четверг. – Он вздохнул и повесил трубку.

Конюшня располагалась в стороне от дома. Я пошел туда и поговорил с конюхом, Чабом Ладовски, крупным добродушным человеком с медлительной речью, птичьей головой и большими, похожими на окорока, руками. С радушным терпением и явной гордостью за свою работу он показал мне хозяйство. Оно было в образцовом состоянии. Кобылы и жеребята мирно жевали сено на аккуратно разделенных полосками с постриженной травой участках паддока. Чистота соблюдалась безукоризненная. Жеребцы занимали специальное помещение на шесть стойл, перед которым был паддок для тренировок, обнесенный изгородью, а по бокам, за высоким забором, – две площадки для спаривания. Только пять стойл были заняты, шестое, Крисэйлиса, пустовало.

– Оликса вы тоже держали здесь? – спросил я.

– Верно. Второе стойло с этого конца. Но он был здесь всего четыре дня.

– Где начался пожар?

– Ночью загорелась солома, – нахмурился Чаб, – как раз вот здесь. – Мы стояли в центре помещения. – Пламени почти не было. Больше дыма.

– Вы вывели лошадей в паддок перед конюшней?

– Верно. На всякий случай. Но, черт подери, животные так испугались, что разнесли в дальнем конце ограду и выскочили на проселочную дорогу, которая проходит позади. Оликса мы так и не нашли. С тех пор о нем ни слуху ни духу.

Мы поговорили о том, как они искали лошадей на следующее утро. Ладовски сказал, что по всему Кентукки бродят лошади и никто не обратит внимания на потерявшуюся. И хотя за Оликса обещали награду и люди из страховой компании рыскали в округе, как ищейки, жеребца так и не нашли.

– А теперь Крисэйлис, – сочувственно вздохнул я.

– Да. А еще говорят, что молния дважды не ударяет в одно и то же место!

Он, конечно, был огорчен, что племзавод потерял вторую из своих главных приманок, но не очень. Не его деньги были заплачены за лошадь, и, кроме того, он гордился оставшимися пятью производителями и образцовым ведением дела. Я спросил, бывал ли он в Калифорнии.

– Ферма переезжает туда, знаете? – сказал он.

– А вы сами поедете?

– Может, да, а может, нет. Все зависит от миссис, а она никак не может решить. – Он вздохнул и с достоинством принял купюру, которую я дал ему.

Когда я вернулся к бассейну, жена Дэйва уже надела платье, и Эва на подносе как раз уносила пустые бокалы.

– Ну, что вы думаете о ферме?

– Лошади прекрасно выглядят. Особенно жеребцы, просто великолепно.

– Вы бы тоже так выглядели, если бы от вас требовалось только... – начала она и многозначительно замолчала.

Кроме срывавшегося иногда с языка «черт возьми», это была последняя словесная петарда в тот день. Но мое равнодушие к ее выходкам не оказало такого же воздействия на число бокалов виски. Медленно и непрерывно она пила во время обеда и до самого моего отъезда. Тормоза у нее в голове, как и раньше, наполовину действовали, наполовину барахлили.

– Вы женаты? – спросила она, разрезая толстый кусок мяса.

– Нет, – покачал я головой.

– Разведены?

– Нет. Я никогда не был женат.

– Голубой? – Она произнесла это так просто, будто спрашивала: «Удобно ли вам?»

– Нет, – чуть улыбнулся я.

– Тогда почему вы не женитесь?

– Не нашел женщину, которая пожелала бы выйти за меня замуж.

– Не говорите глупостей. Женщины, должно быть, стоят в очереди к вашей постели.

– Это не одно и то же.

– Так вы живете совершенно один? – Она смотрела на меня поверх края бокала.

– Да.

– И родителей нет?

– Они оба умерли. И у меня нет ни братьев, ни сестер, ни тетей, ни дядей, ни кузенов, ни кузин. – Я улыбнулся: – Какие еще вопросы?

– Оставайтесь на ночь.

Она сказала эти слова неожиданно, словно они пришли с более глубокого уровня сознания, чем ее безвредные расспросы. И на лице у нее после этих слов мелькнули легкое удивление и тревога.

– Очень жаль, но не могу, – ответил я обычным тоном.

Она смотрела на меня секунд десять без всякого выражения. Потом заговорила:

– У меня есть мать. И сестры, и братья, и десятки родственников. И муж, и сын, и все это. – Она помахала рукой, обводя стены дома миллионеров. – У меня есть все. – Глаза ее наполнились слезами, но она продолжала, не моргая, смотреть через стол. – У меня есть... чертова уйма всего.

Глава 6

В мотеле на столе моего номера лежал конверт с запиской и листом бумаги.

"Джин!

Здесь все, что вспомнили водители. По-моему, можно держать пари, что они действительно видели эти машины. Верхние три они назвали оба. Остальные вспомнил только кто-то один. Впрочем, ни одного фургона для лошадей".

В списке числились:

«Антилопа», фиолетовая, выпущенная два года назад, с калифорнийским номером. Среди пассажиров толстый ребенок, который строил рожицы в заднее окно. Видели оба дня.

Серый фургон для перевозки мебели. Видели оба дня.

Темно-зеленый «Форд Мустанг», номер штата Невада. В машине молодая пара. Водители лошадиного фургона не могли ее описать, а запомнили потому, что спорили, хорошая машина «Форд Мустанг» или нет. Видели только во второй день.

Белая машина с открытым верхом. За рулем молодая женщина со светлыми волосами. Видели только во второй день.

Армейский зеленый пикап с белыми буквами на дверцах. Видели только во второй день. Один из водителей считает, что пикап, наверно, свернул после Занзвилла на Семидесятое федеральное шоссе, а они повернули на юг. Но точно он не помнит".

Раздеваясь, я три раза прочел список. Мебельный фургон казался самым подозрительным. Но ни одна машина не внушала вдохновения.

Уолт, приехавший утром в аэропорт, отмел и мебельный фургон.

– Это был один из грузовиков «Снэйл экспресс». «Можете тащить свой дом на собственной спине, но позвольте нам облегчить его вес», – процитировал Уолт рекламу этой транспортной компании. – Водители говорят, что лошадь в мебельном фургоне не уместилась бы, он слишком маленький.

Мебельные фургоны разных размеров сновали по всем дорогам и шоссе страны: люди пересекали порой шесть штатов, забирая вещи из старого дома в новый. Когда фургон освобождался, он ехал в местный гараж, где представитель фирмы сообщал водителю о новом клиенте в этом районе. Ярко-оранжевые грузовики фирмы «У-Хол», алюминиевые и голубые «Снэйл экспресс» были так же привычны на дорогах, как и автобусы «Грейхаунд».

– А пикап? – спросил я.

– Еще меньше, лошадь в него не влезет, – мрачно ответил Уолт.

Он возвращался в Нью-Йорк вместе со мной и, пока я изучал досье, непрерывно потирал большим пальцем подушечки других пальцев.

Передо мной лежала пачка фотографий пропавшей лошади, взятых главным образом из рекламных проспектов заводчиков. На фотографиях жеребец не производил особого впечатления.

Сэм Хенгельмен послал за Крисэйлисом своих самых надежных водителей. Ему позвонила миссис Теллер и сообщила, на какое число намечен прилет Крисэйлиса. Потом он получил телеграмму из Англии, когда жеребец уже пересекал океан. Хенгельмен позвонил в аэропорт Кеннеди, и ему объяснили, что до середины понедельника лошади будут в обязательном двадцатичетырехчасовом карантине в соответствии с правилами иммиграционной службы. Он послал фургон тотчас же, как получил в воскресенье телеграмму. На его фирме тоже такая система, что грузовик забирает очередной груз в том районе, куда привез предыдущий. Но некоторые клиенты любят персональное обслуживание, то есть чтобы за их грузом посылали специальную машину. Среди таких клиентов числится и мистер Теллер.

В страховой контракт «Жизненной поддержки» включались и потери при транспортировке. Сэм Хенгельмен не должен был нанимать охрану для перевозки лошадей и не понес ни цента убытка после ограбления.

Оба водителя имели хорошие характеристики со всех прежних работ, ими никогда не интересовалась полиция.

Оба конюха работали на нынешних местах более трех лет. Один из них приехал с фермы Мидуэй, другой – с фермы, лошади которой прилетали тем же рейсом.

Беседа с миссис Юнис Теллер не дала полезной информации.

Я захлопнул папку, улыбнулся и передал ее Уолту.

– А что, если проверить на всякий случай «Снэйл экспресс»?

– Водители говорят, что в мебельный фургон лошадь бы не вошла. – Уолт скептически взглянул на меня.

– Они привыкли к обыкновенному лошадиному фургону. И смотрели из кабины сверху вниз. Скакуна, если с ним грубо обращаться, можно втиснуть в бокс размером семь футов на четыре и высотой шесть футов. Проверьте, сколько фургонов такого или большего размера, принадлежащих «Снэйл экспресс», работало в понедельник и вторник на прошлой неделе и могло оказаться на тех же дорогах.

– Хорошо, – без всякого выражения согласился Уолт. – Если вы сказали, я выполню.

С учетом разницы во времени я приземлился в Хитроу в три утра в четверг и в двенадцать дня уже входил в больничную палату Теллера. Жаркий июнь пришел и ушел: опять моросило.

Если не считать веревок, блоков и повязки, державших в воздухе загипсованную ногу, пациент выглядел вполне здоровым. Он шумно приветствовал меня, глаза у него были блестящие и веселые.

– Утомительный полет?

– Как сказать.

– Вы ели? – Он указал на гору шоколада и фруктов на столике возле кровати.

– Я завтракал в Ирландии в два часа ночи.

Он засмеялся, поудобнее устроился на подушках И протянул руку за сигаретой.

– Как моя жена?

– Очень хорошо.

Он прикурил сигарету и щелкнул крышкой зажигалки.

– Что она делала, когда вы позвонили? – Его озабоченность была хорошо замаскирована.

– Загорала, плавала. В Америке от побережья до побережья стоит страшная жара.

Его рука, сжимавшая сигарету, чуть расслабилась, он глубоко вздохнул.

– Она предложила вам выпить... надеюсь?

– Конечно. Я даже поплавал. И остался к обеду.

Несколько секунд он молча смотрел мне прямо в глаза. Потом прямо спросил:

– Все в порядке?

– Да. Спасибо. И я видел ваших лошадей. Чаб Ладовски показал мне хозяйство.

Теллер гораздо охотнее поговорил о лошадях: с ними не было проблем.

– Слышал, что вы переезжаете в Калифорнию? – спросил я немного погодя.

Напряженность вдруг вернулась к нему: его веки чуть дрогнули, и он отвел глаза в сторону – картина, которую мне по специфике работы приходилось видеть каждый день.

– Да, – подтвердил он, стряхивая пепел. – Юнис любит океан, а мы живем очень далеко от него... И конечно, разведение лошадей в Калифорнии гораздо прибыльнее. Дела у нас пойдут там очень хорошо, не сомневаюсь.

«Юнис захватит с собой и свои проблемы, – подумал я, – хотя на год-два они станут меньше». Вероятно, Теллер именно на это и рассчитывал.

– Что представляет собой новое место? – спросил я.

– Хорошая плодородная земля, есть ирригационная система. Конюшни и хозяйство не хуже, чем в Мидуэй. В некоторых отношениях даже лучше. Раньше эта ферма принадлежала Дэвису Л. Дэвису. – Я непонимающе смотрел на него, и Теллер объяснил: – Этот человек заработал деньги, торгуя гамбургерами в придорожных киосках. В начале этого года он умер, и в прошлом месяце наследники продавали его чистокровных кобыл и жеребцов, чтобы поделить имущество между собой. Перед тем как поехать сюда, я послал его душеприказчикам предложение купить ферму и неделю назад или чуть больше получил ответ, что они принимают мои условия. Контракт еще не подписан, но я не предвижу никаких затруднений. Я рад, что приобрету эту ферму и наконец устроюсь там.

– Наконец?

– Мы искали ферму в Южной Калифорнии больше года, но большинство из виденных нам не подходило. Юнис и я ездили туда в марте этого года и видели ферму Дэвиса. Она нам понравилась. Так что... – Он пошевелил пальцами вместо того, чтобы закончить предложение.

Дверь открылась, и вошел Кибл. Очки отражали бледный свет из окна, он часто моргал, на щеке темнела обычная серая дорожка, по близорукости он не заметил ее, когда брился. Кибл поздоровался и удобно устроился в кресле рядом со мной.

– Ну, как в Штатах? – спросил он.

Я передал им все, что рассказал мне Уолт. Они немного помолчали, обдумывая сказанное.

– И что вы думаете? – задал очередной вопрос Кибл.

Я задумчиво посмотрел на Теллера, но он, стряхнув пепел, спокойно сказал:

– Сим говорит, что вы считаете, будто меня столкнули в реку намеренно. И, как я догадываюсь, теперь он спрашивает, не изменили ли вы свою точку зрения.

– Не изменил.

Кибл и Теллер переглянулись. Дэйв вздохнул и проговорил:

– Мы обнаружили одну-две детали, которые заставляют нас признать, что вы правы.

Кибл кивнул:

– Я поехал в отель Дэйва в Лондоне, чтобы забрать его вещи, оплатить счет и оставить координаты, если он кому-то неотложно понадобится, – сказал он. – Молодой клерк, который принимает клиентов, спросил, нашла ли Дэйва в субботу журналистка из журнала «Коневодство и конюшни». Она была очень настойчива, потому что в журнале последний день отправки материала в типографию, а ей нужно взять интервью у Дэйва. И клерк дал ей мой адрес и номер телефона, которые Дэйв оставил ему на случай, если будут срочные новости о Крисэйлисе.

– Таким путем парень и девушка узнали, где найти Дэйва, – сказал я.

– Совершенно верно, – подтвердил Кибл. – Они позвонили ко мне домой, все разузнали и тут же отправились на реку. На всякий случай я проверил в журнале. Никто не собирался брать интервью у Дэйва, и последний день отправки материалов у них – первое число каждого месяца.

– Очень мило, – пробормотал я.

Кибл достал из кармана конверт и вытащил из него черно-белые фотографии три дюйма на три.

– Это с пленки Питера. Взгляните-ка, – предложил он.

Я стал просматривать фотографии. Утки получились великолепно, гораздо лучше, чем Линни, которая шла рядом с ними. Ленч на палубе, «Летящая коноплянка», первый шлюз, Дэйв на крыше каюты, я, мрачно рассматривающий воду. На снимках были и четыре джентльмена, упавших с плоскодонки в реку, и в разных ракурсах паб, где мы пили виски перед ленчем. Один снимок фотограф сделал, стоя спиной к реке. На нем Кибл, Джоан, Дэйв, Линни и я сидели с бокалами в руках вокруг маленького столика под большим зонтом от солнца.

Кибл ждал, не мигая. Заметив его состояние, я снова просмотрел всю пачку и нашел то, что увидел он. Я взглянул на него. Он кивнул, достал из внутреннего кармана пиджака лупу и протянул мне. Сквозь сильное увеличительное стекло две фигуры стали видны яснее: длинноволосая девушка в белых брюках и парень в светлых джинсах и клетчатой рубашке стояли прямо напротив фотографа позади столика, за которым мы пили перед ленчем виски.

– Это они, – подтвердил я.

– Да, – согласился Кибл. – Утром они были в пабе. И могу с уверенностью утверждать, что из Хенли они последовали за нами на машине... В нескольких местах с дороги хорошо видна река. Когда мы отчалили от Хенли, а потом от паба, они могли заметить, что Дэйв стоял на крыше каюты. И, вероятно, видели, как мы причалили к пабу и как проходили первый шлюз. Так что они могли предположить, что Дэйв будет стоять на крыше каюты, когда катер подойдет к шлюзу «Харбур».

– И пять футов, отрезанных от швартова плоскодонки, пошли на то, чтобы, поджидая нас, спокойно закрепить канат вокруг столба со щитом об опасности, – улыбнулся я.

– Согласен, – сказал Кибл. – Когда вы в понедельник улетели, мы вытащили плоскодонку из воды и обнаружили, что зажим для кормового каната был снят с кормы и закреплен ниже уровня воды на носу.

– И оба швартова были в одном конце плоскодонки, – продолжил Теллер. – Канат все время был под водой, его закрывали лодка, тело и руки девушки. И конечно, мы его тогда не видели и не могли видеть.

– А когда они получили конец из рук Джоан, – закончил Кибл, – мы все в тревоге смотрели, где вынырнете вы с Дэйвом. Девушке оставалось только отрезать канат под водой, и лодка освободилась. Теперь, Джин, я согласен, что это такой несчастный случай, который можно подстроить, и он был подстроен. Вы были правы, а я ошибался. Что, насколько я помню, бывало раза два-три и прежде.

Кибл посмотрел на меня и иронически улыбнулся, а я подумал, что немного есть чиновников высшего ранга, которые могли бы сказать такое без тени неудовольствия.

Сестра привезла на сервировочном столике ленч для Теллера: салат из цыпленка и консервированные мандарины. Пациент выложил мандарины в салат и с обреченным видом съел питательную смесь.

– Пища отвратительная, – спокойно проговорил он. – Я забыл вкус хорошего стейка.

Мы тоже без зависти наблюдали, как он ест. Я спросил Кибла, дало ли какие-нибудь результаты исследование носового платка.

– Только отрицательные, – вздохнул он. – Никто из торговцев сувенирами с медведем Йоги не импортировал такие в Великобританию. Они считают, судя по материалу и качеству рисунка, что платок, скорее всего, изготовлен в Японии. И некоторые из них сомневаются, что рисунок сделан художниками фирмы «Ханна-Барбера». Рисунок неважный, сказали они.

– Пожалуй, возьму его в Штаты и поспрашиваю там, – решил я. – Ведь парень и девушка почти наверняка американцы.

Теллер вскинул брови.

– Парень крикнул: «Можете помочь нам, сэр?» А это «сэр» чаще услышишь от американца, чем от англичанина. И лодочник сказал, что у них такой акцент, «как по телевизору». А у нас на телевидении столько же американцев, сколько и англичан.

– Это же определение годится и для парней из престижных школ, – небрежно бросил Кибл. – Но я согласен, что они, скорее всего, были американцами.

– Теперь нам остается только узнать, кто они и почему хотели вашей смерти.

На этот счет ни у кого не родилось никакой догадки. Теллер допил кофе, и девушка в зеленом комбинезоне забрала поднос.

– Вы поставили охрану на случай, если они предпримут повторное покушение? – спросил я у Кибла, провожая глазами спину девушки, закрывавшей дверь.

– Все меры предосторожности, – Кибл проследил за моим взглядом, – уже приняты. Я договорился с агентством Рэднора – Холли. Они дали для Дэйва лучших парней!

– Эти ребята не позволяют мне открыть даже конверта, – пожаловался Теллер. – По-моему, они забирают все, что мне присылают, выносят на улицу и кладут в мусорный контейнер, а потом ждут, когда внутри затикает. Только шоколад, который покупает лично Сим, они пропускают в палату без проблем. Вы не поверите, но эти ребята настоящие невидимки, их никто не видит.

– Когда вы выйдете отсюда, – засмеялся я, – тотчас заметите.

– Он останется в Рединге, пока вы не распутаете это дело, – сказал Кибл. Он не шутил.

– Но я же не из уголовной полиции, – вытаращил я на него глаза. – Моя специальность – предотвращать внедрение шпионов в государственные институты!

– Я помню. Но мотивы расследования, как мне кажется, те же. Вы только дайте свободу вашим охотничьим инстинктам... и скажите нам, что вы теперь собираетесь делать.

Я встал и подошел к окну. Какая-то тревога шевелилась во мне. По-прежнему моросило. Две медсестры перебегали из одного здания в другое, под их быстрыми ногами взлетали капли воды и оседали на чулках. Полезные люди эти сестры. Нужные люди. Положительные, сострадательные, жесткие...

– Ну? – произнес Кибл у меня за спиной.

– А что, если сделать это за государственный счет? Обратиться в полицию? – Я отошел от окна и прислонился к стене.

– Послушайте, Джин, – ответил Теллер, – у меня достаточно средств, чтобы запустить небольшую космическую программу. И, как я уже говорил, если бы не вы, меня бы вообще здесь не было. Так что тратьте сколько нужно, а я оплачу счета.

– Хорошо... Тогда, я думаю, лучше предоставить агентству Рэднора – Холли разбираться с тем, что может всплыть здесь... Наверное, именно они расследовали, что это за платок? – обратился я к Киблу. Он кивнул. – А я завтра поеду в Штаты. Не могу поверить, что попытка убийства не связана с кражей лошади, поэтому трамплин для этого дела должен быть в Америке. Хотя некоторые ирландские фанатики возмущены тем, что вы снимаете сливки с результатов английского племенного коннозаводства.

– Разве Крисэйлис – ирландская лошадь? – спросил Кибл.

– Ирландских кровей, – подтвердил я. – Он идет по прямой линии от Перпл Эмперор с племзавода Рида в Ньюмаркете.

– Откуда вы знаете? – удивился Теллер.

– Проверял, – коротко бросил я. – Проверял и его особые приметы. И это очень важно. Те, кто забрал его и Оликса, знали толк в лошадях. Оликс был одним из шести жеребцов, находившихся в паддоке в ночь пожара. Крисэйлис был одним из пяти в фургоне. И каждый раз они выбирали именно нужную им лошадь. Надо признать, что это был сознательный, целенаправленный выбор, а не случайность. Потому что забирали самую ценную лошадь из всех. Крисэйлис – темно-гнедой скакун без особых примет. Ни белых носочков на ногах, ни пятен, ни звездочки на лбу. Сплошной темный цвет. Оликс был точно таким же. Есть тысячи лошадей, неотличимых от них.

Они оба, не шевелясь, смотрели на меня.

– Это значит, – продолжал я, – что, даже если мы найдем Крисэйлиса, возникнет серьёзная проблема с опознанием. На английских лошадях нет номерного клейма, как на американских.

– Господи! – выдохнул Теллер.

– Я не узнаю его, даже если он подойдет и съест сахар из моих рук, – продолжал я. – А вы узнаете?

Теллер покачал головой.

– Единственные, кто уверенно опознает его, это люди, которые здесь, в Англии, его вырастили. И тут перед нами возникает большая проблема. Конюх с племзавода Рида умер от сердечного приступа два месяца назад. А новый человек, взятый на его место, не уверен, что узнает Крисэйлиса. Сам Рид только изредка, проходя по конюшне, видел Крисэйлиса в стойле, так что тоже вряд ли сможет нам помочь. Придется вернуться на пять лет назад, к последнему сезону, когда Крисэйлис участвовал в скачках. То есть обратиться к его владельцу и тренеру. Хотя единственный человек, которому бы я стопроцентно поверил, это конюх, смотревший за ним. И конюха, я полагаю, надо будет взять в Штаты, если мы найдем лошадь, которая может быть Крисэйлисом.

– Мы легко выясним, кто был этот конюх, – кивнул Кибл, – и будем держать его на примете.

– Это Сэм Китченс, и в данный момент он в Аскоте, потому что одна из его лошадей бежит в заезде в четыре тридцать. Сегодня день Золотого кубка, – улыбнулся я. – Я мог бы прямо отсюда поехать на скачки.

– Скажите мне только, – тихо проговорил Теллер, – как и когда вы все это узнали? Я всего лишь спрашиваю.

– Утром я провел час в Британском агентстве по разведению чистокровных лошадей. Ровно в девять я уже был там. Потом сделал несколько звонков. Вот и все.

– Дружище, а когда вы спали?

– Между едой в самолете. Очень плохо для аппетита.

– Он сумасшедший, – сказал Теллер Киблу.

– Постепенно привыкнешь, – успокоил его мой начальник. – Хуже всего первые восемь лет.

– И этому парню ты доверяешь свою дочь?

– Гм, – хмыкнул Кибл. – Об этом мы еще не говорили.

– О чем? – подозрительно спросил я.

– Мы хотели просить вас взять Линни с собой в Штаты, – объяснил Теллер. – Она погостит у Юнис, пока я в больнице.

Я взглянул на Кибла и понял, что он знает, о чем я подумал: Юнис нуждается в компаньонке, и именно поэтому Линни едет туда, а вовсе не в награду за окончание школы.

– Очень рад, – вежливо ответил я. – Если хотите, я отвезу Линни в Новую Зеландию, даже на парусной лодке.

– Она слишком молода для вас, – беззаботно заметил Кибл.

– Да, это правда. – Я оттолкнулся от стены. – Где я ее встречу?

– Вот билеты для вас обоих. – Кибл протянул мне конверт. – Она будет ждать вас на аэровокзале Виктория завтра в восемь тридцать утра. Вас это устраивает?

Я взял билеты и кивнул.

– Могу я взять с собой носовой платок?

Он достал конверт с платком, я спрятал оба конверта в карман и взял негативы снимков Питера. Просмотрев их на свет, я выбрал тот, где мы сидели за столом, и тоже положил в бумажник.

– Завтра в Нью-Йорке отдам напечатать, – сказал я. – Потом останется только просеять двести миллионов жителей.

* * *

Когда я приехал в Аскот, от дождя на заломленных тульях шляп зрителей образовались лужицы, но почва выглядела хорошо, а лошади – бодро. Я нашел глазами тренера, который был мне нужен, и направился туда, где он разговаривал с крупной женщиной в мятом розовом платье, стоявшей под мокрым розовым зонтом. Тренер увидел меня через ее плечо, и я наблюдал, как на лице отразилось усилие вспомнить, кто бы это мог быть, а потом радость узнавания. Он улыбнулся от удовольствия, что сумел вспомнить.

– Джин Хоукинс?

Крупная женщина обернулась, она не знала меня и, решив, что и не хочет знать, ушла.

– Мистер Аркрайт?

Мы пожали друг другу руки, и я подумал, как мало возраст изменил его. Все такой же прямой, крепкий, седоволосый, как и в те дни, когда он был соседом отца в Йоркшире.

– Пойдем выпьем и спрячемся от дождя. – Его высокую серую шляпу покрывали мелкие бисеринки воды. – Хотя сейчас он почти прошел, не то что час назад.

– Я только что приехал.

Он привел меня в бар на балконе и заказал водку с тоником. Я попросил тоник без водки, и он заметил, что мой отец, большой любитель выпить, перевернулся бы в гробу, если бы услышал просьбу сына.

– Чем ты сейчас занимаешься? – Он потягивал прозрачную пузырящуюся смесь. – Все еще на государственной службе?

– Да, – кивнул я. – Но сейчас я временно оставил ее.

– Мне всегда казалось странным, что у тебя такая... спокойная работа, – улыбнулся он. – Я же помню, каким сорванцом ты был. Никогда бы не подумал, что ты усидишь за столом. – Он пожал плечами. – Твой отец всегда думал, что ты будешь кем-нибудь на скачках. А с лошадьми ты работал вполне прилично, знал, как подойти к ним. Не могу понять, почему ты бросил это занятие. – Он укоризненно посмотрел на меня. – Два года в армии не пошли тебе на пользу.

– Как раз когда я был в армии, мне и предложили эту работу, – улыбнулся я.

– Наверное, безопасную, – проговорил он. – Перспектива, пенсия и все такое.

– М-м-м, – неопределенно промычал я. – По правде говоря, я приехал сегодня, чтобы спросить у вас про Крисэйлиса.

– Не знаешь, нашли его?

– Пока нет. Американец, который его купил, друг моего босса, и они попросили меня узнать, не окажете ли вы им любезность.

– Если смогу, – произнес он. – Если смогу.

– Проблема в том, – объяснил я, – что если потерянную лошадь найдут, в особенности далеко от того места, где она потерялась, то как они убедятся, что это Крисэйлис?

Сначала он вытаращил на меня глаза, а потом засмеялся.

– Да, определенно, это проблема. Но Крисэйлис не был в моей конюшне... позволь вспомнить... уже четыре года. Да, в прошлом октябре исполнилось четыре года. Не уверен, смогу ли я безошибочно опознать его, к примеру, среди двадцати таких же лошадей, как он. Абсолютно не уверен. А они хотели бы опознать его без малейших сомнений?

– Да, – согласился я. – Вообще-то, сегодня утром я звонил вам домой, и ваш секретарь сказал, что я найду вас здесь. Еще он сказал, что бывший конюх Крисэйлиса тоже будет здесь. Сэм Китченс. Вы не возражаете, если я поговорю с ним?

– Правильно, он приехал с Милкмейд, заезд в четыре тридцать. Конечно, я не возражаю, спрашивай у него что хочешь.

– Мистер Дэйв Теллер, который купил лошадь, хотел бы знать, не разрешите ли вы Сэму Китченсу поехать в Штаты на несколько дней, чтобы опознать Крисэйлиса, когда его найдут. Мистер Теллер оплатит дорогу и все расходы.

– Вот Сэм обрадуется, – засмеялся Аркрайт. – Он неплохой парень. Очень исполнительный.

– Когда он понадобится, вы получите телеграмму, куда и когда ему приехать. Можно ли считать, что мы договорились?

– Скажи своему американцу, – кивнул Аркрайт, – что я охотно позволю Сэму съездить в Штаты.

– Они с моим боссом будут очень благодарны, – сказал я, тоже поблагодарил старого тренера и заплатил за еще одну водку с тоником. Потом мы поговорили о лошадях.

Сэм Китченс водил по парадному кругу молодую кобылу, и я даже рискнул поставить на нее десять шиллингов, но она оказалась неуклюжей коровой. Я подошел к Аркрайту и смотрел, как он, насупившись, слушал объяснения жокея: мол, беда не в каких-то внешних причинах, а в том, что у кобылы куриные мозги.

Конюхи обычно не терпят, когда критикуют их подопечных, но по выражению лица Сэма Китченса, невысокого плотного человека лет тридцати, я понял, что он придерживается того же мнения о кобыле, как и жокей. Когда Аркрайт представил меня, я спросил, сможет ли он опознать Крисэйлиса с такой уверенностью, чтобы, если понадобится, подтвердить свое мнение в суде.

– Конечно, – без колебаний ответил он. – Я знаю этого парня. Три года с ним работал. Конечно, я узнаю его. Может, сейчас я и не скажу, который из двадцати жеребцов в табуне – он, но, если подойду ближе, сразу определю. По гриве, пятнышкам на шкуре. Я их никогда не забуду.

– Прекрасно, – сказал я. – А нет ли... нет ли в нем чего-то особенного, что могло бы помочь человеку, который никогда его не видел, узнать, что это именно Крисэйлис?

Он задумался, наверно, на минуту или две.

– Прошло четыре года. Почти пять лет. Единственное, что я помню, у нас вечно были заботы с его задними копытами. Они были тонкими и постоянно трескались в одном и том же месте. Но на племзаводе, куда его забрали, их могли вылечить, потому что он больше не участвовал в скачках. А потом, он сейчас стал старше, и копыта, наверно, затвердели. – Он помолчал. – Я вам вот что скажу: он любил сардины. Единственная лошадь из всех, каких я знал, понимающая вкус в сардинах.

– Странный вкус, – улыбнулся я. – Как вы узнали, что он любит сардины?

– Однажды я пил чай у него в стойле. У меня был сандвич с сардинами. Я положил его на минутку на подоконник, оглянулся – жеребец жует сардины. Я так удивился! И потом мы иногда делили с ним банку сардин на двоих. Они ему очень нравились.

Я остался в Аскоте до последнего заезда и поставил десять шиллингов еще на одного проигравшего скакуна. Из меня получился бы паршивый тренер.

Глава 7

Я приехал на аэровокзал в восемь пятнадцать, но Линни уже ждала меня.

– Не могла заснуть, – объяснила она. – Я никогда не была в Америке.

Я бывал в Америке десятки раз, но тоже почти не спал.

Темно-розовый блестящий плащ и оранжево-золотистое платье Линни производили на пассажиров мужского пола бодрящий эффект. Я тоже испытывал необычный подъем настроения, стараясь спрятать его за темными очками. Он продолжался до середины Атлантики. А потом Линни уснула, и волна отчаяния захлестнула меня, будто я провалился в пропасть. Вяло шевелилась мысль, что никакой надежды найти Крисэйлиса нет. И было бы совсем неплохо побездельничать возле бассейна в компании Юнис и Линни, спокойно попивая под ярким солнцем виски и наслаждаясь видом двух хорошеньких женских фигур в бикини. Полное умиротворение. Лежать как бревно, ни о чем не думать и ничего не чувствовать. И спать. Спать шестнадцать часов в день, остальные восемь ничего не делать... Почти как смерть. И тогда останется крохотный шажок, чтобы покой стал вечным...

– О чем вы думаете? – спросила Линни. Она открыла глаза и смотрела мне в лицо.

– О рае.

– Больше похоже, что об аде. – Она покачала головой и резко выпрямилась в кресле. – Сколько еще осталось лететь?

– Около часа.

– Мне понравится миссис Теллер?

– Разве вы не видели ее прежде?

– Один раз. Когда была маленькой. Я ее совсем не помню.

– Ее нелегко забыть, – улыбнулся я.

– Правда, – согласилась Линни. – Что-то странное есть в том, что я лечу в Америку, чтобы жить с ней на ферме. Конечно, я сказала, что в восторге от такой перспективы. И кто бы не обрадовался путешествию?.. Это же суперкласс. Но у меня ощущение, что у папы и мистера Теллера были более серьезные причины послать меня в Штаты, и я хочу знать какие.

– Они надеются, что, если у нее будет компания, она перестанет пить в одиночку.

– Ну да?! – Линни удивленно взглянула на меня. – Вы шутите?

– Они не говорили мне об этом, но я догадываюсь.

– Но я же не смогу запретить ей пить, – запротестовала Линни.

– И не пытайтесь. Она не бросит пить. И уверен, она вам понравится, если вы не будете вмешиваться в ее привычки.

– Моя мать не одобрила бы ее поведения, – засмеялась Линни.

– Пожалуй, не одобрила бы.

– Наверно, поэтому я и видела миссис Теллер всего один раз. – Линни лукаво усмехнулась. С каждой сотней миль влияние Джоан на глазах испарялось, хотя Линни и не сознавала этого.

Во второй половине дня местного времени мы добрались до «Билтмора», откуда Линни с гидом отправилась в пешеходную экскурсию по Нью-Йорку, а я поехал на такси в «Жизненную поддержку». Жара по-прежнему висела над городом, а воздух еще больше сгустился. Казалось, все погружено в летаргию и дрему, утомленные машины вяло тащились в ущельях дрожавших в мареве зданий. Переступив порог «Жизненной поддержки», я попал в другую температурную зону, поднялся на седьмой этаж, чувствуя, как конденсируется влага на рубашке, и обмяк в кресле в кабинете Уолта.

– Полет прошел нормально? – спросил он. – Вы выглядите...

– Угу, измочаленным, – закончил я.

Уолт улыбнулся, будто ждал этого слова. Усталость чувствовалась и в его улыбке, он тоже умел вкалывать.

– Какие новости из «Снэйл экспресс»? – спросил я.

– Они охотно пошли нам навстречу. – Он достал из стола лист бумаги. – Беда только в том, что в те дни тридцать пять их грузовиков работали в тех штатах и могли на развилке свернуть на запад. – Он протянул мне список. – Работа надолго.

Я посмотрел на список имен и адресов, а потом на часы.

– Думаю, нам надо проверить все.

– Я так и знал, что вы это скажете. – Уолт заметно помрачнел.

– Я, пожалуй, начну, если вы не возражаете. – Я улыбнулся. – Не знаете, где могут быстро сделать увеличенные отпечатки с негативов? – Уолт кивнул. Я протянул ему негатив: – Пара в левом верхнем углу. Парень и девушка. – Он опять кивнул. – Есть еще носовой платок. – Я достал его. – Вы не будете против, если я попрошу вас обойти все кабинеты на этом этаже и спросить, какие ассоциации вызывает у людей этот платок?

Уолт с любопытством взял белый квадратик ткани.

– Медведь Йоги. Что это значит?

– Платок принадлежал девушке, которая, вероятно, знает о Крисэйлисе больше, чем ей следует. Той девушке, что на негативе.

– Найти ее – это почти что найти лошадь? – Уолт недоверчиво и одновременно взволнованно смотрел то на меня, то на платок.

– Может быть.

– Тогда я начну, – с порога бросил он. – Увидимся.

Я принялся изучать список. Люди из «Снэйл экспресс» добросовестно выполнили поручение. К большинству имен прилагалось два адреса, старый и новый. В списке указывались дата и место следования грузовика, гараж, где его проверяли после поездки. И номера телефонов – несколько на Восточном побережье и несколько – на Западном.

Постепенно я приближался к концу списка. С длинными паузами, когда новые жильцы искали новый номер телефона прежних. Я представлялся как сотрудник «Снэйл экспресс», который хочет знать, удовлетворены ли переезжавшие клиенты обслуживанием и есть ли у них предложения или жалобы. Я выслушал больше похвал, чем критики, и обзвонил двадцать семь человек, нанимавших в те дни фургоны для перевозки мебели.

Когда я догрызал один из карандашей, Уолт вернулся и спросил, что делать дальше. Стрелки показывали ровно три часа. Он остался без ленча, но принес большой белый конверт и осторожно открыл его. Шесть увеличенных отпечатков верхнего левого угла негатива Питера. Различных размеров. От почтовой открытки до больших – девять на семь дюймов. На маленьких лица получились четко, на сильно увеличенных – расплывчато.

– Фотограф обещал, что вечером сделает столько, сколько вы хотите, но ему нужно знать, какого формата.

– Попросите его шесть вот таких. Размером с открытку.

– Хорошо. – Уолт снял трубку, нажал кнопку и передал мое пожелание.

Парень и девушка стояли рядом, их головы были слегка повернуты налево, в ту сторону, где мы сидели под зонтом от солнца. Они почти одного роста. Лица спокойные, приятные и в чем-то похожие. У парня волосы темнее. Клетки на рубашке парня получились очень четко, и было видно, что одна пуговица или не застегнута, или потерялась. У девушки на запястье виднелись часы с очень широким браслетом. Когда она держалась руками за столб, часов у нее на руке не было.

– Обычные американцы. Молодые. Ну и что?

– Что вам удалось узнать про платок?

Уолт достал квадрат белой ткани.

– Пятнадцать человек объяснили мне, что это медведь Йоги. Десять понятия не имеют, что это такое, шестерым пришли на ум непристойные предположения, одному – Йеллоустонский парк.

– Одному – что?!

– Йеллоустонский парк.

– Почему Йеллоустонский парк?

– Там живет медведь Йоги. На детских картинках пишут «Джеллистоун», но вообще-то правильно Йеллоустон.

– В Йеллоустоне все еще живут настоящие медведи?

– Конечно.

– Красивая природа... Прекрасное место для отдыха... – Я смутно вспомнил рекламный плакат.

Уолт кивнул.

– И там продают сувениры?

– Не думаю, что это нам поможет.

Я согласился. Это всего-навсего сузит поле наших поисков среди множества людей, кто побывал когда-то в Йеллоустонском парке или знал кого-то, кто побывал там. Но я вспомнил парня с Ямайки, который хотел устроиться на работу в оборонную лабораторию биологических исследований, а ему отказали, потому что в его спальне стоял сделанный в России бюст Кастро. Бывает, и сувениры приносят пользу.

– Вероятно, платок изготовлен в Японии. У вас есть рассыльный, который мог бы узнать, кто импортирует такие платки и где продает их здесь?

– Рассыльный? – сердито повторил Уолт. – Рассыльный – это я. – Он положил носовой платок в конверт, попытался найти ответ на мои вопросы по телефону, потом бросил трубку и неохотно встал. – Мне придется пойти поискать, кто занимается ввозом этих медведей. Какие новости о грузовиках?

– Двадцать семь в порядке. Из оставшихся восьми пять не отвечают, а в трех случаях нет телефона.

Я снова позвонил по неотвечавшим номерам. По-прежнему бесконечные долгие гудки. Уолт заглянул в короткий список еще не проверенных фургонов, которые я вынес на отдельный лист.

– Уверен, они все снова в пути, – буркнул он. – Небраска, Кентукки, Нью-Мексико, Калифорния, Вайоминг, Колорадо, Техас и Монтана. Только не просите меня обежать эти штаты! – Он закрыл за собой дверь, и его тяжелые шаги замерли в коридоре.

Я продолжал звонить по оставшимся восьми номерам и через два часа вычеркнул Техас, сгрыз до конца один карандаш Уолта и укоротил на дюйм другой. Потом решил, что невозможно работать день за днем в такой кроличьей клетке, как кабинет Уолта, и вспомнил бассейн и плескавшуюся в нем Юнис.

Раздался звонок.

– Вы остановились в «Билтморе»? – спросил Уолт.

– Да.

– Буду ждать вас там в баре. Я ближе к отелю, чем к офису.

– Хорошо, – согласился я. – Иду.

Линни еще не вернулась. Я оставил ей записку у клерка, выдававшего ключи, и пошел в бар. Бледно-голубой костюм Уолта выглядел так, будто он только что вынырнул из-под поливальной машины, струйки пота стекали по его лицу. Чувствуя угрызения совести, я купил ему большой бокал виски со льдом и подождал, пока это успокоительное подействует. Он вздохнул, потер двумя руками глаза и вытащил из кармана клочок бумаги.

– Начнем с того, – недовольно заговорил он, – что это не медведь Йоги.

Я сочувственно помолчал, потом наклонился к бармену и попросил снова наполнить бокал Уолта. На листке перед ним фамилии восьми изготовителей и оптовых торговцев сувенирами были зачеркнуты. Вверху – аккуратной прямой линией, внизу – возмущенной чертой через весь лист. Плохой день выдался для Уолта.

– Платок, как вы и говорили, изготовлен в Японии. – Он пригубил вторую порцию виски и постепенно стал оживать. – Несколько фирм ради меня обзвонили свои офисы на Западном побережье. Пустое дело. Такое впечатление, что по крайней мере половина сувениров, продающихся там, сделана в Японии. Но все изготовители медведя Йоги в один голос утверждают, что это не медведь Йоги – у него неправильная форма головы.

Уолт вытащил из потертого конверта платок, уже довольно потрепанный, и с отвращением посмотрел на него.

– Если этот платок был продан в Йеллоустонском парке или где-то недалеко от него, то его мог привезти и мелкий торговец. Потому что, поскольку это не медведь Йоги, никто не будет платить комиссионные за право использовать рисунок, и, насколько я понимаю, нет способа найти, кто привез, допустим, чемодан носовых платков в страну и где продавал их.

– Можно начать с другого конца, – подумав, неуверенно предложил я.

– Вы что, совсем рехнулись? – Уолт недоверчиво смотрел на меня. – Не может быть, чтобы вы имели в виду то, о чем я подумал.

Кубики льда позвякивали и пузырились в бокале, я попробовал виски и отставил бокал.

– Один из фургонов «Снэйл экспресс» проверяли в гараже в Рок-Спрингс в Вайоминге. Он все еще стоит там, потому что пока не нашли клиента для обратного рейса. Я попросил их задержать машину, пока не приеду и не осмотрю ее.

– Почему именно эту? Что в ней особенного? – От скрытого раздражения его голос стал резким.

– Потому что это одна из трех машин, заказчики которой не оставили номера телефона. Потому что она в том же штате, что и Йеллоустон. Потому что так подсказывает мне интуиция.

– Конечно, Йеллоустон тоже в Вайоминге, но в четырехстах милях от Рок-Спрингс, – буркнул Уолт.

– В трехстах. Я смотрел по карте.

Он допил бокал и начал тереть большим пальцем подушечки на другой руке гораздо быстрее, чем обычно. Вокруг его глаз от усталости появились круги.

– По-моему, это бесплодная трата времени, – резко бросил он.

– Времени у меня хватает.

– А у меня нет.

Он со звоном поставил бокал на стойку бара, достал из внутреннего кармана еще один белый конверт и положил передо мной.

– Фотографии, что вы просили.

– Спасибо.

Гримаса, с которой он смотрел на меня, отличалась от утренней улыбки, как небо от земли. Я размышлял, стоит ли мне сказать ему, что я понимаю – он почти умирает от голода и этим объясняется его негодующий взгляд. Пожалуй, стоит, решил я.

На пороге бара появилась Линни в оранжевом платье, и усталые мужчины моментально выпрямили спины. Она не вошла. Я провел Уолта по пушистому ковру через бар и в холле представил его Линни. Он сказал несколько банальных фраз и быстро ушел с сердитым лицом.

– Какая муха его укусила? – спросила Линни, глядя на его широкую спину.

– У него был утомительный день, он спешит домой к жене.

– Вы всегда знаете, что ответить? – Она засмеялась и быстро взглянула на меня.

– Часто.

Линни хихикнула. Мы подошли к конторке, где сидел клерк, и взяли ключи.

– Во всяком случае, вы выглядите гораздо более усталым, чем он.

– Очень ободряющее наблюдение.

– Что мы будем делать вечером? Или вы хотите спать? – В ней было мало эгоизма: она спрятала озабоченность, и голос ее прозвучал почти равнодушно. Но когда я сказал, что мы пойдем, куда она захочет, от радости маленькая Линни чуть не запрыгала прямо в холле. Она решила, что мы закажем двухчасовую экскурсию на такси по всем местам, о которых она слышала, но не успела побывать днем. Но сначала мы пошли обедать в ресторан на втором этаже со стеклянными стенами и с видом на Бродвей и на Таймс-сквер. Когда в половине двенадцатого мы вернулись в «Билтмор», Линни совсем не хотела спать.

– Какой сказочный, фантастический день, – сказала она в лифте.

– Хороший.

– Я буду помнить его всю жизнь.

Я улыбнулся ее энтузиазму. Прошла тысяча лет с тех пор, когда я бывал так счастлив. Но иногда я могу представить, что значит чувствовать себя счастливым. Сегодня это было легче, чем обычно.

– А вы совсем не мокреть, – довольно усмехнулась Линни.

– Да и вы не такая зануда, чтобы не выдержать собственного общества.

И все же на восьмом этаже, как и полагалось, лифт остановился, и мы разошлись по своим номерам. Ее дверь была напротив моей.

– Спокойной ночи, маленькая Линни. – Я поцеловал ее в щеку.

– Спокойной ночи, Джин. – Ее карие глаза безмятежно улыбались. – Спите хорошо.

* * *

– Вы тоже. Завтра первая остановка в Кентукки.

Понадобилось четыре дня, чтобы найти девушку, изображенную на фотографии. Наверно, я мог бы уложиться и в два, если бы не Линни. Хотя в глубине души я понимал, что нет необходимости ехать с ней в Лексингтон, воображение изобрело железные аргументы, согласно которым я обязан был сопровождать ее и сдать с рук на руки Юнис. Мы летели через Вашингтон, и вместо того, чтобы томиться в аэропорту, ожидая своего рейса, совершили экскурсию на такси по городу. Линни не собиралась ничего упускать.

Юнис встретила нас на аэродроме и отвезла в Мидуэй. После ленча с креветками и авокадо она заказала для меня машину напрокат, чтобы я занялся своими делами. Подмазав бывшего конюха Крисэйлиса двадцатью долларами, принадлежавшими его хозяину, я повез его к Сэму Хенгельмену. Сэм смотрел по телевизору старый черно-белый фильм и, не поворачивая головы, сказал, что лошадиный фургон еще в полиции. Если я хочу его осмотреть, он может попросить их.

В участке дежурный из полиции штата, выслушав меня, несколько раз повторил «ага» и обратился к высшему начальству. Высшее начальство оказалось симпатичным детективом лет двадцати с небольшим. Дежурный нашел в связке ключ, и мы вчетвером направились на стоянку позади здания участка. Там в углу стоял лошадиный фургон.

Конюх Крисэйлиса показал бокс, в котором ехал жеребец, и дежурный закрепил успех экспедиции, найдя четыре блестящих черных волоса.

– Из гривы, – авторитетно заявил конюх.

Два волоска детектив оставил для следствия, которое вела полиция штата, а два послал Уолту в «Жизненную поддержку». После этого конюх и я поехали назад, в Мидуэй.

Юнис и Линни плескались в бассейне, и конец дня и ночь прошли почти так, как я мечтал в самолете. Только шестнадцать часов сна сократились до шести, но и это было замечательно по сравнению с недавними стандартами.

На следующее утро, за завтраком, склонившись над большой чашкой кофе, Линни объявила, что не хочет, чтобы я уезжал. И я чуть не согласился. Если бы я остался, «Жизненная поддержка» выплатила бы страховую премию и многих несчастий не случилось бы. И все же, если бы я снова оказался на этом перекрестке, знаю, я снова принял бы то же решение. Охотник всегда остается охотником: внутреннее непреодолимое влечение никогда не слабеет. Таким я был, такой я есть, отказаться от охоты для меня невозможно. Я нехотя признавался себе, что Кибл угадал во мне это качество и в данном случае, зная его, только бросил приманку.

– Я должен ехать. Мне надо найти лошадь, – вздохнул я.

– Будь проклята эта лошадь!

– Вы быстро научились, – засмеялся я.

– Мне нравится Юнис, – воинственно сказала Линни. – И она меня вовсе не шокирует.

Я понял, что, разумеется, Юнис ее шокирует, но Линни никогда не признается в этом.

– Но вы вернетесь сюда? Я имею в виду, преждечем уедете домой.

– Надеюсь.

Она, склонив голову, изучала кофейную гущу в чашке.

– Прошла всего неделя с тех пор, как я заехала за вами в вашу квартиру. В прошлую субботу.

– А вы стали старше на целый год.

– Почему вы это сказали? – Она удивленно уставилась на меня.

– Вы об этом подумали.

– Знаю, – озадаченно согласилась она. – Но не понимаю, как вы догадались.

– У меня во лбу вмонтирован кристалл. Проникает в чужие мысли. К сожалению.

– А на мой взгляд, так прекрасно. – Своим смехом она беззаботно поддразнивала меня. – А вы не хотели бы постоянно читать мысли Юнис?

В этот момент на пороге, стараясь скрыть похмелье, появилась Юнис в ярком халате цвета электрик. Выпив две чашки кофе и выкурив сигарету, она смогла повезти нас с Линни в аэропорт.

– До свидания, сукин сын, – сказала она, когда я стоял возле окна машины. – Когда захотите, в любое время можете вернуться к нам.

Линни бросила на нее резкий взгляд, будто неожиданно задумавшись над ее словами. И ее задумчивость росла на глазах. Я, улыбаясь, попрощался с обеими и зашагал к зданию аэровокзала. Оттуда суперлайнер без посадки перенес меня за тысячу миль в Денвер. А из Денвера двухмоторный самолет местной фирмы одолел оставшиеся две сотни миль почти за такое же время. Пилот рядом со мной всю дорогу страстно грыз ногти, как будто решил заняться самоедством, и, когда мы приземлились, меня уже почти тошнило.

Во второй половине жаркого воскресенья маленький городок в пустыне выглядел совершенно безжизненным. Над бесконечными рядами брошенных ржавеющих машин поднималось густое марево, а пассажиры в зеленых окнах автобуса походили на рыб в аквариуме, и вода из разбрызгивателей на лужайках перед богатыми домами высыхала, не успев долететь до земли. На автобусной станции я узнал, что агент «Снэйл экспресс» в Рок-Спрингс – внук старого Хагстрома. Старый Хагстром сидел на крыльце маленького, сбитого из досок дома, раскачиваясь в кресле-качалке. Он не знал, где его «мальчик».

Но старик вроде бы обрадовался неожиданной компании, пригласил меня войти в дом и достал из холодильника две бутылки пива. Холодильник стоял в гостиной, которая виднелась сквозь сетку, закрывавшую дверной проем. Комната выглядела как после драки: стулья со сломанными спинками, грязный порванный ковер, разнообразный ассортимент чашек, стаканов и бутылок, все немытые и в беспорядке сваленные на столе напротив гигантского нового телевизора. Я вынес бутылку пива на крыльцо и пил из горлышка, как и хозяин.

Старик покачивался в кресле, почесывался, прикладывался к бутылке и вяло убеждал меня держать пари, что «мальчик» скоро будет. Я посмотрел в оба конца жаркой пустой улицы. Чуть ли не на каждом крыльце вырисовывались фигуры, раскачивавшиеся в креслах, почти невидимые, потому что у многих и крыльцо было затянуто сетками от насекомых. Сквозь эти сетки они наблюдали за миром, окружавшим их, то есть за машинами, которые катили мимо.

Двумя бутылками пива позже, когда старик Хагстром объяснял мне, как бы он расправился с Вьетнамом в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом, на выщербленном «Крайслере» прикатил «мальчик». Внук старика действительно оказался мальчиком не старше восемнадцати лет. Он вытер руки о грязноватые джинсы, потом о майку и одну протянул мне, легко вступив в общение, как и его дед. Я объяснил, зачем приехал.

– Конечно, можете осмотреть фургон, – дружелюбно сказал он. – Прямо сейчас?

– Если вы не против.

– Конечно, пожалуйста.

Он жестом пригласил меня в прокаленную солнцем машину, круто развернулся и, срезая углы, подъехал к узким воротам в стене высотой в рост человека. За воротами на пыльной площадке стояли четыре фургона «Снэйл экспресс» разных размеров.

– Вот этот, – показал я на самый большой.

– По-моему, он приехал в субботу. Сейчас посмотрю.

«Мальчик» отпер маленькую кирпичную контору, в которой было жарко, как в аду, так что сам сатана остался бы доволен. Я вошел вслед за ним.

– Да, правильно, в субботу, – подтвердил он, посмотрев в книгу заказов. – Фургон приехал из штата Нью-Йорк. Аренда заплачена за неделю вперед. Неделя заканчивалась в понедельник.

– Не помните, кто пригнал фургон сюда?

– Дайте вспомнить. Ах да. Пожилой мужчина. Ничего особенного не припомню. По-моему, седой.

– А на какой машине он привез фургон?

– По-моему, тоже на фургоне. Сером, для мебели.

– Не эти двое? – Я показал ему фотографию.

– Нет. – Он ответил без колебаний. Также он заявил, что никогда не видел парня и девушку. – А у деда вы спрашивали?

– У деда я тоже спрашивал.

«Мальчик» сказал, что уже подмел фургон, но если я хочу, могу посмотреть.

– Почему вы подмели его? – спросил я.

– Всегда подметаю. Этот был довольно чистым.

Я все же осмотрел фургон. Там не было ни волос, ни шерсти, ничего свидетельствовавшего, что Крисэйлис находился здесь. Единственное полезное наблюдение заключалось в том, что у этого фургона прямо в центре поднималась крыша, отчего легче было грузить высокие предметы. Я предполагал, что Крисэйлис не захотел бы войти в маленький темный фургон, но если было видно небо, то это совсем другое дело.

«Мальчик» старика Хагстрома охотно нашел агента прокатной фирмы машин, который сдал мне в аренду «Шевроле» с кондиционером и всего пятью тысячами пробега. В ту ночь я преодолел еще триста тридцать четыре мили и к завтраку приехал в Гардинер.

Дорога шла по аллее Йеллоустонского парка. Рассвет окутывал туманом высокие сосны, и поверхность озер напоминала лужицы ртути. Я видел огромного безобразного лося. Но ни одного медведя. Йоги спал.

Все утро я гулял по городу. Ни в одном магазине не продавали носовых платков с медведем Йоги и ничего даже приблизительно похожего на этот сувенир. Фотография не производила никакого впечатления. Изображенную на ней пару никто не знал. Я съел ленч, жареный бекон с помидорами и салатом, и поехал в соседний город, Вест-Йеллоустон, в пятидесяти четырех милях от Гардинера.

Пробежка во второй половине дня по лавкам и магазинам не принесла никаких результатов. Потный, усталый, подавленный, я сидел в «Шевроле» и думал, что делать дальше. В фургоне не обнаружилось никаких следов Крисэйлиса, хотя машина и похожа на ту, которую видели водители из Лексингтона. Никаких платков с медведем Йоги в Йеллоустонском парке. Уолт был прав: напрасная трата времени.

Я вспомнил длинную дорогу через парк с каньонами посредине пути и последние перед Рок-Спрингс сто миль по раскаленной пустыне и, вздохнув, решил отложить обратное путешествие на завтра. Я нашел лучший на вид мотель и снял лучший номер, какой у них был. Потом долго стоял под душем, пока вода не смыла с меня вместе с пылью дневную усталость, после чего улегся часа на два в огромную двуспальную кровать.

Официантка, принесшая мне на обед стейк, разбитная, полная, добродушная женщина, очевидно, была убеждена, что каждого мужчину интересуют городские сплетни. Мне очень хотелось, чтобы она ушла и дала мне спокойно поесть, но я не сумел довести это до ее сознания и узнал о сложностях ее семейной жизни больше, чем исповедник в церкви. Под конец, просто чтобы остановить поток слов, я вытащил смятый платок с медведем и спросил, где бы я мог купить такой же. Она сказала, что «девушки», наверно, знают, и пошла спросить у них. Я спокойно закончил обед, но она вернулась и неуверенно положила белый квадратик на скатерть рядом со мной.

– Они говорят, что вы можете купить такой же в Джексоне. Там рисуют медведей на пепельницах и других сувенирах. Ближе к Тетону. Сто – сто пятьдесят миль. Джексон – город-курорт.

Прошлой ночью я проезжал через Джексон по пути сюда из Рок-Спрингс. Крепко спавший маленький городок. Когда я въехал в него утром во вторник, город кишел отпускниками и местными жителями, одетыми в ковбойские костюмы, будто в кино. Район ранчо-пансионатов, догадался я. Главная улица состояла из одних сувенирных лавок, и в первой же, куда я вошел, на прилавке лежала стопка белых платков с нарисованным медведем.

Глава 8

Когда я подъехал, распахнулась дверь дома, оттуда вышла девушка из плоскодонки и с профессиональной приветливостью направилась мне навстречу.

– Мистер Хочнер? Как приятно видеть вас здесь!

– Я рад, что вы смогли принять меня в столь горячее время, когда столько желающих отдохнуть на вашем ранчо. – Я пожал ей руку, произнося слова с легким немецким акцентом, воспроизвести который было для меня легче, чем американский. Мне не хотелось, чтобы она угадала во мне англичанина.

– В начале сезона у нас обычно есть свободные коттеджи. – Она улыбалась, но ее глаза внимательно изучали мой костюм, машину, чемоданы. Профессиональный взгляд, как у хозяина отеля, – но она не вспомнила, что уже видела меня прежде. – Если хотите, я сразу покажу ваш коттедж. Там вы можете освежиться, а потом приходите в дом обедать. У нас есть колокол, он даст вам знать, когда обед.

Я поставил машину и достал два чемодана, старый и новый, купленный в Джексоне. Затем последовал по лесной тропинке, ведущей к ряду маленьких бревенчатых коттеджей, укрытых в тени деревьев.

Она была высокой, сильной и старше, чем казалась на реке: лет двадцать шесть – двадцать семь, решил я. Длинные светлые волосы не рассыпались по молодежной моде по плечам. Теперь она скрутила их в тугой узел на затылке, открыв шею. Вместо белых брюк сейчас она носила темно-синие «левисы», но розовая рубашка вроде была той же. В одной из сувенирных лавок Джексона, пятой, в какую я зашел, продавец моментально узнал ее, когда я артистически уронил фотографию лицом вверх, доставая деньги, чтобы расплатиться за карту этого района.

– Йола Клайв, – небрежно сказал он, поднимая фотографию. – И Матт. Ваши друзья?

– Мне хотелось бы найти их, – ответил я, укладывая счет в бумажник. – Не знаете, как мне попасть туда? Я раньше не бывал у них.

Он обстоятельно объяснил мне направление, куда ехать, и добавил:

– Ранчо Хай-Зии всего в пятнадцати милях от города, и оно там одно, так что вы не заблудитесь. Но если вы хотите там остановиться, я дам вам телефон, зарезервируйте себе коттедж. Это очень популярное место среди отдыхающих.

– Да, обязательно позвоню, – сказал я и тотчас выполнил это намерение. Потом купил несколько «левисов» и рубашек, сапоги для верховой езды и чемодан, чтобы положить в него покупки. В стране ковбоев оружие не требует объяснений: я добавил к своему будущему костюму тяжелый черный кожаный ремень с карманчиками для разных инструментов и серебряной пряжкой, и продавец не выразил удивления, когда я проверял, удобно ли разместится на ремне кобура моего пистолета, если мне вдруг захочется его использовать.

Джексон сохранил привкус Дикого Запада, и перед аптекой под небольшим навесом пассажиров ждал настоящий старинный дилижанс. Но если бы у первых поселенцев были такие сонные, равнодушные лошади, вряд ли они могли бы ускакать от краснокожих. На короткой главной улице перед магазинами был проложен широкий, чуть приподнятый над землей деревянный настил. Его построили, чтобы не ходить по грязи, но теперь уже сама грязь стала твердой, как чугун, и окаймляла деревянные тротуары. Мотели с вывесками, обещавшими «центральное отопление и кондиционированный воздух», назывались «Фургон» и «Убежище конокрадов». Названия напоминали об истории заселения Дикого Запада. Джексон представлял собой странную смесь естественного прогресса и псевдостарины.

Я сидел под навесом, спрятавшись от полуденного солнца, и долго думал, потом позвонил Уолту в «Жизненную поддержку.»

* * *

Йола Клайв повела меня мимо напиленных и аккуратно сложенных дров к невысокому крылечку в две ступеньки, и через сетку от насекомых и деревянную дверь мы вошли в коттедж.

– Ванная там, – показала она, – и по вечерам вам иногда захочется затопить печь. У нас здесь снег сошел всего недели две-три назад, и ночи еще холодные. – Йола чуть улыбнулась и показала на корзинку с пакетиками какой-то раскрошенной смеси, стоявшую рядом с низкой чугунной печкой. – Бросьте пару пригоршней этих крошек и подожгите поленья.

– Что это? – спросил я.

– Растопка. Смесь мазута с опилками. – Ее взгляд профессионально обежал комнату, проверяя, все ли в порядке. – Позади кухни есть специальный холодильник, в котором можно сделать лед, если вы захотите выпить. Большинство наших гостей привозят спиртное с собой. Мы не продаем алкогольные напитки... Наверно, вы захотите завтра утром принять участие в прогулке верхом. Мы обычно записываем желающих во время обеда. – Она снова профессионально улыбнулась и спокойно направилась по тропинке к дому.

Вздохнув, я стал обследовать свое новое жилище. Строители нашли разумный компромисс между традиционным материалом и современной архитектурой, в результате получился удобный двухкомнатный коттедж с высоким потолком и стенами из покрытых лаком толстых бревен. В главной комнате на покрытом лаком полу стояли две односпальные кровати, застланные цветастыми лоскутными одеялами. Ниша в стене, задернутая занавеской, служила шкафом, два стула с прямой спинкой и стол завершали меблировку коттеджа. Кроме того, в ванной я нашел вешалку для полотенец, полку и табуретку. В этой глуши не было линии электропередачи, на ранчо работал движок, дающий свет в коттеджи и в главный дом.

Я разложил вещи по полкам и повесил на вешалки, потом переоделся в «левисы» и клетчатую, белую с голубым, рубашку. «Настоящий отпускник», – саркастически подумал я и затянул ремень с кобурой.

Около часа я сидел на крыльце и любовался видом, который прекрасно смотрелся бы на конфетной коробке. Отроги Скалистых гор, называемые Тетон, простирались с севера на юг. Темно-зеленые сосновые леса спускались в долины, над ними сияли белоснежные шапки вершин. У подножия искрился и бурлил поток серебристо-голубой воды, впадающий в верховье реки Снейк. Между рекой и лесом, на краю которого стоял мой коттедж, тянулась широкая полоса кустов, перемежавшихся какими-то желтыми цветами, похожими на сорняки.

Лес вокруг коттеджа рос на склоне гряды гор, вершины которых поднимались сразу за ранчо, закрывая его от ветра и отгораживая от мира. Поток огибал ранчо, то приближаясь к коттеджам, то удаляясь от них, и единственная дорога из узкой долины кончалась на стоянке для машин Хай-Зии.

Громко зазвонил колокол, созывавший к обеду. Я вошел в коттедж и надел черный свободный свитер. Он закрывал кобуру с пистолетом и казался вполне уместным вечером на высоте девять тысяч двести футов над уровнем моря, хотя волна жаркого воздуха и в горы принесла тепло. Я медленно шагал по пыльной тропинке, гадая, узнает ли меня Матт Клайв. Я не запомнил его лица, когда он стоял на плоскодонке, хотя теперь хорошо знал его по фотографии. Вряд ли он рассмотрел меня, ведь его внимание должно было сосредоточиться на Дэйве Теллере. Все же, вероятно, я произвел на него более сильное впечатление, чем на Йолу, потому что, когда прыгал за Дэйвом в воду, стоял ближе к нему.

Но я зря беспокоился. Матта Клайва на ранчо не было.

Йола сидела в конце длинного стола желтовато-золотистого дерева, над которым стоял гул голосов гостей ранчо. В основном семейные группы и три супружеские пары. Никто не приехал отдыхать в одиночку, кроме меня. Яркая, хорошо причесанная мамаша пригласила меня сесть рядом с ней, напротив ее симпатичного мужа, и спросила, долго ли мне пришлось сюда добираться. По другую сторону возле нее сидел маленький мальчик, громко сообщивший родителям, что он не любит оладьи. Все лица за столом выглядели загорелыми, оживленными, переполненными бодрым отпускным настроением. Я подавил в себе яростное желание встать и уйти, чтобы оказаться подальше от этого веселья. Я не чувствовал в себе достаточно сил каждый день выглядеть так, словно я тоже получаю от этого удовольствие.

К концу обеда у меня появилось ощущение, будто моя улыбка окаменела, она стала настолько неподвижной и механической, что лицо болело, когда я ее изображал. Но симпатичный мужчина, сидевший напротив меня, Кинтус Л. Уилкерсон Третий («Зовите меня Уилки», – попросил он), вроде бы сиял от удовольствия, заполучив практически не разговаривавшего слушателя, и не хотел упускать такой счастливый случай. Я выслушал отчет о каждой минуте проведенного им на рыбалке дня, как он забрасывал удочку, как повело поплавок, как он подсек... Его жена, Бетти-Энн, ездила верхом на озеро вместе с ним и, пока он рыбачил, поднялась на холмы в сопровождении детей – Саманты и Микки. Потом историю о путешествии по холмам я выслушал от каждого из трех. Они пригласили меня присоединиться к их компании на следующий день. И я заставил себя сказать, что буду очень рад.

После кофе я поднялся, чтобы уйти. Уилкерсоны пообещали встретиться со мной за завтраком, а Йола спросила, удобно ли мне в коттедже.

– Благодарю вас, удобно. – Вспомнил о немецком акценте. Улыбнулся.

– Прекрасно, – бодро проговорила она с отсутствующим взглядом. – Скажите, если вам что-нибудь понадобится.

Я с облегчением вышел из главного дома ранчо и побрел по темной тропинке к пустому коттеджу, прислонился к одному из столбов, поддерживавших крышу, и смотрел на ряды вершин, бледно сверкавших в неверном свете луны. Одинокое облако медленно плыло по темному небу. Голова болела, будто мои мозги хотели взорваться и выплеснуться наружу.

Как я сумею продолжать это? Обед совершенно вымотал меня. Еще полчаса – и я бы не вынес. Не знаю, что делать с собой. Бесполезно молиться – не верю. Если я пойду к доктору, он даст мне бутылку микстуры и совет взять себя в руки. Ничего нельзя сделать, надо просто переждать, пока не станет лучше. Если бы я мог убедить себя, что потом станет лучше, то по крайней мере мне было бы за что уцепиться.

Где-то в долине заржал жеребец.

Может быть, это Крисэйлис. Если его нет на ранчо Хай-Зии, то, наверно, он где-то поблизости. Видимо, Кибл знал, что делал, когда посылал меня охотиться за лошадью, потому что, очевидно, на рабочем уровне я еще могу функционировать нормально. Возможность сосредоточиться на деле действовала как рубильник, который отключал душевное смятение. Если бы я мог двадцать четыре часа в день сосредоточиваться на работе, жизнь сразу стала бы проще.

Одна беда – это невозможно.

* * *

На ранчо держали примерно сто двадцать лошадей. Сорок из них находились в большом загоне недалеко от главного дома. На этих лошадях ездили верхом гости.

Завтрак подавали рано, чтобы гости успели подготовиться к прогулке. Все, кроме меня, отдыхали там уже по два-три дня и знали, какая лошадь им подходит. Конюх, или, как здесь их называли, рэнглер, спросил меня, умею ли я ездить верхом и, если умею, насколько хорошо.

– Я не сидел верхом лет девять или десять, – ответил я.

Конюх дал мне очень спокойную лошадь с угловатыми коленями. Западное седло показалось мне мягким креслом после плоского, как почтовая марка, седла, к которому я привык. Конюх затянул его кожаными шнурками шириной три дюйма. Хорошая, мягкая кожа, можно целый день ездить верхом и не натереть лошади бока.

Часть ранчо занимал небольшой, не больше акра, паддок, огороженный брусьями и поросший сочной травой. За завтраком я смотрел в окно на лошадей, пасшихся на нем: три кобылы, два маленьких жеребенка и два жеребца. Оба жеребца гнедые, но у одного была белая звездочка на лбу, и он не был чистокровным.

– А там что за лошади? – спросил я конюха.

Он немного помолчал, видимо, раздумывая, как бы поделикатнее ответить городскому туристу, да еще и иностранцу, и наконец сказал:

– Мы здесь, на этом ранчо, разводим лошадей.

– О, понимаю. И у вас много жеребцов?

– Три или четыре. Большинство из них, – он показал на животных, терпеливо ждавших гостей ранчо, – мерины.

– Этот гнедой хорошо смотрится, – проговорил я.

Конюх проследил за моим взглядом и снова посмотрел на меня.

– Он у нас новый, – объяснил конюх. – Полукровка. Матт купил его в Ларами две-три недели назад. – В его тоне слышалось неодобрение.

– Он вам не нравится?

– Слаб в кости для наших гор, – коротко бросил он, затягивая последний шнурок. – Удобно?

– Прекрасно. Благодарю вас.

Он кивнул с небрежным дружелюбием и направился к другому гостю узнать, не надо ли чего. Конюхи отличались от гостей только по возрасту и одежде. Все они были молоды – от восемнадцати до тридцати лет, некоторые из них были студентами, подрабатывающими на каникулах. Среди гостей преобладали родители и дети, едва ли хоть одному из взрослых было меньше тридцати. Бетти-Энн со знанием дела сообщила мне, что ковбоев нигде ковбоями не называют, только в кино, а правильное слово для конюхов на ранчо – рэнглер. И на ранчо Хай-Зии не держат скота, поэтому здесь нет скотников, тут только рэнглеры, которые ухаживают за лошадьми, а лошади нужны для прогулок туристов.

По одежде рэнглеры отличались от гостей меньшим пижонством, меньшей наглаженностью, большей запыленностью. В пять тридцать утра они уже готовили лошадей. Отпускники отдыхали, а для рэнглеров это была тяжелая работа.

– На ночь лошадей пускают пастись на холмах, а по утрам загоняют на ранчо, – объяснил мне Уилки.

Мы выехали на прогулку двумя группами, в каждой по двенадцать гостей и два рэнглера. Сначала перешли по плоскому деревянному мосту узкий поток и потом поднялись на Тетон, возвышавшийся напротив. Когда в лесу мы вытянулись на тропинке в один ряд, Уилки ехал впереди меня, а Бетти-Энн сзади, и оба, не переставая, болтали.

– Лошадей выпускают на ночь в горы, потому что в долине не хватает пастбищ, мало травы. – Уилки повернулся в седле в профиль ко мне, чтобы я лучше слышал. – Лошади каждую ночь убегают за десятки миль. К некоторым рэнглеры привязывают колокольчики, как к коровам в Швейцарии, чтобы утром найти их. Колокольчики привязывают к вожакам. Понимаете, есть лошади – природные лидеры, другие подчиняются им. – Он добродушно улыбнулся. – Уверен, это тяжелый труд – собрать их утром, когда светит солнце и от деревьев падают тени.

Уилки точно подметил эту особенность леса, потому что мы проехали мимо группы из трех лошадей, стоявших за кустами, и я не заметил их, пока одна не мотнула головой и не зазвенел колокольчик.

– Рэнглеры пригоняют на ранчо столько лошадей, сколько нужно для прогулок, – вступила Бетти-Энн. – Остальные остаются среди холмов. Может, их приведут завтра, если они попадутся первыми.

– Бывает так, что лошадь пропадает на целую неделю? – спросил я.

– Пожалуй, – неуверенно ответил Уилки. Он и в самом деле не знал. – Конечно, если им нужна именно эта лошадь, то рэнглер поедет в горы и найдет ее. Я знаю, так бывало.

– Кто умеет хорошо ездить верхом, может утром поехать с рэнглерами в горы собирать лошадей, но они скачут вверх-вниз, а не ездят прогулочным шагом, – сообщила Бетти-Энн.

Тропинка, по которой мы ехали, была пологой и каменистой.

– Эти лошади, дорогая, для того и созданы, – ласково проговорил Уилки. – Они не похожи на тех спокойных животных, какие были в школе верховой езды у нас дома.

На одиннадцати тысячах футов над уровнем моря тропинка уперлась в маленькое затененное деревьями плато, откуда открывался захватывающий дух вид на долину, поросшую соснами, с большим сверкающим озером посредине. Все схватились за фотоаппараты и взволнованно защелкали затворами. То и дело раздавались восклицания, что такая красота требует тишины. Потом обе группы снова стали спускаться вниз.

Во время ленча Йола спросила, понравилась ли мне утренняя прогулка, и я без усилия ответил, что понравилась. Дети Уилкерсонов называли меня Ганс и просили после ленча поплавать с ними в реке. Уилки хлопал меня по плечу и говорил, что я хороший парень. Бетти-Энн, не заметив интереса к себе, начала раздраженно поглядывать на меня, что могло бы изменить мнение мужа, если бы он заметил ее настроение.

Я вышел из-за стола последним и захватил большой ломоть хлеба, завернув его в бумажную салфетку. У себя в коттедже я достал пакет со специально привезенными продуктами, наполнил карман кусочками сахара, а на хлеб положил целую банку сардин. С хлебом, завернутым в салфетку, я лениво побрел через кусты к маленькому паддоку с кобылами и жеребятами.

Там я положил на одну руку сахар, а на другую – хлеб с сардинами. Кобылы подошли и выбрали сахар. Жеребята выбрали сахар. Запыленный жеребец-полукровка, которого Матт купил недели две-три назад в Ларами, оказался менее любопытным, чем остальные, и подошел последним.

Он понюхал сардины, поднял голову, насторожил уши и посмотрел на вершины гор, будто услышал отдаленный зов, почувствовал забытый запах. Его нежные ноздри задрожали. Я смотрел на великолепную линию головы, на изящный разрез глаз, на совершенный переход головы в шею. У него были грудь чистокровного породистого жеребца и колени скаковой лошади.

Гнедой наклонил голову к сардинам и съел их все до единой.

Йола и Матт Клайвы жили в отдельном коттедже, а не в главном доме, где были только столовая, кухня, гостиная и комната для игр на случай сырой погоды.

Йола вывела из-под навеса рядом с ее коттеджем грязно-оливковый пикап с маленькими белыми буквами на дверцах и уехала по пыльной дороге. Изумленно улыбаясь, я смотрел ей вслед. Полное соответствие тому, что видели водители лошадиного фургона. Они оба вспомнили, что видели фургон «Снэйл экспресс» и зеленый пикап. Водители, должно быть, видели эти две машины несколько раз, потому и запомнили.

Гостям разрешалось пользоваться телефоном, который находился в коттедже Клайвов. Я постучал в дверь и вошел. Пусто. Дверь не заперта, хотя в замке торчит ключ. В коттеджах гостей замков не было, можно было запереться только изнутри на простой деревянный засов.

Быстрая экскурсия по коттеджу Клайвов показала, что он состоит из двух отдельных спален, гостиной, ванной, кухни и офиса. Я поставил в незаметных местах три подслушивающих устройства и не спеша, спокойно вышел. Потом сел в «Шевроле» и отправился в Джексон, где вероятность, что кто-то подслушает разговор по телефону, была меньше. Я позвонил в «Жизненную поддержку» и долго говорил. Вклад Уолта в нашу беседу состоял из тяжелых вздохов и протестов, что «так действовать нельзя».

– Послушайте, Уолт, – сказал я наконец, – мы не полицейские. Как мне представляется, ваша компания обрадуется, что застрахованная собственность возвращена, и не будет задавать вопросов. Правильно? А моя задача – вернуть Крисэйлиса Дэйву Теллеру. И все. Ничего больше. Если мы начнем действовать так, как хотите вы, то столкнемся с целой ордой ловких адвокатов и, вероятно, получим мертвую лошадь.

Трубка долго молчала. Наконец Уолт сказал:

– Хорошо. Ваша взяла.

Потом он долго записывал мои инструкции.

– Сегодня среда, – вслух размышлял я, – утром в воскресенье. Это дает вам три полных дня. По-моему, достаточно.

– Только три дня. – Уолт сделал нажим на «только», но не удивился.

– Ничего, – мягко заметил я, – ведь большую часть работы вы можете сделать, не выходя из офиса.

– А вы что будете делать? – саркастически спросил он.

– На ранчо-пансионате все только отдыхают, – рассудительно ответил я.

Потом я отправил Уолту экспресс-почтой шесть волосков из гривы жеребца – любителя сардин и поехал назад разыгрывать из себя отдыхающего, самое невыносимое для меня занятие. Я боялся этого с самого начала.

Три дня показались мне вечностью. Прогулки верхом занимали утро и часть дня, это было лучшее время. Еда по-прежнему оставалась изнурительным делом. Ночи длились без конца. Хорошо бы Линни поехала со мной, в ее компании депрессия отступала. Но она служила поддержкой для Юнис, а не для меня. И ее отец, доверяя мне так, как только он умел, вряд ли смог бы поверить, что мне нужна ее близость только днем. И может быть, я действительно не ограничился бы этим. Так что никаких подпорок!

Йола управляла ранчо с эффективностью того сорта, когда управление кажется вообще незаметным, держала персонал и гостей в полной гармонии без насупленных бровей, озабоченного вида и без тени агрессивности. Светлые волосы она по-прежнему стягивала узлом на затылке, носила джинсы, рубашки мужского покроя и мягкие туфли без каблуков. Никаких сапог, ничего мужеподобного. Она излучала дружелюбие и располагала к доверию, но улыбка никогда не касалась ее глаз.

Йола не ездила по утрам на прогулки, и я не сидел рядом с ней за столом, но многие мужья и некоторые жены добивались ее расположения и старались занять место рядом с ней. Вечером в четверг, когда я вместе с другими гостями пил послеобеденный кофе на длинной открытой веранде, она грациозно опустилась в кресло рядом со мной и спросила, удобно ли в моем коттедже и нравится ли мне, как я провожу отпуск.

Я ответил обычными банальными фразами, которые она выслушала вполуха.

– Вы молоды, – продолжил я разговор, – и уже владеете таким красивым местом.

– Оно принадлежало моему деду, а потом матери. Она умерла года два назад, – ответила Йола, добавив в голос немного дружеской откровенности.

– Здесь всегда было ранчо-пансионат? Я имею в виду, что место слишком холмистое, чтобы держать скот.

