Марченко Геннадий Борисович

Выживший. ЧИСТИЛИЩЕ

Глава I

Короткий тычок в солнечное сплетение заставил меня согнуться пополам. Пока я пытался протолкнуть в легкие воздух, мне добавили по почкам, и я, рухнув на пол, едва не отключился. Суки! Знают, куда бить. Еще бы, опыта в подобных делах у этих костоломов хоть отбавляй.

Перед моими глазами оказались хромовые, хорошо начищенные сапоги следователя.

— Так и будем упорствовать, гражданин Сорокин?

Руки его подельников вздернули меня вверх, продолжая удерживать на весу — ноги пока еще плохо мне подчинялись.

— Будешь правду говорить, падла?!

И еще один удар в грудь, после которого я обвисаю в руках своих палачей. На этот раз к горлу подкатила тошнота, и каким-то чудом меня не вывернуло наизнанку. Еще не хватало здесь наблевать, этот гребаный садист может заставить и языком вылизывать все это безобразие. Хотя я бы его, конечно, послал куда подальше, но после этого пришлось бы вытерпеть очередную порцию физических издевательств. А мне и так уже было ой как несладко.

* * *

Как я оказался в столь щекотливой ситуации? В это трудно поверить, но еще вчера я находился… ровно в восьмидесяти годах отсюда. Да-да, вы не ослышались, именно в годах, а не километрах. Потому что в 1937-й я угодил прямиком из 2017-го.

Ефим Николаевич Сорокин, бывший спецназовец-сверхсрочник, повоевавший когда-то во второй чеченской, теперь частный предприниматель… Получается, что и предприниматель бывший.

Как это случилось? Подвела тяга к небу, вернее, к прыжкам с парашютом. Надо сказать, что форму я старался поддерживать и в спецназовском спортзале, на ремонт которого выделил когда-то стройматериалы, и периодически наведываясь в подмосковный аэроклуб.

Я не так давно прикупил себе крыло фирмы «PD-2». Симпатичной такой раскраски в цветах российского флага. На этот раз тоже прыгал с ним.

Сиганул из Л-410 вместе с десятком парней и Маринкой — нашей отчаянной боевой подругой. Не стал развлекать себя затяжным прыжком, раскрыл купол на полутора тысячах метров. И тут же меня насторожило, что вокруг никого нет. Ни ребят, ни Маринки, словно все вдруг чудесным образом испарились. Самолет тоже пропал из виду, что было весьма странно — я его покинул менее полуминуты назад, и это все-таки не скоростной истребитель, чтобы так внезапно исчезнуть из виду. Облаков тоже вроде бы прибавилось, хотя погода по-прежнему оставалась солнечной.

Недоумевая, принялся обшаривать взглядом землю, и еще больше удивился, не узрев там ни людей, ни машин, включая мой «Nissan», где я оставил деньги и телефон, да и вообще местность как-то изменилась. Куда пропал домик, где сидело все руководство аэродрома, включая диспетчера и начальника, и во дворе которого мы укладывали парашюты? Ох, что-то не нравится мне все это!

Приземление прошло нормально, хотя и трава показалась мне выше и гуще, чем была раньше. А неподалеку, привязанная к столбику, паслась буренка, с интересом косящая в мою сторону — что это, мол, за дядька с неба свалился! Интересно, где же люди? Что вообще происходит?

Голова думает, а руки делают. Кое-как затолкал парашют в ранец, и двинулся в сторону Ватулино, как называлась ближайшая к аэроклубу деревня. Она, кстати, тоже странным образом видоизменилась. Никаких современных материалов, некоторые дома вообще крыты соломой. Не успел войти, как был облаян шавками, а какой-то паренек в закатанных штанах с криком «Шпион! Шпион!» порскнул прочь. Я пожал плечами, гадая, какие еще открытия меня ждут.

Они и не заставили себя ждать. Появился тот же пацан, с которым рядом вышагивал… Наверное, это все же был милиционер, однако выряженный словно по довоенной моде: в подпоясанную широким кожаным ремнем белую гимнастерку с петлицами в бирюзовой окантовке, в синие галифе, заправленные в начищенные до блеска сапоги, а его гладко выбритую макушку венчала фуражка с красным околышем. Вдобавок из кобуры выглядывала рукоятка револьвера. Они что тут, историческое кино снимают?

Я так и его и спросил, мол, что за фильм снимаете? На что «ряженый» окинул меня недобрым взглядом, а его рука потянулась к кобуре.

— Кто такой? Документы, гражданин, предъявите.

— Вы извините, товарищ, но документы я в воздух не беру. Я их в машине оставил, и теперь вот не пойму, где машина и куда вообще все подевались?

— Товарищ?! Тамбовский волк тебе товарищ! А ну, руки вверх!

Глядя на направленный мне в грудь ствол модифицированного револьвера системы Нагана, я подумал, что шутка зашла слишком далеко.

— Слышь, мужик, ты хорош дурака-то валять. Кто у вас тут главный? Режиссер не Михалков случайно, может, он продолжение «Утомленных солнцем» снимает? Так я могу кого-нибудь сыграть…

— Молчать! Руки в гору, сволочь!

Ого, а товарищ не унимается. Вон как рожа покраснела, глаза навыкат, губы дрожат, еще и народ вокруг собираться начал, перешептывания, в которых слово «шпион» звучало уже несколько раз, я прекрасно слышал. Дурдом какой-то!

Ну ладно, сам напросился. Ничего сложного делать не пришлось. Учитывая, что «милиционер» стоял ко мне вплотную, я сначала опустил на землю парашютный ранец, затем поднял руки, и тут же зажатым в левой шлемом рубанул по запястью его правой руки, в которой он держал ствол. Револьвер упал в пыль, охнувший вместе с зеваками «ряженый» потянулся было за оружием, но удар носком кроссовки под коленную чашечку заставил оппонента со стоном свалиться мне под ноги. Я спокойно подобрал револьвер, тут же одна из баб завизжала, и народ кинулся врассыпную. Остался только беззубый старик с потухшей цигаркой во рту, в телогрейке и рваном треухе на голове, несмотря на августовскую теплынь.

«Милиционер» предпочитал лежачее положение, хотя вполне мог, думаю, стоять на своих двоих — не так уж сильно я ему зарядил. Ну и пусть лежит, целее будет. Кстати, револьвер-то небось со спиленным бойком, а если нет, то патроны наверняка холостые. Пиротехника киношная как-никак. Как-то знакомый, без лишний афиши коллекционировавший боевое оружие, давал мне пострелять по банкам из точно такого же револьвера, так что какой-никакой опыт обращения с подобным оружием имелся. Я прицелился в ближайшее дерево, нажал на спусковой крючок, раздался выстрел… и от ствола отлетела крупная щепка. Кто-то снова завизжал, уже с той стороны дома, а я сам от неожиданности едва не присел. Вот же ни хрена себе, вот тебе и холостые!

Единственный, кто сохранял полную невозмутимость, был тот самый старик в треухе. К нему-то я и направился.

— День добрый, отец!

— Ась?

— День добрый, говорю! Дед, это Ватулино?

— Ась?

— Я спрашиваю, это село Ватулино?

— Ась?

— Тьфу ты!

Вот же ведь, тетерев попался. В этот момент я приметил выглядывавшего из-за плетня того самого парнишку, что привел милиционера. Поманил его пальцем.

— Слышь, пацан, это деревня Ватулино?

Парнишка вылез из-за плетня и, ковыряя пальцем в носу, бесстрашно приблизился.

— Ага, Ватулино… Дядь, а дашь револьвер подержать?

— Дам, только сначала патроны выковыряю из барабана.

Ну вот, теперь пистолет без боеприпасов — просто железка. Хотя, может, у «милиционера» где-то заныканы запасные. Но пока он не рискует дергаться, а я, под его взглядом, в котором смешались страх и ненависть, даю револьвер поиграться парнишке. Не забыв предупредить, что оружие детям не игрушка.

— Слушай, мой юный друг, а что это у вас тут все так вырядились? — придержал я за шиворот собиравшегося удрать мальца. — Кино что ли снимают?

— Неа, кина тут нету. К нам в прошлом месяце приезжали кино показывать в клубе, «Чапаева» смотрели.

Однако… Как-то у них тут все дремуче.

— У вас в клубе телефон есть?

— Ага.

— А где этот самый клуб находится?

— Да вон он!

И пальцем указал на высившуюся за селом церквушку.

— В церкви?

— Это раньше там церква была, а щас клуб.

Все страньше и страньше… Ладно, пойдем разведаем, что к чему. Видно, слава бежала впереди меня, потому что навстречу мне никто не попался, и даже шавки предпочитали облаивать с безопасного расстояния. В кармане джинсов в такт шагам весело позвякивали экспроприированные у «милиционера» патроны. Я на «ряженого» не оглядывался, у меня после Чечни развилось чувство, благодаря которому я ощущал направленный в спину ствол. А сейчас это чувство помалкивало.

Джинсы, кстати, не мешало бы простирнуть, от травы остались зеленые полосы. В отличие от некоторых своих коллег по парашютному спорту, я предпочитал обычную «джинсу» и майку с длинным рукавом, если прыгать приходилось летом. Ну и шлем, само собой, отечественного производителя «Matrix».

От околицы до церкви было метров сто. «Клуб крестьянского досуга имени Демьяна Бедного» — прочитал я намалеванные белой краской слова на красном транспаранте. Возле бывшей церкви о чем-то горячо спорили девица с парнем. Голова девушки была повязана красной косынкой. У парня, одетого в простенький костюм и рубашку с большим отложным воротником, на лацкане красовался значок ОСОВИАХИМ. Я расслышал слово: «Стреляли», видно, эхо выстрела и сюда донеслось. Увидев меня, бодро вышагивающего со шлемом в руке и парашютным ранцем за спиной, они застыли как вкопанные.

— Здравствуйте, товарищи.

Я мило улыбнулся, всем своим видом выказывая дружелюбие. Если девушка глядела скорее заинтересованно, и ответила тихо «Здрасьте», то во взгляде парня присутствовало напряжение. Похоже, придется брать инициативу в свои руки.

— Товарищи, мне сказали, у вас тут телефон имеется.

— Ну, имеется, и что с того? — наконец откликнулся обладатель осовиахимовского значка.

— Позвонить бы.

— А вы, извините, кто такой будете?

Снова те же вопросы. Чем я их удивляю, собственно говоря? Это они меня удивляют. Ладно бы, я словно какой-нибудь хронопутешесвтенник провалился лет на семьдесят в прошлое… Постойте-ка! А ведь как ни фантастично это звучит, но многое могло бы объяснить. Я, конечно, читал в свое время и «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Твена, и «Машину времени» Уэллса, но это же просто литература! Красивые, но выдуманные истории о путешествиях во времени! Ладно, сейчас попробуем выяснить.

— Фамилия моя Сорокин, я из Москвы. Прыгал с парашютом, пока летел — все странным образом поменялось. Словно в прошлое угодил.

— Как герой Марка Твена? — округлила глаза девушка.

Гляди-ка, не я один такой начитанный. Но нужно все-таки выяснить мое времянахождение.

— Девушка, будьте так любезны, подскажите, какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот тридцать седьмой.

— Тридцать седьмой?

Нет, я, конечно, ожидал чего-то подобного, но все же ее слова произвели на меня эффект подобно удару обухом топора по голове. Прилетело мне как-то в одной из драк еще до армии, так что было с чем сравнивать. Услышав ответ девицы, я разве что на пятую точку не сел. Это что же получается, други дорогие, я и впрямь сорвался в прошлое аж на… дайте-ка посчитаю… на 80 лет! Ну ни хрена себе расклады! Мать моя женщина, да за что же мне это?!!

— Вам плохо?

— Что? А, это ерунда, сейчас пройдет… А число какое? — поинтересовался я слабым голосом.

— 19 августа, четверг.

У нас в 2017-м это число на субботу выпадает, как-никак в аэроклуб я по субботам и заглядывал. Здесь же четверг, а верить словам девушки повода не было.

Все-таки негоже выглядеть барышней, падающей в обмороки при каждом удобном случае. В глубине души, конечно, теплилась надежда, что я стал жертвой чьего-то грандиозного розыгрыша, но теплилась очень слабо.

В этот момент из черного репродуктора-тарелки на столбе что-то захрипело, после чего диктор — точно не Левитан — с середины фразы начал рассказывать, что на юге и юго-востоке Польши вчера началась крестьянская забастовка. Закончил он сообщением, что установившийся в прошлом году в Испании режим Франко продолжает проводить репрессии против несогласных с диктатурой. Тысячи ни в чем неповинных испанцев брошены за решетку, многие, поддерживавшие свергнутых в результате военного переворота республиканцев, расстреляны… А затем в эфире объявили песню повстанцев из только что вышедшего на экраны кинофильма «Остров сокровищ», и зазвучало бодрое «…Пусть победно горит надо всеми наш гордый и свободный стяг! Ружья — за плечи, и ногу — в стремя! Кто не с нами, тот и трус и враг!…»

Все это время мы втроем стояли и, словно завороженные, слушали звуки из репродуктора, и только на песне я, наконец, встряхнулся. Не будучи по жизни подвержен приступам депрессии, решил не заморачиваться моральными терзаниями, а принять все как должное и решать проблемы по мере их поступления.

— Товарищи, раз уж меня угораздило так влипнуть, то мне нужно встретиться с кем-то из… вышестоящих начальников.

— Можно пригласить председателя колхоза, товарища Кондратьева, — предложила девушка. — Ой, а вы из какого года к нам попали?

— Оля, ты что, не видишь, это же немецкий шпион, — довольно громко прошептал ей на ухо молодой человек.

— Ой, — снова ойкнула девушка. — Ты думаешь, Олег?

— А ты что, всерьез веришь его россказням про машину времени?

Нет, я на его месте тоже, понятно, не поверил бы. Но поскольку я точно знал, что каким-то чудом угодил в прошлое, то просто сказал:

— Вот вы, товарищ, чушь несете. И знаете почему? Да потому что любой шпион не стал бы прикидываться хронопутешественником. Он бы постарался замаскироваться под обычного советского гражданина, а не ходил бы по деревне с парашютом и в импортных джинсах.

— У нас село, — поправил меня Олег.

— Хрен редьки не слаще, — довольно бесцеремонно парировал я.

Ишь ты, Оля-Олег, свела судьба двух почти тезок. Только одна ко мне всей душой, а второй шпиона подозревает. Опять же, на его месте мне в голову тоже закрались бы аналогичные мысли. Время такое.

А я же со своими знаниями могу предупредить того же Сталина о готовящемся нападении фашистской Германии на СССР 22 июня 1941 года. Главное — добраться до секретаря ЦК ВКП (б) — так, кажется, сейчас называется его должность. Если, конечно, не считать разного рода прозвищ типа Кобы или неофициального титула Вождь народов.

— Стоять! Стоять, сука! Руки!

Опа, снова нарисовался давешний милиционер. Теперь уже, пожалуй, можно и не закавычивать, видно, страж порядка самый что ни на есть настоящий.

— Товарищ Дурнев, у нас тут шпион вроде бы, — пытается вставить реплику Олег.

— Без тебя знаю, — зло отвечает лысый, направляя на меня ствол вернувшегося к хозяину револьвера.

На этот раз Дурнев держится от меня подальше, помнит, чем в прошлый раз закончился неосторожный подход к моей персоне. Ну и пусть с ним. Надеюсь, хватит ума не выстрелить, а сдать «шпиона» куда следует. Там-то и разберутся, что к чему. Теперь придется как-то встраиваться в существующую модель времени, пытаться выжить в столь интересную и неспокойную эпоху.

По команде милиционера Олег мне скрутил за спиной бечевкой руки, причем так, что я легко мог бы освободиться. Но решил не делать этого до поры до времени. Затем меня обыскали, найдя лишь висевший на шнурочке маленький серебряный образ с моим покровителем — Георгием-Победоносцем.

— Верующий? — поинтересовался Дурнев.

Я промолчал, не посчитав нужным отвечать на этот вопрос. Милиционер, впрочем, и не настаивал.

Затем был усажен в телегу, которой «рулил» молчаливый мужик, и под конвоем Дурнева препровожден в райотдел НКВД. Дорога заняла чуть больше часа.

Местный начальник по фамилии Козлов с виду казался довольно дружелюбным, хотя первым же делом поменял веревку на наручники — прообраз наручников будущего, из которых, впрочем, освободиться было не менее проблематично. С интересом меня расспросил, кто я и откуда, поинтересовался, во что это я одет, полюбопытствовал насчет марки конфискованных у меня парашюта с запаской и шлема, хмыкнул, покачал головой, все зафиксировал, при этом не выказав какого-то удивления, словно каждый день ему приходится общаться с путешественниками во времени. Затем велел своему помощнику вывести меня в коридор.

— Может, в кутузке посидит?

— Там битком, нечего с ворюгами и алкоголиками нары делить, — высказался Козлов. — Тем более, я так думаю, недолго ему у нас куковать.

В коридоре на лавочке в рядок сидели какие-то понурые граждане, для которых я не представлял интереса. От нечего делать стал прислушиваться к происходящему за дверью. Сюда доносился только глухой бубнеж начальника, четко я расслышал лишь последнюю фразу:

— Так точно, товарищ Реденс!

Ни о чем не говорящая фамилия. Вот если бы прозвучало «товарищ Берия»… Как-то некстати вспомнился стишок, который я пробормотал вслух:

«Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия!

Сегодня в гости к нам пришел

Лаврентий Павлыч Берия!»

По-моему, там было продолжение, что-то про Мингрельца Пламенного, только я его не помнил. Да и тычок конвоира в плечо дал понять, что не время для стихотворных потуг. Как раз в коридор выглянул начальник отдела.

— Сидите? Это хорошо.

После чего снова скрылся в кабинете. А примерно через час, когда солнце уже клонилось к закату, во дворе раздалось тарахтение. Сквозь запыленное окно можно было разглядеть, что это черная «эмка», в которой я без труда опознал классический «воронок». С переднего пассажирского сиденья выбрался перехлестанный ремнями чекист с планшетом на боку. На заднем сиденье я разглядел еще двоих, которые покидать автомобиль не собирались. Проходя мимо по коридору, вновь прибывший бросил на меня загадочный взгляд, после чего скрылся в кабинете. Через минуту вышел, застегивая планшет, вместе с местным начальником.

— Кулемин, отконвоируешь задержанного в машину товарища Шляхмана.

Значит, этот крутой перепоясанный и есть Шляхман. Меня усадили на заднее сиденье, промеж двух амбалов, от одного из которых несло смесью табака и чеснока. Хорошо хоть наручники догадались перецепить спереди, иначе я бы всю поездку ощущал серьезный дискомфорт. В багажное отделение закинули вещдоки. Шляхман ограничился лишь одной фразой: «Поехали», и затем всю дорогу до Москвы молчал. Это молчание и его, и его подручных меня слегка нервировало. И было оно таким гнетущим, что я даже не сделал попытки завязать разговор.

Ну а что дергаться раньше времени? С моими показаниями этот крендель наверняка ознакомился, ничего нового я ему не скажу. А так-то меня интересует, что со мной будет дальше, а так же то, как обстоит дело в будущем без меня. Прежде всего, с моим бизнесом. В качестве наследника я еще год назад указал своего сына, который переходил на 3-й курс МГУ. Почему не жену? Потому что ее нет, разбежались мы четыре года назад, после того, как я ее застукал на месте преступления. Вернее, в постели с чужим мужиком. Что удивительно, таким задохликом, что даже мараться об него не стал, просто пинками выгнал на январский мороз в чем мать родила. А жене сказал, что не жена она мне больше. Тот задохлик, кстати, в ее жизни, насколько я знаю, больше не появлялся, но со своими вполне еще товарными внешними данными и моими отступными она нашла себе какого-то бизнесмена, и сына, зараза, увела с собой.

Однако, поступив в универ, Димка решил жить отдельно, хотя вроде бы отчим относился к нему неплохо. Во всяком случае, так мне докладывали мои люди, поскольку с бывшей я не общался, а сын в силу возраста с родителями не откровенничал, разве что с бабушкой. Ну а я стал оплачивать ему съемную квартиру в Кунцево, причем на год вперед. Мой адвокат Жорик по идее человек проверенный, все бумаги тем более были заверены у нотариуса. Но что-то грызла меня какая-то жаба, что-то не давало покоя…

А вот и Москва! Теперь-то я не сомневался, что угодил в прошлое, такие декорации даже Сергею Бондарчуку было бы не под силу организовать. Многие здания и улицы были знакомы, но попадалось достаточно и незнакомых строений. Немало улиц было закатано в асфальт, но хватало и булыжных мостовых, а одна из улочек оказалась покрыта досками. А на Ленинских горах вместо высотки МГУ, в которой через восемь десятилетий будет учиться мой сын — скопище деревянных построек.

Мысли вновь вернулись к родным и друзьям, оставшимся в 2017-м. За думами я не заметил, как уже в сумерках мы завернули во двор страшного в эти годы дома на Лубянке.

— Выходи, — вернул меня в действительность толчок локтем в бок.

Меня отконвоировали в какое-то подвальное помещение без окон. Из всей обстановки — стол с лампой, привинченный к полу ножками табурет, и стул для следователя. Меня усадили на табурет, освободили руки, и мелькнула мысль, что все еще, быть может, образумится. Шляхман устроился напротив, распластав перед собой чистый лист бумаги и вооружившись пером. Рядом лежал протокол, написанный Козловым, включая опись конфискованного имущества.

— Фамилия, имя, отчество, дата рождения?

— Послушайте, вот же у вас же есть мои показания, которые конспектировал начальник райотдела, зачем же повторяться…

— Фамилия, имя, отчество и дата рождения? — с нажимом и раздельно повторил следователь, не поднимая глаз от бумаги.

— Сорокин Ефим Николаевич, 12 декабря 1980 года.

— То есть вы продолжаете настаивать на том, что попали к нам из будущего? — теперь уже взгляд направлен мне в переносицу.

— Да, продолжаю. А вы что, не верите? Я же могу рассказать, когда на нас немцы нападут…

— Молчать! Я тебе, гнида, слова не давал. Отвечать на конкретные вопросы!.. Итак, вы настаиваете, гражданин Сорокин, что родились в 1980-м году?

Как он ловко с «вы» на «ты» переходит и обратно, только что ярился, и тут же снова воплощение спокойствия. Ай да Шляхман!

— Да.

— Громче!

— Да, я родился в 1980-м. Вы меня что, всерьез за шпиона принимаете?

— Рыков, — кивнул Шляхман своему помощнику.

В следующее мгновение мне прилетела такая мощная оплеуха, что, лишь вцепившись пальцами в табурет, я избавил себя от падения на холодный пол. В голове гудело несколько секунд, а затем во мне поднялась волна такой ненависти, что, невзирая на возможные последствия, я резко вскочил и зарядил апперкот не ожидавшему такой ответки Рыкову. Подручный следователя кулем осел на пол, а сам Шляхман уже судорожным движением расстегивал кобуру.

— Да ты… Ты что, сука! Я же тебя, гнида, на месте расстреляю!

— Расстреливай, — выдохнул я. — Да только и до тебя очередь дойдет, как до многих твоих подельников. А на том свете я уж тебя достану, не сомневайся.

— Петров! Петров, мать твою!

Металлическая дверь распахнулась, и в проеме возник второй амбал, также вооруженный револьвером.

— Одень на него «браслеты»!

Я молча протянул руки вперед. Сопротивляться против двух вооруженных людей было бессмысленно. Вернее, уже трех — Рыков понемногу приходил в себя после моего нокаута, шаря непослушными пальцами по кобуре.

— Руки назад, — рявкнул Петров.

Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка. Завел руки за спину, на запястьях тут же защелкнулись наручники. К этому времени Шляхман малость успокоился. Вернув пистолет на место, и заложив большие пальцы рук за ремень, он остановился напротив, буравя меня своими бесцветными глазенками.

— А наш цветочек-то оказался с шипами, — задумчиво протянул он, покачиваясь с пятки на носок и обратно. — Кто же ты такой, Ефим Сорокин? Что не наш человек — понятно. Наш человек не будет ходить в иностранной одежде, да еще и с иностранным парашютом в цветах царского флага. И по-нашему как ловко шпарит. Где ж это тебя языку-то так хорошо обучили?

— А я думаю, товарищ Шляхман, он из этих… из бывших, — подал голос Петров.

— Верно мыслишь, Петров. Судя по возрасту, вполне мог быть каким-нибудь кадетом, воевать на стороне белых, а потом сбежать во Францию от справедливого наказания. Ну а затем его завербовали и забросили на бывшую родину… Так на чью разведку работаем, гражданин Сорокин?

Я хранил гордое молчание. Ну а что толку доказывать, я свою версию уже озвучил. Не хочешь верить — дело твое.

Короткий тычок в солнечное сплетение — и я ловлю ртом воздух.

— Так и будем упорствовать?

Ну а дальше по отработанной схеме… Что ж не покуражиться над беспомощным человеком? Когда тело уже ломало от боли, меня усадили на табурет и предложили снова покаяться, признавшись в подготовке покушения на товарища Сталина. Подняв глаза на Шляхмана, я плюнул ему в лицо:

— Да пошел ты!

Тут же на меня вновь обрушился град ударов, и на этот раз после крепкой плюхи по затылку носком сапога я все же отключился. Очнулся на полу от вылитого мне на голову ведра ледяной воды. Все та же комната, все те же лица. И очередной приступ сдерживаемой тошноты. Похоже на легкое сотрясение мозга.

— Гляди-ка, какой упорный, — разминая пальцы, удивлялся Шляхман. — Ну, у меня и не такие кололись. Сегодня мне некогда с тобой возиться, гнида, а завтра мы продолжим.

— Куда его, в «нутрянку»?

— Слишком много чести, чтобы во внутреннюю тюрьму сажать. Пусть в «Бутырке» обживается, с уголовниками и прочей политической швалью. А завтра я приеду на допрос, и ты все у меня подпишешь, сучонок!

Снова «воронок», дорога до Бутырской тюрьмы словно в тумане. Стемнело уже окончательно, на Лубянке я провел порядка двух часов. Пришел в себя, когда меня перед заселением в камеру принялись обыскивать, заставив догола раздеться и не стесняясь даже заглядывать в задний проход.

— Это что? — ткнул надзиратель в образок на моей шее.

— Это мое распятие, Георгий Победоносец.

— Верующий? — второй раз за день услышал я этот вопрос.

— Умеренно.

— Серебро?

— Подделка, — сказал я, направляемый внутренним чутьем.

— Все равно придется снять, раз уж даже шнурки положено сдавать.

Ну не драться же с ними! Один хрен изымут, только еще и синяков наставят. А оно мне надо?

— Только не потеряйте, — предупредил я, снимая Георгия.

— Не боись, он больше тебе, может, и не пригодится, — оптимистично хмыкнул надзиратель.

Затем с меня сняли отпечатки пальцев, сфотографировали фас и профиль, а врач провел поверхностное освидетельствование, составив на меня медицинскую карту.

После чего мне вручили изжеванный матрас с подушкой и тощим одеялом, кусок хозяйственного мыла, алюминиевые тарелку, ложку и кружку, сменившими уже Бог знает какого по счету владельца, и препроводили в камеру, скудно освещаемую забранной в сетку лампочкой. Вытянутое помещение, заканчивавшееся зарешеченным оконцем, было рассчитано от силы на 25 подследственных, здесь же толпилось, пожалуй, больше полусотни бедолаг. Они тут в пересменку что ли спят? Кто лежит прямо на полу, кто сидит, кто просто стоит… Небольшой свободный пятачок только возле параши, занавешенной какой-то тряпкой, рядом ржавый умывальник, из такого же ржавого крана капает вода. Черт, еще и вонь! Пахло немытым телом и, как мне показалось, смертью. Не смрадом разложения, а предчувствием близкого финала, который вроде бы и запаха не имеет, но именно так же пахло в том сарае, куда меня, раненого, затащили чехи. Хотел я тогда, чтобы в плен не попасть, последнюю пулю оставить себе, но так уж удачно появилась передо мной оскаленная рожа какого-то ближневосточного наемника, что я не без удовольствия нажал на спусковой крючок поставленного на одиночные АКМ. И с не меньшим удовольствием наблюдал, как на лбу бандита появляется красное пятно, а затылок взрывается красными брызгами, перемешанными с кусками черепа, волосами и мозговым веществом. Затем достал нож и собрался дорого продать свою жизнь, но пуля в плечо нарушила мои планы. Кость, к счастью, не задело, рана оказалась по большому счету пустяковой, но меня повязали и отконвоировали в этот аул, в сарай, где держали пленных срочников.

Вот тогда, оказавшись вместе с такими же бедолагами, я сразу почувствовал запах смерти. Люди знали, что их ждет. Периодически одного из них выводили во двор и перерезали глотку, снимая все на видеокамеру. После чего отделяли голову от туловища, держали за волосы перед объективом видеокамеры, и говорили, что так будет с каждым, кто пришел на их землю с оружием. А останки сами же пленные и закапывали. Обычно брали двоих, вручали им лопаты и под конвоем отводили в ближайший лесок, хотя это скорее можно было назвать зарослями.

От срочников я узнал, что их сдал чеченам их же командир, полковник Ивановский. Приказал по рации защищавшим блок-пост парням сдать оружие, мол, он договорился с чеченским командиром, что их не тронут, если они позволят пройти отряду боевиков. Не тронули… Только в плен взяли и теперь вырезают, как баранов, поодиночке.

— Лучше бы я весь рожок в них выпустил, да там бы и полег, — с бессильной злобой говорил сержант Рюмин, глядя в одну точку остекленевшим взглядом. — Не хочу подыхать вот так, с перерезанной глоткой.

После одной из таких казней меня, уже более-менее оправившегося от раны, и как раз этого сержанта повели закапывать очередной обезглавленный труп. Мы же его и тащили — я ухватил тело подмышки, а Рюмин за ноги. Лопаты нам вручили уже на месте захоронения.

Лопаты были штыковыми, и заточены прилично, а учитывая, что у меня имелись кое-какие навыки владения разными видами холодного оружия, я управился без лишнего шума. Слишком уж самонадеянными оказались наши конвоиры. А затем мы с Рюминым, вооруженные трофейными автоматами, вернулись к стоявшему на отшибе аула сараю и выкосили немногочисленную охрану. С одним, впрочем, раненым мною в бедро, я немного пообщался. Выяснилось, что полковник Ивановский давно уже сотрудничает с полевыми командирами, и за то предательство с блок-постом получил на свой заграничный счет 5 тысяч «зеленью». Выслушав показания, я, сильно не заморачиваясь, прирезал боевика так же, как он резал наших парней. Разве что голову оставил на месте. Не тащить же этого калеку по горам в качестве живого свидетеля.

Ну а освобождать пришлось только двоих — остальных к тому моменту чехи уже пустили в расход. Вот так, вчетвером, мы ударились в бега, и спустя два дня блужданий по горам вышли к Аргуну. В тот аул на следующий день отправился хорошо экипированный отряд, а насчет предателя доложили куда следует, надеясь на справедливое расследование. Каково же было мое удивление, когда через месяц в списке награжденных боевыми орденами и медалями я обнаружил фамилию полковника Ивановского! После этого я понял, что не хочу иметь никакого дела с армией, которой командуют продажные полковники и генералы, и уволился на гражданку.

И вот сейчас я вглядывался в лица тех, кто были современниками моих деда и прадеда, и видел в их глазах безнадегу. За редким исключением — эти люди еще надеялись, что все с ними произошедшее в последние дни — всего лишь ошибка. Что ТАМ разберутся и отпустят, да еще, возможно, принесут извинения.

— Опа, новенький, — крикнул кто-то из задних рядов.

Лица практически у всех равнодушные, лишь некоторые посмотрели в мою сторону заинтересовано.

— Здорово всем! — сказал я, вспомнив нейтральное приветствие из когда-то прочитанного о правилах поведения новичков в камере.

— И тебе не хворать, — ответил протиснувшийся вперед чуть прихрамывающий невысокий мужичок в потрепанном пиджачишке. — Тебя как кликать-то, бедолага?

— Ефим. Ефим Сорокин.

— А меня можешь звать Костыль. И какую статью шьют?

— Без понятия. Предлагают записаться в шпионы.

— Ха, да тут полкамеры «шпионов» и «диверсантов», а остальные враги народы, — растянул в улыбке щербатый рот уголовник, в каковые я его сразу же записал. — А любопытный у тебя прикид, не по-нашему вон на штанах написано. Дипломат что ли?

Хм, интересный вопрос. Можно и дипломатом прикинуться, только как долго смогу косить под работника заграничного посольства или консульства. А ну вдруг в этой толпе кто языками владеет, устроит мне экзамен? Я-то сам по-английски с пятого на десятое могу общаться, но на дипломата такой уровень не тянет. С остальными языками и вовсе беда. Сказать, что был частным предпринимателем, барыгой? В эти годы барыгой можно было быть лишь подпольно, золотые времена НЭПа уже прошли, насколько я помнил. А может, прикинуться каким-нибудь спортинструктором?

— Че молчишь-то, Ефим Сорокин?

— Инструктором РККА был по рукопашному бою.

— Типа вроде как драться умеешь? — ощерился Костыль.

— Типа вроде как.

— А что, может, проверим?

— Рискнешь? — криво ухмыльнулся я в эту наглую уголовную морду.

— А че, ты меня за фраера что ли держишь?

И Костыль бесцеремонно схватил меня за отворот майки. Вернее, попытался схватить, потому как я его руку перехватил и, недолго думая, заломил запястье, заставив слишком любопытного подследственного с перекошенной от боли рожей присесть на корточки.

— Никогда. Так. Больше. Не делай.

— Понял, бля, понял!.. Отпусти, бля, больно!

Я отпустил запястье, и увидел, что на освободившееся пространство выперлись трое нехилых таких «жильцов», габаритами мало уступающие подручным Шляхмана.

— Сссука! — просипел Костыль, держась за запястье. — Ну все, хана тебе, инструктор.

— Ну-ка заканчивай, Костыль, свое представление.

Вперед выступил высокий короткостриженый мужчина с щеточкой усов над верхней губой по нынешней моде, в распоясанной гимнастерке с оторванными петлицами. Сразу было понятно, что прежде чем сюда угодить, он занимал серьезный пост в армии или органах.

— Ты, комбриг, затухни, а то и сам отхватишь, — кинул ему Костыль. — И твои заслуги бывшие тебе не помогут, будешь под нарами копошиться и жрать у параши.

Вот ведь, казалось бы, теснота такая, что и шагу ступить негде, а умудрились моментально освободить пятачок в несколько метров, может быть, чуть поменьше классического ринга. Я находился в центре этого пятачка, а подручные Костыля обступали меня с трех сторон. Один из них — долговязый — поигрывал ножкой от табурета, еще один — со шрамом попрек рожи — сжимал в руке носок, набитый, кажется, песком, а их главарь — заточку сделанную из ручки обычной ложки.

Отрабатывали мы и такие ситуации, причем с боевым оружием, так что в осадок я выпадать не спешил, а всего лишь чуть поменял стойку, на что побитое на Лубянке тело отозвалось легкой болью. Не так уж и сильно меня покалечили палачи Шляхмана, чтобы я не мог отбиться от простых уголовников.

Первым меня атаковал обладатель деревяшки. Ну кто же так бьет-то!.. Размахнулся, словно топором полено рубить собрался. Я даже, кажется, успел усмехнуться, прежде чем сделать полшага вперед, сокращая дистанцию, и нанести опережающий тычок согнутыми в фалангах пальцами подмышку. Аккурат в нервный узел!

Движение заняло сотые доли секунды — с реакцией у меня всегда был порядок. Ножка от табуретки с глухим стуком покатилась под ноги одного из зрителей, который испуганно отступил в сторону. Дальнейшая судьба самопального оружия меня не интересовала, потому что, не давая обезоруженному, чья правая рука повисла плетью, прийти в себя, я шлепнул его ладонью по гортани. Отвернувшись от захрипевшего противника, рубящим ударом ребра ладони сломал ключицу следующему оппоненту, который, вопя благим матом от болевого шока, рухнул на колени. Третий малость замешкался, обозревая картину внезапного падения товарищей, причем падения в буквальном смысле слова — оба со стонами корячились на полу. Этим замешательством я и воспользовался, на этот раз решив сделать все не только эффективно, но и эффектно. Удар ногой в прыжке с разворота — самое то, когда нужно выпендриться, хотя в реальном поединке с равным соперником после такой «красоты» скорее тебя самого отправят в нокаут. Блоки, нырки и уклоны еще никто не отменял, а также одновременную атаку соперника, который находится в неустойчивой позиции.

Ну а у меня все получилось как в учебном фильме: кроссовки даже без шнурков держались на ногах неплохо. И лежавший на полу в отключке уголовник — прекрасное тому подтверждение.

— А теперь ты, Костыль, — с улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, сказал я, делая шаг в сторону главаря.

— Не подходи, сука, порешу!

Костыль выставил перед собой заточку, делая выпады в мою сторону, впрочем, на безопасном пока для себя расстоянии. Я сделал еще шаг, еще… Противник отступал, пока не уперся спиной в находившийся под оконцем столик с парой табуреток, одна из которых была о трех ножках. После этого бросил подпиленную ложку на пол и поднял руки, словно сдающийся в плен немец на кадрах военной кинохроники.

— Твоя взяла, — выдавил из себя Костыль, глядя на меня исподлобья.

Я подобрал с пола заточку, провел по заточенному краю ногтем. Острая, такой легко можно горло перерезать. Себе, что ли, оставить… А если обыск? На фига мне такие проблемы? Поэтому просто зашвырнул ногой заточку под дальнюю отсюда шконку. А вот ножку я велел Костылю присобачить на место, чтобы порядочным людям было комфортно сидеть. Уголовник проглотил и это оскорбление, тем более что его подручные все еще приходили в себя. Те двое очухаются, а третьему, со сломанной ключицей, прямая дорога в «больничку». Блин, может легко меня сдать, пусть даже это и потянет на стукачество, что наверняка не добавляет баллов в блатной среде. Но теперь уж что об этом думать: что сделано — то сделано.

— У твоего подельника перелом ключицы, пусть ему окажут первую помощь, — сказал я Костылю.

Ожегши меня взглядом, тот принялся барабанить в железную дверь. Через несколько секунд открылся «глазок».

— Че за дела?

— Корешу моему плохо. С верхней шконки упал, ключицу сломал. В «больничку» ему надо.

«Глазок» закрылся, а через несколько минут в двери провернулся ключ, и в камеру вошли два надзирателя в разных званиях, в которых я пока практически не разбирался.

— Этот что ли?

— Он, — кивнул Костыль.

— Слышь, идти можешь?

— Могу, — сквозь зубы ответил бедняга, держась за плечо.

— Тогда вперед.

Дверь захлопнулась, и жизнь камеры вернулась в обычное русло.

— А вы молодцом себя проявили. Я и сам люблю побороться, изучал самбо, но такую манеру боя вижу впервые.

Ага, давешний комбриг нарисовался. Смотрит с симпатией, видно, местный авторитет всем успел порядком надоесть.

— Комбриг Феликс Осипович Кржижановский, начальник пехотного училища.

Представляясь, комбриг даже чуть щелкнул каблуками, после чего протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, видно, и впрямь борьбой увлекается.

— Ну а я уже представлялся. Правда, не вам, а этому, — кивнул я на затихарившегося уголовника.

— Но мы все прекрасно слышали, что вы Ефим Сорокин, инструктор РККА по рукопашному бою, — улыбнулся Кржижановский. — Давайте присядем, что ли… Эй, товарищ, подвиньтесь чуток… А в каком звании, если не секрет, под чьим командованием?

Этак он меня сейчас втянет в расспросы, так что я сам запутаюсь. Не зная местных реалий, довольно легко попасть впросак.

— Не спрашивайте, военная тайна, — понизив для солидности голос, сказал я. — Служба в секретном подразделении не предполагает широкой огласки.

— Понял, — так же тихо ответил комбриг и перешел на другую тему. — Вас били?

— Было дело. Не то что бы сильно, но завтра обещали продолжить.

— А меня еще нет, но угрожали, требовали написать донос на самого себя, что я якобы являюсь врагом народа и провожу на своей должности вредительскую деятельность. Какая чушь! Мне бы только до товарища Сталина добраться, уж он бы разобрался.

— И как вы собираетесь добираться?

— Моя супруга должна была позвонить товарищу Молотову. Может быть, даже и он сможет решить мой вопрос, разобраться с этой глупой ситуацией.

— Почему же глупой? Тысячи командиров и сотни тысяч простых, так же ни в чем неповинных людей были уже расстреляны или оказались в лагерях. Хотите сказать, что это была ошибка, что советское руководство ошибается?

Комбриг отстранился от меня, в его взгляде появилась настороженность.

— А откуда вы взяли эти цифры?

Вот блин, народ-то тут, похоже, и не в курсах.

— Методом простого подсчета, используя арифметическую прогрессию. Где-то знакомого арестовали, где-то в газете напечатали, по радио сказали… Вот и прикидываешь, сколько могло бы набежать в общей сложности. И цифры получатся серьезные, поневоле задумаешься, не по ошибке ли людей под одну гребенку метут?

— Советское руководство не может ошибаться, — покачал головой комбриг. — Только виновные несут заслуженное наказание.

— То есть вы считаете себя виновным? Нет? Но ведь ошибки быть не может, сами же только что об этом сказали.

— Ну… Может быть, за редким исключением.

— Поверьте, каждый оказавшийся на вашем месте считает, что именно с ним ошиблись, и что правда восторжествует. Только когда их ведут по расстрельному коридору, они начинают понимать, что дело пахнет керосином. Да только уже все, поздно пить «Боржоми», если почки отвалились. Так что оставь надежду, всяк сюда входящий, — процитировал я фразу из Данте, которая позже приглянется руководству какого-то фашистского концлагеря. — Кстати, как часто у вас тут кормят? А то с утра не емши, кишка кишку грызет.

— Ужин уже был, теперь только утром, — пробормотал взгрустнувший после моей отповеди комбриг. — Но ведь есть же случаи, когда ошибка выяснялась, и человеку возвращали свободу, звание…

— Один на тысячу? Может быть, и есть, если заступается кто-то из больших начальников. Так что будем лелеять наш шансик на заступничество. А по-хорошему все эти репрессии — государственная доктрина. Трудно понять, чего добиваются Сталин и… и Ежов.

Насчет фамилии нынешнего наркома внутренних дел я мог и заблуждаться, все-таки Ягода, Ежов и Берия как-то шустро меняли друг друга, и даты их пребывания во главе наводящей на простых граждан ужас организации стерлись в моей памяти. Но, к счастью, с фамилией Ежова я, кажется, угадал, потому что моя фраза не вызвала у собеседника удивления и тем паче подозрения.

— Так вот, трудно понять, чего добиваются Сталин и Ежов, но за несколько лет репрессий поменялся практически весь командный состав РККА и НКВД. Причем убирают профессионалов, а назначают порой малограмотных выскочек, — почти цитировал я по памяти вычитанное когда-то в периодике. — Вы же, наверное, и в Гражданскую повоевали?

— Так точно, и даже империалистическую захватил. Служил в звании подпоручика.

— Видать, и это припомнили? Молчите? Значит, припомнили.

— Но в Гражданскую я был красным командиром!

— Это уже мало волнует тех людей, которые решили отправить вас сюда. Вполне вероятно, что донос на вас накатал какой-нибудь ваш заместитель, метящий на ваше место.

— Егоров? Нет, что вы, он точно не мог.

— Ну, может быть, правда когда-нибудь и вскроется, но не факт, что вы уже будете в состоянии отомстить негодяю. В лучшем случае, отделаетесь лагерями, хотя и там есть шанс протянуть ноги. Еще не подписали признательные показания?

— И не буду! Почему я должен клеветать на самого себя?!

— Будете. Никто еще не выдерживал их пыток… Опять же, за редким исключением. Говорите, вас еще не били? Вот как начнут бить — так сразу вспомните мои слова… А у вас тут, кстати, как спят, в пересменку?

— Да, по очереди, мест на всех не хватает. Но вы новенький, после допроса, думаю, вам уступят.

В общем, определились с местом моего ночлега, и вскоре, несмотря даже на тусклый свет из-под потолка, я провалился в первый свой сон в прошлом.

Глава II

То ли снилось что-то, то ли нет… Утром, когда раздался стук в железную дверь, возвещающий о прибытии утренней баланды, я все еще сладко дрых, аки невинный младенец. Впрочем, таковым и являлся, как и большинство нечастных, оказавшихся со мной в одной камере «Бутырки». Не обращал внимания даже на клопов, изрядно покусавших свежее тело. Проснулся, когда меня кто-то легко потрепал за ногу. Оказалось, давешний комбриг.

— Я в вашу посуду каши взял, правда, она уже остыла.

Пшенка и мутный чай. Не мой привычный завтрак с тостами и кофе, но я так проголодался, что и совсем чуть-чуть подсоленную пшенную кашу на воде схомячил за один присест, да еще и ложку облизал до состояния идеальной чистоты.

Пока ел, Кржижановский негромко проинформировал, что всю ночь он и еще один товарищ — бывший военный инженер Куницын — присматривали, чтобы уголовники чего со мной во сне плохого не учинили. Комбриг даже подобрал выброшенную мною заточку. Но Костыль и его поредевшая банда никаких инсинуаций в мой адрес не предпринимали. Пока, во всяком случае.

Кстати, в камере имелось еще несколько уголовных элементов, но те были мелкими сошками, сами побаивались Костыля и старались от него как-то дистанцироваться, кучкуясь собственной компанией. Это хорошо, иначе, объединись они с костылевскими — мне и моим новым товарищам пришлось бы тяжко.

— Тогда давайте меняться, — сказал я. — Вы ложитесь на мое место, а я буду за вами приглядывать… Нет-нет, заточка мне не нужна, оставьте себе, я и без нее справлюсь, если что.

Тем временем за столиком у окошка Костыль и его два подельника, опасливо косясь в мою сторону, курили в круг самокрутку и играли в карты. Святцы — всплыло в памяти жаргонное название игральных карт. Да, теперь придется их запоминать, словечки-то блатные, могут и пригодиться. Если, конечно, не расстреляют, чего мне бы категорически не хотелось.

Делать было нечего, почему бы не продумать линию поведения на грядущих допросах? Шляхман обещался сегодня наведаться, и предчувствие этой встречи поселило в моей груди неприятный холодок. Бить будут, однозначно, но и помимо этого у нынешних палачей богатый арсенал. Кое-что из когда-то прочитанного о методах допроса в годы репрессий отложилось в моей памяти, и эти знания оптимизма мне не прибавляли.

Может, сразу сознаться, не дожидаясь, пока сделают инвалидом? Один хрен напишут сами все за меня, если уж приспичит. Просто, наверное, этому Шляхману по кайфу заставить меня сдаться, сломаться, доказать саму себе и своим подручным, что он крутой следак. Мда, положение — не позавидуешь. Почему не закинуло в XIX век, например, или вообще во времена Владимира Мономаха? А лучше во времена хрущевско-брежневской оттепели, там бы точно пришлось полегче. А теперь в лучшем случае лагерем отделаешься — что-то не очень обрадовался Шляхман известию о моем прибытии из будущего. Тем более какой-то Реденс там фигурировал, видно, он и дал команду этому следователю с нерусской фамилией взяться за меня со всей ответственностью. То есть до товарища Сталина мне, судя по всему, не добраться. Хотя не факт, что и он мне бы поверил. Чего доброго, вообще дал бы приказ расстрелять. Нет человека — нет проблемы.

— Череп, бороду шьешь, — донесся до меня голос Костыля.

Я повернул голову. Это он к лысому подельнику, видно, обращается, который тут же растопырил пальцы:

— Костыль, ты че?! Че за гнилой базар, в натуре?

— Думаешь, я не просек, что у тебя бубновый туз в шкерах заныкан?

— Гонишь, нах! На, гляди, где туз?

И картинно задрал штанины, обнажая волосатые ноги, обутые в стоптанные ботинки без шнурков. Неизвестно, чем бы у них там все закончилось, но в этот момент распахнулась входная дверь, и нарисовавшийся в проеме надзиратель крикнул:

— Сорокин, на выход.

В груди неприятно кольнуло и, к моему удивлению, вместе со мной в сторону двери направился еще один мужичок.

— Сорокин Ефим, — уточнил надзиратель.

Понятно, это мой однофамилец рванулся. Я был бы, честно говоря, не против, если бы вызвали не меня, но и мой однофамилец, услышав имя, облегченно вздохнул. Ладно, бедолага, буду отдуваться за нас двоих. А второму Сорокину я порекомендовал приглядеть за все еще спавшим Кржижановским. Мол, если что — толкай комбрига, а ежели не углядишь — вернусь и спрошу по полной. Мужичок закивал, обещая все выполнить в четкости.

На этот раз обошлось без наручников. Странно, в прошлый раз я продемонстрировал, что меня лучше не трогать, поскольку могу дать сдачи. Откуда такая самоуверенность?

В комнате для допросов я обнаружил не только Шляхмана с обиженным на меня Рыковым, но и еще какого-то сотрудника НКВД, скромно сидевшего в сторонке, нога на ногу. Исходя из моих скромных познаний, три ромба в петлицах соответствовали званию комиссара госбезопасности какого-то там ранга. В любом случае, званием он был повыше моего следователя, потому что Шляхман поглядывал в его сторону уважительно. Внимание привлекали и наколки на его руках, особенно якорь на правой. Из моряков, что ли… Небось был каким-нибудь анархистом.

— Ну что, Сорокин, подумали?

— Над чем, гражданин следователь?

— Над тем, стоит ли признаваться в антигосударственной деятельности. Троцкизм или шпионаж? А? Что молчите? Кстати, мы тут потрясли кое-какие архивы, отыскали трех Ефимов Николаевичей Сорокиных примерно вашего возраста, однако ни один под внешнее описание не подходит. Так как ваша настоящая фамилия?

Мне это уже начинало надоедать. Все по кругу, решили, видно, измором взять. Как-то мне довелось проходить в числе подозреваемых в деле со смертью делового партнера. Там тоже следак попался дотошный, все предлагал мне взять вину на себя. Мол, в организме покойного обнаружен сильнодействующий яд, а его смерть вам была выгодна по ряду причин. Признайтесь, и получите минимальный срок. Не уболтал, тем более что я действительно никого не травил. Потом выяснилось, что его на тот свет отправила собственная женушка, заподозрив в измене. А вот возьми я вину на себя, и чалился бы по «мокрой» статье, пусть даже с минимальным сроком. И бизнесу моему пришел бы трындец, и пятно на биографии на всю жизнь.

— Сорокин моя настоящая фамилия, Ефим Николаевич. И от своих прошлых показаний я не отступлю.

— А почему в камере представились инструктором РККА? Да еще и подследственному Фомину ключицу сломали.

— Может, я и есть инструктор РККА, и служу в секретном подразделении? Настолько секретном, что не имею права разглашать сведения о себе.

— А вы интересный фрукт, — наконец произнес сидевший в тени незнакомец. — Позвольте представиться — первый заместитель наркома внутренних дел СССР Михаил Петрович Фриновский. Я тут, честно говоря, немного по другим делам заезжал, но встретил Василия Иосифовича, который рассказал мне про ваш случай. И он меня заинтересовал. Не каждый день к нам попадают путешественники во времени, так что решил заглянуть на допрос. Конечно, в фантастические истории такого рода поверить достаточно трудно, но, что интересно, даже по отпечаткам пальцев следствию пока не удалось выяснить ваше прошлое. Словно и в самом деле прибыли из XXI века. Кстати, как там, в будущем? Через сколько лет коммунизм установится на планете?

Издевается, что ли, или впрямь интересуется? Во всяком случае, по его непроницаемой роже трудно было определить.

— Хотите правду? Что ж, слушайте.

Ну и вкратце рассказал, что через четыре года на СССР без объявления войны нападет фашистская Германия. Что самая кровопролитная война в истории продлится почти четыре года, и мы потеряем 20 миллионов людей. Однако Советский Союз восстанет из руин и станет одной из сильнейших держав в мире, во многом благодаря своему ядерному статусу, а нашим главным соперником будет еще одна ядерная держава — Соединенные Штаты. Что в странах восточной Европы установится социалистический строй. Что в 1953-м не станет Сталина, а ему на смену придет Хрущев, который тут же возьмется за развенчание культа личности Вождя народов и реабилитацию невинно репрессированных (ну извини, Никита Сергеич, ежели я тебя подставил). Про расстрел Берии, как и про высшую меру его предшественнику Ежову, я решил умолчать, мало ли… Что затем Хрущева сменят на Брежнева, это будут самые спокойные годы в истории СССР. Пусть «эпоха застоя», однако многие мои современники пенсионного возраста — да и некоторые помладше — не отказались бы в нее вернуться.

Что в середине 80-х Горбачев затеет Перестройку, которая станет началом конца моей страны, а довершит все Ельцин. Наши бывшие союзники по соцлагерю тут же переметнутся на сторону новых западных «друзей». И Россия, которая скатится до состояния страны третьего мира, реально станет колоссом на глиняных ногах, и лишь наличие ядерного арсенала все еще будет оставаться сдерживающим фактором.

— А затем Ельцина сменил выдвиженец силовых структур Владимир Путин, и страна начала укреплять свои позиции на международной арене. На момент моего попадания в это время Путин был у власти по существу семнадцатый год, если не считать четыре года символического нахождения в роли Председателя правительства Российской Федерации, когда он все так же, по существу, управлял страной.

На какое-то время в допросной воцарилась тишина. Я даже слышал раздающиеся за дверью шаги надзирателя.

— Да-а, интересные вещи вы нам рассказали, гражданин Сорокин, — нарушил молчание Фриновский. — Записал все, Шляхман? Что же это, выходит, товарищ Сталин устроил культ личности? И якобы невинных людей велел расстреливать и ссылать в лагеря?

— Не все из них, конечно, были невинными, но сотни тысяч пострадали ни за что. Если верить нашим историкам, — тут же добавил я.

— Историкам, значит… Ну-ну.

Фриновский поднялся и, заложив руки за спину, остановился в метре от меня. Мне пришлось глядеть на него снизу вверх. Ничем, на первый взгляд, не примечательное лицо чуть полноватого человека с короткой стрижкой. Вот только в глазах сквозил такой металл, что я словно почувствовал исходящий от этого человека могильный холод.

Не успели в моей голове промелькнуть все эти мысли, как короткий боковой в скулу отправил меня на цементный пол. Ох ты ж ни хрена себе, ударчик-то у этого козла поставленный. А под глазом, чувствую, уже наливается гематома. Медленно поднявшись, поднял взгляд на как ни в чем ни бывало стоявшего в прежней позе Фриновского.

— Вот как с такими надо, Шляхман, а ты все политесы разводишь, — процедил заместитель Ежова, не сводя с меня ледяного взгляда. — Он тебе тут сказки рассказывает, а ты и уши развесил. Я этих паскуд за версту чую, еще с революции, и ставил к стенке без всяких рассусоливаний.

Я слушал его и думал — врезать сразу в «ответку» или обождать? Они-то привыкли иметь дело с безропотными подследственными, а я молча терпеть насилие над собой не намерен. И по хрен, что отметелят до потери пульса, зато будут знать, как поднимать руку на российского спецназовца.

— Виноват, товарищ заместитель народного комиссара! — вытянулся в струнку следак.

— Виноват… Разучился допросы вести? Я по его морде вижу — засланный казачок.

И без предупреждения — еще один удар. Впрочем, на этот раз я уже ждал такой подлянки, а потому в последний миг уклонился и, не мудрствуя лукаво, зарядил Фриновскому в печень. Тот, выпучив глаза и глотая ртом воздух, стал медленно оседать на пол. Не успел я осознать сам факт того, что применил физическое насилие к самому заместителю народного комиссара, как мне сзади прилетело по почкам.

Хорошо так прилетело, в глазах тут же потемнело, и мне уже стало не до угрызений совести. Затем я ощутил себя вновь лежащим на холодном полу, а мои многострадальные бока в это время отбивали чьи-то сапоги. Я лишь постарался принять позу младенца, чтобы хоть как-то снизить эффективность ударов.

— Ладно, хватит, а то сдохнет прямо здесь, — услышал я голос Фриновского. — Сорокин, встать!

Я, пошатываясь, кое-как принят вертикальное положение, вытирая рукавом футболки сочащуюся носом кровь. Неплохо меня обработали, неплохо… Кажется, еще и по зубам досталось. Вроде не выбили, но надо будет задним числом произвести ревизию.

— Давай его в камеру, и будешь мне лично докладывать, как идет следствие, — обернулся Фриновский к Шляхману.

Последний отдал команду, и меня, нетвердо стоявшего на ногах, отконвоировали в камеру. Голова кружилась, мутило, и что хотелось в этот момент только одного — чтобы сознание отключилось и не возвращалось как минимум в течение ближайших десяти часов. Но, как назло, в забытье впадать я не спешил.

Тем временем чьи-то заботливые руки уложили меня на шконку, кто-то стал протирать влажной тряпкой кровоточащие раны, а в общем бубнеже я разобрал голос комбрига Кржижановского:

— Нельзя же так с человеком, пусть даже он и подозревается в шпионаже или вредительстве. Есть же закон!

— Ага, закон-то что дышло, как поворотил — так и вышло, — это уже Костыль вроде бы прорезался.

Блин, и на спине лежать больно, и на животе, и на боку. Слева, кажется, пара ребер дали трещину — при глубоком вдохе болело немилосердно. Надеюсь, хоть не сломаны. Языком повозил во рту… Один нижний зуб чуть качается, остальные вроде еще крепко держатся. Ну хоть спасибо, что без зубов не оставили, причем не вставных, а все еще своих. Гигиене полости рта я с детства уделял особе внимание, даже в чеченскую командировку не расставался с зубной щеткой и зубочистками. Причем, по примеру некоторых голливудских персонажей, постоянно перекатывал одну зубочистку во рту. Второй день без зубной щетки меня немного смущал, и еще неизвестно, когда она вообще у меня появится, хотя по сравнению с той переделкой, в какую я угодил, это было сущим пустяком.

— Ну че, инструктор, отмахался? — снова Костыль. — Теперь ты в моей власти. Щас подумаем, как тебя лучше попользовать…

— Шел бы ты отсюда, Костыль, подобру-поздорову, — охолонил его твердым голосом Кржижановский.

— Опа! Ты че, комбриг, белены объелся, в натуре? Совсем страх потерял?

Повернув голову, вижу, как Феликс Осипович выпрямляется, оказавшись на голову выше настырного уголовника, чьи двое подельников разом напрягаются. Но вижу, что и вокруг комбрига начинает кучковаться народ с лицами, наполненными решимостью. Ага, а Костыль, оказывается, струхнул, глазки-то забегали.

— Ты что же думаешь, мы тут так и будем терпеть твои выходки? — грозно вопрошает комбриг. — Не сумеем дать достойный отпор?

— Ладно-ладно, не кипешуй, комбриг, — стушевался Костыль. — Никто твоего кента трогать не собирается, это мы так, шуткуем.

И в сопровождении двух «быков» двинулся в «блатной угол». Фух, отлегло! Воспользовавшись моей беспомощностью, и впрямь могли сотворить со мной какое-нибудь безобразие. Понятно, грыз бы глотки врагов зубами, но так или иначе — сила сейчас на их стороне. И если бы не Кржижановский… Обязан я ему теперь, сильно обязан.

— Спасибо, товарищ комбриг, — выдавил я из себя.

— Да не за что, это вам спасибо, товарищ инструктор, что подняли ил со дна нашего болота, показали им вчера, где раки зимуют. А то, видишь ли, установили тут свои порядки… Я смотрю, вам сегодня крепко досталось.

— Да уж, так меня еще не били. Ребра, гады, поломали, почки тоже, похоже, отбили.

То, что почки отбитые, я убедился во время посещения параши, куда кое-как, не без помощи добрых людей, все-таки добрался. Правда, нужду справлял за занавеской один. Без особой радости наблюдая за красноватой струей, с тоской думал, что же меня еще ждет в будущем. И, похоже, ничего хорошего. Если уже после двух дней допросов такое со мной сотворили, то дальше будет только хуже. Даже если и до смерти забьют — закопают где-нибудь на окраине Москвы в братской могиле — даже креста не поставят. Ох ты ж Боже ты мой! За что меня так угораздило-то?!

Между тем коридорный принес обед: баланду с куском хлеба на брата, овсяную кашу с куском настолько просоленной селедки, что жгло рот, и по стакану светлого чая. Кусок сахара выдавали отдельно, и многие предпочли припрятать его до лучших времен. А я кроить не стал, тут же опустил в еще горячую воду. Не так же грызть, как некоторые. Чудо, что не сломали челюсть, удары у того же Фриновского весьма чувствительные. Хотя самым твердым из пайка помимо сахара был кисловатый хлеб, но при желании и его можно было размочить до состояния тюри.

Невольно вспомнилось, как в детстве бабушка крошила мне хлеб в тарелку с молоком, и я с удовольствием уминал эту тюрю за обе щеки. Эх, где ты, мое беспечное детство, которое уже не вернуть…

Хотел разбудить Кржижановского, но тот, словно услышав, что принесли хавчик, сам проснулся. После обеда рядом со мной присел немолодой, интеллигентного вида товарищ.

— Куницын, Степан Порфирьевич, артиллерийский инженер, — представился он.

— Очень приятно, Сорокин, — пожал я протянутую руку.

— Хотел выразить вам свою признательность.

— За что?

— За то, что поставили на место этих уголовников.

— Ах, вон вы о чем… Да не за что, рад, что пробудил ваше общество от спячки своим примером, — усмехнулся я. — И вам спасибо, что прикрываете меня теперь, когда я немного не в состоянии постоять за себя.

К нашей беседе присоединился комбриг. Как-то невольно они двое переключились на воспоминания, и Куницын спросил меня:

— А вы, Ефим Николаевич, сами-то откуда родом будете?

Блин, как бы ответить, чтобы не запалиться… Сам-то я из Подольска, но мало ли, вдруг здесь кто-нибудь тоже из подольских, начнут ловить на нестыковках. Все-таки Подольск 2017-го и 1937-го — две большие разницы. Ладно, если что — сошлюсь на секретность.

— Из Подольска я.

— Из рабочей семьи?

— Отец у меня железнодорожник был, умер, а мать портнихой работала.

Тут я малость приврал. Отец у меня до выхода на пенсию был кадровым офицером, дорос до подполковника. А мать в политотделе служила машинисткой. Когда мне было три года — отца перевели служить в ГСВГ, куда он полгода спустя привез и нас с матерью. Там я вполне сносно насобачился шпрехать на языке аборигенов, это знание мне пригодилось годы спустя во время контактов с немецкими бизнесменами. В 1989 году, в рамках объявленного Горбачевым плана одностороннего сокращения Вооруженных Сил СССР, из Западной группы войск был выведен и расформирован в том числе и десантно-штурмовой батальон под командованием моего отца. Мы осели в Подмосковье, а через два года батя вышел на пенсию.

К счастью, после этого вопросы о малой Родине закончились, и начали обсуждать наше будущее. Оба моих собеседника были уверены, что следователи во всем разберутся, и вскоре они окажутся на свободе и будут восстановлены в правах и званиях.

— Наивный вы народ, — покачал я головой. — Не хочу пугать, но отсюда вас вряд ли выпустят. Либо расстрел, либо, в лучшем случае, лагеря.

— Опять вы за свое, товарищ Сорокин, — вздохнул Кржижановский. — Ну нельзя же быть настолько пессимистичным, нельзя же так категорично не верить в справедливость!

— Действительно, — присоединился артиллерист. — Я вчера невольно подслушал ваш разговор, и кое в чем вынужден не согласиться…

— Я вас понимаю, — предвосхищая аргументы собеседника, сказал я. — И не собираюсь вас переубеждать. Просто когда вам зачитают приговор — вспомните наш разговор.

Между тем Костыль сотоварищи затеяли чифирь. Делали они его оригинально. Приоткрыли окошко, под которым на полу развели самый настоящий костерок из тряпок и газет, пристроили на него кружку с водой, и когда вода закипела — бросили в нее несколько щепоток черного листового чая, хранившегося в плотной бумаге. После закипания сняли с огня, накрыли сверху донышком другой кружки. Сняли ее через 15 минут, и по «хате» поплыл характерный запах.

Уголовники пили напиток по очереди, заодно пуская по кругу самокрутку, видно, для усиления воздействия. Курить я пробовал еще до армии, не понравилось, так и не научился. А вот крепкий чай уважал, научился пить его в Чечне, и предложи мне Костыль сейчас хлебнуть чифиря — может быть, и не отказался бы.

— На прогулку! По двадцать человек.

Дверь со скрипом отворилась, и первая группа во главе с Костылем и его подельниками отправилась дышать свежим воздухом. Я от прогулки отказался, и мои новые знакомые ушли гулять без меня. Еще одним, кто не пошел на прогулку, был летчик Ян Рутковский, вернувшийся весной из Испании. Он лежал по соседству, у него после избиения на допросе с неделю назад отказали ноги, вернее, он передвигался, но маленькими шажками, как я недавно до параши. И тоже все началось с отбитых почек. Как бы и самому преждевременно не стать инвалидом. А в медсанчасть его почему-то не переводят. У-у, звери!

Глядя на этого молодого, здорового парня, я его искренне жалел. Вся-то вина летчика была в том, что, вернувшись из испанской «командировки», он раскритиковал конструкцию наших истребителей. Вот буяна и упекли сюда, и дальнейшая его судьба не выглядела особенно веселой. Если в СИЗО не загнется — скорее всего, загнется в лагере. А то и расстреляют за антисоветскую агитацию, которую ему инкриминируют, где-нибудь в подвальном коридоре.

Делать было нечего, время спрессовалось в одну растянутую, как кисель, субстанцию. По праву больного меня никто из сокамерников не тревожил, и я мог хотя бы насладиться лежанием на жестком матрасе, разглядывая нацарапанные на стенах надписи. Тут, судя по всему, не красили стены с дореволюционных времен. Глаза — один из которых был прилично затекшим — натыкались на даты, самая старая из которых относилась к 1897 году. «Гога из Тифлиса — 1897», а чуть ниже те же цифры и надпись, сделанная грузинской вязью. Нацарапать что ли ради смеха — «Здесь был Ефим Сорокин, родившийся в 1980-м году, в год проведения московской Олимпиады»… То-то сидельцы затылки будут чесать.

Периодически кого-то вызывали на допрос, кто-то возвращался изрядно побитым, а двое из вызванных и вовсе не вернулись, и этот факт не внушал мне и другим оптимизма.

Настало время ужина. Блатные, как обычно, кучковались на примыкающих к окну нарах, и я приметил, что они там о чем-то перешептываются, изредка бросая взгляды в нашу сторону.

— Затевают какую-то пакость, — негромко проинформировал я комбрига. — Ночью нужно быть готовыми ко всему.

— Установим поочередное дежурство, — так же тихо ответил Кржижановский. — Нас уже несколько человек набирается, из военных, да и остальные из сочувствующих, так что дадим вам отоспаться, справимся своими силами.

Как и вчера перед сном, свет выключили где-то часов в 11 вечера, и камера погрузилась в темноту. Слабый луч лунного света, падавший в зарешеченное оконце, и тлеющий красным кончик папиросы из блатного угла — вот и все освещение. Хорошо хоть фрамугу приоткрыли, а то бы вся камера провоняла табаком. Запасы махорки у них, наверное, солидные, передачки, небось, кореша с воли передают.

Сон не шел. Сокамерники ворочались, что-то бормотали, разговаривали… Правда, постепенно все же затихали. О том, сколько прошло времени после отбоя, можно было только догадываться. А мне все равно не спалось. Ныли побои, в боку ломило, нужно показаться медику, может, хоть какую-то фиксирующую повязку на ребра наложит, а еще лучше, если в «больничку» определят.

Я закрыл глаза, пытаясь все же уснуть. Видно, с закрытыми глазами у меня обострился слух, потому что я расслышал какое-то шевеление в «блатном углу». Открыл глаза — и различил в сумраке три крадущиеся в нашу сторону тени. Чуть толкнул лежавшего рядом комбрига, тот стиснул мое запястье — мол, все вижу, нахожусь в полной боевой готовности.

Я смотрю в щелочку из-под опущенного века правого глаза, левый и так заплыл. Надеюсь, Кржижановский тоже догадался прикрыть веки, не сверкать белками глаз в мутном лунном свете.

Тени совсем рядом, объясняются знаками. В руке одного из них виден какой-то слаборазличимый предмет, похоже, очередная, сделанная из «весла» заточка. У них тут склад что ли?!

— Бей блатных!

Я даже вздрогнул от неожиданности. Крик комбрига поставил на уши, показалось, разом всю камеру. Началось какое-то броуновское движение, кто-то закричал, послышались звуки борьбы, пыхтение, чей-то болезненный вскрик, матерщина и возня под шконкой. Я пытался что-то разглядеть, но в такой суете это занятие выглядело крайне бесперспективным.

И тут неожиданно загорелась забранная в сетку лампочка под потолком. Куча-мала моментально рассосалась, а в освободившемся пространстве на полу я увидел долговязого уголовника, лежавшего без движения. Его двое подельников — Костыль и шрамированный по кличке Рубец — успели отползти в свой угол. Обоим досталось прилично, но их жизни ничего не угрожало, тогда как из-под долговязого натекала лужа крови. Похоже, блатарю проломили голову. Интересно, чем? Разве что ногами, больше нечем.

Дверь распахнулась, и в помещение влетело пятеро вооруженных револьверами надзирателей.

— Всем встать! К стене!

Пришлось подчиниться даже нам с «испанцем». Единственным, кто не мог выполнить распоряжения, был долговязый. Один из вертухаев с двумя красными поперечными полосками в петлицах склонился над ним, приподнял за волосы голову, отпустил ее, отчего она с глухим стуком вернулась в прежнее положение, проверил пульс и озвучил вердикт:

— Еще живой. Романцев, Сидоров, схватили быстро и в санитарный блок. Там сегодня Пущин дежурит, пусть посмотрит, может, его в госпиталь надо отвезти. Если что — поедете с ним. Ежели вдруг окочурится — тело привезете обратно.

Когда покалеченного унесли, все тот же надзиратель спросил:

— Кто это сделал?

Ответом ему была тишина.

— Еще раз спрашиваю — чьих рук работа?

— Сам он с шконки упал, — раздался чей-то голос.

— Кто это сказал? Шаг вперед.

От стенки отлепился невысокий мужичонка лет 45–50 с небритой, впрочем, как и у всех здесь, физиономией.

— Фамилия?

— Куприянов.

— В карцер его. Остальным спать, завтра с вами следователи разбираться будут.

Вот так вот, особо не заморачиваясь. Понял, что ни от кого сейчас правды не добьется, решил хотя бы на одном отыграться, не вовремя предложившем свой вариант физического увечья уголовника. Несчастный Куприянов в моих глазах выглядел сейчас новоиспеченным Иисусом, взявшим на себя грехи пусть не всего человечества, так хотя бы одной камеры.

До утра я так и не сомкнул глаз, как, вероятно, и все остальные. После завтрака Костыля увели на допрос, подозреваю, что в связи с ночным происшествием. Возможно, он был обычной наседкой и регулярно стучал начальству изолятора на сокамерников. Даже скорее всего так и было. Вернулся блатной примерно через час, с непроницаемой физиономией, на которой красовался фингал вроде моего. Но это было результатом еще ночных разборок.

А мне стало чуть получше, кровь с мочой уже не шла, и я даже нашел в себе силы посетить баню. Туда тоже водили небольшими группами по 12 человек. Баня была основательная, с кафельными стенами, а около печей трещали сверчки, придавая помывке какой-то сюрреалистический колорит. Мылился я аккуратно. Не в том смысле, что боялся уронить мыло, потому что нагибание за ним в такой среде известно к чему могло привести (хотя блатные и мылись в другой группе). Просто левый бок превратился в сплошной синяк, и каждое прикосновение к нему причиняло серьезный дискомфорт. После помывки показал его надзирателю, заявив, что ребра сломаны, и попросился к врачу.

— Точно сломаны? — недоверчиво спросил молодой охранник.

— Клянусь здоровьем товарища Ежова!

— Ты, это, думай, что говоришь-то, — заозирался парень. — Ладно, пойдем отведу.

В медсанчасти меня осмотрел все тот же похожий на дедушку Калинина врач с седоватой бородкой клинышком, который встречал меня во время поступления в Бутырку.

— Ребра сломаны, говорите?

— Скорее, треснули, насколько я могу судить.

— А мне сказал, что сломаны, — вскинулся вертухай.

— Сейчас выясним, — успокоил его врач.

Пропальпировав мой бок, «Калинин» покачал головой:

— Действительно, в двух ребрах трещины. Вы, случайно, не медицинский заканчивали? Политехнический? Ну, тоже хорошо, уважаю образованных людей.

Туго обернув мой торс бинтом, на прощание посоветовал по возможности соблюдать покой, лишний раз не нагибаться, а через неделю пообещал посмотреть меня снова.

— Ну, если следующий допрос будет таким же, как предыдущий, то, боюсь, не только треснутых, но и сломанных ребер прибавится, — грустно пошутил я.

— Я постараюсь донести до сведения вашего следователя, что физические методы допроса до добра не доведут.

— Вашими бы устами…

А из медсанчасти меня отконвоировали к местному парикмахеру. Одноглазый умелец за 10 минут ручной машинкой обкорнал мою шевелюру, превратив ее в ежик.

— Брить пока нечего, — сказал он. — Все равно бритвы нет, этой же машинкой и брею, вернее, состригаю усы и бороду. Так что через пару недель, ежели не расстреляют или по этапу не уйдешь, жду у себя. А пока свободен.

В тот же день побывал и на прогулке. Вывели нашу группу во внутренний дворик, в углу которого высилась, как мне объяснил артиллерийский инженер, знаменитая башня Пугачева, где, по преданию, сидел сам Емельян Пугачев. И вроде бы в этой башне приводят в исполнение приговоры, то бишь расстреливают тех, кому вынесен окончательный и бесповоротный приговор.

— А затем тела на грузовике отвозят к крематорию, сооруженному в бывшей кладбищенской церкви преподобного Серафима Саровского, — проинформировал Куницын.

— Да ми́нет нас чаша сия, — мелко перекрестился примкнувший к нашей прогулочной группе коренастый Василий.

Следователи кололи его на признание в антисоветской деятельности, и в создании у себя в деревне, что в Рязанской губернии, троцкистской ячейки. Смех и грех! Этот набожный крестьянин, насколько я изучил его за несколько дней, совместно проведенных в камере, понятия не имел, кто такой Троцкий. А вся антисоветская деятельность заключалась в ударе по физиономии комиссара, когда тот с парой красноармейцев приехал забирать у многодетного Василия последние запасы зерна.

Глядя на зарешеченное небо, как-то резко взгрустнулось. Еще два дня назад я взлетал под облака, чтобы провести несколько секунд в свободном полете, а сейчас могу видеть лазурную синеву только сквозь решетку.

А вернувшись с прогулки, обнаружил в камере пополнение. К нам подселили не кого-нибудь, а бывшего начальника ростовского рынка по фамилии Станкевич. Плечистый мужик с рыжей бородкой оказался на редкость разговорчивым, и тут же поведал свою историю, из которой выяснилось, что все женщины по своей сути… бляди.

Начал издалека, с 1918 года, когда он был военкомом в небольшом уездном городе. Там-то по весне он и влюбился в одну симпатичную девушку. Поселились молодые в доме бывшего купца, который со всеми пожитками сбежал черт знает куда, а вернее всего, за границу. Хорошо хоть мебель оставил.

Впрочем, счастье длилось недолго. Шепнули Станкевичу, что благоверная ему изменяет с начальником продовольственной базы.

— Ну и решил я ее проверить. Сказал, что отправляюсь в рейд на неделю бандитов ловить, она меня проводила, накрыв на стол перед отъездом «шрапнель» с воблой. Выехал на другой конец города, оставил каурого у знакомого, а сам огородами домой. Сижу под окнами, жду. И вот где-то ближе к полуночи появляется женушка, встречает у калитки начпрода, и они тут же начинают целоваться.

— А ты их шашкой? — спросил кто-то.