– Всегда ранчо-пансионат, – подтвердила она. – Мой дед построил его лет сорок назад... Как вы узнали о нас?

Я неторопливо взглянул на нее. Она спросила из любопытства, а не потому, что у нее возникли подозрения.

– Я спросил в Джексоне, где можно отдохнуть в приятном спокойном месте.

– И кто вам порекомендовал нас?

– Какой-то случайный собеседник.

Она удовлетворенно кивнула.

– А что вы делаете зимой? – спросил я.

Глаза ее вспыхнули от приятного воспоминания, и губы сложились в довольную улыбку, словно зима доставляла ей большее удовольствие, чем управление пансионатом.

– Мы перебираемся на юг. С ноября до марта эта долина из-за снега становится недоступной. Обычно мы приезжаем сюда в мае и открываем ранчо на второй неделе июня, но каньон часто непроходим и в июне.

– А куда вы деваете лошадей?

– Мы перегоняем их на ранчо друзей.

Голос сильный, тон уверенный, как и она сама.

Я наблюдал, как она обежала взглядом паддок с кобылами и жеребятами, немного задержалась на них и потом снова посмотрела на меня. Спокойно, без выражения.

Я воспользовался улыбкой номер пять из разряда предназначенных только для взрослых и спросил, не одиноко ли ей здесь, в таком диком изолированном месте. Она не отреагировала на эту туповатую, но часто употребляемую попытку заигрывания, а только покачала головой. Я был единственным мужчиной среди гостей, которого не сторожила жена, но она не проявила ни малейшего интереса.

Я похвалил еду на ранчо и услужливость рэнглеров. Она сказала, что ее радует, когда гость доволен. Я зевнул и извинился, дескать, виноват свежий воздух... Она слышала это десятки раз в год и так часто отвечала на вопросы гостей, что говорила не думая. В данном случае нет смысла использовать технику неожиданного вопроса, чтобы получить невольно вырвавшуюся фразу. А мне меньше всего хотелось запасть ей в память.

Немного спустя я лениво поднялся и сказал, что скоро вернусь. Она профессионально улыбнулась ничего не значащей полуулыбкой. Вряд ли она вообще видела меня и уже через месяц не вспомнит, если я по неосторожности не дам ей повод запомнить себя.

Три «жучка» в ее коттедже срабатывали на звук: любой шум и в особенности голос, который они фиксировали, автоматически включал записывающее устройство на задней стенке обычного на вид транзистора, стоявшего на столике у моей кровати. Но в коттедже нечего было записывать. Йола спала одна и только однажды вечером пригласила к себе четырех отдыхающих на стакан вина. Разговаривала она только по телефону.

Каждый вечер у себя в коттедже, сидя у натопленной чугунной печки, я прослушивал дневной «улов». В основном деловые разговоры: бакалея, прачечная, кузнечная фурнитура, резервирование коттеджей для будущих гостей. Но один звонок в пятницу вечером стоил всех хлопот.

– Дядя Бак? – раздался голос Йолы, низкий и чистый.

Один из «жучков» я поместил над телефоном за картиной, изображавшей поникшую розу. Из трубки случайно донеслось одно слово – «дорогая». Но Йола, должно быть, плотно прижала трубку к уху.

– Конечно. Здесь все в порядке, – сказала она. – Никаких неприятностей. Абсолютно.

– ...Матт?

– Из-за этого я и звоню вам, дядя Бак. Матт написал, что ему придется бросить дело в Европе. Нет никакого подступа к тому, кого вы знаете. Они стерегут его, будто золотой запас в Форт-Ноксе. По-моему, сейчас надо подольше не высовываться, пока все не уляжется.

– ...

– В этом весь вопрос, – вздохнула Йола. – До тех пор, пока мы не привезем его к вам, а это надо сделать раньше, чем выпадет снег.

– ...

– Но мы не можем. Вы же знаете, дом не приспособлен для этого.

– ...оставаться...

– Конечно, мы не можем отправить его к Клинтсам вместе со всеми. Мы потратили на это дело целый год, а он может сломать ногу или что-то в таком духе.

– ...награда.

– Мы не хотим переводить его в Питтс. Там ничего не приспособлено. Но у нас еще есть время. Вот Матт приедет и что-нибудь придумает.

– ...не начинали.

– Ну да, уверена, что вы могли бы. Но сейчас уже слишком поздно. Кто же мог знать, что случится такая проклятая глупость? Наверно, завтра Матт уже будет дома. Я скажу ему, чтобы позвонил вам.

После этого она положила трубку, а я перекрутил пленку и прослушал весь разговор еще раз. Из него выяснилось два важных момента. Если Дэйва Теллера так явно охраняют, то Матт должен понять, что эпизод с плоскодонкой не рассматривается как несчастный случай. И под «проклятой глупостью», которая расстроила первоначальные планы Клайвов, мог подразумеваться я, выловивший Дэйва из реки, или что-то совершенно другое, какое-то событие, потребовавшее срочно убрать Дэйва. Лошадь была украдена пятнадцатого июня во вторник, а уже в субботу, девятнадцатого июня, Йола спрашивала в отеле адрес, где Дэйв будет проводить уик-энд. Значит, в эти четыре дня что-то случилось. Какая-то «проклятая глупость»...

В субботу утром, за завтраком, я сказал Йоле, что хотя мне очень понравилось у них на ранчо, но в воскресенье я уеду. Она растянула губы в обычной улыбке, почти не глядя на меня, и поблагодарила за то, что я предупредил ее.

– Я хотел бы получить счет завтра за завтраком. Это возможно? – попросил я.

– Конечно, – кивнула она. – Вы не сможете остаться на Четвертое[22], до понедельника?

– К сожалению, не смогу.

– Я приготовлю вам счет. – Она легко согласилась, ее не заботило, уеду я или останусь.

Больше всего охали по поводу моего отъезда Уилкерсоны.

– Вы пропустите барбекю? – горевала Саманта. – И путешествие вниз по реке?

Инициативный старожил собирал группу желающих спуститься вниз по бурной реке Снейк на надувных лодках. Местный аттракцион, вроде родео или фуникулера. Уилкерсоны просили меня присоединиться к ним.

– Может быть, я приеду в будущем году, – сказал я и подумал, что, может быть, и не приеду.

В субботу после ленча я смотрел за детьми, пока Бетти-Энн сидела у парикмахера, а Уилки рыбачил на озере. Саманта и Микки плавали и звали меня, но я отказался, потому что вид моей головы в воде мог оживить память Йолы. Потом в маленьком паддоке мы рассыпали на траве перед длинноногими жеребятами целые пригоршни сахара. Ограда паддока была сделана из крепких стволов молодых деревьев. Брусья заострили на концах и прибили гвоздями к прочным столбам. Ворота тоже выглядели весьма основательно. Они закрывались на тяжелый засов, идущий от одного столба к другому и входящий в две крепких петли. Но ни засов, ни петли не были новыми.

Саманта и Микки невысоко оценили гнедого – любителя сардин.

– Слишком тонкие ноги, – сказал Микки. – Он их сломает, если пойдет в горы.

Я посмотрел на горы Тетон, на белые шапки вершин, сверкавшие на солнце. Родившиеся на ранчо лошади с крепкими ногами легко поднимались до самого верха, где начинался снег, и спускались вниз по тропинкам, усыпанным острыми камнями, по лесным дорогам, устланным черничными листьями, и по голым камням.

– Почему вы не останетесь с нами до понедельника? – спросил Микки. – Ведь вы пропустите фейерверк.

Глава 9

В час ночи в воскресенье я стоял на крыльце своего коттеджа, прислушиваясь к ночным звукам, и ждал, когда глаза привыкнут к темноте.

Деревья шелестели под легким ветром. Издали донесся гудок машины. В специальном домике слабо гудел движок, дававший ранчо электричество. Ни звука не доносилось из коттеджа Йолы. Этим вечером Матт еще не вернулся.

Для того чтобы не оставлять следов, я снял сапоги для верховой езды и надел легкие парусиновые туфли, а сверху носки. Я сделал большой круг, обойдя дикорастущий кустарник, и приблизился к маленькому паддоку со стороны реки. Когда я наступал на серебристо-серые листья, их резкий запах ударял в нос. Света неполной луны хватало, чтобы видеть без фонаря, и тени от непрестанно проплывавших облаков скользили по земле. О лучших условиях я не мог и мечтать.

Прочность большого замка, закреплявшего засов на воротах паддока, оказалась мнимой. Я просунул руку через планки в воротах, нажал палкой как рычагом, и он открылся. Это заняло у меня не более пяти минут. Никто бы не услышал щелчка. Ворота тоже распахнулись без скрипа. Я достал сахар и разделил его между кобылами и жеребятами. Гнедой со звездочкой на лбу приветствовал угощение трубным ржанием, но ни у Йолы в коттедже, ни в общежитии у рэнглеров свет не зажегся, и в окнах не показалось заспанных лиц.

Гнедой – любитель сардин, увидев меня, раздул ноздри, но сахар съел и позволил мне надеть ему на голову недоуздок, который я принес под мышкой. Я потратил немного времени, нежно поглаживая его по носу и трепля холку, и, когда я повел его к воротам, он пошел охотно. Мы миновали ворота, кобылы с жеребятами последовали за нами, их копыта приглушенно стучали по земле.

Наша процессия медленно двигалась к реке, потом копыта лошадей прогремели по плоскому деревянному мосту, и мы скрылись в темноте соснового леса. Тут кобылы остановились, пощипывая траву, жеребята тоже, но жеребец со звездочкой на лбу вдруг понял, что он свободен, и, громко заржав, пронесся мимо меня, ломая кусты и подняв шум, словно поезд с футбольными болельщиками. У меня застучало сердце, но на ранчо никто вроде бы не проснулся.

Гнедой – любитель сардин рванулся, чтобы последовать за бывшим соседом. Но я удержал и успокоил его, и мы не спеша продолжали путь. Он осторожно ступал посредине узкой тропинки, избегая камней и острых выступов скал, я не рисковал торопить его. Мурашки бегали у меня по спине от перспективы попасть в тюрьму штата Вайоминг за кражу лошадей. Но это пустяки. Я боялся, что Микки был прав, когда говорил, что тонкие ноги чистокровного скакуна не годятся для горных тропинок.

Местами тропинка сужалась до двух футов: с одной стороны – скалы, с другой – обрывистый склон. Когда днем мы проезжали здесь верхом, то просто верили, что ни одна лошадь не споткнется и не покатится вниз. Тогда ее уже не остановить, она будет лететь двести-триста футов к самому подножию склона. В таких местах нельзя идти рядом с лошадью, и я шел впереди, бережно ведя гнедого за повод недоуздка. Он осторожно ставил ноги между большими камнями и похрустывал ветками у меня за спиной.

Несколько раз нам встретились группы лошадей. Рэнглеры на ранчо надели вожакам на шею колокольчики, которые и выдавали их присутствие. Темные силуэты мелькали между деревьями и скалами, и при лунном свете я выхватывал из темноты то развевающийся хвост, то настороженный глаз, то круп лошади. Утром рэнглеры находили животных по следам. Колокольчик можно было услышать ярдов за двести. Я долго разговаривал с одним из парней, и он показал мне, как они это делают. Рэнглеры способны проследить наш путь по горам так четко, словно я им указал направление и определил время, когда и где мы пройдем. Этот парень показал мне следы от копыт и объяснил, когда и сколько прошло здесь лошадей, хотя я видел только неясные углубления в пыли. Они читали следы на земле, как книгу. Если я попытаюсь стереть следы любителя сардин, то тем самым уничтожу вероятность того, что Клайвы поверят, будто лошадь отправилась странствовать случайно. Нечеткие отпечатки парусиновых туфель, как я надеялся, останутся незамеченными, тем более что поверх них были носки. Только ради этого я и надел на них носки, потому что ничего более неудобного для прогулки по горам и придумать невозможно.

Нам понадобилось два часа, чтобы подняться на двенадцать тысяч футов, и тут кончалась дорога, которую я изучил за эти четыре дня. Дальше мне предстояло полагаться только на собственное чутье. Бегущие по небу облака отбрасывали темные тени, которые казались обрывами. Несколько раз я останавливался и нащупывал тропинку, чтобы убедиться, что я не шагну в пропасть. Луна и горный ветер, холодивший мне правую щеку, позволяли держаться правильного направления. Но показанная пунктиром дорога, которую я изучал по карте, на бумаге выглядела более обнадеживающей, чем в реальности.

Ноги лошади удивительно хорошо справлялись со странствием по горным тропинкам, чего не скажешь о моих. Скалолазание не входило в обязательную тренировку государственных служащих.

Вершина Гранд-Тетон поднималась на тринадцать тысяч семьсот футов. Казалось, она совсем рядом. Под пятнами полурастаявшего снега обнажились каменистые осыпи, которые выглядели как темные берега. Неожиданно я пересек узкую тропинку, извивавшуюся, как угорь. По ней недавно проходили люди, оставив следы на снегу. Выходит, мне повезло: мы выбрали правильное направление. Холод забирался под свитер и рубашку, и я пожалел, что у меня не хватило ума захватить перчатки. Но скоро станет теплее, осталось пересечь короткий каньон и перейти на другую сторону. Я посмотрел на часы. Подъем в гору занял почти три часа, мы немного опаздывали.

В каньоне стояла страшная темнота, но зато и снизу из долины нас нельзя было видеть. Я достал из кармана джинсов маленький фонарь и светил себе под ноги. Из-за этого экспедиция чуть не полетела ко всем чертям.

Из-за угла неожиданно вышел человек и встал посреди тропинки в четырех шагах впереди нас. Удивленный даже больше, чем я, жеребец рванул в сторону, вырвал повод из руки и повалил меня на землю, когда я попытался снова его схватить. Гнедой прыгнул в сторону и понесся по узкой тропинке влево.

Больно ударившись и разозлившись, я вскочил и повернулся к незнакомцу. Тот сделал неуверенный шаг вперед и сказал:

– Джин?..

Это был Уолт.

Я прикусил язык, чтобы не излить на него ярость, кипевшую во мне. Для этого не было времени.

– Я видел, что вы идете. По свету, – объяснил он. – И решил пойти навстречу. Вы пришли позже, чем обещали.

– Да. – Я сжал зубы. Полтора миллиона долларов затерялись в ночной темноте. Моя ответственность и моя вина.

Луна давала света на двадцать ватт, и я не мог видеть жеребца. Тропинка, по которой он в панике умчался, была шириной восемнадцать дюймов, отвесная скала слева и страшная пропасть справа. И в черной невидимой глубине пропасти наверняка таились острые камни.

– Стойте здесь, – сказал я Уолту, – и не двигайтесь.

Он молча кивнул, понимая, что положение извинениями не исправишь. В инструкции было подчеркнуто: ждать меня в назначенном месте.

Выступ, на который вскочил жеребец, тянулся на тридцать футов, потом поворачивал налево, расширялся и переходил в похожую на блюдце площадку, со всех сторон окруженную высокими скалами. Наклонное основание блюдца вело к резко обрывающемуся склону, покрытому снегом с черными проталинами.

Жеребец, взмыленный от страха, стоял у самого края пропасти. Каждая жилка у него дрожала. Единственный путь – назад по выступу.

Я погладил его по морде, дал четыре куска сахара и заговорил с ним голосом более спокойным, чем мои чувства. Прошло десять минут, прежде чем его тело расслабилось и напряжение спало. И еще пять минут, прежде чем он смог двигаться. Потом я долго осторожно поворачивал его, чтобы он мог идти мордой вперед.

Лошади моментально реагируют на страх человека. Единственный шанс благополучно вывести его из этой западни – идти так спокойно, будто под нами заасфальтированная дорожка во дворе конюшни. Если он почует мой страх, то заупрямится и не пойдет.

Когда мы добрались до выступа, он заартачился. Я дал ему сахара и все время ласково разговаривал с ним. Потом повернулся к нему спиной, накинул повод недоуздка себе на левое плечо и медленно пошел вперед. Он запротестовал, но слабо; чуть потянул назад, но все же пошел за мной.

Никогда тридцать футов не казались мне таким огромным расстоянием. Но шестое чувство, каким наделены животные, удерживало гнедого от падения в пропасть, и я слышал у себя за спиной непрерывный цокот его копыт по камням.

На этот раз Уолт не издал ни единого звука. Он неподвижно стоял, пока мы не прошли в нескольких ярдах мимо него, только потом повернулся и пошел следом.

Меньше чем через полмили тропинка, спускаясь, расширилась и перешла в небольшую долину. И там, где меня должен был встретить Уолт, нас ждал еще один человек. Он притоптывал ногами, чтобы согреться.

Сэм Китченс. Он держал другую лошадь.

Сэм, засветив сильный фонарь, осмотрел каждый дюйм той, которую привел я, а я в это время держал его лошадь.

– Он? – спросил я.

– Да, – кивнул Сэм, – это Крисэйлис. Никаких сомнений. Видите, ниже плеча у него маленький шрам? В два года, когда он рвался себя показать, порезался о металлический столб ворот. И еще вот эти черные точки, вроде веснушек, дорожкой идут у него по животу. И видите, как закручиваются эти волосы у него на ногах? Я готов поклясться в любом суде: это Крисэйлис. Если понадобится, позовите меня.

– Вам пришлось обращаться к ветеринару из-за этого пореза?

– Да, – кивнул Сэм Китченс. – Ему наложили несколько швов.

– Хорошо, – вздохнул я, подумав, что и ветеринар может стать свидетелем. – Тогда забирайте и позаботьтесь о нем.

– Кто бы подумал, что я увижу его посреди ночи в Скалистых горах? – усмехнулся Сэм. – Но в любом случае, не беспокойтесь, я позабочусь о нем.

Сэм опытной рукой повернул гнедого и отправился к туристскому лагерю в миле отсюда, куда он, Уолт и Сэм Хенгельмен приехали с лошадиным фургоном.

– Вам уже поздно возвращаться на ранчо. Поедемте с нами, – предложил Уолт.

– Встречу вас в Айдахо-Фолс, там, где условились, – покачал я головой.

– Возвращаться небезопасно для вас. – Уолт чувствовал себя неловко.

– Все будет нормально. Вы только проследите, чтобы два Сэма все сделали, как договаривались. Они еще до рассвета должны тронуться в путь. У них есть счет на покупку?

Уолт кивнул и посмотрел на большого горного пони, которого я держал под уздцы.

– Он стоил пятьсот долларов. Гнедая лошадь без всяких отметин. Ей лет семь или восемь. Как вы и велели. Это записано в счете, и эту лошадь мы и везем в фургоне, если кто-нибудь спросит. Сэм Китченс сам ее выбрал. Он сказал, что это как раз такая, какая вам нужна, и не надо платить тысячи долларов за чистокровного скакуна.

– Этот гнедой выглядит прекрасно. До свидания, Уолт.

Он молча стоял, пока я вспрыгнул на спину лошади и подобрал поводья. Я кивнул ему, повернулся и поехал в обратный путь по каньону.

Было поздно, слишком поздно. Рэнглеры поднимаются в горы к шести часам, чтобы собрать лошадей. Воскресным утром отдыхающие обычно отправляются на верховые прогулки. Сейчас уже пять, луна побледнела, а небо посерело, как всегда перед рассветом. Если они так рано увидят меня в горах, начнутся неприятности.

Новая лошадь тряской рысью бежала назад по каньону, ее крепкие ноги чувствовали себя уверенно на каменистой тропинке. Бесстрашным прыжком она преодолела неширокую трещину, которую осторожно брал Крисэйлис. И теперь мы спешили на другую сторону гор, в долину, где располагалось ранчо Клайвов. Я высматривал табунки лошадей с Хай-Зии, но их колокольчики я смогу услышать, лишь спустившись ниже снеговой линии.

В небольшой ложбинке мне встретилось несколько лошадей ранчо. Увидев меня, они побежали, но медленно, и, когда я поскакал рядом с ними, а потом остановился, они остановились тоже. Я соскользнул с лошади, на которой сидел, ухватился за гриву одной из кобыл с Хай-Зии и надел на нее уздечку. Оставив пятисотдолларовую покупку Дэйва Теллера резвиться среди холмов, я направил морду новой кобылы в сторону дома и дал ей шенкелей.

Она знала дорогу и поэтому шла гораздо быстрее. Уилкерсоны рассказывали мне, что рэнглеры галопом носятся по этим горам вверх-вниз. Но, не испробовав на себе такой способ передвижения, я не представлял, какой это жуткий спорт. Лошадь ставила ноги туда, где, по-моему, не удержался бы ни один человек, не говоря уже о четвероногих. Й когда я свернул кобылу с проложенной тропинки, чтобы спускаться прямо вниз, она даже не замедлила шага. Мы рискованно мчались через сосны и ольховник, через завалы серебристых стволов мертвых деревьев, мчались вниз, к густому лесу, тропинкам, поросшим травой, кустам черники и молодой поросли. В одном месте, где горный поток широко разливался по ровной площадке в виде чаши, образовалось болото темной стоячей воды, но моя кобыла, не задумываясь, вошла в эту лужу, увязая по колено при каждом шаге. Наконец она выбралась в русло потока, прокладывая себе путь по острым подводным камням, а потом побежала вниз по голому, покрытому галькой склону, мимо тропинки, которая для более плавного спуска извивалась из стороны в сторону. Ветки хлестали меня по спине, но я положил голову между ушами лошади, и там, где могла пройти она, прошел и я.

Верховые прогулки обитателей ранчо не могли подготовить меня к такому спуску, но я, когда был подростком, тренировался в скачках с препятствиями. Конечно, в сравнении с этой ночной вольтижировкой они казались детской забавой, но умение, полученное в детстве, сохраняется на всю жизнь. Я удерживал равновесие инстинктивно. И не упал.

Мы перешли на шаг, и, когда до ранчо оставалась миля, я повернул кобылу направо, вверх по течению от моста. Несомненно, рэнглеры и там найдут и поймают ее, а у меня нет времени идти эту милю пешком. Было слишком светло и слишком поздно, чтобы возвращаться на ранчо по мосту. И я собирался перейти поток выше по течению и вернуться в коттедж из леса с дальней стороны.

Поднявшись на полмили вверх, я спрыгнул с кобылы и снял с нее уздечку. Ее грубая шкура потемнела от пота, лошадь совсем не походила на животное, которое мирно паслось всю ночь. Я шлепнул ее по крупу, и она галопом унеслась в лес, назад в горы. Хорошо, если рэнглеры не будут искать именно ее и не найдут, пока она не остынет.

Когда я осторожно вышел из леса и стал наискосок переходить леденяще-холодный поток, из главного дома ранчо донеслись взволнованные восклицания. Камни врезались в босые ступни, и вода с силой ударяла по голым ногам с закатанными штанинами. Поскольку с того места, где я переходил поток, мне не было видно ни одного строения ранчо, то я надеялся, что и меня оттуда не видно. Крики доносились все громче. Затем раздался грохот копыт нескольких лошадей по деревянному мосту. К тому времени, когда я перешел поток и сидел на берегу, надевая туфли, их уже можно было видеть: они мчались к лесу. Шесть рэнглеров галопом рассеялись между деревьями. Если бы они оглянулись, то заметили бы мою голову и плечи возле дикорастущих кустов.

Сто ярдов отделяло меня от безопасного ряда деревьев возле главного дома ранчо. Несколько томительных минут я пролежал, прижавшись к земле, глядя в небо, где уже начинался рассвет: из серого оно превращалось в чистое, бледно-голубое. Следы кобыл, жеребят и двух жеребцов вели прямо в горы. Я дал рэнглерам время подальше углубиться в лес, потом спокойно встал и не спеша направился к своему коттеджу через кусты за деревьями.

Было десять минут седьмого.

Стащив с себя промокшие от пота рубашку и свитер, я лег в горячую ванну. Усталость засела глубоко в костях, и горячая вода действовала на кожу как жесткая щетка. Расслабленный, оживающий, я пролежал в ванне полчаса.

Рядом крутилась пленка, и я услышал громкий стук в дверь коттеджа Йолы и голос рэнглера, сообщавшего, что кобылы, жеребята и жеребцы убежали.

– Что значит убежали?

– Следы ведут к мосту, они ушли в горы.

– Что?! – Йола взвизгнула, когда значение случившегося дошло до нее. – Этого не может быть!

– Убежали. – Голос рэнглера был гораздо спокойнее. Он не знал размера катастрофы. Просто не участвовал в этой игре. – Не понимаю, как это случилось. Я повесил замок, как вы велели, и вчера вечером сам все проверил.

– Пригоните их назад! – почти кричала Йола. – Пригоните их назад! – У нее начиналась истерика. – Новый жеребец! Найдите его! Приведите назад!

Затем раздались звуки рывком открываемых ящиков, хлопнувшей двери – и тишина. Йола отправилась искать Крисэйлиса. А Крисэйлис ехал в Кентукки.

* * *

За завтраком гости ранчо уже все знали.

– Какая суматоха, – заметил Уилки. – Можно подумать, что они потеряли документ на владение золотыми копями.

Они действительно потеряли золотые копи.

– Я рада, что они нашли хотя бы маленьких жеребят, – сказала Саманта.

– Нашли жеребят? – спросил я. Паддок все еще пустовал.

– Их заперли в сарае, – подтвердил Микки. – Вместе с мамашами.

– Кто-то оставил ворота незапертыми, – объяснила Бетти-Энн. – Разве не ужасно? Йола вне себя.

Когда я пришел в столовую на завтрак, Йола стояла у кухонных дверей молча и неподвижно и рассматривала входивших гостей.

Она явно потеряла самообладание. Волосы, небрежно перетянутые лентой, рассыпались по спине, губы не накрашены. Никакой улыбки, тяжелая челюсть агрессивно выставлена вперед. Она не могла скрыть смятения в глазах.

Я съел двойную порцию жареного бекона, гречневые лепешки с кленовым сиропом и выпил три чашки кофе.

Бетти-Энн закурила сигарету и спросила, обязательно ли я должен уезжать и не могу ли остаться на пару дней? Уилки проворчал, что нельзя задерживать парня, если он хочет уехать. Уилки привязался ко мне и сердился, что я уезжаю.

Тяжелые шаги раздались за моей спиной, кто-то вошел в столовую. Глаза Бетти-Энн засверкали.

– О, привет! – обрадованно воскликнула она, ее внимание переключилось на вошедшего. – Как приятно, что вы вернулись!

«Уилки, – подумал я, мысленно улыбаясь, – должен уже привыкнуть к пристрастию жены к новым мужчинам». Но его проблемы будто волной смыло у меня из головы, когда я услышал, как кто-то произнес имя.

Матт.

За моей спиной раздался голос Матта Клайва, гулкий бас с хорошо контролируемой интонацией.

– Полагаю, вы знаете, что у нас утром произошла маленькая неприятность. Кто-то выпустил жеребят и кобыл из паддока. Нам надо знать, сделал ли это один из вас или это просто случайность.

Наступило короткое молчание. Дети ежились на стульях, а родители, вскинув брови, вопросительно смотрели на них.

– Может, кто-то из вас знает, что вчера весь день ворота были плохо заперты?

Снова молчание.

Матт медленно обходил длинный стол, и теперь я смог его разглядеть. Примерно возраста Йолы. И такого же роста. Такая же тяжелая челюсть. Такое же сильное тело, но, безусловно, мощнее. Я вспомнил две спальни в их коттедже, руку Йолы без обручального кольца. Матт был братом Йолы. Я допил кофе, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Кто-то насмешливо упомянул конокрадов, кто-то предложил позвонить в полицию. Матт серьезно ответил, что они подумывают об этом, один из жеребцов был очень ценным. Но только, конечно, если кто-нибудь из гостей случайно не оставил ворота открытыми.

В ответ он получил только сочувственное бормотание. Матт и правда мог быть таким отважным или отчаянным, чтобы решиться позвонить в полицию. Но даже если он и позвонит, они не найдут Крисэйлиса, который сейчас был уже за сотню миль отсюда, обеспеченный строго законным документом – счетом от продавца.

Тем временем Матт ушел, унося с собой грозовое напряжение, гости огорчились и чувствовали себя неловко.

Я спросил девушку, прислуживающую за столом, не могла бы она принести мне счет, я хочу расплатиться перед отъездом. Немного погодя она вернулась со счетом, я дал ей на чай и подождал, пока она выпишет мне расписку.

Семья Уилкерсон попрощалась со мной за столом, потому что они собирались на верховую прогулку, как только кто-нибудь из рэнглеров, отправившихся на поиски пропавших жеребцов, вернется на ранчо. А я не спеша направился к себе в коттедж, чтобы собрать оставшиеся вещи. Поднялся на две ступеньки, сделал шаг по крыльцу, открыл дверь, отодвинул сетку и вошел в комнату.

Из ванной показалась Йола с ружьем в руках. По тому, как она его держала, я понял: стрелять девушка умеет. Матт появился из-за занавески, закрывавшей нишу-шкаф. Он встал между мной и выходом. В руках у него был дробовик.

Я принял изумленный вид. Усилил немецкий акцент:

– Извините. Не понимаю.

– Это тот тип, – бросил Матт. – Определенно.

– Где лошадь? – в ярости прошипела Йола.

– Не знаю. – Я сказал чистую правду. – Почему вы задаете мне такой вопрос?

Ружье и дробовик преградили мне путь.

– Простите, – еще раз повторил я. – Мне надо закончить сборы. Я оплатил счет и предупредил, что утром уезжаю.

– Никуда вы не поедете, приятель, – мрачно буркнул Матт.

– Почему?

– Приведите лошадь, тогда можете ехать. Не раньше.

Ему придется вспомнить времена первых поселенцев, если он собирается держать пленника на ранчо, полном отдыхающих.

– Я не могу привести лошадь, потому что не знаю, где она. Зато несколько моих друзей знают, где я. Они ждут меня сегодня, полагая, что утром я уехал отсюда.

В молчаливой ярости они уставились на меня. При всей их изобретательности в преступлениях они были еще детьми. Перли напролом со своими ружьями, не продумав ходы. Но при этом они были смертельно опасными детьми, управляемые импульсами, а не разумом.

– Я не похож на человека, который будет на всех перекрестках кричать: «Я украл лошадь у Клайвов». Если вы ничего сейчас не сделаете и я благополучно уеду, больше вы об этом деле ничего не услышите. Это лучшее, что я могу вам предложить. Но что бы вы сейчас ни выкинули, лошадь вам назад не вернуть.

Играть в открытую – самое разумное средство для того, чтобы уехать отсюда. Но палец Йолы напрягся на курке ружья. И я нехотя решил, что пришло время для пистолета. Наблюдая за ней, я на долю секунды позже, чем следовало, увидел в зеркале, как Матт сделал шаг ко мне, взмахнув дробовиком как дубинкой.

Он с силой ударил меня по затылку, и, когда я падал, лоскутное одеяло на кровати разлетелось яркими лоскутками в моих меркнущих глазах.

Глава 10

Очнувшись, я осознал, что мне предстоит оказаться не пленником, а трупом.

Коттедж был полон дыма, невысокие языки пламени лизали пол. Сначала я ничего не мог вспомнить, а только безучастно глядел на огонь. Попытался присесть, голова кружилась и раскалывалась от боли. Клайвы!.. Они высыпали из корзины на пол опилки, пропитанные мазутом, и подожгли их. Опилки и мазут горят медленно, выделяя удушливый газ. Меня положили возле чугунной печки, чтобы создать впечатление, будто я упал и ударился о нее головой. Пустую корзину из-под растопки подкатили к ногам, будто я пытался встать и перевернул ее. А в руке у меня оказались сигарета и коробок спичек.

При пожарах чаще погибают не от огня, а от удушья. Коттедж не мог загореться с пола, потому что огню не хватило бы силы подняться вверх. Клайвы срежиссировали мой уход с этого света только из мести, других мотивов у них не было. И в качестве несчастного случая этот спектакль получился у них не таким удачным, как предыдущий.

Пройдя по всем этим логическим умозаключениям, мой мозг прояснился, и я решил, что самое время действовать, если я собираюсь остаться на этом свете. А я полагал, что у меня еще есть невыполненные обязательства, так что придется остаться.

Я поднялся, стянул одеяло с одной из кроватей, пошатываясь, побрел в ванную и там намочил его под краном. Дым далеко проник в легкие, грудь саднило, все время хотелось кашлять. Чертовски глупо, шевельнулась вялая мысль, что парень и девушка стараются отправить меня на тот свет, куда я и так хотел попасть. А я изо всех сил стараюсь помешать им в этом. Нелепо. Смешно...

Оказывается, я стоял на коленях, почти ничего не соображая. Из крана бежала вода. Я привстал, вытащил из ванны мокрое одеяло и бросил его туда, где огонь был сильнее. Глупо. Лучше бы выйти в дверь. Проклятие, ее заело.

Тогда окно. Тоже заело.

Обмотав руку занавеской, я ударил по оконному стеклу. Потянуло свежим воздухом. Но только чуть, сетка от насекомых не пропускала больше.

Я снова опустился на колени. Все кружилось перед глазами. От горящего одеяла поднималась вонь, из-под него вырывался огонь и расползался по полу. Я намочил второе одеяло и набросил на черную, слабо дымящую полосу. Я чувствовал себя старым и слабым от слишком долгого карабкания по горам, а также больным от удара по голове и слишком едкого дыма. Открыл дверцу черной чугунной печки. Должна быть тяга. Постепенно дым начал уходить через печку в дымовую трубу, а я лежал на полу возле двери и дышал свежим воздухом, проникавшим в щель над порогом.

Несколько тысячелетий спустя я перестал чувствовать себя клиентом для морга, и невидимый молоток уже не бил по затылку, оставив там лишь ноющую шишку. Меня тревожило, скоро ли придут Матт и Йола, чтобы удостовериться в моей смерти. Пора действовать. Я медленно встал и прислонился к двери. Сетка от насекомых перед дверью открывалась наружу, деревянная дверь – внутрь. Маленький крючок, наброшенный на щеколду, держал их вместе. Я толкнул его вверх, и он отскочил в сторону, когда открылась внутренняя дверь.

Бумажник лежал на столе, а не у меня в кармане. Они обыскали его, но, кроме своей фотографии, ничего интересного не обнаружили. Фотографию они забрали. Но на этом обыск прекратили. Пистолет по-прежнему лежал в кобуре у меня под широкой рубашкой. Я проверил магазин – заряжен – и засунул пистолет в кобуру.

Единственная вещь, которую я по-настоящему хотел взять с собой, был приемник. Сложив антенну, я убрал его в свой старый чемодан, уложенный еще перед завтраком. Затем я поднял его и поставил на пол. В результате в голове опять начался вихрящийся ад. Я открыл дверь с сеткой от насекомых. Позади остался коттедж с обгорелым полом и разбитым окном. Впереди относительно короткий путь до машины, но он показался мне марафонской дистанцией.

Я мог бы пройти его без передышки, если бы не почувствовал себя хуже. Но в конце тропинки, вьющейся между деревьями, когда до стоянки оставалось всего несколько ярдов открытого пространства, меня окатило ледяной волной, я выронил чемодан и прислонился к дереву, ожидая, когда слабость пройдет.

И тут из кухни вышла Йола и увидела меня. Она открыла рот и кинулась обратно в главный дом ранчо. За ружьем?.. Или за Маттом?.. Я схватился за пистолет, но мне страшно не хотелось его применять. Слишком много объяснений с властями, а я предпочитал в нынешнем положении вообще не сталкиваться с ними.

– Привет, – сказал бодрый голос у меня за спиной. – А мы думали, вы уехали сто лет назад.

Я повернул непослушную голову и отпустил рукоять пистолета. Саманта и Микки шли ко мне по тропинке от коттеджа Уилкерсонов.

– А я думал, что вы уехали кататься верхом, – сказал я.

– Рэнглеры не нашли всех лошадей, – печально объяснил Микки.

– С вами что-то случилось, вы заболели? – Его сестра остановилась и разглядывала меня.

– Немножко, – признался я. – Я был бы ужасно благодарен, если бы вы помогли мне донести чемодан вон до той черной машины.

– Конечно, – с важностью согласился Микки.

А Саманта по-матерински поддерживала меня под руку. Так, с обеих сторон окруженный детьми, я завершил путь к машине.

Это было ружье. Йола кинулась в дом за ружьем. Теперь она стояла, стиснув его в руках, и наблюдала, как дети кладут в багажник мой чемодан и стоят возле окна «Шевроле», пока я включаю мотор. Человек утонул – несчастный случай, человек задохнулся в дыму – несчастный случай: она умела подстраивать такие случайности. Но тройное убийство из ружья на глазах свидетелей – это было слишком даже для нее. Впрочем, если бы она попыталась нацелить ружье на детей, я бы без колебаний пристрелил ее.

– До свидания. – Милые дети! Они помахали мне рукой.

– До свидания.

Я отпустил тормоза и, поднимая облако пыли, покатил по дороге, прибавив скорость, когда выехал на шоссе, ведущее в Джексон. Если Йола надумает преследовать меня в пикапе, то ей не развить такую скорость. Поглядывая в зеркало заднего вида, я убедился, что Клайвы пока еще не начали охоту на меня. Единственное, что я постоянно видел впереди, – пляшущие цветные пятна перед глазами.

Миновав Джексон, я повернул на север, а потом на запад и по извилистому шоссе направился в Айдахо-Фолс, параллельно реке Снейк. Чистая голубая вода весело искрилась на фоне темно-зеленых сосен. Открывающаяся картина завораживала безупречной красотой. Но мои частые остановки не были вызваны желанием полюбоваться прекрасным видом: холодный пот и головокружение то и дело возвращались, как навязчивый сон. Я ехал медленно, никого не обгоняя, готовый в любой момент съехать на обочину. Если бы мне не хотелось как можно дальше уехать от Клайвов, я бы остался в Джексоне. И большую часть пути я жалел, что не остался.

* * *

Когда наконец в половине шестого я добрался до места встречи, Уолт метался по холлу мотеля, будто нервный кинопродюсер.

– Вы опоздали на четыре с половиной часа! – укоризненно начал он. – Вы говорили...

– Знаю, – перебил я. – Снимите нам два номера. Мы останемся здесь.

Он открыл рот и снова закрыл его.

– Простите, – мягко проговорил я, – но я плохо себя чувствую.

– Что случилось?

– Контузия.

Уолт испытующе оглядел меня, снял два номера и даже отнес мой чемодан. Я лег, а он сел на стул возле кровати и непрестанно потирал большим пальцем подушечки пальцев на другой руке.

– Может, пригласить врача? – спросил он.

– Не думаю.

– Что случилось?

– Я дам вам бесплатный совет, – проговорил я. – Никогда не позволяйте Матту Клайву приближаться к вам на расстояние вытянутой руки.

Когда я лежал, голова не так кружилась.

– Не хотите выпить?

– Нет... Давайте лучше послушаем пленки. – Я объяснил, как открыть заднюю стенку приемника и перемотать пленку.

– Какая аккуратная работа! – одобрительно заметил Уолт. – Где вы взяли этот приемник?

– Года два назад мне сделали его по специальному заказу.

Уолт что-то проворчал и нажал кнопку. Мы услышали стук в дверь, и главный рэнглер сообщил Йоле, что кобылы с жеребятами и оба жеребца убежали. Уолт взглянул на меня и усмехнулся.

Секунд двадцать пленка крутилась в полной тишине, затем снова включилась при новом звуке. Следующий разговор был кратким.

– Йола? – Очень громкий мужской голос. – Йола? Черт возьми, куда все запропастились? – Хлопнула дверь, и снова тишина.

– Это Матт Клайв, – объяснил я Уолту. – Он вернулся перед завтраком.

Опять зазвучали голоса. Йола говорила, входя в комнату:

– ...Сказал, что следы ведут прямо в гору, но потом он повернул к ранчо и по верхней тропинке над пропастью спустился вниз. Удача улыбнулась нам.

– Надо продолжать поиски, – вступил Матт. – Йола, ты понимаешь, мы не можем потерять эту лошадь. – Голос Матта дрожал от ярости. – Я обойду всех гостей и посмотрю, не приложил ли к этому руку кто-то из детей.

– Не думаю. Никто из них не выглядит напуганным.

– Все равно, я попытаюсь еще раз. – Шаги Матта затихли.

Йола сняла трубку и набрала номер.

– Джим? Вы не заметили сегодня ночью какой-нибудь лошадиный фургон? Через Пайклет не проезжал фургон?

– ...

– Нет? Ну ладно. Я просто так спрашиваю, может, вы видели. А рано утром?

– ...

– Нет? Может, случайно. Конечно. Ну во всяком случае спасибо. – Она с треском положила трубку.

– Пайклет? – Уолт вскинул брови.

– Несколько магазинов и бензозаправка там, где дорога Клайвов соединяется с главным шоссе на Джексон.

– Хорошо, что мы там не... – начал Уолт и замолчал. – Так вот почему вы настаивали на таком длинном кружном пути!

– Отчасти, – согласился я. – Мне хотелось, чтобы создалось впечатление, будто Крисэйлис ушел сам. Мне хотелось, чтобы им не пришло в голову, что его украли. Пусть бы они немножко погадали, куда он делся, и только немного спустя поняли, в чем дело.

Пленка снова включилась. Тяжелые шаги вбежавшего Матта.

– Йола! Этот человек... Этот проклятый человек...

– Какой человек? – удивилась она.

– Тот, что выудил Теллера из реки. Давно он здесь?

– Здесь? – почти шепотом спросила Йола.

– Здесь. Завтракал. Живет здесь, тупая сука! – закричал Матт.

– Я не... Я...

– Я видел его в больнице в Рединге, – продолжал Матт. – Он приходил навещать Теллера. Эти сторожевые псы разрешили ему пройти. Я видел, как он смотрел в окно. Черт возьми, как он попал сюда? Идиотка, неужели ты не узнала его? Дура, несчастная дура... Он и увел лошадь! Но будь я проклят, если не заставлю этого подонка привести ее назад!

– Как? – простонала Йола.

– Простите, мисс Клайв, мистер Хочнер просит принести ему счет. – Голос прислуги.

– Там, на столе, – резко бросила Йола.

– Кто из них мистер Хочнер? – спросил Матт.

– Немец, в третьем коттедже.

– Где он сидел за завтраком? Как он выглядит?

– Он сидел спиной к двери из холла, – объяснила официантка. – В клетчатой рубашке, белой с голубым. Очень высокий, с темно-русыми волосами, усталое лицо.

– Хорошо, дайте ему счет. – Матт подождал, пока девушка ушла. – Хочнер! – Он охрип от ярости. – Давно он здесь?

– Со вторника, – тихо ответила Йола.

– Возьми ружье. Если он не вернет нам лошадь, я убью его.

Раздались какие-то шорохи, движение, и голоса смолкли. Время, которое они провели в моем коттедже, на пленке отразилось в двадцатисекундном перерыве. Потом снова началась запись:

– Матт, он был прав, нам надо дать ему уехать. – Голос у Йолы спокойный от отчаяния, но Матт все еще кипит.

– Мы дали ему шанс. Он мог сказать, что сделал с Крисэйлисом.

– Ничего он говорить не собирался, – снова после долгой паузы зазвучал голос Йолы. – Он так и сказал: что бы вы ни сделали, лошадь назад не получите!

– Заткнись! – вне себя от ярости заорал Матт.

– Матт, – в голосе Йолы слышались рыдания, – он был прав. Лошадь мы назад не получим, а его друзья приедут сюда и будут его искать.

– Это окажется несчастный случай.

– Они не поверят!

– Но не смогут ничего доказать, – не сдавался Матт.

– Если он передал кому-то лошадь, – снова после паузы зазвучал голос Йолы, совершенно бесстрастный, – если кто-то получил Крисэйлиса и везет его к Теллеру... Они знают, что лошадь была у нас. Нас арестуют за это.

– Но Хочнер не собирался никому говорить, что он украл у нас лошадь.

– Но ты же не слушаешь, что тебе говорят! – вдруг взорвалась Йола. – Он был прав с самого начала. Нам надо было позволить ему уехать. Мы потеряли Крисэйлиса, но из-за тебя влипли в еще более поганую историю. Они никогда не поверят, что он умер из-за несчастного случая, и все ФБР соберется здесь... И мы кончим... мы кончим в тюрьме...

– Заткнись! – рявкнул Матт. – Заткнись сейчас же!

– Может, он еще не умер... Может, нам потушить огонь? – Голос у нее настойчивый, молящий.

– И дать ему шанс обвинить нас в попытке убийства? Не будь дурой, Йола. Никто не сможет доказать, что это не несчастный случай.

– Наверное, не смогут...

– Ну и оставь его, Йола. Просто забудь, и все. У него был шанс. Я дал ему шанс... Подожди, пока гости увидят дым, а потом выйди и объяви им, как мы условились. Не старайся ничего добавлять от себя. Ради бога, ничего не придумывай.

– Не буду...

– А я сейчас поеду с рэнглерами в горы. Крисэйлис перешел мост, там есть его следы. Я сам пройду по его следам. Может, этот мистер Хочнер блефует. Может, он привязал где-то лошадь к дереву, и никто не знает, что он поехал сюда, и никто не будет его искать. Он просто придумал такой способ спастись, а мы с тобой почти поверили ему.

– Придется сказать дяде Баку, – вздохнула Йола.

Наступило молчание: очевидно, они обдумывали, что делать дальше.

– Он устроит дикий скандал, – мрачно проговорил Матт. – Сколько было планов!

– Он должен знать, – настаивала Йола.

– Вечером позвоню ему, если понадобится. Но мы еще можем найти Крисэйлиса.

– Надеюсь...

Раздались тяжелые шаги Матта, он ушел продолжать поиски. Потом хлопнула дверь, Йола направилась в главный дом ранчо. Повисло продолжительное молчание.

Уолт выключил приемник и посмотрел на меня, на липе у него не было абсолютно никакого выражения.

– Что они сделали?

Я рассказал ему.

– Могли это посчитать несчастным случаем?

– Думаю, да. Представьте такую сцену. Человек закуривает сигарету и рассеянно бросает спичку вместо мусорного контейнера в корзину с опилками для растопки. Вдруг чувствует удушье от дыма. Паника. Вскакивает, кидается тушить пламя, задевает за чугунную печку, падает, теряет сознание. Готов.

– Разве вы курите?

– Иногда. Они воспользовались моей пачкой сигарет, которая лежала на столике возле кровати, и моими спичками. Импульсивно, не планируя заранее. Они только осмотрели комнату и взяли то, что попалось под руку. Клайвы мастера в таких вещах.

– Счастье, что вы вовремя пришли в себя, – заметил Уолт.

– Да. – Я закрыл глаза и размышлял, как он отреагирует, если я попрошу его принести мне кодеин.

– Я работал с такими людьми, как вы, раза два и не могу сказать, что они мне понравились, – продолжал Уолт.

– Спасибо, – саркастически поблагодарил я. Придется обойтись без таблеток.

– Люди вашего типа встречают смерть легко, – развивал свою мысль Уолт, – но жизнь требует от них мужества.

Я открыл глаза. Уолт не шутил, а напряженно изучал меня с таким траурным выражением лица, что мысль о шутке даже не возникала.

– Как у вас с мужеством? – спросил он.

– Нормально.

– Это видно, – глубоко вздохнул он.

– Уолт... – начал я.

– Впервые меня это поразило прошлой ночью в горах. Вы тревожились из-за Крисэйлиса, но даже на секунду не задумались, что сами можете сверзиться с высоты трехсот футов. Когда вы вели его по тому выступу, меня мороз пробирал даже смотреть на вас... А вы вернулись такой спокойный, будто прогуливали лошадь по собственному двору.

Так косвенно он извинился за то, что ждал меня не там, где мы договаривались.

– Уолт, – я улыбнулся, – не окажете мне любезность, не принесете что-нибудь от головной боли?

Глава 11

На ферме Мидуэй Юнис, Линни, Сэм Китченс и конюх племенной конюшни Чаб Ладовски, облокотившись на изгородь паддока, наблюдали, как Крисэйлис ест кентуккийскую траву. И комментировали это самым различным образом: Чаб Ладовски – с восторгом, Юнис – обреченно.

После путешествия по Тетону полтора миллиона долларов не стали выглядеть и на цент хуже. Жеребец выглядел даже лучше, чем на ранчо, потому что во время поездки в фургоне Сэм Китченс счистил с его шкуры всю пыль Вайоминга. И теперь под ярким солнцем гнедой лучился здоровьем и чистотой. Ладовски заверил меня, что ни у кого нет ни малейшего шанса опять украсть жеребца.

Армия фотографов и репортеров пришла и ушла. Им сказали, что Крисэйлиса нашли мирно бегавшим по земле друга Дэйва Теллера, в тридцати милях от того места, где он пропал. Все волнения остались позади.

С Юнис и Линни мы направились в дом Дэйва, Юнис налила мне в бокал виски и положила льда.

– Кто пропустил вас через мясорубку? – спросила она. – Вы выглядите как после десятой ночи медового месяца.

Сэм Хенгельмен приехал с Крисэйлисом в Мидуэй во второй половине дня во вторник. Мы с Уолтом прилетели в Нью-Йорк на день раньше, и я успел в Лексингтон как раз к концу последнего интервью, которое Юнис давала прессе. Несколько представителей этого братства с воинственным выражением на лице промчались мимо меня. Линни, не сдержавшись, захихикала им вслед.

Я сделал глоток крепкой смеси, приготовленной Юнис.

– Больше всего мне хотелось бы поспать, – признался я. – Не могли бы вы выделить мне кровать? Или рядом есть мотель...

– Оставайтесь здесь, – резко перебила меня Юнис. – Конечно, вы должны остаться здесь.

Я перевел взгляд с нее на Линни. Я не мог оставаться с ней в доме наедине, а вот с двумя дамами было абсолютно пристойно. Как глупо.

– Спасибо. И я должен позвонить Дэйву в Англию.

Теллер, все еще лежавший в больнице, недоверчиво проговорил:

– Я слышал новость по радио не больше чем полчаса назад. Крисэйлис только что вернулся домой.

– Да, он дома, – подтвердил я.

– Где он был?

– Долгая история, – вздохнул я. – И у проводов есть уши. Но ваши расходы уже закончились с его прибытием на ферму. Я потратил примерно шесть тысяч триста долларов. Вы удовлетворены результатами или хотите услышать ответ на некоторые вопросы?

– На какие вопросы? – растерянно спросил он.

– Почему украли Крисэйлиса и почему вы упали в реку. И еще одно: хотите вернуть себе Оликса?

– Боже мой... вы знаете, где он?

– Нет. Но, вероятно, смогу найти его. Хотя если мне удастся найти жеребца и мы сумеем так же уверенно опознать его, как Крисэйлиса, придется вернуть страховую премию, полученную за Оликса от «Жизненной поддержки». Это все равно что заново купить его. Сейчас он стал на три года старше, и вы потеряли три потомства жеребят. Теперь он может быть не таким хорошим приобретением для вас или для вашего синдиката. В таком случае вы можете предпочесть не искать его. Вам решать.

– Господи! – выдохнул он.

– Может быть, вы обдумаете и позвоните сюда? – предложил я. – Ваша жена и Линни наполнили меня едой и виски, и, похоже, я останусь сегодня ночевать в вашем доме. Но если вы захотите, чтобы я продолжал поиски, договоритесь с Киблом, потому что я должен сидеть за своим столом в следующий понедельник в десять ноль-ноль. А если я продолжу работу здесь, то могу не успеть вернуться.

– Конечно, – несколько ошеломленно проговорил он, и я передал трубку Юнис.

– Дорогой, как ты себя чувствуешь? – спросила она, а я сделал большой глоток виски со льдом, прислонил голову к спинке кресла и, закрыв глаза, слушал привычный разговор двух давно женатых людей. – Не спрашивай меня, Дэйв, как он это сделал. Не знаю. Я знаю лишь, что он позвонил мне вчера вечером из Нью-Йорка и спросил, нет ли у нас близкого друга, влиятельного и респектабельного, желательно с авторитетом среди коннозаводчиков и чье слово пресса воспринимала бы как Святое Писание. Ну, я порылась в памяти и решила, что Джефф Рутс подходит по всем статьям. И сегодня утром Крисэйлиса нашли на земле Джеффа Рутса... Да, лошадь в прекрасном состоянии, как новенькая... Ухаживали за ним как надо... Слушай, Дэйв, я считаю, хорошего понемножку, так? Я слышала, как Джин предлагал найти Оликса. По-моему, нет, и только нет. Нам Оликс совершенно ни к чему. И твой парень совсем не Геракл. Он вернулся в таком виде, что его ветром с ног свалит... Линни? Прекрасно. Завтра мы едем в Калифорнию. Хочу поискать шторы для нового дома, такие же, как в этом. А Линни проведет несколько дней на пляже и, может, поучится серфингу с ребятами де Веси. Послушай, а почему бы нам не взять с собой Джина, а? Конечно. Я закажу номер в Санта-Барбаре, в том же мотеле, да, да, в «Отпускнике». Думаю, у них найдется еще один номер...

Я с разочарованием слушал ее планы. Если мне и хотелось где-нибудь побездельничать, так это здесь, на ферме Мидуэй. Приятный бассейн, тихий зеленый сад, спать, пить виски и смотреть на Линни.

Юнис положила трубку, мы пообедали, а поздно вечером Дэйв позвонил снова.

– Джин? Теперь послушайте меня, дружище. Кроме любопытства, есть какие-нибудь причины искать ответы на ваши вопросы?

– Надо предотвратить повторение инцидентов, – напомнил я.

– Чтобы не было украденных жеребцов? Не было покушений на меня?

– Именно так.

Трубка молчала.

– Тогда я покупаю ответы, – после паузы сказал Теллер. – Если вы сможете получить их. Что касается Оликса... Если вы думаете, что есть шанс найти его живым и здоровым, то, я считаю, мой моральный долг дать вам зеленый свет. Конечно, синдикат тоже получит свою долю. Оликсу сейчас двенадцать. У него впереди только шесть-восемь лет высокой потенции. И после его исчезновения потомство этого жеребца побеждало во всех европейских скачках. С точки зрения бизнеса, мне не повезло, что потеряно три года. Но с точки зрения коннозаводства, было бы преступлением не попытаться вернуть его.

– Хорошо, – согласился я. – Подумаю, что можно сделать.

– Деньги, которые вы потратили на поиски Крисэйлиса, меньше, чем его гонорар за покрытие одной кобылы. Ради Оликса вы можете тратить сколько понадобится.

– Хорошо, – повторил я.

– Сим Кибл говорит, что вам полагается еще семь дней к трем неделям. На Рождество вы не воспользовались свободными днями, их приплюсуют к отпуску.

– Я и забыл.

– Если понадобится, я смогу договориться с ним о дополнительных днях.

– Если я за две недели не закончу дело, значит, я не преуспел и надо возвращаться домой.

– О-о-о. – В его голосе прозвучало разочарование. – Ладно, оставим пока все как есть. – Он прокашлялся. – Юнис считает, что вы не очень хорошо выглядите.

– Парень с плоскодонки, который ударил вас веслом, то же самое сделал со мной.

– Джин! – потрясенно воскликнул Дэйв.

– Не говорите боссу о моей неопытности. Хотя, если подумать, он и так знает.

Дэйв засмеялся.

– Если встретите опять этого парня, всыпьте ему за нас обоих.

– Постараюсь, – пообещал я. – Но меня учили люди, привыкшие пользоваться умом, а не мышцами. Мои учителя не предполагали, что контрразведчику придется драться не на жизнь, а на смерть. И к тому времени, когда я убедился, что они были не правы, мне было уже поздно учиться боксу или дзюдо, даже если бы меня и привлекала эта мысль. Но меня она не привлекала. Вместо этого я научился стрелять без промаха, и в последние три года «люгер» дважды благополучно выручил меня из весьма щекотливых положений. Но в кулачном бою с Маттом Клайвом, молодым быком, можно ставить пятьсот против одного, что я проиграю. И физически всыпать ему за нас обоих маловероятно.

– Держите со мной связь, дружище, – сказал Дэйв.

– Обязательно, – ответил я, не придавая значения своим словам.

Он повесил трубку.

– Я поняла, что нам не избавиться от этого проклятого Оликса. – Сидя напротив в кресле помидорного цвета, Юнис мрачно смотрела на меня.

– Только если найдем его.

– О, найдете, чтоб вы лопнули, – с такой горечью проговорила Юнис, что Линни удивленно взглянула на нее. Линни была слишком молода, чтобы понять: Юнис проклинала не конкретно меня, а жизнь вообще.

Вскоре они поднялись наверх, болтая о завтрашней поездке в Калифорнию, а я выключил свет и сидел в полутьме, попивая четвертый бокал пойла, приготовленного Юнис по собственному рецепту, и обдумывая вопросы, которые мне надо задать завтра. Если мне повезет, я могу найти Оликса по бумагам, но после трех лет отсутствия едва ли он пасется на свободе. Три недели – это предел, больше я не могу тратить на поиски. Все должно быть проведено более законно, более открыто. И больше я не буду подставлять голову Клайвам.

Немного спустя, допив последний бокал, я побрел наверх, в отведенную мне Юнис роскошную комнату с кондиционером. Неверной рукой я повернул выключатель и увидел на желтом фоне коричневую, золотистую и белую мебель.

И одно ярко-розовое пятно. Сама Юнис. В халате, отделанном чем-то пушистым, она лежала на моей кровати.

Я медленно прошел по толстому белому ковру и сел рядом с ней на белое с коричневым муслиновое покрывало.

– Чего вы хотите? – мягко спросил я.

– А как вы думаете?

Я покачал головой.

– Это значит «нет»? – Голос у нее был резкий.

– Боюсь, именно это и значит.

– Вы же сказали, что вы не голубой.

– Да. Не голубой. – Я улыбнулся. – Но у меня есть одно нерушимое правило.

– Какое же?

– Не спать с женами... или дочерьми мужчин, на которых я работаю.

Она резко села и приблизила лицо к моему. Зрачки, как обычно, сужены от выпитого виски.

– Включая Линни? – спросила она.

– Да, включая Линни.

– Вот как? Будь я проклята! Вы хотите сказать, что провели с ней ночь в Нью-Йорке и даже не попытались...

– Не вышло бы ничего хорошего, если бы я попытался. – Я еле сдерживал смех.

– Не верю. Она глаз с вас не сводит и, когда вы уехали, ни о ком другом и не говорила.

– Вы, должно быть, ошибаетесь. – Я искренне удивился.

– Я не вчера родилась, – мрачно буркнула она. У нее две ваши фотографии, с которыми она не расстается.

– Какие фотографии? – Я был ошеломлен.

– Которые сделал ее брат. В тот день на реке.

– Но она же не должна...

– Может быть, она и не должна, но ваши фотографии у нее, – сухо сказала Юнис и села рядом со мной на край кровати, небрежно спустив ноги на пол. «Для роли соблазнительницы она слишком закуталась», – мелькнула у меня мысль.

– Вы ведь ждали, что я откажусь, – улыбнулся я.

– Я думала, что это возможно. – Она скорчила гримасу. – Но попытаться стоило.

– Юнис, вы рехнулись, – усмехнулся я.

– Мне скучно, – буркнула она, и в ее голосе прозвучала искренность.

– Я у вас котируюсь наравне с бриджем и гольфом.

Она все еще разыгрывала придуманную роль.

– По крайней мере, вы, черт возьми, похожи на живого человека, чего не скажешь о большинстве мужчин! – Ее рот скривился в усмешке.

– Что вам больше всего нравится в переезде в Калифорнию? – спросил я.

– Черт возьми, у вас мысли скачут, как чертов кузнечик! – Она удивленно взглянула на меня. – Какое отношение имеет наш переезд к сексу?

– Вы скажите мне, а я скажу вам.

– Ради бога... – Но ей пришлось сосредоточиться и подумать, и в конце концов она ответила так, как я и ожидал: – Мне нравится обставлять комнаты... Наверно.

– А здесь вы все сделали сами? – Я неопределенно помахал рукой.

– Ага, сама. Ну и что?

– Почему бы вам не заняться этим для других людей, не начать свой бизнес – дизайн дома?

Предложение показалось ей курьезным. Она засмеялась... и ухватилась за него. И я понял, что Юнис уже думала об этом раньше, потому что мои слова не удивили ее.

– Черт возьми, я совсем не гений.

– У вас есть чувство цвета. Больше того, вы создаете настроение. Это самый уютный дом, в каком я когда-нибудь бывал.

– Уютный? – удивленно повторила она.

– Да. Вы можете наполнить жизнь других людей, хотя сами чувствуете в себе пустоту.

На ее серо-зеленые глаза набежали слезы, она опустила веки. Голос ее оставался жестким:

– Откуда вы знаете?

– Знаю.

– И я надеюсь, как вы считаете, – после паузы продолжала она, – что если заниматься сексом, то это будет что-то наполняющее жизнь, подходящая сублимация для женщины средних лет, чья привлекательность тает быстрее, чем ее аппетиты... – В ее голосе звучала горечь, а в словах – давнее знакомство с жаргоном и точкой зрения психоаналитиков.

– Нет, – спокойно возразил я. – Напротив.

– А? – Она открыла глаза. Они были мокрыми и сияющими.

– Играть легче, чем работать.

– Объясните. Черт возьми, вы говорите загадками.

– Секс... такого рода случайный секс, – я похлопал рукой по постели, на которой она сидела, – может быть способом бегства от настоящих усилий. Любовник может быть сублимацией более глубокой потребности. Люди, которые не способны выдержать требования одного, могут отвлечь себя, проводя время с другим.

– Ради бога... Не понимаю ни одного слова. Проклятие! – Она закрыла глаза и легла поперек кровати.

– Тысячи людей никогда не делают ни одного решительного шага, потому что боятся провалиться.

Она сглотнула и, помолчав, спросила:

– Черт возьми, а если провалишься? Что тогда?

Я не ответил, и секунду спустя она настойчиво повторила:

– Скажите мне, что вы делаете, если проваливаетесь?

– Мне пока не приходилось зализывать раны.

– О-о. – Она тихо засмеялась. – Слепой ведет слепого, как и вся проклятая человеческая раса.

– Что ж... – Я встал. – Мы все бредем, спотыкаясь в темноте, – это факт.

– Не знаю, поверите ли вы мне, но я была чертовски верна Дэйву до этого...

– Уверен в этом.

Она встала и стояла, слегка пошатываясь.

– Мне кажется, я ужасно скованна.

– Это лучше, чем быть развязной, – улыбнулся я.

– Ради бога, не загадывайте мне шарады в час ночи. Думаю, если вы собираетесь искать этого проклятого Оликса, то нет надежды, что вы поедете с нами в Калифорнию.

– Мне хотелось бы, чтобы была.

– Проклятый лжец, – пробормотала она. – Спокойной ночи.

Юнис направилась к двери и ни разу не оглянулась.

* * *

Утром я отвез их в аэропорт. Юнис оставила мне свою машину и дом на такой срок, какой понадобится. За завтраком она саркастически намекнула на свой ночной визит:

– Лучше недобрать секса, чем потом пожалеть.

– Что? – спросила Линни.

– Юнис предлагает способ обуздать демографический взрыв, – пояснил я.

Линни хихикнула. Юнис оскалилась и попросила передать сливки.

Проводив их, я уткнулся в карту местных дорог и, вспоминая неточные ориентиры Юнис, все же добрался до племенной фермы Перри, к дому Джефферсона Л. Рутса, помимо прочих титулов, председателя Ассоциации коннозаводчиков. Слуга в белом костюме без единого пятнышка провел меня через дом во внутренний дворик – патио. Дом представлял собой набор холодных бетонных коробок с грубо оштукатуренными белыми стенами и голыми деревянными полами. Патио было затенено вьющимся по решетчатой крыше виноградом. Посреди дворика стояли низкий столик из стекла и металла и легкие удобные кресла. Из одного из них с приветливо протянутой рукой поднялся Джефф Рутс, толстый человек с брюшком, которое противоречило здоровой жизни на ферме. Вероятно, его тревожил собственный вес. Вопреки распространенному мнению о жесткости американцев, у Рутса манеры были мягкими, но в них таилась сила, видимая, но не натужная, как при работе мотора «Роллс-Ройса». Он носил легкий тропический городской костюм, и, пока я сидел у него, деловитая девушка-секретарь подошла и напомнила, что человек в Майами, с которым он должен говорить, никогда никого не ждет.

– Выпьете? – предложил он. – Очень жарко. Что вы хотите?

– Лимонный сок, – попросил я. – Или лимон.

Я получил сок лимона, у меня на глазах выжатого на накрошенный лед. Хозяин выпил тоник и сморщился.

– Только почую запах жареного картофеля и тут же становлюсь на размер больше, – пожаловался он.

– Почему вас это беспокоит?

– Вы не слышали о гипертонии?

– Худые тоже страдают от нее.

– Расскажите это худым... или лучше моей жене: она морит меня голодом. – Он покрутил свой бокал, льдинки и лимон стукались о стенки. – Итак, мистер Хоукинс, чем я могу помочь вам сегодня?

Он подвинул ко мне развернутую газету и с одобрительной улыбкой показал на заметку. Заголовок извещал:

КРИСЭЙЛИС ПОПАЛСЯ

Затем более мелким шрифтом было напечатано:

Жеребец, оцениваемый в полтора миллиона долларов, потерял свободу, был помещен в загон на ферме Перри и потом возвращен домой в Мидуэй. Представляете, как рады кобылы? А может, нет? Наши поздравления членам синдиката, которые снова свободно дышат.

Под заметкой имелась фотография Крисэйлиса в паддоке, упоминание о сломанной ноге Дэйва, а также несколько упреков в адрес полиции и местных жителей, которые в десяти шагах не замечали бегающие на свободе полтора миллиона долларов.

– Где вы украли его? – спросил Рутс. – Сэм Хенгельмен ничего не говорит, что на него не похоже.

– Сэм выступал как ассистент фокусника. Мы оставили одну лошадь и взяли другую... По-моему, он не хочет говорить об этом, опасаясь навлечь на себя неприятности.

– И естественно, вы заплатили ему.

– Ну да, мы заплатили, – согласился я.

– Но, как я понял из вашего звонка, вы хотели меня видеть не из-за Крисэйлиса?

– Нет. Сейчас речь пойдет об Оликсе.

– Оликсе?

– Да, о другом жеребце, который...

– Знаю, знаю, – перебил он меня. – Они перевернули все Штаты, разыскивая его, и нашли столько же следов, сколько и следов Крисэйлиса.

– Может быть, вы случайно помните, что десять лет назад пропала еще одна лошадь по кличке Шоумен?

– Шоумен? Его потерял конюх, который, как предполагалось, его выгуливал или что-то в этом роде. И потом лошадь погибла в Аппалачах.

– Насколько достоверным было опознание?

Рутс осторожно поставил на стол бокал с тоником.

– Вы предполагаете, что он жив?

– Я только спрашиваю, – мягко ответил я. – Из того, что мне рассказывали, я знаю, что мертвую лошадь нашли два года спустя после исчезновения Шоумена. Хотя труп сильно разложился, было установлено, что лошадь погибла всего месяца три назад. Можно предположить, что это был не Шоумен, а другая лошадь его масти и экстерьера.

– И если это был не он?..

– Тогда есть вероятность вернуть его вместе с Оликсом.

– Вы... – он прокашлялся, – вы догадываетесь, где они... могут быть? И оттуда их можно... забрать?

– Боюсь, что нет. Пока еще нет.

– Они не там... где вы... нашли Крисэйлиса?

– Нет. Это была только пересадочная станция, если можно так сказать. Крисэйлиса собирались перевезти куда-то еще.

– И в этом «куда-то еще» можно найти...

– Вполне вероятно. По-моему.

– Жеребцов могли отправить за границу. В Мексику или Южную Америку.

– Возможно, но я склонен думать, что они остаются в Штатах.

Дядя Бак, кто бы он ни был, жил в Штатах. Йоле не понадобилось заказывать международный звонок, чтобы поговорить с ним по телефону.

– Вся история выглядит очень необычной, – заговорил Рутс. – Какой-то подонок шатается вокруг и ворует жеребцов, стоимость которых тут же падает до нуля, потому что укравший не может признаться, о какой лошади идет речь. Вы полагаете, что какой-то фанатик ставит эксперименты? Пытается получить суперлошадь? Или это какой-то преступный синдикат, который покрывает своих кобыл крадеными жеребцами чистейшей крови? Но это бессмысленно. Они никогда не смогут продать жеребят на племенные заводы, их никто не признает чистокровными. Они не получат и гроша за породистость своих линий...

– Думаю, дело гораздо проще, чем вы предполагаете, – улыбнулся я. – Ближе к земле.

– Так в чем же дело?

Я рассказал ему.

Он долго обдумывал мое предположение, а я пил лимонный сок.

– В любом случае, надо попробовать размотать этот клубок и посмотреть, куда он приведет, – сказал я.

– Какая-то фантастика! – наконец пришел в себя от услышанного Рутс. – Я надеюсь на бога и хочу, чтобы вы оказались не правы.

– Да, понимаю, – засмеялся я.

– Вам понадобятся месяцы, чтобы раскопать всю эту грязь самому... И не думаю, что вы хорошо знаете обстановку среди коннозаводчиков... Так почему бы мне не помочь вам?

– Я был бы очень благодарен.

Рядом с его креслом стоял телефон, он поднял трубку и набрал номер. Я слушал, как он договаривается с издателем ведущей газеты, пишущей о конном спорте и коневодстве, чтобы меня допустили к их архиву и дали в помощь двух квалифицированных сотрудников.

– Все устроено, – сказал он, вставая. – Это на Норд-Бродвее в Лексингтоне. Надеюсь, вы дадите мне знать, как пойдут дела?

– Обязательно.

– Дэйв и Юнис... прекрасные ребята.

– Великолепные.

– Передайте Юнис мои лучшие пожелания.

– Она улетела в Калифорнию.

– На новую ферму?

Я кивнул.

– Безумная идея Дэйва переехать на Западное побережье. Центр разведения чистокровных лошадей здесь, в Лексингтоне, и здесь он должен оставаться.

Я промычал нечто соответствующее обстоятельствам, не критическое и не одобрительное, и Джефф Рутс протянул мне толстую руку.

– У меня в Майами собрание акционеров, – извиняющимся тоном проговорил он.

Мы прошли через дом, туда, где секретарь ждала его в «Кадиллаке», стоящем рядом с «Торнадо Олдс-мобилом» Юнис.

* * *

В редакции газеты я обнаружил, что все, о чем просил Джефф Рутс, выполнено очень добросовестно и в двойном размере. Моими временными помощниками были пожилой мужчина, который почти весь рабочий день проводил за составлением ежегодных регистров достижений жеребцов, и незамужняя леди лет пятидесяти с феноменальной памятью, чье лошадиное лицо и хриплый голос моментально забывались, стоило ей ласково улыбнуться.

Когда я объяснил, что хотел бы найти, они оба потрясенно уставились на меня, не находя слов.

– Это невозможно? – спросил я.

Мистер Харрис и мисс Бритт пришли в себя и сказали, что, по их мнению, это возможно.

– И пока мы будем заниматься этим, попытаемся еще составить список лиц, чье уменьшительное имя может быть Бак. Или Бат. Но думаю, все-таки Бак, – предложил я.

Мисс Бритт тут же выдала шесть имен, одних Бакли, живших в окрестностях Лексингтона.

– Наверно, это не совсем удачная идея, – вздохнул я.

– Но совсем не вредная, – хриплым голосом возразила мисс Бритт. – Мы сделаем все нужные списки одновременно.

Они ушли в помещение архива и там погрузились в папки и книги, а меня оставили в приемной, посоветовав курить и ждать, что я весь день и делал.

В пять вечера они появились с результатами.

– Это максимум того, что мы могли сделать, – с сомнением проговорила мисс Бритт. – Понимаете, в Штатах на племенных заводах и фермах более трех тысяч жеребцов. Вы просили выбрать тех, чьи гонорары за покрытие на протяжении последних восьми-девяти лет постоянно росли. Таких двести девять.

Она положила передо мной список, напечатанный на машинке через один интервал.

– Затем вы просили клички жеребцов, которые, попав на племзавод, оказались как производители гораздо удачливее, чем ожидали по их родословной. Таких двести восемьдесят два.

Она протянула второй лист.

– Вы также хотели знать, кто из двухлеток на скачках проявил себя лучше, чем от них можно было ожидать, судя по их породистости. Таких двадцать девять. – Она добавила к прежним двум третий лист. – И наконец, люди, которых можно называть Бак. Их тридцать два – от Бара К. Ранча до Барри Кайла.

– Вы провели потрясающую работу! – искренне восхитился я. – Наверно, не стоит надеяться, что хотя бы одна из ферм повторяется во всех четырех списках?

– Большинство жеребцов из первого списка входят и во второй. Это понятно. Но что касается двухлеток, исключительно хорошо проявивших себя на скачках, то их производителей нет в первых двух списках. И ни один из удачливых двухлетних жеребят не был выращен на племзаводах, принадлежащих кому-то из Баков.

Они оба казались огорченными такими невдохновляющими результатами.

– Ничего, – сказал я. – Завтра мы попытаемся зайти с другого конца.

Мисс Бритт фыркнула, что я воспринял как согласие.

– Рим не сразу строился, – проговорила она.

Мистер Харрис выразил некоторое сомнение, что этот Рим вообще может быть построен из имеющихся у них материалов, но, не жалуясь, утром следующего дня ровно в девять сидел за своим столом. Оба вновь погрузились в сопоставление и перетасовку списков.

К полудню первые два списка были сокращены до двадцати жеребцов. Мы втроем подкрепились сандвичами. И поиски начались снова. В десять минут четвертого мисс Бритт тяжело задышала и широко раскрыла глаза. Она быстро нацарапала что-то на чистом листе бумаги и, склонив набок голову, рассматривала написанное.

– Ну... – Она смотрела на меня, не находя слов. – Ну...

– Вы их нашли, – сказал я.

Она кивнула, сама не веря полученному результату.

– Я сопоставила все скачки, в которых они участвовали, годы, когда были куплены, масть и приблизительный возраст, как вы и просили... Таким путем мы получили двенадцать возможных кандидатов из первых двух списков. И один из производителей удачливых жеребят, которым сейчас не больше двух лет, отвечающий всем вашим требованиям, находится на той же племенной ферме, что и первый кандидат из двенадцати. Вы успеваете за мной?

– Наступаю на пятки, – улыбнулся я.

Мистер Харрис и я стояли у нее за спиной и читали написанное мисс Бритт на листе бумаги.

Мувимейкер, возраст – четырнадцать лет, в настоящее время гонорар за покрытие – десять тысяч долларов.

Сентигрейд, возраст – двенадцать лет, в этом году гонорар за покрытие – пятнадцать тысяч долларов.

Оба находятся на ферме Орфей, Лос-Кайлос.

Собственность Кэлхема Джеймса Оффена.

Мувимейкер и Сентигрейд – Шоумен и Оликс. Ясно, как небо в морозный день.

Обычно жеребцы покрывают тридцать-сорок кобыл за сезон. Сорок кобыл, по десять тысяч долларов с каждой, ежегодно дают четыреста тысяч долларов независимо от того, получился один жеребенок или два и остались ли они в живых. На открытом аукционе десять лет назад Мувимейкер стоил сто пятьдесят тысяч долларов, как показали поиски мисс Бритт. Подменив его Шоуменом, Оффен с тех пор получил примерно два с половиной миллиона в качестве гонорара коннозаводчику.

Сентигрейд был куплен на торгах в Кинленде за сто тысяч долларов. При гонораре пятнадцать тысяч Оликс, живущий теперь под именем Сентигрейда, перекроет эту сумму за один год. И очень похоже, что его гонорар будет расти из года в год.

– Кэлхем Джеймс Оффен. У него такая хорошая репутация, – задумчиво проговорила мисс Бритт. – Просто не могу поверить. Он считается заводчиком высшего ранга.

– Есть, правда, одно «но», – вмешался мистер Харрис. – Нет никакой связи с именем Бак.

Мисс Бритт посмотрела на меня, и ее улыбка засияла нежно и победно.

– Но связь есть, не видите? Мистер Харрис, вы не музыкант, но разве вы никогда не слышали оперу «Орфей в аду» Оффенбаха?

Глава 12

Уолт четыре раза повторил «ради бога» и признал, что «Жизненная поддержка» охотно отправит его с одного побережья на другое, если на конце радуги будет горшок золота в виде Оликса.

– Лос-Кайлос недалеко от Лос-Анджелеса, – пояснил я, – к северо-западу. А я хотел бы остановиться еще севернее, на берегу океана.

– Ради бога.

– Тогда приезжайте в Санта-Барбару, мотель «Отпускник». Жду вас там завтра.

Он повторил адрес и спросил:

– Кто платит?

– Пусть «Жизненная поддержка» и Дэйв Теллер решают это между собой. Расходы на мотель я вставлю в счет Теллеру. А вы сможете получить деньги на дорогу в вашем офисе?

– Наверно, смогу. – До меня по проводам долетел его вздох. – Жене и детям это очень не понравится. Мы договорились в воскресенье поехать на пикник.

– Отложите на неделю, – посоветовал я.

– Мы уже дважды откладывали его из-за вас.

– Простите великодушно.

– Завтра, часов в шесть местного времени, пойдет?

– Очень хорошо.

Он коротко попрощался и с треском хлопнул трубкой. С аппаратом Теллера я обошелся нежнее и мягко положил трубку на рычажок. Потом оглядел зелено-оранжевую комнату.

Чем бы заняться?

В точных пропорциях смешал виски со льдом. Выпил. Хотел поплавать на закате в бассейне, но оказалось лень раздеваться. Вернулся в дом, съел обед, приготовленный и поданный Эвой, которая долго болтала, воспользовавшись возможностью поговорить на родном языке, и я пожалел, что, приехав в первый раз, заговорил на нем. В отчаянии я мечтал, чтобы она поскорее замолчала и ушла, но, когда она наконец это сделала, лучше не стало.

Попытался читать и, пробежав страниц шесть, не запомнил ни единого слова. Не находя себе места, снова вышел в бархатную глубину сада, сел на кресло возле бассейна и стал смотреть в темноту. Глупо, мелькнула мрачная мысль, что я никак не могу выздороветь после потери Кэролайн, что не ценю свободу, которой завидуют другие мужчины, что не радуюсь всему, что имею. Депрессия так жестоко придавила меня, что не спасают ни достижения, ни удачи. Она так глубоко сидит во мне, что даже успех мирового класса не поможет избавиться от нее.

Наверно, депрессия – это болезнь, такая же физиологическая, как и желтуха. Придет день, и детям будут делать от нее обязательную прививку, как от дифтерита. И вообще, мне надо считать себя счастливчиком, ведь у меня болезнь не протекает остро, когда из каждого угла вылезают серо-черные спруты и тянут щупальца, и тошнота подступает к каждой клетке мозга, и жизнь становится такой невыносимой, что самоубийство предстает единственно возможным и логичным выходом.

Я не дойду до такого, если смогу... Не дойду.

Мотель «Отпускник» стоял на самом берегу океана, и плеск серо-голубых волн сливался с бормотанием транзисторов, гудением кондиционеров, светской болтовней, криками детей и ревом машин. Номеров с видом на океан не осталось. Уолту и мне отвели рядом две комнаты, выходившие на стоянку машин.