— Была такая мысль, но подумал, что не стоит торопиться. В общем, они в дом, а я сапоги долой, чтобы шпорами не звенеть, и в кухонное окно. Гляжу — а они уже в столовой, и на столе яичница, утка жареная, да бутыль самогона. Ну, думаю, тварь ты этакая, меня, значит, под бандитские пули послала, накормив «шрапнелью» с воблой, а любовника самогоном с уткой привечаешь! Да и что за любовник — пузо как бочонок, голова лысая, нос картошкой…. Неужто я в постели так плох был? Обида взяла, братцы. И как только они в спальню переместились — тут уж я маузер наголо! Они, понятное дело, чуть там же с перепугу Богу душу не отдали. А я их в столовую в одних рубахах под конвоем, садитесь, говорю, доедайте, че ж добру пропадать. Влил в глотку начпроду оставшийся самогон, да так без порток на улицу его и отправил. А жену свою несознательную нагайкой отходил. Дали мне в тот раз строгий выговор с занесением в личное дело и отправили на фронт.

Примерно в том же духе была история и второй жены. На третий раз наш герой решил взять в жены девицу из глухой деревни, понадеявшись, что в простоте своей не станет она ему изменять. К этому времени Станкевич занимал на первый взгляд скромную, но все же небездоходную должность заведующего колхозным базаром в Ростове-на-Дону. И возникла у него преступная идея, заключавшаяся в том, чтобы сделать крупную растрату или хищение, затем полученное припрятать, сесть на пару лет в тюрьму, а после освобождения жить в свое удовольствие. Первая часть плана прошла без сучка и задоринки: в 1933-м году его посадили, правда, впаяли не два, а четыре года, а так как друзей в городе хватало, то отбывал он срок завхозом Ростовской тюрьмы, имел пропуск, и раз в неделю приходил и ночевал дома. За это время жена родила ему даже двоих детишек, которых хоть и после некоторой заминки, но все же зарегистрировали отпрысками Станкевича.

При этом он наивно считал, что любушка его ждет каждый раз с нетерпением, говея перед встречей. А та оказалась ничуть не лучше своих предшественниц. Опять же, узнав об изменах от третьих лиц, Станкевич изменил график появления дома.

Дверь в квартиру в тот раз он попытался открыть своим ключом, но она оказалась запертой изнутри. Принялся стучать. Наконец жена открыла минут через пять, и вид у нее при этом был крайне растрепанный. Оттолкнув ее, ворвался в спальню, но там любовника не оказалось. Наш Отелло тут же просчитал план действий негодяя. Расчет у последнего был прост: пока муж будет искать его в спальне, он выскочит из уборной в прихожую и даст деру через парадную. Но Станкевич был человеком весьма искушенным, а потому сразу же к уборной и направился. Дверь оказалась заперта, но сорвать хилый крючок было делом одной секунды. Каково же было удивление обманутого мужа, когда он увидел перед собой трясущегося от страха… прокурора Ростова. Ай да жена, ай да деревенская простушка! Как бы там ни было, прокурор в одних портках со штанами подмышкой вылетел в окно второго этажа. Небольшой сугроб смягчил падение, но все же без некоторых телесных увечий не обошлось. Досталось и неверной супруге, после чего в тяжких мыслях Станкевич вернулся в тюрьму.

Прокурор, будучи не совсем дураком, о том, что имел чужую жену, умолчал. А вот отомстить все-таки отомстил, и уже через несколько дней нашего рассказчика перевели во внутреннюю тюрьму НКВД, и там взялись за него по всем правилам 1937 года.

При помощи различных подручных предметов настойчиво внушали, что он не мошенник или растратчик, а член подпольной троцкистской организации. Видя, что дело плохо, и ему отобьют почки или печенку, он решил пойти ва-банк. На очередном допросе заявил, что хочет сообщить следствию о своей преступной контрреволюционной деятельности. Но все же хочет умереть советским человеком и помочь органам. После чего явно повеселевший следователь вызвал стенографистку, и та принялась записывать показания:

«Меня обвиняют в том, что я троцкист, но следствие на неверном пути. Я гораздо более тяжкий преступник. Я член тpoцкистско-зиновьевского центра и соучастник убийства Сергея Мироновича Кирова. В город Ростов я прибыл по заданию этого центра с целью организовать ряд диверсионных и террористических актов».

А далее он перечислил имена и фамилии тех, кто ему когда-либо насолил. Первым был ревизор, раскрывший его растрату, затем главный бухгалтер и так далее. Уже на следующую ночь было арестовано 20 человек, и потянулась цепочка очных ставок. Конвейер заработал, практически все сознались в своей контрреволюционной деятельности и оговорили еще кучу людей. Дело обрело громадный размах. Доложили в Москву, и последовала директива доставить соучастника убийства товарища Кирова на Лубянку.

В Москве допрос начался по отработанной схеме.

«Вы подтверждаете ранее данные показания?»

«Да, но в Ростове я не мог сказать всю правду, так как враги народа пробрались в органы НКВД и я не мог до конца раскрыть подпольную организацию». И после вопроса «Кто?» он принялся перечислять имена следователей, которые его били, и в первую голову прокурора Ростова.

Через пару недель его перевели в Лефортово, военная коллегия заседала прямо в камере. Подсудимого вводили четыре бойца, и председатель Военной коллегии Верховного суда СССР товарищ Ульрих спрашивал имя, год рождения и говорил: «Что вы имеете сказать в свое оправдание?» Затем подсудимого выводили, через минуту вводили снова и зачитывали приговор.

И вот заводят Станкевича в эту страшную камеру, задают тот же самый вопрос, и вдруг он заявляет, что все ранее данные им показания — ложь, а оговоренные им люди невиновны. И он может немедленно и неопровержимо доказать свою невиновность.

«Я мошенник и вор, политикой не занимаюсь, нахожусь в заключении с 1933-го года, срок отбываю в городе Ростове, в Ленинграде никогда не был и в убийстве товарища Кирова участвовать не мог».

Ульрих багровеет и задает вопрос: «Так почему же вы дали такие показания?»

«Ростовский прокурор жил с моей женой, а я его поймал и отлупил».

Это было так неожиданно, что Ульрих заинтересовался, и потребовал рассказать всю подноготную, то есть с первой измены. Эффект был потрясающим — Ульрих хохотал до слез.

В итоге дело направили на доследование, и этот рыжий теперь оказался в Бутырке. Мы тоже посмеялись над его рассказом, хоть немного расцветившим нашу камерную серость, но кто-то из бывалых трезво заметил:

— Рано радуешься. Кроме Верховной коллегии и Верховного суда есть Особое совещание НКВД, которое припаяет 10 лет как социально опасному элементу, чтобы отпала охота шутить над органами.

— Ты думаешь? — погрустнел Станкевич.

Впрочем, вскоре принесли ужин, и он немного воспрял духом. А я, выскабливая алюминиевую плошку, размышлял о превратностях судьбы. Может быть, в тот раз парашют не раскрылся и я разбился, а все эти приключения — в посмертии? Или кто-то, живущий за облаками, с каким-то неведомым мне умыслом отправил меня именно в этот страшный год? Может, это мне испытание свыше? А если я его выдержу и выживу, получу за это какую-нибудь награду? Одни вопросы и никакого намека на ответ.

Глава III

Несколько дней меня не трогали, хотя, признаться, я каждый раз непроизвольно вздрагивал, когда дверь камеры со скрипом отворялась. Странно, но побоище простых обитателей камеры с блатными не понесло каких-либо серьезных последствий, за исключением разве что угодившего в карцер Куприянова. Вернулся тот малость отощавшим и понурым, так что все, у кого были заныканы какие-то запасы еды, тут же скинулись, и вскоре несчастный Куприянов выглядел куда более повеселевшим.

А вот Кржижановский после допроса едва стоял на ногах.

— Били, — глухо констатировал он. — Заставляли признаться во вредительстве и организации контрреволюционной деятельности, требовали выдать сообщников. Я не подписал. Зато получилось подглядеть, кто на меня донос накропал, благо что бумага лежала под рукой у следователя. Подписи я не увидел, а почерк узнал. К сожалению, вы оказались правы — это был Егоров, он левша, а написан донос явно левшой, с характерным наклоном букв. Не ожидал от него, не ожидал… Вот так вот разочаровываешься в людях.

— А вы, если все же совсем туго придется, по примеру того же Станкевича укажите его фамилию в числе тех, кто ведет скрытую антисоветскую деятельность. Глядишь — тоже на нары загремит.

— Я так не могу, это против моей совести.

— Феликс Осипович, уж в вашей ли ситуации выгораживать подонка, который на вас возвел поклеп? Впрочем, дело ваше, но я бы не смог жить спокойно, зная, что негодяй, засадивший меня в тюрьму, живет в свое удовольствие. А в вашем случае, скорее всего, он займет ваше место. Будет радостно потирать потные ручонки и думать, какой же он молодец, как ловко он все обстряпал.

В этот момент в двери приоткрылся глазок, затем окошко, через которое подавали пищу, и мордатый надзиратель приказал:

— Всем встать возле своих шконок.

Мы без особой охоты, но выполнили команду, причем пришлось вставать по двое у каждой шконки, поскольку спать приходилось по очереди. После чего в двери послышался скрежет проворачиваемого ключа, и в камеру вальяжно ступил, как мне тут же шепнул артиллерийский инженер, комендант Бутырской тюрьмы Михаил Викторович Попов, который раз в месяц делает обход, интересуясь положением дел в камерах. Обладатель рыжих усов вразлет, Попов и сейчас не обманул ожиданий.

— Ну что, граждане уголовники и несознательный элемент, есть жалобы, претензии?

Прошел вдоль шконок, перевернул один матрас, второй, брезгливо отряхнул ладони.

— Что молчим? Так есть или нет?

— Никак нет, гражданин начальник, — откликнулся Костыль.

— Да у тебя, Сморчков, никогда претензий нет, — ухмыльнулся Попов. — А у твоего дружка Пузырева есть. Завтра к нему в госпиталь как раз следователь отправится, показания взять. Может, и расскажет, кто ему голову проломил, раз здесь нет желающих признаться. Сказки с падением со шконки можете кому-нибудь другому рассказывать.

Лица многих тут же поскучнели. Понятно, что конкретно на кого-то этот самый Пузырев, возможно, и не покажет, разве ж углядишь в потемках, кто из толпы тебе сапогом или ботинком по черепушке заехал. Но общую канву вполне может раскрыть, и тогда многим не поздоровится.

— И вообще странно, что неприятности случаются, Сморчков, только с твоими подельниками. Один якобы со шконки свалился — перелом ключицы, второй — череп проломлен… Ладно, раз просьб и пожеланий нет, тогда идем дальше.

Дверь захлопнулась, и народ как-то разом выдохнул. А тут и вечернюю пайку принесли, так что некоторое время людям было чем заняться.

— Феликс Осипович, — обратился я к комбригу, пытаясь языком выковырять застрявший между зубов кусочек уже опостылевшей селедки. — Я смотрю, тут с зубными щетками вообще беда.

— Это точно, я вот тоже привык на воле каждые утро и вечер зубы чистить, а здесь такой возможности не имеется. Ни щетки тебе, ни порошка.

— И сделать не из чего, — подключился артиллерист. — Помню, в деревне, когда маленький был, у нас умелец мастерил щетки для чистки зубов из деревянной палочки со свиной щетиной. Здесь же ни деревяшек, ни щетины. Да и ножа нет, не пальцем же выреза́ть.

— Ну, предположим, заточка у товарища комбрига имеется, — напомнил я. — А вот с остальным, да, проблема. Да хотя бы деревяшка была, могли бы зубочисток настрогать. Не табуретки же портить, в самом деле.

— Я знаю, где взять деревяшку.

Это дал о себе знать бывший главный бухгалтер завода «Калибр» Павел Иванович Коган.

— Знаете? Ну-ка, рассказывайте.

Оказалось, что баней заведовал истопник, с которым Коган в силу своего общительного характера уже успел не то что бы подружиться, но, во всяком случае, навести контакты. В итоге уже в следующее посещение помывочной за кусок сахара истопник настрогал с сотню тонких щепочек, которыми вполне можно было выковыривать застрявшие в зубах остатки пищи. Нам оставалось только скрытно пронести эти щепочку в камеру.

А перед этим меня успели снова вызвать на допрос. Причем случилось это прямо посреди ночи. Явно уставший Шляхман с черными кругами под глазами на этот раз обошелся без физических инсинуаций. Вероятно, тюремный доктор, к которому я успел наведаться только вчера, успел его проинформировать о состоянии моего здоровья. Да и на прошлом допросе Шляхман, видимо, понял, что одними побоями заставить меня подписать признание — дело бесперспективное.

Хотя без наручников не обошлось — прошлого раза им хватило, чтобы почувствовать крепость кулаков российского спецназовца. Пусть даже и бывшего, однако ж поддерживавшего форму регулярными тренировками. Во всяком случае, до того момента, как угодил в это время.

Хотя и в камере по мере сил — особенно до избиения — старался делать кое-какие физические упражнения. Отжимания, пресс, растяжка, бой с тенью… Глядя на меня, к занятиям по физподготовке подключились сначала комбриг с инженером, а затем и еще несколько человек — в основном из военных. Мне даже вспомнился виденный в детстве фильм «Не бойся, я с тобой!», где главный герой в исполнении Льва Дурова обучал азербайджанских зеков премудростям восточных единоборств. Они потом, кажется, даже бунт учинили, хотя сцены боев — глядя с высоты прожитых лет — были поставлены на редкость непрофессионально. Мюзикл, что с авторов взять!.. Впрочем, для неизбалованного советского зрителя, видевшего из подобного разве что «Пираты XX века», и это казалось настоящим прорывом.

Так что на этот раз следователь изводил и себя, и меня одними расспросами. Причем я видел, что ему самому хочется поскорее все это закончить, но не может — то ли указание свыше, то ли на принцип пошел.

— Поймите, Сорокин, вы, конечно, можете не подписывать протокол. Я просто внесу в него запись о вашем отказе и удостоверю ее своей подписью. Поверьте, этого достаточно, чтобы дело ушло в суд по статье: «Нелегальный переход на территорию СССР с целью шпионажа в пользу иностранного государства». Тем более что у меня имеются показания жителей Ватулино, в частности участкового инспектора милиции Дурнева. Одного этого достаточно, чтобы припаять вам как минимум 10 лет за шпионаж, а то и высшую меру социальной защиты.

— Как хотите, — устало вздохнул я. — Но своей подписи я под этим не поставлю. Я — человек из будущего…

— Да из какого на хрен будущего!

Шляхман перегнулся через стол, его нижняя губа затряслась, налитые кровью глаза вылезли из орбит, казалось, еще мгновение — и он зарядит мне по физиономии. Однако сдержался, сел на место.

— В общем, так, гражданин Сорокин или кто вы там на самом деле… Устал я с вами цацкаться. Все подследственные как подследственные, один-два допроса — и подписывают. Обычно даже и бить-то не приходится. А вы решили упереться, думаете, это спасет вас от наказания? Откуда вы на мою голову только свалились… И точно, свалился, парашютист недоделанный. И ведь что странно… Во время обыска — у меня тут пометочка — записано, что на брюках и ботинках американские бирки, а на майке — китайская, парашют и вовсе произведен в Германии. Как планировали связываться со своими хозяевами? Жители Ватулино видело только один парашют, получается, прыгали с рацией? Хотя окрестности мы прочесали — рации не нашли. Или у вас в Москве имеется связной? Как его фамилия?

Я молчал. Мне уже поперек горла стоял этот Шляхман. Пусть бьют, ломают ребра — я ничего больше говорить не буду. Надоело!

— Сорокин, я последний раз вас спрашиваю, на чью разведку вы работаете?! Поймите, молчание вас не спасет, оно только усугубит ситуацию.

— На марсианскую, — выдавил я из себя плоскую шутку.

— На марсианскую? Погодите… Так это же планета такая — Марс!

— Вот оттуда меня и забросили.

— Ерничаете? Ну-ну… Посмотрим, как вы через недельку будете ерничать.

В итоге я вернулся в камеру лишь под утро, злой и невыспавшийся.

А через пару дней по мою душу заявились вертухаи, заломили руки и, ничего не объясняя, куда-то повели.

«На расстрел», - мелькнула в голове шальная мысль, от которой я ощутил серьезный дискомфорт. Даже не подумал, что для начала меня должны были судить, а только после этого ставить к стенке. Ну да в запарке и не такое забудешь.

К счастью, мои худшие опасения не оправдались, все ограничилось карцером. Узкое, похожее на пенал, сырое и прохладное помещение, хотя снаружи было градусов 20 тепла. Покрытые плесенью стены, тусклая лампочка в мутном решетчатом плафоне, откидная шконка, прикрученные к полу столик с табуретом, да ведро-параша в углу… И маленькое окошечко под потолком, в которое с трудом проникал свет с воли.

— Шконку до отбоя не трогать, — приказал вертухай. — Матрас и подушку получишь перед отбоем, утром сдашь.

— За что хоть меня сюда?

Ответом мне было молчание. Оббитая железом дверь захлопнулась, и я остался наедине сам с собой. Сел на табурет, опершись локтями на столик, подпер ладонью подбородок.

В конце концов, карцер — не самое плохое место. Вон, Куприянов вернулся — ничего, живой. Возможно, именно в этом карцере он и коротал дни. Знать бы еще, за что я сюда угодил.

Ой, тоска-то какая! И мысли всякие дурные в голову лезут. Нет, вешаться на шнурках я не собирался, тем более что у меня их сразу же по прибытии в Бутырку конфисковали. Нашел кусочек тонкой веревочки длиной в несколько сантиметров, который продел в верхние дырочки из-под шнурков — так было лучше, чем вообще без них. Чудо еще, что во время первой же драки с местными авторитетами кроссовка не улетела после «вертушки». Хорошо бывшим военным, они-то хоть в сапогах.

А мысли дурные были такого плана: не покаяться ли мне в том, чего я не совершал? Может, все-таки не расстреляют, а в лагерь отправят? Всяко в лагере лучше, чем в набитой людьми камере, многие из которых предпочитают ходить с голым торсом по причине жары и повышенной влажности. Пусть даже лес заставят валить или породу на тачках возить, а уже хотя бы есть в этом какая-то определенность. А глупой мысль была потому, что подпиши я протокол с признанием в шпионаже — и 99 процентов, что меня шлепнут. Тут даже к бабушке не ходи.

Потом накатило какое-то философское настроение. Были бы карандаш с бумагой, я, наверное, с тоски затеял бы писать какой-нибудь труд. Не могу вот так сидеть, ничего не делая, по жизни всегда находил себе какое-нибудь занятие. Поотжиматься, что ли? Вроде как ребра уже не очень побаливают.

Уперся кулаками в цементный пол, сделал полсотни отжиманий. Попробовал упражнения на пресс — нет, сразу дал знать о себе левый бок. Зато упражнения на растяжку прошли нормально. Ладно, отжимания и растяжка — вот два моих способа, как убить время. А заодно и согреться, если уж на то пошло.

Однако на следующий день как раз во время занятий откинулась задвижка глазка, и строгий голос немолодого надзирателя предупредил:

— Гражданин Сорокин, ну-ка немедленно прекратите! Не положено!

Я, не вставая с поперечного шпагата, поинтересовался:

— А если не прекращу?

— Шутки шутить удумали? Тут с такими шутниками разговор короткий!..

— Ладно, босс, не кипятись.

Я встал на ноги и затянул:

— Черный во-о-рон, что ж ты въе-е-есся…

— Не положено!

— Тьфу ты! Что ж у вас тут можно-то?

— Сидеть и стоять. И молчать.

— Ну нормально! Мало того, что засунули в холодный пенал, еще и делать ничего нельзя. Я, может быть, физкультурой согреваюсь. У вас тут температура как в погребе, дали бы, что ли, шинель какую.

— Так, гражданин Сорокин, еще одно слово — и останетесь без ужина.

— Без ужина вы меня не можете оставить, это нарушает международную конвенцию.

— Чиво? — протянул вертухай. — Какую еще конвенцию?

— Международную, принятую генеральной ассамблеей ООН.

Похоже, у надзирателя процесс переваривания моих фраз закончился полным несварением. Тем более откуда ему, бедолаге, знать, что никакой Организации Объединенных Наций в природе еще не существовало. С прощальным: «Ты у меня договоришься, Сорокин!» он вернул задвижку на место, и с той стороны двери послышались его удаляющиеся шаги. Ужина, впрочем, не лишил. Хорошо хоть пайку не урезали. При этом посуду после еды я должен был возвращать через окошко коридорному, которого сопровождал надзиратель — на прием пищи мне выделили буквально пять минут.

На второй день я принялся мерять свою узкую камеру шагами от двери к дальней стенке, к маленькому окошку. Семь шагов туда, семь обратно, семь туда, семь обратно… И ведь окошко хрен приоткроешь, нет тут такой опции — в смысле, форточки. Потом разглядел, что в камере я не один. Слева от оконца свою паутину связал махонький паучок, который притаился как раз на краю своего смертельного для мух кружева.

— Тебя-то сюда за что? За вредительство или шпионаж, как меня?

Паучок по-прежнему неподвижно взирал на меня сверху. Может, околел? Я подпрыгнул и кончикам пальцев чуть коснулся паутины. Мой молчаливый сокамерник встрепенулся, оббежал паутину по кругу и снова притаился в том же самом месте.

— Чем же ты там питаешься? Тут ведь даже окно не открывается, мухи как сюда залетают? Молчишь? Ну молчи, молчи… Следователь тебя заставит говорить. Попадешь к какому-нибудь Шляхману — он из тебя всю душу вынет. А если еще и Фриновский подключится… О-о, брат, тогда я тебе не завидую. Будешь потом кровью харкать. Что молчишь? Тебя хоть как звать-то? Имя, погоняло есть? Ладно, сам придумаю… Будешь Бармалей. Не спрашивай, почему.

Прошел еще несколько раз от окна к двери и обратно. Тут и обед подали. Все схомячил, вернул посуду разносящему, и снова принялся мерять карцер шагами. Только не сидеть молча, иначе депрессия захлестнет с головой. Вон лучше еще с Бармалеем пообщаться.

— Ты-то, дурень, небось и не понимаешь, что сидишь в карцере. Много ли тебе надо — угол с паутиной да свежая муха. А нам, людям, нужно общение, иначе мы можем крышей двинуться. А вот чтобы не двинуться — я разговариваю с тобой. Ладно, можешь не отвечать, главное, что слушаешь. Знаешь, кто я такой на самом деле? Не поверишь — хронопутешественник! Я, может быть, твоих прапраправнуков видел. Представляешь, какая жизнь будет через восемьдесят лет? Техника, конечно, шагнет далеко вперед, а вот люди останутся такими же — мелкими и злобными существами в своей массе. Ну, за редким исключением, типа меня, комбрига или артиллерийского инженера. Или тех ребят, с кем я воевал плечом к плечу, и на которых мог положиться, как на самого себя.

Еще несколько ходок от двери к окну.

— Не понять тебе, Бармалей, какой это кайф — прыжки с парашютом. Я вот еще собирался вингом заняться, уже себе вингсьют присмотрел — костюм-крыло, да не успел — в прошлое забросило. А ты вот сидишь там, и нет у тебя иных забот, кроме как из мухи все соки выжать. Скучное ты существо, Бармалей.

В этот момент послышалось жужжание. Ого, каким-то чудом в карцер залетела муха. Я устроил за ней настоящую охоту, но все-таки поймал живьем и в прыжке приклеил к паутине. Двукрылое насекомое тут же отчаянно затрепыхалось, пытаясь освободиться, а Бармалей шустро посеменил знакомиться с новой соседкой. Как кусал — я не разглядел, но вскоре муха затихла, а паучок вернулся на прежнее место. Видно, решил подождать, пока жертва испустит дух окончательно, а может, еще по какой причине. Но через час Бармалей приступил к трапезе, занявшись высасыванием из насекомого соков. А мне запоздало муху стало жаль. Но соседа по карцеру тоже было жалко, в общем, уговорил я себя, что поступил правильно.

На следующий день вновь дежурил тот самый немолодой надзиратель лет пятидесяти. Дождавшись, когда он заглянет в глазок, я спросил:

— Товарищ лейтенант…

— Сержант я, — ответил тот, но видно было, что слегка польщен.

— Товарищ сержант, вот я сижу тут, как орел молодой в темнице сырой, и мучаюсь догадками.

Молчит, но глазок не закрывает. Видно, заинтересовался, ждет, что я дальше скажу.

— Не могу понять, за что меня сюда определили? Если бы хоть знал, то, может быть, пребывание в карцере показалось бы не таким тягостным.

— А то прямо не знаешь!

— Клянусь!

Зрачок на какое-то время пропал из дыры глазка, похоже, надзиратель оглядывался, потом появился снова.

— Пузырева бил?

— Которого в госпиталь увезли с пробитой головой?

— Ага, его. Этот-то Пузырев, когда очнулся, на тебя и показал.

— Как он мог показать?! Я ведь в лежку был, после допроса пошевелиться не мог!

— Ну, это уже не ко мне. За что купил — за то и продаю.

Надзиратель ушел, а я остался вновь наедине со своими мыслями. Вот же сука этот Пузырев! Гадом буду, вернусь в камеру — еще раз по больной башке ему настучу. Хотя еще неизвестно, когда он сам-то из больнички выйдет, на мой взгляд, ему постельный режим был обеспечен на месяц как минимум. Ну, может, еще встретимся.

В карцере я пробыл ровно неделю, после чего меня, малость неухоженного, но все еще бодрого, вернули в общую камеру. На прощание я мысленно пожелал Бармалею удачи. Он-то остается в одиночке, бедолага, до следующего постояльца, который может оказаться не таким добрым, как я. Возьмет — и смахнет паутину вместе с Бармалеем.

Меня сразу обступили старые знакомые, коими я считал комбрига, артиллерийского инженера и еще нескольких человек.

— Ну как вы там? За что вас в карцер?

Пузырев, как я и предполагал, еще не появлялся, а его подельники во главе с Костылем затихарились в «блатном углу». Косясь в их сторону, я негромко поведал причину моего заточения.

— Вот же сволочь! — с чувством выдохнул Куницын. — Жаль, что мы его не добили.

— Тогда было бы еще хуже, — взвешенно ответил я. — Репрессии для отдельно взятой камеры последовали бы такие, что мама не горюй. Всем бы досталось, кроме этих.

Я кивнул в сторону напряженно прислушивавшихся к нашему разговору уголовников, которые тут же сделали вид, будто заняты перекидыванием затертых до сальности картишек.

— Теперь, если что, могут и срок накинуть, — покачал головой Павел Иванович.

— Пусть сначала докажут, что это он бил, — вставил Кржижановский. — Неужто они поверят словам какого-то уголовника, который в темноте даже и не видел, кто его лупит?! Если надо будет — я выйду и скажу, что это моих рук дело. Тем более что я действительно принимал участие в этой схватке.

— И я присоединюсь, — это уже инженер.

— А я предлагаю придерживаться версии с падением с нар, как сразу сказал Куприянов.

Коган смотрел на нас, как воспитатель в детском саду смотрит на своих маленьких подопечных, сказавших какую-то глупость.

— Нет, ну а что, не знаю как вас, а меня на допросе по поводу этого события не спрашивали, они под меня как вора и антисоветского элемента копают, им не до таких мелочей. Вас спрашивали? Тоже нет? Вот, значит, можно сейчас всем скопом сговориться, что этот ротозей во сне свалился с нар головой вниз.

— А я надзирателю в карцере сказал, что в своем физическом состоянии не мог принимать участия в ночном побоище.

— Ну, про побоище вы зря, конечно… Может быть, этот надзиратель уже и забыл, что вы ему сказали.

— Костыль наверняка все рассказал, его тоже на допрос вызывали. Да и Попов тогда заявил, что не верит в историю с падением со шконки.

— Ладно, черт с ним, с Пузыревым… Вы-то тут как без меня? — поинтересовался у сокамерников. — Я смотрю, Феликс Осипович, вы прихрамывать начали…

— А, — махнул комбриг рукой. — Снова били, лупцевали палкой по пяткам. Кости, вроде бы, целы, а все равно больно. Особенно левая нога хромает.

— По-прежнему стоите на своем?

— Стою за правду, и менять свою позицию не собираюсь.

— А у меня бывшую жену арестовали, с которой я второй год в разводе, — вздохнул Куницын и добавил. — Следователь у меня не зверь, с ним и по душам поговорить можно, вот он и сообщил на допросе. Баба-то с характером, что уж тут, тяжеловато с ней было жить, но все равно жалко. Я спросил у следователя, что там с нашим общим сыном, говорит, бабка забрала, то бишь ее мать.

— Я слышал, уже и детей врагов народа арестовывают, — вставил Коган.

— А их-то за что? — изумились одновременно комбриг с инженером.

— Да все за то же, потому что состоят в родственных связях с вредителями и троцкистами.

— Сталин же еще два года назад сказал на совещании передовых комбайнеров, что сын за отца не отвечает!

— Ха, ну честное слово, вы как дети! Сказать — одно, а законы пишут другие люди. Вот и увозят «воронки» подростков.

— Так уж и подростков?

— Вы, наверное, незнакомы с последней редакцией статьи 12 УК РСФСР от 35 года. Поправки разослали только судьям и прокурорам. А у меня деверь в помощниках могилевского прокурора, он и рассказал… В общем, сейчас несовершеннолетние, достигшие двенадцатилетнего возраста, и уличенные в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или попытке к убийству, привлекаются к уголовному суду с применением всех мер наказания. Включая высшую меру социальной защиты.

— Но при чем здесь дети врагов народа?

— Э-э, так тут можно подвести под любую статью, было бы желание. Отец твой троцкист, а ты замышлял убийство Ежова. Мальчонку иди девку запугать — много ума не надо, все подпишут. Вот тебе и расстрельная статья. Правда, лично я не слышал, чтобы расстреливали, хотя, выходит, теоретически могут.

— Страшные вы вещи говорите, товарищ Коган, — покачал головой инженер.

— Так что ж теперь, в страшное время живем.

— В непростое, — поправил комбриг. — Трудное и непростое. Наша страна окружена внешними врагами, да и внутри еще не всех вывели. Много желающих вставить палки в колеса молодому советскому государству, набирающему ход и грозящему капиталистам мировой революцией.

Я не вмешивался в разговор. Машинально ковырял щепочкой в зубах и размышлял, как хорошо работает наша пропагандистская машина. Не хуже, чем у немцев с их Геббельсом. А ведь, как ни крути, и впрямь, время такое, что если безоглядно не верить в светлое коммунистическое будущее — поневоле собьешься с пути. А сбиваться нельзя, в самом деле, врагов еще хватает и внутри станы, и снаружи. Это как в армии, где приказы командира не обсуждаются. Во время боевых действий каждая минута промедления может стоить десятки, сотни, а то и тысячи человеческих жизней. А страна сейчас вынуждена жить по полувоенным законам, пока что не до либерализма и демократии. Хоть и не по вкусу мне поговорка: «Лес рубят — щепки летят», но эта эпоха под данное определение подходит как нельзя кстати. Печально лишь то, что я, похоже, оказался одной из таких щепок. Не говоря уже о комбриге, инженере и сотнях тысячах других советских граждан, которые, уверен, попали под одну гребенку.

Хотя, насколько я помнил из прочитанного, Ежов с подельниками выводили «ленинскую гвардию», проводя своеобразную чистку партийных рядов. Понятно, не самовольно, а по указанию известного кого. Не знаю уж, оправдано это было или нет, но вывели всех практически всех руководителей высшего и среднего звена, да и внизу. Скорее всего, прошерстили изрядно. Как по мне — и те хороши, и эти.

А через день меня забрали. Причем не первого, до меня из камеры взяли еще двоих, и они уже не вернулись, что заставило остальных невольно притихнуть, погрузившись в мрачные размышления. Брали и из соседних камер. Кто-то явно упирался с криком: «Не пойду! Тираны! Не дамся!» — из коридора крики доносились вполне отчетливо, вызывая у народа желание забиться под шконку или сделаться невидимками. А потом откуда-то издалека донесся «Интернационал», который закончился после первых двух строчек. Видно, конвоиры привели поющего в чувство.

— Похоже, у Особого Совещания при НКВД СССР сегодня расстрельный день, — не выдержав, прокомментировал Коган, который всегда был в курсе происходящих в тюрьме событий. — Интересно, кто приводит приговор в исполнение — Блохин или Магго?

— Может, их по этапу сразу отправили? — с надеждой предположил Коля Ремезов.

Коля был на воле путейцем, числился всегда в передовиках, собирался вступать в комсомол, но тут черт попутал — стырил какой-то важный болт, который должен был заменить грузило для удочки. Теперь ему грозило от пяти до восьми лет лагерей.

— По этапу? Хм, может, и по этапу. Отчего же, вполне может быть.

Как бы там ни было, дошла очередь и до меня. Завернули руки, зафиксировав запястья наручниками, и привели в помещение без окон, где за столом восседали трое, а отдельно в уголке — моложавый сотрудник НКВД в очках, вооруженный пером и бумагой. Похоже, секретарь.

«Тройка», - всплыло в памяти знакомое слово, и по спине протянуло холодком.

Конвоир велел остановиться метрах в трех от стола. Три пары глаз равнодушно прошлись по мне, и я понял, что дело попахивает керосином. В центре восседал непримечательный сотрудник органов с четырьмя ромбами в петлицах и звездочкой над ними. Кажется, большая шишка. По правую руку от него — мужчина лет пятидесяти в гражданском, вытиравший несвежим платком потную залысину. По левую — еще один в гражданском, с бородкой и в круглых очках, придававшими ему сходство с Троцким, чье имя сейчас склонялось исключительно в негативном оттенке.

Перед энкавэдешником лежала раскрытая папка. Что там было написано на листах — отсюда не разобрать, но вроде бы как убористый почерк Шляхмана. Скорее всего, так и есть, не просто так же меня сюда притащили.

— Сорокин Ефим Николаевич? — ровным голосом поинтересовался сидевший в центре.

— Я.

— Гражданин Сорокин, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства и организации на территории СССР террористической деятельности…

— Что за бред? Вы вообще читали мои показания?

— О том, что вы якобы прибыли из будущего? — вступил сидевший слева за столом. — То есть, таким образом вы надеялись на смягчение приговора? На то, что вас отправят на психиатрическую экспертизу и дальнейшее лечение? В таком случае, гражданин Сорокин, вы сильно заблуждались.

— По-моему, это вы сейчас заблуждаетесь, — пробормотал я.

— Товарищ Реденс, продолжайте, — попросил лысоватый.

Вот он какой, этот Реденс, оказывается. Между тем тот откашлялся и продолжил:

— Спасибо, товарищ Волков… Итак, гражданин Сорокин, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства…

— Какого именно, может быть, поясните все-таки? — не выдержал я. — А то самому жуть как интересно.

Чувствительный тычок прикладом в спину заставил меня податься вперед, но рука конвоира тут же вернула мое тело на исходную позицию.

— Ваше ерничанье вас не спасет, — устало произнес обладатель бородки клинышком, сняв очки и массируя покрасневшие глаза. — Скажите спасибо, что мы еще вам озвучиваем приговор. А то могли бы и без суда, как говорится.

Без суда? Что этот очкарик имел в виду? Я видел, как шевелятся губы майора, опустившего глаза в приговор, и чувствовал, как по спине стекает липкая струйка пота.

— …приговаривается к высшей мере социальной защиты — расстрелу. Приговор обжалованию не подлежит.

Читавший захлопнул папку, и все поплыло перед моими глазами. Захотелось проснуться и посмеяться над таким реалистичным кошмаром. Но, к сожалению, я прекрасно понимал, что это был не сон, а самая что ни на есть настоящая реальность. Реальность, в которой мне предстояло расстаться с жизнью.

— Вперед!

Снова толчок в спину, и вот уже два конвоира куда-то ведут меня по коридорам. Спускаемся вниз на несколько пролетов. Один из охранников открывает металлическую дверь. Впереди — слабоосвещенный коридор, справа — вход в помещение. Оттуда появляется перепоясанный ремнями немолодой мужчина в форме НКВД, с густыми, вислыми усами, и в таких же очках в круглой оправе, как у одного из членов «тройки».

— Еще один? — ровным, чуть уставшим голосом спрашивает он, как бы констатируя данный факт.

— Так точно, товарищ капитан госбезопасности, — ответил конвоир, протягивая ему документ.

Пока тот читает, до меня доносится вполне различимый запах спирта.

— Ясно, восьмой, значит, сегодня… Не дали чай допить. Ладно, бери колотушку, идем.

На хрена им колотушка, если у этого в очках имеется револьвер? Может, оглушить сначала хотят?

Меня снова толкают в спину, а я думаю, что глупо погибаю. Ладно, в Чечне, там хоть все было понятно, а тут… Свои же, суки, кончать собираются! Вижу впереди на полу бурые пятна. Вот она, бутырская Голгофа! Неужто здесь так глупо закончится мой жизненный путь?! И руки скованы, а ногами много против троих вооруженных, подготовленных бойцов много не наработаешь. Эх, хотя бы погляжу смерти в лицо!

Останавливаюсь, поворачиваюсь к троице палачей лицом.

— Так стреляй, — говорю очкастому. — Хочу перед смертью посмотреть на твою рожу.

Тот вышел из состояния какой-то задумчивости, с интересом посмотрел на меня, поглаживая пальцами потертую кожу кобуры. Конвоиры, не зная, что предпринять, вопросительно глядят на главного в этом коридоре.

— Забавно. Что ж, так даже интереснее.

Он извлекает из кобуры револьвер, крутит барабан и вскидывает руку на уровне моего лба. Непроизвольно зажмуриваюсь, вспомнив в этот момент почему-то не свое детство, не сына и уж тем более не бывшую, а Бармалея. Интересно, если существует реинкарнация, я могу возродиться в следующей жизни пауком?

— Стойте! Петр Иванович! Товарищ Магго, остановитесь!

Медленно открываю глаза, и вижу, как по коридору летит запыхавшийся комендант Бутырской тюрьмы.

— Фух, успел, — со свистом дышит Попов, вытирая рукавом вспотевший лоб.

— Что такое? — с досадой спрашивает палач, опуская ствол.

— Звонок… От Фриновского. Приказ отправить дело Сорокина на доследование.

— Твою мать! — вполголоса выругался Магго. — Что еще за новости?

— Это не ко мне, мне приказали — я выполнил. Фух, хорошо, что успел.

Да уж, хорошо. Мелко закололо кончики пальцев — к онемевшим конечностям стала возвращаться чувствительность. Было такое чувство, будто меня вытащили из моей шкуры и потом снова в нее засунули. Больно, но приятно. Значит, еще поживем.

Глава IV

— Живой!

Кржижановский и Куницын меня обняли чуть ли не одновременно, а еще несколько человек крепко пожали руку, словно бы поздравляя с возвращением с того света. По существу, так оно и было, я находился всего в одном мгновении от ухода из мира живых. Мгновении, которого было достаточно, чтобы спустить курок направленного в голову револьвера.

— Мы думали, вас, как и многих, повели на расстрел, — сказал комбриг. — Даже попрощаться не успели, так быстро вас увели. Ну, рассказывайте, какой срок дали?

— Так ведь на расстрел и повели, — сказал я. — Тот самый Магго, которого вы поминали, Павел Иванович, уже курок взвел. В последний момент Попов прибежал с криком, что Фриновский велел отправить дело на доследование.

— Видно, есть у вас заступник кто-то там, наверху, — покачал головой Коган. — Но надолго ли его хватит, этого заступничества…

На несколько минут воцарилось гнетущее молчание. Каждый думал о своем. Может, кто-то заранее и завидовал, предчувствуя, что вот его-то могут и кончить в подвале Пугачевской башни, и по его душу никакая шишка звонить не будет.

— Так что же, получается, вами заинтересовался сам Фриновский, — наконец нарушил молчание артиллерист.

— Второй раз, — напомнил я. — Сначала морду бил, а теперь из-под пули вытащил.

— Возможно, он так же просто исполнил чей-то приказ, — предположил Коган.

— Над Фриновским, если я не ошибаюсь, стоит Ежов, а над Ежовым… В общем, вы и так знаете, — констатировал комбриг.

— А может и правда в деле нашли какие-то недоработки? Уточнят — и снова под суд, и возможно, с тем же исходом, — добавил «оптимизма» прислушивавшийся к нашему разговору Станкевич.

— Типун вам на язык, — отмахнулся Коган. — Лично я предпочитаю верить в справедливый исход. Уверен, Ефим Николаевич, что ваше дело на расстрельный приговор никак не тянет.

В этот момент распахнулось окошко для подачи еды, в котором показалось тщательно выбритое лицо конвоира:

— Всем встать!

Затем провернулся ключ в замке, и вместе с заглядывавшим в окошко вошел еще один.

— Куприянов!

Лицо нашего сокамерника тут же посерело, но он, покачнувшись, все же нашел в себе силы сделать шаг вперед.

— Руки за спину, на выход.

Несчастный Куприянов обвел взглядом камеру, словно пытаясь запомнить наши лица и, обреченно опустив голову, двинулся к выходу. Уже в дверном проеме он обернулся и, прежде чем ему рукояткой револьвера промеж лопаток придали ускорение, крикнул:

— Прощайте, братцы!

Дверь захлопнулась, вновь провернулся ключ, и камера опять погрузилась в гнетущее молчание.

— Сидим тут, ждем, пока нас по одному не отправят на бойню!

Огромный, под метр девяносто и широкоплечий капитан Кравченко, на которого с опаской поглядывали даже уголовники, в сердцах двинул кулаком по стойке шконки, так что та покачнулась, а за ней и соседние. Кравченко в камере находился почти неделю. По национальности украинец, служил на западной границе, полгода назад перевели в Москву. Не успел семью в столицу перевезти и обжиться — как последовал арест. По мнению капитана, он стал жертвой чьего-то навета. Ему инкриминировали связь с польской разведкой. То есть ситуация, близкая к моей, шпионажем здесь тоже попахивало.

— Ну а что вы предлагаете? — поинтересовался Коган. — Устроить бунт? Тогда нас точно всех перестреляют.

— Да уж лучше так, чем подставлять им свой затылок. За свою жизнь я дорого возьму.

Я был согласен с Кравченко, уж лучше погибнуть в бою, чем быть безропотной овцой на заклании. Другое дело, что бунт и впрямь ничем хорошим не закончится. Расстреляют всех прямо в камере, а так хоть у кого-то есть шанс уцелеть, пусть даже отсрочить свою гибель в лагерях. Но, опять же, если подумать, восстание может погнать волну, стать примером для других. И тогда наверху задумаются: может быть, они делают что-то не то, загребая в тюрьмы и правых и виноватых?

А на следующий день, сразу после ужина, за мной снова пришли. На этот раз я успел на всякий случай попрощаться с товарищами, после чего меня снова упаковали в наручники и повели совсем не в ту комнату, где мне выносили приговор, и не в подвал Пугачевской башни. Меня вывели во внутренний двор, где я успел глотнуть свежего воздуха начала сентября, еще хранившего тепло лета, прежде чем оказаться втиснутым на заднее сиденье «воронка». По бокам сидели двое молчаливых конвоиров, принявших меня словно эстафетную палочку у надзирателей Бутырки, а впереди по традиции место занял не кто иной, как Шляхман.

Как и в первый раз, следователь предпочитал хранить молчание. С заднего сиденья полностью разглядеть его лицо было трудно, но я догадывался, что Шляхман пребывает не в лучшем настроении. По пути, проезжая мощеную мостовую, мы умудрились продырявить колесо, только в этот момент старший группы наконец дал волю чувствам, негромко выругавшись себе под нос. Несколько минут ушло на замену колеса, после чего мы продолжили наше небольшое путешествие.

Теперь наш путь пролегал в обратном направлении — из Бутырки на площадь Дзержинского, к зданию, при СССР наводившему ужас на обывателей, а особенно в это время. Что там на этот раз со мной собирались делать, я не знал, но ничего хорошего от итогов этой поездки не ждал. Доследование может включать в себя все, что угодно, включая новую порцию допросов с применением самых изощренных пыток. Только могли бы все это проделать и в СИЗО, необязательно было везти меня в цитадель ОГПУ.

Хмурый Шляхман возглавил нашу небольшую процессию, двигавшуюся по коридорам страшного здания. Несмотря на вечернее время, то и дело мимо шныряли сотрудники, кто в гражданском, кто в форме НКВД. Да, процесс выявления врагов народа не останавливался ни на минуту. Не удивлюсь, если тут и ночами в кабинетах горит свет, а из подвала доносятся крики допрашиваемых.

Нет, и не в подвал меня повели, напротив, мы поднялись по лестнице и оказались перед дверью приемной наркома внутренних дел СССР. Не успел я осмыслить данный факт и как следует напрячься, как мы оказались в помещении с плотными шторами, не пропускавшими внутрь ни лучика света. В приемной помимо порученца-секретаря я обнаружил еще и Фриновского, который при нашем появлении встал со стула и одернул китель.

— Почему так долго? — негромко спросил он у Шляхмана.

— Колесо пробили на Каретном ряду, менять пришлось.

— Да там менять-то три минуты… Ладно, добрались и добрались, товарищ нарком пока на месте, ждет.

Порученец приоткрыл массивную деревянную дверь, предлагая нам пройти внутрь. Первым зашел Фриновский, следом Шляхман, а третьим я. Мои конвоиры остались в приемной.

Из-за стола навстречу нам поднялся невысокий человек, ростом мне по грудь, с большими звездами на рукавах, и чуть поменьше — в петлицах. Читал я чьи-то мемуары про Ежова, помню, автор называл его кровавым карликом. Насчет карлика, пожалуй, соглашусь, а вот насколько он кровавый — посмотрим.

— Это и есть наш гость из будущего? — поинтересовался хозяин кабинета, разглядывавшая меня, словно музейный экспонат.

— Так точно, товарищ народный комиссар! — отрапортовал Фриновский.

— И впрямь одет не по-нашему. Даже за границей, думаю, так сейчас не одеваются. Обувь у вас интересная, как, вы говорите, называется?

Это уже ко мне вопрос.

— Кроссовки, — ответил я.

— Угу, кроссовки… Чем-то иностранным попахивает…

— От английского слова «кросс», в данном случае это обозначает бег по пересеченной местности.

— И что, удобно?

— Удобно, особенно во время занятий спортом. Хотя в будущем многие используют кроссовки и как обычную обувь.

— Любопытно, любопытно… Думаю, нам о многом предстоит с вами поговорить. Товарищ Шляхман, наручники с подследственного, пожалуй, можно снять.

— Может, не будем рисковать, товарищ народный комиссар? Уж больно норовист подследственный.

— Не люблю, когда мне ни за что ни про что морду бьют, — ответил я, играя со следователем в гляделки.

— Ну, пока мы вам тут ничего бить не собираемся, — растянул в подобии улыбки тонкие губы Ежов. — Обещаете обойтись без рукоприкладства?

— Договорились.

Освободившись, я потер онемевшие запястья.

— Товарищи, вы пока можете обождать в приемной, — повернулся нарком к Шляхману и Фриновскому.

Те чуть замялись, но все же выполнили команду, оставив нас с Ежовым наедине.

— Пожалуй, присядем, — предложил он, и сам вернулся на свое место.

Я уселся с краю длинного стола, пытаясь понять, о чем пойдет разговор. Хотелось бы, чтобы по его итогам тюремная эпопея для меня наконец-то закончилась, не говоря уже о том, что мне совсем не хотелось снова оказаться в подвале Пугачевской башни и принять ни за что ни про что пулю от какого-то там Магго.

Сидевший напротив Ежов выглядел более-менее спокойным, хотя легкий тремор державших карандаш пальцев скрыть не мог. Подушку, что ли, на стул подкладывает, чтобы казаться выше?

— Чаю? — предложил он, глядя на меня.

— Не откажусь. Если можно, с лимоном.

Ежов, как ни в чем ни бывало, поднял трубку телефона внутренней связи и попросил принести два стакана чая с лимоном. Отдав распоряжения, снова обратил внимание на мою персону.

— В каком году, напомните, Ефим Николаевич, вы родились?

— В 1980-м, 12 декабря, в Москве, — уточнил я дату на случай, если нарком собирается ловить меня на нестыковках. — У вас вон, я вижу, как раз мои показания на столе.

— Мало ли, вдруг следователь что-то напутал. А иногда одна буква или цифра решают многое, порой от этого зависит жизнь человека.

Я выдержал его пристальный, немигающий взгляд, хотя очень хотелось отвести глаза. Передо мной сидел человек, отправивший на тот свет десятки, если не сотни тысяч людей. Пусть, возможно, и не стрелявший их лично, но под многими расстрельными приказами стояла его подпись.

Что я еще читал про этого садиста? То, что он вроде бы происходил из крестьян, был малообразован и любил лично присутствовать не только на допросах, но и на расстрелах. А потому никаких иллюзий насчет его человеколюбия не питал.

В этот момент принесли заказанный чай, а заодно и вазочку с печеньями. Стаканы в мельхиоровых подстаканниках с узорами. В золотисто-коричневой, ароматной жидкости плавали мелкие чаинки, а на край стакана был насажен кружок лимона. Лимон я отправил в чай, помешал ложечкой — кажется серебряной — и только после этого отхлебнул из стакана. Неплохо. Надо признать, за время, проведенное в камере, я порядком подзабыл вкус хорошего чая.

Нарком тоже отхлебнул, глядя на меня исподлобья.

— При вас были найдены любопытные вещи, — наконец нарушил он молчание. — В частности, парашют неизвестной конструкции и из неизвестного материала, который специалисты пока не смогли распознать.

— В будущем этот материал будет называться рипстоп, а в целом это нейлоновая материя.

— Нейлоновая? Мне это слово тоже ни о чем не говорит.

Хм, я почему-то был уверен, что нейлон уже изобретен, за границей наверняка телки фланируют в нейлоновых колготках. Или все же нет? Знал бы, куда забросит — почитал бы соответствующую литературу.

— Тут вот мне пишут, что высотомер также необычной конструкции, хотя принцип работы вроде бы понятен. Там еще маркировка стоит и дата — 15 марта 2015 года. Конечно, всего этого недостаточно, чтобы однозначно убедить меня в том, что вы и впрямь свалились к нам из будущего, но задуматься заставляет.

— Знал бы, что понадобятся доказательства — захватил бы побольше, — хмыкнул я, отправляя в рот приятно хрустнувшее печенье. — Сотовый телефон, ноутбук… Да мало ли, чем вас можно удивить.

— Но самое главное — знание будущих событий. Разве не так?

— Если этими знаниями только можно воспользоваться. А то пустят в расход, как говорится, ни за понюшку табаку, и никакой пользы родной стране принести не успеешь.

— И это верно.

Ежов сделал еще глоток и, понизив голос, спросил:

— Так что, меня и в самом деле должны расстрелять в 40-м году?

— Должны… Если мне память не изменяет. То, что расстреляют — это точно, как бы вам ни неприятно это было слышать, насчет даты не совсем уверен, я же не историк, может, и ошибся годом, но все же, кажется, 40-й.

— То есть подробностей не знаете?

Я пожал плечами.

— Запишут, скорее всего, во враги народа. Как вы Ягоду, так и вас… В это время, по-моему, ничего удивительного в том, что сегодня ты кого-то расстреливаешь, а завтра уже тебе пулю в затылок.

Ежов поерзал на месте, затем, не выдержав, встал и принялся расхаживать по кабинету в своих мягко ступавших, начищенных до блеска сапожках. Это продолжалось минуты три, я уже успел допить чай и внаглую доесть печенья, когда, наконец, опершись поясницей в высокий для него подоконник и скрестив на груди руки, нарком спросил:

— Ладно, разговор не обо мне, хотя неприятно слышать, что тебя обвинят в измене Родине и поставят к стенке. Вы же упоминали, что Советскому Союзу предстоит долгая и кровопролитная война с фашисткой Германией?

— Да, так и будет. Германия на нас нападет рано утром 22 июня 1941 года. Первой под удар попадет Брестская крепость, гарнизоном которой командовал… вернее, будет командовать лейтенант Кижеватов.

— Брестская? Так ведь Брест польский.

— Если ничего не путаю, после начала Второй мировой в 1939 году Брест захватили немцы, и по договору передали Советскому Союзу. В Бресте вроде бы даже прошел совместный парад войск Вермахта и РККА.

— Вот как? А почему мы не вступили в войну против немцев?

Ну, про пакт Молотова-Риббентропа не слышал разве что ребенок, так я и сказал Ежову. На что тот покачал головой и задумчиво потер пальцами чисто выбритый подбородок.

— А вообще, насколько я знаю из кое-каких рассекреченных документов, начало войны мы провалили по вине безграмотных командиров, пришедших на смену профессионалам. Если память мне не изменяет, к 22 июня 1941 года у нас было 14 тысяч танков против четырех тысяч немецких, 10 тысяч самолетов против 5 тысяч немецких, около 60 тысяч орудий и минометов против чуть более 40 тысяч у немцев. Однако Гитлер гнал наши войска до самой Москвы, в хвост и гриву, одними пленными взяв к зиме более трех миллионов советских солдат и офицеров.

— Так что же вы предлагает, выпустить всех изменников Родины и вернуть их на командные посты в советскую армию? А что с расстрелянными делать? С тем же Тухачевским? Не поторопились мы его к стенке поставить за подготовку государственного переворота?

— Может, и поторопились, я просто констатирую факты. А ваше дело — думать. Ваше и товарища Сталина. Кстати, а вы не думаете, что мне не мешало бы встретиться лично с товарищем Сталиным?

— Сталиным?

Ежов с интересом поглядел на меня, словно я был каким-то редким экспонатом кунсткамеры.

— Ну да, действительно, как же с Генеральным секретарем ЦК не встретиться… Встретитесь обязательно, Ефим… ммм…

— Николаевич.

— Обязательно встретитесь, Ефим Николаевич. Но вы должны сами понимать, что у товарища Сталина каждый день расписан по минутам, и выкроить время даже для вас, человека из будущего — не так-то просто.

— Я прекрасно понимаю, и готов ждать столько, сколько нужно, хотя лучше не затягивать: наша армия и оборонная промышленность должны успеть подготовиться к нападению фашисткой Германии. И кстати, — набравшись наглости, добавил я, — желательно ждать в более комфортных условиях, чем Бутырская тюрьма.

— Конечно, конечно, я все прекрасно понимаю. Естественно, в камеру мы вас не вернем, устроим получше.

— Там, между прочим, со мной вместе своей участи дожидались люди, которые явно попали туда по недоразумению.

— Ну, следствие разберется, кто в чем виноват, — прорезался металл в голосе Ежова, и он тут же сменил тему. — Думаю, сегодня я услышал достаточно. Предлагаю вам обождать в приемной, а я пока дам товарищу Фриновскому кое-какие распоряжения.

Он даже пожал мою руку своей маленькой и влажной ладошкой, после чего мне уже свою ладонь захотелось обо что-нибудь вытереть. Я вышел в коридор, а Фриновский скрылся в кабинете шефа. Появился он оттуда минуты через три.

— Сорокин, пойдемте, я вас пока устрою, а завтра снова встретитесь с товарищем Ежовым, продолжите ваше общение.

Опа, а ведь он мимолетом, а все же перемигнулся со Шляхманом, и тот понятливо чуть опустил подбородок. Не иначе друзья-товарищи что-то задумали, возможно, с подачи наркома, и мне это оч-чень не понравилось. Но пока придется делать то, что говорят, изображать из себя послушного подследственного.

— Руки за спину? — поинтересовался я на всякий случай.

— Не стоит.

— Как скажете.

Уже лучше, в случае чего свободные руки могут многое решить. Интересно, куда меня определят. Может быть, в какую-нибудь ведомственную гостиницу? Пусть даже и под охраной, но все же в приличных условиях, где я смогу наконец нормально помыться, отъесться и отоспаться.

В компании с Фриновским, Шляхманом и парой давешних конвоиров мы спустились на первый этаж, где мой следователь своих помощников попросил дождаться его в машине, припаркованной во дворе здания. А мы направились не к выходу, а в дальний конец коридора. Там обнаружилась еще одна, слабоосвещенная лестница, больше похожая на запасной выход.

— А куда мы идем, если не секрет? — с невинным видом поинтересовался я у сопровождающих.

— Сейчас все узнаете, — успокоил меня Фриновский.

Лестница закончилась, мы остановились у железной двери, которую охранял молодой сотрудник НКВД с парой квадратиков в петлицах и кобурой на боку. Рядом с ним находилась тумбочка с черным телефоном без диска. При нашем появлении чекист вытянулся в струнку:

— Здравия желаю, товарищ комкор!

— Вольно, товарищ сержант. Мы ненадолго, нам тут нужно товарища определить…. На жительство.

— Так точно! — невозмутимо отрапортовал энкавэдэшник, открывая ключом дверь.

— Здесь у нас специальные гостевые комнаты, — сказал мне Фриновский, видимо, заметив что-то на моем лице. — Не «Метрополь», конечно, но лучше, чем камера.

Заместитель народного комиссара посторонился, пропуская меня вперед. На какое-то мгновение наши взгляды встретились, и я понял, что он знает, что я знаю. В общем, как в дешевых голливудских фильмах.

Нет, ребята, все не так, все не так, ребята… Я шагнул вперед, будучи уверенным, что сразу же Фриновский или Шляхман пулю в затылок мне не пустят. А когда настанет этот момент, надеюсь, моя чуйка меня не подведет.

Дверь за нами захлопнулась, провернулся ключ. Надо же, какие порядки. Ну, пока для меня это не главный момент, есть вещи и поважнее. Неторопясь двигаюсь вперед, за мной — спаренные шаги Фриновского и Шляхмана. Стараюсь полностью абстрагироваться от окружающей обстановки, для меня сейчас важно уловить тот момент, когда ствол нагана будет направлен мне в затылок. Тогда на принятие решения у меня останутся доли секунды, и от того, насколько точно я среагирую, зависит — продлится ли мое существование на этой земле еще на какое-то время или мои бренные останки сегодня же ночью закопают в братской могиле. И даже креста, скорее всего, не поставят.

Семь, восемь, девять… двенадцать шагов. Ну что ж ты, Фриновский, сука, ждешь? До конца заканчивавшегося темным тупиком коридора оставалось метров двадцать, и я не сомневался, что именно он возьмет на себя удовольствие пристрелить хронопутешественника, который выложил все, что им с Ежовым было нужно. Николай Иванович… Тот еще артист, чаем с лимоном отпаивал…

Вот! Вот она, моя чуйка! У меня словно бы третий глаз появляется на затылке, который видит, как комкор неслышно расстегивает кобуру, достает из нее револьвер, поднимает ствол на уровень моей головы… А в следующее мгновение я разворачиваюсь и бью по запястью руки, сжимавшей оружие. Раздается выстрел, пуля с рикошетом от стены уходит в глубь коридора, и тут же следует удар в гортань. Если с уголовником в камере я миндальничал, не вкладывал в удар полную силу, то на этот раз моей задачей было вывести противника из строя надолго. А возможно, и навсегда. Скорее всего, получился последний вариант, поскольку я явственно услышал хруст и, держась за горло татуированной лапой, Фриновский с выпученными глазами медленно оседает по стенке на пол. А мне уже приходится работать со Шляхманом, который судорожно пытается извлечь из кобуры револьвер. Поставленный удар в челюсть опрокидывает следователя на пол, Шляхман на несколько секунд оказывается в прострации. Этого времени мне хватает, чтобы перевернуть его на спину и, уперевшись для удобства коленом меж лопаток, свернуть шею. Никогда не считал себя садистом, но сейчас хруст позвонков слышится мне райской песней, доставляя настоящее эстетическое удовольствие.

Фриновский все еще бьется в конвульсиях. Короткий взгляд в сторону двери… Хорошо, что там нет глазка, а значит, постовой ничего не видел, и если и слышал что-то, то лишь только выстрел, после чего наверняка сделал соответствующие выводы. Мол, завалили очередного бедолагу, к этому не привыкать. Значит, у меня есть какое-то время на обдумывание дальнейших действий.

Есть, но не так много, как хотелось бы. Минута, может быть, две. После этого сержант забеспокоится, хорошо если сам заглянет — уж с ним я как-нибудь разберусь — но ведь может по какому-нибудь протоколу или, вернее, уставу вызвать подкрепление. И даже с трофейным револьвером я в перестрелке против нескольких человек, особенно в замкнутом пространстве, ничего не стою. Эх, сюда бы мой верный АКМ…

Мысль, что делать дальше, созрела мгновенно. Так, форма уже затихшего наркома для меня будет маловата, в смысле, по росту — так-то Фриновский был шире меня раза в полтора. Я и так-то упитанным никогда не был, а уж после тюремной диеты и вовсе добился невиданной ранее стройности. Ну а заместитель Ежова питался, надо думать, от души, ни в чем себе не отказывая. Тем более что он успел, кажется, малость обгадиться.

А вот со Шляхманом мы приблизительно одной конституции, да и званием он помельче, не так привлекает внимание, как обмундирование наркома. При этом его сфинктер, похоже, оказался крепче шейных позвонков, да и спереди галифе были сухими. Спасибо тебе, товарищ Шляхман, выберусь живым — свечку за тебя поставлю! Только бы выбраться.

Я быстро скинул с себя кроссовки, джинсы и майку, и принялся стягивать с еще теплого следователя амуницию. Блин, у нас и нога одного размера! Везуха!

Трупы я отволок в тупичок, с противоположного конца коридора даже и не поймешь, что там за бесформенная куча. Все, теперь можно пытаться покинуть этот подвал. Поправив портупею и пожалев, что нет зеркала, дабы оценить свой прикид, я громко постучал в дверь. Фух, только бы сержант не стал ничего спрашивать, потому что копировать голоса у меня никогда не получалось.

На мое счастье, тот открыл без вопросов. И тут же почувствовал упиравшийся в подбородок ствол револьвера.

— Тихо! Одно слово или неверное движение — и ты покойник. Ты меня понял?

Глядя на меня выпученными от испуга глазами, сержант промычал что-то невнятное, но вроде бы согласился с моими доводами. Вот и ладненько.

— Какой-нибудь запасной выход есть?

Отрицательно трясет головой и одновременно пожимает плечами. Мол, может быть и есть, но как бы не в курсе. Делать нечего, придется пробиваться через основной. Вот только что делать с сержантом, не убивать же парня. Сколько ему, лет двадцать пять? Перепуган до смерти, нет, не поднимется у меня рука его завалить. А вот усыпить — запросто. Стоит только пережать на какое-то время сонную артерию. Главное — не переборщить. Ну да как-то приходилось это делать, и в этот раз получилось. Сержант сполз по стеночке и завалился на бок. Отдохни, дорогой. Боюсь, что задним числом тебя по головке точно не погладят, но извини — моя жизнь мне дороже. Тут еще нужно из здания выбраться живым. Или мертвым, это уже как получится. Отстреливаться буду до последнего патрона, но живым не дамся. Хватит с меня расстрелов, и так уже поседел… частично.

А может, сначала навестить дорого Николая Ивановича Ежова? Поговорить с ним по душам, а в случае чего и в заложники взять… Хм, заманчивая перспектива. А что потом? Из кровавого наркома получится героизированная личность, а если помрет с перепугу, чего доброго — так и вовсе его именем какой-нибудь город назовут. Была Пенза, а будет Ежовск. И будут на демонстрациях с трибун: «Дорогие ежовчане…» Почти как ижевчане. Шансы же самому выбраться живым после захвата и тем более убийства заложника — минимальны. Потому будем претворять в жизнь первый вариант с простым выходом из здания. Или непростым, опять же, будет видно.

Плохо, что морда у меня небритая, с такой щетиной я тут работников органов что-то не встречал. Революционные времена, когда и бородок не гнушались типа Дзержинского, канули в лету. Ни бритвы, ни воды с мылом… А может… Однако, идея немного сумасшедшая, но может прокатить. Тем более что на Шляхмана я лицом тоже мало похож.

Я споро стянул с сержанта сапог, с ноги размотал портянку, поморщился от легкого душка… Но делать нечего — принялся обматывать щеку на поллица. Сверху нацепил фуражку. Наверное, напоминаю сейчас Ильича из фильма «Ленин в Октябре». Но за исключением других вариантов придется косить под болезного с флюсом. Проверил на всякий случай, на месте ли документы Шляхмана. На меня с внутренней стороны красной корочки с эмблемой НКВД глянула физиономия убиенного мною следователя.

«Капитан государственной безопасности Шляхман Вениамин Борисович», - прочитал я про себя. Ну, царствие тебе небесное, Вениамин Борисович.

Наверх поднимался с бешено колотящимся сердцем. Навстречу в коридоре попался какой-то чекист, я прошел мимо, опустив глаза, и держась ладонью за нижнюю часть лица, мол, болит так, что сам себя не помню. Вот и общий коридор, ведущий к центральному фойе с дежурным… Один прямоугольник, это, кажется, в энкаведешной иерархии лейтенант госбезопасности. Шедший передо мной на выход сотрудник предъявил ему корочку в развернутом виде и прошествовал дальше.

Так, дорогой, давай без дрожащих рук. Спокойно раскрываем удостоверение и тут же захлопываем, при этом кивая лейтенанту, и снова с наигранным стоном под сочувствующим взглядом чекиста покидаем здание.

Спасибо тебе, Господи, если ты есть! Надеюсь, что все же есть, и что ты там сверху меня прикрываешь. Блин, весь мокрый, как мышь. На улице уже порядком стемнело, и я с удовольствием подставил лицо прохладному ветерку, гулявшему по площади Дзержинского. Мимо прозвенел почти пустой трамвай «А», сразу навеяв ассоциации с булгаковским: «Аннушка масло уже купила, причем не только купила, но и пролила». Цитату одной из своих любимых книг я помнил наизусть.

Затем, отойдя за угол Владимирских ворот, наконец-то стянул с физиономии попахивающую потом портянку, и отшвырнул в сторону. Намусорил, но в сумерках свидетелей вроде не видно.

Все, я на воле! Ну и что делать дальше? Куда идти? Так, давай-ка, дружок, продумаем модель поведения. Форма чекиста слишком приметна, от нее придется избавиться. К новой одежде не мешало бы обзавестись и новыми документами. Наверняка на какой-нибудь «малине» имеется мастер подделки документов. Только вот где найти эту малину? Не в форме же туда переться. И опять же, чем расплачиваться? Что за деньги сейчас в ходу, и где их взять — тоже первоочередной вопрос, если я хочу подольше продержаться на свободе.

Пока же нужно просто где-то провести ночь. Найти заброшенный дом? В принципе, не такая уж сложная задача, наверняка какие-то дома готовятся под снос, Москва же как-никак строится.

— Товарищ милиционер!

Я даже вздрогнул, когда у меня где-то в районе пупка прозвучал этот исполненный страдания крик. Редкозубая старушка в каком-то непонятного фасона одеянии уцепилась за портупею, и я аккуратно убрал ее пальцы с кожаного ремня.

— Что случилось, мамаша?

— Дык как же, я ж писала уже заявление на квартиранта, паразита этакого, вечно пьяный придет и куролесит. Обещали разобраться, а никто не пришел. А чичас опять заявился с фабрики в стельку, чуть меня не прибил. Вы уж найдите на него управу, Христом Богом молю!

Однако… Не успел на свободу выйти, как тут же обязан кому-то помогать. А бабульку жалко, вон как смотрит, будто побитая собачонка. Что ж там за квартирант у нее такой? Не иначе, какой-нибудь лимита с Рязани.

— А далеко идти-то?

— Дык рядом туточки, на Мясницкой… Тьфу, на Кирова, ее ж переименовали два года назад.

— Ну пойдемте, посмотрим на вашего квартиранта.

— Ой, ну спасибо тебе, сынок, заступник ты мой!

Наверное, со стороны я смотрюсь достаточно грозно, вон как шпана порскнула из подворотни при нашем появлении. Еще бы, НКВД — это вам не хрен собачий.

— А что хоть за квартирант? — поинтересовался я у старушки, пока мы шли к ее жилищу.

— Дык Васька Яхонтов, паразит, об том годе с Харькова приехал на заработки, на чаеразвесочную фабрику устроился. За пятьдесят рублев сдаю ему комнату. Редкий раз трезвым придет.

— А чего ж, общежития фабрика не имеет?

— Откуда!

— Не родственник он вам?

— К чертям такого родственника! Приютила на свою голову…

— А сдаете по закону, имеется договор найма жилых помещений?

Тут вот глазки у старушки и забегали. Угу, понятно, в обход закона купоны стрижет. И я ведь угадал с вопросом, подозревал, что во все времена в СССР и позже в России ответственный квартиросъемщик обязан заключать с подселенцем соответствующий договор. Тут же, похоже, черный нал, проговорилась старушка на свою голову. С другой стороны, ей повезло, что попался липовый милиционер, но все равно пока все карты раскрывать не будем.

— Нехорошо… Как вас по имени-отчеству?

— Клавдия Васильевна я, Старовойтова.

— Нехорошо, Клавдия Васильевна, обманывать государство. Оно о вас всячески печется, а вы вон от него доходы утаиваете. Ладно, на первый раз простим, но чтобы завтра же пошли и заключили договор.

— Дык ведь с Васькой надо идти в жилконтору, а он рано утром на фабрику убежит.

— Ничего, мы ему сейчас лекцию прочитаем — пойдет как миленький. А на фабрике объяснится, справку выпишут в жилконторе.

— А может, заарестуете?

— Может, и заарестуем, если слова не подействуют. Ну где ваш дом-то?

— Дык вон уж, — в очередной раз «дыкнула» старушка, — почитай что и пришли.

Обитала бабушка в подвальном помещении, с окнами на уровне мостовой. Два окна — две комнаты, с удобствами во дворе. В окнах свет не горел, наверное, спит уже постоялец.

Оказалось, что где-то колобродит, и дверь в квартиру была нараспашку, хорошо, чужой кто не влез. Хозяйка запричитала, заохала, мол, зря товарищ милиционер шел, теперь неизвестно, сколько ждать, пока этот бандит вернется.

— Что ж, посидим, торопиться нам некуда, все равно на ночном патрулировании, — приврал я, располагаясь у стола и закидывая ногу на ногу.

— А может, картошечки на конопляном маслице пожарить, а? Это я мигом, на керогазе-то.

— А что ж, не откажусь.

— И наливочки, не побрезгуете?

Бабуля извлекал из какой-то схронки початую бутылку с жидкостью темно-вишневого цвета, заткнутую бумажной пробкой. Откупорив ее, я понюхал содержимое и удовлетворенно кивнул: мол, сгодится.

— Только немного, а то я на дежурстве.

— Дык сами и наливайте, товарищ милиционер, сколько требуется. Наливайте, а я вот уже картошечку почищу и поставлю готовиться.

Минут через двадцать передо мной на столе стояла небольших размеров сковорода, наполненная жареной на постном масле картошкой. А рядом — краюха ноздреватого хлеба. Ну и стопка с наливочкой для аперитива. Ух, давненько я так не сиживал!

— А сами-то что?

— Я ужо потрапезничала, вы кушайте, кушайте… Чичас, глядишь, и этот злыдень заявится. Вы уж спуску-то ему не давайте, пригрозите каторгой.

— Нет у нас в советском государстве каторги, Клавдия Васильевна.

— А чиво ж есть-то?

— Ну, тюрьма, лагеря, этого хватает…

— Ну вот лагерем и пригрозите, может, за ум возьмется…. Молочка али чайку? Этот-то обормот пришел тут как-то пьяный, сунул мне коробку чаю, я ее и спрятала. Мало ли, когда еще пригодится.

— Приворовывает, значит, ваш постоялец?

— Э-э, того не ведаю, может, и купил, — заюлила старушка.

— Ладно, давайте чаю… и капельку молока туда плесните. По-английски чай попьем.

— Ну, не знаю уж, по-аглицки или как, а только как скажете — так оно и будет.

От стола я отвалился, словно насосавшийся крови комар. Хорошо-то как, и совсем не хочется думать о плохом. Сейчас бы еще покемарить часик-другой.

Хозяйка, видно, уловила мой осоловелый взгляд.

— Вы ежели вздремнуть пожелаете — то можете в той комнате прилечь, — предложила бабуля. — А Васька придет, так сразу его и споймаете.

— Ладно, будем считать, что это засада, — согласился я. — Только сапоги скину, а спать буду в форме.

— Это уж как хотите, дело хозяйское.

Постель, конечно, не моя кроватка из будущего, но уж всяко лучше нар. Сунув револьвер под подушку, я повернулся на правый бок и тут же отрубился.

Глава V

Постоялец не появился и утром. Бабушка меня не будила, так что сам я продрал глаза лишь в половине восьмого. Сев на кровати, сладко потянулся, морщась от лучика утреннего солнца, пробивавшегося в этот полуподвал. Происшедшее накануне казалось мне случившимся словно и не со мной.

— Ой, как на Ваську-то похож! Вчера в потемках и не разглядела толком, а чичас прямо одно лицо! Только побриться — и не отличишь.

Бабуля замерла в дверном проеме с видавшим виды полотенцем в руках, взирая на меня с нескрываемым интересом. Понятно, не в плотском плане, наверняка климакс ее уже навестил, причем давненько. Интерес как раз был вызван схожестью, на взгляд Старовойтовой, между мною и ее постояльцем.

— Что, серьезно так похож?

— Вот те хрест! — мелко перекрестилась старушка.

— А есть его фото?

Спросил я неспроста, потому как в моей голове зародилась вполне очевидная мыслишка.

— Ежели только он, паршивец, документ дома оставил, — сказала бабка, делая ударение в слове «документ» на второй слог. — Чичас гляну.

Она принялась рыться в тумбочке, и спустя несколько секунд извлекла на свет божий удостоверение личности, принадлежащее некоему Василию Матвеевичу Яхонтову, родившемуся в 1908 году в Змиеве Змиевского уезда Харьковской губернии.

— Паспорта у него не было?

— Да откель паспорт-то! Он, почитай, из села приехал, кто ж ему такой документ выдаст.

Ну да, в это время процесс паспортизации только налаживался, а то начитались Маяковского, что он там что-то из штанин извлекает, я-то только годы спустя узнал, что в стихотворении речь шла о загранпаспорте. В загранку — да, без паспорта никак, а внутри страны как-то обходились.

Приглядевшись к лицу изображенного на небольшой черно-белой фотографии человека, я понял, что он и впрямь чем-то смахивает на меня. Может, это знак свыше? На первое время могу закосить под Яхонтова, а там уж как-нибудь, с божьей помощью… Правда, нужно еще от формы сотрудника НКВД избавиться, заменив ее на гражданскую. Хорошо еще, что бабуля не разбирается в таких тонкостях, приняла меня за милиционера.

— Знаете что, Клавдия Ивановна, я, пожалуй, временно конфискую этот документ для проверки личности вашего постояльца. Если объявится — так ему и передайте. Потом повесткой вызовем в милицию, а заодно и ваш вопрос постараемся решить. Если внушение не поможет — будем применять к дебоширу более строгие меры.

— Вот спасибо, сынок! Я ж за тебя молиться теперь буду!

— Не надо молиться, ваше дело — вовремя докладывать о творящихся безобразиях. И не поселять у себя жильцов без соответствующего оформления документов… Ох, что-то есть так хочется!

— Так я быстро кашку пшенную с молочком утренним сготовлю, у нас тут поутру разносит крестьянка из Бутово.

— А что ж, не откажусь. Премного благодарен за вашу заботу. Я у вас тут, получается, и сам словно постоялец, вечер да ночь провел.

— Вот кабы все были такие постояльцы — и слава Богу!

— И еще платили бы, — усмехнулся я.

— Дык жить-то надо, куды ж деваться, на пенсию, что артель платит, разве ж проживешь?!

— А что за артель?

— Дык я ж тридцать лет, почитай, на «трехгорке» проработала, они и платят из фонда.

— На «Трехгорной мануфактуре»?

— На ей самой, будь она неладна.

— А что так?

— Дык сама там все здоровье оставила, еще и мужа моего, Степана Лексеича, мануфактура эта в 21-м забрала: попал в ситценабивной станок, когда уж вытащили — одни кровавые ошметки.

Тут Клавдия Ивановна снова со вздохом перекрестилась, теперь уже на черно-белую фотографию в рамке, на которой была изображена она же в возрасте лет тридцати, с платочком на голове, рядом с усатым мужиком картузе, выглядевшем куда старше.

— Мы ж с ним оба с Псковской губернии. Приехали в Москву аккурат к войне с японцами, да и устроились на мануфактуру. Подвальчик вот себе заработали на пару комнатушек. Детей двоих родили, сына с дочкой, ну энто еще до революции, они уж разлетелись. Дочь за военного вышла, они на Дальнем Востоке сейчас, а сын помер, под поезд попал, царствие ему небесное, Володеньке моему.

Опять перекрестилась, теперь уже на общее фото, где были изображены все члены семьи. — Чивой-то я разговорилась, пойду кашу готовить.

Оставшись один, я, с оглядкой на дверной проем, принялся рыться в вещах постояльца. Так, опасная бритва — вещь полезная. Обмылок дегтярного мыла в плотной бумаге — тоже сгодится. Это все вместе с удостоверением личности втиснулось в планшет, который я вместе с формой и оружием позаимствовал у Шляхмана. И кое-какая одежонка имеется. Причем, что приятно, на вид вроде бы мой размер. Натянул на гимнастерку пиджак… Слегка маловат, но без гимнастерки, думается, будет свободнее. Снял, отложил в сторону. Вот и сорочка, большой отложной по моде воротник относительно чистый — откладываем к пиджаку. Брюки… Приложил к себе — коротковаты, по щиколотку, а на дворе не 60-е, стиляг еще нет, тут мужики, как я заметил еще по прибытии в прошлое, форсят в просторных штанах.

— Ой, чивой-то вы делаете?

Старушка как-то гармонично перескакивала с «вы» на «ты» и обратно. Сейчас, стоя в дверях, она с любопытством наблюдала за моими действиями.

— А-а… Это на экспертизу, образцы одежды, — отбрехался я. — Потом вернем, пусть жилец не переживает.

— Ну ежели на икспиртизу — то ладно. Каша стынет, товарищ милиционер.

Позавтракав, я объявил, что мне нужно сдавать дежурство, а посему отбываю в Управление, прихватив с собой удостоверение личности и перевязанные бечевкой образцы одежды Василия Матвеевича Яхонтова. Переодеться на скорую руку удалось в одной из квартир готовящегося под снос двухэтажного дома старинной постройки, который обнаружился в паре кварталов от дома старушки Старовойтовой. Старинный московский дворик, словно бы списанный с картины Поленова. Дешевенькая, засиженная мухами репродукция картины с указанием фамилии автора на нижнем канте висела у нас на кухне, и все мое детство пейзаж ассоциировался с мамиными борщами, котлетами и пирожками с яйцом и капустой, которые ей особенно удавались. Пока эти дворики еще существовали, в моем же будущем центр Москвы был практически полностью избавлен от них, будучи закатанным в асфальт. Ну хоть старинные особняки сносить не стали, сохранив историческое лицо города.

Форму сотрудника НКВД, перевязав все той же бечевкой, заныкал здесь же, под половицей. В середину свертка спрятал кобуру с револьвером, туда же отправил и планшет, предварительно забрав из него бритву с мылом и удостоверение личности.

Жаль, нет зеркала, не могу себя оценить со стороны, но вроде бы одежонка Яхонтова на мне держится прилично. Плохо, что носков нет, оставил их в подвале, когда переодевался в форму Шляхмана. Не на портянки же ботинки натягивать, в самом деле, да и не натянул бы — пробовал. Эдак еще и мозоли натрешь. Хотя в карманах шляхманской формы я обнаружил несколько купюр и россыпь мелочи, так что носками можно обзавестись на каком-нибудь вещевом рынке.

Еще раз проверив, надежно ли подогнана половица, под которой лежала форма, я стал думать, как мне побриться. На сухую — это мазохизм. Выручила зрительная память, подсказавшая, что за забором в проулке была колонка. Подобрав с пола какую-то мятую чеплажку, я направился за водой. Только бы работала… Впрочем, судя по разлившейся рядом луже, вода подавалась.

Надавив пару раз на кривую ручку, я услышал, как где-то внизу зашумело, а спустя мгновение из крана ударила тугая, холодная струя. А пить-то как резко захотелось! Тут же приник к струе, а напившись, набрал в посудину воды и, стараясь ее не расплескать, направился обратно. При этом поглядывая по сторонам — не хватало еще, что бы местные жители мною заинтересовались.

Бриться холодной водой, без зеркала и помазка — тоже удовольствие малоприятное. Но хотя бы бритва прилично заточена, это помогло мне обойтись без серьезных порезов. Ладно, морда вроде бы побрита, значит, мое сходство с Яхонтовым может и прокатить. Правда, фотокарточка физиономии Ефима Сорокина имеется и в моем деле, могут разослать ориентировки, так что от патрулей и прочих людей в форме лучше держаться подальше. Тем более праздношатающийся по центру столицы гражданин в рабочее время тоже может вызвать подозрение. Опять же, настоящий Яхонтов вернется, и может не дождаться «повестки», а самолично припереться в ближайшее отделение за документами. Могут и по шее настучать, а могут и дать ход его заявлению о странном милиционере, конфисковавшем чужие удостоверение личности и одежду с бритвой и мылом. А если еще и сопоставят с моей особо опасной личностью, имеющей на своем счету два высокопоставленных трупа… Так что людям в форме и впрямь лучше не попадаться.

А я бы прогулялся сейчас по Москве 37-го. До этого как-то не выпадало подходящего момента, видел какие-то куски из окна «воронка». Нет, в самом деле, не каждому выпадает возможность из 2017-го провалиться на 80 лет назад, любопытно, как столица СССР выглядит в это время. Историей я никогда особо не увлекался, а потому имел лишь приблизительное представление о сталинской Москве, почерпнутое в основном из размещенных на каких-то форумах фотографий.

Жаль, что приходится шариться по таким трущобам, вместо того, чтобы устроить себе полноценную экскурсию. Кстати, из Москвы однозначно надо валить, куда легче затеряться на просторах необъятной Родины. Со спасением страны и оповещением товарища Сталина о событиях ближайшего будущего придется обождать. Вряд ли до Кобы дойдет информация от Ежова о странном человеке, прикидывающимся путешественником во времени. Хотя, с другой стороны, может и дойти, поскольку о гибели Фриновского ему наверняка доложат. Может и заинтересоваться историей этого дела. Мол, с чего это заместитель наркома лично повел расстреливать арестанта? А может быть, и не заинтересуется, кто знает, вдруг тут и сам Ежов зачастую на тот свет людей отправляет, я, как человек, не столь тщательно изучавший историю этих лет, мог всего и не знать.

Попробовать добраться до Берии, вдруг он окажет содействие? Блин, что-то берет серьезное сомнение… Может, он и лучше Ежова, но намного ли?

Нет, лучше не рисковать. Вот только куда валить и чем заниматься? Документы по-любому придется предъявлять, и не раз, где-то могу и спалиться…

Тут меня озарило. А не смыться ли мне из страны на несколько лет? Ну а что, раз мои патриотические потуги не хотят оценивать, а вместо этого норовят поставить к стенке, и прямого выхода на Сталина не имеется (опять же, не факт, что он мне поверит даже при личной встрече), то нужно заняться собственным обустройством, и желательно, с комфортом. Я к вам, понимаешь ли, со всем сердцем, с открытой душой, а меня по мордасам. А я против, не хочу такого к себе отношения. Так что не обижайтесь, товарищи, если я на какое-то время покину СССР.

Да, это путь наименьшего сопротивления. Но пусть в меня тот бросит камень, кто предпочел бы на моем месте биться лбом о стену, пока его не расстреляют в подвале Лубянки или Бутырки. Меня уже и там и там выводили на расстрел, с меня хватит! Так что идите вы все в дупу со своим морализаторством!

Так, и куда направим свои стопы? Германия отпадает, хотя мысль найти и завалить Адольфа приятно грела. Да, немецкий знаю, но не настолько, чтобы выдать себя за аборигена.

Французский тоже мимо. Пусть даже там полным-полно русских эмигрантов. Не уверен, что смогу поладить с этой публикой, ненавидящей советский строй. В принципе, я не являлся ярым сторонником монархизма, но мое детство прошло при социализме, и в памяти осталось только хорошее. Понятно, что в детстве и деревья были выше, и небо голубее, и мороженое вкуснее… Однако и подавляющее большинство тех, чья сознательная жизнь пришлась на эпоху застоя, так же вспоминали больше хорошего, не в последнюю очередь бесплатное образование, медицину, жилье и нормальную пенсию. Я допускал какой-то процент преувеличения, но в чем-то, тем не менее, соглашался.

Итак, Франция под вопросом. Может быть, Англия? Языком Шекспира я владел не то чтобы идеально, но вполне сносно, объясниться смог бы. Ну что, попытаемся двинуть к Черчиллю в гости, или кто там сейчас рулит?

А что для этого нужно? В голову приходил почему-то Архангельск как порт, откуда еще при Петре I ходили суда в Британию. В памяти сразу всплыли Севморпуть и арктические конвои времен войны. Как раз из Англии и ходили. Значит, по-любому и сейчас какие-то суда каботируют между Архангельском и британскими портами. Есть шанс проникнуть на плавсредство и договориться либо с капитаном, либо с кем-то из команды, на крайний случай просто спрятаться в трюм, захватив узелок с едой. А если договариваться, то что я могу предложить взамен? Была бы валюта — вариант, но валюты нет, равно как и ювелирки в виде золотишка или драгоценных камней. Разве что себя самого в качестве рабочей силы.

Но об этом будем думать позже, пока первостепенная задача — добраться до этого самого Архангельска. Из Москвы в ту сторону можно попасть на поезде, возможно, с пересадками, или на самолете. Рейсы наверняка есть, только аэропорт — слишком уж стремно, вряд ли типы вроде Васи Яхонтова летают самолетами, не вызывая подозрений. Поезд — дело другое. Там кого только не встретишь, тем более в плацкартных вагонах.

Черт, часа два прошло, а уже как надоело сидеть в этих руинах! Да и есть хочется, пшенной каши для удовлетворения чувства голода надолго не хватило. По-любому придется выбираться, кстати, и носки прикупить не мешало бы, как-то уж очень некомфортно в видавших виды ботинках на голую ногу.

Ладно, попробуем осторожно разведать обстановку. Прозондировав окружающую местность на предмет отсутствия зевак, выбрался из дома и неторопясь, стараясь не крутить головой, чтобы не вызвать лишний раз подозрений, двинулся дворами Мясницкой улицы в сторону, противоположную площади Дзержинского. Иногда приходилось, впрочем, пересекать улицы с тротуарами и проезжей частью, по которой изредка скользили автомобили, грохотали трамваи и однажды даже попался извозчик. Велосипедный транспорт также приветствовался. Ну а что, имейся у меня велосипед — я бы с удовольствием на нем покатался. В будущем у меня был «STARK Beat Pro», правда, для даунхилла: в выходные летом нас, трое друзей-экстремалов, частенько выбирались на лесистые холмы в ближнем Подмосковье.

Еще одно интересное наблюдение… Много попадается воодушевленных людей, особенно среди молодежи. Чуть ли не каждый — со значком ОСОВИАХИМ и прочими отличительными знаками, говорящими о том, что человек хороший спортсмен, рабочий и хоть завтра готов встать под ружье. В принципе, логично, раз уж в мире такая неспокойная обстановка. Это еще они не знают про грядущую войну с немцами. Да и с финнами еще не воевали, и Халхин-Гол, кажется, тоже грядет.

На одном из перекрестков мне навстречу протопал пионерский отряд. Ребятишки с красными галстуками на шеях под задаваемый барабанщиком ритм выводили речевку про пионеров, которые всегда впереди и не боятся никаких трудностей.

Проводив взглядом вереницу воодушевленных подростков, я продолжил движение и едва не уткнулся носом в газетный стенд, где был вывешен почти свежий номер газеты «Правда» за 13 сентября, то есть за вчерашний день. Возле него стояла пара зевак, я тоже подошел, влекомый банальным любопытством. Все ж надо знать, что вокруг происходит, пусть даже и приукрашенное зачастую газетными борзописцами в пропагандистских целях. Вон какие позитивные новости:

«Намного раньше прошлых лет начала сезон сахарная промышленность — к 12 сентября пущено 37 сахарных заводов; в прошлом году в это время работал лишь один.

Пилот Коккинаки установил новый рекорд скорости, а Герой Советского Союза Громов, с согласия товарища Сталина, разрабатывает план завоевания всех международных авиационных рекордов.

Вчера в Москве в грандиозной демонстрации в честь Международного Юношеcкого Дня участвовал миллион юношей и девушек.

Такова великолепная хроника советской осени 1937 года, боевой осени двадцатого года социалистической революции в СССР!

Приближение великого юбилея советской власти вызывает особый прилив патриотических чувств в каждом честном гражданине нашей страны…»

Так, дальше речь комсомольского вожака товарища Косырева:

«…Большевистская партия и товарищ Сталин постоянно учат нас подлинно революционной бдительности и умению разоблачать врагов народа, учат умению бороться с ними, искоренять их. Мы выловим и уничтожим всех до единого троцкистско-бухаринских фашистских гадов. Мы будем выкуривать их из всех щелей. Мы не дадим им житья и будем травить их, как бешеных собак…»

Понятно, что там дальше? Речь какого-то тов. Щербакова от призывников Москвы. В том же духе:

«…Наемники фашизма — троцкистско-бухаринское отребье — хотели и хотят превратить нашу страну в колонию иностранных капиталистов, надеть ярмо капиталистического рабства на свободный советский народ, вернуть эксплуатацию, безработицу, голод и нищету…»

На второй странице в глаза бросался заголовок: «ГНИЛАЯ ПОЛИТИКА ЦК КП(б) КИРГИЗИИ»:

«…Статья „Правды“, приоткрывшая завесу над преступлениями буржуазных националистов, не нашла надлежащего большевистского отклика в ЦК КП(б)К. Республиканская газета „Советская Киргизия“ опубликовала передовую, в которой бесстыдно, наперекор очевидным фактам, пишет, будто новое руководство (имеется в виду нынешний ЦК КП(б)К) имеет достижения в разоблачении контрреволюционных националистов. Статью редактировал первый секретарь ЦК КП(б)К тов. Аммосов, и эта дипломатическая концепция принадлежит ему.

Статья в корне ложная. Напечатание ее выдает с головой редактора газеты А. Целинского, который, видимо, находится на поводу у националистов. Если он не выправит немедленно линии газеты, не может не встать вопрос о его партийности…»

Дальше рассказывалось про политдень на заводе им. Дзержинского в Днепропетровске, где доклады были сделаны в 45 цехах в трех сменах. Статья какого-то Е. Жукова о внутреннем положении Японии.

Мда-а… Лучше уж спортивные новости почитать. Вон, например, в рамках второго круга чемпионата СССР по футболу московские «Спартак» и «Динамо» два дня назад сгоняли нулевую ничью. Играли лидеры, игра была равна… И так далее. Динамовцы лидируют, а нападающий бело-голубых Василий Смирнов первый в списке бомбардиров.

Ладно, с обстановкой в стране и мире все более-менее понятно. А вот где мне приобрести носки-то, в конце концов?! Где тут торгуют чулочно-носочными изделиями? Этот вопрос я адресовал прилично одетой женщине средних лет.

— Галантерейный магазин есть отсюда в паре кварталов, но там дороже, чем на рынке, — ответила она.

— А на рынке почем?

— Ну, в среднем если брать, пожалуй, можно будет купить за рубль пару.

Я прикинул сумму доставшейся от Шляхмана наличности, выходило где-то около 80 рублей. Особо не разгуляешься. Так что придется экономить на всем.

— А где ближайший рынок, не подскажете?

— Да езжайте на Тишинку, там чего только нет, и поторговаться можно. Знаете, где это? Я вам сейчас расскажу, как добраться. Тут либо на метро, либо на трамвае…

Я все ж добрел до галантерейного, решив ознакомиться с ассортиментом. Но тот, как назло, был закрыт на ремонт. С той стороны витрины женщина-маляр покосилась в мою сторону и принялась дальше красить стену.

Ладно, так и придется на рынок тащиться. Спустя тридцать минут я спрыгнул с подножки трамвая возле Тишинской площади. Да уж, давненько я не катался общественным транспортом, все больше на своем внедорожнике. Вроде бы не час пик, а все равно помяли в трамвае изрядно. Как только кондуктор умудряется всех обилечивать?!

У входа на рынок мороженым из ящика на колесах, с надписью «Московский хладокомбинат им. Микояна», торговал мужик в белом переднике, вроде тех, которые перед рубкой мяса одевают мясники. Только у мясников тот в кровавых разводах: даже если после стирки, все равно бурые пятна проглядывают, а у мороженщика фартук почти ослепительной белизны.

Встав за парнишкой лет десяти в тюбетейке, я отстоял небольшую очередь и за 30 копеек получил маленький сэндвич, состоявший из двух вафельных пластин и с мороженым посередине. Вкусное, кстати, жаль, что мало. Может, потом еще возьму, а может, и не возьму, сэкономлю.

Тут же вдоль ограды стояли в ряд три ларька с вывесками «Моссельпром», «Розторг» и «Хлеб». Сам же Тишинский рынок напоминал большое человеческое море, над которым стоял нескончаемый гул. Продуктов здесь не имелось за исключением фуража для скотины, зато всякого ширпотреба — хоть отбавляй. Самовары, подстаканники, посуда, копии картин, поношенная одежда и обувь… Ага, вот и носки-чулки, а там вон еще, и еще… Тут тебе и новые с биркой, и ношеные, местами даже заштопанные. Хм, надо же до такого докатиться, я всегда считал, что трусы, носки и прочая хрень типа нижнего белья — товар сугубо личный, если уж ты его купил — тебе его и носить. Так что бэушные вещи я проигнорировал, и вскоре, потратив два рубля с полтиной, стал обладателем двух пар носков черного и коричневого цвета. В той жизни как-то сдуру купил несколько комплектов одного цвета, так после первой же массовой стирки я все носки перепутал. Причем там даже почему-то было трудно отличить, где правый, а где левый, так и одевал что придется.

— Носите на здоровье, — напутствовала меня продавшая мне предмет туалета женщина.

В соседнем ряду уже у другой тетки я прикупил двое трусов по местной моде, не в одних же все время щеголять. Засунул их в карман пиджака. А у третьей за трешку приобрел вполне приличную кепку серого цвета, хоть и немного потертую по полям. Не успел пройти и нескольких метров, как едва не стал жертвой карманника. Выручили приобретенные во время службы инстинкты и мгновенная реакция. Схваченный мною за руку парнишка лет десяти в поношенной одежонке дергался что есть сил, но вырвать тонкое запястье из моего железного захвата было нереально.

— Дяденька, я ничего не делал, чего вы меня схватили?

Лишняя шумиха мне была ни к чему, а тут еще зеваки начали собираться, и продавшая мне кепку тетка раскричалась, призывая позвать милиционера. Поэтому я громко заявил, что лично отконвоирую воришку в ближайшее отделение милиции.

— А свидетели как же? — проявил бдительность старичок со старинного вида пенсне на носу.

— Надо будет — придут и опросят. Вон, та же женщина и даст показания.

— Я? — напряглась продавщица головного убора. — А чего я-то?

Народ, словно в экранизации «Золотого теленка», где Остап спасал Шуру Балаганова, принялся рассасываться, сразу же потеряв интерес к происходящему.

А я потащил упирающегося оглоеда за собой.

— Да не ерепенься ты, ни в какую милицию я тебя сдавать не буду, — вполголоса сказал я парню, чтобы тот уже наконец перестал привлекать внимание к нашей паре своими отчаянными телодвижениями.

— А куда тогда тащите?

— Куда надо, туда и тащу. Иди спокойно, а то руку сломаю.

Не знаю уж, что подействовало на воришку больше, обещание не сдавать его органам охраны правопорядка или искрошить лучезапястный сустав, но после моих слов он притих. Понятно, ничего я ему ломать не собирался, хотел лишь припугнуть.

— Тебя как звать-то? — спросил я парня.

— Меня?

— Ну не меня же… Хотя могу и представиться. Василий Матвеевич Яхонтов, можно просто Матвеич.

— Леха… Леха Кузнецов.

— И давно ты, Леха Кузнецов, воровским ремеслом промышляешь? Ну чего молчишь? Я же сказал, что не сдам тебя в милицию.

— С зимы этой, — хмуро сознался карманник.

— Неполная семья?

— Сирота.

— Как же так?

— Отец по пьяни угорел, мать от туберкулеза померла через год. Меня с двумя младшими сестренками в детский дом определили, да я сбег оттуда.

— А чего сбег-то?

— Да-а…

Парень нахмурился, видно было, что воспоминания не доставляли ему радости. Оно и понятно, что ж хорошего в приюте воспитываться, даже если приют вполне приличный.

— А живешь где? Ночуешь? Домой вернулся?

— Вернулся… А там уже другие живут. Ну я посмотрел в окно и ушел.

— И что теперь? Где-то же ты спишь?

Заминка, видно, опасается раскрывать местонахождение берлоги. Мы тем временем свернули за угол, сюда гул Тишинского рынка почти не доходил. Редкие прохожие, похоже, видели в нас отца и сына. А я и сам пока не знал, куда мы идем.

— В общем, промышляешь воровством… Один или в компании?

Глаза забегали, не иначе, ворует в команде. И, скорее всего, выручку сдает старшему.

— А старший-то у вас кто, не Филька Грач?

— Не-а, Серега Лютый.

Сказал — и испуганно посмотрел на меня. Ну что уж теперь, проболтался, купившись на старый, как мир, следовательский прием.

— Дяденька, отпустите меня, я больше не буду, — загундосил шкет.

— Отпущу, если с этим Лютым сведешь.

— Не надо, дяденька, он меня потом зарежет.

— А что, правда, может?

— Спрашиваете… Андрейку Слепого, у которого бельмо было на левом глазу, в прошлом месяце зарезал, прямо в печень. А ему девять лет только было, — прорвало пацана.

— Вот так взял и зарезал?

— Угу, чтоб другим неповадно было выручку прятать. Там всего-то трешка была.

— И правда Лютый… Сколько же ему лет?

— А не знаю, взрослый почти. Он по малолетке уже сидел год, сказывал, три года назад вышел.

Ну, скорее всего, не младше 15–16 лет. Пахан, значит, главарь шайки воришек. Хорошо устроился, живет припеваючи, только дань под себя гребет. Парня за такую ерунду в расход отправил. А я собирался с ним перетереть относительно выправки приличных документов, наверняка у него имеются связи в криминальном мире. Не люблю я эту братию, но как еще ксиву выправить, выражаясь блатным языком? Думаю, в имеющуюся наличность уложился бы, мог бы предложить и НКВД-шную форму, да и ствол впридачу, но это уже на крайняк… А из этого отморозка Лютого порядочного человека однозначно уже не вырастет, так и пойдет по наклонной.

Тем временем мы шли каким-то переулком… Если меня не обуял географический кретинизм, вскоре должны выйти на Большую Грузинскую.

— А ты-то как под его началом оказался?

— Увидел он, как я с голодухи сайку из отрубей спер, ну и подошел, когда я за углом ее ел. Расспросил, кто я и откуда, а потом говорит, что я на него теперь буду работать. Я сказал было, что не хочу, так он мне под дых так врезал, что я чуть не помер. Все, что съел, обратно из меня вывалилось. Говорит, чтобы даже не думал сбегать, везде у него все схвачено, меня найдут и к нему приведут, и тогда уж спуску не будет.

— Запугал он вас, я гляжу.

— А я хочу все-таки сбежать. В Крым уехать. У меня в Судаке двоюродная тетка живет.

— Хоть знаешь, как ее зовут?

— Знаю, мать незадолго до смерти написала.

И с этими словами вытащил из-за пазухи изжеванный листочек бумаги, развернул его и протянул мне. Отпустив, наконец, запястье парнишки, я прочитал полустертые, написанные карандашом буквы, сложившиеся в слова: «Кузьмина Екатерина Васильевна, город Судак, ул. Таврическая, д. 16».

— Думал, с сестренками поедем, да только куда я с ними… Пусть уж в детдоме, им там вдвоем не так скучно, да и кормят.

— А как добираться собираешься?

— На товарняках, наверное, — несколько неуверенно сказал Леха, пожав плечами.

— На товарняках… А ну как попадешься, да снова в детдом отправят, или вообще на малолетнюю зону?

— А что ж мне, так под Лютым и ходить всю жизнь, пока он меня не прирежет?! А в Крыму тепло, там абрикосы растут, мне мамка сказывала…

Раздавшийся сзади свист заставил нас оглянуться. Та-ак, вечер перестает быть томным, поскольку к нам медленно приближается троица. Из всех троих габаритами явно выделялся парень лет восемнадцати, поигрывающий четками, со шрамом через левую щеку. Ничуть не меньше меня, и двое его дружков ненамного уступали ему размерами. Остановились метрах в десяти. Все трое с ленцой грызли семечки, а недобрый прищур в нашу сторону не сулил ничего хорошего.

— Ну все, мне хана, — упавшим голосом пролепетал беспризорник.

— Это что, и есть Лютый?

— Ага, самый здоровый, — уже почти шепотом ответил Леха.

— Ну-ка пойдем, поговорим с ним.

— Не-е, — закрутил головой малец, — я не пойду.

Судя по его виду, он вообще собирался дать драпака.

— Ладно, стой здесь, я сам с ними поговорю.

Надвинув на глаза козырек кепки, небрежной походкой двинулся в сторону вероятного противника. Троица при моем приближении отвлеклась от семечек, двое засунули руки в карманы просторных штанин, и мелькнула мысль, что в этих карманах могло находиться все, что угодно — от кастета до ножа или даже пистолета. А посему не стоит расслабляться раньше времени, делая скидку на возраст. Тем более что их вожак явно совершеннолетний, и вон как вымахал на подношениях. Трутень, одним словом.

Остановился метрах в трех напротив, также держа руки в карманах. Когда-то давно армейский инструктор по рукопашке учил нас, что руки всегда должны быть готовы к действию, и сам он никогда в карманах их не держит. Однако сейчас я был уверен в своей реакции, да и руки в карманах должны были немного расслабить противника.

Смерил взглядом Лютого, не забывая отслеживать периферийным зрением его дружков. Мало ли что тем взбредет в голову.

— Далеко собрались, дядя? — сплюнув сквозь «пугачевскую» щель между передними зубами, лениво поинтересовался один их троих.

Проигнорировав как вопрос, так и его задавшего, я не сводил взгляда с центрального персонажа.

— Ты, что ли, Лютый?

Трое парней переглянулись между собой, но испуга в их глазах по-прежнему не читалось. Они чувствовали свое превосходство — как же, трое против одного — и это давало мне пока еще невидимое преимущество. Вряд ли они ожидают от меня достойного отпора в случае прямого физического контакта. Черт, даже жалко их немного… Но стоило мне вспомнить зарезанного Андрейку Слепого, которого я и в глаза не видел, как вся моя жалость тут же испарилась.

— А ты кто, прокурор, что такие вопросы задаешь? — сипловатым голосом спросил Лютый.

— Хочешь, могу и прокурором побыть, и судьей, впаять тебе по заслугам, не отходя от кассы, за твои противоправные действия.

— Нормально, — вставил тот, что первым задал вопрос. — Лютый, может, мы его того?.. Научим вежливости?

— Усохни, Плевок, сам научу, — зло процедил главарь.

А шустрый парень, блин, как он резко сократил дистанцию, успев при этом словно из ниоткуда выхватить нож с 10-сантиметровым лезвием. Куда только делась его показная ленца! Хищник, мать его, такой бы многих винных и невинных на тот свет отправил… Но теперь уже не отправит. В духе айкидо я сделал полушажок в сторону, перехватил запястье руки, в которой была зажат нож, крутанул Лютого вокруг оси за счет его же инерции, развернув лезвие в обратную сторону, и оно с чуть слышным хлюпаньем вошло в аккурат в сердце. Лютый отпустил рукоятку, с удивлением косясь на расплывающееся по рубахе бурое пятно, и медленно осел вниз.

Я спокойно посмотрел на замерших в растерянности подельников.

— Претензии имеются? Если есть — я готов немедленно их обсудить. Нет? Ну тогда можете быть свободны, пока я не передумал.

Эти уже не рыпнутся, если только у кого-то из них нет огнестрела. Но вроде бы нет, либо не хватает духу его достать. Хотя посторонних вокруг не видно, могли бы и пристрелить. Но ребятишки предпочли тихо испариться, бросив своего главаря подергиваться в предсмертной агонии на влажной после недавнего дождя земле. Асфальт в этот тихий переулок еще не добрался.

Ну что ж, можно, пожалуй, и нам с Лехой покинуть место драмы. Моих «пальчиков» на торчавшем из груди покойника ноже нет, свидетелей, кроме тех двоих и моего подопечного, не наблюдалось. Как говорится, дело сделал — гуляй смело. И откуда во мне столько цинизма? Ни малейших угрызений совести.

А вообще что-то раздухарился я. Третий труп за два дня, куда это годится?! На фига мне такой кровавый след, пусть даже это кровь не самых лучших представителей человеческой фауны… Понятно, что первые два убийства были необходимостью, но все же в будущем надо бы попридержать коней.

— Нечего здесь смотреть, пойдем отсюда, — сжал я плечо замершего в немой сцене Лехи.

Тот молча повиновался, даже не спрашивая, куда мы идем. Я и сам шел просто подальше от этого места, куда глаза глядят, думая о своем. И даже когда за спиной раздался истошный бабий крик: «Убили-и-и!» — я не ускорил шаг.

— А куда мы идем? — наконец робко поинтересовался Леха.

— Пока просто идем. А если честно — сам не представляю. К твоему сведению, я тоже беспризорник, только взрослый. Нет у меня в Москве жилья.

— Как же так? — искренне удивился пацан.

— Да вот так, считай, приезжий я, первый день в столице. И думаю, как бы из нее свалить после всего этого… Кстати, есть хочешь?

— Хочу, — честно признался Леха.

— Тогда давай зайдем вон в ту чайную, а то я тоже что-то проголодался.

В течение ближайших пятнадцати минут за шесть рублей семьдесят копеек мы на двоих умяли по тарелке относительно наваристых щей, картофельному пюре с котлетой по-киевски и теперь пили чай с сахаром вприкуску. Парень аж расцвел на глазах. Умыть бы его еще, постричь, приодеть, да в хорошие руки отдать. Только кроме как в детдом уже хрен куда определишь. Сейчас в стране уже должны были искоренить по идее беспризорность, тем более в Москве и Питере. И это логично, уж лучше детям в приютах расти, чем быть как перекати-поле. Криминал, антисанитария и так далее… Ну, на бумаге, может, и искоренили, а на деле все обстояло несколько иначе. Вон, Леха тому пример. Кстати, наверняка у парня вши, надо бы отвести его в парикмахерскую, обрить наголо, а для страховки еще и керосином голову помыть. Либо, чтобы в цирюльнях не светиться, своей опасной бритвой обрить, которая у меня в выселенном доме припрятана. Намылю ему черепушку, да и обкорнаю под «ноль». Ни одна вша не спрячется.

— Годков-то тебе сколько?

— Одиннадцать в прошлом месяце стукнуло.

— Грамоте-счету обучен?

— Немножко, я ж два класса закончил, да и в детдоме учился, пока не сбег.

— Значит, твердо решил в Крым податься?

— Угу. Там тепло, абрикосы… Дядь Вась, — ого, вон уже как, по имени, — дядь Вась, а поехали в Крым, а? Я скажу тетке, что ты мой папка.

— Так она что, не знает, кто твой папка и что он упился до смерти?

— А ты скажешь, что женился на мамке потом уже. Мамка сказывала, дом у тетки большой, а дочка уже взрослая, замуж вышла. Писала, чтобы мы в гости приезжали. Поехали, дядь Вась!

Дядь Вась… Куда деваться, так и придется пока быть Василием Яхонтовым. И что дальше? Может, и правда махнуть на юга? В Крыму сто лет не был, как-то все больше Египет да Таиланд. А на полуострове сейчас бархатный сезон, купайся — не хочу. Правда, и денег не так уж много, хорошо, если на билеты хватит. Опять же, у парня никаких документов. Да и у меня кроме удостоверения ничего. В том числе свидетельства о браке с этой, как ее…

— А как твою мамку-то звали?

— Люда. Людмила Ивановна.

— Кузнецова?

— Угу.

Надо запомнить имя-отчество, может, и пригодится. А свидетельство можно проигнорировать, сказать, что жили в гражданском браке. Не знаю уж, как в СССР с этим обстояло дело, возможно ли было такое в принципе. То есть многие сожительствовать наверняка сожительствовали, но государство этого, конечно же, не поощряло, ратуя за полноценную ячейку общества.

— А сестренок как зовут, сколько им лет?

— Зинка и Ленка, они близняшки, им по семь.

— Ну а ежели приедем мы к твоей тетке, как бы погостить, спросит, мол, чего Зинку с Ленкой не взяли?

— Так в детдоме!

— Ага, что ж я за папка такой, девчонок в детдом сплавил, а тебя на юг привез… Тетка вообще знает, что мамка померла?

— Вроде нет.

— Вроде… Знаешь что, я, пожалуй, помогу тебе до Судака добраться, а там уже своей дорогой пойду.

Тем более, подумалось, тетка эта может оказаться слишком бдительной. Донесет куда надо о подозрительном типе, а снова попадаться в руки НКВД я не спешил. И чего я вообще за этого шкета впрягся!

— Ну ладно, — вздохнул Леха, который еще два часа назад и не знал о моем существовании, а сейчас грустил, что я не его родственник.

Мы вышли из чайной. Я по-прежнему фиксировал все происходящее вокруг, а Лешка уже вовсю щебетал. Я особо не прислушивался, думая о своем. Значит, эмиграция через Архангельск откладывается на неопределенный срок? С другой стороны, можно, конечно, попробовать улизнуть и через южную границу, там Турция через пролив, а западнее Одесса, Румыния, Греция, Италия… Путь в Англию выйдет подлиннее. А может, ну ее в дупу, эту Англию? Англичан я недолюбливал с тех пор, как однажды слетал поглазеть на Лондон, подвернулись на выходные дешевые билеты. Аборигены мне не понравились своим чванством, особенно когда узнавали, что я русский, и начинали сыпать стереотипами. Возможно, это беда всех западников, которые о нашей стране знают лишь понаслышке… Хотя в Испании, куда я летал раза три, русскому человеку наоборот рады. Ну да, снобами назвать знойных испанцев язык не повернется. Может, за Пиренеи махнуть? Ах да, там же гражданская война идет. Вариант — повоевать на стороне Второй Испанской Республики, о которой рассказывал в камере летчик. Веселуха, правда, убить могут, но это уже издержки профессии.

Ладно, там будет видно. Следующий вопрос — как нам добираться в Крымнаш? Опять же, поездом вроде бы сподручнее. Цены на билеты можно узнать на вокзале. Неясно, правда, нужно ли предъявлять документы и проканает ли удостоверение на имя Василия Яхонтова… Ну, попытка не пытка, на парня, тем более, в его возрасте, думаю, документы вообще не нужны.

Скорее всего, нужно ехать на Киевский вокзал. Привык в той жизни все больше самолетами, потому мог только догадываться, с какого вокзала поезда следуют в нужном направлении. Да и в этом времени могут существовать другие рейсы, а не те, которые я знал в будущем. Так и придется ехать, выяснять на месте.

— Ну что, Леха, поехали на Киевский вокзал, узнаем, почем стоит в Крым доехать.

Глава VI

Оказалось, что поезда в сторону Крыма следуют не с Киевского, а с Курского вокзала. И моего удостоверения — вернее, удостоверения Василия Яхонтова — было вполне достаточно для того, чтобы купить билеты на вечерний поезд для себя и пацана. Тем более по деньгам тоже укладывались, учитывая, что билеты пришлось приобретать в плацкартный вагон по 25 рублей за место. Других в продаже попросту уже не имелось, да и нам приходилось экономить — делать деньги из воздуха я еще не научился.

Повезло еще, что мнимый Яхонтов пока не был объявлен в розыск. Выходило, что настоящий уроженец Змиево послушно ожидает вызова в милицию. Ну и пусть ждет, пока не надоест.

Поезд «Москва-Симферополь» двигался, минуя Курск, Белгород, Харьков, Днепропетровск и так далее. От Симферополя до Судака как-нибудь доберемся, на автобусе или еще каких перекладных. Может, там даже ходит что-то типа электрички… Хотя какая электричка, в эпоху паровозов!

Главное — мне самому свалить подальше от Москвы, где наверняка идут усиленные поиски сбежавшего бандита Ефима Сорокина, убившего двух честных партийцев. В том, что и Шляхман член партии — я не сомневался. Для комсомольца следователь был уже староват, а на такой должности, не имея партбилета, он вряд ли бы оказался. Про Фриновского речи и не шло, беспартийный заместитель наркома — конкретный, товарищи, нонсенс!

Перед отъездом я не удержался и предпринял еще одну попытку достучаться до небес, то бишь до товарища Сталина. Зашли в почтовое отделение рядом с вокзалом, где я, натянув на глаза козырек кепки, усадил Леху в сторонке с купленной для него плюшкой — пусть пока жует — а сам приобрел тетрадку, конверт и, воспользовавшись халявными пером и чернилами, сел писать письмо. На вырванном из тетрадки листе принялся выводить, старясь не поставить кляксу:

«Уважаемый Иосиф Виссарионович!

Пишет Вам советский гражданин Ефим Николаевич Сорокин. Возможно, вы уже слышали мое имя от тов. Ежова, хотя и сильно в этом сомневаюсь. Не в его интересах предавать большой огласке мое дело. А между тем мне пришлось, спасая собственную жизнь, убить заместителя наркома внутренних дел СССР Фриновского и следователя Шляхмана. Уж об этом-то Вы наверняка слышали, хотя не знаю, как вам все это представили. У меня попросту не было другого выхода, либо я — либо они, а погибать ни за что у меня не имелось никакого желания.

Чтобы внести некоторую ясность, добавлю, что я родился в 1980 году. Это не ошибка, так оно и есть. Просто по чудесному стечению обстоятельств, прыгая с парашютом в 2017-м, я приземлился в 1937 году. Думал, что это какой-то розыгрыш, как так, игнорируя законы физики, человек может оказаться на 80 лет в прошлом? Но суровая действительность быстро привела меня в чувство. Меня арестовали, кинули в следственный изолятор Бутырской тюрьмы, а потом, так и не разобравшись, едва не расстреляли как иностранного шпиона. В последний момент нарком Ежов, познакомившись с моим делом, дал отбой и велел доставить меня к нему в кабинет. Узнав интересовавшие его вещи из недалекого будущего, прежде всего касающиеся его самого, нарком, видимо, решил, что я потерял для него интерес, дал команду Фриновскому и Шляхману расстрелять меня в подвале Лубянки. Там мне пришлось использовать свои боевые навыки, так как в будущем я служил в спецназе, и убивать, в том числе голыми руками, было моей профессией. После этого, переодевшись в форму Шляхмана, я покинул здание НКВД. Пока я вынужден скрываться, в то же время не теряю надежды встретиться с Вами с глазу на глаз. Мне есть что рассказать о ближайших событиях, которые Вас наверняка заинтересуют. Речь в том числе идет о безопасности нашей страны, и поверьте, это очень важно! Я не могу оставить, к сожалению, обратный адрес, тем более что пока я на положении бездомного, да и не хочется рисковать. Если это письмо все же дойдет до адресата, и Вы решите со мной встретиться, то прошу дать знать об этом до конца октября в газете „Правда“. А именно опубликовать материал для любителей орнитологии под заголовком „Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса“. После этого дайте распоряжение охране Спасских ворот, чтобы они провели к Вам человека, назвавшегося Ефимом Сорокиным. Когда объявлюсь — не могу точно сказать, но по прочтении статьи постараюсь не затягивать.

Наверняка, прежде чем оказаться у вас на столе, это письмо будет перлюстрировано. Возможно — даже скорее всего — его сочтут чьей-то шуткой или бредом умалишенного, и отправят в утиль, либо попробуют разыскать отправителя, с мыслью примерно наказать. Но все же надеюсь, что здравый смысл возобладает и нам удастся встретиться и обсудить будущее СССР, которому я со своими знаниями мог бы принести немало пользы».

Подпись, дата. На конверте, не мудрствуя лукаво, написал: «Москва. Кремль. Секретарю ЦК ВКП (б) тов. Сталину лично в руки». Авось дойдет.

Уже опустив письмо в почтовый ящик, задним числом подумал, что сотрудники НКВД, если им дадут соответствующую команду, могут вычислить местонахождение этого самого ящика. А раз он расположен на Курском вокзале, то у моих преследователей может появиться мысль, что именно с этого вокзала я куда-то и ломанулся, не исключено, что и куда подальше. Хотя бы в тот же Крым. Мда, ну что уж теперь, кулаками махать после драки.

Дабы не терять время даром, до поезда мы смотались снова на Тишинку, где я прикупил потертый вещмешок. С ним добрались до заброшенного дома, где я переодевался, там я захватил из тайника бритву, мыло и помазок, сложив все это в вещмешок. Туда же кинул и трусы, не в кармане же их все время таскать. Подумал было о револьвере, но решил все же не рисковать.

— Все, теперь на вокзал и к твоей тетке в Крым, — подмигнул я Лехе.

До отправления поезда оставалось полтора часа. Это время мы использовали с толком, затоварившись продуктами в магазинчике возле вокзала. Буханки хлеба, по четыре банки гречневой и перловой каши с тушенкой на пару дней нам должно хватить. Оставалось около двадцати рублей. Честно говоря, я не знал, как мы будем экономить, ведь помимо пропитания нам предстояло еще добираться от Симферополя до Судака. И вряд ли удастся сделать это бесплатно. О том, что мне еще потом надо будет как-то выживать, я уже и не задумывался. Разве что жалел с запозданием, что не проверил карманы убитого мною Фриновского. Наверняка покойный имел при себе какую-никакую наличность. Можно было бы и часы с него снять, загнать после на толкучке… Нет, ну ее на фиг, до такого уровня мародерства я и сейчас бы не опустился.

Еще за рубль, невзирая на возражения Лехи, я в ближайшей парикмахерской попросил обрить наголо его русую шевелюру, разрешив оставить лишь намек на челку. Вшей и гнид, как ни удивительно, пожилой мастер — обладатель развесистых усов — на голове парня не обнаружил. Ну ничего, для профилактики все равно бритая голова лучше заросшей.

Пуская клубы пара, паровоз с красной звездой на выпуклой «морде» подтащил к перрону вереницу пассажирских вагонов. Спустя несколько минут объявили посадку. Нам предстояло загрузиться в «счастливый» 13-й вагон. Леха, до последнего не веривший, что мы вот так просто возьмем и уедем в Крым, буквально цвел от счастья. Меня же порадовало, что нам достались места не в проходе, а две нижние полки — одна против другой. Но в то же время кольнуло тревожное предчувствие: показалось, будто в толпе провожающих мелькнуло знакомое лицо. Тот ли это парень, что был с Лютым, или просто похож? Мелькнуло и исчезло, поселив в моем сердце сомнения.

Нашими ближайшими соседями по вагону стала веселая компания комсомольцев с гитарой и семья военного, который вместе с семьей, как позже выяснилось, был откомандирован к новому месту службы в Харьков. Семья его состояла из вполне миловидной супруги и пацана, с виду ровесника моего Лехи. Гляди ты, «моего»… Ну, по легенде он и есть мой сын, надеюсь, до конечного пункта назначения ни у кого из посторонних вопросов по этому поводу не возникнет. Мы и с Лешкой договорились, что он будет называть меня папкой, а я его сыном. И что он у меня один, про сестер пока придется забыть.

В общем, Леха и Серега — как звали сына майора РККА — быстро нашли общий язык, и еще не успели мы отъехать от Курской, как они принялись с воплями носиться по вагону. Самого же майора величали Степаном Федоровичем Кузнецовым, а его молчаливую супругу Вероникой. Сам он называл ее Никой. Семейство военного занимало две верхние полки в нашем закутке, и еще одну верхнюю в проходе напротив. Билеты они купили уже после нас, поскольку буквально днем майору позвонили и приказали выезжать уже сегодня, а не через три дня, как они планировали. Будучи джентльменом, я тут же предложил Нике поменяться местами, та было замялась, но в итоге благодаря моей настойчивости размен состоялся.

За окном мелькали уже деревянные дома окраины Москвы. Обладатель двух золотых галунов в красных петлицах распоясался, впрочем, портупею с кобурой держа возле себя, и выставил из чемодана на стол полулитровую бутыль с самодельной пробкой и чуть замутненным содержимым. Следом на столике появились съестные припасы в виде стандартного дорожного набора: жареная курица, десяток вареных яиц, огурцы и помидоры, похоже, позднего сбора, перья лука, соль и хлеб. Я было дернулся выставить с внутренним вздохом пару банок каши с тушенкой, но майор махнул рукой:

— Не надо, уберите, Василий Матвеевич, вам еще пригодится. Мы не последнее выставляем. Ник, крикни там парней, пусть присоединяются… Ну что, за знакомство? — улыбаясь, предложил он.

В общем, до самых сумерек посидели хорошо, майорская жена тоже пригубила вполне неплохо самогона от какой-то тети Клавы. Пацаны, чуть перекусив, отправились слушать, как комсомольцы, отправившиеся на Украину с какой-то агитационной миссией, распевают песни под уже порядком расстроенную гитару.

— А вы, значит, в Судак путь держите? — спросил майор, смачно хрумкая огурцом.

— Туда, к родне в гости. На работе отпуск дали, вот, решили в бархатный сезон к морю съездить.

— А жена что?

Я тяжело вздохнул, с грустью глядя в стол:

— Нет ее, в прошлом году схоронили.

— Извините…

— Да не стоит, жизнь — такая штука, что неприятности могут поджидать в любую минуту. Хотя случаются и приятные моменты. Вон — один из них, — с улыбкой кивнул я в сторону пробежавшего по коридору Лехи.

— Это да, дети — они всегда кстати, — тоже улыбнулся майор и тронул жену за руку. — Мы вот с Никой еще одного ждем через полгодика. Она девчонку хочет, я не против. Пусть будет девчонка, Аней назовем, в честь моей бабушки.

Ника тоже улыбнулась, переглянувшись с мужем, и положив свою ладонь на его. Ну хоть кто-то счастлив в этом мире, если, конечно, не считать сиюминутной радости моего названого сына, носящегося с новым другом по вагону. И хорошо, что майор и его жена не знают о грядущей войне, на которой, вполне вероятно, этому вполне положительному человеку Степану Федоровичу Кузнецову придется сложить голову. Кто знает, вдруг и мне доведется с орудием в руках защищать честь Родины. И даже сложить голову на ратном поле. Все ж лучше, чем быть глупо расстрелянным на за что ни про что.

О себе я старался много не говорить, чтобы потом не запутаться. Сказал лишь, что работаю на чаеразвесочной фабрике, и вот решили в отпуск смотаться с сыном к родне в Крым. Кузнецов тоже не слишком распространялся о своей работе, его вообще больше интересовала международная обстановка.

— Вот в прошлом месяце мы заключили договор о ненападении с гоминьдановским Китаем, и даже отправляем военную помощь для борьбы с Японией. Не знаю, не знаю… Гоминьдановцы, они же против коммунистов выступают, выходит, наши противники. Конечно, наверху виднее, там знают, с кем и когда дружить, если так решили — значит, так выгодно СССР. А вы как считаете, Василий Матвеевич, правильно мы поступили?

— Я, Степан Федорович, линию партии не обсуждаю. А то такие сомнения могут нас завести совсем не туда, куда надо. Вы правильно сказали, там, — я показал глазами в потолок, — сидят не дураки. Опять же, Китай — своего рода прослойка между СССР и профашистской Японией, и эту прослойку поневоле придется поддерживать. Ни к чему нам враг у ворот.

— Это точно, с какой стороны ни глянь — окружены врагами. И каждый норовит устроить нам какую-нибудь пакость. Но нас голыми руками не возьмешь, сейчас Красная армия совсем не та, что была еще десять лет назад. У нас уже есть несколько танковых корпусов. Об этом писали и в газетах, — добавил майор, видимо, опасаясь, как бы я не подумал, что он выболтал засекреченную информацию.

Между тем Ника принялась сворачивать остатки еды в газету «Красная звезда», причем с портретом Сталина на первой полосе.

— Ника, ты что делаешь?!!

Бедняга аж вздрогнула от возмущенного шепота мужа.

— Что случилось, Степан?

— Ты посмотри, куда мусор заворачиваешь!

— Ой, и правда, это же товарищ Сталин.

Оба испуганно посмотрели на меня, но я сделал вид, что глазею в окно, на проплывающие мимо сумеречные пейзажи. Наверное, думают, настучу я или нет, переживают. А скажу сейчас, что промолчу, не сдам — еще больше изволнуются. Мол, успокоил, а сам уже думает, как донос составить.

Я зевнул, прикрыв рот рукой. Насыщенным сегодня получился день, столько всяких событий.

— Наверное, спать уже нужно ложиться, — сказал майор. — Поезд прибывает в Харьков рано утром, не проспать бы. Хотя вроде и предупредили проводника, но лучше не рисковать. Сережка! Хорош носиться, давай в туалет тебя отведу — и на боковую.

Отпрыск подчинился беспрекословно, причем Степан повел его справлять нужду, не забыв прихватить упряжь с кобурой, а по пути попросив комсомольцев заканчивать шуметь.

— И нам пора, Леха, а то, смотрю, уже глаза трешь. Сейчас тоже в туалет сходим, и ложимся спать.

— Да я не хочу!

— Вижу я, как не хочешь… Если и правда не спится — лежи и смотри в окно. Все равно уснешь.

— Ага, снизу неудобно смотреть. Пап, давай я на верхнюю полку лягу, там в окно хорошо глядеть.

— Ладно, забирайся, если так хочется, мне еще лучше.

В общем, понемногу вагон угомонился. Увидев, как свесилась вниз тонкая рука уснувшего Лешки, я повернулся на бок и моментально отрубился.

Проснулся в половине седьмого, когда поезд подъезжал к Харькову, и семья майора вовсю готовилась к высадке, пакуя чемоданы.

— А, проснулись, — улыбаясь, негромко сказал он. — Извините, если мы тут пошумели.

— Да нет, все нормально, я всегда рано просыпаюсь, — тоже улыбнулся я, с легким стеснением натягивая штаны поверх купленых вчера трусов.

Тихо, чтобы не разбудить Леху, попрощались, пожелав друг другу удачи. Ну вот, вполне милые люди! Побольше бы таких. А на смену им тут же заселились новые постояльцы — немолодая чета и девушка в круглых очках. Девица сидела сама по себе, и вышла в Днепропетровске, а старики ехали навестить сына в Симферополе, который работал начальником цеха на консервном заводе «Трудовой Октябрь». То есть, получается, с нами до конечной.

— У вас ведь две верхних полки? — спросил я.

Выяснив, что так оно и есть, снова предложил поменяться. Бабка и так, понятно, внизу устроилась бы, но и ее старику не с руки скакать по верхним полкам. Так что в итоге все равно следующую и последнюю в поездке ночь мне предстояло провести под потолком.

Когда Лешка проснулся, мы собирались позавтракать тушенкой, но и на этот раз откушали за чужой счет. Сердобольные старики, умилившись видом бритого наголо Лешки, тут же выставили на стол бутыль молока с домашними пирожками, и пацаненок резво принялся их уплетать за обе щеки. Ну и я не отказался, съев для приличия парочку, но запив заказанным у проводника чаем. А ничего так пирожки, даже еще теплые, видно, ни свет, ни заря бабка пекла. Соскучился я по домашней выпечке.

Симферополь встретил нас солнечной и по-настоящему летней погодой. Середина сентября в Крыму — бархатный сезон, это я помнил еще по давнишней поездке с матерью по профсоюзной путевке в санаторий «Мисхор». Тогда же, кстати, в девять лет я и плавать научился. Эх, какие были времена… вернее, будут. Канувшее в Лету беззаботное детство, которого еще нет, но которое ушло безвозвратно. Вот такие парадоксы времени!

Выйдя из вагона, мы какое-то время постояли на перроне, осматриваясь, затем я обратился к катившему тележку грузчику с номером на грязном фартуке:

— Товарищ, не подскажете, на чем лучше добраться до Судака?

Тот остановился, сдвинул на лоб фуражку с треснутым плексигласовым козырьком, почесал затылок и изрек:

— Да отсель разве что автобус ходит. Народ как раз забирает от вокзала, слева, выйдите из здания и там спросите.

Поблагодарив за совет, отправились в указанном направлении. И впрямь на одном из пятачков на краю привокзальной площади была стоянка маршрутных автобусов, на одном из них как раз под стеклом красовалась табличка «Симферополь-Судак». Здесь в будке продавались билеты. Детский, что любопытно, стоил на тридцать копеек дешевле взрослого, хотя ребенок занимал точно такое же место. Ну и ладно, небольшая экономия — а приятно.

Перед тем, как занять места в автобусе, купил в киоске свежий номер местной газеты «Красный Крым». Покупать «Правду» пока рано, вряд ли в центральной прессе даже в случае успешного решения моего вопроса так скоро успели бы опубликовать нужную мне статью. А местную прессу всегда почитать полезно, чтобы быть в курсе происходящих здесь событий.

Итак, о чем пишет «Красный Крым»? Там перевыполнили, тут недовыполнили, но реже, здесь дадим отпор троцкисткам… Мда, в принципе, то же самое, что я вычитал пару дней назад в «Правде», только местечкового масштаба, с учетом местных реалий. Скукота!

Лучше уж в окно пялиться на проплывающие мимо пейзажи. Лехе вон как интересно, буквально прилип парень к стеклу. Я же сидел ближе к проходу, который был заставлен тюками и чемоданами, принадлежащими пассажирам автобуса. Судя по лицам и одежде — все местные. Я же свой опустевший к концу путешествия вещмешок держал свернутым на коленях.

И вот Судак — небольшой, уютный городишко на берегу Судакской бухты, окруженный невысокими, поросшими редколесьем горами. Спрашиваем нужный нам адрес, оказывается, до улицы Таврической топать нам минут десять. Еще минут двадцать мы двигались по пыльной дороге до дома под?16, почти в другой конец Таврической. А ничего, приятный такой домишко с дымящейся трубой, верандой, окруженный виноградными лозами и плодовыми деревьями. Налитые соком яблоки, поспевающие персики и инжир, уже отплодоносившие в этом году вишня, еще какие-то деревья, наверное, какие-нибудь абрикосы и алыча… Приличный сад, наверняка в подвале десятки банок с вареньями и прочими фруктовыми закрутками.

Калитка была заперта на щеколду изнутри, а вот на двери замок не висел, значит, кто-то дома, скорее всего, был. Выскочившая из конуры лохматая собачонка принялась нас облаивать, натянув цепь, и через полминуты на крыльцо выплыла Женщина. Да-да, именно Женщина с большой буквы! Грудь, как у Седоковой, аппетитнейших размеров корма, крепкие руки и ноги, но при этом назвать женщину толстой язык не поворачивался. Это была дама в полном соку, на вид лет сорока пяти, в переднике, вытиравшая руки расшитым полотенцем.

— Ашот, ну-ка прекрати! Замолчи, я сказала!

Пес перестал брехать и нехотя забрался в тень конуры.

— Здравствуйте! — поздоровался я, по-прежнему стоя с Лешкой возле калитки.

— Здравствуй, мил человек! — с ноткой подозрения глядя на меня, ответила хозяйка, спускаясь с крыльца. Леху, скрытого высокой калиткой из плотно пригнанных реек, она еще не видела. — И чего надобно?

— Да вот, Екатерина Васильевна, племяша вашего привез из Москвы погостить.

Я подхватил жадно прислушивавшегося к нашему разговору парнишку подмышки и поднял вверх.

— Ой, Лешка! — охнула та, хватаясь за сердце, а затем протягивая руки к племяннику над калиткой, но, вовремя сообразив, что это как-то неудобно, все-таки ее отворила и смогла по-настоящему обнять родственника. — Я ж тебя во-о-от таким помню, а фотокарточку твою мне мамка твоя присылала, когда тебе семь лет исполнилось. Почти и не изменился… А исхудал, ой, исхудал. Голодный поди?.. Ой, а вы что же стоите! Тоже заходите, с дороги, небось, все головные…. Вы кем Лешке-то будете?

— Папка это мой, — опередил меня пацан.

— Как папка? Он же помер у тебя!

— Ну да, его родной отец помер, — попробовал я взять инициативу в свои руки. — А я с Людмилой сошелся, жили вместе, пока и она не померла.

— Как померла?! — аж присела тетка, зажав ладонью рот и выкатив глаза.

— Да вот так, туберкулез. Сгорела за три месяца.

— Ой мамочки, — на глазах тетки выступили слезы. Она присела на корточки, обняв — Как же вы теперь с сестренками, сиротинушки?!

— Нам дядя Вася был заместо папки. Только его в Казахстан в командировку отправляют, пришлось сестренок в детский дом отдать, а меня я уговорил дядю Васю к вам привезти. Если не выгоните.

И так печально посмотрел на тетку, что я внутренне зааплодировал актерскому таланту парнишки. Ну а Екатерина Васильевна, всхлипнув, торжественно заявила:

— Живи, Лешенька, сколько хочешь, я теперь тебе заместо мамки. А я и сестренок твоих вызволю сюда. Мой-то старший уже упорхнул из гнезда, Варьке девятнадцатый год, тоже, того и гляди, лыжи навострит. Она после семилетки в Симферополе на повара выучилась, сейчас ждет распределения. Хорошо бы в Крыму оставили, а могут ведь отправить к черту на кулички. Вот уедет, а я одна останусь, с тоски взвою. Моего-то Никифора как бандиты зарезали в двадцать втором — он у меня в ЧК служил — я так больше замуж и не вышла. Осталась с двумя на руках, а все ж выходила их. Конечно, мать и моя, и Никифора помогали, но все равно тяжко приходилось…

— Спасибо, Екатерина Васильевна, вы меня сильно выручили, — искренне поблагодарил я хозяйку, прервав ее словоизлияния. — Хорошо, Валя перед смертью успела адрес ваш написать, а то бы даже и не знал, что делать. Да и то, опасался, что не примете, или переехали куда, где ж вас потом искать. А мне в Казахстан через неделю отбывать, Лешку с собой как повезу? Там никаких условий, бокситовые рудники, хоть тоже в детдом сдавай.

По новой легенде, которую мы с Лешкой вызубрили заранее, я был горным инженером, и такая серьезная командировка в дикие места оправдывала невозможность отправления туда с ребенком. Потом пусть тетка проверяет сколько угодно, я все равно денек погощу и упорхну, не оставив следов. Хоть и прикипел малость к парню, но все же задерживаться на одном месте мне нельзя, раз уж наверняка за мою голову, выражаясь языком голливудских вестернов, обещана награда.

В общем, тетушка побожилась, что обязательно найдет время съездить в Москву, забрать сестер. Расспросила Лешку, на каком кладбище похоронили мать, оказалось, на…, в одной могиле с отцом. Пообещала и ее могилку навестить, цветов положить.

— Сейчас накормлю вас с дороги, — суетилась Екатерина Васильевна, накрывая стол на тенистой веранде. — Небось устали, пока ехали, не ближний свет… А моя-то Варька на колхозном рынке. Урожай нынче в саду хороший, и нам хватает на варенья-компоты, и продать остается, тем более сейчас у отпускников сезон, море теплое… Вы на море-то сходите, водичка как парное молоко, особенно вечером… А когда уезжать собираетесь?

— Думаю, завтра и поеду, чтобы вас сильно не обременять.

— Да чего уж, не обременяете вы меня, я только рада гостям. Билеты ведь еще не брали?

— На поезд? Пока нет, я же не знал, как тут дела сложатся. А теперь можно с чистой совестью и на вокзал в Симферополь отправляться.

— Ну, как хотите, воля ваша, — не без доли сожаления вздохнула Екатерина Васильевна. — А я вам тогда покушать в дорогу соберу. У ведь меня и куры свои, и яички… Большую скотину не держу, под корову и свиней места нет, да и когда с ней управляться? Я ж в амбулатории посменно дежурю, сутки дежурю — две дома. Вот завтра как раз на смену. Удачно вы подъехали, как подгадали.

Где-то через час послышалось тарахтение, и возле калитки притормозил мотоцикл с коляской. За рулем сидел вихрастый парень, а из люльки с парой пустых корзин выбралась девушка в платье в горошек. Румяная дивчина, кровь с молоком.

— О, Варька приехала, вроде все распродала, — оживилась Екатерина Васильевна. — А это жених ее, Митька Кусков, он ее на базар и отвозит, и привозит. А то как же ей с двумя корзинами, вот он и помогает… Варька, это Лешка приехал со своим отцом приемным. Василием кличут, знакомься.

— Здравствуйте! — протянула мне руку Варя.

Рукопожатие ее было удивительно крепким для девушки. Ну да потаскай такие корзины, поневоле мышцы накачаешь.

— Беда случилась, Люда следом за мужем померла. Девчонки пока в детдоме, а Василий в командировку в Казахстан уезжает, вот привез к нам Лешку. Я говорю, пусть у нас остается, ты ж мало ил куда уедешь, а мне одной куковать не с руки. И девчонок хочу взять.

— Ой, горе-то какое, — по примеру матери прикусила кулачок девушка, и глаза ее предательски заблестели. — Как же так… Бедненькие.

Поохали, посочувствовали, после чего Варя высказалась, что, мол, конечно же, пусть детишки с ее матерью живут, дом большой, места хватит. А потом добавила, что через пару часов за ней заедет Митя, и они поедут на море. Могут и Лешку взять.

— Так и Василия возьмите, а то человек завтра уедет, так и не искупается. Вась, ты же не против?

— А за любой кипеш, кроме голодовки, — отшутился я. — А в море давно мечтал поплавать. Плавок, правда, нет, ну трусы вроде без дырок, — добавил я, вызвав общий смех.

В итоге, когда притарахтел мотоцикл, я уселся сзади Митяя, а Леха пристроился в коляске вместе с Варей.

— Л-300, завод «Красный октябрь», - гордо похлопал по топливному бачку Митька, прежде чем усилием ноги завести мотоцикл.

А ничего так смотрится, винтажная модель. В будущем за такой байк можно приличную сумму в евро или долларах поиметь, тем более, если он на ходу. Эх, была бы возможность найти какой-нибудь коридор между двумя мирами! Да тут на одном антиквариате из прошлого озолотиться можно!

Мда, мечтать не вредно, а пока есть время расслабиться в теплых волнах Судакского залива. Впрочем, расслаблялся я недолго. Оказалось, что Лешка не умеет плавать, и мне пришлось преподать ему первый урок плавания, в надежде, что хотя бы держать на воде он научится. Парень, что хорошо, воды не боялся, и уже через час вполне сносно плыл у берега по-собачьи, счастливо отфыркиваясь солеными брызгами. Варя с женихом плавали неподалеку, занятые исключительно друг другом, и наше соседство их совсем не смущало.

Вечером нам постелили в дальней комнате, я пристроился на тахте, а Лешка на кровати, впервые за долгое время разнежившись на мягкой перине.

— Пап, может, не поедешь ни в какую командировку? — шепотом спросил он, умоляюще глядя на меня.

— Не могу, Леха, — так же тихо ответил я. — Если останусь — меня могут арестовать и отдать под суд за убийство человека. А так я смогу когда-нибудь приехать и навестить тебя.

— Ну ладно, — вздохнул пацан. — Только обязательно приезжай.

На следующее утро я, уделив некоторое количество времени бритью и завтраку, сердечно попрощался с Лешкой, Екатериной Васильевной и Варей, закинул за плечо вещмешок и отправился вниз по улице, в сторону стоянки автобуса до Симферополя. Всем объявил, что возвращаюсь в Москву, но еще вчера начал продумывать планы отступления, и решил, что пока можно заныкаться в Одессе. Город шебутной, многонациональный, к тому же портовый, может, и повезет через контрабандистов или самому по себе оказаться на судне, уплывающем в загранку. Правда, денег осталось кот наплакал, дай Бог только до Одессы добраться. Ну, чай руки-ноги есть, да и голова на плечах присутствует, как-нибудь выкрутимся.

Тем более еды на первое время хватит: добрая Екатерина Ивановна снабдила меня фруктами, источавшим одуряющий запах кругом копченой колбасы, буханкой ноздреватого хлеба, банкой домашнего джема и парой банок консервированной баклажанной икры. Не той полужидкой массы цвета детской неожиданности, что продается обычно в магазинах, а самой настоящей, которую еще моя бабушка крутила.

А заодно решил избавиться от документов на имя Василия Яхонтова, мелко порвал удостоверение личности и превратил все это в пепел с помощью купленного в магазине коробка спичек. Пепел растер пальцами и пустил по ветру. До Судака по прежней легенде меня вполне могли выследить, поэтому вполне логично, что я пришло время начать жизнь с новой биографией. Как я понял, в это время в Союзе проживала масса народу, не имеющих вообще при себе никаких документов, почему бы и мне не прикинуться одним из таких?

Решил, что буду представляться Климом Петровичем Кузнецовым. Кузнецова — девичья фамилия матери, своего рода дань памяти родительнице. Так-то она еще жива, слава Богу, но получается, что на свете ее сейчас еще и нет. А ее отец родился на берегу Енисея, в селе Ярцево, пусть и я как бы оттуда приехал в поисках лучшей доли в Москву, а после уже отправился дальше по бескрайним просторам СССР. Например, по причине приставаний сожительницы, требовавшей алиментов на явно чужого ребенка. Кому охота будет искать в такой глуши концы моей биографии… Если, кончено, я не вляпаюсь во что-нибудь серьезное. Но уж постараюсь обойтись без подобного рода косяков.

Еще бы документики сляпать… Может, сведет судьба с какими-нибудь мастерами, готовыми недорого вклеить твою фотку в бланк удостоверения и вписать нужные данные. Потому что с ксивой оно все-таки как-то спокойнее. Как говорится, без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек.

Думал я и насчет того, как изменить внешность. Был бы профессиональным разведчиком — что-нибудь придумал бы. А тут кроме как вариант отпустить бороду ничего в голову не приходило. Ладно, не горит, не думаю, что мои фотографии на каждом столбе развешаны, включая территорию братской Украинской республики.

Автобус подошел через полтора часа. На этот раз место досталось у окна. Глядя на крымские пейзажи, по-прежнему прокручивал в уме разные варианты своего будущего. В принципе, сценарий вырисовывался один — свалить в загранку, туда, где меня подручные Ежова точно не достанут. Правда, вспоминая историю еще не свершившегося убийства Троцкого в Мексике, я не был полностью уверен в своей безопасности, даже если окажусь по ту сторону океана.

Конечно, в политических масштабах я не столь серьезная фигура, чтобы устраивать за мной охоту по всему миру, но, с другой стороны, я слишком много знал, да и руки мои были обагрены кровью, так сказать, преданных ленинцев-сталинцев. Это уже не считая Лютого, если, конечно, НКВД нароет, что это я завалил бандита. Впрочем, на Лютого им, думаю, плевать, мелкий уголовник, но все равно копейка в копилку моих прегрешений по меркам власти.

Из Симферополя прямые поезда-автобусы в Одессу не ходили, пришлось добираться с пересадками. Сначала автобусом до поселка Черноморское, а оттуда паромом прямиком до Одессы-матушки. Тут уж поиздержался вконец, и ступил на одесскую землю, имея в кармане рубль с копейками.

Жизнь в порту кипела. Туда-сюда носился народ, то и дело на глаза попадались вооруженные люди, не иначе, охрана порта, сновали машины и подводы, у причала под погрузкой стоял сухогруз «Тургенев», а над всем этим стоял гул, словно я оказался в центре пчелиного улья. Гул, изредка нарушаемый гудками и сиренами пароходов, сухогрузов и прочих каботажных судов.

По эстакаде бегали электрические транспортеры, олицетворявшие технический прогресс, а у ее основания ютились жалкие лачуги, совершенно не вписывавшиеся в систему социалистического строя. Ладно, это не мои проблемы, надо завести в порту знакомства, и как бы между делом выяснить, каким макаром реально забраться на судно, уходящее в загранку. Наше или иностранное — особой разницы нет. И откладывать смысла я не вижу. Ну-ка, подвалим вон к тому грузчику в майке и широких штанинах, в одиночестве смолившему цигарку, сидя на поддоне.

— День добрый!

— Ну, добре, — прищурившись, глянул на меня снизу вверх небритый мужик лет тридцати с хвостиком.

— Меня Климом зовут, — протянул я руку.

Тот, чуть подумав, пожал руку.

— Константин.

Ладонь у него была крепкая и мозолистая, что, впрочем, для грузчика неудивительно.

— Прямо как Костя из песни про шаланды, полные фека… тьфу, кефали, — хмыкнул я.

— Шо за песня? — с неповторимым одесским акцентом поинтересовался докер.

Блин, че-то я не подумал, песня-то из фильма «Два бойца», а его снимали, уже когда война шла вовсю. Надо как-то выкручиваться.

— Да это один знакомый песню сочинил, про Костю, который приводил в Одессу шаланды, полные кефали. Я что хотел спросить-то… Можно здесь какую-нибудь работенку найти, особо не засвечиваясь? И угол снять в долг недорого. Жить не на что, а в Москву вернуться не могу.

— А чего там набедокурил-то? — вроде бы без особого интереса полюбопытствовал Костя.

— Да-а, — махнул я рукой. — Сожительница с меня алименты требует, а сама залетела от какого-то кавказца — младенец черненький, на меня совсем не похож, А у нее в прокуратуре знакомый. Ну я и не стал дожидаться, когда меня за жабры возьмут, и на перекладных рванул куда подальше, где меня не знают. А по дороге в поезде документы какие-то урки умыкнули, теперь вот не знаю, как и быть.

— Вон оно шо, — протянул Костя. — С бабами — оно так, ухо треба держать востро. Да еще и документов лишился… Сам-то столичный, выходит?

— С Сибири я, приехал Москву поглядеть да подзаработать, там наши уже некоторые осели, меня и позвали. Грузчиком мешки с чайной трухой таскал.

— Ясно.

Он встал, потянулся, хрустнув суставами, затоптал окурок и, небрежно бросив: «Давай за мной», двинулся в сторону пакгаузов. Поправив на плече отощавший вещмешок, я потопал следом. Возле пакгаузов немолодой, усатый мужик в спецовке что-то выговаривал парню.

— Лексеич, можно тебя на пару минут?

— Чего тебе, Константин? — отвлекся он от разноса, покосившись в мою сторону.

— Да вот человека встретил, на работу просится.

— Ты, Серега, иди, — напутствовал он парня и повернулся ко мне. — А сам-то откуда будешь?

Пришлось повторять свой рассказ. Выслушав, Лексеич почесал заскорузлой пятерней лоб, крякнул, мотнул головой, дернул себя за вислый ус и резюмировал:

— Объект ведь у нас режимный, тут же иностранные суда почти каждый день швартуются, как бы чего не вышло… Да и после трагедии с «Семеркой» тут головы летели, хотя сейчас вроде бы успокоилось… Как же это ты за документами не уследил?

— Да вот так, — развел я руками. — Ночью из чемодана увели, утром уже обнаружил пропажу. И пятьдесят рублей тоже ноги сделали. Хорошо хоть несколько купюр в кармане завалялись.

— Угораздило же тебя… Ладно, Клим Петрович, нравится мне твоя честная физиономия, поверю тебе на слово. Не приведи Бог, ты там что-то действительно серьезное натворил, а нас тут за нос водишь… В общем, что-нибудь попробуем придумать. Стой здесь, а я управление к знакомой метнусь.

Вернулся Лексеич минут через двадцать.

— Договорился, проведем тебя на полставки, будешь 350 рублей получать. Пойдем в будку, там перо с чернилами имеются, распишешься. Грамоте вообще обучен?

— Обучен, — хмыкнул я.

Ставя свою подпись, чирканул что-то неразборчивое с заглавной буквой «К».

— Ну вот, — подув на чернила, констатировал Лексеич, — таперича ты в нашей бригаде. Но учти — с первой зарплаты с тебя коробка конфет. Большая, чтобы на весь ее отдел хватило. Да и мужикам можно бы проставиться.

— Да без вопросов!

— Ну и хорошо. Кстати, непьющий? Смотри, а то с любителями заложить за воротник у меня разговор короткий. Выпить можно по рюмашке, но в нерабочее время, а на смене — чтобы как огурчик. В общем, у нас завтра смена в 8 утра начинается, собираемся вон в этой будке.

— А ночевать ему где? — спросил Костя.

— Ну, извини, Константин, это уже не моя забота, — развел руками Лексеич. — Скажи спасибо, я твоего найденыша работой обеспечил.

— Тогда можешь у меня пристроиться, я уже два года как развелся, один живу, — предложил мне новый знакомый. — А хата моя вон как раз возле эстакады. Не хоромы, но жить можно.

— Спасибо, я постараюсь как можно скорее угол снять, а за постой заплачу с первой же зарплаты.

— Брось, — отмахнулся Костя. — Все равно одному скучно, будет хоть с кем поговорить… Ты это, покрутись тут пока, осмотрись, а мне работать надо — вон «трамп» причаливает, как раз по нашу душу. Если потеряешься — спроси Костю Седова, меня тут все знают. Или лучше подходи к той будке, что Лексеич показывал. У нас смена до восьми вечера, а после смены мы там собираемся. Кстати, послезавтра аванс, можешь его себе оставить, а там уже, если жилья не найдешь, будешь свой хавчик сам оплачивать. Ну все, я пошел, а ты особо не лезь на майдан, помалкивай больше и присматривайся. Сработаемся.

Глава VII

— Товарищ Сталин! Разрешите?

— Входите, товарищ Поскребышев. Что у вас?

Заведующий канцелярией Генерального секретаря ЦК ВКПк(б), неслышно ступая по устилавшему пол хозяина кабинета мягкому ковру, приблизился и протянул распечатанный конверт.

— Что это?

— Письмо на ваше имя, товарищ Сталин.

— От кого?

— От некоего Ефима Николаевича Сорокина. Он либо сумасшедший, либо… Даже не знаю, как сказать, — волнуясь, Поскребышев испытал зуд в районе шеи, но усилием воли сдержал непреодолимое желание почесаться. — Наверное, вам самому лучше прочитать, потому что мы с товарищем Власиком так и не смогли прийти к единому мнению, что же это такое. Слишком уж фантастично, но при этом упоминаются реальные факты, которых не мог знать посторонний человек. Помните, товарищ Сталин, я вам докладывал об убийстве Фриновского и следователя Шляхмана? Этот момент в письме также упоминается.

— Ладно, ступайте, товарищ Поскребышев, я вас вызову, если понадобитесь.

Оставшись один, Сталин отложил в сторону свежий номер «Правды» со своими пометками красным карандашом на полях, из пачки папирос «Герцеговина Флор» выбрал одну, поднес спичку, пыхнул пару раз, удовлетворенно крякнул, прогоняя от себя мысли о запрете врачей на курение, и только после этого взялся за письмо. По мере того, как он погружался в чтение, выражение его лица оставалось неизменным, и лишь в прищуренных глазах можно было прочитать, что повествование его всерьез заинтересовало.

Сталин снял трубку и, дождавшись, когда отзовутся на том конце линии, глухо произнес:

— Зайдите ко мне, товарищ Поскребышев.

Секретарь не заставил себя долго ждать. Вытянувшись в струнку перед своим непосредственным руководителем, ужасно потея, он был готов к любому повороту событий, вплоть до ареста. Конечно, не сразу, Иосиф Виссарионович никогда не давал команды кого-либо арестовать в своем кабинете. А вот через день-другой за человеком вполне мог приехать «воронок», и чем-то не угодивший Вождю бедняга попросту исчезал. Поскребышев догадывался, куда, но предпочитал об этом лишний раз не думать, а то ведь, он слышал, нервные клетки не восстанавливаются.

— Я ознакомился с содержанием этого письма.

Сталин сделал паузу, закурив третью по счету папиросу, прошелся по кабинету, встав у окна с видом во двор Сенатского дворца. Невостребованная сегодня трубка лежала на столе. Поскребышев про себя отметил, что акцент генсека усилился, и это свидетельствовало о скрытом… нет, не волнении, товарищ Сталин никогда не волновался, скорее о легком возбуждении, возможно, даже смешанным с азартом.

— Интересно пишет этот гражданин… гражданин Сорокин, — продолжил генсек. — Интересно… Вы что-нибудь проверяли по факту этого письма? Может это быть хитрой провокацией?

— Не исключено, товарищ Сталин, недоброжелателей у нашей страны и вас лично еще хватает. Так что вполне может быть и провокация с целью смещения товарища Ежова. Но мы все же проверили кое-какие факты, не ставя народного комиссара госбезопасности в известность, раз уж его имя упоминается в контексте письме в негативном свете.

— И что вы можете сказать?