Приехав, я не застал Юнис и Линни – они отправились на прогулку. Когда приехал Уолт – как и договаривались, в шесть, – они еще не вернулись. Но они уже сидели в баре, когда мы с Уолтом спустились, чтобы выпить перед обедом. Я оставил для Юнис записку у клерка, выдававшего ключи, но не сказал Уолту, что она тоже живет в этом мотеле. Увидев Юнис, сидевшую рядом с Линни, Уолт остановился и замер на месте, потом посмотрел на меня, и я прочел в его взгляде смешанное чувство неприязни и возмущения. Если бы я сказал Уолту, что она будет с нами, он бы не приехал. И он понимал, что я знаю об этом, поэтому имел полное право сердиться на меня.

Но Юнис была женой очень хорошего клиента его фирмы. Уолт проглотил недовольство, как горькую пилюлю, и молча запил его двойной порцией виски. Юнис и Линни наслаждались покрытым изморозью дайкири, фирменным коктейлем Западного побережья. Обе выглядели великолепно – золотисто-коричневая кожа и томные от солнца движения. Юнис надела флюоресцирующее зеленое платье; золотые украшения сверкали у нее в ушах, на запястьях и на лодыжках. Линни выбрала розово-оранжевую тунику, и ремешки на ее босоножках казались сделанными из полированных полудрагоценных камней. Даже Уолт через несколько минут не мог оторвать от них глаз.

Мы пообедали на открытой террасе с решетчатой крышей, увитой виноградом и сотнями маленьких многоцветных лампочек. Ступени террасы вели прямо на песочный пляж. Речь Юнис стала нежной, как морской ветерок, и вечер, если рассматривать его как светское мероприятие, прошел относительно успешно.

За кофе с самым небрежным видом, на какой был способен, я спросил у Юнис:

– Вы не слышали случайно о заводчике чистокровных скакунов по имени Кэлхем Джеймс Оффен?

– Конечно, слышала. Все о нем слышали.

– Я не слышал, – монотонно проговорил Уолт. Нельзя же ожидать от человека полной капитуляции. Он и так победил себя.

– Я имел в виду – все в мире коневодства, – объяснила Юнис, отнюдь не проявляя ангельского терпения. – У него есть поразительно удачливый жеребец, Мувимейкер, и Дэйв говорит, что надо бы подумать и послать кобыл к другому его жеребцу, Сентигрейду... Первое потомство жеребят от Сентигрейда выиграло в этом сезоне все соревнования двухлеток. Но независимо от этого, – она заулыбалась, – по-моему, скоро мы будем очень часто видеть его.

– Почему?

– Наш новый дом рядом с его фермой.

Уолт открыл рот, а я перестал помешивать кофе.

– Что вы сказали? – спросил я, чувствуя, что по спине побежали мурашки.

– Наш новый дом, куда мы переезжаем, через дорогу от дома Оффена. Его паддок виден из окон нашей спальни.

Я зачарованно глядел на Юнис, пока она беспечно объясняла мне причину покушения на своего мужа. Теллер сам говорил мне, что душеприказчики покойного Дэвиса Л. Дэвиса совсем недавно приняли его предложение купить ферму, за неделю до нашего памятного путешествия по реке. Так вот в чем заключалась «проклятая глупость», которая разрушила все планы Йолы и Матта Клайвов! Они узнали, что из всех людей на земле именно Дэйв Теллер станет новым соседом Оффена. Они открыли это после того, как украли лошадь, иначе не стали бы проводить в жизнь свой план.

– Почему вы смеетесь? – насупилась Юнис. – Что я сказала смешного?

– Это не смешно. – Я постарался придать своему лицу строгое выражение. – Совсем не смешно. Вы знакомы с Кэлхемом Джеймсом?

– Нет еще. Это имеет значение? – Она непонимающе глядела на меня.

– Может быть, разумнее было бы не спешить заводить с ним дружбу?

– Почему?

– Цветок может оказаться колючим.

Я представил Дэйва Теллера, изо дня в день наблюдающего из окна своей спальни за паддоком соседа, где разгуливают Оликс и Шоумен. Конечно, он мог и не узнать их. А если бы узнал? Кэлхем Джеймс просто не мог позволить себе такой риск. Йола и Матт сразу вылетели в Англию, чтобы убрать Дэйва вдалеке от места, где может разразиться скандал.

Пока Оликс находится на ферме Орфей, а Дэйв строит планы переезда, взрывоопасная ситуация сохраняется. Хотя Матт Клайв, кажется, временно отложил расправу. Я с тревогой надеялся, что телохранители из агентства Рэднора – Холли не позволят своему подопечному и шагу ступить одному. Звонок Киблу необходим... даже при астрономической цене минуты разговора между Калифорнией и Лондоном.

– Хочу погулять по берегу, – сказала Линни, снимая сверкающие босоножки. – Кто пойдет?

Я побил Уолта в быстроте реакции, получил в награду укоризненный взгляд и оставил его наедине с Юнис. Линни заметила его взгляд и, когда мы молча брели по сыпучему песку, улыбнулась.

– Его подавляют ее бесконечные проклятия, – объяснил я, – вот и все.

– Здесь она прибегает к ним не так часто, – заметила Линни. – И пьет гораздо меньше, один-два бокала перед ленчем и до самого вечера ни капли. Почему, как вы думаете?

– Она убежала из клетки в Лексингтоне.

– Такой волшебный дом... клетка?

– Думаю, да.

– Новый дом совсем не такой красивый, – возразила Линни.

– Станет красивым, когда Юнис закончит его обустройство. И стены опять сомкнутся.

– Вы хотите сказать, она опять почувствует себя в клетке? – с сомнением спросила Линни.

– В новой клетке, – подтвердил я.

– Жизнь не может быть перебеганием из одной клетки в другую! – страстно воскликнула Линни, возмущенная такой мрачной перспективой.

– Каждый живет в клетке, – сказал я. – Весь фокус в том, чтобы не хотеть выбраться на свободу.

– Прекратите, – огорченно попросила она. – Не хочу этого слышать.

– Люди любили держать коноплянок, – продолжал я. – Но теперь их не держат. Вместо них волнистые попугайчики. Так что с вами будет все в порядке, маленькая конопляночка.

– Никогда не понимаю, шутите вы или говорите серьезно.

– Всегда говорю серьезно.

– Но половина того, что вы говорите, это... нелепо до безумия.

– Жизнь серьезна, жизнь нелепа. Все безумное серьезно, все серьезное нелепо... Давайте побежим до той раздевалки, я обгоню вас.

Она бежала босиком и опередила меня, прислонилась к неотесанным доскам стены и хохотала до слез, пока я вытряхивал из ботинок песок. Мы прошли еще немного, потом сели на горячий песок и смотрели в темноту на спокойный океан. Между нами и Японией никакой земли, полмира воды.

– Вы приехали сюда, чтобы найти Оликса или... быть с нами? – спросила она.

– И то и другое.

– Вы привезли с собой Уолта, – покачала она головой, – значит, ради Оликса.

– Уолт предпочел бы остановиться где-нибудь в другом месте, – улыбнулся я. – Калифорния – ради Оликса, Санта-Барбара – ради вас. Вы довольны?

Линни пробормотала что-то. Мы сидели молча, и она босыми ногами собирала песок в холмики.

– Думаете, что найдете его? – наконец спросила Линни.

– Оликса? Наверно, найдем.

– Когда примерно?

– Не знаю. Может, завтра...

– И тогда... вы уедете домой?

– Думаю, да.

– Опять в офис... – Она взмахнула рукой, будто обнимая широкое небо.

«Опять в офис, – холодно подумал я, – опять копаться в частной жизни людей, опять ставить западни, опять вечный дождь, пустота квартиры в Путни. Короче, опять к моей нормальной жизни». Фокус в том, чтобы не хотеть выбраться на свободу.

– Что вы собираетесь делать теперь, закончив школу? – спросил я.

– После этого путешествия все прежнее кажется ужасно скучным. – Она тяжело вздохнула.

– Дэйву скоро позволят ходить...

– Знаю, – перебила она. – Не думайте, что я не знаю. Я предполагала в сентябре поступить на курсы секретарей... Но теперь не хочу. Почему нельзя все время просто жить на пляже?.. – Она обняла руками согнутые колени.

– Не хватит пляжей.

Линни хихикнула.

– Вы, наверно, последний живой романтик. На государственной службе. Так мне кажется. Вроде папы.

Мы вернулись назад по кромке моря и, когда подошли к мотелю, остановились. Она положила руку на мою и молча ждала. Я поцеловал ее в лоб, потом в нос и наконец в губы. Очень нежный и совершенно спокойный поцелуй.

– Нехорошо, – сказал я, убирая руки с ее плеч. – Совсем нехорошо.

– Меня и раньше целовали, – сказала она. – Правда, целовали.

– Я не это имел в виду. – Мне едва удалось сдержать смех. – Вы заслуживаете диплома в этой области. Нет, маленькая Линни, мы с вами очень далеко от дома, и я никогда по пятницам не целую брюнеток больше одного раза.

Я повернулся и пошел к мотелю, кивком предложив ей последовать моему примеру. Лучшее в мире решение – потерпеть в чем-либо крах на глазах у Линни и немедленно улететь домой. Но эта мысль у самой Линни явно не вызывала восторга, и тут я ничего не мог поделать. Мы еще немножко погуляли по берегу, и я пошутил – о чем Уолт может беседовать с Юнис? Мы вернулись в мотель, как и полагается рассудительным людям, но тотчас поняли, что старались напрасно. Уолт и Юнис сидели за столом друг против друга, и молчание в тысячу миль разделяло их. Юнис окинула нас долгим холодным взглядом, а вид Уолта не оставлял никаких иллюзий. Линни к тому же вдруг покраснела, чем подтвердила их очевидные подозрения. Безвредная маленькая прогулка, с точки зрения всех четверых, вовсе не была плодотворной идеей.

* * *

На следующее утро Уолт и я отправились на ферму Орфей. Он договорился об осмотре хозяйства с профессиональной точки зрения: поскольку ферма застрахована в «Жизненной поддержке», ему, мол, надо проверить соблюдение новых правил противопожарной безопасности, а для этого, как он объяснил Оффену по телефону, мы должны увидеть все.

И мы увидели. Каждого жеребца в каждом боксе, каждый клочок сена и каждый тюк соломы, каждый дюйм конюшни и сараев. Мы увидели Мувимейкера. Мы увидели Сентигрейда. Мы исписали целый блокнот.

Кэлхем Джеймс Оффен сам сопровождал нас по первоклассной конюшне, где находились четыре его лучших жеребца. Чувство самодовольства окутывало его, будто непроницаемая мантия. Я отметил это с тревожным подозрением.

Дядя Бак не только был человеком лет пятидесяти с седыми волосами, но вдобавок треть его просторного гаража занимал серый фургон для перевозки мебели. Я заметил, что и Уолт окинул машину косым взглядом. Несомненно, сам дядя Бак и пригнал фургон «Снэйл экспресс» в Рок-Спрингс к «мальчику» Хагстрома, и очень похоже, что дядя Бак ехал рядом с фургоном Сэма Хенгельмена по шоссе до развилки. Хотя это и невозможно доказать по прошествии стольких дней.

Волосы у него стали белыми не от времени. Время наложило всего несколько морщинок на его гладкое загорелое лицо, на котором белые кустистые брови, почти соединяясь на переносице, торчали, словно сугробы. Ресницы у него тоже были белыми. Но пигментация альбиноса не распространилась на глаза: они были не красными, а почти прозрачными, бледно-голубыми. Он высоко держал голову на толстой мускулистой шее, и торс его под легкой белой рубашкой казался крепким. Его внешний вид был иллюстрацией успеха. А успех вселял в него заносчивость, хотя более благоразумной в его положении была бы скромность.

Ферма представляла собой образец хозяйства, где денег не жалеют. Математически точные прямые брусья, покрашенные в белый цвет, огораживали паддоки, вокруг дома в испанском стиле зеленели поливные лужайки, стояли ряды пальм, и на декоративно разбросанных клумбах росли высокие красные цветы с остроконечными пурпурными листьями. В дом мы не входили. Как представитель страховой компании, Уолт осматривал противопожарные устройства только в конюшнях.

После того как мы осмотрели жеребцов, Оффен передал нас конюху, удивительно молодому человеку с протяжным произношением жителя Западного побережья и замедленными движениями. Каждое второе слово у него было «ага», и передвигался он со скоростью тридцати двух кадров в секунду. Звали конюха Киддо.

– Давно вы здесь? – спросил я, когда он показывал нам безукоризненные помещения для жеребят.

– Месяцев пять-шесть. – Он не выказал недовольства по поводу не относящегося к делу вопроса. Добродушный малый, неподозрительный и ни капельки не нервничающий.

– Вы, должно быть, прекрасный конюх, если получили работу таким молодым, – похвалил я его.

– Я чувствую лошадей, понимаете? – ответил он. – Кобылы всегда приносят жеребят ночью. Это идет с тех пор, когда они на воле рожали всегда в темноте, понимаете?

– Почему в темноте? – спросил Уолт.

Киддо опять помолчал, но не потому, что раздумывал, говорить или нет, а просто ждал, пока инстинктивное знание созреет в слова.

– Если бы кобылы рожали днем, то любая голодная гиена могла бы убить жеребенка в первые полчаса после рождения. Понимаете, жеребята родились – и уже готовы бежать, но надо дать им полчаса, чтобы обсохнуть.

– Но ведь здесь им никуда не надо бежать, – возразил Уолт.

– Ага, но природа этого не знает, – рассудительно заметил Киддо. – И еще одно, кобылы рожают очень быстро. Им на это надо совсем мало времени. И я всегда знаю, когда кобыла готова. Иду в конюшню и смотрю, все ли она сделала правильно.

– Откуда вы знаете? – восхищенно спросил я.

Он сказал:

– Не знаю откуда. Я это чувствую. Я просто просыпаюсь среди ночи и думаю, что Роуз почти готова, и я иду к ней. Может, с ней все в порядке, и она не нуждается в моей помощи, а иногда пуповина обмоталась вокруг шеи жеребенка и душит его. Я всю жизнь рядом с лошадьми.

– А где вы работали раньше, до того, как приехали сюда?

– Где?.. Да везде. В Лексингтоне не так давно, но там сказали, что я не прихожу вовремя на работу. – Он неожиданно усмехнулся, и лукавая широкая улыбка осветила его невыразительное, терпеливое лицо. – Потом... ага... я с одним парнем поехал в Мэриленд... У него там развалившаяся конюшня, и жимолость так разрослась, что повалила все заборы и влезла в окна. Но кобылы у него очень хорошие. Одна из них победила там на скачках в прошлом году. Хотя я не хожу на скачки.

– А где вы были после Мэриленда? – спросил я.

– Ага... Здесь. Я увидел объявление в «Чистокровной лошади» и написал. Вообще-то почти в шутку. Я ничего не слышал об этой ферме и не знал, что это большое хозяйство и все такое. Но мистер Оффен вроде бы не хотел слишком делового человека, ему нужен был парень с чувством к лошадям... и он оставил меня. Хотя он говорит, что до меня было двое, но он их обоих отправил восвояси через месяц.

Киддо, похоже, не беспокоило, что его мистер Оффен тоже может отправить восвояси. Он относился к тем людям, которые считают, что бог обо всем позаботится, которых не грызет тревога о будущем и которые никогда не запасают орехи впрок. Его «чувство к лошадям» совершенно бесценно, вероятно, он никогда не разбогатеет на нем, хотя и мог бы, но и без работы сидеть ему не придется.

Киддо наблюдал, как мы уезжаем, с таким же спокойным дружелюбием, как и показывал свое хозяйство. Уолт и я на обратном пути в Санта-Барбару пришли к общему мнению, что вряд ли он участвовал в краже. Из лояльности он мог выполнить то, что требовал Оффен, но в настоящее время Киддо понятия не имеет о том, что происходит.

– Хотя, – задумчиво проговорил Уолт, – он хороший актер.

– Он не играл, – покачал головой я. – Никаких признаков игры.

Уолт с любопытством посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дорогу.

– Вы всегда можете определить, играет человек или нет?

– Это один из вопросов, на которые невозможно ответить, – улыбнулся я. – Я чувствую игру, как Киддо – лошадей. А если это чувство меня подводит, откуда я могу это знать?

– Но вы довольно скоро должны узнавать, обмануло оно вас или нет: если секреты начинают уплывать в чужие края, – пояснил Уолт свою мысль. – Вам случалось считать человека чистым, а он оказывался шпионом?

– Да.

– Часто?

– Один раз.

– Наверно, в первый год работы? – с сарказмом спросил Уолт.

– Во второй год. Это был первый серьезный шпион, с которым я имел дело, и я не раскрыл его. Ребята из контрразведки взяли его через полгода, когда он уже наделал много вреда, и пресса тогда с обычной колкостью писала о слабости нашей службы.

– И вы приняли колкости близко к сердцу, – сухо заметил Уолт.

– По-моему, да.

С милю он ехал молча, потом сказал:

– И вот теперь, когда вы настолько хороши, вас начинают избивать. Что вы об этом думаете?

– Это означает, что на подходе крупная рыба и меня хотят убрать.

– И вы начинаете присматриваться еще внимательнее. – Он не спрашивал, он утверждал.

– Можно сказать и так. Да.

– Вас убьют когда-нибудь в таком деле.

Я ничего не ответил. Уолт искоса посмотрел на меня и вздохнул:

– По-моему, это вас не беспокоит.

– В департаменте много других сотрудников.

До самой Санта-Барбары Уолт вел машину, не произнеся ни слова. Там мы присоединились к Юнис и Линни, которые, заказав ленч, уже сидели на террасе ресторана. Они показали большие яркие серьги, которые купили утром. На Линни – алые, на Юнис – ядовито-зеленые, а в остальном абсолютно одинаковые, свисавшие чуть не до плеч. «Все еще подруги», – с облегчением подумал я. Все еще в гармонии. Но будет ли Юнис хоть изредка в согласии со мной – это другой вопрос.

Мы ели густую похлебку из рыбы и моллюсков с сухарями, затем последовали креветки, и Линни сказала, что от этой морской пищи у нее начали расти плавники. За кофе она не находила себе места, потом встала и сообщила, что хочет пойти к морю, и на этот раз после паузы Уолт, а не я, вызвался сопровождать ее. Она вопросительно и встревоженно посмотрела на меня, потом резко отвернулась и пошла с ним, весело болтая. Чрезмерно весело.

– Не причините зла этому ребенку, – гневно сказала Юнис.

– И в мыслях нет.

– Вы чертовски привлекательны.

– Да, могу зачаровывать птиц, и они слетают с деревьев на землю, – согласился я. – Милые жены нашептывают секреты мужей в мои привлекательные уши.

Она выглядела потрясенной. «Не все тебе одной шокировать публику», – подумал я.

– Вы имеете в виду, что используете свое обаяние?.. – Она совершенно изменила тон.

– Как нож для открывания консервов. И как катализатор. А кто этим не пользуется? Торговцы, политики, актеры, женщины, все пользуются наперегонки друг с другом.

– Ради бога... – тихо проговорила она, но потом начала смеяться.

– К Линни это не относится, – сухо добавил я.

– Вам и не нужно, насколько я понимаю. Вытащить Дэйва из Темзы было гораздо эффективнее.

Я смотрел на спины Линни и Уолта, приближавшихся к линии прибоя.

– Так вот почему... – задумчиво произнес я.

– Обожание героя, – язвительно сказала Юнис. – И как?.. Это вас взбадривает?

– Как удар копытом в живот.

Она засмеялась.

– А вовсе не потому, что вы так безумно красивы в общепринятом смысле.

– Да, не потому. – Не мог же я отрицать правоту ее слов. – Я не красивый.

Она выглядела так, будто собиралась что-то сказать, но потом решила промолчать. Я попер напролом, пока она еще находилась в игривом настроении, зная (и презирая себя за это знание), что в таком состоянии она скорее сделает то, о чем я попрошу.

– Мои фотографии все еще у Линни?

– Не беспокойтесь, – саркастически ухмыльнулась Юнис. – Из огня она первыми спасет их.

– Мне бы хотелось, чтобы их увидел Кэлхем Джеймс Оффен.

– Чего бы вам хотелось?.. Не понимаю, что вы имеете в виду?

– Сегодня во второй половине дня вы и Линни нанесете первый визит будущему соседу Кэлхему Джеймсу. Во время беседы вы, дражайшая Юнис, обмолвитесь, что я вытащил Дэйва из Темзы. И Линни покажет ему мои фотографии. Особенно ту, где мы группой сидим за столом в пабе на берегу.

Она слушала меня, то открывая, то закрывая рот, потом задумалась.

– Вы действительно не умеете спокойно наслаждаться жизнью, как все остальные люди... Но ради бога, объясните, зачем вам это надо?

– Эксперимент.

– Это не ответ.

– Чтобы заработать на свое пребывание в «Отпускнике».

От отвращения у нее опустились книзу уголки губ.

– Ищете эту проклятую лошадь?

– Боюсь, что да.

– Не думаете же вы... Не можете же вы думать, что Оффен имеет к этому какое-то отношение?

– Мне хотелось бы убедиться, что он не имеет отношения.

– О, понимаю. Ладно. По-моему, нет смысла расспрашивать вас. Ну что ж, уговорю Линни поехать со мной.

– И скажите ему, что я ищу Оликса.

Она бросила на меня оценивающий взгляд и спросила:

– А как насчет Крисэйлиса?

– Все, что вам заблагорассудится. Скажите, что Дэйв нанял меня, чтобы я нашел ему жеребца.

– Не понимаю, почему я должна это делать?

– Потому что это интереснее, чем гольф. Разве нет?

– Это игра? – скептически спросила она.

– Скорее охота... на медведей, – улыбнулся я.

– О да. – Она иронически покачала головой. – Просто спорт.

Глава 13

Спрятав в кустах на обочине дороги, ведущей к ферме Орфей, взятую напрокат машину, я закурил, что делал крайне редко. Яростное полуденное солнце прожаривало металлическую крышу, и на сухой дороге то и дело возникали миражи бегущей воды. В такой день ящерицы ищут тени. В прокатной фирме, где я брал машину, все служащие собрались возле кондиционеров. Но я взял старомодную машину, где дышишь свежим воздухом, просто открывая окно. Хотя воздух на дороге был свеж, как новости прошлой недели, и горяч, как завтрашние сообщения.

В пять минут пятого Юнис и Линни проехали мимо моего убежища, не заметив меня. Они возвращались в Санта-Барбару. Я докурил сигарету и тщательно потушил ее в плоской хромированной пепельнице сбоку от руля. Потом минут десять разглядывал свои ногти. В половине пятого я включил мотор и поехал к ферме Орфей с визитом к дяде Баку.

На этот раз я подъехал прямо к дому и позвонил в колокольчик с выбитым на металле орнаментом. Дверь открыл слуга. Дом оказался такого же класса, как и у Джеффа Рутса. Когда лакей пошел сообщить о моем приезде, я последовал за ним, чтобы у хозяина не было шанса сказать, что его нет дома. Лакей распахнул дверь в квадратный уютный кабинет, где за столом сидел Кэлхем Джеймс, прижав к уху трубку телефона.

Хозяин бросил на меня и на лакея убийственный взгляд, но быстро овладел собой и сменил его на сдержанно-любезный.

– Я позвоню позже, – сказал он в трубку. – Мистер Хоукинс как раз только что вошел... Правильно... позже. – Он положил трубку и вскинул белые брови. – Вы что-то забыли сегодня утром? – спросил он.

– Нет... Что мы могли забыть?

– Я просто спросил о цели вашего повторного визита. – Он в раздражении покачал головой.

– Мой коллега и я хотели бы получить ответы на один-два дополнительных вопроса, касающихся особых противопожарных предосторожностей, которые вы должны предусмотреть, учитывая исключительную ценность жеребцов... э-э... Мувимейкера и Сентигрейда.

Сохраняя невозмутимое выражение загорелого лица под снежными заносами бровей, Кэлхем Джеймс Оффен наслаждался великолепной шуткой, которую решил разыграть. Она выплескивалась из его глаз, как содовая вода, и булькала у него в горле. Он с трудом удержался от того, чтобы не разделить удовольствие от шутки со мной. Но поборол себя и придавил веселье, будто накрыл крышкой: холодное спокойствие с примесью высокомерия взяло верх. Мы оба серьезно разыгрывали фарс на тему особых противопожарных предосторожностей. Я, наклонившись над столом, читал вслух изобретенные Уолтом, но звучавшие вполне солидно вопросы. В основном они касались наблюдения за конюшней с жеребцами по ночам. Каким образом обеспечена противопожарная безопасность конюшни: регулярные обходы конюхов, собаки, натренированные лаять на дым, или специальные фотоэлементы, определяющие загрязненность воздуха, к примеру, продуктами горения?

Оффен откашлялся и ответил:

– У нас есть исключительно дорогая и очень надежная система оповещения и предупреждения возгорания, которую вы видели сегодня утром. – Он показал рукой в окно. – И, как я говорил вам прежде, мы регулярно, каждые три месяца, проверяем ее исправность.

– Да. Благодарю вас. Мне кажется, это все. – Я закрыл блокнот. – Вы очень помогли нам, мистер Оффен.

– Всегда рад быть полезным. – Веселье играло у него в голосе, но сейчас, несомненно, окрашенное злорадством. «Самое время уйти», – подумал я и ушел.

Когда немного спустя я поднялся на террасу «Отпускника», то нашел Юнис, Линни и Уолта, сидевших в мрачном молчании за пустыми бокалами. Я плюхнулся на стул рядом с ними и спросил:

– Почему такая коллективная депрессия?

– Вы опоздали, – ответил Уолт.

– Я же просил не ждать меня к обеду. – Я поймал проходившего мимо официанта и попросил наполнить всем бокалы.

– Мы собирались создать поисковую группу, – сообщила Юнис.

– Вы обменялись информацией, – сердито сказал я и внимательно посмотрел на них.

– По-моему, это просто возмутительно, – взорвалась Линни. – Заставить меня поехать и намеренно... да, намеренно поставить вас под удар!

– Линни, прекратите, – остановил я ее. – Никакой опасности не было... Видите, я здесь. Разве не так?

– Но Уолт сказал...

– Уолту надо привести в порядок свои мозги.

Тот сверкнул глазами и сжал губы. Помолчав, он предъявил свой счет:

– Вы не сообщили мне о своем плане – специально устроить так, чтобы Оффен узнал, кто увел Крисэйлиса. И вы не сообщили мне, что Клайвы покушались на мистера Теллера.

– И вы не сказали мне, – добавила Юнис, – что пара, изображенная на заднем плане фотографии, которую Линни показала Оффену, пыталась убить вас тоже.

– Иначе вы бы не позволили Линни показать ему снимок.

– Ни за что не позволила бы, – медленно проговорила она.

– И я бы никогда не показала, – добавила Линни.

– И вы намеренно ввели меня в заблуждение, сказав, что хотите очистить Оффена от подозрений. Это была неправда!

– Ну да, неправда. Я хотел, чтобы вы вели себя с ним естественно. Но в любом случае не понимаю, почему столько шума?

– Мы подумали, – подавленно призналась Линни, – мы почти поверили... вы так долго... потому что они... что они...

– Но они не сделали этого, – улыбнулся я. – Разве это не очевидно?

– Хорошо. Но не будете ли вы любезны объяснить, – теперь уже сердито заговорила Линни, – почему вы заставили меня предать вас?

– По ряду причин. Одна из них – сделать безопаснее положение Дэйва.

– Не вижу никакой связи, – удивилась Юнис.

– Теперь Оффен знает, а через него узнают и Клайвы, что у нас есть доказательства: во-первых, брат и сестра были в Англии, и, во-вторых, они были на берегу Темзы в день, когда с Дэйвом произошел несчастный случай. Прикрывать убийство несчастным случаем можно до тех пор, пока не установлены явные мотивы убийства и не доказана связь убийц с жертвой. Мы показали им, что знаем об их мотивах и об этой связи. И теперь они должны больше всего опасаться, что Дэйва убьют, потому что подозрение прежде всего падет на них. Это внушает надежду, что по крайней мере в ближайшее время они не повторят попытки убить Дэйва.

– Вот это да! – воскликнула Линни. – Продолжайте.

– Когда Уолт и я под предлогом осмотра противопожарных средств приехали утром на ферму Орфей, Оффена это не встревожило. Конечно, он не знал, кто я. Это было еще до того, как вы показали ему фотографии. Он вообще не проявил никакого беспокойства, когда к нему заявились два незнакомца и стали осматривать конюшни. Он даже не затруднил себя проверкой наших документов. Никакого волнения, которое естественно было бы ожидать от человека, недавно укравшего лошадь (а ее только что увели у него) и имеющего в конюшне еще двух украденных лошадей. Мне это не понравилось. В этом чувствовалось что-то неправильное.

– У него нет этих лошадей, – с облегчением вздохнула Юнис. – Уверена, что ваше предположение ошибочно. Кэлхем Джеймс Оффен не стал бы воровать лошадей. Я имею в виду, что для этого он слишком респектабельный человек.

Мы с Уолтом переглянулись, для нас такое утверждение звучало шуткой. Респектабельность – лучшее в мире прикрытие для любого мошенничества. Мошенничество вряд ли существовало бы, если бы не было респектабельности.

– Поэтому, – продолжал я, – у меня возникла мысль, что было бы полезно дать ему знать, что я особенно заинтересован в Мувимейкере и Сентигрейде и что я не представитель страховой компании, обеспокоенный противопожарными мерами, а тот человек, из-за которого он потерял Крисэйлиса. Когда я приехал после того, как вы, Юнис и Линни, уже побывали у него, он по-прежнему не тревожился. Напротив, его забавляла ситуация. Ему было очень смешно, потому что он считал, будто я думаю, что одурачил его. Я задал ему несколько вопросов, касавшихся мер охраны и защиты Мувимейкера и Сентигрейда, и его это совершенно не взволновало. Итак, – я немного помолчал, – сейчас абсолютно ясно, что две лошади, находящиеся в его конюшне и называемые Мувимейкер и Сентигрейд, действительно Мувимейкер и Сентигрейд, как он и говорит. Его не встревожили незнакомцы, которые пытались сунуть нос в чужие дела, и его не встревожил я, делающий неуклюжие приготовления, чтобы украсть их. Он уверен, что в любом суде докажет, будто эти лошади именно те, каких он когда-то купил. Если я попытаюсь украсть их, он устроит засаду и, несомненно, доставит мне большие неприятности, которые послужат ему небольшой моральной компенсацией за потерю Крисэйлиса.

Уолт кивнул.

– На мой взгляд, все это доказывает, что вы не туда смотрите, – сдержанно проговорила Юнис. – Он не взволнован, потому что не чувствует себя виновным.

– Вам он понравился?

– Да, он был чертовски любезен.

– По-моему, тоже, – кивнула Линни.

– Что он сказал, когда вы показали ему фотографии?

– Сначала только взглянул. А потом взял их и подошел к окну. Он спросил, кто делал их, где и когда. Я рассказала ему о том дне на реке, о вас, о Дэйве и о том, как вы проплыли под створом.

Уголком глаза я увидел, что Юнис улыбается, словно желая сказать: «Я же вам говорила».

– Он сказал что-то одобрительное о вас. А я объяснила, что вы приехали в Америку, чтобы найти Крисэйлиса, и нашли его.

– Оффен спросил, где вы его нашли, – вступила Юнис, – но мы не знали. Потом я добавила, что сейчас вы пытаетесь найти Оликса, и это определенно не взволновало его. Так что я уверена, вы ошибаетесь в нем.

Я улыбнулся. Она не хотела, чтобы лошадь нашлась, и как союзник была так же надежна, как тонкий лед в жаркий день. Я не собирался ничего говорить ей в будущем, чтобы мои слова не попали прямиком к Оффену. Как и большинство законопослушных граждан, она не понимала, что преступник не любит демонстрировать себя, а обаятельные светские манеры прекрасно соседствуют с мошенничеством и убийством. «Такой милый человек, – удивленно говорят соседи, когда у мистера Смита в саду находят в колодце удушенных леди. – Всегда такой вежливый».

Юнис, подталкиваемая полуосознанным желанием считать Оффена честным человеком, у которого не должно быть Оликса, может рассказать ему что-нибудь, не представляя, что любезный сосед способен быть убийцей. И, кроме того, она может что-нибудь рассказать ему, побуждаемая тем же импульсом, который заставил ее направить на меня пистолет.

– Давайте пообедаем, – предложил я.

Юнис и Линни отправились переодеваться. Уолт задумчиво посмотрел на меня, потом вопросительно вскинул брови.

– Я поставил «жучок» под его стол, в двух футах от телефона, – кивнул я. – Я опоздал потому, что слушал его разговор. Он позвонил Йоле и сообщил о моем визите, и больше ничего. Но я спрятал приемник недалеко и потом поеду послушаю.

– Вы считаете, что эти две лошади и в самом деле Мувимейкер и Сентигрейд?

– Определенно. Вспомните, он купил их. Открыто. На торгах чистокровных лошадей. И очевидно, сохранил их. По-моему, он никогда не был уверен, что кто-нибудь из бывших владельцев не нанесет ему визита. У этих лошадей должна быть татуировка, идентификационный номер во рту. Его выкалывают, когда лошадь первый раз принимает участие в скачках. У тех жеребцов вы ведь видели этот номер, не правда ли? И совершенно легко установить, что это именно те лошади, которых он купил на торгах.

– Вы не думаете, что миссис Теллер права и у него никогда не было ни Шоумена, ни Оликса?

– Я дам вам послушать его разговор с Йолой. Он предусмотрительно увез этих двух жеребцов с фермы Орфей, когда мы забрали Крисэйлиса. И он ждал нашего утреннего визита. Боюсь, что на Кэлхема Джеймса в полиции нет досье. Уолт, вы рассказали Юнис и Линни какие-нибудь детали наших приключений в Тетоне?

– Я сердился на вас, – смущенно проговорил Уолт.

– Что конкретно вы сказали им?

– Немного. Я пришел в ужас от того, что Линни показала Оффену фотографию с Клайвами, а когда миссис Теллер сказала, что так запланировали вы, я решил, что вы спятили. Ведь эта парочка уже однажды пыталась убить вас.

– И вы рассказали им как?

Он кивнул, избегая моего взгляда.

– Вы говорили им о «жучках» и о приемнике?

– Нет.

– Это важно, Уолт.

– Я не упомянул про них. – Он посмотрел мне в глаза.

Я облегченно вздохнул.

– А насчет нашей горной прогулки?

– Никаких деталей.

– Место?

– Уверен, что не называл Тетон.

Пока ничего опасного он не выболтал.

– Что вы говорили им о Шоумене и Оликсе?

– Я рассказал, что вы работали с племенными книгами, и получается, что эти лошади должны быть у Оффена.

– Вы произносили слова «дядя Бак»?

– Я забыл об этом имени, – покачал он головой.

– Уолт, миссис Теллер так же не хочет, чтобы мы нашли Оликса, как не хотела, чтобы нашелся Крисэйлис. – Я вздохнул. – Давайте не доверять благосостояние нации индейцам, раз они нас недолюбливают.

Он чуть покраснел и сжал губы. Вскоре вернулись Юнис и Линни. И хотя мы обедали вчетвером, обед превратился в молчаливое, напряженное, почти враждебное мероприятие.

* * *

После кофе Уолт поднялся ко мне в номер посовещаться.

– Как мы найдем лошадей? – спросил он, устраиваясь в единственном кресле.

– В некотором смысле Оффен заставляет нас сделать ему подарок. Допустим, мы пошлем кучу адвокатов, чтобы идентифицировать Мувимейкера и Сентигрейда. Все они подтвердят, что те жеребцы, которых показывал нам Оффен, фактически и есть Мувимей-кер и Сентигрейд. Более того, он будет всячески стремиться провести идентификацию: после нее он может еще увереннее продолжать бизнес с двумя другими. А мы тем временем устроим маленький трюк – уведем Оликса и Шоумена и начнем опознавать их уже на своих основаниях. И если установят, что два жеребца и есть Оликс и Шоумен, Оффен уже ничего сделать не сможет.

– У меня два возражения, – сказал Уолт. – Мы не знаем, где Оликс и Шоумен. И, если мы найдем их, почему бы не пригласить адвокатов и не начать действовать законным путем? Почему нужно отбирать их у жуликов таким опасным способом?

– Та же картина, что и с Крисэйлисом, – пояснил я. – При первом же признаке настоящей опасности они пристрелят жеребцов. Нет ничего незаконного в том, чтобы убить лошадь и продать ее тушу производителям пищи для собак. И мертвую лошадь опознать гораздо труднее. Я бы даже сказал, невозможно для того уровня надежности опознания, какой нам нужен.

– Даже если нам удастся увести Оликса и Шоумена и стопроцентно опознать их и все пройдет гладко, Оффен по-прежнему будет получать колоссальные гонорары за племенных жеребцов, потому что мы никогда не сумеем доказать, что все жеребята от Мувимейкера за последние десять лет на самом деле произведены Шоуменом...

– Мы займемся этим, когда справимся с остальным, – улыбнулся я.

– Значит, готовимся к бою, – скучным голосом произнес Уолт. – И когда, черт возьми, начнем?

Я уселся на подоконник и выглянул в окно. Прямо внизу залитая светом автомобильная стоянка. Цветные фонари перед входом в отель радугой отражались на полированных капотах машин, и эта картина достижений человечества вызвала во мне глубокую меланхолию. Разумеется, я бы не хотел жить без машины или без электричества... Если бы я вообще хотел жить... Мой номер на третьем этаже. Земля слишком близко. Я знал женщину, которая прыгнула с пятого этажа и ничего не достигла. Пистолет надежнее...

– Ну? – повторил Уолт.

– Простите, – очнувшись, сказал я и обернулся к нему.

– Где мы будем искать?

– А-а... да-да.

– На ранчо?

– Весьма сомнительно, вам не кажется? Они понимают, что ранчо – первое место, о котором мы подумаем.

– Там много земли. И много лошадей, среди которых этим двум легко затеряться.

– Они вынуждены держать их в паддоке близко к дому, – покачал я головой. – Остальная часть ранчо не зря называется Скалистыми горами. Туда они не рискнут пускать племенных жеребцов из страха, что те сломают ноги. Хотя мы можем проверить и этот вариант. – Я уставился на ковер невидящим взглядом. – По-моему, с лошадьми сейчас Матт. Оффен на ферме Орфей, Йола привязана к ранчо, где надо обслуживать тридцать гостей. А где Матт?

– Действительно, где? – мрачно повторил Уолт.

– Он и Йола зимой не живут на ранчо, потому что снег делает долину недоступной. Она сказала мне, что зиму они проводят на юге... И в одном из телефонных разговоров она убеждала Оффена, что они не могут держать лошадей в местечке под названием Питтс, потому что там нет условий. Но тогда она еще не знала, что мы напали на след... Тогда еще не было острой необходимости.

– Если где-то южнее Тетона мы найдем этот Питтс, то Матт с лошадьми будет ждать нас там?

– Не совсем так, – улыбнулся я. – Это было бы слишком легко.

– Легко?! – воскликнул Уолт.

– Они должны оставлять свой зимний адрес на почте, – продолжал я. – Ведь Клайвы ведут жизнь законопослушных граждан с давним, хорошо поставленным бизнесом, что дает им очевидную поддержку со стороны закона. В Джексоне должны быть десятки людей, которые знают их зимний адрес.

– В Джексоне есть представитель «Жизненной поддержки». Утром первым делом попросим его узнать, – предложил Уолт.

– Прекрасно.

Уолт тяжело поднялся с кресла и нерешительно проговорил:

– Пойдемте ко мне. Я приготовил бутылку.

Я не был уверен, что мне хочется куда-то идти, но он неожиданно улыбнулся и этим исключил возможность отказа. Никто не оттолкнул бы руку с оливковой ветвью мира.

– С удовольствием, – ответил я.

Его улыбка стала еще шире и, пока мы шли по коридору, не сходила у него с лица. Его номер выглядел почти точной копией моего. Окно выходило на ту же самую стоянку, только под несколько другим углом. В комнате оказалось два кресла вместо одного. На подносе стояли бутылка «Олд Грандад», кувшин с водой и чистые стаканы, а на столике возле кровати – фотография в кожаной рамке. Пока Уолт доставал из холодильника в коридоре лед, я лениво рассматривал снимок. Уолт с семьей. Миловидная женщина, скромная девочка-подросток и худой мальчик лет десяти. Все четверо бодро улыбались в объектив. Уолт вернулся, когда я ставил фотографию на место.

– Очень сожалею, что сорвал пикник, – вздохнул я.

– Устроим на следующей неделе, – улыбнулся Уолт. – Полагаю, у нас впереди еще целое лето.

Мы сидели в креслах и потягивали выпивку. Не люблю виски такого сорта, но это неважно. Уолт рассказывал, что они купили дом типа ранчо и переехали в него год назад, дочка прекрасно поладила с соседскими детьми, а со здоровьем сына у них проблемы, у него ревматизм и часто поднимается температура...

– А каким вы видите свое будущее в «Жизненной поддержке»? – спросил я.

– Я поднимусь настолько высоко, насколько способен, – с удивительной честностью ответил он. – Осталась только одна ступенька, на которую я действительно хотел бы подняться, – главный следователь в отделе претензий. В будущем году я займу это место, когда человек, который там работает, уйдет на пенсию.

Он снова наполнил стаканы и, медленно потирая большим пальцем подушечки остальных пальцев, заметил, что Эми и дети просят устроить за домом бассейн и что теперь, после смерти отца Эми, возникли проблемы с ее матерью, а отец не пропускан ни одной игры в гольф, был так занят...

Мы просидели больше часа, ни разу не упомянув лошадей. Наконец он зевнул, и я заставил себя покинуть мягкое кресло, поставив на поднос третий пустой стакан. Сонным голосом он дружески пожелал мне спокойной ночи – впервые с тех пор, как мы познакомились, без всякой натянутости. Раздеваясь у себя в номере, я размышлял, долго ли будет продолжаться установившееся между нами дружелюбие. Вероятно, до очередного предложения, которое я ему сделаю. Я не знал, завидовать ли его привязанности к дому или ощущать, что она на меня давит. Но я знал, что Уолт мне нравится и как человек, и как партнер по работе.

* * *

Представитель «Жизненной поддержки» в Джексоне сообщил зимний адрес Клайвов через двадцать минут после того, как Уолт ему позвонил: 40159, Питтсвилл-бульвар, Лас-Вегас, Невада.

Я вспомнил улыбку Йолы при воспоминании о зиме. Лас-Вегас все объяснял: Йола любила играть.

– Что дальше? – спросил Уолт.

– Съезжу туда, посмотрю.

– Один? – В его голосе послышались нотки тревоги, которые я истолковал как нежелание оставаться в Санта-Барбаре с Юнис.

– Вы нужны здесь, – успокоил его я. – И не говорите Юнис, куда я поехал.

– Не скажу. – Уолт сердито взглянул на меня.

На машине, взятой напрокат, мы подъехали к окрестностям фермы Орфей. Там я показал Уолту место между трех скат, поросших диким кустарником, где спрятал радиомагнитофон. Ближайший паддок с аккуратной оградой находился всего в нескольких футах, а дом примерно в четырех ярдах. Мы достали магнитофон и остановились чуть дальше по дороге.

– Предположим, он видит нас? – Уолт наблюдал, как я перекручиваю пленку.

– Он подумает, что мы следим за жизнью на ферме, чтобы выяснить, когда лучше увести Мувимейкера. Радиомагнитофон может принимать передачи «жучка» из его кабинета с расстояния в четверть мили, но звук будет, конечно, слабее. Придется работать на системе, улавливающей колебания воздуха, а это хуже, чем на электричестве. Вы используете «жучки»?

– "Жучки"? – Он покачал головой. – Нечасто. Фотоаппарат с телескопической линзой лучше. Захватываешь симулянта, когда он разгуливает на своих парализованных ногах, за которые требует выплатить страховку. – В голосе Уолта прозвучало удовлетворение. Как и я, он был охотником до мозга костей.

Мысленно улыбаясь, я включил магнитофон. То и дело прерываемые паузами, дневные разговоры Кэлхема Джеймса заняли на пленке три четверти часа, но ничего полезного для нас в сказанном им не было. Я снова перекрутил пленку, и мы спрятали магнитофон на прежнее место. Уолт согласился приехать после заката солнца и прослушать дневной сбор.

Он отвез меня в аэропорт Лос-Анджелеса, и я успел на самолет, прибывающий в Лас-Вегас во второй половине дня. Когда мы приземлились и открылась дверь самолета, жара пустыни ударила в лицо, будто из печи. Табло на ближайшем здании оповещало население, что в тени (неужели кому-то повезло найти тень?) сорок три градуса.

Я снял номер в городском мотеле и, войдя, обнаружил, что кондиционер, включенный на полную мощность, почти не дает прохлады. Клерк, только что взявший с меня деньги за номер с кондиционером, признал, что это очень старый и малоэффективный аппарат. В июле они ожидают новые. Не вызывающий подозрений «Понтиак», который он нанял для меня, оказался чуть прохладнее. Для ориентировки я немного поездил по городу, а затем повернул на Питтсвилл-бульвар.

Дома с большими номерами растянулись на две мили и перешагнули черту города. Роскошные фасады смотрели на шоссе, а позади простиралась пустыня. С обеих сторон дома Клайвов стояли такие же здания. Не так близко, чтобы дотронуться, но слишком близко, чтобы прятать жеребцов. Как Йола и говорила, место в Питтсе было неподходящим.

Низкий белый дом с плоской крышей обрамляли ряды пальм и апельсиновых деревьев. Жалюзи и сетки от насекомых закрывали окна, и трава по обе стороны дорожки, ведущей к парадной двери, приобрела цвет засохшего печенья. Хотя хорошо политые лужайки соседей радовали глаз яркой зеленью. Я остановил машину на противоположной стороне шоссе и осмотрелся. Ни один листик не шелохнулся под беспощадным солнцем. Прошло десять минут. На улице ничего не происходило. В машине с выключенным мотором температура росла, как цены перед Рождеством. Я включил мотор и вдохнул первую струю прохлады из заработавшего кондиционера, затем поехал дальше.

Через милю от дома Клайвов шоссе кончалось, и через пустыню бежала пыльная дорога, посыпанная гравием. Я развернулся и поехал назад, размышляя над увиденным. Относительная безжизненность Питтсвилл-бульвара несколько затрудняла мой план: мимо дома Клайвов почти не было движения, а это означало, что я не могу часто приезжать сюда, не вызвав подозрений соседей. Безусловно, они приглядывали за пустовавшим летом домом, что не позволяло мне ближе осмотреть его.

Через пять домов от жилища Клайвов стоял еще один такой же – с коричневой засохшей травой по обе стороны дорожки. Надеясь, что его обитатели тоже в отъезде, я направил «Понтиак» прямо в пальмовую аллею и остановил перед парадным входом. На всякий случай приготовив страховые буклеты Уолта, полминуты я звонил в колокольчик. Никто не вышел. На улице было жарко, спокойно и тихо.

Неспешным шагом я направился по дорожке к шоссе. Оглянулся. Машину закрывали кусты, и с шоссе ее не было видно. Успокоившись, я вернулся к дому Клайвов, делая вид, будто прогулка под солнцем Невады – мое любимое занятие. К тому времени, когда я подходил к низкому белому дому, я уже знал, почему жители Невады не гуляют по шоссе. Пот высыхал на коже прежде, чем успевал превратиться в каплю.

Разведка заняла у меня час. Дом был заперт и явно пуст. Сетки на окнах надежно закреплены, а все стекла изнутри закрыты жалюзи, так что в дом не заглянуть. Двери заперты на секретные сейфовые замки. Клайвы не оставили никаких надежд случайным грабителям.

Не торопясь я обошел с акр земли позади дома. Пальмы и кусты закрывали бассейн в форме трилистника от ближайших соседей. Но с некоторых мест можно было видеть такие же бассейны позади домов, стоявших по обе стороны от дома Клайвов. Всего ярдах в шестидесяти. Возле одного из бассейнов, прикрывшись двумя полосками желтой ткани, на шезлонге неподвижно лежала женщина, напомнившая мне Юнис. По-моему, ей грозил солнечный удар, а в Южной Африке ее явно перевели бы в цветное население. Заметив ее, я принял еще более беззаботный вид, но она не шелохнулась.

Дальнюю границу земли Клайвов отмечали большие камни, покрашенные белой краской, и полоска диких кустов, растущих в пустыне. От соседей их отгораживали низкие кусты цитрусовых. Из окон открывался широкий вид на холмы и просторы пустыни. В двух милях от владений Клайвов неоновые огни казино соревновались с полуденным солнцем, а грохот игральных автоматов перекрывал шум уличного движения. «Интересно, – лениво подумал я, – какая часть незаконных доходов дяди Бака перетекала в карманы Матта и Йолы и потом исчезала в ненасытной пасти Лас-Вегаса?» Но гонорары племенным производителям все шли и шли, и только «Жизненная поддержка» оставалась в проигравших.

На пути в мотель я останавливался у всех супермаркетов и покупал по два трехфунтовых пакета муки в каждом.

В скобяной лавке я купил короткую лестницу, белый комбинезон, хлопчатобумажную кепку с козырьком, кисти и банку ярко-желтой быстросохнущей краски.

Глава 14

Уолт молча выслушал по телефону мой план и промолчал даже более красноречиво, чем если бы разразился истерикой.

– Вы сумасшедший, – сказал он под конец таким тоном, будто собирался вызывать санитаров из психиатрической клиники.

– Придумайте что-нибудь другое, – предложил я.

Он долго молчал, потом ворчливо признался:

– Так быстро не могу.

– Я все сделаю и утром позвоню вам. И будем надеяться, что это сработает.

– А если не сработает?

– Придумаем что-нибудь еще.

Уолт мрачно фыркнул и повесил трубку.

Час я провел в аэропорту, а потом снова вернулся в мотель. Вечер тянулся бесконечно. Я сыграл в рулетку и, поставив на черное, проиграл, съел хороший стейк, послушал певицу, чей голос здорово проигрывал по сравнению с ее фасадом. Потом лежал на кровати, курил и продолжал хандрить, что не мешало мне думать только о предстоящей работе.

В два ночи я надел темно-зеленую рубашку и черные джинсы, спустился вниз, сел в машину и направился к Питтсвилл-бульвару, к дому сорок тысяч сто пятьдесят девять. Город не спал, и машины катили во все стороны. Но дома вдоль Питтсвилл-бульвара стояли темные и молчаливые. С потушенными фарами я подъехал к парадному Клайвов и поставил на крыльцо мешки с мукой. Затем, придерживая дверцу машины, но не закрывая ее, задом выехал на шоссе и оставил «Понтиак» в кустах возле того же пустого дома, что и днем. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из соседей вспомнил, что ночью слышал, как хлопала дверца машины. Поэтому я оставил ее открытой, а сам пошел к Клайвам.

Ночь была теплой и ласковой. Зеленовато-голубое небо было усыпано звездами, будто флюоресцирующим узором в горошек. В двух милях отсюда огни Лас-Вегаса поднимались к небу светящимся оранжевым колоколом, но под пальмами и вдоль кустов стояла густая тень, укрывающая от случайных взглядов.

Дом Клайвов был последним в длинной череде домов, в которые я вламывался. Кибл редко спрашивал, как мне удалось получить информацию. Если бы меня поймали, и пресса, и полиция, и общественное мнение обрушились бы на непрошеного визитера. Но законопослушные граждане никогда не догадывались, что я побывал у них в гостях. Для Клайвов я придумал другой план.

Надев хирургические перчатки, я принялся колдовать над замком черного хода. Вскоре я полностью разобрал его. Двойной механизм замка мягко упал мне в руки, и дом был мой.

Меня обдало душным, застоявшимся воздухом. В слабом свете фонаря мебель в чехлах напоминала бледные валуны. Черный ход открывался прямо в просторный холл, который вел к парадной двери. Я пересек холл, открыл замок, отодвинул засовы и оставил парадную дверь открытой, так же, как и ту, через которую вошел. Ценный совет бывшего взломщика, однажды забывшего о главном правиле – все приготовить для моментального бегства, – барабанным боем стучал у меня в ушах.

Я прошел в спальни – большие комнаты для Йолы, для Матта и для гостей, возле каждой отдельная ванная. Я перевернул мебель и выбросил из шкафов и комодов все, что они оставили. Для довершения беспорядка во всех трех спальнях я высыпал шесть фунтов муки, уже приготовленной для сдобного теста.

В кухне я высыпал на пол коробку мыльного порошка, пакет риса, кукурузные хлопья и четыре фунта темного сахарного песку – все, что нашел в кладовке. Потом отпер окно в кладовке и оставил его открытым, подняв жалюзи и сетку от насекомых, после этого перевернул несколько банок с компотами, стоявших рядами на полке, чтобы создать впечатление, что взломщик вошел через окно в кладовке.

В просторной гостиной я перевернул мебель, сложил на полу в кучу безделушки и мелкие предметы и все щедро посыпал мукой. В маленьком кабинете с окнами, выходившими на шоссе, я нашел стол, полный бумаг, две большие книжные полки и коробку ниток, пуговиц, тесемок и тому подобных мелочей для шитья. Все вместе образовало на полу роскошное покрытие по щиколотку. Фунт муки будто снегом покрыл это великолепие.

В тот момент, когда я разрывал последний пакет муки, чтобы рассыпать его по холлу, вдали раздался вой полицейской сирены. Помертвев, я только секунду сомневался, сюда ли они мчатся. Затем понял: или слишком бдительный сосед заметил через жалюзи мерцание моего фонаря, или Клайвы защищали свое жилище с помощью не только хитроумных замков, но и сигнализации, оповещавшей полицию о грабителях.

Не теряя времени, я закрыл парадную дверь и услышал, как щелкнул замок. Высыпал последний мешок муки на пластмассовые цветы, украшавшие стол в холле, и выскользнул через черный ход, захлопнув за собой дверь. Фонарь в кармане стукнул меня по ноге.

Сирена стихла, и машина остановилась перед парадным входом. Захлопали двери, раздались мужские голоса, застучали тяжелые ботинки. Кто-то с мегафоном требовал, чтобы я выходил, держа руки за головой. Углы дома осветились фарами машин.

На долю секунды опередив первый силуэт в форме, появившийся из-за угла дома, я добежал до кустов, окаймлявших бассейн, и нырнул в их тень. Действовать бесшумно оказалось нетрудно: стражи закона устроили вокруг дома такой шум, что не слышали самих себя. Вот оставаться невидимым – это было проблемой. Полицейские принесли прожектор, поставили его у черного хода и осветили весь дом. Закрытые окна, смотревшие в сторону пустыни, отражая его свет, освещали задний двор почти до моего укрытия.

В соседних домах зажегся свет, в окнах появились головы. Я осторожно прополз поглубже в кусты и подумал, что этот зоопарк еще слишком близко.

Со стороны дома донесся крик: они нашли открытое окно в кладовке. Четверо полицейских, определил я. Все вооружены до зубов. Состроив гримасу ночному небу, я продвинулся еще на несколько ярдов, уже не так осторожничая. Я не собирался дать им возможность поупражнять указательные пальцы на спусковых крючках, но время поджимало.

Очень храбрые ребята – эти полицейские. Вдвоем они вылезли из окна кладовки и зажгли фонари. Я быстро пересек последние ярды сада, перешагнул через окрашенные белым камни и направился в пустыню.

Через пять шагов я убедился, что придется снять ботинки, а через десять обнаружил, что единственное растение, сплошь покрывавшее песок, – какие-то колючки, которые впивались в ноги при каждом шаге.

Позади, в доме Клайвов, полицейские перестали охать и ахать над погромом в доме и отправились искать следы. Свет фонарей переместился к соседним домам. Если они пройдут на пять домов дальше и найдут оставленную там машину, дело станет по-настоящему пахнуть керосином.

Я планировал все несколько по-другому: благополучно вернуться в мотель и утром позвонить в полицию – дескать, я сосед с развитым чувством гражданского долга и только что видел, как из дома Клайвов вышел бродяга.

Когда они решили осветить колючки, по которым я брел, мне пришлось лечь и прижаться к земле, слушая стук собственного сердца. Луч прожектора скользнул по низким кустам и передвинулся на тянувшиеся по песку колючие стебли, отбрасывавшие неровные тени. Я надеялся, что похож на куст колючек. До меня доносились крики полицейских, обсуждавших, следует ли углубляться в пустыню, но, к счастью, дальше пограничных белых камней они не продвинулись. Постепенно крики, бесполезная суматоха и свет стали отдаляться, и наконец все стихло.

Свет в доме Клайвов погас. Полицейская машина отъехала. Соседи легли спать. Я встал и стряхнул сухой песок, налипший на рубашку и джинсы. С такими уликами, как песок и мука на одежде, даже самый слепой полицейский без труда пришьет мне преступление.

Еще более осторожно, чем пробирался к Клайвам, я наискосок возвращался к домам, надеясь выйти к машине. Чем скорее я выберусь из этого района, тем лучше...

Я замер на месте.

Как схватить бродягу? Притвориться, что вы бросили поиски и уехали, а потом ждать где-то на дороге. Когда же он подумает, что опасность миновала, и беззаботно выйдет из убежища, то, будто спелая слива, упадет прямо в ваши расставленные руки.

Из этого спокойного тупика, пожалуй, не стоит ехать прямо в Лас-Вегас. Просто на всякий случай.

В пятом от Клайвов доме на вид все было спокойно. По-кошачьи беззвучно я обошел дом, издали взглянув на машину. Все еще стоит. Рядом никаких полицейских. Я прождал, прячась в тени, наверно, дольше, чем нужно, затем набрал побольше воздуха и рискнул. Сделал несколько шагов к машине и заглянул в окно. Пустая. Быстро отскочил к ряду невысоких пальм, прятавших машину со стороны дороги.

Ничего. Никаких раздраженных криков. Все тихо. Машину полиция не обнаружила. Я с облегчением вздохнул, и воображаемая картина злорадства Клайвов на моем судебном процессе немножко поблекла. Пошире распахнув открытую дверь машины, я плюхнулся на сиденье, как резиновая кукла, из которой выпустили воздух. Пять минут я просто сидел, свободно дышал и радовался – ни на что другое не было сил.

Оставалась еще проблема – позвонить Уолту. Я задумчиво искал решение, рассеянно вытаскивая шипы колючек из ног.

Обычно в таких случаях я посылаю телеграмму, но телеграф остался в Путни. Несомненно, в пустом доме, перед окнами которого я поставил машину, есть телефон. Но я не был убежден, что мне хочется еще раз рисковать – в доме могла быть сигнализация, оповещающая полицию о вторжении, как это случилось у Клайвов. Но, с другой стороны, я пробыл у Клайвов не меньше двадцати минут до того, как появилась полиция. Вряд ли они приедут быстрее по второму сигналу.

Через полчаса я надел резиновые перчатки, вышел из машины и занялся замком парадной двери. Он быстро открылся, но, к несчастью, предусмотрительные хозяева тоже использовали засов. Люди уверены, что они надежно защитили дом, если задвинули засов. Я вошел через черный ход. В холле на столе стоял телефон. Я осторожно вернулся к двери по своим следам, оставил ее открытой, сел в машину, огляделся и отъехал туда, где кончалось шоссе и начиналась дорога, посыпанная гравием. Там выключил фары и закурил.

Прошло еще полчаса. Ни света в окнах, ни полицейских сирен, никакой суеты. Я спокойно вернулся, поставил машину на прежнее место, вошел в дом и позвонил Уолту.

Его вовсе не обрадовал мой звонок в пять утра.

– Небольшое изменение во времени операции, – извиняющимся тоном проговорил я. – Полиция уже обнаружила погром в доме.

– Вас не поймали? – Он шумно вздохнул.

– Нет. – Какой смысл рассказывать ему, что мне чудом удалось остаться незамеченным? Он ведь вообще не одобрял мой план.

– Полагаю, вы хотите, чтобы я сейчас же приехал? – покорно спросил он.

– Да, пожалуйста. Так быстро, как сумеете. Оставьте ключи от машины в справочном бюро аэропорта в Лос-Анджелесе, а я их там возьму. Имя пилота вертолета, с которым я договорился в Лас-Вегасе, Майкл Кинг. Он ждет вас. Только спросите в аэропорту, где он. Приемник вертолета будет принимать сигналы «жучка», который я взял с собой, так что мой транзистор можете оставить на старом месте. Было сегодня что-нибудь интересное?

– Вчера, – поправил Уолт. – Немного. Я прошлым вечером после обеда прослушал запись и снова спрятал его. Оффен принимал приятеля. Два часа обычной трепотни. Я лег спать в час ночи, все слушал пленку.

– Когда дело кончится, вы сможете спать две недели подряд.

– Угу, – саркастически промычал он. – Расскажите это кому-нибудь другому.

Он положил трубку, но не так резко, как обычно. Улыбаясь, я достал пять долларов и положил под телефон. Потом вышел, запер за собой дверь и вернулся в машину.

Прошли три небогатых событиями часа. Ночь перешла в утро. Температура воздуха начала подниматься к дневным отметкам. Запели какие-то бодрые птицы, а я закурил вторую сигарету.

Чуть позже восьми на дороге появилась полицейская машина с сиреной, включенной на полную громкость. Питтсвилл-бульвар проснулся. Я вышел из машины, осторожно приблизился к дороге и, чтобы оставаться невидимым, присел на корточки. Меня укрывали низкие пальмы и кусты, но я видел каждую машину, подъезжавшую к дому Клайвов.

С дороги доносились взволнованные голоса, главным образом детские. Маленькие мальчик и девочка на трехколесных велосипедах со скоростью гонщиков промчались мимо меня.

Из некоторых домов выехали машины с мужчинами за рулем, они направлялись в Лас-Вегас. Потом за ними последовали три энергичные дамы, которые отбыли в противоположном направлении. В девять тридцать со стороны Лас-Вегаса прибыли двое мужчин, у одного из них на плече висел большой фотоаппарат. Местная пресса.

А часом позже в небе проплыл вертолет и, приземлившись за грядой песчаных холмов, скрылся из вида.

В десять пятьдесят ястреб явился к приманке.

Охваченный яростью, Матт мчался по дороге в небесно-голубом «Форде» с опущенным верхом. Весь его вид излучал силу и свирепость. Даже из машины, идущей на полной скорости, это впечатление обдало меня волной. Он остановился возле дома, поздно нажав на тормоза, и «Форд» со страшным скрипом перешел с шестидесяти миль на ноль, спугнув детей, словно голубей.

Удовлетворенный, я поднялся и на затекших ногах доковылял до машины. Там я достал из багажника белый комбинезон, белые хлопчатобумажные перчатки, белую кепку, переоделся и добавил к своему наряду большие темные очки. Отверткой из ящика с инструментами открыл банку с краской и размешал маслянисто-желтое содержимое. Потом вытер отвертку, положил на место и тщательно закрыл крышку банки. Затем, держа в правой руке банку, а в левой – лестницу и кисть, я вышел на дорогу и направился к Клайвам.

«Форд» Матта стоял у дверей под острым углом к патрульной машине. Возле него собралась толпа любопытных. Щурясь от солнца, они тихо обменивались догадками о случившемся ночью. Я проскользнул между ними, чтобы ближе взглянуть на голубую машину, и потом скромно встал с краю.

Вынув из кармана «жучок», я обратился к Уолту, надеясь, что он меня услышит. Он не мог ответить, потому что «жучок» вел только одностороннюю передачу.

– Уолт, слышите меня? Это Джин. Наш молодой друг приехал на собственной машине, а не на такси или на взятой напрокат. Его имя на регистрационной табличке. Бледно-голубой новый «Форд» с откидным верхом, в настоящее время верх опушен. Обивка сидений серая. Номер 3711-42, штат Невада. Если удастся, постараюсь покрасить крышу, хотя он может заметить. И поставлю в машину «жучок». Когда он поедет, вы услышите. Желаю удачи. И ради бога, не потеряйте его.

Не сразу и будто случайно я снова приблизился к «Форду». Никто не обращал на меня внимания. Я был просто одним из любопытных прохожих, привлеченных толпой. Рабочий человек, в данную минуту не работающий. Некоторые дети и их мамы видели состояние щедро осыпанных мукой комнат и считали ночное происшествие ужасным. Я прислонил лестницу к заднему крылу «Форда», поставил банку с краской на плоскую поверхность багажника и вытер рукавом со лба отнюдь не воображаемый пот.

Теперь жалюзи на окнах были подняты, и желающие могли заглянуть, что происходит в доме. Но никто не смотрел из дома на улицу. Я протянул руку вдоль машины и почувствовал сквозь перчатку, как щелкнул магнит.

В окнах по-прежнему не было ни одного лица.

– Мне кто-то сказал, что грабитель влез через окно кладовки с задней стороны дома, – нагнулся я к маленькому мальчику.

– Шутите? – Глаза у него засверкали.

– Точно говорю.

Он сказал матери, и они направились к черному ходу посмотреть. Почти все собравшиеся последовали за ними, особенно после того, как кто-то услышал, что фотограф собирается снимать окно кладовки.

Я бросил еще один изучающий взгляд на окна, повернулся и пошел к дороге, в последний момент быстрым взмахом руки перевернув банку с краской. Крышка отскочила, банка покатилась по плоской поверхности багажника и со звоном упала на землю. В результате на голубой поверхности багажника образовалась широкая ярко-желтая полоса, а на гравии дорожки – желтая лужица.

Я был уже на дороге, когда мальчик лет шести первым заметил разлившуюся краску и догнал меня.

– Мистер, краска вся вылилась.

– Ох, знаю. Не трогай. Никому не позволяй трогать, ладно? Сейчас принесу совок и соберу ее.

Он с важным видом кивнул и побежал сторожить желтую лужицу, а я без происшествий вернулся к машине и спокойно поехал в Лас-Вегас, на ходу снимая кепку и перчатки. Вернувшись в мотель, я принял душ, переоделся, оплатил счет и поехал в аэропорт, где вернул машину в бюро проката. Я внимательно оглядел зал ожиданий на случай, если Матт вздумает путешествовать по воздуху, потом съел сандвич и успел на первый же рейс в Лос-Анджелес.

В Лос-Анджелесе, в справочном бюро, где я забирал ключи от машины, меня ждала еще и записка от Уолта.

"Вы самый бешеный парень, какого я знаю, И не думайте, будто я не понимаю, как Вы рисковали. Если Вы прочтете эти слова, значит, Вы выполнили свой план и не попали за решетку. Мой приятель из ЦРУ рассказывал, что Вам поручают самые безумные акции, и он был прав. Чем Вы пользуетесь, чтобы держать нервы в порядке? Расскажите мне в следующий раз.

Уолт".

Удивленно и не без благодарности – ведь он волновался за меня – я положил записку в карман и поехал в город, чтобы найти бюро проката магнитофонов. Мне удалось взять на неделю усовершенствованный магнитофон со сверхмедленной скоростью записи – меньше дюйма в секунду, то есть с такой же скоростью, как и на записывающем устройстве у меня в приемнике. После этого я поехал в Лос-Кайлос на ферму Орфей. Там я вынул из транзистора пленку и зарядил его новой. Похоже, никто не обнаружил это укромное место в кустах среди скал и никто не заметил, как я пришел и ушел.

Когда я вернулся в мотель, Линни и Юнис только что пришли с прогулки по пляжу и встретили меня весьма прохладно. Они, не останавливаясь, прошли мимо, пробормотав, что увидят меня за обедом.

Слегка изумленный, я пожал плечами и понес багаж и магнитофон к себе в номер. Быстро зарядив вынутую из приемника пленку и включив магнитофон и кондиционер, я начал переодеваться.

Страшно взволнованная, позвонила Йола. К счастью, слуга, переключив разговор на спальню, где был Оффен, не положил трубку в кабинете, где я поставил «жучок», так что записался весь разговор.

– Мне позвонили из полиции Вегаса...

– Не кричи, Йола, я не глухой.

Она ничего не слышала и продолжала кричать:

– Какие-то вандалы разгромили дом в Питтсе! – Она права: дом был в таком же ужасающем состоянии, как и ее голос.

– Что ты имеешь в виду – «разгромили»?

– Полиция говорит, все перевернуто, выброшено на пол и перемешано с мукой, сахаром и всем, что нашли в кладовке. Полиция хочет знать, что украдено, поэтому надо, чтобы я или лучше Матт приехали и посмотрели... Но я же не могу, дядя Бак, я просто не могу. У нас тридцать два человека, у меня нет возможности уехать и бросить ранчо. Пусть едет Матт.

– Но Матт...

– Конечно, – перебила она его. – Думаете, я не знаю? Но он должен поехать. Эти лошади не умрут, если он оставит их на несколько часов. А для меня это слишком далеко, мне понадобится два дня. Это безнадежно. Все пошло наперекосяк с тех пор, как мы взяли этого проклятого Крисэйлиса.

– И если ты помнишь, – уколол ее Кэлхем Джеймс, – это была ваша с Маттом идея. Я сразу говорил, что еще слишком рано. Еще не улеглись страсти с пропажей последнего. Ты и Матт стали слишком жадными, с тех пор как вошли в дело.

– Родственники должны делиться удачей, а не присваивать ее себе.

– Ты всегда так говоришь.

«Ничто так не цементирует семейные связи, как маленький шантаж», – весело подумал я. Похоже, Оффен был вполне доволен своими полмиллиона в год. А Йола и Матт, наткнувшись на золотую жилу, спешили получить побольше. Импульсивные, примитивные, жадные Клайвы: если бы они удовлетворились своей долей от Шоумена и Оликса, Оффена никогда бы не раскрыли.

Йола прекратила бесполезную перебранку о давних событиях и вернулась к сегодняшним бедам:

– У меня нет номера телефона Матта. Как ему позвонить?

– У меня здесь его нет, он внизу в записной книжке.

– Послушайте, дядя Бак, может, вы сами позвоните ему? Скажите, чтобы он немедленно ехал в Вегас, полицейские ждут его. Пусть он позвонит мне оттуда и скажет, что взяли. Я не вынесу, если эти подонки украли мою норковую накидку... И там в сейфе все деньги...

– Привыкни к мысли, что пропало все. – В голосе Оффена прозвучали нотки злорадства.

– Наверно, у них не хватило времени, – возразила Йола. – Сигнализация включается, когда кто-то входит в кабинет. И уже не остается времени открыть сейф до приезда полицейских. Мы много платим за это...

Им не повезло: по чистой случайности я оставил кабинет напоследок.

Йола повесила трубку, и после двадцатисекундного перерыва дядя Бак позвонил Матту по телефону у себя в кабинете. Реакцию Матта я не услышал, хотя трубка клокотала от ярости. Он согласился немедленно выехать в Вегас, но по тому, что говорил Оффен, нельзя было определить, где в данный момент находится Матт. Очевидно, где-то неподалеку от Лас-Вегаса, потому что он собирался осмотреть дом и вернуться к вечернему кормлению лошадей. Это сужало зону поисков до площади в сто – сто пятьдесят квадратных миль. Почти до носового платка.

Последовавший потом телефонный разговор не представлял интереса. Затем, примерно в полдень, Оффен включил телевизор и смотрел передачу о скачках. Вся остальная пленка содержала только текст комментатора скачек.

Вздохнув, я выключил магнитофон и спустился вниз. Линни и Юнис в нарядах ослепительных цветов пили дайкири и любовались, как солнце опускается в Тихий океан. Они опять крайне холодно приветствовали меня и односложно отвечали на вопросы, как они отдыхали сегодня. Наконец Юнис прямо спросила:

– Хорошо провели время в Сан-Франциско?

– Да, благодарю вас. – Я удивленно вытаращил глаза.

Они погрузились в долгое молчание, которое прервал официант, сообщивший, что меня просят к телефону.

Это был Уолт.

– Где вы? – спросил я.

– В аэропорту Лас-Вегаса.

– Как идут дела?

– Успокойтесь, – миролюбиво произнес он. – Лошади на маленькой ферме в долине Аризоны, недалеко от Кингмена. Мы там приземлились, и я расспросил соседей. Вроде бы обычно сидевшая на мели пара, которой принадлежит ферма, на прошлой неделе объявила, что друг устроил им путешествие в Майами, а молодой парень присмотрит за фермой, пока их не будет.

– Великолепно! – оживился я.

– Краска облегчила нам задачу. Увидев желтую полосу, он грозился убить подонка, испортившего машину, но отчистить не смог – по-моему, краска уже высохла. Затем до середины дня звуки пропали. Я уже начал беспокоиться, что он никуда не поедет или что они схватили вас, когда вы ставили «жучок». Короче, мы опять услышали его, когда заработал мотор, а желтую полосу хорошо видно с высоты – все как вы сказали. Он поехал через Лас-Вегас к дороге через Гувердам и потом в Аризону. Я следил за ним в бинокль, и мы ни разу не приближались к машине, так что, скорее всего, он нас не заметил. Я уверен, что не заметил. Потом он свернул на посыпанную гравием дорогу среди холмов и прибыл на место, к юго-западу от Кинг-мена.

– Вы все сделали по высшему классу.

– Это так. Дело оказалось проще, чем мы предполагали. Сигналы «жучка» прекрасно доходили даже сквозь шум моторов вертолета, и можно было лететь на высоте две тысячи футов. Мы могли бы следовать за ним и в темноте, если бы пришлось, потому что у него все время работало радио. Мы без конца слушали музыку и передачи новостей.

– Вы вернетесь сегодня ночью?

– Есть самолет через полчаса. Но лучше рассказать все сейчас, чем в середине ночи, когда я прилечу.

– Я проснусь. И кстати, Уолт, что вы сказали Юнис и Линни, зачем я ездил в Сан-Франциско?

– Я сказал, – он откашлялся, – что у вас там незаконченные дела.

– Какие дела?

– Ну... ну... вроде как с дамой.

– Спасибо, – саркастически поблагодарил я. – Вы настоящий друг.

Что-то похожее на смех донеслось до меня, когда я вешал трубку.

Глава 15

За обедом Линни и Юнис оживленно болтали между собой, я не слушал, мысленно планируя завтрашний день. После кофе мы вежливо распрощались и разошлись. В одиннадцать я поехал к ферме Орфей забрать пленку с записью дневных разговоров и вставить в магнитофон новую.

Уолт пришел ко мне в номер, когда я перематывал пленку, и мы вместе прослушали разговор Оффена с Маттом, а потом с Йолой.

С нашей точки зрения, Йола звучала лучше, ее сердитый женский голос хорошо пробивался из трубки, и легко было представить, как дядя Бак отставляет трубку на несколько дюймов от уха, чтобы защитить барабанные перепонки.

Он всячески пытался успокоить ее:

– Матт говорит, что могло быть хуже. Иногда эти вандалы разливают в домах патоку, варенье и даже нечистоты.

– Мне он сказал, что весь дом обсыпан мукой... Понадобятся недели, чтобы все отчистить.

– Но ведь пылесосом можно быстро все убрать, правда? Мука не воняет и не прилипает.

Но она не хотела, чтобы ее утешали, и он напомнил, что деньги в сейфе не тронуты и норковая накидка не украдена.

– Но Матт говорит, что она стала белой, – возразила Йола.

– Муку легко стряхнуть... Мукой даже чистят мех.

– Вы не понимаете.

– Я все прекрасно понимаю, Йола, – терпеливо успокаивал ее Оффен. – У тебя такое чувство, будто запачкали тебя, а не твой дом. Тебе кажется, что ты стала грязной, ты возмущена и хочешь растоптать этих подонков. Я прекрасно понимаю тебя. Когда твоя тетя Эллен была жива, у нас здесь тоже побывали воры. Они украли ее кольца, и она говорила, что у нее такое чувство, будто ее изнасиловали.

Они еще долго говорили в таком же духе о подонках, разгромивших дом. Уолт вскинул брови и заметил, что, на его взгляд, я взял разумный реванш за удар по голове.

Мы оба, зевая, дослушивали пленку. Последние полчаса Оффен диктовал слуге свои планы и распоряжения на завтра. И в его голосе я не услышал ни тревоги, ни озабоченности, что меня порадовало. Напуганные люди удваивают меры предосторожности.

Уолт пошел спать, а я, хотя всю прошлую ночь не сомкнул глаз, проснулся через три часа. На потолке пестрыми призмами отражались цветные фонари перед входом в мотель. Я смотрел на потолок, пытаясь составить из них забавные силуэты, пытаясь любыми уловками отвлечь сознание от погружения в преисподнюю. Шевелилась в голове вялая мысль: какое имеет значение, если я не закончу охоту на лошадей? Если Шоумен и Оликс произведут еще пару жеребят, какое это имеет значение? Ведь это абсолютно неважно. Мошенничество, воровство, попытка убийства... кого это волнует?

Пояс с пистолетом лежал на стуле в другом конце комнаты. Не похоже, чтобы Клайвы или Оффен ночью подкрались ко мне, а мои обычные враги остались на востоке, за шесть тысяч миль отсюда. Единственная опасность таилась во мне самом, я сам себе смертельный враг. Рассуждения о том, что, ложась в постель без оружия, я избавляюсь от магнетического искушения воспользоваться им, сегодня ночью терпели очевидный крах.

Еще один день, в конце концов решил я. Можно потерпеть всего лишь один день. Если каждую ночь говорить это себе, можно ухитриться пройти весь маршрут.

Рассвет постепенно приглушал сияние цветных фонарей, потом их выключили. Я принял душ, побрился и подумал, что мне приходилось видеть мужчин, выглядевших здоровее, чем тот, что отражался в зеркале.

В восемь тридцать, когда я допивал апельсиновый сок, пришел Уолт.

– Вам нужно хорошенько поесть, – заявил он, изучая мое лицо.

– Я не чувствую голода.

– Пойдемте со мной вниз, вместе поедим. – Он перевел взгляд на окно.

– Подожду вас здесь, – покачал я головой.

Но Уолт не пошел один, а заказал в номер горячие булочки, яйца и кофе. Пока он завтракал, мы обсуждали предстоящие дела.

– Сэму Хенгельмену понадобится два с половиной дня, чтобы добраться до Кингмена, – сказал я.

Уолт кивнул с полным ртом.

– Он отправится сегодня утром. Я позвонил ему вчера после вашего звонка из Лас-Вегаса, – продолжал я. – Он поведет фургон сам и приедет один. Это, конечно, займет больше времени, но с точки зрения секретности операции так будет гораздо лучше.

– Вы сказали ему, что это еще одно похищение? – с сомнением спросил Уолт.

– Я договорился с ним, – улыбнулся я, – что он должен приехать и забрать лошадь, принадлежащую Дэйву Теллеру. Сэм спросил, собираемся ли мы забирать эту лошадь тоже ночью и в пустынном месте. На это я ответил, что, вероятно, именно так и получится.

– И он не отказался?

– Он просто заметил, что не возражает заработать легкие деньги, если я гарантирую ему, что он не попадет за это в тюрьму.

Уолт вытер салфеткой желток с подбородка.

– А он может попасть в тюрьму?

– Я не стал его уверять, что это невозможно, а сказал, что ставка тысяча к одному. И он возразил, что тысяча долларов против одного шанса попасть в тюрьму его не устраивает.

– А за сколько он готов попасть в тюрьму? – засмеялся Уолт.