— Действительно, 19 августа с село Ватулино вошел человек, представившийся жителем XXI века Ефимом Сорокиным, с парашютным ранцем неизвестного образца, если верить словам местного осовиахимовца Олега Бодрова. Да и вообще был одет явно не по-нашему. То же самое отмечает и сельский участковый Дурнев. Кстати, этот Сорокин участкового разоружил в два счета, будучи сам совершенно безоружным.

— Ну да, он упоминает в письме, что служил в каком-то, — Сталин глянул в письмо, — служил в каком-то спецназе, где приобрел боевые навыки. Не знаете, что бы это значило, товарищ Поскребышев?

— Я так думаю, это некое специальное боевое подразделение, — высказал предположение секретарь. — Можно аббревиатуру «спецназ» расшифровать как «специальное назначение».

— Я тоже так думаю… Продолжайте.

— Далее этот Сорокин был отконвоирован в районное отделение милиции, начальник которого связался с московским руководством, и за арестованным приехал следователь Шляхман. Как нам удалось выяснить, Шляхман провел допрос в здании НКВД на площади Дзержинского, после чего подследственный был отконвоирован в бутырский следственный изолятор, и следующие допросы продолжались уже там. В камере, кстати, этот якобы пришелец из будущего быстро разобрался с уголовниками, которые до этого установили там свои порядки. На одном из допросов присутствовал Фриновский, применивший к подследственному грубую физическую силу. Причем гражданин Сорокин пытался сопротивляться, сумев нанести увечье одному из помощников Шляхмана.

— Крепкий орешек этот ваш Сорокин, — задумчиво произнес Сталин, и Поскребышеву не очень понравилось слово «ваш». — Ну, что там дальше?

— А дальше выездная комиссия приговорила Сорокина к расстрелу, но в последний момент он был отменен приказом Ежова. Сорокина отвезли к наркому, в письме подробности этого разговора не упоминаются, мы тоже пока не смогли выяснить деталей, но далее этот Сорокин в сопровождении Фриновского и Шляхмана оказываются в подвале, где периодически, скажем так, приводят приговор в исполнение. Сам Сорокин пишет, что его как раз и хотели расстрелять, но он сумел оказать сопротивление, устранив своих… хм… палачей.

— Палачей? Что ж, в какой-то мере верное определение, — ровным голосом произнес Сталин, гася окурок в хрустальной пепельнице.

— Есть показания сержанта Павловского, стоявшего на посту у входа в расстрельный коридор, и которого разоружил и усыпил Сорокин…

— Как это усыпил?

— Говорит, нажал ему на какую-то точку на шее, и он потерял сознание.

— Неплохо, надо думать, готовят в этом… спецназе. Нам бы таких специалистов… Ладно, дальше что?

— Дальше нам удалось выяснить, что Сорокин, переодевшись в форму Шляхмана и замотав щеку куском материи, якобы от зубной боли, при помощи удостоверении убитого им следователя беспрепятственно покинул здание НКВД. После этого он переночевал в квартире пенсионерки Старовойтовой Клавдии Васильевны под видом милиционера, изъял документы и одежду ее постояльца Василия Яхонтова, который в эту ночь пропадал у своей любовницы и, пользуясь внешним сходством с этим самым Яхонтовым, далее представлялся его именем. Затем видели, как он садился в вагон поезда «Москва-Симферополь» вместе с каким-то мальчиком с билетом до конечной станции. Сейчас на южном направлении работают наши люди, выясняют, доехал Сорокин до Крыма или все-таки в целях конспирации сошел с поезда по пути следования. Дана команда искать человека, который может себя выдавать за Василия Яхонтова. Нелегко, конечно, вести поиски, не задействуя сотрудников НКВД, но поскольку все они подчиняются по цепочке народному комиссару Ежову, то приходится соблюдать секретность. Кстати, за самим Ежовым установлено наблюдение. Вот, товарищ Сталин, пока и все на данный момент.

На какое-то время воцарилось молчание. Поскребышев чувствовал, как спине стекает вниз холодная капля пота, но боялся лишний раз пошевелиться.

— Кто еще знает об этом письме?

— Только мы с Власиком и майор из канцелярии, которому по должности положено перлюстрировать поступающие на ваше имя письма.

— Этот майор не слишком болтливый?

— Никак нет, товарищ Сталин. Тем более он уже подписал бумагу о неразглашении.

— Сколько всего людей в курсе того, что в Советском Союзе объявился возможный пришелец из будущего?

— То есть вы не отвергаете эту фантастическую версию? — набрался смелости спросить Поскребышев.

— То, что этот Сорокин натворил в Москве — уже само по себе фантастика. Слишком легко ему удавалось выходить сухим из воды, так что я уже ничему не удивлюсь. Так сколько людей могут быть в курсе, учитывая, что они разболтали своим родным и знакомым, а те, в свою очередь, понесут дальше?

— Да, тут, товарищ Сталин, словно снежный ком, трудно остановить. Он же, этот Сорокин, еще в селе сразу после приземления признался, что прыгнул якобы в 2017-м, а приземлился в 1937-м. А там народ такой: один услышал — все село знает. Пусть даже большинство подумают, что это шутка или спятил человек, но слух-то все равно пошел.

— Да, тут вашей вины, товарищ Поскребышев, нет. Что поделать, не расстреливать же всех… Шутка, — краем рта ухмыльнулся генсек, увидев в глазах секретаря мимолетный испуг. — Но по возможности пусть люди дадут подписку о неразглашении. С этим ясно, а что будем делать с письмом? Мне хотелось бы лично пообщаться с этим человеком, поднявшим на ноги всю столичную милицию. А если он действительно обладает знаниями будущего… Может быть, все же опубликовать в «Правде» статью про… как их… сорок?

— Товарищ Сталин, на всякий случай — вы уж извините, что не дождался вашей команды — на всякий случай я созвонился с редактором «Правды» товарищем Мехлисом, попросив его озаботиться созданием статьи под конкретным названием «Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса», как и просил Сорокин. Он сказал, что им периодически присылает свои статьи какой-то профессор-орнитолог, он может его попросить.

— Пусть профессор напишет, а Мехлис опубликует. Только чтобы не затягивали, так и передайте Льву Захаровичу, что я просил лично.

— Хорошо, товарищ Сталин. Можно идти?

— Ступайте.

Оставшись один, Сталин взял со стола свою неизменную курительную трубку, набил ее табаком марки «Edgewood Sliced», несколько пачек которого ему в прошлом году подарил лидер болгарских коммунистов Георгий Димитров, прикурил и снова взял в руки письмо.

«Кто же ты такой, Ефим Сорокин, на самом деле? — думал Вождь, втягивая ароматный дым и одновременно скользя взглядом по строчкам. — Если тот, за кого себя выдаешь, то мог бы очень сильно нам пригодиться. Мы сумели бы выжать из тебя всю ценную информацию, а после…»

Иосиф Виссарионович вновь подошел к окну и, глядя на бороздивший большую осеннюю лужу «ГАЗ — М1», негромко пробормотал себе под нос:

— А Ежова надо расстрелять.

* * *

Наша бригада трудилась в Каботажной гавани, где швартовались грузовые суда, и практически ежедневно — под флагами иностранных держав. Я, как и просил Костя, на рожон не лез, учитывая почти постоянное наличие в зоне видимости охраны порта, вооруженной, судя по форме кобуры, преимущественное револьверами. Хотя что имелось в виду под словом «рожон»? Что я буду приставать к охране или орать после каждой разгрузки-погрузки «Да здравствует товарищ Сталин!», так, что ли? У Кости я этот вопрос не уточнял, просто работал, как все. То есть таскал мешки, ящики и прочую кладь. Думал, со своими вполне приличными физическими данными легко дам фору старожилам, но оказалось, что в работе грузчика имеются свои тонкости. Я на своем опыте ощутил, что это не просто «схватил-понес», а приходится учитывать некоторые моменты. И лучше не геройствовать, мол, я такой крутой, что в одиночку тут все перетаскаю, а этот 50-килограммовый мешок с рисом — вообще одной левой. С таким подходом тебя надолго не хватит, и после того, как в первый день я попытался продемонстрировать стахановский метод, уже на следующее утро чувствовал себя совершенной развалиной.

— Шо, ломит? — усмехнулся Костя, размеренно помешивая ложечкой сахар в кружке с дымящимся крепким чаем. — Лежи, приходи в себя, у нас сегодня ночная смена, так что торопиться некуда.

Костя был пока холостяком, но имел зазнобу, которая трудилась в соседней гавани учетчицей. На вопрос относительно свадьбы заявил, что они обсуждали этот вопрос, и пришли к выводу, что идти в ЗАГС нужно будет еще до того, как на Болгарской улице построят многоквартирный дом для работников порта. А семейным будут давать квартиры в первую очередь. Дом должны были сдать следующим летом, так что по весне можно и свадьбу сыграть.

С остальными работягами, кстати, я довольно быстро подружился. Коллектив оказался разномастным, но сплоченным. В бригаде трудилось по трое русских (включая меня) и украинцев, а также молдаванин, татарин и еврей. Плюс бригадир Иван Алексеевич Рыгован — человек непонятной национальности, как он сам про себя говорил, хотя в паспорте, о чем мне доложил Константин, был прописан украинцем. Костя тоже по документам проходил как украинец, но считал себя потомственным запорожским казаком, хотя родился и жил в Одессе. Отсюда и характерный одесский говорок.

Практически каждую смену приходилось бывать и на судах. С одних мы что-то выгружали, на другие, напротив, загружали. Если суда были иностранные — нашу работу контролировали вооруженные сотрудники портовой охраны. Тем не менее, между делом я прикидывал, как решить вопрос со своим проникновением в трюм нужного мне заграничного судна. Большинство представляло европейские порты приписки, преимущественно Германию и Францию. Впрочем, приходили и заокеанские суда. К концу первой недели пришвартовался дизельный теплоход из Австралии «St. Maria» с трюмом, полным овечьей шерсти. Тут-то, пока мы эти самые тюки с шерстью и таскали с теплохода на грузовики, у меня и зародилась мыслишка: не попробовать ли мне рвануть на этот остров-материк, который к концу XX века станет одним из мировых лидеров по росту благосостояния на душу населения? А что, Австралия сама по себе, тихое местечко, вдали от войн, теплый климат, серфинг… Ну, про серфинг, это я загнул, хотя почему бы не «изобрести» этот вид экстремального отдыха? А может, уже кто-то и катается там по волнам Барьерного рифа на доске — прообразе будущих серферных досок. Впрочем, чтобы воплотить свои замыслы, необходимо проникнуть на борт «зайцем». Средств, чтобы договариваться с капитаном или кем-то из команды, у меня попросту не было, да и далеко не факт, что они согласились бы на такую авантюру, чреватую серьезными последствиями. Краем уха услышал, что через три дня австралийца загрузят нашим лесом, и он отчалит на родину. Причем это может быть именно наша смена. Что если попробовать затихариться на борту во время погрузки? Мысль заманчивая, но, по зрелому рассуждению, просто так не исчезнешь, недостачу одного грузчика глазастая охрана сразу заметит, начнется шмон, все щели проверят.

А в итоге получилось, что погрузка хоть и пришлась на нашу смену, а началась для меня с неприятности. Лес в бревнах с берега на теплоход грузил кран, в нашу задачу входило цеплять металлические тросы к крюкам, да кантовать бревна, если они вздумают выползать из общей массы. Вот я и кантонул одно такое бревно… Не успел отдернуть руку, и бревно прищемило мне три пальца на левой руке. Больно было — жуть! В глазах аж потемнело, думал, как бы до ампутации не дошло.

Но все оказалось не так страшно, кости были целы. Дежурная медсестра в медпункте смазала пальцы йодом, заявив, что максимум, что мне грозит — сход ногтей, которые уже начали к тому времени темнеть.

— Могу направить вас к хирургу, если хотите…

— Нет, спасибо, я уж как-нибудь так перекантуюсь.

— Смотрите, а то он может выписать больничный лист, если надо.

Но я все же решил, что и без больничных обойдусь, ни к чему привлекать к себе лишнее внимание. К слову, на всякий случай я даже принялся отращивать усы — мало ли, вдруг и сюда дойдет мой «фоторобот».

Лексеичу мой вынужденный простой не понравился, пообещал вычесть еще половину из причитающихся мне денег. Все равно, мол, толку от тебя ноль, сиди лучше дома, нечего просто так по порту шляться. Но сидеть круглые сутки в четырех стенах мне показалось довольно скучным занятием, и я решил познакомиться с Одессой этого времени поближе.

Сразу за территорией порта тянулась Приморская улица. С нее можно было пройти к Воронцовскому дворцу, год назад превращенному во Дворец пионеров. Где-то эту колоннаду я уже видел…

Заглянул в археологический музей, в составе экскурсионной группы всего за 30 копеек поглазел на артефакты с тысячелетней историей. В той жизни в Одессе как-то не довелось побывать, так хоть осмотреть ее, родимую, в довоенном времени.

Приморский бульвар, памятник Дюку Ришелье, Потемкинская лестница, дом с Атлантами, наконец, знаменитый Привоз… В общем, время я не терял, во время вынужденного простоя повышая свой культурный и не только уровень. Интересно было наблюдать и за одесситами. Все же они довольно сильно отличались от москвичей как в манере поведения, так и в разговоре. Выглядело это довольно мило, особенно когда общаешься с коренным одесситом.

Между делом в киоске покупал свежие номера «Правды», каждый раз раскрывая газету со смешанным чувством надежды и тревоги. Не знаю, чего было больше, но почему-то, пролистав издание и не обнаружив искомой статьи, закрывал я ее с нескрываемым облегчением.

«А если в один прекрасный день обнаружишь статью про птиц под нужным названием? — спрашивал я себя. — Плюнешь на все и рванешь в Москву, в самое логово? Туда, где могут и по головке погладить, и к стенке поставить? Далеко не факт, что искомая статья — не предлог, чтобы выманить тебя из подполья, и что Сталин действует не в одной связке с Ежовым. Причем письмо вполне может до него и не дойти, его могут передать, например, тому же Ежову, а тот затеет свою игру, чтобы выманить врага в столицу, а его люди схватят Ефима Сорокина на входе в Кремль. Может быть, не стоит вообще рисковать? Вроде пока обустроился… Ну да, спасать страну, работая неприметным грузчиком, довольно сложно, но, черт побери, я свою жизнь не в три копейки ценю».

На пятый день я снял повязку, не без содрогания взглянул на облазившие, почерневшие ногти на травмированных пальцах, но двигать я ими мог, не испытывая каких-то болезненных ощущений. Вечером того же дня зашел в каптерку, где бригада собиралась по домам после смены, увидел Лексеича и заявил, что завтра готов выйти на работу.

Тот с недоверием взглянул на мои пальцы:

— Уверен?

Вместо ответа я снял со стены видавшую виды 6-струнную гитару с сними бантом на грифе и местами сошедшим лаком, и сыграл несколько аккордов.

— Вижу, пальцы в норме, — усмехнулся в усы бригадир. — Кстати, а что это за песня про шаланды с кефалью, про которую ты Косте говорил?

Я покосился на одевавшегося Константина, который поджал плечами, мол, так получилось.

— И правда, есть такая песня, знакомый из Москвы сочинил.

— Спеть сможешь?

— Хм, могу попробовать.

Народ в каптерке прислушивался к нашему разговору, а когда я заявил, что могу исполнить песню, тут же принялись полукругом рассаживаться на табуретки. Что ж, для такой немногочисленной зрительской аудитории мне не раз приходилось музицировать на разного рода вечеринках или корпоративах, не ударю лицом в грязь и сегодня.

Взял ля-минор и запел, стараясь придать голосу немного приблатненый говорок:

Шаланды, полные кефали

В Одессу Костя приводил

И все биндюжники вставали

Когда в пивную он входил…

Судя по довольным улыбкам и комментариям слушателей после того, как я закончил петь, вещь им пришлась по вкусу.

— Гляди-ка, и точно, прям про нашего Костю почти, — с усмешкой прокомментировал Лексеич. — Хорошая там строчка есть про грузчиков, которые башмаки со скрипом одели. Только Фонтан мог покрыться не черемухой, а акацией, да и курил Костя, скорее всего, не «Казбек», а «Сальве». Но в целом песня занятная.

— Слушай, продиктуй слова, я запишу, — уже успел вооружиться карандашом и листом бумаги Мишка Трушин.

— А спой лучше еще раз, — предложил мой тезка Фима Клявер. — Записать, Михась, ты и потом успеешь.

— Давай, спой, — наперебой заголосили остальные.

— Ну, раз просите…

Пришлось исполнять на «бис». Наш Костя сидел, выпятив грудь, чувствуя себя словно именинник. Еще бы, поется о его тезке, да и он имеет отношение к морю, и тем паче к Одессе. А когда закончил, то посыпались просьбы исполнить еще что-нибудь из свежего, написанного столичными композиторами. Песни из моего будущего, пожалуй, для их слуха покажутся не вполне привычными. Нужно что-нибудь более приближенное к этой эпохе.

А не спеть ли…

— Мой знакомый сочинил еще песню «Темная ночь». Правда, она серьезная…

— Ну и что, ежели хорошая — то можно и серьезную, — выкрикнул Фима, и его дружно поддержали.

На этот раз, когда я оставил гитару в сторону, никто не улыбался. Но песня все равно докерам понравилась.

— Сильно, аж за душу берет, — вздохнул наш татарин Марат. — Хорошо твой знакомый сочиняет.

Ну да, Никита Богословский и его соавтор-текстовик, имени и фамилии которого я не помнил — ребята талантливые, не поспоришь.

— Слушай, Клим, да тебя впору выставлять на городской конкурс художественной самодеятельности! — заявил Лексеич. — Сейчас как раз участников отбирают. А то у нас от порта только крановщица Валя Боровец со своими комсомольскими частушками каждый раз выступает, да братья Демины, которые чечеточники, они в Заводской гавани на буксире работают. Остальные все берут самоотвод, хотя наверняка талантов хватает — порт-то здоровый, вон сколько народу трудится. У нас-то в бригаде действительно ни певцов, ни танцоров, а тут ты появился, глядишь, про нашу бригаду и слух пойдет, что не только работать умеют, но и отдыхать культурно. И вообще в портовой многотиражке пропечатают.

— И верно, прославишь наше отделение, — поддержали бригадира ребята.

— Вообще-то я тут как бы на птичьих правах…

— Ну, если ты про зарплату, то этот вопрос можно будет попробовать решить с начальником порта. Подойду к Семен Иванычу, он мужик с понятием, закину удочку, глядишь, проникнется.

— Ну да, Темкин — он правильный мужик, — снова поддержали своего босса парни.

— Ты ведь не утаил ничего из своего прошлого? — на всякий случай уточнил бригадир.

— Э-э-э… Да вроде нет, — говорю я, пытаясь сообразить, чем мне может аукнуться подобная публичность. — Ничего криминального за собой не помню.

— Значит, не против, если что?

— А, валяйте, — махнул я рукой.

Может, все же удастся в ближайшее время затаиться в каком-нибудь иностранном трюме, не доводя дело до всяких там смотров-конкурсов? Надо было мне с этой гитарой выпендриться, чтобы попасть, как кур в ощип… Хотя еще неясно, чем все дело закончится, может быть, и не стоит раньше времени посыпать голову пеплом.

В трудовых буднях следующего дня я как-то и подзабыл про обещание Лексеича, слишком уж много работы сразу навалилось. Или мне так просто показалось после нескольких дней вынужденного простоя, но к вечеру я буквально валился с ног от усталости. Хорошо хоть мышцы не ныли, как это было на второй день моей трудовой деятельности в порту.

Заявление бригадира, что завтра в 11 часов Темкин ждет меня в своем кабинете вместе с Лексеичем, стало для меня неожиданностью.

— Вот так сразу? — спросил я, глупо таращась на непосредственное руководство.

— А чего тянуть-то? На следующей неделе заканчивается отбор на городской смотр художественной самодеятельности, вот Семен Иваныч и торопит. Мы же на этом несчастном смотре из года в год в последних числимся. А новый начальник требует, чтобы мы были передовиками по всем пунктам, и в работе, и в отдыхе. Гитару не забудь завтра захватить, отсюда и пойдем.

Тут еще надо учитывать, что завтра у нас была ночная смена, то есть днем предполагалось выспаться. И вкалывали не стуки через трое, а каждый день с одним выходным. Но против руководство не попрешь, тем более я и так чуть ли не неделю балду пинал, так что мои отмазки не принимались ни под каким соусом.

Спалось мне плохо. То и дело возникала мысль, не дернуть ли мне от греха подальше из Одессы? Но я в себе ее гасил. Сколько ж можно бегать?! Еще неизвестно, чем закончится встреча с этим Темкиным, а я уже бьюсь в истерике. Спокойнее надо быть, Ефим Николаевич, и не через такое доводилось проходить, как в будущем, так и в этом времени. Чай, не на расстрел ведут. Может, еще и обойдется.

Хотя вся эта суета по здравому рассуждению мне была отнюдь ни к чему. Тут бы затаиться как мышь, а я на рожон зачем-то полез с этой гитарой и своими песнями. Вернее, Богословского. Экстремал, блин…

Семен Иванович Темкин встретил нас в своем кабинете, выйдя из-за приличных размеров стола. Судя по походке, бывалый моряк, рукопожатие оказалось крепким.

— Ну что, Иван Алексеевич, вижу, привел своего артиста! Ну здорово, Клим! Как он у тебя работает, Иван Алексеевич? Нормально, не филонит? Это хорошо… А ты, Клим Петрович, правильно инструмент захватил. Садись, продемонстрируй, на что способен, хочу посмотреть-послушать, чем так пленил сердце своего бригадира.

— Всей бригады, — подсказал Лексеич.

— Вот-вот, всей бригады. Если и впрямь хорошо поешь — порекомендую тебя членам портовой комиссии художественной самодеятельности. А то при прежнем руководстве наш порт толком и не мог выставить приличную самодеятельность. Не хотелось бы продолжать плохие традиции.

Так и пришлось исполнять снова «Шаланды», а затем «Темную ночь». Темкин слушал внимательно, иногда вскидывая брови или легко хмурясь, подперев подбородок кулаком. Когда я закончил, он еще какое-то время задумчиво смотрел перед собой. Затем резко откинулся на спинку кресла и положил ладони на стол.

— Первая песня по-своему неплоха, а вторая вообще за душу берет, — констатировал он. — Кто, говоришь, их написал? Знакомый? Думаю, его ждет большое будущее, талант в землю зарывать не нужно.

Еще бы, только вот написаны они будут в разгар Великой Отечественной, когда снимут фильм «Два бойца». Интересно, сильно удивится сам Никита как его там по батюшке Богословский, когда услышит эти песни, сочиненные якобы неизвестным исполнителем? Вот казус-то получится!

— А что ж, Клим Петрович, из Москвы-то деру дал? — неожиданно поинтересовался Темкин.

— Так я ж, Семен Иванович, говорил вчера…

— Ты погоди, Иван Алексеевич, не перебивай старшего по званию, я хочу от самого товарища Кузнецова услышать его историю.

Ну я и повторил то же самое, что и Лексеичу с Костей, когда устраивался на работу. Темкин выслушал мою короткую историю, не перебивая, и только после этого задал вопрос:

— А в родные края почему не уехал?

— Так ведь ежели начнут искать — первым делом туда и сунутся. Пусть поуляжется, со временем, может быть, и навещу родню. А вообще мне скучно на одном месте сидеть.

— И у нас, значит, надолго не задержишься?

— Посмотрим, — пожал я плечами. — Месяц-другой, как минимум, перекантуюсь.

— А не боишься, что через милицию решим проверить твою историю? Вдруг ты не тот, за кого себя выдаешь? Вроде как документов нет, могу любую легенду рассказать, авось поверят, а сам диверсию готовишь?

И смотрит так с прищуром, мол, задергаюсь или нет.

— Проверяйте, — снова пожал я плечами, уверенный, что никаких проверок Темкин устраивать не станет. — Мне скрывать нечего. Только алименты я ей все равно платить не буду. Пусть вон хоть в тюрьму сажают.

— А и проверим, надо будет, — хлопнул крепкой ладонью по столу начальник порта. — Плохо, что за своими документами не уследил… Мы с тобой, Иван Алексеевич, знакомы не первый год, но ты все же, прежде чем брать на работу человека без документов, мог бы и со мной посоветоваться, чай зона-то у нас режимная. Небось через Лиду оформлял?

Лексеич покаянно кивнул головой.

— Знаешь же, что женщина она замужняя, и пользуешься тем, что муж у нее — капитан дальнего плавания… Ладно, это мы с тобой после обговорим, — покосился на меня начальник порта. — А тебя, Клим Петрович, если не наврал — дам команду провести тебя официально, на полный оклад, а если… Хм, в общем, ладно, пока свободен, а ты, Иван Алексеевич, задержись, разговор к тебе есть.

О чем они там разговаривали, Лексеич мне не доложил, а уже на следующий день меня вызвали в отдел кадров, где попросили сделать фотографию на временное удостоверение личности. Я тут же помчался в фотоателье, и уже назавтра с утра положил перед кадровиком несколько фото нужного образца. А через полчаса стал обладателем временной ксивы, делавшей из меня полноправного члена рабочего коллектива. Мало того, в тот же день меня оформили на полную ставку. Мол, испытательный срок выдержан успешно, поздравляем с зачислением в бригаду товарища Рыгована. Ну, спасибо, дорогой ты мой начальник порта Семен Иванович Темкин!

А спустя пару дней я предстал перед членами отборочной комиссии, состоявшей из председателя парткома, секретаря комсомольской организации порта и художественного руководителя Дома культуры портовых работников. Где, собственно, прослушивание и проходило. Еще одна «тройка» в моей новой биографии, впрочем, теперь уже по более приятному поводу.

В зале сидели крановщица Валя Боровец и похожие друг на друга, как две капли воды, братья Демины. Все они успели выступить до меня, причем я успел застать лишь финал выступления чечеточников. Чечетка, если честно, была так себе, но видно, альтернативы им все равно не нашлось. Им тоже было интересно поглазеть на третьего возможного представителя порта на смотре-конкурсе.

Председатель парткома оказался лысым и бровастым мужчиной лет пятидесяти, с щеточкой усов под носом, в гимнастерке без знаков различий, подпоясанной кожаным ремнем, и с заправленными в начищенные до блеска сапоги. Видно, повоевал в свое время на фронтах Гражданской. Худрук, напротив, виделся этаким Мейерхольдом, и примерно в его возрасте. С большим бантом на груди, то и дело заламывавшим руки, заканчивавшиеся тонкими, длинными пальцами. Разве что профиль подкачал, а вот высокий лоб с всклокоченными волосами соответствовал образу революционного режиссера, который, вполне вероятно, был еще жив. Но я точно помнил, что до войны новатора поставили к стенке, так что если сейчас он не в опале, то осталось ему недолго.

А вот комсомольскую организацию возглавляла вполне миловидная девушка с красной косынкой на голове, звали ее Варя. Варя Мокроусова. Карие глаза, горящие верой в победу коммунизма во всем мире, показались мне сразу симпатичными. Между тем худрук предложил приступить к исполнению номера. Все трое смотрели на меня с интересом, мол, что там сейчас отчебучит этот докер?

А докер в очередной раз исполнил «Шаланды» и «Темную ночь», вызвав у слушателей неоднозначную реакцию. Если представителю партийной ячейки порта и секретарю комсомольской организации обе песни пришлись по вкусу, то «Мейерхольд», побарабанив пальцами по столу, заявил:

— На мой взгляд, песня про шаланды отдает похабщиной и цыганщиной. Словно какой-то, извиняюсь, урка поет для своих дружков. Но мы-то люди интеллигентные, да и среди публики, уверен, будет немало тех, кому это, если можно так выразиться, произведение станет резать слух.

Ах ты ж, гнида культурная! Цыганщиной, видите ли, отдает…

— Зато про наш, про Одесский порт, про нас, грузчиков, тоже упоминается, — возразил я. — Ведь как по заказу песня написана.

— Это да, это верно, — поддакнул представитель парткома. — Вольдемар Юрьевич, что вы, в самом деле, взъелись на нашего исполнителя?! Простому народу, я уверен, песня понравится.

— Простому народу… Плохого вы мнения, Федор Кузьмич, о нашем народе.

— Вольдемар Юрьевич, снова вы за свое, — негромко осадила его Варя. — Ну почему вы всегда… м-м-м… как это…

— Передергиваю, — нагло ухмыльнулся худрук. — Вы это хотели сказать? Ах, Варенька, чудное созданье, вам бы пополнить свой словарный запас. Помните, я предлагал вам записаться в театральную студию? Не надумали? А то ведь мог бы с вами и речью позаниматься, так сказать, в индивидуальном порядке.

Варя покрылась румянцем, а я сообразил, что старый кобель без зазрения совести подбивает клинья к комсомолке, к которой, честно сказать, я бы и сам подкатил. Все-таки такое длительное воздержание не лучшим образом сказывается, мне вон уже начали эротические сны ночами сниться, просыпаюсь в состоянии «смирно».

— Вольдемар Юрьевич, — отводя глаза в сторону, сказала Варя, — у меня помимо работы по комсомольской линии есть еще и основная, и вы об этом знаете. Так что на вашу студию у меня времени не остается.

— Ну понятно, на искусство всегда времени не хватает…

— Товарищи, давайте по существу, — прервал эту скользкую тему Федор Кузьмич. — Предлагаю поставить вопрос на голосование. Кто за то, чтобы товарищ Кузнецов с этими песнями представлял одесский порт на городском смотре художественной самодеятельности?

В итоге против оказался только худрук, да и то возражения его касались лишь песни про Костю-моряка. Учитывая, что два голоса были «за», большинством голосов я проходил в состав участников, которым предстояло защищать честь порта на общегородском смотре-конкурсе. Помимо меня, как и упоминал Лексеич, порт выставлял еще Валю-частушечницу и братьев Деминых — буксировщиков и чечеточников.

— Концерт состоится в преддверии 20-й годовщины Великой Социалистической революции, в субботу, 6 ноября, в городском Дворце пионеров, — предупредил меня парторг. — Он в прошлом году открылся в бывшем Воронцовском дворце, если что. А 5 ноября, в пятницу, репетиция, здесь же, в семь вечера. Если у тебя будет смена — отпросим. Не забудь, 5 ноября.

Так получилось, что из Дома культуры мы выходили вместе с Варей.

— Вам в какую сторону? — невинно поинтересовался я у нее.

— А мне недалеко, я живу на Успенской улице.

— Так давайте провожу, а то, слышал, в такое позднее время в районе порта бывает неспокойно.

— И не говорите, — вздохнула комсомолка. — На прошлой неделе тут неподалеку человека зарезали. Никак милиция всех бандитов не переловит. Ну ничего, когда-нибудь доживем до коммунизма, и не будет во всей стране…. Да что там стране — во всем мире не останется ни одного бандита. Думаю, лет за двадцать, максимум за тридцать управимся!

Я промолчал. Ну а что тут скажешь? Лучше промолчать, потому что своим смехом могу ее обидеть.

В легком, коротком плаще, все с той же красной косынкой на голове, она легко перепрыгивала через небольшие лужицы, производя впечатление маленького ребенка. И эти очаровательные ямочки на щечках… Нет, она мне определенно нравилась своей непосредственностью и уверенностью в светлом будущем.

— Ну, вот мы и пришли.

Мы остановились у подъезда трехэтажного, дореволюционной постройки дома, хотя в эти года слово «дореволюционной» еще отнюдь не значило — старый. Как-никак всего 20-ю годовщину готовились отметить. Но этот дом был, пожалуй, отгрохан еще в прошлом веке, судя по его виду. И шли мы на самом деле довольно долго, оказывается, до этой Успенской пришлось шлепать чуть ли не с десяток кварталов. Внимание привлекала яркая вывеска с номером дома — «Успенская — 21». Такое ощущение, что она тоже относилась к дореволюционному времени, но недавно ее обновили.

— Что ж, давайте прощаться. Спасибо, что проводили.

Варя протянула мне свою ладошку, которую я аккуратно пожал, и нехотя отпустил. От девушки пахло тонким ароматом сирени, который действовал на меня, словно афродизиак. Черт, в этот момент я чувствовал себя Кисой Воробьяниновым, которому вскружила голову такая же комсомолка, не хватало еще затащить ее в ресторан и в пьяном угаре воскликнуть: «Поедем… Поедем в номера!»

— Ладно, до завтра… Вернее, до репетиции. Вы же будете на репетиции? — с надеждой спросил я девушку.

— Постараюсь, но не обещаю.

Обратно я возвращался в глубокой задумчивости. Похоже, втюрился, как мальчишка. И это в тридцать семь лет. Ладно бы я был лет на десять-пятнадцать моложе… Кстати, вполне может быть, что у нее и жених имеется, тоже, небось, комсомолец какой-нибудь, передовик производства, а тут я, переживающий вторую молодость грузчик. И ведь не просто ради плотского удовольствия я ее хотел, мог бы и кого попроще снять. Чтоб, как говорят поэты, утолить жар чресл своих. Запала она мне в душу, запала… Эх, ну почему все так несправедливо устроено?!

Легкий шорох сзади заставил меня резко обернуться и отпрянуть в сторону. В слабом отсвете уличного фонаря мелькнула тень, я сделал подсечку, и в следующее мгновение нападавший растянулся на булыжной мостовой. Я тут же оказался сверху, на его спине, заломил руку, из которой выпал приличных размеров нож с широким лезвием. С таким только на кабанов ходить, а тут на живого человека!

— Больно, отпусти! — простонал отморозок.

Я перевернул его ко мне лицом, продолжая держать запястье на болевом. Одно неверное движение — и он навсегда останется инвалидом. Парню лет двадцать пять, как говорится, вся жизнь впереди, но мне его не было жалко. Только что он собирался вогнать в меня сантиметров пятнадцать хорошо заточенной стали, явно не с намерением выразить свое ко мне благорасположение.

Я собирался поговорить с ним по душам, без свидетелей, а здесь в любой момент мог появиться запоздалый прохожий. Поэтому, продолжая держать руку заломленной, я пихнул грабителя или кто он там, в сторону оврага, расположенного по другую сторону дороги. По дну оврага журчал ручеек, но явно не канализация — соответствующей вони не наблюдалось.

Бросил его на грязный, мокрый склон оврага, уверенный, что тот не сделает попытки убежать. Уж в психологии людей я за свою жизнь немного разбираться научился. Затем поднес к его лицу острие конфискованного ножа и, глядя немигающим взглядом в зрачки оцепеневшего парня, спокойным тоном поинтересовался:

— Кто ты, безумец, и что за радость была тебе в моей кончине?

Сам не понял, почему решил выразиться в подобном штиле, но мне эта фраза понравилась. А парень пытался еще играть в бесстрашного героя.

— Все равно тебе не жить, — скривился он, сжимая правое запястье пальцами левой руки, словно от этого боль станет меньше.

Вон оно как, видно, неспроста на меня этот урка накинулся. Что ж, вечер перестает быть томным.

— Слушай, а ты на пианино не играешь? — сменил я тональность.

Отморозок не без удивления отрицательно покачал головой.

— Ну, тогда ты особо и не расстроишься, если за каждый неверный ответ я буду ампутировать тебе по одному пальцу. А что ответ неверный — я почувствую, у меня в голове стоит неплохой такой детектор лжи. Так что советую говорить правду.

Тот, наверное, и не знал, что такое детектор лжи, но судорожно сглотнул, уставаясь на покрытый каплями дождя металл лезвия, словно кролик на удава.

— А для начала, в качестве наказания за твой проступок, я все же лишу тебя одного пальца. На первый раз мизинца.

Тут же резким движением выгнул его левое запястье и… Черт возьми, не так-то просто отрезать палец находящейся на весу руки, да еще когда жертва дергается и вопит благим матом. Надеюсь, поблизости никто не прогуливается в этот поздний час. Ноя все же справился с поставленной задачей. Отпустил запястье, и бандит схватился за жалкий, кровоточащий обрубок.

— Сука! А-а-а-а!!!

Одного хорошего удара в область уха хватило, чтобы вопли перешли во всхлипывания.

— Итак, — произнес я, держа перед его носом отрезанный мизинец, — итак, как тебя зовут? Отвечай быстро, три секунды задержки — и лишишься еще одного пальца.

На его месте я бы точно не строил из себя героя, вот и он решил проявить благоразумие.

— Витка Червонец.

— А настоящая фамилия?

— Герасимов.

— Давно уркой заделался?

— С пацанов еще. Батя мой уркой был, еще при царе сидел, и я тоже.

— Что тоже?

— Тоже сидел… почти.

— Как это почти? И за что?

— Да в Николаеве фраера одного дербанули, покалечили до смерти, а тот шишкой оказался. Менты за это дело серьезно взялись, взяли нас, мне червонец выписали. Да только на пересылке я сбежал, в Николаев возвращаться было опасно, сюда прибился, к местным уркам.

— И кто же меня заказал? — задал я наиболее интересовавший меня вопрос.

— Да никто, я сам на гоп-стоп пошел… Ай, нет, не надо! — завопил Червонец, увидев, что я собираюсь отчекрыжить ему еще один палец.

— Все скажу, только не надо!

— Говори, я слушаю. Три секунды у тебя есть. Одна, две…

— Московские тебя заказали.

Оп-па, а это уже интересно. Тут же всплыло в памяти знакомое лицо на перроне Курского вокзала. Видно, не показалось. И как ведь выследили! Красавцы!

— Кто именно, как зовут, как выглядят? Где договорились встретиться и когда?

В следующие несколько минут я стал обладателем ценной для меня информации. Видно, очень не хотел Червонец лишаться очередного пальца. Правда, он еще не догадывался, что я ему уготовил.

А напоследок еще один вопрос:

— И во сколько меня оценили?

— Пятьсот.

— Так дешево?! — изумился я. — Да у нас докер в порту больше в месяц зарабатывает.

— Сукой буду, не вру, — побожился на свой манер Червонец.

— Ладно, верю.

Лезвие с легким хрустом вошло в грудную клетку. Где находится сердце — я прекрасно знал, поэтому парень практически не мучился. Умер он с удивленно-обиженным выражением лица. Ну так я и не обещал, что сохраню жизнь, уговор был только насчет пальцев. Нет, вот сейчас жалость во мне где-то глубоко внутри шевельнулась, но я усилием воли загнал ее обратно. Не время пока, не время. Нужно разобраться с московской делегацией, пока есть такая возможность. На смену утром, впереди вся ночь, чтобы утрясти личные дела. Надеюсь, Червонец не соврал, и встреча состоится в том самом месте, о котором он мне рассказал.

Глава VIII

До улицы Базарной я добирался пешим ходом около часа. Все-таки город я знал не настолько хорошо, чтобы практически среди ночи без подсказки редких прохожих найти нужный адрес. При этом я старался прикрывать нижнюю часть лица ладонью или выбирать места потемнее, чтобы моя физиономия не отпечаталась в их зрительной памяти.

Ничем непримечательная улица кроме как чисто местечковой архитектурой и зданиями постройки XIX века. Наверное, тут много чем торговали когда-то, судя по названию, но сейчас по пути к дому?13 мне попалась лишь одна скобяная лавка. Сам же номер дома особого суеверия у меня не вызвал. Если кому-то и грозят неприятности, то пусть это будут его нынешние обитатели. Вернее, отдельная их часть, собравшаяся на этой «малине», оказавшейся одноэтажным деревянным домом на кирпичном фундаменте, запрятанным в глубине двора.

Здесь, если верить словам Червонца, должно было находиться 5–7 человек.

Двое москвичей, а остальные — представители местной криминальной братии. Это не считая хозяйки — подслеповатой и глуховатой старушки, потерявшей здоровье еще по молодости на каторге, куда угодила за участие в банде грабителей. Видно, бойкая была девчушка.

Огнестрел, говорил покойный урка, у одного столичного точно имеется, а также у одного местного. Червонец описал мне их приметы, так что я знал, кого нужно будет убирать первыми. С остальными в рукопашной должен был справиться, вряд ли ко-то из них обладает соответствующей боевой подготовкой. В этом мне должен был помочь конфискованный у Червонца нож, больше смахивающий на небольшой тесак. Крови, понятно, прольется немало, но что делать… Каких-то моральных терзаний по этому поводу я не испытывал. Уголовники должны либо пахать на лесоповале, либо стоять у стенки с намазанным зеленкой лбом, а не устраивать охоту на ни в чем неповинного человека. То, что я в Москве завалил какого-то отморозка — так здесь не моя вина, он первый рыпнулся с пером на меня. Так что сейчас я должен нанести упреждающий удар, чтобы перерубить этот тянущийся за собой хвост, включая местные зацепки.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Не успел я подойти к слабоосвещенному окну, прикрытому занавеской, чтобы провести рекогносцировку на местности, как входная дверь распахнулась, и на крыльцо вышли трое. Я мигом нырнул за угол, в надежде, что в потемках этой тройке не удалось разглядеть постороннего.

Они задержались на крыльце, продолжая, видимо, начатый еще в помещении разговор, и хоть говорили негромко, да еще и дождик мелко барабанил по крыше, но я отчетливо слышал каждое слово.

— Надеюсь, у вашего Червонца все получилось, — говорил один. — Не хотелось бы, чтобы случилась осечка.

— Вы еще Червонца не знаете, — ответил сиплый голос. — Это вам не марвихер, ему человека порешить — что папироску выкурить. Особенно за бабки.

— Тот тоже не лыком шит, нашего кореша голыми руками уделал… Лады, мы пошли, если что — адресок нашей съемной хаты знаете, или мы завтра зайдем поспрошать, чем все закончилось. А тогда и вторую часть гонорара скинем.

— Зря не остались. Мы бы вам нашли место, куда кости кинуть. А то охота тащиться два квартала под дождем…

— Ничего, не сахарные.

Я отпрянул в сторону, и мимо меня, ссутулившись под накрапывающим дождичком, прошли двое. Оба в темных плащах, примерно одинакового роста, только один в шляпе, а второй в кепке.

Так-так-так, планы меняются. Забить на московских и заняться местными? Или проследить, куда пошлепали эти двое, и разобраться сначала с ними? Наверное, этот вариант предпочтительнее, а местных стоит оставить на десерт. Вот только валить их по пути или проследить до самого дома? И вообще дождаться, когда они уснут, после чего забраться в дом или квартиру и пришить их во сне? Хм, как-то не катил мне такой вариант. Хоть и гады они конченые, а все ж достойны более честной смерти. Ладно, попробуем решить проблему по ходу движения. Лишь бы не успели выстрелить. Вот тоже еще вопрос: у кого из этой пары пистолет? Раз выяснить нельзя, то придется действовать быстро. Главное же условие — отсутствие случайных свидетелей. Несмотря на позднее время и ненастную погоду, вполне можно было встретить запоздалую парочку или вообще какой-нибудь патруль.

Подходящий случай представился, вероятно, уже на подходе к их съемному дому, поскольку урки свернули в подворотню, направляясь к стоявшему чуть на отшибе одноэтажному строению. Хорошо, что шел пусть и не сильный, но все же дождь, скрадывающий шаги. К тому же луну заволокло тяжелыми облаками, а фонарей поблизости не наблюдалось. Идеальные условия для атаки, и я этим воспользовался.

Конечно, атаковать сзади ничего не подозревающего противника — не есть признак хорошего тона. Но в данном случае выбирать не приходилось. Их было двое, к тому же кто-то с огнестрелом, а играть в рулетку с судьбой мне не совершенно не хотелось. Первой моей жертвой стал товарищ в кепке. Не знаю, почему решил начать с него, интуиция, что ли… Лезвие с размаху легко вошло основание черепа. Тот рухнул как подкошенный. Труп — тут даже можно не сомневаться.

Второй успел обернуться, что, впрочем, ненадолго продлило его существование на бренной земле. Я даже не стал применять холодное оружие. Мой любимый и безотказный удар в кадык напрочь разворотил трахею, и буквально через минуту все было кончено. На всякий случай я проверил пульс у обоих… Нет, упокоились, уже ведут общение либо с Богом, либо с Сатаной, смотря куда угодили их души. Хотя более вероятен второй вариант.

Обыскал тела, наскреб с обоих около трех тысяч рублей, чему откровенно порадовался, а вдобавок у того, чья слетевшая с головы кепка валялась рядом с грязи, во внутреннем кармане пиджака обнаружил «браунинг» с заряженной обоймой на 13 патронов и еще одной запасной. Интересно, как такая машинка попала к уголовнику? Ладно бы револьвер, их в Союзе сейчас пруд пруди, а тут бельгийский огнестрел… В любом случае, полезная вещичка, оставлю-ка я ее себе, раз уж не рискнул захватить револьвер Шляхмана из Москвы. А с «браунингом» мне будет куда как сподручнее разобраться на «малине» с местными урками.

Так, а что делать с телами? Бросить здесь? Утром их по-любому обнаружат, а затем найдут и тела в бандитской хате. Само собой, пробьют биографии и сопоставят эти насильственные смерти, тут связь прослеживается даже невооруженным глазом. И начнут искать того, кому насолили и столичные гости, и местные урки. В принципе, пусть ищут, даже если кто-то из одесских уголовников еще в курсе того, зачем приехали сюда их столичные коллеги, вряд ли они побегут рассказывать это в первый же отдел НКВД.

А если… Внезапно возникшая в голове мысль заставила меня аж привстать с корточек. А если устроить инсценировку с расстрелом местной братии московскими урками? Правда, для этого необходимо, чтобы кто-то один остался в живых и мог потом свидетельствовать перед своими, что это именно залетный расправился с его подельниками.

Работа тонкая, но оно того стоила. Но для начала нужно позаимствовать у одного из покойных плащ и головной убор. Пожалуй, шляпа, полями которой можно прикрыть глаза, подойдет для этой цели лучше. Шляпа почти чистая, а плащик, конечно, малость извалялся в грязи, но пока иду до «малины», под дождем он немного отмоется. Правда, тесновато сидит сверху моей куртки, но ничего, потерпим. Драться, имея «браунинг», я не собирался. Так, теперь нужно избавиться от тел, чтобы в ближайшее время их никто не обнаружил. Черт, так не хочется с ними возиться, а деваться некуда, если я хочу, чтобы мой план удался в полной мере. Хотя, конечно, гарантировать ничего нельзя, но, во всяком случае, это лучше, чем ничего.

И куда все-таки их тащить? Быстренько обследовал окрестности, про себя молясь, чтобы сюда не забрел случайный прохожий, и решил, что наилучшим местом для упокоения станет канализационный люк. Надеюсь, покойнички не забью сток, и не всплывут в вонючей воде.

Была еще мысль изуродовать их лица при помощи конфискованного у Червонца мини-тесака, чтобы в случае чего затруднить опознание, однако от этой идеи все же пришлось отказаться. Не только потому, что такая работа была мне не по нутру, уж как-нибудь я бы себя переборол. Просто оба в свое время побывали в руках кольщика, то бишь татуировщика, и имели отличительные знаки, по которым их все равно могли бы опознать. Нет, далеко не факт, что эти «нательные картинки» занесены в какие-нибудь милицейские каталоги, но исключать этого было нельзя. Мысль о том, чтобы вырезать соответствующие куски кожи, вызвала у меня отвращение, все ж таки даже у такого отмороженного мокрушника, как я, существуют какие-то принципы.

Ладно, пора двигать на малину, пока люди не разбежались, хотя при таком дожде я бы на их месте спокойно переночевал в хате, как сиплый и советовал москвичам. Вполне вероятно, уже дрыхнут, так что придется как-то нарушить их покой.

Однако разбойнички, вопреки моим предположениям, еще вполне себе бодрствовали. Заглянув в щелку между шторками, я мог увидеть заставленный бутылками и едой стол, чьи-то руки, периодически тянущиеся к спиртному или съестному, и расслышать глухой бубнеж. Что ж, дальше выжидать нет смысла, нужно действовать.

Стучу в дверь, и спустя несколько секунд щель между занавесками расширяется, вижу небритую рожу с залысиной, пялящуюся на меня с прищуром, которая почти тут де пропадает. Секунд через десять со скрипом приоткрывается входная дверь.

— Золотой, а ты чего вернулся? — спрашивает все тот же сиплый голос. — И чего один, без Козыря? Червонца почему-то еще нет…

Я поднимаю голову, и говоривший видит, что перед ним совсем не Золотой, а какая-то незнакомая физиономия. Хотя, вероятно, что и знакомая, вдруг у этих столичных было с собой что-нибудь вроде фоторобота — портрета по устному описанию. Как бы там ни было, не давая ему времени на принятие решения, бью ножом точно в сердце, подхватываю бьющееся в агонии тело и аккуратно укладываю в сенях, а сам быстро распахиваю дверь, ведущую в хату. На мгновение, во время которого я на автомате успеваю пересчитать присутствующих, возникает немая сцена. Пять человек, плюс хлопотавшая возле печки бабка. Решение созревает мгновенно. Словно в компьютерном шутере, перевожу ствол с одного объекта на другой, нажимая спусковой крючок, и отыгранные, словно сбитые кегли, один за другим валятся на пол. «Браунинг» стреляет не настолько громко, чтобы привлечь внимание даже случайных прохожих, не говоря уже о жителях соседних домов.

Закончив, поворачиваюсь и так же быстро исчезаю. В живых оставляю только бабку. Мой расчет строился на том, что подслеповатая старушка сумеет разглядеть только плащ и надвинутую на глаза шляпу, которые недавно видела на московском уголовнике, и соответственно, укрепится во мнении, что это именно он и наведался на «малину», зачем-то перестреляв всех местных уголовников и по какой-то причине пощадив лишь ее одну — старую, болезную женщину.

Впрочем, я не исключал, что кто-то из подстреленных мною всего лишь ранен и сумеет выкарабкаться. Ничего страшного, в темном дверном проеме, откуда я вел огонь, разглядеть мою физиономию было бы проблематично даже и обладающему стопроцентным зрением человеку. А тут еще состояние стресса, когда не до разглядывания деталей лица из-под надвинутой шляпы. Так что я совершенно не переживал по поводу того, что ночная бойня может иметь для меня серьезные последствия.

Спустя полчаса я стоял на дамбе, о которую с грохотом разбивались волны неспокойного Черного моря, обдавая меня солеными брызгами. Шляпу я завернул в плащ, стянул поясом, а внутрь запихал пару булыжников. Затем этот небольшой тюк зашвырнул подальше в воду, чтобы не выбросило на берег. Ну а «браунинг», предварительно протерев на случай отпечатков пальцев, припрятал возле нашего дома, ни к чему таскать его с собой.

Дверь открыл своим ключом, чтобы не разбудить Костю. Но тот все же заворочался, кинув заспанный взгляд на висевшие на стене ходики, которые показывали половину третьего утра.

— Тебя где носит-то всю ночь? — сонным голосом спросил он.

— Да-а… С девушкой гуляли, а потом домой ее провожал, на другой конец Одессы, — сыграл я экспромтом. — Ты спи, спи.

— Девушку он провожал… У нас смена в 8 утра, не забыл? Так что тебе самому спать меньше 5 часов осталось. Ложись давай.

Слухи о кровавой бойне в одном из домов на Базарной, где среди прочих упокоился и какой-то авторитет Лева Шац, наводнили Одессу уже на следующий день. Историю я услышал за обеденным перекусом от нашего докера Фимы Клявера.

— Говорят, какой-то залетный, чуть ли не из Москвы, нынче ночью порешил всех из пистолета, — выковыривая из консервной банки свиную и отнюдь не кошерную тушенку, и намазывая ее на кусок хлеба, заявил Фима. — Там в живых одна бабка осталась да еще вроде бы один тяжелый в больничке, без сознания, может и не выкарабкаться. А остальные на глухаря.

Костик как-то странно покосился в мою сторону, но ничего не сказал.

— Это за что ж их так? — оторвавшись от кружки с горячим чаем, поинтересовался Мишка Трушин.

— Кто ж знает, милиция разбирается. А еще, поговаривают, одного из этой шайки в овраге нашли, зарезанного. Вот и думай, что да зачем.

Посыпались разные предположения, только мы с Костиком молчали. Понятно, он как-то связал мое ночное отсутствие с расправой над уголовниками, и сейчас прокручивал в голове этот момент, а я молчал, потому что и так знал всю хронологию событий. Утешало, что если даже у Костика в мой адрес появятся какие-то подозрения, то он их будет держать при себе. На НКВД он явно не работал, и особой болтливостью тоже не отличался. Правда, вечером все же как бы между делом спросил:

— Шо у тебя за краля, если не секрет, с которой ночами гуляешь?

— Варя Мокроусова, секретарь комсомольской организации порта.

— Ого, губа у тебя не дура! Как тебе удалось, она ж недоступная, даже Валентина Иваныча отшила.

— Какого Валентина Иваныча?

— Начальник отдела кадров, не бывал у него еще? Ну, может, когда проведут официально — если, конечно, проведут — и познакомитесь.

— Небось старик какой-нибудь?

— Ну, старик не старик, а в прошлом году сорок пять отметил. Живет один в 3-комнатной квартире со всеми удобствами, пожалованной ему за боевые заслуги в борьбе с бандитскими формированиями после Гражданской.

— В НКВД служил?

— Не, тогда НКВД еще не было, в губернском ЧК, замначальника. Лично бандитов к стенке ставил.

— Значит, такого героя Варвара отшила? — не без иронии сказал я. — А претендентов помоложе на ее руку не нашлось?

— Увивались тут двое, один наш, портовый, а второй лейтенант, в отпуск приезжал, друг ее детства вроде как. Даже дрались из-за нее. А она им обоим заявила, что они не в ее вкусе. А ты, видать, чем-то ей приглянулся.

Не стал я товарища разочаровывать рассказом, что на самом деле всего лишь проводил девушку до дома, и даже не удостоился чести быть приглашенным на чашку чая. Нет, а вдруг у нас и правда что-нибудь склеится? Девица симпатичная, я б с такой замутил. Хотя вряд ли, оборвал я сам себя, надолго здесь я задерживаться не собираюсь, случай подвернется — и вперед, к неизведанным землям! Неизведанным мною, во всяком случае, в это время, потому что в своем будущем я успел много где побывать, даже в таких экзотических местах, как чеченские горы и ущелья. Вариант с видом на жительство в Одессе я не рассматривал, подозревая, что рано или поздно выйдут на мой след. Оставался еще вариант с газетой «Правда» и личным знакомством со Сталиным, но на него я слабо надеялся. Пока, кстати, ни одного номера не пропустил, причем мои ежедневные походы к газетному киоску вызывали у парней усмешки, а Лексеич, паразит такой, обещал обязать меня проводить политинформацию. К счастью, дальше угроз дело не пошло.

А между тем близилась 20-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции. И в ее преддверии должен был состояться обещанный городской смотр-конкурс художественной самодеятельности. А накануне я принял участие в генеральной репетиции. Оказалось, что помимо меня, братьев-чечеточников и частушечницы от порта планируется выставить еще и ложечника. Докер Шквырин работал в пакгаузах Карантинной гавани — это был бородатый, неулыбчивый мужик, всем своим видом демонстрировавший, что этот смотр ему даром не сдался, и он всего лишь делает одолжение. Справедливости ради стоит отметить, что играл Шквырин на ложках виртуозно, выводил такие чечетки, что братья Демины тихо сопели в углу. Если, конечно, можно сравнивать чечетку ногами и на ложках.

Я выступал последним, без помарок исполнил обе песни, после чего триумвират членов комиссии вынес свое одобрение увиденным номерам, и всем было велено завтра в пять вечера — за час до начала конкурса — стоять возле служебного входа Дворца пионеров. По такому случаю мне официально выписали отгул, хотя до сих пор я трудился в порту на птичьих правах, так и не проведенный еще на полную ставку. На мой вопрос, когда уже я начну зарабатывать на общих основаниях, Лексеич только отбрехивался. Мол, не нужно бежать впереди паровоза, лезть вперед батьки в пекло, и вообще любопытной Варваре кое-что оторвали.

Кстати, о Варваре, то бишь Варечке, как я ее про себя называл. Как-то так получилось, что мы с ней покидали актовый зал последними. Просто я как бы невзначай подзадержался, лелея мысль еще раз проводить Варю до дома, а комсорг в это время за столом заполняла какие-то бумажки. Ну и я, думая о своем, то есть о ней, между делом что-то на автомате наигрывал на вполне неплохом инструменте, который мне выделили во временное пользование от щедрот своих в нашем ДК, и который же перед уходом я должен был сдать под расписку дежурному.

— А что это? Тоже что-то новое? — спросила вдруг Варя, оторвавшись от бумаг.

Так, а что я, собственно, сейчас играл? Блин, это же тема из песни «Потерянный рай» в исполнении Кипелова. Понятно, без всяких сольных партий, на обычной шестиструнке с моими скромными музыкальными способностями такое не изобразишь. Но мелодия вполне прослеживалась. А ведь когда-то я и пел ее в узком студенческом кругу, она тогда как раз вышла на диске.

— Называется песня «Потерянный рай», я ее недавно сочинил от нечего делать, — нагло приписал я себе чужие лавры.

Все ж таки до Кипелова с «Арией» еще целая вечность, да и не факт, что в эту эпоху песня приживется, даже если ею заинтересуются профессиональные музыканты. Как-то слабо я себе представлял того же Утесова в качестве хард-рокера, а ведь он считается чуть ли нес самым прогрессивным исполнителем на данный момент.

Как бы там ни было, Варя настояла на том, чтобы я исполнил вещь немедленно. Я не стал ломаться, словно красна девица на первом свидании, и душевно спел рок-балладу, краем глаза поглядывая на мою единственную слушательницу. А ей нравилось, ей-богу нравилось! Вон как щечки раскраснелись, глазки заблестели… Теперь она и сама мне нравилась, так что окончание вещи я исполнил на таком подъеме, так прочувственно, что и сам от себя не ожидал.

— Какая замечательная, необычная песня, — прошептала Варя, когда затих последний аккорд.

Я скромно пожал плечами, мол, ничего особенного, подумаешь, я еще и вышивать могу, и на машинке тоже.

— А почему ты не хочешь ее сыграть на конкурсе? — спросила она, незаметно для себя переходя на «ты».

— Почему не хочу? Мне никто не предлагал.

— Так никто и не знал, что она у тебя есть.

Логично, что, впрочем, и неудивительно, поскольку я вообще не задумывался над тем, чтобы предложить песни из далекого будущего.

— Эх, жаль, что отбор уже закончился, а Федор Кузьмич и Вольдемар Юрьевич уже ушли.

— Может, устроить завтра сюрприз? — легкомысленно предложил я.

— В каком смысле?

— Ну, исполнить «Шаланды» и «Темную ночь», а затем в качестве подарка слушателям еще и «Потерянный рай».

— А неплохая идея… Вот только слово «рай» звучит как-то не по-советски, — сникла разом Варя. — Да и демон этот, дыхание который похищает… Мистикой попахивает.

— Тогда обойдемся без сюрпризов, — легко согласился я.

— Жаль… А может быть, объяснить, если вдруг шум поднимется, что рай и демон — всего лишь… как их… метафоры!

— Что на самом деле в песне описывается борьба светлого будущего и темного прошлого, и светлое будущее по-любому одержит победу?

— Точно! Может быть, под таким соусом и ничего, и получится?

— Ой, не знаю, не знаю… Предлагаю все же не рисковать, — сказал я ей, побуждаемый прежде всего мыслью, что лишняя шумиха насчет репертуара мне тоже ни к чему. — Да ты не расстраивайся, и этих двух песен за глаза хватит.

— Пожалуй, что и так, — вздохнула, соглашаясь, Варя.

Как расстроилась-то. Предложу-ка я ей менее спорный вариант, провел рукой по струнам и, сыграв короткое вступление, запел:

«Повесил свой сюртук

На спинку стула музыкант…»

Варя, затаив дыхание, дослушала песню до конца, а затем восторженно попросила исполнить ее снова. Что ж, мне не жалко.

— Здорово! — констатировала она после повторного прослушивания. — А это кто сочинил?

— Тоже знакомый, только другой, Костя Никольский.

— Вот эту ты можешь спеть без вопросов!

— Ладно, уговорила, — рассмеялся я. — А давай, я тебя снова провожу. А то уже поздно, а тут, видишь, дела какие творятся, людей пачками убивают.

— Ой да, ужас какой, хоть и бандиты, а все равно, живые же люди… Свои своих стреляют. А сам не боишься назад по темному потом один идти.

Я снисходительно усмехнулся. Это лучше меня бояться. Но вслух ничего говорить не стал.

Минут через пятнадцать Варя накинула коротенький плащик, и мы двинулись к ее дому. Выходили — на небе не было ни облачка, а не успели и пары кварталов пройти, как заморосило. Я поднял воротник своей куртки, подумав, как здорово было бы пригласить девушку, например, в ресторан. Тем более что деньги имелись. Часть я припрятал, а тысячу в разных купюрах захватил сегодня с собой, в надежде, что меня не станет обыскивать первый встречный патруль.

В этот момент мы как специально проходили мимо кафе «Гиацинт». За большой витриной играла легкая музыка и кружились в танце пары, и я не выдержал, придержал девушку за локоток.

— Варя, а не заглянуть ли нам в это приятное заведение? Как ты смотришь на такое предложение?

— Да ты что, там же цены какие! Да и вообще все эти кафе и рестораны — пережиток буржуазного прошлого.

— Вот и покажем, что пролетарии тоже имеют право на культурный отдых. А на счет денег не волнуйся, у меня имеются.

— Ну, я не знаю… Если только недолго, родители ждут… Там, наверное, и мест свободных нет.

Места сразу нашлись, как только я помахал перед носом официанта 10-рублевой купюрой. Тут же организовали столик в укромном уголке, откуда легко просматривался весь зал. Не ресторан, понятно, не столица, но с виду выглядит неплохо. Правда, мы с Варей в наших скромных нарядах смотрелись на общем фоне довольно серо, отчего моя спутница сжалась, словно воробушек. Ладно, посмотрим, как с обслуживанием. Принесли меню, я предложил Варе выбрать и, видя, что она испытывает затруднения, повернулся к кельнеру:

— Записывай! Две осетрины под маринадом, две эскалопа из телятины с овощным гарниром, два цыпленка «табака», бутылку хорошего… Варя, ты красное или белое предпочитаешь? Давай говори, хватит стесняться. Красное? Бутылку хорошего красного вина и штофик… э-э-э… рябиновой на коньяке. Парочка пирожных «бизе» для дамы и два кофе. Тебе со сливками? Один со сливками и сахаром.

— Василий, я же столько не съем! — прошептала Варя, когда умащенный еще одной 10-рублевкой официант помчался выполнять заказ.

— Ничего, я попрошу, тебе завернут, возьмешь домой, родителей угостишь. А пока давай, что ли, потанцуем. Только сними пожалуйста косынку, у тебя же вроде шикарные волосы.

Танцевала Варя плохо, но я старался как мог подстроиться под свою партнершу. Как раз оркестр, состоявший из пары духовиков, простенькой ударной установки, пианино, контрабаса и акустической гитары играл что-то медленное, и мы вальсировали, легко соприкасаясь телами.

Как же она мило краснела, как томно трепетали ее темные ресницы, пряча стеснительный взгляд карих глаз, как дрожали тонкие пальцы в моей мозолистой ладной… Я был готов растерзать это юное тело прямо здесь, на ресторанном столике, раскидав в сторону тарелки и бокалы, как в каком-нибудь банальном музыкальном клипе из будущего. Еще бы мы здесь были одни… И в то же время одергивал себя. Будь скромнее, старый ты конь, даже в мечтах. Может быть, что-то у тебя с этой девочкой и получится, но только если она сама захочет. Давить не буду, у меня всегда контакт с противоположным полом случался по обоюдному согласию.

Наконец принесли горячее, и мы приступили к трапезе. Я был голоден как волк, но старался держаться прилично, словно дворянин, воспитанный в лучших домах Парижа. Варя, поначалу немного растерявшаяся, подсмотрела, как я держу приборы, и вскоре вполне прилично орудовала ножом и вилкой, неторопясь отправляя в рот маленькие кусочки.

Между тем в нашу сторону косились чуть ли не все посетители кафе. Понятно, мы тут выглядели, как бы помягче сказать, инородными телами. Но лично мне было плевать, у меня имелись деньги, желание нормально поесть и уделить толику внимание девушке, которая мне нравится. А вот одной компании, сидевшей через столик, было не наплевать. Трое охламонов лет по 25 и с ними девица весьма развязной наружности в какой-то момент принялись довольно громко обсуждать наш внешний вид. Вскоре, уже не стесняясь окружающих, они закатывались чуть ли не в голос. Если бы дело касалось только меня, я бы, может быть, и стерпел, давно научившись не обращать внимания на дебилов, тем более поддатых. Но когда дело касается чести моей спутницы — тут совсем другое. И в какой-то момент я не выдержал, спокойно поднялся и неторопливо прошествовал к столику хохмачей, невзирая на протестующий шепот Варечки, призывавшей не обращать на дураков внимания. При моем приближении смешки стихли, но пока они не выглядели особо встревоженными.

— Чего тебе, дядя? — лениво поинтересовался парнишка в белом костюме и белых штиблетах — мечте Остапа Бендера.

— Вы, молодые люди, имеете слишком много здоровья? — почему с еврейско-одесским акцентом поинтересовался я у ребятишек. — Так я могу вам его немного подпортить, если не укоротите свои языки.

— Ты чего, дядя, страх потерял? Да ты знаешь, кто я? — сплющив окурок в пепельнице, начал приподниматься зарозовевший говорун, но я легко надавил на его ключицу, заставив сесть обратно.

— Если молодые люди хотят себе проблем, то я имею честь их вам предоставить. Только не в этом приличном заведении, а на улице.

— Слушай, дядя, да ты борзый, да? — вскочил еще один искатель приключений на свои ягодицы, и тут же, выпучив глаза и раскрыв рот, сел обратно. А что вы хотели, тычок даже согнутым пальцем в солнечное сплетение на какое-то время заставляет потенциального соперника думать о том, как набрать в легкие воздуха, а не о том, как помахать кулаками.

Ну все, понеслась! Повскакали дружки, замахали ручонками… Блин, надо аккуратнее с ними работать, чтобы не разнести к чертовой матери этот «Гиацинт». Народишко-то вон уже начинает к дверям пробиваться, а официант помчался в подсобку, не иначе, звонить в милицию. Значит, и затягивать не надо.

Однако от красивого удара ногой в прыжке с разворота, как тогда в камере Бутырки, я все же не удержался. Захотел покрасоваться перед Варей, и отправил обладателя белого костюма в короткий полет на его же столик, тут же рухнувший под тяжестью тела. Хоть кино снимай, Ван Дамм отдыхает! Раздался звон разбитой посуды, чей-то женский визг, а я в этот момент ловко уклонился от ярко-красных ногтей спутницы моих оппонентов, мелькнувших в сантиметрах от моего лица. Все это сопровождалось такой заковыристой тирадой, что, будь я более хорошо воспитан, мог бы и покраснеть. Девушка, что же вы себя так ведете, словно портовая шлюха! Женщин я обычно не бью, но когда мне пытаются выцарапать глаза и при этом вспоминают нехорошими словами мою маму — это условие автоматически перестает действовать. Посему смачная оплеуха моментально охладила пыл драчуньи, заставив ее плюхнуться задницей на пол.

Оглядев поле боя и возившихся на полу соперников с размазанными по мордам кровавыми соплями, я удрученно покачал головой и пальцем подманил к себе выглядывавшего из-за дверного косяка подсобки давешнего официанта. Когда тот осторожно приблизился, поинтересовался:

— Милицию вызвал?

Тот молча кивнул. Я достал деньги, отсчитал пятьсот рублей, затем, секунду подумав, добавил еще пару сотен, и сунул ему в кармашек пиджака, откуда торчал платочек.

— Это за съеденное-выпитое и беспокойство. Думаю, покроет убыток.

Официант часто закивал, явно испытывая желание побыстрее испариться. Самое интересное, что оркестрик как ни в чем ни бывало продолжал наяривать «Рио-Риту». При этом парни довольно здорово пели хором на немецком языке, наверное, исполняли классический вариант. Невозмутимые, как тапер в салуне, где ковбои бьют друг другу морды. Хотя этих недоносков, ползающих на карачках у моих ног, ковбоями назвать язык не поворачивался.

Я вернулся к нашему столику, где Варя все еще пребывала в легком шоке, помог ей надеть плащ, и мы покинули это оказавшееся не совсем гостеприимным заведение. О том, чтобы захватить недоеденное, мысли как-то не возникло.

— Клим, зачем ты устроил это побоище? — высказала мне спутница на улице, когда мы на квартал отошли от кафе.

— Так они сами на меня накинулись.

— Ну и не надо было к ним подходить.

— Извини, они оскорбили твою честь.

— Так-то оно так, но все равно комсомол и партия рукоприкладство не одобряют.

Может, и не одобряют, но я-то видел, что ей приятен сам факт того, что за нее вступился мужчина, раскидавший троих… нет, четверых, включая мегеру с красными ногтями, соперников. Между тем мы добрались до ее дома.

— Не спят еще, — сказала Варя, бросив взгляд на освещенные окно второго этажа.

— А ты им не рассказывай про кафе и драку, скажи, что на работе задержалась.

— Комсомол и партия…

— …считают, что обманывать нехорошо, — закончил я за нее, не сдержав улыбки. — Ну что, по рукам?

Я протянул ладонь, думая, что Варя ее просто пожмет, как в прошлый раз. Тогда, кстати, она же и была инициатором рукопожатия. Она пожала и в этот раз, но вдобавок еще приподнялась на цыпочках и прикоснулась губами к моей небритой щеке.

— Спасибо. И до завтра.

И скрылась в подъезде. Ох ты ж, е-мое! Как у меня сердечко радостно подпрыгнуло! Как физиономия растянулась в непроизвольной улыбке! Так, улыбаясь, словно блаженный, я и шел домой, в нашу с Костиком хату, уверенный, что ничего плохого уже не случится, и строивший планы относительно нашего с Варей совместного существования. А плохие мысли я просто загнал внутрь себя. Пусть они там перебродят какое-то время, не портя мне настроение.

Дворец пионеров, он же Воронцовский дворец, представлял собой весьма помпезное зрелище. Здание на Приморском бульваре было выстроено больше века назад, все здесь дышало стариной, и даже лозунги типа «Из искры возгорится пламя!» или «Пионеры! К борьбе за дело Коммунистической партии будьте готовы!»

Зал на семьсот мест был заполнен полностью уже минут за пятнадцать до начала концерта. Детей и пионеров не наблюдалось, зато взрослых самого разного вида и племени было предостаточно. Тут и простые работяги сидели, одевшиеся в лучшее, но да все же внешним видом явно уступающие интеллигенции, которой тоже набилось прилично.

Гримерки было две — одна для артистов-мужчин, вторая — для прекрасной половины человечества. Обе большие, но и выступающих было немало. Один только народный хор джутовой фабрики чего стоил.

Я скромно сидел в уголочке на табурете и тихо тренькал на гитаре, когда в гримерку зашла директор Дворца пионеров — женщина неопределенного возраста в серо-зеленом френче и такого же цвета юбке.

— Товарищи, минуточку внимания! — произнесла она хрипловатым голосом, поднимая руку. — Обращаю ваше внимание на тот факт, что в зале помимо председателя Одесского областного исполнительного комитета совета депутатов трудящихся товарища Шевцова будет присутствовать наш земляк, известный исполнитель Леонид Осипович Утесов. Он сегодня один из членов оценочной комиссии.

— Ого! Неожиданно. Вот это да! — понеслось со всех сторон.

— Поэтому, — повысила голос директриса, — поэтому просьба отнестись к выступлению ответственно, не ударить лицом в грязь перед известным земляком.

— Не посрамим, — пообещал за всех руководитель хора джутовой фабрики.

Я выступал последним в первой части концерта, изрядно утомившись в ожидании своего выхода на сцену. Наконец звонкий женский голос объявил: «А сейчас выступает докер Одесского порта Клим Кузнецов! Он исполнит песни „Шаланды“ и „Темная ночь“». И аплодисменты, под которые я, мысленно перекрестившись, вышел на сцену, задник которой украшал большой портрет Сталина, глядевшего в зал с ленинским прищуром.

Утесов и в самом деле сидел в первом ряду среди членов жюри… то есть оценочной комиссии. Мда… Живой Утесов, мог ли я мечтать увидеть его когда-нибудь живьем… А вот гляди ж ты, довелось! Чуть постарше выглядел, чем в кинокартине «Веселые ребята», насколько он мне там запенился взлохмаченным и шустрым. Теперь добавилось солидности, но все же он не выглядел на свои года, а по идее ему уже должно быть в районе сорока.

А в боковой ложе для почетных гостей расположились несколько высокопоставленных чиновников, среди которых наверняка был тот самый Шевцов. Впрочем, я на них особо не пялился, а ждал, когда в зале установится тишина, чтобы приступить к исполнению. Без микрофона, потому как в это время, похоже, на эстраде ими еще не пользовались. Но вроде бы акустика здесь неплохая, надеюсь, не осрамлюсь.

Опыта выступлений перед такой массой народы у меня не было, так что меня слегка потряхивало, пока я сидел на специально приготовленном для меня стуле в ожидании тишины. Но с первым же аккордом все волнение моментально улетучилось и, негромко прочистив горло, я запел:

«Шаланды, полные кефали

В Одессу Костя приводил…»

Сказать, что публика была в восторге, значит, не сказать ничего. Тот же Утесов аплодировал, не жалея ладоней. Мне пришлось эту вещь еще дважды исполнять на бис, несмотря на умоляюще сложенные руки стоявшей сбоку за кулисами ведущей концерта и беззвучный мат директрисы Дворца пионеров.

Наконец я заявил, что в моем репертуаре имеется еще одна песня и, чтобы не задерживать других артистов, пора бы уже ее исполнить. И запел «Темную ночь». Тут уже случился совершенно обратный эффект. Нет, понятно, что песня зрителям также пришлась по вкусу, однако не было свиста и нескончаемых оваций с требованиями исполнить на «бис».

Зал задумчиво притих, а я, стоя в круге света, даже разглядел, как у некоторых в зале предательски заблестели глаза. Ну что ж, я и сам прочувствовал, когда пел, так что заканчивал с комом в горле.

— Друзья… Товарищи, — объявил я. — У меня для вас приготовлен небольшой сюрприз в виде еще одной, на этот раз незапланированной песни. Если вы не против, я готов ее исполнить.

— Давай! — крикнул кто-то из зала, и его подхватили еще семьсот глоток.

Я многозначительно поглядел на вип-ложу. Гладко выбритый товарищ лет за сорок во френче снисходительно кивнул — не иначе сам Шевцов — и я это воспринял как сигнал к действию. Тем более что и Утесов подмигнул. Начал играть проигрыш, забыв обо всем на свете, полностью погрузившись в музыку Никольского.

Народу понравилось, на этот раз обошлось без слез, и аплодировали дружно. И снова просьбе трудящихся пришлось исполнять на «бис». Приятно, черт возьми, побыть какое-то время звездой, пусть даже художественной самодеятельности. Откланявшись положенное, я скрылся за кулисами, где меня встретила разъяренная директриса.

— Вы что себе позволяете, товарищ Кузнецов?! — прошипела она.

— Что-то не так? — наивно поинтересовался я. — Народу вроде бы понравилось.

— Вы срывает график выступления других участников! — со свистом выдохнула она.

— Думаю, лишние пять погоды не сделали.

— Пять?! Да вы провели на сцене семнадцать минут, больше, чем остальные артисты!

— Послушайте, музу нельзя втиснуть в какие-то рамки, она не терпит ограничений ни по времени, ни по каким-то другим параметрам. Тем более что после моего выступления объявили перерыв.

— Вы мне тут демагогию не разводите…

— Что случилось?

О, а вот и Варя подоспела в своей неизменной алой косынке.

Директриса принялась было по новой возмущаться, но комсорг заявила, что у нас срочное дело, взяла меня под руку и увлекал за собой. На вопрос, куда она меня тащит, последовало лаконичное: «Увидишь». И я действительно увидел… Леонида Осиповича Утесова. Он находился в комнате для членов оценочной комиссии, с которыми в перерыве гонял чаи. Увидев меня, поставил чашку на стол и протянул широкую ладонь.

— Ну, здравствуй, Клим Кузнецов. Вот решил с тобой поближе познакомиться. Не против?

— Нет, конечно, Леонид Осипович.

— Да можно без отчества, я еще не старый. Короче говоря, очень уж мне твое выступление понравилось. Ты нигде раньше не пел, не играл?

Я отрицательно покачал головой, пожав плечами.

— Значит, самородок, как я, — хохотнул Утесов, крепко хлопнув меня по плечу. — Так вот, интересный у тебя репертуар, Клим, три совершенно разные песни. А кто же автор?

— Первые две один знакомый написал, а третью — другой.

— Так это композиторы?

— Нет, что вы, так, в свободное от работы время сочиняют.

Врать, конечно, нехорошо, как говорит Варя, комсомол и партия этого не одобряют, но не говорить же правду, в самом деле, про то, что песни еще не написаны. Сначала, может, и в дурку упрячут, но затем может всплыть моя настоящая биография, и я могу оказаться вновь в какой-нибудь Бутырке, и на этот раз Ежов уж точно добьется, чтобы приговор привели в исполнение. Блин, легче было авторство себе приписать.

— Вот видите, сколько у нас в стране самородков! — повернулся Утесов к остальным членам оценочной комиссии. — Послушай-ка, товарищ Клим, а не хочешь в моем «Теа-джазе» выступать? Всяко лучше, чем мешки в порту таскать.

Ничего себе, вот так предложение! Соглашаться? Но это значит, быть постоянно на виду, а мне лишняя публичность вроде и ни к чему. Отказать тоже неудобно может и обидеться. Черт, все же какое заманчивое предложение!

— А у вас что, вакансия образовалась?

— Вроде того, гитарист болеть часто стал, — Утесов выразительно щелкнул себя по горлу. — А у меня с этим делом строго.

— Ясно… Можно я хотя бы подумаю?

— Думай, никто тебя не торопит. Но учти — Утесов второй раз не предлагает. Я в Одессе еще пару деньков задержусь, если что, найдешь меня в «Бристоле». По-новому она «Красная» называется, но тут все говорят по старинке. Назовешь свою фамилию — тебя ко мне проведут.

На этом я с Утесовым расстался, и мы с Варей спустились в зал, где она приберегла мне местечко в третьем ряду. По итогам смотра конкурса я занял вполне приличное второе место, уступив только победителю прошлого года — хору той самой джутовой фабрики. Был поощрен почетной грамотой и довольно увесистой бронзовой статуэткой почему-то в виде буденновца верхом на лошади. Впрочем, дареному коню — тут уж в тему — зубы не смотрят, и свои призы я сразу же передал Варе, заявив, что пусть стоят в красном уголке и служат примером для остальных рабочих порта, которые все еще скрывают в себе таланты.

А на следующее утро я держал в руках свежий номер газеты «Правда», раскрытой посередине, и невидящим взглядом пялился в статью под названием «Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса».

Глава IX

— Молодой, позолоти ручку, всю правду расскажу!

Закутанная в разноцветные тряпки старая цыганка с изборожденными морщинами лицом, позванивая рядами монист, выжидающе смотрела в мою сторону. Тоже мне, нашла молодого… Вокзал — а в эти годы особенно — это непременные суета, гомон, крики, ну и куда же без этих вечных странников из породы перекати-поле!

— Нету мелких, чявалэ, так что не судьба.

— Смотри, молодой, дороги тебе не будет, попадешь в казенный дом, — крикнула мне в спину цыганка.

Вот же зараза, все настроение испортила. Хотя и до этого оно было так себе. Со стареньким чемоданом в руке я стоял на перроне, ожидая объявления посадки на поезд «Одесса-Москва». Вот так, решился я все-таки отправиться в первопрестольную, повидаться лично с самим товарищем Сталиным. Если это, конечно, не подстава со стороны ежовских спецслужб. Хотя вполне может быть, что и Генсек после разговора со мной — если даже дело дойдет до разговора — даст команду на мое физическое устранение. Ну хоть на самого Сталина при жизни погляжу. А то Ежова видел, а Иосифа Виссарионовича как-то не сподобился.

Но на самом деле как же мне не хотелось ехать! Особенно учитывая, что оставлял я своих новообретенных товарищей-докеров и Варю, с которой, как мне казалось, у меня постепенно завязывались отношения. Где-то в углу сознания билась мыслишка, что и с Утесовым можно было замутить, но опять же… Причем я не был уверен, что даже и без этой статьи в «Правде» решил бы связать свою судьбу с известным музыкантом и его «Теа-джазом». Но я все же наступил на горло своим чувствам, решив, что личный комфорт может и потерпеть в угоду интересам страны.

Понятно, что расставание прошло не без грусти, особенно с Варей. Мне показалось, что секретарь комсомольской организации едва не всплакнула. Ну что ж, я ее вполне понимаю, где она еще такого красавца, как я, отхватит! Шутка, конечно, но в каждой шутке, как известно… Рвалась меня провожать на вокзал, но я попросил ее не ходить. Ни к чему все эти рвущие душу проводы, если Бог даст, может — еще свидимся.

Хорошо хоть погода сегодня нормальная, не то что бы солнечная, но и не льет с неба. Для середины ноября в этих широтах — более чем терпимо.

Двери тамбуров пока еще были закрыты, а сквозь окна вагонов иногда мелькали тени проводников, занимавшихся своими насущными делами. Таких, как я, возле плацкартного 7-го вагона, куда у меня был куплен билет, набралось человек пятьдесят. С узлами, котомками, чемоданами… Одиночки, семейные пары, с детьми… Кто-то уже громко возмущается, поему за тридцать минут до отправления еще не впускают в вагон. Куда торопятся, очередь в рай что ли занимать… Тут бы вообще никуда не ехать.

Накаркал! А может быть, и цыганка накаркала, на которую в этот момент я как раз засмотрелся, как она ловко облапошивает какую-то городского вида тетку. Потерял бдительность, и не заметил, как народ отпрянул в сторону, словно на мне неожиданно проявились признаки проказы, а меня окружили сразу четверо товарищей в форме сотрудников НКВД.

— Гражданин Кузнецов? — поинтересовался старший с кубиками капитана в петлицах.

Первая волна паники прошла, оставив после себя мокрую от пота спину. Если обращаются как к Кузнецову, значит, не все еще потеряно. Вот если бы назвали мою настоящую фамилию — тогда точно можно было бы ставить точку в моих приключениях в прошлом. Тем более что ребята, меня окружившие, явно не намеревались шутить, направив в мою сторону стволы своих револьверов. За исключением капитана, видно, решившего, что трех стволов вполне достаточно.

— Ну, Кузнецов, — как можно спокойнее сказал я. — А в чем, собственно говоря, дело?

— Документики имеются? — проигнорировал мой вопрос капитан.

— Пожалуйста, — протянул я ему временное удостоверение.

Капитан покрутил прямоугольный кусочек плотной бумаги в руках.

— Гражданин Кузнецов, вам придется проехать с нами.

— У меня же билет до Москвы…

— Гриценко, — кивнул капитан одному из подручных.

Тот достал наручники, и мне не оставалось ничего другого, как дать себя «окольцевать».

— Мухин, возьмешь его чемодан. Вперед.

Легкий толчок в спину придал мне некоторое ускорение. Через минуту меня уже усаживали на заднее сиденье «ГАЗ М-1», того самого пресловутого «воронка». По бокам уселись двое, капитан впереди, четвертый оказался водителем. Как же мне все это до боли напомнило события трехмесячной давности.

Все время, пока ехали, я мучился от состояния неопределенности. Понятно, на чем-то я прокололся, просто так в «мусарню» не заметут, но все же скорее как Клим Кузнецов, а не Ефим Сорокин. Тогда, выходит, наследил на Базарной улице? Бабка оказалась не такой уж и подслеповатой, запомнила мои приметы? Или тот раненый пришел в себя и сумел дать показания? Интересно, сколько здесь дают за массовое убийство? Сразу к стенке или все же можно отделаться пусть крупным, но все же сроком? Да что толку гадать, надеюсь, скоро все выяснится.

Наше короткое путешествие закончилось в городском отделе НКВД. Меня провели в кабинет к сотруднику, представившемуся майором Лыковым. Выглядел он уставшим, как-будто пару дней не вставал из-за стола или, напротив, всю предыдущую ночь ловил бандитов.

— Присаживайтесь, гражданин Кузнецов, — кивнул на стул майор, сняв очки и потирая переносицу. — Капитан, можете пока быть свободны.

Наручники с меня снимать не торопились, видно, опасались, либо просто тут такие порядки. Я молчал, ожидая, что скажет майор. А тот не торопился, молча закурил папиросу с синим обшлагом, вытряхнув ее из желтой пачки с надписью «Папиросные гильзы „Сальве“», после чего принялся листать лежавшие перед собой бумаги. Причем делал это так грамотно, прикрывая документы рукой, что, как я ни изворачивался, заглянуть в содержимое этих бумаг не представлялось возможным. Тянет резину, зараза, определенно пытается меня вывести из себя. Не на того напал: человеку, имевшему дело с выкормышами Ежова, одесский следак не так страшен. И все равно вопрос, заданный майором, глянувшим на меня исподлобья, прозвучал неожиданно.

— Гражданин Кузнецов, на вас поступило заявление о нанесении тяжкого вреда здоровью.

Опа, уже интереснее! Тяжкий вред — это не убийство, насколько я понимаю, и тем более они не подозревают, что я — Ефим Сорокин, положивший одного следователя и крупного чина из комиссариата внутренних дел. Как-то сразу отлегло от сердца. Но посмотрим, что будет дальше.

— Простите, — включаю дурачка, — я не совсем понимаю, о чем идет речь…

— Не понимаете? Жаль… Шигин!

— Я, товарищ майор! — возник в дверном проеме давешний капитан.

— Пострадавшие и свидетели там еще у тебя не уснули?

— Никак нет, товарищ майор.

— Тогда заводи, проведем очную ставку.

Спустя где-то полминуты в кабинет один за другим вошли трое. Увидев их, я сразу же понял, что мне инкриминируют, потому что передо мной стояли официант из «Гиацинта», а также девица, пытавшаяся выцарапать мне глаза и один из трех парней, которым я набил морды.

— Ну что, граждане Ещенко, Будникова и Гольштейн, узнаете этого человека?

— А то, он и есть, — кивнул побитый мною молодой человек с желтеющим фингалом на половину лица.

— Он, он это, товарищ следователь, взял и набросился на нас, паразит! — срывающимся на визг голосом поддержала его бабенка.

— Для вас, гражданка Будникова, я не товарищ, а гражданин следователь, — поправил ее Лыков. — А вы что скажете, гражданин Гольштейн?

Официант судорожно сглотнул, попытался что-то сказать, но в итоге смог только кивнуть.

— Вы чего тут киваете? Язык проглотили?

— Узнаю, тот самый, — выдавил из себя официант. — С ним еще девушка была, я их обслуживал.

Блин, не хватало еще, чтобы они Варю в это дело впутали. Ладно я, но и ей может влететь, чего доброго, за хождение по питейным заведениям еще с должности снимут.

— Ну что, гражданин Кузнецов, — это уже ко мне, — признаете, что устроили дебош в кафе, нанеся вред здоровью его посетителей? Между прочим, двое сейчас находятся на лечении, а у гражданина Семенченко и вовсе перелом челюсти.

Отпираться было бессмысленно, однако требовалось внести некоторую ясность.

— Гражданин следователь, вообще-то не я начал…

— Признаете или нет?

— Нет.

— А вот у меня имеются показания нескольких свидетелей, что именно вы первым подошли к столику, за которым культурно отдыхали сын первого секретаря Пригородного райкома партии товарища Семенченко вместе с друзьями, начали выяснять с ними отношения и затем устроили мордобой.

— А что, я должен был молчать, когда они на все кафе оскорбляли мою спутницу? Естественно, как мужчина, я подошел к ним и попросил прекратить оскорбления. В ответ мне стали угрожать, а вот этот, — я кивнул в сторону обладателя кровоподтека, — вскочил и попытался меня ударить. Пришлось применить некоторое физическое воздействие. Затем его дружки и вот эта женщина набросились на меня, я вынужден был защищаться.

— Врет он все, гражданин начальник! — громко заявил Ещенко. — Я просто хотел встать, чтобы нормально поговорить, а он как двинет…

— Вы, гражданин Ещенко, пока помолчите. А вы, гражданин Гольштейн, как лицо незаинтересованное, расскажите, как все обстояло.

— Я?

— Вы, вы, или снова язык отнялся?

— А я не видел ничего, — прижимая к груди шляпу, испуганно проблеял официант. — Я вообще на кухне был, когда это началось.

— Понятно, — с плохо скрываемым недоверием протянул следователь, забычил папиросу и взял одну из лежавших на столе бумаг. — Ну, тут у меня имеются показания еще двух свидетелей, находившихся на тот момент в кафе, они, в общем-то, подтверждают, что именно вы, гражданин Кузнецов, первым применили физическое воздействие. Или снова станете отрицать?

Бляха муха, что-то я уже устал от всего этого. Сознаться что ли… А то ведь начнут мурыжить, последнее здоровье на допросах оставишь. Думаю, за мордобой много не дадут, все же не политическая статья, не троцкизм со шпионажем, как мне пытался приписать Шляхман.

— Ладно, пострадавшие и свидетель свободны, — дал команду Лыков и добавил им вслед. — Город не покидать, можете понадобиться в любой момент. Шигин, сними с подозреваемого наручники. Пишите, как все было. И не забудьте указать фамилию вашей приятельницы.

— Она здесь вообще не при чем…

— Разберемся.

В течение следующих пятнадцати минут я подробно описывал происходившие в кафе «Гиацинт» события, отобразил, как все было на самом деле, затем рассказал вкратце свою выдуманную биографию, упомянув про украденные документы, неразборчиво подписал, не забыв поставить дату, и протянул лист майору. Тот внимательно прочитал, кивнул каким-то своим мыслям и спрятал документ в папку.

— Ну что ж, пока вам, гражданин Кузнецов, придется побыть в камере предварительного заключения. Шигин, оформляй.

В КПЗ помимо меня куковал какой-то забулдыга, видно, вчера еще пребывавший в невменяемом состоянии. Чувствовал он себя неважно, его страдания было видно невооруженным взглядом, мужика изрядно потряхивало, он тихо постанывал, свернувшись в уголке калачиком. Я пристроился в другом углу и, стараясь не обращать внимания на источаемые соседом ароматы, задумался о своих перспективах. Они вырисовывались не самые радужные, но в то же время и не самые печальные. Внутреннее чутье мне подсказывало, что расстрел за такого рода бытовуху не дают. Пусть даже я набил морду сынку какого-то там партийного босса. Срок — вполне может быть, хотя и тут еще не факт…

А что они могут на меня раскопать? Пусть ищут следы некоего Клима Кузнецова. Глядишь, и правда дозвонятся до Ярцево, а там про такого и слыхом не слыхивали. Тут, правда, следаку в голову может взбрести идея, что я опять же какой-нибудь шпион с выдуманной биографией, но хотелось верить, что до этого все же не дойдет. Сейчас у них такая запарка, врагов народы вяжут каждый день пачками, что не до какого-то там ресторанного — вернее, кафешного — бузотера.

А может… Может, сознаться, что я и есть тот самый Сорокин, укокошивший самого Фриновского, и что меня ждет в своем кабинете сам товарищ Сталин? Ага, оборвал я сам себя, и прямиком в лапы Ежову, а там исход известен. Нет уж, давайте я лучше подожду, погляжу, что будет вырисовываться из этой ситуации, а затем действовать по обстоятельствам.

На следующий день меня в автозаке отправили в одесский СИЗО — четырехэтажное здание красного кирпича. Осмотр врача, фото в фас и профиль, пальцы в чернилах… Ну, здравствуйте, воспоминания! Так ли давно я вот так же переступил порог камеры бутырского следственного изолятора, и вот теперь уже знакомлюсь с одесским. И состав жильцов практически такой же, разве что местная гопота изъясняется все больше на одесском диалекте.

На этот раз я себя чувствовал на порядок увереннее, чем в своей дебютной отсидке в Бутырке, да и местные обитатели, похоже, уже были в курсе, кого к ним подсаживают. Тех, кто умеет за себя и тем более за свою девушку постоять — уважали во все времена. Масть вроде бы так же держали блатные, но, как выяснилось, они не наезжали на политических, просто держались несколько обособленно. Верховодил местными кентами некто Лева Одессит, полжизни проведший на нарах, с синими от наколок пальцами. Он решил меня сразу перетянуть на свою сторону, выделив вполне неплохую шконку. Я же раньше времени понты не кидал. Не знаю, насколько получится держать нейтралитет, и как это будет выглядеть: ладить со всеми или напротив, держаться особняком ото всех… Быстрее бы уже суд, а то уже надоела эта неопределенность.

Ждать пришлось недолго. На третий день меня выдернули из камеры и привезли в одесский городской суд для оглашения приговора. В зале я разглядел помимо четверки пострадавших, включая Семенченко с подвязанной челюстью, председателя портового парткома… и Варю. Она была в своей неизменной красной косынке и тужурке, и в ее взгляде настолько явно смешивались уверенность в честности и непредвзятости советского суда одновременно с жалостью ко мне, что и мне ее в свою очередь стало почему-то жалко. Хотя вообще-то следовало себя пожалеть, потому что приговор может быть какой угодно. Но я на всякий случай все же рассчитывал на худшее, и мысленно уже прикидывал, как можно устроить в зале суда погром и побег, даже со скованными впереди руками, если трое заседателей решат, что мое тело должно быть предано земле.

Только здесь я познакомился со своим адвокатом, который, по идее, должен был, сука такая, навестить меня еще в СИЗО. Плюгавенький мужичонка с бегающими глазками зачитал свою версию «преступления», причем получалось, что он как бы и не защищал меня, а наоборот, обвинял. Вот же гнида! Понятно, защищать здесь меня никто не собирался. Хотя нет, вон парторг несколько слов сказал в мою защиту, и Варя выступила, рассказала, как обстояло дело. Заодно припомнила мою положительную характеристику с места работы, которая должна быть прикреплена к моему личному делу. В последнем слове я повторил свою версию случившегося и заявил, что виновным себя не признаю. Не знаю, повлияло все это на вердикт «тройки» или нет, мне впаяли шесть лет с конфискацией с отбыванием срока в исправительно-трудовом лагере.

Я мысленно выдохнул. Было бы что конфисковать… А если серьезно, то вполне могли присудить контрреволюционную деятельность, как требовал прокурор, считавший, что я преднамеренно причинил физический ущерб сыну партийного работника, и требовавшего для меня 25 лет лагерей по 58-й статье. Еще и начальника порта приплел, обвинив его в пособничестве врагу народа. Вот уж не хотелось бы, чтоб и Темкин пострадал, а заодно и Лексеич. Надеюсь, для них все обойдется. Что же касается моей персоны, то спасибо судье, не повелся, хотя и шесть лет я считал чрезмерным приговором. Вполне вероятно, что они вообще заранее все решили, до суда, а сейчас лишь разыграли спектакль, поиграли на моих нервах. Как бы там ни было, еще неплохо, что меня судили по уголовной статье. Опять же, появилась возможность окончательно обрубить концы биографии Ефима Сорокина. Надеюсь, засунут меня в лагерь и забудут о моем существовании. Хотя, конечно, тянуть шесть лет в зоне тоже приятного мало. Раньше мне не доводилось пребывать в местах не столь отдаленных, хотя наслушался много чего от людей, когда-то туда угодивших. В принципе, имел представление, как себя там вести, правда, нынешняя зона может серьезно отличаться от зоны будущего.

Перед тем, как конвоир меня увел из зала, я обменялся взглядами с Варей. В ее глазах стояли слезы. Блин, самому бы не разрыдаться. Но я нашел в себе силы ободряюще улыбнуться, прежде чем меня вытолкнули в коридор.

Из зала суда меня в уже знакомом автозаке отправили обратно в СИЗО. На вопрос, когда мой этап, конвоир вякнул что-то вроде: «В ИТЛ всегда успеешь, отдыхай пока», и закрыл за мной дверь камеры.

— Сколько? — спросил меня Лева Одессит.

— Шесть, — так же коротко ответил я и добавил. — С конфискацией.

— Легко отделался… Хотя по уголовке всегда сроки меньше. Это вот им, — презрительный кивок в сторону политических, — дадут на полную катушку. Нашего брата советская власть больше любит.

И заржал, аки конь, демонстрируя окружающим чересполосицу гниловатых зубов.

Наутро я был огорошен известием о том, что мне принесли передачку. Лева Одессит заявил, что если бы я был осужден по пресловутой 58-й статье — хрена с два приняли бы для меня посылочку с воли. Поинтересовался у надзирателя именем благотворителя, и услышал, что узелок с нехитрой снедью «на дорожку», несколькими пачками папирос «Сальве» — хоть и не курю, но в качестве универсальной валюты самое то — и комплектом нижнего белья передала девушка в красной косынке. Ясно, Варя заглядывала. Неужто и впрямь так ей приглянулся? Эх, жаль девчонку, когда она меня еще дождется, если и впрямь решит ждать… Ведь между нами по существу ничего и не было, может, зря я себя тешу надеждой, что хоть кому-то в этом мире я небезразличен?

Хоть бы письмо ей написать, признаться в чувствах, да не положено. Ни письменных принадлежностей нет, ни возможности передать послание. Раньше, чем по прибытии в ИТЛ, написать не придется, да и не факт, что и оттуда будет возможность отправить письмо. И вообще интересно, в какие края меня направят. Явно не на курорт, но все же не хотелось бы загреметь на Крайний Север.

Проговорился о своей беде Одесситу, и тот сразу же оживился:

— А что, могу организовать доставку малявы на волю по нужному адресочку. Только, извиняй, не за просто так.

В надежности блатной почты я почти не сомневался, а расплатиться пришлось парой пачек папирос из Вариной посылки, которые тут же исчезли под матрасом Левы. Я предложил было поначалу расплатиться одним из двух шматков сала, но опытный в таких делах Одессит сказал, что они мне еще в дороге пригодятся.

— Тут харч хоть и небогатый, а дают исправно, — сказал Лева. — А вот на пересылках, по этапам, с кормежкой дело обычно обстоит туго. Сало и сухари — самое то.

Заручившись обещанием старожила хаты — Одессит куковал здесь уже полгода — сел писать письмо Варе. Огрызок карандаша и пару листов помятой, но пригодной для письма бумаги одолжил все тот же Лева.

«Милая Варя! — начал я, сам себя удививший такой манерой обращения. — Пишет тебе твой хороший знакомый К. К., волею судьбы оказавшийся по ту сторону решетки. Получил от тебя посылку, за что огромное спасибо. Твое выступление на суде было выше всяких похвал, хотя, думается, ты зря так рисковала, я ведь не хотел тебя впутывать во всю эту историю. Надеюсь, серьезных последствий за хождение по увеселительным заведениями в обществе „уголовного элемента“ для тебя не последует.

Пока я еще нахожусь в камере, жду этап в один из лагерей ГУЛАГа. Не имею ни малейшего понятия, куда меня отправят, хотелось бы избежать холодных краев. Но даже там мысли о тебе будут меня согревать. Я и сейчас постоянно вспоминаю наши встречи, как провожал тебя до дома, как ты поцеловала меня в щеку… Твой поцелуй был для меня самым счастливым моментом в жизни!

Хочется верить, что судьба нас снова когда-нибудь сведет, но это не просьба меня дожидаться, тем более что в ИТЛ может случиться всякое, не все оттуда возвращаются живыми и здоровыми. Ты — хозяйка своей судьбы, вольна строить ее по своему желанию. Да и не было между нами ничего такого, что бы обязывало нас к долгим и тесным отношениям. Однако ж хочется верить, что я тебе небезразличен. Надеюсь, из ИТЛ мне удастся тебе написать, хоть так мы станет поддерживать нашу связь. Твой К. К.»

— Ну что, намалевал? — поинтересовался Лева, когда я свернул листок вчетверо.

— Ага. Адрес написать?

— Лучше не надо, так шепни. Сегодня и отправим твою маляву.

Свое обещание Одессит сдержал, на прогулке передал послание вместе с пачкой папирос нескладному конвоиру с вороватыми глазами, который пообещал все исполнить в лучшем виде.

И вновь потянулись однообразные дни в ожидании этапа. Оправка, поверка, пайка, обход фельдшера, оправка, обед, прогулка по внутреннему дворику, ужин, вечерняя поверка… Изредка эта рутина нарушалась получением передачи, посещением тюремного библиотекаря, записывавшим пожелания сидельцев, и мытьем в бане. От нечего делать я заказал «Трех мушкетеров». Толстенная книга оказалась изрядно потрепана, но все листы на месте, и я с охоткой принялся за чтение. Погружение в жизнь Франции XVI века с ее интригами при королевском дворе хоть немного скрашивало мои серые тюремные будни.

Кстати, теперь они протекали на порядок спокойнее, чем в Бутырке. Там, правда, меня на допросы таскали, а тут уже суд вынес решение, нет нужды истязать несчастного подозреваемого, а теперь уже осужденного. Но и отношение ко мне в камере со стороны тех же блатных было если и не доброжелательным, то нейтральным как минимум, раз уж мне предстояло чалиться по уголовной статье.

Настоящим праздником для меня стала еще одна посылка от Вари, в которой я безуспешно пытался отыскать хоть какую-то записку с ответными излияниями чувств. Но Одессит меня просветил, что письма осужденным до отправки на этап не положены, так что мне оставалось лишь доверять словам Левы, что мое послание было доставлено по устно переданному конвоиру адресу.

Про себя прикидывал, что если отсчет срока пошел с момента вступления приговора в силу, то на свободу я выйду в конце 1943 года. Это ж разгар войны! Получается, так и не выйдет у меня предупредить товарища Сталина о нападении немцев, буду в это время куковать за колючей проволокой. Выражаясь языком кинематографа, «Я тут, а у меня там шведы Кемь взяли!»

А еще через день я наконец-то узнал свою дальнейшую судьбу. По СИЗО от камеры к камере пронесся слух, что собирается команда для отправки в Ухпечлаг в Коми АССР. Блин, как в тему про эту Кемь подумал. Когда мне велели сдать матрас-ложку-кружку, я успел отдать Леве еще две пачки папирос из оставшихся шести, и попросить, чтобы он по своим каналам передал Варе, что меня отправляю в Ухтпечлаг. Тот обещал выполнить мою просьбу. А затем, после сдачи казенных вещей, включая «Трех мушкетеров», меня с узелком вывели во двор и загнали в автозак. Я уже примерно представлял, что меня ожидает. Морозы градусов эдак до минус 40, непролазная тайга, летом гнус с палец толщиной, не исключена цинга ввиду отсутствия полноценного питания… И, скорее всего, работа на свежем воздухе с раннего утра до позднего вечера. Но всяко лучше, чем быть закопанным на полметра в землю с дыркой в голове. Хотя не исключено, что даже я, с моей неплохой физической формой, доживу до окончания срока. Ладно, что себя хоронить раньше времени, поживем — увидим.

Всего из автозака на уже знакомый мне перрон выгрузилось 15 зеков, включая меня, только на этот раз мы кучковались на корточках с руками за головой в самом конце перрона, ожидая наш прицепной з/к вагон в хвосте следующего на Москву поезда. Кручу головой по сторонам в надежде увидеть Варю. Тщетно. Она сейчас наверняка на работе, да и откуда ей знать, когда пойдет этап, разве что родственник работает при вокзале и сразу ей телефонирует. Но это вряд ли, тем более мы надолго не засиживаемся.

«Граждане бандиты, троцкисты и изменники Родины! Шаг вправо, шаг влево — рассматривается как побег. Конвой стреляет без предупреждения!» — слышу громкий инструктаж начальника конвоя. Сам конвой разномастный: тут тебе и славянские лица, и чернявые, и скуластые, с раскосыми глазами. Еще и злые псины впридачу, смотрят на тебя волком, рвутся с поводка, захлебываясь лаем и пуская пену.

Что ж, как я и планировал месяцем ранее, еду в Москву, но теперь уже проездом и в качестве осужденного к шести годам исправительных лагерей. Хорошо хоть не столыпинская теплушка, чего побаивались даже наши бывалые арестанты. Не знаю, как по мне — хрен редьки не особо слаще. Вагон представляет собой несколько отсеков, отделенных от коридора решеткой. Окна в «купе» добросовестно заколочены, оно освещается забранной в металлическую сетку электрической лампочкой. Окна есть в коридоре, правда, на них стоят решетки, а стекла настолько грязные, словно их не мыли со времен того же Столыпина. Вместо полок — деревянные трехъярусные нары, средний ряд откидывается. Нас всех загоняют в один отсек, хотя он рассчитан на семерых. Странно, нас же всего 15, четыре соседних отсека совершенно свободны, смысл создавать такую тесноту?

— Это чтобы на дровах сэкономить, — ухмыляется один из арестантов, сверкая в сумраке железным зубом. — Чем больше народу — тем теплее.

Да уж, не поспоришь. Еще и тяжелый дух, не добавляющий оптимизма, хуже, чем в камере. Кое-как размещаемся, причем наш чушок Витя беспрекословно занимает место под нижней шконкой. Для конвоя выделено отдельное купе, там-то они, надо думать, размещаются куда более комфортно.

— Еще этапы подселят по пути, ехать-то не один день, — с видом знатока говорит Федька Клык.

— Главное, чтобы к нам кого не подселили, и так уж на головах друг у друга, — сквозь бьющий его надсадный кашель добавляет Петрович.

Это уже пожилой, худющий мужчина в круглых очочках с треснутой линзой, с седыми, обвисшими усами. Работал мастером на заводе. Какая-то иуда раскопала, что у него в Гражданскую тесть за белых воевал в офицерском звании, и доложила куда следует, вернее, не следует. Вот и влепили 15 лет без права переписки. У Петровича, похоже, самая настоящая чахотка, то бишь туберкулез, разве что кровью еще не харкает. Ему бы в больничку, а еще лучше в Крыму у моря пожить, может, подольше протянул бы, а его, бедолагу, на север отправляют. Да он там через месяц коньки отбросит!

Наконец трогаемся, и начинаем договариваться, в какой очередности будем спать. Впрочем, перед сном еще ужин из селедки, куска хлеба и воды с каким-то неприятным запахом на брата. Не обосраться бы… Потом начинаются крики конвойным, чтобы отвели отлить до параши, но те со смешком предлагают ссать в «прохари», то есть сапоги. Снимаем с Витька один сапог и все мочимся туда, после чего литра полтора пахучей жидкости со смехом выливаем через решетку в коридор под ноги изошедшему вполне русским матом конвойному-киргизу.

На рассвете останавливаемся в Харькове, где забираем еще партию зеков. В итоге заполняются еще два отсека. Становится шумнее и, однако не теплее. Хоть конвой и запрещает проговориться между отсеками, все равно умудряемся обмениваться информацией. Выясняем, что среди харьковчан тоже есть как уголовники, так и политические, причем первые держат масть весьма конкретно, не то что у нас — более-менее демократические порядки.

В Москве к нам подсаживают последнюю партию осужденных, теперь вагон забит полностью, так и едем до конечного пункта, успев более-менее перезнакомиться. Оказалось, что среди столичных в наш вагон подселили какого-то известного авторитета по кличке Копченый. Не успели и пятидесяти верст отъехать от столицы, как сговорившиеся московские и харьковские блатные принялись мутить народ, требуя от конвоя нормального обогрева вагона. Наши присоединяются к несанкционированному митингу. В итоге все это заканчивается призывом: «Братва, раскачиваем вагон! На раз-два взяли!» От делать нечего тоже присоединяюсь к попытке массового суицида. И впрямь страшно, когда вагон начинает явственно раскачиваться. Вертухаи носятся по коридору, не зная, что предпринять, угрожая расстрелять всех к чертовой матери. Наконец начальник конвоя орет:

— Хорошо, мать вашу! Будет вам тепло!

Мы прекращаем акцию протеста, а начальник, видно, решает отомстить, потому что через час вагон превращается в настоящую парилку. Блатные снова грозят дебошем, в итоге еще спустя какое-то время температура в вагоне становится вполне приемлемой, и в дальнейшем проблем с отоплением не было.

А вот с Петровичем были проблемы. Вечером того же дня у него поднялась температура. Врача при вагоне не имелось, и начальник конвоя разорился на две таблетки аспирина, заявив, что добро переводит на всяких уголовников. Думаю, и эти таблетки зажилил бы, но после нашей акции с раскачиванием вагона главный цербер стал чуть более покладистым. После сразу двух выпитых таблеток Петровичу стало чуть получше, и он вроде бы забылся беспокойным сном.

Ночью я проснулся от того, что меня словно что-то толкнуло в бок. Приподнялся на локте, озираясь по сторонам, и в тусклом свете забранной в сетку и никогда не гаснувшей лампочки я увидел бледное лицо Петровича с застроенным носом. Тут же понял — все, отмучался. На всякий случай подполз к нему, приложил два пальца к сонной артерии. Нет, уже холодный, ничем не поможешь.

Растолкал народ. Жалко старика, но и спать в одном отсеке с покойником тоже не айс, как говорит молодежь XXI века.

— Ща решим, — уверенно сказал Федька Клык и крикнул сквозь решетку, — Конвой, дело есть.

— Чиво орешь?

Появившийся из конца коридора заспанный конвойный Ербол из киргизов явно кемарил, а мы тут разбудили его, не дали сон досмотреть о родном кишлаке.

— Чиво-чиво… Человек помер.

По такому случаю был поднят на ноги начальник конвоя, который учинил настоящее следствие. Однако, не усмотрев в смерти Петровича ничего криминального, велел двум зекам взять покойника за руки и за ноги, оттащить в холодный тамбур и накрыть простыней. Мол, полежит там до прибытия в Пинюг. Небольшое поселение Пинюг — конечная станция железнодорожного маршрута. Дальше пути еще не прокладывали. Эх, ну и попал я, каменный век какой-то.

А Федька Клык тем временем устроил шмон в личных вещах Петровича. Впрочем, поживиться там особо было нечем, единственную ценность представлял мешочек махорки. А я ведь и не знал, что Петрович курит, при мне он даже не доставал свою махорку, тем более куда ему курить-то с его легкими… Или это тоже вместо «валюты», как у меня папиросы? Ну теперь уж эта махорка ему точно не пригодится, а Клыку радость, ни с кем делиться не собирается. Можно было бы, конечно, потребовать разделить на всех, да что там делить-то — по щепотке на брата?

В Пинюге тело кладем прямо на перроне вокзала, где из всех административных зданий — скромная деревянная будка. Слышу, как принимающая сторона в лице хмурого сотрудника НКВД с майорскими петличками говорит начальнику нашего конвоя:

— Ладно, с покойником что-нибудь придумаем. Давай пока список, устроим перекличку.

Мы мерзнем в своих легких бушлатиках, не предназначенных для такой погоды — на улице никак не меньше 20 градусов мороза с легким ветерком, от которого моя щетина вокруг рта тут же покрывается ледяной изморосью. Хорошо хоть кепка на голове имеется, у кого-то и того нет. Но даже поплясать на месте нельзя, приходится стоять по стойке «смирно». У-у, садисты…

Копченым, как мне шепнул стоявший рядом Федька Клык, оказывается довольно неприятный на вид тип по фамилии Козьев. Вмятый в плоское лицо нос, глубоко посаженные, шарящие по сторонам маленькие глазки, кусочек левого уха отсутствует, белеющая нитка шрама на небритом подбородке, да еще левая же щека чем-то обожжена, отсюда, наверное, и погоняло. Такой физиономией только детей пугать.

Рядом стоят три автозака. Опытный Клык шепчет, что в машинах так и поедем до Чибью по наезженному зимнику, а это порядка 500 километров.

— Сейчас река встала, лед, а то бы на пароходе плыли, — добавляет Федька.

— Мы ж концы отдадим в этих автозаках.

— Не ссы, думаю, там буржуйки стоят. Сами же конвойные не дураки себе жопы морозить.

Тем временем перекличка закончена. Все на месте, включая покойного Петровича, которого майор спихивает на начальника станции — приземистого мужика в унтах, овчинном тулупе и, несмотря на мороз, фуражке на голове. Тот, выслушивая указания, согласно кивает и козыряет. Затем подзывает двух пришедших с ним путейцев и показывает на завернутое в простыню тело. Те хватают покойного за руки, перекладывают на санки и увозят куда-то за деревянное здание вокзала. Прощай, Петрович, земля тебе пухом!

— Так, граждане уголовники, троцкисты и прочая недобитая шваль, — констатирует майор. — Слушаем меня внимательно, два раза повторять не буду. Сейчас перемещаемся в автозаки, ведем себя смирно, услышу какой шум не по делу — выведу весь автозак на мороз, раздену до подштанников, и заставлю бежать за машиной на своих двоих до самого лагеря. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого нет. Видно было, что начальник конвоя не большой любитель шутить. Майор дал команду, и новые конвойные — такие же разномастные, как и прежние — принялись по одному загонять нас в автозаки. Которые, на наше счастье, и в самом деле отапливались буржуйками. Наш этап — около полусотни человек, так что мы более-менее комфортно разместились по трем автозакам, если тряскую езду в холодной клетке вообще можно называть комфортной. Я по-прежнему держался с одесситами, хотя к нам затесались двое столичных. По виду — чистые политические, на уголовников совершенно не смахивали, вели себя смирно, тихо зажавшись в углу.

Получив каждый сухпаек на два дня пути, тут же принимаемся грызть чуть подсоленные сухари. Я свое сало еще в дороге схомячил, правда, не один. Посчитал, что буду выглядеть как буржуй-единоличник, тем более что и другие, у кого что было, честно выставляли на общий стол. Нам этого шматка хватило один раз похавать всем 15 зекам, включая чушка Витю, которого я пожалел.

Утром небольшой караван остановился на окраине Сыктывкара, нам разрешили выйти и оправиться. Делать это на виду у конвойных и рычащих псин было не очень-то и приятно, но выбора не оставалось. Тем более я уже находился в таком состоянии, когда все было по барабану. Хотелось уже куда-нибудь наконец приехать и нормально выспаться. Здесь же машины дозаправились, и последний рывок — к нашему 1-му отдельному лагерному пункту в поселке Чибью, стоявшему на одноименной реке.

К лагерю подъехали в метель, хорошо хоть дорогу не успело замести, иначе хрен его знает, на сколько застряли бы. В нашем автозаке я видел лопату. Наверное, и в двух других тоже имеется шанцевый инструмент, и тоже, скорее всего, в единственном экземпляре. Но что такое три штыковых лопаты против метровых сугробов на протяжении нескольких километров! Мы бы точно сдохли, не исключено, вместе с конвоем, потому что подмога неизвестно когда появилась бы, возможно, что и покрышки к тому времени стопили бы в костре в попытке хоть как-то согреться. Вспомнилась песня Высоцкого «Кругом пятьсот», ну точно была бы наша ситуация.

— Выходим, строимся, — перекрывая метель, кричат конвойные.

Подняв воротники, пряча лицо от ледяного ветра и колючих снежных игл, стоим нестройной шеренгой, кричим: «Здесь», услышав свою фамилию. Снова, как странно, все совпадает, никого в пути не потеряли. Тут вперед вышел невысокий, круглолицый человек, в круглых очках без оправы. Он не кричал, как перед ним начальник конвоя, но нам при этом его было прекрасно слышно.

— Я — начальник лагеря Яков Моисеевич Мороз. Рад приветствовать пополнение, надеюсь, сработаемся. Если среди вас есть специалисты нефтяного и угольного промысла — шаг вперед…

Вот уж не знал, что в Коми нефть добывали. В мое время нефтепромысел был развит в Татарстане и Сибири, на Крайнем Севере… Но видно, сейчас и тут есть что качать.

— Нет специалистов? — продолжил Мороз. — Что ж, позже выясним, кто из вас на что годен, или будете трудиться на общих основаниях. Сейчас отмоетесь в бане, поужинаете, и будете размещены по баракам. Все вопросы — к вашему начальнику отряда. Вот он, капитан госбезопасности Северцев Андрей Петрович, прошу любить и жаловать. Он вам теперь и за мать, и за отца, и за господа Бога. И запомните: органы не только карают, но и дают возможность искупить свою вину. Надеюсь, что, отсидев положенный срок, вы выйдете из стен нашего лагеря совершенно другими людьми.

Мороз повернулся к Северцеву, что-то негромко ему сказал и тот скомандовал:

— 11-й отряд, направо! За мной шагом марш!

Первым делом нам устроили шмон. Пока один вертухай заглядывал мне в рот и задний проход, второй потрошил узелок. Заглянув в него, что называется, не отходя от кассы, я не досчитался последнего шматка сала и двух пачек папирос.

— Начальник, че за беспредел?! — возмутился я.

— Ты у меня сейчас договоришься, вообще без штанов останешься, — пообещал упитанный отморозок с кубиками лейтенанта в петлицах.

— Хоть бы одежонкой какой потеплее снабдили, — подал голос один из ждавших шмона зеков. — В нашей-то и окочуриться недолго.

— На вас, троцкистов недобитых, еще и обмундирование переводить? Ничего, так походите.

— Какой я тебе троцкист, начальник, я честный урка!

— Знаем мы вас… Давай сюда свой вещмешок, проверим, что там у тебя лишнего завалялось.

Перед помывкой нам выдали по алюминиевой миске, ложке и кружке. Предупредили, что все подотчетно, не приведи Бог потерять, или, что еще обиднее, стать жертвой вора. Поэтому все по очереди тут же найденным тут же гвоздем выцарапываем на посуде свои инициалы и номер отряда. Я вообще полностью написал имя и фамилию, а то мало ли КК в отряде, всех еще не знаю.

В бревенчатую баню нас заводили тремя партиями, потому что весь этап она не могла вместить ни при каких условиях. Мыться приходилось в потемках, и под окрики то и дело заглядывавшего с улицы вертухая, требовавшего ускорить процесс. Мол, не дома, нечего намываться. Я оказался во второй партии. Дорвавшись до горячей воды и мыла, принялся за процесс с удовольствием.

— Жаль, веничков не выдали, — прокричал Федька Клык, демонстрируя свои уркаганские наколки. — А ну-ка, Витек, поддай жарку, плесни на камни!

В предбанник я вышел одним из последних, и не обнаружил своей кепки.

— Какая сука… Эй, але, это же моя кепка!

Головной убор я увидел на одном из харьковских зеков, который вышел из моечной раньше меня и уже успел одеться, готовясь выйти на улицу. Урка, нагло щерясь, притормозил:

— Было ваше — стало наше. Ты фраер, а я блатной.

И с этими словами вознамерился покинуть помещение. Я настиг его одним прыжком и в полете так впечатал ногой в спину, что блатарь просто влип в дверной косяк. Не иначе, зашел лбом, потому как медленно сполз вниз в бессознательном состоянии.

Кепка вернулась к законному хозяину. Конечно, не для местных морозов, надо бы со временем разжиться ушанкой, особливо если и впрямь отправят лес валить. Но все же лучше, чем с непокрытой головой.

Харьковчанина кое-как привели в чувство. Как раз вовремя — заглянул конвойный.

— Ну вы че, урки и враги народа, долго еще?

— Все уже, начальник, — пробурчал Федька Клык, покосившись на харьковчанина.

Тот, пошатываясь, прошел мимо вертухая.

— А ну стоять! Что это за ссадина на лбу?

— А это он, гражданин начальник, в потемках поскользнулся, — под смешки остальных прокомментировал Клык.

— Аккуратнее надо… Давай, шевели лаптями, встал тут.

Еще минут десять-пятнадцать ждали на морозе, пока помоется третья партия. Затем нас строем отвели в столовую, где мы с удовольствием покидали в себя по миске пшенной каши на прогорклом масле с куском селедки, залив ее неким напитком, по недоразумению именовавшимся чаем. Да, соскучились наши желудки по горячей пище.

После этого нас опять же строем отконвоировали в одноэтажный барак. По виду, недавно выстроенный, возможно, специально для новой партии заключенных, свежеотесанные бревна еще пахли смолой. Вот только проконопачены они были так себе, я видел местами щели невооруженным глазом. Ладно, как-нибудь займемся дырами, а пока хотелось выспаться за весь этап.

Не знаю, случайно это получилось или на каком-то подсознательном уровне, но я бросил свой изрядно похудевший за время этапа и шмона узелок на нары, определившие условную границу между блатными и политическими, как бы подчеркнув, что то ли я и с теми, и с теми, то ли наоборот — ни с кем. Как бы там ни было, в тот момент мне было по барабану, куда падать, так сильно хотелось нормально выспаться. Как раз прозвучала команда: «Отбой», и я, запрыгнув на свои верхние нары, тут же забылся глубоким сном.

Глава X

Утро началось с вопля дневального: «Отряд, подъем!» Дневальным по отряду еще с вечера назначили недалекого запорожского крестьянина Митяя Жадуна — довольно щуплого малого лет двадцати пяти от роду и на вид слегка глуповатого. Или простоватого, это как поглядеть.

— Митяй, мать твою, хорош орать, — огрызнулся спавший через проход от меня Федька Клык, нехотя выбираясь из-под относительно теплого одеяла.

Мда, свежо, если честно. Тепло было только в радиусе нескольких метров от весело гудевшей огнем печки-буржуйки, притулившейся в начале коридора у входной двери. Рядом была сложена явно уменьшившаяся по сравнению с вечером кучка дров. Отопление, как я понимаю, тоже на совести дневального. Как-то я вчера пропустил момент с выбором Митяя на эту должность. Он что же, всю ночь за печкой присматривал, полешки подкидывал?

Однако, как бы там ни было, о централизованном отоплении здесь явно не имеют представления. Эх, сейчас бы зарядочку хорошую для сугрева, а потом жахнуть полулитровый стакан круто заваренного чая на целебных травах.

Почти все уже на ногах. Хотя вон Витек под своей шконкой так крепко дрыхнет, что один из блатных поднимает его пинком сапога в бок. Витек с перепугу подпрыгивает и под смех сидельцев бьется кумполом о дощатый настил нар первого яруса.

— Стройся! — продолжает добросовестно надрываться Митяй, когда в дверях появляется подтянутый и вполне бодрый с морозца начальник отряда в сопровождении вооруженного винторезом сержанта.

— Ну что, орлы, выспались? Представляю, как после такого этапа хорошо спится, — улыбается Северцев.

Он отнюдь не производит впечатления садиста в погонах, вполне доброжелательный на вид тип. Впрочем, не будем раньше времени расшаркиваться, вполне вероятно, что под овечьей шкурой скрывается санитар леса.

— С вечера я успел изучить ваши дела, кто кем был в прежней жизни, — продолжал между тем капитан. — Учитывая, что среди вас действительно нет специалистов нефтяного и угольного промыслов, а некоторые и вовсе вели веселую жизнь, грабя, насилуя и убивая людей, будем подыскивать вам и соответствующее занятие. Не в том смысле, конечно, что вы продолжите грабить и убивать, — поправился капитан под смешок уголовников, — а в том, что начнете трудиться на благо советского общества. Труд когда-то сделал из обезьяны человека, надеюсь, что и из вас он сделает достойных членов общества.

— Ага, уже бегу, бля, с киркой подмышкой, — раздался негромкий, но отчетливый комментарий с противоположного от меня конца строя.

— Кто это сказал? — голос Северцева тут же обрел жесткость. — Шаг вперед.

Из строя с ленцой вышел Копченый и нагло уставился на стоявшего перед ним капитана.

— Фамилия?

— Ну Козьев.

— Без «ну»!

— Козьев, гражданин начальник.

— Статья и срок?

— Ты ж смотрел мое дело, начальник…

— Статья и срок, Козьев! — повысил голос Северцев.

— 136 (б) и 162 (г), по совокупности 10 лет без права переписки.

— Вор и убийца, одним словом. Ваше дело я читал, гражданин Козьев, это вы правильно заметили, просто хотел, чтобы и товарищи о вас побольше узнали. А то может, кто по недоразумению считает, что вы попали сюда по ошибке, хотя у вас на лице написан род ваших занятий. На первый раз трое суток карцера. Еще есть желающие посидеть в небольшом, прохладном помещении?

Такое желание выразили еще двое блатных — Федька Клык с одесского этапа и Гриша Крест с московского, отправившиеся следом за Копченым в карцер на те же самые трое суток. У остальных желания пожить «в небольшом, прохладном помещении» не возникло. Я тоже не собирался строить из себя блатаря. Тут все прекрасно знают, что по уголовной статье я чалюсь впервые, а в жизни простой докер, значит, вхожу в так называемую касту мужиков. Особо выделяться и качать права я не собирался, уже догадывался, что может сделать зона с человеком, тем более в эти годы, когда и конвойный может тебя пристрелить за любой косяк, и блатные чиркануть среди ночи бритвой по горлу. Единственное, чего я не мог позволить в отношении себя — это унижения. За свою честь я готов грызть глотки, пусть даже на кону будет стоять моя жизнь.

В этот момент тягостных раздумий Северцев, проходивший вдоль строя, на пару секунд задержался возле меня.

— Ваше дело я что-то не помню, или фотокарточка в деле не очень качественная…Фамилия?

— Осужденный Кузнецов, статья 142-я.

— Ага, Кузнецов, теперь вспомнил, вот только не успел ваше дело пролистать. Человека покалечили?

— Ну если сломанную челюсть можно считать тяжким увечьем… Не считая еще трех разбитых морд.

— Вы что же, нескольких человек в одиночку избили?

— Выходит, так.

— И за что?

— Сидели с девушкой в кафе, а компания за соседним столиком начала ее оскорблять. Попросил их вести себя скромнее, они не поняли, предложил выйти разобраться на улицу, они предпочли устроить драку в кафе. Ну и помял их немного. А тот, кому я челюсть сломал, оказался сынком местного партийного начальника.

— Хм, — крякнул капитан, покачав головой. — С виду не богатырь… Боксом не занимались?

Не буду же я говорить, что помимо бокса много чем занимался, о чем еще даже не имеют в это время представления. И инструктором по рукопашному бою уже не представишься, теперь легенда другая.

— Да какой бокс, гражданин начальник! Просто у нас в деревне сызмальства все пацаны драться обучены, иначе за себя не постоишь — так и будешь постоянно с разбитым носом ходить. А еще хуже, когда над тобой смеются. Так вот и пришлось с малых лет учиться кулаками махать.

— Надеюсь, это умение вам здесь не сильно пригодится, у нас такие вещи пресекаются на корню. Осужденные свои силы тратят на производстве, а не в драках… Кстати, — объявил всем капитан, — сегодня прибывает еще этап, восемнадцать человек из Ростова-на-Дону, тоже будут зачислены в наш 11-й отряд. Как раз барак полностью и заполнится. А сейчас строем в столовую. Все, кроме Козьева, Клыкова и Семенихина. Сержант, отконвоируйте заключенных в карцер, скажете, трое суток ареста. Там заодно вас, граждане осужденные, и покормят. Только меню, уж извините, будет попроще, чем у остальных.

Однако наш завтрак, состоявший из тарелки сечки и кружки мутного чая с куском черного хлеба, на который предлагалось намазать нечто, напоминающее по вкусу маргарин, думается, несильно отличался от того, чем потчуют в карцере. Если нас так кормят, то что же дают проштрафившимся? Лучше уж туда не попадать.

Заглотив нехитрую снедь, подумал, что надо было все же попытаться устроить побег, а не ехать сюда, как баран на заклание. Уж всяко на воле что-нибудь придумал бы, все ж в 37-м, в эпоху отсутствия интернета, телевидения, камер видеонаблюдения и прочих достижений технического прогресса, скрыться на просторах необъятной Родины легче, чем в мое время. Да и с документами нет такой запарки, всеобщая паспортизация еще не наступила. Нашел бы себе работенку с одним выходным, и кормился бы по-любому лучше, чем здесь. Отощаешь на таких харчах, чего доброго, у меня после работы в доке подкожного жира не так уж и много.

Конечно, при попытке побега мог и пулю словить. Меня ж вон с самого вокзала под стволами вели. Хрен его знает, может быть, и к лучшему, что хоть пока и в зоне, но живой. Пока рано заказывать отходную, еще побарахтаемся. Главное, не сильно портить отношения с лагерным руководством и уголовными. Что же касается политических, то они ведут себя смирно, и от них особой подлянки ждать не стоит.

После завтрака капитан снова выстроил нас в бараке. В руках он держал пачку наших личных дел. На этот раз нам предстояло узнать, кому где предстоит трудиться в ближайшее время.

В течение часа Северцев выкрикивал имя каждого из заключенных и объяснял его дальнейшие перспективы. Каким-то непонятным образом получилось, что политические будут впахивать на бурении новой нефтяной скважины в семи километрах от лагеря, причем туда и обратно будут двигаться пешим ходом исключительно в сопровождении конвоя. Ну а уголовникам, и мне в том числе, нашли применение в пределах лагеря. Кого-то отправили на судоверфь, кого-то на нефтеперегонный завод, кого-то на завод по производству брома, на радиевый и гелиевый заводы… А меня и еще троих командировали на механико-ремонтный завод чернорабочими, где требовались не только мастеровитые люди, но и грубая физическая сила. На предприятии, представлявшем собою кирпичное здание на площади в полтора футбольных поля, производилось, но по большей части ремонтировалось оборудование для нефтяных вышек. Одного из блатных забрал под свое начало начальник производственного цеха, а мне и еще двоим предстояло заниматься погрузкой-разгрузкой металлоконструкций и ящиков с деталями для оборудования по добыче нефти. В принципе, работа привычная, что в доке мешки-ящики таскал, что тут железки. Только вот пахать предполагалось не за деньги, а за жратву и обмундирование, да и в свободное от работы время за пределы лагеря не погуляешь. Не говоря уже о явно не черноморском климате.

На заводе большинство рабочих составляли осужденные, но присутствовали и вольнонаемные, жившие на правом берегу соседней с Чибью реки Ухты в поселке-поселении. Даже представительницы слабого пола попадались, работавшие на не особо тяжелых в плане физических энергозатрат должностях. Честно сказать, писаных красавиц среди них не наблюдалось, но зеку хоть косая, хоть кривая, лишь бы щель промеж ног имелась, как с плотоядной усмешкой прокомментировал мой соэтапник Гриша Сретенский с погонялом Казбек. Данное прозвище получил еще на воле за то, что курил исключительно эту марку папирос. И в ИТЛ он прибыл со все еще солидным запасом курева, который несколько подтаял после первоначального шмона. Представляю, как жируют вертухаи, которые с каждого зека имеют свой кусок. Ничего, отольются кошке… Они ж друг друга к стенке пачками ставили в эти годы, если историки не врали. Сегодня ты царь горы, а завтра на твоем месте другой, и тебе уже, глядишь, лоб зеленкой мажут. Так что, как говорил то ли Сунь Цзы, то ли Конфуций: «Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как по ней проплывет труп твоего врага».

Радовало, что над душой не стояли конвойные, и даже на обед в столовую мы отправились сами по себе. Черт, уже и на вкус внимания не обращаешь, в голове сидит раскаленным гвоздем мысль, что от такого «изобилия» скоро могут начаться голодные обмороки.

На обратном пути к заводу остановился у стенда, почитать местную прессу. Она была представлена газетами «Вышка» и «На вахте». Не выдержал, поржал над заметкой, как заключенные из числа евреев справляли субботу в недостроенном бараке лагеря, изготовив вино из спрятанного в посылки изюма, и не вышли на работу. Соответственно, «виновникам торжества» влупили по 10 суток карцера. В этой канве напоминали, что в молодой Советской республике и Ухтпечлаге в частности идет непримиримая борьба с религиозным мракобесием.

А я как раз сегодня, во время одной из передышек, успел познакомиться с работавшим в столярном цеху при заводе бывшим священником, отцом Илларионом. В столярке нам было разрешено греться, когда не было работы на улице. Илларион мастерил деревянные ящики, выстилавшиеся опилками, куда укладывали особо ценные конструкции, чтобы не повредить их во время транспортировки.

Отцу Иллариону — в миру Василию Яковлевичу Злотникову — было 58 лет. Когда-то он был послушником Онежского Крестного монастыря в Архангельской губернии. В 1922 году монастырь упразднили, и Илларион стал странствующим монахом. Бродил по селам и деревням архангельщины, за краюху хлеба и стакан воды крестил детей, отпевал покойников, проводил службы в разоренных храмах или вообще по домам, пока на него не обратила внимание губернская комиссия по борьбе с религиозными пережитками. Сначала отмотал пять лет, выйдя на свободу, вернулся к старому занятию, вновь был осужден, теперь уже на восемь лет как рецидивист, как ни смешно это звучит. А по мне, скорее грустно.

Этот приземистый, ростом мне по плечо пожилой человек говорил размеренно, не повышая голоса, и посидев рядом с ним первый раз минут десять, я словно впал в гипнотическое состояние. Его лицо после трех лет из восьми отпущенных в неволе еще сумело сохранить некую благообразность, которую только подчеркивала седенькая бородка. Но более всего поражал его взгляд. Он словно смотрел в самую душу, я чувствовал себя перед ним абсолютно голым, но не испытывал при этом стыда, как не испытывает стыда младенец пред матерью или отцом. В этом взгляде были и снисходительность, и отеческая любовь, и грусть от творящегося вокруг, и знание чего-то мне недоступного.

— Да что ж ты, отец Илларион, проповедовать не бросил, первый срок отсидев? — по наивности своей спросил я его в первую нашу встречу.

— Да как же бросишь, коль урок это мой. Обет я дал нашему настоятелю, когда монастырь разоряли. Он меня и рукоположил в сан. Я и еще двадцать монахов, отправившихся в странствие по Руси, нести слово Божие в умы и сердца людей.

— И что же, здесь, в заточении, тоже проповедуешь?

— Проповедую, сын мой, а как же без этого! Вот с тобой, к примеру, поговорил малость малую, а вижу — задумался. Можно и в лагере о земном говорить, но так, что до сердца дойдет быстрее, чем иная проповедь в храме. Но и о Боге тоже говорю, когда нужда появляется. Помирает в лагере человек — меня зовут, хоть кто-то успеет причаститься перед смертию. Даже атеисты, рушившие храмы, у нас тут становятся верующими. Перед Богом все равны.

— А не боишься, что какой-нибудь доброхот сдаст тебя администрации лагеря?

— Чего ж бояться, коль сам Мороз об этом знает… Об том месяце заходил сюда, проверял, как работаем, спрашивает: «Все проповедуешь, дед?» «Проповедую, — говорю, — пока сил хватает». А он мне, мол, главное, чтобы на работу хватало сил. С тем и ушел.

К моему превеликом удовольствию, на заводе была оборудована душевая из двух кабинок, с кранами для подачи холодной и горячей воды. В подвале постоянно работал бойлер. Я с огромным удовольствием помылся с обмылком лежавшего здесь же на деревянной полочке дегтярного мыла. Из трех моих сподвижников помыться решил лишь отбывавший наказание за хищение государственной собственности Йося Кацман. Он сегодня старался работать не хуже других, хотя к концу смены от усталости просто валился с ног.

После ужина мы вернулись в барак, в котором населения явно прибавилось. Прибыл этап из Ростова. В общем-то, такие же бедолаги, как и мы, но мое внимание сразу привлек зек с на первый взгляд непримечательным лицом, к которому остальные обращались по кличке Валет. Почему Валет — понял тем же вечером. На левом предплечье у уголовника красовалась татуировка в виде трефового валета. Но больше внимания привлекала татуировка на груди в виде большого орла, с восходящим солнцем и женщиной в когтях Он явно держал масть на своем этапе.

— Валет — вор уважаемый, — шепнул мне перед отбоем один из пришедших с нашим этапом уголовников. — С 12 лет чалится по лагерям, его сам Лавр короновал.

— Что за Лавр?

— Да ты что, это же легендарная личность в воровском мире.

— А что, много в Союзе воров в законе?

— Не больше десятка, короновать начали несколько лет назад, самых достойных.

Наши же, кто «дебютировал» на скважине, с непривычки от усталости буквально валятся с ног. Бывший преподаватель немецкого языка Лев Лерман, получивший 10 лет за контрреволюционную пропаганду, стоит на холодном полу босиком, держит в руках свои развалившиеся ботинки и не знает, что предпринять.

— Сушите, товарищ Лерман, а утром подвяжете каким-нибудь шнурком, — подсказываю ему ход дальнейших действий.

Лерман грустно кивает и ставит обувку рядом с печкой, где уже выстроилась в ряд самая разнокалиберная обувь — от еще вполне приличных сапогов до онучей, пребывающих в состоянии, мало чем уступающих учительским.

На утренней поверке по примеру Копченого Валет отказался работать и вообще всячески сотрудничать с администрацией, ежели ему такое предложение поступит. Его поддержал еще один вор Сиплый, и они по уже проторенной нашими три К — Копченым, Клыком и Крестом — дорожке отправились на трехдневный отдых в карцер.

Я же продолжал трудиться при ремонтном заводе, понемногу адаптируясь к реалиям местной жизни. От аборигенов услышал, что наш отрядный вполне себе еще человечный мужик, старается поддерживать относительный порядок. В других отрядах блатные крепко держат масть, а руководство им потакает, потому что урки чмырят политических, к которым у лагерной администрации отношение как к животным. Это даже не руководство, а урководство — впору вводить такой термин.

— За такие методы вашего Северцева многие коллеги — если можно так выразиться — недолюбливают, — говорил сидевший по 49-й статье Олег Волков. — Мол, выделиться хочет, правильного из себя строит, политических не гнобит и так далее.

Волков был моим ровесником, как и отец Илларион, он работал в столярке при заводе, только не ящики сколачивал, а обтачивал фуганком доски для этих же ящиков. Если с батюшкой мы разговорились уже в первый день, то с Олегом — на следующий, во время послеобеденного перекура. Дымя папироской, он с удовольствием поделился своей историей. Оказалось, что его отец был директором правления Русско-Балтийских заводов, мать — внучка адмирала М. П. Лазарева. Посещал Тенишевское училище, где был одноклассником будущего писателя Владимира Набокова. Шесть лет работал переводчиком в миссии Нансена, у корреспондента Ассошиэйтед Пресс, у концессионеров, в греческом посольстве. В феврале 1928 года был в первый раз арестован, отказался стать осведомителем, был приговорен к 3 годам лагеря по обвинению в контрреволюционной агитации и направлен в Соловецкие лагеря особого назначения — СЛОН. В апреле 1929 году лагерный срок заменили высылкой в Тульскую область, где он работал переводчиком технической литературы.

В марте 1931 году был снова арестован и приговорен к 5 годам лагеря по обвинению в контрреволюционной агитации. Снова был этапирован в СЛОН. В 1936 году оставшийся срок был заменен ссылкой в Архангельск, где работал в филиале НИИ электрификации лесной промышленности. 8 июня 1936 года вновь был арестован, приговорен к 5 годам заключения как «социально опасный элемент» и направлен в Ухтпечлаг.

— Мда, жизнь у тебя точно не сахар, — прокомментировал я вслух услышанное.

— Живы — и слава Богу, — усмехнулся Олег. — Нам не привыкать, полстраны сидит, сотни тысяч расстреляны. Наверное, кто-то и впрямь за дело, да только ярлык врага народа могут приклеить к кому угодно, по малейшему донесению. Да и к уголовникам при новой власти в тюрьмах и лагерях почему-то отношение не в пример лучше, чем к осужденным по политическим статьям, хотя ведь лагерное начальство знает, что многие оказались здесь по ложному навету.

— Может, и так, — осторожно согласился я. — Только что тут можно сделать? Против такой машины рыпнешься — вмиг раздавит.

— Да и не рыпнешься — раздавит. Если уж пропадать — то хотя бы с честью, со знанием того, что ты человек, а не тварь дрожащая, как писал старина Достоевский.

— Ну да, на миру и смерть красна, — усмехнулся я. — Только все же хотелось бы еще по возможности пожить.

После чего негромко а-капелла исполнил первый куплет известной в моем времени песни «ЧайФ»:

«А не спеши ты нас хоронить

А у нас еще здесь дела

У нас дома детей мал мала

Да и просто хотелось пожить…»

— Сам сочинил? — спросил Олег.

— Знакомый один, — отмазался я традиционной фразой. — Ты лучше мне про вашего главного расскажи, про Мороза.

— Про Мороза? Хм, занятный человечишко… Служил в системе ОГПУ, был осужден на 7 лет за превышение полномочий в 1929-м, а спустя полгода назначен начальником Ухтинской экспедиции Управления северных лагерей ОГПУ особого назначения. Судимость с него сняли и восстановили в партии, если не врут, осенью 31-го, но еще летом того же года он стал начальником Ухтпечлага.

— Выходит, даже зек может оказаться на руководящих должностях?

— Ну, мне это точно не грозит, я в партии не состоял, в ОГПУ не служил, да и статья у меня другая.

— Мне тоже, я был простым докером, и тоже беспартийным.

— В общем, Ухтпечлаг при Морозе расширяется в условиях, при которых не требуется ни конвоя, ни строя. Природа сама помогает НКВД, отгородив лагеря от страны непроходимыми лесами. Бежать некуда. Тайга и тундра, гиблая, скудная земля.

Тысячи людей годами живут в землянках, палатках и хибарках, строя модернизированные шахты, промыслы и верфи… ЗеКа сотни километров тащат на руках пятисотпудовые крелиусовские буровые станки. Мороз говорит, что ему не нужны ни машины, ни лошади, мол, дайте побольше заключенных — и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс. Готов мостить болота заключенными, бросает их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток — у костра погреются! — без котлов для варки пищи — обойдутся без горячего! Трудами ГПУ и Мороза север превратился в гигантскую каторгу. В то же время собирает наилучших специалистов из других лагерей и создает им более-менее сносную — а по зековским меркам и просто роскошную — жизнь. Иные даже жилье получили и возможность выписать семью. Такой вот человек он — старший майор государственной безопасности Яков Моисеевич Мороз.

— Ясно… А сколько народу в Ухтпечлаге, не в курсе?

— Несколько тысяч, точнее не скажу. Кого здесь только нет… О представителях великой и многонациональной Страны Советов я и не говорю. Много корейцев и китайцев, некоторые еще на воле успели обрусеть. Есть ассирийцы, уйгуры, тюрки, персы, афганцы… Англичане имеются, итальянцы, испанцы, голландец, француз, даже американец… Есть тут и японец, Исизо Харима зовут. Сам с ним не общался, но видеть видел. Арестовали в 1933 году на 10 лет, в Ухтпечлаг прибыл из Белбалтлага.

— Все, наверное, по 58-й?

— А ты как думал?! Она самая, любимая статья нынешних вертухаев… А кстати, видел памятник Пушкину?

— Это который в центре лагеря?

— Он самый, из кирпича и бетона, в этом году установили к 100-летию роковой дуэли. Его автор тоже тут срок мотает. Мотал, вернее… Авиатор, художник и священник Николай Бруни, с этим я пару раз общался. Рассказывал, что его предок Федор Бруни одним из первых рисовал Пушкина на смертном одре. Видал, какая ирония судьба! Этого же в шпионаже обвинили, якобы сотрудничал с французской разведкой. Между прочим, за памятник Бруни удостоился недельного свидания с женой.

— А почему мотал? Выпустили?

Олег помрачнел, глубоко затянулся и загасил докуренный практически «в нуль» чинарик об доску.

— На днях суд был, к высшей мере приговорили. Якобы внедрял религиозные традиции среди заключенных. Отправили в расстрельный лагерь на реку Ухтарка. Может, уже и расстреляли, сразу по прибытии.

Мы молча сидели, думая каждый о своем. Надо же, а вот отца Иллариона, который в пяти метрах от нас сидит, ящики сколачивает, не трогают. Или тоже уже на мушке у лагерного начальства? Как я понял, этот Мороз — жук себе на уме: мягко стелет, а спать жестковато.

Вечером, когда более-менее свежие мы, работавшие в пределах лагеря, и измученные вторым днем пахоты на скважине политические собрались в бараке, появился Северцев. Румянец с морозца придавал его лицу какое-то новогоднее выражение. Как оказалось, такая мысль посетила меня в тему.

— Так, граждане осужденные! Новый год через неделю, и по такому случаю в клубе к вечеру 31 декабря готовится праздничный концерт с участием художественной самодеятельности. По случаю празднования Нового года рабочий день будет сокращен. В концерте помимо осужденных участвуют и вольнонаемные. Почти каждый отряд делегировал участника, пока кроме нашего. Может быть, у кого-то есть талант к песням или пляскам? Никто не хочет поучаствовать в мероприятии?

Все молчали, молчал и я. Если решил не выделяться, то и не фиг резвиться лишний раз, лезть на рожон. Хотя другой на моем месте мог бы и заявить, что занял второе место на городском конкурсе художественной самодеятельности города Одессы, и его приглашал в свой оркестр сам Утесов. Но я поставил себе задачу спокойно отмотать срок и выйти на свободу пусть и со справкой в кармане, но полноценным, как принято выражаться, членом общества. Слышал, правда, что зекам предлагали воевать в штрафбатах, про то и сериал неплохой видел, вот только не помню, когда их ввели. Пожалуй, к 1943-му штрафники уже вовсю проливали кровь, искупая свою вину, так что при желании и я могу успеть повоевать в составе штрафного батальона, ежели поступит такое предложение. Либо дождаться освобождения и потом уже прийти на призывной, попросить зачислить меня в ряды Красной армии хотя бы рядовым. Или все равно в штрафбат отправят как неблагонадежного?

Блин, не навоевался, родимый. Мало тебе было чеченских баталий, теперь вот на Великую Отечественную потянуло… Да, потянуло! Если все по углам зароются, то кто Родину будет спасть?! Высокопарно? Есть немного, но суть от этого не меняется. Понятно, что и без моего участия в предыдущем витке истории СССР разбил гитлеровскую Германию, но я же сам себе не прощу такого малодушия.

Правда, еще вопрос, доживу ли я до момента, когда передо мной распахнутся лагерные ворота. Зашлют, чего доброго, в тайгу, и откину там коньки, несмотря на свое завидное по здешним меркам здоровье. Или выйду инвалидом, каким-нибудь чахоточным, как не дождавшийся конца этапа Петрович. Может, если не косячить, и удастся прокантоваться при заводике в более-менее благоприятных условиях.

Через день, так же вернувшись со смены, обнаружил в бараке осунувшихся Копченого, Клыка и Креста. Глаза Козьева горели злобой, и он не нашел ничего лучше, кроме как докопаться до дневального, отвесив малахольному крепкую затрещину. Митяй с криком «За что?» улетел в угол барака.

— Было бы за что — вообще прибил бы, — пробурчал Копченый, растягиваясь на шконке.

— Пожрать бы сейчас, — мечтательно добавил Клык. — Как утром бурдой накормили, так во рту ни крошки. А я все свои запасы еще на этапе подъел.

— У меня сухарей малость осталось, — предложил я.

— О, ништяк! А чифирек мы сейчас на «буржуйке» сообразим.

Вместо чайника — принесенная кем-то жестяная банка из-под невесть как попавшего на зону яблочного повидла. Самого повидла, ясное дело, в банке и след давно простыл, а вот для кипячения воды, призванной впоследствии при добавлении заварки стать чифирем, да что бы хватило человек на десять разом — самое то.

Кто-то из зеков, включая прибывших ростовским этапом, тоже выразил желание поделиться. Не всех успели обобрать на пересылках и на первом лагерном шмоне, нашелся к сухарям и небольшой шматок сала — чуть менее долгоживущий продукт. Кто-то протягивает Клыку ложку с заточенной с одного края ручкой, и тот принимается резать сало тонкими кусочками, аккурат на каждого забившегося в этот угол едока.

Ну и несколько кусков сахара пришлись кстати. Так что через полчаса мы — десятка полтора зеков — сидели большим кружком, обжигаясь, пили по очереди жестянки ядреный чифирь, закусывали чем Бог послал, и трепались обо всем подряд. Узнав от ростовских, что с их этапом пришел и Валет, Копченый приподнял левую бровь:

— Так мы ж с ним в сызранском СИЗО чалились! И че, он уже коронованный? Ну, если завтра появится, встречу как родного.

Народ начал постепенно расползаться, готовиться ко сну.

— Мож кто в святцы желает, граждане осужденные? — поинтересовался Крест, который невесть как умудрился протащить в зону колоду карт.

— А на что?

Это очухавшийся Митяй решил проявить интерес к карточным играм. Ой, балбес… Но отговаривать его — себе дороже, блатные могут не простить.

— А че ставишь?

— Сахар есть.

— Отлично, а я кисет махры ставлю.

— Дык я ж не курю!

Вот наивный чукотский мальчик! Он еще надеется выиграть этот самый кисет! Святая простота, как говаривал кто-то из еретиков, когда старушка подкинула в его костер дровишек.

— Ниче, махра — она завсегда сгодится, обменяешь на что-нибудь, — щербато оскалился Крест.

Уверенный в итоге карточной игры, я помочился в стоявшее в тамбуре ведро, которое надлежало опорожнить все тому же Митяю либо Витьку, и залег на нары. Только накатила дремота, как был разбужен криком Митяя:

— Ты чего, Крест, шельмуешь?!

Я с трудом выбрался из забыться, повернув голову в сторону закутка, где засели картежники.

— Че ты сказал, падла? — с видом возмущенного праведника поинтересовался Крест.

— Чего… Шельмуешь ты! — немного стушевался Митяй, однако все еще не растерявший решимости вывести лихоимца на чистую воду. — Я видел, как ты туза из рукава достал.

Вот же идиот! Неужто надеялся, что с ним будут играть по-честному? Вот и не фиг теперь строит из себя правдоискателя.

Я повернулся на бок, стараясь не вслушиваться в перипетии ожидаемо возникшего спора. Ясно, что ничем хорошим для запорожца это не закончится. Переть в его положении против целой кодлы блатных — верное самоубийство.

— Братва, кто видел, что я шельмую? — донесся до меня голос Креста.

— Я не видел… Я тоже…

— Да чего ты смотришь, Крест?! — это уже вступил Копченый. — За базар отвечать надо, пусть ответит за свои слова.

— Че, фраер, народ требует, чтобы ты ответил за свой базар, — снова Крест. — Кровью ответишь или харчом?

Судя по возникшей заминке, Митяй явно стушевался.

— Не, ну че… Да вы че…

— Жало в бок хочешь?

Понятно, какой же ты блатарь без заточки. Интересно, правда, как успел ее изготовить за три дня сидения в карцере? Ложку заточил по ходу дела? Впрочем, мне-то какая разница, я вообще спать собрался.

И ведь уснул! А утром нас поднял все тот же Митяй, наш, похоже, вечный дневальный, которому лесоповал и прочие работы заменила работа в бараке. Как-никак нужно заботиться о том, чтобы у печурки всегда лежала поленница дров, которые он же и колет выданным ему тупым колуном. Чтобы в бараке всегда была чистота, а драить сучковатые полы ледяной водой — то еще удовольствие, неудивительно, что у Митяя уже через несколько дней после нашего заселения сюда руки красные и в цыпках. Чтобы бочка для воды у входа всегда была полной, а ведро под парашу — пустым. И еще нужно успеть днем вздремнуть, потому что ночью приходится следить за тем, чтобы огонь в печке не потух. Потому что у печурки в том числе стоит и наша обувь, к утру она должна высохнуть. Особенно это касается тех, кто впахивает в тайге. Летом всем будет попроще, если только доживем.

В это утро Митяй нас будил без энтузиазма. Следов членовредительства на нем заметно не было, но настроение дневального свидетельствовало о том, что ему пришлось отдать ворам то, что они хотели. Урок дурачку на будущее — не садись играть с блатарями в азартные игры, обдерут как липку.

На счастье Копченого, начальника отряда отправили в командировку в Сыктывкар, теперь его не будет насколько дней, а вместо него поутру на построение зашел молодой сержантик, который и прояснил ситуацию. Он проверил списочный состав, как будто за ночь кто-то мог сделать отсюда ноги в бескрайнюю тайгу на верную смерть, собрал «нефтяников» и потащился с ними за семь километров к разрабатываемой скважине. Воспользовавшись таким подарком, наши отрицалы и еще пара урок устроили себе выходной, я же по привычке отправился на ремонтный завод. С работавшими там людьми, в частности в столярном цеху, мне было комфортнее, чем с нашими уголовниками.

А вечером, вернувшись с завода, обнаружил в бараке откинувшихся с карцера Валета и его подельника. Блатные с ростовского этапа и нашего уже успели скорешиться, весело потягивая чифирь и треская консервы. Откуда они у них взялись — непонятно, Остальных — и меня в том числе — в свой круг не зовут, да и не очень-то хочется. Я по-прежнему стараюсь придерживаться нейтралитета, все еще веря, что такое в лагерной среде возможно.