– За полторы тысячи, плюс обычная плата за услуги, плюс дорожные расходы.

– Неплохо за неделю работы. – Уолт задумчиво размешивал сахар в кофе. Потом испытующе спросил: – А сколько получите вы?

– Я? – удивленно переспросил я. – Понятия не имею. Три недели теплой погоды вместо английского лета.

– Вы не договаривались о гонораре?

– Нет.

– Но приблизительно знаете?

– Меня это не интересует.

На его лице отразилось удивление, смешанное с жалостью, но потом жалость победила.

– А как у вас с этим? – спросил я.

– Я не в отпуске, – напомнил он. – У меня хорошая зарплата и проценты от тех денег, которые я спас для компании.

– Так что Крисэйлис оправдал лишнюю работу?

– Полтора миллиона – это не шуточки. – Уолт деловито взглянул на меня. – Послушайте, Джин, я собираюсь отдать вам половину своей доли за Крисэйлиса...

– Нет, – перебил я его. – Мне ничего не надо.

– Вы же прекрасно знаете, что я бы не нашел эту лошадь и за миллион лет. Мне бы не получить его живым и так быстро. И теперь еще две другие...

– Приберегите деньги для ваших детей. Но в любом случае спасибо.

Уолт продолжал настаивать, но я уже не слушал, и, попытавшись еще два раза, он оставил эту тему. В то время как я намечал, что мы будем делать сегодня, в глубине сознания у меня мелькнуло горькое подозрение, что я отказался принять его подарок, потому что это было бы неоправданным эгоизмом – ведь я не успею их потратить. Я обрывал любую струну в сознании, которая связывала меня с жизнью. Сила, толкавшая меня на поиски смерти, не смирилась бы с таким подарком.

– По-моему, надо взять Клайвов и Оффена в клещи, – сказал я. – Или скорее провести одновременную атаку на два фронта.

– То есть?

– Пусть Кэлхем Джеймс сосредоточит внимание на Мувимейкере и Сентигрейде, которые находятся на его ферме, а мы в это время займемся другими.

– Правильно, – согласился Уолт.

– Вы можете взять на себя Оффена, – предложил я.

– А вы возьмете лошадей?

Я кивнул. Уолт представил, что случится, если мы поменяемся ролями, и не стал спорить.

– Есть ли возможность установить, в какой компании застрахован дом Матта в Лас-Вегасе?

– Наш агент мог бы это сделать. Но зачем? – немного подумав, ответил Уолт.

– Мне бы хотелось забрать жеребцов, твердо зная, что Матт уехал.

Уолт улыбнулся.

– Наверно, не составит труда, – продолжал я, – заставить его еще раз съездить на Питтсвилл-бульвар. К примеру, его страховая компания потребует проверки, насколько хорошо в доме работает система полицейской сигнализации, и захочет, чтобы он расписался на том или ином документе для возобновления страховки после выплаты страховой премии за предыдущее вторжение. Из их телефонных разговоров с Оффеном мы знаем, что у Йолы и Матта в кабинете стоит сейф, где находится много денег. Матт не захочет, чтобы дом хоть на минуту оставался незастрахованным, после того как в нем побывал грабитель.

– Но мы не можем просить его компанию сделать это. – Уолт с подозрением посмотрел на меня.

– Совершенно верно, – кивнул я. – Но вы можете. Вы знаете профессиональный жаргон. Как только мы услышим, что Сэм Хенгельмен пересек границу Аризоны, вы начнете наступление на Матта.

– Отсюда?

– Да. Спросите, в какое время для него удобнее приехать, но попытаетесь сманеврировать так, чтобы он приехал во второй половине дня, часов в шесть-семь. Тогда он вернется домой уже в темноте, и это помешает ему действовать, когда он обнаружит, что лошади исчезли... А возможно, он задержится в Лас-Вегасе часа на два, чтобы зайти в казино и немного поиграть.

– Полагаю, мне лучше поехать в дом на Питтсвилл-бульваре и там встретиться с ним.

– Нет, – резко бросил я.

– Вы упустили эту возможность? – Он удивленно взглянул на меня.

– Вы и близко не подойдете к Матту Клайву.

– Почему?

– Вы хотите, чтобы вам раскроили голову?

– К этому не стремлюсь. – На лице Уолта мелькнула улыбка. – Хорошо, а что сделает Матт, когда приедет в свой дом и там не окажется агента страховой компании? Что бы сделали вы? Полагаю, позвонили бы в компанию. И что тогда? Он обнаружит, что в компании никто и не собирался встречаться с ним в его доме. Он сразу взбеленится и начнет гадать, кто спровоцировал его приезд. На его месте я бы тотчас позвонил в полицию и вместе с полицейскими поехал бы на ферму. Вы не видели дорогу туда из Кингмена, а я видел. Последние десять миль до фермы нет ни единого поворота. Что будет, если вы встретите полицейских, когда повезете с Сэмом украденных лошадей?

– Он не рискнет вызвать полицию.

– Вполне может рискнуть, если все потеряет. По крайней мере, он будет доволен, что потянул вас за собой. И меня тоже.

Инстинкт говорил мне, что нельзя позволять Уолту встречаться с Маттом Клайвом.

– Конечно, если бы он согласился на встречу во второй половине дня, – продолжал Уолт, – то, уверен, большинство сотрудников компании уже разошлись бы и ему было бы трудно проверить, кто звонил. Но, предположим, он не согласится. Предположим, будет настаивать на трех часах дня или даже перенесет встречу на следующее утро. Вы хотите забрать лошадей днем?

– Не обязательно. Но дорога в один конец займет у него не меньше двух часов. Добавьте час на ожидание агента и проверку. Даже если он позвонит в полицию, то это случится не раньше чем через три часа после того, как он оставит ферму. И мы с лошадьми уже два часа будем в дороге.

– Времени слишком мало, – упрямо покачал головой Уолт. – По дороге от фермы до Кингмена фургон с лошадьми не может делать больше тридцати миль в час, а то и меньше. Вам надо доехать до Кингмена, а это в противоположной стороне от Кентукки, затем повернуть и ехать через Аризону. Там не так много дорог, и все они проходят по пустыне. Полиция найдет вас очень легко.

– Мы поедем через Финикс.

– Дорога в Финикс идет через горы, она очень извилистая, а повороты в большинстве случаев крутые.

– Я не хочу, чтобы вы входили в пустой дом с Маттом Клайвом.

– Но вы бы вошли, если бы он не знал вас. Так я понимаю? – Уолт холодно смотрел на меня.

– Тут есть разница.

– Какая? – В его голосе прозвучали обида и вызов.

– Держу пари, что я бегаю быстрее вас.

Хмурое выражение на его лице пропало, он чуть улыбнулся:

– Вы в хорошей форме, должен признать. Но я все равно поеду в Лас-Вегас.

С точки зрения безопасности мне следовало бы убедить его не ездить на встречу с Маттом, но со всех других точек зрения это была хорошая мысль. Подавив сопротивление инстинкта, в конце концов я согласился, что ему следует поехать.

– Завтра я съезжу в Кингмен и посмотрю на ферму, – решил я. – Наверно, вы не заметили, есть ли там другие лошади, кроме тех двух, которых мы ищем?

– Вы имеете в виду, что опять возникнут проблемы с опознанием? – Уолт уставился на меня.

– Возможно. Хотя уверен, что у наших двух вытатуированы во рту регистрационные номера Мувимейкера и Сентигрейда, занесенные в племенную книгу. Им пришлось это сделать, ведь конюхи, которые привозят кобыл, должны быть уверены, что к ним привели именно тех жеребцов, за которых заплачено. Так что я опознаю... Шоумена и Оликса. А если там есть и другие жеребцы, придется всем подряд заглядывать в рот, пока не найду нужных.

– По-вашему выходит, что все это пустяки. – Уолт поднял глаза к небу, призывая его в свидетели. – До вершины Эвереста тоже всего лишь пять миль, а пять миль может пройти каждый, разве нет?

Улыбаясь, я попросил его рассказать, как доехать до фермы, и он объяснил.

– А теперь подумаем об атаке на втором фронте... – предложил я. – Сколько помощников из команды по борьбе с мошенничеством вы можете найти в Лос-Анджелесе?

– Немного, – ответил Уолт. – Я никого там не знаю.

– Как представитель интересов «Жизненной поддержки»?

– По-моему, вы хотите, чтобы я попробовал воду ногой, – вздохнул он.

– Правильней сказать, хочу, чтобы вы в нее прыгнули, – уточнил я. – Пробейтесь к самому главному и расскажите ему, что ваша компания подозревает, будто Мувимейкер и Сентигрейд – на самом деле Шоумен и Оликс. Добавьте, какие деньги приносят производители. Заставьте Оффена доказать, что два жеребца на ферме Орфей действительно Мувимейкер и Сентигрейд.

– Хорошо, завтра начну, – кивнул Уолт. – Но действовать надо очень осторожно, потому что, если Оффен быстро подаст на нас в суд за моральный ущерб, мы не успеем понять, откуда грянул гром.

– Вам пора бы привыкнуть к грому.

– Да уж.

Я отдал ему список, который в Лексингтоне напечатала для меня мисс Бритт.

– Здесь цифры. Никто, даже Оффен, не может усомниться в их точности. Наверно, они будут полезны вам, чтобы заставить закон действовать.

Он положил листок в карман, кивнул, с обычным вздохом мученика поднялся с кресла и побрел к двери.

Я еще немного посидел, раздумывая, но ничего нового в голову не пришло. Пока Сэм Хенгельмен пересекает континент и едет в Аризону за две тысячи миль, мне предстоит ждать и наблюдать. Несколько дней бездействия.

Когда я спустился к ленчу, то нашел на террасе, выходившей к морю и укрытой от солнца вьющимся виноградом, Юнис и Линни. Обе в пронзительно ярких платьях. Красиво причесанные волосы сияют, большие серьги нежно подрагивают, гладкие загорелые ноги ослепляют, белки глаз сверкают. Они не получали от окружающих того внимания, которого заслуживали. С ними, такой же свежий и такой же сияющий, сидел Кэлхем Джеймс Оффен, дядя Бак.

Все трое казались несколько обескураженными, когда я подошел и сел на четвертый стул возле низкого столика, на котором стояли высокие запотевшие бокалы с коктейлем.

Оффен и я кивнули друг другу. В его манерах сохранились превосходство и самодовольная насмешливость, с какими он обращался со мной в своем доме. Хорошо, что он спокоен. Линни улыбнулась мне и тут же бросила украдкой взгляд на Юнис, чтобы убедиться, что ее предательство не замечено. Юнис всем своим видом говорила: «Я жена вашего нанимателя», но воспоминание о пушистом розовом халате не стерлось ни в моем, ни, как я догадывался, в ее сознании.

– А мы думали, вы уехали с Уолтом в Лос-Анджелес, – сказала Линни. Юнис бросила на нее резкий взгляд, но Линни не заметила. – Мы встретили мистера Оффена в холле мотеля, разве не удивительно?

– Удивительно, – согласился я.

– Уверен, огромное удовольствие поближе познакомиться с такими людьми, как вы. – Оффен обращался исключительно к Юнис.

Она снова растаяла и бросила на меня укоризненный взгляд. Как я мог вообразить, говорил ее взгляд, что такой симпатичный влиятельный гражданин – жулик?

– Как поживают Йола и Матт? – светским тоном спросил я.

Оффен заметно вздрогнул, и грозовая туча нависла над маленькой компанией.

– Такие очаровательные молодые люди, – кротко сказал я, наблюдая, как Юнис вспоминает о том, что случилось с Дэйвом и, возможно, рассказ Уолта об их покушении на меня. – Насколько я знаю, это ваши племянник и племянница?

На загорелом лице Оффена в снежно-белом обрамлении самой выразительной деталью были глаза, и я читал в них первые признаки тревоги. Интересно, повернется ли Юнис лицом к реальности? Ведь я так глубоко потревожил его самоуверенность.

– Полагаю, они будут рады еще раз встретиться с вами, – медленно проговорил он, и угроза, скрытая в его словах, наконец дошла до Юнис. Она поняла, что образ добрейшего человека, который она выдумала, не соответствует реальному положению вещей.

– Вы ожидаете их в ближайшие дни? – Я вложил в вопрос чуть заметные нотки тревоги.

Оффен ответил, что не ожидает, и самодовольная насмешливость тотчас вернулась к нему. Мне удалось внушить ему уверенность, будто на днях я собираюсь увести жеребцов с фермы Орфей. Вскоре после этого, так легко узнав интересовавшие его подробности, Оффен поднялся, сияя улыбкой, поклонился Юнис, чуть улыбнулся Линни, небрежно кивнул мне и важно поплыл к выходу из мотеля.

– Кажется, я была не права насчет его. Он не такой симпатичный, как я думала, – после долгого молчания проговорила Юнис.

За ленчем царила дружелюбная атмосфера, потом мы пошли на пляж под огромные зонты с бахромой, и зелено-голубой, искрящийся на солнце океан лизал песок у наших ног, а золотокожие мальчики скатывались с волн на серфингах. Маленькая Линни, лежа рядом со мной, вздохнула от удовольствия.

– Как я хотела бы, чтобы так было всегда, – проговорила она.

– Я тоже, – согласился я.

Юнис, лежавшая рядом с Линни, оперлась на локоть и предложила:

– Пойду поплаваю. Кто со мной?

– Через минутку, – лениво ответила Линни, и Юнис пошла одна.

Мы проводили взглядом ее крепкую, хорошо очерченную фигуру. Когда Юнис решительно нырнула в воду, Линни сказала то, о чем я подумал:

– Она теперь вообще не пьет.

– Вы хорошо на нее действуете.

– Конечно. – Она мягко засмеялась и потянулась, как кошка. – И такая восхитительная жара!

– Да.

– Откуда на вас столько шрамов?

– Тигры, львы и аппендицит.

Она фыркнула.

– Мы пойдем плавать?

– Через минутку. О чем вы, Юнис и Оффен говорили до моего прихода?

– О... – В ее голосе послышалась скука. – Он хотел знать, что вы здесь делаете. Юнис сказала, что вы и Уолт обстряпываете здесь какое-то дельце, но она не знает какое. И еще... а, да, он спросил, правда ли, что Уолт – представитель страховой компании, и Юнис подтвердила. Потом он спросил, кем работаете вы и почему вы здесь с нами...

– Юнис не говорила, что я дал ей фотографию специально, чтобы показать ему? Не говорила, будто я убежден, что лошади, которых он держит на ферме Орфей, на самом деле Мувимейкер и Сентигрейд?

Линни покачала головой.

– Вы уверены?

– Абсолютно. А если бы мы сказали, это имело бы значение?

– Это было бы в некотором смысле катастрофой.

– Не беспокойтесь, об этом мы не говорили. До вашего прихода он посидел с нами минут пятнадцать. И все, что Юнис сказала о вас... это ее точные слова: вы мелкий конторский служащий в отпуске. – Линни засмеялась. – Ее муж, сказала она, в благодарность за то, что вы спасли ему жизнь, оплачивает здесь ваши счета, и единственное, что вас в настоящее время интересует, это девушка в Сан-Франциско.

Я посмотрел на голову Юнис, мелькавшую в волнах. Интересно, почему она отвечала Оффену именно так, как надо? Из вредности или сознательно?

– Какая она? – спросила Линни.

– Кто?

– Девушка в Сан-Франциско.

– Лучше спросите Уолта. – Я повернулся и посмотрел на Линни. – Это его изобретение.

Она вздохнула и засмеялась одновременно.

– Ой... прекрасно! Я хотела сказать, а что вы тогда по правде делаете?

– Сейчас я делаю то, о чем не хотел бы, чтобы Юнис рассказала Кэлхему Оффену.

Она несколько секунд неотрывно смотрела на меня.

– Поэтому вы ничего нам не рассказываете? Вы не доверяете ей?

– Она не хочет, чтобы лошади вернулись.

Линни часто заморгала.

– Но ведь она не будет... не будет же она намеренно вредить вам? Ведь вы ищете этих лошадей для ее мужа.

Я улыбнулся, а она резко села и обхватила руками колени.

– Вы заставляете меня чувствовать себя такой... наивной.

– Вы очаровательны, – сказал я.

– А теперь вы смеетесь надо мной.

Я ощутил порыв сказать, что люблю ее, но во мне не было уверенности, что это правда. Может быть, я хотел лишь противоядия против депрессии. Линни, безусловно, была лучшим противоядием, какое я мог найти.

– Утром я опять уеду, – вздохнул я.

– В Сан-Франциско.

– Да, что-то вроде.

– Надолго?

– На двое суток.

– Это ваша последняя неделя. – Линни мечтательно смотрела на море.

Невольно у меня возникла мысль, что если бы Линни и в самом деле... Я резко тряхнул головой, будто силой хотел вышвырнуть девушку из сознания, и медленно поднялся.

– В любом случае, есть еще сегодня, – улыбнулся я. – Пойдемте в воду.

* * *

В семь вечера, еле волоча ноги и умирая от жажды, вернулся Уолт.

– Детективы из окружной прокуратуры снимут с меня скальп, если узнают, что мы используем их в своих целях, – проворчал он. – Двое из них согласились поехать завтра на ферму Орфей, я встречу их на шоссе из Лос-Анджелеса и покажу дорогу. Послезавтра парень из конторы, ведущей племенную книгу, уезжает, я договорился, что ему позвонят из окружной прокуратуры и вызовут на опознание.

– Лучше и быть не может.

– А что у вас? – спросил Уолт.

– Оффен приезжал сюда с разведывательной миссией.

– Чего он хотел?

– Приехал поискать ответы на некоторые вопросы. Юнис его восторженно приняла, но ничем не помогла, и он уехал, убежденный, что мы на днях появимся у него на пороге.

– По-моему, он хотел знать, не бросили ли мы это дело и не уезжаем ли домой. Тогда бы он спокойно перевез лошадей из Аризоны на ферму Орфей. Ведь последние дни он не видел нас, а ему надоело сидеть на атомной бомбе с взрывателем в руках. – Уолт сделал глоток виски и одобрительно кивнул. – Завтра он получит все, чего ему хочется.

Когда Уолт перед обедом устало плескался под душем, я позвонил Джеффу Рутсу.

– Как было в Майами? – спросил я.

– Жарко, скверно, и я прибавил четыре фунта.

Посочувствовав, я поблагодарил его за помощь с газетным архивом и сказал, что благодаря мисс Бритт мы нашли двух жеребцов.

– Хотел бы не поверить в это. Вы уверены?

– Да.

Он вздохнул от всего сердца.

– Тогда нам надо начинать процедуру...

– Я... м-м-м... уже начал ее. Через день-два оба жеребца будут у нас. Потребуется поместить их в какую-нибудь уважаемую респектабельную конюшню, пока их идентифицируют. Учитывая, сколь долгое время они считались потерянными, опознание и восстановление их имен в племенной книге может занять месяца два. Как вы думаете, где лучше всего их разместить?

– Полагаю, вы просите, чтобы я разместил их у себя? – помолчав, сказал он.

– Нет, – возразил я. – Слишком много совпадений. И Крисэйлис, и они. Я бы считал, что лучше всего их разместить где-нибудь в официальном месте... если у вас есть такое.

– Подумаю. – Он прокашлялся. – Не будет ничего незаконного в их возвращении прежним владельцам?

– Не больше незаконного, чем в случае с Крисэйлисом.

– Это не ответ.

– Никаких неприятностей с полицией не будет, – сказал я.

– Да, надеюсь. Их и не должно быть, – вздохнул он. – Когда мне ожидать лошадей?

– Если все пойдет хорошо, они прибудут в Лексингтон в воскресенье.

– А если не все пойдет хорошо?

– У вас проблем не будет.

– А у вас? – засмеялся он.

– Одной проблемой больше, какое это имеет значение?

Глава 16

Больше тридцати часов я просидел среди скал в пустыне Аризоны, наблюдая скучную жизнь, которую вел Матт Клайв на ферме.

Как и сестра, он был быстрым, ловким и сильным. Матт поил скот, чинил забор, убирал дом, кормил кур и много времени проводил в большом сарае позади дома.

Я устроился высоко среди скал с восточной стороны долины, в полумиле от дороги, ведущей на ферму. На высоте трех тысяч футов над уровнем моря жара была терпимой, хотя в полдень солнце припекало с такой сумасшедшей силой, что яйца могли бы поджариться на камнях, если бы кому-то взбрело в голову готовить здесь яичницу.

Растения пустыни созданы для того, чтобы защищать только самих себя. За моей спиной росла большая агава. Ее центральный стебель поднимался на шесть футов, выбрасывая плоские цветы, меняющие цвет от красного до ослепительно желтого. Вместо листьев от самой земли поднимались острые как бритва колючки. Негнущиеся, угловатые, они вообще не отбрасывали тени. Под игольчатыми шипами и плоскими цветами не укрылся бы и карлик. Пока солнце не уходило за холмы, я прятался в маленькой расщелине под нависавшей над ней скалой в полоске тени всего в несколько дюймов.

В первый день я не заметил следов присутствия ни Оликса, ни Шоумена, ни других лошадей, хотя они должны были находиться в большом сарае.

Я прилетел самолетом в Лас-Вегас и, взяв там напрокат машину, отправился в Кингмен. На это ушло первое утро. У развилки дороги, ведущей на ферму, пришлось решать: рисковать ли встречаться с Клайвом на дороге или идти десять миль пешком. Десять миль в одну сторону – это еще и десять миль назад. Я решил рискнуть. Машина протестующе подпрыгивала, когда в двух милях от фермы я свернул в пустыню. Сейчас я спрятал ее в глубоком овраге.

В бинокль я четко видел каждую деталь на небольшом пятачке фермы. Маленький, обшарпанный дом располагался слева, а справа и чуть позади него через пыльный двор стоял большой сарай. Основную часть третьей стороны квадрата двора занимало строение из грубого неотесанного камня. Рядом с ним под безоблачным небом ржавели остатки двух машин.

Ферма существовала на грани разорения. Ее владельцы, очевидно, ухитрялись наскрести на жизнь только благодаря щедрости скал: при их образовании подземные воды выплеснулись на поверхность маленькой долины среди гор Аризоны и теперь струились прозрачным ручьем. Оттуда, где я сидел, хорошо было видно русло потока, окаймленное травой и деревьями. В его верхнем течении хозяева устроили загоны, огороженные дикими кустами, и полоски кукурузы подходили почти к самым строениям фермы. В нижнем течении вода убегала в пустыню и там пропадала среди песка. Сильные ливни, наверно, каждый раз превращали ручей в бурный поток. Позади дома возвышалась похожая на веретено башня с огромной, в форме луковицы, цистерной для воды. Видимо, она служила своего рода ориентиром в пустыне.

Миля за милей плоские темные столбы тянулись вдоль дороги на ферму, поддерживая электрические и телефонные провода. Но цивилизация вроде бы на этом ограничила свои завоевания. Возле большого сарая поблескивала огромная расползающаяся куча: остов никелированной кровати, половина трактора, оцинкованная ванна без дна, обломки старого фургона, гора какого-то ржавого металла, примерно полсотни шин разных размеров. И каждый дюйм этой кучи покрывали пустые бутылки и консервные банки с оборванными этикетками и вспоротыми крышками. И на самой вершине мерцал большой рефлектор электрического обогревателя.

В этом безобразном оазисе Матт провел уже неделю. Наверно, Уолту будет нетрудно убедить его приехать в Лас-Вегас.

Я наблюдал за фермой до темноты. В доме зажегся и погас свет. Матта хорошо было видно сквозь сетку от насекомых, он не задернул занавески, да вряд ли они и были.

После часа ночи, когда свет в окнах на моей стороне дома потух уже более двух часов назад, я стал осторожно пробираться к ферме. Ночь стояла теплая и темная, только звезды бросали слабый свет на землю. Помня об острых шипах агавы, я решил все же зажечь фонарь. Так было меньше риска.

Вот и двор фермы. Нигде ни шороха. Медленно, спокойно я направился к сараю. Матт спал в доме.

Ни замков, ни даже засова. Ничего. Широкая дверь сарая распахнута настежь. Ободренный таким приглашением, я вошел. Внутри сарая вдоль одной стены виднелись шесть стойл, на другой – ларь для кормов и крюки для упряжи. На всем лежала печать упадка и запустения. На что бы ни упал свет фонаря, все нуждалось в починке.

Четыре стойла были пустыми. Но в двух центральных бок о бок стояли две лошади. Я подошел ближе и, чтобы не напугать их, все время тихо бормотал ласковые слова, направляя луч фонаря на стену перед их головами. При слабом свете они вопросительно скосили на меня глаза, но не выказали никаких признаков тревоги.

Первая попыталась отпрянуть назад, когда я посветил ей в рот фонарем, но выглядевший исключительно крепким хомут и совершенно новая цепь не позволили ей сделать больше пары шагов. Я погладил ее по шее, продолжая ласково, успокаивающе говорить, и внимательно посмотрел ей в рот. Татуировка, как это часто бывает, не очень четкая, но номер, несомненно, 75207. Регистрационный номер Мувимейкера.

Татуировка у второго жеребца была сделана не так давно и читалась четче – регистрационный номер Сентигрейда.

Удовлетворенный, я дружески потрепал их по холке и осторожно выбрался из сарая. Матт спал. Я немного поколебался: сделанного достаточно, к чему ненужный риск. Но в конце концов решил обойти двор, осмотреть и другие строения. И только в глубоком узком гараже нашел нечто интересное – автомобиль. Но не бледно-голубой «Форд» с откидным верхом, а маленькую черную машину трех-четырехлетнего возраста. Луч фонаря выхватил на сиденье листок бумаги. Открыв дверцу машины, я посмотрел, что это. Копия квитанции из мастерской в Кингмене. Фамилия заказчика: Клайв. Требуемая работа: счистить желтую полосу с «Форда». Другие инструкции: выполнить заказ как можно скорее.

Я положил квитанцию на место и посветил на приборный щиток. На маленькой металлической пластинке, прикрепленной к щитку, название гаража в Кингмене. Матт взял эту машину напрокат, пока чистят его собственную.

Во дворе все было спокойно, и, чувствуя себя тенью среди теней, я не спеша вышел на дорогу, ведущую в Кингмен. Мне показалось, что я прошел гораздо больше двух миль, а плоские камни, положенные вдоль края оврага в качестве ориентира, еще не попадались. Но и добравшись до них, я не сразу нашел спрятанную машину, на которой отправился в Кингмен.

Было раннее утро, когда я позвонил Уолту. Он ответил мне голосом мученика, но он знал, что и в Кингмене тоже три утра.

– Они там? – спросил Уолт.

– Там. И совершенно неохраняемые. И никого, кроме Матта, на ферме нет. Как на вашем фронте?

– Оффен был полон оскорбленного достоинства. – Уолт явно повеселел. – Не мог допустить, что кто-то смел заподозрить его в мошенничестве, в каких-то нечестных делах. На детективов из окружной прокуратуры это не произвело впечатления, они за свою карьеру слышали такие взрывы негодования уже, наверно, раз сто. Они просто стали еще подозрительнее, долго беседовали с ним, очень вежливо, но определенно язвительно. Настоящие артисты. С нашей точки зрения, Оффен не сказал ничего значительного, кроме одной маленькой оговорки. Парни из окружной прокуратуры захотели поговорить с конюхом. Это Киддо, помните? Тот, что рассказывал о кобылах, почему они жеребятся ночью.

– Помню.

– Оказывается, на племенном заводе сейчас затишье, и Киддо уехал в отпуск на следующий день после нашего первого визита.

– Он не говорил, что собирается в отпуск, когда мы были там, – удивился я.

– Разумеется, не говорил. Оффен сказал, что Киддо вернется через три недели. То есть, как я думаю, Оффен надеется, что к тому времени закончится идентификация Мувимейкера и Сентигрейда, пыль осядет, он благополучно перевезет к себе на ферму Оликса и Шоумена, и тогда Киддо может вернуться, потому что опасности не будет. Оффен боялся, как бы Киддо не ляпнул чего-нибудь, и сплавил его подальше.

– Уверен, что вы абсолютно правы, – согласился я. – Есть что-то интересное на пленках?

– Эта проклятая машинка надоела мне до смерти. Только и делаю, что слушаю ее, – ворчливо проговорил Уолт. – Сегодня она записала весь разговор Оффена с детективами, так что мне пришлось прослушать его дважды. Потом он звонил Йоле и Матту и пересказывал им вопросы и свои ответы. И он, как мне показалось, очень доволен ходом событий. Матт говорил раздраженно, что ему надоело торчать на ферме. Оффен уговаривал его не быть таким дураком, мол, можно поскучать недели две ради дела. Йола тоже, наверно, жаловалась, что ей трудно без Матта, потому что Оффен успокаивал ее теми же словами. – Уолт немного помолчал, а потом прокашлялся. – Что вы думаете об отношениях между Маттом и Йолой?

– Такие мысли, Уолт, и у вас! – улыбнулся я в трубку.

– Это бывает... – Уолт чувствовал себя неловко.

– Конечно, бывает. Но тут нет никаких поводов так думать, разве что он не женат, а она не замужем.

– Так вы не думаете?..

– Я бы сказал, конечно, они оба привязаны друг к другу, но, насколько далеко заходит эта привязанность, – не знаю. Единственный раз, когда я видел их рядом, в руках у одной было ружье, а у другого – дробовик.

– Что ж, может, их связывает преступление.

Я согласился, что это вполне вероятно, и спросил, удалось ли ему вызвать Матта на встречу со страховым агентом.

– Все устроено, – с удовлетворением произнес Уолт. – Я позвонил ему сегодня, вернее, вчера, во второй половине дня, наверно, вскоре после его разговора с Оффеном, потому что вроде бы он обрадовался предлогу съездить в Лас-Вегас. Я предложил ему встретиться в шесть вечера, по-моему, это прозвучало вполне естественно, но он сам попросил перенести встречу на более поздний час.

– Видимо, он хочет покормить лошадей, когда спадет жара, – заметил я. – Лошади у него на первом плане.

– Еще бы не на первом плане. Три миллиона страховой премии за обоих жеребцов! Меня поражает, почему он не сторожит их с утра до ночи.

– От кого?

– Вы попали в точку. Только от нас. А мы явно сосредоточили усилия на тех двух, что стоят в конюшне на ферме Орфей.

– Правильно.

– Короче говоря, Матт спросил, могу ли я приехать в дом на Питтсвилл-бульваре позже, и мы договорились на девять. Это значит, он воспользуется шансом за столом в казино, а по пути домой еще и в рулетку сыграет, что, может быть, нам тоже даст шанс чистенько справиться с лошадьми.

– Хорошо. Это прекрасно. Но, Уолт...

– Да?

– Будьте осторожны.

– Учите свою бабушку, – фыркнул он.

Я сухо улыбнулся и спросил, что он знает о Сэме Хенгельмене.

– Сэм звонил сегодня вечером, как вы его и просили. Он в Санта-Розе, Нью-Мексико, и надеется добраться до Альбукерке, прежде чем сделает остановку на ночь. Он сказал, что будет в Кингмене завтра к вечеру, часа в четыре-пять. Теперь о подробностях... Он ждет вас в мотеле «Мохав». Я предупредил его, что в обратный путь он отправится не раньше восьми, поэтому он решил снять номер и пару часов поспать.

– Спасибо, Уолт, великолепно сработано.

– Делаем, как договорились? – В его голосе я почувствовал какое-то замешательство, и снова у меня в голове звякнул звонок, предупреждающий об опасности.

– Теперь вам не надо приезжать в Лас-Вегас, – рассудительно проговорил я. – У нас и без того достаточно времени.

– Я поеду и встречусь с ним. Все, больше об этом не говорим.

– Ну... ладно. На случай, если дело пойдет не по плану, можно договориться так. Завтра вечером вы ждете моего звонка в холле гостиницы «Энджел». Я буду звонить от восьми до восьми тридцати. Там я остановился, и оттуда легко добраться до Питтсвилл-бульвара. В течение получаса я вам позвоню, а если не позвоню, вы остаетесь в гостинице и не едете в дом Матта.

– Хорошо. – В голосе Уолта прозвучало явное облегчение, хотя он старался не подавать вида, как неприятен ему этот визит.

Я съел сандвич и выпил кофе за стойкой круглосуточного бара на автобусной станции Кингмена, сел в машину и опять направился к ферме, к своему укрытию среди скал. Два плоских камня мелькнули в свете фар, я спрятал машину на прежнем месте, на дне глубокого оврага, и остаток пути проделал пешком.

Быстро разыскав свое убежище, я залез в расщелину и попытался уснуть. До рассвета оставалось еще больше часа, и даже когда солнце взойдет, первое время оно не будет припекать в полную силу. Но даже понимая, что надо поспать и что все спокойно, я не сомкнул глаз. Мозг упрямо продолжал бодрствовать. Я говорил себе, будто не могу уснуть из-за того, что лежу на голой земле в окружении кактусов и на минимальном расстоянии от человека, собиравшегося убить меня при первой же возможности, но мне не удавалось убедить себя. Вряд ли мое состояние можно было назвать бессонницей в обычном смысле. Это было нечто другое. Беспокойные, скачущие мысли, тело, наэлектризованное тревогой. Такое впечатление, будто маховик пущен на полный ход и затормозить его уже невозможно. Мне слишком хорошо знакомы эти симптомы. Человек лежит с закрытыми глазами, каждая мышца расслаблена, он не знает, где его руки и ноги, – но сон не приходит. Я глубоко дышал, пересчитал всех овец Кентербери, повторил все стихи, какие знал, – ничего не помогало.

Солнце взошло и ударило в глаза. Чуть подвинувшись от его горячих лучей, я спрятался глубже под нависавшую скалу и посмотрел в бинокль на ферму. Никакого движения. В пять тридцать Матт еще спал.

Я опустил бинокль и подумал, не закурить ли. В пачке оставалось всего четыре сигареты. Вздохнув, я пожалел, что не купил сигареты в Кингмене, но там я даже и не вспомнил о них. День предстоял долгий. С собой, кроме бинокля, я взял темные очки, бутылку воды и пистолет на поясе.

В семь тридцать Матт откинул сетку от насекомых, вышел во двор и потянулся, поглядывая в кобальтово-синее небо. Потом пересек двор и заглянул в сарай.

Убедившись, что золото еще лежит в банке, он набрал ведро воды и пошел к лошадям, где оставался довольно долго: видимо, накладывал в кормушки сено и смотрел, как жеребцы едят. Потом вышел в широкую дверь с полной тачкой навоза и скрылся из вида за сараем, чтобы в дальнем конце двора сбросить навоз на землю.

Куры получили свое зерно, телята запили свою порцию месива водой, а Матт отправился завтракать. Медленно тянулось утро. Быстро поднималась температура воздуха. И больше никаких перемен.

В полдень я встал и немного побродил за скалой, чтобы размять затекшие ноги и прийти в себя после долгого сидения. Выпил немного воды и выкурил сигарету. Надел темные очки, чтобы обмануть подступавшую головную боль. На этом я исчерпал весь репертуар развлечений, за исключением разве что стрельбы из «люгера», и улегся в медленно двигавшуюся тень. Снова посмотрел на ферму.

Ничего не происходило. Статус-кво. Наверно, Матт спал, или звонил по телефону, или смотрел телевизор, или изобретал систему выигрыша в рулетку. Он явно очень мало занимался делами фермы, даже не прогуливал лошадей. Они оставались в стойлах с рассвета до заката.

К двум часам я знал, как близкого друга, каждый колючий стебель, растущий в радиусе десяти футов от моей скалы. И глаза мои чаще были обращены в бескрайнюю пустыню, чем на маленькую грязную ферму внизу. Пустыня, по-своему чистая, неистовая и поразительно красивая. Песчаные холмы и бесконечное небо. Раскаленная серая пыль и колючие кактусы. Убийственная жара. Дикое, безжалостное, одинокое место.

Когда я в первый раз почувствовал неодолимое побуждение спуститься со скалы и уйти в пустыню, то выкурил вторую сигарету и заставил себя смотреть на ферму и думать о Матте Клайве и лошадях. На время подействовало. Но выжженная земля влекла меня к себе, как магнит.

Мне всего лишь надо идти по пустыне, билась в голове неотвязная мысль, шагать и шагать до тех пор, пока не свалюсь без сил. Потом где-нибудь сесть, приставить дуло пистолета к виску и просто шевельнуть пальцем. Так по-детски легко, так ужасающе соблазнительно.

«Уолт!» – в отчаянии подумал я. Этого нельзя сделать из-за Уолта и неоконченной волынки с лошадьми, которую мы взвалили на себя. Лошади находились внизу, в сарае, а Уолт и Сэм Хенгельмен – в пути. Невозможно их бросить. Я ударил кулаком по скале и опять заставил себя думать о ферме и о работе предстоящей ночью. И шаг за шагом прокручивая в голове все, что уже произошло, я принудил себя сосредоточиться на Йоле и Оффене, на Юнис и Дэйве Теллере, на Кибле и Линни. Я ухватился за мысль о том, что я для них что-то значу, и старался использовать ее, как клинья, удерживающие альпиниста на скале. Я убеждал себя, как мне важно, чтобы то, что я делаю, имело значение хоть для кого-то. Потом я стал думать: а неужели кому-то действительно важно то, что я делаю?

Из руки, которой я бил по скале, сочилась кровь. А я даже не чувствовал боли. Бесстрастно глядел на содранную кожу и проклинал себя. Безысходное отчаяние охватило меня, даже закружилась голова. Я скатился в темное преддверие ада, без помощи, без надежды, без выхода. Потом медленно падал в бесконечную пропасть одиночества и отчаяния. Заблудившийся и брошенный.

Падение вскоре прекратилось, но черная пустота осталась.

Я открыл глаза и посмотрел на ферму, почти не видя ее. Меня трясло, и я понимал, что дошел до ручки. Дальше катиться некуда.

Матт вышел из дома, пересек двор, заглянул в сарай и снова вернулся в дом. Я наблюдал за ним отсутствующим взглядом. Лошади в сарае, ну и что же? Разве они имеют какое-нибудь значение? Что вообще имеет значение? Кто поставит хоть ломаный пенни на родословную лошади? Лошадь останется точно такой же и через сто лет.

Дэйв Теллер хранит чистоту родословной скаковых лошадей.

Пусть.

Он хранит чистоту проклятой родословной ради десяти тысяч долларов за каждое покрытие кобылы.

И тут меня осенила кристально прозрачная, будто дистиллированная вода, мысль. Ведь я могу сделать то, чего хотим мы оба. Всего лишь и надо отложить прогулку в пустыню на следующую ночь. Я погружу лошадей в фургон Хенгельмена, но вместо того, чтобы ехать с ним в Кингмен, пойду пешком в пустыню, и ближе к рассвету, когда все кажется серым и бледным... один маленький шаг... И тогда...

Тогда.

Приняв твердое решение, которое в тот момент показалось мне чрезвычайно разумным, я почувствовал, как покой обволакивает меня. Никакой душевной борьбы, никаких волнений. Тело расслабилось, сознание спокойное, самочувствие отличное. Даже странно, что такое простое и очевидное решение не пришло ко мне раньше. На смену бессоннице и мучительной духоте пришло холодное просветление.

Блаженное состояние продолжалось до тех пор, пока я не вспомнил, что однажды уже был проучен за него и тогда дал себе слово не доводить больше до такого маразма.

Потом мало-помалу мне в душу закралось мучительное подозрение, что я просто отступил, а вернее, спятил и заслуживаю жалостливого презрения.

Я сидел, сжав голову руками и со страхом ожидая, что фальшивый покой расколется и вот-вот исчезнет, а вместо него вернется головокружение.

Оно не вернулось. Осталась только страшная усталость. То, что я раньше называл усталостью, было всего лишь булавочной головкой по сравнению с материком нынешней. Отвратительная душевная борьба началась опять, но по крайней мере одну кровавую битву я пережил. Коснулся дна и снова всплыл. Теперь я чувствовал, что мог бы выбраться и еще раз, если бы пришлось.

Предстоял еще долгий путь. Но пока я выиграл время, которое мне так необходимо.

Глава 17

Судорогой мне свело ноги. Матт вышел из дома, и я очнулся от того, что тень передвинулась, а я оставался на месте. Когда он вошел в сарай, я отполз на два ярда. Все мышцы одеревенели.

В тени не было прохладнее, зато было безопаснее. В тени меня не видно. Я сидел и ждал, не чувствуя ног, пока Матт выйдет из сарая. Нужно встать и немножко размяться. Но если Матт заметит, что кто-то движется так близко от фермы, весь наш план рухнет.

Он набрал воды для лошадей, телят и кур. Я взглянул на часы и ошеломленно увидел, что стрелки показывают шесть. Не может быть!.. Но было в самом деле шесть часов. Четыре часа назад я смотрел на часы последний раз. Четыре часа я продрожал в раскаленном, как духовка, воздухе.

Матт прикатил пустую тачку для навоза, въехал с ней в сарай и вывез полную. С двух часов дня я боролся сам с собой за выживание и теперь не мог с уверенностью сказать, что на ферме ничего не изменилось. Конечно, в некотором смысле все выглядело так, как было: Матту никто не помогал, и он не принимал визитеров. И когда он поедет в Лас-Вегас, лошади останутся одни. Ради уверенности в этом я готовился проторчать весь день на скалах, но плохо справился с делом.

Матт закрыл сарай и вошел в дом. Полчаса спустя он появился в кремовой куртке и темных брюках вместо обычных джинсов и клетчатой рубашки. Открыл двери гаража, где стояла машина, включил мотор, выехал во двор, развернулся и направился по дороге, идущей через пустыню в Кингмен.

Успокоившись, я наконец встал. Судороги в ногах прошли. Кое-как добрел до машины, подарив жалким двум милям остаток сил. Как мне хотелось, чтобы предстоящая ночь уже кончилась, а не только начиналась. Сейчас у меня не хватило бы энергии лизнуть марку.

Хвост пыли от машины Матта давно уже осел, когда я выехал на пустую дорогу. Но когда я приехал в Кингмен, он был еще там. Проезжая мимо, я с ужасом увидел его во дворе автомастерской. Я проехал ярдов пятьдесят, свернул в кусты и оглянулся. Маленькая черная машина, которую он брал напрокат, и его голубой «Форд» стояли рядом во дворе. Девушка в комбинезоне заправляла баки «Форда» бензином. Матт то и дело с нетерпением поглядывал на часы. Семь двадцать и сто миль до Лас-Вегаса. Он, должно быть, немного опаздывает на свидание с Уолтом.

Я пониже сполз на сиденье, так повернув зеркало заднего вида, чтобы наблюдать за ним. Он заплатил девушке за бензин и, не открывая дверцы, а перепрыгнув через нее, сел за руль. Потом выехал на дорогу, повернул в мою сторону и пронесся мимо кустов, непрерывно нажимая на акселератор. Осторожно, на приличном расстоянии я следовал за ним, довольствуясь тем, что не упускаю «Форд» из вида, и повернул к городу, лишь когда Матт, превышая дозволенную скорость, вылетел на шоссе, ведущее к Лас-Вегасу.

Возле запущенного мотеля «Мохав» стоял фургон Сэма Хенгельмена, занимая шестую часть стоянки. Девушка, выдававшая ключи, сказала, что Сэм приехал в четыре тридцать и теперь спит в шестом номере. Я оставил его спать, все равно мы не могли начать операцию, пока я не позвоню в восемь Уолту, а сам пошел на автобусную станцию выпить кофе. Кофе из автомата в картонном стаканчике оказался без молока, но слабым. Я выпил его, не чувствуя вкуса, и подумал, что надо бы поесть. Но я был не таким голодным, чтобы утруждать себя жеванием сандвича, и слишком грязным и небритым, чтобы есть в приличном месте. До восьми я сидел на автобусной станции и смотрел в пространство, а затем позвонил Уолту.

Уолт подошел к телефону не сразу.

– Как дела? – спросил он.

– Матт выехал в Лас-Вегас из Кингмена в семь тридцать, так что он немного опоздает.

– Из Кингмена? – удивился Уолт.

Я объяснил, что Матту пришлось поменять машины.

– Видимо, «Форд» был не совсем готов, когда он приехал в мастерскую. Но, как бы то ни было, он уехал на «Форде», а не на машине, взятой напрокат.

– С вами все в порядке? – с сомнением спросил Уолт.

– Конечно.

– Голос звучит устало.

– Сэм Хенгельмен здесь. – Я не обратил внимания на его замечание. – Спит в мотеле. Как только вернусь, разбужу его, и мы начнем.

– На ферме нет опасности? – озабоченно спросил Уолт.

– Пусто, – заверил я его. – Я наблюдал за ней вчера, всю прошлую ночь и весь нынешний день. Не беспокойтесь. Вокруг никого, кроме Матта. Дождитесь Матта, сыграйте свою роль и тотчас уезжайте в Санта-Барбару. Как только Сэм выедет в безопасную зону, я приеду к вам. Встретимся за завтраком часов через двенадцать, то есть завтра в восемь.

– Договорились. Не... зарывайтесь.

– Вы тоже.

– Конечно, это не в моем духе.

Трубка щелкнула раньше, чем я нашел слова для ответа. У меня осталось смутное чувство, что надо было сказать что-то важное, хотя я не знал что.

Я постучал в дверь Сэма, он встал, впустил меня и потянулся к выключателю.

– Через минуту буду готов, – сказал он, надевая туфли, и стал искать галстук.

– Сэм, вам не надо ехать.

– Что?

– Спите. Я поеду и заберу лошадей. А вы не будете в этом участвовать.

– Но я повезу их в Лексингтон. – Он сидел на кровати и смотрел в пол.

– Если не хотите, можете отказаться. Оставьте фургон, садитесь на самолет и возвращайтесь в Лексингтон.

– Нет, – покачал он головой. – Сделка есть сделка. Я прекрасно могу ее выполнить. Этот фургон с капризами... Не уверен, что вы справитесь с ним.

Я улыбнулся, но спорить не стал. Мне хотелось, чтобы Сэм поехал со мной. Но только добровольно. И теперь он сам выразил желание выполнить всю работу.

Сэм завязал галстук, причесал волосы, потом искоса взглянул на меня. Мой вид совсем не гармонировал с его. Сэму было около пятидесяти. Полноватый, бледный, лысый, он всегда оставался невозмутимым.

«Его нервы, – подумал я, – как раз подходят для сегодняшней работы».

– Идемте, – бодро сказал он. – Мне уже заплачен аванс.

Я последовал за ним и влез в фургон на сиденье рядом с водителем. Сэм включил зажигание, сообщил мне, что наполнил бак, когда приехал в Кингмен, и мы покатили на юго-восток по дороге к ферме. В свете приборного щитка широкое лицо Сэма выглядело совершенно спокойным, он вел свой шестиколесный грузовик, будто детскую коляску. Восемь миль мы проехали в молчании. Он только сказал:

– Ни за что бы не хотел жить так далеко от города, негде даже выпить кружку пива.

Мы проехали треть пути по трехрядному шоссе. До фермы оставалось десять миль по дороге, идущей среди необитаемой пустыни. Еще через три мили Сэм, который из осторожности не превышал тридцати миль в час, встревоженно ахнул и отжал тормоза до полной остановки.

– Что случилось? – спросил я.

– Водомер, – показал он.

Я взглянул: стрелка показателя температуры воды дрожала на красном.

– Надо посмотреть, – проворчал он и выключил мотор. Когда Сэм спрыгнул на землю, мысли бешено закружились у меня в голове. Более опасное место для поломки вообразить было трудно.

Сэм вернулся и открыл дверцу кабины с моей стороны. Я вышел, и он повел меня, чтобы показать поломку.

– Смотрите. – Но я уже видел и сам. – Вода.

Одна за другой, поблескивая в свете фонаря, капли падали на землю.

– Прокладка. – В одно слово он вложил всю чудовищность катастрофы и несправедливость судьбы, подготовившей нам такую ловушку.

– В радиаторе нет воды, – проговорил я.

– Правильно.

– Если мы поедем дальше, то мотор заклинит.

– Тоже правильно.

– Наверно, вы не возите в фургоне запасы воды?

– Обязательно вожу. Никогда не езжу без воды.

– А мы не можем залить ее в радиатор?

– Вообще-то можем. Там два галлона. Нальем четверть галлона и, может, проедем три мили, прежде чем она вся вытечет. Потом еще четверть, еще три мили. Четыре четверти – двенадцать миль. И все.

До Кингмена тринадцать миль. Нам остается только вернуться назад. Семь до фермы. На ферме можно наполнить радиатор и взять запас воды. Но нельзя же ехать две тысячи миль до Лексингтона с ворованным товаром, если вода вытекает из мотора, как из сухого дока.

– Конечно, есть другая прокладка, – вздохнул Сэм.

– Запасная?

– Угу. Всегда вожу с собой целый ящик запасных частей. Никогда не знаешь, что тебе понадобится в дороге. Карбюраторы, большие цепи, универсальные фильтры – все вожу с собой. Каждый опытный шофер возит.

– Хорошо, – облегченно вздохнул я. – Сколько времени займет замена прокладки?

Сэм положил руку на капот, и при свете фонаря я видел, как он прикидывает в уме.

– Прокладка на цилиндре?.. Ну, скажем, часа три.

– Три часа?!

– Не меньше. Что будем делать?

Я посмотрел на часы. Восемь тридцать. Плюс три часа. Одиннадцать тридцать. Если мы после ремонта поедем на ферму и возьмем лошадей, то раньше часа пятнадцати до Кингмена не доберемся.

Матт приедет на Питтсвилл-бульвар в девять тридцать. И закончит дела со «страховым агентом» не позже десяти. Если он сразу поедет домой, то будет на дороге к ферме в полночь. Если Сэм сменит прокладку, то и мы как раз в полночь будем ехать в Кингмен.

Если Матт зайдет в казино и поиграет в рулетку, то вернется, по меньшей мере, на час позже. Его костюм говорил о том, что он собирается зайти в казино. Но пробудет он там час или шесть часов – нет смысла гадать.

– Пока меняем прокладку, – резко бросил я. – А там посмотрим.

Сэм философски кивнул. Ему пришлось бы менять прокладку в любом случае, где бы фургон ни сломался, и, не говоря больше ни слова, он достал ящик с инструментами.

– Могу я помочь? – спросил я.

Он покачал головой и прикрепил фонарь к поднятому капоту, чтобы иметь постоянный свет. Он, казалось, не спешил, никакой суеты в движениях – но и никаких колебаний. Руки мастера. На расстеленном у его ног полотне росла гора отвинченных деталей.

Я отошел в сторону и нащупал сигареты. Осталось две. Я опять забыл купить. Но и дым не помог принять очередное решение: возвращаться после починки в Кингмен или ехать на ферму?

Я уже сделал ставку на то, что Матт зайдет в казино. Если бы это была Йола, я бы почти не сомневался, что она проведет там всю ночь. Но, может, у брата не столько азарта, может, он просто хочет встряхнуться после скучной жизни на ферме? Сколько времени ему понадобится, чтобы встряхнуться? Много? Мало?

Подождем, пока Сэм заменит прокладку, а там посмотрим. В конце концов я пришел к такому решению. Если это можно назвать решением.

* * *

Кроме яркого пятна фургона, ночь была такой же темной, как и предыдущая. Звезды слабо мерцали в безмерной дали над таким же безмерным Американским континентом. Абсолютно равнодушные к человеческой расе. Что значит один человек против такой бесконечности? Прогулка в пустыню...

Я осторожно затоптал сигарету и положил окурок в карман. «Опытный преступник», – саркастически подумал я. Всегда был опытным. У меня есть работа, которую надо сделать, и даже когда я закончу ее, не пойду в пустыню. Хочу вернуться в Санта-Барбару и завтракать вместе с Уолтом, Юнис и Линни. Эта перспектива в настоящий момент казалась совершенно нереальной, холмы Аризоны были так же далеко от роскошного побережья, как и бесплодная пустота внутри меня.

Я вернулся к Сэму и спросил, как идут дела. Он держал в руке цилиндр и снимал треснувшую прокладку.

– Так, так, – спокойно пробурчал он. – Я поставил рекорд.

Я внес свой вклад в ремонт – улыбнулся. Сэм проворчал, что не отказался бы от чашки кофе, я согласился с ним и сказал, что тоже не прочь выпить кофе. Но кофе мы с собой не взяли.

Сэм продолжал работать. Ночь в Аризоне теплее, чем жаркий день в Англии, и он вытирал пот с лысой головы грязной рукой. Фонарь освещал его крепкие толстые пальцы, и лязг металла далеко разносился по пустыне. Стрелки на моих часах медленно обегали циферблат. Прокладка отнимала у нас ночь. Где теперь Матт?

Через два часа гаечный ключ соскользнул с капота и ударил Сэма по голове. Сэм выругался. Несмотря на внешнее спокойствие, в нем чувствовалась напряженность. Он выпрямился, три раза глубоко вдохнул воздух, взглянул на ночное небо и ждал, не скажу ли я что-нибудь.

– Вы прекрасно справляетесь, – подбодрил его я.

В ответ он только хмыкнул.

– А что, если нас здесь застанут? – спросил он.

– Мы еще не забрали лошадей.

Сэм состроил гримасу, мол, это не ответ, и продолжал копаться в моторе.

– Что вы делали весь день?

– Ничего. Сидел, затаившись.

– У вас вид полумертвого человека. Подайте мне, пожалуйста, вон те две гайки.

Я подал гайки и спросил:

– Еще долго?

– Не могу сказать.

Я прикусил язык, чтобы не поторопить. Он работал так быстро, как умел. Но время уходило, и рано или поздно надо было принимать отложенное решение. Я повернулся спиной к манящей пустыне и забрался в кабину. Одиннадцать двадцать. Возможно, Матт в четверти часа езды от Кингмена. Или в казино Лас-Вегаса ставит на зеленое и выбирает числа, приносящие выигрыш.

Так где он сейчас?

Долгие полчаса я смотрел в заднее окно кабины, ожидая, что телепатическая весть прилетит из Кингмена и поможет принять решение. Честная игра... Теперь еще бы решить, стоит ли выигрыш риска.

Я бы и минуты не сомневался, если бы ехал один. Но один я бы не сумел заменить прокладку.

В одиннадцать сорок Сэм мрачно сообщил, что придется еще починить водяной насос. Он стучит.

– Это долго?

– Еще двадцать минут.

Мы в отчаянии посмотрели друг на друга.

– Продолжайте, – наконец сказал я. А что еще можно было сделать?

Я вышел из кабины и прошел шагов десять в сторону Кингмена, со страхом ожидая, что в любую минуту впереди покажется свет фар голубого «Форда», и размышляя, как лучше избавиться от Клайва, если мы встретимся. Я без колебаний готов был украсть у него то, что ему не принадлежало, но не хотел, чтобы после нашей встречи на нем остался хоть один синяк. Впрочем, у него совсем другие привычки. И кровь определенно будет. Но ни в коем случае не Сэма.

В две минуты первого Сэм крикнул мне, что закончил работу, и я быстро вернулся к машине. Когда я подошел, он наливал воду в радиатор. Его руки были выпачканы в смазке, плечи поникли от усталости.

– Теперь все будет в порядке, – сказал он. – Что будем делать?

– Вперед.

Он кивнул и хитро усмехнулся:

– Я рассчитывал, что вы это скажете. Ладно. По мне, так тоже лучше вперед.

Сэм влез в кабину, я устроился рядом с ним. Мотор заработал с первого раза, Сэм отпустил тормоза, и мы покатили по дороге.

– Если нас сейчас поймают, – сказал я, – нырните куда-нибудь.

– Нырнуть?

– Угу.

– Хочу вам кое-что сказать. – В голосе Сэма звучала уверенность. – У меня хороший левый хук.

– Парень, который может нам встретиться, целит в голову. С чем-нибудь тяжелым в руке.

– С симпатичными ребятами вы играете, – хмыкнул он. – Учту.

Остаток пути мы проехали быстро и молча. Фургон в последний раз повернул, и в свете фар появилась ферма. Я дотронулся до руки Сэма, и он затормозил совсем близко от двора.

– Выключите фары. И свет в кабине тоже. – Я быстро выпрыгнул из кабины и подождал несколько драгоценных секунд, пока глаза не привыкли к темноте, а уши – к тишине фермы.

В окнах дома темно. Нигде ни звука, кроме чуть слышного звона от вибрации бескрайнего пространства. Телята и куры спали. В сарае с лошадьми все спокойно. Я постучал в кабину, и Сэм, выключив свет, тоже спрыгнул на землю. Позади дома горела яркая лампа, но свет не будет бить в глаза лошадям, когда я выведу их из сарая. На темной стороне двора двери гаража, где Матт держал машину, зияли, как глубокий черный квадрат. Куча мусора перед ними отбрасывала сюрреалистические тени на пыльную землю, и запах гниения ударил нам в нос.

Сэм взглядом практика окинул двор.

– Не много места. – Голос у него был тихий, почти шепот.

– Не много... Если вы откинете борт, я введу лошадей. По одной. Так, по-моему, лучше.

– Хорошо. – Сэм быстро дышал, его большие руки сжались в кулаки. Он не привык к таким приключениям.

Я заспешил к сараю. Недалеко. Не больше сорока ярдов. Сейчас, когда мы наконец приступили непосредственно к делу, все мои мысли сосредоточились на том, чтобы быстрее его завершить и благополучно выехать из Кингмена раньше, чем вернется Матт. Он мог быть на дороге позади нас и в этот момент мчаться через пустыню на ферму...

То, что случилось потом, произошло очень быстро.

За моей спиной раздался тревожный крик:

– Джин!

Я резко оглянулся. Позади меня были фары двух машин, хотя должны быть все-таки одной.

Матт вернулся.

– Джин! Осторожно! – Снова тот же голос. И темная фигура через двор бросилась ко мне.

Позади раздался рев мотора, я обернулся, в глаза мне ударил свет включенных на полную силу фар. Они были совсем близко. Слишком близко.

Они приближались.

Ослепленный, сбитый с ног, я ничего не видел.

Человек с распростертыми руками бросился, точно регбист, отбирающий мяч, и отшвырнул меня в сторону. Ревущая машина врезалась в него и откатилась назад, оставив у моих ног сплющенное и раздавленное тело.

Машина сдала назад, со страшным ревом развернулась в конце двора и снова двинулась на меня. Передние фары вспыхнули, будто два солнца, и в глубине моего сознания проскользнула ироническая мысль: теперь, когда я решил не умирать, смерть сама нашла меня.

Привстав на колено, я выхватил пистолет и выпустил все восемь пуль в лобовое стекло. Я не видел цели. Глаза сами собой закрывались от яркого света. От пуль не было никакого толка. Они шли под неправильным углом, не попадая в водителя. Но к тому времени, когда я выпустил последнюю, левая фара сияла в шести футах от меня. Напрасно, сжав зубы, я ждал неизбежного и мысленно представлял столкновение и собственное обезображенное тело... В последнее мгновение свет фар вдруг вильнул, полированное крыло толкнуло меня в плечо, переднее колесо вмяло в песок выбившийся из брюк край рубашки, а заднее прокатилось в нескольких дюймах от меня.

И раньше, чем я понял, что машина практически не задела меня, она врезалась в строение за моей спиной; раздался треск дерева и металла. Кузов треснул и смялся в гармошку. Ослепительный свет фар потух. Мотор заглох. Раздался свист воздуха, выходившего из порванных шин.

Задыхаясь, в ужасе от того, что сейчас увижу, я склонился над телом, лежавшим у моих ног. По двору кто-то бежал, я беспомощно смотрел на приближавшееся темное пятно. Больше я ничего сделать не мог. Все пули я выпустил... не осталось ни одной.

– Вы живы? – прозвучал над ухом голос. Возле меня опустился на колени Сэм Хенгельмен. Не веря глазам, я смотрел на него.

– Я думал... – Мне перехватило горло. – Это вы.

– Нет... – покачал он головой.

Сэм помог мне перевернуть человека, который спас меня. С болью и невыразимой горечью я смотрел на его лицо.

Это был Уолт.

Мы положили его на спину в пыль.

– Посмотрите машину, – еле слышно проговорил я.

Сэм молча поднялся с колен и ушел. Я слышал, как затихли его шаги, потом донеслись снова.

Уолт открыл глаза. Я склонился над ним и взял его руку, с проснувшейся надеждой нащупывая пульс.

– Джин? – невнятно пробормотал он.

– Да?

– Он не пришел.

– Не пришел?..

– Я приехал... помочь вам...

– Да, – сказал я. – Спасибо, Уолт...

Его взгляд потерял осмысленность.

– Боже, – отчетливо произнес он, – это смерть. Это... в самом деле... смерть.

– Уолт...

Его рука была теплой, но неподвижной.

– Проклятие, – проговорил он. – Я хотел... Я хотел...

Голос замер. Пульса не было. Сердце не билось. Кончено. Все кончено.

Я осторожно опустил на землю его теплую руку и закрыл ему глаза. Тут должен был лежать я. Не Уолт. В неожиданной бессильной ярости я затряс головой. Почему Уолт взял у меня то, чего я хотел, украл у меня смерть?.. Так мало значило бы, если бы на земле сейчас лежал я. Это вовсе ничего не значило бы.

Уолт... Уолт...

– Он умер? – спросил Сэм Хенгельмен, приблизившись.

Не глядя на него, я кивнул.

– Там в машине молодой парень, – сказал Сэм. – Тоже мертвый.

Я медленно поднялся. Все тело саднило, но я тоже пошел взглянуть. Голубой «Форд» с откидным верхом, а парень в нем – Матт Клайв.

Машинально я посмотрел, куда врезалась машина. Она разнесла правую дверь гаража и въехала в стену. Почти все лобовое стекло было выбито, осколки усыпали переднее сиденье. Но в одном углу, где кусок стекла еще торчал из рамы, в нем зияла дыра размером в палец.

Матт лежал на руле, его руки свисали по сторонам, глаза были открыты. Над левой бровью череп оказался пробит, и осколки кости вошли внутрь. На волосах и на верхней стороне хромированной рамы, державшей лобовое стекло, виднелась кровь. Ничего не тронув, я вернулся к Уолту.

– Что будем делать? – спросил Сэм.

– Дайте мне минуту...

Он молча ждал, пока я оглядывал двор. Две ярко горевшие фары еще освещали его.

– Там машина Уолта?

– Угу. Он мчался, будто за ним гнался дьявол. Сразу выпрыгнул и побежал к вам...

Я обернулся и посмотрел в темный гараж.

– Этот парень, должно быть, все время был там, поджидал нас, – продолжал Сэм. – Он выехал и направился прямо на вас. Я не мог его остановить... Слишком далеко. А Уолт бежал по двору...

Я кивнул. Да, Матт все время был там. Не в Лас-Вегасе. Не на дороге. Сидел в засаде и ждал.

Он не обогнал нас на дороге, а другого пути к ферме нет. Значит, он вернулся раньше, чем мы выехали. Развернулся на шоссе в Лас-Вегас и через Кингмен вернулся на ферму, пока я сидел на скамейке на автобусной станции, ожидая восьми часов, чтобы позвонить Уолту.

Но почему? Почему он вернулся? Он не видел, что я слежу за ним, потому что мое убежище было слишком далеко. И во всяком случае он собирался в Лас-Вегас. Я оставил его на шоссе, когда он ехал туда.

Не имеет значения, почему именно он вернулся.

Сэм Хенгельмен смотрел на Уолта и размышлял, что мы натворили и в какую ловушку попали.

– Ну... – проговорил он. – Что мы теперь делаем?

Я набрал побольше воздуха и медленно выдохнул.

– У вас фонарь с собой? – спросил я.

Он кивнул и принес из фургона фонарь. Я подошел к «Форду» и дюйм за дюймом осмотрел его. Там не было ничего такого, чего бы я не видел раньше, кроме бутылки, тоже разбитой. Отколовшееся горлышко лежало на полу справа от Матта вместе с мелкими осколками и полоской пролившегося виски.

Я вошел в гараж и осмотрел «Форд» спереди. Больше машина никуда не поедет.

Большой фонарь ярко осветил скрытую в темноте глубину гаража. Сейчас он был пуст, возле левой стены возвышалась гора окурков. Матт, сидя в засаде, пил и курил. И ждал он очень долго.

Пулевое отверстие зияло в лобовом стекле. Самый худший вопрос так и остался без ответа.

Я должен знать.

Встав возле Матта, я обследовал верхнюю часть его тела. Он снял кремовую куртку и надел клетчатую рубашку, в которой работал. В ней не было пулевых отверстий, и никаких ссадин не обнаружилось под ней. Я осторожно положил тяжелую голову на рулевое колесо и шагнул в сторону.

Ни одна из пуль не задела его. Они только раскололи лобовое стекло и ослепили его, он на фут свернул в сторону и врезался не в меня, а в стену. Его швырнуло вперед, и он ударился головой о металлический столб.

Я медленно шагал туда, где Сэм стоял возле Уолта. Он весь поник от отчаяния и безнадежно взглянул на меня.

– Вы открыли борт? – резко спросил я.

– Не было времени, – покачал он головой.

– Пойдите откройте. Мы забираем лошадей.

– Нельзя!.. – Он пришел в ужас.

– Должны. Ради Уолта. Ради вас. Ради Дэйва Теллера. И ради меня тоже. Что вы предлагаете? Вызвать полицию и объяснить ей, зачем мы сюда приехали?

– Мы должны вызвать полицию, – в отчаянии проговорил Сэм.

– Нет. Идите и опустите борт.

Он нерешительно потоптался на месте, не веря своим ушам, но потом сделал, как я просил. Лошади спокойно стояли в сарае, казалось, не встревоженные ревом мотора, выстрелами и ударом машины о стену. Я отвязал ближайшего, Шоумена, не спеша вывел его во двор и направился к фургону.

Сэм молча наблюдал, как я привязываю жеребца в одном из боксов.

– Нам никогда не уехать с этим грузом.

– Нет, мы уедем, – возразил я, – если вы благополучно довезете их до Лексингтона и никогда никому не расскажете о случившемся здесь сегодня ночью. Сотрите происшедшее из памяти. Когда вы вернетесь домой, я сообщу вам, что нет причины для беспокойства. И до тех пор, пока вы будете молчать, вам не о чем будет тревожиться.

На его широком толстом лице ясно читался страх.

– Вы перевозите двух лошадей, – как само собой разумеющееся продолжал я. – Каждодневная работа – перевозить лошадей. Об остальном забудьте.

Я вернулся в сарай, взял Оликса и погрузил его в фургон. Сэм все еще стоял, не шевелясь.

– Послушайте, – снова начал я, – все продумано заранее. Там, откуда я приехал, есть правило: вы рискуете, попадаете в историю и выбираетесь из нее. На этом все кончается. – Он заморгал. – Матт не собирался убивать его. Вы не видели убийства. Матт направил машину в стену сам. Произошел несчастный случай. Автомобильная катастрофа. Вы, должно быть, видели их десятки. Забудьте об этой. – Он не ответил, и я быстро добавил: – Мы не можем ехать без воды. Наполните канистру.

Сэм вздрогнул, взял канистру и медленно пошел к цистерне, которую я ему показал. Вздохнув, я проверил, хватит ли жеребцам на три дня корма, и, когда Сэм вернулся, с его помощью аккуратно закрыл бесценный груз в фургоне.

– У вас нет случайно каких-нибудь перчаток? – спросил я.

– Только старые хлопчатобумажные в ящике с инструментами.

Он порылся среди отверток и ключей и нашел вымазанные в масле и бензине перчатки, которые будут оставлять следы, до чего бы я в них ни дотронулся. Такие же наглядные следы, как и отпечатки пальцев. Я вывернул их наизнанку: они были такими плотными, что с внутренней стороны оказались чистыми. Сэм молча наблюдал, как я надеваю их чистой стороной наружу.

– Хорошо, – сказал я. – Вы развернете фургон, чтобы быть готовым к отъезду?

Он очень осторожно развернулся, стараясь как можно дальше объехать Уолта. И когда он встал кабиной к Кингмену, я с такой же осторожностью подошел к машине, на которой приехал Уолт, и, касаясь ее так легко, как только возможно, подогнал поближе к двери дома, закрытой сеткой от насекомых. Там я выключил фары и мотор, поставил машину на тормоз и вернулся к фургону, чтобы поговорить с Сэмом, который сидел в кабине.

– У меня осталось еще три дела, – объяснил я ему. – Я вернусь очень быстро. Почему бы вам не закрыть глаза и не вздремнуть пару минут?

– Вы шутите.

Вместо ответа я изобразил улыбку, и напряжение на его лице чуть-чуть спало.

– Долго не задержусь, – пообещал я, и он кивнул, сглотнув.

Я осматривал двор с фонарем Сэма. У меня автоматический пистолет, то есть отстрелянные гильзы автоматически выбрасываются после каждого выстрела. Никто не найдет вылетевшие из дула пули, но восемь блестящих металлических цилиндров, разбросанных возле тела Уолта, – это что-то значит. Когда я внимательно разглядывал землю, семь гильз сразу мелькнули в луче фонаря. Я спрятал их в карман. Но восьмая упрямо оставалась невидимой.

Отстрелянные гильзы вылетали в сторону от дула пистолета и лежали сбоку от тела Уолта. Но бывают случаи, когда гильза отлетает не вбок, а вперед. Возможно, восьмая отлетела далеко и теперь лежит под ним. Мне не хотелось беспокоить тело, но я должен найти этот маленький металлический цилиндр.

Я уже решил оставить все как есть, когда увидел гильзу. Согнутая и пыльная, наполовину расплющенная и больше не сверкающая, она лежала там, где я стоял на коленях на пути «Форда». Колесо машины вдавило ее в пыль.

После этого я осмотрел землю. Шины не оставили следов на утоптанной пыльной почве, но отпечатки копыт были хорошо видны. Я взял в сарае метлу из прутьев и замел их.

Теперь на очереди был гараж. Я вытащил из рамы осколок лобового стекла с многозначительным пулевым отверстием и собрал все до одного окурки, которые свидетельствовали, как долго Матт сидел в засаде. Их я высыпал в мусорное ведро возле дверей дома.

Матт, уезжая, не запер дом, и я вошел посмотреть, не найду ли там официальный адрес фермы и фамилию ее владельца. Луч фонаря высветил вытертый ковер и старую мебель. В большой шкатулке на комоде я нашел все, что нужно. Пачка писем и счетов рассказала мне, что владельцем фермы в Дальней Долине возле Кингмена был Уилбур Беллмен. На обложке блокнота рядом с телефоном черным фломастером было крупно написано: «Девять вечера, страховой агент».

Перед уходом для последней проверки я обвел фонарем запущенную бедную гостиную, и луч скользнул по фотографии в картонной рамке, стоявшей на полке. Лицо на снимке привлекло мое внимание, что-то в нем показалось мне знакомым. Я подошел ближе и осветил его на секунду фонарем.

Терпеливое, равнодушное лицо Киддо улыбалось с фотографии, такое же невозмутимое, как и в тот день, когда он рассказывал мне и Уолту о кобылах Оффена. На обороте снимка бесформенным, вихляющим почерком сделана надпись: «Папе и маме от любящего сына».

Если Оффен послал конюха отдохнуть в Майами вместе с родителями, то лояльность Киддо хозяину вне сомнений. Я почти восхищался мастерством Оффена, с каким он обставил дело. Нашел убежище для лошадей на уединенной ферме родителей и нашел в сыне преданного служащего.

Теперь оставался только Уолт. С ним ничего невозможно было сделать, только попрощаться.

Я встал на колени в пыль рядом с ним, но молчаливое, застывающее тело – это уже не Уолт. Смерть наложила на него свою печать. Я снял одну из перчаток и коснулся его руки. Все еще теплой в теплом ночном воздухе, но без упругости жизни.

Не было смысла говорить ему, что я чувствую. Если его дух еще витает вокруг, Уолт узнает.

Я оставил его лежать в темноте и вернулся к Сэму.

Тот, не отрываясь, смотрел на меня и произнес потрясенным голосом:

– Вы оставите его там?

Я кивнул и забрался на сиденье рядом с ним.

– Но вы не можете...

Я снова кивнул и показал жестом, что пора включать мотор и ехать. Он рванул машину с места с таким негодованием, что жеребцов, должно быть, подбросило в боксах. Не разговаривая, мы направились в Кингмен. Я почти физически ощущал его возмущение моим поступком.

Но меня это не трогало. По сравнению с всепоглощающей невыносимой болью за человека, которого я оставил на пыльном дворе фермы, уже ничто не имело значения.

Глава 18

– Джин, что случилось? – Линни положила свою загорелую руку на мою.

– Ничего, – ответил я.

– Вы выглядите хуже, чем когда вернулись с Крисэйлисом. Гораздо хуже.

– Местная пища мне не подходит.

Она фыркнула и убрала руку. Мы сидели на террасе, обращенной к морю, и ждали, когда Юнис спустится к обеду. Солнце посылало нам последние перед закатом лучи, и цивилизованный дайкири поблескивал в бокалах цивилизованным льдом.

– Уолт еще не приехал?

– Нет.

– Он очень симпатичный, правда? Такой серьезный, даже мрачный, вдруг улыбнется, и сразу понимаешь, какой он симпатяга. Он мне нравится.

– Мне тоже, – после паузы сказал я.

– Как было в Сан-Франциско? – спросила Линни.

– Туманно.

– Что-то случилось?

– Ничего.

Линни вздохнула и покачала головой.

В облаке желтого шифона спустилась Юнис, такая веселая и сияющая, что почти невозможно было вынести. Золотой браслет звякнул, когда она протянула руку к бокалу с коктейлем.

– Ну, сукин сын, когда вы явились? – спросила она.

– Сегодня в полдень.

– Что нового?

– Я бросил попытки найти лошадей.

– Слышу громкие рыдания! – Она резко выпрямилась на стуле.

– И собираюсь домой. Наверное, завтра вечером.

– Ой, нет! – воскликнула Линни.

– Боюсь, что да. Отпуск кончился.

– Не похоже, чтобы он пошел вам на пользу, – заметила Юнис. – И как вы справились?

– С чем?

– С тем, что не нашли лошадей. С поражением.

– Посмотрел ему в глаза и посоветовал укусить вас, если сможет, – сухо ответил я.

– Возможно, и укусит, – саркастически проговорила Юнис. – Изжует на мелкие кусочки. – Она отпила несколько глотков дайкири и задумчиво посмотрела на меня. – Такое впечатление, что вас тоже покусали.

– Пожалуй, надо заняться гольфом.

Она засмеялась с таким внутренним спокойствием, какого раньше я в ней не замечал.

– Все игры очень скучны, – сказала Юнис.

Когда они собрались обедать, мне стала невыносима сама мысль о еде, и, вместо обеда, я поехал забрать в скалах возле фермы Орфей приемник с пленкой. Короткое путешествие показалось мне изнурительно долгим. От Кингмена до Санта-Барбары примерно четыреста пятьдесят миль, и ни горячая ванна, ни бритье, ни два часа лежания в постели не дали никакого эффекта.

Вернувшись в свой номер в «Отпускнике», я прослушал всю четырехчасовую запись. Первые разговоры – два-три деловых звонка – остались от прошлого утра, когда Уолт вставил новую пленку. Затем почти три с половиной часа шла беседа Оффена с представителем комитета по регистрации чистокровных лошадей. Они уже осмотрели животных, и теперь Оффен выкладывал одно за другим доказательства, что жеребцы в его конюшне действительно были Мувимейкером и Сентигрейдом. Конюх, который ухаживал за Сентигрейдом в те годы, когда тот участвовал в скачках, подписал заявление, что он узнал лошадь и, если понадобится, готов подтвердить свои показания под присягой перед любым следствием.

Представитель комитета каждый вопрос начинал с извинения, что кто-то усомнился в честности Оффена, а дядя Бак наслаждался спектаклем, и в каждом его ответе таилась скрытая насмешка. Когда представитель комитета ушел, Оффен громко захохотал. Пусть повеселится... Боюсь, теперь ему недолго придется смеяться.

Следующая часть пленки – распоряжения Оффена слуге о том, что надо пополнить винные запасы. Потом целый час телевизионная программа. И только после этого звонок Матта.

Мне не было слышно голоса Матта, только реплики Оффена, но и они давали представление о том, что произошло.

– Привет, Матт.

– ...

– Говори медленнее. Ничего не понимаю. Где ты сейчас?

– ...

– Что ты делаешь на шоссе в Лас-Вегас?

– ...

– Конечно, я понимаю, дом должен быть застрахован.

– ...

– Что ты нашел под полкой для перчаток?

– ...

– Откуда ты знаешь, что эта штуковина подслушивает разговоры?

– ...

– Все эти ваши передатчики для меня темный лес.

– ...

– Кто мог поставить тебе, как ты говоришь, «жучок»?

– ...

– Ничего не понимаю, при чем тут желтая полоса?

– ...

– Но ведь полиция сказала, что это были хулиганы.

– ...

– Хорошо, Матт, не кричи. Я сделаю все, что смогу. Теперь давай проясним, что случилось. Ты полез за сигаретами и обнаружил... эту штуковину. «Жучок», как ты ее называешь. И ты подозреваешь, что это Хоукинс и Пренсела засунули ее тебе в машину, а потом при помощи ее и желтой полосы проследили за тобой? Поэтому они знают, где ты находишься или где можешь быть. Правильно?

– ...

– Матт, думаю, ты делаешь из мухи слона.

– ...

– Ты в самом деле видел, что вертолет летел за тобой?

– ...

– Ладно, успокойся. Если ты считаешь, что надо вернуться, возвращайся. Лошади гораздо важнее, чем страховка дома. Но уверен, ты ошибаешься. Хоукинс и Пренсела все силы бросили на меня, на Мувимейкера и Сентигрейда в конюшне Орфея. Они подослали сюда людей из окружной прокуратуры Лос-Анджелеса и представителя комитета по регистрации чистокровных лошадей. У меня тут последние несколько дней был настоящий цирк. Они не собираются искать лошадей где-то еще, ведь они уверены, что эти лошади стоят у меня в конюшне.

– ...

– Успокойся! Откуда я могу знать, кто поставил тебе «жучок»?

– ...

– Хорошо, согласен, возвращайся и позвони мне утром. Спокойной ночи, Матт.

Щелкнула трубка, и несколько секунд слышались неясные звуки, производимые Оффеном. Он, мысленно продолжая разговор, ворчал себе под нос бесконечные «м-м» и «ну-ну».

Я выключил пленку и с горечью стал размышлять о том, как Матт ухитрился найти «жучок». Мне не удалось забрать его во время первого ночного визита на ферму, потому что «Форд» был в мастерской, с него счищали желтую полосу. Но я не считал эту задачу неотложной – ведь маленькая светлая капсула плотно прилегала к металлу машины. Невероятная случайность, что Матт в темноте полез за сигаретами и нащупал капсулу. Такой возможности я не учел.

Очевидно, когда он возвращался на ферму после звонка Оффену, до него дошло, что встреча со страховым агентом может быть фальшивкой. Если однажды мы уже заставили его приехать в Лас-Вегас, то можем и еще раз выкинуть какой-нибудь номер. А зачем нам нужно выманить его с фермы? Только для того, чтобы забрать лошадей. Поэтому он и сидел в засаде, в темноте, готовый к броску.

Когда Матт просидел там три часа, которые нам понадобились на замену прокладки, то, должно быть, подумал, что дядя Бак прав, а сам он ошибся. Но все равно продолжал ждать. И в конце концов мы приехали.