Лежу на своей шконке, вспоминаю Варю. Валет что-то рассказывает, слышу громкий смех, вроде как хрипло каркает Копченый, да подвизгивает харьковский зечара по кличке Сапог. Тот самый, которого я в бане отправил в нокдаун. Не знаю, почему Сапог, мне это неинтересно. Кстати, уже на следующий день он форсил в экспроприированной у кого-то из политических шапке. Побитый молью и временем треух из непонятного зверя, но всяко лучше, чем разгуливать по такому морозу с голым кумполом.

Похоже, Валет без вопросов взял масть и теперь считает себя негласным хозяином отряда. Пусть считает, пока это не войдет в конфликт с моими интересами. Хочется верить, что до этого не дойдет. Куковать мне в ИТЛ еще долго, а наживать врагов совершенно ни к чему. Просыпаться ночью от каждого шороха — надолго меня не хватит, стану неврастеником и в итоге сам кого-нибудь завалю.

До отбоя еще около часа, да и кто тут будет следить, «отбились» зеки или нет, тем более отрядный в командировке. Еще спустя несколько минут кто-то трогает меня за плечо. Поворачиваю голову — Клык.

— Клим, там с тобой Валет хочет потолковать, — негромко говорит он.

Что ж, мы не гордые, можно и потолковать. Легко спрыгиваю вниз, в вязаных носках — спасибо Варе за передачку — по холодному полу, неторопясь — надо же соблюдать видимость достоинства — двигаюсь в сторону угла, где тусуются наши блатари в дрожащем свете керосиновой лампы. Подхожу, присаживаюсь на освобожденное место напротив Валета, подгибаю под себя ноги, чтобы не морозить ступни. Тот, попыхивая цигаркой, какое-то время молча, с прищуром на меня смотрит, я взгляд не отвожу, стальные смотрят на нас — кто кого. Наконец игра в гляделки заканчивается с ничейным результатом, и Валет, передав свой бычок Сапогу, который тут же жадно затягивается, протягивает мне сухарь и банку рыбных консервов, где еще осталось немного содержимого:

— Угостись.

— Благодарствую.

Принимаю банку и неторопясь подчищаю ее сухарем. Хочется вылизать жестянку до блеска, но вынужден поддерживать реноме. Практически пустую банку у меня забирает Клык.

— Ты, я слышал, на воле один четверых отметелил, отчего на нары загремел. Было такое? — спрашивает Валет.

— Было, — соглашаюсь. — Только один из четверых был бабой, правда, боевой оказалась, чуть глаза не выцарапала.

— И его приложил как следует, — теперь уже кивок на Сапога, который чуть не давится последней затяжкой.

— Тоже верно, не люблю, когда среди своих крысы заводятся.

Это уже наезд, причем серьезный. За крысятничество из блатных могут и в «машки» определить. Сапог бледнеет и пытается что-то провякать, мол, разреши, старшой, я эту падлу на ремни порежу… Ага, попробуй, шелупонь подзаборная, резалка еще не выросла. Вслух не говорю, но мой насмешливый взгляд объясняет многое.

— Никшни, Сапог, — негромко, но значимо одергивает пахан, даже не поворачивая головы в его сторону. — А ты, Клим, я смотрю, тертый калач, даром что не из блатных. Картинок на тебе нет, погремухи тоже… Не хочешь погремухой обзавестись?

— Да меня и мое имя вполне устраивает, — жму плечами.

— Ты на воле работягой был, — продолжает Валет. — Здесь тоже работаешь. Из мужиков, значит. Не хочешь стать у меня быком?

Бык — это вроде как телохранитель.

— Хавчик обеспечим, от работы отмажем, — по-своему понимает мою заминку Валет.

Ну, с хавчиком еще понятно, может, он как «законник» теперь на каком-нибудь негласном довольствии. А вот как собирается от работы отмазывать — непонятно. Начотряда его самого скорее в карцер снова отправит, нежели Валет меня отмажет. Да и нравится мне моя работа, как ни странно это звучит. Вернее, люди, с которыми я там общаюсь. Тот же Олег Волков или отец Илларион… Представил себя в роли быка при воре, и как-то стало совсем муторно на душе.

— Наверное, все же откажусь от такой чести, — говорю, глядя Валету в глаза.

Буквально осязаю, как мгновенно наэлектризовывается атмосфера на этих нескольких квадратных метрах, только что искры не проскакивают. Начнут метелить? Может, и отобьюсь, а может, и нет. Но свою жизнь продам дорого. На всякий случай периферийным зрением отмечаю, где лежит ложка-заточка.

— Смотри, Клим, Валет два раза не предлагает, — все так же размеренно говорит урка.

Говорит без малейшей угрозы в голосе, но все всё прекрасно понимают. И я в том числе.

— Благодарствую за угощение, — говорю и поднимаюсь. — Вопросы еще есть? Тогда пойду, вздремну.

Разворачиваюсь и двигаюсь к своей шконке. Сердце бешено бухает, готовое выскочить из груди, но я не оборачиваюсь. Надеюсь, в случае чего мое шестое чувство мне не изменит.

До нар добираюсь под гробовое молчание всего барака. Не иначе, к нашему тихому разговору все прислушивались. Запрыгиваю, накрываюсь ветошью, по недоразумению называющейся одеялом, поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Что-то мне подсказывает, что этой ночью обойдется без происшествий.

Глава XI

На Ближней даче новогоднего настроения почти не ощущалось, несмотря на дату — 31 декабря. Разве что в зале, в самом дальнем углу, стояла небольшая елочка, заботливо украшенная лично Поскребышевым, которого Хозяин на два дня отпустил в Москву, встретить новый год в кругу семьи.

Иосиф Виссарионович за завтраком в своем кабинете читал свежую прессу. Молодая советская страна крепла, индустриализация развивалась семимильными шагами. Есть чем гордиться. Днепрогэс уже несколько лет как дает стране электроэнергию, по Беломорско-Балтийскому каналу курсируют пароходы, с конвейера Горьковского автомобильного завода сходят автомобили… Еще бы всякая троцкистская шваль под ногами не путалась, и было бы вообще замечательно. Да еще этому Гитлеру спокойно не сидится, зарится на Европу, а там, глядишь, и в СССР сунется. Вот бы поговорить с этим путешественником во времени, но он почему-то так и не вышел на связь, хотя статья в «Правде» была опубликована почти два месяца назад. А он мог бы рассказать, что ждет нашу страну в ближайшие годы, будет ли война с немцами. Все эти документы с допросов наверняка лежат в сейфе у Ежова, равно как и вещественные доказательство из будущего. Если, конечно, все это не величайшая мистификация. Но кто бы посмел разыгрывать его, человека, шутить в присутствии которого побаиваются даже приближенные к нему лица?!

Либо это просто умалишенный!

Эх, все же жаль, что никак не удается подобраться к сейфу Ежова. Это как в русской сказке про иглу с кощеевой смертью, которая запрятана в яйцо, яйцо в утке, а утка в зайце. Чтобы добраться до сейфа, нужно проникнуть сначала в здание наркомата внутренних дел, а затем через приемную в кабинет Ежова. И везде охрана. Не устраивать же перестрелку, в самом деле.

А под наркома понемногу копают. Компромата и так уже немало, достаточно вменить превышение власти. Народ, как докладывает Власик, давненько ропщет, недовольный методами Ежова. Отправить его следом за Ягодой, а на его место поставить Лаврентия. Тот в Армении хорошо постарался этой осенью вместе с Маленковым и Микояном, проводя чистку в местных партийных рядах.

За окном послышался шум мотора. По заснеженной аллее на территорию дачи въехал черный «ЗиС-101», остановившись у парадного входа дачи. Из автомобиля сначала выбрались Власик и молодой человек в темном пальто, затем выпрыгнула девочка лет 10. Увидев их, Сталин улыбнулся в усы. Виделись они редко, поэтому каждый приезд Василия и Светланы был для него небольшим праздником. Сын и дочь постоянно жили на даче в Зубалово под присмотром экономки и охраны. Когда-то и он там жил, но после самоубийства жены бывать в Зубалово практически перестал, предпочитая Ближнюю дачу рядом с Кунцево.

Через пару минут Василий и Светлана вошли в кабинет, следом в дверном проеме показался Власик. Дочь сразу кинулась к поднявшемуся из-за стола отцу, обняла, прижавшись щекой к его груди, 16-летний сын степенно подошел, пожал руку.

— Растешь, с каждым разом все выше и выше, — с улыбкой сказал Сталин, касаясь плеча Василия своей не сгибающейся в локте левой рукой.

— Просто видимся редко, отец, — также не сдерживая улыбки, ответил сын.

— Есть хотите?

— Да мы уже завтракали…

— Может, прогуляемся тогда?

— Можно.

— И я с вами, — заявила Светлана.

Вскоре они с сыном прогуливались по аллее, а Светлана и Власик неподалеку играли в снежки. Утром, еще в темноте, главную аллею чистили от снега свободные от дежурства красноармейцы, но часа два назад с неба стали планировать крупные хлопья, и сейчас снег приятно поскрипывал под ногами. Сталин по привычке был обут в сапоги из кожи мягкой выделки, Василий предпочитал ботинки.

«Хорошо как, — думал генсек, спрятав правую руку под обшлаг шинели. — Тихо, снег падает, дети вот приехали».

— Как дела в школе? — спросил он, наконец, Василия.

— Ты же знаешь, тебе докладывает Власик, зря он что ли на собрания в школу ходит, — не без иронии ответил Василий.

— Он докладывает, что часто бываешь несдержанным, однако учителя боятся на тебя жаловаться. Нужно себя держать в руках, сын, даже если преподаватель неправ. Зато, слышал, в спорте успеваешь?

— Это да, — улыбнулся Василий.

Еще с минуту гуляли молча, затем Сталин спросил:

— Что, сын, по-прежнему хочешь стать кавалеристом?

— Да, отец, — твердо ответил Василий, взглянув в глаза отцу.

— Это тебя Буденный все рассказами про Конармию кормит? Что ж, твое решение, хотя некоторые товарищи меня уверяют, что будущее за танками и авиацией.

— Из танка или самолета шашкой не помашешь, — с ноткой мечтательности в глазах сказал Василий.

— Но и с шашкой на танк не наскачешь, гуслями изжует… Кстати, скоро у тебя день рождения, хочу сделать тебе подарок.

— И что же ты мне подаришь?

— Подарок в том смысле, что приеду в Зубалово. В прошлом году не смог, на этот раз постараюсь выбраться. А уж что подарить — придумаем. А ты что бы хотел?

— Не знаю…

— Ладно, без подарка не останешься… А как там Артем? Почему он не приехал?

— Он с классом уехал на экскурсию на целый день.

— Ну, передавай ему привет.

Спустя какое-то время отец спросил:

— Не надумали встретить Новый год со мной?

— Знаешь, у нас же там своя компания будет… Ты извини, отец, но мы уже с друзьями договорились. Я и Артем… А Светка хочет как раз с тобой тут на пару дней остаться, если ты не против. Вам вдвоем точно не будет скучно.

— С этой егозой? С ней точно не соскучишься, — улыбнулся в усы Сталин.

Спустя два часа Василий уехал, и внимание Иосифа Виссарионовича полностью переключилось на дочь. Она сидела в кабинете у него на коленях, рассказывая об успехах в школе, о том, как у нее ладится с английским языком, хотя, по мнению отца, в это время более актуальным было бы знание немецкого. Это были те редкие минуты, когда отец народов был по-настоящему счастлив.

А вечером у него состоялся разговор с Власиком. Они сидели в креслах, напротив друг друга. Но если Сталин вальяжно закинул ногу на ногу, попыхивая трубкой, то Николай Сидорович сидел прямо, едва ли не на краешке кресла, внимательно ловя каждое слово Хозяина.

— Как думаешь, Николай, не пора ли всерьез взяться за товарища Ежова? Вскрыть его сейф, как я понимаю, не представляется возможным?

— Так точно товарищ Сталин, не представляется. Думали даже, не отправить ли в здание наркомата переодетого сотрудником НКВД медвежатника, но еще раз просчитали — проникнуть в кабинет не получится, там многоуровневая охрана. Так что даже перетяни мы на свою сторону кого-то из несущих дежурство — со всеми этот трюк проделать не удастся. Поэтому ваше предложение выглядит здраво, товарищ Сталин, хватит уже цацкаться с этим Ежовым. Скажу больше — Вышинский готов выписать ордер на арест наркома.

— Готов, говоришь?.. Что ж, пусть выписывает. Тогда Ежов сам нам преподнесет ключи от сейфа на блюдечке с голубой каемкой. Надеюсь, он не успел уничтожить показания Сорокина и вещественные доказательства. В противном случае пусть вспоминает, что ему рассказывал этот путешественник из будущего.

— Разрешите выполнять? — вскочил с кресла Власик.

— Со 2 января займешься, не хочу никому портить новогоднее настроение, даже этому Иуде. И кстати… Вызывай из Грузии Берию, думаю, Лаврентий уже созрел для того, чтобы возглавить народный комиссариат внутренних дел. Это ему от меня и от всего советского народа будет новогодний подарок.

— Есть, товарищ Сталин! — после секундной заминки отрапортовал Власик.

Выходя из кабинета, главный телохранитель Вождя про себя чертыхнулся. В глубине души он лелеял мысль, что на место попавшего в опалу Ежова Сталин назначит именно его, Власика. Однако тот, похоже, сделал ставку на земляка. Черт, впору пожалеть, что не грузином родился. С другой стороны, сначала Ягода, теперь Ежов… Кто знает, сколько продержался бы он, Власик, в кресле народного комиссара. Год, два, а потом к стенке? Вроде бы при Сталине оно и спокойнее. Так что нечего лишний раз голову забивать мыслями, которым не суждено осуществиться. По крайне мере, в ближайшее будущее.

* * *

А в этот же предновогодний день все еще пребывавший в звании наркома Николай Иванович Ежов находился в тысяче с лишним километров к юго-западу от столицы, в кабинете одесского следователя Лыкова, вольготно расположившись за хозяйским столом.

Сам следователь, потеющий от волнения, скромно примостился в сторонке.

— А вы, товарищ Лыков, что же чай не пьете? Он у вас вполне сносный.

Ежов отхлебнул из стакана, следом то же самое автоматически проделал и следователь, совсем не чувствуя вкуса крепко заваренного чая с лимоном. Его обонятельные и осязательные рецепторы мгновенно отмерли в тот самый момент, когда порог кабинета переступил народный комиссар внутренних дел СССР, а сфинктер предательски расслабился, но в последний момент невероятным усилием воли Лыков сумел напрячь необходимые органы. Однако спереди кальсоны по ощущениям все же немного промочились. К счастью, не настолько сильно, чтобы на галифе появилось темное пятно.

Ежов тем временем отложил в сторону письменные показания Кузнецова и лиц, причастных к конфликту в кафе «Гиацинт», и задумчиво побарабанил пальцами по поверхности стола, которая ввиду небольшого роста гостя приходилась ему по грудь.

— Кузнецов, значит… Хм, решил фамилию поменять. Думал, не найдем.

Снова барабанная дробь, которую побледневший от собственной смелости следователь отважился прервать негромким покашливанием.

— Что? — вышел из задумчивости Ежов.

— Виноват, товарищ народный комиссар, могу я узнать, чем вас так заинтересовала персона этого Кузнецова?

— Много будете знать, товарищ Лыков — скоро состаритесь. Вы его по уголовке вели, а тут дело о государственной измене. И не Кузнецов он никакой, Сорокин его настоящая фамилия. Да и подготовка у него — будь здоров. Как это он вам дался, а? Неужто даже не предпринял попытки к бегству?

— Так ведь под стволами его брали, несколько человек, тут особо не развернешься хоть с какой подготовкой.

— Это правильно, с ним только так и можно было, хвалю за бдительность… Так, выходит, сейчас он отбывает наказание в Коми?

— Так точно, в одном из лагерей Ухтпечлага, у Мороза.

— Мороз знает свое дело, — хмыкнул Ежов. — У него не забалуешь, да и бежать оттуда врагу не пожелаешь. Тем более в зиму.

И вновь дробь по столу, словно барабанная дробь перед казнью.

— Товарищ народный комиссар, нам тут еще кое-что удалось выяснить, — сглотнув ком, выдавил из себя следователь.

— Ну, говорите.

— В общем, этот Кузнецов… то есть Сорокин, как мы считаем, и есть тот самый загадочный мститель, который в одиночку расправился с бандой Левы Шаца. Вы наверняка слышали про этот случай.

— Да, что-то слышал. Я же говорил, что у этого типа та еще подготовка, — вроде как самодовольно хмыкнул нарком. — Интересно, что они не поделили?

— Вроде как московские блатные приехали с заказом на Куз… простите, Сорокина, что-то он еще, видно, в столице с ними не поделил. Тот, которому удалось выжить, тяжелораненый Микитько, он сам толком не знает подробностей, да и слаб очень. Врачи не рекомендовали его слишком уж долго допрашивать. Пока знаем, что приехали двое, сами, наверное, мараться не захотели, искали человека, который согласится на мокрое дело. Согласился некто Червонец. Согласился на свою голову — его тело было найдено в овраге. Той же ночью один из московских появился у них на «малине» и устроил бойню. Но лица его под шляпой ни хозяйке «малины», которую нападавший почему-то оставил в живых, ни раненому толком разглядеть не удалось. Только одежда одного из столичных. А вскоре тела московских гастролеров нашел сантехнический работник, когда проверял забившийся канализационный люк. На одном из покойных как раз не было верхней одежды, тут мы и смикитили, что Сорокин, видно, позаимствовал плащ и шляпу, и под видом московского уголовника устроил бойню на «малине».

— Хитрый ход, — покачал головой нарком и будто себе под нос добавил. — Быстро он адаптировался в нашем времени…

Следователь не понял, что имел в этот момент Ежов, но предпочел за лучшее промолчать. Спросит — ответим, а со своими вопросами к таким людям лучше не лезть.

— Что ж, спасибо, товарищ Лыков, вы сильно помогли следствию. Теперь мы знаем, где искать этого махрового антисоветчика. Если вы не против, я его личное дело конфискую. Расписаться где-то нужно?

— Нет-нет, ни к чему…

— Тогда всего хорошего, удачи по службе.

Пожав потную ладонь следователя, нарком вышел из кабинета. Оставшись один, Лыков выплеснул остатки чая на пол, вытащил из сейфа початую бутыль коньяка и трясущейся рукой налил полный стакан.

— Господи помилуй, — перекрестился атеист Лыков и одним махом влил в себя содержимое стакана.

Плюхнулся на стул и сидел так несколько минут, пока его не вывел из транса осторожный стук в дверь.

— Кто?

Дверь с легким скрипом приоткрылась и в проеме показалась голова капитана Шигина. Затем в кабинет втянулось все тело милиционера.

— Товарищ майор, прошу прощения за любопытство, дюже узнать интересно, с чего это к нам сам народный комиссар приезжал?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — повторил Лыков недавно услышанную поговорку из уст Ежова. — Слушай, Шигин, ты бы метнулся к завхозу, спросил у него чистые кальсоны. Давай-давай, чего задумался!

Когда капитан исчез, следователь долил в стакан остатки коньяка из бутылки, выпил уже с чувством и толком — руки больше не дрожали. Закурил неизменные одесские «Сальве», откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу.

«Новый год, напьюсь сегодня, и пусть моя орет, как умалишенная, — думал он, пуская вверх клубы ароматного дыма. — Плохо, правда, что завтра опять тащиться на работу. Больным, что ли, сказаться… Кстати, обещал сыну подарить на Новый год альбом для марок, как его… кляссер, и до сих пор не купил. Надо Шигину сказать, чтобы послал кого-нибудь в магазин канцелярских принадлежностей, пусть возьмут что-нибудь поприличнее. А жене пускай по пути хороший одеколон купят. Она, кажется, предпочитает „Красную Москву“, главное только, не схватить флакон самопального розлива. Насчет этого пусть Шигин тоже предупредит, хоть в магазинах вроде самопала и не встречается, не Привоз все же. А про приезд Ежова своей Басе ничего не скажу. Баба, растреплет подругам-жидовкам в один момент».

* * *

В последующие несколько дней ничего примечательного не происходило. А 29 декабря наш отряд всколыхнула новость: капитан Северцев арестован по обвинению в государственной измене. Временное командование нашим отрядом перекладывается на сержанта Мотыля, который явно пребывал в растерянности. Он еще в первый день подменки что-то провякал ворам насчет работы, но был послан далеко и надолго. Вернее, вся блатная пятерка «отрицал» как один сказалась больной, потребовав фельдшера и дальнейшего перемещения в больничку. Сержанту заниматься ими оказалось некогда, нужно было конвоировать осужденных на строительство вышки, отправить же симулянтов в карцер у него оказалась кишка тонка. Тем более что по негласному распоряжению свыше практически во всех лагерях СССР к уголовникам было куда более мягкое отношение, чем к политическим. Уж это-то я прекрасно помнил из всяких исторических мемуаров, которые мне когда-то довелось прочитать. Да и за время нахождения в этом мире, скитаясь по СИЗО и лагерям, я успел подметил данный факт.

Пользуясь сложившейся ситуацией, воры полностью взяли отряд под свой контроль, и устроились по-королевски. Даже успели буквально за пару дней навести контакты с ворами из других бараков, которым их отрядные давно уже вверили управление другими зеками, практически самоустранившись.

Вечером, приходя со смены — выходные зекам не полагались — видел, как в воровском углу авторитеты, собравшись с нескольких бараков, льют в себя чифирь или даже что-то покрепче, закусывают сухарями, иногда даже с кусочками сала, играют в карты, или вообще от скуки достают кого-нибудь из сидельцев. Чушок Витя им уже стал неинтересен, разве что поиметь его вместо бабы, так они переключились на политических. Особенно доставалось щуплому и тихому Арсению Львовичу, на воле прежде служившему в ростовской заготконторе и которого сдал коллега. Мол, высказывал сомнения в том, что коммунистическая партия большевиков приведет советский народ в светлое будущее. Арсений Львович это отрицал, каялся и на суде, как он рассказывал, и нам утверждал, что ничего такого не говорил. Многие ему верили, особенно те, кто и сам себя считал безвинно осужденными. Я тоже склонялся к варианту о поклепе, не иначе, заготконторский стукач с этого что-то поимел, возможно, занял освободившееся место, поскольку ходил у Львовича в подчиненных.

Как бы там ни было, обвиненный в антисоветской пропаганде 39-летний скромный служащий и отец двоих детей — 10 и 12 лет — получил по приговору «тройки» восемь лет исправительных лагерей. Пахал он на «нефтянке», и теперь вдобавок стал объектом издевательств со стороны урок. Неизвестно, за что его так невзлюбило ворье, но иной раз уголовники не отпускали его до утра, когда уже нужно было вставать и собираться на очередную смену. Больше всего авторитетам и их прихвостням нравилось заставлять несчастного стоять в углу по стойке «смирно» и каждый час бить тарелкой о тарелку, имитируя напольные часы. Мало того, что не высыпался сам зек, так вдобавок и мы порой просыпались от очередного тарелочного грохота. Что касается урок, то они расходились по баракам и укладывались почивать с рассветом, кемаря практически до обеда, хотя, если не было желания тащиться в столовую и есть тамошнюю бурду, случалось, спали до вечера.

Закончилось все тем, что 5 января Арсений Львович сломался. А если точнее, не выдержал и замастырил — оттяпал себе полладони.

— Надумал он себе большой палец отрубить, чтобы его, может быть, по инвалидности освободили, а тюкнул по кости, — рассказывал мне один из работавших с ним на заимке политических. — Не иначе зажмурился, когда топором замахивался — и полладони напрочь. В больничку положили пока. Как думаешь, засудят его теперь?

Я пожимал плечами. Скорее всего, накинут срок как «саморубу». И ведь виной тому во многом не только тяжелые условия работы, но и эти самые уголовники, заставлявшие его ночи напролет изображать напольные часы.

Что, надо было заступиться? Ага, вот это в уголовной среде самое распоследнее дело. Здесь действует неписанное правило — каждый отвечает за себя. Если ты, конечно, не вор в законе, как Валет. Еще в той жизни знакомый рассказывал, что, проявив жалость к сокамернику, можно нарваться на серьезные неприятности и необходимость отвечать перед смотрящим или сходняком. Поэтому я и не рыпался. Если бы дошло до открытого столкновения, этих, жрущих и пьющих в своем блатном углу, я бы, скорее всего, раскидал. Хоть и отощал за время отсидки, но в общем-то физические кондиции при мне, не говоря уже о технике. Однако потом настало бы время кровной мести, и рассчитывать на помощь политических было глупо. Эти словно безмолвные рабы на галерах, готовы по команде идти на заклание, себя-то защитить не в состоянии.

Моя задача — продержаться весь отпущенный мне здесь срок, а если повезет — выйду на свободу раньше по какой-нибудь амнистии или за примерное поведение. А может быть, и не повезет, и вообще здесь сгнию. Но с таким настроение тут делать нечего. Такие вот депрессивные первым делом откидывают коньки.

А вообще грела мысль о побеге. Как покинуть пердела лагеря? Да очень просто — примкнуть к команде «нефтяников». Но я умом понимал, что такая затея обречена на провал. Куда бежать, если вокруг на сотни километров замороженная тайга! Не с голоду сдохнешь, так замерзнешь. А еще, слышал, местные оленеводы или кто они там настропалились сдавать властям беглецов за определенную сумму. Этакие охотники за головами, ковбои недоделанные.

Нет, понятно, если ловят уголовников, им-то самое место в зоне, а если на рывок пошел политический, которому невмоготу тянуть срок по доносу? А тут тебя какой-нибудь охотник берет на мушку и конвоирует в ближайшее отделение милиции, километров за пятьдесят, чтобы сдать с рук на руки и получить вознаграждение. Обидно, однако.

А между тем как-то незаметно наступил новый, 1938 год. По этому случаю в лагерном клубе случился праздничный концерт с участием художественной самодеятельности. Выступали как зеки, так и члены семей администрации лагеря, а также и вольнонаемные. Клуб был рассчитан на 300 мест, понятно, все население ИТЛ сюда бы при всем желании не поместилось. Однако немалая часть зеков практически безвылазно пропадала в тайге, осваивая новые месторождения нефти, угля, радона и прочих полезных ископаемых.

Запомнилось выступление какого-то Михаила Названова, которого конферансье объявил артистом Московского художественного театра. Названов весьма экспрессивно прочитал монолог Иванова из одноименного произведения Чехова. Символично звучали строки: «Нехороший, жалкий и ничтожный я человек. Надо быть тоже жалким, истасканным, испитым, как Паша, чтобы еще любить меня и уважать. Как я себя презираю, боже мой! Как глубоко ненавижу я свой голос, свои шаги, свои руки, эту одежду, свои мысли. Ну, не смешно ли, не обидно ли? Еще года нет, как был здоров и силен, был бодр, неутомим, горяч, работал этими самыми руками, говорил так, что трогал до слез даже невежд, умел плакать, когда видел горе, возмущался, когда встречал зло. Я знал, что такое вдохновение, знал прелесть и поэзию тихих ночей, когда от зари до зари сидишь за рабочим столом или тешишь свой ум мечтами. Я веровал, в будущее глядел, как в глаза родной матери… А теперь, о боже мой! утомился, не верю, в безделье провожу дни и ночи. Не слушаются ни мозг, ни руки, ни ноги. Имение идет прахом, леса трещат под топором…»

Да уж, и впрямь «леса трещат под топором», учитывая, как вырубается вокруг вековая тайга, чтобы пустить человека к своим несметным залежам. А в целом концерт мне понравился. Не хуже, чем было на мероприятии в Одессе с моим участием. К тому же хоть какая-то отдушина в серых лагерных буднях, если не считать моих бесед в столярном цеху. Все-таки отец Илларион оказался на редкость интересным и начитанным человеком.

— Откуда я знаком с трудами Толстого, Достоевского и прочих классиков русской литературы? — переспросил он как-то меня во время очередного диалога, который все же скорее можно отнести к монологу, потому что я ограничивался редкими и короткими вопросами. — У нас при монастыре была библиотека, в которой, как это ни странно звучит, имелись и светские сочинения. Настоятель, в общем-то, придерживался прогрессивных взглядов, возможно, что они появились там с его ведома, но я обнаружил эти книги в самом глухом углу, причем в почти новом виде. Еще удивился: как это, отреченный от церкви Толстой — да в монастырской библиотеке! Читал украдкой, закрываясь в библиотеке на несколько часов, порой и про пищу телесную забывая, и только на службу успевая бегать. По мне, так в Достоевском больше бесов, чем в каком другом писателе. Недаром и роман у него есть под названием «Бесы», хотя там все подается в несколько иносказательной форме.

Вот такой вот батюшка, который еще и умудрился как-то заговорить занывший зуб простой молитвой, приложив к моей щеке свою теплую ладонь. Как тут не поверить в силы небесные?!

— А ты крещеный? — спросил меня однажды отец Илларион.

— Да, только не с младенчества.

Это было правдой, при отце-офицере, без пяти минут коммунисте, крестить новорожденного было плохой идеей, хотя бабушка и настаивала. Крестился я уже в армии, таинство совершил наш батальонный батюшка, отец Филарет, окунув помимо меня в холодные воды Аргуна еще двоих ребят.

— А крест носишь?

— Был у меня на шнурке серебряный образок с Георгием-Победоносцем, еще в СИЗО конфисковали.

— Тогда держи.

Запустив руку куда-то в недра ватника, он извлек оттуда простенький, но с любовью вырезанный деревянный крестик на обычном шнурке.

— Носи и веруй, что Господь не оставит тебя в скитаниях твоих.

— Спасибо, отец Илларион! — от всего сердца поблагодарил я, надевая распятие.

К середине января я уже более-менее вжился в лагерную действительность. Исподволь посещала мысль, что не так уж и плохо оттянуть весь срок таким макаром, работая грузчиком при ремзаводе и общаясь с интересными собеседниками — отцом Илларионом и Олегом Волковым. Но оказалось, что урки про меня помнили и были в курсе моего времяпрепровождения. Наверное, кто-то из наших проболтался, из тех, с кем я выходил на смену.

— А ты, слухи ходят, с попом спелся? — заявил мне однажды Валет, ковыряя спичкой в зубах.

— Почему сразу спелся? — осторожно возразил я. — Захаживаю к нему в столярку, общаемся. Чего ж не пообщаться с умным человеком…

— А мы, значит, тебя не устраиваем, умишком не доросли, — скорее констатировал, чем спросил урка.

Мда, как-то я поторопился с ответом, этим ребятишкам только дай повод прицепиться к любому неосторожно сказанному слову. А в следующий миг меня затопила злость и к себе, и к Валету, и вообще ко всем блатным, кучкующимся в нашем бараке. Какого хера я тут перед ними прогибаюсь?! В Бутырке не испугался блатарей сразу поставить на место, что ж тут-то, очко заиграло? Потому что их больше, ежели тот же Валет клич кинет по баракам, и всем скопом они меня уделают? И сколько так терпеть? Дальше-то, почуяв слабину, они только больше наседать станут. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас» — пел когда-то Макар. И хотя с его последними высказываниями после 2014-го я не всегда согласен, в песнях он частенько выдавал умные мысли.

— Слушай, Валет, у вас свои интересы, у меня свои, — стараясь говорить ровно, ответил я. — Я к вам не лезу, и вы меня не трогайте.

— А то что? — вроде как лениво поинтересовался урка, не вынимая спичку изо рта.

— Плохо будет.

И, ничего более не говоря, я отправился к своей шконке. К слову, науськанный рассказом Иллариона, я взял в лагерной библиотеке «Войну и мир», которые в прежней жизни так и не удосужился прочитать, и сейчас намеревался продолжить чтение с заложенной накануне вечером 3-й главы.

«Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, — красавица княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем — Мортемар и Анна Павловна…»

Все-таки слабовата лампочка, всего одна на весь барак, так через месяц и зрения можно лишиться. Хорошо бы скоммуниздить где-нибудь индивидуальную керосинку. Керосин в мастерских имелся, у меня там завязались неплохие отношения с мастером Семочко, уж бутылку он может отлить. Семочко еще недавно был зеком, сев якобы за вредительство на производстве, но минувшие осенью вышло ему послабление, и он получил свободу. Однако уезжать отсюда по какой-то причине не захотел, остался на заводе вольнонаемным. И не он один, кстати, по слухам. Таковых было еще несколько человек. Ну а что, нет у людей семьи, ехать не к кому, а тут вроде как и привыкли. У Семочко, между прочим, жена и дочь погибли во время его отсидки в Ухтпечлаге, утонули в Черном море вместе с напоровшимся на подводные камни теплоходом, а с ними еще под сотню человек. Тела так и не нашли, так что даже съездить на могилки поклониться было некуда.

Тут еще доморощенный поэт надрывался перед уголовниками, зарабатывая лишний кусок сухаря с парой глотков чифиря. Да и то не факт, что обломится. Прознали урки, что в нашем этапе рифмоплет затесался, Костя Ерохин, который в прежней жизни в многотиражку стихи пописывал, и стали его доводить требованиями сочинить что-нибудь о тяготах жизни в неволе. Пообещали не бить, а иногда даже и подкармливать. На его месте, наверное, согласился бы любой, вот и сейчас Костя декламировал свой очередной опус. Причем декламировал с чувством, напоминая когда-то виденного в хронике выступление Андрея Вознесенского.

«Хрипло лаяли собаки

Скаля желтые клыки

Нас загнали в автозаки

Чушки, воры, мужики…

Нынче всех мастей в избытке

Пестрым выдался этап

Позади допросы, пытки

Человек, конечно, слаб

Все подпишет, коли надо

Это будет следаку

Лишь бы вырваться из ада

Когда лучше — ствол к виску

Трое суток в спецвагоне

Вот и лагерь — дом родной

На рывок уйдешь — догонят

Здесь обученный конвой

Вертухаи — словно звери

Забор с проволкой внатяг

Это, братцы, Крайний Север

Он не любит доходяг…»

Конечно, насчет Крайнего Севера Костя немного загнул, но в целом сюжет по делу. Во всяком случае, уркам понравился, и довольный рифмоплет уселся хлебать чифирь с сухарем вприкуску.

После короткой словесной перепалки с Валетом я предполагал, что уже этой ночью со мной могут устроить разборки. Поэтому практически до утра не сомкнул глаз, готовый в любой момент вступить в схватку. Уверенности придавал спрятанный под подушкой самодельный кастет. Форму я сделал из влажного песка, кусок свинца спер в ремонтном цеху, расплавил его на маленьком костерке в жестяной банке и залил в форму… Не говоря, зачем мне это нужно, попросил у Семочко на час-другой круглый напильник, с его помощью обработал все закругления, и вот кастет готов! Мало ли что может случиться, в зоне всегда приходится быть настороже, даже если у тебя внешне ровные отношения с лагерными авторитетами. А учитывая последние события, наличие хоть какого-то холодного оружия весьма кстати.

Можно, конечно, использовать и совок с кочергой, стоявшие возле печки, но до них еще нужно добежать, а не факт, что такая возможность представится.

Еще и клопы эти… Тряпки, которые призваны нам заменять матрасы и одеяла, равно как и подушки, по консистенции больше похожие на валуны непонятного цвета — все это мы получили под лейблом «постельное белье». Причем после санобработки, как нас уверял завхоз. Но либо санобработка была так себе, либо — что скорее всего — наш этап сам завез в лагерь паразитов, оседлавших наши тела. Политические, приходившие ночевать с нефтяных разработок, плевать хотели на клопов, они спали без задних ног, а вот мне такое соседство с кровопийцами доставляло серьезный дискомфорт.

К счастью, в эту ночь урки не стали на меня наезжать, и под утро, когда барак уже дрых в полном составе, за исключением подкидывавшего дрова в печь Митяя, я тоже задремал. Вроде только закрыл глаза — а уже команда дневального: «Подъем!». Валет с Копченым, впрочем, продолжали «давить массу», как говорили у нас в армии. Вот уже вторую неделю они прикидывались больными, и сержант явно на них махнул рукой, предпочитая не связываться с уголовным элементом.

«Что же мне теперь, каждую ночь вот так не спать? — думал я, в легкой прострации, словно сомнамбула, двигаясь от столовой к ремзаводу. — И надолго меня хватит? В сменку подежурить никого не попросишь — ни политических, ни, тем более, уголовников, которые под Валетом и Копченым ходят».

От отца Иллариона не укрылось мое состояние, когда я заглянул в столярку погреться. На улице сегодня было особенно морозно, градусов 25 ниже нуля, а в столярном цеху бойко горела печка, обложенная на всякий случай кирпичами, которые тоже неплохо нагревались, отдавая тепло окружающему пространству.

— Что стряслось, Клим? — спросил священник, не отрываясь от работы.

— Да нет, нормально все, отец Илларион…

— А я вижу, что терзает тебя что-то. Скажи — легче станет.

И словно какую-то пробку выдернул старик. Слова из меня полились сами собой. Нет, всю свою историю, конечно, я не рассказал, ни к чему впутывать батюшку в такие дела, если уж я решил до последнего выдавать себя за Клима Кузнецова. А вот о разговоре с Валетом, в котором упоминался отец Илларион, и последующей затем бессонной ночи покаялся.

— Не переживай, — успокоил меня собеседник.

— Да я и не переживаю особо.

— Переживаешь, я же вижу, — скупо улыбнулся священник. — А если бы перед сном вчера помолился — Господь тебя утешил бы. Молитву знаешь хотя бы одну?

— Отче наш, иже еси на небеси…

— Хорошая молитва. Но для успокоения лучше читать вот это: «Богородице Дево, радуйcя, Благодатная Мария, Господь с Тобой: благословенна Ты в женах,

и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Достойно есть яко воистину блажити Тя Богородицу, присноблаженную и пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим,

без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем. Аминь».

— Эдак я с первого раза и не запомню.

— А я на листочке сегодня вечером начеркаю тебе карандашиком, а завтра поутру отдам.

Так и договорились. Перед сном, раз не помнил молитву от батюшки, про себя прочитал знакомую «Отче наш». А в сновидениях своих я увидел отца Иллариона. Сидит тот будто бы на пенечке, смотрит на меня и грустно так улыбается. Хочу к нему подойти, а ноги не слушаются. А батюшка, посидев, встает, осеняет меня крестным знамением, поворачивается и медленно уходит. И я не могу сдвинуться с места, ноги будто приросли, и такая печаль меня обуяла — что хоть в петлю лезь. А силуэт священника так и растаял в тумане…

Наутро, проснувшись, решил рассказать батюшке свой сон, может, объяснит, к чему это было. Однако, появившись на ремзаводе, даже еще не дойдя до столярки, я увидел выходящего мне навстречу Олега Волкова. Глаза его были опухшими, словно он недавно плакал, а губы дрожали. И словно ножом по сердцу резануло.

— Что случилось?!

— Отца…. Отца Иллариона ночью убили.

На какой-то миг я оцепенел, оглох и онемел. В глазах потемнел, колени подогнулись, и я оперся рукой о холодный кирпич стены. Глубоко вдохнул в себя морозный воздух, немного прочистивший мозги.

— Кто? — выдавил я из себя.

— Сам не видел, но говорят, ваши верховодили — Валет и Копченый. А было несколько человек.

— Ясно… Как это было, знаешь?

— Опять же по слухам. Вроде как вывели на мороз раздетого до подштанников и босого, облили из ведра холодной водой. А Валет якобы смеялся, мол, вот тебе наше воровское крещение, батюшка, благословляем. Так и оставили стоять, не давая с места сдвинуться, пока не окоченел. Уркам все можно, это мы, политические, прав не имеем. Их же и не сдаст никто, кому охота проблемы иметь. А я вот увижу Мороза и расскажу, как все было. Может, и не сделает ничего, или даже мне хуже будет, но совесть моя останется чиста.

Я обессиленно сел на пень, не обращая внимания на трещавший мороз, которого даже не чувствовал. Сидел так неизвестно сколько времени, которое спрессовалось для меня в одну тягучую субстанцию, пока Олег не тронул меня осторожно за плечо:

— Клим, зайди в столярку, погрейся. Я там чай заварил, без сахара, правда…

— Извини, сначала нужно одно дело сделать. Где сейчас тело батюшки?

— В «мертвом бараке». Это…

— Знаю, спасибо.

— Эй, ты куда? — окликнул меня Сеня Говорков с моего этапа, тоже припаханный в грузчики.

— Я скоро, — отмахнулся, не оборачиваясь.

«Мертвый барак» представлял собой небольшое деревянное строение на отшибе лагеря, куда складировались трупы умерших. Заведовал им старик лет 70 по фамилии Корешков, из зеков, который уже и забыл, сколько сидит, в Чибью его перевели в начале 1930-х из Красноярского края. Это был однорукий инвалид, непригодный к валке леса и других работ, связанных с физической нагрузкой, вот и определили его в морг, приглядывать за трупами.

— Отец Илларион? А как же, привезли его с утра, скоро должен врач прийти, составить заключение, — прошамкал Корешков, сидевший за столом в предбаннике морга возле весело горевшей «буржуйки». — Жалко батюшку, хороший был человек, говорят, воры его замучали. Привезли в одних подштанниках, а они в ледяной корке. И за что, спрашивается?! Спасу от них нет, от воров-то…

— Могу я посмотреть на тело?

— На кой тебе?

— Мне нужно.

— Да смотри, жалко, что ли… Только какой интерес на мертвых смотреть? Они от того живее не станут. Ладно бы родней ты ему приходился, а так что ж…

Под бормотания Корешкова, вооруженного керосиновой лампой, мы зашли в мертвецкую, где на полках лежало несколько трупов в исподнем. Не иначе, из тайги привезли работяг, не выдержавших работы на износ, а захоронить еще не успели.

— Вот он, — подсветил сторож.

Отец Илларион в посмертии казался еще более маленьким и сухоньким, чем при жизни. В бороде все еще отсвечивали ледышки, которые так и не растаяли в «мертвом бараке». Подштанники, так и есть, в ледяной корке. Выходит, и впрямь водой обливали. Неужто все это из-за меня? Проучили таким образом, выходит, чтобы понты не кидал… Ну ладно, за мной не заржавеет.

Снова меня затопила ненависть. Но, пока шел к своему бараку, немного пришел в себя. Однако это не изменило моих планов, просто я просчитал, как буду действовать, решив. Что не буду тратить время на разговоры. Толкнув дверь барака, не разуваясь, двинулся к воровскому углу, держа правую руку в кармане, наощупь вдевая пальцы в отверстия кастета.

Урки уже проснулись, хотя иногда могли дрыхнуть и до обеда. Мало того, они в данный момент занимались ни чем иным, как насильничали несчастного Витюшу, которому Валет уже успел дать погоняло Верка. Под смешки и унизительные комментарии остальных урок вы данный момент нашего чушка имел в задний проход Копченый, покряхтывающий от удовольствия. При этом остальные еще и успевали хавать, видно, Митяй уже наловчился приносить им еду сюда из столовой. Эта сцена подняла во мне еще одну волну ненависти. Нет уж, кастета вам будет мало, оприходую вас кочергой.

Валет сидел лицом к проходу и, увидев меня, первым отставил миску с недоеденной перловкой, разбавленной кусочками сала, в сторону. Начал подниматься, почуяв что-то недоброе, тут-то ему и прилетело кочергой в челюсть. Бил, честно сказать, не со всей дури, в среднюю силу, но и этого хватило за глаза. «Законник», обливаясь кровью, рухнул как подкошенный. Наверняка сложный перелом, и нескольких зубов точно не досчитается.

Копченый было дернулся, судорожно натягивая штаны, но тоже получил кочергой, только на этот раз уже в лоб. Впрочем, этого вполне хватило, чтобы мой соэтапник обмяк по примеру своего пахана, а его глаза тут же залило кровью из рассеченной раны. Однако черепушка вроде цела, хотя надо было бы проломить.

— Ты че, падла! — завизжал Сапог, кидаясь на меня с заточкой.

Кочерга в умелых руках — инструмент универсальный. Потому удар снизу по тестикулам заставил урку сложиться пополам и со вздохом присоединиться на полу к подельникам. Не быть тебе Сапог, отцом, после таких ударов причиндалы обычно всмятку.

Крест попытался улизнуть, но пинок вдогонку отправил его в короткий полет на дощатый настил пола. Попинал немного, пару раз заехал кочергой по бокам, затем, оставив его лежать стонущим на полу, повернулся к Сиплому и Клыку, которые о греха подальше забились в угол. Витюша уже уполз к своей шконке, под которой обычно спал, и оттуда испуганно поглядывал в мою сторону. Гнев уже прошел, в душе осталась какая-то пустота. От прежнего желания прикончить всю эту мразь почти ничего не осталось. Они и так получили неплохо, вон, все еще в отключке, только Сапог тихо стонет, держась за промежность.

— Клим, я говорил Валету, чтобы не трогал попа, — провякал Клык.

Я ответил презрительным взглядом и отправился на выход. Через 20 минут я находился на рабочем месте, упорно игнорируя вопросы компаньонов о том, куда отлучался. Только Олегу рассказал, как было дело. А под вечер он извлек из какого-то тайника склянку чистого медицинского спирта, разбавил в граненом стакане водой наполовину и предложил помянуть раба божьего Иллариона. Я выпил первым, не чувствуя вкуса, механически зажевал зачерствевшей коркой хлеба. Странно, что за мной еще не пришли ни воры, желающие отомстить за подельников, ни конвой, готовый упрятать меня в карцер. Но в том, что последствия будут, я не сомневался.

Глава XII

Они и последовали. Но не сразу. Вернувшись вечером в барак, я узнал, что Валет в больничке с двойным переломом челюсти и отсутствием зубов с левой стороны. Что интересно, меня не сдали. Сам-то Валет, понятно, мог только мычать. А вот Клык и Крест, которые помогли очухавшемуся вору доковылять до санчасти, сказали, что урка неудачно упал, поскользнувшись на заледенелом крыльце. Версия была принята, хотя, как я догадываюсь, с серьезной долей сомнения. В итоге Валет оказался на постельном режиме, пару недель теперь, думается, точно отдохнет под присмотром лекаря.

Прилег на больничную лежанку и Сапог со своей опухшей мошонкой. Копченый дохромал сам, ему на лоб наложили несколько швов и отпустили с богом. Что касается Креста, то этот шланг отделался синяками и ушибами. Вся эта шатия-братия сидела в своем углу, тихо о чем-то перешептываясь. Не иначе, обсуждали сложившуюся ситуацию. Мне было все равно, я могу и против десятка воров выйти, лишь бы подло в спину не ткнули заточкой. А с них станется… Печально, что в эту кодлу затесался и Федька Клык, с которым у меня в принципе сложились неплохие отношения. Что ж, когда на кону окажется моя жизнь — это уже не будет иметь значения.

— По лагерю слухи ходят, что это ты Валета покалечил, — сказал мне на следующий день Олег.

— Пусть ходят, — безразлично отмахнулся я, греясь у печурки. — Жалко, что не убил.

— Не боишься мести воров? — продолжал гнуть свое Волков.

Боюсь ли я мести воров? Хороший вопрос… Тут ведь помимо Валета авторитетов хватало, вон тот же Ваня Стальной, который вроде бы скорешился с Валетом и пару раз я видел его в нашем бараке, хотя и Валет нередко куда-то пропадал, вполне вероятно, шастал к таким же уркам.

И если они кинут клич и подтянут всех блатных — можно заказывать панихиду. А уж как уголовники расправляются с теми, кто просто рискнет им что-то возразить, за время пребывания здесь я был наслышан.

Не хочешь отдавать вору свою посылку — можешь запросто лишиться глаза. А еще тебя без твоего ведома легко могут проиграть в карты. И твой новый «хозяин» может сделать с тобой все, что ему взбредет в голову. Хоть снова на тебя в карты сыграть, хоть сделать из тебя чушка, избивать тебя, когда вздумается, отбирать пайку… На моих глазах одного бедолагу засунули головой в стоявшую в коридоре бочку, куда сливались нечистоты. Они еще не успели замерзнуть, так что я не позавидовал несчастному. Кто-то, конечно, сопротивляется до последнего, но эти последние силы, как правило, быстро заканчиваются. И ты либо становишься беспрекословным рабом блатного, либо выбираешь смерть. Я даже не хотел себя представлять на месте такого бедолаги.

А спустя пару дней я получил посылку от Вари. После шмона вертухаев от нее хорошо если осталась половина, но и то неплохо. Сухари, шматок сала и пять пачек папиросных гильз «Сальве» сделали мою жизнь ярче. Впрочем, не только мою, я решил подкормить самых доходяг с нашего этапа, которые впахивали на разработке нефтяных месторождений. Лагерная администрация с какого-то перепугу, без всяких объяснений снизила нормы пайков, что даже у обычно немых политических вызвало возмущение. Им-то как раз требовалось лучше питаться, они тратили калорий на работах больше, чем получали едой, тогда как блатные ничего не делали, да еще отбирали посылки, с которым неплохо харчевались.

Свой паек получил и Лева Лерман, за месяц на разработках превратившийся в бесплотную тень. Самодельным ножом, который я арендовал у Олега в столярке, тонкими ломтиками порезал белое с розовыми прослойками сало, положил три ломтика на сухарик и протянул бывшему учителю.

— Что вы, не стоит, — чуть ли не шепотом попробовал отказаться интеллигент.

— Бери, говорю, а то скоро совсем коньки откинешь, — настаивал я.

Тот сопротивлялся недолго. Прежде чем отправить сухарь с салом в рот, долго рассматривал нехитрую снедь, затем все же решился, откусил половину все еще крепкими зубами, пошамкал, словно пробуя на вкус, блаженно прищурился, и из его левого прищуренного глаза по небритой щеке скатилась скупая слеза. Вторую половину сухаря с салом он проглотил чуть быстрее.

— Спасибо, я уже и забыл вкус настоящего сала, — поблагодарил меня Лерман.

После того, как все раздал самым нуждающимся, один сухарь с парой ломтиков сала прикроил для себя. Благотворительность — вещь хорошая, вот только и о себе забывать не стоит. Жевал и незаметно косился в сторону воровского угла, откуда недобро зыркали урки. Пусть зыркают, варяги, ничего им не обломится с царского стола.

Но самое главное, что к посылке было приложено письмо, которое пусть и перлюстрировали, поскольку конверт оказался вскрыт, но не изъяли. И там было маленькое черно-белое фото, с которого на меня глядело строгое лицо Вари. Фотокарточку я рассматривал несколько минут, вспоминая проведенные рядом с девушкой минуты, а затем спрятал за пазуху и принялся читать письмо. Варя писала, что после моего ареста в жизни порта ничего особенно не изменилось, что меня вспоминают добрым словом и докеры, и начальство порта, а особенно мои музыкальные экзерсисы. Писала, что скучает, вспоминает моменты, когда я ее провожал домой, как сидели в кафе, как я защитил ее честь… Эти строки меня особенно тронули. Выходит, не только она запала мне в душу, но и я ей небезразличен! Черт, как же не вовремя я угодил в лагерь, глядишь, сейчас бы уже вовсю встречались…

«А там и в ЗАГС, так, что ли? — оборвал я сам себя. — Забыл, что находился в бегах и был на волосок от гибели? Ты не мог осесть в одном месте и создать семью, потому что тебе нужно было постоянно менять дисклокацию, не забывая: по твоему следу идут ищейки Ежова. Так что не окажись я в лагере, все равно пришлось бы заметать следы, и кто знает, может быть, я сумел бы уже проникнуть на судно, идущее за границу. Был бы сейчас в какой-нибудь Турции, а оттуда можно махнуть хоть куда».

Мне даже показалось, что от листка бумаги еще исходил легкий аромат сирени — духов, которыми пользовалась Варя. Письмо я аккуратно сверкнул в несколько раз и спрятал во внутренний карман свой робы. Лежал на своей шконке, заложив руки за голову, смотрел в дощатый потолок, вслушиваясь в потрескиванье дров в печурке, и было мне так хорошо, как не было еще после того, как воры убили отца Иллариона. Посветлело на душе, хоть песни пой. Вот я и запел вполголоса, не выдержал:

«Бьется в тесной печурке огонь…»

Остальные стали прислушиваться, и финал песни прошел под общее молчание прежде гудевшего барака, где все, как один, превратились в преданного слушателя. Не успел закончить петь, как со всех сторон посыпались вопросы, мол, что за песня и кто автор.

Снова, как когда-то по поводу «Темной ночи» и «Шаланд», заявил, что сочинил ее мой знакомый, после чего попросили исполнить снова. Просили политические, блатные же засели в своем углу, играли в карты и делали вид, что им по барабану то, что интересовало в данный момент весь барак, хотя я видел, что они все равно прислушиваются к происходящему.

— Ладно, уговорили, — буркнул я, демонстрируя всем своим видом, что делаю одолжение.

Спел еще «а капелла», теперь уже кое-кто даже подпевал, запомнив некоторые слова с первого раза. Затем меня спросили, что еще интересного сочинил мой друг, я сказал, мол, много чего интересного, но я уже хочу спать, да и вам бы, граждане осужденные, не мешало бы выспаться перед завтрашней сменой.

А назавтра, не успел прийти на смену, Олег «обрадовал» меня новостью, от которой мне стало немного не по себе. Не то чтобы заиграло в одном месте, но на душе стало тревожно.

— Воры подписали тебе приговор, — хмуро буркнул Олег, лишь только я заглянул с утра в столярку погреть ладони у буржуйки. — Не знаю подробностей, но информация точная.

— Твою ж мать! — невольно вырвалось у меня.

В глубине души я надеялся, что обойдется без последствий, тем более прошло уже столько дней, а мне до сих пор никто не кинул предъявы. Наивный чукотский мальчик… Урки такого не забывают, это кровная месть, а я позволил себе поднять руку на авторитетного вора.

— Что будешь делать? — между тем поинтересовался Олег, покосившись в сторону нового, молчаливого работника, которого прислали вместо погибшего священника сколачивать ящики.

— Что делать, что делать… Драться буду, что еще остается! С собой хоть одного, да приберу… Слушай, а нельзя тут где-нибудь тесачком обзавестись? — спросил я, понизив голос.

— Эка махнул! Заточку могу подогнать, у меня тут заныкано, а вот тесак… Если только с Семочко поговорить?

— Точно, пойду в цех загляну, может, решим с ним вопрос, мужик он вроде нормальный.

Семочко был на месте, что-то объяснял относительно молодому заключенному-слесарю, зажавшему в тисках какую-то заготовку. Дождавшись, когда мастер освободится, отвел его в сторону и объяснил свою просьбу.

— Что, в самом деле блатные тебя приговорили? — переспросил Семочко.

— Олегу я доверяю, он зря болтать не станет.

— М-м-мда, здорово ты влип, — задумчиво протянул мастер, ухватив пятерней небритый подбородок. — Я ведь, когда узнал, как ты воров на место поставил, даже порадовался. Они же совсем краев не видят. Но и не удивлен, что они злобу на тебя затаили, отомстить решили. Хотя, имейся у них хоть капля чести, могли бы сначала вызвать на толковище, и там при всех предъявить тебе претензии.

— Ну, еще не вечер, может, и вызовут…

— Может, и вызовут, — согласился Семочко. — Но не факт. В любом случае я на твоей стороне, а потому твою просьбу уважу. Сегодня вечерком задержусь во время пересменки, поработаю над заказом.

— Спасибо, Петрович, должен буду.

— Ничего не должен, ты единственный на весь лагерь, кто не испугался против воров встать. Даже завидую немного, я бы так, наверное, не смог…

— Почему не смог бы? Приперли бы к стенке — еще как смог бы. Я же вижу, есть в тебе стержень, Петрович.

— Скажешь тоже, — махнул рукой Семочко, но было видно, что мои слова ему польстили.

Эту ночь я практически не спал, держа под подушкой наготове кастет и зажав в кулаке подаренный батюшкой деревянный крестик. На смену отправился таким квелым, что стало ясно — долго я так не выдержу. Рано или поздно отрублюсь, и тогда урки смогут ко мне подобраться и сделать свое черное дело. Впору того же Клыка вызвать на откровенный разговор, может, расколется, кому поручено исполнить заказ…

«Дурак ты, Фима, — поставил я сам себя на место. — Клык, может, и не таит к тебе личной обиды, но он из воров, и этим все сказано. Так что „оставь надежду, всяк сюда входящий“, живи реалиями, а не мечтами».

На полпути из столовой к рабочему месту, когда я, едва переставляя ноги, немного отстал от пары товарищей-грузчиков, из-за угла вдруг выскочил какой-то щуплый мужичонка характерной наружности. Сначала он воровато огляделся, а затем схватил меня за рукавицу и принялся ее трясти.

— Вы кто? — спросил я, безуспешно пытаясь выдернуть ладонь из облепивших ее десяти пальцев.

— Ройзман, Марк Иосифович, 8-й отряд. Хотел выразить вам свою огромную благодарность.

Наконец мне удалось освободить руку, и Ройзман тоже натянул на руки рукавицы — утренний морозец давал о себе знать.

— Что я вам хорошего сделал?

— Не только мне, но и другим представителям еврейской национальности нашего лагеря, над которыми издевался этот самый Валет. А вы его раз — и на больничную койку. Надеюсь, он еще нескоро поправится.

— Ах вот оно что… И как же он над вами издевался?

— Да по-всякому, — видно было, что говорил он уже без охоты. — Случалось, просто со своими подельниками отбирали еду, чай или курево. Хуже, когда били. Нас в отряде двое евреев — я и Петя Хирш, совсем еще мальчик, его арестовали прямо в институте. Так вот Пете сломали пальцы левой руки только за то, что тот отказался целовать Валету ноги. А самым унизительным было…

— Ну?

— Самым унизительным было то, что они всей кодлой привязали меня и Петю к лавкам и мочились нам на лицо, приговаривая: «Вот вам, жидам, за то, что столько лет пили кровь русского народа». Да какую кровь я пил, я всю жизнь портным служил, мой отец был портным, дед обшивал самого Пал Палыча Гагарина — председателя Кабинета министров в правительстве Александра II Освободителя. А Петя?! Это вообще мальчик!

Так что премного вам благодарен. А так же передаю благодарность от других заключенных, которые ежедневно страдают от домогательств и унижений со стороны блатных. Мы с вами!

No pasaran, короче говоря. А на самом деле, теперь я уже жалел, что не добил Валета. Ведь выйдет, сука, из больнички, и начнет заново гнобить людей. Глядишь, еще злее станет. Конечно, за убийство меня лагерная охрана могла бы и самого к стенке поставить без суда и следствия, они ж тут все меж собой повязаны. Странно, что и сейчас не трогают. Может быть, когда Валет сможет говорить, он и расскажет им правду. С другой стороны, пальцы-то у него целые, мог бы и в письменном виде объясниться. Либо жаждет мести лично, этот вариант кажется наиболее вероятным.

— А, вот и ты! Идем, твой заказ готов.

Семочко, словно ждал меня, встретил на проходной предприятия. Завел в свою каморку, открыл потайной ящик, вытащил оттуда тесак, весьма изрядно смахивающий на мачете, с простой деревянной рукояткой. Но в ладонь она легла удобно. Я покрутил тесаком в воздухе, рубанул пару раз невидимого соперника, попробовал ногтем остроту лезвия. Хм, внушает уважение!

— Сталь рессорная, заготовку для себя держал, — похвалился мастер. — Проволоку рубит только так. А вот еще перевязь. Сделана просто, но удобная, можно носить тесак под одеждой.

Ого, и впрямь удобная перевязь из кожи грубой выделки. Приладив тесак на левом боку, подвигал рукой, сделал несколько наклонов. Ничего не мешает, хоть спать с ней ложись.

— Уважил, Петрович. Держи, — протянул я ему пачку «Сальве». — Бери, бери, время и силы потратил, я все равно не курю, пропадут.

Насилу уговорил Семочко принять скромный дар взамен его подарка, который, вполне вероятно, еще спасет мне жизнь. Во всяком случае, я надеялся, что в случае смертельной опасности благодаря такому тесаку смогу если не напугать, то хотя бы покалечить нескольких оппонентов. Учился я, правда, в свое время бою на ножах, с мечами и тесаками тренироваться как-то не доводилось, однако и урки, уверен, не такие уж и великие мастера боя с холодным оружием. Лишь бы не пропустить удар исподтишка или во сне, особенно смертельный, это было бы это крайне обидно.

На обед «шеф-повара» нынче сварганили рыбную похлебку, где и рыбу-то можно было определить только по запаху, а вместо картошки плавали чуть ли не очистки, и чуть подкрашенный кипяток, как бы чай. Плюс по пайке хлеба на брата.

В глубине души мелькнула мысль, что, может быть, зря я раздал посылочку нуждающимся, благотворительность в мое время была хороша, когда даритель сам являлся достаточно преуспевающим человеком, и мог от щедрот своих кинуть шубу с барского плеча. Меня же постоянно мучало чувство голода, организм хотел есть, а я, вместо того, чтобы кинуть в топку сало с сухарями, практически все раздал нашим доходягам. В следующий раз — если он будет, конечно — схомячу все сам… Блин, кого я обманываю? Опять ведь раздам, гребаный бессребреник.

На выходе из столовой меня опять перехватили, теперь уже какой-то хмырь с цигаркой в зубах, которую он все же вынул, чтобы пообщаться со мной. На его пальцах я разглядел наколотые бледно-синие буквы имени КОЛЯ.

— Слушай сюда, мне велено передать тебе на словах послание от наших воровских авторитетов.

— Ну, так передавай, — стараясь не показать охватившего меня волнения, ответил я.

— В общем, сегодня вечером, сразу после смены, тебя ждут на толковище. В свой барак не заходи, ступай сразу к 8-му отряду, возле их барака с тобой перетрут, что да как. Если не придешь — пеняй на себя. Все.

Повернулся и потопал восвояси по заснеженной тропинке, в качественных валенках, между прочим. Мне бы валенки тоже не помешали, и шапка приличная, а то приходится под кепкой вязать своего рода бандану из куска материи, иначе останешься без ушей. Хорошо хоть рукавицы выдали, в противном случае много бы я наработал голыми руками на двадцати, а то и тридцатиградусном морозе…

Новостями я поделился с Олегом, тот, услышав, что намечается сходняк, твердо заявил, что тоже придет, и если понадобится, то будет драться со мной плечом к плечу.

— Олег, я, конечно, уважаю твои ко мне симпатии, но ты же здравомыслящий человек, должен понимать, что ничем хорошим это в случае поножовщины не закончится. Сколько их и мы вдвоем? Мне даже будет удобнее, если ты не станешь путаться под ногами. Тем более, тебя на воле еще кто-то ждет, а я одинок как перст.

Сказал — и вспомнил про письмо от Вари во внутреннем кармане. Тут же встал ком в горле. Вот, нашлась одна живая душа в целом мире, кому я небезразличен, и то разлучила нас неволя. Вернусь ли я к ней? Да и если вернусь через шесть лет, примет ли она меня? Может, уж и замуж к тому времени выскочит. Или уйдет на фронт какой-нибудь медсестрой… И не дай Бог там погибнет. А у меня хрена с два получится предупредить товарища Сталина о нападении фашисткой Германии 22 июня 1941 года. Ежов, вот он да, в курсе всех будущих событий. Но станет ли он что-то делать по поводу усиления вооруженной мощи СССР? Чует мое сердце, для него первостепенная задача — спасти свою задницу, если только он вообще поверил моим предсказаниям. С него станется и государственный переворот устроить, да и самому занять место Вождя. Только вот рискнет ли? Да и пойдут ли за ним военачальники? Что-то я сильно в этом сомневаюсь. На месте Ежова я бы по-тихому с первой подвернувшейся под руку рабочей поездкой свалил за границу, и затаился в какой-нибудь Мексике или Бразилии. Правда, Троцкого и там достали. Так не хрен было свои пасквили оттуда строчить, затаился бы — глядишь, и живой бы остался.

Ладно, это их проблемы, больших дядек и власть предержащих, моя задача — выжить после вечернего толковища. Жаль, физическая форма не на пике, истощила меня тюремная и лагерная жизнь, да и тренировки забросил, на них, честно говоря, сил уже не остается. Но ничего, мастерство, как говорится, не пропьешь, может, еще и прорвемся. Чеченских боевиков мочили в рукопашной, а уж они-то всяко пострашнее будут лагерных урок.

Чем быстрее темнело, тем почему-то спокойнее я становился. И к тому моменту, как вышел к заснеженной площадке перед 8-м отрядом, чувствовал себя словно Будда в момент медитации. Пока никого не видно, вон кто-то быстро пробежал в барак, но видно, по своим делам. Встал под фонарным столбом, наверху лампочка в жестяном абажуре покачивалась на слабом ветру, и тусклый круг света двигался следом туда-сюда, в свете которого нехотя планировали вниз редкие снежинки. Доносился шум работающего бензогенератора. Несколько таких бензогенераторов обеспечивали электричеством весь лагерь, но на ночь вроде бы оставляли один, поскольку в барак свет тушили. Говорят, имеется и запасной, на случай, если основной откажет. Мы-то, считай, при цивилизации, а сколько людей безвылазно живут и работают на дальних разработках месторождений, ночуя в землянках и питаясь чуть ли не древесной корой…

Непроизвольно вытащил из внутреннего кармана ватника фотографию Вари, подумав, зачем-то переложил ее в карман штанов. Только позже я понял, какое это правильное решение. А в тот момент снова вспомнилось время, проведенное рядом с комсоргом порта.

Из воспоминаний меня выдернул скрип снега под множеством ног, а затем я увидел нарисовавшиеся в сумраке тени. Одна, вторая, третья… Ого, да тут их полсотни, никак не меньше.

— Смотри-ка, Стальной, не очканул, пришел.

Говорившего я видел до этого пару раз мельком, но, судя по всему, не он держал масть среди толпы пришедших на толковище блатарей. Урки с долей уважения косились на небритого здоровяка, к которому и обращался зек. Коля Стальной — вспомнилось мне от кого-то уже слышанное. Выше меня чуть ли не на голову, косая сажень в плечах, без рукавиц, и ладони — что лопаты… Хотя, впрочем, на улице было не так холодно, по ощущениям, около пяти градусов мороза, к вечеру потеплело. Я тоже стянул рукавицы, но не чтобы пожать руку, а чтобы не драгоценные секунды, если придется резко выхватывать свое мачете.

Гляди-ка, а за его спиной не кто иной, как Валет! С забинтованной челюстью, но глаза сверкают огнем праведной мести. Ну-ну, посверкай, рыпнись на меня, я тебе, урод, еще что-нибудь сломаю. В толпе я приметил еще несколько знакомых лиц, в том числе из нашего барака. Копченый перебрасывал из руки в руку кувалду, изредка сплевывая в снег. Федька Клык тоже стоял там, но опустив глаза вниз, округлым носком валенка ковыряя снег. Я буквально чувствовал, что он с удовольствием избежал бы участия в этих разборках, но отмазаться было никак нельзя.

Стальной вышел вперед, встал напротив шагах в трех, смерил меня оценивающим взглядом прищуренных глаз и выплюнул в снег недокуренную цигарку.

— Ты сильно провинился перед ворами, и твоя жизнь теперь повисла на волоске. Жить хочешь, фраер? — хрипло поинтересовался он.

— А ты?

Коля Стальной неопределенно хмыкнул и покачал головой:

— Борзой? Надеешься, что справишься с ними? — кивок за спину.

— А ты надеешься, что они справятся со мной?

Наглости мне было, конечно, не занимать, я буквально чувствовал шкурой, как уркам не терпится порвать меня на куски. Но коль уж взялся за гуж…

— Короче, если хочешь еще немного повонять на этом свете — подойдешь к Валету, встанешь на колени и поцелуешь его сапог. Тогда сможешь стать у него «шестеркой».

— Заманчивой предложение, — ухмыльнулся я. — Вот только встать на колени и поцеловать — извини, не могу, ноги не сгибаются. А вот поссать на сапог — легко.

— Вот теперь ты точно труп, — без особых эмоций констатировал Стальной, вытаскивая из-под ватника топор, который в его огромной лапе казался игрушечным.

«Что ж, видно, настало время сдохнуть, только прихвачу с собой пару-тройку ублюдков», - подумал я, в свою очередь выпрастывая на свет божий тесак и делая несколько вращательных движений, чтобы размять кисть.

Телогрейку я скинул, она бы явно сковывала движения. От кепки тоже избавился, «банданы» достаточно. Стальной, криво усмехнувшись, тоже скинул ватник, поводив плечами, а шапку передал стоявшему сзади подельнику. Силен бык, только и у меня имеются свои аргументы. Чай, не бороться с ним собрался. Легкого морозца я не чувствовал — адреналин разогнал кровь, и теперь я ждал, когда Коля сделает выпад первым, чтобы поймать его на контратаке, но в этот момент произошло нечто непредвиденное. Снова скрип снега под множеством ног, недоуменные взгляды урок за мою спину и, обернувшись, я увидел вставшую позади меня толпу. Мать моя женщина, это ж политические и мужики! И на глаз тоже где-то человек пятьдесят. У каждого в руках какой-то предмет, которым можно при желании нанести тяжелые увечья. А впереди не кто иной, как Олег. В своих неизменных очках на носу, но с решительным лицом и штыковой лопатой в руках он смотрелся и грозно, и нелепо одновременно.

Эта сцена мне напомнила завязку моего любимого фильма «Банды Нью-Йорка», и если выбирать из двух главарей, то я видел себя в роли «Святоши» Валлона, подло зарезанного подкравшимся сзади Биллом «Мясником» Каттингом. Но я уж постараюсь подобной оплошности не допустить.

— Опа, это че, бунт на корабле? — вякнул все тот же урка, что восхитился моей смелостью в начале толковища.

— Никшни, Жиган! — осадил его Стальной и, уже обращаясь ко мне, сказал. — Надо же, сумел собрать этих никчемных упырей… Надеешься, что они спасут твою гнилую шкуру? Да они разбегутся, едва только увидят, как твои кишки вываливаются на этот снег.

Надо сказать, что я отнюдь не был уверен в том, что мои нечаянные помощники и впрямь не дадут драпака при виде грозящей им смертельной опасности. Однако решительный вид Олега и еще нескольких союзников, среди которых, к своему огромному удивлению, я приметил даже Ройзмана, жавшего мне утром руку. А рядом с ним совсем молодой парень, не иначе, тот самый Петя, с виду совершеннейший доходяга. Как там у поэта… «Юноша бледный со взором горящим». Левая кисть забинтована, видно, на ней Валет и ломал ему пальцы. Жаль будет, если погибнет во цвете лет. С другой стороны, лучше сгинуть в бою, чем на торфоразработках или тем паче быть замученным урками-антисемитами.

— Хочешь выпустить мне кишки? Что ж, попробуй, — хмыкнул я, надевая на пальцы левой руки заледеневший кастет.

Несколько секунд прошли в молчании и обмене взглядами, и вдруг, заорав так, что у меня чуть не заложило уши, с отчаянным воплем: «Сдохни, сука!» и выпученными глазами, Стальной прыгнул вперед. Лезвие топора просвистело в сантиметре от моего уха, не уклонись я вовремя — быть мне как минимум одноухим. Это в лучшем случае, в худшем — Стальной разворотил бы мне череп. Большая удача, что удар был косым, и лезвие, минуя ухо, не вошло в мое плечо.

Ответить я не успел — соперник быстро отпрянул и снова ринулся на меня. В этот раз я прочитал его действия на шаг вперед. Новый уклон, взмах «мачете», а в следующее мгновение отсеченная кисть Стального с зажатым в ней топорищем валится мне под ноги, а из обрубка брызжет кровь, окропляя красным утоптанный снег. Великан, басовито воя, словно смертельно раненый медведь, безуспешно пытается остановить кровотечение, зажав обрубок пальцами левой руки.

«Мочи сук!» — разносится в стылом воздухе. Толпа урок темной волной несется вперед, а навстречу ей — такая же темная волна с криком: «Бей блатных!» Мы со Стальным посередине, где через секунду схлестнутся две небольшие армии, и я понимаю, что без трупов не обойдется, а потому уж мне-то миндальничать не пристало. Я не допущу повторения прошлого раза, когда оставил Валета и его подельников в живых. Лезвие моего тесака вспарывает живот вопящего Стального и, как он и обещал, внутренности вываливаются на снег. Только не мои, а его. Хорошая сталь у моего тесачка, спасибо Семочко, уважил так уважил.

Смотреть, как этот лагерный Голиаф корчится в предсмертных судорогах, было недосуг. На меня уже несся не кто иной, как Валет, бежал молча, поскольку орать с забинтованной челюстью весьма затруднительно, только пар из ноздрей вырывался, как у хорошего скакуна. В руках он сжимал деревянный кол, но острие его вроде как обито жестью. Челубей, тоже мне, доморощенный!

Шаг в сторону, удар тесаком наотмашь — и лезвие с хрустом входит аккурат над переносицей, снизу вверх, уходя в лобовую долю. Входит глубоко, чуть ли не до середины. Все, напоровшийся словно на невидимую стену Валет уже не жилец. Он и сам, похоже, это понимает. Косится на меня, только уже не зло, а обреченно, а из глаз, словно в фильме ужасов, кровь сочится.

Лезвие выдернулось не без труда, только после этого освобожденное от инородного предмета тело урки осело вниз. Переживать некогда, блатные, которым терять уже нечего, понемногу теснят наших. Многим из моих союзников, наверняка, и драться раньше не приходилось, а тут сразу такая бойня! Но они тоже молодцы, не сдаются, понимают, что пощады не будет, либо они, либо воры. Мужики, конечно, больше пользы приносят, это в большинстве люди от сохи, привычные к потасовкам, да и физически покрепче, не то что интеллигенция. Хотя и среди политических вон вроде бы парочка репрессированных военных. А осатаневший Олег лопатой машет так, что никто не рискует к нему даже приблизиться. Даже связка Ройзмана и Пети не сдается — один палкой отмахивается, второй — каким-то железным костылем. Вон как удачно Петя, несмотря на свой хлипкий вид, заехал какому-то урке по скуле, тот сразу в сторону откатился, держась за лицо.

А это кто? Ага, Копченый, машет кувалдой без устали. Вон кому-то из наших черепушку разворотил. Вы же, мать вашу, чифирники конченые, откуда у вас, уголовников проклятых, только силы берутся?! Или это тоже — адреналин?

С Копченым церемониться не стал, подсек коленное сухожилие, блатарь резко осел вниз, тут же бывший комбриг из 5-го отряда вонзил ему в грудину сделанную из напильника заточку. Все, был Копченый, да весь вышел.

Мое вмешательство резко перевесило чашу весов в нашу сторону. Взмах тесаком, удар кастетом, тесак, кастет, тесак, кастет… Настоящая кровавая жатва. Адреналин просто кипел в крови, я совсем не чувствовал усталости, хотя изначально был уверен, что надолго меня не хватит. Вокруг, словно срезанные снопы, падали тела, с криками, стонами, а порой и беззвучно, напоминая скинутые с постамента памятники, которые в 90-е годы принялись рьяно сносить в России, а в бандеровской Украине — после 2014-го. Кто-то, истекая кровью, выл, катаясь по снегу, кто-то пытался подняться, и тут же получал новый удар, теперь уже падая и затихая навсегда.

Раньше мне казалось, что кровавая пелена в глазах — всего лишь красивый литературный термин. Даже в чеченскую, когда случалось с ножом кидаться на врага, я сохранял хладнокровие. Сейчас я почти ничего не соображал, вид крови буквально ввел меня в исступление. Я бил, колол, рубил, с трудом различая, где свои, где чужие, каким-то чудом уворачиваясь от ударов, которые должны были стать для меня смертельными или как минимум покалечить. Скольких я уложил? А черт его знает. «Звучал булат, картечь визжала, рука бойцов колоть устала…», - вспомнились еще с детства знакомые строки.

…Первый выстрел в горячке драки никто не услышал. После второго люди стали приходить в себя, останавливались, тяжело дыша, озирались вокруг. А тут еще взвывшая сирена окончательно привела людей в чувство. В луче прожектора, разрезавшем ночной сумрак, картина бойни выглядела устрашающе.

— Стоять, мать вашу! Руки в гору!

Щелканье затворов винтовок окончательно привело всех в чувство. Я отбросил в сторону тесак, кастет, соскользнув с пальцев, упал в снег. Туда же соскользнула и перевязь, ни к чему палиться раньше времени. Хотя и жалко экипировку, с ней я был настоящей машиной для убийства. Только уже, похоже, бойня закончилась. Поднял руки, остальные участники резни последовали моему примеру, понимая, что с лопатами и кольями бросаться на винтовки подобно самоубийству. Полтора десятка стволов смотрели на нас, готовые в любой момент выплюнуть смертоносные кусочки свинца, и никому не хотелось принять их в себя. Краем глаза увидел, что Олег поднял одну руку, вторая висит безжизненной плетью. Жив — и то хорошо, а кости, даст Бог, срастутся. Вон и Ройзман с Петром тоже живы. Вовремя я пришел на подмогу, иначе наших могло полечь куда больше.

— Вы что, падлы, охренели?!

Это уже сам Мороз прибежал, в распахнутой кожаной куртке на меху, сбитой на бок фуражке, потрясая наганом. От его псевдоинтеллигентности не осталось и следа. Тяжело дыша, он с ужасом оглядывал поле боя.

— Это что такое, я вас спрашиваю?! Кто? Кто это сделал?

А то непонятно, кто… Мда, товарищ в шоке, ну так его легко понять. Все молчали, опустив глаза, только я, похоже, не боялся взглянуть в лицо начальнику лагеря. Заметив это, тот подлетел ко мне, тыча в лицо пистолетом.

— Фамилия?

— Осужденный Кузнецов, статья 142-я, 11-й отряд.

— Где начальник 11-го отряда? — заорал он, крутя головой. — Где этот сукин сын, я вас спрашиваю?!

Перепуганный до чертиков сержант выскочил из сумрака, вытянувшись перед начальником лагеря.

— Сержант Мотыль, товарищ старший майор государственной безопасности!

— Расстреляю к чертовой матери!

— Виноват, товарищ старший майор государственной безопасности!

Несчастного сержанта буквально трясло от страха. Мороз, однако, свою угрозу в жизнь воплощать не торопился.

— Твою же мать, такое ЧП, теперь секретарь обкома приедет разбираться, областное руководство НКВД, чего доброго, заявится, — бормотал он, вытирая вспотевший, несмотря на морозец, лоб. — Такое разбирательство будет… Где остальные начальники отрядов? Всех ко мне!

Спустя минуту перед ним выстроились четырнадцать человек. Яков Моисеевич, вне себя от ярости, бегал перед ними, размахивая наганом.

— Вы… мать вашу… сукины дети… какого хрена… расстреляю…

Затем, сделав передышку, перевел взгляд на нас.

— Этих — в отдельный барак, до выяснения обстоятельств… Нет, уголовников отдельно, а то снова передерутся. Оба барака взять под усиленную охрану. Раненых… Раненых добить. Нечего на этих подонков медикаменты переводить. Спишем на обычную смертность. А этого, — ствол в мою сторону, — сейчас же ко мне на допрос. Лагин, давай со мной, тоже поприсутствуешь.

Лагин, заместитель начальника по воспитательной работе, кивнул, хмуро глядя на меня. Вместе с ними под конвоем дюжего красноармейца я прошествовал в бревенчатый домик, служивший административным зданием лагеря. Шел в одной рубахе, бушлат так и остался лежать где-то на поле боя, механически подумав, что правильно сделал, переложив фотокарточку Вари в карман брюк. В кабинете Мороза было прохладно, Яков Моисеевич кивнул красноармейцу, и тот шустро развел в печке огонь. Все это время я стоял посреди кабинета, тогда как Мороз и Лагин сидели один в кресле за своим столом, а второй — на стуле у стены. Начальник лагеря все никак не мог расстаться с наганом, то кладя его на стол, то снова беря в руки и прокручивая пальцем барабан. Мое же внимание привлек бронзовый бюст Сталина высоткой сантиметров тридцать. Прикинул, что этой штукой в случае чего можно проломить голову. Но пока ситуация того не требовала.

Наконец печка разошлась, от нее потянуло теплом, и я стал оттаивать, не только в физическом, но и в психологическом плане. Адреналин схлынул, резко навалились апатия и усталость, хотелось рухнуть в постель и забыться. Сказывалась и предыдущая бессонная ночь. Однако мне предстояло выдержать допрос, во время которого, вполне вероятно, меня будут бить. Да и пусть бьют, может, забьют до смерти, на том свете, наконец, отдохну.

— Кузнецов, встаньте смирно, — услышал словно сквозь вату голос Мороза.

Я поднял голову, пытаясь продрать слипающиеся глаза. Начальник лагеря, держа в руках мое дело, смотрел на меня сквозь линзы очков немигающим взглядом удава, гипнотизирующего кролика.

— Итак, вы мне сейчас подробно расскажете, что стало причиной конфликта, и кто был закоперщиком.

Прикинуться дурачком, мол, моя хата с краю, все побежали — и я побежал? Все равно на последующих допросах кто-то проговорится, не по своей воле, так под пытками. Те же уголовники, думается, особо и не будут ничего скрывать, либо скроют то, что им выгодно, выставив меня инициатором побоища. Сейчас, небось, в своем бараке уже вовсю сговариваются, как меня выставить крайним.

— Ладно, слушайте, а там решайте, кого казнить, кого миловать.

В общем, рассказал про отца Иллариона, как уголовники над ним измывались, как изуродовал Валета и его подельников, и как воры забили мне стрелку, то бишь вызвали на толковище. Про сработанный Семочко тесак благоразумно умолчал, хотя узнают рано или поздно. А то, что меня пришли поддержать политические и мужики — это их инициатива, люди устали от беспредела, творимого урками с молчаливого, и даже совсем не молчаливого согласия лагерной администрации.

— В каком смысле с согласия? — переспросил Мороз, быстро обменявшись взглядами с Лагиным. — Вы что же, заключенный Кузнецов, считаете, что администрация лагеря в сговоре с ворами?

— Ну, вам виднее, вы же с ними сговариваетесь, — бесстрашно ухмыльнулся я.

И тут же получил такой силы удар в ухо, что кулем свалился на пол. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, попытался приподняться, уперевшись ладонью в пол, но тот предательски покачнулся, и я снова распластался на холодных досках.

«Почему они холодные, в комнате уже достаточно тепло, — почему-то всплыла в голове мысль. — А, ну да, закон физики, тепло — оно вверх уходит, поэтому доски еще прохладные».

— Встать!

Со второй попытки удалось принять вертикальное положение. Покачиваясь, словно осина на ветру, выцелил перед собой равнодушное лицо Лагина, массировавшего костяшки пальцев. Без сомнения, это его поставленный удар отправил меня в нокдаун. Но врезать не успел — отвлек начальник лагеря.

— Я смотрю, Кузнецов, вы и на свободе не стеснялись пускать кулаки в ход, судя по вашему личному делу, — продолжил Мороз, поднимаясь из-за стола.

— Не стеснялся, когда пытались задеть меня или близких мне людей. И сейчас не постесняюсь, если ваш Лагин еще раз попробует меня ударить.

— Ах ты…

— Стойте, Василий Тимофеевич! Дайте, я с ним еще поговорю, все же любопытный тип. А то вы говорите, мол, зона всех ломает, а тут вон какой экземпляр… Хотя он и не так давно у нас, но вижу — характер присутствует. Похвально… Только похвально это при других обстоятельствах, а у меня все по струнке ходят. И ты будешь ходить! — перешел на «ты» Мороз, добавив в голос металла.

— Решил, значит, воров на место поставить? Не мне заявить, узнав о смерти какого-то там попа, а устроить, как это говорят в Италии, вендетту, самосуд? Если каждый так начнет поступать, то что же, вскоре у меня тут барак на барак пойдет? А работать кто будет?

Мороз прошелся по кабинету, заложив руки за спину, что-то обдумывая. Мы все смотрели на его перемещения, гадая, чем закончится дело.

— Надеюсь, эта история за пределы лагеря не уйдет, хотя все равно какая-нибудь сволочь проболтается. Так, Лагин, слушай сюда… Всех зеков строго предупредить под страхом смерти, рядовому и командному составу дать подписки о неразглашении.

— Понял, Яков Моисеевич.

Тут он вновь обратил внимание на меня, встал напротив меня, глядя снизу вверх.

— Скольких ты убил в этой драке?

Я равнодушно пожал плечами.

— Может, кого и покалечил, в горячке не упомнишь.

— Может, и покалечил? То есть в несознанку идем? В общем, Симонов, в карцер его, в холодный, не топить, пусть посидит и подумает. Завтра уже скрестись начнет, молить, чтобы бушлатик кинули. А тем временем разберемся, сколько на его счету сегодня трупов, и от этого будет зависеть, насколько увеличится срок. Если, конечно, тебя, Кузнецов, не поставят к стенке, чему я даже буду весьма рад. А уж коли накинут срок и останешься у меня в лагере — будешь работать на промыслах. Найду тебе самый дальний, в болотах, чтобы вся дурь из головы вышла. Там и сдохнешь у меня. Уводи его, Симонов.

Я бросил прощальный взгляд на бюст Вождя народов. Ладно, живите пока, черти.

Глава XIII

В карцер? Ебёна уксус, как говаривал мой армейский прапорщик, а оно мне надо?! Ребята, да ну вас в одно место! И так ни за что ни про что страдаю, а они еще и в холодную меня, чтобы я там заработал какое-нибудь воспаление легких или почки к чертям отморозил. Ни хрена, не на того напали!

Все эти мысли пронеслись в моей голове, когда после толчка прикладом в спину я оказался на улице. Причем по-прежнему без телогрейки.

— Прямо! — прозвучал сзади голос конвоира.

Где находится барак-карцер, я примерно представлял. Это самый дальний закуток лагеря, рядом с мертвецкой, где я последний раз видел заледеневшее тело отца Иллариона. Не исключено, что такое соседство выбрано не случайно. В карцере легко откинуть коньки, а чтобы сильно не напрягать с транспортировкой покойника, вот он, морг — в двух шагах.

Навстречу из темноты выскочил запыхавшийся вертухай с винтовкой наперевес.

— Леха, че случилось? — выдохнул он.

— О, Серега, проснулся! — хмыкнул мой конвоир. — Ты где был-то? Тут уголовники с политическими бучу устроили.

— Ни хрена себе! А я у Надюхи ночевал, слышу — сирена. Ну, думаю, что-то серьезное, а тут вона чего!.. А это ты куда его ведешь?

— Серьезная персона, — важно кивнул в мою сторону Симонов. — Тот самый, который блатарей с 11-го отряда в больничку отправил. Тоже в драке не последний был, надо думать. Теперь в карцере посидит.

— А-а, ясно… Ну ладно, пойду начальству доложусь, надеюсь, сильно не слетит.

Мы разминулись с задержавшимся у любовницы вертухаем и двинулись дальше. Все это время я лихорадочно соображал, что предпринять, чтобы избежать карцера, а лучше вообще слинять на хрен из этого вертепа. Завладеть оружием конвоира, найти одежонку поприличнее, какую-никакую еду раздобыть в столовой… Как-то видел того же самого Лагина верхом, может, здесь и конюшня есть. На лошади оно как-то было бы сподручнее хотя бы часть пути преодолеть, нежели на своих двоих. Эх, размечтался, Ефимка! Тем более, еще самому непонятно, куда валить, но главное, чтобы, как говорил незабвенный Михаил Сергеевич — процесс пошел.

Та-ак, до карцера-то тем временем всего ничего, вон за тем бараком он и будет, родненький. А там своя охрана, и что-то сделать окажется на порядок сложнее. Поэтому нужно решаться. Сейчас или никогда.

Я внезапно остановился, со стоном схватился за грудь и согнулся пополам.

— Эй, ты чего?

Конвоир тоже остановился позади, не зная, что предпринять. Я же, продолжая хрипеть, бухнулся уже на колени, всем видом демонстрируя, как мне хреново, мол, того и гляди окочурюсь. И в то же время краем глаза следил за Симоновым. Если вплотную не приблизится, будет так же держать меня на мушке на расстоянии пары метров — мой замысел накроется медным тазом.

Но, видно, Бог все же глянул в мою сторону. Конвойный приблизился на метр и ткнул в меня стволом трехлинейки:

— Слышь, мужик, ты чего? Тебе плохо, что ли?

— Хана мне, братишка, — выдавил я из себя между стонами. — Похоже, что-то отбили, да еще ваш Лагин, сука, добавил. Помираю я.

— Э-э, какой помираю, мне тебя велено в карцер живым доставить, там и помирай сколько влезет. Вставай, осталось всего ничего.

Еще один тычок стволом, но на этот раз я обхватил ледяную металлическую трубку и резко дернул на себя. Не ожидавший такой подлянки Симонов качнулся вперед, выпуская винтовку из рук, а в следующее мгновение получил прикладом точно промеж глаз, под нижний край шапки-ушанки. Смешно икнув, вертухай осел на снег и затих. Кожа на лбу лопнула, но вроде бы живой, пульс прощупывается. Побудет какое-то время в отключке. И мне этого времени должно хватить, чтобы конфисковать у конвоира длиннополый овчинный тулуп, валенки и рукавицы с шапкой. Размерчик, правда, помельче моего, все внатяг, особенно в плечах, хоть я и похудел за последние месяцы в неволе. Как же хорошо в теплой одежонке! И валенки подошли, на обмотанных портянками ногах сидели как влитые. Шапку с красной металлической звездой на голову, теперь перепоясаться ремнем с притороченным к нему патронташем. И последний штрих рукавицы со специально выделенным указательным пальцем, чтобы можно было давить на спусковой крючок. Не прошло и пары минут, а я уже выгляжу как боец НКВД.

Так, а с этим что делать? Бедняга либо сейчас очнется, либо окочурится тут в одном исподнем. Не добивать же парня, в самом деле, совсем пацан еще, и нагрешить, скорее всего, не успел. Ладно, свои ботинки я ему на ноги натяну, но это и все, чем я мог ему помочь.

Тут мой взгляд упал на барак, где хранились покойники. Корешков вроде бы при морге постоянно живет, у него там своя каморка, вон и свет от керосиновой лампы виден в маленьком оконце. Может, и согласится приглядеть за новым постояльцем?

Однорукий инвалид, на мое счастье, оказался на месте, причем без гостей, что было весьма кстати. Лишние свидетели нам ни к чему. Отворотив люто заскрипевшую на морозце дверь, окинул взглядом открывшуюся его глазам картину и задумчиво почесал пальцами единственной руки затылок.

— Это что же, не иначе, как ты, Клим, в вертухайское обрядился? И надо думать, что вот с него ты и снял? Дохляка мне приволок?

— В корень зришь, дед. Только живой он… пока. Без сознания. Оставлять его на морозе жалко, решил вот, может, у тебя паренек перекантуется. С покойничками.

— Ну, заноси, места еще есть, правда, слышал, буча у вас там была, свежие поступления ожидаются?

— Была, и твое заведение скоро заполнится постояльцами, все равно их определять больше некуда.

— Ну давай, тащи уже, а то и я продрог тут стоять… Только и у покойников не теплее, разве что ветра нет.

— А ты его одеялом прикрой, а предварительно спеленаю и кляп вставлю, чтобы раньше времени не шумел.

— Тогда и меня в моей комнатушке спеленай, можешь и тряпку в рот засунуть. А то приволокут сейчас трупы и подумают, что я тебе пособничал.

— И точно, как же это я сам не догадался!

В общем, сделали все, как запланировали. Уложил я конвойного на полати в мертвецкой, по соседству с окоченевшим зеком. Корешков притащил веревку и одеяло, сшитое из разноцветных кусков материи. Пока пеленал Симонова, тот уже начал приходить в себя, и я тут же знаками отослал старика, чтобы пленник его не запомнил. Затем продолжил дело, и в финале прикрыл бедолагу разноцветной попоной. Тот уже вращал белками глаз, пытаясь осознать, что происходит.

— Полежи пока в тишине, и не рыпайся, — прошептал я ему на ухо. — Будешь дергаться — пристрелю.

Тот попытался что-то промычать, но из-за вставленного в рот кляпа в виде какой-то вонючей тряпки из закромов сторожа трудно было разобрать содержание заготовленной для меня фразы. Оставив неудачливого конвоира наедине с покойниками, я перебрался в комнатушку Корешкова и проделал ту же процедуру, что и с Симоновым. М-да, связывать однорукого мне еще не доводилось. Ну ничего, примотать руку к туловищу — и готово. Теперь переложить на топчан. Для кляпа я нашел тряпку почище.

— Ладно, бывай, дед, не поминай лихом, — кивнул я на прощание.

Тот в ответ моргнул, и я вышел из барака на свежий воздух. Так, теперь в сторону столовой, может, удастся там чем-нибудь поживиться. Правда, непонятно еще, как я выберусь за пределы лагеря, но будет решать проблемы по мере их поступления.

В столовой никого не было, о чем свидетельствовал висевший на двери амбарный замок. Пара ударов прикладом — и скоба вместе с замком уже в снегу. Внутри темно, хоть глаз коли. Блин, надо было у сторожа хоть спички спросить, теперь что же, к нему возвращаться?

А не хочется. Может, удастся найти что-то съестное наощупь… Примерное расположение помещений в столовой я помнил, в большой зал идти смысла нет, нужно порыскать в подсобке. А она прямо и налево, если я ничего не путаю. Вот только какая дверь, первая или вторая? Одна из комнат точно поварская, там, может, пожрать и найдется, но вряд ли много.

Я вел ладонью по шершавым доскам, всем своим нутром чувствуя, как испаряются драгоценные минуты. Так, вот первая дверь. Толкнул — заперто. Ладно, применим силу. Удара плечом оказалось достаточно, чтобы хлипкий запор слетел и я оказался внутри. Через небольшое зарешеченное конце проникало внутрь немного света, и этого минимума мне хватило понять, что я, похоже, оказался в поварской. В этот момент какое-то странное шевеление в углу заставило меня вскинуть винтовку.

— Кто там?

— Не стреляйте, я это, Даудов.

На фоне оконца мне удалось различить выпрямившийся во весь рост человеческий силуэт.

— Какой еще Даудов?

— Повар, — жалостливо признался силуэт, поднимая руки.

— А-а, повар, говоришь, — протянул я, пытаясь вспомнить физиономию этого самого Даудова, потому что по голосу узнать было трудно. — А чего под замком сидишь?

— Так я часто остаюсь ночевать, чтобы утром не идти из отряда, а с сиреной начинать готовить завтрак, ваши же знают. Вот меня просто и запирают, положено столовую на ночь под замок.

— И точно, как же я забыл! — хлопнул себя по лбу с деланным изумлением.

— А что за сирена была, я уж думал, случилось что…

— Учебная тревога, проверка боеготовности. Ты это, Даудов, спички есть?

— Есть, как не быть!

— Давай сюда.

Получив коробок, я чиркнул спичкой, осветив лицо стоявшего передо мной зека. Ну да, знакомая физия кавказского разлива, видел за раздачей в колпаке. Тот, похоже, меня не признал, что ж, тем лучше.

— Даудов, хавчик есть? Лагин по делам отъезжает, приказал быстренько собрать ему узелок. Давай, веди на склад, и котомку какую-нибудь прихвати.

— Так ведь накладную надо…

— Я тебе вот сейчас прикладом в лоб выпишу накладную! Двигай, лишенец… Стой! Лампа-то есть хоть какая? Засвети, а то так и будем, что ли, со спичками мыкаться? Надолго твоего полкоробка не хватит.

Через десять минут я выходил из столовой с удобно сидящей котомкой за плечами. Помимо буханки хлеба, трех банок тушенки, мешочка соли, пачки чая и кулька колотого сахара туда же втиснулся и кухонный нож, которым при должной сноровке было легко вскрыть те же самые банки, не говоря уже о том, чтобы отрезать от буханки ломоть. На всякий случай прихватил и ложку.

— А замок как же? — раздался в спину голос Даудова.

Обернувшись, я глянул на валявшийся в снегу амбарный замок, сбитый вместе со скобой.

— Скажешь, от Лагина приходили, вопрос жизни и смерти.

Так, куда дальше, в сторону ворот? Там вышка, минимум двое в охране, плюс собака. Пользуясь эффектом неожиданности, можно с ними разобраться при помощи довольно солидно выглядящего кухонного ножа, вот только не уверен, что выйдет по-тихому. А шум мне сейчас совершенно ни к чему. Поднимут тревогу, и далеко я уйду, особенно если на меня спустя всех имеющихся собак? То-то и оно.

Так, а это что за строение? Ешь твою медь, это же тот самый ангар, из которого как-то поутру выезжали аэросани! Что-то наподобие тех, что использовали герои довоенного фильма «Семеро смелых». За рулем был мужик в кожанке, подбитой мехом, в очках на пол-лица, а кто сидел в кабине — было не разглядеть. Вполне вероятно, что сам Мороз. Шума было много, со снегоходами из моего времени, ясен пень, и сравнивать не приходится. Но уезжал шустро, подняв за собой целый вихрь снега. Может, попробовать, чем черт не шутит! Тем более, что и охраны не видать.

Замок тут оказался не в пример хлипче, чем на столовой, так что вскоре я оказался внутри. Прикрыв дверь, чиркнул спичкой из конфискованного у Даудова коробка… Ба, да тут не одни, а сразу двое аэросаней! А вон и керосиновая лампа на гвоздике над верстаком висит весьма кстати, а на соседнем — очки с регулирующимся кожаным ремешком. Летной шапки не видно, ну ничего, конфискованную у конвоира поглубже натяну, да еще завязки под подбородком подвяжу.

Запалит фителек не составило особого труда, и я смог более предметно разглядеть аэросани. Вроде бы как алюминиевый корпус, или даже из дюралюминия, на боку надпись: «АНТ-IV». Не знаю, что значит аббревиатура АНТ, лишь бы находились в рабочем состоянии. Лыжи с виду бы из того же материала, что и корпус. Парочка фар — тоже дельно, а то в потемках можно и в овраг уехать. Сзади — деревянный винт, даже не забранный в сетку, а просто в каком-то проволочном каркасе.

Даже имелось что-то типа бардачка, в котором, к своей радости, я обнаружил компас и карту. Пригодится.

А что с бензобаками? Где они у этих саней спрятаны — это еще предстояло выяснить. Оказалось, под откидывающимся кожухом. Причем у одних аэросаней бачок литров на 50 был полон, я даже палец замочил, сунув его в горловину, а у вторых, наоборот, пуст. Видно, эти вот к поездке готовились, просто так заливать полный бак вряд ли бы стали. Да еще и в кабине сзади канистра литров на двадцать. Судя по запаху, и впрямь бензин, хотя, возможно, какой-то специальный, авиационный. Где-то читал, что на авиабензине даже наши танки ездили. Ну, танки меня не волнуют, меня волнует, чтобы этого бензина хватило для того, чтобы затеряться в тайге.

Управляются сани, судя по всему, элементарно. Руль, во всяком случае, имелся. Коробка передач вряд ли тут имеется в привычном смысле слова. Похоже, вот эта рукоятка под рулевой колонкой вроде тех, что ставили на мопеды в моем детстве, прибавляет и убавляет газ. А это, наверное, «ручник», с которого нужно сниматься при трогании с места. Задняя скорость, само собой, не предусмотрена.

А заводится агрегат… а заводится агрегат… А заводится агрегат, похоже, от двух пусковых магнето справа и слева от места водителя. Грешным делом уж подумал, что с помощью классического: «От винта». Эти самые магнето, насколько хватало моих технических познаний, по идее, должны подавать напряжение каждое на свой ряд свечей — достаточно было достаточно подергать за рычажок. Примерно по такой же схеме заводились старые мотоциклы и бензопилы, где не нужен был никакой аккумулятор. Дергай стартер и дави на газ, не забывая до поры до времени стоять на ручнике.

Проверил уровень масла с помощью стандартного щупа. Вроде бы в порядке. Надеюсь, механик не стал ничего разбирать, чтобы с утра вернуться к сборке, иначе у меня по пути элементарно может что-нибудь отвалиться.

Не знаю, преднамеренно это было сделано или нет, но пол ангара оказался покрыт слоем снега. Возможно, и по мерзлой земле аэросани прокатились бы на лыжах своим ходом, но выкатиться из ангара по снегу точно не будет проблемой.

Кстати, если эти аэросани заведутся, нужно вывести из строя вторые, а то ведь догадаются отправиться на них в погоню. Делов-то — залил бензин и вперед!

Я закинул котомку в открытую кабину, туда же отправилась винтовка Мосина. Натянул на глаза очки, сверху — шапку, подвязав под подбородком тесемки. Ничего так, крепко сидит. Теперь в кабину, на место водителя или пилота — кому как привычнее. Ну, с Богом!

Двигатель, чихнув, завелся с третьего раза. Винт позади машины сначала медленно, как бы нехотя крутанулся, а затем резко набрал обороты на холостом ходу. Надеюсь, снаружи не очень слышно. И не помешало бы открыть ворота, таранить-то мы будем другие. Если не удастся протаранить двойные главные ворота и отъехать от лагеря на достаточное расстояние… Даже не хотелось думать о возможных последствиях.

Итак, ворота ангара открыты. Никого поблизости не наблюдается — ни охраны, ни тем более зеков, которых согнали по баракам. Сначала у вторых аэросаней перережем шланг топливного насоса, пусть будет сюрпризом, если отправятся на них в погоню. А вот теперь можно и валить. Достал из кармана фото Вари, которое после всех этих приключений даже не помялось.

— Ну что, моя маленькая, пожелай мне удачи.

Снова прячу фото в карман, включаю фары, легко обнаружив соответствующий тумблер, затем выжимаю педаль газа. В валенках это делать не очень удобно, но терпимо. Даже под меховыми «ушами» чувствовалась мощь воющего на более сильных оборотах агрегата. Медленно выкатываюсь из ангара, выворачивая руль влево. Машинка вполне неплохо управляется, и главное — все просто, без лишних наворотов. Столь же неторопясь выезжаю на главную, если можно так сказать, улицу лагеря, чтобы уже по прямой к воротам нормально разогнаться.

И в этот момент вижу, как передо мной дорогу пересекают ни кто иные, как Мороз с Лагиным. Оказавшись в свете фар, парочка, до этого оживленно что-то на ходу обсуждавшая, резко остановилась, повернув лица в мою сторону. Наверное, даже, будучи слегка ослепленным фарами, Лагин меня разглядел, потому что тут же что-то крикнул Морозу и потянулся к висевшей на боку кобуре. А вот Мороз, в свою очередь, с неожиданной для комплекции прыткостью вдруг рванулся вперед и обхватил руками передок аэросаней, словно бабу, бесстрашно на нем повиснув.

— Слезь, придурок! — заорал я, прибавляя газу.

Однако тот либо не слышал, либо решил проявить чудеса героизма, а Лагин, в свою очередь, не рискнул стрелять, опасаясь задеть начальника. Мне же ничего другого не оставалось, как выжать газ на полную и направить аэросани в сторону двустворчатых ворот, представлявших собой металлическую сетку на деревянном каркасе. В последний момент я разглядел, что нижняя кромка каркаса находится от расчищенного снега на высоте сантиметров тридцати, то есть лыжи вроде бы пройдут снизу и пострадать не должны, а основной удар придется на «морду» саней, вернее, на тушу начальника Ухтпечлага, прилепившегося к передку машины.

С вышки раздался выстрел, заглушаемый звуком двигателя и винта, то, что стреляли — я определил по увиденной краем глаза короткой вспышке. В меня точно не попали, движок работал в прежнем режиме, значит, скорее всего, так же не поврежден. За мгновение до того, как пойти на таран, я инстинктивно зажмурил глаза и пригнулся к «баранке»…

Треск ворот я расслышал даже сквозь завывания мотора. Аэросани судорожно вздрогнули, меня бросило вперед, отчего я слегка приложился грудью о руль, а в следующий миг еще один толчок. И наружные ворота мы преодолели с таким же успехом, вылетев на оперативный простор. Открыв глаза, с изумлением обнаружил, что Яков Моисеевич как ни в чем ни бывало висит на передке и даже, подняв голову, уже без потерявшейся где-то фуражке, что-то кричит в мой адрес.

Извини, дорогой товарищ Мороз, не до тебя сейчас, нужно уносить ноги. Вернее, лыжи. Свет фар, между которыми, как нос промеж глаз, разместился начальник лагеря, нормально освещал путь метров на десять вперед, не больше, дальше прилично рассеиваясь. Но я пока ехал пусть по несколько занесенной снегом, но все же дороге. Причем с довольно приличной скоростью, допотопный спидометр на приборной панели показывал 50 км/час. Однако рано или поздно с нее придется сворачивать, да и примерзший, должно быть, к капоту саней Мороз мне тут был ни к чему. Чай, не новую серию «Безумного Макса» снимаем, это там дебил на капоте был в тему. Вот только бы отъехать от лагеря подальше…

Плохо, что посмотреть назад, и оценить ситуацию не было никакой возможности. Во-первых, мешала кабина позади меня, во-вторых — отсутствие зеркал заднего вида. Либо конструкцией не предусмотрены, либо механик снял их, руководствуясь какими-то своими соображениями. Как бы там ни было, узнать, преследуют меня конные или нет — о пеших, ясное дело, речи не шло — возможности не имелось. А потому я, не сбавляя газу, за перовым же поворотом приспустил ручку газа, съехал на обочину и рванул по целине.

Нет, вы посмотрите, какой упорный! Так и висит на капоте, только уже не орет, а прижался щекой к металлической поверхности. Блин, он так ведь и примерзнет, чего доброго, отдирай его потом… Как-то в детстве я по дурости лизнул на морозе языком качели, после этого язык и железяку поливали теплой водой, чтобы я смог освободиться без крови и боли. Не знаю, насколько сильно может примерзнуть тщательно выбритая щека, но такой возможности я не исключал. А может, он вообще там окочурился уже от холода? Как, спросите в таком случае, держится за скобы капота? Был у меня случай, парнишку в Чечне завалили бандиты, так я автомат из его оледеневших пальцев насилу выдрал.

Ну, помер и помер, в случае поимки один хрен к стенке поставят. Одним негодяем на земле меньше станет, хотя, честно сказать, лично мне Яков Моисеевич ничего плохого сделать не успел, разве что в карцер приказал отправить. С чего все, собственно, и началось.

Минут через десять я все же остановился. Двигатель оставил на холостом ходу, выпрыгнул из кабины… Огней лагеря отсюда уже не видать, как и погони, но тучи ветерком разогнало, снег перестал идти, и на небе зажелтела луна. Окружающую местность в ее призрачном свете было видно довольно прилично, включая впереди темневший лес.

Прошел вперед, дернул на себя Мороза, тот тюфяком сполз с капота в снег, щека, значит, не примерзла. Вроде живой, дышит, пуская вверх облачка пара. Да еще и хрипит что-то, едва слышно из-за шума двигателя.

— Я… тебя… лично…

— Ага, расстрелять собрался? — усмехнулся я, догадавшись, что заиндевевший Мороз имел в виду. — Тогда я оружие конфискую, гражданин начальник, если вы не против.

Наган с полным барабаном перекочевал в карман моего тулупа. Что ж, настало время прощаться.

— Ползите по колее, там доберетесь до тракта и налево, в сторону лагеря, — крикнул я. — Вас наверняка конные перехватят по дороге. Да и недалеко мы отъехали, километров на пять, не околеете.

Отволок Мороза в сторону из-под лыж, снова забрался в кабину и выжал газ.

Куда я ехал — не имел ни малейшего представления. Да, имелись карта и компас, но пока хотелось только уехать отсюда подальше. Даже жаль, что нет пурги, которая могла бы легко замести мои следы.

Въезжать в лес я поостерегся. Между деревьями вылавировать смогу, но спрятанные под снежным настоям коряги еще никто не отменял. А лыжи — не гусеницы, опять же с сожалением вспоминаю «Бураны» из будущего. Так что придется пока ехать вдоль кромки леса, надеясь выехать не обратно на дорогу, а на какую-нибудь более-менее широкую просеку. Минут пятнадцать ходу — и словно по заказу, вот она! Довольно широкая, надеюсь, «подснежников» в виде тех же коряг не попадется.

Впрочем, сворачивая на просеку, на всякий случай сбросил скорость почти до минимума. Периодически аэросани потряхивало, но не критично. Километра через три просека закончилась, к моему счастью, не уперевшись в стену леса, а переходя в необъятное белое поле. Прекрасно, теперь можно добавить газу, хотя ямы и овраги никто не отменял. Но, как говорится, волков бояться…

Твою ж мать, а вот и они, легки на помине! Цепочка серых теней в паре сотне метров правее, прекрасно видимая в лунном свете. Сколько их там? С десяток, наверное, наберется. Передвигайся я пешим ходом, они меня наверняка обложили бы. Не факт, что отогнал бы их выстрелами, тем более что попасть в эти мельтешащие тени весьма затруднительно. Особенно если навалятся скопом, что вполне вероятно. Но пока, к счастью, у меня есть аэросани, которые мчатся по целине с относительно приличной скоростью, позволяющей не задумываться о соседстве с «санитарами леса».

Спокойная езда продолжалась еще минут двадцать, а потом двигатель несколько раз чихнул и заглох. Оно и неудивительно, перед этим я успел глянуть на подсвеченные изнутри датчики, и уровень топлива уже близился к нулю. Мда, недолго музыка играла, жрет этот аппарат, похоже, не так уж и мало. Впрочем, имеется запасная канистра, и нужно как можно быстрее бензин из нее залить в горловину бака. А то вон волчары уже заинтересовались, прекратив свой параллельный моему курсу бег, встали, смотрят, посверкивая глазами.

Фух, залил, успел до того, как серые начали движение в мою сторону. Теперь быстро обратно на место пилота. Движок завелся практически сразу, и я радостью утопил ногой педаль газа.

Стая обиженно взвыла, когда аэросани тронулись с места, этот вой я расслышал даже на фоне рева мотора, и у меня непроизвольно встала шерсть на загривке, которая, похоже, там все-таки имелась в некотором количестве. Да уж, не хотелось бы попасть на зуб к отощавшим к середине зимы хищникам.

Кстати, не пора ли подумать о том, куда я вообще собираюсь выбираться? Обратно к цивилизации, где меня могут повязать? А ведь могут, если информация о побеге разлетится по округе, а тут округа — мало что не тысяча верст. Да и сел с деревеньками, небось, наперечет, в это время Коми АССР вполне еще дикий, неразведанный край. Вот закончится бензин, и придется дальше шлепать пешком, по сугробам, с волками за спиной. Долго ли я так выдержу? Может, погорячился, решив сделать ноги, может, стоило отсидеть в карцере положенное, глядишь, не сдох бы там, протянул кое-как. Но что теперь сожалеть, когда дело сделано!

В общем, пробираться на юг — дело гиблое. Там будут искать в первую очередь. А вот если я рвану в сторону Архангельска или вообще Мурманска — это вариант. Там вряд ли меня станут поджидать, хотя ориентировки, понятное дело, разошлют на тысячу верст вокруг. Карта, правда, заканчивалась как раз Архангельском с Онежской и Двинской губой, но что где-то там севернее Кольский полуостров и Мурманск, я вполне реально представлял.

Ну, доберусь, если повезет, а дальше что? Вспомнился мой первоначальный план побега из СССР, когда как раз в Архангельске я собирался проникнуть на зарубежное судно. Может быть, такой вариант и прокатит. Еды, правда, не так много, даже в случае максимальной экономии хватит максимум на неделю, да и зверья зимой в лесу не ахти, кроме вечно голодных волков, сильно не поохотишься. Ну так можно какие-нибудь коренья из-под снега выкопать. В скаутском движении я был н замечен, но вот навыки выживания имелись, в спецназе этому тоже обучают.

Так, за думами, облизывая оледеневшие на встречном ветру губы, я мчался по бескрайней снежной равнине, которая все-таки оказалась не такой уж и бескрайней. Впереди замаячили вставшие плотной стеной деревья, причем они опоясывали свободное пространство, я оказался в самом настоящем тупике. Поворачивать назад? А смысл? Где-то там волчья стая, там и погоня наверняка, да и топлива, судя по показаниям стрелки на циферблате, хватит от силы еще на десяток-другой километров. Так что путь оставался только один — вперед. Сверившись с картой и компасом, я отважно въехал в лес, опять же, не забыв сбросить скорость до минимума. Как говорится, тише едешь — дальше будешь. В этот момент луна спряталась за облаками и стекла очков покрылись снежинками. Начинался снегопад…

Бензин закончился примерно через час. Ввиду отсутствия часов время приходилось определять навскидку. В этом плане у меня имелся своего рода особый дар, мог полдня на часы не глядеть, а потом угадать время с разницей плюс-минус в пару минут. Сейчас, по моим прикидкам, было около трех часов утра.

Я один посреди тайги, единственный ориентир — карта с компасом. А тут еще вьюга разошлась не на шутку. В такую погоду ломиться сквозь лес — чистой воды самоубийство. Так что пришлось решать дилемму: либо пережидаю пургу в кабине, пусть и неотапливаемой, но все же закрытой от ветров, либо двигаю по карте на север, в направлении Архангельска.

Забрался в холодную, но хотя бы не продуваемую ветрами кабину, подсветил спичкой карту. Ого, до Архангельска почти тысяча километров. Ну а что я хотел, это вам не какая-нибудь Бельгия размером с Пензенскую область. Представил, что мне предстоит преодолевать это расстояние на своих двоих, проваливаясь по пояс в сугробах, и стало слегка тоскливо. Не было никакого желания и сил вставать и немедля двигаться вперед. А вздремну-ка я пару часиков, за это время погоня меня точно не настигнет, да и снежок, может, поуляжется. Тем более не спал считай сутки, к тому же организм порядком истощен. Желудок настоятельно требовал что-нибудь в него закинуть, но подкрепиться я решил утром. Свернувшись на сиденье калачиком, я закрыл глаза и тут же провалился в тревожный сон.

* * *

— Как сбежал? Вы здесь что, совсем охренели?!

Народный комиссар внутренних дел СССР Николай Иванович Ежов был вне себя от ярости. Он лично в сопровождении трех лучших своих сотрудников прилетел в это забытое Богом место в устье реки Чибью, чтобы взять тепленьким неуловимого путешественника во времени, чтобы лично убедиться, как тот будет расстрелян, и со спокойной душой вернуться в Москву. Но и тут он его провел! Вчера, подумать только, ВЧЕРА он еще был здесь, а сегодня где-то за десятки или сотни километров. И где его искать, в какой стороне — оставалось только гадать.

Из Одессы добираться пришлось на перекладных, причем маршрут был строго засекречен. Перед тем, как вылететь

Из Одессы беспосадочный перелет в Сыктывкар, благо что объем баков позволял летать на такие расстояния. В Сыктывкаре их дозаправили, а к колесам шасси прикрепили лыжи. Как выяснилось, в конечной точке маршрута нормального аэродрома с бетонной полосой не имелось, самолеты садились на расчищенное заснеженное поле в полукилометре от лагеря. Что ж, не привыкать. Перед вылетом из Сыктывкара майор Тощев предложил позвонить Морозу, предупредить о прилете самого наркома, но Ежов решил, что пусть их появление станет сюрпризом. Иногда полезно посмотреть, чем живут администрация и заключенные, когда не успевают подготовиться к приему важных гостей. Да и слух о появлении наркома в затерянном в тайге лагере может дойти до Сорокина, а тот возьмет и учудит что-нибудь…. Что-нибудь нехорошее.

Долетели, сели. Казалось, все уже, они у цели, осталось взять голубчика живьем и нафаршировать свинцом, похоронив вместе с его тайной. О которой, хочется верить, он не проболтался. Да и если бы проболтался — кто бы ему поверил? Он бы и сам не поверил, не имей в руках вещественные доказательства. Такие предметы и из такого материала, по заключениям специалистов, явно не могли быть изготовлены в наше время. Да и очень уж складно рассказывал этот хронопутешесвтенник. Хотя умалишенные нередко такое рассказывают — заслушаешься. Он сам был этому свидетелем. Но этот Сорокин не был похож на психа. А значит, были основания ему верить, невзирая на уверения ученых, что перемещения во времени возможны лишь в теории, ни никак не на практике. Ежов лично пообщался с Капицей, который еще несколько лет назад по личному указанию Сталина был насильно оставлен в СССР после нескольких лет работы в Англии. Конечно, разговор шел лишь о том, возможны ли путешествия во времени, о Сорокине Николай Иванович благоразумно умолчал, иначе и его бы могли принять за больного на голову. И саму тему беседы пришлось замаскировать, пригласив Петра Леонидовича как бы для разговора по душам, мол, все ли вас устраивает, может быть, нужно чем-нибудь помочь? И словно между делом зашел разговор о книге Герберта Уэллса и возможности реального путешествия во времени. Капица настаивал, что такое возможно лишь в теории и в фантазии писателей вроде Уэллса. Однако Ежов сделал для себя вывод, что исключения из правил все же случаются. Теперь он сбирался устранить это исключение, но судьба в очередной раз показала ему кукиш. А он очень, очень не любил, когда с ним выкидывали подобные фортели. И когда красномордый после ночного путешествия на обжигающем ледяном ветру Мороз, через раз заикаясь, выложил историю побега заключенного, нарком принялся рвать и метать.

Как так могло случиться, что дважды подряд этот треклятый Сорокин уходит из-под носа? С Одессы его отправили этапом за несколько дней до появления там наркома, теперь вот здесь одного дня не хватило. Не надо было задерживаться в Одессе, решая местечковые дела, да еще начальник местного НКВД устроил ему трехдневную поездку на загородную дачу с бабами… Если бы не эта поездка с блядями, он бы успел взять Сорокина тепленьким. Что ж этому засланцу из будущего так везет?!

Угомонился он минут через пятнадцать. К тому времени Мороз и его заместитель Лагин были настолько деморализованы, что, потребуй от них Ежов пустить самим себе пулю в лоб — выполнили бы беспрекословно. Но Николай Иванович решил пока до крайностей не доводить, эти двое еще могли ему пригодиться.

— Какие меры предприняты к поиску осужденного? — спросил он, немного успокоившись.

— Послали конную погоню по свежим следам во главе с товарищем Лагиным, но начался снегопад, и пришлось повернуть обратно, — дрожащим голосом отрапортовал Мороз.

— И на этом все, успокоились? — звякнул металл в голосе гостя.

— У нас есть еще одни аэросани, но этот… этот паразит перерезал какой-то шланг, а сразу это обнаружить не удалось. Проехали пару километров — и аэросани заглохли. Пока механик-водитель нашел причину и починил — началась пурга, время было упущено.

— Товарищ народный комиссар, — вступил в разговор Лагин. — Беглецу топлива хватило бы максимум на два часа езды. А вокруг на сотни километров непроходимая тайга, так что рано или поздно ему пришлось бы бросить аэросани и идти пешком. Тем более что с этими местами он незнаком, да и волков в округе тьма-тьмущая. Более чем уверен, что этот Кузнецов не выживет.

— Мы задействуем авиацию, — торопливо добавил Мороз. — Вызовем из центра. Пусть полетают, уж брошенные аэросани всяко обнаружат. А пешком оттуда он далеко и впрямь не уйдет. Это охотники могут сутками по зимнему лесу бродить, а этот, хоть и с ружьем, человек не местный, к тайге не приучен. Не волки сожрут, которых в округе видимо-невидимо — так мороз прикончит.

— Один Мороз уже пытался его прикончить, если не наврал, — с ехидцей в голосе произнес Ежов. — Скажите спасибо, что он вас из вашего же пистолета не пристрелил, а вот я бы такого горе-начальника жалеть не стал.

Яков Моисеевич вспомнил про свой утерянный наган, и ему слегка взгрустнулось. Оружие было именное, с гравировкой: «20 лет органам ВЧК-ОГПУ». Хорошо если удастся найти окоченевший труп беглеца и вернуть наган законному владельцу.

— В общем, так, — хлопнул по столу ладонью Ежов. — Даю вам на все про все двое суток. Не найдете его живым или мертвым — пеняйте на себя. Разжалую к чертовой матери. Ты, Мороз, уже был зеком, тебе не привыкать. И это еще в лучшем случае, за такие ошибки вас обоих и к стенке поставить можно.

Мороз с Лагиным в этот момент почувствовали себя не очень хорошо, но постарались изобразить готовность сделать все возможное, чтобы найти этого проклятого беглеца.

— Все это время буду жить здесь, мои люди тоже. Самолет вызовите, но и мой можно задействовать в поиске. Авиабензин есть?

— Есть, целая цистерна Б-70, как раз для аэросаней храним.

— Вот и заправите, отправите на поиски кого-нибудь глазастого, да и сами, если есть желание, слетайте. Если аэросани обнаружите — не садиться, даже если будет площадка, возвращайтесь за мной. Хочу лично взять эту гадину. Все понятно?

— Так точно! — хором гавкнули Мороз и Лагин.

— Лагин, вы свободны, а вы, товарищ Мороз, задержитесь.

Дождавшись, когда за Лагиным закроется дверь, Ежов негромко поинтересовался у хозяина кабинета, резко перейдя на «ты»:

— Слушай, Мороз, у тебя же наверняка найдется выпить?

— Как не быть, имеется, правда, самогон, но первейшей очистки, как слеза.

— Давай.

Через пять минут на столе стояла бутыль самогона, и впрямь кристально чистого, а также нехитрая, но аппетитная закуска в виде тонких ломтиков сала с розоватыми прожилками, порезанных кружочками соленых огурчиков, аккуратных, небольших помидоров так же осенней засолки, нарезанных кольцами пары луковиц и полкраюхи хлеба. Начальник Ухтпечлага давно уже слышал о пристрастии наркома к «зеленому змию», и эта просьба удивила его только в первый момент. При этом сам он выпивал крайне редко, только когда припирала необходимость, вот и сейчас, судя по всему, было не отмазаться. Но все же себе он старался наливать меньше, нежели гостю, впрочем, тот и не противился.

— Давай выпьем, Мороз, за здоровье товарища Сталина, — сказал короткий тост Ежов, одним махом опрокидывая в себя граненый стакан.

Занюхал коркой хлеба, бросил в рот ломтик сала, а тем временем Яков Моисеевич вновь наполнил его стакан. Следующий тост был за то, что бы ни одна контрреволюционная гадина не ушла от справедливого возмездия.

Третий стакан был опрокинут уже без тоста. К тому времени щеки Ежова порозовели, глаза заблестели, и он даже рассказал анекдот, который сам Мороз не рискнул бы рассказать даже Лагину… Хотя Лагину именно что не следовало бы. Тот хоть под товарища и рядится, а все одно донесет — недорого возьмет. Анекдот был про Рабиновича, у которого следователь спрашивал, в каком положении он имеет свою Сару. Этот анекдот Мороз уже слышал, правда, человек, который его рассказал, через месяц был обвинен в неправильном происхождении и больше о нем никто ничего не слышал.

— Разрешите вопрос, товарищ народный комиссар? — не удержался Яков Моисеевич, воспользовавшись моментом.

«Где-то я подобный вопрос уже слышал», - подумал нарком, вспоминая разговор с одесским следователем.

— Спрашивай, — благосклонно разрешил он.

— А почему вас так заинтересовала персона этого Кузнецова?

— Преступник он очень опасный, матерый троцкист, на товарища Сталина покушение готовил. А когда замысел не удался, чтобы отвести глаза и избежать ответственности, совершил уголовно-наказуемое деяние. Думал, затеряется в лагерях, и мы его не найдем. Но у советского правосудия длинные руки.

«И ежовые рукавицы», - добавил про себя Мороз.

Глава XIV

Я находился в старой березовой роще, ветер чуть слышно шумел в высоких, мощных кронах, а напротив меня, прислонившись к стволу одной из берез, стояла Варя. На ней было простенькое платье в горошек с отложным воротником по современной моде, с тонким пояском на талии, на ногах — легкие сандалии. Варя молчала и улыбалась мне, а легкий ветерок трепал ее выбивающиеся из-под красной косынки волосы.

— Здравствуй, Варя, — тихо сказал я.

— Здравствуй, Ефим, — так же тихо ответила она, продолжая улыбаться.

— Ты знаешь мое настоящее имя?

— Конечно, ты же сам мне его сказал.

— Правда? Хм, что-то не припомню… А что ты здесь делаешь, и где мы, вообще?

— Это место называется Безвременье. Здесь ты можешь чувствовать себя в полной безопасности.

В глубине души я понимал, что все это сон, но очень хотелось верить, что эта роща и Варя напротив меня — самая настоящая реальность.

— А где находится это место?

— Я же сказала — это Безвременье. Оно находится между прошедшей секундой и еще не наступившей, оно в прошлом и будущем одновременно, но и в прошлом, и в будущем его нет. Здесь не властвуют законы привычного нам мира.

Блин, кто из нас двоих в свое время обчитался Пелевина и обсмотерлся «Твин Пикс»? А может, это ближе к «Алисе в Зазеркалье»? Понятно, что это всего лишь продукт моего воспаленного воображения, результат стресса и переутомления. Но какой, однако, реалистичный сон!

Где-то вдалеке начала свой отсчет кукушка. Один, два, три…

— Ты еще долго будешь жить, — вывел меня из задумчивости голос Вари. — Судьба уготовила тебе много испытаний, но ты их все преодолеешь и выйдешь победителем.

— А ты… Что судьба уготовила тебе? Встретимся ли мы когда-нибудь?

Варя грустно улыбнулась, глядя на меня так, как когда-то моя мама глядела на меня маленького, спросившего однажды, почему люди умирают.

— Мне нужно идти, Он зовет меня, — сказала она, продолжая стоять у березы.

— Я хочу с тобой.

— Тебе туда нельзя, твое время еще не пришло.

— Но… Постой!

Ее образ начал медленно таять, я рванулся вперед, но каждый шаг давался с огромным трудом. Я что-то кричал, по моему лицу градом катились слезы, а ее истонченный силуэт тем временем окончательно растаял в воздухе, остался только легкий аромат сирени, запомнившийся с нашей первой встречи…

Просыпаться совершенно не хотелось, но усилием воли я выдернул себя из липкой паутины сна, кое-как разлепив веки. Приснится же… К чему вообще этот сон? И, что самое странное, моих обонятельных рецепторов касался чуть уловимый запах сирени. Здесь, в тайге, посреди зимы сирень? Бред, да и только!

Подышал на окоченевшие пальцы и поскреб ногтями заиндевевшее стекло маленького оконца, через которое едва пробивался слабый утренний свет. По ощущениям, часов восемь. Снег и впрямь прекратился, засыпав стоявшие между деревьями аэросани до дна кабины. Да и на кабине наверняка образовалась приличных размеров снежная подушка. Если вдруг надумают поднимать из-за одного сбежавшего зека авиацию, то с воздуха обнаружить транспортное средство будет крайне затруднительно, тем более в лесу.

Распахнув дверку, прежде чем спрыгнуть вниз, я огляделся. Ни движения, волков нет, только потрескивают на морозе деревья. Действительно, температура заметно упала. Жуть как не хотелось никуда идти, но нужно. Это хорошо, что до меня еще погоня не добралась. Однако перед дальней дорогой нужно перекусить, хотя есть почему-то хотелось меньше, чем несколько часов назад, когда я отходил ко сну. Впрочем, эффект известный, спросонок ни есть, ни пить особо и не хочется, а вот перед сном — самый жор.

Жаль, что нет фляги со спиртом, так бы вон в баклажке развел со снегом… Кстати, можно и чайку вскипятить, снега вокруг навалом, и заварка имеется, даже сахарок. Вряд ли маленький костерок меня демаскирует, а уж как разводить бездымные костры — в этом деле я был дока.

Разводил в сторонке от занесенных снегом аэросаней, под большой раскидистой елью, утоптав снег. Удалось разжечь с первой спички, благо неподалеку обнаружил сухостой, а пара капель вытрясенных из канистры бензина способствовали розжигу. Уф, хорошо-то как! Маленький — а греет, и дыма нет. Подержал над пламенем ладони, почувствовав, как кровь бодрее начинает циркулировать по сосудам, и занялся приготовлением чая.

В кабине нашлась относительно чистая баклажка без следов мазута и прочих ГСМ. Вполне возможно, что ее и использовали под воду. В крайнем случае, я мог соорудить стакан и из куска коры, но до этого, к счастью, все же не дошло.

Первый снег в жестяной банке растаял, воды подкинул еще. Затем, когда воды набралось почти до краев и она бодро забулькала, высыпал в нее пару щепоток заварки, а вдогонку кинул кусок сахара, размешав жидкость прихваченной из столовой ложкой. Относительно стерильности снега я даже не волновался, в этих девственных лесах он точно экологически чистый.

Когда ароматный чай был готов, вскрыл ножом консервную банку, и озадаченно хмыкнул. Ну а чего я хотел, на улице холодина, вот и тушенка превратилась в кусок льда. Твою ж мать! Ладно, сунем банку в огонь, пусть тает. А хлеб, который на морозе тоже превратился в кусок кирпича — за пазуху. Надеюсь, тепла моего тела хватит, чтобы довести буханку до нужно кондиции.

Чай, чтобы не остыл, поставил рядом с костерком, пусть поддерживается нужная температура. В общем, приступил к завтраку чуть позже запланированного. Но зато, как говорится, нагулял аппетит. Так что, когда я откромсал от буханки горбушку и густо размазал по ней свиную тушенку, от вида и запаха этого нехитрого блюда едва не захлебнулся слюнями.

Ел я неторопясь, смакуя каждый кусок бутерброда и каждый глоток чая. Жаль, кончено, что в столовой не нашлось сухарей, для дальнего путешествия они пришлись бы в самый раз. Знал бы, что придется так быстро линять — сделал бы где-нибудь в лагере заначку с сухарями. Хотя, честно сказать, и откладывать особо не из чего было, посылку — и ту по-братски разделил с зеками. А вот почему взял всего одну буханку… Вполне ведь мог еще парочку прихватить, лентяй.

Закончив с завтраком, я тщательно закидал костерок снегом, баклажку сунул в котомку, туда же отправилась и карта, а винтовка — за спину. Вроде бы ничего не забыл. Хотя…

Я произвел кое-какие манипуляции со снегоходом, на который ушло около пяти минут. Удовлетворенно хмыкнув, я оглядел плоды трудов своих. Теперь завести этот агрегат будет ой как непросто. Вот теперь можно и двигать.

Бросив последний взгляд на снегоход, я поправил вещмешок и, более не оглядываясь, двинулся вперед. Изредка бросал взгляд на компас, стараясь не сбиться с пути. Постепенно небо все более прояснялось, из-за деревьев показался край солнца. Похоже, денек будет морозным. Но пока холода не чувствовалось. Во-первых, спасали конфискованные у конвойного одежда и валенки, а во-вторых — преодоление сугробов высотой по колено требовало изрядных физических усилий, и минут через двадцать такого хода я даже вспотел. Захотелось снять шапку, но благоразумно не стал этого делать. Если простужусь — лечиться, кроме горячего чая, нечем. Спичек, кстати, в коробке осталось десятка два, опять же, не догадался экспроприировать у кашевара в столовой. Все-таки в суматошных сборах есть свои минусы. Хорошо еще, что я хоть как-то подготовился, не рванул на волю налегке, в чем был, и заглянул в эту самую столовую.

Периодически мой путь пересекали следы всяких зверушек. Какие-то помельче, принадлежащие, возможно, грызунам типа белок, какие покрупнее, вроде волчьих или лисьих. А одни были вообще похожи на рысьи. Хоть я и не был в той жизни заядлым охотником, мне и чеченской кампании хватило, где я вволю наохотился на бандитов, но кое-какие познания в этом плане у меня имелись. Медвежьих еще не встретилось, да и не хотелось бы пересечься с хозяином тайги. Бродящий по зимнему лесу медведь-шатун — явление опасное, такого одной пулей из трехлинейки вряд ли остановишь.

Первый привал я сделал, когда солнце почти выкарабкалось в апогей. Не в зенит, прямо над головой, конечно, чай не лето, но мне хватило опыта догадаться, что на часах примерно полдень.

Снова развел костерок по примеру утреннего, вскипятил чайку, сделал бутерброд… Заварки с сахаром при таких раскладах хватит на несколько дней, тушенки — дня на три, а вот хлеб подъестся к завтрашнему вечеру. Либо резать куски еще тоньше, чем в этот раз, тогда можно, как и тушенку, растянуть еще на лишние день-другой.

Отдохнув, собрался с силами и потащился дальше. После привала шагалось не в пример тяжелее, я едва переставлял ноги. Сколько я уже покрыл километров? Десять, пятнадцать, двадцать? В прежние времена я бы тоже мог сказать это с точностью до плюс-минус пары километров, но сейчас от усталости мой внутренний шагомер начал давать сбои. Да еще и после лагерный паек организм был изрядно истощен, не говоря уже о том, сколько энергии было выплеснуто за последние сутки, начиная с «битвы при Чибью» и заканчивая побегом.

Двигался просто на автомате, механически переставляя ноги. Так, в одном темпе, дышалось полегче, но и мир сузился до нескольких метров впереди и редкого взгляда на компас.

В какой-то момент меня озарила мысль — почему бы не соорудить снегоступы?! Я примерно представлял, как это делается, однако на практике все оказалось куда как сложнее. Не скажу, что у меня руки из одного места растут, но то, что получилось из веток — развалилось через сто метров. Тут-то я и пожалел, что не открутил лыжи с аэросаней. Хотя… Чем откручивать, если отвертки не было? Не ногтями же.

Так и пришлось дальше бороздить сугробы естественным образом. А морозец уже начинал давать о себе знать. Деревья вокруг бодро потрескивали. Где-то в прошлом-будущем вычитал, что волокна живого дерева содержат воду, а вода в морозы замерзает и увеличивается по размеру. Так вот этой воде словно становится тесно и она, расширяясь в виде льда, разрывает волокна, издавая характерный звук.

Кстати, о воде… Несколько раз пересекал замерзшие русла речушек, пока наконец не добрался до вполне себе приличных размеров реки. Судя по карте, это была Вымь. То есть я оказался на полпути между лагерем и поселком Кослан. А там еще примерно день пути до границы с Северной областью. Я еще когда в прошлый раз на карту глянул, краешком сознания зацепился за это название, теперь же рассмотрел, что в Северную область входят Архангельск и Вологда. Выходит, соответствующие области еще утвердились в известных мне границах. Впрочем, сути дела это не меняло, мне все равно предстояло тащиться в сторону Архангельска.

Солнце клонилось к закату, когда я остановился на ночевку. Для начала следовало как-то обустроиться, чтобы не окоченеть на усиливающемся морозе. До захода солнца руками — хорошо хоть не голыми — выкопал в снегу у ствола крупной лиственницы что-то вроде берлоги. Затем с помощью ножа нарубил лапника, выстлав им дно своего лежбища. Сверху тоже прикроюсь лапником. Перед тем, как улечься, снова сварганил чайку и пожевать. Сидел у костерка, ел, а у самого глаза слипались. Мда, бери меня хоть голыми руками. Отужинав, наконец забрался в нору. А ничего так, терпимо, хотя и мороз снаружи градусов 25, пожалуй, есть. Тут же по ассоциации вспомнился Яков Мороз, которого я почти сутки назад оставил на снежной целине. Добрался ли он до лагеря? Сильно ли осерчал по мою душу? Наверное, сильно, прежде всего от унижения, и попадись я ему — три шкуры спустит. Так что лучше не попадаться.

Под эти мысли я и уснул. Наверное, так измотался за минувший день, что проспал до самого восхода, то есть где-то часов до восьми утра. Снова солнце, снова морозно, но уже почему-то нет того пессимизма, что накрыл меня вчерашним вечером. Подумалось даже, не сделать ли зарядку, но я отогнал от себя эту мысль. Сейчас топать по тайге еще целый день, потренируюсь. Достал из кармана фото Вари, глянул, подмигнул ей:

— Ну что, Варюха, живы пока еще. Даст Бог, свидемся с тобой когда-нибудь. Но если такое и случится — то очень нескоро.

Вот, если разобраться, кто она мне, эта девушка из порта? По существу малознакомый человек, которого я еще вряд ли когда-нибудь увижу, даже если повезет остаться в живых. А кто-то даже скажет, что именно из-за нее я угодил в переплет, решив защитить девичью честь от посягательств хулиганов. Но нет, Варя для меня превратилась в некий фетиш. Должна же быть у человека в болоте жизни какая-то вешка, цель, пусть и несбыточная, но которая внутренне поддерживает в нем жажду борьбы, которая являет собой смысл жизни. Варя для меня была тем самым смыслом жизни, поддерживавшем во мне желание жить и бороться.

Ладно, собрался — и снова в путь. С утра шагалось более-менее легко. Даже напевать начал себе под нос какую-то песню. Так, напевая, часа через два добрался до небольшой прогалины, на которой остановился передохнуть, и не успел скинуть с плеч опостылевшие вещмешок и винтовку, как услышал подозрительный гул. Причем гул вроде бы доносился сверху.

«Черт, самолет!» — промелькнуло в голове.

Я тут же бросился под защиту ближайшей ели, прильнув к ее стволу. А гул тем временем нарастал, уже можно было различить темный силуэт, приближавшийся с той стороны, откуда я шел. Твою ж мать, в такую солнечную погоду пропаханную мною борозду даже между деревьев должно быть видно с высоты нескольких километров, а тут метров пятьсот от силы, идут практически на бреющем.

От напряжения я даже слегка вспотел. А может, сказывались пройденные к этому моменту километры. Во всяком случае, радовало одно — сесть самолету в этих местах было затруднительно. Даже если найдут приличных размеров полянку — кто знает, что там под чуть ли не метровой высоты снегом? Одна крепкая коряга — и кранты шасси, к тому же на скорости немудрено вообще перевернуться. Да и взлететь потом из сугроба уже не получится. Но вот передать координаты они вполне могут тем, кто преследует меня верхами и на вторых аэросанях.

А с другой стороны, каким образом? Вряд ли у моих преследователей с собой рация. Сбросят с самолета записку? Еще маловероятнее. Но как-то они должны поддерживать связь, в конце концов! Как бы там ни было, мне ничего другого не остается, как продолжать путь, что я и сделал, едва самолет скрылся из виду.

Темнело быстро, часа через три ходу тайга погрузилась в сумрак и встал вопрос об очередной ночевке. Снова костерок, который мне удалось разжечь с первой спички, подслащенный чай, бутерброд с тушенкой… На пару дней запасов еще должно хватить, дальше будем думать.

По моим прикидкам, я должен был находиться где-то на полпути между рекой Вымью и Косланом. Выходить к жилью я опасался, вряд ли среди местных обывателей я найду понимание. Даже форма бойца НКВД может вызвать подозрение. Мол, что он делает тут, в тайге, весь обросший, словно беглый каторжник? С другой стороны, если запасы продовольствия окончательно иссякнут — а это более чем вероятно — то мне все же придется заглянуть в поселок. Выглядела заманчивой идея забраться под покровом ночи к какому-нибудь местному боссу, экспроприировать еду и, возможно, что-то из одежды и медикаментов, а свидетеля завалить, чтобы не мог никому рассказать о моем визите. Но еще далеко не факт, что я выйду прямо к поселку, а не пройду стороной километров за 50-100. На таких огромных просторах и сотня верст выглядит каплей в море, а я не местный охотник, чтобы ориентироваться в тайге как в своей городской квартире.

Был бы дрон — запустил в небо и осмотрел окрестности. А так… А так я, пожалуй, через денек попробую взобраться на деревце повыше и на манер того же дрона, как делали наши предки, оглядеть окружающую местность на предмет наличия человеческого жилья.

Ночь я провел плохо, то и дело просыпался, снилось, что по моим следам идет лично Ежов, размахивая огромным маузером. Так что утро для меня началось рано. Скудный завтрак, а когда более-менее рассвело — двинулся в путь.

В отличие от второго дня побега, на этот раз я, наверное, вошел в ритм, и пусть медленно, но верно форсировал сугробы, стараясь по возможности избегать открытых мест. А после обеда погода начала портиться. Может, оно и неплохо в плане заметания следов, но ветер, как назло, дул навстречу, в лицо впивались тысячи маленьких иголок, и я похвалил себя, что не выбросил очки, в которых рассекал по тайге на аэросанях, сейчас они оказались весьма кстати. Еще бы борода побольше была, а то эта поросль не выдерживала никакой критики. Ну да ничего, к концу путешествия, если я до него доживу, мое лицо украсится вполне приличного вида бороденкой.

Из-за пурги скорость передвижения значительно снизилась, и на ночевку пришлось останавливаться раньше. А наутро я едва встал: в носу шмыгало, в горле першило, хорошо хоть температуры вроде бы пока не наблюдалось. Только этого не хватало! Ослабленный плохим питанием и отсутствием необходимых витаминов организм дал сбой, и не факт, что сам справится

Горячий чай немного взбодрил, и я потихоньку двинулся в путь. Сидеть и чего-то выжидать смысла не было. Может быть, двигаясь в высоком темпе и хорошо потея, я выгоню хворь? Правда, силы были не беспредельны, я до обеда два раза останавливался на отдых. Еще и кости начали поламывать. ОРЗ налицо. Жаль, нет под рукой антибиотиков, которые в это время, насколько я помнил, еще даже и не изобрели. Я бы не отказался и от аспирина, но и о нем оставалось только мечтать. Под вечер я едва переставлял ноги. Кое-как вырыл себе нору в снегу, бросил туда лапника и просто упал, не имея никакого желания разжигать костер, чтобы погреться и скипятить чаю, даже на бутерброд не было ни сил, ни желания.

Проснулся среди ночи оттого, что кто-то трогал мою обутую в валенок ногу. Чей-то темный силуэт склонился надо мной, я слышал лишь ровное сопение. Небо прояснилось, но не настолько, чтобы можно было определить, человек передо мной или загулявший среди зимы мишка. Медленно достал из кармана револьвер, взвел курок…

— Охолонись, парень, не дури.

Окающий голос принадлежал ориентировочно мужчине никак не младше сорока лет. И что-то мне подсказывало, что он не принадлежал к числу моих преследователей, хотя за его спиной я и разглядел что-то вроде высовывающегося из-за плеча ствола. И рядом явно нарисовался собачий силуэт. Вроде бы лайка. Однако на всякий случай убирать наган я не торопился.

— А вы кто? — просипел я и тут же зашелся в надсадном кашле.

— Охотник я местный, пушниной промышляю, сдаю в заготконтору. Фролом Кузьмичом кличут. А тебя как звать, бедолага?

Я промолчал. Называть свое настоящее имя или то, под которым я сидел в лагере, было бы неосмотрительно. Мало ли, что за человек этот Фрол Кузьмич. Может, они тут все подрядились отлавливать беглых и сдавать их за вознаграждение. Другое дело, что в голову не приходило никакой версии, как же мне себя достаточно правдоподобно идентифицировать.

— Ну, если не хочешь говорить — дело твое. Только выглядишь ты не ахти. Идти-то вообще можешь?

— Надеюсь, что да, перед ночевкой как-то еще передвигался.

— Ну, тогда попробуй встать, я тебе свои снегоступы отдам, на них всяко идти полегче. Тут у меня зимовье верстах в десяти, там и травки всякие имеются, от болезней разных. Ежели не совсем себя запустил, можно попробовать хворобу вывести. Так как, готов?

— Хорошо, я попробую.

Кое-как принял вертикальное положение. Меня покачивало, но, всунув носки валенок в ремешки предложенных снегоступов, я почувствовал, что идти все же смогу. Эти снегоступы не в пример качественнее тех, что я пытался соорудить. Между тем лайка меня обнюхала и пробежала вперед, словно призывая идти за собой.

— Одежка на тебе милицейская, а все ж видно — с чужого плеча, — усмехнулся Фрол Кузьмич. — Из лагеря, небось, сбежал, с охранника снял? То-то я гляжу, самолет летает, не тебя ли ищет? А я на твой след вчера днем еще вышел, мне-то как раз к зимовью нужно было, вон, белок набил, ну и ты в ту сторону двигался. Метель разгулялась, но все ж след за тобой глубокий был, наткнулись мы с Айвой на твою лежанку.

Айва, значит, кличка собаки… Что ж, запомним. Вроде как в отношении меня миролюбива, может, и подружимся, коли жив буду. А на поясе охотника, приглядевшись, я и впрямь рассмотрел целую вереницу шкурок белок и еще кого-то покрупнее, похожего на куницу. Значит, не брешет, да я и без того ему поверил. Что-то было в этом Кузьмиче такое, что ему хотелось сразу и безоговорочно верить.

Что ж, нужно идти, иначе мой новый знакомый, как я думаю, тащил бы меня на себе, соорудив какие-нибудь волокуши. Псина тут вряд ли бы сильно ему помогла, насколько я помнил, в одни сани у северных народов таких лаек впрягалось не меньше десятка. А мне не хотелось лишний раз напрягать человека и его животное, пока кое-как я мог и сам переставлять ноги.

— Давай сюда винтарь и вещмешок, тебе все ж полегче будет, — сказал охотник, протягивая руку.

— Спасибо, — отблагодарил я, безропотно отдавая напарнику свое имущество.

Первой по насту легко бежала Айва, следом двигался Фрол Кузьмич, более-менее утаптывая мне путь. Его силуэт мерно пер сквозь сугробы, словно гусеничный трактор. Я вперил взгляд в спину нового знакомца, думая только о том, чтобы хватило сил добраться до зимовья. А там уже и подохнуть можно, но подохнуть в тепле и мягкой постели. Ну или какой-нибудь лавке, покрытой медвежьей шкурой — почему-то именно так мне представилось спальное место там, куда мы шли.

Шли молча, на разговоры понадобились бы дополнительные силы, да и Кузьмич, думаю, это понимал. К тому же наверняка привык во время ходьбы по лесу экономить физические ресурсы. Тем более по-любому все один да один, если только тихо самому с собой вести беседу.

Десять верст превратились для меня во все пятьдесят. Во всяком случае, когда мы наконец добрались до заимки, я едва держался на ногах. Зимовье представляло собой занесенную по самые окна бревенчатую избушку. Снег завалил и крышу, так что с воздуха, если вдруг тут будет пролетать самолет, угадать жилье можно будет лишь по курившейся трубе. Она торчала из-под крыши, рядом с узеньким окошком, больше похожем на горизонтальную бойницу толщиной в бревно.

Фрол Кузьмич поковырялся в снегу, покряхтел, достал из снежных недр ключ и отпер висевший на деревянном брусе приличных размеров замок.

— Так-то никто чужой сюда не заберется, — пояснил он, прежде чем открыть дверь. — Но мишка вполне может заглянуть из любопытства, потому и замок вешаю. В окошко не пролезет, узкое оно для него, и в подпол, где схоронка, не залезет, ежели только доски когтями не повыдирает, а это не всякому косолапому под силу. В общем, набедокурит, а мне потом вычищай… Давай, заходи, я сейчас свет разожгу.

Первой все же забежала Айва, я вошел следом. Свет исходил от толстой свечи на столе, мощности которой как раз хватило на то, чтобы как следует разглядеть пристанище охотника. Действительно, скромно: стол, табурет, да накрытая какими-то шкурами лежанка в углу, на которую я беспардонно уселся, привалившись спиной к бревенчатой стене. Взгляд выхватил на прибитой к стене полке нехитрую утварь типа миски, ложки и кружки, вроде бы алюминиевых. Еще одна плошка стояла в углу, судя по всему, для собаки. Пыли, что интересно, не наблюдалось, хотя не сказать, что Кузьмич тут часто бывает, вон ключ под каким сугробом нашарил. А хозяин тем временем пояс с добычей повесил на гвоздь и занялся розжигом печурки типа «буржуйки», от которой и отходила под крышу труба.

— Сейчас температуру подымем, сможешь скинуть свой мундир. Есть хочешь?

— Мне бы чего горячего попить да поспать, — просипел я с полузакрытыми глазами, пуская изо рта клубы пара. — Кстати, меня Ефимом зовут.

— Тогда наведу тебе, Ефим, один отварчик, из клюквы с медом и листьями ежевики. Пока можешь вздремнуть, чего себя мучить-то, я тебя разбужу, как отвар будет готов.

Я с радостью последовал совету охотника, прямо в одежде вытянувшись на топчане, и тут же провалился в забытье. Очнулся от того, что кто-то тормошил меня за плечо.

— Ефим, просыпайся, накось, отведай горячего. Только гляди, не обожгись.

Я осторожно принял из рук Кузьмича кружку, в которой дымилось пахучее варево. Пальцы обжигало, но я терпел. Осторожно отхлебнул. Ничего так, терпкий, сладковатый вкус. Медленно опорожнил кружку и вернул ее владельцу.

— А теперь можешь снять тулуп с валенками, заимка уже нагрелась, я тебя одеялком прикрою. Оно у меня с виду неказистое, но теплое. Давай помогу раздеться… Хорошие валенки, с кожаной пяткой… Вот, теперь можешь спать сколько душе угодно, со сном и хворь будет выходить. А мы с Айвой пока перекусим, и я займусь кое-какими делами.

«Надеюсь, не информированием лагерного руководства о моем местопребывании», - подумал я, снова проваливаясь в сон.

* * *

— Товарищ Сталин, разрешите доложить!

— Докладывайте, товарищ Власик.

— Нашли мы Ежова. Он, оказывается, в поисках Сорокина в Ухтпечлаг забрался…

— В Ухтпечлаг? — приподнял левую бровь Сталин.

— Так точно, нам удалось выяснить, что наш путешественник во времени скрывался под именем Клима Кузнецова. Устроился докером в одесский порт. Там познакомился с руководителем местной комсомольской организации, некоей Варварой Мокроусовой. Зашел с ней в кафе, там у него случилось недоразумение с компанией местной молодежи. Закончилось все дракой…

— А из-за чего драка?

— Якобы молодые люди нелестно отзывались о спутнице Сорокина.

— И чем закончилось это… рукоприкладство?

— Главный в этой компании, сын местного партработника, с переломом челюсти отправился в больницу, остальные тоже пострадали, включая женщину.

— Он что, даже на женщину руку поднял?

— Там, товарищ Сталин, такая женщина, — доверительно понизил голос Власик, — что, простите за выражение, клейма ставить негде. По словам ведшего дело следователя, хотела глаза выцарапать нашему клиенту, да тот ей отвесил оплеуху, она и затихла. Одним словом, Сорокина привлекли к уголовной ответственности за членовредительство и дали шесть лет с конфискацией.

— А может быть, поделом этим молодым негодяям досталось, как вы считаете, товарищ Власик? Они же первыми начали оскорблять девушку, по законам чести в прежние времена за такое вызывали на дуэль.

— Полностью с вами согласен, я бы тоже начистил физиономии этим бездельникам. По ним уже, кстати, работает Одесский областной отдел НКВД.

— Так что там дальше с нашим Сорокиным?

— А дальше его этапом отправили отбывать срок в Ухтпечлаг. Там он довольно неплохо устроился грузчиком при ремонтном заводе, не отправили его на разработку месторождений в тайгу и болота. Ну да оно и понятно — уголовникам по сравнению с троцкистами и врагами народа все-таки делаются некоторые послабления…

— А я считал, что в системе лагерей не может быть никаких послаблений, — медленно процедил Сталин, пыхнув трубкой. — Если ты преступник, то и должен ответить по полной строгости закона, уголовник ты или политический. Я поговорю на этот счет с Берией.

Встреча с Лаврентием была намечена завтра на утреннем совещании в кремлевском кабинете Вождя. Берии предстояло официально вступить в должность народного комиссара внутренних дел СССР. А проинформирован он был об этом вчера вечером, во время неофициальной беседы на Ближней даче.

Сталин не смог сдержать улыбку, вспомнив, как его старый партийный товарищ, услышав о решении руководителя страны, вскочил с кресла и вытянулся во фрунт, выпятив свою обычно впалую грудь колесом. Этот будет стараться, во всяком случае на первых порах, а заленится — отправится следом за Ежовым. Кстати, что там с теперь уже бывшим наркомом?

Этот вопрос он адресовал своему начальнику охраны, взвалившему на себя обязанность по разгребанию этого довольно щепетильного дела.

— Ежов побывал в Одессе, а потом следом за Сорокиным полетел в Коми. Но опоздал на один день.

— А что там случилось? Сорокин погиб? — с плохо скрываемым напряжением в голосе спросил Сталин.

— К счастью, нет, но мог. И еще не факт, что выживет.

— Ну-ка рассказывайте, что там произошло.

— Там случился самый настоящий бунт, вернее, бойня между урками и остальными, где-то человек пятьдесят на пятьдесят. Начальник лагеря Мороз даже Ежову не открыл всей картины произошедшего, а когда с ним начали работать мои ребята — сразу раскололся. Еще и мои подчиненные провели небольшое расследование. Началось все с того, что урки убили какого-то батюшку из заключенных, с которым сблизился Сорокин. Причем не просто убили, а еще и издевались, обливая его раздетого на холоде водой. Ну, наш подопечный и отомстил, как в Одессе, отправил зачинщиков в лагерную больничку. А блатные, как они себя называют, в свою очередь, вызвали Сорокина на толковище. Да только тот пришел не один, вот и получилось — стенка на стенку. Если в подробностях, то наш хронопутешественник своим тесаком порубил всех блатных главарей, ну и еще кого-то из шавок помельче. Там такое творилось, что очевидцы сами толком ничего не помнят.