Я снова включил магнитофон, чтобы прослушать остаток пленки. Вся ночь уложилась в несколько секунд тишины, и первый звонок Оффен сделал уже следующим утром.

– Йола, это ты?

«Жучок» принял слабое потрескивание. Высокий пронзительный голос Йолы вызывал более сильные колебания воздуха, чем голос ее брата.

– Что слышно от Матта? – спросил Оффен. – Он обещал позвонить мне утром, но не позвонил. И на ферме никто не отвечает.

– ...

– Нет, нет, не беспокойся. Он позвонил мне вчера вечером, потому что ему пришла в голову безумная мысль, будто Хоукинс выследил лошадей...

Громкий вскрик Йолы.

– Матт говорил, что его подслушивали и еще что-то про желтую полосу на машине.

Йола что-то долго объясняла, и, когда Оффен отвечал ей, в его голосе слышалась тревога:

– Знаю, знаю, он нашел первую, хотя мы считали, что это невозможно... Ты всерьез считаешь, что Матт прав?

– ...

– Йола, этого делать нельзя. Почему бы тебе самой не поехать? Запри ранчо и отправь гостей по домам.

– ...

– Послушай, если ты права, если Матт прав, то, когда он вернулся на ферму, там сидели детективы из окружной прокуратуры и ждали его. Идем дальше – значит, они сидят там и сейчас, ждут, когда я появлюсь. Поэтому Матт не отвечает на телефонные звонки. Нет, Йола, я не поеду на ферму, мне вовсе не улыбается отвечать на вопросы, зачем я туда явился и почему у двух лошадей в сарае вытатуированы такие же регистрационные номера, как у Мувимейкера и Сентигрейда, которые стоят у меня в конюшне. Нет, Йола, я никуда не поеду. Может быть, Матт уехал по собственным делам. Подождем один день. Если до завтрашнего утра мы о нем ничего не услышим, тогда я... Тогда я что-нибудь придумаю.

Последние слова Йола произнесла очень громко, и я четко расслышал их. Голос у нее был встревоженный и возмущенный:

– Если с Маттом что-то случилось...

Пленка кончилась, и я выключил магнитофон. Для Йолы и для жены Уолта прежняя жизнь тоже окончена.

Я лег в постель, но лежал без сна, чувствуя себя больным от невозможности уснуть. Каждая клетка тела приготовилась ко сну, но сознание не отключалось. Оно было слишком переполнено. Уолт, лежащий на спине во дворе фермы, весь день стоял у меня перед глазами. Солнце поднялось и припекало его, потом снова зашло. У него не будет убежища до завтрашнего утра. И до тех пор, пока он лежит там, мне не уснуть. Я пытался, но не смог.

Когда я возвращался в Санта-Барбару, то остановился выпить кофе и наменял целую пригоршню мелочи. Я позвонил Полу М. Зейссену в страховую компанию «Жизненная поддержка» на Тридцать третьей улице. По нью-йоркскому времени было около шести часов вечера. Зейссен собирался уходить, впереди его ждал уик-энд. Я сказал, что немного беспокоюсь насчет Уолта. Он поехал на ферму в Аризоне, чтобы застраховать жизнь ее владельца, и с тех пор ни разу не позвонил. В дипломатичном деловом тоне мы поговорили с Зейссеном несколько минут и решили, что если Уолт не позвонит мне до утра, то «Жизненная поддержка» позвонит в субботу в отделение полиции штата Аризона в Кингмене и попросит в качестве одолжения съездить на ферму и проверить, не случилось ли там чего.

В субботу я позвоню Зейссену домой. Примерно в полдень полиция Кингмена, наверное, доберется до фермы. Они, скорее всего, истолкуют случившееся так: страховой агент прибывает в назначенное время на встречу с клиентом и выходит из машины. Матт Клайв спешит встретить его еще на дороге, выезжает из гаража и слишком поздно замечает во дворе темную фигуру. Он сбивает его и от ужаса, что убил человека, сам врезается в стену. Матт много выпил, и в машине тоже бутылка виски. В доме на обложке блокнота рукой Матта сделана запись о назначенной встрече со страховым агентом. И все. Никаких лошадей. Никаких предположений о нежданных визитерах. Трагический несчастный случай, и никаких признаков чего-либо другого.

Матт хорошо устраивал несчастные случаи.

Я тоже.

* * *

Все утро я пролежал на пляже, подставив солнцу спину. Линни сидела рядом и просеивала сквозь пальцы песок. Юнис уехала в соседний город, в Санта-Монику.

– Вы правда собираетесь сегодня вечером домой? – спросила Линни.

– Да, первым же рейсом.

– Не возражаете... если я полечу с вами?

– Мне казалось, вы хотели остаться здесь навсегда, – удивился я.

– Ну да, но с вами... и с Юнис. А теперь вы уезжаете, Юнис всю неделю здесь почти не было, понимаете? Я целое столетие торчала одна на пляже. На пляже нечего делать, если сидишь одна целый день...

– Где же была Юнис?

– В Санта-Монике, как и сегодня. Она нашла там интересный бизнес и все дни проводит в офисе фирмы. Они импортируют вазы, статуэтки, разные безделушки и красивые вещицы. И еще делают кое-что сами. У них чудесная фабрика. Юнис два дня назад брала меня с собой. Должна сказать, это грандиозно.

– Но она может обидеться, если вы ни с того ни с сего сложите вещи и уедете.

– Думаю, не обидится. Утром, до того, как она уехала, я упомянула об этом, и если по-честному, то она, кажется, почувствовала облегчение. Она только сказала, что если я действительно хочу уехать, то все хорошо, тогда и она через день-два переедет в Санта-Монику.

– Если вы действительно хотите вернуться в Англию, то сегодня ночным рейсом я вылечу в Вашингтон. Завтра утром мне надо сделать визит в Лексингтон. Потом в Нью-Йорк и домой.

– Вы не возражаете, если я полечу с вами? – В ее голосе прозвучала почти детская надежда.

– Давайте подумаем, – сказал я. – Вы станете будить меня на остановках?..

К ленчу мы взяли сандвичи, но я не мог есть, а в два часа пришла девушка, дежурившая в холле, и сказала, что меня просят к телефону. Пол М. Зейссен соболезнующим голосом сообщил, что полиция Аризоны очень любезно согласилась сотрудничать с ним и поехала на ферму Беллменов, как ее просили, и нашла там Уолта мертвым. Я потрясенно что-то пробормотал. Зейссен спросил, не соглашусь ли я собрать вещи Уолта и выслать их в Нью-Йорк? Я ответил, что вышлю.

– Полагаю, – уверенно проговорил он, – что вам с ним не удалось завершить другое дело?

– С лошадьми?

– С одной лошадью, Оликсом, – с легким упреком поправил Зейссен. – Шоумен застрахован в другой компании.

– О, да. Примерно через месяц после того, как Оликс пройдет идентификацию, он будет возвращен владельцам в целости и сохранности. Предполагаю, что Ассоциация коннозаводчиков сообщит вам об этом. Уолт очень напряженно работал над этим делом, и только благодаря его усилиям «Жизненной поддержке» будут возвращены полтора миллиона долларов, выплаченные в качестве страховой премии за пропавшего жеребца.

– Где вы его нашли?

– Не могу сказать. Это имеет значение?

– Нет... – задумчиво протянул он. – Объект возвращен, вопросы не задаются... На таком принципе основан наш бизнес, впрочем, как и в других страховых компаниях.

– Хорошо. И вы, конечно, выплатите комиссионные вдове Уолта?

– О! Разумеется. И, естественно, Уолт застраховал жизнь в нашей компании... Миссис Пренсела будет прекрасно обеспечена, уверяю вас.

Обеспечена. Деньгами. Но не будет Уолта. Не будет пикников.

Я попрощался с Зейссеном и побрел к Линни. Когда я сказал ей о смерти Уолта, она заплакала.

* * *

Наверху, в его номере, складывая вещи, я долго смотрел на фотографию в рамке: Уолт с Эми и детьми. И положил ее в свой чемодан, а не в его. Едва ли у жены это единственная его фотография, и не думаю, что она огорчится, если не найдет снимка среди его вещей.

Юнис вернулась из Санта-Моники усталой и рассеянной. И после потрясения от известия о смерти Уолта бесстрастно восприняла слова Линни о том, что та вместе со мной возвращается в Англию.

– Гораздо приятнее путешествовать, дорогая, когда есть мужчина, который заботится о тебе, – небрежно заметила Юнис, но потом бросила на меня многозначительный взгляд. – И не позволяй ему выкидывать разные фортели.

– Он не будет, – вздохнула Линни.

– Ну-ну, – проговорила Юнис, но как-то неубежденно и потом обратилась ко мне: – Вы увидите Дэйва, когда вернетесь?

– Очень скоро, – кивнул я.

– Расскажите ему, что я нашла в Санта-Монике очаровательный маленький бизнес. Они ищут партнера с небольшим капиталом, чтобы открыть новое отделение, и, если счета у них в порядке, мне бы очень хотелось заняться этим. Конечно, я напишу ему, но вы сможете объяснить ему... По-моему, вы сумеете объяснить лучше, чем кто-либо другой.

– Обязательно объясню.

Юнис сказала, что очень устала и не сможет проводить нас в Лос-Анджелес, так что мы попрощались в холле мотеля. Она поцеловала в щеку Линни, а потом меня, неожиданно с большим чувством.

– Я буду скучать по ней, – вздохнула Линни, когда мы ехали в аэропорт. – Разве не удивительно? Я правда буду скучать по ней.

– Вы приедете еще раз.

– Это уже будет другое...

В аэропорту я вернул машину, взятую напрокат, и мы вылетели в Вашингтон. В самолете природа взяла реванш за три бессонные ночи. В Лексингтоне Линни сказала, что теперь поняла, почему мне нужен компаньон, который должен будить меня на остановках.

Мы поехали на такси в дом Джеффа Рутса, и его дочери возраста Линни пригласили ее поплавать в бассейне, пока я сидел в увитом виноградом патио и размышлял о том, каким спокойным и важным кажется Рутс в воскресной яркой рубашке с открытой шеей.

– Сэм Хенгельмен приедет в Лексингтон сегодня во второй половине дня или ближе к вечеру, – сказал я. – Он позвонит вам и скажет, где забрать лошадей.

– Да, мы обо всем договорились, – кивнул он.

– Не передадите ли вы ему мои слова?

– Конечно, передам.

– Скажите, что я просил передать: все в порядке.

– Хорошо. Вы на сто процентов уверены, что эти лошади – Оликс и Шоумен?

– На сто процентов. Нет ни малейших сомнений.

– Я хочу, чтобы немедленно приступили к идентификации, – вздохнул он. – Хотя кто через десять лет способен узнать Шоумена? Гнедой жеребец без всяких отметин... Ему было всего четыре года, когда он приехал из Англии. – Джефф Рутс помолчал. – Есть у вас предположения, как мы можем начать процесс против Оффена за подлог и воровство?

– Я не полицейский, – покачал я головой. – Меня интересует не наказание, а только пресечение преступления. – Я чуть улыбнулся. – Я приехал, чтобы найти лошадей. И больше ничего. Лошади возвращены. Я выполнил то, что мне было поручено, и теперь уезжаю домой.

– Вы хотите, чтобы Оффен продолжал получать огромные гонорары за племенных жеребцов? – Рутс укоризненно смотрел на меня.

– Он не будет их получать, – возразил я, – если кто-то пустит слушок, что Мувимейкер и Сентигрейд заражены каким-то неизвестным вирусом, который влияет на их потенцию. Владельцев кобыл можно убедить, чтобы они не платили огромные гонорары до тех пор, пока жеребята не проявят выдающиеся качества. После этого... Оффен законно владеет Мувимейкером и Сентигрейдом, и ему придется получать небольшие гонорары, соответствующие их собственным качествам.

– Вы необыкновенный человек, – вздохнул Рутс. – Вы не хотите видеть Оффена за решеткой?

– Страстного желания у меня нет, – согласился я.

Оффен ценил свой престиж даже больше, чем доход. Сейчас он потеряет и то, и другое. А Йола?.. Ее ждет тяжелая работа, без брата и, вероятно, без дорогого дома в Лас-Вегасе. Тюрьма – это уж слишком.

– У меня нет сомнений, их надо наказать. – Рутс качал головой, будто укорял меня в плохой работе. – Я немедленно посоветуюсь с адвокатами, что можно сделать.

Рутс вызвал слугу, чтобы тот принес виски, и покорно вздохнул, когда я сказал, что предпочел бы разделить с ним тоник без сахара.

Мы медленно потягивали безвредный, хорошо охлажденный напиток, и Рутс продолжал говорить о том, что они привлекут Оффена к суду, если удастся доказать причину, по которой на столько лет исчезли Оликс и Шоумен. И что уже сейчас его можно обвинить в том, что он вытатуировал чужие регистрационные номера во рту этих двух жеребцов.

– Я предполагал, что вы примете такое решение, – сказал я. – Вам предстоит невероятная работа, чтобы доказать, что кобыла, которая принесла жеребенка от Мувимейкера или Сентигрейда, на самом деле была покрыта Шоуменом или Оликсом. Я нашел их не на ферме Оффена. И сомневаюсь, что кто-то сможет засвидетельствовать, будто они находились там. Оффен, конечно, будет отрицать это, отказываться до самого конца. В таком отрицании его единственная надежда. – Я немного помолчал. – Мне удалось сделать некоторые магнитофонные записи. Но даже если их использовать, они недостаточно убедительны. Оффен никогда не называл Оликса и Шоумена по именам.

Рутс мрачно уставился в окно.

– Здесь заключается большая трудность, – снова заговорил он. – Мы знаем, как вы и сказали, что Оффен использовал племенных жеребцов под чужими именами, подделав регистрационные номера. Но никому не удастся это доказать.

Я посмотрел вниз, туда, где Линни с всплеском прыгала в бассейн, соревнуясь с дочерьми Рутса. Ее счастливый смех разносился над водой, беззаботный и очень юный.

– Я бы не стал и пытаться, – заметил я. – Правильно или неправильно, но я решил украсть украденных лошадей и вернуть владельцам. Потому что иначе, во-первых, Оффен уничтожил бы племенных жеребцов. Во-вторых, следствие тянулось бы годы и годы, и, пока адвокаты спорили бы над этим случаем, жеребцы бы простаивали, не давали потомства, старели, а их линия в разведении чистокровных лошадей просто прекратилась бы. В третьих, и это самое важное, совершенно невероятно, чтобы Оффен когда-нибудь вернул себе этих жеребцов, когда все уляжется. Если у него есть хоть капля здравого смысла, он будет клясться сам и приведет десяток свидетелей, которые поклянутся на чем угодно, что лошади, о которых идет спор, – никогда не участвовавшие в скачках полукровки и не представляющие никакой ценности, и он вытатуировал у них во рту регистрационные номера, просто чтобы испробовать новый сорт чернил. Больше того, разве он не может сказать, что опробовал чернила на этих животных, прежде чем использовать их для своих лучших жеребцов? Он сумеет сделать так, что его доводы покажутся гораздо разумнее предположения, будто он украл всемирно известных производителей и совершил величайшее мошенничество. Оффен умеет очаровывать людей.

– Да, я встречался с ним, – кивнул Рутс.

– За Шоуменом и Оликсом ухаживал племянник Оффена, – продолжал я. – Оффен может сказать, что он одолжил племяннику двух старых кляч, чтобы тот ездил верхом, и не мог даже вообразить, что кому-то вздумается их украсть.

– Я понимаю, что он сумеет прекрасно организовать защиту, – признался Рутс.

– Конюх, который сейчас у него работает, в деле не замешан. Каждый убедится в его невиновности с первых же слов. Если вы оставите все как есть, Оффен не получит назад Оликса и Шоумена. Если начнете процесс, может и получить.

Рутс выглядел расстроенным, он смотрел в бокал, но мысленно блуждал в лабиринте неразрешимых проблем.

– Можно провести анализ крови, – наконец сказал он.

– Анализ крови?

– На отцовство, – кивнул он. – Если возникает сомнение, от какого производителя кобыла принесла жеребенка, мы делаем анализ крови. Если у производителя и жеребенка одна и та же группа крови, мы считаем, что именно этот производитель покрыл кобылу. Если же группы крови не совпадают, то, значит, отец – какой-то другой жеребец.

– И так же, как у людей, вы можете сказать, какой жеребец не был производителем данного жеребенка, но не можете определить, какой из жеребцов с одинаковой группой крови был производителем? – спросил я.

– Да, это так.

Мы помолчали. Потом он придумал новый ход:

– Если мы сумеем доказать, что ни один из жеребят так называемого Мувимейкера на самом деле не мог быть произведен Мувимейкером, но, судя по группе крови, мог быть произведен Шоуменом, то припрем Оффена к стене.

– А разве он не мог, прежде чем купить Мувимейкера, удостовериться, что группы крови у Шоумена и Мувимейкера совпадают? То есть я имею в виду, что если он занимается разведением чистокровных лошадей, то должен знать о существовании анализа крови.

– Да, это вполне вероятно. – Рутс снова помрачнел. – И так же вероятно, что группы крови у Сентигрейда и Оликса тоже совпадают. – Он вдруг поднял глаза, и я не успел спрятать улыбку. – Понимаю, вам это кажется смешным, – сухо проговорил он. – Перед вами не стоит такая скандальная проблема. Скажите, ради бога, что нам теперь делать с Племенной книгой? Потомство Мувимейкера – это на самом деле потомство Шоумена, и кобылы из этого потомства уже принесли новых жеребят. Во втором поколении произойдет смешение... Как мы теперь выберемся из этой путаницы?

– Даже если вам удастся доказать, что Мувимейкер не мог быть производителем тех жеребят, которых ему приписывают, – я изо всех сил старался скрыть смешок в голосе, – то вам не удастся доказать, что производителем этих жеребят был Шоумен.

Он с комическим огорчением посмотрел на меня.

– Ну какой же другой производитель мог дать такое великолепное потомство? – Рутс покачал головой. – В конце концов мы пришпилим Оффена. Подождем, пока Оликс и Шоумен будут идентифицированы и пока их первое официальное потомство выиграет столько же соревнований, сколько и предыдущее, зарегистрированное как потомство Мувимейкера, и пусть тогда Оффен попробует сказать, что это две старые клячи, которые он дал племяннику, чтобы тот поездил верхом. В конце концов мы припрем его к стене.

– Скандал года в мире скачек, – улыбнулся я.

– Года? Вы шутите! Скандал века!

В тот же вечер мы с Линни вылетели из аэропорта Кеннеди, пообедали над Канадой и через три часа позавтракали в Ирландии. Перерыв между едой я провел, наблюдая, как она спала, откинув кресло. Кожа у нее была нежной, как у младенца, и выражение лица тоже совершенно детским. Бутон, которому еще долго расти, чтобы стать женщиной.

В Хитроу нас встретил Кибл. Как обычно, шел дождь. Линни горячо поцеловала отца. Он зашел так далеко, что пожал мне руку. На левой щеке у Кибла осталась невыбритая полоска, глаза быстро моргали за запотевшими стеклами очков. Санта-Барбара осталась в шести тысячах миль позади. Мы вернулись домой.

Кибл предложил выпить кофе, прежде чем мы уедем из аэропорта, и спросил у дочери, хорошо ли она провела время. Двадцать минут, не останавливаясь, Линни выкладывала свои впечатления. Ее загорелая кожа контрастировала с серым пасмурным утром, а карие глаза сияли.

Когда Линни замолчала, чтобы передохнуть, Кибл перевел взгляд на меня и чуть нахмурился.

– А вы что делали?

Вместо меня ответила Линни.

– Он довольно много времени проводил с нами на пляже, – не очень уверенно проговорила она.

Кибл погладил ее руку.

– Нашли лошадей?

Я кивнул.

– Всех трех?

– Да.

– Я обещал Дэйву, что завезу вас в больницу сразу из аэропорта. – Кибл вопросительно посмотрел на меня. – Он еще там, но на следующей неделе его выпишут.

– Мне надо многое сказать ему, и Дэйву придется многое решить.

«Самое трудное, – подумал я, – это выбрать: переезжать ли жить по соседству с фермой Орфей или разочаровать Юнис, только что нашедшую увлекательное дело. Ничто не дается легко».

– Вы неважно выглядите, – резко бросил Кибл.

– Выживу, – ответил я, и глаза у него сверкнули, в них отразилась смесь удивления и раздумья. Я криво усмехнулся и добавил: – Буду жить.

Мы встали. Но Линни, вместо того чтобы протянуть руку для прощания, вдруг обняла меня за талию и положила голову мне на грудь.

– Не хочу прощаться, – проговорила она. – Хочу видеть вас снова.

– Конечно, – рассудительно согласился я, – так и будет.

– Я хочу сказать... часто.

Я встретился взглядом с Киблом. Он серьезно, но спокойно смотрел на дочь.

– Она очень молода, – объяснил я ему. И он понял, что я имею в виду. Не то чтобы я был стар для нее, но она была слишком молода для меня. Слишком молода в том смысле, что ей не хватало понимания и жизненного опыта.

– Я постарею, – возразила она. – Двадцать один год – достаточно? – Ее отец засмеялся, но она схватила меня за руку и повторила: – Достаточно?

– Достаточно, – механически согласился я и только через секунду понял, что действительно это и имел в виду.

– Она передумает, – с небрежной уверенностью заметил Кибл.

– Конечно, – подтвердил я, но Линни посмотрела мне в глаза и покачала головой.

* * *

Только к вечеру я попал в свою квартиру. Маленькие, скучные, неприветливые комнаты ни капельки не изменились. Заглянув в кухню, я вспомнил, как Линни готовила здесь яичницу и она у нее подгорела. И я почувствовал волнующее, страстное желание, чтобы она поскорее еще раз пришла повозиться в кухне.

Я разобрал вещи из чемодана. Впереди меня ждал бесконечный серый вечер. Я сидел и бездумно смотрел на голые стены.

Какое тяжелое слово «если». Если бы Сэм Хендельмен дольше менял прокладку, Уолт встретил бы нас на дороге и мы не поехали бы на ферму. Если бы Сэм быстрее справился с ремонтом, мы бы раньше Уолта были на ферме и Матт убил бы меня, а не Уолта.

Если бы я не решил вернуть лошадей владельцам, украв их у воров, Уолт остался бы в живых. Все три лошади вместе могут стоить около пяти миллионов долларов, но они не стоят жизни Уолта.

Лучше бы я никогда не брался за поиск лошадей, тогда Уолт был бы жив.

Серый день перешел в серые сумерки. Я встал, зажег свет, взял два предмета и перенес на низкий столик возле кресла.

Пистолет и фотографию Уолта с женой и детьми.

Когда тебе дарят то, чего ты не хочешь, главная беда в том, что ты не вправе выбросить этот дар. Особенно если цена его была больше, чем даритель мог себе позволить.

Я не выброшу дар Уолта. Даже если Линни передумает, я это переживу.

Усталый до бесчувствия, я лег в десять, положив под подушку пистолет и повесив на стену фотографию.

И заснул.

Дьявольский коктейль

Глава 1

Жара и жажда; я покрыт потом, перегрет и вымотан до предела.

Чтобы как-то убить время, я развлекался тем, что перебирал свои неприятности.

А их немало.

Я сидел за рулем обтекаемого спортивного автомобиля, выполненного, несомненно, по заказу какого-то сынка нефтяного шейха; не иначе ему надоела эта дорогостоящая игрушка. А мы называли ее Конфеткой. Так я провел без малого три дня. Передо мной – высушенное солнцем плоскогорье, заканчивающееся где-то там, на горизонте, цепочкой коричнево-фиолетовых холмов. Часы шли, а контур не менялся, не приближался и не отдалялся.

Конфетка, способная покрывать за час по меньшей мере полтораста миль, торчала на месте.

И я – тоже. Я безрадостно разглядывал массивные наручники. Одна рука пропущена сквозь баранку, другая лежала сверху. Таким образом я был прикован к рулю и, следовательно, к автомобилю.

И еще одно обстоятельство – ремни безопасности.

Конфетка запускалась лишь в том случае, если ремни были застегнуты. В замке зажигания не было ключа, тем не менее правила были соблюдены: один из ремней опоясывал живот, другой – охватывал грудную клетку.

Я находился в обычном для спортивных машин полулежачем положении, так что согнуть ноги в коленях было невозможно. Я не один раз пытался сделать это, рассчитывая сломать руль сильным ударом ног. Мешал мой рост и слишком длинные ноги. Да и руль, конечно же, слишком солидный. Фирмы, производящие такие дорогие автомобили, не делают баранки из пластмассы. На моей машине, что тут гадать, она была металлической – плюс натуральная кожа. Этот руль был прочен, как Монблан.

Я был сыт этим по горло. У меня болели все мышцы, ломило позвоночник и плечи. Тупая боль тугим обручем сдавливала череп.

Однако, как бы там ни было, следовало делать очередное усилие, несмотря на то, что все предыдущие не дали результата.

Я вновь напряг мышцы и мобилизовал силы, пытаясь порвать ремни или сломать наручники. Пот лил ручьями. И – ничего.

Я откинул голову на мягкое изголовье и повернулся лицом к открытому окну.

Солнечный луч, как лезвие бритвы, полоснул щеку, шею, плечо. Я на целую минуту забыл о том, что сейчас июль и что я нахожусь на тридцать седьмой параллели. Солнце жгло левое веко. Я знал, что на моем лице застыло страдание, что боль свела морщинами лоб, губы изломаны. Мышцы лица судорожно подергиваются; я с трудом глотал слюну. Безнадежность...

А потом я только сидел неподвижно и ждал.

Вокруг царила тишина пустыни.

Я ждал.

Эван Пентлоу крикнул «Стоп!» без всякого энтузиазма, и операторы оторвали глаза от видоискателей. Ничто не тревожило огромные цветные зонты, которые защищали людей и аппаратуру от убийственного солнца. Эван энергично обмахивался сценарием, пытаясь создать хотя бы подобие движения воздуха, а из-под зеленых полистироловых навесов нехотя появлялись другие члены нашей съемочной группы. Было видно, что все они на пределе, что их жизненная энергия расплавилась в этой безжалостной жаре. Звукооператор сорвал наушники, милосердные осветители выключили направленные на меня прожекторы.

Я изучал объектив «Аррифлекса», который старательно фиксировал каждую каплю моего пота. Камера находилась в двух шагах от моего левого плеча. Оператор Терри вытирал шею пыльным носовым платком, а Саймон писал указания для лаборатории и этикетки для негативов.

С большого расстояния и в другом ракурсе эта же сцена снималась митчелловской камерой, рассчитанной на сто футов пленки. Обслуживал ее Лаки. Еще утром я заметил, что он избегает меня, и попытался понять причину. Видимо, он полагает, что я зол на него за то, что все сделанное вчера пришлось выбросить из-за дефекта пленки. Я высказал ему только – пожалуй, даже слишком мягко – свою надежду, что сегодня все пройдет гладко, потому что не представлял себе, что могу повторить сцену 623 еще раз.

Тем не менее мы повторили ее шесть раз. Только что с перерывом на ленч.

Эван Пентлоу многословно и громогласно приносил свои извинения съемочной группе, заверяя всех в том, что мы будем повторять эту сцену до тех пор, пока я не сыграю ее как надо. Он менял свои указания после каждого дубля, я учитывал все его замечания.

Все, кто приехал с нами в Южную Испанию, понимали, что за дымовой завесой вежливости, с которой Пентлоу обращался ко мне, скрывается недоброжелательность, и в то же время они оценили мое хладнокровие. Я слышал, что заключаются солидные пари относительно того, когда же я, наконец, потеряю терпение.

Девица с драгоценными ключами появилась из-под зеленого тента, где на разостланных на песке полотенцах сидели ее подружки, занятые костюмами, гримом, обеспечением съемок, и не спеша направилась ко мне. Она открыла дверцу машины и вставила ключик в замок. На ее затылке завивались пряди влажных волос. Наручники были английские – обычные, полицейские, с довольно туго проворачивающимся замком. На последних, самых важных оборотах ключа у нее всегда возникали затруднения.

Она с беспокойством взглянула на меня, понимая, что я готов взорваться. Я выжал из себя улыбку, похожую скорее на судорогу челюстей и мимических мышц, и она, обрадованная тем, что я не ругаюсь, довольно быстро и ловко освободила мои руки.

Я расстегнул ремни и выпал из машины. Снаружи было на десяток градусов прохладнее.

– Вернись! – крикнул Эван. – Сделаем еще один дубль.

Я набрал в легкие хорошую порцию воздуха и сосчитал до пяти.

– Только схожу к прицепу попить чего-нибудь. Сейчас вернусь.

Наверное, те, кто спорил, решили, что это будет последней каплей – подумал я и улыбнулся. Вулкан действительно начинал ворчать, но до извержения было еще далеко.

Никто не догадался прикрыть «минимок» от солнца, так что, сев за руль, я зашипел от боли. Кожаное сиденье так нагрелось, что обожгло бедра сквозь тонкие хлопчатобумажные брюки. На руле можно было жарить яичницу. Штанины у меня были подвернуты до колен, а на ногах – шлепанцы. С белой рубашкой и темным галстуком это не смотрелось, но «Аррифлекс» брал меня выше колен, а «Митчелл» выше пояса.

Не слишком торопясь, я приехал к базе, состоящей из нескольких прицепов, составленных полукругом в небольшой низине, отстоящей на какие-нибудь двести ярдов от Конфетки.

Я поставил джип в чахлой тени маленького деревца и вошел в фургон, который служил мне уборной.

Кондиционированный воздух подействовал, как холодный душ, и мне сразу стало легче. Я ослабил галстук, расстегнул воротник рубашки, достал из холодильника банку пива и рухнул на диван.

Эван Пентлоу сводил со мной старые счеты, а у меня, к сожалению, не было никакой возможности ему ответить. До этого я работал с ним всего один раз. У него это был первый, а у меня – седьмой. К концу съемок мы стали врагами. С того раза я отказывался от любых контрактов на работу в фильмах, где он был режиссером; в результате ему не удалось снять, как минимум, два боевика.

Эван был богом для тех кретинов, которые считают, что актер может играть, лишь когда режиссер ведет его за ручку. Эван никогда не давал общих указаний. Он хотел, чтобы о его фильмах писали: «Новая работа Пентлоу», – и добивался этого, создавая у наивной публики впечатление, что все, что они видят на экране, – плоды его, и только его, таланта. Каким бы старым и опытным ни был актер, Эван гонял его безжалостно.

Он не обсуждал с актерами сцены, а диктовал им, что они должны делать. Он был виновником неудач многих известных актеров, вплоть до заметок типа: «Пентлоу удалось выжать из такого-то неплохую роль». Он ненавидел актеров вроде меня.

Это был, бесспорно, талантливый режиссер с богатым воображением. Многим актерам нравилось с ним работать в основном потому, что ему удавались кассовые фильмы, и критика внимательно следила за каждой его новой лентой. Только такие упрямцы, как я, пытались доказать, что актер хотя бы на девять десятых сам отвечает за свое дело.

Я вздохнул, допил пиво, сделал то, что нужно сделать, и побрел назад к «минимоку». В небесах безумствовал Аполлон, как сказал бы любитель таких метафор.

Сначала режиссером боевика, который мы снимали, был скучный интеллигент с тихим голосом, выпивающий свою первую рюмку еще до завтрака. И в одно прекрасное утро, в десять часов, сыграл в ящик, выпив больше обычного. Это случилось в выходные, я тогда бродил по холмам Йоркшира, а когда во вторник вернулся на съемку, увидел Эвона, который принимал дела и уже дал всем почувствовать что почем.

Мне оставалось отсняться примерно в одной восьмой фильма. Когда Эван увидел меня, на его лице появилась довольная улыбка, за которой скрывалось чистое, неподдельное злорадство.

Дирекция приняла мой протест, в общем, сочувственно, но результатов он не дал.

У нас сейчас нет свободного режиссера такого класса... мы не можем рисковать деньгами тех, кто нас финансирует, сам знаешь, что сейчас творится... Линк, мы знаем, что ты с ним принципиально не работаешь, но ведь это особый случай, старина, ты же понимаешь... и потом в контракте нет такого пункта, мы смотрели... так что мы рассчитываем на тебя и твой золотой характер, договорились?

– И на то, что у меня четыре процента от прибыли, так? – перебил я.

Дирекция откашлялась.

– Было бы бестактно об этом напоминать, но раз ты сам об этом заговорил... в общем, да.

Немного успокоившись, я согласился закончить фильм, правда, с некоторыми опасениями, так как помнил, что впереди натурные съемки в автомобиле. Я предполагал, что Эван покажет себя, но не думал, что он окажется таким садистом.

Стиснув зубы, я затормозил, отогнал джип в тень, накрыл чехлом. Меня не было минут двадцать, но, входя в трейлер, я услышал, как Эван извиняется перед операторами за то, что из-за меня всем приходится торчать на этой чертовой жаре. Терри пожал плечами. Он как раз успел зарядить «Аррифлекс» свежим роликом пленки, вынутым из холодильника. Никто не возразил Эвану. Было сорок градусов в тени, и единственным, у кого оставались силы, был Эван.

– Ну, ладно, – сказал он резко, – возвращайся в машину, Линк. Сцена 623, дубль десятый. И ради Бога, постарайся, чтобы сейчас получилось.

Я промолчал. Из девяти сегодняшних дублей три были неважными, но из шести оставшихся, по-моему, любой годился на копирование.

Я снова сел в автомобиль и проделал все манипуляции еще два раза.

Даже после второго дубля Эван с сомнением качал головой, но операторы заявили, что уже поздно, свет желтеет, и не имеет смысла снимать дальше, потому что кадры будут слишком сильно контрастировать с предыдущими. Эван сдался только потому, что не смог придумать никакого предлога; за это я в душе вознес благодарность Аполлону.

Начали собирать снаряжение. Девица притащилась к машине и сняла с меня наручники. Две ассистентки готовились накрыть Конфетку брезентом. Терри и Лаки разбирали камеры и укладывали их части в футляры.

Потом вся съемочная группа, по двое, по трое, потянулась к трейлерам. Я посадил Эвана в свой «минимок», но за всю дорогу мы не обменялись ни словом. Из близлежащего городка с громким названием Мадроледо прибыл автобус, который привез двух ночных сторожей. Разболтанный, давно списанный автобус авиалинии, в котором хватало места для снаряжения, но места для пассажиров были неудобные. В Лондоне фирма обещала, что у нас будет роскошный автобус с кондиционером, но обещаниями все и кончилось.

Отель, в котором нас поселили, был примерно того же класса, что и автобус. Сам городок Мадроледо был настолько убог, что страшил даже организаторов групповых турпоездок; фирма разместила нас здесь якобы потому, что все приличные отели в районе курорта Альмерия были заняты полчищами американцев, снимающих какую-то эпопею из жизни Дикого Запада на соседнем с нашим участке пустыни.

Откровенно говоря, даже самые тяжкие сцены этого фильма были детской забавой по сравнению с эпизодами моей предыдущей картины, где я целыми днями карабкался по туманным скалам, цепляясь за острые выступы камней, в то время как меня поливали из ведра, создавая впечатление тропического ливня. Жаловаться было бесполезно. Все знали, что я начинал как каскадер и поэтому считали, что я не чувствую ни жары, ни холода.

Ползи к обрыву, командуют тебе, и прыгай в машину. И, по возможности, прикинь, что ты за это получишь. Монета пригодится, когда будешь лечить артрит. И не волнуйся, говорят тебе, мы не допустим, чтобы с тобой что-нибудь случилось, ну, а в крайнем случае, ты застрахован на кругленькую сумму, а каждый твой фильм окупается за первый месяц проката. Милые люди эти кинобоссы! Вместо глаз у них монеты, а вместо сердец – несгораемые сейфы.

Помывшись перед ужином, вся наша команда собралась немного выпить в гостиничном баре, устроенном на якобы американский манер.

Освещенная прожекторами и укрытая брезентом Конфетка отдыхала в тропической ночи на нашем участке пустыни. Завтра к вечеру, ну, в крайнем случае, послезавтра, думал я, мы закончим снимать сцены, где я прикован к этой проклятой баранке. Разве что Эван придумает еще что-нибудь, чтобы неизвестно в какой раз повторить 623-ю сцену. Если нет, то остаются только сцены 624 и 625, в которых меня спасает кавалерия. Мы уже отсняли 622 и 621, где герой приходит в себя после наркоза и осознает ситуацию. Съемки с вертолета – общий план пустыни и Конфетки со свернувшимся человеком внутри. С этого начинался фильм. Потом, в ретроспективе, зритель узнавал, как автомобиль и человек оказались в этой невеселой ситуации.

Терри и ведущий оператор довольно сбивчиво беседовали о достоинствах объективов с разными фокусными расстояниями, подкрепляя каждое свое слово веским глотком сангрии. Ведущий оператор – Конрад, известный среди профессионалов как «шустрый Билли» – сочувственно похлопал меня по плечу и сунул почти прохладный стакан.

– Держи, дорогуша, – сказал он. – Пей, это лучшее средство против обезвоживания организма. – А затем продолжил тем же тоном и на том же дыхании, обращаясь к Терри. – Так вот, взял он широкоугольник на восемнадцать миллиметров, ну и, конечно, весь кадр получился плоским, без всякого напряжения.

Конрад был лауреатом Оскара, это придавало ему особый вес, так что ко всем, кроме главы фирмы, он обращался «дорогуша». У него был чудесный бас и холеные усы. В съемочной группе у него была репутация оригинала, с которым все стараются быть оригинальными, но, кроме внешнего блеска, у него был настоящий профессионализм и быстрый аналитический ум специалиста: мыслил он в категориях двадцати четырех кадров в секунду.

– "Бил-Филм" никогда уже его не возьмет, – ответил Терри. – Знаешь, что он отмочил? На скачках в Аскоте отснял семьсот пятьдесят метров без фильтра, разумеется, впустую, а вдобавок целый месяц там не было других состязаний.

Терри был толстым и лысым; ему перевалило за сорок, он уже не надеялся, что его пригласят оператором-постановщиком и дадут в титрах крупным шрифтом. Однако он был солидным, работящим, надежным и не сидящим без работы оператором. Конрад всегда с удовольствием брал его в свою группу.

Потом к нам подсел Саймон. Конрад и ему протянул стакан. Саймон был разнорабочим, в свои двадцать три года он отличался редкой беспомощностью, а иногда проявлял такую наивность, что окружающие начинали сомневаться, нормальный ли он. Работа его состояла в том, что он щелкал хлопушкой перед каждой съемкой, отмечал количество и тип пленки, заряжал камеры.

Заряжать его учил Терри. Для этого необходимо намотать пленку в абсолютно темной комнате, действуя исключительно на ощупь. Тренировался он на свету с испорченной пленкой, и, когда научился делать это вслепую, Терри доверил ему камеру и после съемочного дня обнаружил, что пленка засвечена.

Позже установили, что Саймон сделал все, как учили: вошел в комнату, зажмурился, намотал пленку и закрыл камеру. Правда, не выключил при этом свет.

– Эван сказал печатать все дубли. – Он обвел нас взглядом, наверное, ожидал увидеть глубокое изумление. – Но если уже первый дубль годился для печати, – продолжал он, – зачем надо было его повторять?

Конрад сочувственно посмотрел на него и сказал:

– А ты подумай, дорогуша! Пораскинь мозгами!

В этом Саймон был не силен.

Бар – большой и прохладный, с толстыми стенами и коричневым кафельным полом. Днем здесь очень хорошо, но днем мы заняты. Вечером о настроении говорить не приходилось, потому что какой-то осел установил на потолке несколько мощных ламп. Барышни потягивали смесь лимонного сока, джина и содовой. По мере того, как за окном садилось солнце, их лица над круглым столом приобретали все более заметный зеленоватый оттенок. Под глазами Конрада выступали черные круги, а подбородок Саймона казался еще больше.

Впереди маячил скучный вечер, такой же, как все на прошедшей неделе: долгие разговоры о работе вперемежку со сплетнями, коньяком, сигарами и ужином из якобы испанских блюд. Мне даже не нужно было учить текст на завтра, потому что в сценах 624 и 625 я издавал только нечленораздельные звуки и немного стонал.

Господи, думал я, скорей бы все это кончилось. Мы перешли в такой же неуютный зал. Ужинал я между Саймоном и девицей, которая снимала с меня наручники. Всего за столом было двадцать пять человек – технический персонал, я и актер, игравший мексиканского крестьянина, спасающего меня в конце фильма. Съемочную группу дирекция сократила до предела, а сроки съемок в Испании ужала, насколько было возможно.

Вопрос денег. Сначала хотели снимать где-то в Пайнвуде, но покойный режиссер твердил, что ему нужны атмосфера настоящего зноя и дрожащее марево над раскаленным песком. Царство ему небесное.

Место Эвана во главе стола пустовало.

– Он разговаривает по телефону, – сообщила девушка, приставленная к наручникам. – Как вернулся, так и звонит.

Я кивнул. Эван почти каждый вечер звонил в дирекцию, хотя обычно разговоры были короткими.

– Как я хочу домой, – вздохнула девушка. Это был ее первый выезд на натуру. Наверное, она радовалась предстоящей поездке, а сейчас была разочарована. Она не ожидала этой страшной жары и скуки. Джилл – ее звали Джилл, хотя Эван окрестил ее На Ручки, от слова «наручники», и это было немедленно принято группой, – смотрела на меня. – А вы?

– Я тоже, – ответил я сдержанно.

– На Ручки, деточка, так нечестно. Не подзуживай его.

– А я и не подзуживаю.

– А я думаю, что подзуживаешь.

– Сколько народу участвует? – спросил я.

– Все, кроме Эвана. Собралась уже круглая сумма.

– Кто-нибудь уже проспорил?

– Почти все, дорогуша. Сегодня после обеда.

– А ты?

Он прищурился и покачал головой.

– Я знаю, что ты вспыльчив, но обычно скандалишь из-за других.

– Это против правил, Конрад, – сказала Джилл.

Я работал с ним на трех картинах, и он, конечно, рассказал мне, кого обставил.

Эван энергично прошел к своему месту и принялся за черепаховый суп. Он уставился в стол и явно не слушал Терри.

Я присмотрелся к нему повнимательней. Ему было сорок, он был худ, среднего роста, полон энергии и размаха. Темные вьющиеся волосы, костистое лицо, темные горящие глаза. Он был погружен в свои мысли, в его голове рождались какие-то картины, видения. Он был напряжен, пальцы крепко сжимали ложку, шея и спина неподвижны.

Я очень не люблю это его настроение. Оно вызывало у меня дурацкую реакцию. Мне все время хотелось поступать ему назло, игнорировать его указания, даже если он был прав. Я чувствовал, что в эту минуту в нем зреет, и ненавидел его все больше и больше.

Эван доел паэлью по-английски, отодвинул тарелку и сказал:

– Значит, так...

Немедленно наступила тишина. Голос его был напряжен. Его состояние передалось всем присутствующим. Находиться в одной комнате с этим типом и не замечать его было невозможно.

– Как вам известно, фильм называется «Человек в автомобиле».

Нам это было известно.

– Вам известно также, что, по крайней мере, половина отснятых сцен включает автомобиль.

Это мы знали даже лучше, чем он, потому что работали над картиной с самого начала.

– Так вот, – сказал он и обвел глазами съемочную группу. – Только что я разговаривал с нашим продюсером... и убедил его... я хочу изменить весь сценарий... всю идею фильма. В нем была одна ретроспективная пиния, а будет несколько. Сцену в пустыне решаем таким образом, что каждый эпизод с человеком в автомобиле завершает прошедший день... силы его убывают... сцену спасения убираем... то есть герой умирает... боюсь, что твою роль, Стив, – он посмотрел на актера, который должен был играть крестьянина, – мы тоже выбрасываем, но твой договор остается, конечно, в силе. – Он вновь обращался ко всем: – Мы выбрасываем все эти элегантные легкие сцены с девушкой, снятые в Пайнвуде. Фильм завершается точным повтором первого кадра. Общий план с вертолета, наезд на автомобиль, потом камера отдаляется, так что остается только точка в пустыне. Потом камера перемещается на край ближнего холма, и мы видим крестьянина с ослом на веревке, а зритель уже сам решает, заметит крестьянин нашего героя, спасет ли его или пройдет мимо.

В столовой стояло напряженное молчание.

– Конечно, это означает, что мы пробудем здесь гораздо дольше и отснять должны намного больше. Думаю, понадобится самое меньшее, недели две. Мне нужна основная линия, показывающая Линка в машине.

Кто-то охнул. Эван зыркнул на него так, что всем стало ясно, что спорить бесполезно.

– Можно порадоваться, что я за камерой, а не перед ней, – сказал Конрад задумчиво. – Линк уже вымотан до предела, а что же дальше?

Я водил вилкой по тарелке, передвигая два оставшихся кусочка курицы, но почти их не видел. Конрад смотрел на меня, я чувствовал его взгляд. А также взгляды всех остальных. Но я же актер, в конце концов, и я проглотил последний кусок, отпил вина и спокойно посмотрел на Эвана.

– Отлично, – сказал я.

По группе прошел общий трепет. Я понимал, что они, затаив дыхание, ожидают скандала. Однако, отбросив собственные интересы, я должен был признать, что Эван прав. То, что он предлагал, было здорово. Не хотелось говорить ему комплименты, но чутье киношника у него было. А для хорошего дела я готов на жертвы.

Моя позиция явно сбила Эвана с толку, и это подстегнуло его воображение. Было видно, что образы роятся в его воображении быстрее, чем он успевает описывать их.

– Слезы крупным планом... ожоги... пузыри от ожогов... судорожно напряженные, дрожащие мышцы, скрюченные пальцы... боль и отчаяние... и безмолвие, страшное, раскаленное, безжалостное безмолвие... а под конец медленный распад психики... так, чтобы было понятно, что если его и спасут, из него уже ничего не выйдет... так, чтобы каждый вышел после фильма выжатый, эмоционально опустошенный... чтобы он забыть не мог этих сцен.

Операторы слушали его совершенно спокойно, показывая, что их этим не удивишь, а гримерша приняла довольно озабоченный вид. Один я представлял все это с позиции сидящего внутри, а не снаружи. У меня все сжалось от страха, как от настоящей, а не воображаемой опасности. Ерунда. Я тряхнул головой, отгоняя ощущение угрозы. Если хочешь быть хорошим актером, никогда не вживайся целиком в то, что играешь.

– Звуки.

– Что?

– Звуки. Герой должен издавать какие-то звуки. Сначала звать на помощь, потом кричать: от злости, голода, страха. И еще дрожать всем телом, как сумасшедший.

Эван раскрыл глаза еще шире. Наверное, пытался все это представить.

– Да, – наконец сказал он и вдохнул побольше воздуха. – Именно так.

Пламя его вдохновения несколько поутихло.

Ну, и как все это будет выглядеть? – спросил он. Я понимал, что он имеет в виду. Он спрашивал, выдержу ли я физически, смогу ли я выложиться. После всего, что он со мной уже сделал, это был дельный вопрос. Но я не собирался открывать все карты. Я решил, что это будет роль моей жизни. И сказал ему почти равнодушно:

Я выдам такое, что на просмотре все зарыдают.

И понял, что дожал его. Напряжение за столом спало, постепенно вновь начались разговоры, но возбуждение Эвана уже передалось всем, и в результате получился первый довольно неплохой вечер.

А на следующий день мы вернулись в пустыню и вкалывали от зари до зари. Все эти две недели. Это была та еще работа, но она сделала заурядный боевичок действительно стоящим фильмом, который отметила критика.

И за эти две недели я так и не сорвался, так что Конрад, единственный, кто на меня еще ставил, заграбастал весь выигрыш.

Глава 2

Когда в августе я вернулся в Англию, наш остров показался мне необычайно холодным и зеленым. В аэропорту Хитроу я взял со стоянки темно-синий «БМВ», совершенно непохожий на мою экзотическую Конфетку, и поехал на запад, в Беркшир. Я чувствовал себя человеком, у которого камень с души свалился.

Четыре часа дня.

Я еду домой.

Я поймал себя на том, что без всякого повода улыбаюсь, как ненормальный. Как мальчишка, сбежавший с уроков.

Дом наш стоит на окраине, на пологом склоне над Темзой. Он старинный, наполовину перестроенный, окнами на закат над рекой. Дорожка к дому от шоссе почти незаметна.

Детский велосипед валялся наполовину на газоне, наполовину на дорожке, посыпанной щебнем, а возле клумбы лежали грабли и лопата. Я бросил машину у гаража и вошел в сад.

Все мое семейство было в сборе. Они не заметили меня; я постоял немного, глядя на них. Оба сына плескались в бассейне, играя черно-белым мячом. Малышка лежала на надувном матрасе под зонтом. А на залитом солнцем одеяле сидела коротко остриженная молодая женщина.

Один из пацанов поднял голову и увидел меня.

– Ура! – закричал он. – Папа приехал! – И окунул брата с головой.

Я, улыбаясь, пошел к ним. Кейт, не торопясь, шла навстречу.

– Привет, – сказала она, – учти, что я вся в масле.

Она легко коснулась моей щеки кончиками пальцев и подставила губы для поцелуя.

– Господи, что это с тобой случилось? – воскликнула она. – От тебя остались кожа да кости.

В Испании довольно жарко, – ответил я; мы подошли к бассейну, я снял рубашку и галстук.

– А ты совсем не загорел.

– Да, я провел все время в машине.

– Ну и как, получилось?

Я пожал плечами.

– Откуда я знаю? Там видно будет... Как дети?

– Отлично.

Я отсутствовал месяц. Но мне казалось, что я уехал только вчера. Я чувствовал себя так же, как и любой отец, вернувшийся домой с работы.

Пит выбрался из воды и, рассыпая брызги, побежал по траве.

– Что ты нам привез? – спросил он.

– Пит, если будешь таким любопытным, то ничего не получишь, – остановила его Кейт.

– Я мало что привез. Мы были далеко от приличных магазинов. Но сначала убери, сынок, свой велосипед с дорожки.

– Ну вот! – сказал Пит. – Как только ты приезжаешь, так сразу надо что-то делать. – Он послушался, но его спина выражала явный протест.

Кейт рассмеялась.

– Я рада, что ты вернулся.

– Я тоже.

– Пап, посмотри! Посмотри, что я умею!

Крис кувыркался в воде, подбрасывая мяч. Отряхиваясь, как щенок, он ждал, что его похвалят.

– Здорово получается, – сказал я.

– Давай еще раз!

– Подожди минутку.

Мы с Кейт подошли к зонту, под которым лежала малышка. Ей было пять лет, она была хорошенькая, темноволосая. Я стал на колени и потрепал ее по животику. Она смеялась.

– Ну, как она? – спросил я Кейт.

– По-прежнему.

– Взять ее в воду?

– Она уже купалась, но все равно возьми. Ей очень нравится.

Кейт опустилась рядом.

– Это папа вернулся, доченька, – сказала она, но Либби не понимала этих слов. Она развивалась нормально до десяти месяцев, но после травмы – перелома основания черепа – развитие почти полностью прекратилось. Питу тогда было пять лет. Он решил помочь матери, вынул сестренку из коляски и понес в дом. Но споткнулся, упал, и Либби ударилась о порог. Мы тогда снимали дом. Кейт не успела ее подхватить, а врачи заявили, что это совершенно не опасное сотрясение мозга.

Но через две-три недели у малышки началась жестокая горячка. Она была на грани смерти, врачи сделали вывод, что удар вызвал перелом основания черепа, а он, в свою очередь – проникновение инфекции и воспаление мозга. Мы были так счастливы, когда опасность для ее жизни миновала, что и не поняли сразу, что означают слова: малышка будет отставать в развитии. Ясно, ведь она только что перенесла почти смертельную болезнь. Но ведь это скоро пройдет, не так ли? Мы не замечали сочувственных взглядов, мы еще не понимали, что такое задержка в развитии.

В течение следующего года мы полностью осознали смысл этих слов. Это была трагедия. Наше супружество, удачное и благополучное, понемногу расшатывалось. Но несчастье укрепило его, мы научились пренебрегать мелочами и ценить действительно главное.

Из столицы мы переехали в сельскую местность, мы оба были отсюда родом. Так будет лучше для ребят, говорили мы, понимая, что так будет лучше для нас.

Болезнь Либби перестала причинять боль. Мы привыкли к ней и смирились, она стала частью нашей жизни. Мальчишки нянчились с Либби, Кейт относилась к ней с любовью и заботой, я тоже был с ней заботлив, и мы утешали себя тем, что все не так уж и плохо, ведь малышка не хворает и выглядит счастливой.

Мы скоро поняли, что самое трудное – перестать замечать реакцию посторонних, и теперь, через несколько лет, мы не обращали никакого внимания на досужую болтовню. Пусть Либби не умела говорить, разбрасывала еду и иногда мочилась под себя, но это была наша дочь, и нам было все равно, что о ней говорят другие.

Я сходил в дом, надел плавки и понес Либби к бассейну. Она уже немного держалась на воде и совсем ее не боялась. Она плескалась, гладила меня по щекам, говорила «Дада» и прижималась ко мне, как обезьянка.

Потом я передал ее Кейт, чтобы она ее вытерла, и стал играть с мальчишками в водное поло (точнее в то, что у них так называлось). Минут через двадцать этой кутерьмы я понял, что Эван Пентлоу, в сущности, не требовательней их.

– Давай еще, пап! – визжали они. – Ну, еще чуточку!

– На сегодня хватит! – объявил я, рухнув рядом с женой на одеяло, и завернулся в махровое полотенце.

Пока Кейт укладывала детей, я распаковал вещи.

Почитал им немного на сон грядущий, а потом мы с Кейт сели ужинать. После ужина сложили тарелки в раковину и пошли спать.

Женщина из ближней деревушки прибиралась у нас четыре раза в неделю, а когда мы с женой решали выбраться куда-нибудь вечером, мы приглашали пенсионерку из городка посидеть с детьми. Такой образ жизни выбрала Кейт: я женился на умной, спокойной девушке, которая со временем превратилась в практичную, трезвую женщину и, что удивительно, в отличную хозяйку. После отъезда из Лондона в ней появилась еще одна черта характера. Я бы назвал ее душевным спокойствием. Хотя Кейт могла вспылить, и вообще была не холоднее меня, уже на следующий день она была вновь уравновешенной и надежной, как скала.

Многие знакомые киношники считали мою семейную жизнь пресной и ждали, что вот-вот я закручу роман с какой-нибудь блондинкой или рыженькой. Но на самом деле я вовсе не похож на тех героев, которых играю в кино. Эти великолепные мужчины были моей работой, я перевоплощался в рабочее время, но на дом работы не брал.

Когда мы легли, Кейт прижалась ко мне и положила голову на мое плечо. Я провел ладонью по ее гладкой коже, погладил ее плоский живот, упругие бедра. Она дрожала от возбуждения.

– Ну, как? – спросил я, целуя ее волосы.

– Очень...

А потом мы занимались любовью, как всегда, просто и обычно, но, потому что мы не были вместе месяц, это было очень хорошо, я бы даже сказал, необычайно хорошо. Мы пережили чудесные минуты, те, которые крепче всего связывают людей. Вот на этом и держится чувство уверенности и спокойствия, подумал я. Что еще нужно человеку?

– Волшебно, – вздохнула Кейт. – Это было волшебно.

– Ну что же, давай будем заниматься этим еще реже.

Она засмеялась.

– Ты думаешь, все зависит от выдержки?

– М-м... – зевнул я.

– Знаешь, я водила Криса к зубному и, ожидая в приемной, прочитала в журнале письмо одной женщины; у нее толстый и лысый муж гораздо старше ее, и ее давно от него тошнит. Она спрашивает, как ей сделать привлекательной их сексуальную жизнь. И знаешь, что ей ответили?

По голосу я понял, что она улыбается. Представьте себе, что вы спите с Эдвардом Линкольном.

– Ерунда, – я зевнул еще раз. – Думай о толстом и лысом мужике средних лет, который тебе надоел.

– Лет через двадцать, возможно, – засмеялась она.

– Покорнейше благодарю.

– Не стоит.

Мы уснули, обнимая друг друга.

* * *

У меня была отличная лошадь, которую тренировали в восьми километрах от нашего дома. Ее готовили для скачек с препятствиями. Когда я был дома, я ежедневно ездил на утреннюю выездку. Хозяин конюшни, Билл Треккер, человек чрезвычайно энергичный, не любил, когда хозяева совались в процесс, но ко мне отношение было особое. Во-первых, потому что еще пацанами мой отец и Билл подрабатывали на конюшне в Лэмбурне, а во-вторых, когда-то я сам принимал участие в скачках.

Состязаний в августе не было, поэтому через пару дней после возвращения я выбрался на тренировку. Билл позволил мне сесть на одну из хорошо выезженных лошадей. Это всегда возвращало мне уверенность, позволяя освежить навыки, полученные чуть ли не с колыбели.

Верховой езде меня научили раньше, чем я стал ходить. Я хотел быть жокеем, но мне не повезло: в семнадцать лет у меня был рост метр восемьдесят, а кроме того, мне явно не хватало того главного, что заставляет человека выбирать дело на всю жизнь. Я был разочарован. Тогда-то я и решил попробовать себя в кино, правда, без особой надежды.

Смешно, правда?

Мы выехали на пастбище, где гулял свежий прохладный ветер; девственный пейзаж портила электростанция на горизонте и шум машин на отдаленном шоссе. Мы ехали шагом, потом рысью, перешли в галоп и вернулись к шагу, чтобы дать лошадям остыть. Это была чудесная прогулка.

Потом Треккер угостил меня завтраком, потом я еще проехал на своей лошадке по ближайшим дорогам, при этом мы с конюхом на все лады склоняли автомобили, которые не считали нужным сбросить газ, проезжая мимо. Я крепко сидел в седле и вспоминал, как отец, натаскивая меня в этом, кричал: «Сиди прямо, остолоп! И прижми локти!»

Эван Пентлоу и Мадроледо были невероятно далеко, где-то в другом мире.

* * *

Когда я вернулся домой, жена готовила пудинг, а мальчишки спорили, кому первому кататься на роликовых коньках.

Привет! – улыбнулась мне Кейт. – Как съездил?

– Отлично.

– Вот и хорошо... Тут Нерисса... А ну, тише, мальчишки, а то я сама себя не слышу...

– Сейчас моя очередь! – доказывал Пит.

– Если не замолчите, пообрываю уши, – объявил я.

Крис схватил ролики и выскочил из кухни, Пит ринулся в погоню.

– Мальчики! – ахнула Кейт.

Я ковырнул пудинг пальцем и получил по руке.

– Так что Нерисса?

– Она пригласила нас на ленч... – Кейт помолчала, помешивая глазурь. – Она была... чем-то обеспокоена... во всяком случае... И очень просила, чтобы мы пришли...

– Сегодня? – Я посмотрел на часы.

– Я сказала, что сегодня не получится, ты вряд ли вернешься раньше двенадцати. Тогда она сказала, чтобы мы пришли завтра.

– У нее что, пожар?

– Я не знаю, но она хочет увидеться с нами как можно быстрее, до того, как ты начнешь сниматься в новом фильме. Так она сказала.

– До ноября еще далеко.

– Ты не представляешь, как она настаивала. В конце концов я поклялась, что завтра мы будем, ну, а если ты все-таки не сможешь, я должна позвонить до двенадцати.

– Что же все-таки стряслось? – недоумевал я. – Хотя мы не виделись Бог знает сколько времени. Как ни крути, придется поехать.

– Надо, так надо...

Мы выбрались к Нериссе.

Нам не дано предугадать...

* * *

Нерисса была мне теткой, крестной матерью и опекуншей в одном лице. Она была мне тем, чего, к сожалению, у меня никогда не было. А была у меня мачеха, которая любила только двух своих детей от предыдущего мужа, и еще отец, замороченный до смерти ею да вечной работой.

Нерисса держала своих лошадей в конюшне моего отца. Когда я был мальчишкой, она давала мне конфеты, потом – фунтовые бумажки, потом хорошие советы и, наконец, одарила дружбой. Мы не были особенно близки, но по-настоящему любили друг друга.

Она ждала в летней гостиной своей великолепной резиденции, сидя в кресле у столика, на котором стоял серебряный поднос с графинчиком шерри и несколькими рюмками. Услышав голос лакея, приветствовавшего нас в холле, она поднялась, чтобы обнять нас.

– Здравствуйте, мои дорогие! Как я рада видеть вас! Кейт, тебе очень к лицу этот желтый цвет... А ты здорово похудел, Эдвард...

Из окна за ее спиной открывался лучший вид в графстве Глочестер, и только когда мы уже обнялись и расцеловались, я рассмотрел, как сильно она сдала со времени нашей последней встречи.

Тогда она была чрезвычайно симпатичной леди, далеко за пятьдесят, но сохранившей молодой взгляд голубых глаз и неукротимую жизненную энергию. Походка была упругой, а в голосе звучали веселые нотки. Она была настоящей аристократкой, из тех, о ком мой отец говорил «класс».

Но за эти три месяца она поразительно изменилась. Взгляд ее стал тусклым, в нем не было прежней энергии, голос звучал глухо, руки дрожали.

– Нерисса! – вырвалось у Кейт, которая, как и я, относилась к этой необыкновенной женщине с чувством большим, чем просто симпатия.

– Да, дорогая, я знаю, – остановила ее Нерисса.

– Садитесь, мои милые. Эдвард, налей нам шерри.

Я налил, но Нерисса даже не пригубила бледно-желтую жидкость. Она сидела в кресле из парчи, пряча руки в рукава глубокого полотняного платья, спиной к свету.

– Как поживают ваши сорванцы? – спросила она.

– Как Либби? Эдвард, дорогой мой, ты слишком похудел. И, честно говоря, это тебе не к лицу.

Довольно долго она задавала подобные вопросы и внимательно выслушивала наши ответы, пресекая какие-либо попытки выяснить, почему же она так выглядит.

В столовую она шла, опираясь на палку и на мое плечо. Нам подали очень легкий ленч, который наверняка не возвратил мне ни одного из потерянных килограммов. Перекусив, мы так же не спеша вернулись в салон, куда был подан кофе.

– Эдвард, прошу тебя, закури. Сигары лежат в коробке. Ты ведь знаешь, как я люблю этот запах... Теперь мало кто курит.

Я подумал, что мало кто решится курить при ней, но раз уж она сама просит... Сам я курил довольно редко, обычно после ужина. В коробке лежала отличная «Корона», немного, правда, пересушенная. Закурив, я заметил, что Нерисса с удовольствием вдыхает дым сигары.

– Здорово, – улыбнулась она.

Кейт разлила кофе, но хозяйка лишь пригубила его.

– Так вот, дорогие мои, – спокойно сказала она. – К Рождеству меня уже не будет.

Этим словам можно было верить.

– Вы, как всегда, молодцы, – усмехнулась Нерисса. – Никаких возражений, пустых сантиментов. Врачи говорят, что моя болезнь неизлечима. Но что-то делать все же надо, и потому-то я так плохо чувствую себя и так плохо выгляжу. Без них я чувствовала себя гораздо лучше... А теперь меня уговаривают облучаться и пичкают разными мерзкими антибиотиками, и от всего этого мне становится все хуже. – Она состроила еще одну гримасу. – Я просила, чтобы меня оставили в покое, но они... это их долг, и ничего тут не поделаешь... идиотская ситуация. Но, как бы то ни было, мои дорогие, не принимайте это близко к сердцу. Прошу вас.

– Я поняла, что вы пригласили нас, потому что вам что-то нужно? – спросила Кейт.

Нерисса смотрела, дивясь.

– Как ты догадалась?

– Вы позвали вдруг, внезапно, а болеете вы, как я поняла, уже несколько недель.

– Эдвард, твоя жена действительно очень умная женщина, – сказала Нерисса. – Все так, мои дорогие... Я хотела просить Эдварда об услуге, если он, конечно, согласится.

– Ну, разумеется, – ответил я.

В голосе ее звучали прежние, те, веселые нотки.

– Не соглашайся раньше времени.

– Ладно.

– Дело касается моих лошадей. – Она помолчала и добавила: – Видишь ли, в последнее время они бегают очень неудачно.

– Как же так, – заметил я. – Сезон-то еще не начался.

Я знал, что Нерисса держит двух лошадей для стипль-чеза, и припомнил, хотя и с трудом, что в прошлом сезоне они дважды выигрывали.

– Нет, Эдвард, речь идет не о них. У меня есть еще одиннадцать двухлеток.

– Я об этом не знал.

– Потому что они не здесь, а в Южной Африке.

– Вот как? – я посмотрел на нее с изумлением. – Но я совершенно не ориентируюсь в южноафриканских бегах, Нерисса. Очень жаль. Я действительно хотел бы чем-нибудь помочь... но тут... я не могу сказать, почему ваши лошади не выигрывают.

– Я вижу, ты в самом деле разочарован, Эдвард, но поверь мне, ты можешь мне помочь – конечно, если ты захочешь.

– Вы только объясните ему, в чем дело! Эдвард сделает для вас все, что в его силах, Нерисса, – заверила ее Кейт.

Кейт, разумеется, была права. Особенно, если учесть положение Нериссы. Ведь когда я был осиротевшим пареньком, она ни разу не отмахнулась от моих проблем.

Нерисса вздохнула.

– Я писала тамошнему тренеру, но он не знает, в чем дело. Другие лошади из его конюшни показывают неплохие результаты, только мои проигрывают. Письма идут невероятно долго. В последнее время и наша, и их почта работают из рук вон плохо. Так вот, Эдвард, я и подумала, что ты, может быть, захочешь... Я понимаю, что это не такая уж простая вещь... Но, может быть, ты сможешь выбраться в Иоганнесбург, посмотреть, что там, собственно, происходит?

Воцарилось недолгое молчание. На этот раз даже Кейт не торопилась сказать, что, конечно же, я немедленно еду, и все же все мы понимали, что речь не о «да» и «нет», а о «когда» и «как».

Нерисса продолжила:

– Эдвард, ты хорошо разбираешься в состязаниях, лошадях, конюшнях, тренинге. Ты наверняка разберешься, не допускает ли тренер ошибки. Ну и, кроме всего прочего, у тебя отличные способности детектива.

– Детектива? – удивился я. – Но я не раскрыл ни одного преступления.

– Ты отлично разберешься в обстоятельствах и не позволишь сбить себя с толку.

– Нерисса, – с подозрением спросил я, – вы смотрите мои фильмы?

– Я смотрела почти все.

– Хорошо, но ведь герой фильмов – это не я! Я только играю этих замечательных людей!

– Не скромничай, Эдвард. Если бы ты не был человеком отважным, упорным и умным, то не смог бы так убедительно сыграть эти роли.

Я смотрел на нее со смешанным чувством нежности и раздражения. До чего же легко мы обманываемся тем, что видим на экране. Но чтобы Нерисса?..

– Вы знаете меня с восьми лет, – возразил я. – Вы знаете, что я вовсе не так уж смел, и не так уж стоек. Я средний и всегда буду средним. Я такой, как все. Помните, когда я рыдал, упав с лошади, вы утешали меня конфетами. А когда оказалось, что у меня не хватит характера стать жокеем, вы вновь утешали меня.

Нерисса снисходительно усмехнулась.

– Может быть, но теперь-то у тебя характера хватает. Я убедилась в этом на твоем последнем фильме. Ты висишь над пропастью, держась за край скалы, а под тобой бездна...

– Нерисса, – перебил я, – милая Нерисса. Я поеду для вас в Африку. Клянусь, что поеду. Но поймите, что все эти трюки в фильмах... Это ведь почти всегда не я, а каскадер, более или менее похожий на меня, это он отлично владеет джиу-джитсу и каратэ. Я вообще не умею драться. Крупным планом показывают мое лицо и затылок. А пропасти, над которыми я столько раз висел, они-то как раз настоящие, но если бы я упал, то не с такой высоты. Максимум метров десять, и тут же попал бы в сетку, как в цирке. Мы снимали это в горах северного девона, там есть где поставить камеру.

Нерисса не слушала меня, она не желала верить тому, что я не снайпер, не пилот, не прыгаю с трамплина, не обезвреживаю бомбы и не делаю приемники. И если бы меня пытали, я выложил бы все мгновенно. Она не поверила бы мне, потому что смотрела на меня совершенно по-другому и другими глазами. И эти глаза говорили о многом.

– Ну, ладно, – сдался я, – зато я кое-что знаю о конюшнях. По крайней мере, об английских.

– Вот видишь, – невозмутимо заявила Нерисса. – Не скажешь же ты, что кто-то выполнял за тебя все те конные трюки, когда ты только начинал в кино.

Этого я действительно не мог сказать. Но это были не такие уж подвиги.

– Договорились, – сказал я, – я поеду, посмотрю на лошадей и поговорю с тренером.

«Но раз уж он считает, что неизвестно, в чем тут дело, – добавил я мысленно, – я и подавно не разберусь».

– Мальчик мой, ты просто необыкновенный... – теперь Нерисса выглядела совершенно измученной, как будто спор со мной отнял у нее последние силы. Однако заметив, как мы напуганы ее состоянием, она нашла в себе силы улыбнуться.

– Пока еще нет, мои дорогие... У меня еще есть пара месяцев. По крайней мере, я так думаю.

Кейт хотела возразить, но Нерисса погладила ее по руке.

– Не надо так переживать, дорогая моя. Я уже смирилась с этим. Просто хотелось бы все уладить... привести в порядок. Поэтому я и настаивала на том, чтобы Эдвард поехал... Но мне еще надо рассказать ему некоторые подробности...

– Вы совсем измучены, – прервал ее я.

– Вовсе нет, – не очень убедительно солгала она. – А это нужно... Нужно, чтобы ты знал кое-какие детали. Эти лошади принадлежали моей сестре Порции, она тридцать лет назад вышла замуж и уехала в Южную Африку. Когда она овдовела, то решила там остаться, потому что все друзья ее были там. Я несколько раз ее навещала. Кажется, я рассказывала о ней.

Мы кивнули, подтверждая.

– Она умерла прошлой зимой, – вспомнил я.

Да, это было для меня тяжелым ударом, сказала Нерисса. – Я была ее единственной близкой родственницей, и она завещала мне почти все, что ей осталось после мужа. В том числе и лошадей. – Нерисса помолчала, собираясь с мыслями и силами. – Годовалых. И очень дорогих. Вскоре тренер прислал письмо, где спрашивал, не хочу ли я их продать, потому что из-за карантина их трудно будет перевезти в Англию. Я решила, что лучше будет их оставить – пусть бегают на африканских скачках. Продать можно всегда. Но теперь... ситуация изменилась. Когда они достигнут возраста, что позволит использовать их в племенной работе, меня уже не будет. А цена падает с каждым днем.

– Нерисса, милая, – заметила Кейт, – но не все ли теперь равно?

– Конечно, нет. Я собиралась оставить их племяннику моего мужа, Дэну, и я не хотела бы, чтобы он получил что-то, не имеющее никакой ценности.

Нерисса перевела взгляд на меня.

– Не помню... Вы видели его?

Кейт ответила:

– Нет.

Я же сказал:

– Как же, встречался раз или два. Вы приезжали с малышом в конюшню.

– Да, действительно. Мой деверь развелся с этой ужасной женщиной, матерью Дэна, и забрал мальчика в Калифорнию... Дэн недавно вернулся в Англию. Из него вырос очень милый молодой человек. Все это очень удачно, не правда ли? Ведь своей семьи у меня нет. Дэн теперь мой ближайший родственник, правда, только по мужу, его отец был младшим братом Джона. Понимаете, дети?

Мы понимали. Джон Кейсвел, который умер шестнадцать или чуть больше лет назад, был чудесным джентльменом. У него было четыре лошади для охоты и всегда доброе расположение духа. Еще у него была Нерисса, брат, жена брата, тысяч двести гектаров английской земли и ни одного потомка.

Чуть передохнув, Нерисса продолжала:

– Я пошлю телеграмму мистеру Аркнольду – так зовут тренера – и сообщу, что ты приедешь, чтобы от моего имени разобраться в ситуации. И попрошу заказать номер в гостинице.

– Нет, что вы! Не надо! Кому понравится, что кто-то едет с ревизией. Вдруг он и видеть меня не захочет. С гостиницей я улажу сам. А ему напишите, что я зайду с поручением от вас, так как еду в Южную Африку по делам.

Нерисса ласково улыбнулась мне и сказала:

– Вот видишь, дорогой мой, у тебя все же есть кой-какие способности.

Глава 3

Через пять дней я летел в Иоганнесбург с кучей фактов и без малейшей надежды как-то их использовать.

Мы возвращались домой. Кейт была подавлена. «Бедная Нерисса, – повторяла она. – Бедные мы, мы скоро ее потеряем».

– Ты только вернулся.

– Да, но разве можно было ей отказать?

– Нет.

– К тому же я мало что понимаю в этом.

– Откуда ты знаешь? Глядишь, и придет что-нибудь в голову.

– Вряд ли.

– Но ты постараешься?

– Ну конечно.

Кейт качала головой.

– Ты вовсе не такой бестолковый, как тебе кажется.

– Дай Бог, – не спорил я.

Кейт пожала плечами, и мы довольно долго ехали молча. Потом она сказала:

– Знаешь, когда ты выходил в конюшню, она сказала мне, чем болеет.

– Да?

– Это так называемая болезнь Ходжкина. Действует прежде всего на железы. Нерисса толком не знает. Лекарства от этого нет.

– Бедная Нерисса.

– Еще она сказала, что завещала нам кое-что на память.

– Правда? – Я посмотрел на Кейт. – Это очень мило с ее стороны. Она не сказала, что именно?

– Боже мой, смотри на дорогу! Нет, она не сказала, ни что, ни сколько. Просто, что завещала нам кое-что на память. В жизни не встречала подобной женщины... Умирает – и говорит об этом совершенно спокойно, даже шутит... Изменила завещание... И все время знает... знает...

По ее лицу катились слезы. Она редко плачет и не любит, когда на нее при этом смотрят.

Я смотрел на шоссе.

* * *

Я позвонил моему агенту и застал его дома.

– Ты всегда отказывался куда-либо ехать... никогда не соглашался. Стоит об этом лишь заикнуться, как ты хватаешься за стол и визжишь...

– Что да, то да, – согласился я, – но сейчас нужно найти какой-нибудь предлог для поездки в Южную Африку. Не ожидается ли там премьера какого-нибудь моего фильма?

– Погоди. – Он явно не был готов к такому повороту событий. – Сейчас посмотрю. Ну, а если намечается, – добавил он с сомнением, – я могу сообщить устроителям, что ты вылетаешь?

– Я об этом и прошу. Понял?

– Понял. Но не верю!

* * *

Он позвонил мне через час.

– Есть две, и в самое ближайшее время. В Кейптауне начинают показ «Поездки на Восток» в следующий понедельник. Это, правда, не новье, но они затевают ретроспективный показ, так что можешь лететь на открытие. А в Иоганнесбурге пойдут «Скалы». Но это только через три недели. Ты доволен?

– Не так, чтобы очень... Хорошо, пусть будет Иоганнесбург.

– Договорились, и вот еще что: не означает ли это, что ты согласен давать интервью и выступить на ТВ?

– Ни в коем случае.

– Я так и думал.

* * *

Нерисса дала мне сезонный календарь южноафриканских скачек, письмо тренеру, газетные вырезки, специальные журналы и вырванные из журналов программы бегов – все, что касается родословных, тренинга и спортивных результатов одиннадцати лошадей. Это была огромная пачка совершенно неудобоваримых текстов.

Картина, прояснившаяся после того, как я проштудировал все это, была достойна того, чтобы над ней поразмыслили. Девять лошадей стартовали отлично – с декабря по май они выигрывали, в общей сложности, четырнадцать раз. Но с середины сезона ни одна из них не пришла к финишу в первой четверке.

После беглого знакомства с их родословными, по материалам южно-африканского ежемесячника «Лошадь и собака», я сделал вывод, что наследственность у лошадей отличная, а Порция вложила в них огромные деньги. Ни одна из лошадей пока не выиграла столько, чтобы оправдать истраченную на нее сумму, к тому же каждое новое поражение сбивало цену будущих производителей.

Короче говоря, южно-африканские лошадки Нериссы вполне могли стать для наследника ядром на ноге.

* * *

Кейт проводила меня в аэропорт Хитроу; и мне, и ей не хватило тех девяти дней, что я провел дома. Пока мы стояли в очереди на досмотр, ко мне обратились за автографом с полдюжины дам – для дочерей, племянников, внуков, и не одна пара глаз глядела в нашу сторону; вскоре к нам подошел служащий авиалинии и предложил пройти в отдельную комнату. Особое внимание было проявлено ко мне, как к постоянному клиенту. Мы с благодарностью воспользовались предложением.

– Похоже, у меня два мужа, – вздохнула Кейт. – Причем совершенно разных; я одновременно жена как личного, так и общественного варианта твоей особы. Когда я смотрю на тебя в кино или вижу твое лицо на афишах, то сама не верю, что спала с этим джентльменом только вчера. И каждый раз этому удивляюсь, потому что твой публичный вариант вообще не мой, а тех людей, которые платят, чтобы на него посмотреть. А потом ты приходишь домой и становишься другим человеком и моим мужем, которого зрители вообще не знают.

Я любовался ею.

– Кстати, личный вариант не заплатил за телефон.

– Я же напоминала тебе раз пятнадцать!

– Придется заплатить тебе.

– Придется. Хотя телефон – это твоя обязанность. Я не могу проверять все твои телеграммы и разговоры с Америкой. Я уверена, что там приписывают. Эти счета нужно тщательно контролировать.

– На этот раз придется поверить.

Мы сидели рядом. Счет за телефон такая же тема для разговора, как любая другая: мы понимали друг друга, и это было главное. Мы всегда расставались и встречались весьма сдержанно. Многие считали, что мы не любим друг друга, а мы были связаны, как близнецы.

* * *

Через шестнадцать часов я приземлился в Ян Смитс Интернейшнл. Меня встречал довольно нервный тип. Я подержался за влажную ладонь представителя фирмы «Уорлдис синемас».

– Уэнкинс, – сказал он. – Клиффорд Уэнкинс. Чрезвычайно рад с вами познакомиться.

Бегающие глаза, паршивый английский, где-то под сорок... Говорил он слишком, вел себя чересчур фамильярно, двигался разболтанно – как раз то, чего я терпеть не могу.

По возможности вежливо я высвободил свою руку.

– Очень вам благодарен. Не стоило так беспокоиться, – сказал я, мысленно посылая его куда подальше.

– Я не мог не встретить Эдварда Линкольна! – провозгласил он и хохотнул нервно.

Начальник отдела проката вынужден общаться с кинозвездами раз в месяц, как минимум.

– Там у меня машина, – сказал он и, раскинув руки, попятился, как рак, одной рукой он как бы просил толпу расступиться, а другой указывал мне дорогу. Толпы не было.

Я тащил чемоданы и делал вид, что это меня забавляет.

– Тут рядом, – повторял он и заглядывал в глаза.

– Чудесно.

У выхода нас встречала группа из десяти человек. Я пожал плечами. Одежда, манеры их не оставляли сомнений в том, что это так называемые представители прессы. И все они были вооружены фотокамерами, магнитофонами и микрофонами.

– Мистер Линкольн, что вы думаете о Южной Африке?

– Алло, Линк, улыбнитесь!

– Правда ли, что...

– Улыбайтесь, пожалуйста!

Как ни старался не сбавлять шаг, все же вынужден был задержаться, изобразить улыбку и выдать несколько фраз типа: «Очень рад... Счастлив посетить вашу страну... Это мой первый приезд...» Спустя некоторое время мы выбрались из здания.

Здесь, на высоте две тысячи метров над уровнем моря, солнце пекло не сильно и даже было прохладно. Уэнкинс потел.

– Как им удается, не знаю, – сказал он.

– Действительно интересно, я купил билет вчера.

– Вот и я говорю, – не слишком уверенно поддакнул он.

– Впрочем, вам это на руку, реклама вам нужна, – продолжил я.

– Конечно!

Я усмехнулся. Нельзя винить его за то, что он расплачивается с ними за бывшие и будущие услуги моей особой, все равно то, что я из принципа не даю интервью, все считают просто капризом. И потом, во многих странах газетчики жестоко мстят человеку, который отказывает им в помощи. Хотя необходимо признать, что пока южно-африканские газетчики показали себя более цивилизованными, чем их коллеги из других стран.

Уэнкинс вытер лоб ладонью.

– Давайте я понесу ваши чемоданы?

Я покачал головой.

– Они не тяжелые.

Все-таки он был слабее меня.

Мы шли через стоянку к его автомобилю... Ах, запах Южной Африки! Эта смесь горячих, сладких, беспокоящих, непривычных, мускусных ароматов преследовала меня еще три или четыре дня, пока я не привык и не перестал ее замечать. Но первым южно-африканским впечатлением был этот запах.

Клиффорд Уэнкинс отвез меня в Иоганнесбург. Всю дорогу он слишком много болтал, слишком сильно потел и слишком часто улыбался. Аэродром был расположен к востоку от города, среди выжженных равнин Трансвааля, на расстоянии доброго получаса езды от центра.

– Я надеюсь, что все пройдет нормально, – говорил Уэнкинс, – у нас не часто бывает... то есть... вы понимаете... – он нервно засмеялся. – Ваш агент сказал мне по телефону, чтобы я не устраивал никаких приемов, коктейлей, интервью на радио и вообще... потому что мы, как вы понимаете, организовываем все это для приезжих знаменитостей... ну, для звезд... конечно, когда «Уорлдис» занимается прокатом их фильмов... так вот, для вас ничего этого не делаем, хотя, по-моему, это ошибка... Но ваш агент очень настаивал... Мы сняли номер... Он говорил, чтобы отель был за городом... не в городе, но и не в частном доме – так он сказал... Я надеюсь, что вам понравится... Мы были просто поражены... то есть восхищены, когда узнали, что вы прибудете лично...

«Мистер Уэнкинс, – мысленно перебил я его, – вы успевали бы гораздо больше, если бы болтали чуточку меньше». Вслух же я сказал:

– Я думаю, все будет нормально.

– Ну, конечно. Но раз уж вы отказались, так сказать, от обычной программы, то что бы устроило вас? Ведь до премьеры «Скал» еще две недели.

Я уклонился от прямого ответа:

– Премьера... Это будет что-то такое с размахом?

– Еще бы! – рассмеялся он. – По всем правилам! Письменные приглашения. Выручка пойдет на благотворительные цели. Все будет великолепно, дорогой мистер Линкольн... Знаете, мы бы в самом деле очень хотели принять вас по-королевски. Так решили в «Уорлдис», когда пришли в себя от шока.

– Понимаю, – усмехнулся я. «Раз уж напросился, – подумал я, – дай им хотя бы что-то за все их хлопоты». – Послушайте, – продолжал я, – если вы считаете, что стоит с этим возиться, то можно устроить что-то вроде маленького приема: бутерброды, немного выпивки... До премьеры или после, как хотите. Обещаю, что приду. Ну и через пару дней я мог бы встретиться с вашими друзьями из аэропорта – лучше в первой половине дня, скажем, за кофе. Этого достаточно.

Он потерял дар речи. Я смотрел на него сбоку. Он хватал воздух ртом, как рыба на песке.

Это было довольно смешно. Но я был здесь по заданию моей Нериссы.

– А все остальное время не беспокойте меня. Я хочу быть абсолютно свободен. Прежде всего я бы хотел поглядеть на здешние скачки. Люблю, знаете ли, скачки.

* * *

Отель «Игуана», расположенный на северной окраине города, выглядел довольно симпатично. Встретили меня учтиво, проводили и намекнули, что за умеренные чаевые готовы устроить, что угодно: от воды со льдом до танца живота.

– Я бы хотел взять напрокат машину, – сказал я.

Уэнкинс сказал, что подумал об этом, меня ожидает желтый лимузин с шофером – за счет «Уорлдис».

Я покачал головой.

– Это не то. Разве мой агент не уведомил вас, что я нахожусь здесь по своим личным делам?

– Да, конечно, но... руководство готово покрыть все ваши расходы.

– Нет, – отрезал я.

Уэнкинс нервно хихикнул.

– Понимаю... Да... Конечно... – он поперхнулся. Глаза его бегали, он делал бессмысленные движения руками, губы его кривились в идиотской улыбке. Вообще-то я не повергаю людей в нервное расстройство, но тут, как я понял, любое мое действие или слово вызывало это состояние.

Наконец-то он сумел выйти из «Игуаны» и сесть в машину. Я вздохнул с облегчением. Однако не прошло и часа, как зазвонил телефон.

– Завтра... точнее, завтра утром... вас устроит такое время... встреча с прессой... ну, вы понимаете.

– Договорились, – ответил я.

– Вы не могли бы... э-э... сказать шоферу, чтобы он отвез вас в отель «Рандфонтейн»? Зал Деттрока... это такой зал для приемов... мы его арендовали... ну, вы поняли...

– Время?

– Ну... скажем в одиннадцать... вы не могли бы приехать на четверть часа раньше?

– Да, – коротко ответил я, на что Уэнкинс выразил свое удовлетворение, заикаясь и осыпая меня благодарностями.

Я повесил трубку, распаковал вещи, выпил кофе, вызвал машину и покатил на ипподром.

Глава 4

В Южной Африке скачут по средам, субботам и очень редко в другие дни недели.

Я купил билет и взял программку. Из нее я узнал, что во второй половине дня бежит одна из неудачниц, принадлежащих Нериссе.

Ньюмаркет мало чем отличался от других ипподромов. Трибуны, лошади, букмекеры, атмосфера азарта, свои традиции, специфика, порядки. Все то, что мне давно знакомо. Я пошел к паддоку, по которому уже водили лошадей, участвующих в первом заезде. В центре стояли хозяева лошадей и тренеры, они беседовали и обменивались впечатлениями. Около паддока толпились знатоки, внимательно приглядываясь к лошадям.

Последние почти не отличались от английских. Они были, может быть, чуть поменьше, но смотрелись отлично. Правда, выводили их не белые парни в темном, как у нас, а черные парни в белом.

У меня есть правило не ставить на незнакомых лошадей, поэтому к окошку, где принимали ставки, я не пошел. Очень скоро появились жокеи в ярких шелковых костюмах, они разобрали лошадей и заняли место на старте. Копыта твердо били сухую землю. Я решил разыскать тренера Нериссы, Гревилла Аркнольда. Его лошадь бежала в следующем заезде, сейчас ее должны были готовить.

Здесь ко мне подошел какой-то парень и тронул меня за плечо.

– Простите, вы Эдвард Линкольн? – спросил он.

Я улыбнулся, кивнул на ходу.

– Разрешите представиться – меня зовут Дэн Кейсвел. Насколько я знаю, вы друг моей тетки.

Это меня остановило. Я подал руку, Дэн сердечно пожал ее.

– Я знал, что вы приедете. Тетя Нерисса телеграфировала Аркнольду, что вы будете здесь на премьере какого-то фильма и, наверное, появитесь на скачках. Так что, откровенно говоря, я вас высматривал.

Он говорил с мягким калифорнийским акцентом, полным ленивого тепла. Ничего удивительного, что он нравился Нериссе: у него было симпатичное загорелое лицо, прямой открытый взгляд, слегка растрепанные, но блестящие и густые волосы. Настоящий идеал американского парня.

– Она не говорила мне, что вы в Южной Африке, – заметил я.

– Конечно, нет, – ответил Дэн с обезоруживающей улыбкой, – она, наверное, и сама об этом не знает. Я прилетел только пару дней назад. На каникулы. Как поживает старушка? Когда мы виделись последний раз, она чувствовала себя неважно.

Он беззаботно улыбался. Видимо, он ничего не знал.

– Кажется, она серьезно больна.

– Правда? Вы меня огорчаете. Нужно будет написать ей. Я напишу, что я здесь, что пытаюсь разобраться с ее лошадьми.

– А что с ее лошадьми?

– Я еще не знаю. Но они перестали выигрывать. И это очень скверно. – Он снова улыбнулся, довольно озорно. – Если хотите разбогатеть, советую поставить на восьмой номер в четвертом заезде.

– Спасибо, – ответил я. – Нерисса говорила мне, что ее лошади не выигрывают.

– Не удивительно, что она об этом говорила. С ними происходит какая-то ерунда. Дайте им десятиминутную фору, подкупите жокеев, все равно не выиграют.

– И вы что-нибудь выяснили?

– Ничего. Аркнольд ужасно переживает. Говорит, что у него никогда ничего подобного не случалось.

– Может быть, вирусное? – предположил я.

– Отпадает. Тогда болели бы все лошади, не только теткины. Я спрашивал у тренера, но он говорит, что понятия не имеет.

– Я хотел бы с ним поговорить, – бросил я мимоходом.

– Понимаю. Это очень просто. Только сначала давайте спрячемся от ветра и выпьем пива, ладно? У Аркнольда бежит лошадь в этом заезде.

– Отлично, – согласился я, и мы пошли пить пиво. Дэн прав. Дул сильный ветер. Было довольно холодно. Похоже, весна запаздывала.

Дэну было где-то двадцать. Голубые глаза и ослепительные зубы делали его каким-то уж чересчур калифорнийским. Может быть, он и не был маменькиным сынком, но любимцем богов – наверняка.

Он сообщил, что учится в Беркли политическим наукам и через несколько месяцев получит диплом.

– А что собираешься делать потом? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

Он сощурился, улыбаясь.

– Пока не знаю.

«Плохо ему не будет, – подумал я. – Баловень судьбы, у таких всегда все гладко».

Заезд закончился. Лошадь Гревилла пришла третьей.

– Жаль, – вздохнул Дэн. – Я поставил только на нее, а надо было на всю первую тройку.

– Много проиграли? – сочувственно спросил я.

– Ерунда. Несколько рэндов.

Рэнд чуть меньше доллара. Действительно, не так уж много. Мы не спеша направились к паддоку.

– Знаете, что я вам скажу? – заговорил Дэн чуть погодя. – Я думал, что вы совсем другой.

– Какой? – усмехнулся я.

– Ну, не знаю... кинозвезда... Я думал, вы будете страшно задирать нос.

– Актеры такие же люди, как и все.

Он не поверил мне, а я не шутил. Я подумал, что Дэн гораздо эффектней меня. Конечно, я был повыше, пошире в плечах, но у него было что-то такое, к чему внешность не имеет отношения.

Лошадью, которая пришла третьей, занимался довольно крупный, крепко сложенный мужчина; он с неудовольствием осматривал ее ноги, ощупывал шею и круп.

– Это Гревилл Аркнольд, – шепнул мне Дэн.

Тренер объяснялся с хозяйкой и не отличался любезностью. Конечно, я знал, что тренер, если он не хочет свихнуться, должен быть твердым, ведь не может же он без конца оправдываться, убеждая хозяев, чьи лошади не выиграли, в том, что, хотя он и обеспечил их собственность лучшей кормежкой и лучшим тренингом, чужие оказались резвей; но все равно, он был слишком небрежен.

Лошадь увели, люди разошлись.

Аркнольд поднял взгляд на Дэна. Парень указал на меня кивком головы. Тренер не торопясь пошел к нам.

Дэн представил нас друг другу, как бы подчеркивая, что если мы познакомимся, то выиграем от этого оба.

Возможно.

Но, честно говоря, Гревилл Аркнольд не понравился мне ни в первый день, ни позже. Он был вежлив со мной: улыбнулся, подал руку, сказал, что рад, что миссис Кейсвел сообщила ему о моем приезде, что ждал и готов мне все показать.

Говорил он с сочным акцентом и знал, как и большинство местных жителей, три языка – английский, африкаанс и зулусский. Лицо его напоминало пластилиновую маску – очень узкие, почти незаметные губы, глубокие морщины на щеках, аккуратные рыжие усики. Он улыбался, приветствуя меня, но глаза его оставались холодными как лед.

– Ваша лошадь сегодня не очень, – заговорил я.

Реакция была мгновенной:

– Эта дура так просила, что я согласился и выпустил ее лошадь сегодня, а хотел, чтобы она бежала только в субботу. На прошлой неделе в Турффонтейле поле было очень твердое, она должна была отдыхать еще три дня.

– Мне показалось, что она извинялась перед вами?

– Да. Конечно. Но слишком поздно. Дура. Лошадь что надо, в субботу она бы выиграла. Но что поделаешь? Владельцы должны слушаться тренера беспрекословно. Ведь тренеру платят за то, что он знает свое дело. Решать всегда должен специалист.

Я ответил ничего не значащей улыбкой. Правда, я был всего-навсего владельцем, но с этим его «всегда» можно было поспорить. Иногда – это другое дело. Может быть, часто, но не всегда. Я знаю по крайней мере одного победителя Большого Национального Кубка, который вообще никогда не стартовал бы, если бы его хозяин слушал тренера.

– Я вижу, в четвертом заезде бежит лошадь миссис Кейсвел, – заметил я.

Аркнольд скривился.

– Да. Думаю, она вам сказала, что в последнее время ее лошади выступают хуже некуда.

– И что она не может понять, почему.

Он пожал плечами.

– Я тоже не могу понять. Та же пища, тот же уход, что у остальных. Они здоровы. Их несколько раз обследовал ветеринар. Непонятно. Совершенно непонятно.

– Да уж, – сказал я.

– Наркотики тоже отпадают. Мы сделали чуть не сотню анализов. Результаты отрицательные.

– А как они выглядят? – спросил я. – То есть по их поведению ничего не заметно?

– Можете сами посмотреть, – предложил он. – Если вы, конечно, разбираетесь в лошадях.

– И довольно неплохо, – встрял Дэн. – Ведь не секрет, что папаша мистера Линкольна начинал подручным в конюшне.

– Да? – удивился Аркнольд. – В таком случае вы можете посмотреть. Может, что и найдете. Кто знает.

В его голосе прозвучала нескрываемая ирония, он был уверен, что этого случиться не может. Иначе говоря, он или точно знал, что происходит с лошадьми Нериссы и был уверен, что мне не докопаться, или действительно не имел об этом никакого понятия.

– С удовольствием, – сказал я.

– Тогда хоть завтра, где-то в половине пятого, на вечерний обход.

Я кивнул.

– Вот и хорошо. А вы, Дэн? Может быть, и вы приедете?

– Разумеется, Аркнольд...

Так и договорились. Дэн предложил заехать за мной в «Игуану».

Ченк, конь Нериссы, участвующий в четвертом заезде, во время проводки в паддоке выглядел здоровым. У него была блестящая шкура и незакрепощенные, сильные мышцы. Он не производил впечатление особо мощного, но лоб у него был красивый, умный, а лопатки широко расставленные. Порция, сестра Нериссы, заплатила двадцать пять тысяч рэндов за его происхождение, пока он выиграл всего один заезд, и то несколько месяцев назад, в апреле.

– Что вы о нем скажете? – спросил Дэн.

– Выглядит неплохо.

– Вот именно. Аркнольд говорит то же самое. На вид они все здоровые.

Ченка водили на поводу два конюха; видно было, что тренер заботится о нем.

Все лошади ступали балетным шагом, они с рождения привыкли к очень твердой почве. Ченк поскакал на старт так же бодро, как и остальные лошади, занял удобную позицию и неплохо стартовал. Я следил за всем этим в бинокль.

Первую половину мили он прошел очень хорошо, держась на шестом месте, сразу после группы лидеров. Но когда после поворота они вышли на прямую, ситуация изменилась, и Ченк стал перемещаться в тыл. Я смотрел на подпрыгивающую голову жокея, понимая, что он изо всех сил пытается заставить Ченка выйти вперед, но было ясно, что это уже безнадежное дело, Ченк быстро терял силы, и даже лучший в мире наездник тут ничего бы не сделал.

Я опустил бинокль. На последнем участке еще продолжалась борьба, но к финишу Ченк отстал уже на тридцать корпусов. Толпа рычала, но на Ченка никто не обращал внимания.

Мы с Дэном пошли посмотреть, как его будут расседлывать. И мы, и Аркнольд были обескуражены.

– Ну вот, – сказал он. – Вы сами видели.

– Да, – согласились мы.

Ченк был чрезвычайно потным и очень усталым. Он стоял, опустив голову, как будто понимал, что опозорился.

– Что скажете? – спросил Аркнольд.

Я покачал головой. Ченк выглядел обычным стайером, но его родословная и, главное, прежние победы опровергали это.

Было совершенно невероятно, чтобы и он, и остальные лошади Нериссы страдали сердечными заболеваниями, имели плохие зубы или болезнь крови. Да еще чтобы ни один ветеринар этого не обнаружил. И чтобы болели только они. Абсурд.

Собственных жокеев у Нериссы не было. Из журналов я узнал, что в Южной Африке жокеев вообще гораздо меньше, чем в Англии. Например, в Натале, главном центре, было зарегистрировано всего тринадцать жокеев и двадцать два практиканта.

В Южной Африке всего четыре беговых центра: Иоганнесбург, Натале, Порт-Элизабет и Кейптаун. Лошади Нериссы выступали на всех четырех ипподромах, в разную погоду, в разное время года, с разными жокеями, но результаты их были примерно одинаковы.

До мая этого года все было нормально, но с начала июня ни одна ее лошадь не выиграла ни одного заезда.

Раз их перевозили с места на место, причина была не в конюшне. Они не были больны. Наркотики исключались. Менялись конюшни и жокеи.

Величиной постоянной был тренер.

При желании тренер выставит лошадь так, что она не сможет выиграть. Например, перетренирует ее перед скачкой. Такое часто происходит по недосмотру, и доказать, что это сделано специально, невозможно.

Тренеры редко идут на это. Хотя бы потому, что за успех им платят. И все же я склонялся к тому, что причиной всему – Аркнольд, и что своей цели он добивается самыми примитивными методами.

Другими словами, достаточно сменить тренера – и проблема решена.

Я мог возвращаться в Англию. Но на пути к осуществлению этого милого намерения стояли, к сожалению, два препятствия.

Прежде всего я обещал быть на премьере, до которой еще две недели. А кроме того, зная, кто виноват и даже как он это делает, я не мог понять – зачем.

Глава 5

Когда часы отеля «Рэндфотейн» били половину двенадцатого, я появился в банкетном зале. Дамы и господа, представляющие средства массовой информации (иначе говоря, компания небрежно одетых, плохо информированных и сознательно разболтанных бездельников), без излишнего энтузиазма поднялись с кресел, чтобы меня поприветствовать.

В холле меня ожидал Клиффорд Уэнкинс, такой же болтливый, но еще более потный, чем накануне. Мы вошли в лифт, и, пока поднимались, он сообщил мне, кто был приглашен, зачем и кто не явился. Он выразил надежду, что я не рассержусь. Мне нужно сделать сообщение для двух радиостанций. Прямо в микрофон. Они запишут это на пленку. «Хорошо?» А кроме этого, интервью для еженедельников, женских журналов, газет и еще для нескольких журналистов, которые специально прилетели из Кейптауна и Дурбана.

Я уже жалел о том, что пошел на это.

Мне остается одно, думал я, как следует сыграть эту роль.

– Минутку, – сказал я.

Мы стояли у лифта.

– Что случилось? – засуетился Уэнкинс.

– Ничего, я должен собраться.

Он не понял. То, чем я хотел заняться, свойственно не только профессиональным актерам. Насколько я помню, в Библии это называется «препоясать чресла». В медицине – стимулировать сердечную деятельность и выделить адреналин, у автомобилистов – включить третью скорость. Каждый тренированный политик умеет делать это за три секунды.

– Ну, все, – сказал я. – Я готов.

Уэнкинс вздохнул с облегчением, пересек холл и отворил тяжелую дверь.

Мы вошли в зал. Журналисты выбирались из кресел и диванов, возносились с коврового покрытия, отлипали от стен, забычковывали окурки.

Тот, что поздоровался, похоже, был вчера на аэродроме и, наверное, рассчитывал, что сегодня я буду разговорчивей.

– Привет, – отозвался я.

Подумаешь, если постараться, то все получится. В конце концов, я неплохой актер. Я умею, когда надо, выглядеть очаровательным. Я видел, что они почувствовали себя свободней, напряжение спало, на лицах появились улыбки. Я понял, что они не растерзают меня.

Парень, который поздоровался первым, – видимо, прирожденный лидер, – подал мне руку и представился:

– Родерик Ходж из «Рэнди Дейли Стар». Редактор отдела критики.

Ему было под сорок, но подавал он себя в молодежной манере: длинные волосы, студенческий жаргон. Он выглядел напористым, но без жестокости и цинизма, свойственных для журналистов с большим стажем.

Я пожал ему руку и дружелюбно улыбнулся. Я понял, что лучше, если он будет на моей стороне.

– Господа, – сказал я, – если вы не торопитесь, мы можем сесть и поговорить. Спрашивайте, сколько хотите. Сначала можете все вместе, а потом поговорим по отдельности. Думаю, так будет лучше, не так ли?

Они были согласны, никто никуда не торопился. Лед был сломан, и воцарилась дружеская атмосфера.

Как всегда, сначала пошли вопросы личного характера.

По их подсчетам, мне должно быть тридцать три года, это верно?

– Разумеется.

Женат ли я? Да. Счастлив ли в браке? Да. Это первый брак или второй? Первый. А у жены? Первый.

Потом спрашивали, сколько у меня детей, какого возраста и как их зовут, сколько комнат в моем доме и сколько он стоит. Сколько у меня машин, собак, лошадей, яхт? Сколько я зарабатываю за год? Сколько мне заплатили за съемки в «Скалах»?

Сколько я даю жене на туалеты? Считаю ли я, что место женщины в доме?

– В сердце мужчины, – ответил я, что очень понравилось журналистке из дамского еженедельника.

– Почему вы не живете там, где иностранцы не платят налоги?

– Потому, что люблю Англию. Дорогое удовольствие? Очень. Миллионер ли я? Пока еще нет. Может быть, когда-нибудь, и то на бумаге, если акции пойдут в гору. Если вы такой богатый, то почему продолжаете работать? Чтобы хватало денег на налоги, ответил я.

Уэнкинс заказал всем кофе, виски и сырные палочки. Дамы и господа из прессы лили скотч в кофе и постанывали от удовольствия. Пил и я – каждый напиток с каждым. С трудом объяснил официанту, что не люблю, когда в бокале воды в десять раз больше, чем спиртного. Как я заметил, в Южной Африке существует правило наполнять стаканы до края; жаркая страна, необходимо больше жидкости, но еще прохладно, зачем же портить виски?

Уэнкинс взглянул на мой бокал.

– Я сейчас принесу воды.

– Спасибо, не нужно.

– Правда?

Он куда-то исчез и через минуту появился с унылым бородачом, державшим в руке микрофон на длинном шнуре. Похоже, у этого парня нет ни капли юмора, подумал я. Интервью действительно было скучным до предела. Однако бородач заверил, что мои ответы просто великолепны и что они именно то, что так необходимо для пятиминутной передачи, которую он ведет по субботним вечерам. Он взял у меня микрофон, пожал мне руку и исчез за грудой аппаратуры, установленной в углу.

Я должен был дать еще одно интервью для женской программы, но возникли какие-то технические неполадки.

Я переходил от группы к группе, присаживался на подлокотники кресел, диваны и отвечал на вопросы.

Через некоторое время выпивка взяла свое, и журналисты перешли к более серьезным вопросам.

– Ваши впечатления о Южной Африке?

– Она мне нравится, – ответил я.

А что я думаю о здешней внутриполитической ситуации? Ничего не могу сказать. Я прилетел только вчера. Трудно составить какое-либо мнение за один день.

Мне заявили, что многие приезжают уже с готовым мнением, на что я ответил, что, по-моему, это неразумно.

А что я могу сказать о проблеме расовой дискриминации? Я ответил довольно сдержанно, что считаю всякую дискриминацию несправедливой и достойной осуждения, и что, хотя я знаю людей, имеющих предрассудки в отношении женщин, евреев, аборигенов Австралии, краснокожих индейцев, у меня есть приятель в Найроби, который сидит без ангажемента только потому, что он белый.

Кроме этого, я попросил, чтобы мне не задавали вопросов о гражданских и политических правах, разве что они захотят, чтобы я изложил разницу в программах консерваторов и лейбористов. Мне ответили, что такого желания не испытывают.

Правда ли, что вы начинали как каскадер? Пожалуй, что так, ответил я. Я ездил на лошадях в разных фильмах, от «Робин Гуда» и «Битвы у Босфора» до «Атаки легкой кавалерийской бригады». В один прекрасный день режиссер предложил мне сказать несколько слов, получилось неплохо, так все и началось. Довольно романтическая история, но что поделаешь? Иногда такое бывает.

А потом? Потом я сыграл маленькую роль в фильме того же режиссера. Сколько мне было? Двадцать два. Я только что женился, жил в Хаммерсмите. Питался, в основном, фасолью по-бретонски и три года занимался дикцией в вечерней драматической школе.

Я был примерно в центре зала, когда за моей спиной открылась дверь. Клиффорд Уэнкинс двинулся навстречу вошедшему.

– Сюда нельзя, – заговорил он решительным тоном. – Это частный прием. Зал заказан. Нет, извините, нельзя... Я вам говорю, это частный прием...

Уэнкинс явно проигрывал битву, что не удивляло.

Кто-то хлопнул меня по спине, и я услышал знакомый трубный глас:

– Линк, дорогуша, как поживаешь? Скажи ему, что я твой знакомый, а то он меня не хочет пускать.

– Пропустите этого господина, – сказал я Уэнкинсу. – Я хорошо его знаю. Это наш оператор.

Конрад поднял брови.

– Ведущий оператор, дорогуша.

– Приношу свои извинения, – сказал я иронически. – Выпьешь чего-нибудь? Виски?

Уэнкинс отказался от боевых действий и пошел за выпивкой.

Конрад оглядел зал, в котором клубами плавал табачный дым. Везде стояли бокалы, пустые и недопитые. Журналисты болтали, разбившись на группы. Атмосфера была непринужденной.

– Боже мой! – усмехнулся он. – Не верю глазам своим! Чтобы Эдвард Линкольн согласился на пресс-конференцию, да еще в Иоганнесбурге! Я сказал, что это ерунда, когда мне сказали. Тогда мне сказали, чтобы я шел в самый шикарный зал в «Рэндфонтейне». Я пришел.

Он хохотал так, что закашлялся.

– Закрой рот, – буркнул я.

Он обвел зал рукой.

– Они хоть понимают, какое им выпало счастье? Отдают себе в этом отчет?

– Конрад, уймись, черт побери!

– Дорогуша! – Конрад не желал униматься. – Я и не думал, что ты способен на такие номера! Так сказать, за кадром... Дикие звери кормятся с рук... Неслыханно! То-то удивится Эван, когда узнает!

– Вряд ли, – усмехнулся я. – Он за тысячи миль отсюда.

– Ничего подобного, дорогуша, Эван здесь, в Иоганнесбурге. Можно сказать, через дорогу.

– Каким образом?

– Мы приехали в воскресенье. – Конрад наконец успокоился и вытер глаза. – Пойдем, перекусим, дорогуша, я тебе все расскажу.

Я посмотрел на часы. Была половина первого.

– Хорошо, через пару минут. Я должен еще наговорить интервью для телевидения. У них испортился микрофон, его пошли менять.

Родерик Ходж уже торопился ко мне, ведя за ручку забавную барышню. Туг подошел и Уэнкинс с выпивкой для Конрада.

Ведущая телепрограммы для женщин не отличалась красотой, но выглядела очень эффектно: худенькая, кудрявая, шерстяное платье в оранжево-коричневую клетку и огромные солнечные очки в желтой оправе. Конрад окинул ее волчьим взглядом художника, знающего толк в цветовых эффектах, и заявил, что за последнее время мы сделали вместе четыре фильма.

– Ну и как работается с мистером Линкольном? – спросил Родерик.

– Это нескромный вопрос.

Ни Родерик, ни Конрад не обратили на мой протест никакого внимания. Конрад поджал губы, поднял левую руку и стал загибать пальцы.

– Терпеливый, выдержанный, пунктуальный, работящий и к тому же морально устойчивый, – сказал он, подчеркивая каждое слово. Потом повернулся ко мне и театральным шепотом добавил:

– Я прав?

– Развлекаешься? – ответил я.

Как и ожидалось, Родерик заинтересовался последним определением.

– Морально устойчивый? – спросил он. – Что вы имеете в виду?

Конрад откровенно забавлялся на мой счет.

– Ну как же! Все его партнерши обижаются, что он их целует как актер, а не как мужчина.

Можно было без труда догадаться, какие заголовки рождались в голове Родерика. У него блестели глаза.

– Это все мои сыновья, – быстро вставил я.

– То есть?

– Когда мой старший увидел, что я целую чужую тетю, он со мной неделю не разговаривал.

Все рассмеялись.

Но мне тогда было не до смеха. Питу было пять, и после этой истории он вновь стал мочиться в постель и плакать по ночам. Нам пришлось обратиться к психиатру, он сказал, что мальчик боится, что мы разведемся. Его мирок зашатался в своих основах, потому что его отец целовал чужую женщину, а дома ссорился с мамой. Это случилось вскоре после истории с Либби. Мы не говорили ему, что Либби заболела из-за того, что он уронил ее. Взвалив на ребенка такое, мы ничего бы не исправили, а для него это могло оказаться слишком тяжелым грузом.

– Как же вы решили эту проблему? – спросила клетчатая.

– Стал брать его с собой на фильмы ужасов.

– Ерунда! – перебил меня Конрад.

Уэнкинс, который минуту назад отошел, чтобы что-то уладить, вернулся чертовски озабоченный. Пот лил с него градом. Я подумал, как же паршиво должно быть ему в летнее время.

– Ну вот... все в порядке... прошу... – он как-то чересчур беспокойно переводил взгляд с меня на ведущую. – Давай, Катя... можно начинать.

Глядя на Конрада, я сказал:

– Знаешь, я выучил одно слово на африкаанс. Можешь заняться тем же, пока я буду здесь наговаривать.

– Какое слово? – спросил Конрад подозрительно.

– Воэтсек, – небрежно произнес я.

Стоящие рядом вежливо расступились. «Воэтсек» – значит «отвали». Когда ему объяснили, Конрад вновь захохотал.

– Видел бы тебя Эван! – его шатало от смеха.

– Забудь на минуту об Эване.

Конрад и Родерик отошли, улыбаясь каждый своему.

За огромными желтыми стеклами появилась улыбка.

– Подумать только, в аэропорту мы решили, что Эдвард Линкольн неприступный человек...

– Разве что устал тогда?.. Какие будут вопросы?

– Те же, что и у всех, – ответила она со слегка злорадной улыбкой.

Готово! – крикнул молодой человек из-за аппаратуры. – Можно начинать?

– Ладно. – Катя посмотрела в блокнот, потом на меня; я был в метре от нее. В одной руке я держал бокал, а в другой микрофон. Девушка тряхнула головой, посмотрела на меня и шагнула вперед.

– Так, пожалуй, будет лучше. Мы оба сможем говорить прямо в микрофон, а иначе шумов будет больше, чем слов. Судя по виду, это не микрофон, а развалина... дайте его сюда. – Она взяла микрофон и крикнула: – Джо, начали!

Джо включил аппаратуру.

Катя затряслась всем телом, потом ее толкнуло, выгнуло, бросило вверх и повалило на пол.

Все смотрели на девушку, любопытствуя, не веря и, наконец, со страхом и ужасом.

– Выключай! – вопил я. – Выключай!

Родерик в два прыжка оказался возле Кати, он хотел поднять ее. Я оттолкнул его.

– Пусть Джо немедленно выключит микрофон, иначе вас тоже ударит током!

Перепуганный Джо бежал к нам.

– Уже выключил! – крикнул он.

Казалось бы, все и каждый в отдельности должен был знать, что делать в такой ситуации. Но не тут-то было! Они стояли как вкопанные и смотрели на меня. Я был тем героем, которого они видели на экране, это он принимает решения, что бы ни случилось.

О, Господи!

Что за люди! Но нельзя было терять времени. Каждую секунду сердце девушки могло остановиться.

Я встал на колени, снял с нее очки, расстегнул ворот, прижался губами к ее губам, вдувая в легкие воздух.

– Позовите врача! – очнулся Родерик. – Ради Бога! Скорее!

Я вдыхал ритмично, без спешки. Одновременно руками я сдавливал ребра. Сдавливал и отпускал, сдавливал и отпускал.

Я знал, что электрический удар поражает сердце.

Я искал пульс на шее и не нашел. Родерик щупал запястье, но и он не находил... Лицо его выражало отчаяние. Видимо, Катя была для него не просто коллегой.

Следующие две минуты длились, как минимум, два тысячелетия. Родерик прижался ухом к груди, я вдувал в нее воздух, но секунды шли, и мне начинало казаться, что Катя не оживет. Кожа ее была холодна как лед.

Родерик первым услышал удары. Я понял это по выражению его лица. И тут же мои пальцы ощутили два слабых удара пульса, потом еще несколько быстрых, неритмичных, а потом, я не мог себе поверить, – началось сильное, ритмичное биение нормально работающего сердца.

Родерик пытался удержать слезы, но через минуту все же заплакал, украдкой вытирая мокрые щеки.

Я делал вид, что не замечаю этого, но наблюдал, наблюдал за ним, прикидывая, как использую эту эмоциональную реакцию в будущей роли.

Вдруг Катя вздохнула самостоятельно. Это случилось в тот момент, когда я набирал воздух носом, и, так как наши губы были соединены, у меня возникло странное ощущение, как будто она высасывает из меня мой собственный, нужный мне воздух.

Я выпрямился. Теперь она дышала сама, несколько судорожно, но уже ритмично.

– Ее нужно согреть, – сказал я Родерику. – Принесите одеяло.

Он смотрел, не понимая.

– Да, конечно. Одеяло.

– Я сбегаю, – вызвался кто-то, прервав напряженное молчание. Внезапно все заговорили, задвигались. Наступила разрядка, появилось желание выпить чего-нибудь крепкого, чтобы восстановить утраченное равновесие.

Клиффорд Уэнкинс стоял неподвижно. Лицо его, как вылепленное из влажной глины, было покрыто мелкими каплями пота; кажется, впервые ему не хватало слов.

Конрад тоже, по крайней мере пока, не говорил свое «дорогуша». Но я знал, что он, как и я, впитывает атмосферу, наблюдает происходящее профессиональным взглядом и прикидывает, в каком ракурсе, на какую пленку и с каким освещением можно будет подать эту сцену. Я думал: в какой момент желание воспользоваться чужим несчастьем в своих профессиональных целях становится грехом?

Принесли одеяла. Родерик дрожащими руками накрыл девушку и подсунул под голову подушку.

– Будьте готовы к тому, что, придя в себя, она может не узнать вас, – сказал я ему.

Он кивнул. Милые щеки приобрели нормальную окраску. Катя уже не выглядела покойницей.

Родерик смотрел на меня, потом на Катю, потом вновь на меня. Он приходил в себя.

– Эдвард Линкольн, – сказал он, как человек, делающий великое открытие.

В его мозгу, похоже, рождалась мысль, подобная моей: является ли желание воспользоваться тем, что чуть не убило его приятельницу, безгрешным.

Мы поглядели по сторонам. Журналистов стало заметно меньше. Мы посмотрели друг на друга. Я знал, о чем он думает. Его коллеги побежали к телефонам, а он был здесь единственным представителем «Рэнд Дейли Стар».

Бедная Катя.

– Она уже в порядке? – спросил он так, как будто я был авторитетом в таких делах.

Я сделал неопределенный жест, но ничего не сказал. Я не был полностью уверен, в порядке ли она. По-моему, остановка сердца длилась не больше трех минут, так что, если ей повезло, мозг не пострадал из-за недостатка кислорода. Но мои медицинские знания ограничивались кратким курсом оказания первой помощи, прослушанным давным-давно.

Победил журналист. Родерик сказал:

– У меня к вам просьба. Сделайте так, чтобы ее не забрали в больницу, пока меня не будет.

– Постараюсь, – ответил я, и он исчез.

Техник Джо осторожно вытащил штекер из гнезда и старательно смотал провод микрофона.

– Не думал, что у нас могло сохраниться такое старье, – сказал он. – Откуда он только взялся... Я нашел его в этом ящике, когда испортился тот... Простить себе не могу, что включил его без проверки... нет подождать, пока привезут другой... Сейчас я его разберу и выброшу, чтобы не повторилось такое.

Подошел Конрад. Катя быстро приходила в себя. Веки ее трепетали, вздрогнуло тело под одеялом.

– Отдаешь ли ты себе отчет, дорогуша, что она взяла микрофон из твоих рук? – спросил он.

– Конечно, – сказал я равнодушно.

– Интересно, сколько человек в зале, кроме тебя, знают, что при поражении электричеством может спасти только искусственное дыхание? Как ты думаешь?

Я посмотрел ему в глаза.

– А ты знал?

Конрад вздохнул.

– Ты сукин сын, дорогуша. Честно говоря, не имея понятия.

Глава 6

В четыре часа к «Игуане» подъехал Дэн на взятом напрокат «триумфе». Он был в красной рубашке с отложным воротником, на загорелом лице – широкая улыбка.

Мы с Конрадом еще посидели за пивом и бутербродами, так что в гостиницу я вернулся недавно. Катю увезли в больницу, Родерик уехал с ней. Остальная братия взахлеб стучала на пишущих машинках. Уэнкинс в какой-то момент исчез, а когда мы выходили, я заметил его в телефонной будке: с серьезным лицом он что-то говорил в трубку. Наверное, информировал руководство «Уорлдис» о последних событиях. Я понял, что спасения нет, реклама торжествует.

Мы выехали на эстакаду со странным названием «Сэр до Виллерс Грааф Роуд» – настоящее благо для горожан, потому что, благодаря ей, автомобильное движение осуществлялось над их головами. Дэн развлекал меня разговорами.

– Не представляю, что здесь творилось до того, как построили эту объездную дорогу, – говорил он. – Еще сейчас в центре бывают пробки, а о стоянке и говорить не приходится...

– Вы давно здесь?

– Что вы! Всего несколько дней. Но я бывал здесь раньше. Достаточно двадцати минут, чтобы убедиться, что стоянки забиты. Здесь можно приткнуться лишь за полмили от того места, куда едешь.

Он легко вел машину по непривычной для него левой стороне шоссе.

– Аркнольд живет неподалеку у Турффонтейна, – сказал он. – Похоже, чтобы попасть на Элофф-стрит, надо съехать здесь.

– Похоже, – согласился я.

– Отлично, – он свернул, мы съехали с шоссе и покатили мимо футбольных полей и искусственных катков.

– Этот район называется Уэмбли, – объяснил Дэн. – Сейчас будет озеро Веммер Пан, там катаются на лодках. Там есть водяной орган, а посередине цветные фонтаны.

– Вы были там?

– Нет... Мне рассказывал Аркнольд. Он говорит, что там часто находят утопленников и тому подобное.

– Очень мило.

Он усмехнулся.

Перед Турффонтейном Дэн свернул на пыльный проселок.

– Пять месяцев не было дождя. Все высохло. Трава была рыжей, как я и ожидал. Я не поверил, когда он сказал, что через месяц, когда наступит период дождей, здесь все зазеленеет и покроется цветами.

– Жаль, что вы не увидите, как цветут джакаранды. Это красивейшие деревья.

– А вы их видели?

– В том-то и дело, что нет. Когда я был здесь последний раз, они только думали цвести. Но мне рассказывал Гревилл.

– Ясно.

Он проехал между кирпичными столбами на посыпанную гравием дорогу, которая вела прямиком к конюшне. Здание выглядело так, как будто его перенесли сюда из Англии.

Аркнольд беседовал с черным африканцем по имени Барти, которого представил как старшего конюха. Это был крепкий мужчина лет тридцати с массивной шеей и тяжелым взглядом. «Из всех встреченных мною черных, – подумал я с удивлением, – это первый неприветливый».

Тем не менее он был вежлив и учтив. Дэна он приветствовал как старого знакомого.

Аркнольд заявил, что все готово.

Его лошади были похожи на тех, что мы видели на ипподроме: более легкие, не такого мощного сложения, как в Англии.

Лошади Нериссы ничем не отличались от других лошадей конюшни. Выглядели они здоровыми, их шкура и глаза блестели; они стояли не отдельно, а между другими. Жеребцы в одном помещении, кобылы в другом.

Все работники без исключения были молодыми и черными. В их отношении к лошадям, как и у конюхов всего мира, было что-то, напоминающее навязчивую идею. Однако я заметил и некоторую напряженность. Мое появление они встретили улыбками, но к Аркнольду относились с уважением, а к Барти – с боязнью.

Я не мог понять, чего они боятся. Может быть, он был колдуном, кто знает, но только когда он приближался, в глазах конюхов вспыхивал страх. Дисциплина здесь была покруче, чем в какой-либо английской конюшне.

Я вспомнил железную руку моего отца. Когда он отдавал приказ, парни летели выполнять его пулей, да я сам не медлил с выполнением его распоряжений. Но ведь не боялись же так, как эти ребята боятся Барти.

Я посмотрел на старшего, и по моей спине пробежал холодок. Не хотел бы я оказаться под его началом. Незавидная судьба у этих ребят.

– Это Орел, – сказал Аркнольд, когда мы подошли к боксу, где стоял гнедой жеребец. – Один из коней миссис Кейсвел. Он бежит в субботу в Гермистоне.

– Попробуем выбраться туда, – сказал я.

– Отлично, – поддержал Дэн.

Аркнольд без всякого энтузиазма сказал, что договорится, чтобы мне оставили входной билет.

Мы вошли в бокс и тщательно осмотрели жеребца. Аркнольд сравнивал его состояние со вчерашним, а я думал, что ему сказать, чтобы не обидеть.

– Отличные ноги и хорошая грудная клетка, – заметил я. «Лоб немного крысиный», – подумал.

Аркнольд пожал плечами.

– Он целый сезон провел в Натале. Каждый год я вывожу туда всю конюшню на три месяца. В Саммервельд.

– А где это? – поинтересовался я.

– Скорее, что это, – ответил он. – Это целый комплекс. Всего примерно восемьсот лошадей. Моя конюшня расположена в Шонгвени, неподалеку от Дурбана. Я снимаю там несколько домиков на зимний сезон. Там есть все, что душе угодно. Поле для тренировки, ресторан, жилье для ребят, школа жокеев.

– И все-таки вам не очень-то везло в этом году, – сочувственно заметил я.

– Вот уж нет. Мы выиграли несколько скачек. Только миссис Кейсвел не везет... Честно говоря, я сам очень обеспокоен. Их здесь несколько, и ни одна не выигрывает. Это портит мою репутацию, как вы понимаете.

Я понимал это. Но мне показалось, что говорит он об этом равнодушно.

– Взять хотя бы этого Орла, – Аркнольд похлопал его по крупу. – Мы рассчитывали, что он победит в кубке Холлиса в июне – здесь это одна из главных скачек для двухлеток... А вместо этого он выступил точно так же, как Ченк в Ньюмаркете. За пятьсот метров до финиша засбоил, а на финише спекся. А я готов поклясться, что остальные были не в лучшей форме.

Он кивнул парню, который держал узду гнедого, и мы вышли из бокса. Подошли к другой лошади.

– Вот, посмотрите на него. Кличка Медик. Я думал, что работать с ним будет одно удовольствие. Рассчитывал, что он выиграет несколько скачек с препятствиями в Натале, а в результате даже не стал его заявлять. Потому что перед этим он четыре раза позорно продул.

Я не мог отделаться от впечатления, что его злость наиграна. «Это интересно», – подумал я. Несомненно, его беспокоили проигрыши, но, с другой стороны, казалось, он знает, почему это происходит, более того, что он сам в этом виноват.

Мы осмотрели всю конюшню. Нас сопровождал Барти, который время от времени указывал пальцем на неполадки очередному перепуганному парню. Под конец Аркнольд предложил выпить.

– Все лошади миссис Кейсвел – трехлетки, – сказал он, – в Англии наездник меняет коня первого января, а здесь – первого августа.

– Я знаю, – сказал я.

– В августе здесь нет интересных скачек, по крайней мере, для вас.

– Мне здесь все интересно, – признался я. – Вы и дальше собираетесь заниматься собственностью миссис Кейсвел?

– Пока мне платят.

– А если бы она решила их продать?

– Не те это деньги сейчас.

– И все-таки, вы бы купили?

Он медлил с ответом. Мы вошли в контору. Стулья были жесткие. Видно, Аркнольд не любил, когда здесь рассиживались.

Я повторил свой вопрос, и это его взбесило.

– Вы на что намекаете, мистер? – рявкнул он, – что я «придерживаю» лошадей, чтобы сбить цену, купить и продать как производителей? Так, что ли?

– Я этого не говорил.

– Но вы так думаете.

– Ну что же, – согласился я, – в конце концов, и это не исключено. Если бы вы посмотрели на все это со стороны, вам бы пришло в голову именно это. Разве нет?

Он был зол, но взял себя в руки. Хотел бы я знать, что разозлило его?

Дэн, который все время был с нами, успокаивал тренера.

Аркнольд кисло смотрел на меня.

– Тетя Нерисса просила разобраться. Ее можно понять, в конце концов, она теряет деньги.

Аркнольд смягчился, Но крайней мере, внешне, и налил нам по порции виски. Дэн облегченно вздохнул и повторил, что мы не должны сердиться друг на друга.

Я потягивал виски и внимательно разглядывал своих собеседников. Красивый парень и полный мужчина среднего возраста.

В «Игуана Рок Отель» я обнаружил письмо, доставленное посыльным. Я вскрыл конверт, стоя у окна. Передо мной тянулись сады и теннисные корты, бескрайний африканский пейзаж. Вечерело, но я прочитал письмо, написанное характерным четким почерком.

"Дорогой сэр! Я получил телеграмму от Нериссы Кейсвел, в которой она просит содействовать вам. Моя жена и я были бы рады, если бы вы смогли посетить нас во время пребывания в нашей стране.

Нерисса – сестра Порции, моей покойной невестки. Она большой друг нашей семьи и часто бывала у нас во время своих визитов в эту страну. Я упоминаю об этом, потому что мистер Клиффорд Уэнкинс из фирмы «Уорлдис» предупредил меня, что вы не намерены принимать какие-либо частные приглашения.

С глубоким уважением Квентин ван Хурен".

За вежливым, но сдержанным стилем этого письма скрывалось явное раздражение. Отсюда следовало, что мистера ван Хурена интересую вовсе не я, а Нерисса. А безнадежно бестактный Клиффорд Уэнкинс, наверное, совсем отбил у него желание мной заниматься.

Я подошел к телефону и заказал разговор.

Ответил голос с явно негритянским акцентом. Я назвался, и голос сказал, что узнает, дома ли мистер ван Хурен.

Через минуту выяснилось, что он дома.

– Я позвонил вам, – сказал я, – чтобы поблагодарить за ваше исключительно любезное письмо. Я с большим удовольствием принимаю ваше приглашение.

Иногда и я бываю преувеличенно вежливым. Голос ван Хурена был таким же решительным, как и его почерк, и столь же официален.

– Отлично, – сказал он без всякой радости, – мы всегда с удовольствием выполняем желания Нериссы.

– Понимаю, – ответил я.

Последовала пауза. Наш разговор нельзя было назвать сердечным.

– Я здесь до следующей среды, – сказал я, чтобы облегчить ситуацию.

– Отлично. Великолепно. Но, к сожалению, я всю будущую неделю буду в отъезде, а суббота и вечер воскресенья у меня уже заняты.

– О, мне не хотелось бы, чтобы из-за меня вы что-либо меняли.

Он откашлялся.

– А может быть... – сказал он, – вы свободны завтра вечером? Или, может быть, сегодня? Мы живем совсем недалеко от отеля «Игуана Рок»... Конечно, если вы не заняты.

«Завтра утром, – подумал я, – газеты будут полны описаний моего приключения с подружкой Родерика Ходжа». Кроме того, до завтрашнего вечера миссис ван Хурен успеет пригласить кучу народа, а мне этого совсем не хотелось. Правда, мы договорились с Конрадом, но эту встречу можно было перенести.

– Если это удобно, – сказал я, – я предпочел бы зайти сегодня.

– Отлично. Договоримся на восемь. Я пришлю за вами машину.

Я положил трубку. Я жалел, что согласился, энтузиазм ван Хурена был, можно сказать, умеренным. Однако выбирать было не из чего. Я мог поужинать в отеле и стать мишенью для взглядов остальных постояльцев либо просидеть весь вечер в номере.

Автомобиль ван Хурена привез меня к большому старому дому, от которого, начиная с мраморного порога, так и несло запахом больших денег. Холл был огромным, с высокими сводами, окруженный изящной колоннадой; он напоминал итальянские дворцы.

В дверях появился ван Хурен, он двинулся мне навстречу.

– Квентин ван Хурен, – представился он, – а это моя жена Виви.

– Очень приятно, – учтиво ответил я.

Мы обменялись рукопожатием. Последовала небольшая пауза.

– Ну, что же, – ван Хурен откашлялся и пожал плечами, – прошу вас.

Я прошел в комнату, где было гораздо светлее, чем в холле, и я смог как следует разглядеть ван Хурена. Он производил впечатление солидного человека, опытного, серьезного специалиста, знающего себе цену. Я уважаю профессионалов, и потому он мне сразу понравился.

Его жена была совершенно в ином роде: элегантная, со вкусом одетая, но совершенно не интересная.

– Мистер Линкольн, – произнесла она, – мы очень рады, что вы нашли для нас время. Нерисса нам очень дорога...

У нее был холодный взгляд и хорошо поставленная дикция. В глазах ее было гораздо меньше тепла, чем в словах.

– Виски? – предложил ван Хурен.

– С удовольствием, – ответил я и получил большую ложку виски на стакан воды.

– К сожалению, я не видел ни одного вашего фильма, – сказал ван Хурен без всякого сожаления, а его жена добавила:

– Мы очень редко ходим в кино.

– И правильно делаете, – ответил я, еще не зная, как мне себя вести.

Мне проще с людьми, которые меня недооценивают, чем с поклонниками, ведь те, что недооценивают, ничего особенного от меня не ждут.

– Нерисса писала вам, что болеет? – спросил я.

Супруги не спеша усаживались в кресла. Ван Хурен занялся какой-то подушечкой, которая ему мешала. Не глядя на меня, он ответил:

– В одном из писем она писала, что у нее что-то с железами.

– Нерисса умирает, – сказал я резко. Впервые за вечер они проявили интерес. Они забыли обо мне и думали о Нериссе. На их лицах были неподдельный испуг и искренняя жалость.

– Это точно? – спросил ван Хурен.

Я кивнул.

– Я знаю это от нее самой. Она говорила, что жить ей осталось месяц, от силы два.

– Не могу поверить, – пробормотал ван Хурен. – Она всегда была такой веселой, жизнерадостной, энергичной.

– Невозможно, – прошептала его жена.

Я вспомнил Нериссу такую, какой она была во время нашей последней встречи: бледную, худую, лишенную сил.

– Ее беспокоят здешние лошади, – сказал я. – Она унаследовала их от Порции.

Но им было не до лошадей. Ван Хурен подсунул вышеупомянутую подушечку под спину и отрешенно уставился в потолок. Это был атлет лет пятидесяти, с легкой сединой на висках. У него был крупный, но не слишком, нос с горбинкой, четко очерченный рот, тщательно ухоженные ногти. Костюм сидел отлично.

Здесь появилась барышня с молодым человеком. Они были похожи друг на друга и оживленно разговаривали. Парню было лет двадцать. Он был из тех молодых людей, которые немножко бунтуют и слегка протестуют против существующего устройства мира, но не настолько, чтобы порвать с роскошной жизнью в родительском доме. Девушке было лет пятнадцать, мысль о каком-либо бунте не умещалась в ее голове.

– Ой, простите! – воскликнула она. – Мы не знали, что у нас гости!

На ней были джинсы и светло-желтая рубашка. Ее брат был одет точно так же.

– Мой сын Джонатан, – представил его ван Хурен. – А это моя дочь Салли...

Я встал и протянул девушке руку.

– Вам когда-нибудь говорили, что вы вылитый Эдвард Линкольн? – улыбнулась она.

– А как же, – ответил я. – Ведь, собственно, это я и есть.

– Вы? Ну конечно, конечно! Господи, это и правда вы! – И добавила осторожно, как будто боясь, что ее разыгрывают: – В самом деле, мистер Линкольн?

– Мистер Линкольн, – успокоил ее отец, – друг миссис Кейсвел.

– Тети Нериссы? Да, я помню! Она говорила, что хорошо вас знает. Она ужасно милая, правда?

– Правда, – согласился я и сел.

Джонатан смотрел на меня бесстрастным взглядом.

– Я не смотрю фильмы подобного рода, – заявил он.

Я улыбнулся. Я привык к заявлениям подобного рода.

Я слышу их минимум раз в неделю. И знаю, что лучший ответ на них – молчание.

– А я наоборот! – воскликнула Салли. – Я видела почти все. Скажите, в «Шпионе, который прошел страну» вы сами ездили на лошади? Так писали в афишах.

Я утвердительно кивнул.

– Вы ездили без мундштука. Разве с мундштуком было бы не лучше?

Я невольно засмеялся.

– Нет, не лучше. По сценарию у лошади были мягкие губы, но у той, которую мне дали, они были очень твердые.

– Салли прекрасно ездит верхом, – заметила ее мать, – она получила первый приз на пасхальных скачках для юниоров.

– Кубок Резедовой Скалы, – уточнила Салли.

Это название ничего мне не говорило, но присутствующие явно рассчитывали на то, что это произведет на меня впечатление. Они выжидающе молчали, пока Джонатан не произнес:

– Так называется наш золотой рудник.

– Я понятия не имел, что у вас есть золотой рудник. – Я сказал это почти тем же тоном, каким отец, а потом сын заявили, что не смотрели ни одного моего фильма. Квентин ван Хурен въехал в это сразу.

– Понимаю, – сказал он, – не хотели бы посмотреть, как такой рудник выглядит?

По изумленным глазам остальных членов семьи я понял, что предложенное было таким же невероятным, как то, что я по собственной воле, без принуждения, согласился на пресс-конференцию.

– Я был бы очень рад, – сказал я, – действительно, рад.

– В понедельник утром я лечу в Уэлком, – сказал он. – Там он находится... Я пробуду в поселке неделю, а вы вернетесь вечером.

Я повторил, что с удовольствием съезжу.

После ужина наши отношения потеплели настолько, что супруги ван Хурены и Салли решили ехать в воскресенье в Гермистон, чтобы посмотреть на лошадей Нериссы. Джонатан сослался на неотложные дела.

– Интересно, какие? – ехидно спросила Салли.

Джонатан не ответил на этот вопрос.

Глава 7

Пятница была бедна на интересные политические события, и поэтому газеты уделили происшествию с Катей чрезвычайно много места. Редко случается, чтобы в таком спектакле участвовал журналист, так что приключения репортерши оказались на первых страницах.

Одна из газет даже высказала подозрение, что вся эта история была подстроена для рекламы, и только в последний момент что-то не получилось. Однако в этой же статье подозрение и опровергалось.

Читая ее, я подумал, сколько народу поверит этой версии. В конце концов, я и сам сомневался, особенно, когда вспоминал лукавую улыбку репортерши. У меня не было уверенности, что она сама не подстроила все это. При участии Родерика, разумеется.

Вряд ли она стала бы рисковать своей жизнью. Но она могла и не понимать, насколько это опасно.

Я взялся за «Рэнд Дейли Стар», чтобы узнать, как все это выглядит в изложении Ходжа. Оказалось, он написал целый очерк. Назывался он: «Наш корреспондент Родерик Ходж рассказывает». Если не считать довольно эмоционального начала, статья была довольно сдержанная, однако и Родерик, даже резче чем остальные, подчеркнул, что если бы в последний момент Катя не взяла микрофон, жертвой стал бы я.

Наверное, он подчеркнул это, чтобы материал казался сенсационнее, а, впрочем, кто знает?

Кисло улыбаясь, я дочитал статью до конца. Катя, как сообщал ее поклонник, провела ночь в больнице, но чувствовала себя нормально.

Я отложил газеты, принял душ и побрился. Пока я занимался всем этим, я пришел к двум выводам: во-первых, что я до сих пор ничего не знаю, во-вторых, что мне трудно что-либо сообщить Нериссе, потому что вместо фактов у меня одни домыслы.

Внизу, у администратора, я попросил, чтобы мне устроили прогулку верхом по какой-нибудь приятной местности и приготовили пакет с провиантом.

– С удовольствием, – сказал портье, и через два часа я уже находился в сорока километрах к северу от Иоганнесбурга верхом на скакуне, который, наверное, помнил лучшие времена; глубоко вдыхая чудесный мягкий воздух, я ехал по дороге. Хозяева коня настояли, чтобы меня сопровождал их конюх, но английского он не знал, а я не знал банту, поэтому его присутствие не мешало мне. Звали его Джордж, он был неплохим наездником, а с его губ, похожих на два банана, не сходила улыбка.

Мы доехали до перекрестка, у которого стоял лоток с отличными апельсинами, ананасами и очень симпатичной продавщицей.

– Наартйес, – сообщил Джордж.

Я пожал плечами, показывая, что не понял. Актер, по крайней мере, должен уметь выражать свои чувства без слов. Это иногда может пригодиться.

– Наартйес, – повторил Джордж, спешился и, держа лошадь под уздцы, пошел к киоску. Я дал ему бумажку в пять рэндов. Он ответил улыбкой, быстро все уладил и вернулся с сеткой, наполненной наартйес, двумя зрелыми ананасами и большей частью суммы, которую я ему дал.

Мы остановились на отдых, поделили холодного цыпленка из моего пакета, съели по ананасу и запили все это яблочным соком. Наартйес были просто великолепны. Они напоминали большие мандарины с толстой кожей в зеленую крапушку.

Негр уселся на расстоянии добрых пятнадцати шагов от меня. Я пригласил его жестом поближе, но он отказался.

То рысью, то коротким галопом по степи, покрытой жесткой бурой травой, подъехали мы к дому и пустили лошадей шагом, чтобы дать им остыть. Оказалось, что мы вернулись с другой стороны, описав круг.

За почти целый день я заплатил десять рэндов, получив удовольствие на тысячу. Я дал Джорджу пять рэндов на чай, а хозяин конюшни шепнул мне, что это слишком много. Джордж, улыбаясь до ушей, вручил мне сетку с апельсинами; он и хозяин конюшни долго махали мне вслед. Ах, была бы жизнь всегда такой бесхитростной, естественной и простой!

* * *

Конрад ждал меня в «Игуане». Он сидел в холле, и когда я появился, внимательно оглядел меня с головы до ног. Я был потным, пыльным и держал в руке сетку с фруктами.

– Господи, дорогуша, ты откуда? – спросил он.

– С прогулки верхом.

– Жаль, что камеры нет! – воскликнул он. – Выглядишь ты, как бродяга... Хорошо стоишь... свет сзади... ну и эти апельсины... Это надо будет как-то использовать в следующей картине. Жалко терять такой кадр.

– Ты рановато пришел, – сказал я.

– Я подожду здесь... Мне все равно где.

– Лучше пойдем наверх. Мне надо переодеться.

Мы поднялись в номер, и он безошибочно выбрал самое удобное кресло.

– Хочешь наартйес? – предложил я.

– Предпочел бы мартини, дорогуша.

– Так закажи.

Он позвонил в бар, а когда ему принесли выпить, я был уже под душем. Потом я вытерся жестким полотенцем, надел трусы и увидел, что он курит чудовищную сигару. Атмосфера в комнате напоминала лондонский клуб. Конрад просматривал утренние газеты.

– Я уже читал это, – сказал он, – каково чувствовать себя героем?

– Не смеши меня.

Он сменил тему.

– Скажи, а почему ты вдруг решил поехать на эту премьеру? Ведь ты всегда отказывался от таких предложений.

– Мне нужно здесь кое-что сделать, – объяснил я и рассказал о лошадях Нериссы.

– Тогда я понял, дорогуша. Ну и как? Ты уже знаешь, в чем дело?

Я пожал плечами.

– Еще нет. И, боюсь, из этого вообще ничего не выйдет.

Я надел свежую рубашку.

– Завтра поеду на скачки в Гермистон, может, там замечу что-нибудь. Хотя думаю, что Аркнольд не тот человек, которого можно поймать на горячем.

Я надел штаны, носки и мокасины.

– А вы с Эваном что тут делаете?

– Кино, конечно. Что же еще?

– Что за кино?

Он собирается снимать какое-то занудство про слонов, он сам все придумал. Он уже работал над этим, когда его пригласили заканчивать «Человека в автомобиле». Снимали мы, как ты знаешь, в Испании, и в Африку немного запоздали. Мы уже давно должны были быть в заповеднике Крюгера.

Я тщательно причесался.

– Кто в главной роли?

– Дрейкс Годдар.

Я посмотрел на Конрада. Он саркастически улыбался.

– Годдар – это пластилин в руках Эвана. Он выполняет команды, как цирковая собачка.

– И все, наверное, довольны.

– Это такой мнительный тип, что ему каждые пять минут надо говорить, что он гений, а иначе он начинает рыдать и жаловаться, что его никто не любит.

– Он с вами?

– К счастью, нет. Он собирался, но в последний момент что-то там случилось. Так что он приедет, когда мы с Эваном найдем натуру.

Я положил щетку для волос и надел часы. Ключи, мелочь и носовой платок я сунул в задний карман.

– Ты видел ту сцену в машине, которую мы сняли в Испании?

– Нет, – ответил я. – Эван меня не пригласил.

– Это на него похоже. – Конрад допил мартини и уставился на конец своей сигары. – Сцена получилась потрясающе.

– Еще бы, повторяли сто раз.

Он улыбнулся, но глаза не поднял.

Казалось, ему не хочется говорить на эту тему.

– Понимаешь, есть в ней что-то личное, это не просто актерская работа. – Он замолчал. Было заметно, что он тщательно подбирает слова. – Я старый циник, дорогуша, но эта сцена меня потрясла.

Я не ответил. Он поднял на меня взгляд:

– Обычно ты играешь иначе. Ну, а в этот раз...

Хо-хо...

Я закусил губу. Я чувствовал это во время съемок. Но думал, что никто не заметит.

– Ты думаешь, критики поймут?

– Может быть.

Я уставился на ковер. Я был страшно зол. Актер, который слишком вживается в свою роль, слишком глубоко в нее уходит, заставляет зрителя активно сопереживать и демонстрирует ему собственное я. Обнажение тела – вещь легкая, но пустить публику в душу, дать подойти к твоим убеждениям, проблемам и чувствам – это нечто иное.

Чтобы сыграть роль так правдиво, чтобы зритель до конца поверил актеру, может быть, впервые в жизни, понял самого себя, нужно не только как следует представлять то, что играешь, но и как бы признаться, что в действительности переживал что-то подобное. Человек, не склонный к эксгибиционизму, не склонен открывать свое внутреннее "я", но без этого настоящей игры не бывает.

Я не великий актер – популярный. Я давно уже понял, что если я однажды не решусь на такое, а это меня пугало, то так и останусь просто популярным. Я постоянно натыкался на барьер, не мог перейти рубеж. Но в автомобиле я отпустил вожжи, надеясь, что мое состояние смешается с состоянием героя.

Это случилось, наверное, из-за Эвана. Назло ему, а не чтобы порадовать. Есть граница, до которой режиссер может управлять актером, но тут я действовал сам.

– О чем задумался? – спросил Конрад.

– О том, что буду играть только в приключенческих фильмах. Как я и поступал до сих пор.

– Трусишь, дорогуша.

– Да нет.

Он стряхнул пепел с сигары.

– Ты еще удивишь публику.

– Не думаю.

Я прошелся по комнате, надел пиджак, сунул в карман бумажник и записную книжку.

– Пошли в бар.

Конрад послушно выбрался из кресла.

– От себя не убежишь.

– Ты не прав.

– Нет, дорогуша, я знаю, что говорю.

* * *

Назавтра в Гермистоне меня ожидал не только билет, обещанный Аркнольдом, но и молодой человек, который объяснил, что ему поручено проводить меня на ленч к председателю клуба.

Я пошел за ним и оказался в большой столовой, где за столом сидело, по меньшей мере, человек сто. Вся семья ван Хуренов, включая Джонатана, расположилась возле двери. Увидев меня, ван Хурен встал.

– Мистер Клугвойгт, разрешите представить вам Эдварда Линкольна, – обратился он к сидевшему во главе стола и, обращаясь ко мне, объяснил: – Председатель нашего клуба мистер Клугвойгт.

Клугвойгт поднялся, пожал мне руку, предложил место рядом, после чего все сели. Напротив меня, направо от председателя, сидела Вивиан ван Хурен в довольно экстравагантной ярко-зеленой шляпке, рядом с ней ее муж. Салли ван Хурен сидела слева от меня, за ней – Джонатан. По всей видимости, ван Хурены были в самых дружеских отношениях с Клугвойгтом, причем я заметил, что мужчины были очень похожи друг на друга. Их окружала атмосфера богатства и уверенности в себе, оба казались крепкими, решительными, умными.

После обычного обмена любезностями (как вам понравилась Южная Африка? «Игуана Рок» – это лучший отель города. Как долго вы собираетесь пробыть здесь?) разговор переключился на интересующую всех тему.

На лошадей.

У ван Хуренов была четырехлетка; в прошлом месяце она заняла третье место в Золотом кубке Данлопа. Однако они решили не выставлять ее ближайшие месяцы, чтобы дать отдохнуть. У Клугвойгта после обеда должны были бежать две трехлетки, но ничего особенного он от них не ожидал.

Я перевел разговор на лошадей Нериссы, а затем на Аркнольда. Меня интересовало, что о нем думают как о тренере и человеке.

Ни ван Хурен, ни Клугвойгт не были из тех людей, которые прямо отвечают на подобные вопросы. А Джонатан неожиданно подался вперед и сказал:

– Аркнольд – грубиян. И рука у него тяжелая, как золотой кирпич.

– Я должен что-то посоветовать Нериссе, когда вернусь домой, – заметил я.

– Тетя Порция говорила, что он отлично ведет ее лошадей, – сказала Салли.

– Может быть, но куда? – брякнул ее брат.

Ван Хурен бросил на сына слегка насмешливый взгляд и с ловкостью светского человека перевел разговор на другую тему.

Кстати, Линк, вчера нам позвонил мистер Клиффорд Уэнкинс и пригласил на премьеру.

Он явно развлекался. Я с удовольствием отметил, что он назвал меня Линк и подумал, что через пару часов я тоже назову его Квентином.

– Видимо, он хотел извиниться за то, как вел себя, когда я пытался узнать ваш адрес.

– Наверное, просто узнал, с кем имеет дело, – улыбнулся Клугвойгт, который, похоже, уже знал об этой истории.

– Видите ли, это просто приключенческий фильм, боюсь, что он вам не понравится.

– По крайней мере, вы не будете обвинять меня в том, что я ругаю то, чего не видел, – улыбнулся он.

Я ответил ему улыбкой. Брат мужа Порции нравился мне все больше.

После великолепного ленча мы решили посмотреть первый заезд. Жокеи уже седлали лошадей. Вивиан и Салли побежали в кассу, чтобы поставить несколько рэндов на приглянувшуюся.

– Ваш друг Уэнкинс обещал сегодня быть здесь, – сообщил мне ван Хурен.

– О, Господи!

Ван Хурен рассмеялся.

В паддоке Аркнольд подсаживал своего жокея.

– Интересно, сколько весит золотой кирпич? – спросил я.

– Обычно тридцать два килограмма. Но жокея, который весит столько же, раздобыть легче.

У ограды стоял Дэн. Когда лошади поскакали на старт, он обернулся и увидел меня.

– Привет, Линк. Я вас искал. Может быть, выпьем пивка?

– Квентин, – сказал я (не через два часа, а через десять минут!), – это Дэн Кейсвел, племянник Нериссы. Дэн, представляю вам мистера Квентина ван Хурена. Его невестка, Порция ван Хурен, была сестрой Нериссы.

– Не может быть! – воскликнул Дэн и вытаращил глаза. Он был совершенно растерян.

– Боже мой! – удивился ван Хурен. – А я и не знал, что у Нериссы есть племянник.

– Ну, честно говоря, она не видела меня с шести лет, – объяснил Дэн, – я встретился с ней этим летом, когда приехал из Штатов в Англию.

Ван Хурен сказал, что он всего два раза в жизни встречался с мужем Нериссы, а его брата, то есть отца Дэна, совсем не знал. Дэн, в свою очередь, объяснил, что не был знаком с Порцией.

– Вот так совпадение, – радовался Дэн, – просто не верится!

После окончания заезда к нам присоединились Виви, Салли и Джонатан. Они что-то оживленно обсуждали, смеясь и жестикулируя.

– Получается, что вы наш двоюродный брат, с восторгом заявила Салли. – Это просто замечательно!

Даже Джонатан немного повеселел, познакомившись с симпатичным новым родственником. Дэн казался мне странно взрослым для своего возраста и уж, по крайней мере, гораздо более серьезным, чем Салли и Джонатан.

– Какой симпатичный юноша, – заметила Виви.

– Нерисса очень любит его, – сказал я.

– Надо будет пригласить его к нам, Квентин... Посмотри, кто там стоит! Это же Дженет Френкенлотс! Я ее сто лет не видела! Извините, Линк, я на минутку, – шляпа Виви полетела навстречу приятельнице.

Ван Хурен, к сожалению, сказал правду. Я бы солгал, если бы сказал, что шеф отдела проката подошел к нам так же просто и естественно, как Дэн: он, будто краб, описал полукруг и, путаясь в собственных ногах, наконец, оказался рядом с нами.

– Ах, это мистер... Линк, я очень рад... э-э... Мистер ван Хурен?.. Весьма польщен...

Он подал руку ван Хурену, и тот, продемонстрировав недюжинную выдержку, не вытер после этого свою о брюки.

– Так вот... Линк... собственно, я несколько раз пытался, но не поймал... и решил, что может быть, здесь... то есть, что застану вас.

Я слушал его, теряя терпение.

– Значит, мы устроили... то есть наша фирма... раз уж вы согласились на пресс-конференцию... понимаете, мы хотели бы, чтобы вы... как бы сказать... на следующей неделе состоится конкурс красоты... Мисс Иоганнесбург, в среду... а в четверг вас приглашают на встречу в женский клуб, а в пятницу будет благотворительный прием, его устраивает организация, которая ведет премьеру вашего фильма... собачьи консервы... в рамках рекламной компании...

– Отпадает, – ответил я коротко. «Держись, старина, – думал я, – не давай себе воли».

– Видите ли, – сказал Уэнкинс, обманутый моей сдержанной реакцией, – мы думаем... то есть «Уорлдис»... мы надеемся, что вы согласитесь...

– Правда? – я с трудом держал себя в руках. – Как вы думаете, почему я не согласился, чтобы «Уорлдис» платила за мое пребывание здесь?

Уэнкинс помрачнел. Фирма давила на него с одной стороны, а я с другой. Он в самом деле был несчастен. На лбу его выступили капли пота.

– Я понимаю, но, – он растерялся не на шутку, – видите ли... все они... эти организации... они согласны оплатить.

Я сосчитал до пяти. Когда мне показалось, что голос меня слушается, я сказал:

– Мистер Уэнкинс, будьте любезны передать руководству «Уорлдис», что я не могу. Я буду присутствовать на премьере и на небольшом приеме до или после нее. Как мы договаривались, так оно и будет.

– Да, но... мы обещали этим людям, они рассчитывают...

– Мой агент предупреждал вас.

– Но наша фирма...

«Чтоб она провалилась, ваша фирма!» – подумал я, а вслух сказал:

– Одним словом, я отказываюсь.

– Но, извините, они будут бойкотировать ваши фильмы, если вы откажете... ведь мы... э-э... взяли на себя обязательства...

– Вы должны признать, что сделали это без моего согласия.

– "Уорлдис"... дирекция будет огорчена...

– Разумеется, но в основном тем, что это повлияет на прибыль. Вы сами виноваты. Если вы думаете, что ангажировали меня, то ошибаетесь.

Клиффорд Уэнкинс смотрел на меня со скорбью, ван Хурен с интересом, а я сознавал, что сорвался. Мне стало жаль Уэнкинса, и это помогло собраться.

– Скажите дирекции, что я все равно на всю следующую неделю уезжаю из Иоганнесбурга. Можете добавить, что будь я предупрежден заранее, я, может быть, согласился бы.

Уэнкинс сглотнул слюну.

– Мне приказали уговорить вас...

– Мистер Уэнкинс, даже ради вас я не могу этого сделать, меня здесь не будет.

Он смотрел на меня глазами побитой собаки.

Ван Хурен глядел на меня с любопытством.

– Почему вы ему отказали? – спросил он.

Я усмехнулся. Злость, которую вызывал Уэнкинс, была как аллергия. Исчез он, ушла и злость.

– Принципиально не участвую в конкурсах красоты, благотворительных обедах, премьерах... Это не мой стиль.

– Понимаю. Но почему?

– Потому что у меня не хватает на это ни сил, ни терпения.

– А мне показалось, что вы умеете владеть собой.

Я вновь улыбнулся и покачал головой. Мне не хотелось выглядеть капризным, поэтому я не стал говорить, что публичные выступления меня убивают, что я чувствую себя раздавленным, уничтоженным, лишенным индивидуальности, а тосты в мою честь вызывают во мне острое чувство стыда. Единственный знак признания, который мне нравится, – это аншлаг в кассе кинотеатра, где идет мой фильм.

– А куда вы собираетесь на будущей неделе? – спросил он.

– В дебри Африки, – ответил я и рассмеялся.

Мы пошли взглянуть на лошадей перед заездом.

Я узнал одну из кобыл Нериссы; Лебона шла под восьмым номером.

– Выглядит неплохо, – заметил ван Хурен.

– Да, – согласился я, – три четверти дистанции пробежит отлично, а потом вдруг устанет, начнет отставать и придет к финишу мокрой, обессиленной и задыхающейся.

– Откуда вы знаете? – удивился ван Хурен.

– Догадываюсь. В среду именно так бежал Ченк.

– И это происходит со всеми лошадьми Нериссы?

– Судя по отчетам, да.

– Ну и что бы вы посоветовали Нериссе?

Я пожал плечами.

Пока еще не знаю... Наверное, сменить тренера.

Мы вернулись на трибуну, а Лебона пробежала так, как я предсказывал. Так как ван Хурен и я неплохо чувствовали себя в обществе друг друга, мы отправились туда, где стояли столики, и заказали прохладительное.

Это был первый теплый день после моего приезда, посетители снимали пиджаки.

В ответ на мое замечание о погоде ван Хурен вздохнул.

– Мне больше нравится зима, – сказал он. – Здесь тогда прохладно, сухо и солнечно. Летом чересчур влажно и жарко.

– Мне казалось, что Южная Африка – страна почти тропическая.

– Так оно и есть. На побережье всегда жара, даже в это время года.

На наш столик упала тень. Я поднял голову.

Эти двое были мне очень хорошо знакомы: Конрад и Эван Пентлоу.

Я представил их ван Хурену и принес стулья. Конрад, как всегда, был настроен поговорить, но Эван опередил его.

– Теперь ты уже не сможешь показаться на премьере «Человека в автомобиле», – пустился он с места в карьер.

– Не много ли на себя берешь? – спросил я в шутку, – это ведь не только твоя картина.

– Моя фамилия стоит первой, – отрезал он, – перед названием.

– До моей?

Я знал стиль подачи титров в фильмах Пентлоу. Сначала большими буквами его фамилия, потом название картины, а уже потом – фамилии актеров, причем такими мелкими буквами, что прочитать невозможно. Чистый разбой.

– До фамилии первого режиссера, – ответил Эван.

Это было только справедливо, Эван снял треть материала, но фильм сделал он.

Ван Хурен следил за нашей стычкой с интересом.

– Все именно так, как я слышал, – констатировал он, – очередность в титрах для вас главное.

– По титрам видно, – улыбнулся я, – кто на ком едет.

Эвана не хватило на то, чтобы рассмеяться. Он без перехода стал говорить о своей новой картине.

Это аллегория. Каждой сцене с людьми соответствует сцена из жизни слонов. Сценарист настаивает, что положительными героями должны быть слоны, но из научных работ я узнал поразительные вещи об этих милых животных. Вы знаете, что это самые опасные для человека африканские животные? В Парке Крюгера, где охота на них запрещена, они размножились невероятно. Их становится больше на тысячи голов в год, так что через десять лет в заповеднике не останется места, и деревьев не останется, потому что слоны их уничтожат.

Эван, когда говорил на волнующую его тему, становился многословным и слегка высокопарным.

– Знаете ли вы, господа, – продолжал он, – что слоны ненавидят «фольксвагены»? Они редко нападают на машины, но «фольксваген-жук» их бесит.

Ван Хурен улыбался недоверчиво, и это подхлестывало Эвана.

– Это истина! И вы увидите ее в моем фильме! В среду мы едем в Парк Крюгера.

– Жаль, что вы, Линк, не сможете поехать с ними, – сказал ван Хурен. – Хотя, почему жаль, ведь вы хотели прокатиться. Парк Крюгера очень интересное место. Заповедники – это, пожалуй, все, что осталось от дикой Африки. Правда, туда трудно попасть, места в кемпингах заказывают на несколько месяцев вперед.

Я был уверен, что мне не светит, но, к моему удивлению, Эван сказал:

– У нас есть одно свободное место. Мы рассчитывали на Дрейкса Годдара, но он сообщил, что будет только через неделю-другую... Так что, если захочешь, поехали. Койкой мы тебя обеспечим.

Если бы меня пригласил кто другой, я, наверное, подскочил бы от радости; но я согласился и так, потому что это предложение было в тысячу раз интересней программы Клиффорда Уэнкинса, от которого я мог сбежать, спрятаться, разве что, в Парке Крюгера.

– Большое тебе спасибо, – сказал я.

Глава 8

Под навесом появился Дэн с детьми ван Хуренов.

Салли, пренебрегая обрядом знакомства, обратилась к отцу:

– Мы сказали Дэну, что ты пригласил Линка на рудник, и он спрашивает, не могли бы вы взять его с собой.

Дэн был несколько сконфужен ее прямолинейностью, но ван Хурен, подумав долю секунды, ответил:

– Ну, конечно, Дэн. Если вы так хотите, я охотно возьму вас.

– Золотой рудник? – спросил Эван, подчеркивая первое слово.

– Да, это наше семейное предприятие, – объяснил ван Хурен и занялся представлением всех всем.

– Это очень интересно... Можно было бы использовать для какого-нибудь фильма... как фон для событий. – Эван гипнотизировал ван Хурена, ставя его, по-моему, в неловкое положение. Однако тот не утратил хорошего настроения.

– Тогда, может быть, и вы полетите с нами?

Эван тут же согласился, добавив, что надеется, что приглашен и Конрад.

Чуть погодя вся компания отправилась делать ставки в следующем заезде.

– Что, мои знакомые злоупотребили гостеприимством? – спросил я.

– Не переживайте, все в порядке; мы стараемся не приглашать много народу сразу, это отрывает людей от работы, но четыре человека не принесут больших убытков, если будут вести себя разумно. А в этом я не сомневаюсь.

Но «четыре» превратилось в «пять», в Гермистоне появился Родерик Ходж. Узнав о поездке, он отвел ван Хурена в сторону и умолял его позволить написать об этом в «Рэнд Дейли Стар». Я был поражен. Я думал, что прииски – заезженная тема для местных газет. Родерик настоял на своем.

В паддоке я вновь увидел Орла, который выглядел отлично. Родерик остался со мной. Дэн и семейство ван Хуренов отправились на чаепитие к председателю клуба. Эван и Конрад беседовали с потным Уэнкинсом.

Родерик коснулся моего локтя:

– Линк...

Я заметил на его лице несколько новых морщинок.

Я подумал, что он староват для такого наряда и причесона.

– Как себя чувствует Катя? – спросил я.

– Хорошо. Просто отлично.

Я сказал ему, что рад этому, а потом спросил, часто ли он бывает на скачках.

– Нет... Собственно говоря, я приехал, чтобы поговорить с вами. Сначала я заехал в «Игуана Рок», и там мне сказали, где вас искать.

– Интересно.

– Честно говоря, у меня там есть человек... Он иногда сообщает кое-какую информацию. Вы меня понимаете.

В мире полно неприметных людей, которые держат журналистов в курсе чужих дел, за что получают более или менее существенные чаевые: портье, носильщики, сиделки, бармены и официанты.

– Я живу в этой части города.

– Сегодня хорошая погода, – заметил я.

– Да, неплохая, – согласился он. – Сегодня звонил Джо, техник из отеля «Рэндфонтейн».

– Помню. Он сказал, что, разбирая микрофон, обнаружил, что экран соединен с корпусом.

– Какой экран?

– Экранированный шнур состоит из двух проводов, один как бы сердцевина, а другой, то есть экран, оплетает его. У телеантенн провод так устроен. Можете посмотреть, там, где разъем включается в телевизор.

– Теперь понимаю, – кивнул я.

– Джо сказал, что знает, как это произошло, техники часто допускают такую ошибку. Тогда напряжение поступает на металлический корпус микрофона, а потом сквозь человека уходит в землю.

– Но и магнитофон в таком случае оказывается под напряжением?

Он подумал.

– Да, конечно. Но под кожухом, поэтому техника не ударило.

– Но он уже записывал на этот магнитофон, – возразил я.

– Его магнитофон сломался, вот он и включил чужой. Причем неизвестно, откуда тот взялся, за ним так никто и не пришел.

Аркнольд подсадил жокея, Орел направился к старту.

– Стечение обстоятельств, – сказал я.

– Джо тоже так считает, – сказал Родерик не очень уверенно. – Я сейчас скажу не очень приятную вещь, но Джо кажется, что вся эта история могла быть подстроена для рекламы. Он говорит, что после первого интервью возле аппаратуры крутился Клиффорд Уэнкинс, что вы сами предложили провести эту пресс-конференцию, ну и что в связи со всем этим пресса расстаралась.

– Веское подозрение, – сказал я почти весело. – Можете сказать ему, что он меня здорово удивил. И еще мне кажется, что вся эта история могла быть подстроена не Катей, а вами, Родерик...

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Потом лицо его прояснилось, он улыбнулся.

– Ну, ладно, – сказал он. – Мы не виноваты. А как насчет Клиффорда?

– Вы его лучше знаете. Но пусть он и продал свою душу фирме «Уорлдис», на такой трюк у него не хватило бы пороху.

– Вы его недооцениваете, – ответил Родерик. – Он не всегда был таким затравленным.

Неподалеку у ограды стоял Дэн и с беззаботной улыбкой разглядывал Орла. Я подумал, что, знай он, как скоро он унаследует этого жеребца, не был бы таким беззаботным.

К нему подошел Аркнольд, и они поднялись на трибуну. Туда же направились и мы с Родериком. Орел отлично стартовал, потом стал терять силы и пришел к финишу полностью вымотанный.

Аркнольд, мрачнее тучи, сбежал по лестнице и, бормоча что-то под нос, пошел к паддоку, чтобы обсудить с жокеем очередную неудачу.

Проходя мимо меня, он сказал:

– Это уже чересчур. Не понимаю. Отличный конь, он должен был выиграть, как минимум, пятьсот метров.

– Что он имел в виду? – спросил Родерик с таким безразличием, что его тон меня насторожил. Тут я вспомнил, что он все-таки репортер «Рэнд Дейли Стар», и решил ничего ему не объяснять.

– Понятия не имею, – ответил я.

Мы спустились с трибуны. Я пришел к выводу, что лучше всего будет поговорить с Клугвойгтом.

Родерика я подкинул Эвану с Конрадом, которые как раз обсуждали вопрос о том, не пора ли выпить, и удалился в тот момент, когда Родерик стал объяснять Конраду версию Джо насчет экранированного провода.

Клугвойгт находился среди целого цветника дам в нарядных шляпках. Он пригласил меня в ложу и тут же сунул полный стакан с каплею виски.

– Как дела? – спросил я. – Выиграли?

– Скажем так, не проиграл, – улыбнулся он. – На кого будете ставить в этом заезде?

– Сначала надо посмотреть лошадей.

– Вот это правильно.

Я сказал, что мне нравится здешний ипподром.

– Эти трибуны построены недавно? – спросил я.

– Да, совсем недавно, – подтвердил он.

– Все здания тоже выглядят новыми.

– Так оно и есть. Хотите посмотреть?

– С удовольствием, – ответил я и поставил стакан, намекая, что готов это сделать немедленно. Через минуту мы не торопясь шли к зданию, где на первом этаже располагались раздевалки, душевые, весы для жокеев, а на втором конторы.

Весь ансамбль действительно был современным и очень красивым; он ничуть не напоминал хорошо знакомые мне английские ипподромы. Мы прошли через большую удобную комнату с отличными креслами, где владельцы лошадей и тренеры могли спокойно планировать тактику или анализировать поражения, но Клугвойгт, не задерживаясь, повел меня дальше.

Помещение для жокеев было не хуже. У каждого здесь был просторный запирающийся шкафчик для одежды (не английские вешалки), рядом с раздевалкой находилась сауна (душ, разумеется, тоже), вдоль стен стояли удобные диваны (а не деревянные скамейки).

Человек, с которым я собирался говорить, лежал на кожаном диване. Я нашел его по табличке с фамилией: «К.П.Фарден». Это был жокей Гревилла Аркнольда.

Я сказал Клугвойгту, что хотел бы побеседовать с этим парнем.

– Отлично, – сказал он. – Я буду ждать в салоне. А заодно и сам поговорю кое с кем.

Фарден, как и положено жокею, был очень маленьким и худым, кожа да кости. Когда Клугвойгт назвал ему мое имя, его лицо прояснилось, но когда я сказал, что я друг миссис Кейсвел, он вновь помрачнел.

– Я не виноват, что лошадь в таком паршивом состоянии, – заявил он.

– Конечно, – успокоил я его. – Я хотел бы знать, что вы обо всем этом думаете, потому что миссис Кейсвел наверняка будет спрашивать меня об этом.

– Я скажу вам, что происходит. На старте кажется, что лошадь в отличной форме, она бодра и весела, а потом, когда надо прибавить ходу, оказывается, что у нее уже нет сил, а если попробовать хлыстом, то она совсем скисает и теряет скорость.

– Вы, неверное, думали над этим. Вам ничего не пришло в голову?

– Нет, ничего, – он смотрел на меня исподлобья.

– Но ведь что-то вы об этом думаете?

– То же, что и все. Больше я ничего не могу сказать.

– А что вы думаете о главном конюхе Аркнольда?

– Скотина. Никогда о нем особо не думал. Но встретиться с ним на темной дорожке я бы не хотел, если вас это интересует.

Меня интересовало совсем другое, но пережимать не стоило, и я спросил, понравился ли ему Дэн.

– Славный паренек, – сказал он, и впервые голос его смягчился. – Он часто бывает в конюшне Аркнольда, и ничего удивительного – все тамошние лошади – собственность его тетки.

– Вы познакомились в его прошлый приезд?

– Да, он тогда жил в Саммервиле. Недели две. Симпатичный парень. С чувством юмора. Он рассказывал мне, что был у тетки в Англии, что это очень добрая женщина. Когда ее лошади стали проигрывать, он один не утратил душевного покоя.

– И когда это началось? – спросил я сочувственным тоном.

– Да еще в июне. С тех пор в конюшне все вверх дном, все разбираются, что же происходит. Я же говорю... Ветеринары берут кровь то на то, то на другое, даже на наркотики. И ничего.

– Аркнольд, по-вашему, хороший хозяин? – спросил я прямо.

– Я не хочу говорить на эту тему, мистер. Я люблю свою работу.

В этот же день я заказал разговор с Кейт. В назначенное время я услышал ее голос. Было воскресенье, десять утра.

Слышимость была отличная, как будто мы находились не за тысячи, а всего за десяток километров друг от друга. Кейт сказала, что рада моему звонку и тому, что меня не убило током. Разумеется, она узнала об этом из газет, причем некоторые из них отвратительно намекали на то, что этот случай – часть рекламной кампании.

– Ничего подобного, – заверил я ее. – Когда встретимся, я все расскажу. Как дети?

– Отлично. Крис хочет стать астронавтом, а Либби научилась говорить «бассейн», когда хочет в воду.

– Я уже чуть-чуть соскучился по тебе, – сказал я, а Кейт ответила также – по крайней мере, внешне, – спокойно:

– Ты четыре дня, как уехал, а мне кажется, что прошел год.

– После премьеры я сразу вернусь, – пообещал я ей. – А до – съезжу на золотой рудник и на пару дней в заповедник, он называется Парк Крюгера.

– Везет же некоторым!

– Как только у мальчишек закончатся каникулы, мы с тобой куда-нибудь съездим.

– Ловлю на слове.

– Послушай... Я ведь звоню по поводу лошадей.

– Ты уже разобрался, в чем дело?

– Нет еще. Сделай для меня одну вещь.

– Говори, – коротко сказала она.

– Нужно узнать, что там в завещании Нериссы.

– Ого! – воскликнула она.

– Ну постарайся найти какой-нибудь предлог! Ее забавляла процедура его составления, так что она, возможно, захочет рассказать.

– Ну, ладно, я попробую... Допустим, она мне его покажет, тогда что конкретно тебя интересует?

– Нужно узнать, она завещала Дэну только лошадей или все остальное тоже.

– Хорошо, – сказала Кейт без особой уверенности. – А что, это так важно?

– Как тебе сказать, – рассмеялся я. – Дэн здесь.

– Правда? – удивилась она. – Нерисса не говорила об этом.

– Она сама не знает, – сказал я, а потом подробно описал этого симпатичного парня и Аркнольда.

– Ты думаешь, это штучки тренера?

– Я думал об этом, но мне кажется, что это наш мальчик из Калифорнии приложил свою руку.

– Но зачем? Какая ему выгода?

– Выгода немалая. Вспомни про налог на наследство.

Когда Кейт заговорила, в голосе ее звучало сомнение.

– Это невозможно.

– Мне это видится так. Весной, после многих лет разлуки, Дэн навещает Нериссу и узнает, что она больна болезнью Ходжкина. Достаточно посмотреть в медицинской энциклопедии, чтобы узнать, что это неизлечимо.

– О Господи! – вздохнула Кейт. – Продолжай.

– Нериссе понравился этот золотой мальчик. Надо сказать, что в нем есть очарование. Итак, предположим, что он узнает от Нериссы, что она решила оставить ему лошадей и некоторую сумму наличными.

– Но это только догадки.

– Вот поэтому я и хочу, чтобы ты поговорила с Нериссой. Узнай, говорила ли она Дэну о своей болезни и знает ли он, что она сделала его своим наследником.

– Не хотелось бы беспокоить ее. Она была так счастлива.

– Спроси об этом, как бы невзначай. Конечно, не надо ее беспокоить. Может быть, махнуть рукой, пусть Дэн вытворяет свои штучки? Я почти всю ночь над этим думал. Что, собственно, такого он делает? Ну, не завоевывают ее лошади лавров. Разве, в конце концов, не все равно?

– По-моему, она посмеялась бы над этой историей, и все. Насколько я знаю Нериссу, ее бы развеселило, что Дэн такой хитрец.

– Согласен... Но он обманывает игроков, а это уже вещь наказуемая... Конечно, если его уличат.

– А почему ты именно его подозреваешь?

– Я и сам не знаю. Строю догадки, – я вздохнул. – Случайные разговоры... Там слово, там фраза... Кое-какие наблюдения и очень мало фактов. Все началось, когда Дэн стал крутиться возле лошадей. Я узнал у одного жокея, что как раз в это время Дэн впервые появился в Африке. Это было в июне. Он провел здесь две недели. Уже после встречи с Нериссой, потому что говорил жокею, что виделся с ней. Потом он уехал в Штаты, но лошади продолжали проигрывать. Я думаю, что у него есть сообщник. Трудно представить, что он справляется со всем этим сам. Может быть, он договорился со старшим конюхом Аркнольда. Мои подозрения основываются на том, что я видел. Знаешь, что именно? Дэн не маскируется. Он следит за словами, но не за выражением лица. Так что вполне возможно, что Барти, этот конюх, действует, а Дэн платит.

– Ну и что же делает этот Барти?

– Есть два варианта. Можно перетренировать лошадь, и тогда она проиграет. Правда, могут пойти разговоры... Я думаю, здесь фокус с водой.

– А-а, – сказала Кейт. – Знаю. Не дают лошади пить, даже сыплют соль в овес, а перед заездом дают ведро воды. И привет.

– Правильно. С бассейном в брюхе лошадь далеко не убежит. А Барти если сам и не поит лошадей перед скачками, то его парни так запуганы, что готовы уши себе отрезать, если он прикажет.

– Подожди. Если смотритель такое вытворяет уже несколько недель, тренер должен был это заметить.

– По-моему, он давно заметил. Вчера после заезда он сказал мне: – «Это уже чересчур». Кроме того, когда я намекнул ему, что подозреваю его в махинациях, он отреагировал так, как будто его уже в этом обвиняли. И еще я видел улыбку нашего золотого мальчика, когда он смотрел на лошадь перед стартом. Это была нехорошая улыбка. Да что говорить... Если после смерти Нериссы лошади ничего не будут стоить, налог на наследство будет намного меньше, чем если бы они выигрывали. Их одиннадцать, так что игра идет на многие тысячи. Во всяком случае эта сумма компенсирует расходы на Африку и взятку старшему конюху. Скоро будут внесены изменения в закон о наследовании, но пока Дэн должен быть основным наследником, чтобы его старания окупились.

– Не совсем понимаю, – призналась Кейт.

– Тогда слушай. Налог на наследство определяется от всей оставленной суммы. Потом выплачиваются деньги по всем пунктам завещания. А то, что осталось, получает главный наследник. Лошади находятся в Южной Африке, но налог за них получит английское налоговое ведомство, потому что Нерисса постоянно проживала в Англии. Так что, если из оставшегося Дэну наследства придется платить налог во много тысяч за лошадей, он получит не так уж много.

– Теперь понимаю, – сказала Кейт. – Вот так история!

– Когда все кончится и Дэн станет хозяином лошадей, он перестанет поить их, даст им выигрывать и продаст по неплохой цене.

– Неплохая комбинация.

– И довольно простая.

– Знаешь, – засмеялась Кейт, – может быть и нам стоит придумать что-то похожее. Мы ведь платим сумасшедшие налоги, а если кто-то из нас умрет, то придется еще раз платить за большую часть состояния.

Наверное, нет другой такой собственности, цена которой могла бы меняться так, как цена лошадей.

– Купим еще несколько.

– Для этого необходимо с точностью до месяца знать, когда умрешь.

– Тогда ну его к черту, – рассмеялась Кейт. – Жизнь не роман, а если роман, то довольно скверный.

– Слушай, может быть, тебе привезти золотых кирпичей?

– Спасибо. Разве что парочку.

– Я позвоню тебе... скажем, в четверг вечером. Из Парка Крюгера.

– Да, конечно, – ответила она совсем по-деловому. – Я схожу к Нериссе и попробую все разузнать.

Глава 9

«Дакоты» до сих пор еще летают.

Две из них стояли на небольшом аэродроме неподалеку от ипподрома.

Был понедельник, восемь утра. В безжалостном утреннем свете Родерик выглядел далеко не лучшим образом. Молодежные костюм и прическа только подчеркивали его возраст. Этак скоро из стареющего юноши он незаметно превратится в молодого старика, подобное довольно часто можно наблюдать в актерской среде.

Он был в замшевой куртке сплошь в бахроме и оранжевой рубашке с распахнутым воротом, брюки в обтяжку и модные башмаки завершали наряд.

Вскоре появился ван Хурен. Он был в строгом темном костюме. Он попросил пассажиров усаживаться поудобней. Через час мы приземлились в городке под названием Уэлком.

Малолитражный автобус отвез нас к руднику. Городок был новенький, чистый; небольшие разноцветные домики, несколько супермаркетов. Городок в нарядной упаковке, корни которого уходили глубоко под землю.

Издали цель нашего путешествия выглядела как группа светло-серых холмов, на одном из которых были уложены рельсы. Когда мы подъехали ближе, то увидели что-то вроде вращающейся башни, несколько конторских домиков, бараки для рабочих и дюжину прекрасных декоративных пальм. Эти раскидистые деревья, широкие листья которых мягко колыхались под легким ветерком, несомненно были посажены для оживления сурового ландшафта. Упаковка была великолепной.

– Мы встретимся за ленчем, – пообещал ван Хурен, – а до этого, надеюсь, мы еще успеем выпить.

Нам выделили молодого, довольно хмурого сотрудника, который для начала объяснил, что он Питер Лозенвольдт, горный инженер, а затем недвусмысленно дал понять, что это поручение отрывает его от работы.

Он привел нас в помещение, где мы надели белые комбинезоны, тяжелые ботинки и защитные шлемы. Теперь все мы выглядели совершенно одинаково.

– Оставьте на себе только белье, с собой возьмите носовые платки, – сказал нам проводник. – О фотосъемке речи быть не может, – добавил он, осмотрев снаряжение Конрада. – Вспышкой здесь пользоваться опасно. Спичками, зажигалками тоже. Одним словом, с собой ничего не брать.

– А бумажник? – спросил Дэн. Он был зол и не скрывал этого.

Лозенвольдт посмотрел на него, убедился, что имеет дело с молодым человеком несомненно приличным, симпатичным и обеспеченным, и потому отреагировал на это крайне неприязненно.

– Прошу оставить все личные вещи, – повторил он. – Комната будет заперта. Наверняка ничего не пропадет.

Он вышел и через пару минут вернулся в таком же комбинезоне.

– Готовы? Вот и хорошо. Спускаться будем на глубину тысяча двести метров со скоростью около тысячи метров в минуту. Внизу местами довольно жарко. Если кому-нибудь станет плохо, прошу немедленно об этом сказать. Я организую подъем на поверхность. Все ясно?

Пять голов кивнули в знак согласия.

Лозенвольдт внимательно посмотрел на меня, по-видимому, мое лицо показалось ему знакомым, но тут же пожал плечами. Он не узнал меня, и никто не сказал ему, кто я такой.

– На столе лежат шахтерские лампы, – сказал он. – Наденьте их.

Лампы состояли из двух частей – коробки с аккумулятором и рефлектора – соединенных проводом. Коробка надевалась на ремень и передвигалась назад, а рефлектор крепился на передней части шлема. Коробка оказалась неожиданно тяжелой.

У лифта было только две стенки. Нас окружал полнейший неуют, ужасный шум. И пугающее ощущение падения в глубь земли, в бездну под ногами.

Спуск продолжался около двух минут, я был так зажат между Эваном, который смотрел на все это с неподдельным страхом, и огромным шахтером, что не мог посмотреть на часы.

Лифт резко остановился, и мы вышли из него. Шахтеры, поднимающиеся на поверхность, молниеносно погрузились в подъемник, и он тут же рванул вверх.

– Прошу в электрокары, – командовал Лозенвольдт. – Каждый рассчитан на двенадцать человек.

Конрад, глядя на клетки на колесах, в каждой из которых, в лучшем случае, мог поместиться крупный пес, да и то свернувшись в клубок, проворчал, обращаясь ко мне:

– Селедки бы тут забастовали!

Я рассмеялся. Но, как вскоре выяснилось, Лозенвольдт не шутил. Последний пассажир должен был сидеть на корточках и держаться за что попало. У нас последним оказался Эван. Он съежился и вцепился в карманы Лозенвольдта, которому это явно не понравилось.

Мы ехали по длинному подземному коридору, стены которого были побелены на высоту полутора метров. Выше шла ярко-красная полоса шириной сантиметров в пять, а над ней была только скала.

Конрад спросил у Лозенвольдта, что означает эта красная полоса. Он вынужден был повторить свой вопрос дважды, инженер не спешил с ответом.

– Это отметка для проходчиков. Опорная линия. Ориентируясь по ней, копают на этом же уровне.

Мы проехали еще километра три и остановились. Стало немного тише, и Лозенвольдт сказал:

– Выходим. Дальше пойдем пешком.

Мы выгрузились. Горняки пошли вперед, а Лозенвольдт все с той же неохотой обратился к нам:

– Посмотрите вверх. Это электропроводка.

Светильники, подвешенные на равном расстоянии друг от друга, озаряли штольню.

– Кроме того, – продолжал Лозенвольдт, – кабель питает вагонетки. Они движутся гораздо быстрее тех, на которых мы ехали. По этой большой трубе в шахту подается воздух, компрессоры расположены на поверхности.

Мы слушали его, как ученики учителя. Когда он окончил свою затверженную наизусть лекцию, он повернулся на каблуках и пошел в глубину штольни.

Мы двинулись за ним.

Вскоре мы встретили группу негров, которые шли в противоположном направлении, на комбинезоны были накинуты теплые куртки.

– Зачем им куртки? – спросил Родерик.

– Там, дальше, будет очень жарко, – ответил Лозенвольдт, – можно простудиться.

Эван понимающе кивнул головой.

Мы дошли до места, где штольня расширялась, образуя камеру; от нее вправо уходил другой коридор. Здесь стояла еще одна группа шахтеров в куртках, мастер проводил перекличку.

– Они закончили смену, – с ненавистью в голосе сообщил Лозенвольдт. – Их проверяют по списку, чтобы не выстрелить, пока все не уйдут.

– То есть как «выстрелить»? – удивился Конрад.

– Так называют подрыв породы, – наш эксперт презрительно посмотрел на него. – Киркой тут много не наработаешь.

– Но ведь это золотой рудник, дорогуша. Разве для того, чтобы добыть золото, нужно взрывать породу? Я думал, что просто копают песок, гравий, а потом просеивают.

Лозенвольдт бросил уничтожающий взгляд.

– Может, в Калифорнии или на Аляске оно и так, но здесь по-другому. В Южной Африке золото не лежит на поверхности. Тут сплошная скала. Чтобы добыть золото, скалу нужно разрушить, вывезти на поверхность и подвергнуть обработке; мы получаем из трех тонн породы одну унцию золота.

Это нас поразило. Дэн открыл рот.

– На некоторых рудниках в районе Одендаалсруса, – продолжал Лозенвольдт, – получают унцию с полутора тонн. Это на самых богатых. Но есть и такие, которые дают унцию с трех с половиной и даже четырех тонн.

– А в той штольне, по которой мы проехали, все золото уже добыто? – поинтересовался Родерик, за что получил очередной презрительный взгляд.

Еще чего! Кто же ведет штольню через золотоносную породу? Это транспортный туннель. Он ведет к тем пластам, где золото есть. Кстати, оно залегает на глубине тысячи двухсот метров.

– Боже мой! – воскликнул Конрад, выразив этим наши общие чувства.

Лозенвольдт продолжал свою лекцию. Он по-прежнему был невыносим, но слушали мы его с огромным интересом.

– Золотоносный слой, или жила, очень тонок. Этот пласт металла проходит с севера на юг. Самый глубокий его участок находится под Уэлком. Это около двадцати километров в длину и двенадцати в ширину. Толщина пласта не больше девяти-десяти сантиметров, но в этом руднике она достигает тридцати двух с половиной сантиметров.

– Неужели все это окупается? Столько сил и оборудования – и так мало золота?

– Окупается, – коротко ответил Лозенвольдт, – иначе бы нас тут не было.

По-моему, этот ответ означал, что производство безусловно себя оправдывает. Более того, раз ван Хурен может позволить себе столь роскошную жизнь, оно приносит огромную прибыль, думал я.

Общество Лозенвольдта не располагало к светской болтовне. Даже командирские замашки Эвана куда-то исчезли. Еще в лифте мне показалось, что ему не по себе, а теперь и подавно было видно, что он не может забыть о миллионах тонн скалы у нас над головой.

– Прошу включить лампы. Сейчас вы увидите, как выглядит проходка в скале.

Некоторое время мы шли прямо, потом повернули направо. Шум работающих механизмов нарастал.

– Что это? – спросил Эван.

– Частью вентиляция, частью буры, – бросил через плечо Лозенвольдт.

Светильники скоро кончились, но нам освещали путь наши фонари.

Впереди мы увидели свет еще трех.

Здесь не было аккуратной побелки, не было и красней линии. Стены были серыми и неровными.

Вентиляционная труба здесь заканчивалась: из широкого раструба вырывался поток воздуха. Этому звуку вторил доносящийся откуда-то визг сверл, настолько острый и пронзительный, что ушам становилось больно. Шума было больше, чем в шести дискотеках, вместе взятых.

Три шахтера, стоя на деревянном помосте, сверлили отверстия на высоте двух с половиной метров. Свет наших фонарей ложился на блестящую черную кожу, ткань тонких штанов и курток. Только на этих рабочих не было толстых белых комбинезонов.

Некоторое время мы наблюдали за их работой; Эван пытался о чем-то спросить, но понять его смог бы лишь человек, читающий по губам.

Лозенвольдт стоял с каменным лицом. Немного погодя он дал знак возвращаться. Мы с облегчением уходили от этого чудовищного шума. Когда мы достигли места, где кончалась труба воздуховода, я остановился, выключил лампу и посмотрел назад. Троица стояла на помосте, изолированная от мира грохотом, полностью сосредоточенная на работе, освещенная, как глубоководные рыбы, огоньками своих фонариков. Я повернусь и уйду, а за их спинами вновь наступит ночь. Три дьявола, стучащиеся в ад...

Лозенвольдт продолжал свои объяснения.

– Эти люди, – сказал он, – бурят отверстия глубиной около двух метров сверлами с твердосплавной коронкой. Здесь, – он ткнул пальцем, – такие же сверла.

Мы увидели под стеной груду металлических стержней, которые я сначала принял за трубы. Это были пустотелые железки диаметром около пяти сантиметров с напайкой на торце.

– Сверла приходится каждый день поднимать на заточку, – пояснил Лозенвольдт.

Мы, как совы, кивали головами.

– Эти трое заканчивают сегодняшнюю работу. Они сделали необходимое число отверстий во фронтальной стене забоя. В эти отверстия заложат взрывчатку. После взрыва породу вывезут на поверхность, а проходчики будут бурить новые отверстия. Мы продвигаемся вперед на два с половиной метра в сутки.

Эван прислонился к стене и дрожащей рукой вытер лоб, который мог поспорить со лбом самого Клиффорда Уэнкинса.

– Почему вы не ставите подпорки?

– А зачем? Мы работаем в монолите, не в грунте. Здесь выработка никогда не обвалится. Бывает, конечно, что падают куски породы. Обычно на новых участках. Но мы следим за тем, чтобы ничего не валилось на голову.

Эван, тем не менее, выглядел озабоченно. Он вновь достал платок и вытер лицо.

– А какой взрывчаткой вы пользуетесь? – спросил Дэн.

Лозенвольдт сделал вид, что не слышит, но вопрос повторил Родерик.

Лозенвольдт демонстративно вздохнул и сказал:

– Динагель. Он выглядит, как черный порох. Хранится в герметичных красных банках.

Он указал на одну из них. Я вспомнил, что уже видел парочку, но не задумался над тем, что в них.

Довольно едким тоном Дэн попросил Родерика:

– Спросите у него, как выглядит такой взрыв? Лозенвольдт пожал плечами.

– Откуда я знаю? Никто этого не видел. Перед взрывом все выходят из шахты. Вниз можно спуститься только через четыре часа после отстрела.

– А почему, дорогуша? – поинтересовался Конрад.

– Пыль, – лаконично ответил Лозенвольдт.

– А когда мы увидим сами залежи... То есть саму жилу? – допытывался Дэн.

– Сейчас, – Лозенвольдт указал на уходящий вправо проход. – Предупреждаю, что будет очень жарко, вентиляции там нет. Лампы выключать не надо, они вам понадобятся. И смотрите под ноги, пол неровный.

Он двинулся вперед.

Мы за ним.

– С тобой все в порядке? – спросил я Эвана.

– Я чувствую себя замечательно, – огрызнулся он. – Не думай, что я слабей других.

– Я и не думаю, – заверил его я.

– Вот и отлично, – буркнул он и догнал Лозенвольдта, наверное, боясь пропустить что-либо из его откровений.

Я замыкал процессию.

Через пару минут мы действительно попали в очень жаркий штрек: воздух был настолько сухим, что мы перестали потеть. Пол под ногами был неровным, в выбоинах, стены грубо обтесаны. На них не было ни белой краски, ни красной линии; если бы мы не находились в горе, я бы сказал, что мы шли под гору. Под ногами поскрипывал острый щебень.

Вокруг кипела работа. Люди в белых комбинезонах передвигали какое-то тяжелое оборудование, причем лучи фонарей выхватывали из темноты все новые и новые лица. Козырьки шлемов отбрасывали глубокие тени на глаза, так что все выглядели одинаково, и я время от времени касался спины идущего впереди Родерика, чтобы убедиться в том, что остаюсь самим собой.

Внезапно зона высокой температуры кончилась, и мы вновь вышли на проветриваемый участок. Ощущение было такое, как будто мы неожиданно оказались на Северном полюсе. Лозенвольдт замедлил шаг и о чем-то переговорил с двумя молодыми горняками.

– Здесь мы разделимся, – объявил он. – Вы двое, – он указал на Родерика и Эвана, – пойдете со мной. А вы с Андерсом. – Конрад и Дэн отошли к высокому, а в остальном очень похожему на наше чудо парню. Потом он указал на меня. – С вами пойдет Йатес.

Йатес был очень молод, довольно любезен и исключительно безобразен. Говорил он невнятно, вероятно, из-за плохо зашитой заячьей губы. Он криво улыбнулся и сообщил, что никогда никого не водил по руднику, потому что это не его обязанность.

– Я буду очень признателен, – сказал я, чтобы расположить его к себе.

Мои спутники уже затерялись среди других фигур, одетых в белые комбинезоны.

Я спросил, какой здесь уклон.

– Около пяти градусов, – ответил он и замолчал. Я понял, что если я хочу что-либо узнать, то должен спрашивать сам. Йатес, в отличие от Лозенвольдта, не был постоянным проводником и не имел отработанного текста. Я пришел к выводу, что Лозенвольдт был не так уж плох.

В левой стене зияли большие отверстия.

– Я думал, что это монолит, – сказал я. – Откуда эти отверстия?

– А это уже месторождение. Сейчас все увидите сами.

– Пласт идет так же наклонно, как и штрек?

– Конечно, – его удивило то, что я задаю такие глупые вопросы.

– А тот ход, он куда ведет?

– К жиле, разумеется.

Разумеется. Ведь жила тянется, как я уже узнал, на много километров. Разработка ее похожа на выковыривание тонкого ломтика ветчины из большого сандвича, подумал я.

– А когда жила будет полностью выработана, что тогда? – спросил я. – Что делают, чтобы выработка не обвалилась?

Он ответил довольно охотно.

– Мы действуем осторожно. Например, здесь стены достаточно толстые; если не считать этих окон, оставшихся после взрыва, они надежно держат скалу. Когда весь участок будет выработан, мы уйдем отсюда, потом стены постепенно осядут, и штрек исчезнет. Иоганнесбург осел почти на полметра после того, как под ним выработали золотую жилу и рудники были закрыты.

– Это было недавно? – поинтересовался я.

– Нет, конечно. Много лет назад. На территории Рэнда месторождение находилось неглубоко, поэтому разработку вели оттуда.

Нас обогнала группа рабочих.

– Скоро будут взрывать, – объяснил Йатес, не дожидаясь моего вопроса. – Бурение закончено, сейчас закладывают заряды.

– У нас еще есть время?

– Немного есть.

Я бы хотел посмотреть, как работают на переднем крае.

– Ну да... Понимаю. Туда довольно долго идти, Давайте я покажу вам участок поближе, там жила победнее.

Отверстие в стене было больше других. На глаз его диаметр был метра полтора, но оно сужалось.

– Берегите голову, – сказал Йатес, – здесь очень низко.

– Ладно, – ответил я. Он показал жестом, чтобы я шел вперед. Согнувшись, я полез в штрек. Он шел и вправо, и влево. Большую часть ветчины из этого сандвича, видимо, уже выковыряли. Осколки скальной породы выскальзывали из-под ног. Я остановился, чтобы подождать Йатеса. Оказалось, что он идет сразу же за мной. Неподалеку от нас группа шахтеров что-то делала у выгнутого участка стены длиной метров десять.

– Они проверяют заряды, – сказал Йатес.

– Скажите, эти осколки под ногами – это руда?

– Да нет, что вы! Жила проходит посередке.

– Где-то тут?

– Да. Но руду уже выбрали.

– Скажите, а как вы отличаете руду от пустой породы?

Серьге сверху донизу стены, такие же, как пол и потолок.

– Подождите, я принесу кусочек руды, – сказал он и пополз на четвереньках к шахтерам. Штрек был настолько низким, что передвигаться можно было либо так, либо, опустив голову, на коленях. Я сидел на корточках. Йатес отбил от стены небольшой кусочек.

– Вот, пожалуйста. Это и есть руда.

Мы направили свет наших фонарей на осколок камня. Он был длиной сантиметра четыре, серый, с темными, слегка поблескивающими прожилками.

– Что это темное? – спросил я.

– Это и есть руда. А то, что посветлее, – обычный камень, и чем больше темных пятен, тем больше золота.

– Так это – золото?

– Нет. Руда содержит золото, серебро, уран и хром. Золота больше.

– Можно я возьму это на память?

– Конечно, – он откашлялся, – мне здесь нужно помочь. Может быть, вы сами вернетесь в центральный коридор? Это очень просто.

– Думаю, что я справлюсь, – согласился я. – Я не хочу отвлекать вас от работы.

– Большое спасибо, – ответил он и заспешил туда, где рабочие проверяли заряды. Похоже, это его здорово интересовало.

Я полежал немного, наблюдая, как они работают. Моя лампа освещала совсем небольшую часть штрека. Дальше была самая густая тьма, которую можно представить.

Шахтеры по одному, по двое выходили из штрека. Я сунул мой кусочек руды в карман, последний раз посмотрел в сторону зияющего отверстия и стал осторожно отступать. Я слышал, как кто-то пробирается по узкому проходу штрека; свет фонаря упал на мой комбинезон, я подвинулся, давая дорогу. Я оглянулся, увидел козырек шлема.

А потом мой шлем съехал мне на глаза и на мой затылок обрушился огромный кусок Африки.

Я летел вниз по бесконечному черному тоннелю.

Я отключился, так и не долетев до дна.

Глава 10

Я открываю глаза. Ничего не видно. Ощупываю веки, чтобы убедиться, что глаза открыты. Они открыты.

Ничего не помню. Не знаю, где я, как здесь оказался, почему ничего на вижу. Я не могу сообразить, во сне все это или наяву, и не могу вспомнить, как меня зовут.

Снова проваливаюсь в никуда. Возвращаюсь. Я уже понимаю, что это не сон. Знаю, кто я.

Однако по-прежнему ничего не вижу.

Я пытаюсь сесть. Оказывается, я лежу на боку, подо мной осколки, щебень.

Я в штреке.

Осторожно поднимаю руку. Потолок в полуметре надо мной.

Шлем я потерял. На темени обнаруживаю шишку. В ней пульсирует тупая боль.

Вот так история! Наверное, я стукнулся головой. Итак, я в штреке. Ничего не вижу, потому что погасла лампа. В руднике никого нет. Через пару минут взорвется заряд динагеля.

Долго, ужасно долго меня терзает мысль, что я в мгновение ока разлечусь на кусочки. Потом я начинаю жалеть, что не рвануло, когда я был без сознания. По крайней мере, не пришлось бы бояться. Потом я начинаю думать, нет ли какого-нибудь выхода из этого положения.

Прежде всего, свет.

Я стал ощупывать пол и, наткнувшись на провод, осторожно потянул его. Но оказалось, что и стекло, и лампочка разбиты.

Я пытался найти шлем, но безуспешно.

Я должен отсюда выбраться, думал я, понимая, что вот-вот впаду в паническое состояние. И тут же встал вопрос: как? Каким образом?

Я заставил себя собраться. Последнее, что я сказал Йатесу, – это то, что я смогу выбраться отсюда сам. Идиотское ощущение. Ничего не могу вспомнить. В одном я был уверен: падая, я разбил лампу, и в этой кромешной тьме меня никто не заметил.

Ну и дурак же ты, старина, законченный идиот, растяпа чертов!

Я вытянул руку, пошарил ею. Пальцы нащупали щебень и обломки скалы.

Нужно сориентироваться, в каком направлении ползти. В противном случае я могу вновь оказаться в штреке. Надо найти отверстие, ведущее к выходу, подумал я.

Я набрал горсть мелких камешков и стал методично бросать их в окружающую меня темноту – начиная справа, по кругу. Некоторые ударялись в свод, другие в землю, но некоторые летели довольно далеко вперед.

Я перевернулся на спину. Аккумуляторная коробка мешала, поэтому я расстегнул ремень и снял его.

Похоже, стена, отделяющая штрек от большого прохода, была перед мной. Я определил это по ударам попадавших в нее камешков.

Сердце стучало так, что оглушало меня. Спокойно, спокойно, – повторял я сам себе. Перестань волноваться, старина, это тебе не поможет.

Я продолжал кидать камешки – теперь уже для того, чтобы определить положение отверстия в стене. Его я нашел почти сразу. Для уверенности я бросил еще парочку; отверстие находилось левее моих ступней, камешки, брошенные туда, летели дальше и, когда падали, катились, шуршали, соскальзывали резко вниз.

Еще несколько камней... Потом я вытянул ноги и стал медленно передвигаться всем телом, пока не оказался в устье дыры. Теперь я мог двигаться смелее. Все время я следил за тем, чтобы не поднимать голову.

Я бросил еще несколько камешков. Отверстие передо, мной. Отлично.

Еще немного вперед. Еще проверка.

Весь этот путь был не длиннее трех метров, но мне казалось, что я ползу уже не меньше часа.

Я поднял руку. Скала.

Прополз примерно метр. Развел руки в стороны. Правая коснулась скалы.

Еще сантиметров тридцать. Я почувствовал, что пол резко пошел вниз, согнул ноги в коленях и, разведя руки, убедился, что скалы нет ни справа, ни слева. Значит, я нахожусь в проходе. Я боялся выпрямиться или поднять голову – я помнил, насколько тверда порода и насколько беззащитна моя бедная голова.

Надо было подумать.

Когда мы шли по проходу, отверстия, ведущие к штрекам, были слева. Йатес сказал, что когда я дойду до прохода, то уже не смогу заблудиться.

Значит, все ясно. Нужно повернуть направо и идти вперед. Задача для маленьких детей.

Я медленно выпрямился, отверстие осталось за спиной. Повернул направо, нащупывая правой рукой шершавую стену, и шагнул вперед.

Скрип под ногами и мертвая тишина. Только что мой слух был занят камешками и сердцем. А теперь – ничего. Только тишина, такая же непроницаемая, как темнота.

Однако не стоило тратить времени на переживания. Быстро и осторожно я стал продвигаться вперед. Шаг за шагом. Тишина. Значит, вентиляция выключена. Неважно, воздуха мне, наверное, хватит. А вот жара... Внезапно моя рука потеряла скалу, и тут же учащенно забилось сердце. Я глубоко вдохнул и сделал шаг назад. Правая рука снова коснулась стены. Порядок. Я вздохнул с облегчением. Теперь опускайся на колени, старина. Так ты пройдешь мимо следующего отверстия, из которого в любой момент может грохнуть взрыв.

Взрыв, произведенный в замкнутом пространстве, дает ударную волну колоссальной силы. Это само по себе смертельно, плюс обломки скалы.

«Господи!» – думал я. И еще: «Что там, к черту, люди думают перед смертью?»

Лично я думал о том, как поскорее выбраться и урыть подальше. Еще я думал о том, что правой рукой нужно все время касаться скалы, иначе я потеряю ориентировку и пойду в направлении взрыва. Больше я ни о чем не думал. Даже о Кейт. Я двигался вперед. Температура поднималась. Я не знал, с какой скоростью продвигаюсь вперед. Мне казалось, что очень медленно. Это напоминало кошмар, где за тобой гонятся, а ты, будто парализованный, не можешь двинуться с места.

* * *

Так я добрался, наконец, до места, где проход расширялся. Я знал: и по ответвлению пройдет ударная волна, но боялся этого меньше, мне казалось, поворот уменьшит ее силу.

Теперь во мне проснулась слабая надежда. Я касался рукой стены так, как будто от этого зависела моя жизнь, – да так оно, в сущности, и было, – и медленно продвигался вперед. Каждый шаг уносил меня все дальше от взрыва.

Динагель не взорвался. По крайней мере, пока я находился в шахте.

Яркий свет ослепил меня.

Я зажмурился, спасаясь от его ярких лучей, остановился и прислонился к стене. Когда я осторожно открыл глаза, лампы на потолке ярко горели, а передо мной был такой безопасный, такой родной и белый коридор.

Все это было так неожиданно и так чудесно, что ноги мои ослабели в коленках. Голова болела, как после большой пьянки.

Вернулся знакомый шум вентиляции, а потом послышался другой знакомый звук. Он становился все отчетливей и громче, и я увидел электрическую клетку на колесах, такую же, как та, что привезла меня сюда.

Электрокар остановился, послышался топот тяжелых ботинок.

Я поспешил навстречу.

Люди в белых комбинезонах окружили меня. На их лицах было написано облегчение. Одним из них был Лозенвольдт. Других я не знал.

– Мистер Линкольн... С вами все в порядке? – спросил один из них.

– Вроде бы да... – ответил я дурным голосом. И добавил: – В порядке.

– Где вы пропадали? – спросил Лозенвольдт с упреком.

– Я сожалею, что доставил вам столько хлопот... Похоже, я ударился головой и потерял сознание. Честно говоря, я ничего не помню... – я наморщил лоб, – вот ведь идиот!

– А где это было? – спросил кто-то.

– В штреке, – ответил я.

– Господи... Должно быть, вы резко выпрямились... А может быть, камень упал на голову.

– Может быть, – ответил я.

– Но если вы потеряли сознание в штреке, как вы оказались здесь?

Я рассказал о камешках. Они переглянулись. Один из них сказал:

– У вас кровь... Вы можете идти? Мы прихватили носилки, мало ли что...

Я улыбнулся.

И мы пошли.

– Когда вы обнаружили, что я остался внизу? – спросил я.

– У нас надежная система проверки. Сигнал на отстрел подается только после проверки. Это для шахтеров. А вот посторонние – другое дело... Видите ли, такие группы у нас бывают очень редко. Мистер ван Хурен почти никого не приглашает. Иногда бывают экскурсии для туристов, группы по двадцать человек, но в это время работа в руднике практически останавливается. Такое бывает чаще, чем раз в полтора месяца. В эти дни мы вообще не взрываем. А тут один из ваших плохо себя почувствовал, и все были уверены, что вы поднялись с ним. Тим Йатес сказал, что вы собирались это сделать.

– Да, так и было, – согласился я, – я вспомнил.

– Остальные ваши вышли вместе, потом шахтеров пересчитали и подняли... Через минуту должны были дать сигнал на отстрел...

Нить рассказа перехватил высокий худой мужчина.

– Но тут контролер, который сверяет общее число спустившихся и поднявшихся, сказал, что одного человека не хватает. Бригадир доказывал, что все шахтеры на месте, он сам их пересчитывал. Контролер настаивал. Тогда мы решили, что это кто-то из гостей. Решили проверить. В раздевалке нам сказали, что вас еще не было, ваша одежда висит в шкафу, и чтобы мы узнали в амбулатории, скорей всего, вы сопровождаете вашего друга. Его зовут Конрад, если не ошибаюсь.

– Конрад! – воскликнул я. Все время я был уверен, что плохо стало Эвану. – А что с ним?

– Кажется, у него приступ астмы. На всякий случай, мы сходили в амбулаторию, Конрад сказал, что вы с ним не поднимались.

– Ну, да, – ответил я. – Правильно. Если бы я был с ним, когда ему стало плохо, то, наверное, проводил бы до амбулатории. Но с момента, когда нас разделили у штрека, я его не видел.

Мы сели в электрокар.

– Тот, которому стало плохо, – сказал Лозенвольдт сердито, – ну, такой толстый, с усами, был не со мной. Иначе бы я обязательно проводил его до подъемника и конечно бы знал, что вы с ним не поехали.

– Бесспорно, – подтвердил я.

Мы доехали до лифта, вошли в него, дали сигнал и через две минуты были на поверхности. Солнце пекло вовсю, но мне было холодно, меня начинало колотить.

– Он слишком легко одет! – воскликнул один из спасителей. – А мы не взяли одеяла!

Он побежал к одному из домиков, вынес старую куртку и набросил на меня.

Эван, Родерик, Дэн и ван Хурен с нескрываемым облегчением приветствовали меня.

– Дорогой Линк, – обратился ко мне ван Хурен, – что случилось?

– Ничего, сам виноват, – успокоил я его, – я доставил вам столько хлопот...

Ван Хурен был рад, впрочем, как и остальные. Я обратился к моим спасителям, которых осталось трое. Лозенвольдт испарился.

– От всего сердца благодарю вас, господа, – сказал я. – От всего сердца.

Они улыбались.

– Мы ждем вознаграждения, – сказал один из них. Должно быть, я выглядел дурак-дураком, когда прикидывал, сколько им дать.

– Будьте добры автограф, – пояснил он.

– Вот оно что! – засмеялся я.

Один из них вытащил блокнот. Я написал несколько добрых слов на трех отдельных листках. «Какая мелочь за такую услугу», – подумал я.

* * *

Дежурный врач промыл мою рану на голове, сказал, что она поверхностная, совсем не опасная, зашивать не надо, не нужен даже пластырь, если, конечно, я не настаиваю...

– Нет, спасибо... – ответил я.

– Вот и хорошо. Примите вот это...

Я послушно проглотил два порошка. Потом зашел к Конраду и пригласил его на ленч. По пути мы обменялись рассказами о наших приключениях. Ни он, ни я не были довольны собой.

За столом разговор вращался вокруг моего чудесного спасения. Я просил Родерика не писать об этом в газете.

Родерик улыбнулся.

– Вот если бы рвануло, мистер Линкольн, тогда бы была сенсация. А так? То, что контролер выполнил свои обязанности, – не такая уж интересная новость.

– И слава Богу, – пробормотал я. Конрад сказал:

– Дорогуша, тебе как-то странно не везет с тех пор, как ты приехал в Африку.

– Какое невезение? Я два раза чудом спасся.

– Как говорится, Бог троицу любит, – сказал Конрад.

* * *

Как и следовало ожидать, разговор пошел о золоте. Мне подумалось, что для Уэлкома это такой же обычный разговор, как для Ньюмаркета о лошадях.

Ван Хурен снисходительно улыбнулся.

– Это довольно просто. Породу подвергают так называемому процессу обогащения. Сначала ее доводят до пылевидного состояния. Потом обрабатывают цианидом калия, который переводит золото в раствор. Потом добавляют металлический цинк, который замещает золото в растворе. Потом цинк растворяют в кислоте. Остается золото.

– Действительно, пара пустяков, дорогуша, – заметил Конрад.

Ван Хурен посмотрел на него с симпатией.

Но это еще не все, золото нужно очистить. Его прокаливают в больших тиглях при очень высокой температуре. Все примеси испаряются, а чистое золото сливают в формы и получают готовые слитки.

Дэн быстро посчитал в уме.

– Чтобы получить один золотой слиток, нужно переработать три с половиной тысячи тонн руды.

– Совершенно верно, – засмеялся ван Хурен. – Плюс-минус одна-две тонны.

– А сколько руды добывают за неделю?

– Чуть больше сорока тысяч тонн.

Дэн сверкнул глазами.

– Это значит, что... вы производите за неделю одиннадцать с половиной слитков золота.

Ван Хурена очень забавлял этот разговор.

– Каждый слиток весит тридцать два килограмма... значит... вы производите... минутку... четыреста килограммов золота каждую неделю. Какой сейчас курс золота?.. А ведь это отличный бизнес, кроме шуток!

Было видно, что он и в самом деле потрясен. Он был возбужден с самого начала нашей поездки, глаза его блестели, он живо интересовался абсолютно всем. Видимо, его очаровывает сам процесс добывания золота, добывания богатства, подумал я, а это связано с умением уклоняться от налогов.

– Прошу, однако, не забывать, как это золото нам достается. Надо принять во внимание заработную плату, средства на содержание шахты, на оборудование, на выплаты акционерам. После отчисления всех этих сумм остается не так уж много.

Судя по выражению лица, Дэн не поверил своему собеседнику. Родерик вытянул из замшевого рукава куртки оранжевый манжет, украшенный запонкой с большим камнем.

– Квентин, вы хотите сказать, что вы не единственный владелец рудника?

– Да, это так. Мне и моей семье принадлежат земля и право эксплуатации, то есть теоретически золото тоже наше, но, чтобы начать добычу, необходима огромная сумма. Нужно построить шахту, массу зданий, купить дорогое оборудование. Двадцать пять лет назад мы с братом заключили договор и выпустили акции компании «Ройд», чтобы раздобыть капитал на все это. Сейчас в обществе несколько сот акционеров.

– Рудник не выглядит таким старым, – заметил я.

Ван Хурен посмотрел на меня с улыбкой.

– Та его часть, где вы были сегодня, – это самая последняя выработка. И самая глубокая. Есть еще много других на разных глубинах.

– А много еще золота в земле?

Ван Хурен не переставал улыбаться. Он излучал уверенность в себе, уверенность человека, который знает, что у него всегда будут деньги.

– Хватит и для детей Джонатана, – сказал он. Эвана интересовали не столько техническая и финансовая сторона, сколько чисто философские проблемы.

Чем, собственно, является золото? Давайте разберемся. Все люди должны над этим подумать. Ведь как происходит дело? Все хотят его иметь, за него платят все больше и больше, и никто не знает, что с ним делать.

– Можно, например, отлить золотую ракету и запустить на Луну, – сказал я.

– Сначала мы добываем его из-под земли, потом вновь прячем под землю в каком-нибудь форте Нокс, откуда оно, может быть, уже никогда не поднимется на свет Божий... Это чистая бессмыслица... совершенно условное, придуманное дело.

– А золотые пломбы и коронки? – заметил я вскользь.

– А контакты для транзисторов? – добавил Родерик.

* * *

Мы летели в Иоганнесбург. Я сидел рядом с Родериком и чувствовал себя смертельно усталым. Во второй половине дня мы осматривали различные цеха и лаборатории. Мы смотрели (и слушали), как размалывают руду, как чистое золото выливают из тигля. Голова болела все сильнее.

Побывали мы и в одном из жилых бараков.

Шахтеры первой смены разбирали большие пластмассовые бутыли с каким-то непонятным напитком цвета кофе с молоком.

– Это пиво банту, – объяснил нам проводник, он был настолько же симпатичен, насколько Лозенвольдт груб.

Мы попробовали приятный на вкус напиток.

– Дорогуша, а в этой штуке есть алкоголь? – спросил Конрад.

«Дорогуша» ответил, что алкоголь есть, но его очень мало.

И это не так уж плохо, подумал я, видя, как шахтер в несколько глотков осушил огромную бутыль.

Наш проводник кивнул сидящему невдалеке рабочему, тот поднялся и подошел к столу. Он был высоким, немолодым, с приятной улыбкой.

– Кьяно Нембези, – представил его гид. – Это он проверял списки и обнаружил, что одного человека не хватает.

– Значит, это вы? – спросил я.

– Набо, – ответил он, что, как я узнал, на зулусском языке означает «да». («Нет» – это просто носовой звук, пауза и потом долгое протяжное «ааа». Трудно просто так объяснить.)

– Дорогой Кьяно, – сказал я. – Я вам от всей души благодарен.

Я протянул руку. Кьяно подал мне свою, и мы обменялись крепким рукопожатием, что вызвало на лицах его товарищей веселые улыбки; проводник поджал губы, Родерик покачал головой, Дэн, Конрад и Эван никак не реагировали.

За столиком моего спасителя началось какое-то движение. Потом один из его товарищей подошел к нам и протянул довольно потрепанный номер киножурнала.

– Это его, – заявил он. Нембези немного смутился, но потом показал обложку. Там была моя фотография. Выглядел я на ней как обычно физиономия смертельно скучающего человека.

Я написал внизу большими буквами: «Кьяно Нембези, которому я обязан жизнью» и размашисто расписался.

– Он будет хранить его до самой смерти, – сказал гид.

«В лучшем случае, до завтра» – подумал я.

* * *

Когда «Дакота» изменила курс, на мои закрытые веки упали лучи заходящего солнца. Я осторожно повернул голову. Может быть, рана была и не опасной, но болела она основательно.

Когда я упал, в штреке кто-то находился. Я не видел лица и не знаю, кто это. Но если он был рядом, когда я ударился, почему же, черт возьми, он не помог мне выбраться?

Я настолько отупел, что лишь после долгого раздумья пришел к простому выводу: этот человек и треснул меня по башке.

Я открыл глаза, увидел Родерика и уже хотел все ему рассказать, но не стал делать этого. Мне не хотелось посвящать в свои подозрения читателей «Рэнд Дейли Стар».

Глава 11

Вместо того, чтобы спать, что наверняка было бы полезнее, я размышлял над тем, кому понадобилась моя смерть.

Я не знал – кто, не мог понять – зачем, не был уверен, что память меня не подводит: может быть, мне показалось, что в штреке кто-то был?

Не было никакой уверенности.

Позвонить ван Хурену? Имеет ли смысл? В шахте находилось огромное количество людей. Все были одеты одинаково. Кроме того, в штреке было темно. В итоге будет много болтовни, масса домыслов и никаких результатов. «Линкольн утверждает, что кто-то покушался на его жизнь», – мне ни к чему такие заголовки.

Как верно заметил Конрад, за неделю я второй раз чудом не оказался на том свете.

Какая-то нелепая история! Это моим киногероям свойственно чудом спасаться. Я здесь ни при чем.

Итак, сидеть тихо и ничего не предпринимать? Но если кто-то действительно хочет меня убить, кто ему помешает попробовать еще раз. Нельзя же быть начеку все время. Особенно, если орудием убийства служит либо микрофон, либо кусок скалы. Разве можно что-либо предвидеть в таких условиях?

Если меня действительно пытались убить, то оба покушения были спланированы так, чтобы создать видимость несчастного случая. Какие меры предосторожности помогут здесь? Наверняка будет не яд, не нож в спину, не пуля из револьвера. А как уберечься от испорченных тормозов в автомобиле, от ядовитого паука в ботинке или подпиленного балкона?

Довольно долго я перебирал версии. В игре участвовали несколько человек. Мог ли это быть шахтер, сильно скучавший на моем последнем фильме и решивший раз и навсегда обезопасить себя от следующего? Для этого не нужно меня убивать. Достаточно уйти с сеанса и больше не ходить на мои фильмы.

А может быть, собрат-киношник, кто-нибудь, кто завидует мне? Единственным человеком, который меня ненавидел до такой степени, был Дрейкс Годдар, но он еще не приехал в Южную Африку и уж наверняка не прятался в руднике на глубине полтора километра.

Никто из работавших внизу людей не знал о том, что я буду на шахте, – они узнали, кто я, когда я поднялся наверх.

Таким образом, оставались... Вот так черт... Оставались Эван, Конрад, Дэн, ну и Родерик. Может быть еще ван Хурен, который, в конце концов, всем заправляет.

Эван действительно меня недолюбливает, но не настолько же, право. Дэн не знает, что я подозреваю его в махинациях с лошадьми, а если бы и знал, то не стал бы скрывать мелкое, в сущности, мошенничество, совершая столь тяжкое преступление, скорей бы пожал плечами и пообещал, что больше не будет.

Что касается Родерика, Конрада и ван Хурена, то для них я не смог придумать мотивов.

Все они (кроме Конрада, который лежал в амбулатории) казались искренне обрадованными, когда увидели, что я живой и здоровый, выхожу из лифта.

Чем дольше я размышлял, тем менее правдоподобным казалось мне все это. Ни один из них не годился на роль коварного убийцы. В конце концов, я решил, что у меня чересчур разыгралось воображение.

Я вздохнул. Голова перестала болеть. Я решил, что вновь могу рассуждать спокойно, и вскоре заснул.

Когда я проснулся, мои ночные домыслы показались мне начисто лишенными смысла. Конраду показалось, что между микрофоном и историей в шахте есть какая-то связь. Он ошибся.

Родерик позвонил рано утром и пригласил на ужин. Будет Катя. Ничего официального; когда я сказал, что не обещаю, он поспешил добавить, что ни слова об этом не напишет, и что ничего из сказанного мною в печать не попадет.

– Договорились! – ответил я, сомневаясь в обещанном. – Где вы живете?

Он сказал адрес и добавил:

– Ваш шофер знает, где это.

– Надеюсь.

Я положил трубку. В том, что Родерик знал об автомобиле с шофером, не было ничего подозрительного. В «Игуане» у него человек, который сообщает ему, как часто я чищу зубы.

Телефон зазвонил вновь.

Уэнкинс. Не смогу ли я... То есть, не соглашусь ли я, чтобы он приехал ко мне сегодня, чтобы обсудить определенные... вернее, некоторые детали, связанные с премьерой фильма.

– Разумеется, – ответил я. – Прошу.

Сразу же после него позвонил Конрад. Еду ли я в Парк Крюгера?

– На какой срок?

– На десять дней.

– В таком случае, не могу. Я должен быть здесь самое позднее во вторник. А можно на своей машине? Две машины не одна, особенно, когда нужно многое посмотреть.

Отличная мысль! – воскликнул он. Я же заподозрил его в том, что он не горит особым желанием ехать в одной машине с Эваном и мною.

Потом он сказал, что перед ленчем зайдет ко мне выпить стаканчик, что Эван уже весь ушел в раздумья над новым фильмом. Ну, как обычно, подумал я.

Потом позвонил Аркнольд.

– Извините, – сказал он. – Я насчет лошадей миссис Кейсвел... – он замолчал, и я понял, что больше он ничего не скажет.

– До полудня я буду в гостинице, приходите, – предложил я.

В трубке раздавалось его учащенное дыхание.

– Ладно, – сказал он. – Постараюсь. Так, пожалуй, действительно будет лучше. Часов в одиннадцать вас устроит? После утренней тренировки.

– До встречи, – сказал я.

* * *

Яркое солнце, синее небо.

Я пил кофе и просматривал тесно набранные колонки местных новостей. Я мало что понял, для этого нужно было знать, что к чему. Как будто вошел на середине сеанса, подумал я.

В Иоганнесбурге убит неизвестный мужчина – найден два дня назад с проволокой на шее.

Я почувствовал легкую дрожь и отложил газету.

Глупости, успокаивал я себя. Никто не покушается на твою жизнь. Все это ерунда.

– Здравствуйте, – сказала Салли, – что вы здесь делаете?

– Вот, смотрю, как растет трава.

Она опустилась напротив, весело улыбаясь. Ее юное лицо так и светилось от удовольствия.

На ней было короткое белое платье, белые туфли, в руках – ракетки в чехлах. Темные волосы были повязаны зеленой лентой. Все в ней напоминало о богатстве семьи ван Хуренов.

– Чашечку кофе? – предложил я.

– Лучше апельсинового сока. Я заказал сок.

– Правда, у нас потрясающий рудник?

– Потрясающий, – согласился я. Мы пародировали Дэна.

– А вы находчивый, – улыбнулась она. – Отец сказал, что вы умеете действовать интуитивно, правда, я так и не поняла, что он имел в виду.

– Я всегда слишком спешу, чтобы подумать, как следует, – рассмеялся я.

– Нет, он говорил это в положительном смысле, – не согласилась она.

Принесли апельсиновый сок. Салли пила, постукивая кусочками льда в стакане. У нее были длинные темные ресницы и нежный румянец. Когда я вижу таких девчонок, я думаю, о том, что моя малышка, может быть, и вырастет такой же симпатичной стройной девушкой, но с ней нельзя будет ни пошутить, ни поговорить серьезно.

Салли опустила стакан и огляделась.

– Вы не видели Дэна? Мы договорились встретиться в десять, а сейчас уже четверть одиннадцатого.

– Вчера он весь вечер занимался подсчетами, устал, бедняжка.

– Какими подсчетами? – спросила она подозрительно.

Я рассказал.

Она рассмеялась.

– Он здорово считает в уме. В субботу, на скачках, он тоже считал. Я называла его человек-калькулятор, – она отпила из стакана. – А вы знаете, Дэн страшно азартный. Он поставил на лошадь десять рэндов, представляете!

Я подумал, что ван Хурен хорошо воспитал свою дочь, если десять рэндов были для нее солидной суммой.

– Правда, – продолжала она, – его лошадь выиграла. Я ходила с ним в кассу за деньгами. Представляете, он получил целых двадцать пять рэндов. Он сказал, что часто выигрывает. И очень радовался.

– На скачках все, в конце концов, проигрывают.

– А вы, оказывается, пессимист. Совсем, как мой отец, – заявила она.

Внезапно глаза ее заблестели, и она утратила интерес к нашему разговору.

К столику шел Дэн. На нем были белые шорты и светло-голубая спортивная куртка. Загорелый, подтянутый, он, как всегда, улыбался.

– Привет! – крикнул он.

– Привет! – ответила Салли, глядя на него.

Она ушла, а я остался наедине с ее недопитым соком и своими невеселыми мыслями. Я смотрел, как весело шагает она рядом с золотым мальчиком, и думал о том, что именно так с древнейших времен и выглядят влюбленные девушки. Только эта девушка была дочерью владельца золотого рудника, а парень, с которым она шла играть в теннис, умел не только считать, но и рассчитывать.

Пришел Аркнольд, портье показал ему мой столик. Я предложил выпить, он отказался, потом согласился. Вдали раздавались удары по мячу, возгласы и смех моей парочки.

Аркнольд узнал Дэна и поморщился.

– Вот уж не думал, что он окажется здесь! – сказал он.

– Он нас не услышит.

– Все равно... Может быть, пойдем к вам?

– Как скажете, – согласился я. Мы поднялись в номер. Корты были видны из окна, но нас оттуда видно не было.

Аркнольд, как до этого Конрад, уселся в самое удобное кресло. Видимо, подсознательно он считал себя значительней меня. На его грубо слепленном лице невозможно было проследить тонкие смены настроения. Ни челюсть, ни глаза не говорили, напряжен он или расслаблен. Трудно было понять, о чем думает этот человек. Он казался мне то агрессивным, то озабоченным. Видимо, он еще не решил, нападать ему или попытаться договориться мирно.

– Я хочу спросить у вас вот о чем, – сказал он.

– Что вы намерены сказать миссис Кейсвел, когда вернетесь в Англию?

– Я еще не знаю.

Он дернул головой, как рассерженный бульдог.

– Не говорите ей, чтобы сменила тренера.

– А почему, собственно?

– Потому что я делаю все, что только возможно.

– Конечно, – согласился я, – лошади выглядят великолепно, правда, бегают ужасно.

– Я не виноват, что они проигрывают, – сказал он уныло. – Скажите ей это. Скажите ей, что я не виноват.

– Если миссис Кейсвел заберет у вас лошадей, вы потеряете довольно большие деньги. Но кроме этого, вы потеряете репутацию. Вдобавок угроза судебного расследования.

– Что вы имеете в виду?

Я перебил его.

– Для начала вы должны избавиться от смотрителя, – сказал я.

Не скажу, что он остолбенел, но челюсть у него отвисла.

– Если вы уволите Барти, – продолжал я, – я, возможно, скажу миссис Кейсвел, чтобы она оставила лошадей в вашей конюшне.

Последовала долгая пауза, в течение которой он приходил в себя. На место агрессивности пришла усталость, смешанная с ощутимой горечью поражения.

– Я не могу этого сделать, – сказал он, даже не выгораживая своего старшего конюха.

– Вы боитесь, что он что-то расскажет и вас вычеркнут из списков клуба? Или все дело в деньгах?

– Я бы попросил вас...

– Я рекомендую расстаться с ним до моего отъезда, – сказал я с вежливой улыбкой.

Он тяжело поднялся и, глубоко вздохнув, выругался. Это был поток почти неразличимых слов; по выражению его лица трудно было понять, ругательства это или мольба о помощи.

Потом он посмотрел в окно, убедился, что Дэн все еще играет, и, не попрощавшись, выскочил из комнаты. Как будто его припекло, причем с трех сторон сразу, подумал я, и даже почувствовал что-то вроде сострадания.

* * *

Я вернулся на террасу, где увидел Уэнкинса, разыскивающего меня среди читающих газеты постояльцев отеля.

– Мистер Уэнкинс! – окликнул я его.

Он затравленно оглянулся и двинулся навстречу, налетая на стулья и столики.

– Здравствуйте... Линк, – произнес он и поднял руку, оставаясь на внушительном расстоянии. Я сделал ответный жест рукой, подумав, что, вероятно, какой-то смельчак рассказал ему, как от него разит потом.

Мы сели за столик под желто-белым зонтиком, после чего Уэнкинс согласился... Ну, ладно... разве что... выпить стаканчик пива. Из внутреннего кармана пиджака он вынул пачку бумаг и стал просматривать их. Похоже, это занятие помогло ему успокоиться.

«Уорлдис»... э-э... дирекция решила... ей кажется, что будет лучше, если прием состоится перед показом фильма...

Я сразу понял, в чем дело. Они боятся, что во время сеанса я сбегу.

Здесь... вот, пожалуйста... список приглашенных гостей... то есть лиц, приглашенных дирекцией... А вот... сейчас найду... список представителей прессы... А это... вот лица, которые купили билеты на прием и на фильм... Мы старались, но... сами видите, сколько их... возможно, будет тесно...

Он немилосердно потел и все время вытирал лоб большим белым носовым платком. Но скандалить не имело смысла. Я сам заварил эту кашу, а, кроме того, я должен быть признателен людям, которые хлопочут ради меня.

– Ну так вот... не могли бы вы... то есть, не согласились бы... осталось немного билетов... они дороже... по двадцать рэндов.

– Двадцать рэндов? – удивился я. – Но это очень дорого!

– Это на благотворительные цели, – заверил он, – понимаете...

– На какие именно?

– У меня записано... есть список... не помню, где...

– Он стал искать по карманам, но ничего не нашел.

– Ну, что поделаешь... во всяком случае, это доброе дело... и, понимаете... «Уорлдис»... дирекция просит вашего согласия на рекламу... билетов довольно много...

– Отпадает.

– Я говорил... мне приказали... но, что там... – он совсем потух.

– Где состоится прием? – спросил я.

– Минуточку... да... напротив кинотеатра «Уайдуорлд», в отеле «Клиппспрингер Хайгтс»... это очень хороший зал... вот увидите... это один из лучших отелей Иоганнесбурга.

– Отлично. Я вернусь во вторник вечером, скажем, около шести. Позвоните мне, и мы обсудим подробности, хорошо?

– Конечно, – поспешил согласиться он. – Но видите ли... «Уорлдис»... то есть дирекция просит, чтобы вы оставили адрес, по которому мы смогли бы найти вас в Парке Крюгера.

– Я еще сам не знаю, где буду жить.

– А вы бы не могли узнать? Потому что... понимаете, мне приказано во что бы то ни стало...

– Ладно, – успокоил я его. – Я сообщу вам.

– Я вам очень благодарен... – он засопел. – Не знаю, как вам сказать... но, видите ли... – Он нервничал все сильнее, видимо, у него было еще кое-что в запасе. Я уже готов был опередить его, но страх перед дирекцией победил.

– Дирекция... скажем, организовала... или заказала... фотографа. На сегодня, во второй половине дня.

– Какого фотографа?

– Мы хотим сделать несколько фотографий.

С невероятными трудностями он объяснил, что это должны быть снимки, на которых я буду в плавках, под пляжным зонтом, в обществе манекенщицы в бикини.

– Так. Можете вернуться и сказать дирекции, что ее рекламные идеи отстали лет на пятьдесят. Такие фотографии давно никто не делает. К тому же, они вряд ли помогут продать билеты по цене двадцать рэндов штука.

По его лбу струился пот.

А кроме того, скажите им, что если они будут постоянно мне надоедать, то я не приду на премьеру.

Но ведь... После тех снимков, где вы спасаете эту журналистку... Катю... люди толпились у касс... сотни писем... все дешевые билеты разобрали за один день... билеты на прием тоже...

– Это не было рекламным трюком, – выразительно сказал я.

– Нет... ну, конечно, нет... что вы, нет, нет!

Он вскочил, опрокинув при этом стул.

– Здравствуйте, мистер Уэнкинс, – приветствовала его Салли. – У вас вид, как после партии в теннис.

Уэнкинс потянулся за платком. Дэн смотрел на него с интересом.

– Ну, что же... Я им скажу... то есть повторю, что вы... боюсь, что они будут недовольны...

– Вот именно. И никаких фокусов.

– Никаких, – пробормотал он, но я был почти уверен, что передать дирекции наш разговор он не отважится.

Салли смотрела на удаляющегося неровными шагами Уэнкинса.

– Почему он так нервничает? – спросила она. – Что вы с ним сделали?

– Он нервный от природы.

– И глупый, – добавил Дэн, думая о чем-то своем.

– Можно, я закажу апельсиновый сок? – спросила Салли.

* * *

Прежде, чем подошел официант, появились Эван с Конрадом, поэтому заказ был основательно расширен. Эван был возбужден больше обычного. Он жестикулировал, как сумасшедший. Конрад молчал. Ведущий оператор обязан слушаться режиссера.

– Фильм должен быть символическим, – ораторствовал Эван. – Это главное. Я думаю, что высотные здания – это фаллические символы современного мира, выражающие потенцию нации. Поэтому каждая сильная и развивающаяся страна считает своим долгом построить хотя бы один вращающийся ресторан на самом верху самого высокого здания...

– Если они есть в любой стране, то зачем же так носиться с этим рестораном в Иоганнесбурге? – проворчал Конрад. Он был не согласен, но не хотел портить отношений с Эваном.

– А что такое фаллический символ? – спросила Салли.

Дэн чрезвычайно вежливо посоветовал ей поискать это выражение в энциклопедии.

Я спросил Эвана, где мы будем жить в Парке Крюгера?

– Понятия не имею, – ответил он. – Наш администратор заказал номера в кемпингах месяца два тому. Мы въедем в парк с юга и будем продвигаться на север.

– Где-то есть список этих кемпингов, дорогуша, – добавил Конрад. – Я могу переписать, когда мы вернемся в гостиницу.

– Мне-то все равно, – сказал я. – Но «Уорлдис» просит об этом.

– Как это все равно? – дернулся Эван. – Если «Уорлдис» просит, то нужно сделать.

Эван с огромным уважением относился к прокатчикам его картин.

– Конрад отправит список им.

Я улыбнулся Конраду.

– Вот и отлично. Адресуешь на имя Клиффорда Уэнкинса.

Конрад кивнул. Я понимал его. Одно дело – дружеская услуга, а другое – приказ режиссера.

– Надеюсь, ты сам поведешь машину, – продолжал Эван своим категоричным тоном. – Предупреждаю, для шофера места не будет.

Даже в этот прекрасный, беззаботный день, сидя со стаканом в руке, Эван был напряжен, как натянутая струна. Его взлохмаченные вьющиеся волосы торчали во все стороны. Наполняющая его энергия, казалось, вот-вот начнет излучаться видимым потоком.

Заговорила Салли.

Я уверена, что вам очень понравится в заповеднике, – сказала она авторитетно. – Звери такие милые.

Эван умел обращаться с девушками, находящимися в кадре; отношение бедной Салли к животным волновало его мало. Милые? Ерунда! Имела значение только символика.

– Да, разумеется... то есть... – он живо напомнил мне несчастного Уэнкинса.

Настроение Конрада молниеносно исправилось. Он разгладил усы и посмотрел на Салли с благодарностью. Салли очень мило ему улыбнулась и продолжала, обращаясь к Дэну:

– Тебе бы там понравилось. Когда приедешь в следующий раз, мы обязательно туда выберемся.

Дэн подтвердил, что мечтает об этом. Конрад спросил, когда он собирается ехать. Дэн ответил, что через неделю, максимум, десять дней. Салли сказала, что Дэн успеет побывать на премьере и на приеме по этому поводу, где будет вся семья ван Хуренов. Дэн сказал, что помнит об этом и обязательно придет.

Я наблюдал за ними. Девочка сияла. Я выразил надежду, про себя, конечно, что золотой мальчик умеет любить.

Эван и Конрад остались на ленч, за которым вели убийственно скучные разговоры на профессиональные темы. Из их беседы я понял, что они собираются следовать методу документального кинематографа. Конрад будет, как говорится, ловить живую реальность. Приступая к десерту, я уже был убежден в том, что фильм со слонами, символикой и Бог знает чем еще будет нудным, как ожидание в аэропорту.

Конрада волновала техническая сторона. Меня ничего не волновало. Эван, как обычно, вдавался в детали.

– Итак, берем «Аррифлекс», – наконец сказал он Конраду. – Могут встретиться неповторимые ситуации... Будет обидно, если мы их упустим.

Конрад согласился. Потом они решили взять и звукозаписывающую аппаратуру. Администратор группы договорился с одним из смотрителей заповедника об аренде вездехода, так что все должно было поместиться.

А если что-то не поместится? Можно ли погрузить часть снаряжения в мой автомобиль? Я согласился и обещал, что подъеду утром и заберу все, что нужно.

Глава 12

Пользуясь картой, я без особых приключений нашел жилище Родерика.

Так как автомобиль несколько часов простоял на стоянке, я на всякий случай проверил тормоза. Я знал, что поступаю глупо, но, в конце концов, лучше перестраховаться.

Родерик жил на седьмом этаже. Он пригласил меня полюбоваться видом.

– В это время он особенно красив, – сказал он. – Сейчас зажигают огни. Днем слишком заметны фабричные трубы, терриконы... Разве что вы любитель индустриальных пейзажей. А в сумерки все скрыто...

Против собственной воли я застрял на пороге.

– Разрешите?.. Вы боитесь высоты?

– Ничего подобного.

Я ступил на балкон; вид был действительно великолепен. На небосклоне висел, как огромный воздушный змей, Южный Крест, а в направлении Дурбана шла лента автострады, отмеченная оранжевыми светильниками.

Родерик не касался перил. Я держался ближе к стене. Я боялся и клял себя за глупую трусость: было стыдно не доверять Родерику. Подозрительность – страшная вещь!

Разумеется, мы вернулись целые и невредимые. Я расслабил мышцы. «Успокойся, идиот!» – говорил я себе, но не мог отделаться от мысли, что Родерик присутствовал и при случае с микрофоном, и вчера на руднике.

Квартира была небольшая, но с фантазией. Оливковый ковер, черный кожаный мешок, наполненный кусками губчатой резины, исполнял роль кресла. На стенах цвета хаки висели яркие абстрактные картины, между ними массивные медные светильники. Перед диваном под синтетической тигровой шкурой стоял низкий стеклянный стол, а в углу – гигантская пивная банка – скульптура в стиле Энди Уоролла. В целом все это производило впечатление отчаянного стремления к современности. Это был интерьер человека, решившего во что бы то ни стало идти в ногу со временем. Можно было предположить, что Родерик курит марихуану.

Разумеется, в доме была дорогая стереоустановка. Он поставил что-то суперсовременное, может быть, чуточку устаревшее по сравнению с тем, что сейчас крутят в Лондоне, но в гнусавых голосах исполнителей звучала та же смесь протеста с самолюбованием. Некоторое время я пытался понять, нравится ли это хозяину на самом деле.

– Выпьем? – спросил он. Я с удовольствием согласился.

Кампари с содовой. Розовая горьковато-сладкая жидкость в высоком стакане.

– Катя должна прийти с минуты на минуту. У нее дела на телевидении.

– Она хорошо себя чувствует?

– Отлично.

Он старался казаться равнодушным, но я видел отчаяние в его глазах, когда он думал, что Катя умирает. Под внешностью авангардиста скрывались нормальные человеческие чувства.

Он был одет в невероятно узкие брюки, его рубашка была с оборками и шнурками. Этот как бы домашний и потому небрежный наряд был, конечно, тщательно продуман и должен был подчеркнуть мужественность, силу и современную элегантность хозяина. Разумеется, мой костюм говорил о моем характере. Так уж всегда бывает.

Что же касается Кати, то и ее наряд был красноречив.

Она ворвалась в комнату, как живая реклама развлекательной программы. Она напоминала испанскую танцовщицу; сходство подчеркивал высокий черепаховый гребень в ее прическе.

Энергия исходила от нее, как будто заряд электричества, пронзивший ее тело, не только чуть не убил, а зарядил ее.

– Линк! – сказала она. – Как я рада видеть вас!

Разумеется, она пришла с подругой. Я ощетинился. Родерик и Катя, разумеется, сговорились. Я был не в восторге от такого поворота, но кой-какой опыт у меня был, поэтому я знал, как себя вести. Я вздохнул, прощаясь с образом того тихого, домашнего ужина, о котором говорил Родерик.

Девушка была очень хороша. Темноволосая, с большими, чуть близорукими глазами. Она была одета во что-то воздушное, мягкое, зеленое и свободное. То бедро, то округлая грудь радовали глаз.

Родерик делал вид, что увлечен приготовлением выпивки.

– Мелания, – Катя подавала ее как богиню, родившуюся из морской пены. Впрочем, стройная шея Мелании понравилась бы маэстро Боттичелли.

Домашние называют ее Мела, подумал я ехидно, и поздоровался, улыбаясь не слишком приветливо. Однако Мелания не собиралась легко сдаваться. Она взмахнула длинными ресницами, приоткрыла мягкие губы и подарила мне страстный взгляд. Это она умеет, подумал я, и ведет она себя так, как я перед камерой.

Мелания опустилась на диван рядом со мной. Совершенно случайно у нее не оказалось спичек, поэтому я дал ей прикурить от большой зажигалки в виде апельсина. Совершенно случайно Мелания взяла мои ладони в свои, чтобы защитить огонек зажигалки от движения воздуха. Когда она приподнялась, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, она ухватилась за мое плечо, потому что совершенно случайно потеряла равновесие.

Катя рассказывала разные забавные истории, а Родерик не забывал о моем стакане. Я раздумывал над тем, где он спрятал магнитофон, потому что был совершенно уверен, что разговор продуман заранее.

Ужинали мы за черным квадратным столом в небольшой нише, стены которой были цвета горчицы. Еда была вкусной, разговор оживленным. Я отмалчивался, чтобы не сказать ничего такого, что можно было бы использовать в прессе.

Мелания благоухала, а Родерик подливал коньяк в мое вино. «Имел я тебя в виду, – думал я. – Тебя и твою газету. Ты, конечно, хитрый, сукин сын, но меня ты не перехитришь».

Родерик, сообразив что к чему, оборвал разговор с сексуальным подтекстом и без всякого предисловия спросил:

– Вы здесь уже неделю. Скажите, что вы думаете об апартеиде?

– А вы? – парировал я. – И вы? Вы же здесь живете. Расскажите мне что-нибудь на эту тему.

Катя заявила, что ее интересует, что думает гость. Мелания же решительно изрекла:

– Апартеид неизбежен.

Я спросил:

– В каком смысле?

– Апартеид означает раздельную жизнь, – объяснила она. – А вовсе не то, что одна раса выше другой. Люди отличаются друг от друга, и мы не можем этого изменить. Весь мир думает, что мы ненавидим черных, но это неправда.

Я был поражен переменой в девушке; сейчас она мне нравилась гораздо больше.

– У многих черных есть машины и собственные дома. У них есть свои больницы и кино, гостиницы и магазины...

Я уже было открыл рот, чтобы возразить, но Мелания не дала мне сделать это, чем очень разозлила Родерика.

– Я знаю, что вы скажете, – продолжала она. – Все англичане, которые сюда приезжают, считают своей обязанностью сказать, что мы несправедливы по отношению к черным. Они не видят изменений к лучшему. Или же не хотят видеть.

Интересно, как бы она рассуждала, если бы была черной? Может быть, черным африканцам и разрешалось заниматься адвокатской или медицинской практикой, но, например, жокеями они работать не могли. Это я знал точно.

Родерик потерял терпение и вновь спросил:

– А как вы на все это смотрите?

Я улыбнулся.

Видите ли, Родерик, в моей профессии не существует дискриминации в отношении какой-либо социальной группы. Единственное условие принадлежность к гильдии профессиональных актеров.

Родерик сдался. Очевидно, он понял, что не выудит из меня ни одного высказывания на политическую тему, которое можно было бы использовать в печати. Поэтому он решил напомнить Мелании, что она приглашена на роль соблазнительницы. Ее инстинкт говорил ей, что она преуспела бы больше, если бы мы поговорили. Но, видимо, они преследовали общую цель, поэтому прелестная дева мгновенно сменила тон. Она стыдливо улыбнулась, как бы говоря, что напрасно вмешалась в разговор о вещах, в которых не разбирается.

Катя и Родерик переглянулись. Катя сказала, что приготовит кофе. Родерик заявил, что поможет ей, и предложил перейти на диван, где нам будет удобней.

Мелания скромно потупилась. Я подивился ее актерским способностям, я догадывался, что она хладнокровна и тверда, как сталь. Тем не менее она без проволочек расположилась на диване.

При этом она так одернула платье, что ее великолепная грудь почти полностью обнажилась. Она с удовольствием отметила, что я не свожу с нее взгляда.

Рано радуешься, милая, думал я, слишком рано.

Родерик принес кофе, а Катя вышла на балкон. Через некоторое время она вернулась и отрицательно покачала головой. Родерик стал разливать кофе, а Катя подавала чашки. Я заметил, что она возбуждена.

Я посмотрел на часы. Было десять пятнадцать.

– Ну, мне пора, – сказал я. – Завтра мне рано вставать.

– Нет, нет, еще минутку, – сказала Катя, а Родерик подал мне стакан, коньяка в котором хватило бы, чтобы утопить средних размеров крейсер. Я сделал вид, что отпил большой глоток, хотя на самом деле едва пригубил. Если бы я выпил все, что наливал мне Родерик, я наверняка не смог бы вести машину.

Мелания, сбросив золотые туфельки, выполняла гимнастические упражнения, приподнимаясь на пальчиках с выкрашенными в розовый цвет коготками. Заодно она показывала мне, что ничего не носит под платьем.

Кофе был хорош. Кулинарные таланты Кати превосходили конспираторские. Через четверть часа она вновь вышла на балкон, а когда вернулась, то кивнула Родерику.

Я еще раз внимательно пригляделся к этой троице. Молодящийся Родерик, смешная, безалаберная Катя, прекрасная Мелания, деловито выставляющая напоказ свои прелести. Я был уверен, что они в сговоре, что они что-то задумали...

Было без двадцати одиннадцать. Я допил кофе, встал и сказал, что уже точно пора.

На этот раз возражений не последовало.

– Большое вам спасибо за чудесный вечер, – сказал я.

Они улыбнулись.

– Отличный ужин, – сказал я, обращаясь к Кате.

Она улыбнулась.

– Великолепная выпивка, – сказал я Родерику.

Он улыбнулся.

– И приятное общество.

Мелания улыбнулась.

Неестественные улыбки, напряженные взгляды. У меня пересохло во рту.

Мы вышли в прихожую.

– И мне пора, – сказала Мелания. – Родерик, ты не мог бы вызвать такси?

– Конечно, милая, – произнес он и тут же добавил: – Но вам по пути. Линк тебя подбросит.

Все трое уставились на меня, улыбаясь, как заведенные.

– Разумеется, – сказал я. А что я мог сказать?

Мелания набросила шаль. Катя и Родерик проводили нас до лифта. Я нажал кнопку. Лифт остановился на первом этаже.

Я вежливо пропустил Меланию вперед. А потом сказал:

– Ох... простите... Я забыл кольцо в ванной. Я тут же вернусь. Подождите меня, пожалуйста.

Прежде чем она успела возразить, я нажал кнопки "3" и "7".

Вышел я на третьем, спустился по металлическим ступенькам пожарной лестницы во внутренний двор, заставленный контейнерами для мусора и корзинами для белья, обежал вокруг квартала и затаился в подворотне напротив подъезда, где жил Родерик.

Двое стояли перед подъездом, двое крутились у моей машины. В руках у них блестели хорошо знакомые мне предметы.

Из подъезда выбежала Мелания и заговорила с теми, что стояли ближе. В свете уличных фонарей платье ее казалось прозрачным. Она что-то оживленно говорила, а ее знакомые активно жестикулировали и качали головами.

Внезапно они задрали головы, я тоже посмотрел вверх и увидел стоящих на балконе Родерика и Катю. Они что-то кричали. Слов я не разобрал, но и так все было ясно. Добыча ускользнула. Они были недовольны.

Возле моего автомобиля состоялось короткое и мало результативное совещание, после которого Мелания вернулась в дом.

Родерик не был убийцей, он был газетчиком до мозга костей. Его четверка была вооружена не револьверами и ножами, а всего лишь фотоаппаратами. Убивать меня они не собирались. Они хотели сфотографировать меня в обществе девушки в почти прозрачном платье.

* * *

Из «Игуаны» я позвонил Родерику. Он был явно не в настроении.

– Черт вас побери! – сказал я без всякого предисловия.

– Согласен.

– Вы велели прослушивать мой телефон?

Пауза. Потом вздох.

– Да.

– Похвальная искренность. Жаль, запоздалая.

– Линк!

– Не надо расшаркиваться. Лучше скажите мне, зачем вам все это?

– Моя газета...

– Ничего подобного, – перебил я его. – Ни одна приличная газета не опустится до подобных штучек. Это была ваша личная инициатива.

Долгая пауза.

– Ладно, я скажу. Я сделал это по просьбе Клиффорда Уэнкинса. Эта вонючка в дикой панике – фирма на него по-настоящему давит... Ну, вы понимаете. Он сказал, что его вышибут с работы, если он не организует вашу фотографию с какой-нибудь девкой. Говорил, что умолял вас, но вы отказали. А им надо продать билеты по двадцать рэндов. Мелания – лучшая манекенщица в Иоганнесбурге. Уэнкинс упросил ее, чтобы она сыграла эту роль. Сказал, что речь идет о сборах на благотворительные цели.

– Этот ваш чертов Уэнкинс, – сказал я, – душу продаст ради рекламы.

– Мне очень жаль...

– Это ерунда по сравнению с тем, что ожидает этого шакала.

– Я предупреждал его.

– Черт побери всю вашу грязную шайку, – сказал я и бросил трубку.

Глава 13

Эван наблюдал за погрузкой багажа так увлеченно, как будто репетировал важную сцену очень серьезного фильма. Но в его распоряжении был лишь Конрад. На тротуаре громоздились кофры, картонные коробки и пластиковые мешки.

– Дорогуша, – Конрад увидел меня. – Ради Бога, раздобудь немного льда.

– Не понял, – сказал я.

– Лед, – повторил он, – для хранения пленки.

– А пиво не забыл?

– В красной коробке.

Пиво стояло в машине. Я принес колотый лед. Конрад высыпал его на дно желтого ящика, сверху положил коробки с пленкой, тщательно закрыл и поставил в багажник. Эван заметил, что если мы и дальше будем работать в таком темпе, то в Парк Крюгера попадем только к вечеру.

К одиннадцати часам машина была набита, что называется, под завязку, а на тротуаре все так же лежали ящики, коробки, штативы, кассеты – все, что так необходимо кинооператору.

Эван размахивал руками, как безумный. Как будто знал волшебное слово, способное загнать все это в машину. Конрад дергал себя за усы. Я открыл багажник своей машины, бесцеремонно побросал все туда и сказал Конраду, что разберемся, когда приедем на место.

Затем мы выпили пива и около полудня двинулись в путь. Добрых пять часов ехали мы на северо-восток от Иоганнесбурга и поднялись еще на сотню метров над уровнем моря. Воздух становился все суше, и нужно было все чаще останавливаться, чтобы чего-нибудь выпить.

В пять мы подъехали к воротам Нумби, въезду в заповедник. Отсюда Парк Крюгера тянулся на триста двадцать километров к северу и на восемнадцать километров к востоку. Парк не огорожен, так что звери могут покинуть его, если им там не нравится. Ворота Нумби – это деревянный шлагбаум, охраняемый двумя смотрителями-неграми в форме, и небольшой домик неподалеку. Эван показал смотрителю пропуск на два автомобиля и разрешение на проживание в кемпингах, он поставил печати и поднял шлагбаум.

Пурпурные и фиолетовые бугенвилии сменились обычной растительностью. Заповедник был буквально выжжен солнцем. За много месяцев здесь не выпало ни капли дождя. Узкая дорога вела в глубь высохших зарослей, и единственное, что напоминало о людях, – это его асфальтовое покрытие.

– Зебры! – крикнул Конрад.

Я увидел стадо пыльных зебр, они лениво обмахивались хвостами.

К счастью, у Конрада был план заповедника. Нам нужно было попасть в кемпинг с прекрасным названием Преториускоп, но, как вскоре выяснилось, здесь была масса узких, извилистых и пересекающихся дорог, так что можно было заблудиться и чрезмерно углубиться в джунгли, где, как нас заверили, водятся огромные стада львов, носорогов, буйволов и крокодилов.

Ну и, конечно, слонов.

Кемпинг, расположенный на просторной площадке, был огорожен высокой проволочной сеткой. Кирпичные, крытые соломой домики напоминали красные бочки, накрытые соломенными шляпками.

– Рондавеле, – сказал Эван. Он зарегистрировал нас в конторе, и мы отправились на поиски отведенных нам помещений. Каждый из нас получил в свое полное распоряжение отдельный домик: две кровати, стол, стулья, встроенный шкаф, душ и кондиционер. Одним словом, полный комфорт в сердце джунглей.

Эван постучал в мою дверь и объявил, что мы отправляемся на вылазку. Ворота кемпинга запирались на ночь в шесть тридцать, так что у нас было от силы минут сорок на то, чтобы сориентироваться на местности и увидеть стадо павианов.

– Мы не успели разгрузиться, – сказал Эван, – поэтому поедем на твоей машине.

Я вел машину, они наблюдали. Павианы сидели на пригорке, с увлечением ища друг у друга насекомых, а чуть дальше антилопы обгладывали какие-то ветки, лишенные листьев. И никаких слонов.

– Давайте возвращаться, пока не заблудились, – предложил я, и мы вернулись за несколько секунд до того, как закрыли ворота.

– Что было бы, если бы мы опоздали? – спросил я.

– Пришлось бы ночевать в джунглях, – авторитетно ответил Эван. – Если они закрыли, то сам Господь ничего не поделает.

Эван, как обычно, делал вид, что черпает информацию из воздуха, но, как выяснилось позже, он нашел в конторе памятку и проштудировал ее. Памятка советовала не открывать окна автомобилей и не орать «Зебра!» или «Лев!», потому что животные этого не любят. Они не боятся машин и не обращают на них внимания, но если из автомобиля высовывается какая-нибудь часть человеческого тела, в животных просыпается аппетит, и они бросаются в атаку.

Конрад достал из багажника ящик с пивом, и мы занялись утолением жажды. Воздух был мягким и теплым.

Обстановка была спокойной, и даже присутствие Эвана не могло ее испортить. У нее был один недостаток – она создавала ощущение безопасности.

* * *

На следующий день мы отправились в джунгли на рассвете и завтракали в Скукузе. Здесь и заночевали.

Скукуза был побольше Преториускопа, и администраторы Эвана сняли для нас рондавеле высшего класса, а также проводника, что было бы просто великолепно, если бы он не был потомком буров, с трудом изъясняющихся по-английски. Высокий, медлительный, неразговорчивый человек – полная противоположность Эвану.

Хаагнер переводил английский вопрос на африкаанс, потом формулировал ответ, переводил его на английский и только потом открывал рот, что бесило Эвана, но Хаагнер плевал на это и не терял душевного равновесия. Конрада это от души веселило, хотя он старался не показывать вида; как слуга, наблюдающий за тем, как его строгий хозяин падает, поскользнувшись на банановой кожуре.

Теперь мы передвигались на вездеходе Хаагнера, куда Конрад перенес «Аррифлекс», звуковую аппаратуру, желтый ящик, магнитную ленту, карты, блокноты, альбом для эскизов, фрукты, пиво и бутерброды в пластиковых мешочках.

– Олифант[23], – неожиданно произнес Хаагнер, которому Эван уже раза три рассказывал о цели нашей экспедиции, и остановил машину.

– Вон там, внизу.

Мы посмотрели и увидели несколько деревьев, кусты и небольшую речушку.

– Слишком далеко, чтобы снимать, – сказал Эван. – Нужно подъехать поближе.

– Они на другой стороне реки, – сказал Хаагнер. Река Саби. Саби на языке банту означает «страшно».

Я был уверен в том, что он не подначивает Эвана. Хаагнер делился информацией. Узенькая, ничем не примечательная речушка мирно пересекала долину и выглядела ничуть не более страшной, чем Темза.

Хаагнер тыкал пальцем в разную живность, но Эвана не интересовали ни хохлатые сойки, ни зеленые мартышки, ни гну, ни стада грациозных очаровательных антилоп. Его интересовали исключительно кровожадные твари вроде гиен, грифов и, в особенности, львы и гепарды, которые даже здесь встречаются крайне редко.

Больше всего он желал видеть «олифантов». Эван взял на вооружение это местное слово, оно нравилось ему, он повторял его на разные лады так, как будто сам его придумал. Когда Хаагнер показал нам лежащую на дороге слоновью кучу, восторгу Эвана не было границ. Он приказал остановить машину и заставил Конрада отснять не меньше десяти метров пленки в разных ракурсах.

Хаагнер невозмутимо поставил машину так, чтобы Конраду было удобней снимать. Он не скрывал, что считает Эвана сумасшедшим, а я беззвучно хохотал, пока не разболелось горло. Будь слон рядом, Эван заставил бы его сделать дубль – еще две или даже три кучи. Для Эвана это было бы вполне нормальной вещью.

Эван с нескрываемым сожалением расставался с кучей, судя по всему, он размышлял над тем, как использовать ее наиболее символично. Конрад заявил, что мечтает о пиве, в ответ Хаагнер протянул руку и сказал: «Ондер-Саби», что оказалось названием кемпинга, как две капли воды похожего на предыдущие.

– Олифанты есть у реки Салии, – сообщил Хаагнер после короткой беседы с группой своих коллег. – Если мы поедем сейчас, мы сможем их увидеть.

Эван, разумеется, пожелал, чтобы мы поехали немедленно, так что пришлось расстаться с приятной прохладой.

– Сегодня жарко, – сказал Хаагнер. – Завтра будет еще жарче. Еще немного, и пойдет дождь. Тогда все будет зеленым.

– Нет, нет, – забеспокоился Эван. – Мне нужна именно засуха. Сожженная солнцем растительность. Я хочу, чтобы заповедник выглядел так, как сейчас – враждебным, бесплодным, агрессивным, страшным, злым и беспощадным.

Хаагнер ничего не понял. Он долго думал, а потом повторил:

– Через месяц будет дождь, и Парк станет зеленым. Очень много воды. Сейчас воды мало. Речки высохли. Олифанты ходят к большой реке, к Салии.

Мы проехали два километра, после чего остановились около просторной хижины на краю обширной долины. Под нами текла река Салия, и мы действительно увидели олифантов. Большая семья – папа, мама и детки, – весело плескались в воде. Родители поливали детей из хобота.

Место, где остановился Хаагнер, было специальной площадкой, поэтому он позволил нам выйти из машины. Мы с удовольствием размяли ноги и полезли в красный ящик. Потом Конрад держал в одной руке камеру, в другой – банку с пивом, а Эван, чрезвычайно возбужденный, пытался заразить нас своим энтузиазмом.

Я присел рядом с Хаагнером и распаковал бутерброды. Было не меньше тридцати пяти градусов в тени. Хаагнер предупредил Эвана, чтобы он далеко не уходил и не дразнил львов, но Эван был уверен, что с ним ничего не может случиться, и оказался прав. Он убедил Конрада пройти с ним метров сорок по направлению к реке, чтобы съемка была выразительней. Хаагнер беспокоился и кричал, чтоб они вернулись. Он сказал мне, что его непременно вышвырнут с работы, если он будет вести себя иначе.

Вскоре Конрад вернулся. Он заявил, что слышал, как в кустарнике рычало «неизвестно что».

– В заповеднике тысяча двести львов, – сказал Хаагнер. – Если хотят есть, нападают. Только львы убивают на территории заповедника тридцать тысяч разных животных за год.

– Господи! – вздохнул Конрад. Видно было, что замысел Эвана с каждым часом нравится ему все меньше и меньше.

Через некоторое время пришел Эван, целый и невредимый. Хаагнер смотрел на него с ненавистью.

– На севере олифантов больше, – сказал он с нажимом, давая понять, что олифанты любят жить вне его района.

Эван немедленно успокоил его.

– Завтра. Завтра мы поедем на север и заночуем в кемпинге Сатара.

Несколько успокоенный, Хаагнер отвез нас в Скукузу. По дороге он хмуро указывал на каждое встречавшееся нам животное и называл его.

– Можно пересечь парк верхом? – спросил я. Хаагнер категорически затряс головой.

– Очень опасно. Опаснее, чем идти пешком... Хотя пешком тоже очень опасно, – добавил он, глядя на Эвана в упор. – Если автомобиль поломается, ждите, когда подъедет другой, и просите, чтобы сообщили о помощи на ближайшем кемпинге. Не выходите из машины. Не ходите по заповеднику пешком. Особенно ночью. Лучше ночевать в автомобиле.

Эван слушал его без всякого внимания. Он тут же указал на один из ближайших проселков. При въезде на него висела табличка «въезд воспрещен». Эван спросил Хаагнера, куда ведут эти дороги.

Одни к поселкам охранников, – ответил Хаагнер после долгой паузы. – Другие – к водопоям, противопожарным просекам. Это дороги для смотрителей. Не для гостей. Туда нельзя ездить.

Он смотрел на Эвана с подозрением.

– Нельзя, – добавил он. – Воспрещается.

– А почему?

– Площадь заповедника – тридцать тысяч квадратных километров. Можно заблудиться.

– У нас есть карта.

– Боковые дороги не обозначены на карте.

Эван, протестуя всем своим видом, уничтожал бутерброд за бутербродом. Покончив с ними, он открыл окно, чтобы выбросить полиэтиленовый пакет.

– Нельзя! – крикнул Хаагнер. Эван замер.

– Почему?

– Животное съест и подавится. Пленка убьет зверя.

– Ну, ладно, – буркнул Эван и передал пакет мне, чтобы я положил его в ящик. Но ящик был заперт, и я сунул пакет в карман. Через минуту Эван выбросил в окно остатки сандвича с сыром и помидорами.

– Нельзя кормить животных, – автоматически отреагировал Хаагнер.

– Почему? – в очередной раз спросил Эван.

– Не надо приучать животных к тому, что в автомобилях есть пища.

Этот аргумент сразил Эвана. Конрад подмигнул мне, а я сидел с каменным лицом и лопался от смеха.

В связи с тем что мы, к несчастью, встретили слона, который помахал нам ушами с расстояния, не превышающего длину крикетного молотка, мы вернулись в кемпинг перед самым закрытием. Несмотря на то что солнце быстро садилось, Эван и слышать не хотел о возвращении: он всюду видел великолепные аллегории и приказывал Конраду снимать километры пленки, каждый раз используя новые фильтры. Он хотел установить штатив на дороге, но Хаагнер возразил против этого таким наводящим страх голосом, что Эван вынужден был отказаться от своих намерений.

– Олифант – это очень опасный зверь, – сказал Хаагнер, и Конрад торжественно поклялся, что нет такой силы, которая заставит его покинуть машину. Хаагнер утверждал, что если слон машет ушами, то это значит, что он чем-то рассержен, а поскольку он весит, по меньшей мере, семь тонн и стартует со скоростью около сорока километров в час, нам лучше улетучиться.

Однако Эван был убежден, что слон не посмеет напасть на таких выдающихся личностей, как Э. Пентлоу, режиссер, и Э. Линкольн, киноактер. Ему удалось убедить Конрада, но Хаагнер не снял ногу со сцепления. Когда слон сделал шаг в нашу сторону, Хаагнер так рванул с места, что Конрад вместе с камерой очутился на полу.

Я помог ему подняться, а Эван высказал свои претензии Хаагнеру. Хаагнер, как видно, потерявший терпение, не менее энергично остановился, поставил вездеход на ручной тормоз и сказал:

– Хорошо. Подождем.

Слон вышел на шоссе. Он был в какой-то сотне метров от нас. Его уши развевались, как флаги.

Конрад посмотрел назад.

– Поехали, дорогуша, – сказал он самым ласковым тоном.

Хаагнер стиснул зубы. Слон припустил рысью. Это начинало действовать на нервы. Эван, наконец, сломался.

– Поехали! – закричал он. – Старина, разве ты не видишь, что он атакует?

У этого слона были очень красивые большие бивни. Хаагнер рванул, и слону досталась лишь туча пыли в морду.

– А что будет, если появится другой автомобиль? – спросил я. – Он же попадет прямо на эту разъяренную скотину.

Хаагнер покачал головой.

– Уже поздно. Все машины вернулись в кемпинг. А олифант сейчас уйдет в буш. На шоссе ему нечего делать.

Конрад посмотрел на часы.

– Как долго мы будем ехать? – спросил он.

– Если не будем останавливаться, – ответил Хаагнер, явно злорадствуя, – то полчаса.

– Но сейчас уже четверть седьмого, – забеспокоился Эван.

Хаагнер пожал плечами. Эван явно нервничал. Это вызвало улыбку на лице проводника, блаженную гримасу удовлетворения. Хаагнер включил фары и свернул на один из проселков. Через несколько минут мы оказались в деревушке, образованной современными домишками, садиками и уличными фонарями.

Мы с удивлением разглядывали ее. Типичный современный пригород, полный зелени и цветов, среди выжженных джунглей.

– Это поселок смотрителей, – объяснил Хаагнер. – Мой домик третий отсюда. Здесь живут и работают белые. Работники и смотрители банту живут в другом поселке.

– А львы? – спросил я. – Разве здесь безопасно?

Он усмехнулся.

– Вообще-то, да.

Мы уже свернули на шоссе.

– Ну, может быть, и не совсем безопасно, – сказал вдруг Хаагнер. – Ночью никто не отходит далеко. А львы редко заходят к людям... Кроме того, у нас хорошие ограды... Но однажды именно на этой дороге, между поселком и кемпингом, лев напал на молодого банту. Я хорошо знал этого парня. Его предупреждали, чтобы он не шлялся по ночам... Это было страшно.

– А львы часто нападают на людей? – спросил я. Мы остановились перед нашим рондавеле.

– Да нет. Очень редко. А если случается, то всегда на местных. Никогда на приезжих. В машине безопасно.

Он еще раз красноречиво поглядел на Эвана.

* * *

Перед ужином я заказал разговор с Англией. Мне сказали, что придется подождать, но в десять я уже разговаривал с Кейт.

– Все в порядке, – сказала она. – Ребята шалят, как обычно. Я была вчера у Нериссы. Мы провели вместе целый день. Мы никуда не выходили, она страшно слаба. Но она не хотела меня отпускать. Мне удалось разузнать все. Но длилось это очень долго.

– Что она сказала?

Ты был прав. Она действительно сказала Дэну, что больна болезнью Ходжкина. Говорит, что сама еще не знала, что это такое, но ей показалось, что Дэн не воспринял это, как что-то особенное, он только сказал, что всегда считал, что это болезнь молодых.

– Если он знал это, – подумал я, – то он знал и много больше.

– Он прожил у нее десять дней, и за это время они подружились. Так сказала Нерисса. Перед его отъездом в Америку она сказала, что завещает ему своих лошадей. Еще она сказала ему, что часть своего состояния она разделила между несколькими друзьями, а ему, как единственному родственнику, завещает остальное.

– Счастливчик!

– Так вот... Несколько недель тому назад, в конце июля – начале августа он вновь приехал. Это было как раз тогда, когда ты снимался в Испании. Нерисса уже знала, что умирает, но не сказала ему об этом. Но она показала ему завещание, потому что оно его явно интересовало. Когда он прочитал завещание, он сказал, что желает ей прожить еще сто лет. И вообще он был чертовски мил.

– Вот лицемер!

– Ну, не знаю. В том, что ты придумал, есть огромное «но».

– А именно?

– Дэн не виноват в том, что лошади Нериссы последнее время проигрывают на скачках.

– Почему?

– Потому что, когда Нерисса сказала, что ее беспокоит эта история, именно Дэн посоветовал ей просить тебя разобраться во всем на месте.

– Не может быть! – воскликнул я.

– Говорю тебе, это была его идея.

– Тут сам черт ногу сломит.

– Если бы он комбинировал, то наверняка не стал бы давать такой совет, не так ли?

– Пожалуй, так.

– Не принимай все это близко к сердцу.

– Но других предположений у меня нет.

– Ничего не поделаешь. Да и незачем ей знать, что ее любимый племянник – дрянь.

– Пожалуй.

– И потом, если бы Дэну приспичило, он мог бы узнать все без всякого труда. Завещание постоянно лежит на столике в салоне. Как только я о нем заговорила, Нерисса дала его мне. Ее интересует реакция людей. Если хочешь, я скажу, что она завещала нам.

– Валяй, – сказал я без особого энтузиазма. Я продолжал думать о Дэне.

– Мы получим акции какой-то фирмы, которая называется «Ройд», она оставляет мне кулон с бриллиантом и кольца. Она показывала... Красота необыкновенная. Я сказала, что это слишком дорогой подарок. А она попросила меня примерить – хотела посмотреть, подойдут ли они мне. Она была так довольна... Я бы сказала, счастлива... Нет, я не смогу... Господи...

– Не плачь, любимая.

– У нее боли. Какая-то железа разрослась и давит на нерв.

– Мы сходим к ней, как только я вернусь.

– Да... – вздохнула Кейт. – Как я хочу видеть тебя!

* * *

Я положил трубку и вышел на улицу. Африканская ночь была тиха. Единственным звуком был шум генератора, снабжавшего Скукузу электричеством. Да неистово стрекотали цикады.

Нерисса дала ответы на все мои вопросы.

Теперь я знал.

Кто-то затеял очень рискованную игру. Очень.

И ставкой в этой игре была моя жизнь.

* * *

Я вернулся и заказал еще один разговор. Слуга просил меня подождать. «Ван Хурен слушает», – услышал я голос Квентина. Я сказал, что понимаю, что задаю бестактный вопрос, и при первой же нашей встрече объясню, в чем дело, но мне нужно знать, каков пай Нериссы.

– Такой же, как мой, – ответил он сразу же. – Она унаследовала после Порции весь пакет акций моего покойного брата.

Я поблагодарил его. Но я не испытывал радости.

– До встречи на премьере, – сказал Квентин. – Мы ждем с нетерпением.

* * *

Я долго не мог заснуть. Казалось бы, что может угрожать мне в охраняемом кемпинге? Эван и Конрад храпят по соседству.

В конце концов я проснулся не в постели.

Я находился в автомобиле, взятом мною напрокат в Иоганнесбурге. Автомобиль находился в Парке Крюгера. Было светло. Были деревья, кусты и сухая трава. Не было ни одного рондавеле.

У меня в носоглотке стоял тошнотворный запах эфира, голова моя кружилась, моя правая рука была пропущена сквозь рулевое колесо, а запястья сковали массивные наручники.

Глава 14

Что за идиотские шутки, подумал я. Этот Эван кретин!

Или это новая затея Уэнкинса?

Не может же все это быть всерьез!

Но где-то там я понимал и боялся признаться себе в этом. Джилл не придет.

На этот раз придется умирать всерьез, а не для камеры. Смерть смотрела мне в глаза.

Потому что ставкой Дэна было не что-нибудь, а золотой рудник.

Я чувствовал себя мерзко. Меня тошнило. Похоже, меня накачали каким-то сильным наркотиком, да и доза, наверное, была очень большой. Впрочем, это уже не имело никакого значения.

Целую вечность в голову не приходило ни одной стоящей мысли. Все шло кругом, к горлу подкатывало. Мое самочувствие занимало все мое внимание. Временами я впадал в полуобморочное состояние, а когда приходил в себя, с ужасом осознавал, в какой безвыходной ситуации оказался.

Первое наблюдение: когда я ложился спать, на мне были лишь трусы, а проснулся я в рубашке и штанах. На ногах носки и туфли.

Следующее открытие вызревало в моем подсознании. Ремни безопасности – они охватывали мои грудь и живот. Так же, как в Конфетке.

Дотянуться до замков я не мог.

Я пытался неоднократно. Безуспешно.

Потом я прикидывал, как избавиться от наручников. Это были английские наручники. Это было бесполезно.

Из попытки сломать баранку, – она выглядела куда менее прочной, чем руль Конфетки, – ничего не вышло.

Я располагал большей свободой. Ремни болтались, места для ног было побольше. Слабое утешение.

Потом я решил взвесить, какие есть шансы, что меня случайно обнаружат.

Если Эван и Конрад поймут, что меня похитили, они наверняка организуют розыски. Хаагнер поднимет охранников. Кто-нибудь спасет меня.

Начинало припекать. Сквозь правое стекло на меня падали солнечные лучи. Небо было безоблачным. Я сделал вывод, что машина стоит носом на север... и ахнул, когда сообразил, что это означает.

В южном полушарии солнце светит с севера, скоро оно будет светить мне в лицо.

Или кто-то появится до полудня?

Может быть.

Я чувствовал себя несколько лучше, тошнота прошла, и мысль о приближающейся смерти уже не сталкивалась с полным равнодушием.

Логика говорила о том, что меня приковал Дэн, чтобы унаследовать акции Нериссы.

Нерисса завещала мне акции «Ройд», и он знал об этом.

Дэн получал все то, что останется после выплаты других завещанных сумм, но если я умру раньше, чем Нерисса, то, ясное дело, не унаследую акции «Ройд». Они войдут в долю главного наследника, то есть Дэна. Если я выживу, то Дэн потеряет не только акции золотого рудника, но и еще несколько тысяч фунтов. Ведь по действующему законодательству налог на наследство выплачивается с основной суммы.

Если бы Нерисса поделилась со мной своими планами, – вздыхал я, как корова. Или она не понимала, какую колоссальную ценность имеют акции «Ройд», или не знала, как исчисляется налог на наследство. Трудно было представить, что, испытывая такую симпатию к племяннику, она так составила завещание, что я богател за его счет.

Посоветуйся она с любым бухгалтером, и то, наверное, сформулировала бы завещание по-другому, но завещание составляется с адвокатом, а английские адвокаты, как правило, не дают финансовых советов.

Дэн, отличный математик, сориентировался в ситуации уже тогда, когда прочитал завещание Нериссы. Я, наверное, тоже сориентировался бы, но я не видел его. А, сориентировавшись, Дэн стал размышлять над тем, как убрать с дороги меня.

Достаточно было рассказать мне о завещании. Но откуда он мог знать об этом? Он представил себе, как бы действовал я на его месте, и поступил таким образом. Он был уверен, что любой человек – а, значит, и я – действовали бы так же.

Нерисса, милая Нерисса! Она хотела, чтобы все были довольны и счастливы, хотела каждому оставить что-нибудь, а в результате загнала меня в жуткую ловушку.

Дэн – азартный парень, солнечный мальчик, – отлично понимал, что болезнь Нериссы неизлечима. Человек-калькулятор, который жульнически сбивал цену лошадей, чтобы не платить за них большого налога, поняв, что речь идет о куда большей ставке, не остановился перед преступлением.

Я вспомнил, какой интерес проявлял он к работе рудника, его многочисленные вопросы по его эксплуатации... Теннис с Салли. Он хотел получить все. Унаследовать одну половину рудника и жениться на другой. То, что девочке было пятнадцать лет, не имело значения. Через два года она станет подходящей женой для папашкиного компаньона.

Дэн...

Охваченный бешенством, я стал бороться с ремнями, ломать руль. Какая невероятная жестокость! Как можно... Как мог один человек, заперев другого в автомобиле, обречь его на медленную мучительную смерть от жары, голода и жажды? Такое бывает только в кино... В одном фильме... в фильме, который называется «Человек в автомобиле».

Не выходите из автомобиля, это опасно, сказал Хаагнер. Я был готов встретиться со львами, только бы выбраться из этой коробки.

Господи, как же я кричал, как стонал, когда мы снимали эту сцену; я вспоминал каждую мелочь. Я представлял, что нахожусь в такой ситуации, а потом играл это для камеры. Играл страх, играл мучения умирающего человека. Сколько раз изображал я подобные чувства! Позади была серия фильмов, в которых я играл людей настолько измученных, что и спасенные от смерти, они впадали в помешательство.

Человек в Конфетке был персонажем. Он реагировал на событие импульсивно и незамедлительно, и поэтому плакал, кричал, стонал, звал на помощь. У меня были совсем другие реакции, я совершенно иначе воспринимал события. Рано или поздно меня найдут. Я должен быть в здравом рассудке.

* * *

Солнце пекло, температура росла, но это были мелочи по сравнению с другой пыткой. Мой мочевой пузырь был полон, и я испытывал острую потребность опорожнить его.

Я расстегнул молнию. Но я не мог достаточно прогнуться, а если бы и смог открыть дверь, все равно попал бы на пол. Я тянул до тех пор, пока не почувствовал острую боль. Часть мочи попала на пол, остальное в брюки.

Я сидел в зловонной луже, и меня трясло от злости. Не знаю почему, но то, что меня вынудили мочиться сидя, показалось мне большей подлостью, чем наручники. Когда мы снимали фильм, мы думали над этой проблемой, но она показалась нам несущественной по сравнению с душевными муками человека, обреченного на медленную смерть. Мы ошибались.

Во мне кипела ярость, и я решительно сказал себе, что вытерплю что угодно. Я стал думать о мести.

Я ненавидел всей душой.

Бесконечно тянулись часы. Жара в автомобиле стала невыносимой. Я понимал, что долго этого не выдержу. Но что было делать? А ведь в таких условиях я провел в Испании три недели. Честно говоря, там было жарче. То, что мы делали перерывы, в конце концов, не имело значения.

Я посмотрел на часы. Время ленча. Что ж, может быть кто-нибудь и появится.

Только как, подумал я, и откуда? Дороги не было, были несколько приземистых деревьев, высохшая трава и бурый кустарник. Но ведь как-то меня сюда привезли. Не орел же занес меня в эти заросли. В зеркало я разглядел нечто вроде пыльной тропы. Дорога была заросшей и кончалась метрах в двадцати от того места, где находилась машина.

Через месяц начнется сезон дождей. Деревья, кусты и трава зазеленеют, а дорога превратится в глинистую канаву. Тогда уж меня никто не найдет.

Если я все еще буду здесь.

Я неистово затряс головой. Я же на прямой дороге к сумасшествию, как тот человек в автомобиле, которого я играл. Я же решил не сходить с ума во что бы то ни стало!

Да, да!

А может быть, будут искать с вертолета?

Автомобиль серый. Но его, наверное, можно заметить. Я вспомнил, что неподалеку есть небольшой аэродром.

Эван может нанять вертолет...

Но где меня искать? Автомобиль стоял носом на север и в конце лесной дороги. А заповедник был огромным и диким.

Кричать? Может быть, но кто услышит? Вряд ли! О, эти маленькие шумные автомобили с наглухо закрытыми окнами, на которых туристы ездят по заповеднику, пользуясь только асфальтированными дорогами...

Включить сигнал?.. Исключено. Не та машина.

* * *

Время обеда пришло и ушло. Я бы не отказался, если бы мне предложили кружку холодного пива.

Внезапно я услышал хруст. Кто-то шел ко мне! Я повернул голову... это был жираф.

Высоченная тварь цвета кофе с молоком, не обращая никакого внимания на автомобиль, ощипывала остатки листьев. Жираф заслонил солнце, и я некоторое время находился в благословенной тени. Время от времени животное наклоняло прекрасную длинную шею и большими глазами с необычайно длинными и густыми ресницами вглядывалось в переднее стекло.

Я заговорил с ним.

– Слушай, старина, слетай-ка в Скукузу и поговори там с нашим общим знакомым Хаагнером. Пусть подъедет сюда на своем джипе и вытащит меня из этой ловушки.

Меня испугал мой собственный голос. В нем звучал неподдельных страх. Я мог и должен был надеяться, что Эван, Конрад, Хаагнер, туристы вот-вот найдут меня, но в глубине души в это не верил. Подсознательно – может быть, потому, что я уже играл эту роль, – я был готов к тому, что ждать придется долго.

Но в финале меня спасут. Крестьянин, проезжая на осле, увидит мой автомобиль. Так заканчивался фильм, так будет и на самом деле.

Потому что меня будут искать.

Я не явлюсь на премьеру. Уэнкинс забеспокоится, забегает и вышлет спасательную экспедицию.

Премьера состоится в среду.

Насколько я помню, сегодня пятница.

Человек может прожить без воды шесть или семь дней.

Жираф неторопливо удалился.

Среда будет шестым днем без воды.

* * *

Когда жираф ушел, а вместе с ним и тень, я почувствовал, до чего сильно печет солнце. Нужно было что-то делать.

Больше всего страдали руки, лобовое стекло было, как это принято в тропиках, затенено сверху, поэтому, откинув голову, я спасал ее от действия солнечных лучей, которые, тем не менее, падали на живот и бедра. Я расстегнул манжеты и засунул руки в рукава.

Затем я подумал, что стоит мне снять туфли и носки – и я смогу открыть окно и проветрить машину.

Но я не стал этого делать. Меня пугали не звери.

Единственный запас жидкости находился в моем организме. Каждое движение, каждый вздох его уменьшали. Влага испарялась, превращаясь в окружающий меня воздух. Пока окна закрыты, влага, пары ее, остаются в автомобиле.

Воздух снаружи был сух, как порох. Мне хотелось максимально отдалить те часы, когда моя кожа начнет трескаться. Влажный воздух предохранит слизистую оболочку рта и носоглотки.

* * *

Вновь и вновь я взвешивал возможности моего спасения, переходил от надежды к отчаянию. То я думал, что Эван и Конрад, обнаружив мое исчезновение, немедленно разослали спасательные отряды, то, минуту спустя, представлял, как они, посчитав меня хамом, бросившим их, не попрощавшись, отправились на север, и Эван, охотясь за олифантами, уже забыл, что на свете существует некто Э.Линкольн. Киноактер.

А кроме них, некому думать, что со мной может что-то случиться. В Иоганнесбурге знают, что я уехал на неделю, а потому ни ван Хурен, ни Уэнкинс, ни Родерик не станут беспокоиться. Они не ждут моего телефонного звонка и не рассчитывают, что я появлюсь раньше вторника.

Оставалось надеяться на Эвана и Конрада. И на крестьянина с ослом.

* * *

В какой-то момент этого бесконечного дня мне пришло в голову пошарить в карманах.

В заднем был бумажник, но деньги мне сейчас были ни к чему.

Ерзая на сиденье, мне удалось передвинуть правый карман вперед. В нем оказались фирменные спички отеля «Игуана Рок», голубая резинка и огрызок карандаша.

В левом кармане я нашел две вещи. Носовой платок... и полиэтиленовый пакет из-под бутербродов.

Хаагнер не позволил выбросить его.

«Это может убить животное», – сказал он.

И спасти человека.

* * *

Великолепный, чудесный пакет.

Советую каждому, кто отправляется в пустыню, прихватить с собой, по крайней мере, одну штуку.

Я знал, как можно добыть в тропиках столовую ложку воды за сутки, но, к сожалению, не в наглухо закупоренном автомобиле. Для этого нужно выкопать ямку. А кроме того, необходимы камень, кусочек пленки и какой-нибудь сосуд.

Конденсация.

Итак, ямка в земле. Копают ее в самую жару на глубину сантиметров сорок. В ямку ставят кружку, миску, накрывают ямку пленкой и кладут на пленку камешек или несколько монет.

Прохладною ночью на пленке появятся капельки.

Если все пойдет нормально, к утру у вас будет ложка воды.

* * *

Не так уж много.

Добрых полчаса я набирал воздух носом и вдыхал в мешочек. На его внутренней поверхности выступили мелкие капли росы. Пар влаги из моих легких теперь попадал в мешочек, что не было бессмысленным расточительством.

Я вывернул мешочек и старательно облизал его.

Восхитительная влага. Потом я приложил прохладную влажную пленку к щеке, и меня в первый раз охватило отчаяние. Я осознал всю ничтожность моего успеха.

* * *

Я вынул из кармана голубую резинку, собрал края наполненного раскаленным воздухом пакета, закрутил их, стянул резинкой и повесил пакет на баранку. Он раскачивался, как детский воздушный шарик, а когда я касался его, он раскачивался сильнее.

* * *

На закате у меня забурчало в животе. Конечно, от голода. Но и это можно было вытерпеть.

Вновь напомнил о себе мочевой пузырь. С этим я справился так же, как в прошлый раз. Со временем, думал я, эта проблема отпадет. Кто не пьет, тот не льет. Народная мудрость.

* * *

Явился вечер и спугнул надежду. Вновь надеяться на кого-то я буду через двенадцать часов. Ночь была очень долгой и очень странной.

У меня начались судороги. Я вспомнил, как я и это изображал в «Человеке в автомобиле». Теперь судороги были настоящие. По мере того, как холодало, мышцы сводило болезненное напряжение.

Я попробовал размяться и сломать руль, но только устал. Потом я придумал комплекс статических упражнений, чтобы не окоченеть совсем, но выполнил лишь половину.

Потому что – о чудо! – несмотря ни на что, я заснул.

* * *

Когда я проснулся, кошмар продолжался.

Я дрожал от холода, я деревенел и хотел есть.

Немного подумав, я стал обгрызать карандаш. Не для того, чтобы съесть, а для того, чтобы обнажить графит.

* * *

Уже перед рассветом я подумал о том, что Дэн не мог обойтись без посторонней помощи. Конечно же, он сам надел на меня наручники и захлопнул дверцу, но ведь кто-то должен был забрать его отсюда. Пожалуй, он бы не решился идти пешком, не из-за диких зверей, а не желая привлекать внимание.

Следовательно, у него был помощник.

Но кто?

* * *

Аркнольд...

Он знал о махинациях Дэна и молчал о них. Раскрытие аферы грозило ему, как минимум, потерей лицензии, представило бы в самом невыгодном свете. Но пойти на убийство?

Нет.

Барти? За деньги?

Возможно.

* * *

Кто-то из ван Хуренов? Но зачем? Ерунда.

Родерик. Чтобы создать сенсацию, о которой мечтает каждый журналист?

Катя?

Мелания?

Полный бред.

* * *

Клиффорд Уэнкинс? Ради рекламы?

Если это так, то мне не грозит ничего серьезного, он скоро явится и спасет меня. Ведь не мог же он пойти на это для того, чтобы избавиться от меня. Фирма «Уорлдис» не простит ему уничтожения товара, на котором она делает деньги. Как я хотел надеяться на то, что это рекламный трюк! Но у меня не получилось.

* * *

Эван, Конрад?

Об этом думать не хотелось.

Они были рядом. Они ночевали в соседних домиках. Любой из них мог войти и усыпить меня.

Они могли это сделать вместе. Но зачем?

* * *

Если это сделал Эван, если это сделал Конрад, я погиб, спасти меня могут только они.

* * *

За окном был густой туман. Окна автомобиля были покрыты каплями росы.

Я полизал левое стекло. Это было блаженство для воспаленного языка и пересохшей гортани. Однако я не уставал мечтать о бутылке светлого пива.

За вылизанным стеклом все было по-прежнему. Те же джунгли. Все то же самое.

В полиэтиленовом пакете плескалось примерно пол-ложки воды.

* * *

Так как вся влага осела на окнах, я мог без риска проветрить помещение. Я снял носки, пальцами ноги покрутил ручки и опустил стекло сантиметра на три. Когда взошло солнце, я быстро и без проблем закрыл окно. По мере того, как усиливалась жара, стекла делались прозрачными, так как покрывавшая их роса быстро испарялась. Но я особо не огорчался, я знал – в автомобиле кое-что осталось.

* * *

Я вновь грыз карандаш, который на ночь засунул под ремешок часов, и через некоторое время им уже можно было писать.

В багажнике под лобовым стеклом лежали карты, путеводители и документы на машину. После долгих трудов мне удалось добраться до них пальцами ног. Я потратил на это почти все мои силы. В моем распоряжении оказался довольно большой конверт и дорожный атлас с прекрасными широкими полями.

* * *

Мне было о чем писать.

Глава 15

Дэн предложил Нериссе послать меня в Африку потому что решил, что там будет легче убить так, чтобы смерть выглядела, как несчастный случай заманил меня на место казни последней просьбой умирающей женщины.

Ему нужно было придумать для меня такую смерть, которая исключала бы мысль об убийстве, потому что подозревали бы в первую очередь его. Другое дело несчастный случай. Например, неисправный микрофон.

Дэн не присутствовал на моей пресс-конференции.

Были Родерик, Клиффорд Уэнкинс, Конрад. И еще человек пятьдесят. Даже если микрофон подбросил Дэн, дал его мне другой. Катя взяла микрофон по чистой случайности.

А случай на руднике?

Если бы не бдительность Нембези, от меня бы и следа не осталось.

Однако то, что происходило сейчас, не могло сойти за несчастный случай. Дэн должен был вернуться, чтобы снять с меня наручники. Я заблудился, путешествуя по заповеднику, и побоялся выйти из машины...

Но и в этом был определенный риск.

Нет, цельной картины из этих кусочков у меня никак не получалось.

* * *

Второй день был сущим адом. В сто раз хуже того, что было в Испании. Солнце палило так, что даже думать было мучительно, бесконечные судороги сводили мышцы спины, живота, плеч.

Засунув руки в манжеты и откинув голову, чтобы уберечься от убийственных лучей солнца, я страдал как проклятый.

Я чувствовал, как усыхает мое тело, и понимал, что самое большее, на что я могу рассчитывать, – это день или два.

Глотка была одной сплошной раной, а слюна – трогательным воспоминанием из далекого прошлого.

В холодильнике была вода – литра четыре. Но добраться до нее я не мог, каждый вдох казался уколом ножа. Я решил выпить то, что было в пакете. Я влил его содержимое в рот и постарался подержать подольше, чтобы хоть немного освежить язык, небо, десны и зубы. Когда я, наконец, проглотил эту жалкую каплю, меня охватила смертельная тоска. С этой минуты только приход ночи мог облегчить мои страдания.

Я вывернул пакет и сосал его, как ребенок, а потом вновь наполнил его воздухом из своих легких, дрожащими руками перетянул резинкой и повесил на руль.

* * *

Неожиданно я вспомнил, что у меня в багажнике лежит кое-что из снаряжения Эвана. Может быть, оно уже понадобилось ему, может быть, он уже ищет меня?

Эван, пошевеливайся, ради Бога!

Но Эван уехал на север, к широкой серо-зеленой и мутной реке Лимпопо, гоняться за олифантами.

А я... Я был прикован к раскаленному автомобилю и медленно подыхал из-за золотого рудника, владеть которым не имел ни малейшей охоты.

* * *

И вновь явилась ночь. С ней вернулся голод.

Я знал людей, которые платили большие деньги за то, чтобы сбросить несколько килограммов. Есть люди, которые голодают в знак протеста. Одним словом, голод – это не такая уж страшная вещь, это можно терпеть.

Это можно терпеть. Как боль.

* * *

Ночь была восхитительно холодной. На рассвете я старательно вылизал оконное стекло и продолжил свои записи. Я описывал малейшие подробности, все, что могло пригодиться в расследовании причин моей смерти.

Прежде чем я закончил, вновь началась невыносимая жара, поэтому я сделал приписку для Кейт что люблю ее, и расписался, так как подумал, что к вечеру ослабею настолько, что не смогу шевельнуть ни ногой, ни рукой. Затем я сунул записи под левую ягодицу, чтобы они не упали на пол, сунул карандаш под ремешок часов, выпустил воздух из пластика, чтобы запастись порцией воды, и стал думать о том сколько мне осталось жить.

* * *

К полудню жить уже не хотелось.

Однако я как-то продержался до того момента, когда решил выпить те несколько капель воды. Я обсосал мешочек, причем едва не прогрыз его, надул, завязал и повесил. Это далось мне с огромным трудом. К завтрашнему утру, думал я, к завтрашнему утру вновь наберется наперсток воды, но я его уже не выпью.

Мы мало знали о медленной смерти, когда снимали наш фильм. Мы почти полностью сосредоточились на душевном состоянии умирающего, а не на физических симптомах. Мы ничего не знали о том, что ноги становятся тяжелыми, как свинец, а пальцы распухают, как грибы-дождевики. Мне легче было бы научиться летать, чем вновь надеть носки и туфли.

Мы не знали, что живот раздувается, как воздушный шар, так что ремни безопасности режут воспаленную кожу, как ножи, что глаза жжет, немилосердно печет, так как отказывают слезные железы. Мы не представляли себе, какая страшная вещь пересохшая глотка.

Сумасшедшая жара действовала оглушающе. Была одна огромная всеобъемлющая боль. Я был уверен, что она никогда не кончится.

Разве что со смертью.

* * *

Во второй половине дня, ближе к вечеру, пришел слон и своротил дерево, листья которого ощипал жираф.

Прекрасная аллегорическая сцена для Эвана, подумал я. Слон, уничтожающий джунгли.

Но Эван был далеко.

Эван, Эван, черт тебя побери, вытащи меня отсюда!

Слон подкрепился и ушел, оставив обглоданное дерево вздымать корни, как будто моля небо о помощи, и умирать от жажды.

* * *

Прежде чем совсем стемнело, я написал еще несколько фраз в моей записке. Руки дрожали, судорога сводила пальцы, огрызок закатился под сиденье. Я не смог поднять его распухшими пальцами ног.

Я бы поплакал, но это было бы расточительством.

* * *

Я не помнил, как давно я нахожусь здесь и как скоро наступит среда. Она была далека, как Кейт, и так же недостижима. Начались галлюцинации. Я видел наш бассейн и купающихся в нем детей. Видение было гораздо правдоподобней, чем ситуация, в которой я находился.

* * *

Сильная дрожь не проходила несколько часов.

Ночь была холодной. Мышцы окоченели. Зубы стучали. Голод терзал кишечник.

Утренняя роса струилась по стеклам. Я осушил языком часть левого стекла. Слаб я был, как младенец. Лизал я медленно и неуклюже.

У меня не хватило сил приоткрыть окно, но я знал, что умру не от недостатка кислорода.

* * *

Солнце встало в розовой дымке.

Я мечтал потерять сознание, понимая, что только это принесет мне желанный покой. Даже бред будет облегчением. Надежда, ожидание, способность ориентироваться в ситуации, держать ее под постоянным контролем были дополнительной мукой. Я ждал, когда угаснет рассудок. В этот момент я умру. Это единственное, что будет смертью. А сердце может останавливаться, когда захочет.

* * *

Мощные волны зноя били в автомобиль, как таран.

Я горел.

Горел.

Глава 16

И все-таки они приехали.

В полдень. Эван и Конрад на пикапе. Эван, как обычно, был полон энергии, он размахивал руками, глаза его сияли. Слегка запыхавшийся Конрад вытирал лоб носовым платком.

Они подошли к автомобилю, открыли дверцу и онемели. Я думал, что они мне мерещатся, я был уверен, что сейчас они исчезнут.

Первым заговорил Эван.

– Ты куда подевался, черт тебя возьми? Мы со вчерашнего дня ищем тебя по заповеднику.

Я не ответил. Не мог.

Конрад повторял:

– Боже мой... Боже мой... Дорогуша... Боже мой... – совсем как испорченная пластинка.

Эван вернулся к пикапу, подъехал ближе и вытащил из багажника красный ящик.

– Будешь пиво? – спросил он. – Воды у нас нет.

Он наполнил бумажный стаканчик и поднес его к моим губам. Пиво было холодным и несказанно прекрасным. Я выпил только половину, каждый глоток давался с трудом.

Конрад открыл правую дверцу и залез в машину.

– У меня нет ключа, – жалобно сказал он.

Впервые за все это время мне стало смешно.

– Фу! – сказал Эван. – Ну и воняет же от тебя.

Наконец-то они сообразили, что я не могу говорить. Конрад вышел из машины и полез в багажник. Вернулся он с четырьмя кусками стальной проволоки и мотком изоленты.

Отмычка получилась не очень удачной. Конрад ругался, пыхтел, пока ему удалось отжать защелку и освободить мою правую руку. Левая могла подождать.

Потом они отстегнули ремни и стали тащить меня из машины. Это было нелегкое дело. Мое тело застыло, как желе в формочке.

– Может быть, смотаться за врачом? – предложил Эван.

Я энергично замотал головой. Я должен был срочно кое-что сообщить им, причем до того, как появятся посторонние. Трясущейся рукой я достал из-под себя мои записи и жестом попросил авторучку. Конрад протянул мне золотой «Паркер». Я написал на конверте: «Если вы никому не скажете, что нашли меня, мы сможем поймать того, кто это сделал». А потом, немного подумав, добавил: «Это очень важно».

Они, став плечом к плечу, разбирали мои каракули и буквально чесали в затылках.

Я написал: «Занавесьте ветровое стекло».

Это было сделано мгновенно. Температура в автомобиле понизилась на десяток градусов.

Эван снял с баранки мой полиэтиленовый пакет.

– А это что такое? – спросил он. На его лице появилось испуганное выражение.

Он стал читать мои записи. Я отпил еще немного пива. Рука, державшая стаканчик, еще дрожала, но жизнь возвращалась ко мне глоток за глотком.

Эван передал записи Конраду. После долгой паузы он произнес:

– Ты вправду считал, что Конрад и я участвовали в этом?

Я покачал головой.

– Клиффорда Уэнкинса выловили в озере Веммер Пан, в субботу вечером. Катался на лодке и утонул.

Эта новость дошла до моего сознания не сразу.

«Господи, – подумал я, – значит, я уже не увижу этого несчастного, потного, заикающегося маленького человечка».

«Я хочу полежать. Можно в вашем пикапе?» – написал я.

Конрад бросился выполнять мою просьбу. Убрав аппаратуру, он вынул задние сиденья из обеих машин, положил их на дно пикапа и застелил свитерами и плащами.

– Отель «Риц» рад приветствовать вас, – объявил он.

Выглядел я страшно. Четырехдневная щетина, воспаленные, запавшие глаза, кожа мертвенно-серая, в красных пятнах. Иными словами, из зеркала на меня глядел хорошо поджаренный вурдалак.

С деликатностью, которой в них никто бы не заподозрил, мои спасители помогли мне выбраться из машины и почти отнесли меня к пикапу. Я не мог выпрямиться. Мне казалось, что мои мускулы свернулись, как дорожка, когда полусогнутого меня доволокли до постели. Уже потом, лежа, я стал распрямляться, испытывая невероятную боль и одновременно чувство невыразимого облегчения. Эван перенес брезент с моего автомобиля на крышу пикапа.

«Останься, Эван», – написал я, потому что боялся, что он все-таки рванет за врачом.

Эван, по-видимому, колебался, поэтому я дописал: «Пожалуйста, не уезжайте».

– Боже мой, – пробормотал он, прочитав это. – Не бойся, мы никуда не уедем.

Эван был очень взволнован. А ведь он не любил меня, и во время съемок «Автомобиля» изводил меня, как мог.

Глоток за глотком я пил пиво. По сравнению с тем, как болело мое горло, ангина была детской игрушкой; целебная жидкость делала свое дело, и через некоторое время я уже мог шевелить распухшим языком.

Эван и Конрад обсуждали предстоящий маршрут. Как оказалось, в ближайшем кемпинге, Скукузе, не был заказан ночлег, а до Сатары, где нас ожидали, было два часа езды.

Решили ехать в Сатару, что, по-моему, было разумнее.

– Ну и прогулка, – заявил Эван. – Здесь чертовски жарко. Останови где-нибудь в тени, устроим ленч. Уже второй час, и я хочу есть.

Это уже было больше похоже на того Эвана, которого я знал и не любил.

«Хорошенько запомни это место, мы сюда вернемся», – написал я.

– Мы пошлем кого-нибудь за твоей машиной, – ответил Эван. – Потом.

Я помотал головой.

«Мы должны сюда вернуться».

– Зачем?

«Чтобы поймать Дэна на месте преступления».

Они смотрели на меня с удивлением.

– Но как? – спросил Эван.

Я написал как. Еще во время чтения у Эвана заработало воображение. Конрад хмурил брови, и было видно, что и он прикидывает, как и что сделать. Я знал, что моя идея придется по вкусу.

– Боюсь, он не даст нам этого сделать, дорогуша, – сказал Конрад.

Я позволил себе не согласиться с ним.

– А его соучастник? – спросил Эван. – Как его искать?

«Он умер».

– Умер? – они смотрели на меня с недоверием. – Ты имеешь в виду Уэнкинса?

Я кивнул. Я устал. «Все расскажу, когда смогу говорить», – написал я. Мы ехали по узкой заросшей дороге, которая несколько дней была лишь отражением в зеркале.

Конрад вел машину, а Эван набрасывал план местности. Оказалось, что нашли они меня совершенно случайно, дорогою этой давно никто не пользовался, она вела к давно высохшему водопою. Дорога эта примыкала к другой, а та, в свою очередь, к одной из асфальтированных. Эван заявил, что он легко найдет мою машину. Вчера, добавил он, они обшарили все боковые дороги, между Скукузой и Нумби. Сегодня они искали в районе высохших притоков Саби. Меня они нашли на пятой боковухе, разумеется, за табличкой «Въезд воспрещен».

Через несколько километров мы обнаружили группу деревьев, устраивающую нас. В красном ящике, как оказалось, было не только пиво, но и фрукты, и бутерброды.

Я решил пока не есть. Мне вполне хватало пива.

Мои приятели расположились так, как будто мы находились на обычном пикнике. Видимо, они решили, что у каждого нормального зверя сейчас сиеста, и распахнули двери.

Нам не встретился ни один автомобиль; по-видимому, все нормальные люди отдыхали. Эван, ясное дело, не обращал внимания на жару, а Конрад волей-неволей должен был равняться на начальство.

«Почему вы меня искали?» – написал я.

– Нам все время не хватало чего-нибудь из вещей, что остались в твоей машине. Это нам здорово мешало. Наконец, мы позвонили в «Игуану», чтобы сказать тебе, какой ты эгоист и какую свинью нам подложил.

– Нам сказали, что ты еще не вернулся, – подхватил Конрад. – Что, насколько им известно, ты поехал на несколько дней в Парк Крюгера.

– Мы ничего не могли понять, – перебил его Эван. – А тут еще твоя записка.

– Какая записка? – хотел воскликнуть я, но связки не позволили, и я написал эти слова.

– Записка, – сказал Эван, – что ты уехал в Иоганнесбург.

«Я ее не писал».

Эван перестал жевать бутерброд. Выглядело это как стоп-кадр.

– Ежу понятно, что ты не писал ее, мы дали себя провести. Там была одна фраза большими печатными буквами: УЕХАЛ В ИОГАННЕСБУРГ. ЛИНК. Мы решили, что это хамство и черная неблагодарность. Смотаться втихаря на рассвете, увезти половину съемочной аппаратуры.

«Каюсь», – написал я. Конрад расхохотался.

– Мы звонили еще, – сказал Эван. – Например, ван Хурену.

«А Дэну?» – написал я.

– Нет, – ответил Эван. – О нем мы не подумали.

И потом, мы не знали, где его искать. – Он откусил большой кусок бутерброда. – Нас взбесило то, что ты смотался без предупреждения, и только вчера мы сообразили, что ты мог заблудиться и поэтому тебя нет в Иоганнесбурге. Для проверки мы позвонили администратору в Сатаре, чтобы он узнал в Нумби, когда ты в пятницу выехал за ворота. Они посмотрели списки и ответили, что духу твоего у них не было.

– Мы и Хаагнеру звонили, дорогуша, – сказал Конрад. – Мы сказали ему что и как, но он особо не беспокоился. Сказал, что куча народу проезжает Нумби без всяких документов. Наверное, мистер Линкольн сказал, что господа Пентлоу и Конрад остались и что они заплатят по счету. Стражи порядка позвонили в Скукузу и пропустили мистера Линкольна. Еще он сказал, что ты не мог заблудиться, потому что ты серьезный человек. Только дураки ищут приключения, едут туда, куда запрещено. Если у такого испортится машина, ему конец, сказал он.

Они открыли банки с пивом и обильно запивали свои бутерброды. Я отхлебывал из стаканчика.

– Мы заплатили за тебя в Скукузе, старина, – с упреком сказал Эван. – И за разбитое окно тоже.

Я снова взялся за авторучку.

– Господи! – воскликнул Эван. – Значит, это Дэн разбил стекло!

«Да, пожалуй, – подумал я. – Дверь была заперта».

– А еще мы нашли отличное стадо слонов, – сказал Конрад. – Может быть, и сегодня нам повезет.

* * *

В Сатаре я попросил выключить кондиционер, теперь мне было холодно. Я боялся, что вновь начнутся судороги... Я лежал под тремя одеялами, и меня била дрожь.

– Знаешь что, – сказал Эван, – может, мы снимем с тебя эти вонючие тряпки? Ты грязный, как свинья.

– Может быть, тебе умыться? – сказал Конрад.

Эван заткнул нос.

– Тогда извини, мы не будем здесь спать.

Конрад принес бутылку молока и банку куриного бульона. Нечем было заесть, поэтому они смешивали его с молоком. Я понемногу пил эту смесь.

Итак, – сказал Эван, – займемся нашим планом.

– Дэн живет в отеле «Ваал Мажестик»...

О мое горе, о моя речь!

– Что ты сказал? Слава богу, к тебе возвращается голос, но я ничего не понял.

Я написал, что делать и как.

– Позвоните ему утром, – захрипел я, но Эван сказал:

– Лучше пиши. Так будет быстрее. «Позвоните ему утром, – писал я, – и скажите, что беспокоитесь, что я исчез, а в моей машине часть снаряжения Конрада. Скажите еще, что я прихватил с собой авторучку Конрада, а он ею очень дорожит. И один из блокнотов Эвана с важными заметками. Скажите ему, что я говорил, что кто-то покушается на мою жизнь».

– Ты уверен, что этого будет достаточно? – спросил Эван.

«Если бы ты был преступником и знал, что у жертвы есть перо и бумага»...

– Пожалуй, да.

«Правильно».

– А что потом, дорогуша?

«Квентину ван Хурену. Скажите ему, где и в каком состоянии вы меня нашли. Можете прочитать ему мои записи. Скажите, что мы готовим ловушку, пусть подключит, полицию. Он знает, как это сделать».

Эван с присущей ему энергией вскочил с кресла и, прихватив свои и мои записи, понесся в главный домик.

Конрад закурил сигару – наверное, для того, чтобы заглушить другой, более противный запах.

– За твое спасение благодари Эвана, дорогуша, – сказал он, помолчав. – Ты знаешь, как он носится со своими идеями. Мы мотались по самым заброшенным дорогам. Я злился, считал, что все это без толку... Но мы нашли тебя...

– Кто... – произнес я, – рассказал Дэну про эту сцену из фильма?

Конрад пожал плечами. Было видно, что он чувствует себя виноватым.

– Может быть тогда, в Гермистоне. Они все расспрашивали меня о твоем новом фильме... Ван Хурены, Уэнкинс, Дэн...

«Уэнкинс мог видеть, – подумал я, – он занимался рекламой этой картины».

– Дорогуша, – после долгого молчания сказал Конрад. – Твой грим в картине был абсолютно неудачным, я бы не сказал сейчас, что ты выглядишь красавцем.

– Спасибо.

– Хочешь еще бульону?

* * *

Эвана не было довольно долго.

– Ван Хурен просил перезвонить попозже. Он страшно расстроился, не мог разговаривать. Сказал, что подумает, что можно предпринять. И еще. Он спрашивает, почему ты думаешь, что Уэнкинс был сообщником Дэна.

Уэнкинс... – произнес я, но Эван меня перебил:

– Пиши, – сказал он. – Ты хрипишь, как больная ворона.

«Уэнкинс подсунул мне испорченный микрофон. Он рассчитывал на то, что меня слегка ударит, это попадет в газеты, а попутно и сообщение о премьере. Я уверен, что идея принадлежала Дэну. Но когда Катя чуть не погибла, Уэнкинс перепугался. Я видел, как он потом дрожал у телефона. Я думал, что он звонит в контору, но теперь уверен, что он рассказывал Дэну, что случилось».

С точки зрения «Уорлдис» все прошло просто великолепно, дорогуша, – рассмеялся Конрад.

"Дирекция сильно давила на Уэнкинса, чтобы он организовал хорошую рекламу для нашего фильма, и я думаю, что когда Дэн предложил похитить меня и закрыть в автомобиле, как в кино, этот болван согласился.

Потом я решил, что Уэнкинс не делал этого, потому что тогда бы меня уже нашли. Но когда я узнал, что он умер, то понял, что лишь Дэн знает, где я. Ему ничего не надо делать. Просто ждать.

Если бы мой труп нашли, то решили бы, что это был рекламный трюк Уэнкинса, проделанный с моего согласия. Потом Уэнкинс утонул и не смог организовать мое спасение.

Думаю, что охранники зарегистрировали машину Уэнкинса, когда она проезжала ворота".

Эван вырвал блокнот из моих рук. Пока я писал, он бегал по комнате, как шальной.

– Ты отдаешь себе отчет, что обвиняешь Дэна в том, что он убил Уэнкинса? – вскричал он.

Я кивнул.

– Я уверен, что убил он, – проскрипел я. – Цена – золотой рудник.

* * *

Они ушли ужинать... Когда вернулись, Эван сказал, что говорил с ван Хуреном.

– Он был убит, – сказал он небрежно. – Я прочел ему про Уэнкинса. Он сказал, что пожалуй, ты прав, что ему очень жаль, он успел полюбить Дэна. Он сделает все, что ты просишь. Он прилетит в Скукузу рано утром. Полицию он предупредил.

* * *

Я проснулся и обнаружил, что мышцы не сводит и горло не так болит. Я сам, правда, согнувшись, как старик, дополз до уборной. Конрад принес мне банан, с которым я разделался почти без затруднений.

Эван звонил Дэну и появился с улыбкой на лице.

– Я его застал, – объявил он. – Должен сообщить, что он попался на крючок. Сказал, что очень торопится... Ну, и так далее. Спрашивал, точно ли авторучка у тебя. Я сказал, что точно, потому что видел, как ты взял ее у Конрада, а потом сунул в карман.

Глава 17

Мы приехали в половине одиннадцатого, Эван и Конрад стали готовиться к встрече, снаряжать капкан.

Через полчаса началась жара. Я выпил бутылку воды и съел еще один банан.

Эван нетерпеливо топтался на месте.

– Пора! У нас нет времени. Мы должны ехать за ван Хуреном.

Я вылез из пикапа, доковылял до машины, залез на сиденье и застегнул ремни.

Мои мышцы тут же свело судорогой.

Подошел Конрад, держа в руках наручники. Мое сердце сжалось. Я не мог на него смотреть. Не мог смотреть на Эвана... Весь мой организм противился этому.

Не хочу. Не могу. Не перенесу этого.

– Может, бросишь это дело, Линк? – обратился ко мне Конрад. – Это твоя затея, и никто не требует от тебя этого, дорогуша. Можешь отказаться. Он примчится, а будешь ли ты сидеть в машине...

– Не приставай к нему, – разозлился Эван. – Мы хорошо поработали. А Линк сам говорил, что будет трудно прижать этого мерзавца.

Конрад щелкнул наручники, сначала на одном моем запястье, потом на другом. Я содрогнулся всем телом.

– Дорогуша... – произнес Конрад.

– Поехали! – перебил Эван.

Я не произнес ни слова. Я знал, что если открою рот, то закричу, чтобы они не уезжали, чтобы не бросали меня.

Они сели в пикап. Эван подал назад, отъехал, и вновь вокруг меня сомкнулся выжженный тропическим солнцем заповедник.

* * *

Я немедленно стал жалеть о своем решении. Жара была совершенно непереносимой, уже через полчаса меня мучила жажда.

Вновь судорога сводила мне ноги, вернулась боль в пояснице и спине.

Я проклинал себя.

А если это продлится до вечера? Если Дэн поедет на машине? Эван говорил с ним в восемь. От Нумби сюда ехать минимум пять часов... Он явится не раньше, чем через три-четыре часа...

Я сунул руки в рукава и откинул голову.

На этот раз у меня не было даже полиэтиленового пакета. Исписанные листки лежали на моих коленях, тут же была и авторучка Конрада. В голове у меня творилось Бог знает что.

Завтра вечером должна состояться премьера. Интересно, кто будет заниматься ее организацией, если несчастного Клиффорда уже нет в живых? Успею ли я за двадцать четыре часа добраться до отеля «Клиппспрингер Хейгтс»? Мне ведь нужно будет побриться, выкупаться, одеться да еще отдохнуть, поесть и выпить. Люди платили по двадцать рэндов за билет. Будет форменным свинством, если я не явлюсь...

* * *

Время шло невероятно медленно. Я взглянул на часы.

Начало второго.

Конрад установил в машине радиопередатчик; когда я почувствую, что больше не могу терпеть, нажму кнопку, и Эван с Конрадом сразу же приедут. Но тогда мы наверняка упустим Дэна.

Я уже жалел о том, что Конрад это сделал. Эван убеждал меня, что передатчик необходим, потому что благодаря ему полиция и ван Хурен получат сигнал, что Дэн Кейсвел уже здесь.

Одно нажатие кнопки означает, что он появился.

Два, что уехал.

А несколько коротких означало, что нужно приехать как можно скорей.

* * *

Подожду десять минут и сдамся, решил я. Еще десять. Еще десять.

Десять минут всегда можно потерпеть.

А потом я услышал предостерегающий зуммер Конрада и собрался.

* * *

Дэн остановил машину там, где вчера стоял пикап.

Я нажал кнопку один раз.

Мобилизуя все свое мастерство, изобразил умирающего человека. Впрочем, особенно надрываться мне не пришлось. Два стервятника сидели на ближайшем дереве.

Я смотрел на них со страхом. Дэн был явно доволен.

Он открыл дверцу моей машины и отшатнулся от смрада. Я не напрасно отказался мыться и переодеваться. Все указывало на то, что я сижу здесь с той самой минуты, как он оставил меня здесь. Ничто не заставило его усомниться.

Он смотрел на мои отекшие ноги, расслабленные руки, мутные глаза. Он не испытывал никаких угрызений совести. Прекрасный юноша, образец американской красоты. Спокойный, холодный и безжалостный, как лед.

Он схватил лежавшие на моих коленях листки, швырнул авторучку на заднее сиденье...

– Обо всем догадался... И все описал, – сказал он. – Ты ловкий парень, Эд Линкольн. Жаль, что у тебя не будет читателей.

Он смотрел в мои полузакрытые глаза, чтобы понять, реагирую ли я на его слова или уже без сознания. Потом он достал зажигалку и сжег листки с моими записями. Я слабо застонал, как будто возражая. Это его позабавило.

Он улыбнулся.

Когда бумага догорела, он растоптал пепел.

– Ну, вот и все, – весело сказал он.

Я стонал. Он не обращал на это внимания.

– Отпусти... меня...

– Отпадает.

Он вытащил из кармана связку ключей.

– Это ключи от машины. А это от наручников. – Ключи блестели на солнце.

– Умоляю...

– Нет, старина, твоя смерть – это целая куча денег. Моя куча. Получается так.

Он положил ключи в карман, хлопнул дверцей и уехал.

* * *

Бедная Нерисса, подумал я, надеюсь, ты умрешь, не узнав, какой у тебя племянник; судьба редко бывает милостивой.

* * *

В зеркальце появилось отражение четырех автомобилей. Они остановились поодаль. Это были пикап Эвана и Конрада, машина ван Хурена и две полицейские машины. В первой, как я потом узнал, были врач и фотограф, а во второй Дэн Кейсвел.

Они вышли из машин. Отличный обед для львиной семьи, окажись они здесь. Однако звери держались подальше. Может быть, понимая, что рядом с Дэном ловить нечего.

Подбежал Конрад и открыл дверь моей машины.

– Все в порядке, дорогуша? – спросил он.

Я кивнул.

– Я нашел его случайно! Я ехал за помощью, – говорил Дэн очень звонким и решительным голосом.

– Как бы не так! – пробормотал Конрад. Он мудрил над наручниками все теми же проволоками.

– У него в кармане ключ, – сказал я.

– Не может быть! – воскликнул Конрад, подошел к полицейскому и что-то сказал ему шепотом. После короткой схватки с сопротивляющимся обладателем ключи от наручников и автомобиля вновь заблестели на солнце.

– Может быть, вы объясните нам, мистер Кейсвел, почему вы уехали, если у вас в кармане лежали ключи от наручников.

Мистер Кейсвел исподлобья смотрел на полицейских.

– Или вы уехали именно поэтому?

Эван наслаждался, наблюдая за всем этим. Из-за дерева, которое выворотил слон несколько дней назад, он вытащил «Аррифлекс» на штативе.

– Все зафиксировано на пленке, – заявил он. – К машине шел провод. Чтобы включить камеру, достаточно было нажать кнопку. Это сделал Линк, когда этот тип подъехал.

Конрад вытащил из-под машины магнитофон и отцепил микрофон от обивки задней дверцы.

– А все, что он говорил, записано на магнитофон, – добавил он.

Золотой мальчик был бел, как холст.

Квентин ван Хурен подошел ко мне. Я был все еще прикован к баранке.

– Боже мой! – произнес он. – Какая трагедия!

Я криво улыбнулся.

– Золото – причина многих трагедий, – прокаркал я. Ван Хурен шевелил губами, он был потрясен.

Золото, зависть и жадность... Дьявольский коктейль.

Эван резвился так, как будто это он сочинил сценарий и поставил всю эту удивительную историю. Потом он увидел, что меня все еще не расковали, не расстегнули, ему стало неудобно, он подошел ко мне с ключом в руке и на секунду остановился рядом с ван Хуреном.

Он смотрел на меня так, как будто увидел что-то совершенно для себя незнакомое. А потом впервые улыбнулся мне с искренней симпатией.

– Стоп, – сказал он. – Больше дублей не будет.

1

Имеется в виду король Эдуард VII, правивший с 1901 по 1910 г.

2

Имеется в виду библейское изречение: «Отпускай хлеб твой по водам, потому по по прошествии многих дней опять найдешь его».

3

Здесь игра слов: «sparking plug» – свеча зажигания, но «plug» – еще и «кляча».

4

Таттерсоллз здесь: – место на ипподроме, где принимают ставки при игре на скачках.

5

День подарков – второй день Рождества, 26 декабря, когда принято дарить подарки посыльным, почтальонам, слугам.

6

AI – официальное обозначение Грейт-Норт-роуд (Большой северной дороги).

7

Борстал – исправительное заведение для молодых преступников (от 16 до 21 года). Первое такое учреждение было открыто в Борстале, пригороде Рочестера, графство Кент, в 1902 году.

8

Названия футбольных команд. «Ганнерз» – разговорное название футбольного клуба «Арсенал»,«Роверз» – клуба «Блэкберн».

9

«Кантри Лайф» – иллюстрированный еженедельник, рассчитанный главным образом на фермеров и земледельцев.

10

Георгианский стиль – архитектурный стиль, сложившийся к середине XVIII в. и существовавший до 30-х годов XIX в.

11

Горгулья – фантастическая фигура (чаще всего на водосточной трубе), характерная для готической архитектуры.

12

Стоун – 14 фунтов – 6,35 кг.

13

Альфред Великий – король, объединивший в IV в. несколько англосаксонских королевств.

14

Джон Бечемен (р. 1907) – английский писатель.

15

999 – в Великобритании телефон для вызова полиции, «Скорой помощи» или пожарной команды.

16

1 гран – 0,065 г.

17

Бертран Рассел (1872 – 1970) – английский философ, математик общественный деятель.

18

Уайтхолл – улица в центре Лондона, где расположены важнейшие правительственные здания.

19

«Флайинг Скотсмен» («Летучий Шотландец») – железнодорожный экспресс Лондон – Эдинбург.

20

Пиккадилли – улица в центре Лондона.

21

Итон – одна из старейших престижных мужских привилегированных средних школ Англии с очень высокой оплатой за обучение.

22

4 июля – годовщина принятия Декларации независимости США (1776 г.).

23

Олифант – слон – (африкаанс).

Content

Дик Френсис
Дьявольский коктейль (сборник)

Ради острых ощущений

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Краденая кровь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Дьявольский коктейль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

1