— А дальше что? Сорокин жив остался?

— Живой, он же у нас везунчик! Его Мороз в карцер определил, в холодный, без телогрейки, а он возьми и обезоружь конвоира, который его вел в карцер. Забрал у него винтовку с патронами, снял верхнюю одежду, самого конвоира отнес в мертвецкую и там спеленал, оставив с кляпом во рту. Сторожа однорукого тоже связал, чтобы шум не поднял раньше времени. После этого завернул в столовую, взял три банки тушенки и буханку хлеба, нож со спичками, и покинул пределы лагеря.

— Что значит покинул? Просто так взял и вышел? Хороша же там охрана…

— Не вышел, товарищ Сталин, выехал. На аэросанях. Взял и угнал аэросани, представляете? Протаранил ворота — только его и видели. Самое смешное, что вместе с ним на этих аэросанях уехал и Мороз. Только не в кабине, а на капоте, вцепившись пальцами в передок. Можно сказать, его спиной или тем, что пониже, Сорокин ворота и таранил. А когда отъехали на несколько километров, он остановился, стащил с капота Мороза и отправил пешком в лагерь, предварительно отобрав у того наган.

— Экий ловкач, — цокнул языком Сталин. — И не пристрелил Мороза, хотя и следовало бы. Думаю, нам такие начальники лагерей не нужны, они позор исправительной системы. То бунт у них, то побег. Завтра Берии подскажу, что в Ухтпечлаг понадобится новый руководитель. Так что там дальше?

— Пропал в тайге наш Сорокин. Ежов прилетел на следующий день и тут же организовал поиски, в том числе с воздуха. К северу от лагеря километрах в двухстах обнаружили глубокий след, но с высоты трудно было понять, человек прошел или какой-нибудь лось. В общем, следы Сорокина затерялись в тайге, я дал команду продолжать поиски, но уже под нашей юрисдикцией, хочется верить, что клиент еще жив и мы все же его найдем. Больно уж он везучий.

Сталин поднялся, задумчиво прошелся по кабинету, попыхивая трубкой. Да, действительно, настоящий везунчик. Если и в этот раз выживет в зимней тайге почти без припасов… Очень хотелось бы с ним пообщаться с глазу на глаз.

Власик кашлянул, привлекая внимание Хозяина. Тот кивнул, мол, говори.

— Ежов арестован как изменник Родины, сегодня вечером самолетом его уже должны доставить в Москву. Я, пожалуй, поприсутствую на первом допросе. Хочется посмотреть, как эта гнида будет изворачиваться… А вот это, товарищ Сталин, я оставил на десерт.

— Что внутри? — спросил Вождь, принимая папку с завязанными тесемками. — Здесь на титульном листе ничего не написано.

— А это, товарищ Сталин, те самые показания из сейфа Ежова, — едва ли не светясь от гордости, доложил Власик. — Все, что рассказал наш Сорокин на допросах, собрано здесь. Я почитал только начало, смею заверить — показания очень любопытные.

— Что ж, сейчас же с ними и ознакомлюсь, — Сталин аккуратно положил папку на стол. — Еще что-то есть?

— Вроде бы все рассказал, товарищ Сталин.

— Тогда можете быть свободны… И кстати, пусть Ежов переночует не в самых лучших условиях, а с утра завезите его сюда. Хочу пообщаться ними лично, а затем уже поеду в Кремль на совещание.

— Понял, товарищ Сталин.

Власик ушел, неслышно прикрыв за собой дверь, а Отец народов сел за стол и неторопливо развязал тесемки. Открыв папку, достал первый лист и, в очередной раз пыхнув трубкой, углубился в чтение.

Глава XV

Во сне ко мне снова приходила Варя. Она сидела на краю топчана и легонько перебирала пальцами мои волосы. Я глупо улыбался, молчал, она тоже молчала, и мне было очень, очень хорошо. А потом ее образ начал таять в воздухе, как тогда, в березовой роще, и я слабо позвал:

— Варя! Варя, я тебя прошу, не уходи.

Но она ушла, так и не произнеся ни слова.

Я проснулся. Проснулся весь в липком, холодном поту. Кости ломило неимоверно, но температуры точно не было, что и подтвердил Фрол Кузьмич, оторвавшись от копошения возле остывшей под утро печки.

— Видно, зелье мое на пользу тебе пошло, — с удовлетворением заметил он. — А что за Варю ты в бреду поминал?

— Варю? А-а-а… Это одна моя знакомая.

— Ясно, — хмыкнул в бороду охотник. — Пойду в чайник снежку накидаю.

Через полчаса мы сидели за столом, уминая нехитрую снедь, где главным блюдом была пшенная каша с кусками свиной тушенки.

— Это из моих запасов, твою последнюю банку пока не брал, — пояснил с улыбкой Кузьмич.

Так же на столе были сухари, вяленая оленина и мед с орехами, а в финале Фрол Кузьмич наполнил мою кружку ароматным, настоянным на разнотравье чаем. Айве хозяин тоже кинул в чеплажку каши с тушенкой, и она не торопясь лакала свою порцию, изредка косясь в нашу сторону.

Я радовался своему жору, значит — иду на поправку. Последние крошки Кузьмич аккуратно смахнул со стола в ладонь и отправил себе в рот, в котором виднелись вполне здоровые зубы во вполне приличном количестве. Похоже, с цингой они не дружили, а вот мои десны уже начинали кровоточить, о чем я с грустью сообщил хозяину зимовья.

— А для того и растет на наших болотах клюковка, чтобы от болезней разных помогать, — заметил Фрол Кузьмич. — Она у меня и замороженная тут имеется, и в сушеном виде. Я тебе отвар будут давать пить, пока не поправишься, а опосля просто для здоровья принимать ее можно.

— В качестве профилактики, — подсказал я.

— Не знаю, про какую филактику ты говоришь, но при цинге клюква — первое дело.

Кузьмич помолчал, а затем, взглянув мне в глаза, спросил:

— А ты, мил человек, ежели не секрет, за что в лагерь угодил?

— За девушку одну вступился. В Одессе дело было, я докером работал, а она была комсоргом порта. Сидели в кафе, тут одна компания начала в ее адрес колкости отпускать, ну я и подошел к ним, попросил извиниться.

— Не захотели? — скорее утверждая, чем спрашивая, хмыкнул хозяин.

— Угу, еще и на меня начали бочку катить. Предложил выйти поговорить на улицу — они прямо в кафе устроили разборки. Положил там всех, а сынок какого-то там партийного начальника со сломанной челюстью оказался в больнице. Вот за него-то, так думаю, мне шесть лет и впаяли.

— А твою кралю часом не Варей звали?

— Хм… Она.

— Ну, я так и подумал, — дернул себя за бороду Кузьмич. — А в какую сторону таперича путь держишь?

Сказать? Ну а что, и так понятно, что иду на север, а что там может быть, кроме Архангельска? Левее к западу, правда, финская граница… В принципе, охотник вызывал у меня доверие, почему бы и не поделиться планами, которые пока пребывали, между прочим, в весьма зачаточном состоянии.

— На север иду, думаю, может, удастся в Архангельске пробраться на какое-нибудь заграничное судно. А там… Просто уплыть подальше.

— Дык навигации сейчас никакой, до мая, считай, льды стоять будут. Доберешься до Архангельска, начнешь бродить по городу, искать жилье и пропитание, тебя первый патруль и прищучит. Или люди добрые сдадут, разницы нет.

— Так что же вы предлагаете?

— Я бы на твоем месте пока не дергался, месяца три тут пожил, а затем уже можно и дальше идти.

— А можно?

— Дык чего ж мне, жалко что ли? Окромя меня здесь никто почитай и не появляется. С голоду не помрешь, кое-какие припасы в подполе есть, да и я буду наведываться раз в месяц. Дровишек уж нарубить-то сможешь, вон колун в углу стоит, отвары какие варить — подскажу.

— А если погоня все-таки набредет на вашу заимку?

— Оно, конечно, всякое может быть, — философски заметил Кузьмич. — Иногда и баба пятерню рожает, у нас такое было три года назад, вот те крест. Однако ж, другого ничего предложить не могу. Идти тебе через зимнюю тайгу, тем паче в таком состоянии, все равно нельзя. Ну как, остаешься?

— Остаюсь, — ответил я после легкой заминки.

— Ну и ладно. Тогда давай, обживайся, попозже я тебе покажу, что в подполе хранится, а я пока шкурками займусь.

В следующие два часа охотник соскабливал со шкурок жир, прирези мяса и сухожилия, протирал тряпкой с опилками и натягивал на деревянные дощечки в метре от печки. Назывались они «правилки», как объяснил Кузьмич. Беличьи на мелкие, шкурку росомахи — на «правилку» покрупнее.

— Теперь пусть сохнет, — с чувством выполненного долга произнес охотник. — А я пока раствором займусь.

В соляном растворе, по словам шкурки должны были пролежать не меньше 12 часов. За это время мой спаситель собирался походить по округе и еще пострелять пушнины, пообещав к темноте вернуться.

— К вечеру вернемся, может, даже с прибытком. Тогда уж можно будет и в заготконтору все сдавать. Вон под топчаном еще десятка два шкурок лежат, уже готовые, — кивнул он на мою лежанку.

— И много платят?

— Сколько платят — все мое, — усмехнулся охотник. — А если серьезно, то на жизнь хватает, но и только. Ну и кое-что дочке в Ленинград отправляю, она у меня там на врача учится.

— А жена ваша где?

— Так нет ее, — нахмурился Кузьмич. — Три года уже как от чахотки померла. Дочка и сказала, что выучится на врача, чтобы в нашем поселке никто больше не умирал.

— Обещала вернуться? Похвально, хотя в Ленинграде наверняка у нее будут предложения работы, если она закончит учебное заведение с хорошими оценками.

— Вернется, куда она денется… У нее жених здесь, Ванька, сын директора заготконторы, они жениться решили, когда моя Дашка с учебой закончит и в поселок вернется. Я уж, чего там, сам понемногу на свадьбу откладываю, какое-никакое приданое все равно нужно.

— А сами вы, извиняюсь, потомственный охотник?

— Потомственный ссыльный, — хмыкнул в бороду Кузьмич. — Деда моего в эти края еще при Александре II Освободителе вместе с семьей сослали, чтобы в Москве народ не мутил. Я уж тут и родился.

— А кем был ваш дед?

— Кем был? Хм… Был он, милок, чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Долгорукове.

Что-то такое мне вспомнилось, поскольку одно время я всерьез зачитывался Акуниным.

— А фамилия ваша, случайно, не Фандорин? — наудачу спросил я, сам понимая, как глупо звучит мой вопрос.

— А с чего ты взял, что Фандорин? Не, мы Лукины.

— А как же ваш дед народ мутил? Против царя агитировал?

— В том-то и фокус, что ратовал за отмену дворянского сословия, как изжившего себя. А сам был дворянином, это, получается, против себя же и агитировал.

— Получается, вы еще и из дворян?

— Пращур мой, слышал еще от деда, под Петром Великим воевал шведа, знаменосцем был. А сам рекрут из простых землепашцев, но Петр Лексеич его храбрость оценил, дворянским титулом пожаловал и земли выделил под Псковом.

— А в чем храбрость состояла?

— Не дозволил недругу завладеть знаменем полка, в одиночку, с палашом в руках, израненный, отбился от десятка шведов.

— Это действительно серьезно, — согласился я.

— Серьезно, — подтвердил Кузьмич. — Да только лишили моего деда дворянского звания. Для отца и меня-то, может, и к лучшему, потому как после революции с дворянами разговор был короткий.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — хмыкнул я. — А поселок ваш, наверное, Кослан называется?

— Он самый. Слышал о нем?

— Да просто на карте отмечен, а других населенных пунктов в округе вроде бы как и нет.

— Ну да, это верно, места здесь глухие. Сто верст можно пройти и ни одной живой души не встретить, только зверье непуганое. Ну так оно и хорошо, чужие люди тебя не потревожат. Я тебе сейчас еще отвара сделаю, пить нужно часто, чтобы хворь быстрее выходила. И поснедать достану, чтобы самому в погреб не лазать, силы тебе беречь надобно.

Так я и остался один в избушке коротать зимний день. Лежал, глядя в светлое пятно оконца, до которого мог дотянуться, не вставая, рукой и, поскольку заняться больше было нечем, размышлял.

Вот лежу я в таежной заимке на топчане под пестрым одеялом, дело идет на поправку, а куковать мне здесь аж до самой весны. Даже до мая, когда, наконец, море не очистится ото льда и не пришвартуются в архангельском порту иностранные суда. И на одном из них, если сильно повезет, мне удастся уплыть из страны, где меня не очень любезно приняли некоторые облеченные властью начальники. А что ждет меня там, на чужбине, где я никому не нужен? Смогу ли я что-то сделать для своей Родины, прежде чем на нее обрушится вся мощь фашисткой Германии? Или затаюсь, забьюсь в самый дальний угол планеты, чтобы там меня не отыскали люди Ежова? А может, никуда не уходить? Думаю, Кузьмич не выгонит меня, если я скажу, что хочу тут остаться. Места, как он говорил, глухие, кто меня здесь найдет? Пережду войну, потом можно будет как-нибудь легализоваться…

Нет, чувствую, не смогу спать спокойно, зная, что из-за моего бездействия будут гибнуть люди, которых я мог бы спасти. Не знаю, каким образом, но мог бы.

Ориентировочно часа в два дня я пожевал вяленой оленины с орехами, затем, чуть подождав, выпил кисло-сладко-горький отвар, который стоял подогретым на «буржуйке». Подбросил в печку дровишек и снова улегся на топчан, натянув одеяло до подбородка. Не заметил, как затянула дремота.

Проснулся от звука открываемой двери. Вернулись Кузьмич и Айва. С пояса охотника свешивались еще пяток освежеванных беличьих шкурок.

— Как самочувствие? — поинтересовался хозяин зимовья с порога, обметая унты веником из связанных пучком прутьев ивы.

— Ломит, а так жить можно. Смотрю, охота была удачной?

— Была бы лучше, не упусти я куницу. Вроде и ветка не хрустнула, даже старался не дышать, когда выцеливал, а она возьми — и сорвись. Только ее и видел… Ну ничего, я место приметил, в другой раз там поохочусь.

— А что за винтовка? Мелкашка небось?

— Она самая, ТОЗ-8, - не без гордости кивнул Кузьмич на свое орудие труда, висевшее на вбитом в стену гвозде. — Белку в глаз бить — самое то. А зрение меня еще, слава Богу, не подводит.

Охотник занялся приготовлением ужина. На этот раз горячим блюдом была перловая каша с тушенкой — крупу Кузьмич замочил еще перед уходом.

— Слушайте, Фрол Кузьмич, — сказал я, потягивая травяной чай, в который уже успел влюбиться. — А почему вы мне помогаете? Ведь если бы сдали меня властям, получили бы какое-нибудь вознаграждение. А так, если узнают, что укрывали беглого преступника, вам самому могут срок впаять.

— А потому что человек ты хороший. Я это еще там, в тайге понял, когда тебя больного нашел. Плохих людей я чувствую. Да и Айва, — он потрепал загривок льнувшей к нему собаки, — тоже тебя признала, а у нее чутье на людей даже получше моего. И ты это… Прекращай выкать, а то я себя совсем старым чувствую.

— Договорились, — не смог я сдержать улыбки. — Слушай, Кузьмич, а можно в какой-нибудь лохани нагреть воды, чтобы я смог хотя бы протереться влажной тряпкой? А то после хождения по тайге и потения от отвара уже попахивать начал…

— Это можно, — хмыкнул в бороду охотник. — Лохань найдем, а уж снега вокруг навалом, на печке погреем. Да и я заодно обмоюсь, тоже запаршивел порядком.

Этот вечер мы посвятили банным процедурам, насколько это было возможно в таких условиях. С потом и грязью я словно смыл с себя и болезнь, на следующий день почувствовав себя уже вполне бодрым, за исключением легкой слабости. Даже рискнул сделать зарядку в технике цигун, немало тем удивив хозяина зимовья, который забился в угол, оттащив туда и стол, чтобы дать мне побольше пространства. Зарядку я закончил медитацией.

— Что ж это за упражнения такие? — поинтересовался он.

— Восточные практики, — не подумав, брякнул я. — Индия и Китай, там все это и зародилось.

— Ты что ж, и в Индии с Китаем бывал?

— Э-э… Да нет, это мне показал один моряк, который в Южном Китае жил почти год и научился у местных монахов.

— Гляди ты, — покачал головой Кузьмич.

После занятий энергия меня переполняла, и я попросил хозяина придумать мне какое-нибудь занятие.

— Чем же тебя занять-то, — задумчиво почесал тот пятерней в своей шевелюре. — Даже и не знаю. Шкурки обрабатывать ты не умеешь, а боле и делов-то нет. Может, книжку тебе дать почитать? Завалялась тут у меня одна, я ее в детстве еще почитывал от скуки.

Книжка называлась «Сказанİе о венчанİи Русскихъ царей и императоровъ» за авторством некоего П. П. Пятницкого. Издана она была в приснопамятном 1896 году и изобиловала старорежимной орфографией. Однако, несмотря на яти и прочие пережитки, читалась легко, и я сам не заметил, как углубился в тонкости царских порядков.

Тем временем Фрол Кузьмич занялся приготовлением обеда, и запах неизменной каши с мясом вызвал в моей ротовой полости обильнее слюноотделение. Аппетит у меня после болезни и лагерной баланды тоже прорезался будь здоров, Кузьмич крупы и тушенки не жалел, равно как и других припасов, и я уже начал опасаться, как бы продовольственные запасы моими усилиями преждевременно не истощились. Но охотник на мои высказанные вслух опасения только махнул рукой, мол, по твою душу хватит, а кончится — к марту он на санях из поселка привезет еще припасов.

— Неудобно все же как-то, тебе же эти припасы достаются не бесплатно, — сказал я Кузьмичу.

— Неудобно серить, штаны не снямши, — грубовато пошутил Фрол Кузьмич. — Что ж я, человека сухарем буду попрекать? Эдак и озвереть недолго.

— Тогда уж не знаю, чем тебе и отплатить.

— Придет время — отплатишь. Жизнь штука хитрая, еще незнамо, как повернется.

И впрямь, жизнь — штука непростая, в чем я уже не раз убеждался.

* * *

Ежова трудно было узнать. Левый глаз заплыл, зрачок правого вяло блуждал, не в силах сосредоточиться в одной точке. На скуле кровоподтек, губы в корке запекшейся крови, левая рука висит плетью… Сидел он на стуле как-то скособочившись на правую сторону, похоже, ребрам также серьезно досталось. Берия недовольно поморщился, блеснув стеклами пенсне:

— Товарищ Якушев, что, нельзя было как-то поаккуратнее?

— Так ведь не признается, сволочь, в подготовке государственного переворота, — с ненавистью посмотрел в сторону избитого следователь.

— Гриша, выйди-ка минут на пять, я тебя позову.

Когда следователь покинул помещение, и Берия с Ежовым остались один на один, новый нарком внутренних дел сел на табурет напротив прежнего главы ведомства.

— Что же ты, Ежов, упорствуешь? — с легким недоумением поинтересовался Берия. — Подвизался к троцкистам, заговоры устраиваешь, так имей смелость признать свою вину.

— Не было этого, — едва слышно произнес Ежов.

Кровавая корка на губах бывшего наркома лопнула, и губы засочились красным.

— Может быть, и путешественника из будущего не было?

Зрачок экс-наркома метнулся влево-вправо и снова остановился на Берии.

— Так, значит, вы в курсе?

Ежов, не будучи близко знаком со своим преемником, обращался к нему на «вы», тогда как Лаврентий Павлович особо в этом плане не церемонился. Да и ситуация была в его пользу.

— А как ты думал? Рассчитывал оставить все в тайне? Товарищ Сталин тоже в курсе, именно он мне и поручил провести с тобой этот разговор.

— Я могу отдать все документы…

— Не стоит волноваться, они уже у товарища Сталина. А вообще есть у нас с Иосифом Виссарионовичем подозрение, что ты, Николай Иванович, узнав о своей предстоящей, скажем так, отставке, решил затеять мятеж. Сыграть, так сказать, на опережение. Хотя, как говорил мне товарищ Сталин, мыслей снять тебя с должности у него не возникало. Не возникало до тех пор, пока он не узнал, что ты скрываешь от него и его товарищей появление в нашем времени этого Сорокина. И мало того, что скрываешь, еще и дал команду его уничтожить, чтобы, видно, он лишнего не наговорил. Но не повезло тебе, дошло письмо до товарища Сталина, отправленное Сорокиным на его имя в Кремль. А там оказалось написано много чего интересного, и о тебе в том числе.

Ежов молчал, опустив голову на грудь. Берия стал с табурета и подошел к бывшему наркому вплотную, пытаясь заглянуть в его единственный зрячий глаз.

— Я не планировал никаких заговоров, — опять чуть слышно произнес подследственный. — Это клевета.

— А вот твой заместитель Курский на первом же допросе показал, что ты предлагал ему сотрудничество в подготовке заговора. Шапиро и Рыжова также дали показания.

— Вы и их арестовали? — без особого удивления спросил Ежов, поднимая взгляд на Берию.

— И их, и многих еще арестуем, всех тех, кто входил в твою шайку. Ни одна гадина не уйдет от заслуженного наказания.

Ежов промолчал, снова опустив голову. Ему было трудно разговаривать, кажется, сломали челюсть, да и не хотелось уже ничего говорить. Он понимал, что его ждет, раз уж они не только до него, но и до его заместителя Курского добрались, не говоря уже о Шапиро и Рыжовой. Выходит, грядет очередная чистка и, к сожалению, одним из первых зачистят именно его, наводившего ужас на весь СССР Николая Ивановича Ежова. Сам не раз подмахивал приговоры, ставившие расстрельную точку или лагерное многоточие в биографии человека, даже не зная его истории. Сколько их таких заждались его на том свете, чтобы посмотреть ему в глаза… Если он, тот свет, конечно, существует.

В глубине души Николай Иванович верил в Бога и загробное царство, эта вера пришла к нему еще в детстве. Тогда он, 11-летний подросток, с такими же сорванцами купался в речушке Шешупе, протекавшей в нескольких километрах от Мариямполе — городке, откуда совсем скоро Коле предстояло уехать к родственнику в Петербург учиться портняжному ремеслу. В тот день он решил удивить мальчишек, донырнув до дна, находившегося метрах в трех от поверхности, и в качестве доказательства достать оттуда речную мидию беззубку, которых в этих местах было в избытке и которые прекрасно жарились прямо в скорлупе, брошенные в костер. Впрочем, удивить не столько мальчишек, сколько соседскую девчонку, которая с ними увязалась и теперь сидела на пологом, поросшем травой берегу, выставив на всеобщее обозрение свои загорелые ноги.

Самый маленький из компании, Коля хотел казаться хотя бы самым смелым. Вот и нырнул, да так, что тесемкой от штанов зацепился за притаившуюся на дне корягу. Купались-то в те времена голышом или в портках с подвязками, тогда и не знали, особенно в глухой провинции, что такое трусы. Да и сейчас он их не носил, по привычке под галифе натягивая все те же рейтузы.

А в тот раз, оказавшись в трех метрах под водой, с только что подобранной на песчаном дне беззубкой, он никак не мог освободиться от внезапного подводного плена. Накатила паника, пальцы не слушались, тесемка, так странно завязавшаяся узлом, упорно не рвалась. А воздух из легких вдруг резко ушел, и ушные перепонки сдавило так, что голову будто сдавило железным обручем. Водная гладь находилась так близко, он видел размытое солнце сквозь призму воды, казалось, только протяни руку… Он держался из последних сил, но чувствовал, что еще десять-двадцать секунд — и уже ничто не сможет его удержать, и он вдохнет воду, которая хлынет ему в легкие.

Вот в тот момент и случилось то, что впоследствии он мог объяснить лишь вмешательством свыше, Коля и увидел свет. Причем не сверху, где просвечивало солнце, а шедший на него параллельно дну, словно к нему плыла какая-то светящаяся рыба. Но даже угасающим от недостатка кислорода сознанием он понимал, что таких рыб в этой речушке быть не может. Свет тем временем приближался, и вот он уже заполнил собою все пространство. А затем Коля почувствовал, что он свободен, ничто уже не удерживает его выталкиваемое наверх тело. Судорожно, по-лягушачьи, он принялся дергать руками и ногами, пытаясь пробиться наверх, к воздуху. Пробив головой пленку воды, сделал глубокий вдох, наполнивший его легкие живительным кислородом. И тут же, словно сквозь туман, услышал голос друга Петера:

— Колька, ты чего так долго? Мы уж думали — утоп. Ну как, достал ракушку?

Только тут он с удивлением обнаружил, что так и сжимает в пальцах левой руки злосчастную беззубку. Стуча зубами от страха и холода, выбрался на берег и, неожиданно для самого себя, разревелся. Выл, не в силах остановиться, вызвав изумление друзей и девчонки, и сейчас ему было глубоко наплевать, как он выглядит в ее глазах. Потому что всего минуту назад был на волосок от смерти.

Позже, уже в более зрелом возрасте, вспоминая то, что случилось под водой, Николай Иванович предполагал, что это была обыкновенная галлюцинация, вызванная все той же нехваткой кислорода в головном мозге. Во всяком случае, на подобную версию его познаний в физиологии хватало. И в то же время он не отбрасывал того факта, что это и впрямь могло быть вмешательство свыше. Видно, кто-то наверху решил, что рано еще 11-летнему отроку отправляться на небеса. А сейчас он мог только гадать, куда отправится после смерти, после всех тех приговоров, которые подписал.

— Так что, Ежов, долго я буду тут еще вокруг тебя выплясывать? Или, может, мне Якушева позвать?

При воспоминании о своем палаче Ежов непроизвольно вздрогнул. Григорий Якушев происходил из простых крестьян, в революцию совсем молодым выбившимся в чекисты. Активно участвовал в раскулачивании, насколько помнил Николай Иванович, особо лютую в своей волости, откуда был родом. В прошлом году сам нарком и давал ему рекомендацию в партию. Насмешка судьбы, теперь именно к своему протеже он угодил в лапы, и ни на какое снисхождение рассчитывать было нельзя. Теперь же Якушев, видимо, всеми силами старался доказать, что не является сторонником бывшего шефа, несмотря на то, что тот рекомендовал его в члены ВКП(б).

— Я подпишу, — обреченно сказал Ежов, устало закрыв единственный видящий глаз.

— Ну, вот и отлично! — обрадованно потер ладони Берия и обернулся к двери. — Якушев, заходи!

Спустя минуту Ежов негнущимися пальцами держал перо и ставил подпись под документом, написанным не им и даже не с его слов. Он даже не читал, что там написано чьим-то мелким, убористым почерком, на это у него тоже не оставалось ни сил, ни желания.

А затем его вернули в одиночную камеру, и он без сил повалился на жесткие дощатые нары, тут же провалившись в тяжкое забытье. Это было пограничное состояние между сном и явью, где смутные образы сменяли один другой. В какой-то момент он увидел свою мать, такую, какой запомнил во время их последней встречи. Анна Антоновна, 69-летняя сухонькая женщина, сидела у погасшей печи с вязаньем в руках. Подняла грустный взгляд на сына.

— Вот, Коленька, на зиму носочки тебе вяжу.

А носочки-то были махонькие, на мальчонку лет трех-четырех, но он почему-то не удивился. Подошел к матери, встал сзади, чуть наклонившись, и обнял ее, прижавшись к худенькому плечу щекой. Анна Антоновна погладила его пальцами по волосам, а затем вдруг схватила за вихор и закричала в ухо грубым голосом:

— Встать!

Его сбросили на цементный пол, и резкая боль в сломанной руке привела Ежова в чувство. Над ним высился здоровенный конвойный, который водил его на допросы.

— Давай-давай, ишь, разлегся, вражина!

Николай Иванович, морщась от боли, встал и двинулся на выход. Его усадили в «воронок» и привезли в здание Военной коллегии Верховного Суда СССР. В небольшой комнате заседала секретная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам под председательством Василия Ульриха. Та самая «тройка». Заплывшие жиром глазки Ульриха с ненавистью сверлили бывшего наркома, и этот взгляд не сулил ничего хорошего. Слушая обвинительный приговор, Николай Иванович сосредоточился на том, чтобы не упасть. Его порядком покачивало, но он не хотел казаться настолько слабым. Услышал вынесенную ему меру наказания, с облегчением вздохнул: наконец-то все закончилось. Подумал — жаль, что родных это тоже коснется и, прежде чем конвоир вытолкал его из помещения, успел бросить:

— Только мать мою не трогайте.

* * *

В рабочем кабинете Сталина на Ближней даче было тепло и уютно, и Берия чувствовал себя здесь довольно вольготно. Пусть он совсем недавно занимает пост народного комиссара внутренних дел, однако Хозяин ему благоволил, иначе не доверил бы столь высокий пост. И не доверил бы секретную информацию о путешественнике из будущего. Хотя сам Лаврентий, будучи материалистом до мозга костей, в эту историю не верил, считая ее кому-то выгодной мистификацией. Вот если бы ему удалось взглянуть на вещи этого «пришельца», а еще лучше, лично пообщаться с беглецом, которого ищут по всей Коми, тогда, может быть… Да и то вряд ли!

— О чем задумался, Лаврентий? — на грузинском спросил его Сталин.

Это было второе появление Берии на Ближней даче. В первое, когда он только что был назначен руководителем НКВД, они были не одни, и тогда, естественно, Вождь говорил на русском. Сейчас же, в отсутствие посторонних, хозяин дачи предпочел их родной язык.

— Да вот, думаю, скольких врагов народа придется выкорчевывать из ведомства.

— И сколько?

— Много, Коба, много. Вросли они в систему НКВД, крепко пустили корни.

Берия вспомнил их личное знакомство, состоявшееся летом 1931 года в Цхалтубо, куда Сталин прибыл на отдых. Лаврентий тогда развил бурную деятельность, не только направив в Цхалтубо множество сотрудников ГПУ, но и лично возглавляя охрану Вождя в течение полутора месяцев. Сталин его запомнил, после этого они встречались еще несколько раз на разного рода мероприятиях, и вот — неожиданный звонок с приглашением приехать в Москву. А прямо из аэропорта, где его встречал начальник охраны Сталина товарищ Власик, его повезли сюда, на Ближнюю дачу, в Кунцево. Только здесь Берия узнал, что теперь возглавляет наркомат внутренних дел. Он ожидал чего угодно, вплоть до ареста, но никак не того, что ему предложат кресло всесильного Николая Ежова.

— А куда переводят наркома? — глупо моргая из-за стекол пенсне, спросил он в тот раз.

На что Сталин без улыбки ответил:

— В тюрьму.

И началась у Лаврентия новая жизнь. Первым делом он приказал вынести из кабинета, ранее принадлежавшего Ежову, всю мебель, и уставил помещение по собственному вкусу. Затем принялся менять заместителей, убрав Курского, которого Ежов поставил на место Фриновского, и Заковского, чья настоящая фамилия была Штубис. Первым заместителем Лаврентий Павлович назначил своего давнего соратника по работе в Грузии Богдана Кобулова, а вторым — Всеволода Меркулова, с которым тоже довелось поработать в Грузии. Серафиму Рыжову тоже отправил в отставку, заменив ее молоденькой и смазливой секретаршей. Курский и Заковский тут же были обвинены в измене Родины, вредительстве и шпионаже, и отданы под следствие. Их ждала участь не менее печальная, чем их начальника. А вот порученца Берия оставил. Офицер был дельный, с хорошей биографией, чем-то он новому наркому приглянулся. Возможно, тем, что в его глазах не было страха, который появился у тех, кто входил в команду Ежова.

— Как твоя семья устроилась в Москве? — вывел его из размышлений голос генсека.

— Спасибо, Нина довольна, Серго тоже, уже устроили парня в школу.

— Слышал, молодцы, что в обычную школу сына отправили, — блеснул осведомленностью глава государства.

Сталин любил начинать издалека, как бы зондируя почву. Впрочем, на этот раз он быстро перешел к делу.

— Ты с показаниями путешественника из будущего ознакомился?

— Ознакомился, Коба.

— И что скажешь?

— Выглядит все и фантастично, и правдоподобно одновременно. Хотелось бы посмотреть на этого Сорокина.

— Так ты же теперь занимаешься его поисками. Как, кстати, они продвигаются?

— Ищут, всю тайгу в республике облетели, да и низом прошлись. Может, и правда обессилел, да снегом засыпало, или на зуб медведю-шатуну попался? Глядишь, по весне, как снег сойдет, и найдем что-нибудь.

Сталин крякнул, покусывая чубук незажженной трубки, покачал головой.

— Ну ладно, у нас хотя бы есть его показания, довольно подробные, которые от нас скрывал Ежов. Причем в них указаны такие вещи, которые знают только высокопоставленные сотрудники армии и НКВД. Ну и я, само собой. А значит, к этим показаниям нужно отнестись со всей возможной серьезностью… Как думаешь, могут на нас напасть немцы в 1941 году?

— Все может быть, — уклончиво ответил Берия. — Пока у нас с ними хотя и напряженные, но все же относительно спокойные отношения.

— Посмотрим, будут ли сбываться предсказания этого Сорокина на ближайшее время. Если да — тогда есть смысл доверять его прогнозам, и нужно будет готовиться к войне с фашистской Германией. Нельзя профукать (это слово, как и некоторые другие, он сказал на русском) момент нападения. Все-таки 20 миллионов погибших советских людей — серьезная цифра, история нам этого не простит.

— Хотя, как я слышал, уже идет серьезное перевооружение нашей армии, авиации и флота, — вставил нарком.

— Идет, но недостаточными темпами. И нельзя забывать о человеческом факторе. Нам нужны толковые люди, а Ежов, наверное, специально их всех пересажал, а многих и перестрелял, оставив одних подхалимов и очковтирателей.

— Тогда нужно подготовить приказ об освобождении нужных нашей стране специалистов и командиров, — осторожно заметил Берия.

— Ты прав, Лаврентий. Вот сам этим и займись. Завтра к утру текст должен быть готов, привезешь, покажешь мне.

— Могу зачитать по телефону…

— Не стоит, телефон — ненадежная вещь, слишком много посторонних ушей. А когда текст приказа доработаем — заодно разошлешь его в газеты и на радио. Пусть народ знает, что мы умеем признавать свои ошибки и делать правильные выводы. А те, кто совершал эти ошибки намеренно, понесут заслуженное наказание… Кстати, что там с Ежовым?

— Позавчера ему вынесли приговор, приговорен к высшей мере наказания.

Сталин, казалось, эту новость встретил без особого удивления. Лишь уточнил:

— Когда должны расстрелять?

— Завтра на рассвете.

Иосиф Виссарионович помолчал, продолжая задумчиво покусывать чубук трубки. Покосился в окно своего кремлевского кабинета, за стеклом которого собирались снежные тучи. Берия с напряжением ждал продолжения разговора. Он не исключал того факта, что Хозяин прикажет пересмотреть приговор и заменит расстрел на 25 лет лагерей. Хотя обычно за Иосифом Виссарионовичем таких снисхождений к врагам народа не припоминалось. Но кто ж его поймет, на то он и Сталин.

Однако генсек, положив наконец трубку на сукно стола, произнес:

— Собаке — собачья смерть.

И, бросив взгляд за окно, уже на русском произнес:

— Давай прощаться, Лаврентий. Время уже позднее, а тебе еще приказ сочинять.

Когда за Берией неслышно закрылась дверь, лицо Сталина исказилось от боли, и он со стоном схватился за поясницу. Радикулит донимал его все чаще, а этот приступ начался во время беседы с Берией. Однако даже при соратнике Хозяин не посмел себе позволить внешнего проявления страданий. Только теперь, проводив Лаврентия, он смог расслабиться и отправиться на кухню, вернее, в ту ее часть, где пылала жаром настоящая русская печь. Половина печи была на кухне, а вторая — за перегородкой, куда можно было пройти только из рабочего кабинета. Перегородка была установлена преднамеренно, чтобы повара и другие, отиравшиеся на кухне, не мешали генсеку лечиться своим мельтешением, хотя звуки с кухни доносились прекрасно. Персонал об этом знал и старался по ту сторону перегородки лишнего не говорить. Положив на горячие кирпичи заранее приготовленную широкую доску, скинул френч и, кряхтя, забрался наверх. Полежит с полчаса, прогреет как следует кости и пойдет ужинать. Сегодня один, без дочери, которую утром увезли обратно на дачу в Зубалово. Была мысль пригласить на ужин Берию, но в последний момент от такой идеи Сталин отказался. Рано пока новоиспеченного наркома за один обеденный стол с собой сажать, пусть сначала докажет, что он этого достоин.

— …а вообще в последнее время товарищ Сталин почему-то стал меньше есть, — донеслось до его слуха с той стороны перегородки. — Не знаю, с чем это связано, может быть, приболел…

Говорила, судя по всему, повариха Анастасия, фамилию которой он не помнил, но знал, что это именно она готовит его любимые трехдневные щи, которые ему подавали в горшочке. Ее собеседник тем временем поддержал беседу:

— Ну, не знаю, я, когда в охране на посту стою, и он мимо меня идет, прямо вот чувствую исходящую от него силу. У меня бабка в деревне знахаркой была известной на всю округу, с ходу определяла, чем болеет человек, и, видно, мне что-то предалось такое. Я вот тоже, если человек сильно болеет, чувствую, мне самому не по себе становится.

— Вот и ладно, хоть у товарища Сталина куча врачей, а все ж ты, Вася, и впрямь присматривай за Иосифом Виссарионовичем. Мало ли… Если что — мне сигнализируй, а я уж как-нибудь намекну кому надо, чтобы обратили внимание на здоровье товарища генерального секретаря… Ты это, возьми котлетку-то, на хлебушек положи. Только нажарила к ужину Самому, да с горкой получилось. Чайку навести?

— А давай!

Вождь, стараясь не шуметь, чуть поменял позу, все-таки жестковатой была доска.

«Молодец Настя, что о товарище Сталине заботится, — подумал он о себе в третьем лице. — Микоян говорил, собирается выпустить книгу о вкусной и здоровой пище, вот первый экземпляр ей и подарю. А этим Василием тоже надо бы заняться, может, и правда обладает какими-то сверхъестественными способностями. Понятно, что марксизм-ленинизм отрицает подобного рода факты, но… Гурджиев вон мистик из мистиков, обучался у индийских гуру, у меня лично была возможность убедиться в его умении повелевать людьми. Гитлер вон организовал секретный отдел, занимающийся оккультными науками. Да и у нас Бокий ходил Шамбалу искать с Рерихом. Правда, кончил плохо, а вот если бы нашел — глядишь, еще пожил бы. А вот если бы мы Ежова раньше раскусили, то и сейчас Глеб Иванович был бы жив».

Сталин еще немного полежал на теплой доске, а когда почувствовал, что боль отступила, слез с печи, оделся и пошел ужинать. Ароматный запах котлет, доносившийся сквозь перегородку с кухни, помог нагулять ему аппетит.

Глава XVI

— Ну что, будем прощаться?

Фрол Кузьмич, не замеченный ранее в проявлении чувств, крепко меня обнял и похлопал по плечу. Мне показалось, что глаза у него заблестели, хотя, может быть, и впрямь показалось.

— Спасибо тебе, Кузьмич, за все, — не менее прочувственно произнес я, пожимая ему руку. — Если бы не ты…

— Да брось, Фима, — отмахнулся он. — Ты это, поаккуратнее там, как до Архангельска доберешься, на рожон не лезь. Ежели что — возвращайся в тайгу, у меня завсегда отсидеться сможешь.

На календаре было 5 апреля, вторник. По мнению охотника, навигация должна начаться не позднее чем через месяц, в течение которого я доберусь до Архангельска и успею осмотреться, что к чему. В дорогу он меня снабдил целым вещмешком продовольствия, где помимо тушенки и сухарей нашлось место и вяленой лосятине, и разного рода травкам для чая и сушеной клюкве, которую мне было рекомендовано жевать время от времени. Все ж таки весенний авитаминоз, нужно беречься от цинги, которая меня едва не прихватила к моменту, когда Кузьмич нашел меня больного под елью.

Заимку я покидал с чувством легкой грусти. Привык уже и к этой избушке, и к Кузьмичу, и к его лайке, которая бежала за мной добрый километр, прежде чем повернуть обратно. Привык и к чувству постоянной настороженности, особенно после того, как в середине февраля на заимку нагрянули сотрудники НКВД. Хорошо еще, что Айва приближение чужих почувствовала заранее, еще до того, как аэросани выехали на полянку перед зимовьем. Зарычала, встав на лапы и повернув морду в сторону двери, шерсть дыбом, тут Фрол Кузьмич и велел мне быстро нырять в подпол. А в подполе две доски поднимались, и под ними до промерзлой земли было около 40 сантиметров. То есть человек моей комплекции мог туда влезть и лежать неподвижно какое-то время. Вот туда-то я и забрался по команде хозяина заимки, который предварительно бросил мне мой полушубок, чтобы я себе спину, почки и прочие органы не отморозил. Рядом улеглись винтовка и остальные мои вещи, с которыми я заявился на заимку. Обнаружь их чужак — могли бы возникнуть резонные вопросы. Аккуратно уложив доски на место, Кузьмич поднялся наверх, оставив меня лежать одного в темноте, словно покойника под гробовой доской.

Спустя какое-то время я услышал шаги наверху, а еще несколько минут спустя открылся ведущий в подпол люк, и сквозь щель между досками я увидел, как вниз вместе с охотником, державшем в руке керосиновую лампу, спускается человек в унтах и полушубке, перепоясанном портупеей.

— Глядите, мне что, жалко, что ли, — спокойно говорил Фрол Кузьмич. — Тут окромя крупы да консервов живой души не найдешь, даже мышей нет.

Спустившийся с ним сотрудник НКВД — а в том, что это был именно чекист, я не сомневался — потоптался, осматривая небольшое помещение, затем махнул рукой:

— Ладно, пойдем.

Люк наверху закрылся, вновь оставив меня в кромешной тьме. Сердце готовы было выскочить из груди, я лежал под досками весь мокрый от пота, несмотря на то, что спина уже понемногу начинала подмерзать. Я лежал и молился, чтобы меня не нашли, решив, что живым им не дамся. Сколько я так лежал в потемках — трудно сказать. Мне показалось, что вечность, к тому же мороз снизу всерьез взялся за мою спину. Когда Кузьмич меня вызволил из заточения, оказалось, что визит незваных гостей занял чуть больше часа. Хорошо еще, что гости ограничились чаепитием и отправились дальше, потому что до темноты планировали добраться до Кослана.

Это событие стало, пожалуй, единственным, когда мне пришлось изрядно поволноваться. В остальном один день был похож на другой, и когда, наконец, солнце стало по-весеннему теплым, хотя до прогалин на лужайке перед избушкой дело еще и не дошло, я стал чаще бывать на свежем воздухе. Зарядка три раза в день стала обязательной процедурой. Даже пару раз сходил с Кузьмичом на охоту, чтобы хоть как-то развеяться. Мой покровитель был не против, тем более что у него на заимке имелась запасная пара снегоступов. Правда, были они без ремешков, но смастерить их такому умельцу, как Кузьмич — было плевым делом. И надо же такому случиться, что я из своей винтовки подстрелил сохатого. Тот, впрочем, сам виноват, задумался, наверное, о чем-то своем, при этом меланхолично жуя хвою. Дернулся, когда Айва на него кинулась.

— Эх, моя-то мелкашка тут не поможет, — с болью в голосе воскликнул Кузьмич. — Сейчас уйдет!

Тут я и вскинул свою трехлинейку и, практически не целясь, нажал на спусковой крючок. Не сказать, что я бывалый охотник, совсем наоборот, но, наверное, новичкам и дуракам везет. Как бы там ни было, пуля угодила точно в сердце сохатого. Лось пробежал метров десять, споткнулся и рухнул в снег. Что-то жалко мне стало его, когда увидел на черных губах пузырящуюся кровь. Но Фрол Кузьмич был человеком практичным, и тут же принялся разделывать тушу, не забыв бросить псине кусок еще дымящейся печени. Так что обратно мы вернулись с прибытком, хотя и без шкурок — с самодельными волокушами за спиной, на которых лежит разделанная туша, особо по лесу не побегаешь. А потом охотник занялся вялением мяса, истратив на него чуть ли не весь запас соли, впрочем, не забыв нажарить в тот же вечер лосятины на сковороде.

И вот теперь я покидал это гостеприимное место, уходил, не оборачиваясь, чтобы не терзать душу, хотя вроде бы в прежние времена не был замечен в излишней сентиментальности. Уходил в гражданской одежде, выданной мне гостеприимным хозяином, поскольку днем хоть и припекало, но ночами мороз давал о себе знать. Форменную оставил охотнику, за исключением валенок, тем более что запасной обуви моего размера у Кузьмича не имелось. А за пазухой грели душу сто рублей десятками, чуть ли не насильно врученные мне хозяином зимовья. Пришлось взять, ведь, по зрелому размышлению, деньги в Архангельске мне должны пригодиться.

После почти трехмесячной отсидки на зимовье снова вписываться в походную жизнь было не так-то и просто. В основном психологически, так как мой откормленный за это время организм дорогу преодолевал вполне бодро. Да и Кузьмич перед расставанием дал кое-какие инструкции. Жалел, что не может проводить меня хотя бы до Кослана — мешали охотничьи дела, в преддверии весенней линьки он настрелял десятка три белок, и теперь вынужден был заниматься обработкой шкурок.

На третьи сутки я вышел к Кослану. Посмотрел на дымящиеся трубы домов и пошел дальше, не заходя в поселок. А на следующий день чуть ли не нос к носу столкнулся с отощавшим за время спячки косолапым. Я стоял на одном краю поляны, мишка на другом, мы смотрели друг на друга, пока я не начал медленно стягивать с плеча винтовку. После этого топтыгин заревел и встал на задние лапы, и оказалось, что размером зверюга на голову выше меня. А затем косолапый развернулся и неторопясь скрылся в лесной чаще, а я облегченно выдохнул, вытерев тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину.

В Архангельске я появился аккурат к Первомаю, 30 апреля, уже издалека виделись развешанные по городу красные транспаранты. Предварительно на окраине Архангельска в лесочке под валежником заныкал винтовку, и в город входил как рядовой обыватель, хоть и одетый еще по-зимнему. Впрочем, северный город я своим видом не удивил, тут хватало таких аборигенов. Но все же первым делом нашел парикмахерскую, забредя на проспект Сталинских ударников, где за рупь двадцать избавился от отросших лохм и бороды. После этого зашел в магазин одежды, и спустя полчаса покинул его, будучи одет в более-менее приличный костюм и кепку. Обувной находился по соседству, так что и на смену валенкам, которые с костюмом, само собой, совершенно не смотрелись, пришли ботинки из натуральной кожи. По местной грязи ходить в них было не в пример комфортнее, нежели в валяной обуви. Прежнюю одежду выбрасывать было жалко, спрятал перемотанный бечевкой куль в пустующем лодочном сарае, на который набрел в паре километров от порта.

В итоге у меня оставалось тридцать шесть рублей с копейками, и еще полтора рубля я потратил на обед в какой-то забегаловке, поскольку последнюю банку тушенки доел позавчера, а сухарей и вяленого мяса оставалось на пару дней. Гороховый суп и картофельное пюре с котлетой оказались вполне приличными. Только после этого я наконец отправился в порт.

Архангельский порт, до которого я добрался ближе к вечеру, мало чем отличался от одесского. Те же суета, гудки, галдеж чаек… Лед, как я выяснил в разговоре с местным докером, в устье Северной Двины, где располагался порт, сошел пару недель назад, а спустя седмицу и в Двинской губе, до которой от порта было плыть еще с полсотни километров. Тут же открылась навигация, и уже завтра обещалось прибытие первого иностранного сухогруза за архангельским лесом.

— Откуда? — как бы между прочим спросил я.

— Вроде из Англии, — ответил докер, докуривая до основания папиросину.

Переночевал я в том же заброшенном рыболовецком сарае, и на следующее утро, наскоро перекусив в какой-то забегаловке, снова бродил в окрестностях порта. Британский сухогруз «St Helen» причалил в 11 утра, спустя полтора часа началась погрузка древесины. Своих лесов, что ли не хватает? Или они просто берегут свое зеленое богатство, а у нас его столько, что готовы делиться с другими? Естественно, за валюту. Ну ладно, это не моего ума дело, нужно думать, как пробраться на корабль. Охрана тут была не хуже, чем в Одессе, таможня и прочие вооруженные люди, поэтому внаглую проникнуть на судно не представлялось возможным. Приходилось только смотреть с безопасного расстояния, не привлекая к себе лишнего внимания. Вечером сухогруз отчалил, оставив меня в легкой задумчивости. Нужно было что-то придумать, иначе я так и буду ходить, как кот вокруг миски со сметаной, не имея возможности пробраться на иностранное судно.

Ломал голову и так и этак, но все варианты тут же отметались как слишком фантастические. Например, идея смастерить параплан и среди ночи, сиганув с портового крана, находящегося в неохраняемой зоне, перелететь на корабль. В принципе, я знал устройство параплана, но представив, какой это геморрой — искать приближенную к оригиналу из будущего ткань, на которую нужны, между прочим, хрен знает какие деньги, шить ее, стропы нужны, опять же, подвесная система… Да и не настолько темно в порту, чтобы какие-нибудь зеваки из ночной смены не заметили скользящую по небу тень. Опять же, со склона с парапланом я неоднократно разгонялся, а вот чтобы прыгать с высоты, без разгона… Этак можно и спикировать носом вниз, а мне еще хотелось пожить.

На второй день в порт прибыли уже несколько иностранных судов: два под британским флагом, одно под немецким (черно-бело-красный и свастика отдельно в белом круге на красном фоне), и еще одно судно под звездно-полосатым. Причем америкосы встали на рейде, в полукилометре от берега. Знакомый докер, который уже начал на меня подозрительно коситься, поведал, что завтра утром с сухогруза «Liberty» начнется выгрузка пшеницы, а затем на судно загрузят пушнину (тут я невольно вспомнил Кузьмича) и все ту же древесину.

Эту информацию я принял к сведению, и ближе к вечеру у меня зародилась мыслишка. Остаток дня я посвятил поискам бесхозной весельной лодки, или хотя бы такой, которую можно без проблем угнать. Такое транспортное средство обнаружилось неподалеку от сарая, где я ночевал. Лодка была вытащена на берег, перевернута и посажена на цепь, весла, само собой, рачительные хозяева уволокли с собой. Хотя у меня было такое чувство, что лодка тут кукует с прошлого года, больно уж неухоженной она смотрелась. Еще не факт, что не даст течь, потому что, как подсказала мне услужливая память, по весне лодки рыбаки должны то ли смолить, то ли конопатить, в общем, что-то такое делать, а тут конь, что называется, не валялся.

Ладно, кто не рискует — тот не пьет боярышник, как говаривал мой сосед Васильич. Несколько ударов булыжником — и замок сбит, после чего я перевернул лодку и оттащил ее к воде. Так, теперь метнуться в сарай, забрать револьвер, с которым мне не хотелось расставаться, и подобрать обломок доски, который можно было использовать вместо весла. Грести доской оказалось невероятно трудно, но мне повезло с погодой, поскольку в устье реки стоял штиль, а течение оказалось умеренным. Оно неторопясь несло меня как раз в сторону рейда, где угадывался силуэт американского сухогруза с огнями на корме и носу. Мне только оставалось слегка подправлять курс самодельным веслом, с помощью которого я придавал лодке еще и небольшое ускорение.

Серьезной течи не обнаружилось, что меня весьма обрадовало, а то, что минут через пятнадцать плавания на дне лодки воды оказалось по щиколотку, в расчет можно было не принимать. Потому что еще спустя пятнадцать минут я подгреб к борту сухогруза «Liberty». Лодка чуть слышно ударилась боком о металлическую обшивку судна, и мои руки нашарили толстую, туго натянутую якорную цепь.

Я бросил взгляд наверх. Якорный люк располагался метрах в пяти над ватерлинией, и метрах в трех от края борта. В люк я бы хрен протиснулся, даже если бы там не было цепи. А вот словно специально провисающий с ограждения борта плетеный канат, до которого от якорного люка было можно дотянуться рукой, меня вполне может выручить.

Лазание по канату у меня неплохо получалось еще в школе, но карабкаться по якорной цепи до сих пор не приходилось. Повиснув на ней, я с легкой грустью посмотрел на отплывающую в неизвестном направлении лодку и, поняв, что пути назад уже нет, начал подъем. Не так уж и сложно, думал я, через полминуты оказавшись у якорного люка. Как бы еще извернуться, чтобы вставить в него ногу для упора, иначе до троса я просто не допрыгну. Никогда не считал себя гимнастом, но в этот раз, видно, нужда заставила проявить неожиданные для самого себя способности. Ногу я кое-как поставил, причем не на нижний край люка, а на цепь, свешивавшуюся из него. Хоть какой-то упор. А вот уцепиться за что? Единственный вариант — оттолкнуться и в прыжке успеть ухватиться рукой за тот самый трос. О том, что меня ждет в случае неудачи, даже не хотелось думать — ледяная вода не оставляла шансов на спасение.

Мысленно перекрестившись, я собрался с духом и оттолкнулся правой ногой от цепи, молясь, чтобы не поскользнуться. Видно, Господь меня услышал. Толчок удался на славу, я буквально взлетел метра на полтора и двумя руками ухватился за спасительный трос. Тут снова повезло, веревка выдержала, и я резво подтянулся, заглядывая через край борта. В свете носового фонаря вроде бы никого не видно. Уцепившись рукой за леер, втянул себя на палубу и быстро, пригибаясь, рванул в темноту.

Так, теперь можно перевести дух и поразмыслить над дальнейшими действиями. Экипаж вряд ли на шлюпках отправился на берег, развлекаться в прибрежных кабаках, которых тут нет и в помине. Значит, дрыхнут по кубрикам, за исключением вахтенного матроса или тех, у кого бессонница. Постараемся найти трюм и там затихариться, создавая при этом как можно меньше шума.

Знать бы еще, где находится ведущая в него дверь. Или люк, вероятно, наверное, будет правильнее, раз уж я оказался на судне. Ладно, не в названии дело, как говорится, хоть кошкой собаку назови, а она один хрен лаять будет.

Изображая из себя крадущегося в тени ниндзя, я обшарил всю палубу и наконец нашел что-то похожее на вход в трюм. Навесных замков не видно, равно как и замочных скважин, что, впрочем, на плавучем транспорте смотрелось бы по меньшей мере странно. Зато имелись два рычага, которые повернулись с небольшим скрежетом, и я на пару минут испуганно замер. Нет, вроде никого. Еще бы понять, дверь распашного типа или клинкетного — последний термин застрял в моей памяти после прочитанного в детстве рассказа на морскую тематику. Он означал дверь на судне, открывающуюся путем сдвигания вверх или вбок. Но эта дверь оказалась без сюрпризов, просто распахнулась с противным скрежетом, от которого я снова замер испуганной мышью. Выждав с минуту, шагнул в темноту, медленно прикрыв дверь достаточно плотно благодаря комингсу с резиновой прокладкой, и оказался в кромешной тьме. Тут-то и пригодились загодя припасенные спички.

О, а мне повезло! Это и был трюм, если судить по его размерам и по тому, что он был почти полностью завален какими-то мешками. Если верить докеру, это должна быть пшеница. Помял бок одного из мешков, на ощупь похоже на зерно. Значит, точно трюм, в котором я могу провести какое-то время, пока судно не отплывет достаточно далеко от Архангельска. За борт меня пиндосы, надеюсь, не спустят из человеколюбия, а я уж как-нибудь свое плавание отработаю. На крайний случай могу и палубу отдраить.

Вот только где бы мне затаиться, чтобы случайно или преднамеренно забредший сюда матрос меня не обнаружил… А тем более, завтра судно снимется с якоря, чтобы подойти к причалу, а затем начнется разгрузка-погрузка, тут по-любому не удастся остаться незамеченным. Так что вариант с мимикрией под мешок пшеницы отметался как недальновидный.

Рядом с дверью я обнаружил рубильник. Наверняка как раз тот, который включает освещение в трюме. Но рисковать не хотелось, поэтому я не стал его трогать, а решил пока обойтись спичками. Пяток истратил на то, чтобы обойти трюм по периметру, распугивая вездесущих крыс, пока в мерцающем свете очередной спички не увидел небольшой закуток, как раз для одного человека. Даже если здесь будет гореть свет — а он непременно будет гореть во время разгрузки-погрузки — все равно в той нише меня не будет видно. Впрочем, до утра еще долго, ночь только вступала в свои права, а посему я мог рассчитывать на безмятежный сон среди мешков с зерном.

Разве что крысы могут помешать моему спокойствию. Будем надеяться, я им покажусь слишком большой добычей, чтобы они рискнули на меня напасть. Вскарабкавшись на груду мешков метрах в трех от пола, я поворочался, устраиваясь поудобнее, и через пару минут уснул как убитый.

Проснулся я от грохота. Вскочил, протирая глаза, и увидел, как электромеханическая лебедка наматывает на барабан якорную цепь. А это значило, что мы снимаемся с якоря и готовимся причаливать. Я спустился вниз, подобравшись к якорному люку, сквозь который брезжил серый северный рассвет.

Хорошо, что якорь был поднят не до конца, иначе обзор был бы куда хуже. Я видел, что судно разворачивается носом к порту, на котором уже вовсю кипела жизнь. Впрочем, она не прекращалась и ночью, правда, была в это время суток не столь бурной, как в дневное. В общем, мне повезло, что американский сухогруз простоял на рейде до утра, что дало возможность проникнуть на него под покровом ночи.

Когда до пирса оставалось не больше ста метров, я решил, что пора ныкаться в свое убежище. И правильно сделал, потому как едва я занял позицию в этом тесном закутке — раздался знакомый скрежет отворяемой металлической двери, загорелись лампочки под потолком, а затем я услышал шаги и голоса. Говорили на английском, но моих познаний в нем вполне хватало, чтобы понять — обладатель хриплого, как-будто простуженного голоса возмущается тем, что какой-то придурок не закрыл дверь. Разговаривающих я не видел, но дальше разговор зашел о том, насколько выгодной для хозяина компании будет эта сделка по обмену зерна на меха и древесину. Особенно на пушнину.

Понятно, как обычно, дурят нашего брата. Но, видно, выхода нет, если пшеница нужна, чтобы прокормить народ. Хотя, насколько я помнил, голодомор на Украине и в Поволжье, отмеченный случаями каннибализма, случился в начале 30-х, потом вроде бы из пике сумели выйти. Может быть, просто подстраховываются, закупая импортное зерно. Однажды обжегшись на молоке, дуют на воду.

Как бы там ни было, благодаря этой политике в Архангельск прибыло судно, на котором я планировал отбыть из СССР восвояси. Осталась самая малость — остаться незамеченным во время разгрузки пшеницы и погрузки древесины и пушнины.

Скажу честно, стоять, прислонившись спиной к металлической переборке несколько часов — занятие малопривлекательное. Особенно когда ты не в Африке, и можешь застудить какие-то внутренние органы. Сидеть на металлическом же полу? Хм, ничем не лучше. Но бывали ситуации и похуже, главное, чтобы меня не обнаружили.

А это вполне могло случиться, когда тюки с чем-то — скорее всего с пушниной — принялись складировать буквально в паре метров от моего убежища. Я буквально вжался в стену, стараясь не дышать, пока наши докеры с веселым матерком в адрес «проклятых империалистов» укладывали тюки один на другой. Кстати, было их не так много, большую часть трюма занимали древесина. Помещение тут же наполнилось запахом сосновой смолы, вернувшим меня в то недавнее время, когда я брел через казавшуюся бескрайней приполярную тайгу.

Момент, когда, наконец, была задраена входная дверь, я встретил облегченным выдохом. Уселся на один из тюков, ощущая под задницей ценную пушнину, и прислонившись спиной к другому. Так бы сидел и сидел, ни о чем не думая. Быстрее бы, что ли, отчалили уже… И раздавшийся еще минут через тридцать гудок, возвещающий об отплытии, прозвучал для меня как ангельский глас. И в то же время я испытывал чувство легкой грусти. Прощай, любимая и неприветливая Родина, не знаю, свидимся ли когда-нибудь еще.

Ладно, это все лирика, а голод, как известно, не тетка. Доставая из вещмешка припасы, только сейчас сообразил, что не догадался запастись питьевой водой. Хоть бы фляжкой живительной влаги на первое время озаботился. Вот же дебила кусок! Еды при экономном расходовании хватит на несколько дней, а как я собираюсь обходиться без воды? Рано или поздно жажда заставит меня попытаться выбраться из трюма. Но как? Открыть дверь изнутри вряд ли получится, этот вопрос я в горячке не догадался прозондировать сразу. Через якорный люк я не протиснусь, хорошо хоть якорь не до конца втянули, оставалась щель, через которую я мог видеть кусок моря и удалявшегося с той же левой стороны берега. Поорать в эту щель? Стучать в дверь трюма? Оба варианта под вопросом, могут и не услышать. Я довольно живо представил картину, как в порту приписки веселые американские грузчики команда входят в трюм и обнаруживают мумифицированные останки пришельца из будущего. А скорее всего, обглоданные крысами кости.

Меня такой вариант не устраивал, но пока ничего лучше я предложить не мог. Не пожар же устраивать, в конце концов!

А где, кстати, они хранят питьевую воду? По идее емкости должны находиться именно в трюме, однако, обойдя все помещение, ничего похожего я не нашел. Да и в порту они бы наверняка закачали свежую воду, и находить емкости в трюме, я бы точно это заметил. Значит, емкости находятся в другом месте. Что называется, не все коту масленица.

Размышляя таким образом, я лежал на тюке, не обращая внимания на крысиное копошение где-то внизу. Не заметил, как задремал, а проснулся, когда за бортом уже наступила ночь. Снова перекусил, все больше чувствуя жажду и проклиная вяленую лосятину, которой оставалось еще достаточное количество. Все не мог себе простить, что так глупо опростоволосился.

На следующий день жажда стал просто нестерпимой. Я отказался от еды, чтобы не усугублять ситуация, но помогало это мало; слюной, как говорится, не напьешься. К вечеру я уже не находил себе места, подумывая, не поймать ли крысу. Ну а что, порвать ей зубами горлышко и высосать кровь — это же все-таки какая-никакая, а жидкость. Даже сделал робкую попытку устроить крысиную засаду, положив рядом с собой кусочек вяленого мяса. Но эти твари, словно что-то почувствовав, ни в какую не желали приближаться. Ладно, черт с вами, обойдусь без вашей крови.

На третий день я уже готов был выгрызть собственные вены, лишь бы ощутить на губах хоть какую-то влагу. Высовывал руку через якорный люк, пытаясь хотя бы уловить соленые брызги. Уже в сумерках прошел небольшой дождик, пару раз мне удалось наполнить влагой сложенные лодочкой ладони, но это еще больше, казалось, разожгло мою жажду. Ночью мне снились журчащие ручьи и плавающие в них золотые, лупоглазые рыбки. На четвертый день плавания по моему борту показался скалистый берег, поросший кустарником, а затем какой-то город. Мурманск? Вполне могло быть, если судно поплывет в Штаты через Атлантику. Только мне от этого не легче, потому как в порт заходить мы не стали и трюм также никто открывать не спешил. На следующий день мне все же удалось поймать одну обнаглевшую крысу, подобравшуюся ко мне слишком близко. Понимая, что со стороны это сморится дико, я одним движением откусил голову неистово пищавшей твари, попытался влить в себя брызнувшую тонкой струйкой из аорты кровь, и даже почти сумел это сделать, но меня тут же вырвало. Отбросил мертвое тельце в сторону, и в темноте тут же послышались писки и копошение — не иначе, крысы лакомились собственным собратом.

На пятый день берег пропал из виду, а на следующий появился вновь. Селения, который я видел, смотрелись прилично и аккуратно, из чего я сделал вывод, что это какая-нибудь Финляндия или Норвегия. Швеция вряд ли, насколько хватало моих познаний в географии, она вроде бы не имеет выхода на северное побережье, оккупировав балтийский берег.

В любом случае, мы, получается, покинули территориальные воды СССР, а значит, меня вряд ли высадят на берег и сдадут советским властям. Тем более я могу прикинуться пусть и не англичанином или американцем, поскольку владел языком не в совершенстве, а, к примеру, немцем. Детство, проведенное в ГДР, на всю жизнь обеспечило меня знанием языка Шиллера и Гете. А обдурить америкосов, среди которых вряд ли имеются знатоки немецкого, будет проще простого.

Правда, прикид у меня, скорее всего, явно «совковый», да еще как объяснить, что немец оказался в трюме после отплытия из Архангельска? В германские порты по пути в советскую Россию они вряд ли заходили. Хотя, в принципе, могли зайти в какой-нибудь Гамбург, но зачем им это нужно, если груз был предназначен для СССР? Я же видел, что мешки с пшеницей заполняли весь трюм.

В общем, что ни придумывай, а выбираться отсюда нужно. Еще сутки — и у меня, чего доброго, начнутся галлюцинации, а в бредовом состоянии я уже ничем себе помочь не смогу. И так уже мало что соображая от жажды, я принялся колотить в дверь, надеясь таким образом привлечь внимание хоть кого-нибудь. Однако толстая переборка явно гасила звук ударов. Просунул, насколько мог, лицо в якорный люк, принявшись орать из последних сил. Шум волн был настолько силен, что эта затея мне сразу показалась бесперспективной. Минуты через три совсем осип, обессиленно привалившись спиной к барабану с намотанной на него цепью.

Может, и правда устроить пожар? Спасут ли меня до того, как я задохнусь или заживо сгорю, и смогут ли матросы вообще потушить возгорание, если оно охватит весь трюм? Так, чего доброго, весь сухогруз по моей вине превратится в огромный факел, благо что гореть тут есть чему.

Подошел к рубильнику, дернул его вверх. При свете думалось как-то веселее, нежели в потемках с крысами. Думай, Фимка, думай… Иначе пропадешь по-глупому, не за понюшку табаку.

И тут меня словно молотком по голове ударило! Хотя, если высунуть в якорный люк руку с тлеющей тряпкой, возможно, и обратят внимание. А тряпок тут навалом, если брать в расчет упаковку тюков с пушниной. Можно даже попробовать отколупать ножом от соснового бревна длинную щепку и на нее намотать тряпку. Всяко лучше, чем держать тлеющую материю в руке, рискуя обжечься.

На выполнение замысла ушло минут пятнадцать. И вот я высовываю в люк руку с полуметровой щепкой, конец которой обмотан тлеющей тканью. Дымок наверх вился не то чтобы сильный, но вполне приличный. Ну, где суета, крики, почему не распахивается входная дверь?

Черт, тряпка перестала тлеть. Пришлось еще раз поджигать ее и тут же тушить, добиваясь появления дыма. На этот раз она истлела окончательно. Тряпок много можно сделать. А вот спичек всего осталось две штуки. Знал бы — накупил бы с десяток коробков. А лучше бы, дурья башка, запасся водой.

Ладно, попробуем соорудить еще один чадящий факел. Если и на этот раз не получится, то последнюю спичку, пожалуй, использовать не рискну, может, еще для чего-нибудь пригодится. Ну, хоть одна живая душа, пройдись по палубе, обрати внимание на подозрительный дым!!!

Видно, кто-то свыше мои молитвы все же услышал. Сначала раздался чей-то едва слышимый крик, а спустя несколько минут, когда тряпка уже успела истлеть, дверь распахнулась и в светлеющем проеме показались трое. Два матроса и позади них немолодой, кряжистый бородач в фуражке, по центру которой красовалась потертая эмблема в виде якоря. Вполне возможно, что и капитан данного судна.

— Какого хрена?

Это было, само собой, произнесено на английском. Голос «капитана» был грубым и немного сиплым, что при его профессии неудивительно.

— Прошу прощения, мистернезнаювашегоимени, что пришлось проделать этот трюк с горящей тряпкой, но по-другому у меня не получалось привлечь внимание экипажа.

— Так это твоих рук дело… А ты вообще кто такой, парень? И как здесь оказался?

Они подошли вплотную, причем вид у матросов был не очень-то и дружелюбный. Один, что повыше, недвусмысленно постукивал кулаком правой руки в ладонь левой, второй стоял, руки в карманы, но и он всячески демонстрировал, что готов намять мне бока, если поступит такая команда. Ну, даже в таком состоянии с этой парочкой я, пожалуй, справился бы. Но вон уже в дверях еще несколько любопытных физиономий маячат, отмесить всю команду у меня точно не получится. Поэтому нужно вести себя прилично, не провоцируя американцев на резкие действия.

Но пора бы уже что-то и ответить «капитану», если это и впрямь он. Сказать правду или прикинуться грузчиком, который решил сбежать из страны, спрятавшись в трюме. Второй вариант выглядит слишком уж фантастичным. Сам работал докером и знаю, что всю бригаду охрана порта пересчитывает по головам, и если бы кого-то не хватало — обшарили бы все судно.

— Мое имя Ефим, фамилия Сорокин, — наконец сказал я. — Я бежал из лагеря для заключенных на реке Чибью, куда попал за выдуманное преступление.

— Как это за выдуманное?

— Мистер, тут долгая история, если есть желание, я вам расскажу ее чуть позже. Дайте пожалуйста воды, я не пил четыре дня.

— Сэр, разрешите, я научу его вежливому обращению? — обратил на себя внимание морячок повыше ростом.

— Эй, Ленни, остынь, — не глядя на него, сказал кэп. — Лучше принеси парню воды, он, похоже, и впрямь едва на ногах держится.

Через минуту мне принесли кружку, полную до краев, которую я осушил буквально одним глотком, несмотря на какой-то болотистый привкус.

— Еще, — попросил я, возвращая матросу посуду.

— Ленни, — кивнул капитан, и матрос, хмыкнув, снова исчез в дверном проеме. — Е. ф…им… Черта с два выговоришь это русское имя. Слушай, давай ты будешь Филом? Так вот, Фил, предлагаю перейти ко мне в каюту, там и поговорим без посторонних ушей.

На том и порешили, так что спустя пару минут я уже сидел на койке в капитанской каюте с третьей уже по счету кружкой воды в руках. На этот раз я пил медленно, хотя все еще хотелось вылить в себя все одним махом. Мой вещмешок лежал в ногах, я почему-то постеснялся положить его рядом на вполне еще чистое покрывало.

Капитана звали Сэмюэль Джейсон Уокер, про себя я его окрестил Семеном Денисовичем. Фамилия Уокер на славянские ассоциации не наводила.

— Ну, теперь можешь рассказать, за что ты угодил в тюрьму и как оказался на моем судне? — поинтересовался капитан, сидевший напротив меня на табурете.

— Тюрьму? Сначала была тюрьма, когда шло следствие, а потом лагерь в тайге. Мне присудили шесть лет за то, что я набил морды негодяям, которые оскорбляли мою девушку. Одному сломал челюсть, остальных немного потрепал. Так тот, кого я покалечил, оказался сынком местной шишки. В противном случае, возможно, просто отделался бы условным наказанием.

— Ты, выходит, любитель помахать кулаками? — усмехнулся кэп.

Я решил не раскрывать все карты, включая мое попадание сюда из будущего.

— В прежней жизни я был докером в Одессе, это такой порт на юге Советского Союза, на Черном море…

— Бывал я там пару раз, знаю.

— Так вот, познакомился с одним японцем, тот и научил меня кое-каким приемам, — врал я.

— О, знавал я одного японца, настоящий самурай… А зачем из лагеря сбежал?

— Повздорил с уголовниками, случилась у нас там стычка, стенка на стенку, я нескольких противников порубил своим мачете. Пока суд да дело, начальник лагеря приказал меня посадить в холодный карцер без верхней одежды, а морозы сами знаете какие в тех краях. Это ж верная гибель, да еще и за убийство стольких уголовников меня могли запросто к стенке поставить. Так что на пути к карцеру я разоружил конвоира, захватил аэросани и вышиб тараном ворота. Топлива хватило на несколько часов пути, дальше пошел пешком. Сразу решил, что попробую дойти до Архангельска и пробраться на иностранное судно. В дороге простудился, выходил меня местный охотник. У него в таежном домике я прожил пару месяцев, потом пошел дальше.

— А на моем «Liberty» как очутился?

Рассказал вкратце эпопею с проникновением на судно, капитан, слушая, только хмыкал и крутил головой.

— Да, это ты неплохо придумал с тряпкой, — констатировал он, когда я, наконец, закончил. — И что теперь думаешь? Мы до Нью-Йорка ни в каком порту останавливаться не планировали.

— Что ж теперь, я готов плыть и до Нью-Йорка.

— А там куда? У тебя же, как я догадываюсь, нет никаких документов?

— Не впервой, уж как-нибудь выкручусь. Главное — добраться до Америки.

Сэм, прищурившись, смерил меня оценивающим взглядом, который я расценил по-своему.

— Понимаю, что лишний рот вам ни к чему. Но я могу выполнять любую неквалифицированную работу.

— Драить палубу и чистить на камбузе картошку и так есть кому. А вот ты говоришь, что владеешь кое-какими приемами японской борьбы. Хотелось бы посмотреть тебя в деле, когда немного окрепнешь, и если ты так хорош, что в одиночку можешь побить нескольких мужчин, может быть, научишь моих парней этим приемам?

— Договорились, дайте мне пару дней, и я буду в норме.

— Хорошо, тогда я скажу боцману, чтобы определил тебе место в кубрике и поставил на довольствие. Кстати, оружие есть? — Да, нож и револьвер. — Нож можешь оставить, а вот револьвер придется сдать. На моем судне иметь огнестрельное оружие разрешено только мне, — довольно ухмыльнулся кэп. — По прибытии в Нью-Йорк верну, чужого мне не надо. Лучше бы из револьвера выстрелил, чем тряпки жечь. Мои парни могли тебя и покалечить за такой цирк. — Действительно… Наверное, от жажды сознание помутилось.

Вот так я и стал судовым тренером восточных боевых искусств. Все обернулось даже лучше, чем я мог предполагать. Уровень моего мастерства был оценен по достоинству, когда я сначала в одиночку раскидал троих вполне фактурных матросов, которые, по словам боцмана Билла Хопстела, на драках собаку съели, а затем уделал непобедимого Джошуа Филлипса — двухметрового уроженца Фиджи. Да, такому парню самое место в регби, где Фиджи, если память не изменяет, среди лидеров. Сильно парня я калечить не стал, просто ударил куда нужно, после чего руки и ноги метиса перестали его слушаться.

После этого я принялся обучать матросов мастерству японской борьбы. Впрочем, в моем арсенале хватало и других разновидностей восточных единоборств, из которых для спецназа в свое время отфильтровывалось самое лучшее. Так что за время двухнедельного плавания парней я прилично поднатаскал, тем более что учеников оказалось достаточно. Поначалу, правда, выразили желание заниматься всего пятеро, но, глядя на них, подтянулись и другие. Всего в итоге набралось два десятка адептов помахать руками и ногами.

Ввиду прохладной погоды в одном из помещений мы даже оборудовали что-то вроде зала боевых искусств. Впрочем, по мере пересечения Атлантики климат становился теплее, поскольку мы постепенно забирали южнее, да и Гольфстрим нес под нами свои теплые воды.

— Завтра утром будем в Нью-Йорке, — обмолвился боцман 14 мая, со снисходительный улыбкой глядя на нашу тренировку.

При этих словах сердце мое забилось учащенно. Новый Свет меня не ждал, но я сам к нему приплыл, и постараюсь сделать так, чтобы оказаться здесь не последним человеком, при этом постаравшись как-то помочь своей Родине.

На следующее утро, едва рассвело, я уже стоял рядом с Уокером в капитанской рубке, куда он меня милостиво пригласил, заметив, что я ежусь под накрапывающим дождиком. Мы шли вдоль береговой линии от самой границы с Канадой, и в какой-то момент в предрассветном тумане я увидел так хорошо знакомые мне очертания статуи Свободы.

Ну здравствуй, мать твою, Америка!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Content

Марченко Геннадий Борисович
Выживший. ЧИСТИЛИЩЕ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI