Макс Ридли Кроу

ЛОРИНГ

Крыша, подернутая инеем, немного скользила, но рельефные накладки на подошву сапог обеспечивали отличное сцепление с пористой глиняной черепицей, похожей на рыбью чешую. Платок защищал нижнюю половину лица от пронизывающего северного ветра, ледяная сырость которого резала кожу.

— Пора, — сказал я себе, подходя к самому краю. У каждого свои странности в этом мире. Я, к примеру, люблю разговаривать вслух, даже если являюсь единственным слушателем. Возможно потому, что провожу в одиночестве большую часть своей жизни, а в обществе предпочитаю отмалчиваться.

За желобом для дождевой воды, забитым листьями, ветками, изорванными птичьими гнездами и рассыпанными кем-то ржавыми гвоздями, открывался во всей красе вид на замковый дворик. Порыв ветра ударился о стену, точно волна о берег, и меня обдало искрящейся в тусклом лунном свете ледяной пылью. Я находился на куполе средней башни, слева находилась ее старшая сестрица, а справа — младшая. Они соединялись между собой пологими крышами, под которыми скрывались продрогшие на четырех ветрах крылья замка. О том, что там царит собачий холод, можно было судить по пустующим каминным трубам. Только центральная часть отапливалась, и клубы горячего пара устремлялись к далеким звездам. Хребты крыш и каждый изгиб черепицы были подчеркнуты инистой линией, словно кто-то решил выделить их мелом.

Мой трепет перед застывшей в осенней ночи картиной легко понять. Замки нынче стали редкостью. Содержать их баснословно дорого, стоят они часто за пределами современных городов, и сёла, прежде окружавшие крепости своих господ, теперь нищали и пустели. Селяне предпочитали искать заработок там, где кипит жизнь, а значит — водятся деньги. Замки — это пережиток прошлого. Они плохо переносят вторжение ставшей модной в последнее время электрификации, даже газовое освещение провести по всем коридорам и комнатам требует массу затрат. Поэтому в большинстве уцелевших замков до сих пор свет дают свечи и факелы. Богачи стремятся избавиться от фамильных имений, продают их музеям и сумасшедшим ценителям старины, переезжают в города и забывают навсегда, что значит мерзнуть в сквозняках.

Я проверил на прочность веревку, закрепленную за одну из каминных труб. Прежде никогда не возникало проблем с расходниками, купленными у Гарриса, но это почти традиция: проверить всё дополнительно в последний момент. О да, у меня множество традиций, как и у каждого представителя моего ремесла. Поначалу казалось, что это бред, пустое суеверие, но с годами начинаешь понимать саму суть. Если однажды повезло, захочешь повторить везение, и тогда, тогда вспомнишь каждую мелочь и повторишь шаг за шагом, чтобы умилостивить Того, Кто Раздает Удачу. Я знаю парня, который носит на каждое дело одно и то же нижнее белье, украденное в свою очередь во время первой охоты. Не скажу, что побрезговал бы надеть чужой нательник, если бы знал, что мне за это выдадут лишнюю порцию везения, но жать тому знакомцу руку при встрече не стану. Да и не принято у нас руки жать: бесценный инструмент, как-никак.

Я ухватился перчаткой за веревку, развернулся спиной к краю и оттолкнулся ногами.

Вжжжжик.

Веревка скользила в перчатке с грубой толстой кожей со стороны ладони, страховочный карабин бился о бедро, ступни притормаживали о стену. Я был в этом замке впервые, но знал его планировку, словно прожил тут всю жизнь. За плату в пять серебряных денарумов[1], что просто невыносимо дорого для расценок черного рынка, мне дали посмотреть на чертежи в течение четверти часа. Хватило бы и меньшего, если бы замок не подвергался реконструкции около полувека назад. Старые чертежи и новые не имели дат, а потому заранее знать, с каким из вариантов предстоит столкнуться, я не мог. Пришлось на всякий случай отчеканить в памяти оба. А это четыре листа, испещренные линиями и размерами, которые сбивают с толку и не дают сосредоточиться на расположении комнат. Но не зря я считаюсь одним из лучших — всегда обращаю внимание на мелочи и запоминаю детали.

Я остановился, повиснув на веревке перед мутным окном с распахнутой рамой. Войти предстояло в нежилой части замка, чтобы не привлекать лишнего внимания. Так уж получилось, что меня редко зовут в приличные дома. Да что там! Никогда не зовут. Но я прощаю господам их спесь и ханжество, приходя без приглашения. Зайти через дверь — это не для меня. Моя площадь — крыши, мои парадные врата — оконные створки. Я вор, пес задери, если кто до сих пор не понял. Романтики в этом образе мало, что бы там ни писали в дешевом чтиве. Напудренные барышни читают про парней вроде меня, а еще о пиратах и убийцах, тайно мечтая однажды оказаться в объятиях эдакого опасного мерзавца, который от одного взгляда на их напомаженные губы станет добропорядочным семьянином. Ха-ха. Почему-то стоит им увидеть кого-то из нашей породы, так от их визга кровь из ушей течет. Ну не такие мы, как о нас пишут, не такие. И писаных красавцев среди нашей братии поди поищи. Меня судьба не обидела, да и то шрамов не счесть, нос сломан — издержки профессии.

Впрочем, я отвлекся. Мысли часто уносили меня далеко от происходящего в такие опасные моменты, и тогда все получалось само собой, легко. Почему? Потому что я до жути боюсь высоты. Да, вор, который боится высоты и ползает по крышам так ловко, что кошки дохнут от зависти. Парадокс — моё второе имя. Или третье, если разобраться.

Держась одной рукой за веревку, я второй снял с пояса короткую дубинку с тяжелым набалдашником. Прицелившись, ударил точно по центру стекла. Ветер заглушил звон осколков, и я, зацепившись пятками за подоконник, подтолкнул себя вперед. Отцепил карабин, спрыгнул на пол. Первая часть — самая легкая. Это раньше я полагал, что попасть в чужой дом — великий подвиг. Теперь-то мне доподлинно известно, что самое важное в нашем деле — выйти на своих двоих и с добычей в карманах.

О карманах я загнул. У меня на груди и спине имелись скошенные сумки на ремнях, в которые поместится найденный ценный скарб, к тому же со мной всегда есть тубусы для картин (некоторые ценители щедры за известные работы), шкатулка для хрупких сокровищ и мешочки для всякой мелочи, чтобы не терялась. Хотя, по сути, за мелочью меня никто не посылает. Не тот размах, не та специфика…

Да, совсем забыл представиться. Арчибальд Лоринг — это моё полное имя. Сэр вор, проныра, крыса, колодочник, расписной — это всё про таких, как я. Мне повезло не попасть в колодки и не побывать под кнутом, который исполосует спину, но родители достаточно пошутили надо мной. Как отца, простого рыбака, угораздило назвать сына Арчибальдом — ума не приложу. Я выкинул это имя из головы, как только угодил в приют. Мне по душе короткое и ни к чему не обязывающее имя Арчи, Арчи Лоринг.

Коридор был тихим и пустынным. На полу лежала иссушенная солнцем, сожранная молью и припорошенная пылью ковровая дорожка. Когда-то она была красной с золотистой окантовкой. Стены голые, держатели для факелов пустовали, мебели не было, хоть местами на ковровом покрытии виднелись вдавленные следы от ножек. Похоже, что к зиме это крыло вовсе изолировали от основного дома, чтобы сохранить тепло, но не решились портить мебель сыростью.

Искать здесь что-то ценное — бессмысленное занятие. Если уж забрали комоды, то едва ли обронили пару-тройку золотых авардов.

Я поспешил к лестничному пролету, за которым, если план не врал, должна находиться дверь к переходу в сердце замка. Дверь была заперта с другой стороны на подвесной замок. Иногда я скучаю по тем временам, когда мог рассчитывать только на отмычки и ловкие руки. То есть определенная сноровка нужна и теперь, иначе бы звали не меня, а какого-нибудь сопливого юнца, с пеленок разбирающегося в механизмах. Зеленых любителей стало куда больше, чем в былые времена. Они не отбивают солидных заказчиков, но под ногами путаются.

Расположившись у двери, словно какая-нибудь собака, я просунул в проем между дверью и полом устройство, которое не так-то просто достать в готовом виде, а уж доработать под себя — целая наука. Внешне эта вещь походила на паучью ногу с пятью сочленениями, каждое из которых было тоньше предыдущего. Металлические трубки соединялись между собой шарнирами для подвижности, внутри их при помощи нехитрой цепочки шестеренок и валиков соединяла тонкая, но прочная нить. Конец нити был намотан на валик, положение которого определялось четырьмя колесиками, располагающимися под моими пальцами. С противоположной стороны это «щупальце» было вооружено двумя спицами с крючками на концах. По сути это и есть отмычка, но для настоящих фанатов ремесла, кто не ищет легких путей и не хочет марать руки кровью, заходя через дверь и убирая лишних свидетелей.

Лежа на полу, я интуитивно направлял свою «железную руку» с противоположной стороны двери. Схема отработана месяцами, я точно знал, что натягивающаяся нить заставляет распрямиться каждую «фалангу», и отмычки вот-вот достигнут своей цели. Это просто, нужно только достаточно часто и усиленно тренироваться. Замки вешают почти на одном уровне, удобном для человека, который будет им пользоваться. То есть для меня. Я почувствовал, как обе отмычки уперлись в какой-то выступ, и со скрежетом поместились в углубление. Скважина. Теперь начнется мастерство. Танец пальцев по плавным колесикам, регулирующим положение валика. Тот, в свою очередь, заставлял нить направлять одну или вторую отмычку. Почти что управлять вслепую марионеткой, когда деревянная кукла несет в своих дрожащих ручках драгоценный хрусталь. В целом, вполне реально, что неоднократно мною доказано. Но далеко не все возьмутся за эту работу.

Время шло. Ледяной язык ветра лизал мое ухо сквозь дверную щель. То и дело я ощущал, но, конечно, не мог слышать, как разочарованно щелкают потерявшие удачное положение отмычки. У другого бы уже сдали нервы, пальцы бы стали трястись, и на этом задание можно прерывать. Я не зря тренировался. Меня это почти расслабляет.

Чуть левее одну отмычку, немного вниз и зафиксировать, тогда как второй нужно совершить круговое движение и дать замереть в верхней точке. Щелчок прозвучал как музыка. Лучший в мире звук — стон открытого замка. Осталось поддеть петлю, что тоже непросто, поскольку «рука» довольно тонкая и хрупкая, и я увидел, как бесполезный кусок металла упал на пол с другой стороны двери. Теперь он мертв. Сломанные замки умирают, как стражи, не исполнившие свой долг.

Сразу чувствовалось, что я попал в основной дом. Здесь было тепло. Не так, как в городских особняках, но куда теплее, чем в том стылом заброшенном крыле, через которое пришлось идти. На факелах и тут экономили, но мне жадность хозяина только на руку. Тени — это мои лучшие друзья. Они спрячут, отведут беду, пустят преследователей по ложному следу. Коридор, по которому я шел, был четыре шага в ширину, довольно узкий, потолок высокий, и накопленное тепло быстро улетучивалось. Где-то далеко слышалась музыка. Может, господа пригласили бардов? Странно. Судя по купленной информации, хозяин покинул это место накануне. Хотя я точно знал, как часто слуги, оставшись без присмотра, резвятся в особняках. Музыка, лучшие напитки из хозяйской коллекции, кувыркание в его постели. Я уже молчу о том, что в лучшем случае его белье будет перемерено всеми без разбору. Однажды я видел, как панталоны сварливой хозяйки целые сутки носила свинья. Потом их выстирали и положили на место.

В коридорах было пусто. Ни слуг, ни охраны, что подтверждало мою догадку. Наверное, все веселятся где-нибудь в большой комнате. Мне же лучше. Я зашел в первую попавшуюся дверь. Кладовая. Ничего ценного, кроме небольшой баночки с керосином. Пригодится.

Далее коридор порадовал меня изменениями. На стенах стали появляться фамильные портреты. Мужчины и женщины в стандартных позах с безучастными лицами. Клянусь, если взять десять различных домов и сравнить семейные портреты, придет на ум, что имеешь дело с кровными братьями. В том вина не художников, а времени. С приходом к власти Императрицы Глории многие начали следовать ее взглядам на жизнь. Как это ни парадоксально, но в моде стала скромность, я бы даже сказал — излишняя, аскетизм, высоконравственность, отречение от плотских утех в угоду духовному совершенству. Хотя последнее исключительно в церковном аспекте. Святая императрица заставила державу погрязнуть в лицемерии. Художники же держали нос по ветру. Они мгновенно переделывали старые семейные портреты на новый лад, рисуя кислые мины и закрытые одежды. Думаете, это извращение? Тогда вы не слышали о портретисте Луи Вальтоме. Он специализировался на том, что умело изображал детей, от младенцев до юношей. То есть тот возраст, который дается живописцам труднее всего: даже самого вышколенного ребенка трудно заставить неподвижно позировать. Но этому умельцу давалось все легко и просто, картины писались быстро, и все были бесконечно довольны, пока не открылась правда. Одна из его натурщиц оказалась ревнивой особой, и едва портретист был замечен в измене, как общественность узнала его страшную тайну. Вальтоме никогда не рисовал детей господ, заказывающих портреты. Вместо этого он покупал у бедняков и в приютах умерших детей и зарисовывал их в различных позах. Затем предавал изображению черты, сходные с необходимыми заказчику, и шедевр готов! Когда все узнали это, бедолагу изгнали поганой метлой. Кому захочется иметь портрет мертвого ребенка вместо собственного? Не могу судить этого творца с точки зрения морали, сами понимаете. Но вот что интересно: спустя десять лет, как тот повесился, оставшись без гроша и в презрении, его картины возымели дикую популярность, и стоимость их возросла во много раз. Теперь каждый хотел иметь картину Вальтоме, пусть на ней и чужие семьи с мертвыми детьми. Кто более безумен: художник или те жирующие богачи, что возвели его картины в культ? Затрудняюсь сказать. Я обычный вор и рад, что есть вещи, за которые щедро платят.

Но за эти кислые мины, написанные одной кистью, мне не дадут даже пяти каритасов. Порой от своих родственников деваться некуда, кому нужны еще и чужие?

Первая приличная добыча мне попалась в комнате для чтения. Здесь было множество книг, они занимали все высокие шкафы, но на каминной полке мне повезло обнаружить бронзовую статуэтку собачки. Коротконогий длинный охотник за лисами. Ненавижу их. Они напоминают мне худших представителей ищеек Двора Венаторов, имперских егерей. Охотятся они за такими славными ребятами, вроде меня. И если от обычных гончих, сторожащих покой на улицах, удрать помогают крепкие ноги, то эти мерзкие твари могут залезть в нору и достать тебя оттуда за шею. Совсем как эта собачонка.

Я сунул ее в мешок. Всегда важно правильно начать, тогда попрет. И точно, в этой же комнате посчастливилось наткнуться на одну редкую книжонку, написанную каким-то там графом или герцогом. Я не сильно разбираюсь в этих пылесборниках в обложках, зато точно знаю, что за нее у любого скупщика получу не меньше семи авардов. Это дорогая штучка.

Наконец-то пребывание в старинном замке стало меня радовать. Куда бы ни ушел хозяин, он оставил довольно много ценного на поверхности. Еще по мелочи закатилось в камин или под диван. Но всё это было чистой ерундой. Мне требовались две книги. Не те графские писульки, а особые. По словам клиента, они должны быть толщиной в ладонь каждая, в обложке из человеческой кожи. Заказчик — он же одна из центральных фигур Донного Рынка — говорил, что это место никто не чистил вот уже лет десять. Далеко от города, хозяин, с позволения сказать, эксцентричный отшельник, охраны немного, но почему-то все, абсолютно все сторонятся этого места. К тому же поговаривали, что поблизости завелся какой-то опасный зверь. Не то волк, не то медведь. Люди стали пропадать, от них не оставалось даже тел и одежды, только кровавые следы находили. Подозреваю, что это местная байка, чтобы отвадить любопытных. Не замок, а девственный лес с непуганым зверьем. Сразу видно, что люди не привыкли прятать своё добро. Я обошел всего лишь один этаж, но не наткнулся ни на прислугу, ни на стражу, зато набил сумку за спиной до отказа. Нужно бы оставить место для тех книг, за которые я уже мысленно получил награду и даже прокутил ее в свое удовольствие.

После тщательно изученного третьего этажа я спустился по лестнице на второй. Шел осторожно, не издавая никаких звуков. Именно поэтому в моей сумке так много дополнительных мешочков — чтобы добыча не звякала в неподходящий момент. Меня по-прежнему радовала пустота дома. Складывалось странное ощущение, словно всё живое испарилось отсюда. Но не буду жаловаться: такой легкой работы мне еще не подкидывали. Найти бы проклятые книги, и можно еще разок все осмотреть.

На втором этаже не было комнат, глухая каменная кишка, даже без окон. И лишь в торце меня встретила дверь, всем своим внушительном видом бросающая вызов опыту взломщика. По ее периметру располагалось семь замков: два на верхней части, два на нижней и три на противоположной от петель стороне. Мои губы сами по себе расползлись в улыбке. Это как встретить прелестную женщину, которая однозначно не прочь провести вместе время, но хочет знать, на что ты ради этого способен. Я протянул руку и погладил дверь. Предварительные ласки, как кто-то бы назвал. Мне даже показалось, будто под ладонью чувствуется тепло. Отшлифованное дерево терлось о мою кожу. Каждая замочная скважина была уникальна, узкая, словно ее ключ толщиной с шило кожевенника, а внутри, если зрение не подводило, скрывался запирающий механизм, отличающийся от прочих. Семь неповторимых замков. Это я понимаю! У меня даже в груди зудело от нетерпения. Кончики пальцев покалывали в предвкушении тонкой работы. Едва ли за такой дверью скрывается кладовая или спальня. Нет, так господа запирают что-то невероятно ценное, хрупкое, что нельзя спрятать в другом месте, опасаясь хищения или пожара. Например, книги толщиной в ладонь в обложке из человеческой кожи. Почему бы нет?

Пришло время поработать отмычками самому, без механической руки. Это прекрасное ощущение, скажу я вам. Сравнимое разве что… нет, ни с чем. Я знавал одну мастерицу, вышивающую бисером полотна невероятной красоты. Когда ее игла нанизывала на себя крошечную стеклянную каплю идеальной круглой формы с миниатюрным отверстием, она чуть прикусывала кончик языка и смотрела так, словно силой взгляда собиралась удержать на месте скользкую бусинку. Она говорила, что ее успокаивает это занятие, хотя любого другого работа с мелочами может довести до нервного срыва. Подобные эмоции ощущал и я: спокойствие, умиротворение. Отмычки становились естественным продолжением моих рук. Я ощупывал скрывающийся от взгляда механизм, и мог представить его в таких подробностях, словно ясно видел. Мне было известно, к каким изменениям приводит каждое движение. Никаких случайностей, лишь аккуратность и расчет. Баланс, о котором канатоходец может лишь мечтать.

Первый замок издал удовлетворенный щелчок, и я перешел к следующему. При всей сосредоточенности на работе я не забывал слушать звуки вокруг. По-прежнему было так тихо, что до меня доносился треск огня факела, находящегося в другом конце коридора. Удивительно. Если бы у меня было что запирать за семью замками, я бы потрудился нанять толковую охрану для надежности. Впрочем, чего уж точно мне никогда не придется делать — это учить богатеев защищать своё добро.

Второй замок поддался быстро, с третьим пришлось повозиться. На четвертый ушло вдвое меньше времени, чем на первый. Я приступил к пятому, когда услышал какой-то шум. Он доносился снизу. Выругавшись под нос, я оставил незаконченную работу, и бегом добрался до лестницы. Присел и осторожно выглянул между гипсовыми балясинами. Отсюда был виден главный вход и часть холла, потолком которого служил купол под основанием третьего этажа. Входная дверь была нараспашку, вырванные петли обвисли. Разгоняя темноту светом керосиновых ламп, в дом вошло человек десять. Они были одеты кто во что горазд: сюртуки, плащи, кепки, береты и даже шляпы-котелки, а значит, к составу Двора Венаторов отношения не имели. У всех в руках пистолеты с пузатыми барабанами и длинными стволами. Мужской атрибут нового времени. У некоторых в руках были ножи. Судя по их рожам, у меня существенно прибавится хлопот. Из оружия при мне только наваха[2], и хоть стерва жадная до крови, у меня не было никакого желания кормить ее нынче ночью.

Пока я размышлял над тем, как стоит поступить, в дверь вошел одиннадцатый человек. Он был примерно моего роста, то есть среднего, хотя для своей профессии я слишком высок. На нем светло-серое пальто, шляпа с достаточно широкими полями, чтобы защитить лицо от снега. За его спиной висела винтовка, в двух руках по внушительному пистолету. Мне даже стало несколько дурно. Не велика ли армия для одного маленького вора? Зря я накликал беду, все потешался, что замок без охраны.

— Разделимся, — сказал одиннадцатый, чьего лица я не видел из-за шляпы. — Вы трое — осмотрите первый этаж. Клайв и Джек, возьмите на себя двор и черный ход. Салли, выбери двоих и проверь лестницу. Остальные за мной. Выродок где-то здесь.

Он расстегнул пальто, чтобы не сковывало движений, и тогда стал виден висящий на груди полукруг из чистого серебра. Перевернутая вниз рогами луна была отличительным знаком одного типа людей, которых мы, представители не самых популярных профессий, ненавидели больше, чем законников императрицы. Ловцы. Эти отчаянные парни (хоть женщин в их ремесле не так уж мало) занимались тем, что выискивали преступников за вознаграждение. Их одинаково не любили как потенциальные жертвы, так и сыщики, у которых те отнимали хлеб. Если слуги Двора Венаторов рыщут по следу и ловят негодяев за жалованье, а в лучшем случае — за премию в конце года, то эти сорвиголовы действуют напролом и всегда получают награду, о которой никакой законник не мечтает. Конечно, риски в такой ситуации тоже неравны. Мало кто захочет связываться с егерями, предпочитая отсидеть за свои делишки, чем получить пулю в затылок или петлю на шею. Сопротивляются лишь те, у кого грехи посолиднее. А вот прирезать ловца — дело благородное. Похвальное, я бы сказал. И пусть сыщики для виду берутся расследовать такие преступления, они едва ли особо усердствуют. Зато стоит ловцу хоть раз оступиться, полезть в пьяную драку или пристрелить не того, как шкуру с него спустят еще до прихода адвоката. И поминай как звали.

Не дожидаясь, пока охотники за головами поднимутся по лестнице, я юркнул в тень и притаился за углом. Если они пойдут в мою сторону, наваха поможет избавиться от них. Лишь бы не издавали звуков, тогда можно будет завершить начатую работу до того, как их кинутся искать. Я тихо раскрыл нож. Клинок высвободился из ложа, блеснул в свете одинокого факела.

На верхней ступеньке показался человек по имени Салли. Из-под дешевого шерстяного картуза виднелось узкое небритое лицо. Руку с пистолетом он держал наготове. Я уверен, что он выстрелит на любой шорох, даже не посмотрев, куда палит. За ним шли его дружки. Когда Салли свернул к поднимающемуся наверх лестничному проему, один из товарищей решил заглянуть в коридор, где я скрывался. Между нами было шагов пять. Он не видел меня только потому, что было темно, и большая часть моего туловища поместилась в мелкую нишу, черная одежда и платок, скрывающий половину лица, помогали утонуть в тени. Капюшон поднять я забыл, и теперь опасался, что взмокший блестящий лоб может меня выдать, но кожу прикрыли волосы.

— Куда ты собрался? — окликнул приятеля Салли.

— Темно, как у трубочиста в жопе, — проговорил тот, что пялился почти в упор на меня. — Куда ведет этот коридор?

Еще не хватало, чтобы они нашли мою дверь!

— Он сказал проверить лестницу, значит, проверяем лестницу. И без фокусов.

Упрямец еще постоял какое-то время. Допускаю мысль, что он меня не видел, но удивительно, как не услышал колотящееся воровское сердце? Наконец головорез отвернулся и пошел к лестнице, а я перевел дыхание. К черту! Мне нужны книги, и тогда убираюсь из этого замка. Такова уж цена репутации: лучше сдохнуть, чем вернуться с невыполненным заказом. Кому нужен вор, неспособный украсть?

Вернувшись к двери, я начал с того, на чем вынужденно прервался. Эмоции передавали дрожь в руки, и я несколько раз осекся. Пришлось прекратить, восстановить ровное дыхание и продолжить. Когда же все замки были открыты, я осторожно приоткрыл дверь и спустя несколько секунд заглянул внутрь. На первый взгляд — никаких ловушек, капканов, ядовитых змей или бешеных собак. Поверьте, разное было на моей памяти. Люди весьма кровожадны и совершенно не щадят нашего брата. Отчасти я их могу понять. Но гнев кухарки, у которой украли всю накопленную мелочь, на которую она худо-бедно кормила своих детей, и горечь богача, нажившегося на простых людях, для меня имели разный вес. Со своих шестнадцати лет я никогда не обворовывал дома людей, чей годовой доход был ниже моего собственного. Во-первых, это вопрос принципа. А во-вторых, у них нечего брать.

Я едва не шагнул в комнату, но в последний миг заметил, что камни, которыми был вымощен пол, на пороге немного выступают. Проведя глазами вокруг еще раз, я увидел напротив входа горгулью, которой сперва не придал значения. Э нет, это не чья-то изощренная любовь к уродливым статуям заставила запереть монстра в сокровищнице. В ее разинутой пасти, если присмотреться, находится труба. И готов спорить на любую руку, что из того отверстия при нажатии на камень-педаль вырвется либо пламя, либо кислота. Смертельный плевок в лицо вору.

Осмотрев другие камни, я осторожно переступил опасное место, на всякий случай пригнувшись. Кто знает, откуда еще ждать напасти!

Прикрыв за собой дверь, я достал из сумки небольшой керосиновый фонарик и коробок спичек. Спустя несколько секунд мрак был разогнан крошечным огоньком. Тускло, но мне хватит. Тут было душно. Похоже, комнату давно не открывали. Довольно просторно, по центру стоял диван, словно тот, кто собрал здесь сокровища, приходил навестить их и посидеть в тишине. Я бы так и делал. На стенах висели картины, о ценах на которые можно говорить только шепотом. Полки открытых шкафов ломились под тяжестью серебряных и медных табакерок, на бархатной подушке были разложены серьги, правда — что странно — по одной штуке каждого вида. Но драгоценные камни вполне сносные, чтобы продать их отдельно от украшения. Хорошая находка, славная добыча. Любого представителя моего ремесла она бы сделала счастливым и богатым. Но не меня. Я не видел здесь книг, за которыми шел. Тут мой взгляд снова уперся в горгулью. Статуя находилась на массивном пьедестале, высотой в человеческий рост. Если со статуей все приблизительно понятно, то вот ее постамент меня заинтересовал. Присев рядом, я провел кончиком клинка навахи по внутреннему контуру одной из граней. Ровно идущий клинок вдруг немного оступился. Пригнувшись, я приблизил фонарь и осмотрел едва заметную щель между верхней и боковой гранями. С усилием проведя клинком, я расширил этот просвет, и, поднапрягшись, заставил боковину пьедестала отпасть на пол. Теперь передо мной была ниша, в которой укрылась бутыль с мутной жидкостью. Дно емкости представляло собой часть поршня, который приводили в движение спрятанные на пороге педали. Небольшое усилие, и отрава, чем бы она ни была, выплеснется из глотки горгульи. Помимо этой дряни, глядя на которую хотелось сразу вымыть руки, я увидел то, от чего радостно сжалось сердце. Как приятно быть таким сообразительным подлецом, как я! Передо мной лежали две толстые книги, спрятанные под задницей горгульи. Я достал их и погладил переплеты. Наощупь не берусь отличить, человечья ли это кожа, возможно, такие ужасы всего лишь слух. Но судя по всему, это именно то, что нужно моему Заказчику. Приложив ладонь к страницам, я убедился, что толщина соответствует описанию. Теперь ко мне не придерутся. Даже если это не те книги, есть свидетели, при которых я получил заказ. Они не дадут соврать, что я выполнил часть сделки. Честность — залог долговечных отношений между негодяями вне закона. Уж такая закавыка.

Убрав книги в сумку на груди, я принялся набивать все свободные карманы и мешочки мелочевкой, которую мог бы унести, но при этом не походить на рыночного торговца и не греметь, как точильщик ножей по утрам.

Даже при большом желании я не мог бы унести всё, что было в этой комнате. Тубусы заполнили картины, серьги легли в табакерки, те — в шкатулки, и затем в мешок. Я со слезами на глазах смотрел на то, что остается в комнате, но жадность — еще одна смертельно опасная вещь, от которой лучше отказаться. Окинув напоследок взглядом заметно обедневшую, но все еще великолепную комнату, я вдруг заметил то, что поначалу не бросилось в глаза. На одной из полок лежала перевернутая рамка. Самая простая, металлическая, без благородных примесей. За такую много не дадут. Но меня интересовала не рама, а то, что было в ней. Повернув к себе изображение, я с немым восторгом изучил черно-белую картинку, четкую, резко расчерченную на свет и тень. Дагеротип. Это моя личная слабость. С тех пор как появились первые фотографы, многие стали отказываться от услуг художников, предпочитая точный снимок и следуя моде. Но императрица не поощряла нововведений, если они не вели к процветанию страны и не служили для фронта. К тому же многие люди разочарованно обнаружили, что их точные изображения не так хороши, как портреты, выполненные льстивыми художниками. Черно-белые дагеротипы не добавят мужественности или изысканности одутловатым лицам и безвольным телесам. Поэтому мода быстро схлынула, и все же остались ценители этого прекрасного нового искусства. Механизм дагеротипии очень сложен. Толстый лист меди покрывают тончайшим серебром, затем обрабатывают верхний слой парами йода, помещают в фотокамеру. Всё это производится в кромешной темноте, тогда как сам снимок нужно сделать при ярком солнечном свете, чтобы произошла реакция, и изображение передалось на пластину. Четверть часа объект съемки должен быть в неподвижности. Затем изображение закрепляется ртутью и промывается. Я лишь поверхностно знаком с процессом, но люди, придумавшие и воплотившие в жизнь это чудо, вызывают у меня глубокое уважение.

Так вот, в руках у меня был один из примеров нового искусства. На заднем плане — размытые очертания какого-то строения, а на переднем — молодой мужчина. Стройный, подтянутый, в старомодном фраке, жилете, из кармана которого виднеется цепочка часов, в сорочке, под воротником завязан шелковый платок. Короткая стрижка, длинные бакенбарды. Его худощавое, аристократически утонченное лицо можно было назвать красивым, но оно вызывало неприязнь. Возможно, дело в слишком стянутых губах, придающих лицу презрительное выражение, или же виновен застывший надменный взгляд. Кем бы ни был этот человек, снимок отправился в мою переполненную сумку. Ради него я без сожаления простился с одной из шкатулок. Нет, в отличие от картин, дагеротип никому продать невозможно. Это моё личное пристрастие. Я коллекционер. Никогда не оставлял у себя ничего из украденного, но есть у меня одно тайное место, куда я прячу эти изображения незнакомцев, обедневших по моей вине. Извращение, скажет кто-то. Я же называю это легким помешательством. Когда-нибудь непременно потрачу деньги и закажу собственный портрет. Зачем? Не знаю. Мне некому его показать, разве что сыщикам из Двора Венаторов, что, несомненно, осчастливило бы их. Но, кажется, что если у меня будет такой снимок, однажды, спустя годы, десятилетия, на него кто-нибудь посмотрит и узнает о моем существовании.

Всё это неуместная лирика. Нужно было убираться, пока ловцы не вышли на мой след. Открыв дверь и убедившись, что в коридоре пусто, я вышмыгнул из сокровищницы. Проходя мимо лестницы, я услышал шум наверху. К моему сожалению, это означало, что путь на третий этаж теперь закрыт. Нужно было найти другой способ попасть в пустующее крыло, где меня дожидается веревка.

Почти бегом преодолев периметр второго этажа, я едва не упал, в последний миг, перескочив через что-то продолговатое на полу. Обернувшись, увидел, что у стены сидит человек. В его руке был пистолет, но опасаться его не было причин. Салли, а я без труда узнал одного из ловцов, чье имя слышал, сидел в непринужденной позе, раскинув ноги и свесив голову на грудь. Он был мертв, но никаких следов крови не видно. Что это? Подельники не договорились о процентах? Трагическая случайность? Тогда почему у него не отняли пистолет? Или же в доме был кто-то еще, кого я до сих пор не видел…

Услышав звук за спиной, я резко прыгнул, развернувшись в полете на сто восемьдесят градусов, и выставил вперед руку с ножом. Клинок выскочил из своего убежища, точно хищный коготь. Я упал на спину, готовясь защищать свою жизнь. По коридору двигалась огромная темная фигура. Свет бил ему в спину, и я не мог рассмотреть, что за монстр ко мне приближается. Лишь отметил, что он где-то шесть с половиной футов ростом, с широкими покатыми плечами и мощными руками борца, которые обнажились из-под закатанных рукавов рубашки.

Раздавшийся выстрел заставил великана остановиться в нескольких шагах от меня. Судя по тому, как его тело дернулось вперед, стреляли сзади. Я вскочил на ноги, пользуясь заминкой, и бросился наутек. Но в это время мне в спину полетел какой-то тяжелый предмет. Я оказался сбит с ног, и лишь увидев чужую вывернутую руку, понял, что в меня запустили мертвым охотником за головами! Придавленный тяжестью его тела, я не сразу выбрался. Мешали раздувшиеся, точно брюшко сытого комара, сумки. Великан снова приближался. В отличие от него, я лежал на свету, распластавшись, точно жук.

— Стой, вор, — приказал он, и его голос походил на звериный рык. — Отдай то, что взял, или сдохнешь.

Знаю такие расклады. Сдохнуть я, по его мнению, должен в любом случае, не представляю, кто купится на такую чушь?

Все еще находясь в тени, он протянул ко мне огромную ручищу, будто ожидая, что я вложу в нее свои сумки. Пользуясь случаем, я ударил по раскрытой ладони клинком. Пока эта глыба гортанно ревела, я пересек еще один коридор. Когда далеко впереди показались бегущие ловцы, я юркнул в первую попавшуюся дверь. Обернувшись, обнаружил тумбу, которой незамедлительно подпер вход. Едва я успел придвинуть комод, как дверь выгнулась под ударом. Не знаю, это были ловцы или тот здоровяк, но сомневаюсь, что для меня итог встречи был бы различен. Я находился в небольшом помещении с камином. Первым делом кинулся к нему, но труба была закрыта на решетку, наружу не выберешься. А вот в соседнюю комнату был проделан вентиляционный люк. Теплый воздух из этого помещения мог спокойно перемещаться туда. Отличное средство для отопления, а заодно — и для спасения моей жизни. Поддев решетку верным ножом, я втолкнул туда сперва сумки, а затем влез сам. Преодолев ширину стены, я замер перед второй решеткой, намереваясь вынуть ее и высвободиться. Но не тут-то было. Снаружи послышалась беспорядочная стрельба, будто кому-то взбрело в голову как можно скорее избавиться от всех патронов. Затем раздался человеческий крик, после — еще один. Я лежал на животе, среди пыли и паутины, обняв свои разжиревшие сумки. Когда все стихло, у меня проскочила мысль, что пора бы выбираться, но стоило поднять голову, как дверь в комнате, куда мне предстояло попасть, распахнулась, да с такой силой, что слетела с петель. В помещение ввалился огромный клубок из тел. Удар об пол заставил их отпустить друг друга. Оба мгновенно поднялись на ноги, но не спешили бросаться в бой. Справа стоял мужчина с жетоном ловца. Одна его рука безвольно обвисла, с пальцев капала кровь, в другой он держал пистолет. Сейчас на нем не было шляпы и пальто, лишь брюки свободного кроя, заправленные в высокие шнурованные ботинки до середины икры, а кожаный жилет, подчеркивающий стройный торс, служил неплохой защитой. Я сам хожу в таком же, дополняя его металлическими вставками. Его волосы цвета воронова крыла доходили до лопаток, а бледное лицо, сведенное судорогой боли, было невероятно молодо. Думаю, он лет на пять младше меня. Где-то около тридцати, не больше. Разрез глаз придавал лицу веселое выражение, словно он слегка прищурился, но не похоже, что сейчас ему до смеха. У него довольно широкий рот, но губы и подбородок имели такую форму, что особенность была не изъяном, а скорее наоборот. Прямой нос — к этому я проявляю особую внимательность из-за собственного перелома, выразительные скулы и брови, выдающие волевого человека. Напротив же него стояло нечто. Конечно, это был человек, если только не верить в сказки о чудовищах и всяких там исполинах. Он был выше, чем мне показалось вначале, и просто невероятно широк в плечах. Массивные руки делали его похожим на гориллу, голова, покрытая струпьями и какими-то отвратительными множественными опухолями, деформировалась. Шея была слишком короткой для таких объемов. На груди у него выступила кровь, но незаметно, что ранения хоть сколько-то заботят его.

— Напрасно пришел, ловец, — хрипло сказало чудовище. — Ты не убьешь меня.

— Возможно, ты не чувствуешь боли, — жестко ответил тот. — Морфий лишил тебя этого. Но это последняя твоя ночь.

— Какая проникновенная речь, — на уродливых губах монстра появилась ухмылка. — Ты все еще целишься в меня, но барабан пуст. Что собираешься делать?

«Похоже, собирается истечь кровью прямо на ковер», — подумалось мне. Парень был крайне бледен. Еще немного, и он пошатнулся, но едва это случилось, чудовище кинулось к нему. Я даже интуитивно зажмурился, ожидая, что вот-вот случится непоправимое, а когда открыл глаза, великан вытаскивал неподвижного ловца из комнаты. Подождав еще немного, я все-таки вытолкал решетку и выполз наружу, сбросив обе сумки на пол.

Теперь самое время сматываться как можно скорее. Но выскочив из двери, я увидел, как громила тащит на себе едва сопротивляющегося парня. Не знаю, что за дурь в это время вскружила мне голову. Просто вдруг подумалось, что ради чего бы ни тащил на себе великан этого человека, то уж точно не затем, чтобы вылечить и отправить домой. Есть вещи похуже смерти. Глядя на удаляющуюся уродливую махину, я вдруг подумал, что буду видеть его в ночных кошмарах. Надо было уходить, просто развернуться и сваливать. Подобрав пистолеты из безвольных рук лежащих в коридоре ловцов, я пошел следом за странной парочкой. Так уж угораздило, что наши пути совпадали. Громила тоже нес своего пленника на третий этаж. Проклятье, если он обнаружит сорванную дверь, мои планы могут измениться…

— Конченые выродки, — его слова донес до меня холодный ветер, блуждающий по коридорам заброшенного крыла. — Ворвались в дом и думали, что сойдет с рук. Не сойдет, ничего не сойдет.

Я дождался, когда он минует дверь, за которой скрывалось разбитое окно и веревка. Как только великан с бесчувственным ловцом исчезли из поля зрения, я кинулся туда в поисках спасения. Осталось вырваться наружу, и всё, этот кошмар будет забыт. Но, выглянув в разбитое окно, уже поймав веревку, я заметил то, чего никак не должно было происходить. Двор вокруг замка заполнялся. Я точно увидел не меньше полусотни вооруженных людей в гражданской одежде, около тридцати имперских венаторов и простых зевак, что толпились за воротами. Было светло, как днем, из-за множества факелов. Да уж, выпрыгнуть сейчас — это значит, попасть в нежные объятия закона. За обе сумки мне насчитают лет пятнадцать каторги где-нибудь в угольных шахтах. А если припомнят былое, то запрут навечно.

Отшатнувшись от окна, я принялся соображать, отбросил в сторону неуместную истерику, возникающую, если что-то идет вразрез с десятком построенных мною планов возможных событий. Нужно искать другой выход. Можно дождаться, когда в доме станет много народу, и под шумок выйти наружу. Правда, есть риск попасться. Или же вовсе схорониться где-то и переждать основной наплыв. Но что если законники продержат осаду несколько дней?

Я выскочил из комнаты, поправляя на ходу сумки. В руке был заряженный пистолет. Надеюсь, мне не придется пускать его в ход. Я не уверен, что тот гигант поддастся пулям. А брать на себя кровь законника — это не для меня.

Вспоминая план дома, я шел по направлению к черному ходу. Осталось спуститься по другой лестнице, винтовой, что должна вывести меня через кухню к складу и оттуда — наружу. Когда впереди показались перила, я возликовал.

Не то чертежи были с ошибкой, не то смешались в моей памяти, чего не бывало раньше, но винтовая лестница привела вовсе не к кладовым, а в зал. Я успел замереть на последних ступеньках и нырнуть обратно в темноту, пока меня не заметили. Осторожно выглянув из своего укрытия, осмотрелся. Помещение заливало синеватым светом от пары прирученных молний, они яростно трещали, поднявшись дугами над двумя металлическими катушками размером в половину моего туловища. Эти катушки были приделаны к клетке, похожей на птичью, с таким же куполом и даже дверцей, правда, футов семь в высоту. За решеткой, прикованный к прутьям, повис тот самый ловец. Бедолага только приходил в себя, его суставы на запястьях были вывернуты, поскольку держали всю тяжесть тела. У меня волосы встали дыбом не то от ужаса, не то от щекочущих кожу разрядов электрики.

— Я — чудовище? — приговаривал великан, бродя вокруг клетки. Теперь, издалека, я мог рассмотреть бугры мышц, выдающиеся под его рубашкой, искаженное лицо и опутанные выступающими венами босые ноги. — Смотри, смотри, ловец! Знаешь, для кого я построил клетку? Знаешь, зачем? Они говорят: «давай еще, еще!» И отворачиваются. Кровь на моих руках, не на их. Ясно, ловец?

Он направился мимо клетки к деревянному столу, на котором вместо столешницы было нагромождение вентилей и рычагов, о предназначении которых можно догадываться, лишь отдав помыслы ночным кошмарам. Могучая лапа дернула одну из рукояток, и молния, пойманная между катушками, внезапно ударила вниз, на крышу клетки, опоясала каждый прут решетки, передалась по кандалам и пронзила туловище ловца. Тот задергался в судорогах и издал слабый стон, приходя в сознание.

Странное помещение. Не то лаборатория, не то заводской цех. Жаровня с распахнутой дверцей, от огня в которой дрожали тени на стенах. Спирали медных трубок, опоясывающих стены.

— Еще, еще, — бормотал великан, находящийся спиной ко мне. Он комкал и бросал в горящий камин какие-то бумаги. — Им всё мало, всегда мало.

— Тебя схватят, — донесся еле слышный голос из клетки. — Я буду плясать на твоей казни.

— «Плясать»? Пляши!

Великан снова дернул рычаг, и разряд, пронзив голубым свечением клетку, вошел в туловище несчастного. Пленник задергался, его пальцы скрючило, глаза закатились, зубы стучали. Волосы вздыбились. Кровь стекала по руке и заливала рубашку. Едва ли он долго протянет с этими пытками.

— Ты еще не понял, ловец. Не туда пришел.

Мой хороший знакомый, которого высокопарно можно было бы считать одним из учителей, говаривал: «Полное дерьмо в жизни вора начинается с неудачного заказа». Абсолютно с ним согласен: заказ нравился мне всё меньше и меньше. Чертовски не нравился, если сказать точнее.

Громила снова рванул рычаг на себя. Глядя на извивающегося в конвульсиях ловца, я испытал жалость. Да, знаю, их никто не любит, но чудище, которое над ним измывалось, было во сто крат хуже. Прицелиться и выстрелить — значит, обнаружить себя. Попасть наверняка из своего укрытия я не мог. Уйти и рыскать по дому, где вот-вот будет полно сыщиков? Так себе идея. Просто наблюдать, как урод убивает? У меня есть принципы. Я вор, но не гнида.

Вынув из кармана бутылку с керосином — всё, что попалось под руку — я швырнул ее прямиком в электрические дуги, рассчитывая, что хоть на время пытка прервется. Но емкость, врезавшись в одну из спиралей, вызвала короткую вспышку. Пробка вылетела, воспламенившаяся жидкость пролилась на прутья клетки и метнула перья феникса как в пленника, так и в его мучителя. Ловец неподвижно висел, тогда как громила зарычал и принялся тушить тлеющую рубаху. Тогда-то он и оказался в удачном месте. Я поднял пистолет, намереваясь прицелиться в его изувеченную голову. И в этот момент чудовище обернулось. Он смотрел точно на меня, глаза в глаза, и я, опасаясь, что сейчас махина попрет на нового врага, выстрелил. Первая пуля попала ему в руку, которой он закрыл грудь, а вторая прошла мимо, прошив одну трубу, торчащую из стола.

Скрежет металла и протяжное «пфффф» вылетело со струей пара. Громила только оборачивался, а я уже видел, как подскочили и затрепетали в финальном положении стрелки на приборах, обвивающих трубы. Со свистом вырвались заклепки, и слетел лист металла с самой толстой трубы, ведущей от жаровни. Этот лист оборвал толстые провода, идущие от спиралей на клетке к столу, и те рухнули вниз, угрожающе треща и пуская снопы искр. Их змеиные тела обхватили массивную фигуру великана, жаля его со всех сторон. Я видел, как задергался пленник в клетке, подвергшись новой порции разрядов. И в это время громыхнуло так, что я распластался на лестнице. Взорвался один из баков. Горящая жидкость вылетела из него, обливая стены и пол. Неизвестно, кому принадлежал истошный вопль, раздавшийся за моей спиной. Я бежал прочь от начинающегося пожара, прижимая добычу к груди. Лишь один раз я обернулся, чтобы увидеть языки пламени, охватившие нижние ступеньки лестницы.

— Вы слышите? Сюда! Скорее!

Голоса приближались. Проклятье, законники ворвались-таки в замок. Я помчался по коридору, которого не было на чертежах. Именно здесь я неудачно свернул к винтовой лестнице, теперь нужно проверить, что же находится в другой стороне. Нарастал шум от голосов людей и разгорающегося пожара. В подземелье снова и снова звучали взрывы. Добежав до тупика, я уперся в решетчатую дверь. Не увидев замка, я применил наваху в качестве рычага и раздвинул створки. Очутившись в лифте, принялся истово крутить рукоять лебедки, разматывая канат. Клетка, в которой я находился, содрогнулась и принялась опускаться вниз. Я же вспомнил дергающегося в судорогах ловца, и пожелал одного: скорее выбраться отсюда.

Трос резко натянулся, и дно ощутимо ударилось о преграду. Выйдя из подъемника, я зажег свой фонарь и двинулся по узкому проходу с низким потолком. Здесь не было ни освещения, ни вентиляции. Сырой подвальный воздух, запах плесени и мокрой глины. Я шел четверть часа, не меньше, пока не добрался до каменной лестницы. Над ней расположился деревянный люк с подвесным замком. Некогда было упражняться в мастерстве, и я выстрелил по петлям, а затем верным клинком поддел дверцу. В лицо ударила волна ледяного ветра. Здесь пахло снегом и свежестью. А еще свободой. Подтянувшись на руках, я выбрался из лаза наружу и огляделся. Потайной ход привел меня в лес за границу замка. В окружении черных лысых стволов и мерзлой земли я смотрел на возвышающиеся на холме стены и башни, между которыми поднимался черный дым.

М-да, бывает. Опустив глаза, я глянул на свои сытые сумки, поцеловал каждую, закинул ремни на плечи и пошел на восток, где в небе болталась белая щербатая луна.

* * *

Держава Патриа Магнум когда-то занимала небольшую территорию на полуострове, соединенном с материком узким перешейком. Пронизанная реками сырая земля, низкие горы, поросшие густыми лесами, болота в низинах, сочные луга. С тех пор как поселенцы заложили на берегу одной из крупнейших речных вен первый камень города Асилум, который впоследствии стал столицей, мало что изменилось. В лесах по-прежнему много диких зверей, но держатся они восточной границы, где не так рьяно проходят охотничьи будни богачей. Первый город разросся до небывалых размеров. Правду говоря, он сам стал размером с небольшую страну, и все прочие города не смели равняться ни размерами, ни богатством на старшего брата. Шли годы, границы Патрии больше не были так скромны, как раньше, они расширялись далеко на юго-восток, поглотив часть соседних держав. Немногие жители, что еще отваживались сопротивляться прожорливому государству, уходили дальше, в леса, в горы, прячась от длинных рук захватчиков. С развитием кораблестроения Патриа заполучила контроль над морским побережьем, а затем обзавелась колониями на далеких островах. Империя богатела, а значит — богатела столица. Все, кто мог позволить себе жить по-королевски, стремились попасть в Асилум. Но добиться его благосклонности удавалось не всем. Многих мечтателей, вдохновленных честолюбивыми ожиданиями, столица пережевывала и выплевывала, чуть живых. И им приходилось ползти прочь, зализывать раны. Или же оставаться, но на самом дне. А дно, как известно, такое место, где уютно только тем, кто родился в этом иле, знает его законы с младенчества и не помедлит сожрать заблудшую мелководную рыбешку.

Но даже у дна есть несколько уровней. И самый нижний из них в Асилуме находится за сломанной дамбой, в районе, где некогда бурлила жизнь, но после наводнения, случившегося в конце прошлого века, часть города вымерла, превратилась в собственный склеп. Кто выжил — пошел искать судьбу в другом месте, а бедняки, нищеброды, люди без будущего и с сомнительным прошлым нашли свой приют в разваленных домах, до которых нынче никому нет дела. Поначалу еще стражи порядка пытались гонять незаконных поселенцев, но вскоре оставили эту затею и вовсе забыли дорогу в Отстойник — так называлась эта часть города, когда находилась на берегу чистейшего водохранилища. Теперь это слово приобрело новый смысл.

Ваш покорный слуга жил здесь же. Мой дом имел престижное, по местным меркам, расположение на границе с соседним районом Столетия Виктории, названном так в честь бабушки нашей нынешней императрицы. На языке простых людей ткацкий район звался просто — Старуха. Также как пафосный Глиняный Источник мы величали Карьером, и все понимали, о чем речь.

Прошел месяц с тех пор, как я закончил дельце с книгами, промотал свой заработок, и теперь вернулся в Асилум после гастролей по двум другим крупным городам Патрии: Урбем и Эт-Порте. Вообще-то в нашей профессии к гастролерам — то есть ворам, предпочитающим работать в разных местах — относятся несерьезно. Чаще всего эти люди допускают грубые ошибки, не боятся оставить след, работают спустя рукава. Заказов не берут, продают весь наворованный хлам за гроши, чтобы было на что выпить. Но я точно знал: заработать можно только тогда, когда предложишь что-то, чего не могут остальные. Мне помог случай. Однажды после конфликта с шайкой Гибса, контролирующей Карьер, я был вынужден покинуть Асилум. Мой выбор пал на Урбем, в котором я, стоит заметить, родился и прожил до тех пор, пока жизни моих родителей не унесла холера, а я не был отправлен в столичный приют до наступления совершеннолетия. Вернувшись в родной город, я провел там полгода. За это время успел изучить его досконально, на том же уровне, как знал исхоженный вдоль и поперек Асилум. Когда в полной темноте, прицепив себе на хвост парочку горячих сыщиков, пересек центральный квартал, обокрал ювелирную лавку и лишь затем в переплетении подворотен избавился от преследователей, так и не подпустив их к себе, я понял, что готов брать заказы не только в столице. Так я стал единственным вором, что работает с одинаковой точностью на два города, и поверьте, мое имя передавали между собой скупщики, а мои портреты рассылали сыщики егерей. Спустя еще пару лет, закрепив результат, я взял на время перерыв в ремесле и отправился в Эт-Порте.

И вот я работаю на три города, хотя в моих планах освоить еще парочку, пока есть молодость, подвижность суставов, и ничье перо не торчит у меня под лопаткой.

Вернувшись же в Асилум, я обычно шел не домой, а в одно презабавнейшее заведение Отстойника, в «Гнездо» — нору ядовитых змей, пауков и крыс. Это было удивительное место, где отдыхали самые отъявленные негодяи, подонки, не знающие чести, разбойники, проститутки, торговцы дурью. Скажу больше, под крышей «Гнезда» не было ни одного невинного человека, даже среди детей. Если бы сюда забрели стражи порядка, их улов превысил бы самые смелые ожидания на годы вперед. Но в том-то и прелесть, что они никогда сюда не зайдут. Количества всех сыщиков недостаточно, чтобы уравнять силы, и никто не хотел бессмысленной бойни.

Чем примечательно это отвратительное заведение? Да, по сути, всем, если есть деньги, конечно. В долг здесь не наливают даже тем, кого хорошо знают. Особенно тем, кого хорошо знают. Можно играть в кости и карты, снять девочку, которая обычно ложится с наодеколоненными богатыми господами, или найти себе новую работенку. Но знаете, за что я ценил «Гнездо»? За закон. Да, его владельцу, Старику Говарду, удалось добиться небывалого: заставить уважать правила тех, кто обычно нарушал все возможные запреты. И его сын Байрон, перенявший дело отца, придерживался той же политики. Под крышей «Гнезда» никто никогда не брался за оружие, никакого насилия. Если возникал спор, он перемещался на задворки дома, и в случае разгула страстей мог закончиться тем, что в луже, оставшейся от водохранилища, утром находили новые тела. Но это случалось крайне редко. Уважая закон, даже последняя сволочь Отстойника приходила в «Гнездо» с таким благодушием, что и словесные перепалки были редкостью. Представители разных банд часто встречались за карточным столом, это место выбирали при необходимости переговоров или для заключения союза. Здесь всегда было полно свидетелей, чьей поддержкой можно заручиться. А репутация в наших кругах не менее важна, чем в Имперском Дворике.

Когда я вошел, меня обнял топленый воздух, пропитанный спиртовыми парами, потом и деньгами. Над головой едва слышно брякнул колокольчик, задетый дверью. Не знаю, зачем его повесили? В «Гнезде» никогда еще не было так тихо, чтобы можно было услышать звон, находясь на кухне.

Я снял промокший от дождя капюшон и двинулся к стойке, что находилась напротив двери. Мы все здесь друг друга знаем, даже если предпочитаем не пересекаться на ночных дорогах, а потому весь свой путь до пустующего табурета я кивал, принимая приветствия. Одним из немногих, кто лишь бросил взгляд в мою сторону, но сдвинул брови и не произнес ни звука, нарочито отвернувшись, был Милашка Фил. Честно говоря, его прозвище нисколько не соответствовало внешнему виду, и трудно вообразить, как оно к нему привязалось. Возможно, он сам себя так называет? Вот уж загадка. Этот грубиян, низкорослый и коренастый, с непропорционально вытянутой головой, жиденькими усиками и крошечными глазками, был вором. Неплохим вором, если уж честно. Ввиду моей специфики, я не так часто сталкивался с конкурентами, поскольку воров, заработавших себе славу в трех городах, а значит — увеличивших круг заказчиков, совсем немного. Их можно пересчитать на пальцах одной руки, даже если из пятерни остался жалкий мизинец. Потому что таким особенным парнем был только я. А Милашка Фил из-за этого страдал. Он бесконечно хотел себе мою славу, моих клиентов и мои доходы, но ни капли не собирался ради этого напрягаться.

— Гнойный упырок! — взревел кто-то за моей спиной. Обернувшись, я увидел, как из-за игрального стола вскочил какой-то краснощекий жирдяй. Смутно помню, что он входил в одну из банд, обитающих в районе кожевенников.

Его возмущение объяснялось тем, что другой сидящий рядом человек подгребал к себе разбросанные по столу деньги. Всё ясно, конфликт на почве проигрыша.

— Да я тебе руки вырву и воткну их…

Договорить он не успел, поскольку в находящийся рядом деревянный столб, поддерживающий крышу, воткнулся здоровенный тесак для разделки мяса. Ошарашенный толстяк поднял глаза и тут же стушевался. Сопя и утирая пот со лба, он молча покинул заведение, провожаемый раздраженными взглядами. Никто не любит нарушителей закона, даже те, кто регулярно его нарушают.

Повернувшись к стойке, я посмотрел на хмурого Байрона, нынешнего владельца «Гнезда». Ему было слегка за двадцать, но за счет внушительного роста и массивности он выглядел гораздо старше. Волосы жесткие и прямые, как солома, лежали на голове так, словно кто-то нацепил ему на голову метелку. Щеки всегда были розовыми, особенно если Байрон волновался.

— О! Арчи! — он заметил меня и хохотнул, — какие люди! И без охраны.

— Сплюнь, — моя усмешка дала понять, что подобные шутки не люблю. Я не суеверен, но все-таки…

— Ты месяца три не заходил. Я уж боялся, что нашел местечко получше.

— Лучше «Гнезда» нет ничего, — польстил я ему, рассчитывая, что за это мне достанется свежий сидр в чистой кружке. — Что тут слышно?

Я снял перчатки, чтобы просушить их и согреть руки. Погода ухудшалась. Осень на своем закате, и вот-вот выпадет снег. А снежная зима — это мертвый сезон для воров. Либо следы по белому увидят, либо в доме что испачкаешь, крыши скользкие, камины топят, а ставни все чаще заперты. Унылое время. К нему нужно хорошенько подготовиться, чтобы не сдохнуть от холода и голода.

— Да вроде тихо всё.

Передо мной возникла кружка с яблочным сидром. Я старался не присматриваться к маслянистым следам на ручке, чтобы не отбить себе желание пить.

— Ты уже бывал у Патрика? Он о тебе спрашивал.

Я в ответ неразборчиво промычал. Патрик — один из моих скупщиков. С ним я имею дело в Асилуме вот уже восемь лет. Толковый малый, та еще крыса. Сколько его помню, он всегда был стар. Вот-вот рассыплется. Черта с два, этот сухонький старичок такие сделки проворачивал, с такими людьми торговал, что многим фору мог дать. Сейчас мне не особо хотелось бы с ним встречаться. Всю добычу с последнего дела я распродал в Урбеме, получил награду за те чертовы книги, избавился от мелочей, оставив при себе только дагеротип, как память о том, что с меня чуть не содрали шкуру. Уверен, что Патрик рассчитывает получить какой-то эксклюзивный товар из чужого города, а мне нечем порадовать старика. Но уйти из его лавки с пустыми руками тоже не удастся. Этот гаденыш точно знал, что мне нужно, и всякий раз почти все заработанные на заказах гроши я оставлял в его же карманах. Мне кажется, он и передавал-то мне их в руки только ради иллюзии, что я трачу всё по собственному желанию.

— Снова заходил Викки, — как бы невзначай упомянул Байрон, с готовностью подливая мне еще сидра, увидев на столе горсть монет за первую порцию.

Эта новость меня не опечалила, скорее раздосадовала. Я — игрок. Предпочитаю кости, маджонг, пачиси — в общем, не слишком популярные в Отстойнике игры. Не то чтобы я гордился этим, но мне пару раз даже удавалось поиграть в Карьере и Старухе, а там крутятся игроки совсем другого уровня. Но вот появился у нас еще один любитель богатейских игр. Некий Маркиз. Он не имел никакого отношения к дворянству, но так его величали прислужники. Огромная жирная жаба с заплывшими глазенками, в дорогом, но тем не менее безвкусном костюме минувшей эпохи. У него на службе было полно головорезов, он контролировал половину Торговых Рядов, так называется район дорогих магазинов. Но богатые снобы с таким отребьем не сядут за стол, пусть их кошельки и равны по весу. И вот, не найдя достойного противника, он позвал меня. Повторюсь, что я отнюдь не горжусь этим, поскольку наша игра завершилась не так, как хотелось бы. Ничья. Я видел, что Маркиз слетает с катушек, что мне не видать выигрыша, если улыбнется фортуна, и моим будущим станет гниение с перерезанным горлом где-нибудь в яме. Я отказался продолжать игру, предложив принять вариант с ничьей. А Маркиз, ослепленный азартом, вопил, что я проиграл. С этим не согласилось бы ни одно сообщество, все осудили бы его за вымогательство денег, которые не были выиграны, но беда в том, что его это не волнует. И меня тоже. Какая к черту разница, пострадает ли репутация того полудурка, если я буду уже мертв? Теперь его верный прислужник Викки — здоровяк Виктор, одноглазый, бывший циркач, способный разогнуть подкову — пытается выжать из меня долг. Обо мне все знают — я долги плачу. Но лишь тогда, когда они справедливы. Отдать деньги Маркизу означало бы признать свою слабость. А как следствие — можно ждать следующих гостей, решивших, что я не так им улыбнулся или зря прошел мимо. Уважение зарабатывается годами, а теряется в один миг. Открыто нападать, убивать меня, пытать Виктор пока не начинал. Маркиз все же опасается за репутацию. Но насколько хватит его терпения? Ума не приложу. У меня мелькала мыслишка переехать из Асилума, забыть об этих разборках и не тревожиться понапрасну. Но бежать, оставляя эти плодородные земли? Нет, не могу.

— О тебе спрашивал еще какой-то человек, он не назвался, но выглядел подозрительно, — вспомнил Байрон.

— Как так?

— Одет был как местный, но ногти чистые, аккуратные, щетину все время чесал — она ему непривычная. Морщил нос. Чужак. Возможно, из сыщиков.

Вот за что я ценю Байрона. Парню самое место среди егерей. С его наблюдательностью преступность бы вмиг перевелась. И хвала Господу, что ему хватило мозгов пойти по стопам отца и опекать нас, говнюков из Отстойника.

— Какие еще новости в городе? — газеты у нас были не в почете. В основном их воровали из богатых кварталов и пускали на растопку. И чтобы успеть прочесть что-то, нужно было доставать самому за деньги или… или доставать.

— Слышал, какой-то богатей помер. Не то Люсси, не то Жюсси. Не запомнил. Сыщики рыскали по всем районам. Даже к нам заходили.

— Здорово же их припекло.

В Отстойнике люди умирали как мухи, часто и незаметно. Никого из егерей это не волновало. Но стоило какому-то богачу откинуть лаковые туфли, как переполоха не избежать.

Он рассказал еще пару-тройку ничего не значащих сплетен. Меня заинтересовало только то, что наследники умершего Люсси-Жюсси будут делить оставленный капитал, а значит, под шумок можно будет поживиться в его доме, пока всё не растащили.

Поблагодарив Байрона, я оставил деньги за сидр, ни монетой больше. Остальное, как и дружеская беседа, уже включено в счет выпивки.

Пришло мне время возвращаться домой. Я уже говорил, что поселился в наиболее престижном месте. Дом, ставший мне убежищем, находился возле самой дамбы. Первый этаж полностью занесло илом, стены и мебель были почти уничтожены, но второй этаж еще держался. И если снаружи дом не привлекал особого внимания из-за перекошенных балок и перекрытий, мха на дереве и плюща, который, казалось, единственный укрепляет фасад, то внутри было совсем неплохо. Можно сказать, уютно.

По скрипящей лестнице с размякшими половицами, часть из которых вовсе отсутствовала, я поднялся наверх, к моей единственной жилой комнате. Все остальное было разнесено наводнением и ветрами. Здесь же, на втором этаже, расположился камин, который я иногда топил, если холод совсем уж пробирал до костей. Стены пришлось укреплять и утеплять досками да ветошью. Разобрав половину крыши над пустующей частью дома, я залатал дыры на потолке. Теперь это была моя собственная нора. Не то чтобы хотелось привести сюда благородную леди на свидание, но… У меня никогда не бывало свиданий с благородными леди.

Над камином я держал свои съестные припасы. Хранил их в деревянной шкатулке, чтобы мыши не добрались. Денег здесь не было. Все сбережения и личную коллекцию дагеротипов я прятал в другом месте. Если однажды что-то вынудит меня покинуть дом, не хотелось бы терять все нажитое. Единственное окно осталось без стекла. Его я забил досками наглухо, а сверху повесил гобелен, который прежде украшал стену на первом этаже. Вой ветра был слышен, но холод особо не ощущался, зато всегда было темно. Чтобы не запирать себя без запасного выхода, я проделал ход через стену, прикрыв дыру комодом. В случае опасности уйдет меньше минуты, чтобы очутиться в разрушенной части дома и удрать, пока какой-нибудь говнюк ломится в двери. Оружие я держал тут же, рядом с койкой, хотя особо не любил раскладывать вещи. Всё всегда было собрано в сумки, чтобы в случае чего не тратить драгоценное время. Приходя в чужие дома, глядя на все эти разбросанные в беспорядке мелочи, на кучу никому не нужного хлама, я думал, как должно быть пусто и скучно им живется, раз заполняют своё существование всей этой дрянью. Возможно, во мне говорила зависть, но ценность вещи для меня равнялась той сумме, которую дадут за нее на черном рынке. И тому, сколько я смогу на эту выручку топить свой камин, чтобы не окочуриться. Иногда казалось, что после моих визитов не все замечают пропажу ценных вещей, полагая, что просто в этот раз слуги работали расторопней и смогли навести порядок.

Я уселся в перекошенное кресло перед пустым камином. Люблю я эту развалюху, хоть и мог давно заменить или починить. Но эта его кривобокость добавляла какого-то шарма, а нахождение в кресле становилось необычайно удобным. Я лежал, закинув одну ногу на подлокотник, и, глядя на горсть золы, представлял щедрый огонь, треск горящих бревен, тепло, лижущее кожу. Желудок приятно согрет сидром, голод вдавливал живот, и я уснул, заняв привычное положение в любимом кресле.

Визит к Патрику у меня был запланирован на следующий день. Перебившись на завтрак запеченным на примусе яблоком с медом и хорошим чаем, который довелось позаимствовать в одном уважаемом доме, я отправился на другой конец Отстойника, к границе города. В это время район был непривычно пуст. Основные дела и делишки вертятся тут с наступлением ночи, а поутру местные заводилы отсыпаются. Я жил вне законов времени. Если работать предпочтительнее вечером, то решать вопросы можно и при свете солнца. К слову сказать, оно нынче не слишком радовало своим присутствием, спряталось за густыми тучами, похожими на холмы, свисающие с неба. Между их пиками вальяжно проплывал цеппелин, сверкая серебристым боком с имперским гербом. Станция воздухоплавателей находилась на окраине города, куда ее перенесли из-за нескольких незначительных аварий.

После ночного дождя блестели лужи, дома сиротками жались друг к другу, мокрые серые воробьи собрались рядом на подоконнике первого этажа почирикать о жизни. Эти птицы — чуть ли не единственная живность в нищих районах. Голубей давно сожрали. Кошек и собак старались не пускать в расход: одни были хороши в ловле крыс и мышей, а других можно было натаскать для охраны. Но холодной зимой звери сами стремились покинуть это место, и в сообразительности им не откажешь.

Отстойник днем выглядел еще хуже, чем в глухую полночь. Сейчас были видны все его изъяны, провалы обрушившихся стен, дыры пустующих окон. Играющие на улице дети зыркали по сторонам, как крысята. Они с младых ногтей знают, кому лучше не попадаться на глаза.

Лавка Патрика находилась в двухэтажном доме. Первый этаж был отдан под магазин, где есть всё. Второй — сдан банде Полосатого, начинающего разбойника, который грозился сместить Маркиза. Эти ребята не только спали под одной крышей с Патриком, но и защищали его в счет проживания. Сам же старик занимал чердак, где обустроился с королевским шиком, если верить сплетням шлюх из «Звонких серебряных бубенчиков». Я у него в гостях никогда не бывал, наше общение не выходило за рамки делового, хоть мы могли приличия ради поддержать беседу на отвлеченные темы. Он знал, зачем нужен мне, а я — для чего понадобился ему.

Иссохшаяся дверь была пронизана трещинами, как старческое лицо — морщинами. Я постучал и принялся ждать, пока мне откроют. Отойдя к перилам, окружающим крыльцо, я облокотился на них, наблюдая за желтыми листьями, кружащими по лысой земле. Деревьев в нашем городе нет, как и в любом другом, где зимы вынуждают топить камины. Но здесь, на границе города, недалеко от леса, временами ветер приносит запах хвои или вот такой подарок в виде пучка сухих листьев.

Обернувшись на скрип двери, я увидел хмурую рожу какого-то бандюка. Наверное, один из шавок Полосатого. Он осмотрел меня с ног до головы и скрылся в доме, а спустя несколько секунд на крыльцо вышел Патрик. На него было больно смотреть. Старик выглядел таким сухим, что возникала мысль, не переломит ли его порыв ветра.

— Арчибальд! Какой неожиданный визит!

У меня свело зубы. Патрик единственный, кто называл меня полным именем, и я готов поспорить, что исключительно ради того, чтобы наблюдать мою кислую мину всякий раз при встрече.

— Почему неожиданный? — заинтересовался я его словами. — Ты же сам меня искал.

Старый проныра немного смутился, что по сути было только игрой его живой мимики.

— Искал, но мне сказали, что ты уехал из города. Я не ждал твоего возвращения так скоро.

— Может мне уйти? — с этими словами я направился вниз по ступенькам. Вот уж чего терпеть не могу, так это жидких раскладов. Или да, или нет. А ужимки — это для жеманных девиц из богатых районов.

— Нет-нет, — его поспешность меня встревожила. — Заходи. Разговор есть.

Оставаясь настороже, поскольку обычно Патрик не отличался излишней эмоциональностью, я зашел следом за ним и прикрыл дверь. Столы, переделанные под витрины, были накрыты плотными занавесками. Старик прошел вперед, прислушался к раздающимся сверху шагам. С потолка медленно оседала пыль, скрипели доски. Бандиты Полосатого о чем-то громко спорили.

— Есть одно… дельце, — старик обернулся ко мне и выглядел куда спокойнее, чем прежде. — Несколько необычный заказ. Нужны твои услуги в качестве проводника.

— Нет.

— Ты уже занимался подобным.

— Поэтому моё «нет» звучит так твердо.

Быть проводником — это настоящее мучение. Бывает, заказчику нужно не только что-то забрать из чужого дома, но самому при этом присутствовать. Однажды меня нанял владелец пивоварни. Нужно было испортить товар его конкурента. Для этого мне в довесок был дан химик, способный парочкой цветных бутылок превратить вкусный напиток в ослиную мочу. Тогда я намаялся с заказом так, что отдыхал неделю. Знаю, многие промышляют парными выходами, но я зарекся когда-нибудь еще ступать на этот путь.

— Сотня авардов предоплата и еще столько же после удачного завершения дела.

Эти слова пронзили мне сердце. Две сотни золотом? За одну ночь? Звучало как музыка, только разве что похоронная.

— Что за щедрость? — спросил я, допуская ошибку. Нельзя узнавать подробности дела, если не хочешь за него браться.

— Некая дамочка хочет проникнуть в один дом. Говорит, что поссорилась с батюшкой, а тот спрятал наследство в семейном особняке. Сказал, что ей не выдаст ни каритаса. Недавно он скончался, и вот-вот будет оглашено завещание.

— Какой дом?

— Ты берешься?

Хитрец смотрел на меня искоса, и его сухие губы чуть подрагивали от жадности. Чутье дельца подсказывало ему, что я согласен, и хоть мне не хотелось этого признавать, он был прав. Двести авардов. За какое-то паршивое наследство — хорошая плата.

— Я думаю. Ты же знаешь, я не принимаю решений сгоряча.

— Не принимаешь, — совершенно серьезно кивнул он, доставая из ящика стола карту и раскладывая прямо поверх шторы, прикрывающей товар. — Вот… здесь.

Меня удивило, что его палец указывал на Торговые Ряды. Этот район я знал хорошо и работал там часто, а вот в указанном доме бывать не приходилось. И все потому, что жилище пустовало много лет подряд и никогда не вызывало интереса заказчиков.

— Что за подстава, Патрик? — нахмурился я.

— Она сама тебе все объяснит, если встретишься.

— «Она», «она»… что за девица? Как зовут? Какие гарантии? Ты готов за нее ручаться?

— За нее ручаются люди, в чьем слове неразумно сомневаться, — уклончиво ответил он и выразительно выпучил глаза.

— Зачем она собирается идти? Могла бы нанять меня, как все порядочные люди, сделать всю грязную работенку.

Патрик тихо хихикнул:

— Ты недооцениваешь себя. Женщины любят рисковых мужчин, особенно леди.

— Значит, леди?

Мне не нравилось его предложение. Кончики пальцев зудели, как обычно бывает от дурного предчувствия. Двести авардов. Я понимаю, почему так трясется старик. Пятьдесят он получит от меня и еще столько же — от заказчика, если все пройдет успешно. Что же там за наследство такое, если кто-то готов отвалить двести пятьдесят золотых за его получение? Мелькнула занятная мыслишка: а зачем вообще отдавать что-то наследнице? Вполне можно прогуляться в этот дом и без ее ведома…

— Леди, леди, — подтвердил Патрик, и, будто прочитав мои мысли, добавил, — но не вздумай натворить глупостей. За ней стоят серьезные люди.

— Отчего же серьезные люди не помогут ей обокрасть собственного папеньку?

— Они… не по этим делам. Арчибальд, я бы не обращался к тебе, если бы не имел на то оснований. Соглашайся. Мы все будем в выигрыше.

«Он — будет», — подумал я с горечью. Последнее дело, которое должно было оказаться простым, едва не стоило мне головы, и теперь нет никакого желания рисковать снова. Прогуливаясь по лавке, я рассматривал витрины, пытаясь угадать, что скрывается под тяжелыми бархатными шторами, лежащими сверху, точно скатерти перед званым ужином.

— А другие заказы? — спросил я между прочим.

— Пока тишина, — он развел руками. — Ты же знаешь, октябрь — не самый продуктивный месяц.

Знаю. Ажиотаж начинается в марте, едва сходит снег, затем пропадает на лето, когда душная сырость размягчает мозги, и не хочется шевелиться. Затем ударный сентябрь и — ноябрь, последний месяц перед снегами. А в октябре обычно всё затихает. Даже город кажется каким-то пустым и безжизненным. Впрочем, для меня он всегда такой.

— Где эта твоя девица? — нехотя спросил я и с досадой заметил, как усмехнулся Патрик. Он с самого начала знал, чем закончится этот разговор. Зима долгая, и полторы сотни золотых мне ничуть не помешают.

* * *

Наверное, самым необычным местом для встречи с заказчиком можно считать бордель. «Звонкие серебряные бубенчики» или просто «Бубенчики» находятся вне границ районов. Так уж вышло, что дом был построен между условными линиями, что разделяют город, позволяя понять, где сколько стоит жилье, на какой улице престижно одеваться, а куда лучше не заходить. Даже если левая нога стоит в Карьере, а правая — в Торговых Рядах, вы точно знаете, которой вашей половине повезло больше. Так уж устроен Асилум. Трехэтажный раскидистый особняк, имеющий форму квадрата без середины, где спрятался изящный дворик с фонтаном и подобием розовых клумб, уютно устроился на мосту, что перегнулся через реку Флавио. Серо-зеленая вена Асилума пересекала весь город, деля на два берега даже центральную площадь, именуемую Имперским Двориком. Там, на развилке реки, на треугольном островке находился дворец императрицы. Благочестивая Глория и подумать не могла, что ее лебеди плавают в воде, прошедшей под мостом, где стоит публичный дом. Иначе бы бедняжку хватил удар.

Справедливости ради стоит заметить, что «Бубенчики» занимали два моста, идущие параллельно друг другу. Поначалу это были два заведения одного хозяина: игорный дом и публичный. Но позднее их объединили, достроив площадку между мостами. Затея потребовала немалых затрат и усилий, но результат того стоил. В этом месте река была довольно мелкая, дно — опасное, и суда не заходили так далеко к бывшей дамбе. Так что никто не проиграл от строительства «Бубенчиков», а выигрыш был очевиден.

Так вот, приближаясь к мосту, чтобы попасть в главный вход, я думал о том, что еще никогда не встречался со своими заказчиками в таком странном месте. А тем более — с леди. На самом деле, мне вовсе не приходилось видеться с теми, кто платит за услуги. Мы — люди из разных слоев общества. Им отвратительно мое существование, мне смешны их лицемерные законы. Но в какой-то момент мы вдруг становимся нужны друг другу, и это волшебство наполняет мой кошелек золотом.

— Арчи, дружок, — гортанно поздоровалась со мной одна из местных девушек. Она стояла у двери, курила трубку, облокотившись на перила моста. Корсет в продольную полоску был так затянут, что небольшая грудь вот-вот грозилась выпрыгнуть из кружевного плена.

— Добрый вечер, Ягодка, — поздоровался я, изображая, будто снимаю несуществующую шляпу. — Всё хорошеешь.

— Твоими молитвами, — улыбнулась она полными губами, и выставила напоказ колено, раздвинув полы бархатной юбки. Кожа была обтянута чулком. Заманчивое зрелище, хоть эта дамочка обычно вызывала во мне дрожь. Она была на две головы выше меня, а я не из мелких. Говорят, в этом деле рост не имеет никакого значения, и все же спокойнее, когда на женщину можно взглянуть сверху вниз, не залезая при этом на табурет. И ещё, знавал я одну дамочку, такую же приветливую и милую, у которой частенько пробивалась щетина на щеках, а кадык, спрятанный шелковым платком, слишком уж выступал. Это дело на любителя, конечно, но меня иногда посещали мысли, что Ягодка может быть тоже не совсем… девушка. А проверять вовсе не тянуло.

— Прости, дорогуша, у меня встреча.

— А, — ничуть не разочаровалась она, — так это тебя ждет та красотка? Вот уж удивил! Всегда думала, ты предпочитаешь что-то другое…

— И ты абсолютно права, — подумав о том, за какое дело собрался взяться, согласился я. — Так где ее найти?

— В ее постоянных апартаментах. Комната возле Сисек Глории.

— «Постоянные апартаменты»? Хочешь сказать, она здесь регулярно бывает?

— Частенько, — загадочно улыбнулась Ягодка.

Больше я ничего не добился, поэтому решил выяснить всё сам и немедленно.

За дверью было привычно шумно от музыки. Обнаженные девушки, чьи тела были так искусно расписаны красками, что казались одетыми, разносили подносы с напитками. Игристое вино, абсент, ром, бренди, джин, ликеры. Всё разноцветие алкоголя сверкало в дрожащем пламени свечей. Газовые и керосиновые лампы добавляли света, но не лишали каждый уголок интимности. Обилие бархата, кожи, шелка и дерева придавало обстановке эдакий вульгарный шик, который манил всех охочих до разврата. Азарт и женщины — что еще нужно мужчине, у которого есть деньги? Вдыхая пьянящий аромат опиума, пота, духов, спирта и воска, я поднялся по винтовой лестнице на второй этаж и прошел по коридору. Меня едва не сбила с ног троица, которая еле стояла на ногах. Две девицы тут же принялись целовать меня, хохоча и шутливо извиняясь. Но это не понравилось их клиенту, и он, опьяненный всеми удовольствиями сразу, опрометчиво решил замахнуться на меня. Увернуться не составило труда, и дурачок полетел с лестницы, едва не сломав себе шею. Девицы, все также повизгивая и смеясь, успели его поймать и усадить на ступеньки. Я решил поскорее уйти, пока глупец не пришел в себя и не разозлился еще больше.

«Сиськи Глории» — так местные называли бюст нашей императрицы, выполненный из гипса. По сути, он почти не отличался от оригинального изображения, используемого на монетах и в имперском интерьере. С одной лишь разницей — скульптор спустился ниже плеч и изобразил обнаженную грудь Ее Превосходительства, как велела фантазия. Уверен, он польстил нашей правительнице, но сомневаюсь, что этот комплимент расценят должным образом. Если когда-нибудь творца поймают, ему отрубят руки или же отправят на пожизненную каторгу. А вот владельца «Бубенчиков» за такое пренебрежение могут запросто повесить. Но до сих пор никто не жаловался, и судя по отполированным округлостям груди и затертым соскам, приложиться к имперской ласке хотели многие.

Значит, вот и нужная мне дверь. Я постучал, подумав, что пусть леди и забралась в такую глухомань, но все же надо учесть ее происхождение и вести себя как джентльмен. Хм, как джентльмен, собирающийся что-то украсть, полагаю. Как-то все слишком несуразно.

— Входите, — послышалось из-за двери.

У нее властный голос, не слишком звонкий и высокий, скорее — мягкий, как топленый мед. И открыв дверь, я увидел ту, кому этот тембр подходил больше всего. Она была примерно моего роста, я бы не назвал ее худой, но и полной тем более, скорее — удивительно гармоничной. У нее были большие глаза, длинные ресницы, придающие взгляду очарование, темная помада на губах, каштановые волосы, собранные в аккуратную прическу за затылке. Изящную шею украшала нить черного жемчуга, грудь приподнята корсетом. Глядя, как туго натянулась ткань, я сделал вывод, что содержимое было богатым, а судя по свободному дыханию, узкая талия была отнюдь не заслугой шнуровки. Округлость бедер лишь слегка заметна под плотной тканью юбки. Девушка сидела, а потому под подолом были немного видны кожаные сапожки, облегающие стройные щиколотки. «К черту задание!» — воскликнул бы я в иной ситуации, обнаружив такую женщину в комнате борделя, но взгляд ее серых ледяных глаз предупреждал, что подходить ближе опасно. То, что у нее на коленях лежал револьвер, только способствовало пониманию.

— Арчи Лоринг, как я понимаю, — произнесла она, и никогда прежде мое имя не звучало столь чарующе. — Моё имя Илайн. О фамилии вы уже, полагаю, догадались.

— Люсси.

Асилум — большой город. Но не так часто в нем умирают богачи, и не у всех есть тайное жилище для свиданий с молодыми любовницами. Да, было время навести справки о доме, куда мне предстоит влезть в качестве проводника, и оказалось, что это было гнездышко того самого убиенного Люсси, о котором рассказывал Брайан.

— Верно, — она чуть улыбнулась. — Вот мы и познакомились. Патрик передал вам мои пожелания?

Отчего-то я почувствовал себя, как когда-то в приюте, отвечая перед учителем заданный урок.

— Да, миледи. Вы хотите забрать ваше наследство.

— Именно, — она одобрила ту форму, в которой я преподнес ограбление. — Наверняка вы думаете: зачем ей это? Можно нанять вора, который достанет всё без лишних хлопот. Или же можно вовсе обмануть бедную девушку, и влезть в дом самостоятельно. Хочу вас огорчить, сквайр Вор[3]. Мой отец довольно эксцентричный человек. Он наставил в доме ловушек, опасаясь кражи. Зная его, я могу предполагать, где затаится опасность. А сейф хорош тем, что его открыть можно только вдвоем. Вот и думайте, нужны ли вам подельники из конкурентов, или вы смиритесь с тем, что рядом пойдет благородная леди, которая держит слово и не пробьет вам голову, едва получит желаемое.

Похоже, пышность ее груди уступает только самомнению. Заметив мою улыбку, она нахмурилась, и я был вынужден как можно вежливее объяснить:

— Не поймите превратно, но что леди делать в таком месте, при таких обстоятельствах? Рисковать жизнью? Репутацией? Профессия вора не так красива, как ее описывают в книгах, и уж точно не для…

— Сквайр Вор, — гортанно промурлыкала она, чуть прикрыв глаза. — Вас устраивает цена, полагаю?

— Вполне, — я не мог отрицать очевидного, ведь иначе не пришел бы.

— В таком случае, опасение за мою жизнь можете оставить при себе. Подготовьте все необходимое, — она поднялась и бросила на кресло, где только что сидела, кошелек. — Мы должны отправляться завтра.

— Так поспешно?

— Завещание зачитают в субботу по полудню. К этому времени всё должно быть у меня.

Она не останавливалась, не подавала знаков ни мимикой, ни жестами, но я вдруг сам ринулся назад к двери и распахнул ту перед прекрасной и пугающей девушкой. Леди Илайн Люсси бесшумно выплыла в коридор. Я какое-то время стоял на месте, хоть ее шаги давно стихли, и вдыхал аромат духов. Стоило отпустить дверь, и та неторопливо закрылась.

Я поднял кошелек и, ослабив шнурок, удивленно присвистнул. Она дала обещанный Патриком задаток. Нужно поторопиться с подготовкой. Судя по тому, как ведет себя дамочка, у нее и впрямь нет никакого повода опасаться за свою жизнь. А у меня?

* * *

Возвращался назад я вдоль берега Флавио. Не скажу, что мне нравился запах тухлой рыбы и помоев, которыми разило от воды, но не так часто случалось здесь прогуливаться. Признаться, я катастрофически редко гулял без цели. Либо работал, либо шел отсыпаться. Промежуточное состояние при насыщенном графике встречается редко.

Ветер дул такой, что пришлось поднять капюшон и натянуть перчатки. Нельзя, чтобы обветренная кожа потеряла чувствительность. Да и простыть ни к чему. Кутаясь в короткое пальто, которое пришлось обрезать по бедра, чтобы не стесняло движений, я чеканил шаг плотными высокими ботинками, к тяжести которых привык. Впереди послышалась какая-то возня. Присмотревшись, я увидел двух нищих, перемазанных маслом и сажей, которые с трудом толкали вперед остов самоходной кареты. Где они раздобыли эту вещь? Даже богачи далеко не все могли позволить себе отказаться от лошадей и купить работающие на пару колесные автоматы, которыми кучера управляли с помощью рычагов, заставляя повозки ехать в нужном направлении. И как только эти бездельники, охотники за металлом, раскопали обломки? Видимо, повозка взорвалась, как с ними это порой случалось, где-то за городом.

Пока я шел мимо, бродяги смотрели на меня угрюмо и с подозрением, будто ожидая, что захочу отнять их добычу. Нет, извольте. Я вор, а не грабитель, и беда тому, кто не чувствует разницы. До сих пор я полагал, что и мародерство не моё, но теперь заказчик требует похитить наследство. Так и теряются принципы.

Я услышал неясный шум позади, и, не оборачиваясь, кинулся бежать. За годы в ремесле я научился очень быстро бегать, а то, что каждый уголок Асилума был изучен досконально, позволяло скрыться от преследователей в два счета. Но в этот раз мне не повезло. Что-то сильно ударило по ногам, боль обвила колени, и я грохнулся на землю, как стреноженная лошадь, которая решила пуститься галопом. Достав из-за пазухи наваху, я попытался перерезать кнут, который связал мне ноги, но подняв глаза, увидел приближающегося громилу и оставил свои попытки. Нож не поможет, когда тебе в грудь смотрит ствол тридцать шестого калибра. Я улыбнулся, хоть весело не было. Бундельревольвер — то еще чудовище. Он прошьет меня быстрее, чем успею выругаться.

— Вечер добрый, Викки, — поздоровался я со служкой Маркиза. Снова этот мордоворот затянет былую песню. У меня уже мелькала мысль перерезать ему горло, но кровь — это кровь. Тогда закон Отстойника будет не на моей стороне. Хотя сейчас я готов был плюнуть на закон.

— Здравствуй, Лоринг. Надеюсь, твое путешествие было прибыльным? Хозяин терпеливо ждал, когда же ты уплатишь долг.

— Я устал объяснять, что ничего не должен. Каждый имеет право прервать игру в любое время, и не обязан давать кому-то возможность отыграться.

Я замолчал, когда ствол пистолета уткнулся мне в зубы, заставляя почувствовать унижение и гудящую боль.

— Заткнись, вор, — Викки осклабился, присел и стал водить револьвером вдоль моих зубов. Довольно неприятное ощущение с любой точки зрения. — Ты не понял по-хорошему, мы тебе объясним.

Его сподручные схватились за мои руки и ноги. Перед глазами мелькнуло затянутое тучами небо. Один миг, и меня перегнули через бордюр. Я завис над рекой, ощущая плечами, шеей и головой приветливую сырость Флавио, готовой принять в свои объятия бренное тело. Когда смотришь в темно-коричневые воды ночной реки, испытываешь ни с чем несравнимое чувство.

— Маркиз не любит ждать, Лоринг! — донесся сверху голос Викки. — Он ждал достаточно.

— Это глупо! — крикнул я, стараясь, чтобы мой голос не уносило ветром вниз по течению. — Никто не одобрит этого. Все знают, что я не проиграл.

— Хозяин думает иначе.

«Твой хозяин — идиот!» — кричало моё нутро, но что я мог сказать, глядя в поток под собой? Сейчас у меня свободны руки, но если свяжут…

— Он просил не калечить твои руки, — продолжил здоровяк. — Это орудие вора, и иначе ты не сможешь вернуть долг. Ноги тоже нужны. Но он ничего не говорил о твоих ушах.

Викки перегнулся через борт, хотел познакомить мою голову с острым треугольным клинком. Я стиснул зубы и потянулся вниз, в воду, будто это могло меня спасти. Холод от его лезвия был уже ощутим, когда прозвучал выстрел. Я смотрел в удивленное лицо Викки. Спустя миг его исказило от боли, и он полетел вниз, в воду, брызжа кровью. Запрокинув голову, я увидел — или мне так только показалось — фигуру на противоположном берегу реки. Еще один выстрел, и хватка на моих ногах ослабла. Я сорвался вниз, врезался головой в холодный поток сточных вод Асилума. Хлебнув гнилья через нос, тут же выбрался наружу, гребя руками. Ноги все еще стягивало кольцо, но оно ослабло. Я кое-как добрался до берега чуть ниже по течению и, зацепившись за платформу, куда обычно причаливали прогулочные лодки, подтянулся, выталкивая себя на берег. Промокшая одежда сперва увлекала меня на дно, теперь морозила до костей. Я избавился от кнута, который обвил мои ноги, и поднялся по лестнице на набережную. Людей Маркиза словно гиены сожрали — даже костей не оставили. На противоположном берегу тоже было тихо. Таинственный стрелок исчез.

Не желая и дальше прозябать на улице, я поспешил в свой район. То, что случилось, очень плохо. Убийство Викки повесят на меня, никаких сомнений. А значит, теперь речь будет идти не об эфемерном долге, а о вполне реальной мести. И это совсем другой уровень. Черт! Трижды черт! Кто бы ни стрелял, он не только не спас меня от унижения, но, скорее всего, подписал мой смертный приговор.

* * *

Собрать всё необходимое для романтической прогулки в особняк покойника оказалось не так уж трудно. Многое у меня уже было готово: веревки, механическая рука с набором отмычек, ботинки с плотным жестким носком для удобного перемещения по вертикальной поверхности, беспалые перчатки, защищающие ладони, мой подлатанный жилет с железными вставками. Пополнив запасы машинного масла, которое часто облегчает работу с замками, захватив патроны и арбалетные болты — на случай, если придется прорываться с боем, я оказался полностью собран. Наверное, моя спутница придет в бальном наряде с кружевной маской на лице. Вот уж умора будет, если нам все-таки удастся вдвоем пройти через это приключение.

Но леди Илайн вновь удивила меня.

Мы должны были встретиться под Большим Биллом — так прозвали горожане высокую башню с часами, возвышающуюся над площадью между Торговыми Рядами и Имперским Двориком. Это монументальное строение фаллической формы стало символом Асилума, неоднократно появлялось на юбилейных монетах, выпускаемых обычно после удачного захвата новых колоний. Гигантские стрелки и цифры на фоне белого круга напоминали о скоротечности времени.

Дома в этом районе редко превышали два этажа, зато раздавались вширь, показывая достаток своих владельцев. Насколько мне известно, здесь часто были подземные этажи, один или два. Мода на строительство вниз появилась в прошлом столетии, когда императрица Виктория, чтобы увеличить снабжение армии, ввела налог на высоту дома. Поначалу богачи пришли в ужас от того, что им придется запереть себя в стесненных условиях, но позже вчитались в закон, и какие-то умники обнаружили в тексте оговорку. Этажами считается только то, что находится над землей. И вот пожалуйста, скромные двухэтажные дома на самом деле являются просторными особняками, не слишком уступающими королевскому дворцу.

Ночью в таких районах пусто, добропорядочные граждане спят дома. Разве что если кто-то соберет у себя гостей, которые напьются как свиньи дорогим бренди, спутают между собой жен и на утро будут из кожи вон лезть, чтобы казаться бодрыми и невинными.

Я стоял, подняв ворот, прятался под капюшоном от осенней сырости. Услышав шаги, обернулся и сперва не поверил своим глазам. Но присмотревшись, вдруг ощутил, как першит в горле.

Леди Люсси шла пешком, ее плечи и спину прикрывал короткий шерстяной плащ, застегнутый на крупную булавку. Волосы, как и прежде, были убраны в прическу, вместо ожерелья на шее был завязан платок. Из-под плаща виднелся кожаный корсет со шнуровкой спереди, и на сей раз меня поразило то, что леди явилась не в юбке, а в мужских штанах узкого кроя. Ее бедра были туго обтянуты, и это выглядело еще более завораживающе, чем если бы женщина пришла обнаженной. Изящные сапожки она сменила на грубые высокие ботинки.

— Надеюсь, вы достаточно изучили мой костюм, чтобы решить, подходящим ли образом я оделась? — ее насмешливый тон свидетельствовал о том, что мой взгляд не остался незамеченным, а о ходе мыслей было легко догадаться.

— Как вам будет угодно, — я слегка поклонился. — Лишь бы было комфортно.

— О, мне невероятно удобно, — она остановилась, глядя на часы. Стрелки слегка сдвинулись с полуночной отметки. — Пора. Нужно скорее с этим покончить.

Она прошла немного вперед, и я успел заметить спрятанную под плащом кобуру. Хотелось бы иметь хоть какие-то гарантии, что мишенью не придется стать мне.

Мы молча шли, стараясь держаться теневой стороны улицы. Случайных прохожих встретить не страшно, а вот патрули могут заинтересоваться странной парой. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: такие, как леди Илайн, не могут находиться в обществе такого, как я.

— Восхищаюсь вашей отвагой, миледи, — заговорил я, когда мы подходили к дому ее отца. — Обычно девушки вашего круга выбирают более простой способ отомстить родителю. Убежать с каким-нибудь подлецом, явиться на званый ужин без прически, ездить в седле по-мужски.

Она тихо рассмеялась.

— Пройденный этап, и как видите, плодов это не принесло.

— Может поэтому вас исключили из завещания?

Я знал, что это грубо с моей стороны, но не смог удержаться. Трудно представить мою спутницу выросшей здесь, в Торговых Рядах, среди хихикающих подруг, примеряющих десяток шляпок перед завтраком.

— Может и так, — ее не обидели мои слова. — Но когда я спрашивала Патрика о проводнике, он не предупреждал, что придется иметь дело с таким болтливым вором.

Дальше мы пошли молча.

Возле самого дома находился патруль. Человек шесть, что удивительно встретить на одном пятачке. Еще троих я заметил проходящими мимо забора.

Мы стояли на противоположной стороне улицы, прижавшись к стене дома, под защитой глубокой тени от балкона.

— Егерям здесь что, медом намазано? — моя привычка говорить вслух теперь была оправдана наличием слушателя.

— Наверное, им заплатили, чтобы охраняли дом, — нахмурилась Илайн. — На случай кражи, пока наследство еще там.

— У них есть основания для опасения. Идемте, миледи.

Мы прошли кварталом южнее, и тогда свернули на нужную улицу. Пока охрана была занята домом покойного Люсси, стоящий рядом особняк спал в полной тишине. Перелезть через забор оказалось плевым делом. Илайн не задавала вопросов, и карабкалась с такой ловкостью, что я оставил попытки играть в джентльмена, подавая ей руку. Я обдумывал запасной вариант, на случай, если доступ ко входной двери и окнам будет перекрыт. Фасад дома, во двор которого мы забрались, как раз белили. Лестницу маляр оставил во дворе. Нам не составило труда взобраться по ней на террасу, откуда открывался вид на дом Люсси. Теперь мне пригодится арбалет. Это старые модели стреляли легкими болтами и недалеко. Моя крошка была способна отправить в полет крюк, груженый толстой веревкой, на расстояние восьмидесяти шагов. До нужного балкона было меньше шестидесяти.

— Высоты не боитесь, миледи? — спросил я, прицеливаясь и спуская курок.

С протяжным «взззвввс» крюк улетел в стену. Дернув веревку, я проверил прочность крепления, а затем привязал свободный конец к гипсовой балясине.

— Вы еще не делали того, чего я боюсь, — ответила она.

Если бы я не был профессионалом и не сосредоточился на задании с головой, меня бы бросило в жар от таких слов. Порочная избалованная девица — что может быть интересней?

Зацепившись руками и ногами за веревку, провиснув спиной над дорогой, я пополз вперед. Далеко подо мной прошел один из патрульных. Благо, ему не было дела до того, что над его головой, точно жук, болтается легендарный городской вор. Он спешил в укромное место, где, ослабив ремень, принялся мочиться.

Добравшись до противоположной стороны, я спустился на твердую поверхность и махнул рукой леди Илайн. Та кивнула и, перегнувшись через перила, захватила канат так же, как недавно это сделал я. В это время патрульный закончил свое дело, застегнул штаны и двинулся назад к своим людям. У него были все шансы совершенно случайно заметить девушку, зависшую на фоне свинцового неба. Прикинув, что рисковать нельзя, я схватил обломок стены, который откололся при вхождении крюка в отделку, и бросил его к забору, откуда отходил законник. Услышав шорох, тот обернулся, и тогда я бросил второй камень несколько дальше.

— Эй! — окликнул он. — Есть кто? Именем закона ее императорского величества, немедленно покажитесь!

Сильнее замахнувшись, я перебросил камень через забор, и патрульный, на ходу вытаскивая пистолет, осторожно двинулся на звук.

— Вот идиот, — вынесла вердикт Илайн, соскакивая на землю возле меня.

— Это его служба, — зачем-то заступился я за патрульного.

— Я не о нем, а о вас, сквайр вор, — ее глаза блеснули. — Он мог позвать подмогу, и тогда меня бы обнаружили.

«Вот поэтому я работаю один», — подумалось мне.

Вскрыть дверь и попасть внутрь теперь не составило труда. Но едва мы приготовились сделать шаг в темноту, как я вытянул руку в сторону, останавливая Илайн. Проследив за моим взглядом, она присела, и в тусклом отблеске спрятавшейся за шалью луны стала видна натянутая на уровне колен шелковая нить.

— Вы говорили, что знаете, где будут расставлены ловушки, — напомнил я не без иронии.

— Я не ладила с отцом, — она озадаченно смотрела на нитку, будто появление той всерьез ее удивило. — Кто знает, как старый мерзавец свихнулся под конец своих дней?

Резонное замечание, но не слишком своевременное. По всему выходит, что она мне не особо поможет. Перешагнув через нить, мы вошли в дом. Теперь было видно, что ловушка высыпала бы нам на головы нечто из ведра, подвешенного над входом. Детская шалость? Нисколько, если там взрывчатка.

Озираясь по сторонам, мы дошли до двери.

— Где может быть тот самый сейф? — спросил я невзначай.

— На минус первом. Он всегда проводил там много времени и никого не впускал.

Дом и впрямь походил на склеп. Картины и вазы были прикрыты бесцветными тряпками и чем-то напоминали застывших в полете призраков, широкие лампы в виде колеса раскачивались от сквозняка, тихо поскрипывая цепями. Столько вокруг добра пропадает.

— Вы не возражаете, если я немного осмотрюсь? — спросил я, с горечью подсчитывая, сколько дверей осталось без моего внимания.

— После того, как откроете сейф, — ответила она жестко.

На середине лестницы я остановился: впереди находилась приподнятая половица. Дом ухоженный, хозяин умер недавно. Запустением и плохой погодой этого никак не объяснить. Присмотревшись, я заметил, что точно так же подняты доски на других ступеньках. Черт меня подери, если это случайность.

— Здесь у нас немного меняется маршрут, — сказал я, перепрыгивая через перила вниз. Илайн последовала за мной.

— Стойте! — воскликнула она, когда я направился к решетчатой двери лифта. Палец девушки указал на два параллельно расположенных друг напротив друга отверстия в проеме. Заметив мою озадаченность, она улыбнулась. — Я не так уж бесполезна.

— Разумеется, миледи, — милостиво согласился я, и указал на коврик под ее ногами. — Но только что вы бы изжарили нас обоих…

Она отступила на шаг, брезгливо оттолкнула носком сапога цветастую тряпку и посмотрела на доску, служащую рычагом для запуска ловушки. Лишь воткнутая мною отмычка, мешающая педали закрыться, спасла нас от разряда электричества, дуга которого и стала бы смертельной ловушкой.

— А вы и впрямь мастер, — в ее голосе было такое удивление, будто до сих пор я делал что-то из ряда вон бестолковое.

Управление лифтом было спрятано за дверцей, пришлось несложной манипуляцией вскрыть замок. Клетка повезла нас вниз, и я невольно вспомнил посещение замка, из которого чудом выбрался живым. Странное воспоминание. Меня редко накрывает во время задания, обычно я не думаю ни о чем, кроме работы. Но было что-то, мешающее сосредоточиться.

Слишком много ловушек. Этот Люсси должен был и впрямь ненавидеть дочь или воров, чтобы придумать столько дрянных шуток. Всё это нелепо. Я искоса посмотрел на сосредоточенную Илайн. Ни тени сомнения. Немного тревоги, чуть взмокла кожа над верхней губой, но во всем остальном — сама безупречность. Либо ей часто приходилось бывать в таких местах, либо девица многое повидала, по сравнению с чем наше ночное приключение — сущий пустяк.

— Вот он!

Сейф и впрямь стоял чуть ли не посреди комнаты. Мы увидели его, едва Илайн подкрутила вентиль и спичкой подожгла фитиль в висящей на стене лампе.

Большой металлический куб с двумя рычагами и замком. Похоже, в наследство леди Илайн должна была достаться лошадь, или даже парочка. Или самоходная карета. Для чего еще нужен такой огромный ящик размером чуть ли не с сарай? Он похож на армейский или…

Я снова искоса глянул на Илайн. Она обошла ящик вокруг и нахмурилась:

— Здесь цифровая комбинация. Я не знаю, что отец мог выдумать. Это могли быть любые цифры, он же все равно умирал и не собирался открывать сейф.

Я достал из сумки специальную трубку, которой медики прослушивают сердцебиение. Приложив ее к стенке сейфа возле замка, принялся подкручивать ролики. Мне не были важны цифры, которые проходили под подушечками пальцев. Главное, когда раздастся щелчок, остановиться. Эти замки еще менее надежны, чем те, что запираются на ключ. Быстро их не взломаешь, но в тишине и при достаточном времени — запросто. А времени у нас было много, в этом я уже не сомневался.

Илайн молча ждала, когда же я уберу трубку и отойду от сейфа. Она выглядела нервно-возбужденной, что было бы куда понятнее в начале нашего пути. Впрочем, теперь меня это не удивляло, а лишь подтверждало догадки.

И вот замок поддался! Мы встали с разных сторон сейфа и на счет «три» потянули на себя рычаги. Механизм был тугим и шел тяжело, но все же дверь открылась.

— О, это прекрасно! — воскликнула Илайн.

Я не видел ее, и вместо того чтобы идти к двери, обошел куб сейфа с другой стороны и взобрался на его крышу.

Отсюда мне было видно девушку, которая стояла перед открытой сокровищницей с пистолетом в руке. Она явно ждала меня не для того, чтобы поблагодарить. Мелочная стерва. С Патриком еще придется побеседовать на эту тему.

Пригнувшись, я крался вперед. Она не могла меня слышать, но почувствовала движение воздуха. В момент, когда девушка обернулась, я уже прыгнул на нее. Пуля едва не задела мою щеку. Я сбил Илайн с ног и отбросил в сторону оружие.

— Стой, вор! Ты не знаешь, что… — начала она, но я, схватив ее за шею, толкнул во мглу сейфа и тут же захлопнул дверь.

— Благородные дамы так не поступают, — отдышавшись, заметил я, надеясь, что Илайн меня услышит.

Из-за толстой двери доносилась такая отборная ругань, что высший свет Асилума умер бы в судорогах, услышав хоть часть этой эмоциональной речи. Посмеиваясь, я подобрал ее револьвер и положил на крышку сейфа. Завтра же сообщу о ней Имперским егерям. Пусть достанут девчонку. В конце концов, Лоринг вор, а не садист. Похоже, крошка была из ловцов. Не знаю, зачем она придумала эту гнусную легенду о наследии, и зачем провела по такому маршруту, но другого объяснения у меня пока не было.

Патрик ответит за своё поручительство. Меня нельзя так подставлять.

Чтобы вечер не был полностью испорчен, я проверил остальные помещения. Улов был беден, но хотя бы покрывал расходы. Разумеется, предоплата Илайн осталась у меня в качестве компенсации.

Выбравшись тем же путем, что и попал в дом, я отправился восвояси, справедливо полагая, что со всеми бедами разберусь утром.

* * *

Мой дом служил убежищем столько, сколько я прожил в Асилуме. А это без малого тридцать лет. Солидный срок. Трудно считать родной ту крохотную лачугу, где я родился. Не помня отца и матери, запаха дома, мебели, не имея ни малейшей зацепки, чтобы появилось то самое щемящее чувство, которое вызывают давние воспоминания, разве могу я тосковать о той конуре? Или приют. Место, больше похожее на тюрьму для детей. В детстве одни наивны, а другие — жестоки, и оба этих чувства пронзительно искренние, заполняющие всю сущность. Я помню, как повесился мой одногодка, затравленный старшими детьми. Знал, что случалось с теми девочками и мальчиками, которых комендант уводил к себе после восьми вечера, когда большинство надзирателей расходилось по своим теплым домам. Я умел прятаться от волчат, в которых превращали детей жестокость и безнравственность взрослых. Помню кандалы и розги, трехдневные голодания, унижения и побои. Так было ли это место мне домом?

Нет, настоящей норой для побитого жизнью лиса стало именно это место. Чудесная комната в едва уцелевшем доме, с обветшалым камином, где зимой горели поленья, а на решетке можно было запечь рыбу и яблоки. Я знал голос каждой половицы, замечал появление новых пауков, всегда был рад, когда ласточки лепили свои гнезда у меня под крышей. И именно поэтому я никак не ожидал, что кто-то посмеет нарушить границы моих владений.

Я проснулся тогда, когда скрипнула первая ступенька. Времени на раздумья не было. Бросив в сумку все, что по случайности было не сложено, я отодвинул комод и юркнул в запасной ход. Когда начали ломиться в запертую дверь, я уже был в расщелине лопнувшей стены и начал спуск. Спрыгнув на землю, я кинулся к ограде. Повис, подтянулся, перегнулся и замер. В лицо мне со всей строгостью смотрело дуло тридцать второго калибра. Вероятно, они не ожидали, что увиденное заставит меня прыгнуть не вперед, а назад. Я фактически свалился на спину, но тут же вскочил на ноги и рванул обратно к дому, намереваясь обойти его с другой стороны.

— Стойте, Лоринг! — из-за угла навстречу вышел молодой мужчина в гражданской одежде. Он передернул затвор ружья, направляя его на меня. — Вы арестованы.

— На каком основании? — вежливо поинтересовался я, понимая, что бежать бессмысленно. Слева и справа появились люди в мундирах. Чертовы егеря, загнали-таки зверя. И сдается мне, без подлой собачонки, способной пролезать в норы, дело не обошлось.

— В кандалы его, — натянуто улыбнулся сыщик.

Я для вида еще возмущался и требовал проявить уважение к закону, но глубоко в душе понимал, что содержимого моей сумки достаточно, чтобы состряпать какое-никакое обвинение. А в суде его можно подать под любым соусом. Воров никто не любит, и едва ли судье будет дело до того, на чем меня взяли.

* * *

В участке воняло дешевым табаком, сырым деревом, пылью, горелой бумагой и грязными ногами. Один из моих конвоиров явно перестарался с чесноком на завтрак, и теперь от него разило так, что слезы на глаза наворачивались. У второго был ужасный насморк, и всякий раз, как он утирал нос, у меня всё сжималось от мысли, что сейчас эти руки прикоснутся ко мне.

Они усадили меня на стул посреди кабинета. Тут было три стола: один у стены, два по бокам. На одном из них печатная машинка, на другом — чернильница и перьевые ручки. Консерватор и новатор. Третий стол был практически пуст, если не считать табакерки и увеличительного стекла.

— Так-так-так, прыткий вы, Лоринг, но и на таких управа имеется, — со спины меня обошел тот самый сыщик с ружьем, что присутствовал на задержании.

Высокий, худощавый, с довольно узкими плечами и потому крупной головой, он был болезненно-бледным, каким-то даже зеленоватым. Пристрастие к дешевому табаку его погубит. У него были впалые щеки и сухие губы, длинный узкий нос, глубоко посаженные глаза, и волосы, почти доросшие до плеч. Сняв пальто, он остался в клетчатой рубашке кирпичного оттенка и коричневом жилете, который был ему явно короток.

Вторым зашел мужчина лет пятидесяти или старше, с седыми бакенбардами, которые вливались в бороду. При этом под нижней губой было тщательно выбрито, чтобы визуально увеличить подбородок. Его лицо было мясистым, с рыхлой кожей, а брови длинные и причесанные, хотя пару волосков торчало невпопад. Этот был невысок и крепок, как осенний гриб.

Второй принес мою собственную сумку и самым бесстыдным образом высыпал ее содержимое прямо на стол. Стоит ли рассказывать, какие интересные вещи появились оттуда? Отмычки, парочка серебряных побрякушек из дома Люсси, револьвер, дротики, колчан с болтами…

— Меня зовут Гилберт Вилсон. Всё еще хотите знать, на каком основании вас задержали? — усмехнулся старший, смерив меня презрительным взглядом.

— Разумеется, — ничуть не смутившись, ответил я. — Всё, что вы мне показали — это содержимое сумки. Кстати, сама сумка принадлежит мне, а вот вещи я вижу впервые. Подозреваю, что вы перепутали их. Ненароком.

— Прекрати паясничать! — сощурился младший. — Все мы знаем, кто ты, Лоринг. Долго водил за нос Двор Венаторов, но игры кончились.

— Как жаль, — искренне вздохнул я, — жаль, что вы так думаете. Ведь на основании этого…

Мой кивок указал на стол.

— … меня даже самый строгий судья не упрячет за решетку. Мало того, что вы продемонстрировали мою сумку без понятых, так еще и с набором, который в наше неспокойное время может принадлежать хоть столяру, хоть обувщику.

— Вы правы, — нахмурился старший. — С этим к судье было бы смешно идти. Другое дело — если бы у нас нашелся свидетель, подтверждающий ваши преступные намерения.

— Ох, ну это уж вряд ли…

Я почувствовал запах духов еще до того, как увидел ее. И сердце ухнуло в пятки. Забивая каблучками гвозди в крышку гроба моей свободы, вошла прекрасная Илайн. Вот что мне не нравилось в этой девушке, хоть она и само совершенство. Но как, как это создание могло быть ищейкой? Разве похожа она на подлую коротконогую собачонку, загрызающую зверя в его норе?

— Нападение на Венатора при исполнении, попытка убийства, — бархатным голосом произнесла она, подошла к столу напротив моего стула и прислонилась к нему, почти присаживаясь на столешницу.

О, сегодня она выглядела и впрямь как леди. Строгое платье цвета модного нынче шоколада, молочный шелковый платок, тонкие перчатки с игривой вставкой из черного кружева на запястье. Волосы лежали на плече простой косой, дамский цилиндр с вуалью дополнял образ. Прекрасная амазонка и при этом подлая стерва. Как банально.

— Я не имел чести знать кто вы, миледи, — ответил я со всей учтивостью, поклонившись, насколько позволяло сидячее положение, чтобы это не выглядело комично. — Иначе бы поступил по-другому.

— Убили бы меня? — ее губы насмешливо дрогнули.

— Всё это неважно, — прервал нашу беседу младший сыщик, и по его неприятному резкому взгляду не на меня, а на Илайн, я сделал безошибочный вывод, что кое-кто здесь давно мучается от безответной любви. Знал бы этот законник, где дама его сердца предпочитает развлекаться. — А суть нашей встречи в том, что вы попали, Лоринг.

Я молчал. Кандалы давили запястья, и постоянно терзала мысль, что я не чувствую рук. Не могу пошевелить пальцами, сжать кулак. Саднящее чувство бессилия. Не представляю, зачем они меня держат здесь. Прежде мне не доводилось попадаться, но сомневаюсь, что процедура выглядит именно так.

— Сейчас, — произнес старший сыщик, — у ворот ждет повозка. В ней вас доставят в темницу Святого Джефферса, где вы проведете около трех месяцев до суда, и после, как мы все прекрасно знаем, отправитесь либо на работы в шахтах, либо, учитывая ваши заслуги, будете повешены.

Я нервно сглотнул. Мою шею уже будто что-то сжимало.

— Неприятная перспектива, — сочувственно цокнула языком Илайн.

— Леди не престало измываться над пленником, — заметил я.

— Молчать! — прикрикнул младший сыщик. — Ты не пленник, а преступник.

Они снова замолчали, и мне показалось, что разговор оборвался на самом интересном моменте. Так и было, поскольку старший, обойдя стол с печатной машинкой, сел в кресло и задумчиво произнес:

— Что вы скажете, если мы сделаем предположение, будто вашу свободу можно вернуть?

— Скажу, что внимательно вас слушаю, — мне не пришлось врать.

— Выйдите.

Последние слова относились к моим конвоирам. И вот мы в кабинете остались вчетвером. Клянусь, у меня промелькнула мысль, что сейчас все обернется пытками.

— Ситуация такова, сквайр Лоринг, что мы можем оказаться друг другу полезны, — он сложил ладони на животе. — Ваши навыки послужат на благо городу, а мы в свою очередь похлопочем о том, чтобы ваше наказание было смягчено.

Я кивнул, показывая, что заинтересован в предложении. Что может быть хуже виселицы? В тот момент я думал, что ничего. Но ошибся.

— Нам от вас нужны… с позволения сказать, консультации, — туманно продолжил старший, явно давая понять, что есть какая-то общая тайна, которую мне знать не положено. — Вам будет показан дом или несколько домов, и вы, как опытный человек, должны будете назвать все недочеты безопасности, которые увидите. Любые варианты проникновения внутрь. Ошибки в расположении охраны. Словом — всё.

Пока это звучало несколько бессмысленно, и я уточнил:

— От меня требуется назвать изъяны дома, и за это вы меня отпустите?

— Не совсем, но суть вы уловили верно. Речь не идет о том, чтобы вас отпустить. Вы останетесь в темнице, в лучших из возможных условий, без соседей по камере. И по мере надобности будете выполнять наши несложные для вашего опыта поручения, — в словах старшего не было и намека на издевку, и звучало все так просто, что немудрено было согласиться. Наверное, другой бы так и сделал, но мне решительно не нравились его слова:

— Погодите, я буду жить в клетке, как попугай, и вы иногда будете выпускать меня на прогулку?

— «Попугай»! — хохотнул младший, — я бы не придумал лучшего сравнения!

Все присутствующие, включая меня, посмотрели на него так, что сыщик заткнулся.

— Практически так и будет, — подтвердил старший. — Но не торопитесь с выводами. У вас есть время подумать. Сейчас вас отправят в темницу на общих основаниях, чтобы думалось вам легче.

Он кликнул конвоиров, и те немедленно вывели меня из кабинета. Выходя, я ощущал, как взгляд Илайн прожигает мне спину.

Двор Венаторов не раскошелился на самоходную карету, и меня погрузили в самую обычную черную повозку, запряженную двумя пегими лошадьми. Окошко было одно — на двери, с такой толстой решеткой, что и неба-то не различишь. Мои кандалы приковали к стенке, оба конвоира сели на скамью напротив, один из них ударил в стену, где сидел кучер, и мы тронулись.

И тут мною овладела тоска. Сказать по правде, у меня до сих пор не возникло ни одной мысли о возможности побега, а это означало только одно: я направлялся в темницу. Впервые в жизни.

* * *

Святым Джефферс стал только с полсотни лет назад, когда его канонизировала церковь. До этого его карьера складывалась более прозаично. Главнокомандующий имперской армии, человек выдающегося ума, талантливый стратег и при этом кровожадный и жестокий ублюдок, каких свет не видывал. Но для патрийцев, разумеется, он был спасителем: при нем наша армия не знала поражений, а потери были так малы, что воевать стало не более опасно, чем выйти из дома пропустить кружечку чего-нибудь крепкого. Мало кто думал о том, что обрушивается на наших врагов. В центре такого не услышишь, а по бедняцким кварталам разносились байки про отравленную воду, чумных крыс, холерных диверсантов. Джефферс ослаблял врага, а после — брал его голыми руками. Есть ли разница между бесчестной победой и кровавым побоищем? Наверное, для империи — нет. Но что-то мерзкое извивалось в душе от звука его имени. Поэтому когда на его портреты налепили нимб, превратив в иконы, а его именем назвали мужскую тюрьму для отъявленных негодяев, никто особо не радовался.

Здание тюрьмы выглядело как мощная крепостная башня. Она была окружена стеной с башнями поменьше, в каждой из которых были стрелки, готовые уничтожить незадачливого беглеца. За стеной находился ров, но не с водой, а с топью, через которую и пройти-то нельзя, не то что проплыть. Тех преступников, кому при побеге хватило ловкости улизнуть от пули, из топи никто не вытаскивал. Их вопли слушала вся тюрьма, а стражники наблюдали за тем, как болото пожирает свою жертву.

Во дворе находилась виселица для тех, чья смерть не должна была становиться всеобщим достоянием. В Асилуме до сих пор не отменили публичной казни, но оставили ее только для дезертиров, насильников и, гхм, воров. Мда.

Внутри двора, по обе стороны от ворот, стояли две статуи, изображающие огромных рыцарей в доспехах, опустивших мечи вниз. На одном мече было написано: «Правосудие», на другом: «Возмездие». Не уверен, что мне захочется познать их остроту.

— Выходи.

Когда дверь открыли, конвоиры вывели меня наружу. Оказывается, уже высоко поднялось солнце. Залитый его золотистым сиянием каменный двор выглядел еще мрачнее, как и помост с болтающейся петлей.

— Ага, — проследив за моим взглядом, хохотнул один из провожатых, — там будешь болтаться, вор.

За дверью в основную башню у меня отобрали жилет, обыскали и повели по коридору. Из каждого крохотного окошка в толстых кованых дверях меня провожали взгляды, непохожие на человеческие. Они и не люди. Те, кто угодил сюда, скоро забывают всё, что было прежде, что отличает нас от зверей. Они знают лишь жестокость, голод, боль и жажду свободы. Впрочем, последнее тоже скоро стирается. Я как-то общался с одним стариком, который большую часть жизни провел за решеткой. По его словам, он тосковал только «по бабам и пойлу». Причем, по первому в меньшей степени.

Меня втолкнули в свободную камеру, такую узкую, что в ней с трудом помещалась койка. Торчащая из стены труба служила и горшком, и рукомойником. Запах от нее шел соответствующий.

— Добро пожаловать, — осклабился конвоир, снимая кандалы.

Я инстинктивно потер запястья, чтобы избавиться от ощущения тяжелых браслетов. Кожа саднила. Но эти физические неудобства были мелочью по сравнению с тем, что я испытал, когда дверь захлопнулась, и я остался в темноте. Понемногу глаза привыкли к слабому освещению, проникающему через крошечное окошко в двери. Это зловоние, улюлюканье соседей через стену, мрак, липкий ужас, проникший за воротник — все это едва не вынудило меня кинуться на стену, царапать ее ногтями и орать в бессилии и панике.

Сев на койку, которая заскрипела под моим весом, я опустил голову и закрыл глаза. В том, что случилось, виноват я. И наказание понес заслуженное. Не за то, что воровал, а за то, как глупо попался. Я знал, что этот день мне дан для размышлений и подготовки. А ночь только укрепила меня в решении.

Утром, когда стражник принес мне завтрак — какую-то отвратительную, воняющую рыбой похлебку, я сказал, что готов побеседовать с сыщиком Гилбертом Вилсоном. В ответ послышался смешок и издевательское обещание немедленно передать моё приглашение.

Похоже, егеря решили меня проучить. Через день за мной прибыл младший сыщик. Как я услышал, его имя Дасти Пилс. Он появился в лакированных туфлях, настолько зеркально-чистых, что пускал носками солнечные зайчики по стенам темницы. Сегодня он был в желтой рубашке и твидовом жилете, который болтался вокруг его тощего туловища. И этот человек пытается заслужить внимание леди Илайн?

— Иди за мной, — сказал он, поворачиваясь спиной. — И без глупостей.

Будь его воля, меня бы вели сейчас не в повозку, а на виселицу. Мы не обмолвились ни словом, пока ехали в карете, и это к лучшему. Я все еще пытался сообразить, как выкрутиться из этой истории и в какой город податься.

В участке меня уже ждал старший инспектор Вилсон и попивал чай, сидя за своим столом. Он ничуть не удивился моему появлению, лишь картинно наморщил нос.

— От вас разит, как из помойного ведра, — он поставил фарфоровую чашку на блюдце, салфеткой промокнул губы. — Правильно ли мы поняли, что вор Лоринг согласен сотрудничать?

— Нет, — честно ответил я, и на его удивленный взгляд пояснил, — я просто не хочу в тюрьму. И готов обсудить условия.

— Обсудить? — фыркнул младший сыщик. Он закатил глаза к потолку, выражая крайнюю степень возмущения. — Другие бы кровью подписали любое предложение и в ноги бы кланялись.

— Но вам не нужны другие, — напомнил я, говоря исключительно с Вилсоном, который изучал меня настороженно, но без пафосного презрения. — Вам нужен именно я. Почему?

— Хотите услышать лесть? — усмехнулся тот. — Что вы один из лучших воров, что нашей сотрудницей было подмечено, как лихо вы справляетесь в нестандартных ситуациях, а это…

Он открыл ящик стола и извлек из него сложенную механическую руку, от безжизненного вида которой у меня сжалось сердце.

— …это просто восхитительно, — Вилсон убрал мою отмычку назад. — Вы это хотели услышать?

— Приблизительно, — подтвердил я. — Но почему вам вообще понадобился вор? Столько умников в вашем отделе наверняка справились бы.

— Ну, наши клиенты не совсем в курсе того, что мы собираемся делать, — судя по тому, как он заерзал на кресле, ситуация была серьезной. — Никто, кроме присутствующих в этой комнате, и леди Илайн, разумеется, не должен знать о нашем с вами соглашении.

— Но остальные егеря, то есть Венаторы, хотя бы знают? — мне стало казаться, что темница была не таким уж плохим местом. Может от меня и разило сейчас, как из нужника, но от творящихся тут дел тоже дурно пахло.

— Скажем так, — он побарабанил пальцами по столу, — официального разрешения у меня нет, и никто не признается, что слышал когда-либо о нашем с вами договоре. Для Асилума, для Патрии Магнум вы — вор. Я же предлагаю вам смягчить наказание и сохранить жизнь. Это дело является конфиденциальным на уровне государственной тайны. Его разглашение будет караться со всей жестокостью.

— Серьезно? — я позволил себе фыркнуть. — Сейчас меня должны повесить, а так — повесят дважды?

— Сквайр Лоринг, — он нахмурился, что из-под бровей почти не стало видно глаз. — Вы кажетесь мне человеком порядочным.

Громкое фырканье Пилса дало понять, что не только я считаю это заявление абсурдным, но под строгим взглядом старшего второй сыщик примолк.

— Я говорю не о том способе, которым вы решили зарабатывать на хлеб. Речь о понятии чести, которое вам известно. А уж поверьте, мы навели справки. Все эти годы, когда Двор Венаторов гонялся за вами, к нам попадали сведения из различных источников. По этим обрывкам мы сделали вывод, что вы не только талантливый вор, но также принципиальный человек.

— Это не значит, что наши принципы совпадают, — напомнил я.

— Думаю, в этот раз — совпадут, — многозначительно произнес он. Какое-то время Вилсон еще смотрел на меня из-под бровей, будто собирался что-то сказать, но в последний момент передумал. Он сменил позу на более расслабленную и произнес, — вам не придется делать ничего, что было бы ново и непривычно. По сути, мы будем просить вас… красть.

В какой-то момент мне показалось, что я ослышался. Или же от голода после тюремных харчей стал страдать слуховыми галлюцинациями. На всякий случай я переспросил, и Вилсон заверил, что все понято мною совершенно верно.

— Нам стало известно, что некоторым… людям из высшего света грозит опасность. Распространять информацию, которую не так-то просто проверить и доказать, значило бы сеять панику, а за это нас не похвалят. Но можно принудить людей улучшить охрану, получив разрешение от владельцев домов. Зная слабые места и имея их подписи, мы сведем возможность риска к минимуму или вовсе исключим его как таковой.

— Ха!

Что я еще мог сказать. Пока в голове не укладывалось, для чего меня собираются использовать.

— То есть я буду красть, чтобы вы защитили дома этих граждан от воров? Простите, вы в своем уме?

— Вполне.

— Ясно. И мне позволят оставить награбленное?

— Нет.

— Меня выпустят отсюда?

— Нет, разумеется.

— Тогда ищите себе другого дурачка.

Похоже, что такого ответа они не ожидали. Было слышно, как на улице кто-то бранит нерасторопного кучера, гремят колеса повозки, газетчик оглашает заголовки вечерних новостей.

— Да он издевается! — ударил по столу младший. — Инспектор, позвольте я отправлю его в темницу, и тогда…

Но старший сыщик его не слушал. Он медленно поднялся, задумчиво глядя на меня.

— Закат — туманное время, Лоринг. Смутное. Во мраке людям свойственно проявлять себя с иной стороны. Но вам-то это хорошо известно, верно? Вы азартный игрок?

— Нет, — ответил я искренне.

— Не любите риск. Предпочитаете действовать наверняка, — он кивнул своим размышлениям, обошел стол, встал передо мной. — Что ж, эти качества мне нравятся и подходят нашему делу. Так вот, сквайр Лоринг, я предлагаю вам сделку. Вам не всегда нравятся клиенты, верно? Они и не должны быть симпатичными, приятными, лучшими друзьями. Но взаимная выгода связывает вас надежней, чем узы брака.

— О да, много надежнее.

— Тогда считайте, что Двор Венаторов — ваш клиент, а не надсмотрщик.

В творческом подходе ему не откажешь. Я даже вежливо улыбнулся:

— Видите ли, за сделку я привык получать награду. Если в конце ждет все та же клетка и вонючие помои — какой смысл мне идти на это? До Рождества суда не будет, а в святую неделю помилования раздаются, как подаяния у церкви. Если повезет, я буду свободен еще до нового года. Так к чему мне эти ваши игры?

— Потому что ты можешь не дожить до суда, — рявкнул младший сыщик, выхватив из кобуры пистолет, но после окрика старшего нехотя убрал оружие на место.

Совсем распоясался. Махать стволом в приличном обществе не принято.

— Я понимаю, что долг перед родиной для вас — пустой звук, — без обвинения, спокойно произнес Вилсон, — поэтому давайте я под свою ответственность гарантирую, что по истечении службы у нас вы беспрепятственно покинете Асилум без единого обвинения. В наш город вам путь будет закрыт, но Патриа Магнум — великая держава.

Я во все глаза смотрел на него. К слову сказать, не меньше меня удивился Пилс. Тот, похоже, был близок к эпилептическому припадку. Фактически меня только что благословили на воровство во всех городах, кроме Асилума. У меня отбирают самый жирный кусок пирога, но при этом оставляют целыми руки, что не так уж и мало.

— Что ж, нужно соглашаться, пока сделка актуальна, — вынес я вердикт.

— Вот и славно, — Вилсон все также смотрел сверху вниз, будто собирался дать мой подробный портрет во все города империи. — А теперь ваше первое задание.

Он подошел к столу и жестом поманил меня. Вокруг пишущей машинки были разложены чертежи. Господь милосердный, да мог ли я мечтать о том, что когда-нибудь сыщик Двора Венаторов сам пошлет меня воровать, к тому же снабдив всем необходимым? Уж не сплю ли я?

— Эти чертежи хранились в архиве зодчего, — произнес Вилсон, следя за моим лицом. — Там же, в другой ячейке, находились копии чертежей большинства построек в Торговых Рядах, Имперском Дворике и Лебединых Прудах. Они все исчезли. Предположительно — похищены.

Я присвистнул. Кто-то замышлял крупное дельце, и хотелось бы знать кто. В Асилуме таких смельчаков нет, если не считать, конечно, меня самого. Но даже я не решился бы на подобную дерзость: не только похитить чертежи, но сделать это явно, словно бросая вызов.

— Так как с кого-то нужно начинать, то вот — дом Чейза, — Вилсон снова нагонял тумана. Готов поставить авард на то, что у него есть более точная причина начать именно с этого дома. Только мне пока об этом не хотят говорить. Ну и славно. Чем меньше имперских тайн в моей голове, тем лучше.

Мне дали время ознакомиться с чертежами. Впервые имею дело с такой полной раскладкой. Удивительный дом. Один этаж верхний, два — подземных. Теперь этот дом можно с закрытыми руками обчистить! Мне бы только вынести всё добро мимо сыщиков… Впрочем, подумаю об этом, когда меня выпустят отсюда.

— То есть вы хотите, чтобы я сделал с этим домом то, что может сделать кто-то другой, менее сознательный? — наши взгляды с Вилсоном встретились. — Вынести вам мешок с драгоценностями или…?

— Хватит пока драгоценностей, но не утруждайте себя забирать всё. Выберете самое ценное, вам же это не составит труда? Нужно волнение, а не громкое разбирательство.

— Ясно. Что-нибудь еще?

— Да. При любых обстоятельствах, что бы вы ни взяли в другом месте, обязательно посетите спальню хозяина и украдите что-то… заметное. Разумеется, если сможете.

Последняя фраза была чистой издевкой. Он хотел проверить, соврал ли я про азарт. Что ж, отчасти-таки соврал. Но не настолько, чтобы рисковать шеей ради пустышки.

— Если меня поймают?

— Вы отправитесь в тюрьму дожидаться суда.

— А если убьют?

— Воскрешать мы не умеем, Лоринг.

Просто великолепно. Не задание, а мечта.

* * *

Конвой вывел меня из кабинета и повел по коридору. Какой меланхолик выдумал наклеить обои, состоящие из чередования темно-серых и светло-болотных полос? Это на нижней части стены, верхнюю же украшали деревянные рамки с портретами особо выделившихся в службе егерей. Газовые лампы торчали, как поганки, и издавали неприятное шипение. Возникало впечатление, что они поджидают удачного момента, чтобы ужалить.

— Леди Коллинс!

Конвоиры умудрились отдать честь по уставу, и не выпустить меня из рук. И правда, нам навстречу плыла прекрасная Илайн. Сегодня она была еще краше, или же тусклое освещение добавляло ее образу таинственности.

— Лоринг, — приветствовала она меня, подходя ближе. — Как понимаю, вы передумали?

— Мне не оставили выбора, миледи.

— Не бурчите, — улыбнулась девушка. — Побудете для разнообразия порядочным человеком.

— «Порядочным»… Это как? — я ощущал нетерпеливое желание конвоиров скорее избавиться от меня, но никто из них не решался прервать нашу беседу. — Как вы, которая обманом привела меня в ловушку? Как Вилсон, вымогающий моего согласия?

Она недовольно прищурилась.

— И все же здесь лучше, чем в тюрьме.

— Чем, миледи? Я в кандалах, а эти господа пинают меня как безродную собаку.

Она внезапно подалась вперед, наклоняясь так, что наши щеки едва не соприкоснулись. Ее горячий шепот погнал волну мурашек по моей коже.

— Нужно сперва доказать свою незаменимость, а затем диктовать условия. Не путайте последовательность, сквайр Лоринг.

Она выпрямилась, кивнула конвоирам, по отстраненным лицам которых было трудно догадаться, как они восприняли ее выходку, и меня повели дальше.

Видимо, решив, что я все-таки не такой уж паршивец, меня заперли в камере, находящейся на втором этаже Двора Венаторов. Это место для содержания сынков богачей, перебравших с первой свободой. Когда нужно наказать, но сделать это достойно благородной фамилии. Например, пожурить, погрозить пальчиком и посадить в такую себе комнату с диваном, столом, креслом и решетчатой дверью. Тут даже нужник был за ширмой. Я удивлен, как это ванну не разместили в углу. Вдруг какому толстосуму придет в голову поутру понежиться в теплой воде?

Для любого избалованного юнца это помещение было бы кошмаром. А для вора — настоящие хоромы. Стены в кирпичной кладке, две керосиновые лампы с дополнительными баллонами. Кресло обито зеленой кожей, стол немного потерт, но добротный, из благородной породы дерева. Я бы мог здесь жить, если бы не решетка, напоминающая о моем заключении.

Что ж, первое дело я проведу так, что Вилсон не придерется. А потом пусть только ослабят поводок…

Мне дали сутки на подготовку. Вернее — им понадобились сутки. Достать все то, что я просил, было несложно, если знать места и иметь соответствующую физиономию. Когда же в лавки с подобным товаром входили законники, на продавцов накатывал приступ тяжелой формы шизофрении. Они переставали понимать, чего от них хотят, нередко забывали родной язык, а порой предлагали абсурдные вещи, такие как пирожки, чашку кофе или нелепое тряпье. Даже от переодетого егеря разит за сто ярдов. Все же они справились и предоставили на мой суд несколько видов веревок, меховых накладок на обувь, позволяющих заглушить шаги в помещении. А также отличный набор металлических штырей, из которых выйдут великолепные отмычки, недостающие в моей коллекции. Я сказал, что мне понадобится всё это для дома Чейза. И хоть охрана никуда не уходила, наблюдая за тем, как я превращаю элитную камеру в небольшую мастерскую, они так и не поняли, к каким дверям отмычки готовятся прямо у них под носом.

Вечером в назначенный день за мной пришел Вилсон собственной персоной и оба его подчиненных.

— Миледи составит мне компанию? — спросил я у Илайн больше из желания подразнить Пилса: по ее костюму было очевидно, что на прогулку в чужой дом девушка не собирается.

Она мило хихикнула и подарила мне приятную улыбку, хоть глаза остались холодными. Подозреваю, ее тоже забавляло издеваться над коллегой больше, чем кокетничать с вором.

— Всё готово? — поинтересовался Вилсон, глядя на связку моих новеньких отмычек. Никто не знал о парочке, припрятанной в матрасе.

— Разумеется. Если позволите, — я взял у него из рук мою сумку.

* * *

Дом Чейза располагался в Лебединых Прудах, районе самых сытых и довольных жизнью. Это элитное местечко, и построить здесь дом — значит, заручиться нужными связями и полезными знакомствами. Говорят, здесь даже на горшок ходят так, словно соседи наблюдают. Отчасти так и есть. Тесное расположение домов привело к тому, что слишком эмоциональную речь было слышно на всю улицу, и о вечерней ссоре супругов моментально становилось известно всем. Так как императрица Глория поощряла сдержанность во всем, то выражение чувств стало моветоном, порицаемом в высшем свете. Веселье, как и гнев, не имели права на жизнь, а если их и демонстрировали, то так, словно ничего особенного не происходит. Многие супруги и прежде спали в разных комнатах, теперь же это стало необходимостью. Излишнее внимание между ними принималось как нечто вульгарное и даже грязное. Говорят, по количеству детей у богачей можно было понять, сколько раз они за свою жизнь находились в семейном ложе вместе. Но не думайте, что все джентльмены вели себя так, будто их оскопили. Кислая мина, нарочито холодный тон, унылые разговоры о политике — всё это лишь до поры, пока поблизости находится супруга, а вокруг — такие же лицемеры. Но как же они менялись, едва вырывались в «Бубенчики» или игорные дома! О, тогда они по-другому пели. Они кричали до хрипоты, пока голые девки стегали их ремнями, просаживали половину наследства за одну ночь, поносили императрицу и исполняли танцы прямо на столах. Стоило же им выйти на улицу, как всё менялось обратно. И это люди, пишущие законы, определяющие нравственные нормы, первыми бросали камни в тех, кто еще накануне развлекал их. Потому что негоже своим существованием стыдить благородных сквайров.

Лебединые Пруды в простонародье назывались Лизоблюды или того похуже. В этом районе я работал редко. Даже та многочисленная охрана, что патрулировала улицы, не была помехой настолько, как соседское любопытство. С появлением в свободном доступе подзорных труб и биноклей процесс слежки превратился в увлекательную игру, дающую пищу для утренних сплетен. Увернуться от такого внимания — то еще приключение!

— Вы нервничаете? — спросил Вилсон, наблюдая за мной.

Я неопределенно кивнул. Мы как раз ждали перед разводным мостом, пока неторопливо проплывет судно, отравляющее воздух едким густым дымом из широких труб. Окутанные клубами зловония, на палубах стояли счастливые пассажиры, машущие берегу. Ума не приложу, в чем суть этого странного развлечения. Будь у меня лишняя монетка, я бы потратил ее на полет. Цеппелины казались мне чем-то загадочным, таинственным. Гигантские парящие в воздухе черви в своих гондолах перевозили людей над городами, реками, горами. Когда это всё закончится, обязательно совершу полет над Асилумом.

— Второго шанса не будет, — оскалился Пилс.

— О, вы меня ободрили, — натянуто улыбнулся я.

— Бросьте, — Илайн отодвинула занавеску и проводила хмурым взглядом удаляющийся пароход, — вам не о чем волноваться. Просто действуйте как тогда, в доме Люсси.

— Тогда со мной была спутница, на которую хотелось произвести впечатление, — я посмотрел на нее и отметил, что темные губы дрогнули в чуть заметной улыбке.

— Прекратите, — прошипел Пилс. — Ведите себя достойно в присутствии дамы!

— Мне кажется, как для вора, сквайр Лоринг ведет себя вполне достойно, — Илайн неторопливо повернула голову, — как полагаете, инспектор?

Тот не хотел участвовать в балагане, который мы разыгрывали, распаляя Пилса. Старший сыщик не сводил с меня глаз, будто напоследок решал, стоит ли вообще меня отпускать или привязать покрепче.

— Мы будем ждать вас возле постамента Солдату-герою. Постарайтесь явиться туда и не заплутать. Знайте, что район оцеплен, на это нам хватило полномочий, а мосты будут разведены вплоть до утра, как вам известно.

Стоит добавить, что Лебединые Пруды, по сути, являются крошечным островом, соединенным с материком только разводными мостами. Здесь пролегал самый широкий рукав Флавио с быстрым течением. Берега были высокие и отвесные. Нужно было уметь летать или иметь в роду рыб, чтобы рискнуть преодолеть воду без мостов.

— В мои планы не входит убегать сегодня, — сказал я, заметив, что мы уже приближаемся к постаменту Солдата-героя. — Если вы сдержите своё слово, у меня больше не будет шансов для прогулки по Асилуму, разве не так?

Обошлось без пожеланий удачи. Благословение вору от сыщиков — это что-то запредельное, согласитесь. Я же прошел мимо постамента, изображающего гигантского человека, что шагал строевым шагом, закинув ружье на плечо. Было бы отлично сейчас дать деру и облапошить Двор Венаторов. Лет пять назад я бы так и сделал, но сейчас достаточно поумнел, чтобы не действовать второпях. Всему свой черед.

Вилсон говорил, что они не в силах организовать охрану дома без разрешения владельца, чтобы не сеять панику. В таком случае, вероятно, в самом доме мне стоит опасаться разве что слуг. А вот патрули на улице были частыми, с реакцией как у голодных охотничьих псов. Они дергались от каждого шороха, держались стайками и на таком расстоянии друг от друга, что проскочить мимо даже мышь не сможет. Но я умнее мыши.

Не приближаясь к дому, я свернул в арку, где притаился канализационный люк. Поддев его, с усилием откатил в сторону. Из подземелья дохнуло горячим зловонием. Я натянул платок, спасая нос от смрада, и принялся спускаться. Крышку пришлось положить на место. Достигнув нижней ступеньки, я зажег керосиновую лампу и спрыгнул вниз. Изучая чертежи дома Чейза, я не забыл посмотреть окрестности. Как во всех современных особняках, у богача было несколько отхожих помещений. Дом возведен почти сорок лет назад, поэтому туалеты добавлялись позднее, а не планировались на этапе разработки чертежей. Это существенное отличие. В первом случае часто ограничиваются некой ёмкостью, заменяющей ночную вазу, которую устанавливают в более-менее эстетический короб, похожий на гигантское кресло с дыркой посередине. Слуги опорожняют бак по мере заполнения, для чего используются ямы на задних дворах. Чтобы запахи не отравляли жизнь господ, а помои не текли по улицам, построили канализационную сеть — подземный канал, позволяющий нечистотам стекать в воды Флавио. Если кто хочет представить ад, но ему не хватает фантазии, может спуститься сюда и узреть Асилум, скрытый от восторженных взоров горожан. Вот она — истинная сущность общества, течет по каналу мутной жижей.

По борту, служащему чистильщикам, вынужденным сюда спускаться, если вдруг решетки забивались крупным мусором, я шел, освещая себе путь и радуясь, что света недостаточно для воссоздания полной картины. Во все стороны разбегались крысы, им здесь раздолье. К слову сказать, чистильщики тоже не жаловались. Не очень престижная работенка, зато, если быть внимательным, всегда можно найти что-то интересное. Серьги, браслеты, цепочки, кольца — все, что по неосмотрительности оказалось в помойке. Не то чтобы сильно прибыльно, но и риска никакого, разве что получить укус крысы или подхватить какую-то болячку из помоев.

Ориентируясь по направлению, где располагался дом, я прошел несколько поворотов и добрался до люка. Скорее всего, слив осуществляют именно здесь, судя по потокам на стене.

Мечтая сжечь одежду, а себя обрить налысо, я поднялся по лестнице и прислушался. Пока тихо. Поддев крышку, выглянул наружу и осмотрелся. Удостоверившись, что там никого, я вылез из канализации и прикрыл люк. Отбежав к пушистым кустам, растущим под самым забором, я принялся вытряхивать свою одежду, избавляя ее от зловония. Это не поможет, но хотя бы не будет столь очевидным, когда я попаду в дом.

Зацепившись веревкой за перила балкона второго этажа, я начал подниматься. Приходилось отслеживать не только ситуацию во дворе и доме, но также в соседних окнах. Мне показалось, что одна из штор в жилище напротив дрогнула. Я был уже наверху и вжался в дверь, когда свет в том самом окне погас, штора отодвинулась и появилась едва различимая фигура. Лица не было видно из-за бинокля. Уверен, наблюдателю не терпится уличить своих соседей в чем-то гадком, но не думаю, что удастся: за стеной тишина. Наверняка все жители давно спят, каждый в своей холодной постели.

Чтобы не попасться на глаза подсматривающему, я открыл балконную дверь даже не глядя в скважину, и вошел внутрь. Первое незащищенное место было уже в моей копилке в подарок для Вилсона.

Я очутился в библиотеке. Круглое помещение было разделено на два яруса. Сверху до потолка стояли стеллажи с книгами — вероятно, фамильная коллекция. В центре находился стол с лампой, покрытая чехлом печатная машинка, изящная птичья клетка с механическим соловьем. Такие игрушки стали модными последнее время. Заводишь ключ в основании клетки, и птица заливается трелями.

Я как раз начал обходить стеллажи в поисках чего-то привлекательного. Книги часто используют в качестве тайника. Между страницами прячут и купюры, и кошельки, и шкатулки с драгоценностями. Обычно их выбирают не случайно: потолще переплет, что-то наименее интересное для чтения домочадцев. Например, энциклопедия Тугана — одной из провинций Патрии. Я потянул руку к верхней полке, чтобы проверить свое предположение, но в это время послышались шаги. Я только успел втиснуться между двумя шкафами, в последний момент протолкнув застрявшую, было, сумку.

Дверь с грохотом распахнулась, ударив ручкой лакированный бок стеллажа.

— Не уходи! Мы не закончили разговор!

Надорванный истерикой женский голос донесся прежде, чем я увидел влетающего в библиотеку мужчину и спешащую за ним даму. Он был одет по всей строгости, в руках вертел цилиндр и трость, в то время как его жена в домашнем платье, подходящем для сна, была не только взвинчена, но еще и растрепана.

— Конечно же закончили, миледи, — ответил тот, и было очевидно, как тяжело дается ему эта формулировка. — Я не считаю возможным продолжать диалог в таком тоне.

— А в каком, скажите на милость?! — задохнулась женщина. — Ты снова был у этой… падшей женщины! И смеешь являться сюда, источая запах ее духов, с ее помадой на губах!

— Какая нелепица! — воскликнул мужчина, но украдкой постарался вытереть губы, и это не скрылось от пристального взгляда.

— Я требую, слышите?! Требую, чтобы вы немедленно прекратили всякие отношения с этой… — взяв себя в руки, леди не смогла найти подходящего слова. — Нужно думать о репутации.

— В таком случае, постарайтесь не привлекать своим криком соседей, — напомнил мужчина. — Леди Хилборт наверняка не упустит случая, чтобы завтра обсудить ваше поведение.

— Моё?! А что до вашего, сквайр Чейз? Или же прелюбодеяние более не считается грехом?

— Я не собираюсь слушать эту чушь!

— Нет уж, придется!

В ходе спора мужчина несколько раз бросил взгляд на один из стеллажей. Ага, значит, здесь все-таки есть чем поживиться. Возможно, он шел положить что-то ценное или, напротив, взять, а жена так некстати увязалась. Цилиндр и трость не отданы дворецкому. Допускаю мысль, что он не пришел на ночлег, а забыл что-то важное и был вынужден вернуться.

— Помилуйте, вы не в духе! Перенесем этот диалог на утро, миледи?

— Меня зовут Анэт! Или ты не помнишь имени собственной супруги?!

Наступление яростной женщины вынудило его обойти стол и двинуться к двери. Слушая их отдаляющиеся голоса, я вышел из укрытия, стараясь держаться подальше от полоски света, падающей в открытую дверь, и направился к тому стеллажу, что волновал хозяина дома. Романы о путешествиях, книги о банковском деле, история. В череде однообразных корешков мне попался под руку занятный экземпляр. История искусств. Достаточно толстая книга. Скорее всего, подарок. Такие вещи сами себе люди не покупают, даже если интересуются живописью и скульптурой. Я бережно достал книгу и открыл ее. Квадрат красного бархата с серебристым замочком. Очаровательная шкатулка. Пошлая, но прочная. Я открыл ее без отмычки, просто потянув за крышку. В ней лежали рубиновые серьги с такими крупными каплевидными камнями, что украшение граничило между вульгарным и шикарным. Подозреваю, что женщине, которой их собирался преподнести Чейз, они бы подошли. Но придется подождать с подарком. Шкатулку я положил на место, а серьги — себе в карман.

Затем вернулся к той книге, что приглянулась мне в самом начале. Ничем непримечательный сборник страниц и букв. Удивляясь промаху интуиции, я залез с ногами на нижнюю полку, чтоб заглянуть выше, и тут увидел вверху едва заметный белый треугольник. Потянув его пальцами, я вытащил на свет небольшой конверт с сорванной печатью. Открыв его одной рукой, я пробежался глазами по посланию. Какая-то бессмыслица. Похоже на любовную белиберду, Возможно, Чейз вел тайную переписку со своей пассией. Только слишком много образов. Обычно в таких делах романтики описывают тривиальных лебедей, голубей и прочий поэтический бред. Здесь же в сюжете использовали целый зоопарк. Упоминался беззубый крокодил, слепая ворона, жареный гусь и мул. И банальный стишок про соловья и маркизу. Кто знает, что за игры устроили богачи. Я убрал конверт на место.

Шорох на втором ярусе заставил меня юркнуть в более густую тень. Осматривался я, доставая наваху. Вилсон предупреждал, чтобы я обходился без крови, но если меня обнаружат, то отправят в тюрьму и, вероятно, на виселицу. Достаточно весомый повод, чтобы рискнуть.

Тишина. Возможно, ветер или мышь.

Спрятав нож, я двинулся к двери. Голоса хозяев больше не были слышны, и я вышел в коридор. Прикрутив вентиль газовой лампы, сделал свет тусклым, рассеянным. Мне это не помешает, а вот другим может. Не хочу, чтобы моё появление в доме было замечено. Я ведь рассчитывал, что супруги уже давно спят. Внизу что-то разбилось. Значит, спор переместился на первый этаж. Что ж, оно и к лучшему. Шаркая ногами, по холлу плелась старушка в черном платье служанки. Она с равнодушным видом несла в руках метлу и совок. Я обошел весь второй этаж, собирая разные безделушки, точно грибы после дождя. В спальне хозяйки дома я обнаружил дагеротип: она с мальчиком лет семи. На ребенке костюмчик, копирующий форму воздухоплавателя, а на женщине нарядное платье. Их лица серьезны, я бы даже сказал — печальны. Шутка ли, почти полчаса высидеть неподвижно ради того, чтобы иметь такую картинку у себя на тумбочке. Придется ее забрать: в моей коллекции дагеротипу будет лучше.

Я перешел оттуда в соседнюю комнату — спальню сквайра Чейза. Никаких семейных изображений, педантичный порядок, исключающий любую мелочь. Здесь мне нечем поживиться. Хотя за картиной, что висит на стене, может скрываться сейф. Это банально, но богачи редко отличаются фантазией.

Желая проверить догадку, я шагнул к стене, и тут вдруг в душе шевельнулось очень неприятное предчувствие. Одновременно с ним пришло озарение: я здесь не один. И лишь реакция уберегла меня от ножа, ударившего воздух, где только что находилась моя шея. Пригнувшись, я почти на четвереньках отлетел к стене. Напавший не дал времени ни передохнуть, ни разглядеть его. Он кинулся в атаку, бесшумно ступая и нанося удары так четко, что стало ясно: не только мне не хочется поднимать шум. Этот человек не был ни слугой, ни охранником. Он скрывал свое лицо, как и я, носил одежду, напоминающую мою. Похоже, я дрался с собственным отражением. Наваха отбила его нож, и я успел всадить кулак ему в живот перед тем, как ощутил костяшки его пальцев на собственном подбородке. Мы сцепились, как мартовские коты, и покатились по полу, при возможности нанося удары кулаками, локтями, коленями, лбом. Оказавшись сверху, я зажал его ногами и замахнулся. Моё запястье с ножом было поймано, зато удар ребром ладони пришелся как раз по шее. На миг его хватка ослабла, в следующую секунду артерия будет вспорота. Но в пылу драки я упустил одну важную деталь: дом не был пуст. Дверь открылась так стремительно, словно ее вышибли ногой. Мы оба оказались в пятне желтого света, и лишь то, что вошедшие были слишком заняты, дало нам фору. Противник в один миг скинул меня, схватил за грудки, и за собой втянул под кровать. Мы очутились между рамой и полом, глядя друг на друга. Какую-то секунду оба не шевелились и еле дышали, стараясь не шуметь. Глянув поверх его плеча, я увидел две пары ног. Мужская пятка толкнула дверь, и та закрылась. Судя по чавкающим звукам, спорящие супруги либо сжирали друг друга, либо лобызали. Исходя из стонов удовольствия, все же второй вариант. На пол полетели трость и цилиндр. Хитрый сукин сын этот сквайр Чейз! Удовлетворенная жена еще долго не станет мучить его расспросами и скандалами. С громким шорохом упало платье.

Мой неподвижно лежащий противник попытался перехватить наваху из моей руки, я впился в его шею, и мы продолжили борьбу под кроватью. Удар, который мог бы прийтись мне в пах, угодил в бедро. В стесненных условиях нельзя было ни замахнуться, ни увернуться. Я наградил его ударом лба, но попал не в нос, а в скулу, от чего сам услышал звон в ушах.

— О, сквайр Чейз! — послышалось хихиканье.

— Это непристойно, Анэт, — его голос даже сейчас звучал так, словно вся палата лордов наблюдала в окно. — Извольте помолчать.

На пол упал расстегнутый ремень, и тут пружины кровати выгнулись, как кошачья спинка, вдавливая нас в пол. Теперь незаметно выбраться было бы попросту невозможно. Пружины заходили волнами, и мы откатились к краям кровати, чтобы супруги занимались своим делом хотя бы не на наших спинах. Я не спускал глаз с незнакомца, тот с меня. В какой-то момент я услышал его приглушенный смешок и поймал себя на мысли, что сам нервно улыбаюсь. За все годы не приходилось бывать в столь глупом положении.

Благо, Чейзы не были страстными любовниками. Соитие продолжалось около двух или трех минут. Издав неясный звук, мужчина первым покинул кровать.

— Доброй ночи, Анэт. Я провожу вас в вашу комнату.

— Благодарю, — еще тяжело дыша, ответила она.

Их ноги мелькали, пока одежда не была поднята и возвращена на полагающееся место. Когда же за супругами закрылась дверь, я рванул вперед, выкинув руку с навахой для удара, но незнакомец провернулся вокруг своей оси и выкатился из-под кровати. Он вскочил на ноги первым и ударил ногой туда, где должна была появиться моя голова. Из укрытия я видел, как он подобрал нож, и теперь у нас шансы равны. Через мгновение он исчез из виду. Пружины находились в покое, значит, не на кровати. Но и ног не видно. Я начал красться к краю, чтобы выглянуть, и тут вдруг меня схватили за волосы и буквально выдернули наружу. Я махнул навахой, но мою руку придавили к полу. Парень был чертовски силен. Мне приходилось в жизни драться, но это не самый любимый мною метод решения проблем. Когда его рука с ножом направилась к моей шее, я еще дергался, пытаясь сопротивляться, хотя понимал, что это не поможет. В последний миг он остановил смертельный удар, и, прищурившись, сорвал платок с моего лица. Сказать по правде, это унизительно. Мы прячем лица не потому, что хотим казаться таинственными, это наша маскировка. Чтобы такие, как Вилсон, не могли нас поймать, а свидетели только бы разводили руками.

Незнакомец нахмурил лоб и медленно убрал нож. Я не стал уточнять, что послужило причиной такого решения, но оказавшись свободен, со всей силы ударил его ногами в грудь, отбрасывая к стене, и выскочил из комнаты еще до того, как тот поднялся на ноги.

В коридоре я увидел, как сквайр Чейз выходит из дверей спальни своей жены. Он был в десяти шагах от меня, и увидеть замершего в нелепой позе вора ему не составило бы труда, если только страсть не ослепила. Думать было некогда. Перемахнув через перила, я спрыгнул на первый этаж и оказался в зале, освещенном как на праздник. Из арки, ведущей в смежную комнату, выходила шаркающая служанка, и я, обогнув колонну, пропустил старушку мимо, а сам юркнул к ней за спину. В сумке достаточно барахла, чтобы Вилсон остался доволен, а тот парень наверху может во второй раз не передумать.

Я прошмыгнул на кухню, откуда пахло стоялой водой, луком, пригоревшим чесноком и протухшими куриными потрохами. Распахнутое окно нагоняло холод, который разбавлял застаревшие запахи.

— Господин Чейз?

Из-за угла показалась взлохмаченная голова кухарки, поправляющей чепчик. Но ей оставалось лишь удивленно смотреть в пустоту кухни, поскольку я к тому моменту уже был во дворе.

* * *

Уходил я тем же путем, которым пришел, и потому, когда появился возле статуи Солдату-герою, ожидающий меня Пилс картинно наморщился и закрыл нос надушенным платком.

— Господь Всемогущий! Что за вонь! От крысы разит так, как и положено!

— Садитесь, — строго окликнула нас из кареты Илайн. — Живо!

Я заскочил первым, не без удовольствия оттолкнув Пилса, и занял место на скамейке рядом с девушкой. Теперь сыщик всю дорогу будет брезгливо вытирать свое пальто, а девушке хватило выдержки не показывать, что запах моей одежды ей отвратителен.

— Какой результат? — спросил Вилсон.

Вместо ответа я бросил ему сумку. Он осмотрел содержимое и недоверчиво нахмурился:

— Здесь всё?

Я нехотя достал из-за пазухи дагеротип:

— Можно оставить? Мне это дорого как память.

— Нет, — тот решительно забрал у меня находку и продолжил изучение сумки. — Негусто. Мы ожидали, что вы вернетесь позже и с более богатым уловом.

— Что-то не пойму: вам нужно припугнуть Чейза или обокрасть его? Если сойдемся в долях, я вернусь и оберу его до нитки.

Вилсон не ответил. Он застегнул сумку и положил ее рядом с собой.

— Хорошо, едем в участок, а там разберемся.

Илайн постучала костяшками пальцев в стенку, отделяющую нас от кучера, и карета тронулась.

— Всё прошло гладко? — спросил Вилсон, будто моего присутствия было недостаточно для ответа.

— Полагаю, что так.

Пилс все также отчищал невидимое пятно, которое должно было, по его мнению, остаться от моего прикосновения.

— Если не хотите испачкаться — не заключайте сделку с вором, — сказал я ему.

Сыщик прошипел сквозь зубы что-то неразборчивое, но похожее на ругательство.

— Не обращайте внимания, — усмехнулась Илайн. — Я предложила Пилсу пари, что вы вернетесь. Он утверждал обратное, но сделать ставку так и не решился. А теперь мы оба знаем, что я выиграла.

Мне это напомнило о существовании Маркиза, и забавная шутка вызвала только блеклую вежливую улыбку. Я отвернулся к окну. Небо еще было черным, до рассвета далеко. Из-за вмешательства незнакомца пришлось поторопиться. Я не собирался до поры рассказывать о нем. Уверен, что сыщики тоже выложили не все карты на стол. Слишком уж большие хлопоты для того, чтобы доказать безмозглым богачам, что им нужна помощь.

Обычно мосты держат разведенными всю ночь для спокойствия жителей, но сейчас случай был особый. Как только мы приблизились к берегу, заспанные дежурные привели громоздкий механизм в движение, вращая рукоять.

Едва мы пересекли реку, как повозка остановилась.

— В чем дело? — поинтересовался Пилс, выглядывая в окно.

— Прошу прощения, господа, — говоривший тяжело дышал, будто только что совершил пробежку. — Срочное дело. Велели явиться всех ведущих Венаторов. — Это касается дела Ртутной Крысы.

Лицо Вилсона тут же помрачнело, хотя, на мой взгляд, только что прозвучала полная бессмыслица.

— Куда ехать?

— За вами прислали карету, мы довезем.

Вилсон открыл дверцу, затем взгляд уперся в меня. Похоже, мое существование вылетело из его памяти, стоило услышать тревожные вести.

— Пилс — за мной, — скомандовал он. — Илайн, доставь нашего помощника в его апартаменты.

— Но инспектор! — возмущенно воскликнула она.

— Что-то хотите сказать мне, леди Коллинс? — тот поднял свои могучие брови в удивлении.

— Нет, инспектор, — процедила та сквозь зубы.

— Вот и славно. Присоединитесь к нам, как только управитесь.

Мне вряд ли показалось, что Пилс довольно ухмылялся, выходя следом за сыщиком. Дверца захлопнулась, и мы поехали дальше.

— Черт! — Илайн тут же отсела на лавку напротив меня и хмуро уставилась в окно.

— Взрослые детишки не берут девочку в игру? — вежливо поинтересовался я.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд и вдруг прищурилась, совсем как недавно Вилсон:

— Что там было, в доме Чейза?

— Всё, что я успел рассказать. Правда, еще я упустил, что стал невольным свидетелем супружеской близости. Не хотел этого говорить при даме.

Она выразительно округлила глаза.

— Я имею в виду Пилса.

Илайн рассмеялась, но смех вышел горьким и быстро потух. Она снова смотрела в окно и едва ли замечала, как в задумчивости грызет нижнюю губку.

— Что происходит? — спросил я. Не дождавшись ни вопроса, ни ответа, продолжил, — Лебединые Пруды охраняются почти так же, как дворец. Зачем был нужен весь этот цирк с ручным вором?

— Но если ты пробрался в дом, значит, может кто-то еще, — ответила она, не поворачивая головы.

Тут вспомнился незнакомец, который чуть не прирезал меня. Если он похитил чертежи из архива зодчего, то, возможно, именно его хотят поймать сыщики.

— Когда Вилсон говорил о задании, он упомянул, что это дело имеет чуть ли не государственную важность. Когда мне будет позволено узнать подробности?

— Когда ад замерзнет.

— Почему это дело такое секретное? Двор Венаторов регулярно охотится за ворами и убийцами, что особенного происходит сейчас?

— Не вмешивайся.

— Это связано со Ртутной Крысой?

Последнее было выпалено наугад, но судя по тому, как резко она повернулась, я угодил точно в цель.

— Что тебе известно?

— Только то, что вы все дергаетесь, услышав эти слова, — я наслаждался ее растерянностью. Илайн быстро справилась с собой и повела плечом:

— Ты ничего не знаешь.

— Но узнаю. Слухи в клетку не посадишь. Дело касается политики?

— Не лезь в политику, вор! — прорычала она.

— О, повесьте этот лозунг над дверями Парламента, миледи!

Мы некоторое время смотрели друг другу в глаза, проверяя, кто первый сдастся. Я решил уступить. Победившие женщины обычно милосердны.

— Мне плевать, что там происходит наверху, я мелкая рыбешка и плаваю у самого дна. Я только хочу понимать, куда меня втянули. Что-то мне кажется, суть дела вовсе не такова, как говорит Вилсон.

Илайн покачала головой, коснувшись пальцем губ, будто запирала что-то внутри себя.

— Запомните, Лоринг, лишь то, что вам сказали. Помогите нам, и тем самым поможете себе.

Большего из нее вытянуть не удалось. Мы уже приехали ко Двору Венаторов. И как только Илайн убедилась, что меня посадили за решетку, немедленно уехала.

* * *

Меня потревожили конвоиры. Не заботясь о том, что громкие голоса разбудят отдыхающего после ночной смены вора, они обменивались последними новостями. Пахло кофе и ванильными рогаликами, но мне на завтрак едва ли подадут что-то из этого.

— Пишут, что Ее Превосходительство соберет Парламент. Снова поднимется вопрос о полномочиях наследника.

— Рано или поздно это случится, никто не вечен. Долгих лет жизни императрице!

— Воистину! И все же… последние годы были спокойными. Никто не любит перемен.

Никто. Я тоже не люблю. Когда все хорошо, кому нужны перемены? А когда всё плохо, чего еще ждать?

— Эй! Вставай, вор! — решетка скрипнула, и на пол поставили поднос.

Я открыл глаза, удостоверился, что ничего примечательного в миске нет, и снова уснул.

Чуть позже за мной пришли. Проходя мимо зеркала, что висело возле рукомойника, я подумал, не мешало бы побриться да в цирюльню заглянуть: волосы уже слишком отросли.

В кабинете находились Вилсон и Пилс. Оба — во вчерашних костюмах. Видать, не спали. На вешалке я успел заметить свежие рубашки. Значит, пока домой они не собираются. Илайн не было, и неудивительно. Женщине не престало находиться в одном и том же наряде два дня подряд, демонстрируя усталость и отсутствие сна. Уверен, она появится не позднее, чем через час, и будет свежа, как розовый бутон.

— Садитесь, сквайр Лоринг, — велел Вилсон, жестом отпуская моих конвоиров.

На столе перед ним стояло три пустых чашки, из которых шел аромат кофе. Судя по красным воспаленным глазам, ночь была тяжелой. Даже Пилс не спешил окатить меня потоком ехидства, а это дурной знак.

— Илайн говорила, вы интересуетесь Ртутной Крысой, — произнес сыщик, и посмотрел так, словно собирался собственноручно содрать с меня кожу. — Что вам известно об этом?

Черт, ровным счетом ничего. Мой выпад был связан исключительно с желанием разобраться, что за безобразие творится в Асилуме, и по какой причине это должно теперь затрагивать мои интересы. Но, похоже, сыщик не так понял. Как бы теперь меня не упрятали в темницу за чужие грехи, своих хватает с лихвой.

— Я ничего не знаю. Услышал, как вы переговаривались.

— Но ты живешь в Асилуме, общаешься с гнильем и подонками, — подал голос младший сыщик. — Уверен, если поднажать…

— Помолчите, Пилс, — гаркнул Вилсон и снова впечатал меня взглядом в кресло. — Давайте начистоту, Лоринг. Ртутная Крыса — это убийца. С недавних пор он орудует в элитных районах, убивает только господ, и делает это так искусно, что смерть похожа на естественную. Жертву обнаруживают в собственном доме без каких-либо следов насилия.

— А может, это вовсе не убийство?

— Так многие думали, и даже некоторые уверены до сих пор. Мы сделали всё, чтобы заверить общественность в том, что ничего особенного не случилось. Скончалось несколько благородных джентльменов — кто-нибудь всегда умирает, такова жизнь. До сегодняшней ночи мы имели некоторое сомнение на этот счет, и с вашей помощью планировали защитить жилища предполагаемых жертв. Теперь же видим, что это равносильно погоне за призраком. Убийца на шаг впереди нас, если не больше.

Он сделал паузу, чтобы принять из рук вошедшего в кабинет служащего поднос с кофе. Подумав, попросил:

— Принесите еще для сквайра Лоринга. И будьте добры, что-нибудь на завтрак.

Служащий удалился, а Вилсон, сделав глоток из дымящейся чашки, продолжил:

— Сейчас перед нами стоят две задачи: защитить будущих жертв и вычислить убийцу. До сих пор покойных трое, и единственное, что их связывает — это общая ложа в парламенте. Они отстаивали довольно революционные взгляды, не слишком популярные в наше время.

— Значит, Чейз — один из их соратников?

— Так точно. В общей сложности в Асилуме проживает пятьдесят человек, входящих в ложу. И если убийства продолжатся…

— Начнется паника, — подсказал я. — А накануне собрания Парламента это никому не выгодно.

Вилсон хмыкнул и заметил:

— Для человека, который ничего не знает, вы слишком осведомлены.

— Против воли, поверьте.

Мне принесли кофе и рогалик с сахарной пудрой. Он был свежим, хрустящим и изумительно вкусным. Я не ел таких никогда. Поэтому вошедшая в кабинет Илайн застала меня в неприглядном виде — с лицом, белым от пудры, точно у клоуна.

— Ты могла бы не приходить, — заметил Вилсон. — Я дал тебе отгул.

— Но я не взяла, — ответила она, проходя к своему столу.

— А кто ему подсунул такую кличку? — спросил я, облизывая пальцы. — Ртутная Крыса… это же придумать надо!

Илайн развернулась на месте, ее юбки едва не сбили чашки со стола Вилсона:

— Вы рассказали ему?

— Похоже на то, — усмехнулся старший сыщик.

— Доверились вору?

— Разве не ты рекомендовала его?

— Как взломщика!

— У меня много талантов, — тихо добавил я, но меня не слушали.

— Полностью поддерживаю тебя, — заметил Пилс, не упустив возможности подмазаться к зазнобе. — Но раз инспектор так решил…

— Да, решил, — угрюмо произнес тот. — Сегодня вечером наши люди уже будут иметь доступ в дом Чейза. Он написал заявление о краже и благосклонно отнесся к моему предложению усилить личную охрану. К слову сказать, в составленном им перечне похищенных вещей был полный список того, что вы нам передали, кроме…

Вилсон достал из ящика стола рубиновые серьги и продемонстрировал их мне на ладони.

— Не знаете, почему?

— Вероятно, я нашел их в другом месте, — моя протянутая рука поймала пустоту. Вилсон с ухмылкой убрал серьги обратно:

— Они пойдут в благотворительный фонд, как и все вещи, чьи хозяева не обнаружились. Вы интересный человек, Лоринг.

— Я уже слышал от вас подобное. Начинаю испытывать неловкость.

Илайн села за стол и попивала кофе, изредка бросая на меня взгляды поверх чашки. Ее рассердило решение Вилсона. Женщине не так уж просто получить место во Дворе Венаторов. Никого не удивляет, когда нищенки тянут на себе телеги, кладут кирпичи на стройке, латают дыры в дорогах, хоронят мертвецов, лечат больных. Но в высшем обществе женщин ничто не вынуждает к тяжелому труду или необходимости заработка денег. Достаточно удачно родиться, а затем — не менее успешно выскочить замуж. Ума не приложу, как Илайн сделала свой выбор, и как ей позволили. Наверняка каждый день она живет как на поле боя, в постоянном соперничестве, доказывая собственное право находиться среди законников, а не сидеть дома за вышивкой. И тут какой-то вор вдруг за пару дней заслужил, чтобы ему открыли государственные тайны. О, это должно быть, невыносимо обидно. Вот только вору этого не нужно. Гори синим пламенем Парламент со всеми бездельниками, которые там сидят.

— Нам важно, чтобы вы кое-что выяснили. Порой жители Дамбы узнают новости раньше нас, — произнес Вилсон, изящно обозвав Отстойник старым официальным названием.

Кое-что в его словах показалось мне странным.

— Погодите, вы хотите сказать, что выпустите меня?

— Здесь вы пока бесполезны, — подтвердил тот расслабленно. — К тому же, сейчас в Лебединых Прудах полно охраны, и вам будет непросто работать. Вот завтра вечером — другое дело.

Меня отпускают. Позволят выйти отсюда. Я не верил.

— Шеф… — осторожно позвал Пилс, чьё посеревшее лицо свидетельствовало о крайней степени озабоченности, — вы хотите сказать…

— Всё, что я хотел — сказал, — произнес Вилсон. — Леди Коллинс, будьте любезны сопроводить сквайра Лоринга до района. Ему необходимо посетить дом и решить кое-какие дела, чтобы вопросы о Ртутной Крысе не были подозрительны, верно?

Он подмигнул мне. Это издевка? Я думал только о том, как будут сверкать мои пятки, когда окажутся снаружи Двора Венаторов.

Конвой ждал меня у двери, а леди Илайн задержалась, получая указания от Вилсона. У меня кровь стучала в ушах. Скорее, прочь! Сегодня же продам всё, что прятал на черный день, куплю билет на цеппелин и рвану отсюда хоть куда!

— Идем, — Илайн была хмурой и сосредоточенной, словно моё общество доставляло ей массу неудобств.

Конвой оставил нас, едва мы сели в повозку.

— Вообще, я и пешком дойти могу, — напомнил я, сожалея, что сумка с механической рукой и всеми отмычками осталась там, в ящике стола Вилсона.

— Мне сказали тебя подвезти, — она постучала в стенку, дав команду кучеру.

Когда карета поехала, и нас слегка встряхнуло, девушка зашторила занавеску, оставив лишь щелочку, чтобы проникал свет. Ее лицо было столь серьезно, что меня это начало пугать. Мне казалось, что она одна из немногих, умеющих жить легко.

— Ты считаешь, что мне тут не место, — решил я проявить смекалку. — Поверь, наши мнения сходятся.

— Сквайр Вилсон возлагает на тебя большие надежды, — ее голос звучал огорченно. — Я считаю, что напрасно.

— Лестно.

— А я не собираюсь тебе льстить, вор. Скажи, зачем ты стал красть?

Вопрос застал меня врасплох. Как-то никому прежде не приходило в голову спрашивать о подобном. Зачем? И так понятно! Я хотел есть. Не побираться, не мерзнуть зимой, не жить на улице. Можно было бы всю жизнь горбатиться и зарабатывать жалкие гроши, как остальные жители Отстойника. Меня с прошлым в сиротском доме даже слугой бы не взяли. Разве что позволили бы чистить господам туфли, если бы конкуренты не прирезали. Чтобы жить более-менее сносно, нужны деньги. Однажды я попробовал стащить кошелек, но меня поймали и отдубасили. Тогда стало ясно, что красть лучше те деньги, о которых владелец предпочел забыть. Те, что хранятся в его доме, собирая пыль. Когда я попадал в чужое жилище, брал их деньги, оставаясь незамеченным, то испытывал невероятное удовольствие. Под ложечкой сосало от чувства собственного могущества. Все эти богачи только и делали, что обирали простых людей. Я же был тем, кто воровал у воров. Слыхал я как-то о парне, который раздавал все награбленное нищим. Либо это сказки, либо он был полным психом. Раздавать деньги тем, кто поленился добыть их самостоятельно — кому такое нужно?

Моё молчание стало напрягать Илайн, и я ответил:

— Наверное, это то, что я умею лучше всего. Разве человек не должен заниматься своим делом?

— Вероятно, — грустно улыбнулась она. — Но ты не ненавидишь тех, кто богаче тебя. Презираешь, возможно, завидуешь, но не ненавидишь. Это и отличает тебя от Ртутной Крысы. Он не просто убивает их, а делает это подло, мучительно, и думаю, выбрал такой метод не случайно. Поэтому я считаю, что не тебе тягаться с ним.

Мне вспомнился тот незнакомец из дома Чейза. Неужто он и есть загадочный маньяк? Только что-то он помедлил перед тем, как убить меня. Не придумал, как это сделать?

— Никогда не поздно найти в Отстойнике какого-нибудь подонка вместо меня, — напомнил я. Так как улыбки это не вызвало, я решил спросить, — а как вы попали во Двор Венаторов?

Она не удивилась вопросу. Думаю, ей часто приходится слышать что-то подобное, но другим тоном, и от тех, кто может унизить. Что толку стесняться вора?

— Значит, ты считаешь, что и мне там не место?

— Девушке, у которой есть постоянная комната в «Бубенчиках»? Закрадывалась такая мысль.

Она кивнула, оценив мою искренность.

— Знаешь, многие считают, что «Бубенчики» — рассадник порока. Но приходят в него люди из других домов, и все чего-то ищут. Потому что Асилум вместе со всей Патрией давно погряз в своих грехах. Зато в борделе порой можно встретить интересных людей и при таких обстоятельствах, чтобы потом прийти к ним с вежливой просьбой, а они не посмели бы отказать.

Вот как! Она улыбалась, и я не сомневался, что услышал правду.

— Кого же вы шантажировали, миледи? Вилсона?

— Не смей, — нахмурилась Илайн. — Сквайр Вилсон скорбящий вдовец. Он безмерно любил свою жену, и никогда при ее жизни и после ее смерти не искал утешения у другой женщины.

Я не дождался ответа и решил посмотреть в окно. Что-то мы слишком долго ехали. Вот-вот незримая граница Отстойника, а если там меня увидят в карете егерей, то будет беда.

Но отодвинув занавеску, я в ужасе обнаружил, что мы уже переехали Дамбу.

— Стойте! — воскликнул я. — Назад!

— Простите, Лоринг, — на лице Илайн было написано сожаление, когда она направила мне в грудь револьвер. — Но вы выходите.

— Не делайте этого, — взмолился я, боясь отнюдь не выстрела. — Вы знаете, что это значит для меня?

— Да, — с горечью подтвердила она. — Вам подрезают крылья. Или вы думали, что Вилсон отпустит вас?

Она ударила локтем в стенку. Карета остановилась. Я готов был получить пулю, впиться ногтями в бархатные сиденья, лишь бы остаться здесь, но дверь распахнулась, и крепкие руки ухватили меня поперек туловища.

«Отпусти! Нет!» — кричало мое нутро, но я не мог унизиться до мольбы вслух. Кучер — здоровенный детина — швырнул меня на дорогу. Илайн, глянув на меня напоследок, закрыла дверцу, и карета тронулась.

Я лежал, точно раздавленная жаба, на каменной брусчатке, покрытой слоем песка, и смотрел в серое небо, из которого моросил мелкий дождь. Стоило подняться, и замелькали тени. Там окно закрылось, а тут кто-то юркнул за дверь. Меня выбросили из кареты егерей посреди улицы. Только потому что день, я еще жив. Новости разлетятся быстро. Кого могут отпустить сыщики? Того, кто сдал своих, кто нашел, чем откупиться. Но хуже всего не это, а то, что бежать теперь некуда. Куда бы я ни направился, слухи будут идти следом, и однажды настигнут меня пером под лопатку.

Вилсон не отпустил меня. Он сделал так, что вся Патриа теперь была для меня под запретом.

Всё, что мне оставалось — это выполнить его задание до того, как на меня объявят охоту. Задумываться, куда же пойти в первую очередь, не пришлось. Один человек серьезно задолжал мне спокойной жизни.

Магазинчик Патрика выглядел как обычно. Только на пороге курил самокрутку здоровый квадратный бандит, один из «постояльцев». Он сидел, облокотившись на обтесанную дубинку, и то и дело сплевывал табак себе под ноги. Еще одну голову я заметил в окне на втором этаже. А их ведь там человек пятнадцать, не меньше. Одно слово Патрика, и от меня останется нежная отбивная, хоть на стол подавай.

Но был у дома скупщика один секрет, о котором знали, пожалуй, только мы с ним. Это тайный ход, через который пройдоха мог бы уйти в случае, если дом обложат егеря. Есть у меня такая привычка: рассматривать потайные уголки Асилума, вдруг пригодится. И однажды, встретив погреб подле карьера, что остался от водохранилища, я задумался: кому же оно понадобилось? Грунтовые воды высокие, хранить ничего не выйдет, не ровен час — обвалится. А спустившись, обнаружил там добротную каменную кладку и распорки через каждый фут. Пройдя подземелье до конца, я уже знал, куда выйду. Хоть под землей, хоть на земле я ориентировался в своих городах даже с закрытыми глазами. Сердце кольнуло воспоминание, что после подлого приема Вилсона я могу забыть о всех своих угодьях и начинать с самого нуля в какой-нибудь Мурании или Туальских Княжествах…

На этот раз я проделал тот же путь, что однажды, по подземелью добравшись до решетчатой двери в подвал дома Патрика. Отмычки у меня не было, и пришлось воспользоваться камнем, чтобы банально сбить подвесной замок. Грубо, не спорю, самому неприятно.

Поднявшись по страшно скрипучей и трухлявой лестнице, я остановился у двери и заглянул в замочную скважину. Отсюда мне был виден только небольшой участок холла. Приоткрыв дверь, я вышел и тут же юркнул за витрину, поскольку по лестнице, чуть ли не расшатывая дом тяжелыми шагами, спустился еще один громила. Не разгибаясь, я добрался до двери в каморку, где находились сразу две величайшие святыни Патрика: спальня и сейф. В отличие от очень многих моих знакомых, этот старик хранил часть своих сбережений в банке Асилума, но природная жадность не давала ему покоя из-за понимания, что его деньги обогащают кого-то еще. Поэтому солидный кусок состояния по старинке хранился здесь, под собственным носом.

Я постучал в дверь, решив, что начинать разговор со взлома было бы некорректно.

— Убирайтесь! — послышался сдавленный голос.

Разумеется, я постучал снова.

— Пошел прочь! Я занят!

Подождав немного, я постучал еще раз. Послышался скрип пружин, затем шаги, в которых звучало недовольство, и затем дверь открылась. На пороге стоял Патрик в ночной рубашке, из-под которой торчали старческие коленки, поросшие седыми кудрями, ниже были искривленные колесом тощие икры, и шерстяные носки. Голову скупщика обтягивала сеточка для волос, сквозь которую кое-где торчали белые лохмы. Судя по его одежде и мятой физиономии, старикашка спал перед вечерним наплывом покупателей.

Узнав меня, он совершил ошибку: вместо того чтобы прикинуться удивленным и озабоченным, рванул назад, пытаясь закрыть дверь, а это лишний раз подтверждало, что он осознанно и со всем пониманием сдал меня егерям.

Толкнув дверь, я буквально зашвырнул его в комнату.

— Здравствуй, — запирая замок ключом, произнес я. — Прости, что невовремя, но обстоятельства обязывают.

— А… Арчибальд, я не признал сперва… — проблеял Патрик, почесывая сетчатый затылок. — А какие обстоятельства?

— Такие, что ты гнида и подлый сукин сын, — любезно пояснил я, широким жестом хватая стоящую у стены дубинку, которой он, вероятно, огрел бы меня, если бы успел.

— О чем?… Что за вздор? — он переводил взгляд с моего лица на палицу и обратно. — Стоит мне только крикнуть…

— И все узнают, что ты сдаешь постоянных клиентов егерям. Давай, зови!

Я блефовал. Ребята за дверью вышибут из меня дух прежде, чем я изложу свою точку зрения. Но старикашка не успел об этом подумать, а потому серьезно нервничал и ерзал. Он пятился, пока не уткнулся высохшим задом в комод.

— Послушай, я не знаю, что там за расклады. Егерям тебя не сдавал!

— А та девица, за которую ручался?

— Я не ручался, — напомнил он, подняв узловатый палец. — Сказал лишь, что за нее в ответе влиятельные люди. Она называла фамилии.

— И ты не проверил? Кому заливаешь? — я похлопывал палицей по раскрытой ладони, подходя все ближе. — Ты подставил меня, а знаешь, что делают в таких случаях?

В Асилуме долго ходила байка о скупщике, который продал своих клиентов егерям, и после этого остальные, в назидание всей торговой братии, стали передавать предателя во Двор Венаторов. По частям. Сперва палец, затем второй. Потом отрубили кисти, затем ступни. Скупщика накачивали наркотиками, чтобы тот не умер от болевого шока и потери крови, и заставляли смотреть за тем, как убывает его тело и подступает смерть. Я не знаю, правда это или вымысел, чтобы припугнуть пройдох вроде Патрика, но старик побелел и его ноги мелко затряслись.

— Послушай, слушай, Арчибальд, — проговорил он, выставив руки перед собой, — я не знал, что так получится. Девка не выглядела егерем. Она сказала, что ей нужен вор, вот и всё.

— Нет, не всё, — процедил я, подпирая его подбородок деревянным набалдашником. — Она дала тебе задаток. А ты решил, что этого слишком много, чтобы проверять девчонку. И отправил меня, рассудив: если что, проблемы будут только у вора. Ну так вот, это и твои проблемы тоже.

Я сделал вид, что замахиваюсь, старик взвизгнул, и в тот же миг послышался какой-то странный звук. С подозрением отступив назад, я увидел растущую лужу под ногами подонка.

— Черт, — сквозь зубы процедил я, испытывая смесь гадливости, отвращения и ненависти к этому человеку.

Патрик стоял скукоженный, жалкий, умирающий скряга, одинокий и больной, похотливый, жадный, подлый. Он думает, что псы за дверью спасут его. Да едва он сдохнет, они вышвырнут его в карьер и даже не прикопают, а сейф распилят и потратят все содержимое на пойло, девок и дурь.

— Утрись, — сказал я, отходя к креслу.

Он молча принялся вытирать ноги, на лужу бросил сверху простыню, и посмотрел на меня со страхом и яростью затравленного беззубого зверя.

— Мне нужна кое-какая информация, — решил не тянуть я. — Ты что-нибудь слышал последнее время об убийцах в нашем милом городке? Может, появился кто-то новый?

— Из заезжих никто не объявлялся, кроме тебя, — задумчиво произнес Патрик, возвращаясь в свое привычное состояние. Будто и не обмочился, только носки мокрые снял, явив миру страшные желтые ногти на скрюченных пальцах. Поймав мой тяжелый взгляд, он поспешно добавил, — это правда. Не могу сказать про весь Асилум, но в Отстойнике незнакомца трудно не заметить.

Что правда, то правда. Здесь быстро распространяются новости, и именно поэтому нужно поспешить, пока обо мне не узнали остальные.

— Если его нет тут, то он мог поселиться в другом месте? Например, в Карьере или Старухе?

— Асилум — большой город. Приезжих много.

— Но не каждый начинает убивать.

— Повторюсь, я не знаю новичков, которые бы решили заняться мокрым делом сразу по приезде.

— Хорошо, а среди старожилов никто не хвастал?

— Разве о таком кричат на каждом углу?

«Этот бы кричал, пожалуй», — подумалось мне. Если Илайн права, и убийства приносят ему удовольствие, то вряд ли бы он молчал. Политические заказы не делают маньякам-психопатам. Разве что если кто-то решил избавиться от конкурирующей ложи, а свалить все потом на городского сумасшедшего, которого прилюдно повесят на радость законопослушным гражданам.

Патрик смотрел на меня, точно ждал, что я уйду или продолжу расспрашивать, но наконец перестану тратить впустую его время своим задумчивым молчанием.

Ртутная Крыса. Почему такое прозвище? Егеря призвали на помощь фантазию? Или все куда банальнее, и речь идет о способе убийства. Ртуть… хм, странно. На шахтах, где добывают киноварь для получения ртути, шахтеры часто болели, также от серьезных проблем со здоровьем страдали шляпники, обрабатывающие ртутным раствором сырье, из которого делали фетр для головных уборов. Немногие мужчины могли позволить себе касторовую шляпу, то есть из подпушка бобра. Я воровал такие только в очень богатых домах. Другое дело, когда на смену дорогому материалу идет дешевый заменитель: кролик или овца. В таком случае для лучшего сцепления волосков используется ртутный раствор, доводящий шляпников до безумия, болезней, ранней смерти, и зачастую последнее — от собственной руки. Их дети редко доживают до зрелости. Такова цена моды, м-да. Но едва ли все те убитые в Лебединых Прудах были мастерами шляпных дел. Да и не представляю, чтобы какой-то шляпник настолько сбрендил, чтобы превратиться в маньяка…

— Что-нибудь еще? — вежливо поинтересовался Патрик, слишком настойчиво, как для человека в столь неприглядном положении.

— Да. Ты слышал когда-нибудь об убийствах, связанных со ртутью? Кто-нибудь выбирал ее как яд, например?

Скупщик промычал что-то, хмуря брови. Он долго размышлял и выдал наконец:

— Ничего не припомню. Было пару случаев отравления киноварью. Ее до сих пор частенько используют как средство от сифилиса, если не хотят обращаться к лекарям.

Богачи, утонувшие в разврате, и одна из самых распространенных болезней, которой расплачиваются за похотливое наслаждение? Это может оказаться правдой. Что если череда убийств всего лишь несчастный случай? Ха, тогда нужно искать не убийцу, а доктора.

Мне больше нечего было ловить. Вилсон превратил меня в изгнанника всего лишь ради поимки шарлатана, помогающего порочным снобам. Какой цинизм судьбы.

Патрик не стал звать охрану. Как и люди из высшего круга, он готов был рискнуть ради сохранения репутации. Я покинул его дом через двери, удивив бугаев, дежуривших на входе.

Теперь нужно было забрать мои пожитки. Они хранились неподалеку от моего дома возле недостроенной церкви. Когда-то по Отстойнику бродил священник, собирал на строительство храма, а потом я видел, как он спустил все на сидр у Брайана. Накрывать храм крышей так никто и не стал, а местные понемногу растащили доски и камни. Осталось только основание и глыба сцепившихся между собой камней. Именно под ней я и прятал свои сокровища, справедливо полагая, что местные жители не отличаются набожностью и бывают в этих местах крайне редко.

Пасмурный день делал пустырь еще более непривлекательным. Кое-где из земли торчали покосившиеся кресты. Городское кладбище находится далеко отсюда, и для погребения там нужно немало денег. Когда на живых не хватает, о мертвых думается в последнюю очередь. Поэтому те, кто не сгнил самостоятельно, были закопаны родственниками здесь, на пустыре, среди низких кустарников, на которых даже весной не было ни одного листочка. Только одичавшие собаки приходили сюда поживиться, они яростно рыли землю и таскали добычу по всей округе. Если кто не прикопал покойного достаточно глубоко, мог иметь шанс снова повстречаться с ним… в некотором роде.

Пока я шел, мне чудился приглушенный рык. Эти твари хуже волков, они бесстрашны. Вооружившись камнем, я решил, что в случае чего отобьюсь или убегу. Без денег далеко не уйти, и едва ли Вилсон выплатит мне жалованье.

Оглядевшись и убедившись, что собак не видно, я принялся копать. Размокшая под моросящим дождем земля была податливой, прилипала к рукам и забивалась под ногти.

Послышался лай и скулеж. Обернувшись, я не увидел ни одной твари. Может, между собой передрались. Раскопав достаточно, я убрал деревянную крышку моего маленького хранилища и достал два мешка. В одном — дагеротипы, в другом — деньги, собранные за годы работы в Асилуме. Такие клады у меня есть в каждом городе. Возможно, если собрать все вместе, мне хватит на неплохую, хоть и короткую жизнь.

Треск ломающейся ветки заставил меня обернуться. К величайшему сожалению, там стояли не собаки, хоть так их стоило бы назвать. Люди Маркиза в количестве шести человек, и на этот раз их возглавлял лысый громила в длинном пальто и маленькой шляпе, уместившейся на темечке, и с пижонским шарфом, который никак ему не подходил.

— Набегался, воришка? — усмехнулся он.

Первый, кто двинулся ко мне, получил с размаху мешком с дагеротипами. Острые края рамок разбили ему лицо, сломали нос и выбили несколько зубов. Пока он стонал и плевался кровью, его товарищ получил таким же тяжелым мешком с деньгами по голове и ногой в пах. Я уклонился от выстрела, и запустил камнем в человека с револьвером. Схватившись двумя руками за горла обоих мешков, я нанес ими сокрушительный удар по спине одного из бандитов, другого боднул головой и сбил с ног плечом, но в это время что-то переломило мне хребет. Во всяком случае, ощущение было именно таким. Я испытал боль сразу во всем теле, ноги отказали, а внутренности взорвались кипятком. Падая в рыхлую землю и вдыхая ее сырой запах, я подумал: не себе ли могилу только что вырыл? Последовавшие затем удары я почти не чувствовал. Вспышки мгновенной боли казались далекими, за пределами разума. Я только накрыл голову руками, сам не зная зачем. Они били меня ногами и дубинками, превращая туловище в агонирующий мешок плоти.

На какой-то миг все прекратилось, и я был счастлив этой легкой смерти. Но какая-то бездушная сила вернула меня назад, и я увидел приближающиеся к лицу ботинки, измазанные землей.

— Это я передам Маркизу как оплату долга, — лысый нагнулся и забрал лежащие рядом со мной мешки. Затем взял мою руку и вытер рукавом свои ботинки от грязи. — Я бы убил тебя, чтобы наверняка. Но слышал, теперь на егерей работаешь. Хм… Долг ты уплатил, так что пусть тебя казнят по законам Отстойника. Чик-чик.

Он провел двумя пальцами по моей руке, точно ножницами, и поднялся. Меня схватили за ноги и потащили. Камни резали кожу, и я повернул голову, чтобы хотя бы не лишиться глаз. Меня волокли довольно долго, а затем подняли и сильным пинком отправили почти бесчувственное тело в свободный полет. Я ударился о твердую глину и покатился вниз, оббивая оставшиеся кости, пока не замер на самом дне. Кровь заливала глаза, но сквозь розовый туман я видел рыжий вперемешку с серым ил. Значит, я в карьере. Найти меня здесь не составит труда. Если повезет выжить после побоев шестерок Маркиза, то умру еще до заката от усердия жителей Отстойника.

Всё, что мне оставалось, это ползти. Черт, я не мог поднять головы, что-то явно случилось с моей шеей. И ног не чувствовал. Но цеплялся ногтями одной руки за этот проклятый, воняющий дохлой рыбой ил, и полз, полз.

Это длилось вечность. Вечность, наполненную болью и страхом. Добравшись до берега и упершись в вертикальную стену, я лег на спину и засмеялся. Смеялся сквозь слезы, сквозь кровь, заливающую рот.

Отстойник — это особое место. Здесь не прощают слабости, не знают жалости, и никого не заботит, можешь ли ты дать отпор. Поэтому выживают только сильнейшие. Те, кто упорно день за днем живет вопреки всему, каждому. Здесь нет друзей, только враги, и это закаляет, знаете ли. Поэтому, когда я бурыми от крови пальцами стал хвататься за глину, которая расползалась под ладонями, впивался в пожухлую траву и ломкие корешки, то знал, что должен, просто обязан вылезти наружу. Иначе вся предыдущая жизнь не стоит и жалкого каритаса. А там что? Там пустота. Закроешь глаза — темно, вот и в смерти так. Ничего. Всё, что у нас есть — это сейчас. И моё трижды драное «теперь» было со сломанными костями, но все еще было.

На середине пути я начал скользить вниз. Упереться ногами не удавалось, они все еще не работали, и я свалился на самое дно. Снова. И снова пополз вверх. Солнце садилось. А вместе с его последними лучами расползались тараканами новости о воре, который служит егерям.

До края уже было рукой подать. Когда под руку попался не гнилой пучок травы, а корень дерева, я вцепился в него, как в последнюю надежду, и с криком вывалил изможденное тело наружу. Я лежал на животе на самом краю бывшего водохранилища и дышал, дышал, превозмогая обжигающее ощущение в ребрах, нарастающее с каждым вздохом.

Ухватив ствол хилой осины, я сел. Обе ноги, похоже, выбили из суставов в коленях. Успокоив сердце несколькими вдохами, я принялся за левую ногу. Схватил ее покрепче и провернул. От дикой боли хотелось откусить себе язык. Из глаз хлынули слезы, все равно как у нежной девицы, впервые увидевшей раздавленного песика. Не давая себе передышки, вправил вторую ногу. Их обдало жаром, словно полили кипятком. Опираясь спиной о ствол дерева, я поднялся и тут же скрючился. Сложив руки на груди, словно ребра могли выпасть наружу, побрел, шатаясь как пьяный. За спиной загорались огни. Отстойник оживал в сумерках, и сейчас, останься я лежать на дне водохранилища, меня бы уже отыскали.

Нос учуял запах дыма, вязкая жижа под ногами сменилась грубо отесанным камнем. По узкой дорожке я брел к району, именуемому Карьером.

Широкие трубы уводили пар и черные коптящие клубы в небо, те соединялись в одно непроницаемое облако, которое зависло над землей и не собиралось никуда двигаться. Местные жители шутили, что им нипочем ни дожди, ни снега, ни палящее солнце. У них вечные сумерки и осень. На глиняном карьере, давшем название целому городскому району, расположились гончарные мастерские. Там же очищали глину, лепили посуду, обжигали и отправляли в магазины. Помимо мастерских здесь, как плесень в подвале, расползались заводы и заводики. Металлоплавильные, столярные, оружейные, ткацкие цеха… Вся промышленная мощь Асилума была заключена на этом пятачке земли, и черное облако не зря зависло над их головами. Землю покрывал слой пепла, его частицы летали в воздухе, точно снег.

Раньше дома строили подальше от фабрик, но теперь кривые крыши были натыканы повсюду. Здесь рождались и росли дети, отравленные гарью и едкими парами, здесь они взрослели и умирали, иногда даже не зная, что бывает синее небо и воздух без пепла.

Дорогу выкладывали камнями, чтобы в дождливый сезон было проще возить груженые телеги. Дожди здесь любили, их ждали. Пока капли прибивают пыль, можно дышать. Приезжающие порой владельцы фабрик ходили по улицам только с повязками на лицах, а местные все удивлялись зачем.

Даже Отстойник, место, о котором забыл и Бог, и императрица, был во много раз лучше этой погибельной дыры. Но здесь были работа, хлеб и школа. А ценнее всех врачи, на вес золота. Болели жители Карьера постоянно. Точнее сказать, они редко выздоравливали. Именно поэтому все лекари ехали сюда, зная, что уж тут голодать не придется.

Сейчас было самое шумное время: дневная смена отработала своё, а ночная только заступала. На улицах собирались толпы народу. Повсюду слышались разговоры, смех. Начинали свою работу питейные заведения, без которых здесь бы и дня не прожили.

— А слышали, рвануло сегодня на одиннадцатой шахте? Бригаду Харли завалило, мда…

— Никто не выжил?

— Какое там! Разбирают пока, но надежды мало.

— А вдовам снова не уплатят ни каритаса.

— Как обычно, парень, как обычно.

Проходящий мимо рабочий толкнул меня в плечо, и я едва не взвыл от боли, а он пошел дальше, не заметив этого. Они все почти смертники, чему тут удивляться? Если не завалит в шахтах, помрут от болезней, которых тут точно крыс на городской свалке.

Мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы передохнуть. Я слабел, как от потери крови, хотя едва ли она вытекала с такой скоростью из моих ссадин. Возможно, внутри мои потроха уже бултыхались в этой жиже.

Дома в Карьере были похожи друг на друга, точно семьи. Те, что строились одновременно, были как близнецы между собой, и совершенно отличались от домов других периодов. Их объединяло только одно: латаные стены и крыши, забитые окна. На дверях, за которыми жили лекари, висели венки из цветных лоскутов. Они болтались там днем и ночью. Эти кусочки ткани срезались с рубашек шахтеров, и сплетались в тугие кольца. Считалось, что так они под присмотром врачей, даже когда под землей. Я же говорил, что здесь умеют ценить труд лекарей. Их почитают, как святых, и суеверия рождаются соответствующие. Вот и я сейчас хотел бы уверовать в чудо, потому что шел в один из таких домов, зная, что меня не прогонят.

Силы были на исходе, на последней ступеньке нога подвернулась, и я пролетел порог дома. Ухватившись за дверное кольцо, заставил себя подняться. В глазах темнело. Трудно сказать, пепел плясал передо мной или что похлеще, но я не слышал, как стучал в дверь. Только в какой-то момент понял, что больше не стою.

* * *

Запах полыни, валерьяны, мяты, зверобоя и еще бог весть каких трав насыщал духоту комнаты. Я лежал, глядя в потолок, и не сразу сообразил, что уже открыл глаза. Надо мной пересекались балки, к каждой из которых были подвешены десятки веников из сухих растений. Пауки плели свои паутины по углам, чувствовали себя хозяевами. Окно завешено несколькими распоротыми мешками. Посреди комнаты жаровня, над которой низко-низко расположена труба. Огня уже нет, только угли еще краснеют, от них тепло и сладко пахнет. На натянутой через всю комнату веревке развешено белье и одежда. Хозяйка сидит в кругу тусклого света, исходящего от углей, и чистит подгнившую картошку. Бережно срезает плесень и проросшие корешки, остальное — кладет в котелок.

Гленна. Молодая женщина, моя ровесница, выглядит как старуха столько, сколько я ее помню. Один ее глаз всегда смотрит в сторону, его зрачок мутно-белый. Сюда Гленна сбежала из соседнего района, где еще молодой девчонкой едва не была вздернута как ведьма. Ну а в Карьере ее умение латать раны пригодилось. Говорили, что тем, мутным глазом, она видит другую сторону мира и умеет разговаривать с духами. Мол, так она и выпрашивает лишние годы для своих пациентов. Я в эту чушь не верил, но Гленна и меня штопала неоднократно.

Когда-то, еще по молодости и глупости, ваш покорный слуга повел себя как настоящий говнюк и решил осчастливить страшненькую спасительницу. Опьяненный тем, что снова мог ходить, и сломанная нога не болела, я потянулся к ней, полагая, что уж такая неизбалованная мужским вниманием девица будет на седьмом небе от блаженства, но она осадила меня и мягко выставила прочь. С тех пор я неоднократно обращался к Гленне, но ей хватило великодушия забыть о том унизительном порыве, а мне было проще не вспоминать о собственной тупости.

— Быстро ты очнулся, — произнесла она, поворачиваясь ко мне одной частью лица со здоровым глазом. — Раньше вечера не ждала.

— А сейчас что? — говорить было тяжело.

— Утро.

Она закончила с картошкой, поднялась и принесла мне воды. Я жадно пил, пока не осушил стакан.

Гленна убрала простынку и осмотрела моё голое тело. Напрягая шею, я и сам отважился взглянуть. Черт, здорово она меня раскроила в этот раз, а уж подонки Маркиза постарались на славу. Моя грудная клетка представляла собой черный синяк с лиловыми прожилками на животе, к прежним рубцам добавилась свежезаштопанная дырка. Ноги были забинтованы от щиколоток почти до бедра.

Я застонал сквозь зубы, когда Гленна надавила на свежий шрам. Из-под швов показалась мутная жидкость с кровавыми вкраплениями.

— Еще гноится, — нахмурилась она и принялась обрабатывать рану настойкой пиона.

Когда экзекуция закончилась, она снова укрыла меня.

— Слушай, Гленна, — я проводил ее взглядом к жаровне, где в котелке булькала вода. По комнате расползался запах вареной картошки. — Только я без гроша.

— Самый юркий воришка трех городов, и вдруг нищий? — удивленно спросила она. — Как же такое случилось?

Я не знал, стоит ли ей рассказывать о егерях. Никто не любит сыщиков, но Гленна — особенная. Она никого не осуждает. Наверное, у нее не хватает каких-то клёпок в светлой голове. Она полоумная или святая — кто знает? И все же я не хотел ей говорить.

— Да так, некоторые разногласия. Послушай, меня могут искать. Если что…

— Ты опоздал, — спокойно произнесла она, помешивая половником своё варево.

Мне словно дали под дых.

— Кто? Когда?

— Ты здесь уже три дня, — Гленна повернулась ко мне, и я снова испытал неприятные ощущения от вида незрячего глаза. Будто и впрямь ему были доступны какие-то иные миры и мои мысли, например. — Приходили незнакомцы. Думаю, из Отстойника. Спрашивали о воре.

Я облизал пересохшие губы.

— И что?

Девушка хмыкнула и покачала головой.

— Что ты им сказала? — в нетерпении я повысил голос, хоть знал, что не имею права.

— А что, по-твоему, я должна была сказать? — она смотрела на меня с таким осуждением, что я испытал стыд. Если бы Гленна сдала меня, разве произошел бы этот разговор? Меня бы уже выпотрошили.

Сожалея о несдержанности, я захотел как-то сгладить вину, и произнес:

— Я не хотел доставлять неприятностей. Надеюсь, они не тронут тебя.

— Меня? — она тихо рассмеялась. — Тогда их самих не соберут по частям. Ты же знаешь: у нас люди рабочие, шутить не любят.

Это правда, в Карьере ребята суровые. Не бандиты, но если понадобится — убьют и глазом не моргнут. А за каждого лекаря своего они горой.

Гленна снова смотрела на меня, будто выискивала какую-то еще болячку, а потом отвернулась.

— Да уж, — я тяжело упал на подушку. Ото всех этих волнений накатила слабость, прошиб пот, и невероятно хотелось спать. — Мне бы на ноги встать, а там найду, как тебя отблагодарить. В долгу не останусь.

— Вот как? — Гленна подвигала угли кочергой. — И сколько же авардов стоит твоя жизнь, Арчи? Во сколько украденных колец ты оценишь мои ночи без сна у твоей кровати?

Меня встревожил ее тон. Возможно, я что-то упустил за время отключки. Изменились цены? Карьер стал престижным районом? У Гленны появилось богатое приданое?

— Отдам всё, честь по чести, — заверил я.

Девушка повернулась ко мне. В бликах от углей она не казалась такой уж дурнушкой, изъяны скрадывались тенями.

— От того и твои беды, Арчи. Ты всё меряешь одной мерой. Тебя все знают, с тобой, наверное, очень весело бывает. Но зализывать раны ты прибегаешь сюда, ко мне. Потому что больше никому в Асилуме ты не нужен. И не только в Асилуме. Ты чужак повсюду, это чувствуется. Словно нет корней, понимаешь?

— Корни нужны деревьям, а я вольный человек.

— Не путай волю и одиночество. Когда я помогала, то знала, что твои карманы пусты. И когда за тобой пришли, понимала, что они могут убить меня, не подумав о последствиях. Думаешь, мне тогда были важны деньги?

Я не слишком понимал, в чем она меня упрекает. То есть видно, что девушка обижена, только чем? Каждый выполняет свою работу и получает награду. На том стоит этот гнилой мир.

— Ты отказываешься от денег? — уточнил я.

Она снова отвернулась к котелку:

— Нет, конечно. Я потратила на тебя лекарства, мне нужно пополнить запасы.

Я провел у Гленны еще два дня, пока не смог подняться. За это время у нее побывало несколько раненых и больных. Жертвы завала в шахте кричали от боли, мычали и бились в конвульсиях. Из шести человек до утра дожили двое. Гленна справлялась с ними сама. Я лишь старался поддерживать огонь, чтобы она могла обеззараживать инструменты и прижигать раны после ампутации конечностей. Хрупкая женщина справлялась с мужчинами во много раз сильнее ее. Она шептала что-то утешительное, хвалила, поддерживала, и умирающих успокаивала, как родных, пела им колыбельные и целовала мокрые от слез щеки. Даже мне стало дурно после такой ночи, а Гленна еще утром принимала у себя пациентов, среди которых нередко были беременные женщины. Круговорот жизни и смерти, все это прошло у меня перед глазами. Гленна жила в другом мире, в том, куда я не хотел бы попасть. Она и впрямь владела какой-то магией, раз не сошла с ума до сих пор. Едва за последним пациентом закрылась дверь, девушка, вместо того чтобы упасть без чувств на кровать, встала на колени и принялась горячо молиться за всех и каждого, помня их по именам.

Однажды, когда выдалась тихая минута, и последний пациент спал под действием морфия, я спросил то, о чем едва не забыл.

— Гленна, ты слышала о киновари?

— Конечно же! — удивилась она. — Старый дешевый способ вылечить грешное тело. Небезопасный, но действенный.

— И ты пользуешься ею?

— В крайних случаях, — подтвердила девушка, и обеспокоенно спросила, — а в чем дело? Я не обнаружила у тебя на теле никаких следов сифилиса.

Если она хотела меня смутить, ей это удалось. И все же я решил выяснить до конца:

— А ты никогда не имела дело с господами из Лебединых Прудов? Или, возможно, кто-то из местных лекарей…

Гленна покачала головой:

— Думаю, там и своих врачевателей хватает. Что же до меня, я бы никогда не сказала тебе, даже если бы лечила кого-то из господ. Это тебя не касается, Арчи.

Уходя из ее дома, я чувствовал себя выпотрошенным не физически, а духовно. Хотелось скорее забыть обо всем этом. Я и прежде видел, как умирают люди, но еще никогда не становился свидетелем такой яростной борьбы со смертью.

— Береги себя, — в напутствие сказала Гленна. Она провела рукой по венку из лоскутков и задержала палец на одном с кровавым следом. — Я позволила себе испортить твою рубаху.

Немногим ранее я заметил штопку на одежде, но не знал, откуда та взялась.

— Спасибо, — сказал я, пожалуй, одно из самых непривычных слов. Оно бессмысленное, когда не подкреплено звонкой монетой. «Спасибо» в стакан не нальешь и в карман не положишь» — любят у нас говорить. Но, думаю, Гленна хорошо знала цену этому слову. Она чуть улыбнулась и кивнула.

— Старайся держаться теней, Арчи. Возможно, только им ты и нужен. И прячь лицо. Здесь воров не любят. Но тех, кто продался сыщикам, не любят еще сильнее.

Я нахмурился, глядя в ее отталкивающее лицо, настолько несоответствующее истинной сути, и поспешно спустился по ступенькам, на ходу поднимая капюшон. Значит, она знала. Те визитеры рассказали ей о егерях. Так что Гленне угрожали не только чужаки. Должно быть, ей пришлось защищать меня перед местными.

* * *

Кто бы мог подумать, что вор Арчи сам пожалует во Двор Венаторов. При свете дня, не скованный и без конвоя.

Совру, если скажу, что не задержался под аркой ворот. Уверенность дрогнула, и ноги наотрез отказывались переступать невидимую грань между какой-никакой, но свободой, и рабством. Но я все еще слышал слова Гленны. Кому я нужен в этом или в любом другом городе? Что меня ждет, кроме удавки или чего похуже?

На меня смотрели, как на привидение. Сыщики разных мастей и рангов провожали меня изумленными взглядами. Я снял капюшон, и каждый теперь мог вдоволь налюбоваться моей небритой физиономией, так похожей на ту, что светится среди портретов особо разыскиваемых преступников Патрии. Слушая шепот за спиной, я поднялся по лестнице, пересек коридор и без стука вошел в кабинет Вилсона, прервав совещание.

В помещении находилось несколько незнакомых мне человек, все они слушали старшего, глотая каждое слово, но когда он замолчал, обернулись ко мне, чтобы узнать, кто посмел помешать.

— Мы закончили, — произнес Вилсон, не спуская с меня глаз. Я стоял в дверях, пока мимо протискивались законники. Их выглаженная форма вынужденно соприкасалась с моими лохмотьями, и от каждого такого касания у меня горела кожа, будто ее сдирают раскаленной ложкой.

Когда стало пусто, Вилсон махнул рукой:

— Входите, Лоринг.

В помещении кроме него остался только Пилс, который смотрел так, словно я принялся исполнять канкан.

— Не возражаете, если я присяду? — этот вопрос прозвучал уже тогда, когда мой зад расположился на стуле.

— Я несколько удивлен, — признался Вилсон, не торопясь садиться. — Вас не было пять суток. Мы полагали, что вы…

— Сбежал?

— Погибли. В самом деле, куда вам бежать?

Вопрос вошел ржавым гвоздем в позвонок. Он прекрасно знал, что на меня откроется охота, и я приползу обратно, если уцелею, конечно же.

— Дела задержали, — я решил играть по их правилам. Поведение в приличном обществе напоминает дерьмо, присыпанное сахарной пудрой: издалека выглядит красиво, если только не пытаться докопаться до сути. Пусть будет так, посмотрим, кто выиграет.

— Значит, вы успешно справились с заданием? — уточнил он, опускаясь на свое место. — Кажется, вы должны были кое-что выяснить.

— Ах, точно, — я изобразил, будто не сразу вспомнил. — И мне удалось кое-что узнать. Но видите ли, у меня нет никакого желания делиться с вами этой информацией.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда с грохотом упал опрокинутый стул Пилса. Я не слушал его угрозы и предложения, как лучше провести дознание. Меня интересовал только Вилсон, а тот в свою очередь был несколько обескуражен, хоть ему удалось скрыть свои эмоции. Он был хорошим игроком в покер, я полагаю. А я был прекрасным игроком, и не только в карты. Пока он размышлял, блефую ли я, у меня в голове строились цепочки логических ходов, в зависимости от следующего шага сыщика.

— И чего вы хотите, Лоринг?

— Вам отлично известно, что своей выходкой вы уничтожили вора Арчи Лоринга. Теперь мне не место в Патрии. Конец моей репутации, а значит, вы убили пройдоху. Но родился законопослушный гражданин, и вот он перед вами.

Пилс фыркнул, но старший сыщик только махнул на него рукой.

— Что же нужно этому господину? — с прищуром спросил Вилсон.

— Документы, подтверждающие мою личность. Разумеется, без упоминания прошлых заслуг.

— Вы могли бы обратиться с этим вопросом к дельцам из Дамбы.

— А мне не нужна подделка. Только оригинал. Такой, за которым ни один из ваших не потянется носом. Я хочу начать новую жизнь, сквайр Вилсон, взамен той, которую вы украли у меня.

Сыщик хохотнул.

— Вор обвиняет меня в воровстве? — он посерьезнел и подпер подбородок рукой. — Надеюсь, вы понимаете, что на такие условия едва ли пойдет моё руководство. Даже если бы я захотел помочь вам, это не в моих силах.

— Тогда каждый из нас останется при своём. А вы на всякий случай присмотрите себе нового вора для розыска Ртутной Крысы. Если не ошибаюсь, за время моего отсутствия скончался еще один человек.

Я бил наверняка. В прочитанной газете, что я стащил по дороге в участок, в некрологе был указан один молодой джентльмен, среди регалий которого была указана принадлежность к партии «Прорыв». Это единственная радикальная политическая группа, известная в Патрии, а значит, прежде речь шла именно о ней.

— Мне нужно обсудить это с руководством, — сказал Вилсон, поднимаясь. — А вы пока можете отдохнуть в вашей ка… комнате. Я выдам распоряжение, чтобы впредь ее не запирали. Вид у вас неважный. Лучше, чтобы вы привели себя в порядок, если собираетесь остаться здесь и не пугать новобранцев.

Он вышел первым, а я замешкался лишь потому, что встать с переломанными ребрами не так просто, как прежде. И тот час передо мной возник Пилс, сверкая глазками-бусинками и топорща редкие усики.

— У вас ничего не выйдет, Лоринг, — прорычал тот мне в лицо. — Никогда вам не стать гражданином Патрии. Таким, как вы, здесь не место!

— У меня что, борода не по моде? — с совершенно серьезным лицом я погладил свою щетину.

— Вы отлично знаете, о чем я! Вор должен быть повешен или работать в шахте, подальше от нормальных людей.

— Вот как, — я задумчиво кивнул, будто и впрямь взвешивал его слова. — Знаете, я недавно был возле шахт, и не видел там закостенелых преступников. Одни еще совсем дети, а другие в тридцать лет — глубокие старики. За что их наказали, как думаете?

— Это все пустые разговоры!

— Знаете, я могу вам сдать настоящих воров прямо сейчас. Возьмите их, и ваша карьера мигом взлетит вверх!

Он с сомнением смотрел на меня, пытаясь понять, разыгрываю ли я его или впрямь решил сдать с потрохами всех своих подельников.

— Запомните это место, — я подошел к висящей на стене карте Асилума и обвел пальцем Лебединые пруды, — здесь притон похуже Отстойника, и каждый вор живет в собственном дворце. Приезжайте и берите! Что скисли, Пилс?

Он еще продолжал говорить что-то нелицеприятное, когда я уже выходил из кабинета.

Я знал, что наша встреча с Илайн рано или поздно состоится, но все же не ожидал этого так скоро. Мы столкнулись в коридоре неподалеку от моей камеры. Несравненная сыщица была очень удивлена, и на миг позволила этим эмоциям отразиться на обычно беспристрастном лице.

— Счастлив вас видеть, миледи, — со всей любезностью поклонился я, хоть и проигнорировал предписанный этикетом поцелуй руки. Впрочем, дама тоже не спешила подать мне руку.

— Хм, — ответила она, и ее лицо приобрело прежнее надменное выражение. — А у вас все-таки нет хребта, Лоринг.

— Ошибаетесь, есть. Во всяком случае, я имел счастье в этом удостовериться.

— Вам недостаточно унижений? Что вы рассчитываете получить?

— Я своё еще получу, — моё обещание было произнесено с широкой улыбкой, но, думаю, Илайн уловила сокрытое за этим настроение, поскольку опасно прищурилась и предостерегающе прошептала:

— У вас был шанс, Лоринг. Второго вам не дадут.

— О, вы правы, — подтвердил я кивком, и никто из проходящих мимо работников отдела расследований не мог бы придраться к тому светскому тону, в котором протекала наша милая беседа. — Я более не буду так наивен. В какой-то момент показалось, что я тут единственный жулик, но вы сумели убедить меня в том, что доверять нельзя никому. Благодарю за урок, миледи.

— Вот как? — она открыла маленькую бархатную сумочку и достала что-то, зажав в кулаке. — Мне тоже так кажется.

На натянутой коже перчатки перед моими глазами появилось четыре продолговатых крючка. Как мать узнает своего ребенка из тысячи, так вор признает собственноручно сделанные отмычки. Эти вот я выковал прямо в камере, готовясь к побегу. Я поднял глаза на Илайн, и понял, что ей прекрасно известно, к какой двери ключики. Сжав кулак снова, она убрала отмычки в сумку и мило улыбнулась:

— Кажется, вам это больше не понадобится? Вы ведь пришли добровольно, правда?

Она вынудила меня посторониться, изящно проплывая мимо. Нас уже разделяло несколько шагов, когда я спросил:

— А что вы делали в моей камере, миледи?

Она обернулась и на миг замешкалась с ответом. В этот самый неподходящий момент открылась дверь, и из кабинета стали выходить егеря, одеваясь на ходу и обсуждая текущие служебные вопросы. Этот поток скрыл Илайн от меня. И между мелькающими головами было непросто разглядеть, как удаляется ее фигура.

Камера, которая прежде казалась клеткой, теперь больше напоминала сейф. Не мир нуждается в защите от меня, а наоборот. Скучая без дела, я побрился, привел в порядок виски, тщательно помылся в рукомойнике, забрызгав пол, почитал принесенные мне газеты, пообедал, и даже вздремнул. В коридоре зажглись лампы, а в здании стало тише, поскольку дневная служба закончилась, и осталась только ночная смена сыщиков.

— Кхе-кхе.

Открыв глаза, я обнаружил стоящего на пороге Вилсона. Теперь дверь не запиралась, и, если не замечать решеток, легко было поверить, будто я довольно выгодно переехал.

— Я с хорошими новостями, — произнес он. Сыщик непринужденно прислонился к дверному косяку, спрятав руки в карманы. — Моё ходатайство частично одобрено.

— Значит, я частично рад, — у недоговорок приторный вкус.

Он усмехнулся в усы:

— Вам завтра выпишут временный документ, который действует на территории Асилума. По завершении дела его заменят на постоянный, годный для Патрии, а также для заграничных поездок. Вы собираетесь путешествовать, сквайр Лоринг?

— Вероятно. Разве не так проводят время молодые господа, не обремененные заботами?

— Не знаю. Я никогда не был таким.

Я промолчал. Мне абсолютно безразлично, как жилось старшему сыщику в молодости. Сейчас он стал моим личным врагом, и лишь временная необходимость задержаться на одной с ним стороне вынуждала действовать осмотрительно и без лишних эмоций.

— Раз я выполнил часть нашей сделки, могу ли рассчитывать на благородство с вашей стороны?

— Несколько опрометчиво ожидать этого в столь неспокойное время, — заметил я, не зная, что под этим поймет Вилсон. Выдержав паузу, пришлось рассказать то, что было услышано во время путешествия в Отстойник. Моё заявление, будто среди местных нет убийцы, было воспринято скептически. А упоминание киновари вовсе изумило сыщика.

— Средство от сифилиса? — он прошелся по камере, скрестив руки на груди. — Подумать только! Кстати, кто вам рассказал, что в крови и моче жертв были обнаружены соединения ртути?

— Вы только что.

Он в полном изумлении уставился на меня, затем горько рассмеялся:

— Значит, всё это строится только на ваших предположениях.

— Если бы вам нужны были точные данные, вы бы зачистили Отстойник и допрашивали бы каждого с пристрастием, разве нет?

— Никогда не слышал о таком применении киновари, — задумчиво проговорил Вилсон.

— Вы порядочный джентльмен.

— Эта версия никем не выдвигалась, хотя я наслушался таких абсурдных предположений за все время, что никто не поверит!

Его заявление вызвало у меня усмешку:

— А что бы вы сказали о подчиненном, который в курсе существования такого лекарства? Разве в ваших глазах он бы не упал на самое дно моральной ямы?

Вилсон устало потер лицо:

— Возможно, вы правы. Мы не проверяли эту версию. Идемте!

Неожиданное приглашение застало меня врасплох.

Когда мы вошли в кабинет, там уже были Илайн и Пилс. Девушка бросила на меня быстрый взгляд и вернулась к чтению документации, а Пилс предпочел сделать вид, будто я вовсе не появлялся.

— Леди Коллинс! — позвал Вилсон, стремительно проходя к своему столу. — Вы занимались отчетами о вскрытии покойных по делу Ртутной Крысы.

Та согласно кивнула, оторвавшись от чтения, и в ее глазах промелькнула тревога.

— Скажите, вам известно, что ртуть, обнаруженная врачами, могла быть следствием приема средства от сифилиса? — без обиняков спросил Вилсон, и при этом был так хмур, словно собрался обвинить помощницу в том, что опростоволосился.

— Разумеется, известно, — спокойно ответила та.

— И вы молчали?

— Я отбросила эту вероятность, так как у первой жертвы не было никаких признаков болезни.

Вилсон кивнул и повернулся ко мне, чтобы, видимо, сообщить о провале моей версии, но тут что-то остановило его.

— Вы сказали, «у первой жертвы»? — переспросил он. — А остальные?

Илайн с подозрением бросила взгляд на меня.

— Вообще-то, только у последней жертвы был сифилис. У сквайра Чейза.

Вилсон медленно поднялся, обошел стол и взволнованно произнес:

— Что же получается? Они все могли лечиться от сифилиса, но болен был только один? Тогда почему они предполагали болезнь у себя?

Иногда иметь дело с лицемерными ханжами легче, чем с теми, кто и впрямь не допускает в голову ничего за гранью того, что прописано законом. Переглянувшись с Илайн, я произнес первым, сорвав ответ с ее губ:

— Есть несколько способов, при которых они могли заразиться. Допустим, их связывала не только общая политическая ложа, но и ложе, если вы понимаете.

— Какая мерзость, — губы Пилса изогнулись, и он поспешно приложил платок ко рту, будто испытывал рвотный позыв. Я успел заметить, как при этом закатила глаза Илайн. Вилсон только сильнее помрачнел. Едва ли он не догадывался, что люди не всегда спят только с теми, кого одобрил указ императрицы.

— На самом деле, им не обязательно быть любовниками, — поспешил я успокоить сыщиков. — Я знал один случай, когда заболели два молодца, которые даже не были знакомы. А выяснилось, что жена одного частенько изменяла со вторым.

— А это бы многое объяснило, — Вилсон оперся на стол и горящими глазами уставился на карту Асилума. — Радикальное молодежное движение превращается в политическую силу и занимает место в парламенте. Они преследуют взгляды, чуждые нашему обществу, но с приближением коронации наследника их влияние начинает крепнуть. Прогрессивная молодежь часто втайне распространяет их литературу в университетах. Кто же наши герои? Они богаты и влиятельны, уже не так молоды, но все еще руководствуются прежними принципами свободы и равноправия в обществе. В этот портрет легко вписываются похождения в публичный дом.

— Возможно, там они устраивали свои собрания? — предположил Пилс, который уже справился с показной дурнотой. — Я слышал, что даже заинтересованные лица так и не смогли обнаружить, где заседают радикалы «Прорыва».

— Это возможно, — подтвердила Илайн. — В «Бубенчиках» есть несколько комнат, обустроенных как раз для таких случаев. Там проводятся частные вечеринки.

— Только не говорите, что присутствовали, — не без ехидства поддел ее Пилс, и я с удивлением понял, что сыщики в курсе, где их сотрудница проводит время.

— Чужаков на такие события не приглашают, — ответила Илайн, будто не заметив издевки. — А было бы изумительно послушать, о чем они говорят!

— Это могло бы вывести на убийцу, — согласился Вилсон. Побарабанив пальцами по столу, он сказал, — Леди Коллинс, я даю вам задание выяснить, когда будет следующее мероприятие.

— Такой информацией никто не станет делиться, — фыркнула девушка.

— Разве что тот, кто очень страдает без лекарств.

Они повернулись ко мне, поскольку именно я это произнес.

— Вы правы, — старший сыщик хлопнул ладонью об ладонь, — девушка! Если наша версия верна, то следует искать проститутку, больную сифилисом.

— И эта прелестная миссия достается мне, — натянуто улыбнулась Илайн. — Как скажете.

Она поднялась и, придерживая верхнюю юбку, плавно вышла из комнаты. Вилсон подвинул стул и, обходя стол, предложил мне присесть.

— Вы меньше пяти часов как совестливый гражданин, — заметил он почти без улыбки, — и какие ошеломляющие результаты! Представьте, на что вы будете способны в дальнейшем.

Я предпочел не отвечать.

* * *

Первую ночь я спал в камере с открытой дверью. Двоякое чувство. Я в самом логове егерей, и это может лишить покоя любого вора, заставить мочиться в постель и плакать в подушку. Я воздержался от вышеперечисленных способов реализации паники и провел полночи в немом изучении потолка, слушая переговоры дежурных. В груди болело из-за поврежденных ребер. Мне было тяжело сесть, встать, лечь. Любая смена позы приносила мучения. Но еще больше терзало пережитое унижение. Люди Маркиза не только избили меня, но еще и забрали все заработанное, включая коллекцию дагеротипов. Я должен был во что бы то ни стало вернуть их. Это вопрос престижа.

* * *

Утро выдалось туманным. Последнее тепло выходило из земли густым серым облаком. Брусчатку покрывала скользкая сырость, прохожие прятали головы в шляпах, а лица — за поднятыми воротниками. Самоходные кареты и обычные, лошадиные, были нарасхват. Уже не конюхи дрались за клиентов, а горожане едва не с кулаками отстаивали свое право на проезд, отдыхая от холодной влаги, пропитывающей одежду и тела. Подняв глаза, я пытался различить небо, но лишь свинцовая дымка, обволакивающая Асилум, плыла надо мной.

Протяжно выдохнул могучий металлический монстр, выдувая вверх через трубу пар, будто старый курильщик, который даже икает зловонным дымом. Двухцилиндровый паровоз, стоящий на ближайших ко мне путях, заскрежетал, завыл, точно тысяча адских псов, в его вагоны все еще вскакивали зазевавшиеся пассажиры, забрасывали багаж. Проводники ловили за руку ахающих леди, что путались в юбках и никак не могли попасть на ступеньку. Состав отъезжал, он полз вдоль перрона, собирая всех, кто ошибся в своей неспешности. Я заглянул в кабину. Мне, прислонившемуся к колонне, чтобы не утонуть в людском потоке, и не быть снесенным под колеса, была видна голова машиниста. Он потянул петлю, и раздался пронзительный гудок, новая порция пара хлынула во все стороны. Хорошо, пожалуй, там, в кабине. Целый день смотришь на дорогу, которую для тебя проложили другие люди, и едешь по ней, никуда не сворачивая, катишься, не зная печали. Предсказуемо, как закат и рассвет.

Когда поезд, постепенно набирая ход, отполз от вокзала, стал виден другой состав на соседних путях. И снова по платформе бежали люди, лавируя между фонарями, скамейками и такими же торопливыми пассажирами.

Торговцы разносили свежие газеты, выпечку, алкогольные напитки в маленьких бутылочках, которые легко спрятать хоть в кармане, хоть в дамской сумочке.

Я заметил ее приближение, но не двинулся навстречу, чтобы лишний раз полюбоваться грацией и внешним совершенством этой женщины. Илайн была довольно высокой, поэтому выделялась на фоне прочих. Только ее изумительная женственность не позволяла статной леди казаться громоздкой. Нет, напротив, это другие выглядели недоростками, слишком мелкими и неказистыми в ее царственной тени.

Она смотрела мне в глаза и не отводила взгляд, хоть я знаю множество других дамочек, которые покраснели бы, не продержавшись и пары секунд.

— Ведите себя прилично, — сказала она, останавливаясь передо мной. — Так глазеть на женщину в нашем обществе не принято.

— А украдкой встречаться на вокзале с вором? — уточнил я, кланяясь и запоздало вспоминая, что должен приподнять шляпу.

По случаю первого выхода «в свет» мне достался ненавистный головной убор. Не представляю, зачем люди носят эти войлочные колпаки. Уши мерзнут, макушку давит, при порыве ветра легко слетит. Я привычно поднимал воротник, но капюшона не было. Меня одели в пальто до колен, назвав цвет верблюжьим. Я никогда не видел живого верблюда, только на картинках, но мне этот оттенок коричневого напоминал отходы. Узкие брюки в клетку, жилет, блузка, подозрительно похожая на женскую. И платок-галстук, свернувшийся змеей вокруг моей шеи, что не давало забыть об угрозе виселицы. Радовало лишь то, что они не успели снабдить меня подходящей обувью, не угадав с размером, и я сохранил за собой право идти в собственных высоких шнурованных ботинках.

— Вы прекрасно выглядите, — заметила она, поправляя мой галстук, и после ее манипуляций дышать стало легче. — Эта одежда вам идет. На первый взгляд и не скажешь, что преступник.

— Вы тоже похожи на скромную леди, — не остался я в долгу.

Она усмехнулась, и мы пошли вдоль перрона, пока не обнаружили пустующую лавочку.

— Леди Коллинс, я польщен тем, что могу находиться в вашем обществе в столь ранний час, но хотелось бы знать, чем обязан? Меня внезапно одели, выпустили на волю и на сей раз не угрожали. Ради свидания с вами я готов стерпеть даже эту гнусную дешевую шляпу, но ведь у нас не свидание.

Ее губы улыбнулись, хотя глаза остались сосредоточенными. Сыщице удавалось сохранять баланс между спокойствием и собранностью, так чувствуют себя только кошки на охоте, когда лежат на солнце, но в любой момент готовы броситься на зазевавшегося воробья.

— А вам и впрямь место во Дворе Венаторов, сквайр Лоринг. Удивительная прозорливость.

— Простая наблюдательность, — я сделал вид, будто не уловил насмешливого тона. — Такому отбросу, как я, ловить нечего. Хотя, такому во всех смыслах положительному парню, как Пилс, тоже.

Она хмыкнула, изящно демонстрируя удивление.

— Может, вы и причину знаете?

— Последнее время вы много времени стали проводить на работе, а значит, в «Бубенчиках» бываете редко. Что же может отпугнуть охотницу до чужих страстей и вожделения? Почему взгляд стал мечтательным, а внимание рассеянным? Вы кем-то увлечены, и с прискорбием вынужден признать, что отнюдь не мною.

Девушка повернула голову, в глазах появилось некоторое замешательство.

— Это всего лишь догадки, сквайр…

— Как и то, что объект ваших чувств давно не дает о себе знать. Если бы речь шла не о вас, я бы посмел предположить безответные чувства, но в вашем случае такое исключено.

Она тихо рассмеялась и снова отвернулась.

— Теперь признавайтесь, откуда вы это взяли? — рассматривая перрон, спросила Илайн.

— Подслушивал разговоры дежурных, наблюдал, делал выводы. Замечать мелочи — особенность не только сыщика, но и вора, миледи.

Илайн промолчала.

— Вы не скажете, зачем вызвали меня на вокзал, леди Коллинс?

— А это вы не сможете прочесть по пыли на моей манжете или по выражению моих глаз? — фыркнула она. — Жаль, тренируйтесь еще, Лоринг. А я вас позвала затем, что вы, черт подери, оказались правы. Не так-то просто было выяснить это, обычно подобную информацию надежно скрывают. В «Бубенчиках» и впрямь случился неприятный инцидент: у одной девочки обнаружили сифилис. А были ли среди ее клиентов наши жертвы — неизвестно. Журнал хранится у Гюстава — владельца «Бубенчиков», и никто не имеет доступа в его комнату.

— Хотите, чтобы я там побывал?

— Боюсь, это не под силу даже легендарному вору Арчи Лорингу, — усмехнулась она. — Но вот побеседовать с больной девочкой стоит. С недавних пор она больше не работает — ее выгнали, даже не рассчитав. Под большим секретом мне призналась одна уборщица, что Джулия, так зовут девушку, отправилась к своему брату. А он, в свою очередь, работает проводником на экспрессе Восемь Восьмерок. До прибытия которого осталось около двух минут.

Глаза Илайн устремились к огромному циферблату, зависшему над перроном.

— И я понадобился вам для компании?

— Именно так. Знаете, в чем между нами отличие?

— О, во всем, миледи!

— Во всём. И в то же время, в очень малом. Общество несправедливо к женщине. Вчерашние красавицы с появлением первых морщин уже никому не нужны. В высшем свете немало мужчин, опирающихся на трость, лишившихся глаза — или обоих — в военных действиях или на охоте, калек, покрытых шрамами. Но случалось ли вам замечать знатных дам в столь неприглядном виде?

Я вспомнил все те случаи, когда бывал в богатых районах. Нет, Илайн права, я не встречал леди, обезображенных болезнью или ранением. Прежде это казалось мне логичным, ведь дамы редко посещают охоту, не бегут на войну за славой и не стреляют друг в друга на дуэли. Озвучив это предположение, я заслужил насмешливый взгляд Илайн:

— Разумеется, вы правы, — ехидно произнесла она. — Едущая в седле женщина? Какой вздор! Упасть под поезд, споткнуться на лестнице, остаться хромой после родов — разве всё это может случиться в нашем мире? Очнитесь, Лоринг, все эти женщины здесь, в Асилуме. Но вы не видите их, так как они скрываются. С тех пор как болезнь или злой рок поставили крест на их красоте, эти несчастные превратились в невидимок. В лучшем случае их не заметят, а в худшем будут судачить. Вот почему я не могу рисковать. Мне нужен сопровождающий, готовый в случае неприятностей оказать достойную поддержку.

Ха! Неожиданный поворот. Теперь я чуть ли не телохранитель.

— Мне казалось, рядом с вами достаточно отборных молодцов, которые были бы счастливы иметь такую возможность.

— Да на них же печать Двора! Любому человеку очевидно, что перед ним сыщик. А вот вы — другое дело. В вас они не заподозрят законника, хоть на преступника теперь вы тоже не похожи. О! Нам пора!

Смотрители перрона предупреждали публику о прибытии экспресса. Нас обдало потоком холодного воздуха, затем — теплым паром, и, наконец, появился серебристый красавец, на боку которого алыми цифрами горели все восемь восьмерок. Не знаю, что этим хотел увековечить его инженер, но паровоз стал одним из самых мощных в истории. Его скорость и выносливость обеспечивали три цилиндра. По вагонам с богатой отделкой, кровавому бархату занавесок и количеству встречающих сразу становилось ясно, что экспресс по карману только знати.

Пока пассажиры выходили из вагонов, не скупясь на награду для проводников, стоящих по обе стороны от дверей, мы подошли ближе, и едва поток немного рассеялся, сыщица двинулась к молодому мужчине довольно приятной наружности. Этот проводник в форменном синем костюме как раз довольно пересчитывал щедрые чаевые, когда случайно заметил Илайн. В первые секунды на лице возникла дежурная улыбка, которая поблекла, едва он услышал:

— Здравствуйте, Джимм Оттонг. Я ищу Джулию.

— Не очень понимаю, о ком вы, миледи, — если бы не бледность, удивление парня могло бы сойти за натуральное.

— Как же?! Речь о вашей сестрице, — Илайн огляделась и понизила голос до шепота, — не беспокойтесь, мне про вас рассказала Энни.

— Я не знаю никакую Энни, — улыбка проводника стала натянутой, губы дрожали, будто он мог вот-вот расплакаться.

Я стоял чуть в стороне и наблюдал спектакль, который устроила сыщица. Должен отметить, у нее есть талант. Заодно я не забывал смотреть по сторонам. Вдруг что интересное пропущу?

— Да что ж такое! — всплеснула руками Илайн. — Думаете, мне легко было выпросить у Гюстава ее жалованье? А потом еще и таскаться с ним, пока нашла вас!

— Так вы… — страх на лице парня сменился растерянностью, — принесли деньги?

— Об этом и речь! — судя по тону, моя спутница была в отчаянии, ей прекрасно давалась роль.

— Так отдайте их мне! — просиял тот. — Я все передам Джулии!

— Той, о которой секунду назад вы и не слышали? — нахмурилась Илайн. — Нет уж, я вам не верю!

Она развернулась и собралась уходить, но Джимм ухватил ее за локоть. Я дернулся вперед, и взгляд Илайн предостерег меня от дальнейших действий. В конце концов, если она изображает знакомую Джулии, то и поведение должно быть соответствующим.

— Я все передам, — заверял парень, — она у меня… в укромном месте.

— Так проведите меня к ней!

— Исключено. Бедняжке совсем плохо.

— В таком случае, я ничем не могу вам помочь, — решительно заявила Илайн.

Парень совсем сник. Я уверен, что не будь вокруг столько людей, он бы вырвал из ее рук сумочку, где, предположительно, находились деньги.

— Что же мне делать? На лекарства не хватает… От киновари ей только хуже.

Уверен, что при этих словах Илайн едва не обернулась ко мне.

— Хорошо, — она сделала вид, что сдалась. — Вечером я буду ждать вас или ее на берегу возле обелиска Памяти. Но учтите, что деньги будут переданы только лично в руки Джулии. Или же, чтобы я доверилась вам, принесите ее серьгу в виде розочки. Это мой подарок. Джулия не отдала бы его без нужды, и если уж доверяет вам…

Джимм кивал, а я был уверен, что он в этот момент продумывает, как заполучить жалованье сестры и прокутить его до последнего каритаса.

Мы ушли, но не слишком далеко. Остановились, едва обойдя будку, в которой продавали билеты на провинциальные маршруты.

— Серьги-розочки? — спросил я вполголоса, хотя оставшийся возле вагона Джимм, конечно, не мог нас подслушать.

— Этого вульгарного добра хватает у каждой девицы из «Бубенчиков», — усмехнулась Илайн. — К тому же, не имеет никакого значения, есть ли подобное у Джулии. Всё, что нам нужно — выследить, куда направится Джимм.

Считая, что Илайн опознает украшение, тот не рискнет принести любое другое, а значит — ему непременно нужно побывать у сестры. Но пока он все еще топтался на месте и беседовал со своим товарищем.

— Думаете, эта девушка поможет нам выйти на убийцу? — спросил я. Стоять рядом с Илайн и молчать было как-то неловко. Мы находились слишком близко, это смущало и путало мысли.

— Возможно, — она неопределенно пожала плечами. — В любом случае, ее показания могут быть полезны. Обрывки разговоров, случайно оброненные фразы. Девочки такое запоминают, это профессиональное. Гюстав собирает подробное досье на всех своих клиентов.

— Кажется, залезть в комнату этого Гюстава просто необходимо.

— Осторожнее, Лоринг. Вы только начали жить, разве уместно теперь умереть?

Заметив, как я хмыкнул, она на миг оторвалась от наблюдения за проводником и искоса глянула на меня:

— Что-то смешное услышали?

— Простите. Только подумал, сколько людей умирает каждый день в Отстойнике и Карьере. И далеко не все от болезней. Если бы Двор Венаторов занимался их смертями с тем же усердием, с каким расследует убийство четверых богачей, у вашего отдела не было бы выходных, миледи.

Она нахмурилась и покачала головой, снова выглядывая из-за колонны.

— Что вам известно о «Прорыве», Лоринг?

Я не был политически подкован, и не стесняясь признался в этом. Всё, что мне довелось услышать об этой партии, так только слова Вилсона. Несколько лет назад выпускники Университета Нильсона, которые еще во время учебы организовали политический клуб, подали заявку в парламент. Благодаря связям и деньгам их приняли, посчитав, что у юношей нет никаких шансов. Зато народ увидел, каким разносторонним может быть правительство, и молодежь возрадовалась. Годы шли, «Прорыв» оставался, их законы не пропускали дальше чтения. По сути, они были абсолютно бессмысленным и ненужным дополнением к парламенту. Именно так я и сказал Илайн. Она не подняла меня на смех, но судя по вытянувшимся в ниточку губам, мой ответ был ожидаемо неприятен.

— Так думают многие. На самом деле, за «Прорывом» будущее.

Сказать по правде, меня удивили эти слова.

— Я читала их законы, статьи, записи их речей. Знаете, Лоринг, вы должны это услышать!

Задать вопрос, а стоит ли, я не успел, поскольку Илайн, забыв об условностях, схватила меня за руку, а ее взгляд устремился за колонну.

Джимм быстро удалялся по направлению к центральному выходу. Отпустив его на три десятка шагов, мы поспешили следом.

Выйдя в распахнутые металлические створки, похожие на паучью сеть, проводник огляделся в поисках экипажа. Нет, в этот день ему не могло повезти. Все извозчики были заняты, и он, подняв ворот и надвинув форменную фуражку на лоб, ссутулившись, посеменил вдоль проезжей части, изредка поглядывая, не освободилась ли какая повозка. Мы продвигались за ним, прячась в туманных клубах и за фигурами недовольных своей жизнью прохожих.

Вдруг Джимм поднял руку и пронзительно свистнул. Одновременно с ним так сделали еще несколько человек, но повозка, к нашему ужасу, двинулась именно к проводнику.

— Черт! — не слишком изящно выругалась Илайн, огляделась в поисках кареты, но не увидела ни одной.

Джимм уже садился внутрь повозки, сопровождаемый возмущенной руганью опоздавших перехватить транспорт. Илайн, похоже, собиралась бежать вслед за экипажем, я же предпочел бы упустить проводника, чем соревноваться по скорости с лошадьми. Кто знает, в какое захолустье Асилума он направится?

— Леди Коллинс! Леди Коллинс, прошу прощения!

Самоходная карета, едва не сбив пешеходов, которые принялись нелицеприятно выражаться о кучере, подъехала к обочине, дверь распахнулась, и наружу выскочил мужчина. Он был молод, примерно моего роста, то есть довольно высок, широк в плечах, кисти с длинными пальцами были обтянуты лайковыми перчатками бордового цвета, такой же оттенок имели пояс брюк и туфли. Распахнутое пальто позволяло увидеть, что джентльмен обошелся без жилета, предпочитая кофту из тонкой пряжи, из-под которой виднелся воротник рубашки с широкими крыльями. Его глаза прятались за круглыми солнцезащитными очками, что казалось несколько нелепо в такой сумрачный день. Кожа на лице выглядела неровной, как после какой-то болезни вроде оспы.

— Леди Коллинс, — я почувствовал, как его взгляд скользнул по мне, перед тем как он потянулся к руке Илайн.

— О! — она выглядела растерянно и даже, что удивительно, смущенно. — Сквайр Вудроу…

Опомнившись, она посмотрела вслед удаляющейся повозке и воскликнула:

— Нам нужно догнать его!

— Тогда мой экипаж в вашем распоряжении, — не теряя ни секунды, мужчина помог леди расположиться. Затем любезно впустил меня и сел последним.

Постучав в стенку кучеру, он прикрикнул:

— Поживее, милейший! Покажем, кто быстрее: лошади или пар!

— Как скажете, господин, — отозвался кучер.

Я впервые ехал в самоходной повозке. Ощущения были странные. Вместо цокота копыт доносилось рычание двигателя, будто нас тащил десяток разъяренных тигров. Я не сомневался, что мы легко догоним Джимми. Главное, ненароком не перегнать его.

Илайн то и дело выглядывала в окно. Мы сидели с ней на одной лавке, лицом по ходу движения, тогда как сквайр Вудроу находился напротив. Он опирался на трость, сложив руки на округлой рукоятке, вырезанной в виде головы медведя. Рядом с ним лежала шляпа-цилиндр, украшенная кроваво-красной лентой и металлической брошью.

Он смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд из-под очков, которые тот не снял даже в полумраке кареты. Илайн и не думала нас знакомить, полностью сосредоточившись на слежке, а я, в меру убеждений, что человек моей породы попросту не имеет права первым представляться, молчал. Но смотрел прямо в темные стеклышки очков, будто мог различить глаза этого незнакомца. Что-то странное было в его внешности, что-то, заставляющее воспоминания шевелиться, точно разомлевший змеиный клубок.

— Генри Вудроу, — внезапно улыбнулся он и протянул руку.

Скажу по чести, не припомню, когда мне доводилось знакомиться таким образом. Похоже, этот Вудроу стал первым богачом, которому я пожал руку.

— Арчи Лоринг.

— Они свернули! — Илайн взволнованно отвлеклась от наблюдения и в отчаянии посмотрела на своего знакомого.

— Мы не упустим их, — заверил тот.

Илайн это едва ли успокоило, но она вспомнила о приличиях:

— Сквайр Вудроу, я бы хотела представить вам…

— Мы уже познакомились, миледи, не стоит беспокойства.

— Мне так жаль, что мы помешали вам, — к Илайн уже вернулась прежняя уверенность, и сразу стало ясно, что ей вовсе не жаль, но она испытывает смущение. А это все больше и больше удивляло меня.

— Ничуть. Я сам с радостью поучаствую в вашем приключении.

Мы преодолели мост и очутились на другом берегу Флавио. Сейчас мы проезжали через Карьер. Хоть ехать довелось через окраину, где район во время дневной смены фактически вымирает, я успел заметить в окно, как какие-то молодчики громят магазин.

— Что это за беспорядки? — нахмурился Вудроу, тростью отодвигая штору, чтобы лучше рассмотреть сцену погрома.

— Нужно прислать сюда дежурный отряд и дать нагоняй местному управлению Венаторов, — мрачно произнесла Илайн. — С недавних пор этот район весьма неспокоен.

— Карьер? — изумился я. — Снова обвал шахт или закрылась добыча соли?

— Нет, все куда хуже, — Илайн повернула ко мне голову. — Началось противостояние с районом Дамбы.

Война Отстойника и Карьера? В голове не укладывалось. Это два разных мира, у них нет никаких общих точек, чтобы возник конфликт, разве что если какой-то громила не там плюнул…

И тут меня точно молния ударила промеж глаз. С недавних пор у этих двух районов и впрямь появился один неразрешенный вопрос. Я.

— Мне нужно здесь выйти, — моя рука зависла в воздухе, не дотянувшись до ручки, поскольку Илайн схватила меня за ворот пальто и рывком вернула на место.

— Нет, Лоринг, не нужно. Вы обязаны сопроводить меня, а затем поступайте, как вздумается.

Я перевел взгляд с нее на сквайра Вудроу. За его внешней беспристрастностью скрывалась готовность скрутить меня, едва Илайн даст команду. Приняв их правила, я поправил воротник и отвернулся от окна.

Мы въехали в район Столетия Виктории, то есть Старухи. Когда-то здесь пролегала граница Асилума, за которую вынесли ткацкие мастерские, равно как и шахты. Но спустя время выросшие вокруг дома работников приросли к городу и были им поглощены целиком. В районе находилась больница: одно крыло для обычных пациентов, а второе — для душевнобольных. К больнице примыкал крематорий, единственный в Асилуме, а потому черный смолянистый дым из его трубы почти никогда не развеивался. Сжечь усопшего было дешевле, чем похоронить, и если кто-то не хотел сам рыть могилу, рискуя заплатить штраф за незаконное использование городской земли, то мог решить вопрос, доверив покойного огню. Так же поступали со всеми неопознанными телами, которые регулярно обнаруживали на задворках, со всеми умершими во время эпидемии, когда даже знатные мертвецы отправлялись в топку.

Если на время забыть о том, чем приходилось дышать местным жителям, то можно заметить, что некоторые дома выделялись на общем фоне. Да, не всем посчастливилось сколотить состояние, чтобы поселиться хотя бы в Торговых Рядах, но улучшить жилищные условия возможность появилась. Так образовалась каста ткачей, владельцев фабрик, модисток, швей. Сюда на примерки ездили светские особы, зажимая чуткие носики шелковыми платками, и уезжали в чудесных нарядах, пропитанных мертвым дымом.

Карета стала замедлять ход и остановилась.

— В чем дело? — спросил Вудроу.

Илайн выглянула в окно.

— Повозка встала за углом, господин, — донесся голос кучера.

— Идемте! — девушка нетерпеливо ждала, пока мы с ее знакомым выйдем из кареты. Илайн выскочила, опираясь на руку Вудроу. — Благодарю вас! И больше не смею задерживать.

— И слушать не хочу, — нахмурился тот. — Я отправлюсь с вами. Это опасный район.

«Старуха-то?!» — мысленно прыснул я.

— Ни в коем случае. Я на службе, сквайр Вудроу. И к тому же, со мной сквайр Лоринг, так что бояться нечего, — не без насмешки произнесла она.

— Значит, я буду ждать здесь вашего возвращения, — настаивал тот.

Наверное, кроме меня никто не заметил, что все это время рука Илайн находилась в его ладонях.

— Исключено! Мы найдем повозку.

Пока они препирались, я добежал до угла дома и выглянул на соседнюю улицу. Повозка как раз отъехала от обочины, и мелькнул край синей формы проводника.

— Поспешим, — выдохнула очутившаяся рядом Илайн и стала переходить дорогу.

Обернувшись, я увидел, как смотрит нам вслед Вудроу, нехотя садясь в повозку. Вспомнив о шляпе, мне захотелось сделать то, чего никогда прежде не доводилось: отсалютовать, коснувшись пальцами полей. Чуть запоздало, будто не ожидал этого, Вудроу махнул рукой.

Дом, куда вошел Джимм, был из дешевых. Здесь на каждом этаже находилось по четыре квартиры. Общий коридор с лестницей пропах жареной рыбой, чесноком и мышиным пометом. Темно-синяя краска, покрывающая стены, растрескалась от времени и местами обвалилась, обнажая серую штукатурку. Из-за тонких, иногда утепленных тряпьем дверей доносились голоса. Прислушиваясь к ним, мы поднимались выше.

— Как — не знаешь?! Она сказала, что у тебя есть эти чертовы серьги!

— Ты давно продал все, что у меня было!

Не узнать голос Джимма было невозможно. Дверь была не заперта: он так торопился, что только прикрыл ее. Мы вошли в квартиру, из которой разило болезнью и безысходностью. Посреди захламленной комнаты, в облезлом кресле, укрывшись пледом, сидела простоволосая женщина. На ее коленях лежало оставленное, вероятно только что, вязание. Услышав наши шаги, она повернула голову. Джимм, который не дождался нужного ответа, рылся по комодам, бесцеремонно высыпая их содержимое на пол. Он не сразу почувствовал постороннее присутствие.

— Да где они, черт возьми?! — когда он обернулся, то замер, глядя на нас. Затем на лице появился испуг, он отшатнулся назад, ударился о комод.

— Кто вы? — сидящая в кресле женщина при ближайшем рассмотрении оказалась молодой. Болезнь придала ее коже серый оттенок, выявила ранние морщины, добавив десяток лет с лихвой. Сосредоточив взгляд на Илайн, она произнесла, — последнее время зрение меня подводит, но вас я помню! Вы приходили в «Бубенчики».

— Как, это не твоя подруга? — изумился Джимм, балансируя между гневом и опаской.

— Посмотри на нее, дурак, — рассердилась Джулия, — разве ты не видишь, что перед тобой леди!

— Но… Как?… — он был на грани обморока. Внезапно проводник накрыл голову руками и запричитал:

— Помилуйте, господа! Я ничего не знаю, она ничего мне не рассказывала!

— В таком случае, подите прочь, — велела Илайн.

Поскольку Джимм замешкался, а у меня давно чесались руки, я не без удовольствия выставил его из квартиры и запер дверь на щеколду.

Илайн раздвинула шторы, впуская скудный дневной свет, бегло огляделась.

— У вас есть лекарства?

— Брат продал все, что у меня было, — призналась Джулия, устало опускаясь на спинку кресла. — Ничего, кроме киновари, он так и не раздобыл. Но хорошо, что не забывает, и перед отправлением экспресса успевает оставить немного хлеба да крупы.

— Зачем вы перебрались сюда? — спросила сыщица, закрывая крышку комода и садясь сверху. — Неподалеку от Бубенчиков есть община бывших работниц. Разве вас бы не приняли?

— Больных и там не любят, миледи, — хрипло засмеялась та, и стало видно, что у нее не хватает нескольких зубов. — К тому же… брат прятал меня. Но не помогло, раз вы нашли.

Я повернулся к Илайн. Она поймала мой взгляд и аккуратно спросила:

— А вас кто-то еще искал?

Джулия уткнулась в своё вязание. Петли у нее получались кривые, руки мелко тряслись.

— Неважно. Что вам нужно?

— Вы работали с благородными господами, собирающимися большой группой. Мы хотим знать, по каким дням проходили их собрания.

— Нет! — пронзительно воскликнула Джулия, и ее пряжа полетела на пол. Глаза безумно горели. Рот перекосился, — я ничего не помню, слышите? Убирайтесь!

— Успокойтесь, — Илайн выставила руку вперед.

— Убирайтесь, а то плюну! Моя слюна теперь как яд, слышите?! — она пошамкала губами, точно и впрямь собиралась исполнить свою угрозу. Илайн отшатнулась, и я встал между ними.

В мутных подслеповатых глазах Джулии мелькнуло удивление. Люди нашего с ней круга легко отличают своих от чужих. Вот и сейчас она никак не понимала, кто же я, и зачем пожаловал вместе с надушенной аристократкой.

— Плюй в меня, если хочешь. Я из такого дерьма вылез, что твоя зараза мне как роса.

Она растерянно раскрыла рот.

— Те господа, которых ты обслуживала, большие шишки, — продолжил я. — Знаешь? Сейчас их убивают одного за другим. Нам нужно понять кто.

Джулия хлопнула тонкими веками, и вдруг спрятала лицо в руках. Спустя мгновение комнату наполнили душераздирающие рыдания. Илайн тихо чертыхнулась, я же мог только надеяться, что своим заявлением не испортил и без того гнилую затею с допросом больной проститутки.

— Он и меня убьёт, — сквозь вой с трудом можно было разобрать слова, но услышанное произвело на нас такое же впечатление, как желтый блеск в кучке камней — на шахтеров.

Присев перед ней, я мягко взял ее за руки и развел их в стороны, открывая лицо. Заплаканная женщина посмотрела на меня из-под опухших век.

— Кто, моя хорошая?

— Это чудовище, — прошептала она, не моргая. — Я была там… В тот день собрание окончилось раньше, остался только сквайр Вирджиль вместе со сквайром Чейзом. Они часто задерживались.

Пилс будет в восторге. Грязные игры высшего общества во всей красе. По словам Джулии, ее обязанностью было развлекать благородных джентльменов песнями и танцами. А вот после собрания некоторые из них оставались с ней, доплачивая отдельно. По мнению прогрессивных новаторов, использование для любовных утех одной и той же девушки сближает, к тому же является вызовом обществу и подчеркивает их противостояние закостенелой морали.

Как по мне, больше толку было бы не от интрижек за закрытой дверью, а от речи во всеуслышание на площади, но я ведь не политик.

Как говорила Джулия, Вирджиль и Чейз оставались вместе, устраивая вечерок на троих, и в этот раз все было так же.

— Я вышла, потому что меня… мне стало нехорошо, — продолжала Джулия после небольшого отступления. — Я еще не знала, что больна. В ванной было слышно, как они спорили.

— Вирджиль и Чейз?

— Так я думала. Потом голоса стихли. А когда я вернулась, то увидела одного только Вирджиля. Он казался недовольным, сердитым. Он схватил меня и стал обвинять в том, что я его чем-то заразила. Называл ужасными словами и даже ударил. Такого прежде не случалось. Он потребовал, чтобы я добыла для него лекарство.

«Конечно, потребовал, ублюдок, — подумалось мне. — Какой же достойный мужчина захочет идти к лекарю и заявлять о том, что подцепил сифилис?»

Джулия всхлипнула.

— В ту же ночь я купила мазь и повезла ему.

— Вас впустили в дом? — спросила Илайн. Ее вопрос был понятен: если кто-то из слуг видел Джулию, но умолчал, это подозрительно.

— Нет, мы условились со сквайром Вирджилем, что он будет ждать в кабинете на первом этаже, а я постучусь в окно.

Девушка замолчала и снова заплакала, но я все еще держал ее руки, и она давилась слезами, продолжая говорить:

— Окно было приоткрыто, и я заглянула внутрь. Вирджиль… он сидел там, на стуле, связанный. И возле него был тот монстр. Огромный, просто гигантский! Он вставил в горло Вирджиля шприц и что-то вливал ему.

Илайн подалась вперед. Похоже, слова девушки никак не увязывались с картиной, которую представило следствие.

— И вдруг он обернулся. Я убежала, — Джулия посмотрела на меня, опухшая от слез. — Это чудовище видело меня, понимаете? А потом… узнала, что Вирджиль мертв.

Я отпустил ее. Илайн протянула девушке платок, и та с благодарностью приняла его. Я знал, что она не высморкается в чистый шелк. Возможно, эта тряпка — лучшее, что когда-либо касалось кожи Джулии.

* * *

— Дьявол раздери! — выдохнула Илайн вслед повозке, которая прокатилась мимо нас.

Это была четвертая карета, проезжающая прочь, пока мы шли вдоль улицы по направлению к Карьеру. Туман понемногу развеивался, зато дождь усилился. Напрасно сыщица настаивала, чтобы Вудроу уехал, тот был прав: поймать извозчика сегодня просто невозможно!

Мы не общались с тех пор, как покинули дом Джулии, и вот, вконец потеряв надежду доехать со всеми удобствами, леди Коллинс взяла меня под руку и с достоинством распрямила плечи, будто дождь ей был нипочем.

По словам Джулии, «Прорыв» собирался в «Бубенчиках» по четвергам. На встречах присутствовало не все полсотни человек, а только костяк, который еще со студенческих времен создавал это движение. Несмотря на смерти товарищей, они могут продолжать встречи, не связывая произошедшее со своей деятельностью. Наверняка Вилсон решит всё проверить.

— Вы читали сегодняшние газеты? — неожиданно спросила Илайн, поправляя шляпку. Капли падали ей на лицо.

— Боюсь вас разочаровать.

— Ах, полно! Меня давно уже все разочаровывают, не стоит этого бояться!

Повернувшись, я заметил тень улыбки на ее губах, и понял, что улыбаюсь в ответ. Проклятье! Наверное, стоило послать в пекло свою прошлую жизнь, чтобы иметь возможность пройтись под руку с прекрасной леди.

Посерьезнев, Илайн произнесла:

— Парламент вынес на голосование вопрос о вступлении наследника в права. Голоса разделились, и повторное голосование назначили через месяц.

Для меня эта информация ровным счетом ничего не означала, как догадывалась моя спутница, и поэтому пояснила:

— «Прорыв» был той силой, что поддерживает наследника и хочет ускорить его приход к власти. Если сейчас их уберут с политической арены, результат голосования предсказуем. Императрица останется править минимум на год, а то и до тех пор, пока позволяет здоровье. Ее бабушка, помнится, возглавляла страну до восьмидесяти четырех лет. Ее Превосходительство имеет еще тридцать два года в запасе.

Ее слова звучали несколько вольно для служителя закона. Полагалось, что егеря — это ответвление личной стражи императрицы, и кому, как не им, поддерживать власть правящего монарха.

— Смена власти несет за собой перемены, — я позволил себе высказаться, — все любят стабильность.

— Не те, кому стабильно плохо, — нахмурилась Илайн.

— Простите, миледи, но те, кому стабильно плохо, меньше всего думают о сидящих на троне политиках.

Илайн открыла, было, рот, вероятно собираясь спорить, но передумала и горячо пообещала:

— В ближайшее время я сумею убедить вас в обратном.

Я промолчал. Сомневаюсь, что леди Коллинс удастся превратить меня в одного из дурачков, которые верят, будто политики пекутся об интересах народа. Та ложь, что царит за семейным столом, когда муж благодарит жену, мечтая уйти к любовнице, жена скромно молчит, заботясь лишь о том, чтобы наряд и выражение лица соответствовали случаю, а дети готовы притворяться смирными и любящими, только бы выпросить подарок, так вот эта ложь ничем не отличается от лицемерия, с которым господа в бархатных пиджаках садятся на парламентскую скамью. Они пишут законы, которым не собираются следовать, и думают в первую очередь о том, как сделать еще слаще пирог, лежащий в государственной казне.

Мы незаметно переступили границу районов. По сути, никакой черты не было вовсе, только все местные знали, что дорога после перекрестка уходит в Карьер. Илайн держала руку в сумке, и по положению запястья становилось ясно, что сжимает рукоятку пистолета. Рабочий день был в самом разгаре, но на улицах хватало людей. Пахло гарью, тем особым дымом, который идет от сгоревших жилищ. Били в колокол. По улице, куда мы свернули, люди бежали с ведрами. Источник пожара мы не увидели, торопливо прошли мимо.

— Вы хотели кого-то проведать, — заметила Илайн.

Интуиция ее не подвела, хоть я, пожалуй, и сам с трудом понимал, что собирался делать. Зайти, спросить: «Как ты?» Глупо, и все же что-то тянуло меня к лечебнице Гленны. Мы преодолели еще один перекресток, когда услышали какой-то шум. Звон выбитых окон, крики, звуки отчаянной потасовки. Я не мог бросить Илайн и побежать, хотя чувствовал, что уже начинаю тащить ее за собой. И вот мы нырнули в арку между домами, прошли сквозь их зловонные тени, и вышли как раз к месту погрома. Несколько молодчиков затеяли драку, женщины стояли немного в стороне, наблюдая и подбадривая участников. Но я не смотрел на то, кто кого метелит. Мой взгляд устремился к дому.

На двери больше не было венка из лоскутков рубашек, разбитые окна зияли провалами, обуглившиеся стены еще хранили следы ладоней. Дверь и кирпичная кладка были измазаны дегтем, кто-то широкой кистью вывел: «Шлюха», «Ведьма», и другие ругательства. Сглатывая ком, застрявший в горле, я поднял глаза ко второму этажу. Из выбитого окна свешивалась веревка. Она была обрезана на конце, тупой нож криво разорвал волокна…

— А это что за хлыщ?! — крикнул кто-то из толпы, и краем глаза я заметил, как в мою сторону двинулась какая-то фигура.

Прежде чем Илайн достала пистолет, я кинулся к этому незнакомцу, оказавшемуся пузатым бородачом. Уклонившись от топора, которым тот размахивал, как опившийся маковой настойки лесоруб, я ударил его кулаком в живот, выбирая область печени, затем между ребер. И когда он, охнув, слегка ослабил натиск, схватил его за грудки и приложил о стену дома. Он попытался вырваться и боднуть меня, но я ударил лбом в его мясистый нос, выхватил топор и придавил древком его дряблую шею.

— Не рыпайся, — предупредил я, сбиваясь с дыхания. — Где Гленна?

— Кто?! — прохрипел тот, все еще намереваясь вырваться, а потом добавил парочку неприятных высказываний. Я решил его усмирить. От первого удара в пах у него глаза вылезли из орбит, от второго подогнулись ноги.

— Гленна! Гленна, слышишь?! — я сильнее вдавил древко ему под подбородок. — Где она?

— А, — прохрипел он, раздувая пурпурные щеки в сдерживаемом стоне, — поищи в карьере, на дне.

Я на всякий случай приложил его еще затылком о стену, чтобы прояснить немного мысли:

— Ты что говоришь, кабанья туша?! Я о Гленне!

— Ну да, лекарша, была тут, страшная такая, — подтвердил тот и зажмурился, когда почувствовал, что мои пальцы снова сжимаются у него под горлом. — Вздернули ее. Вчерась. Всю ночь провисела, сегодня с веревки срезали да выбросили, чтобы не гнила.

— За что?! — наверное, я кричал. Громко, оглушительно, но мне казалось, что ни звука не вылетело из моей сжавшейся спазмом глотки.

— Так это, не знаю, меня тут не было!

— Эй, пусти Гейра! Гляди, Гейра жмут!

Я опомнился, услышав щелчок, с которым взводят курок на пистолете. Немного повернув голову, увидел Илайн. Она стояла рядом, направляя пистолет в идущую на нас толпу. Те остановились, скалясь как собаки. Прикидывали, вероятно, кто из них схлопочет пулю, прежде чем остальные доберутся до нас.

— Двор Венаторов, — Илайн достала из сумки жетон на ленте. Отличительный знак сыщиков треугольной формы, выполнялся в серебре, и на обеих его сторонах мелкими буквами были выгравированы слова присяги Венаторов. — Приказываю вам разойтись.

— Да что вы смотрите на эту сучку драную! — послышался из толпы женский визгливый голос. — Из нее егерь, как из меня дворянка!

Но ее тонкий смех прозвучал в тишине, никто не поддержал веселья и не рискнул послушать призыв.

— Идемте, Лоринг, — твердо произнесла Илайн.

Я ослабил давление, позволяя бородачу вздохнуть, не удержался, наградил его ударом древка под дых, и вогнал топор в дерево ставни.

Мы уходили быстро, но без суеты. Илайн продолжала держать толпу на прицеле, пока дорога не увела нас за угол дома. Тогда мы бросились бежать со всех ног. Повезло, что толпа не преследовала — иначе пулю пришлось бы пустить себе в лоб, чтобы спастись от участи похуже.

Возле моста нам посчастливилось поймать пустую повозку. Извозчик поначалу заикнулся о повышении стоимости его услуг, но когда услышал, что мы едем во Двор Венаторов, немедленно передумал.

В карете Илайн села напротив меня и долго, пока лошади оббивали брусчатку моста, смотрела, будто желая услышать ответ на незаданный вопрос. Я сидел, отвернувшись к окну, и не хотел ни беседы, ни одиночества своей свободной камеры. На самом деле, мне хотелось только выпить, а еще посчитаться с Маркизом, который натравил на меня Отстойник. В груди беспощадно болело. Накатившая недавно злость подействовала как морфий, заставила забыть о поврежденных ребрах, но сейчас все ощущения вернулись с былой ясностью. И к ним прибавилась ненависть.

Вилсон. Разумеется. О нем я не забыл. По его указке Илайн выбросила меня у всех на виду, подписав смертный приговор не только мне, но и каждому, кто решится помочь изгою.

— Сожалею.

Услышав ее голос, я впервые почувствовал неприятие. Нет, допускаю такую мысль, что Леди Коллинс испытывает сожаление по поводу смерти совершенно незнакомого ей человека. Аристократки — они такие, умеют искренне переживать, когда ничто не требует их вмешательства.

— О чем, миледи?

— Вы потеряли близкого человека.

— С тех пор как вы меня наняли, я потерял всё. И тоже сожалею об этом.

Я знал, что глаза выдадут те чувства, которые еще кипят, сжигая нутро, а потому продолжал смотреть в окно на раскинувшуюся реку и черные зубья домов, торчащих сквозь туман.

* * *

До вечера меня никто не беспокоил. В другое время я бы порадовался, но сегодня голова раскалывалась, как перезрелая груша, и кишела мерзкими червями мыслей, сожалений и желаний, которые не так просто реализовать. Поэтому когда моё одиночество нарушилось появлением Илайн, я был приятно удивлен. Не могу сказать, что хотел видеть кого-то из тех, кто прожевал и выплюнул под ноги мою жизнь, но всё лучше, чем заживо переваривать себя.

— Я обещала познакомить вас с записями «Прорыва», — произнесла она, испытывая, как мне показалось, странное смущение.

— Могу освободить вас от этого обещания. Я уже признался, что к политике равнодушен.

— Полагаю, вам необходимо это услышать.

— Как скажете, — я поднялся, поправляя выскользнувшую из брюк рубашку. Мне оставили новую одежду, но я бы предпочел свой старый костюм. Жаль, что он безнадежно испорчен грязью и кровью. — В конце концов, я только условно свободен.

— Возьмите пальто и шляпу, мы немного пройдемся.

Илайн посторонилась, позволяя выйти из камеры.

К моему удивлению, мы покинули здание. Я хотел окликнуть извозчика, но Илайн остановила меня, предложив пешую прогулку. Туман к вечеру развеялся, дождя больше не было, но он точно завис между небом и землей. Мы шли сквозь эти подвешенные капли, окуная в них лицо, будто в летающую на закате лета паутинку. Фонари загорались желтым светом, газ шипел в стеклянных колбах. Проходя мимо жилого дома, мы были вынуждены подождать, пока дорогу пересечет пыхтящий фотограф, несущий на себе тяжелое устройство для дагеротипии и треногу. Удивительно, что кто-то пользуется его услугами. В нынешнем столичном обществе предвзято относятся к нововведениям, а уж тем более к тому, что осуждает сама императрица.

Не разговаривая, мы дошли до широкого двухэтажного здания, имеющего Т-образную форму. Вход выглядел монументально, крышу над ним подпирали толстые колонны, на которых ржавели громкоговорители. Библиотека Асилума. В ней не только хранились книги и документы за несколько веков истории Патрии, но также находился Институт Звука. Понятия не имею, чем занимались эти умники, но именно из этих громкоговорителей иногда доносился пронзительный голос императрицы, призывающий граждан то радоваться, то печалиться.

Мы поднялись по мраморным ступеням к высоким, будто для исполинов, дверям. Илайн потянула на себя ручку в виде львиной головы. Поздно опомнившись, я решил проявить любезность, и ухватился за то же кольцо, но моя рука легла поверх ее руки. В мгновение мы оба отпустили дверь, и та с глухим ударом закрылась.

— Простите, — я повторно взялся за ручку и открыл дверь.

— Не страшно, — Илайн улыбнулась, чтобы скрыть некоторое смущение. — Когда вы учтивы, легко забывается, откуда вы пришли. И насколько наши манеры вам чужды.

— Я не из лесу вырвался, миледи.

— Разумеется. Вы знаете, что я имею в виду.

— Что мне далеко до вас, но я неплохо притворяюсь.

Дверь за мной закрылась, и мы на какое-то время оказались в густой тени, падающей от колонны, расположенной внутри здания. Было темно, и все же я успел увидеть, как хмурится Илайн. Возможно, она отличается от прочих снобов в лучшую сторону, но ее не миновали ни их гордыня, ни лицемерие.

— Добрый вечер, леди Коллинс.

Тихий голос прокатился волной по залу. По широкой лестнице со второго этажа спускался небольшой человек в камзоле, который делал его похожим на лакея. Вот башмаки застучали каблуками по полу, состоящему из черных и белых плит, точно гигантская шахматная доска. Мы двинулись навстречу, и вышли на свет, который обильно изливался из огромной круглой люстры, зависшей под куполом. Мне никогда не приходилось здесь бывать. Либо мои заказчики не были ценителями кристальных знаний, либо не слишком доверяли моим способностям. Почему я сделал такой вывод? По причине того, что в зале находилось две пары охранников, каждый из них занимал такую позицию, чтоб в одночасье обозревать и вход, и лестницу, и колонны.

— Добрый вечер, сквайр Хансер. Всё в силе?

— Разумеется. Кто ваш спутник?

— Лоринг, — очнулся я, протягивая руку, как недавно это сделал Вудроу. Но в отличие от таинственного знакомого Илайн, этот сморчок не собирался отвечать мне рукопожатием.

— Очень рад, — кисло проговорил он и снова с подобострастием повернулся к Илайн, — мы можем идти.

Поднимаясь по лестнице, я старался оглядеться, не привлекая к себе внимания. Да, черт возьми, второй этаж тоже охранялся. Когда-то мне посчастливилось пробраться в дом одного психопата, который нанял ветеранов войны для охраны особняка, цепных псов привязал к сейфу, а сам тайник наполнил колбами с ядовитым веществом. Но при всем пафосе его охрана не могла сравниться с продуманным планом защиты библиотеки.

Мы прошли по окружности балкона к двери, ведущей в другое крыло. Замка не было, как и ручки. Я в некотором замешательстве оглядывался, пытаясь обнаружить хотя бы рычаг, который позволит отодвинуть дубовое полотно с коваными металлическими прутьями, что закрывало нам проход.

— Не слишком усердствуйте, сквайр Лоринг, — в голосе Хансера прозвучала явная насмешка. — Этот замок запирает автомат.

— Кто, простите?

— Автомат. Механический инструмент для простой задачи: держать замок запертым. Как видите, чтобы выполнить столь ничтожную функцию, необходимо больше времени, чем для поворота ключа, но и взломать такую дверь невозможно.

Он подошел к стойке, находящейся в углу, и склонился над предметом, состоящим из конуса, пластинки, в которую упиралась крошечная иголка, и ручки, которая приводила все это в движение.

— Открыть, — произнес он в конус, вращая ручку. Весь механизм при этом страшно гудел, будто в нем заперли целый осиный улей.

— Он рехнулся? — аккуратно шепнул я на ухо Илайн, но та только раздраженно отмахнулась.

Иголка танцевала, выводя царапины на пластине. Когда она остановилась, Хансер с торжественным видом поднял ее и вернулся к двери. Он выдвинул незаметный прежде ящичек, вроде тех, в которых аптекари хранят свои снадобья, вложил в нее пластинку и задвинул обратно.

Спустя минуту ожидания дверь начала движение и отъехала в сторону, пропуская нас.

— Хотите сказать, что проход охраняет кто-то, испытывающий страсть к научным штучкам? — не удержался я. Моя шея чуть не была свернута, но я не мог разглядеть запирающий механизм, и это доставляло мне физическое неудобство.

— Все куда проще и сложнее одновременно, — самодовольно усмехнулся коротышка. — Фоноавтограф, действие которого вы имели удачу наблюдать, однажды записал голоса всех, кто имеет право входа в это крыло. Теперь же остается только предоставить аппарату еще одну запись для сравнения, и если голос совпадает с уже имеющейся записью, замок отпирается автоматически.

— Гениально! — воскликнула Илайн, впечатленная услышанным.

Я покосился на нее в надежде, что сыщица притворяется, но не нашел тому подтверждения.

— Хотите сказать, что эту дверь открывает запись вашего голоса? А если подделать?

— Исключено. Автомат чутко разбирает ноты, скрытые от человеческого уха. Ни выдать один голос за другой, ни сбить его с толку простуженным горлом — невозможно, — он смерил меня насмешливым взглядом.

— Вот как? То есть если, к примеру, голос человека дрогнет, потому что ему в затылок уткнется ствол тридцать восьмого калибра, автомат будет спокоен?

— Лоринг, — предостерегающе рыкнула Илайн, но Хансер, несмотря на то, что слегка побледнел, успокоил ее:

— Ничего страшного, леди Коллинс. Дикие манеры — это то, что нельзя с себя снять, как одежду.

Мы уже преодолели коридор и уперлись в череду шкафов, с полки одного из которых коротышка жестом фокусника достал листовку и протянул мне.

К своему удивлению, я получил в руки пожелтевший лист бумаги с собственным портретом. Не слишком точный, как по мне: глаза изобразили меньшими, брови — хмурыми, а губы стиснутыми, словно я готовился расчленить незадачливую жертву. И мой бедный нос получился на редкость кривым.

— Я узнал вас, Лоринг, — презрительно выплюнул Хансер. — Однажды вы вломились в мой дом и забрали ценные для меня предметы. Когда нам пришло распоряжение о печати вашего портрета для всех Дворов Венаторов Патрии, я отложил в сторону даже имперский заказ на книгу Великих Побед, чтобы выдать партию листовок незамедлительно.

Илайн смотрела на меня так, будто не могла поверить, что такой подонок может находиться рядом без наручников.

— О, у меня есть поклонники, — мой рассеянный ответ оказался искрой, от которой вспыхнуло разлитое много лет назад масло в душе маленького ученого.

— Вы похитили важные детали! Они должны были помочь мне завершить работу над автоматом, подобным человеку! Из-за вас я упустил драгоценное время, и этот проныра Гапкинс обошел меня всего на сутки. Зачем вам понадобились эти вещи?! Вы все равно ни черта не смыслите в науке!

— Вероятно, кому-то продал, — пожал я плечами, возвращая ему свой портрет, который крошечные ручонки покрасневшего от злости Хансера тут же разорвали на мелкие кусочки.

Мы втроем смотрели, как ошметки бумаги падают на пол подобно лепесткам отцветшей вишни. Протяжно выдохнув, ученый провел по лицу ладонью, затем пригладил вставшие дыбом волосы на затылке, поправил безупречный, но совершенно немодный костюм, и обратился к Илайн:

— Прошу прощения, миледи. Я имел неприличие выйти из себя, но более конфуз не повторится. Идемте.

Стараясь не смотреть в мою сторону, он направился к проходу, который прежде был незаметен между шкафами.

— Вы обчистили его дом, — в шепоте моей спутницы удивительно сплелось восхищение и осуждение.

— Вероятно.

— Значит, из его деталей вы собрали механическую руку, которая вскрывает замки?

— Не будем ему об этом говорить, миледи.

Мы нагнали Хансера, который с кислой миной стоял возле длинного стола.

Здесь пахло углем, машинным маслом и пылью. Стен не было видно за стеллажами с книгами, тетрадями, а также приборами, похожими на фоноавтограф.

— Здесь мы записываем ежегодное обращение императрицы к гражданам Патрии, — торжественно объявил ученый, все также избегая меня взглядом. — Фонографы пришли на смену фоноавтографу, поскольку умеют воспроизводить звук, а не только записывать его.

— Скажите, почему слово императрицы записывается здесь, а выступление парламентеров — выездным оператором? — спросила Илайн, проходя по комнате.

Судя по тому, как она держалась, ей не впервой бывать в святая святых Института Звука.

— О, качество звука, миледи! Ее Превосходительство знает, насколько важна наша работа, и ценит ее! От большого уважения к науке она сама изъявляет желание находиться здесь в момент записи. И если вы сравните запись заседания парламента с голосом нашей владычицы, вы поймете, о чем я говорю.

— К сожалению, у нас нет времени на это, — виновато произнесла Илайн, — но я непременно заеду к вам в назначенное время, чтобы оценить по достоинству разницу звучания.

Хансер поклонился, оставшись удовлетворенным такой формой отказа.

— Вас, помнится, интересовали записи ораторов из ложи «Прорыва»? — полувопросительным тоном уточнил тот, хотя наверняка все помнил.

— Да, будьте так любезны.

Пока скрипели ящики стола, я прошелся взад-вперед, прислушиваясь к своим ощущениям. Тишина. Под ногами был мягкий ковер, который делал шаги бесшумными. Если Хансер перестанет сопеть и хлопать дверцами стола, то, скорее всего, мы погрузимся в абсолютную изоляцию от звуков. Необычное ощущение.

Бережно, словно обращался с собственным новорожденным первенцем, ученый расположил пластину в проигрывателе и поставил иглу на внешнюю границу. Нажав на рычаг, он немного отошел в сторону, приглашая нас, точнее — Илайн.

Сперва из медной воронки послышались хрипящие звуки, будто крошечные коготки скрежетали по трубе. Затем раздался голос, приглушенный и вибрирующий, как если бы говоривший решил поделиться своими мыслями, засунув голову в жестяную банку.

— Стивен Чейз. Моё почтение, джентльмены. Вопрос, который поднял сквайр Энтони, чрезвычайно важен. Военные действия на территории Огалтерры не могут продолжаться вечно. Времена, когда Джефферс, упокой Господь его душу, вел наши войска в бой, давно минули. Может теперь он и покровительствует нашей отважной армии, но делает это из ряда вон плохо.

Его голос на время утонул в гуле возмущения.

— Простите, простите, господа! Это не святотатство, как многие меня упрекают, а констатация факта. Войну нужно либо прекратить, признав притязания Огалтерры на спорные земли колоний, либо нанести сокрушительный удар такой силы, чтобы не продолжать эту затяжную ссору. Вы готовы подписать приказ о мобилизации войск и превращении конфликта в полномасштабную войну? Нет, я так не думаю. Тогда прекратим это мирным, цивилизованным способом за столом переговоров.

— Но разве вы не поддерживали снабжение нашей армии в этой зоне еще прошлой весной?

— Назовитесь для протокола, будьте любезны.

— Гектор Дарби! Так все же, как вы объясните…

— Никак, милейший сквайр Дарби. Я живой человек и имею право изменить свое мнение, признав его ошибочным. Ее Превосходительство утверждает: «Жертвы помнят два поколения, а победу помнят, пока жив народ». Но я полагаю, что победу такой ценой стыдно считать заслугой.

Далее посторонний шум стал невыносимым, и Хансер с недовольным видом убрал пластинку.

— Что-то с записью? — уточнила Илайн.

— Да, — нехотя признался тот, — часть пластинок пострадала при транспортировке из архива. Мне очень жаль.

— Что же вы так безответственно относитесь к столь важным вещам? — я не упустил возможности уколоть его в ответ за несносное поведение. — Разве у вас нет копий?

— Разумеется, есть! — скрипя зубами от гнева, ответил он. — Но… они сейчас в некоторой недоступности.

Он поспешно поставил вторую пластинку, но громыхнувший из воронки голос не помог ему укрыться от пристального внимания Илайн:

— В недоступности? В каком смысле?

Он опустил голову, юля из стороны в сторону, как гончая, берущая след. По его дрожащим пальцам и сутулым плечам легко было распознать стыд и бессилие, толкающие к злости. Ведь именно потому он бросился на меня с обвинениями.

— Их украли! — я рассмеялся от того, как Хансер вздрогнул и согнул колени, словно собираясь спрятаться за стол. Но хоть он и был мелким пронырливым плутом, ему такой фокус не по силам.

— Что вы такое говорите! — пролепетал он, но Илайн, бросив на меня предостерегающий взгляд, двинулась к нему.

— Значит, украли, сквайр Хансер? Как это понимать? Когда? Вы не писали заявления.

— Потому что не хотел, чтобы ваши люди все здесь сломали! — отчаянно воскликнул он, опуская руки и чуть не плача. — Я видел, как Венаторы работают, о да, миледи. Они ввалились ко мне в дом, бесстыдно осматривали каждый закоулок, даже где нечего было искать. Они уничтожили мой ковер, разбили чашку из фарфорового сервиза моей тетушки Изольды, раскрошили табак, на который у меня аллергия, и до сих пор так и не смогли ни схватить вора, ни вернуть мне похищенные предметы.

Его взгляд вонзился в меня, точно нож мясника в тушу. Впрочем, я бы на его месте был осмотрительней: глаза Илайн сузились, как у хищника перед броском на жертву. Мне почудился металлический лязг выпускаемых когтей.

— Вот как, — опасным шепотом произнесла она, подходя ближе и глядя сверху вниз на сжимающегося ученого. — Наследили на вашем ковре… А вам известно, сколько опасных злодеев ловят наши сыщики? Сколько воров и убийц были изолированы от вас? И вы покрываете преступников, утаивая факт хищения! Вы становитесь причастны к воровству. Возможно, вы осознанно потакаете злоумышленнику? Отвечайте, сквайр Хансер!

— Ни в коей мере, миледи, — пропищал тот.

— Когда произошла кража? — прорычала сыщица.

— Не ранее чем пару месяцев назад.

Два месяца назад… Если я ничего не путаю, тогда начались убийства. Выходит, что Ртутная Крыса не только убийца, но еще и вор. Как непрофессионально! Возможно, конечно, меня совсем немного задевало то, что этот ублюдок сумел пробраться в защищенный архив и не только похитить оригиналы, но также испортить копии… Кстати, а зачем он оставил копии?

— Присядьте, — Илайн подошла к столу, достала перьевую ручку и протянула Хансеру, который походил на смертельно больного. — Пишите заявление и не забудьте указать дату хищения.

Пока она давила поникшего ученого, как таракана, я прислушался к безжизненному голосу из воронки:

— … В самом деле, господа, Дамба — перспективный район. Мы не должны рассматривать его как филиал темницы. Вспомните, что именно там мы черпали чистую воду, там выращивали рыбу. После аварии стали распространяться болезни, и мои слова подтвердит нахмурившийся сквайр Давей. Мое почтение, доктор! Так вот, мы пьем с вами гнилую воду, в которую стекают отходы с улиц и фабрик, которая полна масла из корабельных туш. Это недопустимо! Я полагаю, что одиннадцать тысяч авардов — ничто для казны, зато колоссальный шаг не только к ремонту Дамбы, но главное — к возвращению этому району статуса «безопасный и годный к проживанию». Вы со мной согласны?

Жиденькие аплодисменты свидетельствовали о том, что призыв поддержали только соратники по ложе.

— Поймите, сквайр Вирджиль, Дамба — самый проблемный из наших районов. И в то же время, требующий наибольшего вложения. Вы ведь понимаете, что большая часть местных жителей будет перемещена в темницу, начнутся восстания, а на фоне войны в районе Огалтерры это немыслимо.

— Вы полагаете, что лучше забыть об этом месте вовсе? Вы поступите так же, если в вашем доме в каморке заведутся крысы? Предпочтете сделать вид, будто их нет?

— А вы предлагаете весь район вытравить, как крыс?

— Я хочу дать этим людям шанс!

— Людям или крысам, сквайр Вирджиль?

— Людям, милейший. Людям. У рожденных там детей должен быть шанс увидеть в этой жизни не только голод, нищету и ненависть.

— А у рожденных в Глиняном Источнике?

— Вы передергиваете!..

Игла слетела с пластины. Запись закончилась, в отличие от заседания.

— Сожалею, но мне нужно вернуться в участок, — Илайн подошла ко мне, складывая на ходу заявление Хансера. — И вы не сможете остаться.

— Не сожалейте, миледи, я услышал достаточно.

Мы покинули Библиотеку, провожаемые Хансером. Он вел себя так тихо и выглядел столь жалко, что я удержался, и не стал ехидством закапывать старика в могилу. В конце концов, я тоже виноват в том, что случилось, хоть, откровенно говоря, правильнее сказать «причастен», поскольку никакой вины не испытывал.

На улице стало холоднее. Деревья, дома, одинокие фигуры редких прохожих — все так четко, так контрастно, будто на выдержанном снимке.

— Что скажете? — спросила Илайн по дороге.

— А что тут скажешь? Старый прохвост никогда не вернет украденные пластинки. Их либо продали, либо уничтожили.

— Я не об этом, — леди Коллинс передернула плечами и зябко поправила перчатки.

Я снял пальто и набросил его на плечи спутницы, надеясь, что ей это не будет слишком неприятно.

— О, — удивленно выдохнула она и благодарно улыбнулась, хотя подобный жест от постороннего мужчины наверняка вызвал бы бурю возмущения у любой светской дамы, даже если бы та замерзала насмерть. — Так все же, я говорю о записях. Конечно, вы слышали не все, но можете сделать вывод, что «Прорыв» действовал нестандартно. Они хотели вернуть процветание вашему району.

— Не хочу вас разочаровывать, миледи, но процветание Отстойнику не вернуть. Прав был какой-то чудак из парламента: крыс пришлось бы вытравливать, всех.

— Но вы бы зажили лучше без этого сброда!

Моя улыбка ее удивила, а затем Илайн вдруг поняла, какую прелестную глупость сказала.

— Нет, миледи, я бы не зажил. Потому что меня бы вздернули в первых рядах.

— Не понимаю, — она злилась на саму себя, а доставалось мне, — неужто вы вовсе не хотите что-то изменить?!

— Изменить? Миледи, каждый достойный джентльмен полагает, что «изменить что-либо» — это надеть новую пару перчаток. Не гневайтесь, я знаю, о чем вы, но послушайте: никто в Асилуме, а может, во всей Патрии или целом мире, ничего не меняет. Мы все варимся в одном супе, и вы, и я, и императрица.

— Вы говорите ужасные вещи.

— Вероятно, я ужасный человек.

Мы распрощались в здании сыска. Илайн отправилась оформлять заявление, а я — в свою камеру. Так, наверное, пойманная птица порхает весь день по комнате, чтобы на ночь прилететь обратно в клетку.

Но долго наслаждаться одиночеством мне не повезло. Несмотря на то, что был глубокий вечер, а Двор Венаторов погрузился в тишину, в которой отчетливо стучала печатная машинка и ерзали по полу стулья, один из ведущих сыщиков, начальник отдела по убийствам высшей категории Вилсон заявился в камеру. Он постучал костяшками пальцев о дверной косяк, как будто я не слышал его шаги еще на лестнице.

— Как полагаете, не моветон законнику стучать в камеру к вору? — светским тоном уточнил я, оборачиваясь к нему.

— У нас с вами непростая ситуация, — его улыбка утонула в усах, и звучала только в голосе. — Если верить документам, вы не вор, а честный человек, о котором почти ничего неизвестно. А судя по вашим действиям, вы еще и способствуете восстановлению справедливости в нашем городе.

— Всё верно. Поэтому странно, что столь замечательный гражданин проводит дни в камере.

Он спрятал руки в карманы брюк и вошел-таки.

— Сдается мне, Лоринг, что вы сами не хотите выходить отсюда лишний раз. Это не мы вас запрятали. Вы сами прячетесь от того, что снаружи.

Вновь заныли ребра и каждый кровоподтек, что остался после встречи с людьми Маркиза. Я не забыл, кто меня едва не искалечил, и кто убил Гленну. А также хорошо помню, по чьей вине всё это произошло. Но вместо того, чтобы без особого усилия свернуть ему шею, я спросил:

— Чем обязан в столь поздний час?

Вилсон прошел от стены к стене, в его глазах мелькнуло удивление, будто он прежде не замечал, насколько тесно в камере.

— Завтра состоится один званый ужин в доме человека, который имеет некоторое отношение к политике. Фамилия Энтони вам что-либо говорит?

Даже я был наслышан об этом человеке. Роберт Энтони, председатель ложи Консерваторов Патрии Магнум. Его портреты украшали листовки с лозунгами, призывающими людей срочно вступать в добровольческие отряды имперской армии и воевать в колониях. Он успешно протаскивал законы о повышении налогов, запрете на охоту для всех, кроме членов охотничьего клуба — одной из самых влиятельных организаций Патрии, он яростно поддерживал императрицу в отрицании новых технологий. Будь его воля, и ни одна паровая машина не вышла бы из ворот фабрики. Оно и неудивительно: несколько поколений его предков поддерживали свое состояние за счет разведения элитных пород лошадей, и для большего спроса были учреждены имперские скачки — ежегодное соревнование, принять участие в которых — вопрос престижа. На них неизменно присутствовала сама императрица, как и все представители королевской семьи до нее. Сейчас же лошади интересовали богачей все меньше, им подавай самоходные автомобили, и только порицание правительства и высокая цена сдерживали спрос. Его семья одна из многих знатных родов Патрии, что потеряли доход, когда парусники сменились пароходами. Сейчас выигрывали те, кто еще несколько десятилетий назад вложился в рисковую авантюру со строительством паровозов и выкупил производство первого состава. На коне были и те, кто построил фабрику цепеллинов, где ученые и механики имели дело с опасным водородом. Несколько пожаров, несколько банкротов, но риск — благородное дело, и если удалось выжить, то он приносит большой куш. Так что Энтони был представителем вымирающего вида богачей, кто не хотел жить по-новому.

Так как Вилсон чего-то ждал, я на всякий случай поинтересовался, должен ли притворно радоваться этой новости или подождать дальнейших разъяснений.

— Там соберется весь цвет высшего общества, за исключением, разве что, императрицы и некоторых приближенных родственников. По нелепой случайности я тоже приглашен, и собирался отказаться, но тут вспомнил о вас…

Он снова замолчал, и у меня появилось раздражающее предчувствие, что все эти паузы наполнены особым смыслом. Он словно ждет от меня следующего шага, но я даже не представлял, о чем речь. Чтобы включиться в игру, мне нужно было хотя бы понять правила.

— Не хочу вас обидеть, инспектор, но вы не в моем вкусе, если речь о свидании.

— Ни в коем случае, — глухо рассмеялся он. — И все же только благодаря вам я принял приглашение.

Я указал на стул, полагая, что ему удобнее будет продолжить разговор сидя, и сам присел на кровать, раз уж в моих апартаментах не предусматривался парный комплект мебели.

— Суть в том, что, повторюсь, в этот день там будет много людей. Вы только подумайте, о чем могут общаться в непринужденной обстановке представители либералов, демократов, консерваторов, оружейные миллионеры! Но я один не сумею должным образом проконтролировать обстановку.

Наконец у меня начала вырисовываться картинка.

— Вы хотите, чтобы я подслушивал их?

Он молча кивнул, не найдя в себе сил признать это вслух.

— Наверное, вы не знаете, но, сквайр Вилсон, высшее общество не очень-то чтит воров и никогда не высылает нам приглашений.

— Вы не поверите, Лоринг, но сыщиков они тоже терпеть не могут, — его горькая ухмылка свидетельствовала о том, что он не догадывался, а знал, о чем говорит.

— Каким же образом вы заполучили приглашение? Шантаж?

Он посмотрел мне в глаза, но если хотел увидеть запоздалое раскаяние из-за неосторожных слов, то напрасно. Мне не свойственно говорить необдуманные вещи, поэтому и сожалеть о сказанном не умею.

— Сквайр Энтони брат моей покойной супруги. Он вынужден приглашать меня на все светские мероприятия, чтобы не выглядеть дурно не то в глазах общественности, не то в своих собственных. До сих пор его устраивала наша игра: он шлет мне приглашения, а я шлю вежливые отказы. Правила были удовлетворены, и никто не мог бы использовать ситуацию против нас. Но теперь придется нарушить старую добрую традицию. И для этого у меня есть еще одно основание.

Я поднял брови, чтобы не озвучивать очевидный вопрос. Вилсон закинул ногу на ногу и облокотился о стол. Расслабленная поза сыщика никак не могла ввести меня в заблуждение, обсуждаемая тема волновала его.

— Вы помните Чейза?

Я кивком подтвердил, что не страдаю забывчивостью.

— Незадолго до Рождества между Энтони и Чейзом возник конфликт, чему было несколько свидетелей. Они сперва повздорили в парламенте, а после случайно столкнулись в театре и учинили крупную ссору. Чейз довольно эмоционально высказался о политике Энтони, и тот ответил вызовом на дуэль. Но сатисфакции не последовало, так как накануне поединка вышел указ императрицы, запрещающий дуэли во время военных действий. Конфликт затух на время, но при каждой встрече эти двое вели себя довольно холодно, если не сказать больше.

— А теперь один из них мертв. Понимаю ход ваших мыслей.

Вилсон побарабанил пальцами по столу:

— Вы согласны пойти со мной?

— Неожиданно, что моё мнение имеет значение.

— В данном случае — имеет. У нас не будет второго шанса. В случае неудачи, компрометирующих обстоятельств, скандала полетит не ваша голова, а моя.

— Ах да, моя-то всего лишь очутится в петле. По сравнению с вашими неприятностями это просто мелочи.

Он натянуто улыбнулся:

— Вы умный человек, Лоринг. Вам предстоит не только попасть в высшее общество. И не обчистить их карманы. От вас требуется похитить их тайны. Я уверен, что там будет богатый урожай. Но я должен знать, что иду на риск, а не на самоубийство.

Оказаться в доме, полном богачей, в окружении золота, роскоши, игристого вина и немыслимых угощений, утонуть в музыке и духах, и при этом не иметь возможности забрать с собой даже чертов каритас? Это проклятие. С другой стороны, чем скорее я выполню свою часть сделки, тем больше вероятность, что мои документы приведут в порядок. Припрятанных в Урбеме и Эт-Порте денег мне хватит на безбедное существование где-нибудь на южных берегах. А когда наскучит безделье, я всегда найду, где бы развлечься. Была бы свобода, а куда ее деть — не проблема.

— Я принимаю ваше приглашение, сквайр Вилсон. Но вот незадача: мне нечего надеть.

* * *

За двенадцать часов до званого ужина в доме Энтони я был еще обнажен и безмятежен. Под шерстяным одеялом было достаточно тепло, постель радовала чистотой, и чтобы ночной пот не испортил мою единственную одежду, я предпочел ее снять.

Разбудили меня приближающиеся шаги. Они не были слаженные, и потому на звук отличались от марша, которым обычно меряют этажи егеря. Не знаю, хватит ли глупости кому-то из моих недругов сунуться в самое логово сыщиков ради моей жизни, но я предпочитал держать ухо востро, поэтому сразу открыл глаза и сунул руку под подушку, где лежала верная наваха. Но к камере приближались мужчина и женщина, не имеющие отношения к сыску. Он был пузатым, с худыми ногами, грубым лицом, отягощенным громадным носом и мясистыми щеками. Судя по тому, что его пальто блестело от воды, на улице снова дождливо. Спутница была немолода, совсем крошечная. Саквояж в ее руках выглядел невероятно тяжелым и объемным по сравнению с хрупкой фигуркой. Одета она была по моде, но дешевые материалы выдавали скромный достаток. За ними шло еще двое мужчин крепкого телосложения в грубых засаленных штанах на широких подтяжках, в клетчатых простецких рубахах и шерстяных кепках. Эти молодцы тащили что-то габаритное, напоминающее столик на колесах.

— Сквайр Лоринг! — громко поприветствовал меня мужчина, входя без стука и приглашения. Он огляделся, скривился, словно увидел полчища тараканов и крыс, и с видом человека, готовящегося нырнуть в нечистоты ради великой, одной ему известной цели, снял пальто. — Меня прислал сквайр Вилсон, дабы подготовить вас к светскому выходу. Поднимитесь, будьте любезны, чтобы я снял с вас мерки.

Вежливые обороты перечеркивались надменным тоном. Он не мог изменить своей привычке выражаться в присутствии клиентов, но также был бессилен против отвращения, которое испытывал к своему нынешнему заданию.

Моя одежда находилась на стуле, и дотянуться до нее я бы не смог, не поднявшись с кровати.

— Простите, но я немного не…

— Поднимайтесь, прошу вас! — почти крикнул он, — нам нужно торопиться.

Его спутница задержалась на входе, пропуская работяг внутрь. Поставив свою ношу, они незамедлительно удалились, оставив только тяжелый запах.

Я поднялся, заранее подозревая, какую реакцию вызовет мой внешний вид. Бедняжка, входящая в камеру, ахнула и прислонилась к стене. Она опасно побледнела, губы приняли синеватый оттенок.

— О, пресвятая… — пробормотал мужчина и недовольно нахмурился, — вы что, дикарь? Только животные спят в таком… виде!

— Я собирался вообще-то… — но мне не дали договорить.

Он забрал саквояж из рук женщины, которая закрыла лицо руками.

— Держите!

Мне в руки попал кусок белой ткани, которая при тщательном рассмотрении оказалась короткими, до колен, штанами.

— Это мой костюм?

— Это ваше нижнее белье! Такое носят приличные люди, — процедил сквозь зубы мужчина. — И раз уж вас нужно нарядить соответственно обществу, то начинать нужно именно с белья.

— Сомневаюсь, что у меня будет повод продемонстрировать эту вещицу нынче вечером, — лишь из-за сочувствия к скромнице, которая все еще боялась вздохнуть и открыть глаза, я напялил на себя подштанники, вмиг ощущая, как стало тесно, но куда теплее.

— Не говорите глупостей! Белье джентльмена никто не должен видеть.

Он достал из саквояжа обрез роскошной шерстяной ткани серого цвета в едва заметную зеленоватую полоску. Теперь, когда в его руках появилась измерительная лента, стало ясно, что передо мной портной. Пока он замерял мою талию, бедра, грудную клетку, плечи, длину рук и ног, его пришедшая в себя помощница сняла чехол с того самого предмета, который принесли рабочие. Как оказалось, ко мне в камеру притащили швейную машинку с ножной педалью.

— Мне никогда не доводилось работать в таких условиях, в такие сжатые сроки! — причитал портной, записывая мои параметры в блокнот. — Я не могу дать ни одной гарантии по результату! Но мое имя и есть гарантия!

Я не слушал его ворчание, но был рад, когда к подштанникам добавилась уже готовая рубашка. Больше ничего надеть мне не дали. Разложив отрез ткани на столе, портной принялся кроить ее, продолжая ворчать, что работать без выкройки нереально. Спустя полчаса я стоял в брюках, сколотых булавками. После этого они отправились под иглу швейной машинки. Под ножкой помощницы заходила педаль, зажужжали канаты, приводящие в движение механизм, игла принялась за работу. Я несколько раз пытался улизнуть из камеры, но всякий раз портной ловил на пороге и напяливал на меня то рукав, то жилет, то манжету.

Наконец, сославшись на необходимость воспользоваться уборной не на глазах у дамы, я надел свои прежние штаны и выскочил вон. Перепрыгивая на лестнице через несколько ступенек, я едва не сбил с ног поднимающуюся Илайн. Она возмущенно охнула, и тут же повторила этот возглас с удивлением, когда увидела меня в сползающих брюках и нижней рубашке.

— Вы что, решили сбежать? — нахмурилась она.

— Прошу, не выдавайте! В моей камере маньяк похуже вашей Ртутной Крысы. Он доведет меня до нервного тика.

С лица Илайн тут же слетело подозрение, и она мило засмеялась:

— Вилсон предупредил, что привел к вам портного, но я надеялась, это шутка.

Она тут же посерьезнела и сжала мой локоть.

— А теперь говорите, что происходит? — прошептала она. — К чему этот маскарад?

— Леди Коллинс, зачем вы отвлекаете сквайра Лоринга? — по ступенькам неторопливо поднимался Вилсон, чье появление вынудило Илайн отпустить меня и посторониться. — Джентльмену полагается иметь больше чем один комплект одежды, разве нет?

— И обычно джентльмен сам платит за обновление гардероба, — с улыбкой, которая не прибавила градусов ледяному тону, произнесла девушка. — Или Двор Венаторов теперь содержит единственного местного заключенного?

— Лоринг неоднократно доказал, что способен принести пользу делу, — Вилсон остановился рядом с нами, заложил руки за спину. — Не вижу ничего дурного, чтобы поощрить его таким образом. Или вы предпочитаете, чтобы свои завтраки и обеды он оплачивал из украденных денег?

Илайн бросила на меня тяжелый взгляд, будто обвиняла в чем-то, и, приподняв подол юбки, стала спускаться. Вилсон дождался, пока ее шаги стихнут, и повернулся ко мне:

— Что вы успели рассказать?

— Ровном счетом ничего. Ваше появление помешало. Разве не стоило предупредить, что это дело не терпит разглашения?

Вилсон прищурился, рассматривая меня так же, как только что Илайн. Им всё не терпится в чем-то меня обвинить. Вероятно, это инстинкт сыщика, у которого на расстоянии вытянутой руки стоит вор.

— Пока не распространяйтесь об этом, Лоринг. Я не хочу, чтобы вести о том, что в дом Энтони идет бывший вор, обогнали нас.

Эти слова заставили меня напрячься.

— Вы имеете в виду, что кто-то из ваших же людей может распространить эту сплетню?

— Я имею в виду, что нужно помалкивать. До поры. Ясно?

Наша милейшая беседа была прервана появлением разгневанного портного. Он кричал, как испуганная курица, и размахивал руками. Под тихий смех Вилсона я пошел обратно в свою камеру.

Это казалось практически невозможным, и все же мой костюм был готов за час до планируемого выхода. Когда приехал старший сыщик, я был при полном параде: в белоснежной рубашке с воротником-стойкой, с шелковым платком под шеей, в жилете, в узких брюках, которые, как мне чудилось, выставляли на всеобщее обозрение форму моего зада, и в пиджаке, из-под рукавов которого торчали накрахмаленные манжеты.

— Великолепно, — Вилсон с порога стал аплодировать, но не мне, а портному, который в качестве завершающего штриха нацепил на мою голову шляпу из бобра.

Признаться, я и сам бы себя не узнал. Из зеркала на меня смотрел обычный, ничем не выделяющийся из общей массы джентльмен, дорого и со вкусом одетый, готовый потратить пару-тройку авардов, только чтобы раскурить сигару. Отросшие волосы я уложил с помощью самого обычного воска, размазав его по кончикам пальцев, и беспорядочные локоны внезапно приобрели вид изящных кудрей. Мне решительно не нравилось то, что я видел. Это был кто угодно, но не Арчи Лоринг, не только самый ловкий, но и самый богатый вор трех городов. На меня из-за дымчатого стекла смотрел нищий франт, вырядившийся богачом, марионетка егерей, наполовину висельник.

— Вы выглядите значительно лучше, чем я, — Вилсон подошел ко мне, оценивая костюм. — Никому и в голову не придет, кто вы на самом деле.

— А кто я на самом деле?

Он воспринял мои слова как шутку, во всяком случае усмехнулся и повернулся к портному:

— Вы великолепны, как всегда.

— На сей раз мы в полном расчете, сквайр Вилсон, — тот умудрился надменность смешать с подобострастием в одном ответе.

— Разумеется. И постарайтесь больше не становиться моим должником. Закон нужно уважать.

Портной что-то буркнул напоследок и ушел вместе с помощницей, а спустя пару минут явились рабочие и выкатили швейную машинку из камеры.

— Вы готовы, Лоринг? — спросил Вилсон, заглянув мне в лицо.

Я протянул руку, и мне на ладонь лег внушительный сверток. Развернув ткань, я обнаружил собственную коллекцию отмычек, которые некогда разложил по размеру и форме в отдельные петли.

— Теперь готов.

* * *

Фамильный особняк Энтони находился ближе прочих к берегу реки, разделяющей Асилум на несколько секторов. Еще прадед нынешнего главы семьи гордился тем, что из окна его кабинета можно наблюдать опочивальню императора. И это правда, ведь на противоположном берегу был самый престижный район — Имперский Дворик, где располагалась не только роскошнейшая постройка нашей великой страны, но также превосходные парки, площадь для праздничных церемоний и некоторые особо охраняемые учреждения, как, например, Имперский Банк. Райский сад для воров, куда и впрямь можно угодить после смерти… или непосредственно перед таковой.

Прадеда Энтони не смущал тот факт, что от реки летом тянуло тухлой водой, а зимой — сыростью. Самые холодные ветра жили именно здесь, они носились вдоль каналов и с радостью облизывали дома смельчаков, решивших отхватить кусок земли поближе к вершине. Собственно, болезни стали постоянными спутниками благородного семейства. Но даже эта причина не заставила Энтони усилить отопление горячей водой. Также как и дворец, его дом все еще отапливался исключительно дровами, в то время как новаторы наслаждались теплыми помещениями, дополнив свои подвалы парой насосов и котлом для подогрева воды.

— Я не мог записать вас как своего коллегу, — говорил Вилсон, пока мы ехали по сумрачным улицам Асилума, — поскольку тогда наша авантюра не имела бы смысла.

— Сказали бы правду, что я вор. В высшем свете все воры, я был бы как рыба в воде.

Он не ответил на мою улыбку, мы оба понимали, что это и не совсем шутка.

— Запомните, вы искусствовед, занимаетесь картинами из Огалтерры. Колониальное искусство нынче в моде, но никто толком не разбирается в нем. Вам будет легко запудрить им мозги.

— Какая чудесная фраза от сыщика. Вы вынуждаете меня к вранью, инспектор, а это преступление.

— Мы ищем преступника, по сравнению с которым ваши злодеяния — детские шалости. Так что, будьте добры, обойдемся без сарказма.

Я отодвинул занавеску и посмотрел на особняк, раскинувшийся впереди.

— Вы действительно считаете, что мы найдем его в этом доме?

Вилсон промолчал. Едва ли он мог утверждать наверняка. Им двигала интуиция и, вероятно, неприязнь к этим людям, но он действительно здорово рисковал, взяв меня на прогулку. Вряд ли начальник одобрил бы такие методы. Шутка ли: привести вора высший свет.

* * *

Мы еще поднимались по лестнице, а дверь уже гостеприимно распахнул дворецкий, протягивая руку, чтобы принять пальто, трость и шляпу. Зачем выбрасывать столько денег на головной убор, если он нужен, чтобы сделать пару шагов от порога до кареты и от кареты до порога?

— Сквайр Вилсон, — приветствовал дворецкий. Одной из его обязанностей было помнить гостей по именам, их привычки и пожелания, даже если те бывали в доме один раз. Взяв вещи сыщика, он тут же, не оборачиваясь, передал их стоящему наготове слуге ниже рангом. Протянув руки ко мне, он без малейшей запинки произнес, — сквайр Лоринг.

Черт подери, мое имя еще никогда не звучало с таким достоинством, столь весомо. Передавая ему перчатки, я невольно захотел убедиться, не осталась ли грязь под ногтями, чтобы мой маскарад не раскрылся до срока. Но волнение было напрасным. Получив пожелание прекрасного вечера, мы с Вилсоном прошли дальше. Спускаясь по трем широким ступеням из серого мрамора в овальный просторный зал, я окунулся в буйство смешанных ароматов духов, музыки, звона бокалов. Разделяя зал на два берега, стоял длинный стол, накрытый атласной скатертью золотистых тонов и салфетками цвета слоновой кости. Блюда, которые были представлены на нем, мне никогда не доводилось не только пробовать, но даже видеть. Здесь была широкая тарелка с разложенными на ней моллюсками на половинке раковины, рыба длиною в половину меня, трехэтажное сооружение из корзинок, наполненных фруктами, мясные пироги, блинчики с рыбьей икрой, утка в медово-яблочном соусе, перепелиные яйца, фаршированные гусиной печенью, вяленая оленина. А в центре стола, шипя и брызгая во все стороны, расположился фонтан игристого вина. Помимо этого, умудряясь ни с кем не столкнуться, по залу перемещались слуги, разносящие в бокалах выпивку любой крепости. Бренди, джин, ром, старые вина, ликеры…

— Держите себя в руках, Лоринг, — насмешливо шепнул мне Вилсон.

— Несколько моих знакомых умерли от голода. Увидели бы они с того света, как жируют те, кто обирал их до нитки…

Нашу милую беседу прервал подошедший хозяин дома. Он был на голову выше меня, его объемная шапка волос сплошь состояла из седины, брови аккуратно причесаны, пигментные пятна на щеках немного припудрены. Вертикальные складки вокруг рта придавали ему сходство с марионеткой. Роскошный костюм, монокль на золотой цепочке, булавка для галстука с крупными изумрудами. Судя по выражению лица, только светские обязательства вынудили его обратить внимание на бедного родственника.

— Гилберт Вилсон, друг мой, — холодный тон и отстраненная улыбка никак не вязались с приветствием. — Как чудесно, что ты нашел возможность посетить наш дом. Сожалею, но, вероятно, тебе здесь скоро наскучит. Все эти разговоры о политике никогда тебя не интересовали.

Вилсон ответил ему натянутой улыбкой:

— Что ты, не стоит переживать. Я благодарен за приглашение и собираюсь знатно повеселиться. О твоих приемах ходят легенды!

Лицо Энтони заметно поскучнело, и он перевел взгляд на меня:

— А, твой гость, сквайр Лоринг! Добро пожаловать. Слышал, вы недавно в столице.

— Не люблю сидеть на месте, — в тон ему ответил я. — В четырех стенах как в темнице.

— Понимаю вас, я сам после первого путешествия к границе Огалтерры подумал о том, как скучно мы живем! А ведь многим кажется, что сидя в одном кабинете, полвека наблюдая один вид из окна, можно знать о жизни так много, чтобы поучать других.

Ни для меня, ни для Вилсона не осталось секретом, в чью сторону был сделан изящный выпад.

— Что ж, приятно вам повеселиться, — он широким жестом взял бокал с подноса у проходящего мимо темнокожего слуги, отсалютовал нам и отправился восвояси.

— Милейший человек, — заметил я, провожая его взглядом.

— Он всего лишь жалкая тень собственного отца, который был еще худшим мерзавцем, — с ухмылкой ответил Вилсон. — Просто удивительно, что Мария родилась и выжила в этом клубке змей.

Он впервые упомянул при мне свою жену, и я вовсе не собирался поддерживать эту тему. Самые долгосрочные мои отношения с женщиной продлились неделю. Я был молод, горяч и наивен. Получив из-за нее несколько раз по челюсти, оставшись без гроша и подружки, я сделал вывод, что для меня есть только два пути: жить как все или жить лучше. Но если первый предусматривал наличие надоевшей жены, сопливых детей и неизбежного будущего на дне бутылки, то во втором отсутствовали все эти составляющие. Женщины в моей жизни стали ничего незначащими эпизодами, да и с выпивкой я всегда был весьма осторожен. Потом, когда у меня не будет нынешней прыти, чтобы лазать по чужим домам, я непременно обзаведусь собственным и подумаю, стоит ли в него кого-то пускать. Пока до этого еще далеко. Вот одна причина, почему я не хотел продолжать беседу с Вилсоном. А вторая — абсолютное безразличие к тому, чем жил человек, посадивший меня на цепь.

Я буду лукавить, если скажу, что не притронулся к еде, разложенной для сытых гостей. Напротив, я с удовольствием откушал каждого блюда, прислушиваясь к необычным ощущениям и вкусовым сочетаниям. В конце концов, я воровал не для того, чтобы оставаться бедным. Однажды я позволю себе всё это и даже больше, как только покину Патрию с новыми документами и парой саквояжей, битком набитых авардами.

От глотка бренди в груди стало тепло. Хотя, возможно, тому виной множество свечей, которыми были унизаны огромные люстры. Подчеркивая свою позицию, хозяин дома не пользовался даже газовыми лампами, доводя принципы до абсурда.

Поверх бокала я рассматривал гостей и слушал Вилсона. Он указал на грушеобразного мужчину в тугих штанах, которые грозились лопнуть на бедрах. Как оказалось, это председатель, ведущий собрания парламента.

— Мне кажется, или сквозь ткань его брюк можно сосчитать складки на заду? — спросил я, снова припадая к бокалу. С каждым глотком бренди этот вечер становился не столь омерзительным.

Вилсон сдержанно хмыкнул, хоть ему было весело.

— Вам повезло, что времена изменились. Я помню его наряды в эпоху модных накладок на икры[4]. Он имел несколько пар: для зимы — объемнее, для весны — поскромнее.

Меня передернуло от картины, возникшей перед внутренним взором.

Рядом с председателем стояли супруга и дочь, обе бледные, как блинное тесто, и столь же привлекательные. С ними поддерживал оживленную беседу невысокий эмоциональный джентльмен с залихватскими усами. Представитель либералов, автор недавно принятого закона о сокращении количества праздников, позволяющих рабочим отдыхать без потери оплаты.

Я слушал про одних, вторых и третьих, неторопливо прогуливаясь по залу, и когда моё заочное знакомство завершилось, мы с Вилсоном тихо распрощались. Он нашел себе собеседников среди пожилых консерваторов, а я, вооружившись полным бокалом, отправился на охоту за сплетнями.

— Какой конфуз! Почему я ничего не слышал?

— Не имею возможности сказать при дамах.

— Полно вам! Неужели что-то настолько ужасное?

— Я слышал, что он нагнулся, дабы поднять веер, оброненный одной знатной леди, и его штаны лопнули.

Ответом на это умопомрачительное сообщение были ахи и тихий смех, который тут же сменился призывом Господа.

— Я предупреждал его, что два года — это не лучший возраст для лошади, но он меня не послушал. И вот результат! Раскрошенное копыто и воспаленный сустав.

— Кажется, наездник тогда погиб.

— Или остался калекой, я не имею понятия! На прекрасном представителе породы можно поставить крест, он больше не выйдет на круг. Хотя, если удастся скрестить его с подходящей кобылой, то…

Я прошел дальше, уворачиваясь от разносчиков напитков и немного захмелевших гостей. Разговоры собравшихся были столь же скучны, сколь и невинны. Никаких заговоров и преступных секретов. Может быть, Вилсон напрасно привел меня. Я решил, что еще немного потопчусь среди гостей, и пойду к столу, чтобы наполнить вечер минимальной пользой.

Внезапно меня толкнули в спину.

— Прошу извинить, — чуть заплетающимся языком проговорил круглолицый джентльмен с седыми кудрями, делающими его похожим на состарившегося крылатого младенца с картин великих художников. — А вас я, кажется, не знаю.

Так как его голос привлек внимание окружающих, мне пришлось ответить:

— Арчибальд Лоринг, гость сквайра Вилсона.

— Вы — родственник?

— Друг.

— Впервые слышу о друзьях нашего затворника, — вступила в разговор какая-то сухощавая дама с неприятным лицом, каждая черта которой словно вышла из-под пера карикатуриста. — Разве бедняга Вилсон не зарекся от выходов в свет после смерти бедняжки Марии?

— Насколько вы близкие друзья? — спросил появившийся из ниоткуда Энтони, рассматривая меня сквозь монокль. — Ваше лицо мне незнакомо.

— Я недавно прибыл в город.

— Так откуда же вы?

— Урбем, — не раздумывая, я назвал свою малую родину. — Занимаюсь картинами, в основном из Огалтерры.

— Как замечательно! — не сводя с меня пристального взгляда, воскликнул хозяин дома. — Я как раз недавно приобрел одну картину. Будьте любезны, оцените ее.

Я пригубил бренди и направился в ту сторону, куда меня приглашал жест Энтони. Издалека за мной встревоженно наблюдал Вилсон, но подходить не стал. Думаю, в тот миг он сжевал собственные усы.

Мы прошли через арку в соседнее помещение, где за белоснежным роялем играл музыкант. Здесь было тише и воздух свежее, небольшие компании приглушенно общались, пока не заметили хозяина дома. Стоило тому появиться, как все присоединились к нашему шествию.

— Вот смотрите, сквайр Лоринг.

Энтони указал на полотно, занимающее половину стены. В массивной позолоченной раме находилась картина с банальным сюжетом: зеленый лес, кусок искрящегося озера, ясное небо. Две птицы, сидящие на ветке. Такими пейзажами были богаты почти все посещаемые мною дома, и только размер самого холста мог повлиять на их стоимость.

— Как полагаете, кто автор этого произведения искусства, и какова цена?

Я повернулся к Энтони. У него даже рот приоткрылся в голодном оскале. Как же не терпелось аристократу осадить друга сыщика Вилсона. Давняя вражда между ними может стоить мне легенды. Пусть я и не собирался всю жизнь изображать знатока картин, но на этот вечер мне была необходима подходящая маскировка, и насмешки едва ли сделают задание по шпионажу проще.

Сопровождаемый жадными взглядами, я подошел к картине, осмотрел вблизи мазки на холсте, в которых не понимал ровным счетом ничего, раму, и обернулся к притихшим гостям. Их собралось человек пятнадцать. Энтони все еще ждал моего позора, он был готов бросить разогретой публике пару метких колкостей, которые не будут касаться меня лично, но непременно заденут Вилсона. Тот как раз появился под сводом арки за спинами собравшейся толпы.

— Я мог бы назвать вам и автора, и сумму, которую вы заплатили, — сказал я с легкой улыбкой, — хоть не представляю, завысили ли вы ее, чтобы впечатлить этих благородных господ, или занизили, чтобы уйти от налогов.

Несколько смешков оборвались, когда Энтони сухо кашлянул и нетерпеливо потребовал:

— Не тяните.

— Я могу сказать вам то, чего не знаете об этой картине ни вы, ни ваши друзья. Человек, продавший ее вам, заработал несравнимо больше, чем тот, кто принес ее в магазин. И нет, это был не художник. Посмотрите на этот край. Видите мазок желтого поверх серого?

Мой палец указал на коричневатое пятно, находящееся возле границы рамы.

— Должно быть, живописец изобразил тень от листьев, — передернул плечами Энтони. — Что за ребусы вы нам загадываете?

— О нет, это не ребусы, и не тень, к слову сказать. Посмотрите сюда, — теперь я указал на парочку птиц, — их оперенье содержит в точности такое же сочетание цветов.

Мои слушатели недоуменно переглядывались и озадаченно мычали, строя различные версии.

— Там, под рамой, должна была находиться третья птица, завершающая картину. Если вы обратите внимание, деревьев каждого вида художник изобразил по три штуки, три облака и даже три камня. Птиц тоже три.

— Но почему она под рамой? — спросил кто-то.

— Потому что, когда вор вырезал картину, он не слишком заботился о целостности композиции. Как и скупщик, который заказал новую раму, не подумав, что не до конца закрыл оперенье третьей птицы.

— Уму непостижимо!

— Абсурд!

— Вы намекаете, что моя картина — ворованная? — нахмурился Энтони и угрожающе двинулся вперед. — По-вашему, я вор?

— Ничуть, вы заплатили за нее честно, все до последнего каритаса. Но заплатили ворам, увы. Не хотел бы вас огорчать, господа, но не я начал этот разговор. Большинство картин, прибывающих из Огалтерры в ваши дома — ворованы.

На сей раз гул возмущения был столь сильным, что голос Энтони не сразу пробился сквозь него. В его глазах сверкали молнии.

— Это всё слова! Кусок какой-то птицы, который может быть всего лишь неудачным мазком, не доказательство.

— Возможно. Но доказательство — эти горизонтальные полосы, — ребро моей ладони продемонстрировало несколько трещин, пересекающих полотно. — Краска была сухой, вор небрежно отнесся к своему делу и не увлажнил холст, а как результат — заломы. Или же вы полагаете, что художник обошелся бы со своей картиной столь неуважительно?

Энтони быстро подошел ко мне, обжег взглядом и уткнулся в картину, едва не водя по ней носом. Стихли споры и голоса, несколько минут было так тихо, что я слышал, как поскрипывают туфли пианиста.

— Черт меня раздери, он прав! — воскликнул Энтони, отстраняясь от картины, и глядя на нее словно впервые.

Он медленно повернулся ко мне и неожиданно хлопнул по локтю, тем самым демонстрируя и доброе расположение, и то, насколько я ниже по статусу.

— Вы мне решительно нравитесь, сквайр Лоринг! Могу ли я заручиться вашей помощью при следующей покупке? Мне не терпится проучить этих обманщиков!

— Непременно, — с улыбкой ответил я.

Настроение толпы переменилось. Они стали свидетелями забавного представления, и я неожиданно из клоуна, над чьей нелепостью можно посмеяться, превратился в жонглера, чья ловкость вызывает восхищение. Я не испытал удовлетворения от их признания, лишь облегчение. Когда я проходил мимо Вилсона, тот коротко коснулся моего плеча и заметил:

— Ловко вы, однако.

— Теперь вы обязаны тому, за что меня собираются повесить, — ответил я.

В общем зале играли скрипачи, а публика радостно аплодировала и скромно смеялась над выступлением фокусника. Он был одет в костюм шута: объемный колпак с двумя большими «рогами», украшенными колокольчиками, красная рубаха с одним зеленым рукавом, полосатая жилетка, штаны, напоминающие короткие шаровары до колена, сквозь прорези в полотне виднелись цветные чулки. Он выстукивал ритм каблуками тяжелых башмаков, при этом ловко жонглировал семью яблоками, придерживая кончиком носа вилку, на которой балансировала тарелка. Завершив свое представление, фокусник поймал все яблоки в собственные штаны, оттопырив их пояс, тарелку поставил на поднос проходящего мимо слуги, а вилку показательно спрятал себе в карман, притворяясь, что ворует. Зрители рукоплескали и хохотали, не зная, что он действительно не вернет ни вилку, ни другие мелкие серебряные приборы, которые поместились в потайных карманах его смешных штанов.

Я слышал об этом человеке, хоть никогда лично не пересекался и не узнал бы его без грима. Его называют Шут Серебряник, поскольку он чаще всего ворует только серебряные предметы, украшения и деньги. Почему? Потому что с серебром люди расстаются охотнее, а к золоту привыкли относиться с большим уважением, и никто не придерется, если не досчитается парочки серебряных вилок. Побранят слуг, может, высекут или выгонят, но не станут звать свору егерей и допытывать всех, кто был на празднике. Именно это Шуту на руку. Он частый гость на светских приемах, и еще никто не связывал его появление с пропажей столовых приборов.

А с этим человеком было бы полезно перемолвиться. Он может знать то, что так нужно Вилсону. Я остановился среди зрителей и несколько минут наслаждался представлением. Если честно, то я пристально следил за руками фокусника, и только один трюк остался для меня загадкой. Но публика не замечала ни выскальзывающую из рукава монету, ни складное лезвие ножа, ни шарнирное крепление «летающего» шелкового платка. Когда его выступление окончилось, Шут низко раскланивался, дожидаясь, чтобы все разошлись, и он бы смог аккуратнее разместить награбленное добро в своих штанах. Он так и стоял, согнувшись до пола, когда я подошел. Сперва изогнулась голова. Фокусник удивленно посмотрел на мои туфли, затем медленно выпрямился с широкой улыбкой. Вблизи красная помада, которой были окрашены его губы, казалась жутким следом от кровавого пира.

— Слушаю вас! — радостно прощебетал он, выпрямляясь. Судя по тому, что он довольно потирал ладошки, как сытая муха, ему чудился новый заказчик. Хотя, присмотревшись внимательнее, он обрел озадаченное выражение лица. Еще бы, такие, как мы, видим людей по мелочам. Это окружающие заметили мой дорогой костюм, приятный запах и выбритые щеки, а от внимания Шута не ускользнула грубая кожа на руках, заусенцы, неидеальная форма ногтей, обветренные губы, след от загара на лице, и тот взгляд, который выдавал голод, неутолимый голод, незнакомый собравшимся на этом празднике.

Он сделал шаг назад, предостерегающе подняв руку. Наверное, заподозрил во мне сыщика.

— Тебе ничего не грозит, — сказал я так, чтобы меня услышал только фокусник. — Я не егерь, в отличие от него.

Мой кивок направил взгляд Шута к стоящему у другой стены Вилсону.

— Да, его я раскусил сразу, — фокусник наклонил голову к плечу и посмотрел на меня еще внимательнее, — а вот тебя — нет.

— Мне нужно твои уши. Вернее, то, что в них попало.

— Это? — Шут ковырнул мизинцем внутри ушной раковины и продемонстрировал желтый след серы на ногте.

— Достаточно омерзительно, но видал я вещи похуже.

— А кто-нибудь из этих уже бы грохнулся в обморок, — он вытер палец о штанину. — Чего тебе?

— Слышал что-нибудь об убийствах? — прямо спросил я, не желая ходить вокруг да около.

— Каких? — фыркнул он. — Я по Отстойнику не гуляю, а в других местах с этим строго. В Торговых Рядах галантерейщика прирезали, так это было еще летом.

— И больше ничего?

— Ты кого-то ищешь или жадный до страшных сказок? — хохотнул Шут, быстро озираясь.

Нет, нас никто не слушал, все отвлеклись на что-то в другом конце зала. Похоже, появился новый гость.

— Ну, а сегодня никто ни о чем таком не шептался?

— Что, об убийствах? — выпучил глаза Шут. — Дай-ка припомнить. Слышал я о взятках, о шантаже, об адюльтере. Заговоры, сплетни, укрывательство количества жертв при взрыве шахты… В общем, все, как обычно.

— Шантаж?

Шут хихикнул и позвенел колокольчиком на своем колпаке:

— Любопытство убило кошку.

— Кликнуть сыщика, чтобы стянул с тебя штаны при всех и показал награбленное? — вежливо поинтересовался я. — Кто пригласит в дом вора?

Он кривлялся, но на этот раз было видно, что моя угроза воспринята всерьез.

— Не нужно так, не нужно. Обо всем можно договориться. Я слышал, как один говорил другому, что кого-то чмокнул Льюис.

Этот словесный оборот часто использовался для завуалированного названия сифилиса[5].

— О ком они говорили?

— О неких молодых джентльменах, отсутствующих на празднике.

— Кто говорил?

— Хозяин дома. Кстати, вот и он.

Я обернулся, увидев приближающегося Энтони, который сопровождал какого-то мужчину. Видимо, прибывшего гостя. Шут подмигнул мне и прошмыгнул мимо. Теперь я точно его не поймаю и не смогу выпытать остальные тайны. Испытывая досаду и злость на Энтони, прервавшего столь важный разговор, я не сразу заметил, кем являлся его спутник, а потому застыл от неожиданности, когда тот оказался рядом.

— Господа, кто еще не успел познакомиться со сквайром Вудроу? — обратился Энтони к тем, кто постепенно переместился вслед за хозяином дома в тыльную часть зала.

Я во все глаза смотрел на молодого джентльмена, с которым нам однажды довелось встретиться при странных обстоятельствах. Он подвез нас с Илайн на встречу с Джулией. Тогда и сейчас он был в круглых очках с темными стеклами. Элегантный костюм подчеркивал крепкую, но при этом не лишенную изящества фигуру.

— Мы познакомились с этим замечательным джентльменом на предварительном заезде, — говорил Энтони, имея в виду лошадиные скачки, предшествующие имперским, — и он принес мне победу! Клянусь, что впервые послушал чужой совет и не пожалел об этом.

— Значит, вы знаток лошадей? — спросил председатель парламента, рассматривая гостя сквозь пенсне.

— Никак нет, — скромно улыбнулся тот.

— Сквайр Вудроу выполняет работу Двора Венаторов, — сообщил Энтони, бросив мимолетный взгляд на Вилсона, дабы убедиться, что тот слышит. — Когда наши представители закона оказываются бессильны, этот отважный юноша бросается в бой!

— Так вы ловец? — послышался женский голос.

— Я законопослушный гражданин с активной позицией, — улыбка Вудроу могла бы растопить лед. — Но некоторые называют таких, как я, ловцами.

— Или искателями наживы.

Этот голос принадлежал Вилсону. Под любопытными взглядами он вышел вперед, рассматривая гостя.

— О, друг мой Гилберт, ты не поблагодаришь сквайра Вудроу от лица Двора Венаторов за то, что он облегчает вам работу? — этот вопрос был чистой издевкой, но поданной под таким сладким соусом, что придраться невозможно.

— Скорее, выскажу пожелание в дальнейшем не рисковать напрасно, — вежливо произнес Вилсон, смерив ловца взглядом. — И не добавлять нам работы.

— Учту, — просто ответил тот, хотя вызов принял и взгляд не отвел.

— Сегодня вечер богат на приятные знакомства, — широко улыбнулся Энтони, довольный этим маленьким представлением. — А вам я хотел представить сквайра Лоринга, знатока картин. Кстати, он из Урбема. Вы ведь тоже, если не ошибаюсь?

— Не совсем. В Урбеме у меня было последнее задание…

— Да, то самое, за которое вас наградили орденом в местном Дворе Венаторов, — подхватил Энтони. — Столичным хранителям закона этого пока не позволяет некоторая консервативность взглядов. Вы не потешите нас подробностями того запутанного и опасного дела?

— Я слышал, что в Урбеме скрывался какой-то чудовищный убийца, — шепотом воскликнул кто-то, и стоящая рядом дама тут же испуганно ахнула.

— Одичавший ученый, помешанный на опасных опытах, — поддакнул другой. — Вот что происходит, когда человек идет против законов Божьих.

— Об этом я предпочту не вспоминать, — мягко произнес Вудроу, но услышав недовольный гул толпы, добавил, — во всяком случае, без глотка бренди.

— Разумеется! — Энтони махнул рукой, подзывая слугу. — Давайте все перейдем в следующий зал и выслушаем захватывающую историю.

Пока публика, переминаясь с ноги на ногу, неторопливо потекла в указанном направлении, Вудроу подался вперед и тихо произнес:

— Через сорок минут, на чердаке.

Он не спросил, найду ли я дорогу. Не объяснил, почему в столь странном месте. Сказав это, загадочный приятель Илайн с улыбкой пошел за Энтони.

— Заносчивый тип, — вынес вердикт Вилсон, поскольку мы остались с ним одни, если не считать скрипачей и двух дам, задержавшихся возле стола с угощениями. — Энтони знает, чем меня поддеть. Эти ловцы хуже ворья.

— Спасибо, — усмехнулся я.

— Не стоит благодарности, — он был груб и дико рассержен. — Я лично знал ребят из сыска, что погибли, пытаясь спасти такого охотника за головами от банды, на которую тот вышел. Мы несколько месяцев готовили облаву, а этот чудила спугнул мерзавцев, сорвал нам операцию и сам едва не погиб. Только что с него взять? Они покупают жетоны, которые куют в охотничьих клубах, и расхаживают с этими бляхами, будто с медалями!

— Богачей среди ловцов немало, и все же это, скорее, исключение, — заметил я. — Почему Энтони его пригласил?

— Я знаю про этого ловца, — усы Вилсона воинственно топорщились, желваки играли под кожей. — Он уделал какого-то преступника, сам едва остался жив, и получил награду. Это не только орден, но и солидный куш.

— Не настолько, чтобы вписаться в это общество.

— Достаточно, чтобы попасть на скачки и сделать ставку. Вы сами все слышали. А Энтони пригласил его, наверняка, когда узнал, что я принял приглашение. Это в его духе.

— Не хотите послушать историю? — поинтересовался я, сделав вид, будто не заметил его настроения.

— Пф! И вы не хотите, любезный. Займитесь делом, ради которого я вас привел, — буркнул он.

Ответом ему была моя кривая усмешка. Пока гости и хозяин отвлеклись, самое время прогуляться по дому. А заодно найти путь на чердак, раз уж Вудроу решил назначить мне свидание. Лично я нисколько не собирался слушать его россказни, хотя бы потому, что знал о случившемся не понаслышке. Теперь я понял, где встречал Вудроу прежде. И, как мне кажется, он тоже меня узнал.

Убедившись, что моя особа никому не интересна, я направился в коридор с лестницей на второй этаж, но у меня на пути вырос дворецкий. С неизменным выражением лица человека, страдающего от давнего насморка, он прокашлялся и подчеркнуто вежливо обратился ко мне:

— Могу я чем-нибудь помочь, сквайр Лоринг?

— О, да! Мне нужна уборная.

— Проследуйте за мной, — он собрался вести меня куда-то на первом этаже, что совершенно не вписывалось в мои планы.

— Там занято и, гхм, судя по всему — надолго, — я был сама любезность и стыдливость, самому от себя тошно стало.

— О, какой ужас, — дворецкий изобразил сочувствие, что ничуть не повлияло ни на его выражение лица, ни на тон. — Но в другие части дома гостям лучше не ходить.

— Не прибрано? — сквозь широкую улыбку спросил я.

— Это личное пространство господина Энтони, — не моргнув глазом ответил тот. — Для вашего увеселения есть первый этаж, и я уверен, вы еще не бывали в нашем саду.

Он намекает, чтобы гости справляли нужду под кустом? Что ж, отличный совет.

Проходя мимо стола, я отправил к себе в рукав округлый столовый нож. Вышел из дома и тут же очутился в облаке дыма. Господа, удалившиеся из зала, чтобы переговорить наедине, окружили себя ароматным туманом сигар.

— Прошу прощения, — отсалютовал я им, и они вежливо кивнули мне.

Насвистывая себе под нос, я спустился по ступенькам на выложенную брусчаткой дорожку, обогнул дом, любуясь постриженными кустами. Там, в тыльной части сада, фонари встречались реже. Хотя бы здесь было газовое освещение, и я подкрутил вентили, приглушая горение. Осмотрев стену, я прикинул, что до ближайшего окна второго этажа можно добраться, только если с разбегу уцепиться за выступающие плитки. Но туфли, в которые меня заставили облачиться, не подходили для этого. А мои сапоги с жестким узким носком остались в камере под присмотром Венаторов. Сняв обувь, я засунул ее в карманы пиджака, туда же отправились чулки, и я, отойдя на несколько шагов от стены, прикинул траекторию своего перемещения. Действовать придется быстро, не теряя силы, не сомневаясь.

Услышав приближающиеся голоса, я рванул вперед, уперся ногой в стену, подтянулся до ближайшего выступа, сразу же перенес ногу на другой выступ, сдирая пальцы в кровь, рукой уперся в карниз, отделяющий первый и второй этажи, пяткой оттолкнулся от рамы окна и замер.

— Хотите сказать, что они не в состоянии урезонить пару-тройку аборигенов?

— Речь идет не о паре, к сожалению. Цифры, поданные на прошлом собрании, кардинально отличаются от реальности.

— Сколько же их?

— Около пятидесяти тысяч.

— Сколько?

Я зацепился за подоконник пальцами, но камень был мокрым и скользким. Суставы разрывала боль от перенапряжения. Голоса внизу стали четкими, шаги затихли. Говорившие остановились в нескольких шагах от меня, и стоило им поднять голову, как наши с Вилсоном судьбы полетят кубарем. Вокруг моей тени на стене дома появилось оранжевое свечение. Кто-то из говоривших подкрутил вентиль, усиливая свет фонаря.

— Не нужно, — сказал второй, и моя тень вновь утонула в полумраке.

Как повисший кот, я цеплялся пятками за гладкую стену, пока вдруг мне не попался кривой камень. Упершись в него, я вытолкнул себя вверх. Сначала на подоконнике оказался мой локоть, затем колено, и вот я сижу в окне второго этажа.

Внизу стояли двое. Усач-либерал, и, если не ошибаюсь, представитель консервативной ложи.

— Откуда у вас эти сведения? — спросил второй.

— Мне докладывает человек, являющийся очевидцем противостояния. Он оперативно пишет доклады, и его слову я безоговорочно доверяю.

— Хотите сказать, что наша армия уступает в численности?

— Могу лишь утверждать, что силы противника растут с каждым днем. У Огалтерры много неофициальных союзников. Как вы сами понимаете, Орлеания поддерживает аборигенов…

— Разумеется, чтобы урвать кусок себе.

Я вжался в раму, поддевая пространство между створками ножом, чтобы добраться до запирающего механизма. Я знал, под каким углом придется держать рычаг, чтобы воспользоваться отмычкой, так что это не займет много времени. Но шаткое положение на краю карниза превращало обычное дело в захватывающее приключение.

— Но им это неизвестно. Или же безразлично. Так или иначе, у них не первобытные луки и ножи, как мы полагали. Это современная вооруженная армия.

— Тсс! Так вы бог весть до чего договоритесь! Вы делились своими соображениями с кем-нибудь?

— Еще нет, но я пишу доклад об этом. Пусть парламент решает, что с этим делать.

— Не порите горячку. Все нужно еще раз обдумать. Очень хорошо, что вы пришли ко мне. И давайте пока оставим это между нами…

Засов поддался отмычке. Открыв створку, я переместился в комнату. Здесь было темно, из-за двери доносились смазанные звуки из зала, полного гостей. Когда глаза привыкли, я осмотрелся, и лишь затем запер окно. Сам не знаю, когда в кармане очутились золотые часы с резной крышкой. Рука действовала без моего контроля. С горечью понимая, что мне не позволят оставить при себе ничего ценного, пришлось вернуть вещицу на комод. Я мягко ступал по ковру, замер у двери, прислушался. Дверь была заперта, и пришлось повозиться с замком, чтобы его вскрыть. Энтони не доверяет своим гостям настолько, что запирает все комнаты в доме? Учитывая, чем мне приходится заниматься в этот момент, его нельзя обвинить в чрезмерности.

В коридоре было тихо и пустынно. Чужих сюда не пускали, а слуги были заняты обслуживанием застолья. Я почти бегом преодолел расстояние до лестницы, в последний момент заинтересовавшись темной дверью. Она немного отличалась от прочих. Тон, форма, даже основа узора — всё было таким же, но детали добавляли ей особого значения. Резьба по дереву более утонченная, ручка, как я полагаю, новее прочих, и довольно хитрый замок. Хозяин дома отступил от своих принципов и поставил одну из новых версий запирающего механизма. Это не просто пара поршней и язычок, здесь задействована схема, напоминающая часовую, со множеством дополнительных деталей, крошечных и невероятно точных. Только идеально подходящий ключ отопрет эту дверь, любой другой, даже похожий как две капли воды, может привести к замыканию всей конструкции.

Мне однажды пришлось иметь дело с таким же капризным клиентом, но в тот раз у меня было около получаса абсолютной свободы действий. А сейчас в любой момент сюда мог зайти тот самый дворецкий, или же Энтони вдруг решил бы прогуляться по собственному дому… Но эта чертова дверь манила меня. Она взывала к моим инстинктам, бросала вызов, смеялась мне в лицо, и я поддался. Присев перед ней, я стал перебирать отмычки. Выбрав наиболее тонкие, которые были уже, чем швейная игла, я взял две в правую руку и одну — в левую. Вдох-выдох. Дрожь проходит сквозь тело и оставляет его. Теперь никакое неловкое движение не испортит работу. Я был сконцентрирован, дыхание ровное и спокойное. Только слух напряжен, и зубы по привычке стиснуты.

Сначала в отверстие вошла самая объемная из отмычек. Я услышал, как она чуть задела поршень, но это не страшно. Ключ сам толкнул бы этот выступ. Следом за ней сразу протолкнул вторую, пока они не уперлись в заднюю стенку. Немного провернул, чтобы крючок второй отмычки приподнял последний поршень, в то время как первая придерживала предпоследний. И теперь пришло время заводить третью.

— Да, чем я могу вам помочь?

Я чуть не вздрогнул от этого голоса. Он донесся снизу, но от напряжения мне показалось, будто дворецкий выпалил свой вопрос прямо за спиной.

— Я провожу вас…

Наверное, еще один человек решил пройтись по дому Энтони. Возможно, это Вудроу? Интересно, как он собирается попасть на чердак, и главное — зачем? Мог бы позвать меня на уединенную встречу в сад. Местные кустарники наслушаются тайн за эту ночь.

В груди резануло, и от приступа боли у меня потемнело в глазах. Видимо, мышечное напряжение потревожило ребра, и они отозвались горячей волной пульсирующего ада. Замерев, стиснув челюсти и закрыв глаза, я дышал. По чуть-чуть, понемногу я изгонял чудовищный спазм, скрутивший мое тело. Главное — не дрогнуть, не сдвинуть руки ни на толику.

Когда миновал болевой пик, стало немного легче. Сконцентрировавшись на дыхании и слухе, я бережно, словно ткал из паутины, сдвигал поршни. Внутренним зрением я видел, как приходят в движение шестеренки и валы, как один за другим втягиваются в дверное полотно засовы.

— О, Вилсон! Я ищу твоего друга, Лоринга.

Громкий голос Энтони вернул отступающий, было, спазм. В этот самый момент мне пришлось провернуть третью отмычку, завершив комбинацию.

Щелк!

Щелк-щелк-щелк!

Приглушенно лязгали щеколды, освобождающие дверь из плена.

Мои руки обвисли плетями, и я со стоном согнулся пополам. Перед глазами все плыло. Сказался и прыжок, и акробатические па на стене, а теперь еще этот проклятый замок.

Открыв дверь, я остановился, привыкая к кромешной тьме. До окна было семь шагов, необходимо обогнуть стол. Не думаю, что Энтони установил бы ловушки, раз не потрудился провести газовое освещение. Закрыв дверь, я по памяти преодолел комнату и отбросил штору. На фоне тусклого неба чернели решетки. Мне стало неприятно от их созерцания, и я вернулся к осмотру помещения.

Передо мной был кабинет, гораздо более узкий и скромный, чем полагается человеку такого ранга. Вероятно, где-нибудь на первом этаже есть увеличенная копия, которую можно продемонстрировать гостю. А это — особое место. Оно только для хозяина, его интимный секрет. Эти стены ему ближе, чем жена, и чем любовница, если у него есть таковая. Я обошел стол, осматривая его поверхность. Все лежало на виду. В порядке, но не спрятанное. Ему не от кого было скрываться. По мнению Энтони, он надежно защитил свою тайну. Напрягая глаза, в скудном свете, падающем из окна, я читал письма и страницы дневника. Он щепетильно вел бухгалтерию, хранил печатные протоколы заседаний, анализировал речи оппозиционеров, делал пометки. Всё это характеризировало его как ответственного и дотошного человека, но едва ли было интересно Вилсону. О, сыщик был бы рад, если бы я нашел доказательства, что Энтони и Ртутная Крыса как-то связаны. Только сомневаюсь, что это возможно. Слишком уж любит Энтони чистоту своих рук, чтобы связываться с убийствами. Такому человеку не составило бы труда уничтожить противников иначе.

Я присел в удобное кресло, от которого пахло дорогой кожей и воском, и принялся изучать содержимое ящиков. Пистолет, пули, порох, чернильница и дорогие ручки, бумага, фамильная печать, сургуч… и тут мне в руки попалось письмо. Конверт был вскрыт, но на нем не было адресов. Я открыл его и с удивлением обнаружил какой-то странный стишок, который вполне мог бы стать текстом для песни уличного музыканта.

«Соловьи летают низко

Видимо, к дождю.

Я тебя, моя маркиза,

Отблагодарю.

Я налью в твой кубок медный

Серебро живое.

Кто богатый, а кто бедный

Решено судьбою».

Хмыкнув, я убрал письмо обратно в конверт и собрался его положить на место, не испытывая ни малейшего интереса ни к низкопробной поэзии, ни к возможным пристрастиям Энтони. Но внезапная догадка пронзила затылок холодком. Я снова достал сложенный лист и прочел строчку за строчкой. Во-первых, текст мне уже встречался в доме Чейза. Именно это стихотворение было спрятано между книгами в его кабинете. А во-вторых, «живое серебро». Так иногда называют ртуть.

Едва ли какое-то стихотворение сомнительного содержания может быть доказательством причастности к убийству. Неизвестно, как оно попало к Энтони, кто его автор, и является ли хозяин дома виновным в смерти Чейза или же вероятной следующей жертвой? Пусть Вилсон строит догадки. Я, храни Господи, пока еще не сыщик.

Еще в одном ящике обнаружился список, чем-то напоминающий черновик доноса. В одном столбце были записаны имена людей, в другом — их деяния, а в третьем значилось наказание, которое им полагается. Так в немилость угодило несколько часовщиков, поскольку они «проводили незаконные опыты с механикой в запрещенных масштабах», один из придворных, которому приписывали шпионаж, а также мастера дагеротипии за — тут меня пробрал смех — «нанесение вреда общепринятому институту изобразительного искусства, подрыва его авторитета и опасное умышленное причинение ущерба здоровью клиентов». Что за вздор? Кто писал эти поклепы? У меня в коллекции было больше дагеротипов, чем во всем Асилуме! Слишком много этих табличек было уничтожено после указа императрицы, и все, что остались — лишь случайность, чему виной излишняя сентиментальность и жадность. Услуги мастеров дорого стоят. Так вот, с моим здоровьем все в полном порядке, в отличие от того, кто сочинил опасную сплетню.

Больше ничего интересного в кабинете не было. Нужно торопиться, ведь у меня еще свидание на чердаке.

Приведя комнату в надлежащий вид, я вышел. Осталось растревожить замочную скважину отмычкой, и тут же механизм выпустил свои когти, намертво запирая кабинет. Хозяин и не узнает, что здесь кто-то побывал в его отсутствие.

По ступенькам я поднялся на третий этаж, а оттуда по неприметной винтовой лестнице — к чердачной двери. Она была крошечной, будто для детей. Заперто. Не скажу, что я удивлен, и все же необходимость повсюду тратить время на возню с замками мне порядком надоела. Справиться было несложно. По наивности люди не отдают должного внимания охране чердаков, считая, что если там нет ничего ценного, то и защищать не стоит. Напрасно. Я знал одного воришку, который всю зиму жил в чужом доме как раз под крышей, в тепле. Вечером он выходил перекусить на кухню, а затем снова прятался. Ну а весной, перед тем как уйти, еще и обчистил хозяев до нитки.

Открыв дверь, я осмотрелся. Косые балки, соединяющиеся между собой, ветхое тряпье, которое когда-то, вероятно, было набито для утепления крыши. Я будто находился в человеческом скелете, между ребер. Побывать на чердаке — все равно что заглянуть в душу. Дом может блистать, быть теплым и светлым, но это место находится над головами жителей, довлеет над ними, как занесенный топор гильотины.

Я вошел, закрыл дверь и окунулся в полумрак, разбавленный призрачными лучами, проходящими сквозь грязные круглые окошки, украшающие фасад.

Вот стоят, упершись друг в друга, накрытые посеревшей тканью старые картины. Кто на них изображен? Нелюбимые родственники? Тот, кому больше не место среди живых и пышущих здоровьем обитателей дома? Между рамами наросла паутина и хлопья пыли. С другой стороны окоченевшими конечностями торчали ножки стульев, поставленных друг на друга. Шкаф, комод, диван, вешалка с платьями, вышедшими из моды. Чучело медведя, стоящего на задних лапах и угрожающе разинувшего пасть. О да, здесь пылилось множество охотничьих трофеев. За что хозяин упрятал с глаз долой шкуру барса, голову косули, рысь со стеклянными глазами? Возможно, это не его добыча, и он не хотел, чтобы на него давила тень чужой славы? Что ж, тогда нужно было сжечь, ведь сейчас всё это находится над ним в буквальном смысле, и прижимает своей мощью к земле.

Пустая клетка, обитатель которой обрел свободу, своевременно сдохнув. Выцветшая вышивка на подушке, детский башмачок, марионетка со спутанными нитками.

От внезапного звука я дернулся назад. По проходу между островами хлама медленно катилась деревянная лошадка. От каждого оборота колес ее рот открывался и закрывался, открывался и закрывался. Волной поднялось серое облако пыли, накрывая меня. Не дыша и прикрыв глаза, я отлетел к комоду и укрылся за ним. В пальцах очутилась самая крупная отмычка. Эта заточенная вещица подойдет, чтобы проткнуть шутника, если придется.

Я молчал. Если это Вудроу, он покажется, а если нет — то лучше не выдавать себя.

— Как удивительно устроены люди. Все самые темные свои стороны они прячут, вместо того чтобы избавиться от них. Запихнут подальше, на чердак или в чулан, чтобы никто не узнал, что есть что-то за лакированной маской. И хранят, как самое ценное сокровище. Например, эту газовую лампу.

— Только что подумал о том же, — я не спешил показываться, хоть узнал голос.

Свет масляным пятном растекся по чердаку.

— Прошу вас, простите меня за эту нелепую шалость. Я не хотел вас напугать.

Лет десять назад я бы воскликнул, что ничего не боюсь, и выскочил бы из укрытия. Возможно, это стало бы последним моим действием. Но я поумнел, а потому оставался на месте.

— Полно вам, Лоринг, я безоружен. И не собираюсь вас убивать. Так разговаривать очень неудобно, вы не находите?

Не разгибаясь, я обогнул комод и выбрался с другой стороны. Вудроу сидел в одном из пыльных кресел, закинув ногу на ногу. На нем по-прежнему были круглые очки, и он все еще смотрел в ту сторону, где предположительно следовало находиться мне. В его руках и впрямь нет оружия, а позу трудно назвать угрожающей.

— Мне кажется, — я с удовольствием отметил, как он вздрогнул, поворачивая голову, — для светской беседы это неподходящее место.

— Возможно. Но мы с вами оба не совсем светские люди.

Я не знал, что он имеет в виду, и потому никак не ответил. Держась в стороне, я выпрямился, скрывая в рукаве отмычку, и прошел вдоль сложенных в коробки фарфоровых кукол.

— Перейдем к самой сути.

— Разумеется. Когда я увидел вас в обществе леди Коллинс, то решил, что вы ее коллега. Меня это удивило, поскольку на сыщика вы похожи не больше, чем находящиеся на первом этаже гости на порядочных людей. Сегодня же, когда сквайр Энтони назвал вас знатоком изобразительного искусства, у меня возникло подозрение, что вы действуете скрытно с разрешения того заносчивого егеря — Вилсона. Но ваши методы заставляют думать о другом.

— Мои методы? — я прошелся, осматриваясь. Незнакомая обстановка меня напрягала, тем более в такой ситуации. Главное, сохранять дистанцию с Вудроу.

— Да. Когда я сказал, что мы виделись в присутствии леди Коллинс, у вас немного дернулась бровь. Вы заметили, что я не оговорился.

— Конечно. Вы не сказали «впервые», и это не было случайностью.

Он медленно поднялся, снял пиджак. Я наблюдал за ним, ощущая, как отмычка упирается в ладонь. При необходимости, она превратится в смертоносное шило.

— Не было. Вы тоже помните нашу предыдущую встречу? В замке. Я видел вас жалкое мгновение, но запомнил лицо в мельчайших подробностях.

Он стоял передо мной, закатывая рукава рубашки, и все также улыбался. На правой руке кожа превратилась в чешую из шрамов. В ту ночь он стоял скованный в клетке, и когда из-за меня начался пожар, едва ли мог защититься.

— То, что вы тогда сделали… Знаете, я думал об этом. Думал, когда горело моё тело, волосы. Вы ведь меня спасли тогда.

Я отступил на шаг. У меня стянуло затылок от дурного предчувствия.

— Мы кое-что не закончили… И без этого, боюсь, дальнейший разговор не имеет смысла. Видите ли, я знаю, что сейчас произойдет, поэтому подготовился. И вы, судя по всему, тоже.

— Вам удобно в очках? — не удержался я. Этот вопрос мучил меня еще со встречи в карете.

— Это не часть игры, — мягко произнес он, — поверьте. Необходимость. Хотя понимаю, вы ведь как художник. Собираете образ по деталям и порой не можете сложить их, вынуть из памяти поодиночке. Вот и сейчас вы просто не помните.

Он нагнулся к газовой лампе.

— Простите, но тот пожар и электричество повредили мои глаза. Я почти слеп на свету. Поэтому…

Он выключил свет. Я не сразу привык к наступившей темноте. Нити серебристого свечения от чердачных окон были слишком тонкие и терялись в пыльном воздухе. Наконец я увидел Вудроу без очков. Черт подери, он прав. Я действительно запомнил его лицо, голос, и при этом не мог вспомнить глаза. Шутка сознания: увидев однажды этот взгляд в другой ситуации, я перестал ассоциировать его с человеком, которого считал погибшим.

Эти глаза мне довелось повстречать не так уж давно. В доме Чейза, когда напал незнакомец в маске.

Он опередил меня и бросился в атаку с голыми руками. Я уклонился от удара кулака, пригнулся под локоть, но замешкался, почувствовав, как тесным кольцом сжимается грудь. Он ударил меня по спине, и глухая, беспросветная боль разлилась по жилам. Дыхание перехватило. Рухнув на пол, я изогнулся и ударил отмычкой ему под колено. Он зарычал сквозь зубы. Шило вернулось ко мне, обагренное кровью. Я вскочил на ноги, превозмогая мучительную боль, и попытался ускользнуть. В драках я не так силен, как ловец, в этом уже пришлось однажды убедиться. Но если он по мою душу, то так просто ее не получить. Я прыгнул на стол, проехал по нему, комкая скатерть, и, очутившись с другой стороны, рывком поднял столешницу, толкая ее на Вудроу. Едва его голова появилась из-за преграды, в нее полетел подсвечник.

— Именно это я и имел в виду, Лоринг, — его голос донесся из-за сваленной мебели.

Я отступал. Присев, укрылся за трюмо с треснувшим зеркалом.

— Ваша реакция вполне предсказуема, — судя по голосу, он перемещался и довольно быстро.

— Вы ведь напали на меня.

— В прошлый раз я не знал, с кем имею дело. А сейчас мне пришлось сделать первый ход, чтобы не дать вам уйти.

Он у меня за спиной. Вскинув взгляд, я увидел его отражение. Проскользнув под столиком, я ударил ногой в раму зеркала, и то прокрутилось вокруг своей оси, едва не огрев ловца.

— Я сильнее, — звучало сбоку, пока моим убежищем служил диван. — Но вы ловкий и быстрый, это уравновешивает наши шансы на победу. И все же я не хочу поединка.

— А выбрали не слишком доходчивый способ объяснить это!

— Выслушайте, Лоринг.

Я лег на живот и пополз к двери. Вудроу все еще разговаривал со спинкой дивана.

— Трущобы многое поведали, Лоринг. Я изучал вас и узнал достаточно хорошо. Не пытайтесь сбежать. Однажды вы спасли мне жизнь, а тогда, в доме сквайра Чейза, я не убил вас.

— Вот и в расчете.

Эти слова были последними, которые услышал Вудроу перед тем, как я закрыл дверь. Щелкнул замок, и я для большей надежности вставил в него самую мелкую из отмычек. Дернул ее вверх, сгибая металл. Этот сукин сын умеет взламывать замки? Пусть развлечется на ночь глядя.

Я надел чулки и туфли и решительно пошел к лестнице, ведущей на первый этаж. Моим ребрам хватило на сегодня приключений. Дойдя до нижних ступенек, я замер. Впереди снова дежурил дворецкий. Он выглядел грозным отцом, уставшим отгонять назойливых ухажеров от красавицы-дочери. Подвыпившие гости то и дело норовили пересечь запретную черту и вторгнуться в личное пространство хозяина дома. Протиснуться мимо дворецкого, возомнившего себя архангелом у райских врат, было невозможно. Но я заметил стоящего неподалеку Вилсона. Благо, ему было достаточно скучно, чтобы не слишком увлекаться беседой с кем-то. Он стоял под стеной и хмуро рассматривал гостей. Поймав краем глаза мои жесты, сыщик повернул голову и лишь на короткий миг выдал свое удивление. Но тут же вернул себе пресное выражение лица, с которым и направился к дворецкому:

— Любезнейший, вы не могли бы сообщить сквайру Энтони, что я собираюсь отбыть.

— Как скоро? — невозмутимо поинтересовался тот.

— Как только найду своего друга.

— Сквайр Лоринг вышел в сад, — уверенно сообщил дворецкий. — Я непременно передам господину Энтони ваши слова.

Как только путь был свободен, Вилсон, непринужденно оглядываясь по сторонам, подал мне знак рукой.

— Клянусь, что никогда не думал произносить подобного, но я хочу немедленно уехать в вашу контору.

В обращенном ко мне взгляде была тревога, но никаких вопросов не последовало.

Энтони появился, когда мы уже успели облачиться в пальто и шляпы. Не похоже, чтобы он торопился.

— Как жаль, что вы покидаете нас, Лоринг! И так надолго исчезли. Теперь я не могу отыскать Вудроу. Что за чудеса? — его рукопожатие говорило о властной натуре и желании продемонстрировать свое превосходство любым возможным способом. Он сдавил мне кисть, словно собирался смять кости. И судя по напряженно вытянувшейся линии губ, он никак не ожидал почувствовать ответное давление. Доля секунды, только чтобы немного осадить его. А затем я почти расслабил ладонь, поддаваясь.

— Этот вечер был превосходным.

— Рассчитывайте на скорое приглашение. В моей галерее многое нуждается в экспертной оценке.

Мы с ним расшаркались еще парой фраз, затем хозяин коротко и сухо попрощался с Вилсоном, после чего нам повезло покинуть не слишком гостеприимный дом.

* * *

— Есть хоть что-то, что компенсирует потраченный вечер?

Такой фразой обратился ко мне Вилсон, когда карета увозила нас подальше от дома Энтони.

Я как раз смотрел в окно, вспоминая встречу на чердаке. Этот Вудроу сумел меня удивить. Он казался мне странным, подозрительным, но уж точно не тем, кто едва не прикончил меня в доме Чейза.

— В кабинете нашлось кое-что забавное.

Я пересказал текст найденного письма. Уверен, мне удалось сохранить и ритм, и рифму несложного стихотворения. Вилсон выслушал меня, повторил слово в слово, запоминая.

— Полагаете, это что-то означает?

— Я нашел такое же письмо у Чейза.

— И молчали?! — его усы встали дыбом, словно сыщик услышал только что личное признание Ртутной Крысы.

— Поверьте, в домах джентльменов много такого, что кажется странным простым людям, а в светском обществе — вполне обыденно.

Вилсон нахмурился. Ему было о чем подумать. Обнаружилась новая связь между одним из самых влиятельных людей империи и убитым политиком. Анонимное письмо, несостоявшаяся дуэль… Достаточно ли этого для Двора Венаторов, если учесть, что один из его сыщиков терпеть не может подозреваемого?

— Это всё? — спросил он, не глядя на меня.

Я рассказал ему о доносах и других обнаруженных документах.

— Негусто, — вынес вердикт Вилсон, сильнее помрачнев. Видимо, понимал, что начальство посмеется ему в лицо, если он предъявит обвинения Энтони без доказательств.

— Вообще-то, — я набрал воздуха в грудь, чтобы рассказать о Вудроу, но в этот момент послышалось ржание лошадей. Нашу повозку занесло, я вцепился в подушку сиденья и уперся ногой в дверь, Вилсон едва не слетел на пол. Мы так резко остановились, что чуть не перевернулись.

— Что происходит? — рявкнул Вилсон, распахивая дверь.

Увиденное дало нам ответ. На поводьях лошадей практически висел человек в форме обычного патрульного венатора — серый костюм, высокие ботинки до середины икры, котелок с лямкой под подбородком, накидка, защищающая от сырой мороси. Лицо блестело от пота, рот перекосился от тяжелого дыхания.

— Господин… Инспектор Вилсон!

Но взгляд сыщика, как и мой, был устремлен мимо суматошного стража порядка. Там, на другом берегу Флавио, в небе полыхало зарево пожара. До нас доносился отдаленный перезвон пожарных экипажей.

— Что горит? — в глазах Вилсона отражалось оранжевое свечение.

— Литейный цех, инспектор! — Венатор подбежал к нам, оставив лошадей в покое, и смахивая дождь с полей котелка, затараторил, — но речь не о нем, сквайр Вилсон! Было совершено нападение на дом Гилмура!

— Так почему же мы все еще стоим?! Болван, — Вилсон втянул патрульного в карету, толкнув меня своим тылом на место, и захлопнул дверь. — Разворачивай!

Извозчик щелкнул поводьями, и понес нас в обратном направлении. Напуганный младший венатор сидел напротив нас, мокрый, как попавший под дождь воробей, бледный, задыхающийся.

— Погоди, — Вилсон с подозрительным прищуром впился в бедолагу взглядом, — ты сказал «нападение». Не убийство, верно? Гилмур жив?

— Так точно, — тот несколько раз энергично кивнул. — Вся семья в полном составе. Сейчас возле них дежурит команда инспектора Финлисона, все ждут вас.

Вилсон откинулся на спинку сиденья, постучал пальцами по колену и обернулся ко мне:

— Наш безумец впервые промахнулся, а? Возможно, мы вскоре покончим с ним.

Я неопределенно кивнул. У меня сложилось стойкое впечатление, что тот, кого прозвали Ртутной Крысой, не мог промахнуться. Возможно, у неудачи была другая причина. И все же, случившееся становилось надежным алиби для Вудроу. Он не мог находиться в двух местах одновременно, да и сомневаюсь, что послал бы вместо себя помощника. Нет, что бы ловец ни делал в доме Чейза, он не Ртутная Крыса. И тем не менее — он охотник за головами, а я пока все еще считаю себя вором. И лучше, чтобы нам больше не довелось встретиться.

— Вы не договорили, Лоринг, — напомнил Вилсон, бросив предостерегающий взгляд на патрульного, призывая меня быть осторожным в словах. — Что-то еще важное случилось за время вашего отсутствия?

Сказать сейчас о Вудроу, значит прицепить парню на хвост Двор Венаторов в полном составе. Почти полном. Потому как Илайн едва ли придет в восторг от этого. Не то чтобы я боялся огорчить сыщицу, но в том, чтобы сваливать свои проблемы на законников, было что-то особо неприятное, вызывающее брезгливость.

— Нет, больше ничего любопытного не припомню, — как можно убедительнее произнес я.

* * *

Полыхающий литейный завод остался слева, в Карьере. Так светло в том районе бывает только днем.

Дом Гилмура находился достаточно далеко от особняка Энтони, в глубине района, на параллельной улице не так давно еще жил Чейз. Венаторы заняли почти всю площадь перед домом. Они толпились возле фонтана, изображающего распустившуюся лилию. Воду уже отключили, чтобы не лопнули трубы при первых морозах, но зеленые водоросли и плесень еще не счистили. Чаша фонтана теперь служила братской могилой для головастиков и мальков, каким-то чудом попавших в трубы.

— Инспектор Вилсон, — навстречу нам двинулся низенький полный мужчина, который с помощью высоты цилиндра безуспешно пытался добавить себе роста. — Вы отлично выглядите.

Причиной сарказма в его голосе был нарядный смокинг Вилсона, слишком непохожий на то, что обычно носил инспектор.

— Во что вы превратили площадь? — прошипел тот сквозь зубы. — Хотите, чтобы утром все газеты писали об этом инциденте?

— Вас не было, — Финлисон занял оборонительную позицию. — Мы прибыли, как только смогли, и до сих пор удерживаем периметр, проверяя весь район.

— С полусотней человек?!

— Мы делаем, что можем!

— Достойный ответ! Поздравляю, вы, возможно, сорвали нам поимку опасного преступника!

Разгневанный Вилсон прошел мимо своего коллеги, направляясь к дому. На ходу он отдавал указания, поручая венаторам разделиться на отряды и прочесать район по квадратам.

— Мосты разведены, — Вилсон обращался не то ко мне, не то к себе, — он не мог уйти, разве что поплыл через ледяную реку. Он здесь, я его чувствую…

Резко остановившись, сыщик обернулся и удивленно посмотрел на меня:

— А вы что здесь делаете, Лоринг?

— Весело провожу время под дождем, сквайр Вилсон, — ответил я учтиво. — Где же еще хочется быть этой сырой осенней ночью, как не на улице?

— Не путайтесь под ногами.

— Уж простите, но я лучше побуду рядом с вами. Не хочу, чтобы кто-то из ваших молодцов ухватил меня в охотничьем порыве и поволок в темницу. Поутру вы бы разобрались, что к чему, но ночевать за решеткой что-то неохота.

— Тогда держитесь рядом, молчите и… — он тяжело вздохнул, — притворитесь, будто вас вовсе нет.

О, это я с удовольствием. Попасть в дом богача в компании следователей? Шастать по комнатам у всех на виду? Я приложил немало усилий, чтобы мои губы не расплылись в предательской улыбке.

Все дома имеют собственные, особые запахи. Если бедняцкие обычно сбивают с ног зловонием застоявшейся мочи, сдохшей в стене мышью и потом, то в богатых ноздри страдают от каминного чада, пыли, духов, лаванды как средства от моли, доносящихся из кухни запахов готовки. И сердечных капель.

Семейство Гилмура в полном составе находилось в гостиной. Его супруге — сухонькой, как и большинство в этом районе, бледной и удивительно бесцветной — было дурно. Семейный врач мазал ей виски какой-то мятной кашицей, служанка несла воду, но никто так и не додумался хотя бы ослабить корсет. Двое детей — разновозрастные мальчик и девочка — сидели на ступеньках, с интересом наблюдая за происходящим. Гилмур-младший, Кевин, являющийся членом ложи «Прорыв», стоял у камина, облокотившись на полку, и размытым взглядом смотрел в дальний угол. Здесь же присутствовал Гилмур-старший, седой, с идеальной выправкой и сочащимся сквозь кожу властолюбием. С появлением Вилсона лишние венаторы покинули дом. Остались только художники, завершающие работу по словесному описанию преступника. Заглянув одному из них через плечо, я не смог сдержать смешок. Судя по всему, на дом покусился не то гигантский жук в плаще, не то огр в цилиндре.

— Вы отвечаете за расследование? — с этим гневным вопросом старший Гилмур обратился к Вилсону.

Тот подтвердил.

— Тогда скажите, когда этот произвол прекратится, и ваши люди покинут наш дом? На дворе ночь, все порядочные люди должны спать, а не топтаться в чужой прихожей. К тому же, вам нужно работать и найти этого подонка!

Вилсон покраснел, как человек, страдающий расстройством желудка, но вынужденный сдерживать себя из-за общественных норм.

— Разве вы не видите, сквайр Гилмур, что именно этим мы сейчас занимаемся? Пытаемся восстановить ход событий и найти…

— Так ищите! Ищите, а не топчитесь на месте! За что я плачу налоги?

Не могу сказать, будто этот диалог оставил меня равнодушным. Я открыто улыбался, наблюдая за тем, как Вилсона раз за разом дергают за усы.

— А это что за болван? — лицо седого аристократа обратилось ко мне, — он полудурок? Его улыбка совершенно неуместна!

— В самом деле, точное замечание, — сквозь зубы процедил Вилсон, получив возможность на ком-то сорвать злость. Он резко указал мне на лестницу и предостерегающе сжал кулак.

Я послушно отошел и приземлился на нижнюю ступеньку. Чуть выше меня находились отпрыски семейства, оба в ночных сорочках и халатах. Почувствовав пристальные взгляды, я обернулся. Дети тут же дернулись, присели, опустили головы, но через секунду снова смотрели на меня. В лице старшей девочки уже проскакивало надменное выражение, которое исказило лицо ее матери даже на грани обморока. А мальчишка был слишком мал, и наука презрения ко всем без разбору еще не пристала к нему слишком крепко.

— Вы тоже венатор? — спросил он осторожно.

— Не похож? — поинтересовался я.

— Не-а. Вы на него похожи.

Интересная фраза. Я огляделся. Едва ли кому-то из матерых сыщиков пришло в голову опросить детей. Взрослых — господ и слуг — обязательно, но не детей. Нет смысла спрашивать, на кого я похож, и так понятно.

— А чем?

— Он такой же большой, — тихо сказал мальчик.

Ха, судя по описанию умирающей проститутки, этот маньяк как минимум на две головы выше меня. Но что могут знать дети?

— Мне кажется, ты ошибаешься, парень, — я прислонился к стене. — Этот злодей куда больше.

— И вовсе нет! — желчно отчеканила его сестренка, смерив меня недовольным взглядом. — Тимми прав, он точно такой же. И не выше.

— Интересно, — я врал. Мне было глубоко наплевать. — Наверное, у него когти, как у медведя, и волчья пасть.

— Что за вздор? — малышка уже была копией светской дамы и точно так же выражалась. — Это был обычный человек, в длинном плаще.

— Ну, так может это был я?

Мой внезапный мах рукой и звериный рык заставили детей взвизгнуть и отшатнуться.

— В чем дело?! — оживился Гилмур-младший, будто впервые происходящее стало его всерьез интересовать. — Немедленно идите спать!

Но дети не двинулись с места. Мальчик осторожно отошел на несколько ступенек, а девочка вздернула подбородок и высокомерно бросила:

— Я не знаю. Он был в маске.

— Ты что, его видела? — меня стала раздражать эта мелкая заносчивая девчонка.

— Видела, — с вызовом сказала она, — и Тимми видел. Это мы его нашли.

— Да, он был в папином кабинете, — кивнул мальчик, приседая на ступеньке и натягивая рубашку до пяток. — Мы думали, это Малыш скребется…

— Что за «Малыш»?

— Кот нашей кухарки, — даже это девочка произнесла так, словно выплюнула. — Он иногда бродит по дому, и если бы папа обнаружил его в кабинете, то швырнул бы в камин.

— Интересно, — теперь мне действительно показалась увлекательной эта история, — и что, вы вошли и обнаружили своего отца и этого негодяя?

— Причем здесь папенька?! — хмыкнула девочка. — Там был только этот человек, весь в черном. Я увидела его, когда включила лампу. Он закричал и кинулся в окно.

Девочка отшатнулась, в глазах появилось подозрение. Видимо, выражение лица у меня в этот момент было несколько отталкивающим.

— А когда все это случилось? На часы не смотрели?

— Смотрели, — тихо сказал мальчик. — Было почти девять вечера. Нам бы влетело за то, что мы не спим так поздно.

— И вы никому ничего не рассказывали, — добавил я с пониманием.

Тимми покачал головой, а его сестра встрепенулась:

— Вы же не он?

— Не совсем.

Вилсон беседовал с Гилмуром-младшим и не сразу обратил внимание на то, что я покинул гостиную. Обшитый деревом коридор был мрачным и темным. У меня мелькнула мысль, что в гробу, должно быть, почти так же. Темно и вокруг лакированный дуб. Газовые лампы и пейзажи в дорогих рамах не особо разбавляли мрачную ассоциацию. У входа в кабинет переминались с ноги на ногу двое венаторов. Один из них завершал опись имущества, другой переглядывался со стоящей в начале коридора служанкой. Я с невозмутимым видом направился в комнату, но внезапно слуги закона проявили бдительность.

— Кто вы? — резко спросил один из них. — Куда собрались?

— В самом деле!

За моей спиной раздался голос Вилсона. Он неспешной походкой приблизился к нам и посмотрел на меня снизу вверх. Сыщик находился в дурном расположении духа после унизительной беседы с главой семьи, и на его лице читалось желание спустить пар.

— Вы решили осмотреть кабинет на предмет завалявшейся монетки? — спросил он меня сквозь зубы.

— Почему бы нет? Всё спишут на ночного вора, — невозмутимо пожал я плечами.

— У меня есть уже один вор, которого запросто можно вздернуть, зачем мне еще один? — спросил он без тени улыбки. — Если бы здесь побывал обычный грабитель, всё было бы куда проще.

— Тогда поздравляю вас, это не обычный грабитель, но уж точно не Ртутная Крыса, — я произнес это шепотом, и кроме Вилсона никто не услышал моих слов.

— Что за вздор?! — фыркнул он столь яростно, что едва не оплевал меня.

Я отвел его в сторону и рассказал о том, что узнал от детей. Вилсон был настроен скептически:

— Дети могут путать. Они испугались, придумали, соврали.

— То же самое делают взрослые, — добавил я. — Во сколько, по словам Гилмура, на них напали?

— Ммм… в начале десятого, да, так они сказали, — Вилсон огляделся, и тут его взгляд уперся в часы. Они находились возле лестницы.

Дети, спустившиеся без спросу из спальни, очень боялись наказания. Конечно, они посмотрели на часы и запомнили время лучше, чем взрослые, которые взглянули бы на стрелки, только когда осмотрели дом и послали за дежурным венатором.

Незадолго до девяти. Почти тогда же Вудроу появился в доме Энтони. Он легко мог успеть на прием и даже не запыхаться. Но неужели он рассчитывал за это время управиться с убийством? Нет, что-то здесь не увязывается.

Я не сказал Вилсону о своих догадках, но теперь он сам втолкнул меня в кабинет.

— Ищите, Лоринг! — велел он, будто речь шла об утерянном заячьем следе.

— Что искать? После ваших людей здесь и каритаса не найдешь.

— Ищите то, что вор, которого спугнули, не успел забрать.

— Так вы верите, что это был вор?

Вилсон недовольно сморщил лицо и нехотя произнес:

— Он не нападал на Гилмуров, а вылетел из кабинета и помчался через сад. Они видели только его тень. Это не Крыса… вы правы.

Последние слова ему дались с трудом. Наверное, меня они должны были порадовать, но я не испытал никаких эмоций. Только подумал, в какую ярость пришли бы венаторы, если бы узнали, что я от них скрываю. И это понимание отозвалось приятным теплом на сердце.

Я прошелся по кабинету. Здесь все было в диком беспорядке. Поначалу мне подумалось, что это сыщики слишком усердно искали следы незваного гостя, а потом стало ясно, что так все было изначально. Если не обращать внимания на почерненные отпечатки пальцев, которые значились повсюду на мебели, в окружающем хаосе прослеживалась закономерность. У этого кабинета — два хозяина. Один подавляет, а другой пытается бунтовать, исподтишка занимая не принадлежащую ему площадь.

— Что скажете? — нетерпеливо торопил меня Вилсон.

— Что вы мне мешаете.

Это была чистая правда. В дверях стояли те двое венаторов. Под прицелом стольких глаз было тяжело сосредоточиться. И все же, присев за столом, я уложил в рукав закатившийся авард и запутавшуюся в ковре золотую цепочку. Не знаю, что искал Вудроу, но скорее всего, он унес это с собой. Движение воздуха принесло слабый запах горелой бумаги. Поднявшись, я еще раз осмотрелся, провел пальцем возле настольной газовой лампы. На руках остался темный след от золы. Но не той смеси, что используют сыщики для выявления отпечатков пальцев. Открутив стеклянный плафон, я обнаружил обуглившиеся куски бумаги. Кто-то здесь что-то поспешно сжег.

— Это еще что? — спросил Вилсон, осторожно приближаясь.

— Вы это называете «улика», — усмехнулся я, вылавливая пальцами уцелевший край бумаги.

Вилсон вытянул руку, и констебль тут же вложил в нее увеличительное стекло. Изучив пожелтевший обрывок, сыщик удивленно хмыкнул:

— Это край печати. Не видно, что за заведение, но раз оно имеет штамп, мы отыщем его.

Он сложил из бумаги конверт и упаковал найденный мною кусочек.

* * *

Было давно за полночь, когда мост опустили, чтобы наша повозка покинула район Лебединых прудов и вернулась в Торговые Ряды, на окраине которых располагался Двор Венаторов. Меня немного укачало и клонило в сон, а потому слова Вилсона застали врасплох.

— Знаете, Лоринг, вы оказались нам очень полезны. Я рад, что не повесил вас.

— Изумительно.

— Нет, я без иронии.

— Аналогично.

Он сложил руки на груди. Не знаю, чем моя сонная физиономия заслужила столь пристальное внимание.

— Но меня не покидает неприятное чувство, будто вы что-то скрываете от нас.

Я не сдержал ухмылки. Черный город за окном разбавлялся редкими вспышками фонарей, вокруг царили тишина и покой улиц, утонувших в сырой осенней полуночи. Копыта лошадей месили мелкие лужи.

— Я не дурак, сквайр Вилсон, — каждая буква скрипела у меня на зубах. — Стоит мне оступиться, как окажусь за решеткой. А оттуда прямая дорога в петлю.

— Это верно, вы не дурак, — медленно произнес сыщик. — Но это не означает, будто вы со мной честны.

— Вам нужна Ртутная Крыса, а мне — свобода и новая жизнь. У нас отличная сделка, и ее условия будут соблюдены мною досконально.

Вилсон продолжал на меня смотреть всю дорогу, и в его напряженном молчании было что-то тревожное.

* * *

Вечер среды я встретил в кабинете между тремя сыщиками. Я сидел на стуле по центру, а они смотрели на меня так, будто собирались немедленно решить, какой казни достоин такой негодяй. За окном печально барабанил дождь, из чашки пахло кофе. Меня грел теплый свитер грубой вязки. Наверняка мои тюремщики сейчас смотрели на него и пытались понять, откуда же обновка. Да еще и мои ботинки обрели былой лоск, подбит плоский каблук, носок натерт до зеркального блеска. Мальчишке-посыльному, что служит при Дворе Венаторов, было безразлично, как я достал золотые часы и пару денарумов, он просто выполнил моё поручение и получил щедрую награду.

Пилс отчаянно чихал, шмыгал носом, вытирался платком не первой свежести, кутался в полосатый шарф и выглядел еще более жалким, чем обычно. Илайн была безупречна, как всегда. Темно-зеленое платье, корсет из коричневой кожи, миниатюрная шляпка с вуалью, украшающая прическу. Глядя на эту женщину, хотелось начать жизнь заново, только чтобы заполучить шанс очутиться с ней на одной ступени. Но я не питал надежд на этот счет.

Вилсон поправил серый нашейный платок, сложил руки на столе, накрыв одной ладонью другую, и объявил:

— Завтра важный день.

Неужели именно эта фраза зрела четверть часа, пока мы сидели в тишине? Мой кофе уже почти остыл, как и интерес к происходящему.

— Леди Коллинс, вы отправитесь с Лорингом.

— Как?! Инспектор! Вы же доверили это дело мне! — воскликнул Пилс. Забывшись, он убрал платок от лица и позволил нам всем увидеть вздувающиеся пузыри у него под носом.

Илайн опустила голову, чтобы скрыть смешок, Вилсон поморщился, и Пилс поспешно прикрылся, страшно выпучив глаза и покраснев.

— Именно поэтому идет леди Коллинс, — невозмутимо продолжил старший сыщик. — В таком виде вы не можете явиться в «Звонкие серебряные бубенчики»!

Как по мне, даже пышущий здоровьем Пилс в борделе смотрелся бы в лучшем случае нелепо. Это при условии, что он не лишился бы чувств еще при входе. Меня больше интересовал вопрос, зачем понадобилось мое присутствие.

— Благодарю за заботу, но я пока воздержусь от удовольствий «Бубенчиков». Коплю деньги на свободную жизнь, знаете ли.

— Вряд ли у вас будет время расслабляться, — усмехнулся Вилсон. — Вы должны попасть в комнату, где проходит встреча участников «Прорыва».

— А заодно понаблюдать за их оргией? Кем вы меня считаете?

— Тем, кто пока на волосок от виселицы, — хмуро бросил он.

— Вы не можете вечно разыгрывать эту карту.

— Напрасно так полагаете.

Вилсон повернулся к Илайн:

— Вы ведь справитесь?

— Разумеется, — фыркнула она несколько обиженно.

— Кхе.

Они обернулись ко мне, издавшему эту пародию на кашель. В глазах Илайн сверкали молнии.

— У подсудимого есть шанс высказать свое мнение?

Вилсон махнул рукой, позволяя.

— Леди Коллинс была бы весьма полезна для прикрытия, — сказал я, беспардонно ставя пустую чашку из-под кофе на стол инспектора. — Поскольку меня там многие знают, лучше чтобы в двери вошел не Арчи Лоринг.

— Мы дадим вам все необходимое для маскировки, — кивнул Вилсон.

— Это великолепно. И все же мне придется действовать нестандартно, по ситуации, импровизировать. Сомневаюсь, что бесподобная леди Коллинс станет, задрав юбку, ползать по трубам или спускаться в канализационные туннели.

— Я бы могла… — начала девушка, но Вилсон перебил ее:

— Разумеется, это исключено. Но ведь и необязательно вам придется заниматься такими вещами.

— Вы держите меня здесь не потому, что я вам нравлюсь, а из-за моего ремесла. Так вот, я не стал бы тем, кто вам нужен, если бы думал о ком-то, кроме себя.

— Золотые слова, — воскликнула Илайн, не удержавшись. — Наконец-то правда!

— Я вам еще ни разу не солгал, — мой поклон был воспринят со скептической ухмылкой.

— Что вы предлагаете? — вскинул бровь Вилсон. — Отпустить вас одного?

Подумав немного, я предложил свой вариант развития событий в «Бубенчиках». Пилс возмущенно чихал и исторгал из себя трубные звуки, пытаясь продемонстрировать несогласие. Илайн поначалу хмурилась и качала головой, но заметив, что Вилсон внимательно прислушивается к моим словам, поникла.

— Мне решительно не нравится ваш план, — подытожил старший сыщик, обдумав сказанное мною. — Но в то же время, он кажется логичным и единственно верным.

Судя по лицу Илайн, она рассчитывала на другой вердикт, но в моем присутствии не стала унижаться до просьб и уговоров начальника.

Ночью я плохо спал. Меня мучили кошмары с той нашей встречи с Вудроу. Я снова видел его стоящим в клетке, куда ловца заперло чудовище из замка. Иногда сновидение показывало, как электрические разряды прожигают тело несчастного, как он корчится от боли, не в силах освободиться от пут. Как по металлическим цепям проносятся искры, раскаленные кандалы обжигают запястья. А потом вдруг я оказывался в теле Вудроу и ощущал на себе пытку огнем. Я просыпался в поту и дрожи, осматривал себя, чтобы убедиться, что это всё лишь сон. Хоть на коже не было ничего, кроме старых шрамов от ножей и стекол, я все еще чувствовал адскую боль и не мог избавиться от мысли, что сам побывал в той клетке.

Так было и ныне. Я проснулся задолго до рассвета. Осенью утро начинается поздно, день короток, а ночь кажется вечной и беспросветной. Одевшись, я вышел из своей камеры, которую больше не запирали, и тихо прошел по этажу, не потревожив работающих в открытых кабинетах венаторов. Дойдя до окна, я прислонился лбом к холодному стеклу. Капли, стекающие по внешней стороне, будто сквозь призрачную грань касались моего лица. Там, в кромешной тьме, не было видно ничего, кроме моего отражения. Мне в глаза смотрел собственный призрак, худой и злой, одна половина лица очерчена размытым светом далекой лампы, вторая — растворилась в ночи.

«Это все, что от тебя осталось, Арчи Лоринг. Псы загнали тебя в ловушку, оттяпали добрую часть плоти, и выбросили истекающий кровью ошметок подыхать у всех на виду. Для потехи. А вдруг пригодится». Если Вилсон обманет и не выдаст мне документы, я убью его. Клянусь, что всажу нож в его глотку, перед тем как отправлюсь на виселицу.

* * *

— Еще несколько наших добровольческих отрядов отправились на границу Огалтерры.

Один из молодых венаторов обращался к собравшимся вокруг товарищам. Меня они не замечали, привыкли, как к растению или домашнему животному. Я так и стоял у окна, дождавшись тусклого рассвета.

— Вчера задержал крепко выпившего репортера. Он только вернулся из колонии, рассказывает всякие чудеса. О тумане, в котором исчезла целая рота. И местных, которых в глаза никто не видел.

— Как не видел? А воюет кто? Они же первые напали на земли Патрии.

Мне вспомнился подслушанный возле дома Энтони разговор. Кто-то нарочно передавал неверные сведения. Что-то там не так с дальней колонией. Огалтерра неохотно отдала свои земли, и конфликт был ожидаем, но численность людей столь мала, что война бы закончилась, не начавшись. А теперь разговоры о потерях и добровольцах.

По большому счету, мне было плевать. По малому — тоже. Закончу своё последнее дельце, раскланяюсь в ножки Патрии Магнум, и уеду так далеко, как сумею. Куда-нибудь, где империя еще не построила свои колонии и не развязала войну.

— Сегодня с первой платформы отправился состав. Я бы сам записался, но со службы не отпускают.

— Зачем столько? От туземцев ничего не останется.

— И что? Это наша земля, пусть только сунутся!

— Теперь наша, а была-то их…

— А как это: «отряды пропали»?!

— Куда пропали? Распустили, наверное, по домам.

— Да нет, мол, совсем пропали. Никто не вернулся из первой волны добровольцев.

— Погибли?

— Сведений таких нет, семьям ничего не сообщили.

— У меня там брат служит! Прислал письмо в прошлом месяце, обещал к Рождеству быть.

— А я слышал… Инспектор!

— Лоринг!

Обернувшись, я обнаружил идущего по коридору Вилсона.

— Кто бы мог подумать, что вы любите начинать утро с обсуждения новостей, — усмехаясь, заметил он, кивком отвечая на приветствия констеблей.

— Моё утро обычно начиналось ближе к закату. А теперь у меня есть целый день, и я понятия не имею, что с ним делать.

Я вошел в кабинет следом за ним.

— Тяжело вам, да? — инспектор расположил пальто на вешалке, стряхнул воду со шляпы. — Тепло, сухо, сытно, а вам все неймется.

— Так уж я устроен.

Он положил на стол крупный бумажный сверток и жестом пригласил ознакомиться с содержимым. Пока я разворачивал обертку, Вилсон достал из стола трубку, прочистил ее.

— Пилс вчера объехал весь Асилум с тем бумажным фрагментом, который вы нашли. Сравнивал печати. Скажу откровенно: теперь он вас ненавидит еще больше.

— А это возможно?

Вилсон хмыкнул, забил в трубку табак и подкурил. Я как раз извлек из свертка штаны и костюм достаточно неброского фасона.

— Размер ваш, я доверяю только одному портному, вы с ним уже знакомы, и он меня еще не подводил.

— Я тронут, — моя растерянность сменилась откровенным удивлением, когда в руки попал жилет. Это была чудесная вещь, по форме напоминающая классическую модель, но выполненная из плотной кожи, с застежками в виде крупных крючков и петель на груди, добавляющими сходство с корсетом. Потайные карманы, в которых легко разместятся отмычки и даже наваха, усиленная защита груди и спины. — Да ваш портной — кудесник!

— Не то слово, — хмыкнул в усы Вилсон, садясь и с довольным прищуром затягиваясь дымом из трубки.

— Чем обязан? — мне ли не знать, что подарки безвозмездными не бывают. Особенно при таких обстоятельствах.

— Я забочусь о целостности моих людей.

— Не хочу растоптать торжественность момента, но с каких пор вы меня причисляете к своим? Я, помнится, здесь не по доброй воле. Сам по себе. А вы — сами по себе.

Он недовольно крякнул, пожевал мундштук и выдохнул дым в потолок.

— А я и не то чтобы причисляю. Но у нас тут как на войне, понимаешь. Либо свой, либо чужой. И сейчас, хочешь того или нет, нравится мне или нет, но ты — с нами. Уяснил?

— Угу. То есть, потом это нужно будет вернуть?

Вилсон подался вперед, впившись в меня взглядом:

— Уж сам решай, вор. А сейчас — уйди. Без тебя хлопот много.

Собрав ворох новой одежды, я отправился к дверям и уже на пороге вспомнил, что кое-что осталось недосказанным.

— Так как успехи Пилса? Он отыскал совпадение печати?

— Мм? — Вилсон причмокнул мундштук, вспоминая, о чем мы говорили. Или делая вид, что вспоминает. — Вас это всерьез интересует? А как же «сам по себе»? Хе… Нашел Пилс совпадение. Это печать квитанции из больницы для душевнобольных.

В Асилуме такое заведение было единственным. Еще один островок, окруженный водами притока Флавио. Он находился неподалеку от главного собора. Предполагалось, что звон церковных колоколов должен благотворно влиять на искалеченные умы пациентов.

— В клинике есть кто-то из Гилмуров?

— Насколько нам известно, нет, — глядя мне в глаза, произнес Вилсон. Он снова пожевал мундштук и махнул рукой, выгоняя меня из кабинета.

* * *

Еще один осенний вечер. Патриа Магнум, лежащая среди океанских вод, испещренная реками, точно морщинами, была страной вечной осени. Дурное предчувствие, растворившееся в сумерках, витало вокруг. Асилум поглотило тревожное ожидание холодной зимы. Для нищих это очередное испытание. Многие из них не доживут до весны, и каждый это понимал. Голод, холод и болезни будут косить ряды тех, кому неоткуда ждать помощи.

Наверное, я везунчик. Каждый, кто дожил в Отстойнике до моих лет, может себя считать любимцем фортуны. Зима — мертвый сезон. И для воров, и для всех бедняков. И пока еще не настали первые холода, пока лед не сковал узкие притоки Флавио, одни запасались рыбой, ворованными из лесу дровами, щепками с лесопилки, а другие шуршали по домам побогаче в поисках наживы. Сейчас сезон охоты, и в имперских угодьях, и в каждом городе моей треклятой родины. А я смотрел на это из-за решетки и облизывался, как кот на сливки.

— Ловко вы учудили.

Это были первые слова Илайн за все время нашей вечерней прогулки. Можно было, конечно, взять повозку, как это делало большинство посетителей «Бубенчиков», но Вилсон полагал, что лучше обойтись вовсе без свидетелей нашего милого вечернего происшествия. По сути, правила остались прежними, теми самыми, что были озвучены мне перед первой вылазкой в дом Чейза. Я действую на свой страх и риск, в случае неудачи ни слова не говорю о связи с венаторами, не допускаю кровопролития. То есть, ковыряюсь в чужих помоях и несу полную ответственность за успех.

— Думаете, я сам этого хочу?

— Уверена.

— Зачем?

— Это я и хочу выяснить, — девушка глубоко вздохнула, будто вынуждая себя умолчать о том, что собиралась сказать. Удовлетворившись компромиссом, она осторожно, подбирая слова, заметила, — вы юлите, все время что-то скрываете. Как будто только что провернули у нас под носом свои фокусы и радуетесь, что мы вас не можем поймать.

— Я выгляжу радостно?

Она нахмурила фарфоровый лобик и упрямо произнесла:

— Мне не по себе от того, что инспектор Вилсон доверяет вору государственные тайны.

Обида, ревность и досада говорили в ней. Так сложилось, что сыщице Коллинс досталась роль ведомой в этом танце. Илайн была нужна мне, чтобы войти и выйти из борделя. Конечно, любой человек в этом городе мог прийти в «Бубенчики», но не тот, чья рожа хорошо известна как законникам, так и последнему подонку. И все с одинаковым рвением прикончат меня. Чтобы не произошел этот неприятный инцидент, я предложил разыграть небольшое представление.

— Проклятье, миледи! Чего вы боитесь? Что меня похвалит Вилсон, предложит продвижение по службе, добавит премию к жалованью или представит к награде? Нет, ищи дураков! Это все ждет именно вас. Моя единственная награда — остаться живым. Достаточно щедро как для вора?

— Не я вынудила вас воровать, — прошипела она.

— Значит, я единственный преступник в нашей прекрасной стране! О, поздравляю. Вы чудесно выполнили свою работу. Озолотили скупщика краденого, чтобы поймать дурака. Что же старик Патрик все еще жив и на свободе?

Илайн была в гневе, ее рот то открывался, то закрывался, с губ не слетало ни звука. Я остановился, глядя на раскинувшийся между мостами бордель. К нему со всех сторон Асилума стекались черными крысами посетители.

— Думаете там, в этом доме, сейчас мало воров? Они не золотую ложку стащат, увернувшись от охраны и выковав себе отмычки. Эти фокусники безнаказанно грабят нас. Всех. Тех, у кого и брать-то нечего. Что скажете, а, миледи?

Илайн хмыкнула:

— Слышала я такое, не раз. «Они делают, и я буду». Так чем вы лучше их, Лоринг? Вы так же судите их, как они готовы осудить вас. Вы отнимаете чужое, и они. Не ведите себя так, словно святой на пиршестве грешников!

— Что вы, миледи, я им завидую. Хотелось бы и мне отведать их страданий.

— Вы лжете! И двух месяцев не провели в нашем отделе, никто не вешает замок на вашу дверь, едите и пьете за наш счет, и уже рветесь на волю. А те, кого вы презираете, всю жизнь живут в своих клетках.

Она смотрела на меня, ожидая какой-то реакции. Наверное, я должен был потупить взор или склонить голову, или сказать что-то. Но в носу внезапно защекотало и я, успев закрыться рукой, чихнул. Илайн смотрела так, словно проклинала.

— Клянусь, я не специально. Речь была очень впечатляющая…

— Идемте.

— Я проникся, правда.

— Замолчите!

Приближаясь к мосту, мы оба прикрыли лица. Это было частью нашего плана. Посетители «Бубенчиков» часто приходили под масками из папье-маше. В эпоху, когда в цене скромность и добродетель, не так легко живется порочным и сластолюбивым. В конце концов, трудно сохранить репутацию, если все соседи прошлой ночи видели, как священник пьет вино с сосков темнокожей танцовщицы, как юные развратницы хлещут веерами рыхлый зад судьи, а тощий болезный паренек скачет верхом на лоснящемся от пота банкире. Каждый из них знал, кто частый ходок в «Бубенчики», фигура, голос, запах духов — выдать может не только лицо. Но всем стало проще, когда разрешили бывать в масках. Так намного легче смотреть друг другу в глаза на следующий день и лгать.

Но есть все же один нюанс. Человека в маске пропустят только тогда, когда знают, кто под ней скрывается. В нашем же случае, громилам при входе вовсе необязательно меня видеть.

У дверей паслись трое. Один курил, облокотившись на перила моста, и сплевывал табак в черные воды реки, другой играл на губной гармошке, да так тоскливо, что зубы сводило, а третий грелся тем, что дышал себе на руки в беспалых вязаных перчатках, и кутался в худое пальто.

При нашем приближении они подобрались, повернули к нам свои лица, похожие на морды хорьков. Стоило Илайн приподнять маску, и бугай в пальто поклонился:

— Добро пожаловать.

— Здравствуй, Джей.

Услышав собственное имя, он зарделся и смутился, как юный девственник. Мы сделали шаг к дверям, но сторожевые грызуны-переростки выпрямились и как один уставились на меня.

— Вы знаете, мы не пропускаем в масках.

Илайн обернулась ко мне, озадаченно поджала губы, и снова обратилась к охранникам:

— Этот человек не может открыться. Его положение обязывает к скрытности.

— Да мы знаем такое, миледи, но…

— Этот случай особый, — она взяла руку Джея и положила ему на ладонь монету, — под мою ответственность.

— Ну… — тот шумно засопел, рассматривая меня с головы до ног, — если только вы ручаетесь. Приятного вечера, миледи… господин.

Мы прошли в открытые двери.

Под маской лицо немного распарилось от дыхания, запах спрессованной бумаги был приятным, но навязчивым, сквозь прорези для глаз все было идеально видно, только ресницы иногда задевали край, и это раздражало. Для прочих же я оставался хорошо одетым джентльменом в дорогом костюме цвета темного шоколада, но со слишком узкими штанами на грани допустимых норм, и шнурованная высокая обувь не была распространена в высшем свете. Образ завершала белоснежная маска. Илайн носила такую же, но губы ее искусственного лица были покрыты позолотой. Привычно строгое платье в этот раз украшал лисий воротник.

Глядя на постройку между мостами, трудно предположить, что внутри находится дворец или, во всяком случае, нечто, по роскоши не уступающее ему. Позолоченные рамы картин фривольного содержания, статуи, изображающие обнаженных людей в самых вызывающих позах. Еще здесь находилась отдельная комната, где за дополнительную плату можно было посмотреть эротическое представление в театре теней, марионеток или в исполнении ряженых актеров. Весьма увлекательное занятие, и дорогое, конечно же.

Но сейчас мы находились в игорной части «Бубенчиков». Перед нами был общий зал, в котором расположилось много разных столов. Несколько были заняты игроками в карты, другие распределены между любителями маджонга, пачиси, шашек, нард и костей. Страсти кипели повсюду, они бурлили в воздухе, опьяняя с первого вздоха. Пары гашиша и опиума лишь оттеняли горьковатый привкус триумфа и поражения. К нам подбежала девушка в шелковом платье, под которым не было ничего, кроме упругого молодого тела, и с улыбкой протянула поднос с напитками. Я отказался, Илайн взяла бокал в руки, но даже не притронулась к содержимому. Мы прошли по залу, будто гадая, к кому присоединиться. Овальное помещение было ограничено тяжелыми бархатными шторами, которые не позволяли увидеть, что происходит в отдельных комнатах. Там тоже шли игры, но либо игроки не хотели отвлекаться на любопытных зрителей, либо оплатили дополнительные услуги, скрашивающие время за игорным столом.

— Вон, справа, это Жюль Кэмпбел, глава «Прорыва», — негромко произнесла Илайн.

Я проследил, куда указывал ее взгляд. За столом с костями, раскрасневшийся от азарта, собирал свой выигрыш мужчина лет сорока, с плешью посреди темечка на маленькой круглой голове, которая совершенно не подходила его длинному несуразному телу.

— А это Бэнкс.

Ему на вид было тридцать пять, темные волосы не по моде собраны в хвост дорогой бриллиантовой заколкой, костюм тоже старомодный, рубашка расшита золотыми нитями. Он словно пришел из прошлого века, но вполне естественно ощущал себя в образе.

— Они без масок, — заметил я.

— Вы забываете, что «Прорыв» — провокационная молодая команда. Они идут наперекор нормам, привлекая внимание, благодаря которому их услышат, — в ее голосе звучало одобрение.

Мы приостановились возле карточного стола. Здесь больше всего зрителей, и было легко затеряться, чтобы незаметно наблюдать за действиями Бэнкса и Кэмпбела. Я одним глазом наблюдал за игрой, но быстро утратил интерес: слишком очевидным стало жульничество двух участников, которые явно были в сговоре между собой и с крупье.

— Черт, этот мерзавец настоящий везунчик! — воскликнул один из игроков, покидая стол без гроша. Он встал рядом со мной, с досадой попивая красное вино.

За столом нарастало напряжение, хотя оно было создано искусственно. Из троих двое точно знали, кто победит, и все это лишь игра на публику.

— А теперь парад королей, — вслух заметил я, и словно послушав моего совета, определившийся до начала игры победитель разложил веер карт на стол, демонстрируя несокрушимый набор.

Стоящий рядом со мной проигравший изумленно повернулся и дотронулся до моего локтя:

— Милейший! Да с такими талантами вы обязаны играть!

— Благодарю, но моим талантам есть другое назначение.

Илайн отпустила меня, чтобы еще раз пройтись по залу и узнать, не появились ли новые члены «Прорыва». Я же без особого интереса наблюдал за следующей игрой. В первые секунды незаметными для других жестами крупье передал новому победителю выгодную комбинацию карт. Там, где играть доводилось мне, за подобное отрезали пальцы. У меня все на месте, не потому что я действовал по правилам, но потому что не попадался.

— Кто победит? — спросил меня все тот же навязчивый незнакомец, оставшийся стоять рядом. — Если знаете, подскажите! Здесь можно делать ставку на исход игры.

— Я вам что, пророк? Зайдите к гадалке, она принимает за той шторкой.

— Цыганка? — фыркнул он, — шарлатанка! Но вы не похожи на обманщика, сквайр…

Тут он замялся, явно ожидая, что мне хватит глупости подсказать свою фамилию.

— Вы правы, мой друг — честнейший человек, — крепкая ладонь легла на моё плечо и чуть сдавила его. Голос я узнал, а повернув голову, увидел только маску — черная с позолотой дьявольская рожа с ехидной ухмылкой и короткими рогами, как у молодого козла. За прорезями для глаз скрывались темные стекла.

— В таком случае, берегите его! — рассмеялся незнакомец, — честные люди нынче большая редкость!

Вудроу, а за изображением нечистого был именно он, приблизил свою голову к моей и, чуть приподняв край маски, шепнул:

— На этот раз не уходите так быстро. У нас еще есть тема для беседы.

— Полагаю, что леди Коллинс знать о вашем присутствии нежелательно?

Он отодвинулся, хмыкнул.

— Выбор за вами. Но от этого может зависеть исход нашей встречи.

— Вы избрали неподходящее время.

— Напротив, самое подходящее! Скажу больше, — он снова наклонился ко мне, — я подскажу, где произойдет заседание тех, за кем вы следите.

— Зачем? Я и сам вскоре узнаю.

— Когда они отправятся в тайное помещение, а вы еще час будете ломать голову, как же туда попасть?

Глядя поверх его плеча, я заметил возвращающуюся Илайн. Решать надо быстро. Мерзавец прав, я потеряю драгоценное время, если не узнаю заранее, где проходит собрание.

— Нет ни одной силы, которая заверит меня в том, что вы не лжете.

— Я человек чести, Лоринг, вы сами это знаете, в противном случае мне было бы проще убить вас тогда, в доме Чейза.

Илайн была уже близко. Сейчас она обойдет стол, и тогда наша беседа будет прервана.

— Каковы ваши условия? — быстро спросил я.

— Предлагаю пари, — по его голосу было ясно, что Вудроу улыбается. — Кто из нас первым попадет в апартаменты Гюстава и отыщет его хранилище, тот и победил. Опередите меня — заберете его журнал со всеми записями, включая нужную вам, нет — значит, вы не так хороши, как о вас говорят.

— Но что вам толку с этого?

— Мне нужен лучший вор. Награда за работу такая, что и бог бы не отказался, если бы промышлял темной охотой.

— Я сейчас не у дел.

— Разве я уже нанимаю вас? Вы еще не доказали, что нужны мне.

Позади слышался стук каблучков Илайн, и Вудроу, хлопнув меня по плечу, удалился.

— Кто это был? — спросила сыщица, с подозрением глядя ему вслед. — Вы обзавелись приятелями?

— Да, еще один мой талант.

Вудроу растворился в пестрой толпе посетителей. Я достал из кармана часы. Джулия говорила, что собрание обычно начинается в полпервого ночи. Сейчас без четверти полночь. У меня меньше часа, чтобы справиться с заданием Вудроу. И дело не только в его загадочном пари, а в том, что это самый надежный способ узнать, где пройдет заседание.

— Леди Коллинс, как хорошо вы знаете «Бубенчики»? — спросил я, отводя ее в сторону.

— В другой ситуации стоило бы напомнить, что такие вопросы неприлично задавать даме, но раз мы в борделе, даже не знаю, как реагировать.

— Постарайтесь все же ответить. Если вам известно расположение тайника Гюстава, самое время посплетничать.

Она подняла маску и впилась в меня взглядом, не веря услышанному:

— Вы в своем уме? Да вас убьют! Но хуже того, вы сорвете наше дело!

— Приятно, когда в тебя так верят, — не без сарказма отметил я, — и всё же. Вы будете следить за «Прорывом», и если что, сопроводите их на собрание. Но как незаметно попасть в помещение, где заперлось несколько десятков человек?

Она упрямо качала головой и хмурилась:

— Это неразумно. Совершенно. Инспектор Вилсон…

— Его здесь нет, — я сжал локоть сыщицы, под ее взглядом опомнился и отпустил. — И мы оба окажемся не в лучшем виде, если сегодня останемся без улова. Только что с меня взять, я всего лишь преступник. А вот вы — другое дело.

Илайн наморщила носик, верхняя губка презрительно поднялась:

— Запугиваете?

— Озвучиваю перспективы.

Вздохнув, девушка опустила маску, посмотрела на свои часы-подвеску и кивнула:

— Хорошо. Я положусь на вас, хоть и противлюсь этому. Комната Гюстава в другой части, там, где работают девушки. Но вход невозможно отыскать.

— Почему?

— Ходят слухи, он живет в аду, — пожала она плечами. — И каждый раз он именно так говорит: «Спущусь к себе». Будто и впрямь в самое пекло…

Ха. Врата в ад мне еще не доводилось взламывать. Всё бывает впервые.

* * *

Истерично пела скрипка, и отбивал ритм бубен. Надрывный хохот, табачный дым, громкие разговоры, тихие стоны. Все это окружило меня, стоило перейти в соседнее крыло. Помещение было разбито на два этажа, на каждом из которых находились закрытые шторами комнаты. Никаких дверей, но никто никогда не нарушал покоя отдыхающих. За этим чутко следили полуобнаженные девицы, которых даже вульгарная раскраска и шелковые тряпки не делали более женственными. Местные вышибалы. Дамочки пересчитают кости любому зарвавшемуся клиенту и выставят прочь, или найдут способ решить вопрос мирным путем. Все зависит от того, сколько золота в кошельке у нарушителя порядка. Не слишком отличаясь от девушек одеждой, манерой держаться и росписью лиц, на мягких диванах в центре зала сидели юноши. Почти все они очень молоды, худощавы, с неразвитой мускулатурой. Только плоская грудь выдавала их пол. Женщины-клиенты были нечастыми гостями в «Бубенчиках». Скажу прямо, я на своем веку повстречал лишь одну — Илайн, и не могу представить ее в объятиях одной из этих марионеток, похожих на бледных лягушек.

Итак, передо мной раскинулся пурпурно-изумрудный зал с золотыми кистями и бахромой. Возможно, говоря про ад, Гюстав преувеличил? Там, за кулисами, находится переход в кухню, где готовятся бесхитростные угощения и выпивка, которая валит с ног и дурманит голову.

Минуя протянутые руки разморенных кальяном девушек, я прошел зал насквозь, отодвинул штору и, преодолев темный коридор, обитый бархатом, вышел в помещение, сильно отличающееся от того, что осталось за спиной. Грубое некрашеное дерево балок, что в местах излома соединялись гвоздями и скобами, редкие лампы, запах брожения и гниения. Так выглядит изнанка аляповатой роскоши «Бубенчиков». Узкий проход со множеством дверей. Наверное, здесь живут девушки, когда отдыхают от работы.

И точно, едва я двинулся вперед, как одна из дверей распахнулась, и из-за нее показалось совершенно юное создание с чистым лицом, распущенными волосами, но ее взгляд никак не мог принадлежать почти ребенку.

— Ах! — воскликнула она, заметив меня, и немедленно скрылась.

Послышались торопливые шаги и щебет:

— Господин, куда же вы?

Обернувшись, я столкнулся с одной из вышибал. Она еще улыбалась, хотя рельефные мышцы на руках напряглись. Сейчас решает, должно быть, как меня вывести без скандала.

— Сюда пошла моя спутница, — солгал я.

— Вы ошиблись, господин! Она вас ждет снаружи. Идемте, я провожу.

Меня взяли под руку, но я изловчился и плавно высвободился:

— Совершенно уверен в обратном. Она шла сюда, — я не останавливался, несмотря на ее попытку меня задержать.

Ее объятия стали грубее, лицо напряглось, но она не потеряла надежду:

— Прошу вас, давайте вернемся.

— Вы мне надоели, — отыгрывая роль обычного посетителя, заявил я. — Где можно найти Гюстава? В конце концов, это он позвал меня!

— Хозяин? — переспросила она. — Лично?

— Похоже, что я вру?

— Если вы подождете, я все узнаю. Бокал бренди за счет заведения, и девушки скрасят ваш досуг.

Все двери закрыты, никто не выйдет из них, пока доносятся наши голоса. Резко обернувшись к девушке, которая уже согнула колени, готовясь перейти к более решительным действиям, я перехватил ее руку и завернул за спину. Удар затылком попал мне по челюсти, каблук — по внутренней части бедра. Второй рукой я схватил ее за волосы и ударил о стену. Этого оказалось мало. Извернувшись, вышибала пару раз успела примять кулаком мои ребра. Плотный жилет снизил болевые ощущения. Я поймал ее за шею и втиснул в угол коридора. Ее руки замерли, не дотянувшись до моего паха, куда непременно нанесли бы сокрушительный удар. Но заточка возле шеи вынудила девушку вспомнить о скромности.

— Мне нужна конура Гюстава. И поживее.

Она плюнула в ответ. Что ж, маска все стерпит. В отличие от ее шеи. Когда послышался хрип, я немного отпустил пальцы, позволяя ей вздохнуть.

— Он убьет меня, — сквозь кашель просипела она, — и тебя убьет.

— Он даже не узнает, это будет наш с тобой секрет. Говори, я тороплюсь.

— Никто не в курсе, где живет хозяин, — размазанная краска превратила ее лицо в чудовищную карикатуру на человека. — Он — дьявол! Его дом — пекло.

— Возможно. Но он же не испаряется.

Она страшно засмеялась, ее горло вибрировало под моей ладонью.

— Я видела, как он скрылся в комнате. Зашла следом, а там пусто, только эти страшные знаки! Он дьявол, и сдерет с тебя шкуру!

— Посмотрим. В какой комнате, говоришь, это случилось?

Заломив руку ей за спину, я шел следом, в любой момент ожидая, что девушка приведет меня в ловушку. Сквозь щели в стенах завывал ветер. Мыши сновали под ногами, омерзительно вереща. Может, мы и впрямь отправляемся в адскую пасть? Спустившись по лестнице, мы прошли мимо кухни, в которой копошилось несколько неопрятно одетых женщин. Я предупредил свою спутницу, что ей не стоит шуметь. Откуда девушке знать, что рядом не кровожадный убийца, а вор, который с неохотой отступает от принципов. Время вынуждало меня к грубым действиям. Я уже потратил десять минут.

Я заметил, что моя спутница замедлила шаг, теперь я чуть ли не тащил ее вперед. Испуганный взгляд упирался в дверь. Дальше хода нет, а значит, мы на месте.

— Отсюда он исчезает?

Девушка кивнула.

С тяжелым вздохом я сильнее сдавил ее шею. По моей руке прошлись острые когти, она отчаянно вырывалась, но напрасно. Обмякнув, девушка сползла на пол. Придет в себя через некоторое время, останется с головной болью, першением в горле и страхом. А если хватит ума промолчать, то будет жить долго и счастливо, насколько умеют местные девицы.

Дверь не была заперта. Возле косяка я нащупал вентиль и покрутил его. Из бра на стене разлился мягкий свет. От одного взгляда на комнату я интуитивно дернулся назад. Стены были измазаны чем-то, напоминающим по цвету кровь, на потолке и полу черной краской были изображены пентаграммы и какие-то еще непонятные мне демонические рисунки. Круги, незнакомые символы, цифры. Все это напоминало страницы Бестиария — толстой книги, которую однажды мне пришлось стянуть у одного безумца, считавшего себя алхимиком. Он потрошил кроликов и крыс, выкапывал свежие останки из могил и ото всех недугов лечился собственной мочой.

Втащив тело девушки, я закрыл дверь и осмотрелся. Никаких следов потайного хода. Я провел по стене ладонью. Ничего. Под ногой протяжно скрипели доски. Меня не покидало неприятное чувство, что где-то там подо мной плещутся мутные воды Флавио. Еще и половицы прогибаются…

Несколько раз надавив на одно и то же место ботинком, я понял, что не так с этим полом. Под черными разводами с пугающими символами непросто было различить небольшое углубление. Вставив туда палец, я потянул вверх. Люк! Кому может прийти в голову искать подземный ход в доме над водой? Но черт подери, куда тогда уводит эта лестница? Неужто и впрямь в преисподнюю?

Там было слишком темно. Я отрезал кусок от подола юбки находящейся без сознания вышибалы, обмотал полоску ткани вокруг заточки и, приподняв плафон лампы, зажег этот странный факел. Огня почти не было, но все же лучше, чем ничего. Я начал спуск, надеясь, что лестница не приведет к поверхности реки. Света не хватало, чтобы понять, из чего сделана окружающая меня шахта, но довольно скоро ступеньки закончились. Опустив взгляд, я не увидел дна, а потому разжал пальцы и проследил за полетом моего затухающего факела. Тот пролетел всего футов пять, ударился о пол, вспыхнул искрами и потух. Этот короткий миг позволил мне разглядеть еще одну череду ламп. Я спрыгнул следом, подобрал заточку и включил освещение. На ад это пока не похоже. Если только вдруг обленившиеся черти не начали использовать лифты. Передо мной находилась платформа. Встав на нее, я начал понемногу вращать тугое колесо. Заскрипели канаты, валики пришли в движение, и пол под моими ногами содрогнулся.

С каждым оборотом колесо шло все легче, и теперь я осознанно замедлял темп, чтобы лифт не отправился в шахту со всей стремительностью свободного падения. Скрежет металла и шорох крутящейся катушки, пропускающей трос.

Вот в шахте появился просвет: одна из стен исчезла, и открылся вид на помещение, которое по лоску и богатству убранства могло соперничать с домами самых именитых богачей Асилума. Спохватившись, я придержал колесо, чтобы замедлить спуск, и все равно платформа ощутимо ударилась о пол.

Лампы еле горели, и я немного прибавил поток газа. Что ж, Гюстав сочинил качественную легенду. Он окружил своё жилище завесой тайны, принес в него золото, великолепные картины и скульптуры, дорогие безделушки, вроде глобуса с позолоченной подставкой или подсвечника, инкрустированного крошечными бриллиантами. Большая кровать, застеленная алым атласным покрывалом, отодвинутый в сторону балдахин такого же тона. Я не удержался и, выйдя из лифта, дотронулся до стены. О да, оболочка помещения была сварена из листов металла. Я очутился в подводной капсуле. За одной из занавесок обнаружился круглый иллюминатор с толстым мутным стеклом. Во тьме невозможно ничего различить. Наверное, когда светит солнце, можно увидеть подводный мир Флавио. Хотя сомневаюсь в его красочности.

На полу лежали превосходные ковры. Было довольно прохладно. Я обратил внимание на три небольшие печки: они были круглые, с закрывающейся решеткой и длинным дымоходом. Что бы там не говорили про ад, Гюстав построил собственный рай, пусть и в необычном месте.

Обойдя помещение несколько раз, я так и не обнаружил ни скрытого сейфа, ни тумбы, ни шкатулки под кроватью. Даже под матрасом пусто. И только совершая третий круг, я обратил внимание на алебастровый бюст какого-то кудрявого мужчины. Не знаю, зачем люди окружают себя изображением частей тела незнакомцев, но на этот раз скульптура еще и расположилась наискосок. Вряд ли Гюстав хотел, чтобы этот истукан пялился на него во сне. Или же напротив, это было частью какой-то гадкой игры? Проверяя свою догадку, я немного повернул бюст, и спустя мгновение послышался звук отодвигаемого тяжелого предмета. Одна из толстых ножек кровати разделилась на две части. Из углубления я достал толстый журнал в черном переплете, с затертыми пожелтевшими страницами. О, это и было самое большое сокровище хозяина «Бубенчиков». Сколько же тут компромата на каждого представителя власти, от мелкого чиновника до председателя парламента! Здесь все их имена, пристрастия, даты, сведения о девушках. Глаза разбегаются. Достаточно взять пару страниц, и это гарантирует мне не только свободу, но и прибавку к сбережениям. Только я не успею воспользоваться свалившимися на голову благами. Моё тело очутится в Флавио и, возможно, перед этим самым окошком, чтобы Гюстав имел счастье наблюдать, как скользкие рыбы обгладывают останки.

Осмотрев журнал, я нашел то, что мне нужно.

«Джентльмены из «Прорыва» (далее их поименный список) затребовали помещение, в которое бы никто не попал по случайности, девять бутылок одиннадцатилетнего бренди, сигары семилетней выдержки и девушку. Они хотели выбрать одну, и я предоставил им всех, кто был от шестнадцати до двадцати четырех лет. Им по душе пришлась Джулия, теперь она работает только по четвергам. Комната между мостами выкуплена на год…» Далее зачеркнуто и исправлено: «Продлено».

Комната между мостами. Я думал, там подсобные помещения. Теперь ясно, почему никого из клиентов туда не пускают.

Сложив журнал в тайник, я вернул бюст в исходное положение. Стрелки на часах неумолимо ползли к половине первого, а значит, нужно поторопиться.

* * *

К моменту, когда я поднялся в комнату с сатанинской символикой, девушка-вышибала только начала приходить в себя. Не открывая глаз, она мычала и глухо кашляла. Я опустил люк, вытащил несчастную за ноги и уложил перед закрытой дверью. Если сообразит, то расскажет, что защищала обитель хозяина от посягательств. Может, ее еще и наградят, выдадут, например, какую-нибудь тряпку прикрыться.

Согласно записям, собрание всегда проходило в одном и том же помещении, но я не представлял, как туда попасть. Стоило покинуть кулуары, как ко мне тут же слетелись девушки и не совсем девушки. Их бессвязный щебет слишком отвлекал, пришлось чуть ли не с боем прорываться сквозь обнаженную толпу.

Я поднялся на второй этаж, прошел вдоль череды шторок, отгораживающих отдельные комнаты. Какие только звуки оттуда не доносились! Дойдя до противоположной стены, я остановился возле окна.

— Господину одиноко?

Проклятье! Я не сразу заметил блондинку, притаившуюся на кресле-качалке. До чего же пошлым был столяр, вырезавший подлокотники…

— Вам составить компанию? — она плавно поднялась.

— Разумеется. Особенно, если принесешь сигару.

— Может, желаете кальян?

— Тогда бы я так и сказал.

— Конечно же.

Она чуть поклонилась, от чего ее полные груди всколыхнулись и ударились друг о друга, выпрямилась, встретила мой взгляд улыбкой и удалилась.

Черт, мне раньше было симпатично это местечко. До визита к Джулии. Сейчас же у меня возникло желание вымыть руки. Не скажу, что это единственное желание, но, пожалуй, самое сильное.

Пока девушка спускалась по лестнице, я поддел оконную раму навахой, приподнял. Мне в грудь ударил поток холодного, пропахшего водорослями и рыбой воздуха. Я отодвинул маску на лоб и достал из кармана жилета одно милейшее приспособление, которым не слишком часто пользовался. Это был крюк из крепкой стали, жестко крепящийся к браслету на запястье. Рукоятка располагалась в ладони. Незаменимая вещь в преодолении вертикальных стен. Внизу плескалась черная вода, казавшаяся густой. Я сел на подоконник, нашел опору для ноги, и, придерживаясь за внешнюю сторону окна, вышел наружу. Меня тянуло вниз, будто к затылку и шивороту привязали грузы. Я захлопнул окно, отсекая себя от теплого душного помещения. Замахнувшись, ударил крюком, и он надежно впился в деревянную балку, подтянувшись, я зацепился левой рукой за водосточную трубу, проверил ее на прочность, и тогда перенес свой вес на нее. Высвободив крюк, занес руку выше, перекинул ногу в удобное положение, уперся жестким носком и вытолкнул себя на крышу. Черепица была скользкая, в какой-то слизи, и пальцы ехали по ней, не находя опоры. Крюк жалобно царапал глиняные волны. Под ногами разинула пасть голодная река. Я полетел вниз, отчаянно цепляясь за каждый крошечный выступ. И тут мою правую руку едва не вырвало из сустава. Крюк застрял в водостоке. Точно спелая груша, я висел над пропастью, готовясь свалиться в нее. Схватив рукоятку крюка двумя руками, я подтянулся и, давя всей массой на грохочущую трубу, закинул наверх одну ногу, а затем и верхнюю часть туловища. Труба со страшным скрипом стала отходить от крыши, увлекая за собой крюк, а значит — и меня. Я в последнюю секунду успел вырваться из плена и, лежа на черепице, наблюдал, как обломок слива летит вниз. Он растворился в темноте скорее, чем послышался всплеск.

Пригнувшись и едва ли не на четвереньках, я обошел по периметру часть борделя до того самого запретного отрезка, где находилась тайная комната. Я уселся на прогретую изнутри крышу, упер острие навахи в черепицу и стал постукивать по рукоятке ладонью. Кровельщики не всегда хорошо делают свою работу, а сырость и холода не способствуют долгой службе кровли. Поиски были короткими. Удачный удар, и несколько отколовшихся черепиц остались у меня в руках. Дальше дело за грубой силой. Я снимал их как рыбью чешую, обнажая прогнившие от влаги балки и прелую солому. Расчистив достаточное отверстие, я убрал из него все лишнее, и воткнул наваху в тонкую поперечную перекладину, а затем ударил по ней каблуком со всей силы. Дерево с треском проломилось. Еще несколько минут мне понадобилось на то, чтобы избавиться от преграды и протиснуться внутрь.

Я мягко приземлился на дощатый пол чердака, сверху на меня полетели куски соломы и пыль. Сквозь щели в полу лился свет. Тихо. Значит, собрание еще не началось. Я сверился с часами. У меня есть минут пять. Нужно найти подходящее место. Я встал на колени, убрал нож и принялся раздвигать упавшую солому. Между некоторыми досками достаточно большой зазор. Можно было рассмотреть комнату с широким столом со встроенным подвижным кругом по центру столешницы, с огромным кальяном, с камином у одной стены и печкой у другой.

— Присоединяйтесь, не стесняйтесь.

Признаться, помимо удивления, я в тот миг испытал невероятную досаду, даже злость. Вудроу появился из дальнего угла, демонстративно глядя на часы, находящиеся у него на перстне.

— Вы уложились. Даже быстрее, чем я думал. Отличный результат.

— Какого черта вы здесь делаете? — стоя на коленях, я незаметно убрал руку под пиджак за спину. Нащупал рукоятку навахи.

— Как бы иначе я проверил вас? — Вудроу был без маски и очков, его лицо выражало озадаченность. — О, я понимаю, что вас огорчает. Не обижайтесь, я играл не совсем честно. Мне было известно это место несколько раньше, чем вам, поэтому у меня было больше времени попасть сюда… другим способом. А вы великолепны, браво!

Я не шевелился. Пусть сделает еще шаг и очутится в досягаемости прямого выпада. Тогда я избавлю себя от тени ловца за спиной. Но он не спешил подойти.

— Не смотрите волком, я не враг.

— Сомневаюсь.

— Сомнения — признак думающего человека, — серьезно произнес он. — Послушайте, нам действительно есть что обсудить.

— Я не беру новых заданий. В последнем слегка задержался.

— Да, непросто это — быть вором на побегушках у венаторов. Но рано или поздно они от вас отстанут, не так ли?

— Сомневаюсь.

— Опять? Вы слишком много сомневаетесь. Это уже похоже на паранойю, — он присел на корточки, жмурясь от света, идущего сквозь пол. Белки его глаз покраснели от лопнувших сосудов. — Что же они от вас хотят?

Я молчал.

— Полно вам! Неужели вы присягнули на верность императрице? — он тихо рассмеялся и покачал головой. — И так бывает?

— Нет, я никому не присягал, но ловцы, вроде вас, хуже любого законника.

— Отчего же? Мое ремесло честное, я рискую побольше любого из них. А то, что действую не всегда по закону, так это равняет нас с вами. Или тягаться с равным вам не по душе?

Он подался вперед. Удачный момент. Я выкинул вперед руку с ножом, но ловец оттолкнулся ногами, упал на спину, перекувыркнулся, и вот уже стоял на одном колене, направив на меня пистолет.

— Не нужно, — предупредил Вудроу.

— Чего вы хотите? — я с досадой убрал нож на место.

— Ничего невозможного для вора. Помните замок, в котором мы с вами впервые встретились? Так вот. Едва суматоха утихла, я наведался туда снова, но кое-чего не обнаружил. Из тайника пропали весьма ценные вещи.

Он замолчал, ожидая от меня подтверждения, но не дождавшись, продолжил:

— Мне нужно их вернуть.

— Пф! Я выполнил свою работу. Ответственности не несу.

Это правда. Однажды непутевые люди пытались меня прижать за то, что я украл у их хозяина, но ребята из Отстойника быстро растолковали им, что к чему. Вор выполняет заказ и отвечает только перед клиентом. Все претензии к заказчику.

— То-то и оно, — улыбнулся Вудроу, — я не умаляю ваших прав. Но видите ли, мне нужно вернуть эти вещи.

— Зачем? Вы убили их хозяина, получили за это награду. Все счастливы, трам-пам-пам.

— Вы не понимаете, — покачал он головой и медленно опустил пистолет. — Эти вещи опасны. То… чудовище, которое вы видели в замке, было не диким зверем, а гением.

Я подумал, что ошибся. Та груда мышц, не знающая боли и сострадания? Верно истолковав мое выражение лица, Вудроу пояснил:

— Его сгубило тщеславие, гордыня и… впрочем, этого достаточно. Сейчас его записями могут воспользоваться другие, и это будет ужасно!

— Ужасно для вас?

— Для нас всех. Для Патрии Магнум, если хотите.

— Не хочу. Меня это не заботит.

— Уверен в обратном. Вы куда лучше, чем сами о себе думаете.

Ха! Я позволил себе улыбнуться, поскольку это замечание и впрямь показалось мне забавным.

— Хотите сказать, что я патриот?

— Ни в коем случае, — он тоже улыбнулся. — Но в вас больше человечного, чем вы привыкли считать. Хотя я не стану опираться исключительно на ваши светлые стороны. Поэтому предлагаю щедрое вознаграждение в размере тысячи авардов.

Я решил, что ослышался. Тысяча? За такие деньги я бы уже купил себе свободу! А вдобавок к моим сбережениям это целое состояние! Судя по довольной ухмылке Вудроу, он прекрасно понимал ход моих мыслей.

— Эти вещи у заказчика. Далеко отсюда, — нехотя признался я. — И в ближайшее время меня никто не выпустит из Асилума.

— Тогда спешу вас обрадовать. Я навел справки. Похищенные вещицы здесь, в Асилуме. Ваш заказчик был посредником. Но кому он их продал, узнать уже не удастся.

— Вы же так чудесно ладите с людьми! — не удержался я от иронии.

— Только с живыми, — скорбно признал он. — Когда я пришел на разговор со скупщиком, вокруг него вились мухи. Неприятное зрелище, и запах так себе.

— Понимаю.

Интересное дело. Скупщиков не убивают. Они необходимое зло. Через них удобно договориться с исполнителем, не открывая своего лица, передать оплату и сбыть товар. Эти подонки доживают до глубокой старости. Кому понадобилось убивать его?

— И кто же клиент?

— Вот этого я еще не знаю.

Он хотел что-то добавить, но в это время под нами скрипнула дверь, и в комнату стали входить члены ложи «Прорыв».

— Не буду вас отвлекать, — шепнул Вудроу. — Когда решите встретиться, сообщите в послании, и отправьте его почтой на Изабель Нортон два дробь четыре.

Он бесшумно двинулся вдоль стены, постепенно растворяясь в темноте чердака. Не представляю, как он собирается отсюда уйти, но сейчас не это было важно. Радикалы рассаживались за столом, их голоса становились громче и развязнее.

— Я спустил двести авардов! Он жулик, точно вам говорю! Крупье ему подтасовывал.

— Не докажешь.

— О, я найду на него управу!

— Тише, джентльмены. Присаживайтесь. Мы собрались здесь по важному делу.

Председатель Пол Гриффин, портрет которого мне демонстрировали на газетной вырезке, постучал ладонью по столу.

— Господа. Дела наши тревожны.

— Мало сказать, — мрачно подтвердил кто-то. — Бриггс, Вирджиль, Чейз… Что за чудовищный рок?

— Рок ли это?

Я не видел говорившего, только его потную розовую макушку.

— Ходят разные слухи, — Бэнкс откинулся назад, барабаня пальцами по колену.

— Мы не будем судачить о наших друзьях, тем более о покойных, — поспешно произнес Гриффин.

— Отчего же? Хорошо, если никто более не присоединится к ним на том свете! Мало того, что эта шлюха оказалась заразной, так еще и все мы знаем, что Чейз и Вирджиль…

— Довольно, — прикрикнул председатель. — О покинувших нас ни слова более. Они достойные люди, а их смерть… нет доказательств, что этому причина — лекарства.

— Конечно! Эта девка продала им паршивую мазь. У них ртутное отравление, я читал выводы венаторов, — голос принадлежал Гилмуру. Он сейчас выглядел куда увереннее, чем тогда, в собственном доме, под влиянием отца.

Так-так-так. Прочесть заключения можно было бы, только хорошенько приплатив какому-нибудь служащему. У констеблей доступа к такой информации нет, значит, речь идет о более высоких чинах. Любопытно.

— Вы все еще верите, что это банальная случайность? А то, что наши друзья умерли незадолго до заседания парламента?

— Совпадение.

— Вы это несерьезно!

— Послушайте, — другой человек прокашлялся, слишком затянувшись из кальяна. Сладковатый дым щекотал мне ноздри. — До заседания есть еще время, мы обязаны предъявить готовый проект, а на словах — это только юношеская бравада.

— Абсолютно точно, — с облегчением поддержал председатель, чувствуя, что разговор потек в нужное русло. — Вы слышите, о чем говорят люди на улицах? Они недоумевают! Огалтерра представляется им мирной землей с добродушными аборигенами, а наши колонии — раем для старателей. Они задаются вопросом: «Откуда война? Почему уходят наши солдаты?»

— Да, а когда нападут ийонцы, они что спросят? Народу нельзя угодить! Они всегда знают лучше, как воевать и как делать политику.

Нападение ийонцев — страшный сон любого жителя Патрии. Объединенное Ийонское Королевство является сильнейшим соперником в торговле и в вооружении империи. В прошлом между нашими государствами велись кровопролитные войны, но вот уже почти два века длится мир. И каждый год находится пророк, который предсказывает скорое нападение.

— Нам нужна армия. Крепкая, сильная, бесстрашная.

— Мы не должны ждать атаки и готовиться к защите. Лучшая тактика — нападение.

— Мы не готовы, и вам это известно. Вернее, все было уже почти готово, если бы не это чудовищное несчастье.

— Да, воистину, словно проклятье нависло над нашими головами. Возможно, Господь испытывает нас.

— С каких пор вы стали столь глубоко верующим, Карл? Господь дал нам разум, чтобы самим справиться с невзгодами, так займемся этим.

Председатель замолчал, присосавшись к кальяну.

— Значит… есть тот, кто продолжает эксперимент?

— Есть один уважаемый человек, выдающийся ученый. Он взялся за наше общее дело.

— Результат?

— Пока рано об этом говорить, но начало положено, и оно обещает успех. Нужны еще средства. Разумеется, только наличные, никаких чеков. И прошу вас, воспользуйтесь домашними запасами. Если мы дружно бросимся в банк, это вызовет подозрение.

— Сколько требуется?

— Если разделить сумму, то восемь сотен авардов с каждого.

Нескромные у них вложения! Знать бы еще, во что.

— Мы успеем до заседания предъявить готовый образец?

— Возможно. Мы обязаны успеть. Во имя империи и нации! Наше оружие не ради войн, но ради мира!

— За Патрию Магнум!

— За Патрию Магнум!

Председатель позвонил в колокольчик, и в помещение вошла девушка. Новая игрушка, заменяющая отработавшую своё Джулию. В черных шелках и серебряных цепях, она принялась танцевать вокруг стола, позволяя каждому вдоволь налюбоваться на ее прекрасное тело.

Похоже, интересующая меня часть заседания завершилась. Не знаю, что задумали эти дурачки, но им и в голову не приходит, что кто-то убил их товарищей. Если Вилсона постигнет неудача, то каждый из них довольно скоро узнает, что именно случилось с Чейзом, Вирджилем и Бриггсом.

* * *

Тынь.

Тынь.

Дождь ненадолго прекратился, и стекающие с крыши капли били по карнизу. Терпко пахло дешевым табаком, кофе и свежей сдобой. Пекарня только открылась, и спешащий на службу Пилс был первым покупателем в этот день. Пять часов утра. За окном всё еще темно и тихо. Изредка слышится цокот копыт: извозчики развозят господ, проведших ночь вдали от дома. На соседней улице прорычал двигатель самоходной кареты.

В кабинете собрались все, включая Илайн. Вилсон долго пытался отправить ее домой, но в ответ получал отказ и, наконец, смирился. Пилс чихал уже реже, и стекла перестали дрожать от его попыток высморкаться.

Я двадцать минут как закончил свой отчет. Вилсон записал почти каждое мое слово, и теперь сидел, уткнувшись в собственные записи. Илайн пила кофе, упершись взглядом в свежую газету. Я не успел сменить свой костюм, но от пиджака избавился, и стоял у окна в рубашке, жилете и штанах, наблюдая за тем, как дремлет город. Наваху и отмычки у меня конфисковали, и я снова ощущал себя почти голым.

— Выходит так… — Вилсон отодвинул страницу с записями, и все зашевелились, сменили позы, размяли одеревеневшие мышцы. Его слова подействовали как заклинание, оживляющее статуи. — Что мы имеем? Никто из «Прорыва» всерьез не видит угрозы от убийцы. А значит, наша задача остается прежней: укрепить охрану их домов путем вызова подозрения в хищении. Лоринг, это твоя работа.

— Все эти годы, инспектор! Все эти годы.

— О каком проекте они говорили? — Илайн искоса глянула на меня, будто подозревала в умалчивании информации. — Над чем так упорно работают?

— Должно быть, новый законопроект… — предположил Пилс, и тут же скептически нахмурился. — Такая таинственность, нежелание иметь дело с банком.

— Они все время говорили о войне, — я повернулся к ним. — Возможно, речь идет о военной реформе.

— Всё может быть, — подтвердил Вилсон. — Мне нужно еще раз обдумать это в тишине. Леди Коллинс, отправляйтесь немедленно домой… и не спорьте, это приказ. Вы мне понадобитесь после полудня со свежим взглядом. Лоринг, вас это тоже касается. Вон отсюда. И… хорошо поработали.

Я не удержался и обернулся перед выходом. Илайн и Пилс обменялись такими взглядами, что стало ясно: едва ли не впервые они имели что-то общее. Неприязнь ко мне. Понимал ли это Вилсон, отпуская похвалу? Еще бы, он старый хитрый жук, и знает, как подстегнуть своих помощников.

Вечером инспектор навестил меня.

— Вы что-то хотели сказать наедине? — спросил он, протягивая мне чашку чая с молоком.

— В самом деле.

Попивая чай, я рассказал, что членам «Прорыва» стали известны вещи, которые, по сути, не должны были покинуть Двор Венаторов. Эта новость, как и ожидалось, не понравилась Вилсону. Поразмыслив над ней хорошенько, он подошел к стулу, на котором я сидел, посмотрел на меня сверху вниз и с нажимом произнес:

— Я благодарен вам, Лоринг. И обращаюсь с личной просьбой: никому более не говорите того, о чем только что сказали мне.

— Это будет непросто сделать, инспектор, — я призвал на помощь все силы, чтобы не усмехнуться.

— Вы уж постарайтесь, — его брови сошлись в сплошную линию. — Возможно, среди венаторов завелся дурак. Или предатель. Один другого не лучше. Не хочу думать, что это кто-то из моей команды, и все же призываю вас молчать.

Я медленно сделал небольшой глоток из чашки, глядя ему в глаза, и плавно поставил блюдце на стол.

— Чего вы хотите, Лоринг? — его челюсть выдвинулась, взгляд стал ледяным, он нагнулся вперед, обдавая меня табачным дыханием.

— Оставить вас в должниках.

— Хм, — он выпрямился, глядя на меня с высокомерием, совсем как в первый день. — Вы совершаете большую ошибку, Лоринг. В порядочном обществе так дела не ведутся. Я всегда шел вам навстречу, и этими действиями вы только лишаете себя союзника. Но я согласен, если таковы ваши условия.

Развернувшись, он стремительно направился к двери.

— Вы заблуждаетесь, инспектор, — сказал я ему вдогонку. Вилсон чуть повернул голову, должно быть, ожидая моих извинений. — Порядочных людей не существует в природе.

Тяжело вздохнув, он удалился.

* * *

Я не знал, чего от меня ждет Вудроу. Поначалу я решил, что с ним не стоит связываться. Ловцы — это люди особой породы. У них нет ни воровской чести, ни джентльменской, и закон им не писан. Ради наживы они и мать родную превратят в подсадную утку. Но после того как я провел в одиночестве дождливую пятницу, и ни Вилсон, ни кто другой не сообщил мне интересных новостей, я подумал, что дело Ртутной Крысы может затянуться. Кто знает, когда изловят этого паршивца? А тысяча авардов точно не будет лишней. Чем я рискую? Жизнью? Так, по сути, она висит на волоске, и в дурном настроении инспектор может вдруг отдать приказ о моем переводе в темницу. Что я тогда буду вспоминать? Как отказался от шанса выбраться из-под опеки Венаторов?

Дождавшись вечера, я застелил постель, соорудил из подушки и одежды валик под одеялом и придал им очертания спящего человека. Надев удобные серые штаны из парусины, защитный жилет и сверху свитер, я прихватил шарф, перчатки и покинул камеру. Мне еще не приходилось выходить из здания инспекции без сопровождения или разрешения, от этого я чувствовал легкое и приятное волнение, будто наконец сделал что-то правильное.

— Эй, ты какой-то бледный!

Я прижался к стене. В кабинете, возле которого я остановился, было несколько людей.

— Пилс всю неделю чихал, я от него и подцепил эту дрянь. Теперь знобит, и дышу через раз.

— Валил бы ты домой. Из-за тебя у меня уже глаза слезятся, и в носу свербит.

— Вилсон поручил закончить с отчетами. Что-то он накопал такое, что весь отдел по струнке ходит.

— А тебя он в команду еще не зовет?

— Какое там! Работаю как проклятый, а он все еще путает мою фамилию…

Дождавшись удачного момента, я проскользнул мимо открытой двери. Не издавая лишнего шума, спустился по лестнице. У входа на посту дремал дежурный. Самый нижний чин венатора. Он даже не рассматривается как сыщик, скорее — привратник. Его задача записывать посетителей и следить за входом. Дверь заперта, и ключ у него в кармане штанов. Я бы мог попытаться достать его, но зачем, если можно воспользоваться окном. В уборной для работников и посетителей Двора Венаторов было два окна. Снаружи оба защищала решетка, но она запиралась на внутренний замок. Поработав отмычками, я открыл его и выбрался наружу.

Свобода. Такое странное, посвежевшее значение у этого слова. Схватить бы сейчас за бороду какого-нибудь возницу и умчаться на границу Асилума, а там… Черт, никуда я не уеду. Благодаря стараниям Вилсона, каждая собака знает меня в лицо. Поймают в три счета, и повезет, если законники. Для тех, кто свяжется с сыщиками и пойдет против своих, в аду особое место, но перед тем как попасть в пекло, еще нужно пережить его на земле. Печально сознавать, но Вилсон все же сумел меня стреножить. Только не на эту ночь.

Я пересек площадь и двинулся к квадратному зданию на углу улицы. Над входом поскрипывал одинокий фонарь. Я постучал в дверь и довольно долго стоял в ожидании. Зубы стучали от холода, даже кости звенели. Зима не за горами.

Наконец, открылось окошко в двери, и на меня уставились заспанные воспаленные глаза, окруженные мелкими морщинками.

— Мне нужно отправить телеграмму.

Створка захлопнулась. Еще через пару минут окно снова открылось, и передо мной на полку лег прямоугольный лист бумаги и ручка.

— Пишите.

— А не могли бы вы?…

Почтальон устало посмотрел на меня.

— Почерк некрасивый, — как можно убедительнее произнес я.

Учился ли я грамоте? Хм… Считать деньги научился в раннем детстве, читать меня заставили в приюте, оставляя следы от розог за каждый неприлежный урок. Ну, а писать мне не доводилось, и хоть вывести нужную букву я сумею, это явно не то, чем стоит гордиться.

— Диктуйте, — со вздохом сказал он, прислоняя металлическое перо к бумаге. Медленно расплывалась чернильная клякса.

— Возле часовой башни. Жду в три часа.

— Как подписать?

— Не нужно, получатель поймет.

— По почерку?

А мерзавец с юмором попался. Я натянуто улыбнулся ему и продиктовал адрес.

— До утра или срочная?

Я не сомневался, что он спрашивал без злого умысла. Вполне возможно, работник почты настолько устает, что не обращает внимания на текст, который пишет по просьбе клиентов.

— Срочная.

— За срочность доплата три денарума.

Почтальон запаковал моё послание в металлический цилиндр, надел на него чехол из кожи и поместил в аппарат пневматической почты. Закрыл крышку, дернул за рычаг, из трубы послышался хлюпающий звук.

— С вас четыре денарума.

Я отсчитал положенную сумму, и окошко захлопнулось, едва успел убрать руку.

Трубы пневмопочты проложены под землей. При помощи паровых машин и насосов создается необходимое давление воздуха, заставляющее капсулу перемещаться. Вскоре она достигнет станции, ближайшей к улице Изабель Нортон, а затем курьер доставит ее в дом номер два дробь четыре. Что ж, остается надеяться, что у Вудроу бессонница.

До часовой башни, что стоит в центре Торговых Рядов, было недалеко. Последний раз я находился здесь в злополучную ночь, когда Илайн втянула меня в эту авантюру. До сих пор не простил себя за то, что интуиция промолчала, ведь гнильцой от того дела воняло за милю!

Башня возвышалась над площадью, как грозящий перст. Она не давала забыть о быстротечности и важности времени. Белый циферблат с черными цифрами на фоне темно-серых туч.

Обмотав шарфом голову и шею наподобие капюшона, я забился в угол у двери, прячась от ветра. До трех ждать долго, околею еще. А если Вудроу не придет вовсе, то, как дурак, вернусь во Двор Венаторов с неудачного свидания. Вилсон посмеялся бы, если б узнал.

Холод не давал уснуть. Вскоре ноги окончательно затекли, а пальцы потеряли чувствительность, я решил, что не стану дожидаться трех ночи, чтобы уйти. Но когда моему терпению пришел конец, послышались шаги.

Я спустился по лестнице, рассматривая приближающуюся фигуру. Он был в пальто, цилиндре, с тростью. На носу были очки, но темные стекла подняты, открывая глаза.

— Идемте скорее, вы совсем продрогли, — сказал он вместо приветствия и торопливо пошел в обратном направлении.

Улица Изабель Нортон была в другом конце района, но Вудроу вел меня задворками, и мы быстро приближались к его дому. Он жил в двухэтажном особняке, снимая несколько комнат.

— Хозяйка милейшая женщина, — говорил он по дороге, — не задает лишних вопросов, всегда готовит вкусный завтрак и никогда не напоминает лишний раз об оплате. Хоть я и не задерживаюсь в этом вопросе. Люблю точность.

Я не нашел, что ответить. Мне казалось, что мы встретились не затем, чтобы обсуждать вопросы аренды жилья в Асилуме.

Мы вошли в дом и поднялись по лестнице на второй этаж.

— Прошу, — толкнув дверь, Вудроу пропустил меня вперед.

В комнате витал странный запах. Сероводород, горячая соль и какой-то ореховый аромат. На столе у стены расположилась череда химических приборов, пробирки разных форм и размеров в хаотичном порядке на подставках. К доске была прибита высохшая препарированная жаба. Рядом с ней — мертвая ворона с развернутым крылом. Судя по тому, что на кушетке было смято покрывало, Вудроу здесь спал, возможно даже сегодня. В шкафу полно книг и тетрадей.

— Сейчас согреетесь, — он умостил чайник на примус и только затем снял пальто.

— Вы очень… любезны.

— Скорее, обеспокоен.

Он налил в чашку из фляги и, заметив мой взгляд, с улыбкой пояснил:

— Кальвадос. Не помешает.

Как только мы вошли в дом, он поправил свои стекла, и теперь его глаза снова были спрятаны.

На стене в рамочке висел дагеротип. Я невольно начал рассматривать детали. Немолодая женщина стояла на пороге того самого дома, где мы находились.

— Это леди Тодд, хозяйка, — услышал я пояснения Вудроу. — Снимок сделан ее сыном накануне того дня, как он ушел добровольцем охранять колонии. Прошу вас.

Обернувшись, я принял у него из рук чашку с блюдцем. От дымящегося кофе приятно пахло яблочным бренди.

— Итак, — Вудроу сел на стул и пригласил меня расположиться на софе, — вы готовы взяться за дело?

— Я готов вас выслушать. Думаю, вам известно, что последнее время я немного стеснен некоторыми обстоятельствами.

— Мягко выражаясь, — усмехнулся Вудроу. Растрепав пятерней волосы и закинув ногу на ногу, он сказал, — все просто. То, что вы украли в замке, нужно изъять у конечного покупателя. Я озвучил важность этого только затем, чтобы объяснить серьезность моих намерений. Мне известны имена людей, которые могут хранить похищенные вещи, вам же достанется привычная роль. Только теперь вор должен будет вернуть похищенное, такой парадокс.

— Но вы не хозяин, так что, по сути, это не возвращение, а повторное похищение.

— Нет, не так, — он нахмурился, хоть выражение глаз было сокрыто темными стеклами. — Эти вещи получит настоящий владелец, тот, кто не допустит их неправильного использования. Я же выступаю… гарантом.

— Посредником?

— Как хотите.

Кофе был вкусным. Кальвадос согревал горло, да и в груди становилось приятней.

— И почему вы обратились ко мне?

— Я уже говорил, что мне нужен лучший. Скажу честно, я сам пытался решить этот вопрос, но каждый раз сталкивался со всякого рода преградами. В моем распоряжении тренированное тело, аналитический ум, навыки ведения боя, но нет главного! Вашего опыта. При других обстоятельствах я бы с удовольствием забрал его у вас, — неожиданно теплая улыбка никак не сочеталась со странной, даже угрожающей фразой. — Вы нужны мне, Лоринг.

— В Отстойнике есть и другие воры. Пусть не сразу, но кто-то из них непременно найдет нужную вам вещицу.

Терять заработок я не хотел, но понять логику Вудроу пока не мог. Он не похож на дурака. Так зачем же осознанно выбирает того, кому тяжелее всех будет выполнить это задание?

— Но мне не нужны попытки. Я хочу результат, — он глотнул из фляги и протянул ее мне, когда увидел, что чашка пуста.

Подумав, я тоже отпил бренди. Едва ли он хочет меня споить, чтобы как-то воспользоваться моей невменяемостью, а я и впрямь сильно продрог, так что глоток-другой не помешает.

— Как я понимаю, вы находитесь во Дворе Венаторов не то в качестве пленника, не то консультанта. Скорее, два в одном. Они вас прижали, да? Бывает, я имел с ними дело. Так вот, мой милейший друг, вы сейчас в самом выгодном положении из всех воров Асилума. Поскольку список людей, у которых может быть всё то, что мне нужно, вам хорошо знаком.

Он протянул мне сложенный лист. Открыв его, я с удивлением пробежался глазами по перечню фамилий. Не может быть!

— Да-да, вам не мерещится.

— Это список членов «Прорыва», — я вернул ему лист бумаги. — Хотите сказать, что они как-то к этому причастны?

Слишком много совпадений. Вокруг радикальных политиков сгущаются тучи. Неизвестный убийца, ловец, противники в парламенте. Это не может быть случайностью. Но в то же время, я пока не вижу никакой связи между всеми этими данными.

Вудроу подался вперед, опираясь на колени:

— Я вам со всей ответственностью заявляю, что эти люди купили и хранят у себя вещи, которые могут нанести непоправимый вред не только Патрии Магнум, но всему миру.

— Звучит зловеще.

— И вы не представляете насколько. Я могу лишь сказать, — он забрал у меня из руки флягу и, не касаясь губами горлышка, влил в себя немного бренди. — Я могу сказать, что все те войны, которые мы знавали прежде, останутся в далеком прошлом. Мир замер на краю пропасти. И от успеха нашей операции зависит то, рухнет он вниз или отойдет от обрыва.

— Интересно получается, — я не видел смысла скрывать свои эмоции. Передо мной не холеный Вилсон, не ханжа Пилс и не благородная леди Коллинс. Ловец сам далеко не ангел, и пафосные речи ему не к лицу. — Выходит, я, по-вашему, спаситель рода человеческого?

— Нет, что вы, — его мягкая улыбка обезоруживала. — Я. Я спаситель. А вы — мой инструмент, да и только.

Мы смотрели друг на друга, и вдруг он рассмеялся. То ли напиток был слишком крепок, то ли его смех заразителен, но я поймал себя на том, что вовсю улыбаюсь.

— К черту, Лоринг, какой спаситель?! Посмотрите на свою рожу! Или на мою. За это отлично платят.

Он посерьезнел, расслабленно оперся на спинку стула и скрестил руки на груди:

— Эти предметы очень важны. Мне известны последствия их неправильного использования. Мир действительно изменится, и это не пойдет на руку ни мне, ни вам. А сейчас мы можем славно заработать. К тому же, вам не придется слишком напрягаться. Мы же не зря встретились с вами в доме Чейза, значит, вас выпускают на прогулку, а? Дом Гилмуров я уже обыскал. Осталось совсем немного.

— Сорок два имени.

— Из них можно вычеркнуть новичков, оставив только костяк. Но зачем я вам это рассказываю? Вы же профессионал.

Он открыл окно, достал из ящика тумбы шкатулку с сигарами и протянул мне. Я отрицательно покачал головой.

— Верное решение. Я как-то имел дело с одним воришкой, шустрым мальцом, вроде вас. Прятался виртуозно! Знаете, что выдало? Кашель! Этот дурачок был заядлым курильщиком дешевого табака.

Он снова обезоруживающе улыбнулся, и я, повторяя его мимику, непринужденно спросил:

— А леди Коллинс знает, что вы с ней охотитесь в одних угодьях?

Он выдохнул: «Ха!», вставил сигару в гильотину и со щелчком отсек кончик. У меня появилась неприятная ассоциация с пальцем.

— Нет, мы не обсуждали этого, — раскуривая, ответил он. — Не думаю, что планирую поднимать данную тему в ближайшее время.

— Это случится, слишком узкий круг.

Он криво ухмыльнулся и потер сигару между пальцами:

— Занятно. Вор, влюбленный в сыщицу. Это ли не сюжет для бульварного романа?

— Не более чем интрижка сыщицы и ловца. Как думаете?

В стеклах его очков отражалось моё лицо, оно казалось крошечным. Я сам выглядел мелким и незначительным, поглощенным тьмой непроницаемых стекляшек.

— Вы мне грубите, — сдержанно произнес он.

— Чего же вы хотели? Отбросам общества не присущи джентльменские уловки. И не приписывайте мне то, чего нет. При всем почтении к леди Коллинс, меня заботит лишь одно — не станет ли известно о нашей с вами договоренности инспектору Вилсону.

Он еще недолго смотрел на меня, демонстрируя зубы не то в оскале, не то в улыбке, потом кивнул.

— Разумеется, только это. Что ж, смею вас успокоить: в мои планы не входит оповещать леди Коллинс ни об этом соглашении, ни о моем задании в целом. Должен ли я отдельно просить вас соблюдать осторожность в конкретном вопросе?

— Нет, — я встал, справедливо считая, что разговор окончен. — Но учтите, что я не стану покрывать вас, если сам окажусь под угрозой.

— Конечно, — он не двинулся с места, — я осознаю риски.

Вудроу не провожал меня.

* * *

— Вы сегодня выглядите мрачнее обычного!

Илайн стояла на пороге моей комфортной камеры и без стеснения наблюдала за тем, как я бреюсь. Ее не смущало даже то, что я по пояс разделся, чтобы не намочить рубашку.

— Всему виной борода, она добавляет мне возраста, — я продемонстрировал густо намыленные щеки. Взбитые верхушки пены и впрямь походили на седые локоны.

— Инспектор ждет вас, — улыбнулась она. — Кажется, есть очередное задание, с которым никто не справится. Кроме вас, разумеется.

— Не завидуйте, миледи. Вам бы не хотелось стать пойманным вором.

— Меня бы не поймали, — в ее глазах блеснул озорной огонек. — Идемте! Если будете бриться слишком тщательно, то люди, не дай Бог, начнут верить, что перед ними порядочный человек.

— Это было бы ужасно.

Я все же довершил ежеутренний ритуал, умылся и стал одеваться.

— Вы хотите меня смутить? — этот вопрос родился после нескольких минут молчания, пока я застегивал рубашку и заправлял ее в штаны под пристальным взглядом Илайн.

— А это возможно? — будто всерьез озаботилась она. — Мне казалось, вы толстокожий чурбан, которому чуждо стеснение.

Я усмехнулся, накинул на спину свитер и завязал его рукава на груди.

— У вас сегодня свидание, миледи?

Илайн опешила настолько, что, распахнув рот, позволила мне первым выйти из камеры.

— Откуда вы?…

— За пару недель у вас впервые хорошее настроение, и вы флиртуете с тем, кто не осудит, и в то же время не сможет ответить на вызов. Смело, дерзко, жестоко. Так поступают влюбленные девушки, когда счастливы.

Обернувшись, я заметил, что ее щеки чуть порозовели, а взгляд вдруг потерял свой задор, стал виноватым и напуганным, будто ребенка застали за воровством конфет.

— Иногда мне кажется, что вы больший сыщик, чем Пилс, — она тут же взяла себя в руки и снова улыбалась.

— Но не лучше вас?

— Ни в коем случае!

* * *

Вплоть до декабря я работал цепным вором Венаторов: крал из указанных домов ценные безделушки, приносил Вилсону добычу в зубах, а он возвращал все благодарным владельцам. Таким образом сыщики получали и доступ в жилища парламентеров, и возможность навязать им дополнительную охрану, не вызывая подозрений. Ртутная Крыса до сих пор больше не наносил удара. Притаился. Я был уверен, что убийца знает о действиях сыщиков, и потому стал осторожнее. А может, он уже закончил свою жатву, и напрасно Вилсон ждет, что тот проявит слабость и даст себя поймать. Постепенно охрана района Лебединых Прудов увеличилась, по улицам перемещались небольшие отряды вооруженных законников, жители больше не возмущались при их виде. О случаях воровства стало известно во всем районе, и люди понемногу занялись улучшением безопасности своих поместий. Кто-то нанял частную охрану, а кто-то — поставил решетки на все окна первого этажа. Методы не слишком действенные, и все же лучше, чем ничего.

Я испытывал двоякое чувство. С одной стороны, меня терзало осознание того, что при моем содействии самый аппетитный для воров район города стал почти недосягаем. Но с другой стороны, если я не мог откусить от этого пирога, то и другим пускай не достанется.

Из списка оставалось всего десять человек, в чьих домах я не побывал. Я торопил Вилсона, намекая, что по снегу воровать — дурной тон. Пока декабрь шел на уступки, и до сих пор только два раза посыпало мелкой крупой, которую тут же сдул ветер. Но все может измениться, и если Асилум завалит сугробами, я надолго останусь без работы. Признаться, у меня было огромное желание закончить дела до Рождества и благополучно отправиться на зимовку в теплые края, о которых я только слышал из рассказов моряков.

Каждый раз после посещения очередного дома я отправлял послание Вудроу, сообщая о неудаче. Он терпеливо ждал и больше не назначал встреч.

Наконец, Вилсон дал добро, определив следующую «жертву». Эдвард Фостер, казначей «Прорыва». Он был племянником того самого Фостера, что занимал ведущее место в руководстве Имперского Банка.

— Зачем он вам нужен? — спросил я прямо, когда Вилсон озвучил мою задачу. — Если к его дому пожалует Крыса, убийцу расстреляют ваши люди.

— А вы решили, что теперь вправе давать мне советы и обсуждать приказы? — усмехнулся Вилсон.

Присутствующий при этом Пилс довольно ухмылялся, хоть и прятался за газетой, чтобы никто этого не заметил. Его кривило всякий раз, как инспектор хвалил меня, и сейчас сыщика распирало от злорадства.

— Именно так, — невозмутимо ответил я, переводя взгляд снова на Вилсона, — поскольку если в поимке преступников вы осведомлены достаточно, то в воровстве не смыслите ровным счетом ничего.

— Ну, так давайте, поделитесь своей наукой! — инспектор с вызовом посмотрел на меня, явно недовольный таким поведением, — что я такого не знаю, вор?

— Мне вдруг начало казаться, что я не причина для лучшей охраны района, а лишь повод венаторам наведаться в гости к политикам.

Я улыбался, и сколько бы он ни смотрел, пытаясь сжечь меня взглядом, улыбка не сходила с моего лица.

— Пилс, вы не могли бы купить мне газету, — Вилсон сосредоточенно принялся складывать вещи на своем столе, поправлять стопки.

— Я могу отдать вам свою…

— Нет, Пилс, мне очень нужна свежая, прямо из рук разносчика.

Наконец до сыщика дошло, что его вежливо выставляют, а он сам усложнил свое глупое положение неуместным спором. Не глядя на меня, Пилс взял с вешалки пальто и вышел, прикрыв за собой дверь сильнее, чем стоило бы.

— Надеюсь, вы объяснитесь? — прорычал Вилсон, глядя на меня, как недовольный морж на тухлую селедку.

— Конечно. Я заметил это сразу. Поначалу не придавал значения, потом решил, что вам нравится думать, будто вы ловко меня обманули. И вот недавно я понял, что обманули вы не только меня, но и своих подчиненных. Ведь ни Коллинс, ни Пилс не знают, что вы обыскиваете дома.

Его глаза скрылись под тяжелыми бровями.

— Вот только ума не приложу, что вы там ищете. Вряд ли прибавку к пенсии.

— Как вы смеете?

Он тяжело вздохнул, подпер щеку кулаком.

— Глазастый вор. Что ж, Лоринг, заметил ты верно. Но не твоего ума это дело, ясно?

— Как скажете.

— Помолчи! От твоих речей тошно становится.

Вилсон поднялся, подошел к окну, заложив руки за спину.

— Что, думаешь, я так низко пал? Нет, не угадал. Люди, за которыми охотится Ртутная Крыса, не только жертвы. Они… преступники. Доказательств у меня пока нет. Всё, что имеется, это твои слова. А обвинение такое, что ошибиться нельзя, нужно сразу, метко, прямо в глаз.

Он обернулся ко мне, смерил оценивающим взглядом.

— Речь идет о заговоре.

— Против… империи?

— Именно. «Прорыв» имеет вполне невинную историю. Восторженные студенты, желающие сделать мир лучше. Обычно так и рождаются самые страшные тираны.

— Но в чем их преступление? В разврате?

— Речь идет о куда более серьезных вещах. Но я не имею права разглашать эту информацию. Вы меня вынудили к объяснениям, я их дал. Сказать более, значит, обесчестить себя как служителя закона.

— А тайный сыск императрицы? Разве это не их задание?

Он усмехнулся и покровительственно посмотрел на меня. Тогда стало ясно.

— Никакого тайного сыска не существует, — догадался я.

— Разумеется, существует! Нет никакой конторы в готическом замке, под охраной химер, цепей и великанов, — со смешком произнес он. — Мы — агенты тайного сыска, внедренные в совершенно различные структуры.

У меня першило в горле и хотелось выпить. Хотя бы воды.

— А вы мне все это говорите, потому что убьете?

— Нет, Лоринг, не сейчас, — он вернулся за стол и опять стал похож на забавного усатого пекаря, случайно нацепившего строгий костюм. — Пока вы не дали повода, я намерен сохранять вам жизнь. Вы очень интересный человек, много задаете вопросов, много думаете. Даже слишком. Думаю, вы окажетесь более полезны, если будете знать, что происходит.

— Но я пока еще не все знаю.

— С вас достаточно и этого.

Он протянул мне толстую папку:

— Изучите чертежи дома Фостера. До вечера еще есть время. Не будем терять ни минуты.

* * *

Семья Фостера — супруга с тремя детьми — находилась в отъезде. В это время года многие начинали визиты к родственникам, чтобы до Рождества управиться с неприятной обязанностью, и с чистой совестью никого не звать к себе за стол. Мне такое положение дел было на руку: пустой дом обойти и быстрее, и проще. Половину слуг распускали на этот период за ненадобностью, ну а сам хозяин мог до ночи засиживаться в своем кабинете за игрой в механические шахматы.

Упомянутая мною игра была любимым увлечением богачей, поскольку стоила невероятно дорого, владеть ею считалось престижным, а уметь пользоваться — тем паче. Конструкция состояла из доски для фигур и тумбы, в которую был спрятан хитрый механизм. На перфорированных лентах содержалась запись ходов различных партий гроссмейстеров. Совершая ход, игрок на клавишах, напоминающих клавиатуру печатной машинки, обозначал своё действие, указывая перемещение фигуры и значимость оной. Вращался вал с перфолентой, пока на ней не находилось отверстие, соответствующее полученной информации. После этого механический голос сообщал об ответном ходе, и игроку оставалось только переместить фигуру вместо соперника.

Собственно, я совершенно беспрепятственно обошел верхний этаж дома, лишь раз чуть не столкнувшись с сонной горничной, взбивающей подушки на хозяйской кровати.

Выполнив свою задачу, я покинул дом и направился к ограде. С неба снова сыпалась мелкая снежная крупа, больше похожая на застывший дождь. Ветер пробирался за шиворот и елозил холодными ладонями по коже. Я бы ушел, если бы внимание не привлек свет, льющийся из окна кабинета. Похоже, там забыли задернуть шторы! Клянусь, что никогда особо не страдал от любопытства, но в этот раз мне невероятно захотелось увидеть механические шахматы. Столько слышать о них и ни разу не видеть в действии — несерьезно. Подкравшись к пятну света, перечеркнутому крестом тени от рамы, я осторожно выпрямился и заглянул в окно.

Интересующий меня предмет стоял почти в центре комнаты, возле него остался наполненный бокал с медово-коричневым напитком. Судя по расположению фигур, игра была прервана в самом разгаре. Но мой взгляд уперся не в чудо науки, а в происходящее возле стены. Там, на стуле, связанный по рукам и ногам, находился человек, которого я видел только однажды, в «Бубенчиках», на встрече «Прорыва». Его рот был заткнут кляпом, лицо обезображено ужасом, кожа покраснела, жилы вздулись, глаза выпирали. Он беззвучно кричал. Я подался вперед, пытаясь понять, что же происходит. И тогда увидел его.

Джулия не преувеличивала. Ртутная Крыса и впрямь был огромен. В том, что передо мной именно этот убийца, я не сомневался ни на миг. Укутанный в плащ с ног до головы, как гигантский черный призрак в шляпе с широкими полями, он наполнял шприц серебристой массой. Раствор ртути! Я понимал, что Крыса собирается сделать, но не представлял, как этому помешать. Однажды я уже спас ловца, и тот в благодарность подкинул мне работенки. Тут взгляд Фостера устремился в окно. Мы встретились с ним глазами, и его красное лицо посинело в заглушенном вопле. Крыса обернулся в тот же миг.

Я был уже возле забора, когда услышал звон разбитого окна. Стена была преодолена с разгону, в прыжке, которому бы позавидовала дикая кошка. Едва я приземлился по другую сторону, как последовал глухой звук: преследователь повторил мой маневр. Патрули находились на соседней улице, я мчался со всех ног туда, впервые молясь о скорой встрече с законниками. Но стоило мне приблизиться к переулку, как в стену дома врезалась пуля. Она прошла между моей рукой и туловищем, задев рукав. Отшатнувшись, я побежал в другую сторону, петляя как заяц, мешая Крысе прицелиться.

Пока он не стрелял, тишину ночи нарушали только наши с ним шаги. Мне нужно вывести его прямиком к отрядам. Спугнуть криком нельзя, он должен попасться, иначе эта игра никогда не кончится. Очередной выстрел вынудил меня снова изменить направление. Я метался от дома к дому, краем глаза отмечая, как стремительно догоняет меня этот великан. Он слишком подвижен для своего веса и роста. Плащ развевался черным крылом, в руках он держал оружие, похожее на револьвер, но большего размера и калибра. Движения были звериными. Ужас, который нагоняло его преследование, подстегивал кнутом.

Почему до сих пор нет законников? Я слышу вдалеке их свист, но неужели им невдомек, откуда раздаются выстрелы?!

Мой рывок к узкому проему между домами, где проскользнуть может разве что тощая собака, был им просчитан заранее, и пуля прошила воздух перед моим носом, едва не отстрелив ноздрю. Я рухнул на землю, перекатился через плечо, и, не разгибаясь, втиснулся в тесную щель. Слишком много одежды, она тормозила меня, мешала двигаться, просвет с другой стороны приближался так медленно! Я был на середине пути, когда услышал щелчок возводимого курка. Оглянувшись и все еще дергаясь, точно муха, увязшая в смоле, я увидел направленное на меня дуло шириной с кулак. Чудовище целилось в меня и готовилось казнить, как недавно — беднягу Фостера. Но раздавшийся выстрел был совершен кем-то другим. Великан схватился за плечо и тут же послал пулю в ответ, целясь куда-то вверх.

Когда он обернулся, чтобы закончить разговор со мной, в проеме было уже пусто. Я выскочил на улицу, отбежал от дома и поднял голову. На крыше находилась человеческая фигура с ружьем в руках. Спаситель махнул мне рукой, и в следующий же миг повалился и покатился вниз. Пока я добежал к стене, человек повис над мостовой, зацепившись шлеей ружья за крюк, придерживающий водосток.

На улице, откуда я сбежал, раздавались свистки и выстрелы. Венаторы гнали нового зверя.

Благо, мой спаситель умудрился расположиться не на частном доме, а на крыше картинной галереи. Здесь выставлялись работы слишком увлеченных искусством богачей. Эта мазня не ценилась нигде за пределами Асилума, и никому в голову не приходило строить забор или охранять дом. Я вскарабкался по выступающим карнизам до пожарной лестницы и поднялся на крышу. Покрытая льдом черепица, точно глазурованный пряник, была скользкой, по ней пришлось ползти на животе. Я подоспел вовремя и схватил Вудроу за запястье в тот миг, когда у него уже совсем ослабли руки. Под его весом я сам едва не слетел с крыши, но уперся ногой в крюк и стал тащить ловца, проклиная его на чем свет стоит.

— Мог хотя бы помочь, — приговаривал я. Мышцы разрывались от усердия. — Не висел бы тряпкой…

Но когда я со вздохом уложил его на крышу, то понял причину некоторой инфантильности Вудроу. Он был без сознания. Полы его пальто разошлись, и в тусклом свете спрятавшейся за тучами луны я увидел черное влажное пятно на изувеченном жилете. Ловец был ранен и истекал кровью.

* * *

Чего мне только стоило избежать встречи с венаторами, пока я нашел удачное место для Вудроу! Я примостил его недалеко от памятника, как раз там, где сам едва не попал под пули Крысы.

— Эй! Сюда! Скорее! — позвал я дежурных.

Их стало в пять раз больше, чем прежде, вся улица была заполнена людьми в форме. Заметив меня, двое подбежали, с подозрением вглядываясь в мой внешний вид.

— Вы в порядке, сквайр? — осторожно спросил молодой констебль, рассматривая мои руки в крови. Он потянулся к кобуре под накидкой.

— Я — да, там человек ранен, — сказал я, указывая на подножье памятника.

Увидев Вудроу, констебль обернулся к остальным и стал кричать о срочной доставке в госпиталь.

Я присел на ступеньки возле фонтана и стал наблюдать за тем, как Вудроу грузят на носилки. Наверное, ему предстоит долгое объяснение, как он очутился в закрытом районе столь поздней ночью. Ружье я предусмотрительно спрятал, так что у ловца появится неплохой шанс качественно солгать. А потом рассказать правду, но уже лично мне при встрече. После этой ночи мы с ним связаны. Не кровью, а его обманом, который едва не стоил мне жизни.

Такого шума в презентабельных Лебединых Прудах не бывало даже по праздникам. Среди ночи на улицах было не протолкнуться от венаторов. То тут, то там звучали их предупредительные свистки. В доме Фостера горел свет.

— Я уж думал, мы с вами больше не увидимся, — произнес идущий ко мне Вилсон.

Судя по прибывшим каретам, мосты опустили.

— Я везучий, раз встречаю этот рассвет. Чертовски везучий, — я принял из его рук флягу и, не уточняя, что это, сделал большой глоток.

Задохнулся, прокашлялся, выпил еще. Крепкое тепло пролилось из горла в самую душу.

— В отличие от Фостера, — мрачно заметил Вилсон, поправляя воротник. — Бедняге свернули шею. Видимо, не успел закончить, как с другими. Но теперь столько свидетелей, что мы не сможем сохранить всё в тайне. С предыдущими жертвами Крыса поступал куда аккуратней. Видимо, вы спугнули его. Теперь надолго станет тихо, полагаю.

— Надолго? Почему так туманно? — я поднялся, растирая плечи, — заприте Крысу понадежней, а лучше отрубите голову.

— А, так вы не знаете… — Вилсон со вздохом поднял и опустил плечи. Не глядя на меня, он произнес, — Крысу не поймали. Он ушел. Прыгнул в реку.

* * *

В госпитале царила особая атмосфера. Из запахов и звуков собирался образ полного, абсолютного отчаяния. Я вырос в районе, где умирали на улице, и летом особенно ощущалось гнилостное зловоние, но здесь, здесь всё было иначе. В Отстойнике люди не только погибали, но жили, радовались даже малому. А тут подавляющее большинство пациентов — умирающие, тяжелобольные, у которых один выход — смерть через страдания. По коридору сновали медсестры в белых передниках, испачканных различными человеческими жидкостями, их отрешенные взгляды заставляли вспомнить об изваяниях из мрамора, что украшают надгробия на столичном кладбище.

Скрипели колеса каталок, один надрывался в плаче, другой тихо стонал, а кто-то требовал судно, чтобы справить нужду. Пятна крови и рвоты повсюду — на постели, занавесках. Мне хотелось задержать дыхание, будто с каждым вздохом я пускаю в свое тело чужую смерть.

И тут я увидел ее. Она шла навстречу, мимо коек. Сила в царстве слабости, пружинящая грация на фоне угасающей жизни. Темно-синее платье, белый галстук, завязанный на мужской манер, шляпка с пестрым перышком. Леди Коллинс была прекрасна, как всегда. Когда она увидела меня, то запнулась. Всего на миг уперлась в невидимую преграду, находящуюся между нами.

— Вас уже отпускают на прогулку? — спросила она, украсив лицо бледной улыбкой.

— Не совсем.

Девушка не поняла ответа, но не стала уточнять.

— Как он? — мой вопрос был неожиданностью для Илайн.

— Поправится. Большая потеря крови, но… он выживет, — снова эта неестественная улыбка. И все равно леди Коллинс очаровательна, даже когда притворяется.

Но мне было плевать на ее попытки сохранить мину при плохой, из ряда вон выходящей игре. Я никогда не был джентльменом, моё представление о правильном и неправильном сильно отличается от общепринятого. Одно я знаю точно: Вудроу не заслужил эту женщину. Он подставил меня, это даже обыденно. Но он подло поступает с ней, и от этого мне тошно.

— Миледи, как хорошо вы знаете Вудроу?

— Сквайра Вудроу, — поправила она. Огляделась, взяла меня за локоть и отвела к окну. — Достаточно хорошо, смотря, о чем вы спрашиваете.

— Вероятно, нет. Поэтому я прошу вас быть осторожней. Либо он не вполне откровенен с вами, либо вы сами отменно лжете.

Ее глаза сузились, губы вытянулись в струну, и напряженная рука выдала желание дать мне пощечину. Но леди сдержалась.

— Как вы смеете? — прошипела она. — Только что вы могли выдать тайны достойного человека. Вам повезло, Лоринг, я осведомлена о делах, на которые вы намекаете. Вудроу сказал, что вы в курсе, но он ни словом не опорочил вас. А вы так ему платите.

— Так вы…знаете? — меня это удивило, чтобы не сказать больше.

— Что сквайр Вудроу — ловец? — усмехнулась она, — он этого не скрывает.

Возможно, Вилсон не поймет, не догадается Пилс, но мне всё было очевидно. И по ее взгляду, по вызову, брошенному этой улыбкой.

— Значит, вы помогали ему. Говорили, где мы будем, чтобы он поймал Ртутную Крысу.

Илайн не отводила взгляда, она молчала.

— Инспектор, конечно, не знает. И никто больше, да? Вы рассчитывали, что ему удастся сокрыть обман?

— Какой обман? — слова скрипели от презрения. — Он охотник, а Крыса — добыча. За него дадут большие деньги.

— Настолько большие, чтобы вы могли разделить их? Прекрасная затея, миледи, на службе столько не заплатят. Но даме быть ловцом рискованно, а вот шпионить — другое дело.

Я все же дождался этого. Самообладание изменило леди Коллинс. Я говорил, что не являюсь джентльменом, и не могу смиренно ждать, когда кто-то ударит меня по лицу, поэтому перехватил ее запястье, и тут же отпустил. В тот миг Леди Коллинс возненавидела меня.

— Вы жалки, Лоринг, — прошептала она. — Жалки и мелочны. Вам не понять, что кто-то может заботиться не только о себе. Помогать не из выгоды. Вы так жаждете свободы? Но вас ждет только одиночество и смерть в забытье. Завтра или через полвека.

Она ушла, оставив после себя пульсирующий призрак ненависти.

Нужно было торопиться. В конце концов, меня не на прогулку отправили. В следующем коридоре большинство больных были отгорожены друг от друга шторками. Я шел мимо, заглядывая в щели, пока не увидел его.

Вудроу лежал на койке с закрытыми глазами, укутанный по грудь простыней. Лицо было бледнее обычного, синие круги вокруг глаз. Оглядевшись и убедившись, что медперсонал занят бытовыми вопросами, я юркнул за занавеску, подсел на койку и, взяв за подбородок, встряхнул голову Вудроу.

Он открыл глаза, тут же со стоном закрыл их.

— Очки…

— Нет уж, подождешь, — прошипел я ему на ухо. — Ты обманул меня, ловец. Скажу больше: ты обманул империю. Как думаешь, с какой радостью венаторы бросят тебя в темницу? А уж как восторженно тебя там примут!

Он снова открыл глаза, желая посмотреть на меня, и тут же зажмурился, из-под ресниц показались слезы.

— Дай мне очки.

— Ты мог его пристрелить, мог! Но не сделал этого, потому что боялся, что они обнаружат тело и поймут, как ты их провел!

В порыве злости я встряхнул его за плечи, и простыня сползла, обнажая туловище. Живот был перевязан, бинты пропитались кровью и мазью, стали желтыми и жесткими, но мой взгляд привлекли к себе другие отметины. Большая часть груди, плеч, рук была покрыта чудовищными следами, оставленными огнем, белыми и красными пятнами. Рубцы на рубцах. Изувеченная кожа походила на панцирь. Сосков не было вовсе. И под этим уродливым покровом проступали узловатые мышцы. Точно зверь, с которого охотник содрал шкуру.

Испытывая смешанное чувство гадливости и жалости, я вложил ему в руку очки. Вудроу надел их, и какое-то время лежал, видимо, привыкая. Он вытер скатившиеся по щекам слезы. Опустив голову, увидел свое тело, криво усмехнулся и подтянул простынь.

— Знаешь, тогда, в замке… я думал, ты пристрелишь пленника. Из сострадания. Чтобы он не достался чудовищу, чтобы прекратились пытки. Но ты устроил пожар.

— Я не хотел.

— Не хотел, так вышло. И вчера ночью тоже так вышло. Я промахнулся. Крыша была скользкой, нога дрогнула, и пуля только задела его.

Он с тяжелым вздохом привалился к спинке койки.

— Зачем ты солгал? — не знаю, почему мне нужен был от него ответ. По сути, ведь это не имеет никакого значения. — Ладно, венаторам. Хотел получить награду. Но мне мог сказать, раз уж нанял.

Вудроу устало провел рукой по лбу, убрал упавшие на лицо волосы.

— Сказать, что чудовище выжило в пожаре? Что маньяк, за которым гоняется весь Двор Венаторов, считается мертвым? Я смалодушничал. Надеялся, что все закончится быстрее, и мне не придется давать пояснений.

— Леди Коллинс не знает?

Ловец облизал пересохшие губы.

— Нет. Она помогает мне в охоте. Я не просил, но и не отказался. Ей кажется, что нет разницы, кто поймает этого маньяка.

— Разумеется. Даже если она собственноручно схватит Крысу, вся слава достанется Вилсону. Может, и Пилсу перепадет, но не ей.

Он кивнул. Я не видел, куда устремлен его взгляд, но в стеклах очков было мое отражение, и легко поверить, что собеседник все же смотрит мне в глаза.

— Тогда расскажи мне все, что знаешь о Ртутной Крысе. И что на самом деле происходит.

Внезапно штора отодвинулась, и появилась медсестра. Усталость и чужие страдания сделали ее молодое лицо почти старушечьим. В руках она держала миску странной формы.

— Мочиться будете? — равнодушно спросила она.

Вудроу тяжело вздохнул и перевел на меня взгляд:

— Здесь с этим строго. Потом могут и не предложить.

Я поднялся, ощущая неловкость.

— Нам нужно закончить разговор, — произнес Вудроу, пока медсестра вытесняла меня за штору. — В полночь у моста Филиппа.

— Вот уж сомневаюсь, что у вас будет свидание так скоро, — хмыкнула больничная работница, задергивая штору перед моим носом.

* * *

— Вы хотите, чтобы я начал запирать вашу камеру?

Так меня встретил Вилсон, когда я появился на пороге кабинета.

— Если бы я намеревался сбежать, у вас не было бы возможности сказать мне это.

Он смерил меня недовольным взглядом и покачал головой:

— Сообщайте, если собираетесь выйти в город. Помнится, для вас это теперь небезопасно.

— Вашими молитвами.

Никто бы не упрекнул меня в отсутствии такта, но инспектор догадался, что кроется за этим ответом. Или во всяком случае, был близок к догадке.

Илайн сидела за своим столом и даже не подняла голову, когда я вошел. Пилс мешал ложечкой чай и терзал печатную машинку.

Вилсон подошел к нему, взглянул на написанное, с рычанием вырвал лист, скомкал его и отбросил в угол. Там уже скопилось немало бумажного мусора.

— Всё не то! Не то! — сыщик был в бешенстве.

— Тогда я не понимаю, что можно им дать, — жалобно проговорил Пилс.

— Ничего! Этим стервятникам ничего нельзя давать! — крикнул Вилсон и ударил кулаком по столу. Печатная машинка подскочила. — Но они хотят, хотят крови и гадких подробностей! Чем больше ужаса, тем лучше покупают их чертову газетенку! А репортеры строчат не статьи, а бульварные романы, от которых дамочки падают в обморок.

Пилс потупил взгляд.

Речь, конечно же, шла об этой ночи. После того как Фостера обнаружили убитым, поднялся шум. Слуги быстро разнесли сплетню, и утром весь Асилум гудел от новостей. Газетчики затемно штурмовали Двор Венаторов, требуя материал для статьи. Прежние дела Ртутной Крысы удавалось замять, поскольку тот после убийства размещал жертву в естественной позе, имитируя смерть по неосторожности от применения лекарства. Но теперь, когда жертва связана и со сломанной шеей, никто уже не поверит сказочкам о случайности. Теперь и сами члены «Прорыва» сложат два плюс два и зададутся вопросом: не нарочно ли убивают их друзей? Не говоря уж о репортерах, которые превратят эту историю в грандиозный скандал и провал венаторов. Шутка ли! В районе дежурило с полсотни законников, а убийца ускользнул у них из-под носа.

— Всё против нас! Всё, — прорычал Вилсон, падая в кресло. — Еще и этот чертов ловец!

Я один заметил, как напряглись плечи Илайн.

— Зачем он там был?! Выслеживал, наверняка!

— У него не было оружия, — заметил Пилс, и тут же, испугавшись гнева начальника, сделал вид, что весьма озадачен установкой чистого листа в машинку.

— Не было, этот сукин сын… простите, миледи… он спрятал его, точно. А вы! Лоринг, вы! Неужели не могли найти его чуть позже?

— Когда бы Вудроу истек кровью? — уточнил я.

Илайн на мгновение подняла голову, и снова опустила ее. Вилсон прикрыл глаза ладонью и тихо рассмеялся.

— Нет, нам не могло бы так повезти. Что ж, Пилс, покажите!

Сыщик достал очередную версию ночной сводки, поднес ее начальнику. Тот изучил короткий текст, страдальчески сжал губы и кивнул:

— Пусть будет так. Лучше дать им кость, иначе они сожрут нас целиком. Итак, господа, я вас поздравляю. Теперь прижали по-крупному. От меня требуют скорейшего раскрытия дела, привести им Ртутную Крысу в наручниках. Если возьмем живьем, выплатят премиальные. Теперь по конкретике. Леди Коллинс!

Она выпрямилась в кресле.

— Возьмите парочку констеблей и отправляйтесь в госпиталь к Вудроу. Допросите его. Возможно, красивой женщине он захочет рассказать то, чем не стал бы хвастать перед нами.

Я не жестокий человек, наверное поэтому в тот момент не стал наслаждаться триумфом и не повернулся к Илайн, чтобы вынудить ее чувствовать себя неловко. Девушка кивнула, поднялась и как можно скорее вышла из кабинета.

— Пилс! Когда отдашь газетчикам бумагу, бери Лоринга и отправляйтесь в больницу «Покой Богоматери». Расспроси местных, какая связь между их заведением и Гилмуром.

— А мне что там делать? — искренне удивился я. — Я всякой мерзости за жизнь повидал, но психи меня пугают.

— Вот и взгляните в лицо своим страхам, — прорычал Вилсон. — Я разрешаю вам дополнить работу Пилса любыми методами. В рамках разумного.

— То есть пытать можно, а убивать нежелательно?

— Лоринг, — он посмотрел на меня исподлобья, — ситуация более чем серьезная. Если мы не поймаем Крысу, у меня не будет достаточных аргументов, чтобы пояснить, почему я отпускаю на свободу одного из самых разыскиваемых воров Патрии Магнум.

* * *

Больница «Покой Богоматери», занимающаяся душевнобольными, была той же тюрьмой, только отчего-то считалось, что нахождение в клинике более милосердно, чем умерщвление. Никто и никогда не выходил из ее стен здоровым.

Меня терзали мрачные мысли. Неприятное маслянистое чувство текло по жилам, холодило пальцы. Пока мы ехали в повозке, Пилс молчал, и я имел достаточно времени, чтобы выслушать свой внутренний голос, который вопил о нежелании очутиться в стенах больницы. Я боялся тюрьмы всю жизнь, но есть кое-что похуже тюрьмы.

— Не понимаю, зачем вы понадобились в этом деле, — такими стали первые слова сыщика с момента нашего отъезда от Двора Венаторов. — Доктор Шерман порядочный человек. Он не станет препятствовать правосудию.

Я не ответил, только усмехнулся, но не слишком-то заботился, чтобы скрыть эмоции. Пилса это задело, он взвился, как ужаленный:

— Что? Думаете, раз инспектор направляет вас на такие дела, вы уже часть команды? Никогда! Никогда вы не будете ровней ни мне, ни леди Коллинс, ни одному из констеблей! Вы преступник, им и умрете, даже если немедленно уйдете в монастырь вымаливать прощение.

— Но ведь меня отправил сам Вилсон.

Он фыркнул и отвернулся к окну:

— Разумеется! Инспектору виднее, кого отправлять. Вам несколько раз повезло, но везение — не мастерство! Наша работа, возможно, не так увлекательна, как ночные вылазки в город, но зато служит закону, порядку, спокойствию граждан! Но как по мне, я и сам превосходно бы справился без вашего участия. Вор, за которым нужно еще и присматривать! Только лишняя обуза.

— По-моему, я вам несимпатичен.

Пилс хохотнул и посмотрел на меня с несвойственным ему высокомерием:

— Хотите знать моё мнение?

— Э…

— Вы должны были остаться в тюрьме. Сидеть там до конца своих дней, или отправиться на виселицу. Но не разгуливать по Асилуму так, словно теперь вы особенный! Все эти ваши секреты с инспектором, тайные поручения — это не для вас. Есть куда более достойные люди.

Он вытер нос платком и поджал губы, как обиженная барышня.

— Пилс…

Не оборачиваясь, сыщик только хмыкнул.

— Пилс, вы знаете, почему инспектор отправляет меня?

— Должно быть, он доволен наличием ручной обезьянки, которая ради забавы может стащить у собеседника часы и бумажник! — только по его вытянутому профилю и сдвинутым бровям мне удалось догадаться, что таким образом сыщик пытается меня оскорбить. Это было столь очаровательно, что я не сдержался:

— Пилс, вы невероятно честный человек. Я поражаюсь этому каждый день. В этом ваше главное достоинство. Но известно ли, каков ваш самый большой недостаток?

— Скажите мне, вор, — он повернул голову, и хоть смотрел все также свысока, в его глазах появился скрытый интерес.

— Честность, — улыбнулся я.

— Но вы же только что сказали…

— Да, это и ваша сильная сторона, и слабость. В мире, где мы живем, нужно быть хитрым, лживым, беспринципным подонком. Тогда есть шанс. Вот почему Вилсон отправил меня с вами. Вы верите, что доктор — такой же порядочный, как и вы. А я наверняка знаю, что это не так. И смогу найти доказательства, идя против морали и закона. Такое вам не по силам.

Он прищурился, повертел в руках шляпу-котелок. Не знаю, что собирался сказать Пилс, но повозка остановилась.

Мы прибыли на место.

* * *

Всего лишь утром я побывал в госпитале, где вокруг умирали от ужасных ран и болезней, и вот я находился в еще более чудовищном месте. Закрытый на засов склеп, полный живых мертвецов. Люди, пребывающие здесь, были оболочками с истерзанными, испуганными, одичавшими душами. Они уже умерли, все, без исключения, но не осознали этого. И потому было особенно страшно. Эти несчастные рвались в мир, который их отверг, но больше не принадлежали ему. У меня побежали мурашки по коже от вида седой полупрозрачной женщины, которую санитарка возила по облетевшему саду на каталке, от мычания мужчины, обхватившего дерево и совершавшего странные движения тазом, но хуже прочего было видеть мальчишку лет десяти. Этот ребенок сидел на земле и безучастно водил пальцем по плитке, создавая одному ему видимые рисунки.

— Давайте скорее закончим с этим, Пилс, — произнес я негромко, поправляя вязаный капюшон из грубой шерсти.

Заметив мое движение, сыщик недовольно буркнул:

— Вы хотя бы в этот раз могли воспользоваться шляпой? Джентльмены не носят такие шарфы, и тем более на голове.

— Это не шарф.

— Тем не менее…

— Пилс, побойтесь Бога! Вы полагаете, что шляпа сделает меня похожим на джентльмена?

Я распростер руки, показываясь во всей красе: в распахнутом укороченном пальто, беспалых перчатках, рыхлом свитере, заправленных в ботинки брюках. Он покачал головой и даже усмехнулся.

За дверью находился зал с черно-белыми плитами на полу, мебелью мрачного серого оттенка, и люстрой, в которой из пяти горело только три плафона.

— Чем могу помочь? — спросила женщина в одежде монахини. Она была полной, поэтому почти лишенной морщин, с крошечным пенсне на кончике вздернутого носа. Но взгляд был таким холодным и цепким, что никак не вязался с внешностью.

— Мы к доктору Шерману.

— Одну минуточку.

Я озирался по сторонам, ощущая нарастающее желание выскочить вон из дверей. Столь угнетающей атмосферы не встретишь даже на кладбище в день похорон. Там хотя бы все честно, а здесь одна ложь. Одни притворяются, будто им небезразлична судьба родственников, другие — будто могут починить сломанные божьи игрушки.

— Добрый день, джентльмены! Пройдемте!

Доктор Шерман был худощавым, среднего роста, с конусовидной седой бородкой, коротко стрижеными волосами и едва заметной плешью. Он пользовался моноклем, отчего его взгляд казался слишком пристальным. На нем был белый халат до колен, из-под которого виднелись щегольские брюки в полоску и дешевые туфли. У человека, который следит за модой, попросту не может быть такой ужасной обуви. Но загадка разрешилась, едва мы очутились в кабинете. Возле софы стояла пара аккуратных лакированных туфель. Наверное, доктор боялся испачкать их во время осмотра.

— Я вас внимательно слушаю, господа, — он сел за широкий стол, приглашая расположиться на стульях для посетителей. — Я помню, вы беседовали с моим секретарем. Инспектор Пилс, полагаю?

— Сержант, — поправил тот, смутившись.

Доктор кашлянул, и, чтобы загладить конфуз, поторопил нас:

— Чем я могу помочь Двору Венаторов?

— Мы с моим… коллегой, — Пилс почти не запнулся, надо отдать ему должное, — хотим кое-что уточнить.

На стол лег лист с наклеенным обрывком квитанции, который был найден мною в доме Гилмуров. Рядом стоял штамп больницы. Сходство не подлежало сомнению.

— Так… — все еще недоумевал доктор. Он снова прокашлялся и похлопал себя по груди.

— Этот фрагмент квитанции, как мы полагаем, выдан вашим учреждением. Знакома ли вам фамилия Гилмур?

Доктор задумчиво поднял глаза к потолку, несколько раз шепотом повторил фамилию.

— Нет, не припоминаю. Я мог бы свериться со своими записями, но наверняка вы уже затребовали выписку у моего секретаря?

— Еще в прошлый раз. Но Гилмур не был обнаружен.

— Значит, его нет среди пациентов, — он непринужденным жестом распрямил невидимые складки на халате в районе верхней пуговицы.

— А можно взглянуть на книгу записей? — спросил я.

Доктор повернулся ко мне.

— Это… констебль Лоринг, — с трудом выдавил из себя Пилс. Ему пришлось соврать, и звание он мне приписал ниже собственного, тщеславный дурак.

— Я никому не могу показывать журнал посетителей, констебль Лоринг, — вежливо ответил доктор. — У меня лечатся разные люди, их родственникам не хотелось бы сплетен. Вы же меня понимаете?

— Конечно, это всё очень сложно…

Я потер виски, промычал что-то нечленораздельное, встряхнул головой.

— Всё в порядке? — поинтересовался доктор. Пилс смотрел на меня так, будто я только что разрушил его карьеру.

— Не совсем. Наверное, волнение… Вы не возражаете, если… — я поднялся и, сделав шаг назад, начал заваливаться.

У доктора была великолепная реакция, и все же первым меня поймал Пилс. Шерман тут же подхватил меня под локоть. Пазуха его халата оказалась на одном уровне с моей рукой.

— Прилягте, будьте добры.

Подо мной оказалась кушетка, и некоторое время я лежал, не шевелясь, глядя в высокий потолок, по которому в разные стороны от люстры бежали паутинки-трещинки.

— Вот это взбодрит.

В нос ударил резкий удушающий запах нашатыря. Я закашлялся и сел, моргая и утирая слезы.

— Как вы сейчас себя чувствуете? — спросил доктор, осматривая мое лицо, заглядывая под нижнее веко, прощупывая пульс.

— Небольшая слабость. Наверное, после ночной смены и всего этого, — я неоднозначно махнул рукой. — Если позволите, я бы хотел выйти на свежий воздух.

— Конечно, — растерянно проговорил Пилс.

— Только не уходите далеко в сад. Наши пациенты бывают весьма… эксцентричны.

Под взволнованными взглядами я, смущенно улыбаясь и виновато потупив взор, вышел из комнаты. Только отойдя от кабинета, я встряхнул рукавом, и из манжеты мне на ладонь выскользнул ключ.

Доктор слишком часто трогал свой халат, это не могло быть случайностью. Скорее всего, этот ключ подходит к замку, за которым скрывается что-то весьма любопытное.

Я спрятал находку, едва услышал шаги.

— Все в порядке? — спросила меня та самая монахиня в очках.

— Не вполне. Мне стало не по себе. Где здесь уборная?

Она смерила меня таким взглядом, словно собиралась прощупать до костей, и недовольно сообщила:

— На втором этаже. Сразу возле лестницы. Только не заходите далеко.

Да кто же здесь захочет далеко зайти в здравом-то уме? У меня сердце екало всякий раз, как мигал свет. Можно тысячу раз повторить себе, что во имя экономии ставят слабый напор газа, это не помогало успокоиться. Мерцающее свечение, скрипящие половицы, стоны, лязг металлических коек, глухие удары о стены — всё это нагоняло особый ужас, от которого волосы встают дыбом. Поднявшись по лестнице, я бросил взгляд вниз. Монахиня так и остановилась там, смотрела мне в спину, словно собиралась навести порчу.

Туалет было легко обнаружить по запаху: из дверей несло мочой и гнилыми тряпками. Комната была небольшой. Вдоль стены расположилась скамья с несколькими сидячими местами, которые сейчас были накрыты крышками. Один рукомойник. Место для зеркала пустовало. Судя по крюку, оно тут когда-то все же висело. Я включил воду и подставил под струю серый иссохший кусок мыла. Размочив его достаточно, чтобы масса стала податливой, я вмял в него ключ. Немного подождав, я отпечатал вторую половину ключа с другой стороны. Теперь вещицу можно вернуть доктору, пока тот не хватился пропажи.

Когда я спустился, монахини нигде не было видно. Я собирался вернуться в кабинет, но остановился как вкопанный, когда передо мной неожиданно выскочил ребенок. Это был тот самый малец, которого я видел на улице. Взлохмаченные волосы выглядели так, будто их пытались расчесать, но оставили занятие, не окончив. Вокруг глаз были темные круги, как бывает у людей после сильного удара головой. Кожа синюшная, губы в мелких ранках, вероятно — искусаны. Он был в коротких штанишках, без чулок, поэтому отчетливо виднелись ссадины и синяки на обеих голенях. Мальчик стоял, не шелохнувшись, и прижимал к себе предмет, который я не сразу заметил. Его маленькие ладошки бережно, как котенка, гладили книгу. Да, наощупь она весьма необычна, особенно если вспомнить, что переплет сделан из человеческой кожи. Во всяком случае, мне так говорил заказчик.

— Привет, мальчик, — осторожно сказал я, обращаясь к нему, как к дикому зверьку, — я тебя не обижу… видишь? Я хороший. Покажи книгу…

Стоило мне протянуть руку, как мальчишка бросился бежать. Домчавшись до коридора, он резко обернулся и показал мне весьма неприличный жест на уровне своего паха.

— Герберт! — строго воскликнула монахиня, возникшая у того за спиной.

Тот отпрыгнул от нее и тут же разразился такими словечками, что даже мой искушенный слух предпочел бы это пропустить.

Дверь кабинета открылась, и появился доктор Шерман, из-за его плеча виднелась голова Пилса.

— Что здесь?… — он повел головой и заметил мальчонку, который под строгим взглядом тут же ускользнул прочь. — Ах, простите, если вас потревожили. Это мой сын, Герберт. Он немного… замкнут после смерти матери.

— Вы лечите собственного сына? — уточнил я.

— Пока наблюдаю и изучаю, — не глядя на меня, ответил доктор. — Сложный случай, терапия не пошла ему на пользу.

— Уверен, вы справитесь, — я сделал вид, будто тянусь к Пилсу мимо доктора, собираясь снять несуществующую пылинку с его плеча. Шерман озадаченно посторонился, но ключ уже благополучно вернулся в его нагрудный карман.

— Вам лучше? — спросил доктор озабоченно.

— Уверен, мой коллега полностью здоров, — натянуто улыбнулся Пилс, которому были непонятны мои странные телодвижения. — В противном случае, я знаю, к какому специалисту обратиться.

Мы галантно распрощались с доктором и покинули больницу. Должен сказать, что выйдя за ворота, я почувствовал невероятное облегчение.

— Что это было, Лоринг? — возмутился сыщик, когда мы сели в повозку. — С обмороком и прочим… кто бы мог подумать, что вы настолько впечатлительны!

Я достал из кармана мыло с оттиском ключа и продемонстрировал его Пилсу. Лицо у законника вытянулось, рот приоткрылся.

— Мне нужен специалист, — я убрал свое сокровище в карман, — в Асилуме только один мастер, и я навещу его самостоятельно.

— У меня не было такого указания.

— Тогда скажите Вилсону, что в противном случае у нас не будет ключа от тайника доктора.

С этими словами я на ходу выпрыгнул из повозки. Не ожидавший моего маневра Пилс запоздало дернулся к дверце. Я отсалютовал ему, поднял капюшон и поспешил в укромное место в районе литейного завода.

* * *

Карьер встретил меня пустотой улиц. Последний раз я был здесь сразу после гибели Гленны. Теперь мне казалось, что каждый встречный легко узнает меня, пусть лицо закрыто шарфом, а ворот пальто поднят. Литейный Цех занимал огромную площадь, его трубы упирались в небо и выбрасывали такой едкий дым с пеплом, что с непривычки я начал задыхаться.

Ключник, который был мне нужен, жил недалеко. Конечно, я рисковал. У него могли быть клиенты, да и сам старикашка не особо меня жаловал. Вечно придирался, бурчал и зудел, но выполнял работу исправно, а большего и не нужно.

Я дошел до двери, на которой крест-накрест были набиты доски. Он так и не заменил ее. Когда-то я с одним забулдыгой, чьего имени уже не вспомню, пришел к старику требовать срочного выполнения заказа. Он прогнал нас, но тот, второй, не захотел уйти, и начал ломиться в дверь. Одна доска треснула. И тогда из окна по нам пальнул старик Тревор. Он попал дробью в задницу того глупца, а я успел сбежать.

Я постучал и отошел назад, не зная, чего ожидать. Вполне возможно, что старик давно уже развеян по ветру. Но спустя некоторое время дверь открылась, и передо мной показался все тот же сгорбленный, длинноносый, похожий на трухлявый гриб ключник Тревор.

— Чего надо? — спросил он, бросив косой взгляд. Его позвоночник был так искривлен, что голова находилась на уровне моего пупка.

— Как обычно.

— Физиономию-то покажи.

Я огляделся по сторонам и опустил шарф. Он близоруко прищурился, а потом вдруг брови поднялись, глаза округлились.

— Ах, чтоб тебя! Заходи быстро, идиот! — он едва не втащил меня в дом и тут же закрыл дверь. — Ты что своей рожей светишь, а? Хочешь, чтобы мне дом сожгли?

— Сам же просил…

— Кретин! Из-за тебя столько бед честным людям, — он обошел вокруг меня, будто ожидал найти хвост, как у дьявола, или перепончатые крылья. — Говорят, ты этим продался? Лгут?

— Не совсем.

— Мымрин хахаль! Так ты что, и ко мне их приведешь? Где мое ружье?!.

— Никого я не привел. И не продался. Прижали меня, ясно? А Маркиз подставил.

Тревор посмотрел с подозрением, потом кивнул и махнул рукой:

— Маркиз та еще гнида. Я знал, что без него не обошлось. Не мог бы ты просто так взять и скурвиться.

Я промолчал, ожидая разрешения. Наконец он кивнул, и на свет из моего кармана появилось мыло. Старик сощурился, изучая оттиск, цокнул языком:

— Ювелирная работенка. Приходи завтра.

— Почему завтра?!

— А ты еще вопросы задаешь? Мало тебе, что за дверь не выставили? Сказал: завтра. Значит, так и будет. Работа долгая, не хочу, чтобы ты мне тут в затылок дышал.

Видя мою нерешительность, Тревор смилостивился:

— Утром заходи. До рассвета здесь тихо. Успеешь между сменами на заводе?

Я подтвердил. Что мне еще оставалось?

* * *

Возвращаться во Двор Венаторов не было никакого смысла, тем более что до полуночи оставалось всего четыре часа. Мне так давно не удавалось побыть одному, в тишине и без соседства с законниками, что я отправился в назначенное Вудроу место намного раньше.

Город постепенно поглощала ночь. С утробным рокотом развели мост Филиппа. Стихали звуки, растворялись огни в окнах, и только уличные фонари разгоняли мрак Асилума. Казалось, что существует только побережье, дома со скошенными крышами, стоящие на первой полосе. А дальше все поглотил туман, отгрыз кусок имперской столицы, вместе со всеми жителями.

— Я рад, что вы пришли.

Вудроу стоял на лестнице, глядя на черные воды. Темные стекла очков были подняты, открывая усталые глаза. Лицо было напряжено, поза выдавала его внутренние страдания.

— Вам не стоило тревожить рану, — заметил я.

— Дело не терпит промедления. Идемте. Есть место, где мне станет легче.

— Может, отложим разговор?

— Вы настолько против прогуляться в «Бубенчики»? — усмехнулся он, начиная подъем по лестнице.

Бордель? Не самая удачная идея.

— Возвращаться — плохая примета. Знаете, кто придумал эту поговорку? Воры не возвращаются. Если удача улыбнулась в первый раз, то во второй может передумать.

— Вы суеверны? — он обернулся. — Если хотите узнать, что происходит в этом городе, придется отбросить в сторону все суеверия. И веру. Потому что воспринять правду можно, только отрекшись от всего, что знали прежде. Так вы решитесь отправиться со мной?

* * *

Самоходная повозка доставила нас в «Бубенчики». Вудроу привел меня в курительные комнаты, пропахшее опиумом и гашишем помещение. Здесь не только курили, но пили, кололи в вену, нюхали и даже ели наркотики. Мне никогда не доводилось тут бывать, и поначалу, глядя на отрешенные лица, закатившиеся под веки глаза, слушая бессвязный лепет, я испытал желание удалиться. Это слишком походило на картину из дома для душевнобольных. Но Вудроу уже сел на свободный диван и подал знак кальянщику.

— Потерпите еще пару минут, — попросил он, приглушая свет настольной лампы.

В зале царил полумрак, и ловец снял очки. Когда парень с темным цветом кожи принес кальян, он вопросительно посмотрел на меня, но я отрицательно покачал головой.

— Никогда не расслабляетесь? — усмехнулся Вудроу, — я был таким же. До пожара. А потом не мог спать без опия или морфия. Казалось, что все еще горю.

Он обхватил губами мундштук и втянул в себя дым. Спустя несколько затяжек, выпуская ноздрями серебристые потоки сладкого тумана, Вудроу откинулся на спинку дивана и посмотрел на меня:

— Итак, я расскажу вам о Ртутной Крысе. Я знаю о нем больше, чем кто-либо. И в то же время ничего. Такой парадокс. Его настоящее имя Дерек Стоун. Доктор Дерек Стоун. Он гений. Раньше его бы назвали алхимиком, но в наше время наука ценится только тогда, когда ее можно превратить в промышленность. Он же изучал природу человека, не только физическую сторону, но и духовную. Что заставляет мешок с костями и мясом двигаться, говорить, испытывать эмоции. Он превзошел всех своих коллег, учился на Востоке древним знаниям, привез оттуда рецепты лекарств, которые спасли не одного человека.

— Вы восхищаетесь им.

Его голос стал гуще, как и дым, льющийся с губ вместе со словами:

— Да. Как охотник восхищен тварью, чью голову повесит в своей хижине. Но я отвлекся. Дерек Стоун был отмечен во всех научных кругах. Завистников и поклонников было много. Его достижения стали известны очень высоко. И оттуда пришел заказ.

Вудроу поманил меня пальцем, сам подался вперед, и когда я наклонился, шепнул мне в ухо, обдавая лицо клубами дыма:

— Империи нужна армия. Непобедимая. Дешевая. Бесстрашная. Которая станет гарантом защиты от ийонцев на многие века.

— Зачем? У нас уже есть достаточно солдат и оружия.

Ловец рассмеялся и снова откинулся на подушки, послабляя узел галстука на шее и расстегивая пару верхних пуговиц рубашки.

— Вы замечательный человек, Лоринг. Никогда не бывает достаточно двух вещей: денег и власти. Казна пустеет. Поднять налоги — значит, наступить на горло аристократам, поддерживающим корону. А развязать войну не хватает сил. Патриа Магнум лелеет сказки о своих победах, на деле же слишком давно ни с кем не сражалась. Ийонцы нападут не сегодня, так завтра. Я бы напал. Как-то я ходил на подпольные бои, вам не доводилось там бывать? Конечно, нет. Так вот, там был чемпион, который не знал поражений два года подряд. А потом целый год прожил без драк, тратя накопленные средства на женщин, выпивку и дорогие наряды. Когда же кошелек опустел, он вернулся на ринг. И что? В первом же раунде его свалил с ног зеленый новичок. Бывший чемпион — жалкое зрелище. Чтобы иметь право на победу, нужно оставаться победителем. Каждый день. Каждый бой.

Он снова втянул в себя дым, задержал его в гортани и выпустил в потолок.

— Как думаете, почему так вцепились в Огалтерру? Там не так много золота, чтобы пополнить казну. Но и никто не увидит, что происходит с добровольцами, которые отправились защищать эту землю. Доктор Стоун добился выдающихся успехов в своем задании.

— Не может быть. Хотите сказать, у нас уже есть непобедимые солдаты? Их кости из камня, а кожа из железа?

— Напрасно смеетесь, — он поднял на меня затуманенный взгляд. — Стоун провел ряд экспериментов, и чтобы убедиться, что все работает точно, он взял подопытного, чьему суждению смог бы полностью доверять. То есть себя. Увиденное вами в замке было уже не доктором Стоуном, а его детищем, мутантом, которого он создал.

В это было тяжело поверить, и все же сомневаться, требовать доказательств, выпытывать подробности вовсе не хотелось. Почему-то я совершенно точно знал, что история Вудроу правдива. И от этого становилось так гаденько, что где-то между лопаток начинало покалывать.

Я вспомнил Ртутную Крысу. Не этой ночью, когда едва унес от него ноги, а тогда, в замке. Это был огромный человек невиданной силы, комок мускулов, полузверь. Армия таких тварей и впрямь сделает нашу империю непобедимой. Моральную сторону вопроса можно не трогать. Кто я такой, чтобы твердить о совести?

— Напомните, чем это плохо? Патриа Магнум получит козырь.

— Так думают и члены «Прорыва», — усмехнулся Вудроу. — Первые эксперименты не были удачными. Одни подопытные умерли, другие утратили рассудок. Советник по безопасности порекомендовал императрице отказаться от экспериментов, пока эта наука не изучена. Но кто-то из верхушки решил сыграть на ситуации. Чтобы не рисковать, он использовал радикальный «Прорыв», убедив их, что армия монстров — то, что нужно стране. Воспитанные в духе противоречия всему, вплоть до здравого смысла, они легко поддались на это внушение. И вот уже собирают деньги для продолжения экспериментов. К тому моменту доктор Стоун достаточно помешался, чтобы забыть об осторожности. В то же время он мнил себя здоровым, как и большинство психически неуравновешенных людей. Он выкупил отдаленный замок и принялся за эксперименты с прежней силой. Жители провинции стали пропадать в лесу, и пошли слухи о страшном звере.

— И тогда наняли вас.

— Местные законники не так тщеславны, как столичные. Я узнал от них все подробности о замке и чудище, набрал команду из местных сорвиголов и… дальше вы знаете. На тот момент мне не было известно, с чем предстоит столкнуться.

— И все же, — я воспользовался паузой, чтобы подозвать местного паренька и попросить порцию сливовицы. От услышанного мне внезапно очень захотелось выпить. — Почему вы говорите, что замысел Стоуна плох?

— Я мог бы распинаться о том, что в дела Бога смертным лучше не соваться, — Вудроу прикрыл глаза, расслабляясь. — Но я не верю во всю эту чушь, понимаете? Зато знаю точно, что Стоун — сумасшедший. И сейчас особенно. Эти эксперименты довели его до потери человеческого облика. Представьте теперь сотни таких обезумевших мутантов! Кто вам сказал, что они ринутся на противника, а не на тех, кто остался за спиной? И что будет, когда секрет будет продан нашим врагам? Что начнется в мире?

— Войны ведутся столько, сколько существуют люди.

— Люди! Верно подмечено! И именно это сдерживает порой. Человеческие жертвы, кровь соотечественников. Но если речь будет идти о жизни этих тварей, размышления будут короткими. Война пойдет за войной, и в итоге нас уничтожат. Рано или поздно.

Я залпом выпил принесенный напиток. Угораздило же меня в такое вляпаться…

— Бедный, бедный крошка-вор, — Вудроу выдохнул дым в мою сторону и глухо рассмеялся, — ты веришь в случайности? Думаешь, это совпадение, что именно ты тогда влез в этот замок и украл книги с записями доктора? А потом вдруг понадобился венаторам. Ха!

— Дальнейший разговор бессмыслен, — я поднялся, поскольку его поведение стало меня беспокоить. Кальян разморил его, развязал язык, и при этом слова теряли ценность. — Ты не в себе.

— Я не пьян! — он резко сел и ухватил меня за руку. Сжал так крепко, что у меня свело запястье. Ловец дернул на себя, усаживая меня обратно на диван. — Не пьян, Лоринг. Просто я свободен от боли, с которой живу последние месяцы. Ты знаешь, что такое полный контроль? За каждым словом, жестом, осанкой, когда кожа рвется при любом неловком шаге, а рубашка к вечеру желтеет от сукровицы? Ты знаешь, как хочется выпотрошить того, кто случайно толкнет или неловко заденет? Что такое обнимать женщину и чувствовать, как из рубцов сочится кровь? Нет, тебе это незнакомо, неизвестно, что значит быть мною. Так не говори, что я не в себе, слышишь?!

Он пустил мою руку и немного отодвинулся.

— Если хочешь, чтобы я выполнил задание, постарайся ничего мне не сломать, — с нажимом сказал я, и перевернул левую руку ладонью вверх, давая ему возможность увидеть выступающий из-под рукава острый клинок небольшого ножа.

Вудроу серьезно кивнул:

— Я не хотел, чтобы ты ушел. Ничего более. И к слову… От огня пострадал не только я. Доктор Стоун был достаточно безумен до пожара, но после все усугубилось.

— Зачем он убивает тех, кто ему платил?

— Не знаю, — пожал плечами ловец. Он взял щипцами угли, постучал ими о металлический край чаши, избавляя от лишнего пепла, и вернул на место. Снова заурчала вода в колбе. — Могу только предполагать, что он тоже что-то ищет. Возможно, пытает их. Ртуть была одним из составляющих его экспериментов.

— Но если он ищет, скажем, книги, то почему никто не указал на доктора Шермана?

— А они у него? — оживился Вудроу. — Мой бог, Лоринг, почему вы молчали?! Когда вы соберетесь на вылазку?

Я уклонился от ответа. На самом деле мне было неизвестно, что решит Вилсон.

— Я хочу отправиться с вами, — заявил он, а увидев скепсис на моем лице, горячо добавил, — если вы правы, и у доктора находятся книги, вполне вероятно, что больница используется им как лаборатория для экспериментов. А тогда, поверьте, вы столкнетесь с таким, о чем не имеете представления. Лучше, чтобы у вас был толковый напарник.

— «Толковый» и «напарник» в моем случае несовместимые вещи. Я работаю один. На сей раз будет так же.

— Тогда вы погибнете, — нахмурился он.

— Буду считать это напутствием, — я всё же поднялся и ушел, оставив его наедине с кальяном и бархатными подушками.

* * *

Свет из кабинета инспектора лился в коридор через открытую дверь. Я мог бы прошмыгнуть незаметно, лечь спать в своей уютной безопасной камере. Наутро мне выдали бы задание, о котором я уже и так догадываюсь, и снова напомнили бы о возможном освобождении. Только после разговора с Вудроу у меня в душе укрепилось чувство, которое не давало покоя. Если Вилсон захочет соврать, я пойму это. Но что-то мне подсказывает, что он не станет.

— Вы задержались, — заметил инспектор, поднимая взгляд от журнала. Отложив ручку, он поставил на примус турку и достал мельницу для кофе. Открыл ящичек, всыпал зерна из шкатулки, принялся вращать ручку. Горький бодрящий запах наполнил кабинет.

Я положил на стол ключ. Этот был не таким изящным, как оригинал, оставшийся у доктора Шермана, и все же он отопрет тот же замок.

— Я так понимаю, теперь моя задача — узнать, что прячет наш безумный лекарь?

— Не совсем, Лоринг, — Вилсон засыпал перемолотый кофе в турку. — Полагаю, что ключ отпирает дверь в некое тайное помещение. Вам туда необязательно попадать. Только найти его и указать нам. Мы сами справимся в этот раз. Не хочу рисковать вашей жизнью.

Я наблюдал за тем, как на поверхности воды появляются первые пузырьки, и вздымается пена. Вилсон тут же снял кофе с огня и разлил по чашкам.

— И кого вы там собираетесь арестовать? Доктора Шермана или доктора Стоуна?

Кофе пролился на стол. Коричневая клякса поползла к открытому журналу, пропитала нижние страницы. Инспектор смотрел на меня исподлобья, забыв о горячей турке. Потом зашипел, быстро поставил ее на место, приложил обожженные пальцы к мочке уха.

— Закройте дверь, Лоринг.

Когда я выполнил его просьбу и вернулся к столу, инспектор уже вытер пятно и недовольно хмурился, глядя на испорченные страницы журнала.

— Когда вы узнали?

— Не могу сказать.

— От кого?

— Не могу сказать.

— Но что-то вы можете, Лоринг? — прорычал он, подняв на меня взгляд и снова опуская его. — Это государственная тайна. За одно упоминание фамилии Стоун я имею все основания бросить вас за решетку. Это как минимум.

— А максимум заткнуть навсегда, как скупщика из Урбема?

У него дернулся глаз. Правая рука напряглась. Я знал, что он держит пистолет в верхнем ящике стола. А вот Вилсону не было известно о ноже в моем рукаве. Мы сидели и смотрели друг на друга, догадываясь, кто из нас на что способен. Наконец, он поднялся и отошел к окну. Безоружный. Я остался сидеть на стуле.

— Умные люди — редкость, Лоринг, — сказал Вилсон, отвернувшись от меня. Он отодвинул штору и смотрел на темный город. — Со временем привыкаешь к тому, что тебя окружают глупцы, и начинаешь всех прочих мерить той же мерой. И потом, встречая умного человека, вдруг понимаешь, что сам давно стал дураком. Вы меня понимаете?

— Не очень.

— Ваше счастье. Вы изолированы от людей в своем ремесле.

— В некотором роде это они от меня изолируются.

— Я недооценил вас, Лоринг. В этом мой промах. А вы переоценили меня. В этом — ваш косяк. Занятно, правда? — он обернулся, глянул на меня через плечо, усмехнулся и снова перевел взгляд на верхушки крыш, что едва виднелись на фоне фиолетового неба. — Я не имею права посвящать вас во все тонкости работы тайного сыска. Но подтверждаю, что ликвидация скупщика не была случайной. Мы узнали от него всё, что было нужно. Имя заказчика и исполнителя.

— Так вы и вышли на меня, — я держал чашку с кофе левой рукой, оставляя правую свободной. На всякий случай.

— Да. Подняли все возможные документы, и даже позаботились о том, чтобы на время ваши портреты исчезли из сыскных контор. Вы были нам нужны.

— Но какого черта, Вилсон?! Неужели не… — и тут все встало на свои места. Нет, дело не в моем мастерстве. — Вот зачем вы направляли меня в дома членов «Прорыва».

Я встретился взглядом с отражением Вилсона в стекле окна.

— Ждали, что я найду вещи, украденные из замка, — разочарование от того, что эта мысль не пришла мне в голову раньше, смешалось с облегчением. Я мог бы не попасться на уловку Илайн, мог бы отказаться от задания, или вовсе сбежать из Асилума, моя судьба была решена. С того самого момента, как я принял дурацкий заказ на книги доктора Стоуна. Они бы схватили меня рано или поздно и вынудили бы к сотрудничеству.

— Не убивайтесь, Лоринг. Вы в этой истории вовсе не последний глупец.

— Отрадно.

— Что вам известно о докторе Стоуне?

Я изложил краткую версию услышанного от Вудроу, избегая подробностей. Если Вилсон привык иметь дело с болванами, то он останется удовлетворен такими объяснениями.

— Кто ваш информатор?

На этот вопрос он напрасно ждал ответа. Я допил кофе и поставил пустую чашку на стол.

— Вы доверяете ему? — изменил тактику инспектор.

— Насколько это возможно.

— Не советую. Подумайте, откуда ему могут быть известны сведения такого рода. И чьи интересы он преследует.

— Исходя из его слов, намерения самые благородные.

— Исходя из слов заключенных в темнице, там сплошь невиновные, — усмехнулся Вилсон. Подумав немного, он сказал, — что касается Шермана. Уверен, члены «Прорыва» используют его вместо Стоуна.

Я не говорил ему о книге, которую видел в больнице. Не знаю, как распоряжусь этим позднее, но раскрывать карты в процессе игры точно не стану.

— Что ж, значит завтра можно отправляться в больницу, если мне дадут разрешение. Это уже задача не венаторов, а дело тайного сыска, — Вилсон вернулся за стол. — Потерпите еще немного, Лоринг. Вскоре все завершится, и мы с вами распрощаемся.

По его лицу не удалось понять, что кроется за этим великодушием. Кое-что мне подсказывало, убийцам скупщика не составит труда заткнуть рот еще и вору. Кто мы? Разменные монеты в этой крупной игре. Вот почему мне симпатичны шахматы более прочих игр. У фигур судьба написана заранее, они живут по строгим правилам, а у мелкой пешки есть шанс стать любой из них. Главное, не упустить момент.

* * *

— Доктора Шермана нет, — сказал Пилс, возвращаясь.

Мы прибыли к больнице довольно поздно как для рабочего визита. Но ожидали, что доктор окажется на месте, и Пилс займет его разговором, чтобы я имел возможность осмотреть кабинет.

— И где же он? — спросил я, поднимая воротник.

Сегодня была на редкость гадкая погода. Дождь зарядил еще с ночи, днем несколько раз делал перерыв, набираясь сил, и теперь лил не переставая. Глядя на то, как градом катятся капли с зонта Пилса, я меньше всего хотел выходить из повозки.

— Никто его не видел. Судя по растерянности, это правда, — Пилс с сожалением покачал головой. — Мы должны вернуться.

— Вилсон будет недоволен.

— Что можно сделать, если человек отсутствует на месте?

— Вычеркнуть его из партии, — я обернул голову шарфом, отогнул манжеты короткой кожаной куртки, вроде тех, которые носят капитаны цеппелинов, и открыл дверь.

— Стойте! — воскликнул Пилс, — вы не можете!

— Еще как могу.

— Это не входило в план!

— Я не строю планов.

Покинув карету, я ссутулился, прячась от дождя, хоть и знал, что это не поможет. Бегом преодолел дорогу, разделяющую улицу. Между бордюрами тротуара текла мутная река, собравшаяся из небесных потоков. Случайный прохожий отпрыгнул прочь, спасаясь от брызг, когда повозка с Пилсом проехала мимо.

Окинув быстрым взглядом крыши домов, я подумал, нет ли где-нибудь среди труб притаившегося Вудроу. Кто помешает ему в этот раз бить точно в цель, и будет ли этой целью Ртутная Крыса?

Я добежал до забора лечебницы, подтянулся на прутьях и, бережно перенеся промежность над острыми пиками, перекинул себя на другую сторону. Земля под ногами издавала тошнотворное чавканье, заставляя думать о болоте и том, как в топях гибнут неосторожные путники. Это место также засасывает своих жертв и не отпускает.

Во дворе горел только один фонарь, и я обошел его. Приближаясь к зданию, заметил лежащую в грязи куклу. Фарфоровое лицо разбито, в полости головы виднеется спутанная пакля волос.

Окна на первом этаже были не просто закрыты, а заколочены. Это в других домах решетки, чтобы никто не попал внутрь, здесь же стены удерживали зло внутри дома, не выпуская наружу.

Я решил обойти больницу, понимая, что не могу попросту развернуться и уйти. Не тот случай, чтобы махнуть рукой. Что бы ни задумал доктор, как бы ни крутили мной Вилсон и Вудроу, но не для них я хочу разобраться в этой истории. Для себя. Я увяз в этом по самые уши, и чем скорее выберусь, тем здоровее буду.

Во дворе было пусто. Жутковатое место. Сиротливо стоящие лавочки, бесплодная серая земля, пеньки вместо деревьев. Либо сад вырубили на дрова холодной зимой, либо на всякий случай, защищая пациентов от дурных помыслов.

В воздухе пахло мылом, а из подвальных окон валил густой серый пар. Он поднимался к самому небу, окутывал дом теплым туманом. Прачечная! Черт подери, какая удача.

Я присел и подкрался к распахнутому окну, которое находилось на уровне земли. Маленькая полукруглая створка. Я заглянул внутрь. Пар облепил мое лицо, в нос ударил неприятный запах стирки.

Прачечная была довольно просторной. У стены слева стояла большая газовая плита, на которую водрузили огромный железный бак. В нем-то и кипело мыльное варево. Стоя на табуретке, его помешивала деревянной палкой квадратная женщина в простом длинном платье, переднике и чепчике. От прилагаемых усилий у нее раскраснелись щеки, вздулись вены на руках. Вторая женщина, худее и, возможно, моложе, выкручивала белье. Она клала рубашки и простыни между двух валиков, зажимала их и вращала рукоятку, приводя барабаны в движение. Лишняя вода стекала в таз, а подсушенное белье отправлялось на стол к другим двум женщинам, совсем молодым, но имевшим усталый вид и бесцветные лица. Те гладили полученные вещи тяжелыми утюгами.

— Всё в пятнах! Никаких средств на них не напасешься, — ворчала под нос квадратная тетка, досыпая в кастрюлю серую мыльную стружку.

— Тебе еще повезло, — отозвалась худая, с усталым остервенением вращая рукоятку. — Молли пыталась отстирать белье той безумной старухи, что вечно обделается по шею. Мы просили, уговаривали сжечь ее тряпки, но Кори вечно хочет выслужиться! Он приказал отстирывать. Вот уж подкинул работенки.

— Какая это безумная старуха? — прищурилась прачка. — Ты про леди Карпентер?

— Про нее самую, — проворчала та недовольно, поправляя растрепавшиеся волосы. — Дал же бог здоровья! Восьмой десяток, а живет себе. Даром что без мозгов.

— Придержи язык, дура! Сама без мозгов, — квадратная погрозила товарке палкой. — Для тебя она леди Карпентер, и не смей говорить в таком тоне!

— В каком еще? — подбоченилась худая. — Да она…

— Леди, — с нажимом повторила толстуха, — даже если в говне по затылок, а ты хоть увешайся золотом, как была селянкой, так и помрешь.

Последнее замечание было точным. Я и сам поразился тому, сколько золотых украшений на простой работнице. Та от возмущения всплеснула руками, бросила ненавидящий взгляд на хихикающих девушек, и, оставив работу, куда-то стремительно вышла.

— Кэрол! — окликнули ее, но напрасно.

— Пусть проветрит голову, — огрызнулась прачка. Подцепив палкой одну из тряпок в бадье, она оценила сероватый цвет, нахмурилась и опустила белье обратно. — Тоже мне! Возомнила из себя цацу!

Одна из девушек нагнулась к жаровне, где собирали жар угли, высыпала к ним остывшие из утюга, вычистила из него золу и заложила новые. Пока она это делала, подружка заменила временно покинувшую их Кэрол, а толстуха спустилась с табуретки и отправилась за тазом, стоящим под сушкой. Воспользовавшись моментом, я скользнул в окно, едва не задел миску с наструганным мылом, чуть не перевернул на себя кипящую воду, и юркнул за стоящие у стены корзины с бельем. Здесь ужасно пахло, но выбрать другое убежище не хватило времени. При первом же удобном случае проберусь к шкафу, а оттуда и до двери будет рукой подать.

— Ой! Ты это видела?

Дьявол!

— Нет, а что?

— Тень мелькнула.

— Какая тень? Мерещится уже всякое. Пойди отдохни.

— Это все от погоды. Дождь никогда не кончится…

Послышались шаги, и я из-за корзины увидел возвращающуюся тетку с огромным тазом в руках.

— Ты посмотри только! — воскликнула она, с силой опуская свою ношу на пол. — Это кто ж тут так наследил!

— А я говорила: тень!

Я с тоской посмотрел на свои сапоги. Подошва была в комьях земли.

— Это снова тот кот! — прачка в ярости гремела кастрюлями, пытаясь разыскать упомянутое животное где-то под столом. — Клянусь, если поймаю — отдам на мыловарню! Больше толку будет!

— А кто же мышей станет ловить?

Снова выглянув, я увидел торчащий из-под стола огромный зад. Вот самый удачный момент, чтобы переместиться из-за корзин к шкафу, а оттуда (пока девушки хихикают над неловкостью своей старшей товарки) — в тень.

Теперь можно выдохнуть и осмотреться. Дверь напротив меня, но чтобы к ней попасть, нужно преодолеть всю прачечную на глазах у работниц. Они, конечно, не слишком сообразительны и способны спутать человеческий след с кошачьим, но не слепы.

— Кэрол возгордилась, потому что доктор Шерман оказывает ей знаки внимания, — многозначительно заявила девушка, которая занималась глаженьем.

— Вот паршивец, сбежал-таки, — тетка вылезла из-под стола, поправила перекошенный чепец. — Доктор Шерман, говоришь? Внимание? То, что он пару раз посмотрел на нее, еще ничего не значит.

— Говорят, не только посмотрел, — значимо произнесла та и хихикнула. Ее подружка от изумления прикрыла рот ладошкой. Они неловко изображали скромность и удивление, хотя на деле жаждали самых пикантных подробностей.

— И что? — старую прачку их смешки только сильнее разозлили. — Это не делает ее ровней доктору. А я как-то на входе случайно задела локоть сквайра Гилмура! Теперь зовите меня «миледи»!

Девицы снова захихикали.

Толстуха выкладывала белье в огромный таз, крутились барабаны, отжимая воду, шипели угли в утюге. Кувыркнувшись через плечо, я очутился под длинным столом. Две девушки ходили вокруг, шурша юбками. Скрипели доски столешницы, сквозь щели капли падали на каменный пол.

У стены стояли корзины для сухого белья. В одной — простыни, в другой — рубашки для пациентов, а в третьей — халаты докторов. Улучив момент, я достал из последней корзины сложенную одежду. Теперь оставалось незаметно добраться до двери. Толстуха как раз взяла огромный таз со свежевываренным бельем, чтобы принести его для отжима. Ей достаточно неудачно повернуть голову, и она увидит меня. Положение было почти патовым, если бы только мне не попался на глаза кусок мыла. Он лежал у ножки стола, забытый всеми. Я схватил его, хорошенько вымочил в луже и запустил, метя под ноги прачке. Еще шаг, и ее нога опустилась на скользкий обмылок. Со вскриком женщина полетела на пол. Ее объемный зад смягчил падение, но горячее белье обрушилось на несчастную вместе с тазом. Причитая и сдерживая хихиканье, девушки кинулись ей на помощь, а я незаметно добрался до двери.

Выйдя за дверь, я тут же спрятал шарф за пазуху, напялил поверх всего прочего халат, и по возможности пригладил волосы. Сейчас самое время отправиться в кабинет Шермана в поисках тайной комнаты, но как же не хотелось встретиться с ним там. Не говоря о том, что едва ли он прячет вход в лабораторию у себя под столом. Нет, у него должен быть секрет ото всех, священное место, о котором никто не знает. Или же почти никто.

Уловив в коридоре слабый запах табака, я пошел за ним, как ищейка по следу. Дым привел меня к уборной для персонала. Это место мало чем отличалось от отхожего места для пациентов, но во всяком случае, здесь не побоялись повесить зеркало, а на стене напротив сидения для естественных нужд кто-то нацарапал слова молитвы. Не знаю, чего в этом больше: богохульства или богобоязни.

Кэрол была здесь. Услышав шаги, она поспешно затушила окурок под струей воды. Когда я вошел, она ловко спрятала его в ладони, делая вид, что просто моет руки.

— Простите, — ее взгляд скользнул по халату, миновав лицо, — я не…

— Добрый вечер, — я улыбнулся, но тут же посерьезнел, решив, что местные врачи едва ли любезные весельчаки. — Я ищу доктора Шермана.

— Шер… — она все же подняла глаза и посмотрела на меня, — уже поздно, доктор давно покинул больницу. А вы?…

Благо, мне приходилось иметь дело с прачкой, а не с санитаркой или хотя бы уборщицей.

— У моего пациента начались осложнения. Возможно, из-за лечения доктора Шермана. Я должен выяснить это немедленно.

— Но доктора Шермана здесь нет!

— Я уверен в обратном, — теперь уже улыбка стала уместной, но без теплоты, скорее наоборот.

— Можете обратиться к дежурному, — пожала она плечами, скрывая раздражение. — Убедитесь, что кабинет пуст, и зря потратите время.

— Я уже проверил, вы правы. Но, насколько мне известно, доктор Шерман в больнице. Неужели нет места, кроме его кабинета, где он может быть?

Это был слепой выстрел. Разумеется, доктор не потерял остатки разума, как его пациенты, и не стал бы показывать любовнице лабораторию. А вот проследить за объектом своей страсти — это вполне в духе девушек вроде Кэрол. Знать о нем что-то непристойное, возможно гадкое или даже преступное. Для таких, как она, это ценнее ответных чувств.

Глаза выдали ее. Она боролась между желанием сообщить о своем превосходстве и страхом расплаты.

— Хорошо, вижу, вы не знаете, — я пожал плечами и сделал вид, что собираюсь уходить. — Но тогда хотя бы подскажите, где найти секретаря доктора Шермана.

— Сестру Морган? — переспросила она.

— Морган? Не слышал о такой. Доктор Шерман часто называл другое имя. Кейли, Кейт…

— Кэрол? — выдохнула она в надежде и почти в обмороке.

Тут я сильно рисковал. Если они все же имеют близость — моя ложь не лишена смысла, но если она все это нафантазировала, то я попал в неудобное положение. Может показаться, что доктор, человек разумный, даже гениальный, замешанный в чем-то преступном, вряд ли бы посвящал своего коллегу в собственные любовные похождения, но я слишком хорошо, к несчастью, знал людей. Мне пришлось наблюдать за ними тайно, изучать не витрину, а то, что предпочитают прятать. Я видел, как строгие, затянутые в корсеты красавицы, оставшись наедине, остервенело чешут зад, как уставшие от супружеского равнодушия матроны щиплют себя за соски, проверяя, не пропала ли еще чувствительность груди, как джентльмены шепчутся о таком, что у сапожника вспыхнули бы щеки со стыда. Всего и не упомнишь, это лишь малая часть воспоминаний о лицемерии. О да, я видел людей не с лучшей стороны, а с той, которую они предпочитают скрывать. И знал наверняка, что умных людей мало. Притворяющихся таковыми — полно, а действительно мыслящих единицы. Иначе таким, как я, нечего было бы ловить.

И передо мной была отнюдь не самая большая умница.

— Да, возможно, — согласился я, изображая сомнение. — Но не суть важно. Полагаю, эта девушка — его секретарь, раз была упомянута. Но если нет…

— Я, это я Кэрол! — она на радостях забыла, что прячет в руке окурок, выронила его на пол и даже не заметила. — Знаете, если так подумать, то мне известно одно место, где может быть доктор Шерман. Идемте. Но нас не должны видеть.

— Почему же? — изумленно спросил я, в то время как мысленно хлопал на радостях в ладоши.

— Это не совсем… в правилах больницы, видите ли.

Девушка повела меня за собой. Она приосанилась, в походке появилась величавость. Что только с людьми делают их собственные заблуждения! Одних они окрыляют и приводят к небывалым высотам, а других заставляют выглядеть нелепо и толкают к краю пропасти.

Мы преодолели хозяйственное крыло и застряли в дверях. В вестибюле больницы было темно и тихо. Горела только лампа на столе, за которым сидела пышнотелая монашка, которую я видел в первое посещение. Она уснула за вязанием, но сомневаюсь, что ее сон крепок.

— Сестра Морган на дежурстве, — шепнула Кэрол. — Нам мимо нее не пройти.

Девушка заблуждалась, нет ничего проще, но, вероятно, на ее памяти ни один доктор не ползал на корточках, держась тени от стола.

— И что же нам делать? — спросил я, обращаясь не то к себе, не то к ней.

— Я отвлеку ее, а вы сами найдете убежище доктора Шермана, — сказала девушка, прикрывая дверь, чтобы наш шепот не услышала дежурная. — Это несложно. Из процедурной есть ход в котельную. Там что-то сломалось, и дурачок Томас должен сейчас заниматься ремонтом. Но он, наверное, спит.

— Зачем мне идти в котельную?

Кэрол смутилась. Подозреваю, она толком не знала, где же скрывается доктор Шерман.

— Не будем тратить время на пустые разговоры, — она сделала вид, что прислушивается к тому, что происходит за дверью. — Кажется, сестра Морган проснулась. Сейчас я отведу ее в сторону, и вы пройдете. Прямо и направо. Запомните?

Она вышла прежде, чем я ответил. Забавная девушка. Не хотелось бы увидеть ее лицо, когда больница наполнится венаторами.

Я приоткрыл дверь. Кэрол о чем-то беседовала с похожей на сонную сову дежурной. Она отчаянно пыталась найти предлог, чтобы увести ту куда-нибудь, и даже не догадывалась, что это никому не нужно. К тому моменту, как тыл сестры Морган оторвался от стула, я был уже в другом коридоре и шел мимо запертых дверей, прислушиваясь к зловещей тишине.

Я боялся больниц. Никогда не бывал там в качестве пациента, но боялся. Так животные испытывают инстинктивный ужас перед умирающим собратом, хотя тот и не представляет для них никакой угрозы. Мне казалось, будто я могу заразиться слабостью, отравиться немощью. А здесь, в стенах, пропитанных безумием, просыпался суеверный страх. Я не верил в проклятия и все такое, но сейчас не погнушался бы повесить на себя пару-тройку амулетов на всякий случай.

То, что Кэрол назвала процедурной, находилось в конце коридора. Двойные двери привели меня во мрак, пропахший хлоркой. Я наощупь отыскал вентиль и включил свет. От увиденного зашевелились волосы на затылке. Большая ванная, размерам которой позавидовала бы изнеженная леди, стояла почти в центре помещения. У нее не было изящных ножек, а эмаль местами облупилась, обнажая ржавчину. Устеленный плиткой пол имел наклон к стене, где находилась решетка слива. Чуть в стороне на возвышении стояло кресло с дыркой в сиденье, регулируемой подставкой под ноги, которую можно было поднять и опустить, с толстыми кожаными ремнями на подлокотниках и подголовнике. Вероятно, это приспособление использовали для самых разных нужд, от родов до лечения электрическими разрядами.

Я отвел глаза. Впечатлительность не входила в число моих слабостей, но эта комната навязывала образы, от которых я предпочел бы избавиться. В ушах звучали крики безумцев, их тени метались под потолком.

Встряхнув головой, я прогнал наваждение. Омерзительное чувство не покидало меня. Хотелось как можно скорее убраться, но как назло, именно в недрах больницы скрывается, возможно, то, что даст мне свободу.

Дверь в котельную не была заперта. Я открыл ее, убедился, что на лестнице есть свет, и потушил лампы в процедурной.

Из котельной доносился равномерный гул, который нарастал по мере приближения к источнику. Еще одна дверь с окном из толстого стекла встала у меня на пути. Отсюда ничего не было видно, кроме переплетения стальных труб, обмотанных ветошью, и я вошел.

Огромный котел рычал, как морское чудовище, раскинувшее щупальца-трубы по всему помещению. На тонометре стрелка колебалась в опасной зоне. Из распахнутой топки вырывались огненные ленты.

— Так-так-так, а если проверить здесь?

— Нет, лучше не нужно. Это может быть неправильным.

— Тогда вот тут.

— А если ты ошибаешься?

В котельной было светло от огня и множества ламп. Я распластался за одним из витков труб, чтобы спрятаться от идущего мимо человека. В руках у него был ящик с инструментами, на голове — стальная каска с защитными очками. Он был один и вел диалог сам с собой, подражая разным голосам.

Сумасшедший, который чинит паровой котел? Что ж, должно быть, кто-то регулярно молится за эту больницу, раз она все еще стоит на месте.

Слушая странные беседы механика, я тайком обошел подвал, пока не обнаружил еще одну дверь. На ней находился предостерегающий знак с изображением черепа и костей, точно речь шла о пиратском флаге, а надпись гласила: «Старая котельная. Проход запрещен».

Люблю запреты, для меня они как афиши на ярмарке.

Эта дверь была заперта, и я знал, какой ключ ее откроет. Старик Тревор сделал отличную копию, и она легко провернулась в скважине.

Спустившись еще ниже, я очутился в длинной комнате с потолком, который нависал над самой макушкой. Огромный стол в центре был завален мусором, движение воздуха разметало по полу золу. Старый котел, во много раз уступающий новому в соседнем помещении, не работал, часть его труб была вырезана из стены. В углу разместилась клетка в человеческий рост, вроде той, что мне встречалась в лаборатории доктора Дерека Стоуна. Но проводов не было. Ничего не было вовсе, словно кто-то с особым усердием обокрал это место.

Что бы ни находилось в лаборатории, оно исчезло, как и сам доктор Шерман, если верить фактам. А значит, его кто-то предупредил о моем визите, или же он оказался на редкость сообразительным, что тоже может быть. Когда занимаешься чем-то незаконным и внезапно становишься предметом интереса Двора Венаторов, помимо своей воли начинаешь беспокоиться.

Я еще раз обошел лабораторию. Поспешно собираясь, люди часто допускают ошибки. И доктор не был исключением. Один из ящиков стола он все же пропустил. Какая странная находка меня ждала! В отдельных коробках лежали диски, вроде тех, которые демонстрировал Хансер в Институте Звука. Я спрятал их за пазуху. Взгляд упал на несколько дагеротипов — такие образцы мне еще не встречались. В коллекции, которую подло отняли у меня громилы Маркиза, были разные примеры нового искусства. Дети и старики, вдовы в обнимку с мундиром погибшего мужа, покойники, сидящие среди живых для последнего семейного портрета. Промолчу о тех непристойных картинах, которые удалось забрать из дому одного повесы. Я думал, что меня уже ничем нельзя шокировать, но теперь держал в руках дагеротипы, на которых были запечатлены безумцы. Разных возрастов, обоих полов, они были закованы в плен этих табличек. Странно, но сумасшествие сделало их более живыми, более чувственными, чем застывшие изображения обычных людей. Страдания на их лицах, отрешенность, боль — все это было таким настоящим, что хотелось кричать.

Среди снимков больных было несколько карточек с изображением здоровых людей. Не знаю, чем я руководствовался, но их тоже припрятал под одежду. Всё, теперь моя работа была завершена.

* * *

Едва ли больница «Покой Богоматери» когда-либо принимала столько посетителей одновременно. Возможно, это тот редкий случай, когда психически здоровых людей в ее стенах стало больше, чем больных. Впрочем, это утверждение спорное.

Я наблюдал за тем, как Вилсон в пятый раз обходит помещение котельной, и даже в некотором смысле испытывал сожаление или стыд. Не знаю точно. Иногда так трудно разобраться в непривычных ощущениях. Инспектор выглядел озадаченным, расстроенным и крайне сердитым. Среди мундиров младших венаторов мелькали люди в штатском: наверное, агенты Тайного Сыска, призванные Вилсоном для свидетельства его триумфа. Но им предстояло стать очевидцами провала.

— Значит, он сбежал, — Вилсон оперся на стол, глядя на него, будто рассчитывал увидеть на досках необходимые ответы. — Но как? Почему?

— Если здесь была хотя бы половина оборудования, которым пользовался доктор Стоун, то понадобился целый день и грузовые телеги. Неужели никто ничего не видел?

— Сегодня была поставка продовольствия на кухню, — сыщик обвел котельную взглядом из-под бровей, будто намеревался отыскать пропавшего доктора среди кирпичной кладки. — Скорее всего, он договорился вывезти крупные детали на опустевших повозках. Пилс ищет возниц. Леди Коллинс допрашивает персонал. С вашей подачи особого внимания заслужила прачка по имени Кэрол.

— Она не сильно расстроена?

— О нет, напротив. Похоже, что она ждала этого всю жизнь. Трещит без умолку, и ее рассказ обретает все новые краски.

Вилсон выпрямился, сложил руки на груди и, не глядя на меня, спросил:

— Больше здесь ничего не было?

— Вы ожидаете, что я скажу, будто стащил пару серебряных ложек?

Он усмехнулся:

— Не удивлюсь, скажем так. Но и не жду, что вы признаетесь. Я бы хотел предупредить вас, Лоринг, — сыщик повернулся ко мне. — Не пытайтесь играть за двумя столами одновременно. Рано или поздно придется сделать выбор, и тогда не дай вам Бог ошибиться.

Я смотрел на него, зная, что ни один мускул не выдаст моей лжи.

— Ума не приложу, о чем вы. Признаться, я устал, как шахтер после смены.

— Возвращайтесь во Двор, — разрешил сыщик, — отсыпайтесь, вы сделали, что могли. Всё осложняется, и предстоит еще много работы. Вы были правы, кто-то выносит секретную информацию из нашего бюро.

— И, разумеется, вы думаете, что это я.

— Не исключаю такую мысль, — без обиняков признался он. — Поэтому и хочу вам напомнить, Лоринг, что свободу нужно заслужить, и я готов помочь. Но не забывайте, что есть только две стороны: либо вы со мной, либо против меня. Я служу Короне, и вы будете служить, или станете врагом ей и мне.

— Разумеется, — я обмотал шарф вокруг шеи, накинул его на голову, закрывая ее, как капюшоном. — А что хорошо для Короны, то хорошо для всех нас, верно?

Он проводил меня тяжелым взглядом.

* * *

Этой ночью Двор Венаторов интересовали дела серьезнее, чем пойманный и давно связанный воришка. Пока они потрошили больницу и допрашивали персонал, я мог беспрепятственно заняться своими делами. Сон подождет.

Первым делом я достал из закоулка возле прачечной спрятанные находки, убрал их под одежду и покинул больничный двор. Если с дагеротипами нужно было ломать голову самостоятельно, то прослушать пластинки без помощи я не мог. Оставалось только обратиться к тому, в чьих силах это осуществить.

Посетив Двор Венаторов, я отправился через площадь в здание Библиотеки. Конечно, там было закрыто столь поздней ночью, и я напрасно потратил время на стук в дверь. Пришлось действовать старым методом.

Скажу честно, что считаю крайне невежливым вламываться в дом. Если мне выпадала возможность быть приглашенным в более-менее приличное общество, я всегда шел через дверь, вежливо дожидался хозяев и никогда не проявлял хамства, демонстрируя все способы вскрыть их бесхитростный замок, не проникал в комнаты и не прикасался к их вещам. Единственным исключением было посещение скупщиков, когда при первой же встрече было необходимо показать все свои умения. Но в остальном я принципиален. Вор — это моя профессия, и как мастер я не работаю даром и по выходным дням.

Поэтому мне особенно неприятно было делать то, к чему вынуждали обстоятельства.

Библиотека Асилума была крепостью. Возможно, более защищенной, чем банк. Гладкие стены, узкие окна, похожие на бойницы, все четыре выхода имели сложные замки и превосходное освещение. Пока я бы разбирался с запорами, какой-нибудь дежурный смотритель наверняка заметил бы меня. Снова пришлось воспользоваться крюком. С его помощью я зацепился за оконный карниз и таким образом поднялся до второго этажа. Декоративный выступ на стене был таким узким, что на нем умещалась лишь половина ступни. Я шел, вжавшись в стену, цепляясь крюком за оконные решетки. Сильный порыв ветра едва не сбросил меня на мостовую. В какой-то момент внутренности перевернулись в животе от осознания неизбежности падения, и стоило мне вернуть утерянное, было, равновесие, как небывалое облегчение отозвалось дрожью в коленях. По моему представлению, здесь находился Институт Звука. И либо я прогрызу стену и попаду внутрь, либо сорвусь вниз и на этом завершу свою печальную историю.

Но судьба подбросила мне третий вариант. В одном из окон горел свет. Приблизившись к нему, я заглянул внутрь, держась за решетку. Между половинками шторы виднелся письменный стол и какая-то тень. Сутулая фигура прошла перед окном. Продолжая держаться за решетку, я пальцем постучал по стеклу. Тень замерла. Я повторил движение, и вот штора распахнулась, и на меня, подслеповато щурясь, взирал сквайр Хансер собственной персоной. Сперва он не видел ничего в темноте, и, прижавшись к стеклу вплотную, собрал ладони домиком, загораживаясь от света в комнате. Когда же его глаза рассмотрели меня, то от удивления увеличились вдвое, рот распахнулся в немом крике. Ученый отскочил от окна, как ужаленный. Моя нога скользнула по опоре и слетела с нее. Ботинок описал дугу, которая могла бы стать танцевальным па, пальцы впились в решетку, и только перчатки спасали кожу от неминуемых разрывов. Мышцы устали от долгого напряжения, карниз осыпался под моим весом, и вот-вот вторая нога окажется в пропасти, а тогда мне останется лишь висеть на решетке и ждать гибели.

Окно открылось внутрь, и ученый, полный праведного гнева, высунулся наружу, насколько позволяли стальные прутья. Ветер тут же растрепал его шевелюру и чуть не сдул пенсне с носа.

— Лоринг! Какого дьявола вы творите?! Что это за кульбиты?!

— Я с радостью обсужу свое недостойное поведение внутри, если не возражаете, — краем глаза я следил за трещиной, приближающейся по карнизу к моей второй ноге.

— Неужели вы думаете, что я вас впущу? Зачем?! Чтобы вы могли обокрасть величайшую сокровищницу культуры и науки?

— Неужели вы думаете, — в точности копируя его тон, ответил я, — что я пришел как вор?

— Вероятно, я слишком долго не выходил из института, и законы этикета претерпели существенные изменения, — ехидно заметил Хансер, — если теперь принято наносить визиты через окно.

— Я звонил в дверь, но никто не открыл.

— Так случается в полвторого ночи, молодой человек, — профессорским тоном заметил тот. — Если хотите продолжить диалог, то спуститесь, и войдите как подобает.

Хансер собрался закрыть окно. Под моей второй ногой зашаталась опора, крошащийся карниз осыпался мелкой пылью на брусчатку.

— Поверьте, если я сейчас спущусь, то мы не сможем больше поговорить! — поспешно выкрикнул я, удерживая весь свой вес правой рукой, тогда как левой уперся в стекло, мешая закрыть створку. — Прошу вас, это вопрос жизни и смерти!

— Вашей, возможно. До чего мне совершенно нет дела.

— Я говорю обо всех жителях Патрии!

— Как благородно с вашей стороны опекаться нуждами тех, кого вы без зазрения совести обворовываете!

— При мне несколько пластинок, и если я упаду, запись будет безнадежно испорчена.

Он почти закрыл окно, и лишь на миг остановился.

— Что там записано?

— Не знаю!

Карниз под ногой обвалился, и моё туловище рухнуло вниз. Жилы на правой руке едва не разорвались от тяжести. Левой я отпустил стекло и зацепился пальцами за подоконник. Оконная рама ударила по костяшкам, но даже если мне нынче переломят пальцы, это лучше, чем разбиться насмерть.

— Покажите их! — потребовал ученый, снова открывая окно и глядя на меня сверху вниз.

— Как? — сквозь зубы спросил я, надеясь, что его иссушенные наукой мозги все-таки заметят, что я болтаюсь в полушаге от гибели.

— Ладно, — нехотя произнес он и исчез из оконного проема.

Я думал, что на этом наша беседа окончена, и в отчаянии стал искать другую возможность спастись, но решетка вдруг поползла вверх, увлекая меня за собой. Как только образовался достаточный просвет между прутьями и подоконником, я тут же впрыгнул в помещение Института. Упав на пол, я какое-то время лежал на спине, растирая онемевшее правое плечо, и смотрел в потолок. Послышался звук опускающейся решетки и захлопывающегося окна.

— Отвечайте, зачем пожаловали, пока я не вызвал дежурных.

Подняв голову, я увидел Хансера, держащего шнур сигнального колокольчика. Понимает ли он, что будь на моем месте кто-то другой, ученый уже лежал бы со сломанной шеей, а все эти бесценные в некоторых кругах вещи, что хранятся в библиотеке, оказались бы в мешке? Я знал, кому их продать, и даже сколько получил бы за это, но у меня были другие цели.

На пол перед ним легли украденные из лаборатории коробки. Хансер смотрел на них брезгливо и алчно одновременно.

— Мне необходимо услышать, что на них записано.

— Только лишь потому, что вы теперь нужны закону, — он подошел к столу с фонографом и начал пробуждать его: смахнул невидимые пылинки, достал иглу, развернул воронку. — Давайте их сюда.

— Погодите, — я поднялся, собрал коробки, но не приблизился к аппарату. — Мне нужно прослушать их самому. В одиночестве.

У Хансера вытянулось лицо, что пенсне-таки слетело с носа. Мягкий ковер спас стекла, и ученый, водрузив приспособление на прежнее место, посмотрел на меня сквозь линзы:

— Вы в своем уме? Вломиться в институт среди ночи через окно и что-то требовать? Да я немедленно позову сюда дежурных, и тогда вся эта ваша авантюра будет раскрыта. Или вы хотите сказать, будто эти пластинки оказались у вас законным путем.

— Нет, я украл их.

— Ага!

— И готов вернуть на место или отнести инспектору Вилсону, если… — я не был уверен, что имею право произнести что-то лишнее, но если отказаться от простого и жестокого способа избавиться от свидетеля, то придется превратить его в союзника. — Возможно, на этих пластинах записаны лекции одного уважаемого ученого, и в таком случае опасаться нечего. Но есть вероятность, что запись может быть опасна для Империи.

— И поэтому ее должен услышать жалкий вор?

«Жалкий». Это он со зла, хотел обидеть меня, поскольку не может считать жалким того, кто обошел его охранную систему. Со вздохом я положил коробки на стол и погрузил руку за пазуху. Встревожившись не на шутку, Хансер отшатнулся, но я достал вовсе не оружие. То, что оказалось перед ученым, заставило его подойти ближе. Поправив пенсне, он в полной растерянности смотрел на механическую руку.

— Мой бог, — выдохнул Хансер, бережно взяв в ладони сложный механизм. — Это… я узнаю детали. Вы заменили некоторые.

— Они проржавели.

— Но большинство остались нетронутыми. Но как? Как вы знали, для чего я их собрал? — теперь его взгляд был устремлен ко мне. — Я трудился над созданием механического подобия человека, автомата, способного повторять простейшие человеческие движения. Суставы были заменены на шарниры, а мышцы на ремни и шестерни. Когда вы ворвались в мой дом и украли кусок моей работы, я был в отчаянии. Кто вам помог собрать эту руку?

— Никто, — я устало присел на край стола. — Ваши конкуренты дали мне другой заказ.

— У меня пропали чертежи.

— Точно. А это я взял для себя, не найдя ничего ценного. Просто схватил саквояж, решив, что там, возможно, отыщу хоть пару монет или часы на продажу.

— Но вы обнаружили детали и сами собрали их так, как я и задумал, — он освободил место на столешнице и положил руку бережно, будто имел дело с младенцем. — Ха! Я до этого не додумался… Изумительно. А как же тут? Вот оно что.

Хансер изучал мое творение, а я не торопил его. Это была долгая ночь, и утро настанет еще нескоро.

— Что ж, — ученый выпрямился, заложил руки за спину. — Вы утерли мне нос, Лоринг. Я считал вас обычным воришкой, но вы загубили талант механика. Да-да, прискорбно.

— Теперь она ваша.

На его удивленный взгляд я пояснил:

— Все совершают ошибки. Я не ворую у тех, для кого потеря аварда была бы губительна. Это мой принцип, поскольку я вырос в нищете, и знаю, что значит голодать и мерзнуть.

— Или дело в том, что в нищенской лачуге нечего брать? — ехидно поинтересовался он.

Я усмехнулся:

— Мне больше нравится собственное объяснение, даже если ваше правдивее. Так или иначе, украв эти детали, я пошел против своего принципа, потому что отнял у вас кое-что невероятно ценное. Пусть запоздало, но я хочу исправить ошибку.

Мы помолчали. Хансер смотрел на механическую руку с плохо скрываемым восторгом, и все же в его голосе была горечь:

— Исправить ничего уже нельзя, Лоринг. Я потерпел неудачу, в которой виноваты только вы. Но то, что моё творение не ржавело на свалке, что оно оказалось полезным, пусть и в таких гнусных делах, это, безусловно, имеет значение.

Со вздохом он указал на дверь в стороне от входа:

— Там вы сможете прослушать пластины. Я перенаправлю звук на вторую воронку. Здесь будет полная тишина. Даю слово.

В крошечной комнатке, куда меня отвел Хансер, был стул, столик, вероятно, для чаепития, и воронка фонографа. Стены и дверь изнутри были обиты черным бархатом, под которым, судя по ощущениям, находился войлок или что-то в этом роде. Мелькнула мысль, что Хансер может запросто запереть меня здесь и сдать венаторам. А если так, неприятности мне обеспечены. Вилсон всё правильно понял, я действительно выбираю союзника. И от услышанного будет зависеть, кому достанутся пластинки.

Из воронки послышался скрежет, а затем мужской голос. Если бы он не представился, я не сумел бы узнать доктора Шермана.

— День шестой. Эксперимент пришлось временно прекратить из-за ухудшения состояния леди Уилкокс. После второго сеанса у нее началось кровотечение из носа, дыхание несколько раз останавливалось, по всему телу наблюдались судороги. Как и в случае с Маккензи, я применил слабый разряд электрического тока, после чего пациентка впала в беспамятство. Сутки ее организм не отвечал на внешние раздражители. Она находилась в сознании, но не реагировала ни на свет, ни на болевые ощущения, ни на перепады температур. На четвертый день я решил рискнуть и провел сеанс, не дожидаясь улучшения состояния. Это дало результат. Пациентка проявляет активность, принимает пищу, говорит простейшими фразами. Сегодня я собираюсь повторить, увеличив дозу инъекции и продолжительность.

Снова зашуршало. Наверное, закончилась запись. Спустя минуту опять послышался голос. На этот раз мне довелось выслушать отрывок нудной лекции, в которой я не понял ни слова. Затем попалась еще одна любопытная пластинка.

— Герберту тяжело. Он ни с кем не говорит, отказывается от пищи и воды. Спустя три дня голодания я приказал няне накормить его, но она не справилась. Герберт проявляет агрессию, он невероятно силен, как для голодного ослабленного ребенка. Я чувствую стыд перед Молли, пусть земля ей будет пухом, но мне придется поместить нашего сына под замок. Возможно, будет лучше, если он станет наблюдаться в больнице. Сегодня мы с Джорджем смогли уложить его в кровать и связать, чтобы поставить капельницу. Его пульс нормализовался, сухость слизистых оболочек стала менее выраженной. Он уснул.

Послышался какой-то щелчок, и сразу затем повествование продолжилось. Шерман рассказывал о своем сыне и прогрессирующей у того болезни. Судя по записям, он перепробовал разные средства, начиная с самых гуманных, а затем перешел к более радикальным, от чего даже мне, стороннему слушателю, стало не по себе. Я видел этого ребенка и испытал неприятное ощущение при нашей встрече, но бедняга был болен и не мог нести ответственность за свои поступки. Если представить, что ему пришлось пережить в стенах больницы, то странно, что он не бросается на людей, как дикий зверь.

Зато понемногу стали ясны мотивы доктора. Вероятно, ему понадобились деньги для лечения сына, или же на него надавили, узнав о такой служебной халатности в случае с собственным ребенком.

Через некоторое время дверь открылась, и Хансер сообщил:

— Это всё.

Я поблагодарил его и, покинув комнату для прослушивания, собрал коробки.

— Что теперь? — озабоченно спросил ученый. — Вы сказали, что от этого зависит судьба империи.

— Так и есть. Но пока рано судить. Могу я просить вас не сообщать о моем визите венаторам?

Хансер сел за стол, снял пенсне, протер стекла чистым носовым платком.

— О чем, Лоринг? О том, как впустил вора в окно? Или о том, как помог ему совершить нечто незаконное? — он с печальным видом водрузил пенсне обратно на нос и посмотрел на меня сквозь линзы. — Мне кажется, человек, задумавший дурное, не придет среди ночи в Институт Звука просить о помощи. Я не хочу сказать, что уверен в вашем благородстве, но могу обещать, что не стану рассказывать об этом визите. Пока меня не спросят.

Это большее, что он мог сделать.

* * *

Какая долгая ночь. На башне часы показывали четверть пятого. До восхода есть еще часа два, а при затянутом небе рассветет не раньше восьми. Было пусто, и мои перемещения по городу остались никем незамеченными. Разве что смотритель фонарей мог увидеть, как я бегу, чтобы согреться, по направлению к улице Изабель Нортон. Я нажал на кнопку, возле которой было указано нужное мне имя, и послышался резкий неприятный звук. Спустя некоторое время включился свет на втором этаже, в окне мелькнул темный силуэт. Затем застучали шаги на лестнице, и дверь открылась.

Вудроу стоял передо мной в пижамных штанах и халате, накинутом на голое тело. Взгляд снова против моего желания цеплялся за его уродливые шрамы и перевязку на груди, но ловец не заметил этого. Он был обескуражен моим визитом, а потому взволнован и нетерпелив.

— Скорее входите, вы замерзли.

— Не стоит беспокоиться.

— Не переоценивайте собственное здоровье. Подумайте, что пневмония может лишить вас возможности отлично заработать.

Он запер дверь и стал торопливо подниматься по лестнице. Я шел за ним, повторяя в точности шаги, поскольку Вудроу наверняка знал, какие половицы скрипят, а какие надежно закреплены и молчаливы.

Оказавшись в его комнате, я рассказал о лаборатории. Повествование было недолгим. Вудроу задумчиво слушал меня, а затем так же глубокомысленно молчал. Я слушал, как свистит закипающий чайник, и немного разомлел в тепле. За окном подвывал ветер, а близость раннего утра делала тьму еще непрогляднее.

— Значит, их предупредили, — Вудроу разлил чай по чашкам и сел напротив меня. Я уже начал привыкать к его очкам и к тому, что приходится смотреть на собственное отражение вместо глаз собеседника. — Но кто?

— Вилсон подозревает кого-то из своих.

— Инспектор? Он такой. В его породе всех подозревать. Но не представляю, кто бы на это пошел.

Наши взгляды пересеклись, и ловец покачал головой:

— Леди Коллинс невиновна, вы знаете лучше меня.

— Она и раньше нарушала некоторые профессиональные нормы. Что бы помешало в этот раз?

Вудроу подул на чай, и стекла его очков запотели от пара.

— Я мог бы выбить вам челюсть одним ударом, если бы посчитал, что вы хотите опорочить имя леди Коллинс, — спокойно произнес он с неизменно вежливым выражением лица, когда губы сложены в особую улыбку, уместную как для сочувствия на похоронах, так и для поздравления с триумфом. — Но вместо этого скажу: у меня есть все основания полагать, что она достойная женщина и не занималась ничем подобным.

— Это означает, что после службы она в последние дни находилась в вашем обществе?

— Не вынуждайте меня.

— Не угрожайте.

Вудроу сильнее, и нам обоим это было хорошо известно, но он еще не оправился после ранения, и это уравнивало наши шансы. При должном подходе я мог бы справиться с ним. Достаточно для начала плеснуть на его измученную кожу кипятка из чашки, а дальше дело удачи и сноровки.

— Вы стали мне почти другом, Лоринг… Арчибальд, если позволите.

— Господи, помилуй. Если вам это необходимо, зовите меня Арчи, но лучше обойдемся без братания.

— Так сложилось, что сами того не желая, вы дважды спасли мне жизнь. Смею верить, это было бескорыстно, тогда как у меня каждый раз была своя причина, чтобы не дать вам умереть. Это ставит нас в неравное положение. Поэтому, Арчи, я скажу вам как на духу. Леди Коллинс — прекрасная женщина, достойнейшая из всех, кто встречался мне в Патрии и за ее пределами. И если бы она была замешана в государственной измене, я бы не только прекратил расследование и погоню за доктором Шерманом с нанимателями, но всяческими способами покрывал бы ее участие. И первым делом избавился бы от вас, как от прямой угрозы. Вы мне верите?

— Вполне.

— Тогда вам будет достаточно моего слова. Забудьте о леди Коллинс. Во всех смыслах.

И все же ловец и сыщица. Мой бог, как же это зефирно, в стиле бульварного чтива. Даже странно, что на улицах Асилума еще возникает нечто подобное. Но он говорил так горячо и искренне, что я поверил. Мне нечасто встречались люди, способные на сильные чувства, а тем более люди этой породы. Нашей породы.

Вудроу достал из кармана халата флягу, открутил крышку, сделал большой глоток и передал угощение мне. Я последовал его примеру.

— Если допустить, что инспектор прав, то вычислять предателя — не наша забота. А вот где искать доктора Шермана… Возможно, стоит нанести ему визит. Только его дом наверняка облепят ищейки.

Мы погрузились в размышления. Лаборатория могла находиться теперь в любом месте. Судя по размерам котельной, ей достаточно небольшого пространства, а это еще больше осложняет поиски.

Тут я вспомнил о дагеротипах, и зачем-то решил показать свою находку.

— Это было в ящике вместе с записями, — я разложил таблички со снимками на диване. — Не знаю, что они означают, но, возможно, были важны для наблюдения за подопытными.

Я удивился, как Вудроу отреагировал на это. Он напрягся, лицо окаменело. Отставив чашку в сторону, он подошел ближе и стал рассматривать сделанные снимки с таким вниманием, будто рассчитывал найти на изображении нечто особо важное.

— Это всё? Больше там не было дагеротипов?

— Нет.

Он кивнул.

— Вы знаете, в чем заключается принцип работы доктора Стоуна?

— Не имею ни малейшего понятия.

Он выпрямился, посмотрел на меня, размышляя о чем-то, а затем снова продемонстрировал неизменную улыбку:

— Не буду обременять вас лишними терминами. Уже поздно, и вам нужно отдохнуть. Едва ли Вилсон будет в хорошем расположении духа поутру. Всего доброго, Арчи Лоринг. Смею верить, до скорой встречи?

Он протянул руку, и я, несколько замешкавшись, пожал ее.

— Доброй ночи, э…

— Генри, — подсказал ловец.

Я невнятно промычал в ответ.

* * *

— Ваш чай, инспектор…

— Какой, к черту, чай?!! Кофе, кофе мне, и поживее!

Вилсон рвал и метал. Он так и не спал этой ночью, а если и подремал с полчаса, ему это не помогло. На остальных было больно смотреть: они жались под стенами, прячась от своего начальника, как ягнята от ворвавшегося в хлев волка.

Но хуже стало, когда появился инспектор Финлисон. Он неторопливо вошел в кабинет, заложив руки за спину, осмотрелся, купаясь в лучах исходящей от Вилсона злости, и заметил:

— Не слишком доброе утро, коллеги. Слышал, ночью случился неприятный казус.

— Что тебе здесь нужно, Финлисон? — процедил сквозь зубы старший сыщик, не заметив, что пытается сделать глоток из пустой чашки.

— Осматриваю кабинет, — с неприятной улыбкой ответил тот. — Кабинет с окном, который ты увел у меня из-под носа.

— Как старший по званию.

— Формально — не старший.

— «Формально» нарисуй себе окно на стене и любуйся в него хоть весь день, — прорычал Вилсон. — У нас полно работы, не отвлекай.

— Да, все об этом говорят. У вас полно работы, — с показным сочувствием согласился тот. — Какая жалость: упустить опасного преступника. Как думаете, все окончится только выговором или чем-то серьезнее?

— Финлисон!

— Да нет, я ничего, просто думаю, когда полетят головы, в этом кабинете станет пусто. И, быть может, мне не придется рисовать окно на стене, — он расплылся в широкой ухмылке. — Кстати, ходят слухи, будто в вашей команде теперь присутствует вор Арчибальд Лоринг, за голову которого назначена награда. Тот самый, что определен в темницу Святого Джефферса. Я, разумеется, не верю, и все же кто-то обитает в нашей камере предварительного задержания. Кто бы это мог быть?

Он обернулся и посмотрел на меня — стоящего у стены с чашкой горячего кофе. На фоне прочих я, проспавший два часа на рассвете, выглядел бодрым и отдохнувшим.

— Кто вы, мистер Икс, таинственный консультант инспектора Вилсона в этом замысловатом деле?

— Вы сами ответили на свой вопрос, — хмуро буркнул Вилсон. — Консультант.

— И он арестован?

— Разве тогда бы двери моей камеры были открыты? — спросил я таким тоном, словно обращался к надоедливому ребенку.

— Кто знает? — хитрое лицо Финлисона превратилось в блин, когда он сощурил и без того крошечные глаза. — Вы ведь появились так внезапно, и вот уже без вас не обходится ни дня в нашей конторе.

Пилс шумно сопел от негодования, Вилсон раздраженно комкал бумажный лист, придумывая достойный ответ и заодно способ выпроводить навязчивого коллегу. Я просто пил кофе, поскольку разыгравшийся спектакль никоим образом меня не огорчал. Леди Коллинс, которая прекрасно выглядела, несмотря на бессонную ночь и отвратительное утро, подняла глаза на Финлисона и поинтересовалась:

— Под вашим началом нет свободных вакансий, инспектор?

— Под… что вы имеете в виду? — уточнил тот в некоторой растерянности, в коей пребывает каждый мужчина, на которого посмотрит Илайн.

— Как я погляжу, у вас совершенно нет работы, а жалованье не отличается от нашего. Вот и подумалось, может, перевестись?

Несколько секунд Финлисон стоял, глотая воздух, словно рыба на суше, затем пожелал всем доброго дня и ретировался. Вилсон незаметно усмехнулся себе в усы и тут же помрачнел.

— Он говорит правду, инспектор? — Илайн посмотрела на начальника, — все может быть так плохо?

— Так плохо, что меня сместят? Нет, не думаю. Но даже если так, я вас ему не отдам. Пристрелю всех, как верных собак, чтобы не страдали, — серьезным тоном сообщил Вилсон. — И тебя, Лоринг. Закрой дверь.

Я так и поступил. Мало ли, чьи уши могли оказаться поблизости.

— Сказать по правде, мы в тяжелом положении, господа… и дамы. На меня давят, и пока я не могу дать результат, такие, как Финлисон, запросто тыкают нас мордой в чужую лужу. Только не подумайте, будто мне это по нраву.

— Ничего нельзя сделать?

— Нужно найти Ртутную Крысу, вот что я вам скажу. И сбежавшего доктора, если уж на то пошло.

— По второму поводу, похоже, у меня есть некоторые соображения, — заметил я, вызвав удивление всех присутствующих.

— Вот как? — хохотнул Пилс, — отныне вор дает подсказки сыщикам в их работе?

— Затем меня и наняли, разве нет?

— Тебя никто не нанимал. Таково условие возможного освобождения, и только.

— Пилс! — окрикнул Вилсон и взглядом призвал того к молчанию. — Будьте любезны, дайте нашему консультанту отработать сдобные булки на завтрак. Мы слушаем вас.

Последнее адресовалось ко мне. Спокойно допив кофе и насладившись их нетерпением, я произнес:

— Насколько можно было судить, переезд лаборатории проходил в спешке.

— Почему вы так думаете? — заинтересовалась Илайн.

— В самом деле, что дало вам основания для утверждения? — Вилсон впился в меня взглядом, как клещами. — Возможно, мы что-то упустили? В спешке люди часто забывают что-то, но на месте не было ничего найдено. Или я не прав?

Я выдержал его взгляд. Дагеротипы и записи остались у Вудроу. Вилсон хотел, чтобы я сделал выбор союзника, а я не мог с этим торопиться. Поэтому разделил подарки поровну, и сказал то, что не озвучил для ловца.

— На месте осталась клетка.

— Пф! — фыркнул Пилс. — Велика ли беда — склепать новую. Любой кузнец такую соорудит.

— Не любой, — Илайн задумчиво наблюдала за мной, — ведь там остались все эти катушки и прочие приспособления для электрических разрядов. Но я все еще не понимаю.

— Зачем нужно делать новую клетку, имея эту? — подсказал я.

— Она слишком крупная, чтобы незаметно вывезти? — предположил Вилсон.

— Я видел аппарат доктора Стоуна в сборе. Клетка вовсе не самая крупная деталь. Уверен, ее не вывезли только потому, что не успели, иначе бы не оставили такого вопиющего доказательства подпольной деятельности.

Тут они не могли не согласиться.

— И что вы предлагаете? — Вилсон достал тетрадь и сделал пару записей. — Допросить всех кузнецов Асилума?

— Нет, в Асилуме нет кузнецов.

Меня насмешило то, как вытянулись их лица. Да, Асилум — великий город. Жители очень мало знают о нем, они копошатся в собственных крошечных мирках, ограниченных чертой района, и не представляют, что происходит в соседнем. Что говорить об Имперском дворике, если даже в Торговых Рядах все еще верят в старые сказки.

— Во всем городе нет кузнецов? — изумился Пилс.

— Вы знаете хоть одного? Может, кто-то из ваших соседей?

— Не говорите ерунды, — оборвал меня Вилсон, — вам хорошо известно, что в Торговых Рядах нет кузнецов. Но в других местах…

— В других местах? В Отстойнике вы не найдете даже трубочиста или чистильщика обуви. Все, кто ценит свою жизнь, и кто хочет работать, а не грабить, там не живут. В Старухе жизнь достаточно дорогая, там люди пачкаться уже не хотят. Остается Карьер. А там есть два варианта: либо шахты, либо завод. И никаких частных лавочек.

Взвесив мои слова, Вилсон кивнул, и на озадаченные взгляды подчиненных ответил:

— Лоринг прав. Это сузит круг поиска. Нам нужно попасть в литейный цех. Наверняка кто-то из его работников не побрезговал халтуркой на стороне.

Леди Коллинс посмотрела на меня и натянуто улыбнулась:

— Вы снова всех спасли, сквайр вор. Как благородно с вашей стороны.

Мне в ее тоне послышалось что-то такое, от чего стало не по себе. Как бы Вудроу при всей его выдержке не проболтался своей зазнобе о наших мелких делишках. Ему-то терять нечего, кроме репутации, а меня в случае чего повесят.

Объяснений не пришлось долго ждать. Днем я находился в своей камере, разложив на столе подвесные и встраиваемые замки. Пока я изучал их с помощью нескольких новых отмычек, сделанных из подручных средств — куска проволоки, старой вязальной спицы и гвоздя — мой покой нарушила гостья.

Шуршание юбок предупредило об ее приближении, но я не обернулся, позволяя девушке почувствовать себя подкравшейся. Она довольно долго стояла в дверях, наблюдая за моей работой.

— Инспектор знает, чем вы занимаетесь?

— Я вор. У меня не так много возможностей развлечь себя. Особенно, когда мои апартаменты не запираются, и стена состоит из решеток.

Илайн не смутилась, подошла ближе, и еще какое-то время следила за моими движениями.

— Могли бы взять книгу или мольберт. За рисованием не так скучно коротать дни.

— Я лишь однажды проверил свои способности к художеству. Тогда попытался изобразить чужую расписку. Мне было лет пятнадцать.

Илайн засмеялась:

— И что же?

Вместо ответа я поддернул рукав, показывая шрам на запястье, он выделялся белой полосой на фоне смугло-серой кожи.

— О, — в ее выдохе было и сожаление, и учтивая отстраненность.

— Да, я никудышный художник.

Отложив отмычки, я поднялся:

— Не знаю, будет ли проявлением вежливости пригласить вас присесть в камере. Наверное, лучше мне постоять.

Она ответила на это натянутой улыбкой, и сразу перешла к сути своего визита:

— Что у вас за дела с Вудроу?

Я не стал оскорблять ее притворством, хотя мне и не составило бы никакого труда сыграть роль безмятежного дурачка.

— Вы беспокоитесь обо мне или о нем?

Мой вопрос застал ее врасплох. Илайн не так-то просто смутить, и все же она ответила не сразу.

— В какой-то момент я забыла, с кем говорю, — она подняла голову, и теперь ее взгляд излучал высокомерие. — Хотела призвать вас к приличию, но вспомнила, что передо мной человек, для которого понятия морали чужды.

— Возможно, — я не стал спорить с очевидным. — Но Вудроу просил держаться от вас подальше. И вот меня интересует: у него есть повод для опасений?

— Да как вы…

— Скажете, что я не привлекаю вас?

— Не смейте!

— Я вырос на улице, всякое бывало, но Вудроу… на нем же нет живого места, я видел эти чудовищные шрамы. Неужели он вам не отвратителен?

Рука Илайн мелькнула молнией, разрезая воздух. Я не отходил. В этот раз мне стоило принять удар, иначе бы между нами случилась ссора, которую непросто погасить. Но пощечины не последовало. Илайн все также пристально смотрела на меня, затем опустила руку. Странно, но в ее глазах вспыхнувшая, было, злость, сменилась подозрительностью. Она медленно направилась к двери. Остановилась на пороге, вернулась назад и, глядя мне в глаза, произнесла:

— Вы странный человек, Лоринг. И намного лучше, чем хотите казаться. Надеюсь, о нашем разговоре не станет известно сквайру Вудроу. Хотя он был бы горд узнать, как вы защищаете его тайны.

— Наверное, вы неправильно меня поняли…

— О нет, я все поняла правильно, не волнуйтесь.

Она коротко сжала мою руку своей, и стремительно вышла.

* * *

Вечером дождь прекратился. Первый раз за неделю с неба не лило и не моросило. Медленно движущиеся тучи походили на комки серой шерсти. Прохожие больше передвигались пешком, повесив зонты на руку, а возницы снова скучали и дымили папиросами.

Я вышел из Двора Венаторов, спустился по лестнице, натянул перчатки и поправил воротник. Ветер растрепал волосы. У меня не было никакого желания прятаться в капюшон или шарф. Последние деньки перед зимой. Кожа хочет почувствовать свободу.

Пилс стоял за воротами, переминался с ноги на ногу. В его руках была крошечная декоративная корзинка с фиалками. Несколько странная ноша для молодого человека перед зданием, где он работает сыщиком.

— Ах, они прелестны! Мои любимые. Как вы угадали?

Мой вопрос заставил его обернуться. Лицо Пилса вытянулось от разочарования, он посмотрел на цветы, будто сам не представлял, как они попали к нему в руки. Я остановился напротив, не стал помогать ему выпутаться из нелепого положения и безжалостно ждал, когда же он найдет, что ответить.

— Это… это не вам, — он выдавил из себя улыбку.

— Серьезно? Какое разочарование.

Пилс хмыкнул, на его бледном лице появилась насмешка, а глаза потемнели, как небо перед бурей.

— Это смешно, да? Я кажусь вам смешным?

— Немного.

— Ну конечно, — его голос стал ниже, зашелестел холодным ветром, — я не так хорош, как вы, сквайр Лоринг. Честно служу короне, плачу налоги, защищаю порядочных граждан от мерзких типов, вроде…

— Меня.

— Да, вроде вас, не думайте, что мне не хватило бы духу этого сказать.

— Ни в коем случае, — мне стало интересно. Пилс впервые был в таком эмоциональном возбуждении в моем присутствии. Возможно, ему прежде не доводилось говорить необдуманно. И все же время поджимало. — Может, продолжим эту увлекательную беседу в экипаже? Нам пора ехать.

— «Нам»? — он разразился театральным смехом.

Я всего один раз имел несчастье оказаться в театре. Не знаю, отчего все приходили в восторг, когда сидели в душном зале на жестких стульях и смотрели на то, как раскрашенные толстозадые старики изображают прелестных юношей, а потертые жизнью женщины притворяются невинными девушками. Бутафорская кровь, бумажные ножи, искусственный смех. Какой дурак захочет платить деньги за то, что его обманывают? Но таких дураков было слишком много, и в момент зрительского экстаза они напрочь забывали о своих кошельках. Я был тогда еще молод и не гнушался карманными кражами. Но интерес к ним быстро угас.

И вот сейчас Пилс смеялся так же, как пухлый лысеющий «юнец» с гипсовым луком в руках.

— Нет, сквайр Лоринг, не «нам», а «вам». Вы так хороши, что вас предпочитают абсолютно все. Женщины, хоть другие могут быть образцом джентльменского терпения и обходительности, скромности и надежности. Начальство, и безразлично, что вы всего лишь удачливый вор, а другие отдали годы во имя закона, дневали и ночевали в этих стенах, лишь бы преступников, вроде вас, стало меньше.

— «Другие» — это вы? — я достаточно убедительно сыграл озадаченность.

— Допустим, — с вызовом ответил тот, — я! Да, я! Что вы на это скажете?

Что сказать? Я смотрел в лицо человеку, чья жизнь похожа на мутный поток, устремившийся по дороге к решеткам водостока.

— В чем вы лучший? — спросил я.

Скрипнула дверь. На пороге Двора Венаторов остановились Илайн и Вилсон. Они о чем-то беседовали, и, похоже, не хотели, чтобы кто-то стал свидетелем их разговора. Пилс посмотрел в их сторону и снова перевел взгляд на меня.

— Лучший? Что вы имеете в виду?

— Вы хотите особого отношения, верно? Признания, уважения. Так в чем вы лучше прочих? Леди Коллинс — единственная женщина-сыщик за последние лет десять, верно? Она доказала, что годится на что-то большее, чем чаепитие с подругами и благотворительные ярмарки. Вилсон — лучший детектив и на хорошем счету у начальства. Ну а я, мерзкий тип, как вы выразились, как назло — лучший вор Асилума. Или Патрии Магнум. Возможно, я не так хорош в своем ремесле, раз вы меня все-таки поймали… Хотя, постойте, поймала меня все-таки леди Коллинс, а не вы.

Его ноздри раздувались и трепетали, как у разъяренного быка, глаза налились кровью. Вот-вот он кинется на меня, забыв о тех своих достоинствах, которые успел перечислить.

— Прежде чем требовать к себе особого отношения, заслужите его. Станьте лучшим. Вы знаете Джимми?

Этот вопрос в ходе нашей беседы стал неожиданностью. На секунду злость и обида от моих слов отошли на второй план.

— Какого еще Джимми? Чистильщика обуви?

— Да, того самого, одноногого малого, ветерана какой-то там очередной великой войны.

— Причем здесь он?

— При том, что вы едва ли знаете имя любого другого чистильщика обуви в Асилуме. Но Джимми знают все, потому что он — лучший в своем деле. Это не преступников ловить, конечно, но достойно уважения.

Пилс готов был разразиться гневным ответом, я видел это по играющим желвакам и вздувшейся шее, но ему пришлось проглотить собственную злобу, поскольку к нам подошли инспектор и леди Коллинс.

— Как необычно застать вас за беседой, — Вилсон хитро посмотрел сначала на одного из нас, затем на второго. — О чем шла речь?

— О Джимми, — я заложил руки за спину. Искоса глянул на Илайн. Эта девушка знала толк в светских уловках. Никоим образом по ней нельзя было судить о том, что между нами совсем недавно произошел довольно странный диалог.

— Чистильщик обуви? — уточнила она, — да, он великолепен!

Я буквально услышал, как заскрипели зубы младшего сыщика, и не сдержал улыбки.

— Пилс? — Вилсон выразительно посмотрел на букет фиалок в руках у того.

— А… ох… — таким несчастным Пилс еще на моей памяти не был. Он неловко протянул их Илайн, которой хватило великодушия не рассмеяться ему в лицо и принять изрядно потрепанный подарок.

— По какому случаю, могу я узнать? — спросил инспектор.

Илайн улыбнулась и ответила прежде, чем залившийся краской стыда коллега нашелся, что сказать:

— Разве нужен особый повод, чтобы подарить женщине цветы? Право же, господа.

— Вы позволите проводить вас? — выдавил из себя Пилс, вдохновленный поощрением.

От его внимания ускользнула остановившаяся на другой стороне дороги самоходная карета и взгляд Илайн, устремленный к той.

— В другой раз — обязательно, — пообещала она, быстро попрощалась с нами и, пропустив повозку, запряженную лошадьми, перешла улицу.

Вилсон щелкнул пальцами в воздухе, и только тогда я понял, что все еще провожаю взглядом изящную фигуру леди Коллинс, которую не портила даже мода на слишком пышные юбки. Она по-своему расценила нашу недавнюю беседу. Хотелось бы и мне с той же уверенностью признать, что все сказанное было чистой игрой.

Очнувшийся от щелчка Пилс тут же отсалютовал инспектору, коснувшись пальцами тульи шляпы.

— Отчеты должны быть у меня уже утром, — напомнил Вилсон, садясь в поданную повозку.

Пилс кивнул. В этот момент мы встретились взглядами, и выражение его глаз подтолкнуло меня к мысли, что наша беседа еще не окончена.

Я сел напротив инспектора, и возница подхлестнул лошадей.

Вилсон отодвинул занавеску, чтобы иметь возможность наблюдать в окно за мелькающим городским пейзажем.

— Что скажете, Лоринг, каковы наши шансы поймать Ртутную Крысу?

— Не выше и не ниже, чем вчера.

Он усмехнулся.

— Вот как… Хорошо, если так. А то что-то мне стало казаться, будто с каждым днем шансов все меньше.

Я спрятал руки в карманы. Пальцы мерзли. Значит, морозы уже близко. Неужто зимовать придется в камере Двора Венаторов? Встречал я снег без крыши над головой, но за решеткой еще никогда.

— Вы все намекаете, будто я вам вред какой учиняю. Что же вы за своими людьми не смотрите?

Он нахмурился, с осуждением цокнул языком:

— На других, значит, подозрение хотите перекинуть. Что ж, я расскажу вам, почему это дело бессмысленное. Я за Пилса и Коллинс ручаюсь, ясно? Обоих взрастил, как родных детей. Знаю все их стороны, как хорошие, так и не очень. Но предательства и подлости в них нет.

— И, тем не менее, вы не доверяете им настолько, чтобы признаться в службе Тайному Сыску. Понимаю. В семьях свои секреты.

— Вы опасный человек, Лоринг, — он цыкнул зубом, рассматривая меня с ног до головы и обратно.

— В самом деле? До сих пор я хранил все ваши секреты, а вы каждый раз норовите ткнуть меня носом в чужую лужу. Думаете, я не понимаю, почему с вами еду, а не с Пилсом? Присматривать за мной собираетесь.

— Собираюсь, — подтвердил он, — и не скрываю. Пилс толковый парень, но слишком честный, и других по себе мерить станет.

Я хотел сказать, что Пилс давно вырос, исполнительный и благодарный паренек превратился в мужчину, который ждет одобрения и награды за свою преданность. Но передумал. В конце концов, мне до этого нет никакого дела.

* * *

Завод кормил большую часть района, который в народе назывался Карьер. Он был огромен. По сути, он сам был районом, состоящим из цехов. Из одного конца в другой приходилось ездить на вагонетках по проложенным рельсам. Вагонами перевозили неподъемные грузы, разгружали их кранами. Только и успевай следить за сигналами: гудками сирен да флажками рабочих. При входе нам выдали каски, которые, правда, не могли бы спасти нас от смерти в случае обрыва троса и падения груза, а также от несчастного случая на путях или сотни других вариантов гибели. Каска не защищала даже от ветра, который носился между цехами со скоростью безумного голодного пса. Зато по ним легко определяли нас как гостей, поскольку ни один рабочий не носил сей обязательный предмет на голове.

— Вы начальник смены? — обратился мой спутник к мужчине лет пятидесяти, кожа которого была темной от копоти. Тот следил за путешествием груза из прибывшего вагона на платформу конвейера.

— Бриджес к вашим услугам, — не отвлекаясь от своего дела, ответил тот. И внезапно во всю глотку заорал, — влево! ВЛЕВО СДАЙ!!!

Трубы огромного диаметра, связанные между собой, едва не посыпались на головы стоящих рядом с платформой рабочих. Те разбежались в стороны, как испуганные тараканы. Человек, сидящий за управлением стрелы крана, принялся дергать рычаги, поспешно исправляя ситуацию.

Только когда груз был уложен в нужное место, Бриджес повернулся к нам и с недовольством посмотрел на Вилсона:

— У меня мало времени. Задавайте свои вопросы, инспектор.

— Нам нужно знать, не поступал ли вам заказ на такую вещь.

В руки начальника смены попал лист бумаги с рисунком художника, работающего во Дворе Венаторов. Тот довольно точно изобразил клетку, обнаруженную в подпольной лаборатории. Но рисунок вызвал у Бриджеса улыбку:

— Это что? Вы смеетесь? Чтобы на моем заводе ковали клетки для птиц? Декоративная ковка в четвертом цехе. Там вам хоть табакерку предложат, хоть колокольчик. У нас тут дела поважнее.

— Боюсь, она несколько больше, чем вы представили, — натянуто улыбнулся Вилсон. — В эту клетку легко поместится человек, а значит — дело как раз вашего масштаба.

Бриджес нахмурился, еще раз более внимательно посмотрел на клетку:

— Дурь какая. Зачем туда человека? Это что, для пыток? Или в «Бубенчиках» новые заказы?

Он хохотнул, но, не встретив в нашем лице поддержки, посерьезнел:

— Не знаю. На моей смене такого не было. Если уж кто и может вам помочь, то Мортон, он по нечетным со своей бригадой работает. Но ждите до завтра.

— До завтра мы никак не можем, — вежливо произнес инспектор. — Нам бы именно сегодня. Где бы его найти?

Бриджес пожал плечами. Подумав, обернулся к стоящим неподалеку товарищам:

— Эй! Кто знает, где Мортон живет? Его господа сыщики спрашивают.

— Премного благодарен, — сквозь зубы процедил Вилсон.

От меня тоже не укрылась перемена в лицах работяг. Сыщиков никто не любил. Не нарушать закон — это одно, а уважать его стражей — совсем другое.

— Нет, не знаем. Он вообще тихий парень. Мы не знаем.

Бриджес повернулся к нам и пожал плечами, будто говоря: сами видите. В его глазах было превосходство человека, сумевшего удачно обмануть, а это уже задело меня. Но сказать ему я ничего не успел, поскольку увидел, как один из рабочих за спиной своих товарищей стремительно уходит в цех.

— Инспектор, — я мотнул головой, указывая направление, и тот меня понял.

Под недовольные окрики рабочих мы помчались за беглецом.

Слева и справа от нас находились огромные, высотой с двухэтажный дом, котлы, от которых шел жар, плавящий ресницы и брови на расстоянии. Вилсон указал на рабочего, что мы преследовали. Он подошел к человеку, который спустился с лестницы и успел тому что-то сказать, прежде чем второй рабочий заметил нас. Похоже, мы нашли Мортона.

Он взлетел по лестнице как пуля. Я еще только заскочил на первую ступеньку, а он уже несся вдоль второго этажа, высекая каблуками искры из металлического пола. Вилсон сильно отстал, и погоню пришлось продолжить мне. Я старался не смотреть внутрь котлов, где кипел золотой, точно солнце, металл. Из них вырывались раскаленные брызги.

Мортон стремглав бежал ко второй лестнице. Из последних сил я ускорился, хотя казалось, что ноги приросли к полу. Перепрыгнув через бордюр, я срезал угол и почти поймал беглеца за рукав, но тот увернулся и помчался вверх. Вдруг его нога неловко подвернулась. Взмахнув руками, как подстреленная птица, он покатился вниз через голову и распластался у подножья лестницы.

Можно было уже не торопиться. Пока я спускался, подоспел Вилсон. Он присел возле лежащего человека, дотронулся подушечками пальцев до его шеи и поднялся.

В это время послышался топот множества ног. Подбежали рабочие, замерли, не решаясь подойти ближе. Их взгляды устремились к лежащему.

— Пропустите! Ну же! — раздвигая стену из застывших трудяг, вперед протиснулся человек со свисающим над штанами брюхом, которое колыхалось при каждом его шаге. От подбородка до основания шеи раздулся жировой мешок, напоминающий индюшиный. Человек-боров посмотрел на неподвижно лежащего, затем на Вилсона. — Что здесь происходит?

— Инспектор Двора Венаторов Вилсон, с кем имею честь?

— Букер, Джозеф Букер, я заведующий цехом. Какого черта здесь происходит, спрашиваю?

— Я разыскивал Мортона, — с завидным спокойствием и достоинством ответил сыщик.

— Поздравляю, вы успешно с этим справились! — зло пошутил Букер, указывая на мертвеца. — Это Мортон. Теперь проваливайте и больше не приходите без разрешения, заверенного у совета акционеров. Вы знаете, какие люди там сидят?

— Я знаю место, где сидят разные люди, — вежливо ответил Вилсон. — Темница. Что же до Мортона, то я хотел иметь с ним беседу, но случай не представился. Надеюсь на ваше понимание и сотрудничество.

— Понимание? Какое, к чертям собачьим, понимание?! Вы лишили меня одного из работников, мне еще предстоит выплачивать пособие его семье и устраивать похороны. Вам здесь делать нечего.

— Я был бы вынужден с вами согласиться еще некоторое время назад, но смерть Мортона не позволяет мне так поступить.

— Что за ахинею вы несете? Мортон упал с лестницы, это несчастный случай на производстве, и к венаторам не имеет никакого отношения, — толстые губы Букера разошлись в довольной улыбке, будто произнесенная речь никоим образом не касалась находящегося у его ног мертвеца, который даже остыть не успел.

— Боюсь, это было убийство, — невозмутимо ответил Вилсон, пряча руки в карманы и изображая озадаченность высшей степени. — Убийство совершил вот этот самый человек.

К моему удивлению, кивком сыщик указал на меня. Теперь ко мне обратились взгляды всех присутствующих.

— Но это же ваш коллега! — вмешался Бриджес.

— Вовсе нет. С чего вы взяли? Кстати, этот человек — беглый преступник, вор. Вы представляете, что начнется, когда это станет известно? Убийство на территории цеха. Здесь все заполнят мои коллеги, работу придется прекратить, а это пособия, недовольства, снижение объемов… Вы этого хотите? С таким докладом пойдете к своим нанимателям?

Вилсон с хитрым прищуром наблюдал за Букером, который так покраснел и затрясся, будто мог в любой момент взорваться.

— Нет, — наконец прорычал тот. — Чего вам надо?

— Совсем немного вашего внимания, — улыбнулся Вилсон. — Дело в том, что вопрос, с которым я пришел, был совершенно невинен. Тот факт, что Мортон бросился в бега от венаторов, указывает на его причастность к темным делам. Я закрою на это глаза, поскольку бедолага мертв, а вам не нужны неприятности. Мне же необходимо побеседовать с его бригадой. И разговор этот не повлечет за собой никаких неприятностей.

В таких условиях Букер был вынужден согласиться. Мы ожидали в помещении, которое предоставил начальник цеха. Нам не предлагали согревающих напитков, и сидеть пришлось на скамейке, но все лучше, чем мерзнуть на улице или потеть возле кипящих котлов. Когда же привели шестнадцать человек из бригады Мортона, Вилсон попросил меня выйти. Похоже, он не сильно доверял мне, что в целом было разумно.

Я стоял снаружи, наблюдал, как катятся по рельсам вагоны, слушал заводской гул, похожий на ворчание гигантского зверя. Быть одним из этих работяг с потемневшей кожей, в одежде, покрытой мазутом, со слабыми легкими, глухим и слепым ближе к сорока годам — такой могла быть моя судьба, если бы я выбрал другой путь. Люди вроде Вилсона любят поучать других. Это все равно что конный поучал бы пешего, как быстрее бежать. Да, у меня был шанс пойти на завод, или даже, если повезет, найти себе другое занятие: чистить обувь, продавать газеты, разгружать корабли в порту. Но пока богатство передается по наследству вместе с титулом, и важно не что ты умеешь, а из какой ты семьи, у таких, как я, небогатый выбор. Я сделал свой, и плачу за него сполна. Честная сделка.

* * *

Мы возвращались уже в сумерках. Я устал и чувствовал себя разбитым. К тому же я понимал, что вместо сна в теплой кровати мне предстоит ночное свидание с Вудроу, если только леди Коллинс ночует нынче в своем доме. Пусть Вилсон и не пустил меня на разговор с рабочими, вполне хватило того, что я услышал от них самих, когда те вышли покурить. Из обрывков фраз стало ясно, что Мортон и впрямь подогнал им халтуру: сварить клетку после окончания смены. Управились быстро, на том все и закончилось. А недавно заказчик снова объявился и велел повторить заказ. Но никто не знал, куда клетку увезли.

Вилсон остался недоволен, зацепок никаких не нашлось, и теперь все нужно было начинать заново. В который раз.

— Можете отдыхать, — подходя к своему кабинету, произнес Вилсон. — А завтра мы…

В это время дверь открылась, и показался взволнованный Пилс.

— Инспектор, хорошо, что вы здесь!

— Есть над чем поработать, — хмыкнул тот. — А что вы здесь забыли?

Глаза Пилса были круглыми, от волнения он слегка заикался:

— Готовил отчеты, вы же велели.

— Ах да…

— Инспектор, Лоринга нужно увести!

Не успел он этого сказать, как послышались шаги на лестнице, и на первый этаж спустилось несколько человек в форме Двора. Их возглавлял Финлисон собственной персоной, с довольной улыбкой на лице и моими отмычками в руках. Ношу он придерживал носовым платком.

— Господа, рад вам сообщить, что сегодняшний день не прошел даром. Пойман опасный преступник, вор Арчибальд Лоринг. Отпечатки пальцев, хранящиеся в архиве, полностью совпали со следами, найденными по всей камере.

Он победно посмотрел на меня, Вилсона и Пилса, затем обернулся к одному из своих сопровождающих:

— Будьте добры, окольцуйте нашу птичку, пока не упорхнула.

— Что ты творишь? — прорычал Вилсон, становясь между мной и законником с наручниками.

— А, простите, инспектор, — издевательски ухмыльнулся Финлисон. — Возможно, вы сами собирались его арестовать вот уже несколько месяцев, да все почему-то тянули. Если хотите, я могу уступить вам это право. Вы или я. Выбирайте, коллега.

— Это бесчестно, — Пилс обернулся к начальнику, — инспектор? Что прикажете делать?

— Ничего, — тот стоял, глядя исподлобья на противника. Дыхание стало шумным, руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Мы же не можем совсем ничего не делать, — хохотнул Финлисон. — В конце концов, так нас обвинят в укрывательстве преступника. Не знаю, как иначе назвать пребывание вора в здании Двора Венаторов без наручников, разгуливающего на свободе.

— Откуда взялись отпечатки пальцев? — Вилсон вошел в кабинет, достал из стола трубку, стал ее набивать. Его действия выглядели размеренными и спокойными, но по слишком сжатым губам, по тому, как одна крупинка табака упала на стол, можно было сделать вывод, насколько он взволнован. То, что говорил Финлисон, было очень, очень плохо. И прежде всего для меня. Вилсон разберется, в крайнем случае, его уволят, и — видит Бог — мне на это совершенно наплевать. Но для вора отсюда одна дорога. На виселицу.

— О, это дивная история, — сыщик, не спуская с меня глаз, продолжал улыбаться. — Вот уж не поверите, но я не сумел отыскать дело Лоринга в нашем архиве, и даже в Библиотеке. У меня была надежда на Хансера, этого дотошного ученого из Института Звука, который несколько лет донимал бюро письмами с требованиями разыскать Лоринга.

Я прислонился к стене, хоть мое движение и заставило нервно вздрогнуть всех служителей закона.

Это в духе Хансера. Он ненавидел меня достаточно, чтобы при необходимости достать из преисподней.

— У него на Лоринга целое досье, — подтвердил Вилсон, неторопливо разжигая трубку.

— И я так думал, — подтвердил Финлисон. — Но когда пришел к Хансеру, тот рассказал, будто все его бумаги касательно вора сгорели, потерялись или были тоже похищены. Ничего, ровным счетом.

Я не мог продемонстрировать, насколько удивился, услышав это. Старина Хансер? Он в самом деле решил спасти мою шкуру из-за одной лишь механической руки, возвращенной тогда, когда она уже ничего не способна изменить в его карьере?! Мир удивительнее, чем я о нем думал.

— Но все же у кого-то в этом городе проснулась совесть, и только представьте! Я вдруг обнаружил папку с делом Лоринга у себя на столе какой-то час назад, представляете?

— Я хотел бы взглянуть на так называемое дело, — сказал Вилсон. — Что если это всё чья-то шутка?

— Да, ваш отдел ведь занимался Лорингом. Леди Коллинс, если не ошибаюсь, — Финлисон протянул руку, и кто-то услужливо подал ему желтую папку.

Вилсон покачал головой, показывая, что не хочет знакомиться с ее содержимым:

— Я узнаю бумаги. Они были в моем кабинете… когда-то.

— Да, пока не испарились вместе со всеми данными из архивов, — Финлисон отлично справлялся с ролью доверчивого зануды. Он так искренне изображал недоумение, словно не был в состоянии связать моё появление в бюро, исчезновение данных из архива и замалчивание со стороны Вилсона. — Какое счастье, что мне ее подбросили.

— Несомненно.

— Что ж, — Финлисон повернулся ко мне, — я бы с радостью отправил вас в темницу немедленно, но проблема в том, что прием заключенных там исключительно до восьми часов вечера. А сейчас половина девятого. Придется переночевать в уже привычной для вас камере. Думаю, никто возражать не станет.

Шестеро законников были готовы броситься на меня при попытке побега. А Финлисон не постесняется отдать приказ стрелять, в этом никаких сомнений.

Я впервые поднимался в камеру, ставшую мне почти домом, сопровождаемый таким внушительным конвоем. Там все было перевернуто. Матрас лежал на полу, подушка валялась под столом, ящики оставили выдвинутыми.

— Финлисон, — с укоризной произнес Вилсон, глядя на оставшуюся после досмотра разруху.

— Думаю, Лоринг не будет расстроен, — прозвучало в ответ. — Помнится, заключенные часто жалуются на скуку. Ему же это не грозит.

Стоило переступить порог, как решетка за мной захлопнулась. Дверь, которую долгое время никто не запирал, снова была на замке. Камера даже словно стала меньше и темнее.

Я стоял посреди хаоса, понимая только одно: меня повесят. На этот раз наверняка. Вилсон теперь казался таким далеким, и его лицо тонуло в тени. Мелькал Пилс, все суетился, будто это что-то могло исправить.

Чего я ждал? Обещания, что меня вытащат? Заверений в вечной дружбе? Нет, в сказки я давно не верю.

— Мы разберемся, — сказал Вилсон, обращаясь ко мне и ко всем присутствующим.

— По-моему, достаточно разобрались, — пожал плечами Финлисон.

— Не делайте глупостей, — с нажимом произнес инспектор, заглянув мне в глаза.

— Дельное замечание. Лучше и не скажешь, коллега!

Я подошел ближе:

— Эта папка была у Коллинс?

— Я не… — Вилсон смотрел на меня так, будто надеялся прожечь дыру у меня промеж глаз. Намеки о молчании сейчас неуместны. Неужели он не понимает, как записи могли оказаться в участке?

— Тогда она в опасности.

Оставалось только надеяться, что он понял, о чем я говорю.

— Что мы слышим?! — воскликнул Финлисон, от которого, разумеется, не ускользнул наш краткий диалог. — По-моему, арестант угрожает сыщику леди Коллинс. Все это поняли? Все? Господа, нелепо отрицать, что мы поймали опасного подонка.

Глядя, как все один за другим уходят к лестнице, я протянул руку, едва не коснувшись решетки, но тут же отдернул ее. Неужели этот мерзавец Финлисон не сказал бы об отмычке, если бы нашел ее?

Я кинулся к умывальнику, потянул его, чтобы между керамикой и стеной образовалось отверстие, засунул пальцы. Все на месте. Отмычка, которую я соорудил в первые же дни пребывания в этой камере. Теперь это вопрос времени.

Я приглушил лампу, чтобы случайному свидетелю не бросились в глаза мои действия, и приступил к знакомству с замком.

Но тут снова послышались шаги, и отмычка нырнула под манжету. К камере направлялся Финлисон. Он выглядел крайне довольным собой, что, признаться, было неприятно. Дважды я попался за решетку, и в обоих случаях скорее по чужой подлости, нежели по собственной глупости. Льстит ли мне это? Нисколько. Какая разница, по чьей вине я окажусь на виселице?

— Наверно вы думаете, что сбежите отсюда, — произнес он, приближаясь к решетке. — Но видите ли, я не Вилсон.

— О, это заметно.

— От меня вы не сбежите. И не обманете. Я отправил письмо в темницу, вас ждут утром. Учитывая предыдущие сомнительные подвиги, добиться вашего повешения в ближайшие дни — не так-то и сложно.

Он решил выждать паузу, и я не хотел нарушать молчания. Финлисон наблюдал за мной, как довольный охотник за жертвой, в которую осталось только выпустить пулю.

— Но есть у меня к вам предложение. Я бы мог похлопотать, чтобы казнь заменили пожизненным заключением, если вы окажете мне небольшую услугу.

Венаторы слишком заботятся о преступниках. Того и гляди, за сделками некого будет сажать и вешать.

— Меня интересует инспектор Вилсон.

— Так скажите же ему об этом, — посоветовал я. — Знаю, это не все одобряют, но не скрывайте своих чувств.

Финлисон натянуто улыбнулся, окинул меня презрительным взглядом:

— Зачем он вас отпустил? Что входило в ваши обязанности?

— Ума не приложу. До сих пор полагал, что только пить кофе по утрам в его кабинете.

Финлисон отошел к стене и присел на стоящую там скамью:

— Ночь долгая, Лоринг. Я могу просидеть здесь до самого утра, а затем лично сопроводить вас в темницу. Хотите ли вы поспать напоследок в нормальной кровати или предпочтете валяться перед смертью на соломе?

— Мне нечего сказать, инспектор. Все, что я знаю, не удовлетворит вашего интереса. Вилсон куда лучший рассказчик, чем я.

Тот хрипло рассмеялся, но его искусственное веселье было прервано появлением Пилса.

— В чем дело? — огрызнулся Финлисон. — Он не мог прийти сам и отправил посыльного? Мальчик на побегушках! Я предлагал вам более достойную работу, Пилс, но вы упустили свой шанс.

— Инспектор Вилсон просит вас подойти.

— Я еще не закончил здесь.

— Думаю, это важно. Вы же хотели знать, над каким делом работает наш отдел? А Лоринг никуда не денется.

Финлисон тяжело поднялся. Он бы хотел притвориться, что раздумывает над ответом, но алчный блеск в глазах выдавал его с головой.

— Продолжим позже. Никуда не уходите, — сказав последнее, он рассмеялся собственной шутке. Его хохот звучал на лестнице, пока сыщик спускался.

Пилс кинулся к решетке.

— Вы в самом деле считаете, что леди Коллинс грозит опасность?

— Это же логично. Финлисон нанял кого-то отыскать папку с моим делом. Если леди Коллинс заявит о похищении, это грозит большими неприятностями.

Он нервно оглянулся на пустой коридор.

— Хорошо. Я помогу вам сбежать.

Такого я никак не ожидал. От кого угодно, но не от Пилса. Впрочем, точнее сказать — ни от кого вовсе.

— Зачем? Мы не то чтобы друзья.

— Он никому из нас не даст отсюда выйти, — Пилс часто тер лицо, волновался и потел. — И уж точно не признает, что папка могла быть похищена у леди Коллинс. Немедленно отправляйтесь к ней и предупредите. Вы ведь можете открыть дверь?

Пока я колдовал над замком, Пилс назвал адрес Илайн и рассказал мне свой план. По сути, он был прост и глуп, но в данном случае мог сработать.

Когда мы спустились с лестницы, переполошенные венаторы преградили мне путь к двери. Кто был при оружии, теперь целился в мою сторону. И только то, что я закрывался Пилсом, крепко держа его за шею рукой, мешало им выстрелить.

— Что за?… — из кабинета вышли Финлисон и Вилсон.

В глазах второго я увидел удивление. Возможно, Пилс не успел посвятить того в свой замысел.

— Что за балаган вы тут устроили? — возмутился Финлисон. — Это же смешно! Арестуйте его!

— Инспектор, у него заложник! Это же Пилс.

— Тем более! — фыркнул тот. — Они работали бок о бок. Наверняка, это все дурацкий спектакль.

Я покрутил в пальцах отмычку и снова направил ее в глаз сыщику.

— Не будьте так уверены, — тихо проговорил Вилсон. — Они с Пилсом никогда не ладили. Это кто угодно подтвердит.

Финлисон недоверчиво хмыкнул, но когда увидел, как согласно кивают его коллеги, раздраженно махнул рукой:

— Ну и черт с ними! Лоринг, вы не выйдете из этого здания, даже если сразитесь с нами.

— Я не позволю вам распоряжаться жизнью моего подчиненного, — пророкотал Вилсон, обращаясь к нему. — Вы дадите Лорингу выйти, или я сам отдам такой приказ.

— Это смешно! — у Финлисона начал дергаться глаз. Он был близок к нервному припадку.

Я подтолкнул Пилса, и мы двинулись прямо на стоящих венаторов. Они не шевелились, пока носки туфель моего заложника не оказались рядом с их обувью. Только тогда они посторонились, в полной тишине пропуская нас к лестнице, ведущей в вестибюль.

— Входная дверь не заперта, — шепнул мне Пилс, передавая в руку ключ.

— Благодарю.

Я развернул его лицом к стоящим на лестнице венаторам и толкнул в спину. Пока Пилс летел, у них было несколько секунд для выстрела, чем они тут же и воспользовались. Игнорируя окрики Вилсона и Финлисона, венаторы разряжали барабаны револьверов, целясь мне в голову.

Я выскочил наружу, захлопнул дверь и провернул ключ. Это остановит их на какое-то время. Давно мне не приходилось бегать с такой прытью. Я в считанные мгновения перелетел через площадь. К большой удаче, мимо неспешно проезжал пустой экипаж. Я кинулся к нему наперерез и вскочил в повозку прежде, чем возница успел возразить.

— На улицу Спящих Сестер! — крикнул я, молясь о том, чтобы кучер не увидел вырвавшихся со Двора Венаторов законников.

Но повозка развернулась и поехала в обратную от них сторону, а я мог откинуться на спинку удобного сиденья и перевести дух.

* * *

В доме пахло духами и свежими цветами. В ванной комнате было тепло. Служанка открыла оба крана, чтобы набрать горячей воды. Добавила каких-то масел и соли. Клянусь, если бы не столь воздушная обстановка, я бы подумал, что ведьма задумала сварить кого-то в своем котелке. Зеркало запотело от поднимающегося пара. Служанка поместила свежие полотенца на табурет, разложила гребни для волос на туалетном столике, затем протерла пол насухо от нечаянно разлитой воды.

В комнату вошла леди Коллинс. В струящемся шелковом халате, с распущенными волосами, она была подобна античной богине. Всё это не было предназначено для посторонних глаз, и я впервые почувствовал стыд за то, что похитил, пусть даже не вещь, а зрелище. Илайн присела перед зеркалом, и служанка стала расчесывать ее волосы.

— Вы сегодня рано, леди Илайн.

— Не хочу это обсуждать.

— Вы слышали, что в Огалтерре снова всё спокойно? — невозмутимо продолжила служанка. — Все газеты об этом пишут.

Илайн протянула руку, протерла зеркало. На нее теперь смотрело собственное отражение.

— Там все время всё спокойно, если верить газетам, — заметила девушка, — зачем же тогда писать об этом каждый день? И почему по-прежнему принимают добровольцев, чтобы переправить их в колонию?

— Не знаю, миледи, — пожала плечами служанка, — я о таком не думаю. Мне спокойнее слушать, что люди скажут.

У меня ныло в груди после пробежки и путешествия через вентиляционное окно. Ребра снова напомнили о себе. К удаче или же наоборот, ванная оказалась единственной комнатой, куда мне удалось попасть через крышу. Но как назло, здесь негде было спрятаться, разве что в шкафу между полотенец и ароматных упаковок мыла. Сквозь щель в приоткрытой двери я наблюдал за леди Коллинс, и ждал, когда же служанка оставит ее.

Наконец, волосы были уложены для купания, и халат соскользнул на пол. Единственное, что прикрывало прелестную фигуру Илайн, это атласная рубашка с кокетливым кружевом на груди.

— Вам еще нужна моя помощь, миледи? — спросила служанка в дверях.

— Ступай.

Этого момента я ждал. Только закрылась дверь, как я вышел из своего укрытия. Илайн взялась за бретели рубашки, намереваясь снять ее, но боковым зрением увидела в зеркале мою тень. Она не вскрикнула, сразу кинулась к столику, и лишь выхватив из ящика дамский револьвер, обернулась ко мне. Я стоял, не двигаясь, подняв пустые руки вверх.

— Лоринг? — шепотом крикнула Илайн, продолжая смотреть на меня поверх ствола. — Какого черта вы здесь делаете?

Опомнившись, она подхватила халат и прикрылась им.

— Вы что… почему?!

— Беседа долгая, а вам, похоже, холодно.

Ее щеки вспыхнули, и она немедленно надела халат. Револьвер больше не пялился в меня пустотой дула.

— Надеюсь, у вас был повод так поступить. Серьезный повод.

Я уже собрался рассказать о событиях этого безумного дня, но внезапно раздался крик служанки. Илайн распахнула дверь и замерла, глядя на женщину, лежащую на полу. Человека в темной одежде она заметила позже, поэтому пропустила его удар. Револьвер отлетел в сторону, вращаясь волчком. Илайн отступила, но тут последовал второй удар, и она упала, угодив головой о край ванной. Я в этот момент был уже рядом, но предотвратить падение не успел. Над моим лицом пронеслась дубинка с шипами, вынуждая отступить.

Человек, стоящий передо мной, скрывал свое лицо. Также как когда-то я сам носил маску, пока ситуация не превратила вора в законопослушную марионетку.

— Какое жалкое зрелище, — хохотнул незнакомец, входя в ванную. Его одежда показалась мне странной, как для грабителя, не гнушающегося нападать на женщин. Пальто, клетчатые брюки, ботинки.

Да будь же проклят этот день! Он был одет в точности как я.

— Чего тебе нужно? — я отступил, не слишком отходя от Илайн. Ее револьвер лежал под туалетным столиком. Только бы успеть его поднять, прежде чем дубинка раскроит мне череп.

— Не поверишь, Лоринг. Ты. То есть еще недавно я думал, что мне предстоит развлечься с этой богатой шлюхой, но теперь это не имеет значения.

— Мы знакомы?

Разумеется, да. Я знал всех, кто способен вломиться в чужой дом, но не представлял, кто же передо мной.

Когда платок был спущен с лица, мне ничего не оставалось, кроме как выругаться себе под нос. Милашка Фил. Вечный номер два. Отличный вор одного города, который мечтал о моей славе.

— Что тебе пообещал Финлисон? Помилование?

— Мне щедро заплатили и сказали, что я смогу утереть тебе нос. Или нужно что-то еще? — хохотнул тот, демонстрируя в улыбке отсутствие нескольких нижних зубов.

— Для тебя и этого много.

— Заткнись. Ты продался венаторам. Когда я принесу твою голову в Отстойник, мне бесплатно будут наливать целый месяц. И слава разнесется по всей округе.

— Стать героем Отстойника. Это солидно.

Мой сарказм разозлил его, и Фил кинулся вперед, размахивая дубинкой. Он вынудил меня бежать в другой конец комнаты. Теперь до револьвера так запросто не добраться.

— Знаешь, как я поступлю? — его глаза сверкали в свете лампы, — сначала хорошенько уделаю тебя, свяжу, а потом оприходую твою подружку. Она же из ищеек.

Я схватил ковш, зачерпнул воды из ванной и плеснул ему в лицо. Фил закрылся, но что-то все же попало, потому что послышалось шипение и брань. Он двинулся вперёд, и мне ничего не оставалось, как потянуть за дверь шкафа. Огромный деревянный ящик накренился, мыло и полотенца посыпались на пол. Фил отпрыгнул назад, и шкаф его не задел в своем падении. Вор с разбегу перепрыгнул преграду и полетел на меня. Я уклонился от дубинки, но удар коленом отшвырнул меня к стене.

Толкнув его ногой, я скользнул по влажному полу. До револьвера оставалось несколько дюймов. И тут мне на спину опустилась дубинка. Одежда защитила от шипов, но удар был такой, что мгновение я не чувствовал ног. Перевернувшись, я уперся руками в туалетный столик снизу и со всей силы лягнул Фила в колено. Последнее, что я увидел — это как рама с зеркалом начала падать, а затем что-то твердое и тяжелое опрокинулось мне на лоб.

* * *

Я крепко спал. Во всяком случае, мои ощущения можно было сравнить с пробуждением. Лежа на боку, я смотрел на противоположную стену, разглядывал обои с изящными вензелями и пытался понять, где нахожусь. Из этого положения не было видно всей комнаты, и я решил сесть.

Собственно говоря, именно тогда с болью, тошнотой и слабостью ко мне вернулись воспоминания. Но цепь событий, которые были мне известны, обрывалась там, в ванной леди Коллинс. Возможно, я в одной из ее комнат. Из одежды на мне остались только штаны и нижняя рубашка.

На окне нет решеток, так что если мне удастся собрать силы в кулак, я смогу дать деру. Снаружи послышались приближающиеся шаги. Прежде чем дверь открылась, в моей руке оказалась чашка, которая при необходимости полетит в голову вошедшему. Но увидев того, кто пришел, я опустил руку.

— Вудроу? — мой вопрос был бессмыслен. Мы оба прекрасно знали, что это он. Скорее, я пытался вложить в этот возглас все вопросы, которые одновременно возникли в голове.

— При прошлой встрече я просил звать меня по имени, — он был бледнее обычного, движения — суетливы, а улыбка только слегка касалась губ.

Разумеется! Илайн. Как я мог забыть о ней?

— Что с леди Коллинс?

— Она в больнице, — он поставил на стол поднос с чайником и миской, запер дверь. — Вы разумно сделали, отправив за мной возницу.

— Я боялся, что Илайн мне не поверит, — с тяжелым вздохом я растирал свои виски. Так головная боль становилась слабее. — В моем решении не было ни разума, ни благородства. Я готов был подставить вас, вынудить к несвоевременному признанию, чтобы убедить леди Коллинс. Но напрасно.

— Неважно, каковы были ваши мотивы, — он стоял у стола, расправив плечи и глядя на солнечный день за окном. — Скажите мне, что случилось? Когда я вошел, леди Коллинс была без сознания, и вы тоже, под обломками стола.

— И больше никого?

— Нет. Разве что служанка. Она уже пришла в себя, и ее я отправил за врачом.

Вудроу повернулся ко мне, держа в руках два блюдца с чашками.

— Я немногого прошу, Арчи, но хотелось бы услышать достойную причину вашего позднего визита к девушке. К тому же, с таким печальным завершением.

Взяв из его рук чай, я тщательно обдумывал, что сказать. Разумеется, Вудроу понимает, что мне не могло прийти в голову скомпрометировать Илайн, да еще и сделать его свидетелем моей подлости. Я рассказал все, что случилось со мной вчера, начиная с похода на завод. Ловец хмурился, кивал, делал какие-то пометки в блокноте. Когда же я дошел до описания своего побега и появления в доме Илайн, он напрягся и стал еще внимательнее к каждому слову.

— Паршивая история получается у нас с вами, — Вудроу подвинул стул и сел напротив меня. Я снова был вынужден смотреть на собственное отражение в его очках. — Служанка описала, как выглядел напавший на нее человек. И хоть ее показания были сбивчивы, даже я заподозрил бы вас. Законники так и сделают, уж поверьте.

— Не сомневаюсь, — я и сам прекрасно знал, что этот маскарад Фил задумал неспроста. Вот только чтобы обман сработал, я должен был оказаться на свободе. Неужели Пилс так низко пал? Нет, не может быть. Он мог бы запереть меня в подвале и пытать, но никогда бы не поставил под угрозу жизнь Илайн. Вилсон? Финлисон? Или Вудроу разыграл гениальный план, в котором дергал каждого за ниточки, как марионеток? — Илайн знает, что напал не я. И ее жизнь до сих пор под угрозой.

— Об этом вам не стоит беспокоиться, — ответил он, сделав ударение на слове «вам». — Сейчас перед нами стоит другая задача.

— «Перед нами»?

Я медленно поднялся и поставил чашку с блюдцем на стол. Передо мной злой гений или святой? Я больше не тот, кто был ему нужен. Шпионить за венаторами не могу, к тому же все собаки города теперь разыскивают вора, напавшего на сыщицу. Я поделился этими соображениями с Вудроу, и тот, к моему еще большему удивлению, выглядел крайне озадаченно.

— Вы всерьез думаете, что сейчас я мог бы оставить вас в трудном положении? Казалось, что я достаточно точно выразился, когда разрешил вам называть меня по имени. Наверное, мы оба не слишком социально осведомлены, поэтому простые знаки, доступные обычным людям, для нас не вполне подходят, — он подошел к окну, прикрыл штору и снял очки. Когда Вудроу смотрел так, без черных стекол, почему-то он казался беззащитным и открытым, что уж едва ли было его слабостями. — Я предложил вам свою дружбу. Возможно, мы не братались в университете, не развлекались на хмельных вечеринках, но вы сделали для меня куда больше, чем кто-либо в моей жизни.

— Например, сжег вас? — уточнил я, чтобы понять, в верном ли направлении мыслю.

Он хмыкнул, чуть улыбнулся, что сделало его некогда красивое, а сейчас довольно отталкивающее лицо мягче и приятнее.

— У всех бывают неудачные дни. Видите ли, мы с вами оба расплачиваемся за чужое преступление. И пока негодяи на свободе, лично я чувствую себя униженным.

— Негодяи? Я думал, вы хотите пристрелить Ртутную Крысу.

— Нет, ни в коем случае, — нахмурился Вудроу. — Он нужен мне живым, и это не обсуждается. А вот его заказчики должны поплатиться. Вы ведь понимаете.

Я не понимал. Для меня вчерашний день еще продолжался, и в нем было слишком много такого, что трудно переварить сразу.

— Что вы делаете? — вопрос Вудроу был задан после того, как я принялся обуваться.

— Меня ищут, а вы и так не на лучшем счету у венаторов. Всем будет лучше, если я исчезну.

— Не всем, — ловец надел очки и подошел к двери:

— Вы можете оставаться, я гарантирую вам безопасность, насколько это в моих силах. Не вынуждайте меня повторять то, что уже однажды сказано.

Я чувствовал себя более чем странно. Сбежать от венаторов, чтобы найти приют под крылом ловца? Это слишком рисковая авантюра даже для меня.

* * *

Асилум жил своей жизнью. Улицы радовались неожиданному солнечному дню, и даже собирающиеся на горизонте тучи не слишком омрачали праздник последнего тепла. Скоро зима.

Я пробыл у Вудроу уже четыре дня. Из газет, которыми он исправно делился со мной за завтраком, ничего толкового узнать не удалось, кроме того, что умер еще один человек. Редакция не указала его причастность к политике, но мне и так было ясно, что он из «Прорыва». Я запомнил все имена в списке. Значит, Ртутная Крыса продолжает свое дело.

— Стоит ли ему мешать?

Этот вопрос я задал, попивая чай из фарфоровой чашки с синими розами из хозяйского сервиза. Совместный завтрак под аккомпанемент тикающих часов, из которых в полдень и полночь выскакивала кукушка, похожая на поеденное молью чучело, в последнее время стал приятной традицией. За хрустом печенья и тарелкой молочной каши легко забыть, что мир не стоит на месте.

— Вы о нашем приятеле? — догадался ловец.

Леди Тодд была поблизости, возможно, в соседней комнате, и мы не рисковали называть имена и клички. Поначалу я сомневался, стоит ли мне вовсе показываться ей на глаза, но Вудроу довольно убедительно объяснил, что скрывающийся в его спальне мужчина вызовет больше вопросов, чем гость, которому отведена личная комната.

— Видите ли, даже если он сделает то, что задумал, главного виновника все равно не достанет. Его не подпустят.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что сказал. Он, знаете ли, не так умен, — Вудроу выглянул из-за шуршащих листов газет. — Тот инцидент в лаборатории окончательно повредил его рассудок, который пострадал в результате экспериментов. Теперь он мстит тем, кого помнит и знает, но не собирается бороться со злом. Тот, кто подговорил членов «Прорыва», кто управлял всем этим, останется безнаказан, с армией, которую может обратить против собственных врагов. Что если он устроит переворот?

— А это важно?

— Важно, друг мой, важно. Мы с вами живем в этой стране и, будем откровенны, каждый из нас несет ответственность за то, что… наш приятель на свободе и творит страшные дела. Что же до остального, то мы осведомлены. А осведомленность делает нас причастными.

Подумать только! Мне редко встречались честные люди. Точнее, мне они не встречались вовсе. Но Вудроу не похож на притворщика. Судя по сказанному, мне посчастливилось узнать одного из самых порядочных и принципиальных людей. Это ли не удача?

— Я вот подумал… Лаборатория переместилась, доступа к больным больше нет. Где еще доктор Шерман может брать подопытных?

Мне не нужно было думать над ответом:

— В Отстойнике. Чудесное место, где никто не задает лишних вопросов. Он может безнаказанно забрать человека любого пола и возраста, и никто не станет препятствовать. Только плати.

— И кому же? — вежливо поинтересовался ловец.

Я знал имя.

* * *

Отстойник с момента нашей последней встречи не изменился. Залитая солнечным светом нищета казалась еще более жалкой. Вудроу вызвался идти со мной, заявив, что не позволит мне одному рисковать жизнью. При условии, что мою рожу знала каждая крыса в бедняцком районе, я и впрямь немного волновался. Но если кто-то вдруг узнает, что Вудроу ловец, то его судьба от моей не будет отличаться. Самоходную повозку пришлось оставить и путешествовать пешком. Мы оделись так, чтобы не бросаться в глаза. Несмотря на отменную погоду, я напялил глубокий капюшон и поднял воротник, закрывая лицо. Сюда часто приходят те, кто не хочет быть узнанным, так что это никого не удивит.

Дом Патрика все также охраняли прикормленные громилы. Когда мы направились к двери, один из них, закинув на плечо обрез, преградил нам путь. Я положил руку на плечо Вудроу, предупреждая, чтобы он был осторожнее. К сожалению, подземный ход в лавку скупщика был завален, и у нас не было другого варианта, кроме как войти через парадную дверь.

Заметив, что мы не собираемся ни останавливаться, ни уходить, двое других головорезов поднялись, разминая внушительные кулаки, поигрывая мускулами и демонстративно вертя в руках дубины.

— Вы не откроете дверь? — поинтересовался ловец с улыбкой, и бросил обладателю обреза монетку.

Тот инстинктивно поймал ее. В эту самую секунду плащ Вудроу распахнулся, и в обеих его руках, расправленных, точно крылья, оказалось по револьверу внушительного калибра. Один ствол был нацелен в лоб первому громиле, другой — тому, что махал дубиной. Я метнул нож в ногу третьего.

Выстрелы из револьверов прозвучали одновременно. Воя от боли и зажимая достаточно легкие ранения, бандиты рухнули в дорожную пыль.

Было слышно, как захлопнулось несколько ставен. Никому нет дела до пальбы на улице, но получить случайную пулю желающих не найдешь.

— Господа, господа, прошу внимания, — Вудроу продемонстрировал свой жетон. — Я охотник за головами, представитель закона.

В ответ на это все трое разразились жуткой бранью.

— Понимаю, вы огорчены, — почти весело продолжил мой спутник, — но реалии таковы. Я сказал «реалии», джентльмен с кровоподтеком на щеке, а не те непристойности, что вы лопочете. Так вот, у вас есть два варианта: умереть сейчас или же дождаться справедливого суда.

— Да пошел ты, упырок загаженый! Урод гнойный! Ты и твой… — поток ругательств был прерван метким выстрелом в голову.

Вудроу повернулся к двум другим бандитам. Те заметно притихли и даже забыли о ранах.

— Вот и славно. Я так понимаю, вы пойдете со мной по доброй воле, — улыбнулся Вудроу.

Пока он надевал на одного из них наручники, второй достал из своей ноги нож и любезно протянул мне дрожащей рукой.

— О, благодарю, — я наклонился, чтобы забрать оружие. В глазах раненого появилось узнавание:

— Да ты же…

— У него все еще заряжен револьвер, — напомнил я, и бугай умолк.

Клинок был очищен носовым платком, но продолжал казаться грязным.

— Не осуждайте меня, — с приветливой улыбкой попросил Вудроу, когда мы поднимались по лестнице. — Как не осуждаете охотника, стреляющего в уток.

— Я не убийца.

— А я не вор. Поэтому нам и нужно объединить таланты.

Он открыл дверь, и мы шагнули в полумрак магазина. Вудроу поднял темные стекла, осмотрелся. Я прошел вперед, за витрины, в комнату, где Патрик любил пересчитывать недельную выручку. Он получал от этого какое-то извращенное наслаждение, описать которое я не берусь.

Услышав шаги, крошечный старикашка вынырнул из своей норы, подслеповато прищурился и спросил:

— А вы по каком вопросу?

Когда же я опустил капюшон и воротник, у Патрика вытянулось лицо, кровь отхлынула от лица, и он больше стал походить на окоченевшего мертвеца, чем на живого и довольно богатого подонка. Его взгляд скользнул мимо меня к двери, но, заметив это, Вудроу сообщил:

— Мне жаль вас огорчать, но парни заняты. Нам никто не помешает.

— Наверху могут быть другие, — напомнил я.

— Тогда постараемся их пока не беспокоить, — ловец положил револьверы на стол, подвинул пыльный стул, протер его носовым платком и сел.

— Что вам нужно? — еле слышно спросил Патрик и обессиленно прислонился к стене.

— Только информация, — заверил я, хоть старик был одним из трех людей, которым бы я с удовольствием переломил все кости. Возглавлял список, конечно, Маркиз, а замыкал его Фил. — В последнее время в нашем милом райончике не пропадали люди?

— А когда они не пропадали, Арчибальд? — хмыкнул тот.

— Давай без лирики, только факты. За последнюю неделю ничего не изменилось?

— Как же, — торговец прищурился, — а ты в этом замешан?

— Посмотри на моего друга, — сжав плечо старика, я вынудил того повернуться к Вудроу. — Он только что обвинил меня в мягкотелости.

— Не совсем так, — в знак протеста Вудроу поднял руку.

— И все же почти. А я не хочу сейчас тратить время и убеждать его в обратном. Вот и не вынуждай меня, Патрик.

Скупщик кивнул, унял дрожь в коленях и с тяжким вздохом ответил:

— За три дня было продано почти пятнадцать человек.

Я присвистнул.

— Одни пошли добровольно, других сдали за долги. Все как обычно. Никто и не удивился особо, ведь идет призыв в армию. Наверное, добирают недостающих.

— Мне нужно знать, кто их покупал и куда повез.

— Но откуда же мне?…

Я подошел к столу и взял в руки револьвер, проигнорировав удивленный взгляд Вудроу.

— Признаться, из меня плохой стрелок. Поэтому сразу могу и не попасть так, чтобы наверняка. Но раза с пятого, шестого…

Когда ствол качнулся по направлению к Патрику, тот заскулил побитой собакой.

— Ладно, ладно! Я не знаю, кто это делал, но Маркиз сдал ему парочку своих и велел проследить. Говорят, всех отвезли в заброшенную штольню, что за кладбищем.

Мы с Вудроу переглянулись. Шахта запросто могла быть использована как лаборатория.

— Может, что-то еще случайно вспомнишь?

— Ничего, клянусь! Если Маркиз узнает, он с меня шкуру спустит!

— И мало будет, — Я вернул оружие ловцу. Патрик заметно повеселел. Почувствовав, что ему ничего не грозит, старик зарумянился, стал легче дышать, и дрожь куда-то пропала. Не в моих правилах воровать у скупщиков, это своего рода дурной тон, но в этот раз все было иначе. — Думаю, ты обеспечишь нас всем необходимым по доброте душевной?

— Зачем? — пролепетал он, чуть не плача. Перспектива расстаться со своим добром пугала его больше, чем смерть. — Вы же не собираетесь тягаться с теми людьми? Они посерьезней будут.

— Так помоги нам не оплошать, — я похлопал его по плечу, со злым удовольствием ощущая, как он всякий раз пригибается.

* * *

С одной стороны Асилум омывался морем, а с другой защищен холмами. Среди них было много шахт, как действующих, так и заброшенных. Здесь добывали уголь, соль, драгоценные металлы. Из Карьера к шахтам ходили небольшие составы, а на вершины холмов, где располагалось большинство пещер-входов, везла канатная дорога.

Мы прибыли вечером, ближе к восьми, когда заходит вторая смена шахтеров. Вудроу предложил подождать, пока рабочие поднимутся, и затем сесть в последнюю кабинку. Прежде мне никогда не доводилось кататься на этом приспособлении. Оно походило на качели, с подставкой под ноги и деревянной перекладиной, которую я собственноручно закрыл на хилый крючок. Только эта палка защищала пассажира от падения. Я испытал странное чувство, когда понял, что земля стремительно отдаляется, а слабая тень от кабинки становится все меньше. Мы поднимались, и вот уже неслись вперед на высоте верхушек вековых сосен.

— Потрясающе, правда?

Я повернул голову, хотя было непросто оторвать взгляд от увеличивающейся пропасти под ногами. Это зрелище пугало и завораживало меня. Моя фобия никуда не исчезла до сих пор. А Вудроу казался вполне довольным, и даже восторженным.

— Сейчас будет восхитительное место… вот! — он указал рукой.

Я посмотрел в том направлении и увидел за остроконечными верхушками сосен полянку, залитую лучами заходящего солнца. На лужайке росло одинокое раскидистое дерево. Возможно, дуб. Его листва пожелтела, но еще не опала и полыхала золотым огнем.

— Мы были здесь с леди Коллинс, — пояснил ловец. — Она показала мне канатную дорогу. Когда-нибудь, возможно, люди поймут, что это не только транспорт, но и отличное развлечение.

— Могу поспорить.

— Вы боитесь высоты? — он был очень удивлен этому выводу.

— Когда нет никаких шансов на спасение в случае падения? О да!

— А вы всегда подстраховываетесь? — ловец повернулся ко мне. — Значит, и сейчас у вас есть пара-тройка запасных вариантов, правильно? И в чем они заключаются? Сдать меня Вилсону?

Не было никакого смысла отвечать. Правда бы Вудроу не понравилась, а ложь он чувствует, как крысы — запах падали. Я не думал о том, чтобы откупиться от темницы, подставив ловца, но не мог поклясться, что это исключено.

— У Вилсона сейчас ненадежное положение, — напомнил Вудроу.

— А с Финлисоном мы не нашли общий язык, — добавил я. — Так что, как видите, у меня нет других вариантов.

— Хорошо, — он все также прожигал меня взглядом сквозь темные очки, — потому что партнерские отношения должны строиться на доверии.

— Отлично! — я ухватился за это его слово, — тогда прямо сейчас расскажите, на кого вы работаете. Если Вилсон защищает интересы короны, а вы играете против него, это наталкивает на определенные мысли.

— «Если» — вот ключевое слово. И кстати, служить короне и служить народу — вещи принципиально разные. Что же до моего нанимателя, я… О, мы прибыли.

Ума не приложу, специально ли он подгадал время для ответа, или в самом деле нас прервала досадная случайность. Но и правда, мы приближались к месту высадки. Я поднял балку и, как только мы проехали мимо таблички с указанием высоты, одновременно покинули кабинку.

Земля, схваченная морозом, застыла, сохранив множество следов. Все они удалялись вверх по тропе к рабочим шахтам. Мы же, следуя указателям, двинулись к заброшенной штольне.

Нам пришлось свернуть с дороги и продираться сквозь кустарник, по скользким корням и ковру из иголок. Если в этой штольне лаборатория, вход могут охранять, и лучше, чтобы нас не заметили.

Благодаря вынужденной щедрости Патрика, у меня было две кобуры, по пистолету в каждой, за спиной висел арбалет, сложенный в небольшую дубинку, и стрелы с патронами в отдельных сумках. Никогда прежде я не был так снабжен перед вылазкой, хотя бы потому, что никогда не позволял себе наследить. Чистая работа — мой конек. Но не теперь.

Под ногой хрустнула ветка. Мы замерли и присели. До входа в штольню рукой подать. Сквозь стволы деревьев и переплетение голых веток виднелась площадка с началом рельс, на которых стояла грузовая вагонетка. Рядом горел костер, обложенный камнями, над ним висел котелок. Судя по ароматному дыму, готовилась мясная похлебка. Возле огня сидело трое. Двое из них играли в карты, а третий то и дело помешивал содержимое котелка.

— Что там?

Вопрос прозвучал громко и не мог относиться к тем, кто сидит рядом.

— Удрал, — разочарованно отозвался четвертый, выходя из-за деревьев. — Жирный, а носится-то как.

— Я тебе говорю, заяц это был, а не кабан. Заяц!

— Да что ты знаешь!

Вудроу показал жестами, что берет на себя двоих.

Я выстрелил в котелок. От удара болта он слетел с крюка, похлебка выплеснулась на ботинки одного из охранников. Они не поняли, что случилось. Котелок еще не успел приземлиться, а двое получили по пуле в лоб. Третий и четвертый замерли, увидев меня и Вудроу, приближающихся к ним. Неудачливый охотник поднял ружье, но я ударом арбалета выбил у него ствол из рук.

— Господа, — Вудроу посмотрел на них, поочередно возводя большими пальцами курки на револьверах. Этот жест и характерный щелчок заворожил бандитов, они сидели, боясь шелохнуться. — Меня интересует, что находится в этой шахте?

Они молчали, глупо моргая, и глядели в бездну стволов. Раздался выстрел, и один из них упал замертво.

— Вообще-то для беседы мне достаточно одного, — Вудроу перевел взгляд на оставшегося в живых, который теперь дрожал, как осиновый лист на ветру.

Я отошел в сторону. Не скажу, что мне жаль этих людей. Они бы, не раздумывая и не сожалея, пристрелили любого, и даже такого славного парня, как я. Но законы, по которым живет ловец, мне чужды. В своей работе я делал всё, чтобы обойтись без лишней крови, специфика ремесла.

— Я не знаю, не знаю! — кричал выживший.

— Но охраняешь? Прости, не верю.

— Стойте, подождите! Хорошо… Там что-то происходит. Может, тайный завод спиртного или лечебница. Я видел мужика в белом халате, как у доктора. И много труб, мы разгружали целую телегу. А потом еще котлы. Точно, там варят какое-то пойло, мамой клянусь.

— Очаровательно. И сколько там людей?

— Где?

— Внизу.

— Наверное, десять… Нет, нет, не стреляйте! Два десятка, точно!

— И как туда попасть?

— Тележкой. На первой стрелке направо, а потом пешком. Я могу вас провести!

Я подошел к Вудроу, не глядя на утирающего влажное лицо пленника.

— От него толку мало, идем.

— Не возьмем?

Я посмотрел на дрожащего мужика и покачал головой. Шепотом пояснил ловцу:

— Вы бы ему доверили спину прикрывать? У нас и так предприятие рисковое. Вести того, за кем присмотр нужен, неразумно. Хватит с него.

Я пошел к вагонетке, когда вдруг услышал выстрел. Обернувшись, увидел приближающегося ко мне Вудроу. Больше на поляне никого живого не осталось.

— Какого черта?! — наверное, в моем вопросе было слишком много эмоций, хотя я и произнес его шепотом. — Я думал, ты свяжешь его, и…

— Зачем? Ты только что сказал, что к нему нет доверия, и хотел оставить его у нас за спиной? — Вудроу покачал головой и поднял руку, не давая мне возразить. — Я знаю, ты привык действовать иначе. Клянусь, что не выскажу никакого сомнения, когда потребуются твои знания, но будь добр, не вмешивайся в мою работу.

За эмоциональным напряжением мы немного забыли о сдержанном тоне, который был задан нашему общению. Глядя поверх его плеча на мертвую поляну, мне пришло на ум, что лишь случайность перевела меня из статуса его очередной жертвы в необходимую деталь головоломки. Не думаю, что он врет, называя своим другом вора. Беда в том, что у таких, как мы, не может быть друзей в общепринятом понятии.

— Всё в порядке? — спросил он, поднимая темные стекла очков.

— Да, — с некоторой задержкой ответил я. — В полном.

Фонарь охранникам больше не понадобится, и мы взяли его с собой. Вудроу занял место в вагонетке, я выбил из-под переднего колеса колышек и, взявшись за борт, хорошенько разогнался. Когда тележка въехала в туннель, я запрыгнул на подножку. Вудроу перехватил меня за локоть и помог залезть внутрь. Набирая скорость, мы катились по пологому склону. Было темно, и только свет фонаря немного разбавлял подземный мрак, выхватывая фрагментами то паутину из древесных корней, то рельсы или балки, поддерживающие свод.

— Вы снова не одобряете моих действий, — заметил Вудроу. Он откинул барабан револьвера и вкладывал в ячейки недостающие патроны.

— Ваши правила противоречат моим.

Он улыбнулся и поднял голову. Теперь, когда солнечный свет его не мучил, защитные стекла очков были подняты, и сквозь прозрачные кругляшки на меня смотрели нормальные, человеческие глаза, хотя и уставшие.

— Не хочу разочаровать, Арчи, но ваши собственные правила противоречат общечеловеческой морали. И что странно, вы со своими твердыми принципами для любого общества остаетесь вором, вас ненавидят все — от жертв до нанимателей. Тогда как мои отвратительные и богомерзкие деяния приносят миру свободу от подонков.

— Хотите сказать, что делаете людям добро? — уточнил я, напряженно всматриваясь в глухой мрак впереди. — Вы в это верите?

— Разумеется. Иначе бы не избрал свое ремесло. Что бы ни делал в своей жизни, я думал о благе людей. Вы же думали только о собственном, разве нет?

Если бы не его спокойный тон, я бы опасался развязки беседы. С человеком, который у вас за спиной перезаряжает револьвер, лучше не спорить.

— Сомневаюсь, что бедолаги, которых вы убили, разделяют эту точку зрения.

— Ах, вы о тех людях… Любезный мой друг, есть большая разница между благом для всех и благом для каждого. Приведу простой пример. В деревне заболел скот. Все его поголовье нужно уничтожить, чтобы зараженное мясо не стало причиной эпидемии, а болезнь животных не распространилась за пределы деревни. Для жителей избиение скота — трагедия и, возможно, предвестник голода и нищеты. Но для общества в целом это спасение.

Я знал не так уж много действительно опасных людей в своей жизни. Глупых — достаточно, злобных — полно, но осознанно несущих в себе угрозу — единицы, и все они говорили разумные вещи, с которыми трудно не согласиться, и оправдывали свои действия идеалами, к которым в душе стремится всякий разумный человек. Тем удивительнее было осознавать, что Вудроу до сих пор не прикончил меня, человека, который искалечил всю его жизнь. Слишком странный этот ловец. Потерять рядом с ним бдительность равносильно ночному отдыху на рельсах неподалеку от станции.

Склон, по которому мы спускались, изменил угол, и теперь колеса крутились куда быстрее.

— Он сказал, на первой стрелке направо, — Вудроу придерживал нашейный платок, чтобы тот не сорвало потоком воздуха. — Но видно ли вам стрелку?

Нет, я не мог разобрать ровным счетом ничего. Все, что было различимо, выхватывал из тьмы наш фонарь, а это не давало никакого преимущества. Я взял один из арбалетных болтов, обмотал его промасленным шнуром и выстрелил наугад.

— А я все думал, зачем вы взяли у торговца эти странные веревки, — задумчиво произнес Вудроу, следя за полетом крошечной звезды.

За время полета болта вагонетка еще набрала скорость, и к тому моменту, как тот упал тлеющим фениксом на землю, нас разделяло не более двадцати футов. Это совершенно не помогло сориентироваться.

— А ну-ка, стреляйте туда! — приказал Вудроу, задавая рукой направление.

— Только переводить болты.

— Стреляйте!

Я забыл, что после пожара его зрение сильно пострадало. Но то, что делало его слепым днем, давало соколиное зрение в темноте. Пока я обматывал шнур вокруг болта, Вудроу давил на тормоз, замедляя ход вагонетки. Признаться, это не сильно помогало: колеса блокировались, и вагонетка неслась вперед, точно по льду. Мой выстрел на какое-то мгновение осветил указатель и стрелку, до которых осталось не более пятидесяти футов.

— Помогите, любезный!

Мы вдвоем надавили на тормозной рычаг. Я ощущал сопротивление металла, еле сдерживаемую мощь, которую вагонетке подарила скорость. Колеса искрили.

— Она не переведена, — крикнул Вудроу.

Ну конечно же! Те, кто поднимался на вагонетке назад, были вынуждены перевести стрелку в другом направлении, к рельсам, ведущим из подземелья. У меня оставались секунды. Я вскинул арбалет, вложил в него болт и выстрелил. Вудроу зарычал от усилия, пытаясь остановить вагонетку своими силами, пока мы не перевернулись на крутом повороте. Звякнул сигнальный колокольчик, когда сбитый моим выстрелом рычаг накренился. Недостающий фрагмент рельс оказался в нужной нам позиции. Как только с этим было покончено, я вернулся на помощь к Вудроу. Мы лишь немного смогли снизить разгон вагонетки, и чудом вписались в поворот, хоть мне и показалось, что колеса с одной стороны на короткое время оторвались от земли.

Понемногу спуск снова стал пологим, и, остановив наш транспорт окончательно, мы покинули его.

— Будьте наготове, — предупредил ловец. — Прибытие вагонетки трудно было не услышать.

Я и сам это понимал. Мы взяли фонарь и двинулись вниз по туннелю с округлыми, будто изодранными когтями стенами. Мне показалось далеко впереди какое-то движение, но из-за глухой тьмы нельзя быть уверенным. Вудроу остановился, приложил палец к губам и прикрутил вентиль лампы.

— Идите за мной, — сказал он шепотом, — я все вижу.

— Мы не одни?

— Разумеется. Вопрос в том, сколько их?

Я достал арбалет, прицелился в пустоту.

Тихо. Мы замерли, камни, потревоженные нашими шагами, еще катились с шуршанием вниз. Переглянувшись, мы с Вудроу осторожно продолжили путь. Вскоре свод потолка над нашими головами устремился вверх, стены раздались вширь. Мы нашли лабораторию Шермана.

В подземном зале у стены стоял какой-то громоздкий агрегат с экраном, застывшая стрелка указывала на минимум. Свет фонаря позволил увидеть массивные вентили и рычаги для управления приборами, клетку с электрическими катушками, банки из толстого стекла с содержимым, похожим на расплавленное серебро.

— Ртуть, — пояснил Вудроу. — Будьте осторожны.

Справа от меня показался свет фонаря и какая-то фигура. Я в ту же секунду выстрелил, но услышал лишь звон разбитого стекла. Меня напугало собственное отражение. Оно было все там же, только от зеркала откололся кусок, и трещина побежала на поверхности. По периметру комнаты стояло множество зеркал, направленных под разными углами. На длинном столе, грязном от чернильных пятен, было пусто. Такое впечатление, что кто-то успел собрать все вещи и покинуть лабораторию. Мы снова опоздали.

— Зачем те парни сказали, что здесь два десятка людей? — вряд ли бандиты осознанно лгали перед лицом смерти. Скорее уж сами не знали, что случилось.

— Возможно, есть другой выход? — предположил Вудроу.

В зале было ответвление, еще одно помещение, стены которого блестели слоями разноцветных горных пород. Там находились клетки, но и те были пусты. Узкие, но высокие, они были прикреплены друг к другу с помощью длинной металлической балки, а та в свою очередь являлась частью странного механизма, расположенного при входе. Вудроу потянул за рычаг, и с лязгом клетки опрокинулись вперед, легли на землю. Ловец вернул их в исходное положение и посмотрел на меня. И без слов было ясно, что те, кто находился в заточении, полностью пребывали под контролем своих тюремщиков. Их вынуждали не только бодрствовать, но и спать, задавая вертикальное или горизонтальное положение клеток.

— Что это здесь делает? — я с удивлением обнаружил аппарат, который вызывал у меня трепет, как шляпа фокусника у ребенка. Камера для дагеротипии.

Она была направлена на клетку. Неужели кому-то пришло в голову запечатлеть муки пленника во время пытки? Не знаю, испытал ли я удивление, но омерзение точно.

— Почему они не забрали камеру? — спросил Вудроу, оглядываясь. — Похоже, побег был стремительным. Но почему тогда оставили охрану?

— Зачем им камера? Все, что нужно, они забрали. Клетки пусты, — я шел вдоль рядов решетчатых гробов, отгоняя от себя мысли о собственном будущем.

— Простите, что не сделал этого раньше, — Вудроу проследовал за мной, стараясь держаться в стороне от фонаря. Он не прятал глаза за темными стеклами и следил за опасной темнотой вокруг. — Мне нужно объяснить вам принцип опытов доктора Стоуна.

— Думаете, удачное время?

— Уверен, что так. Как я успел заметить, вы ценитель дагеротипии, верно?

Я неоднозначно промычал в ответ. В тот момент меня больше волновало несоответствие в замках камер, и я решил еще раз проверить свою догадку, вполуха слушая ловца.

— При помощи камеры изображение объекта перемещается на поверхность пластины, чувствительной к свету. Это похоже на то, как работает наш глаз, только намного, намного примитивнее. Так вот. Доктор Стоун… вы слушаете меня?

— Угу.

— Доктор Стоун определил, что пластинка дагеротипа чувствительна не только к свету, но и к энергии как таковой. Ведь свет тоже энергия, вы это знали?

— Нет, но у нас есть проблема, — убедившись окончательно, я с прискорбием сообщил, — все замки открыты ключом, кроме одного. Он сломан.

Вудроу поднял револьвер, целясь в кромешную тьму зала, где осталась клетка. Вполне возможно, тот, кого мы оба заметили в туннеле, и есть сбежавший пленник.

— Думаете, он опасен? — я взял фонарь левой рукой, а правой достал револьвер.

— Более чем. Слушайте дальше, и вы сами поймете. Доктор Стоун многими опытами подтвердил, что дагеротип передает не только внешность человека, она записывает его энергетику. То есть суть.

— Душу?

— Вам по нраву такое объяснение? Тогда пусть будет душа.

Я покосился на Вудроу. Он не похож ни на романтика, ни на мечтателя. Но что-то в этой беседе было такого, что не укладывалось у меня в один ящик с прямым, как ствол, нравом ловца.

— Вы сами в это верите?

— Верить можно в то, что нельзя доказать, друг мой. Как только вы получите хоть малейшее подтверждение, вера уступает знаниям.

В моей памяти всплыли дагеротипы, найденные в больнице. Безумцы на них пугали, хоть это и были всего лишь изображения, внешняя оболочка, которую не одолело сумасшествие. Тогда почему становилось так жутко от одного взгляда на эти лица?

— Как такое возможно?

— Возможно. И доктор Стоун пошел дальше. Он добился того, чтобы скопированную на дагеротип энергию, душу, если угодно, можно было перенаправить любому другому носителю. То есть предать одному человеку черты другого.

— Создать близнеца?

— Только на энергетическом уровне, — Вудроу опустил уставшую от напряжения руку, но продолжал смотреть в зал. — Самые сильные черты передавались легче, чем второстепенные. Жестокий отдаст свою жестокость, бесстрашный — храбрость. Вы видели на примере самого доктора Стоуна, что возможно несколько переселений. Точнее — несколько снимков энергетического образа, наложенных один на другой. И самым податливым был материал, лишенный собственного разума. Чистый лист. Безумцы не только прекрасно поглощали чужую энергию, но и отдавали свою. Их мании такие яркие, такие четкие, что результат ошеломляет. Вы и сами видели лучший образец доктора Стоуна. Ртутную Крысу.

— Господи.

Я никогда не был набожным, но в этот момент особо жалел, что не верю в силу крестного знамения. Вудроу говорил странные вещи. Безумные вещи. Я бы хотел, чтобы он замолчал, чтобы сказал, что это все шутка, придуманная с одной лишь целью — напугать меня.

— Вы мне не верите, — он повернул голову, и мы встретились взглядами.

Именно в тот момент я поверил, окончательно и бесповоротно. Вудроу не лгал. Более того, он чего-то невероятно стыдился. Так может смотреть только познавший самое дно чувства вины.

— Мы остановим их, — произнес я не только затем, чтобы приободрить ловца, сколько напоминая ему, что мы обязаны это сделать.

Чудовища, которых создали в этой лаборатории, были не просто беспощадными солдатами, они потеряли свою человечность.

— Может быть поздно. Кто знает, куда они…

Договорить Вудроу не успел. Я услышал шаги, а ловец уже вовсю стрелял, но, похоже, безуспешно. Что-то огромное, что сперва показалось мне медведем, врезалось в моего спутника и отшвырнуло его на несколько шагов назад. Плечом он оттолкнул меня с дороги, точно мальчишку, и я едва не упал на пол. Вудроу ударился спиной о пустые клетки, закричал и сделал еще несколько выстрелов почти в упор в эту тварь. Я видел собственными глазами, как пули врезались в плоть, вылетали насквозь, оставляя кровоточащие раны, но существо в бешеном экстазе снова бросилось на Вудроу. Это был не медведь, конечно же, только человек, и не слишком высокий, не намного шире меня в плечах, но сила, которой он обладал, потрясла меня. Незнакомец был нагим, истекающим кровью, и при этом невероятно агрессивным. Он снова и снова атаковал Вудроу, с изумительной ловкостью уходил от последовавших выстрелов. А затем внезапно кинулся на клетку и принялся ее трясти. В его руках металлические прутья стали гнуться, словно тонкая проволока.

Именно тогда его настигла последняя пуля. Она вошла в один висок и вышла через второй. Во все стороны брызнула кровь и костяные осколки. Безумец свалился на пол, дергаясь в агонии.

— Это непобедимая армия? — спросил я, настороженно приближаясь к мертвецу. Тысяча таких солдат либо уничтожит врага в считанные минуты, либо повергнет нашу страну в хаос.

— Теперь вы понимаете…

— Так почему же вы не сотрудничаете со Двором Венаторов? — я смотрел на Вудроу, изучавшего тело с маниакальным интересом. Он ощупывал мышцы убитого, проверял суставы на гибкость. — Разберитесь скорее с Крысой и сообщите Вилсону об угрозе.

— Не могу, — решительно покачал головой ловец. — У меня есть на то причины, и ваш несвоевременный арест подтвердил мою правоту.

Он внезапно выпрямился, обернулся к залу.

— Нужно уходить.

— В чем дело?

— Какой же я остолоп, — разочарованно сокрушался он, направляясь в основное помещение подземной лаборатории. — Если бы пришлось навсегда покинуть убежище, которое может вывести на ваш след, о чем бы вы позаботились в первую очередь?

— Чтобы… — тут до меня дошло, о чем он толкует, и севшим голосом я закончил, — чтобы никто не нашел его.

Проклятье. Готов поставить парочку своих зубов на то, что лабораторию собирались уничтожить. Возможно, именно это задание дали бы тем бедолагам, погибшим у входа.

Мы направлялись прочь из зала, когда внезапно разлился свет, да такой яркий, словно кто-то затащил под землю солнце. Я зажмурился, испытывая резь в глазах, и услышал рядом крик Вудроу.

Сквозь слезы, превозмогая боль, я открыл глаза, защищаясь от белого свечения рукой. В зале горело несколько ламп. Это не был газ, слишком ярко, мерцает, будто пульсирует. И зеркала многократно усилили сияние. С трудом мне удалось увидеть приближающийся силуэт, и я кинулся за генератор. Там, в углу, сохранился кусок тени. Я сжался, принялся часто моргать, но все еще видел только зеленоватые пятна.

— Какой великолепный момент! — прогремел голос, который, как оказалось, мне не удалось забыть. — Мы снова собрались все вместе, господа.

Под защитой ладони я выглянул из своего укрытия. Вудроу согнулся на полу посреди комнаты. Он закрывал глаза обеими руками, рот был распахнут, дыхание тяжелое. Для него такое освещение — худшая из пыток, если даже свет газовой лампы отзывается дикой болью. Казалось, что сам воздух светился в комнате. Сквозь белую пелену виднелась громадная фигура Стоуна. Вернее, Ртутной Крысы, как теперь его называли. Великан надел защитные очки, наподобие тех, что носил ловец, только гораздо больше. Они имели дополнительные шоры, как у лошадей. Цилиндр защищал от попадания света сверху. Он был одет в длинный плащ, который закрывал раздавшееся под напором мышц туловище, штаны плотно облегали бедра, которым бы позавидовали цирковые силачи, на ногах были рыбацкие сапоги.

— Какое жалкое зрелище! — с этими словами Стоун со всего маху пнул Вудроу под ребра. — Рыдаешь, как младенец. Это всё, на что ты способен?

Он снова ударил, и на этот раз ловец опрокинулся на спину. Вудроу попытался встать, но Стоун наступил на одну его руку, затем на вторую, распиная на полу. Ртутная Крыса не чувствовал, как пленник колотит его ногами. Стоун наклонился и сорвал с него очки. Вудроу сдавленно застонал, и стон перешел в крик.

— Лоринг! — не глядя в мою сторону, крикнул Стоун. — Что же ты прячешься? Вот оно — истинное воровское нутро. Ты никогда не кинешься в драку. Работаешь тихо, убегаешь быстро. Я даю тебе шанс, вор. Беги! Беги, и я не остановлю тебя. Думаешь, я не видел, куда ты спрятался? Молчишь? Сам напросился!

Он резко повернулся, из-под взлетевшей полы плаща показалась лупара[6]. Последовал выстрел, который разворотил угол, прошил насквозь некоторые части генератора и изрешетил дробью укрытие.

Наверняка этот выстрел убил бы меня, если бы я, пользуясь моментом, не успел перебежать под стол. Вудроу просил не убивать Крысу, но не думаю, что сейчас он будет столь категоричным. Револьвер был у меня в руках. При первой же возможности я пристрелю этого воротилу, вот только угодить бы в голову. Но из моего укрытия такой выстрел невозможен.

— Лоринг, Лоринг, — вздохнул Стоун, рассматривая комнату. Следующее, куда он выстрелил — это был, конечно же, стол. Но он выбрал дальний угол, и мне снова повезло. — Тебе отсюда не выбраться. Вагонетки уничтожены. Взрыв будет скоро, и ты погибнешь под обвалом, если я не пристрелю тебя раньше. Ради чего ты собираешься умереть?

Он снова выстрелил. На этот раз куда ближе к тому месту, где прятался я. От меня требовалось немало сил, чтобы сидеть неподвижно, но ведь он именно этого и ждал, ждал, чтобы я выбежал из укрытия. В то же время он перезаряжал лупару, придерживая левой рукой револьвер, отобранный у ловца.

— Бегите! — крикнул Вудроу, и, собрав все силы, ударил ногами куда-то в район ягодиц мутировавшего доктора. Тот покачнулся и чуть не упал: стоя на руках ловца, он занимал неустойчивое положение.

Воспользовавшись заминкой, я рванул к выходу, но выстрел, изувечивший пол передо мной, заставил кинуться за толстые трубы. Протиснувшись между ними и стеной, я сжался на корточках. Он снова перезаряжался, но револьвер был наготове, и стоит мне высунуть голову, как схлопочу пулю.

— Вот ты и попался, Лоринг. Давай же, признайся, что тебя привело сюда? Жажда наживы? Разумеется. Это тебя и погубило. Наверное, странное чувство: знать, что после твоей смерти мир станет лучше.

— Тогда тебе самому должно быть знакомо это чувство, — ответил я, не видя смысла скрываться.

Ответом был выстрел. Дробь прошила одну из труб насквозь прямо у меня над головой.

— Ты равняешь меня к себе, грязный карманник?

— Куда уж мне! Это ведь не я пошел против всего живого, надругавшись над человеческой сущностью.

— Еще упомяни замысел Божий.

Я молчал. Сколько у него патронов? Вудроу дергается, но не может достать до Стоуна. Его лицо заливают слезы. Сожженная кожа, наверное, лопается от напряжения. Он не выдержит долго в этом аду.

— Я не сделал ничего дурного, вор. Выполнил заказ, если говорить доступным тебе языком. На благо короны.

— И теперь убиваешь своих нанимателей?

Он неожиданно рассмеялся.

— Кто тебе сказал, что именно они — мои наниматели? Этот червяк, корчащийся у меня под ногами? А твой дружок рассказал о себе?

Я осторожно выглянул, но реакция не подвела его, и я едва смог укрыться от выстрела.

— Ты убил их? — спросил Вудроу. Его голос звучал твердо, хоть говорить пришлось сквозь стиснутые зубы. — Местных подопытных. Или позволил Шерману забрать себе твою славу?

— Ни то, ни другое, глупец. Если бы ты выбрался отсюда, то помчался бы на восточную станцию цеппелинов, чтобы узнать. Но ты не выберешься. Никто не уйдет. Слышишь, Лоринг?

Я выстрелил. Из моего укрытия мне не попасть в Ртутную Крысу так, чтобы убить или хотя бы причинить существенный вред. Но я мог сделать кое-что другое. И я разбил первое зеркало.

— Думаешь, что поможешь ему? Что едва погаснет свет, твой дружок воспрянет духом и прикончит меня? Нет. Он не тронет и волоска на моей голове. Надеюсь, он предупредил тебя, Лоринг? Предупредил, чтобы ты не пытался навредить мне?

— Что-то такое припоминаю, — ответил я, и за миг до его выстрела успел разбить еще одно зеркало. — Но к черту! Ты же понимаешь, ситуация вынуждает.

— Не нужно!

Этот возглас принадлежал Вудроу. Что не нужно? Он не хочет, чтобы я сражался с тем, кто вот-вот прикончит нас обоих? Какое странное представление о спасении. Боль повредила его рассудок, или случилось что-то еще более ужасное… Как бы там ни было, избавив его от пытки светом, я облегчу страдания ловца. А, возможно, спасу наши шкуры.

— Конечно, не нужно, Лоринг, — потешался Стоун. — Видишь ли, воришка, это я могу пристрелить тебя. Могу резать тебя на части, рвать, срезать с тебя кожу. Он ничего не сделает мне, понимаешь?

— Да придите же в себя, Вудроу! — крикнул я, разрушая еще одно зеркало. Света в комнате немного убавилось, он не бил теперь со всех сторон.

— «Вудроу»? — переспросил Стоун, и в его голосе появилось удивление. — Вот как ты себя назвал, ничтожество! Лоринг, он ничего не рассказал тебе? Не сказал, что случилось там, в замке?

— В некотором роде, мне известно.

Я выглянул из-за трубы, и в этот момент в том месте, где секунду назад была моя голова, появилось несколько дыр в металлическом корпусе.

— Ты думаешь, что все знаешь? — хохотнул великан, заряжая оружие. — Думаешь, что из-за тебя случился пожар, и ты удачно сбежал, верно? Кретин! Ты запустил процесс, о котором не имел ни малейшего понятия. Твой жалкий умишко не способен понять всей сложности задействованных природных законов. Ты стал причиной эксперимента, который никто не планировал.

Оглушающий грохот сотряс недра штольни. Стены и потолок задрожали, сверху посыпалась пыль. Прозвучал второй и третий взрыв. Теперь уже с потолка сваливались огромные куски. Один из таких накрыл последнее зеркало, второй оборвал провода. Стало темно. Светил теперь только оброненный мною фонарь. В поднявшемся тумане из пыли я едва мог различить громадную фигуру Стоуна. Нужно было выбираться отсюда. Выбежав из укрытия, я кинулся к выходу. Но уже на границе с туннелем вернулся обратно. Вудроу где-то среди обломков. Присев, я попытался различить его в груде камней, и в тот же миг получил удар прикладом по правому плечу. Моя ключица едва не сломалась. Благо, револьвер был у меня в левой руке. Я направил его ствол назад и вниз и выстрелил. Пуля попала в ступню обезумевшего доктора. Его вопль совпал с еще одним взрывом. На этот раз я еле успел спрятаться от падающих сверху кусков земли. Они посыпались на стоявшего за моей спиной Стоуна. Любого другого этот вес свалил бы с ног, но чудовище стряхнуло с себя ошметки, точно грязь.

— Лоринг! — взревел он, — ты винишь меня за убийства в Асилуме? Но ты должен винить самого себя. Ищешь причину? Посмотри в зеркало, если хоть одно уцелело!

Еще один взрыв. Пусть Вудроу покоится с миром, но я не стану держать слово, рискуя собственной жизнью. Выпустив несколько пуль в Стоуна, я заставил его развернуться, и в это время, скрывшись в пыльном тумане, проскочил у него за спиной.

Снаружи дела обстояли еще хуже, чем в зале. Почти весь туннель был завален, осталась только жалкая щель, и я кинулся к ней, понимая, что, скорее всего, окажусь раздавлен камнями.

Рука, ухватившая меня за ногу, чуть не свернула мою лодыжку. Я вырвался, сам не осознавая, какое чудо меня спасло. Ободрал кожу о торчащие острые края камней, порезал щеку каким-то металлическим прутом. Но все же я вывалился по другую сторону завала и кинулся бежать. Новый взрыв прогремел где-то рядом, и меня отбросило к стене. Заскрипели кости, вспомнилось былое. Я зашел слишком далеко, чтобы сдохнуть сейчас так нелепо. Забыв о боли, я бежал, бежал по рельсам, не чувствуя ног.

За несколько шагов до выхода из штольни меня настигла взрывная волна. Она вынесла мое тело на поверхность, швырнула о землю, присыпала клочьями почвы.

Гул остался там, позади. Здесь было так тихо. Или я вдруг перестал слышать. Только стучит пульс в ушах. Медленно, щекоча кожу, ползет капля крови по щеке. Я с трудом поднялся, придерживая голову рукой. Кажется, так боль была слабее. Под ладонью была влага, я посмотрел на свою руку и с удивлением обнаружил кровь. Когда только успел разбить голову?

Под ногами земля раскачивалась, как дно лодки во время шторма. С трудом находя равновесие, я шел под вечерним небом по тропинке к станции канатной дороги.

* * *

Перед глазами все плыло. Я не мог вспомнить, как оказался в Торговых Рядах. Карьер преодолел пешком, иногда заваливаясь на какую-нибудь опору и на время теряя связь с действительностью. На меня бросали взгляды прохожие, но никто не интересовался, что за бродяга с проломленной головой бредет по их улицам. Сторонились, как лишайной собаки. Если бы представлял угрозу, меня бы вмиг утихомирили, а так никому и дела особого не было.

Другое дело — Торговые Ряды. Увидев меня, завизжала какая-то нежная барышня. От ее вопля взбеленилась лошадь, и кучеру пришлось усмирять животное. В это время меня и заметил патрульный.

— Стой! Стой тебе говорят!

Я как раз ухватился за кованую оконную решетку, чтобы не упасть. В то же время другой ладонью я сдавил лоб. Мне казалось, что стоит разжать пальцы, и голова рассыплется на множество осколков.

— Ты из Карьера или Отстойника? — тихо спросил патрульный. — Даю шанс: топай-ка в свои подвалы да поживее. А нет, так пойдешь ночевать за решетку.

Судя по тому, с каким презрением он на меня смотрел, венатор решил, что перед ним забулдыга, подравшийся с кем-то по пьяни.

— Мне нужен инспектор Вилсон, — сказал я, сосредотачиваясь на его лице, чтобы изображение не двоилось.

— Кто?

— Вилсон. Вилсон! Дьявол… Или Пилс. Кто угодно.

— И зачем же он тебе понадобился, а? — насмешливо спросил тот. — Большие шишки, как для нищеброда вроде тебя.

— Ноги в руки, парень, и дуй во Двор Венаторов, — прорычал я. — Скажи, что нашел Лоринга.

— Да ты в своем уме, полудурок?

Не знаю, что было на моем лице, когда я схватил его за грудки и встряхнул. Сбоку послышалась трель свистка. Напарник патрульного бежал на помощь.

— Я — Лоринг! Зови сюда Вилсона!

Дубинка второго венатора прошлась по спине, считая поврежденные ребра, и я все-таки упал на мостовую.

* * *

Мне на лоб вылили воды. Открыв глаза, я обнаружил себя сидящим на стуле в привычном кабинете старшего инспектора. Захотелось вытереть лицо, но руки оказались скованными за спиной. Потрясающе. Чтобы попасть к венаторам, пришлось постараться, но нацепить кандалы — это они сообразили. Вокруг столпилось много народу. Пилс стоял прямо передо мной, держа в руках графин с водой. Вот уж не ожидал увидеть такое озабоченное выражение на его физиономии. Вилсон был напротив меня, опирался на пустующий стол Илайн. Помимо них в кабинете находились уже знакомые мне по встрече на улице патрульные и Финлисон. Последнего я совсем не хотел видеть, помня о том, что это благодаря ему пострадала леди Коллинс, да и моё положение, если на то пошло.

— Глазам своим не верю, — произнес Вилсон. По тону было невозможно угадать, какие эмоции он вкладывает в эти слова. — Почти неделю мы искали его по всему Асилуму, и вот он заявился к нам собственной персоной.

— Последнее спорно! — вмешался Финлисон.

— Помилуйте, вы слышали патрульных! — возмутился инспектор.

— Это может быть какой-то трюк! — не унимался тот. — Сначала побег, потом нападение на женщину!

— Спорно как раз ваше утверждение, — угрюмо перебил его Вилсон. — Леди Коллинс не просто женщина, она сотрудник Двора Венаторов, и напасть на нее может любой другой преступник.

— Поэтому служанка дала точное описание Лоринга, и его фамилия — единственное, что произнесла леди Коллинс после того, как пришла в себя?!

— О, тогда вы должны помнить, что именно записано в протоколе. Леди Коллинс четко указала, что Лоринг на нее не нападал.

— Но и не отрицала его присутствия! — Финлисон улыбнулся одной из тех улыбок, от которых у нормальных людей непроизвольно сжимаются кулаки. — Подумайте сами, инспектор. Совершено столь дерзкое и бесчестное нападение, и вместо того чтобы назвать виновного, жертва первым делом указывает на того, чьей вины якобы нет. Это подозрительно. Возможно, она была не в себе или…

— Или? Договаривайте, ну же!

— Или покрывает Лоринга, что также вероятно, — елейным голосом завершил сыщик. — А почему вы удивлены? Молодая женщина найдена без сознания при столь… пикантных обстоятельствах.

— Выбирайте выражения, инспектор, — возмутился Пилс, на которого было жалко смотреть.

Финлисон мстительно продолжал, вкладывая в каждое слово столько яда, что даже мне стало тошно.

— Всем известно о некоторых… странностях леди Коллинс.

— Вы говорите о моей подчиненной! — напомнил Вилсон.

— Тогда вы, несомненно, в состоянии объяснить, почему ваша подчиненная коротает вечера в публичном доме, — с садистским удовольствием продолжал Финлисон.

— Только когда этого требует задание.

— Не только, и вам это известно. В ее возрасте не иметь мужа, жить одной, работать в сыске — это всё довольно странно и не вписывается в общее представление о занятии для порядочных женщин. Небольшая интрижка с пойманным вором вполне может быть в духе леди Коллинс.

— Замолчите! — прорычал Вилсон, жестом останавливая двинувшегося к сыщику Пилса. — Или мне придется вас заставить.

— Я уже всё сказал. И вы знаете, что я прав, потому так злитесь. И поэтому кипятится наш друг Пилс.

— Можно воды?

Обсуждая мою персону все это время, они напрочь забыли о моем присутствии.

— Если можно, в стакан, а не на голову, — уточнил я, обратившись к Пилсу.

— Зачем вы пришли? — спросил Вилсон, лично подавая мне чашку и помогая сделать несколько глотков.

— Точнее, зачем сбежали? — вмешался Финлисон, но я игнорировал его.

— Доктор Шерман собирается скрыться.

— Это нам давно известно, — удивился Вилсон.

— Но я знаю, где он.

Это сообщение вызвало оживление. Пока Финлисон растерянно вертелся на месте, пытаясь сообразить, о чем я толкую, Вилсон взял записную книжку:

— Говорите.

— Ни черта, — оскалился я. — Либо мы едем с вами вдвоем, либо я молчу.

— Абсурд! — фыркнул Финлисон. — Вор вламывается во Двор Венаторов, чтобы торговаться?

Вилсон, глядя на меня, нахмурился и покачал головой:

— Вы не в том положении, чтобы ставить условия.

— Именно в том.

Нас провожали как дорогих родственников. У многих венаторов было оружие наготове, но трудно сказать, чего они опасались. Что сбегу? Так я сам пришел. Что убью Вилсона? Но у меня был не один шанс сделать это раньше. Мы со старшим инспектором сели в подъехавшую повозку и по приказу Вилсона тронулись. Я настоял, чтобы возницу взяли обычного, не из служебных. Это была лишняя предосторожность, и все же так было лучше.

— Вы ведь понимаете, что они будут следовать за нами? — спросил Вилсон, который сидел напротив меня спиной к движению. Он закинул ногу на ногу, сложил на колене руки в перчатках и остался в котелке, хотя при движении то и дело бился задней частью полей о стенку кареты, и шляпа сдвигалась на лоб.

— Конечно.

— Тогда какой смысл был добиваться поездки со мной?

— Мне нужно время для разговора, который не предназначен для посторонних ушей.

Я потер рукой голову, оценил количество крови на пальцах. Останавливается.

— Вы ранены, — констатировал факт Вилсон. — Может, стоит перевязать?

— Потом. Мы и так опаздываем.

— Куда?

Я подался вперед, оперся локтями о колени, чтобы занять более-менее фиксированное положение. После взрыва меня стало укачивать в повозке.

— Скажите вознице, чтобы правил к церкви.

Вилсон повторил моё указание для кучера.

— Теперь объясните, что происходит, — потребовал сыщик.

Я коротко изложил ему ситуацию, предшествовавшую побегу, рассказал о Милашке Филе, просьбе Пилса, о том, что случилось в доме Илайн.

— И куда вы пропали? Почему не вернулись? — судя по его выражению лица и тону, он мне не верил. Или же не впервые слышал эту историю.

— Зачем? Чтобы меня повесили? Я видел, как был одет Фил, и знал почему. На следующий день мои портреты были во всех газетах, и за мою голову впервые давали такую щедрую награду.

— И кто же, по-вашему, настоящий виновник? Этот самый… Фил?

— Нет, он исполнитель, заказчик другой, — я не сводил глаз с его лица, чтобы не упустить ни малейшего изменения.

— Кого вы подозреваете? — Вилсон на повороте бросил взгляд в окно и наверняка убедился в том, что карета венаторов следует за нами по пятам. — Раз мы с вами ведем эту беседу, то по какой-то причине меня вы исключили из списка.

— Вовсе нет.

Мой ответ его обескуражил и, довольствуясь результатом, я продолжил:

— Это вы могли оплатить услуги Фила, чтобы обеспечить Финлисона оружием против меня, потом подговорить Пилса, надавить, зная о его чувствах к леди Коллинс. Он выпускает меня, и далее все идет по плану.

— Зачем? — несмотря на живой интерес в глазах, я услышал в голосе больше удивления, чем недовольства.

— Не знаю. Вы работаете на Тайный Сыск. Говорите, что служите Короне, но на деле это размытое понятие. Сегодня корона у одного, а завтра — у другого. И армия непобедимых солдат может здорово повлиять на расстановку сил.

— Принимается, — задумчиво согласился он. — Финлисон. Надеюсь, он есть в вашем списке?

— Конечно. Здесь все понятно. Он метит на ваше место и устал ждать. Мой арест — прекрасная возможность дискредитировать вас и добиться желаемого. Возможно, если бы Пилс не пошел на этот отважный шаг, он бы сам инсценировал мой побег.

— Стоит ли говорить, что этот вариант мне пока нравится больше? — Вилсон снова посмотрел в окно. — Мы уже приближаемся к мосту, скоро будем у церкви.

— Велите ехать по мосту Анны-Марии.

Брови инспектора удивленно поднялись:

— Но это за город! — через секунду он догадался, — станция цеппелинов? Право, Лоринг, вам должно быть известно, что уже неделю не было полетов. Станцию вот-вот закроют на сезон ввиду неблагоприятных погодных условий.

— Если я ошибаюсь, то самое большее, что вы потеряли, это время на беседу со мной.

Карета пошатнулась, когда мы въехали на мост. Я пережил легкую дурноту, и спустя минуту смог продолжить:

— Еще есть Пилс, который давно точил на меня зуб. Возможно, это все его рук дело. Черт подери, меня могла подставить даже леди Коллинс.

— Вот как? А ее падение и нахождение в больнице без сознания — проявление актерского таланта?

— Случайность. И не такое бывает, если работаешь с командой, а не единолично.

Я промолчал о том, что у меня был пятый подозреваемый. Вудроу. После услышанного в штольне всё поменяло свое значение. Он скрывал от меня то, что имело отношение к заданию. Доверие не для меня. Я не дарю его другим и не требую от них, но есть незыблемые правила. Заказчик должен быть откровенен, иначе как можно ручаться за успех предприятия? К тому же, слова Стоуна об эксперименте подтолкнули меня к неким размышлениям, которые пока стоило отложить. Еще будет время подумать об этом позже. Вудроу мертв и Стоун, скорее всего, тоже.

— Сегодня в заброшенной шахте произошел обвал, — я снова вытер кровь, на этот раз со щеки. — Пошлите туда людей, пусть разберутся.

— И по какой же причине?

— Там находилась лаборатория Шермана. И допускаю мысль, что там похоронен маньяк Ртутная Крыса.

Глаза инспектора стали круглыми, посыпалось множество вопросов, но к моему счастью, повозка остановилась. Мы находились на отправочной станции цеппелинов.

Это была огромная площадка, огражденная низким кованым забором. При входе на станцию стояла касса, где можно было купить билеты и узнать расписание. Мы промчались мимо удивленного кассира и охранника, которому Вилсон едва не ткнул в лицо свой жетон.

— Кого мы ищем? — на ходу спросил инспектор.

— Если все верно, где-то здесь сейчас доктор Шерман. Возможно, вместе со своими питомцами.

Мне впервые довелось слышать, как Вилсон выражается, и это было действительно сильно.

— Если по вашей вине мы их упустим, Лоринг!..

— Благодаря мне вы вообще узнали об этом, инспектор.

Зал ожидания был просторен, немного напоминал ресторан при вокзале: сводчатый потолок, большие круглые часы, стены с огромными панорамными окнами. На длинных скамейках было пусто, одинокий джентльмен читал газету, покуривая трубку. В окно открывался вид на так называемый причал: выстроившиеся в ряд пять мачт, к которым пришвартовывались дирижабли. Справа виднелись ангары. На длинном шесте дрожал флюгер, указывая, что дует северный ветер и со значительной силой. Возле одной из мачт поднимался цеппелин. Его нос находился в стыковочном гнезде, и сейчас продолговатая серебристая махина, словно громадный небесный кит, довольно быстро всплывала в мутное небо. Люди на земле понемногу отпускали канаты, удерживающие транспорт. Под раздутым туловищем цеппелина находилось три гондолы.

— Проклятье! — прорычал Вилсон.

Доставая на ходу револьвер, он кинулся к дверям, выходящим на станцию. Я помчался за ним. Здесь, на поле, где не было ни домов, ни холмов, ветер сдувал с ног. В ноздри ударил запах снега.

— Стойте! Остановитесь! — кричал инспектор, но его слова уносило ветром.

Трава серебрилась от инея. Обернувшись к зданию зала ожидания, я увидел бегущих за нами венаторов.

Дирижабль был уже на самой верхушке мачты.

— Стойте! Именем закона, остановитесь!

Рабочие, чьей задачей было отпускать канаты, пока цеппелин поднимается, наконец обратили на нас внимание, но еще не слышали Вилсона. Кто-то из них указал в нашу сторону пальцем. Еще бы, ведь инспектор размахивал револьвером.

— Опустите его! Живо! — крикнул Вилсон, пытаясь определить, кто из рабочих главный. — Я инспектор Двора Венаторов, вы обязаны подчиниться.

Когда у всех на виду оказался жетон, один из работников станции, одетый в темно-серую форму, как и прочие, но имеющий особые нашивки на груди, поинтересовался:

— Могу я узнать причину? Моё имя Датсон, я дежурный штурман.

— Вам известно, кто на борту? — спросил Вилсон, — и куда направляется цеппелин?

— Это грузовая перевозка. Около полусотни ящиков. По документам — крупный скот.

Вилсон обернулся ко мне, и я кивнул. То, что я видел в лаборатории, заставляет думать, что именно под таким прикрытием удобно переправлять мутантов.

— Куда направляются?

— Полуостров Гуррин, инспектор.

— Оттуда рукой подать до Огалтерры, — сам себе прошептал Вилсон и тут же велел, — посадите дирижабль. Немедленно!

— Сию секунду…

Штурман отдал приказ, и рабочие потянули канаты, но в результате усилия они все попадали на землю, и гайдропы[7] вмиг утратили натяжение, опали мертвыми змеями.

— На борту обрубили канаты! — крикнул штурман, хоть мы и так это уже поняли.

Дирижабль оторвался от мачты и начал разворачиваться.

— Проклятье! — Вилсон смотрел на удаляющийся цеппелин в полном бессилии. Найдя в себе силы, он повернулся к штурману, — документы на отправку у вас?

Тот кивнул и отошел к будке возле мачты. Вернувшись, продемонстрировал папку.

— Что случилось? — этот вопрос задал Финлисон. Запыхавшийся от быстрого бега, раскрасневшийся, он смотрел то на удаляющийся цеппелин, то на Вилсона.

— Взять его под стражу! — велел он сопровождающим, и те, конечно же, встали стеной вокруг меня.

— Подпись Шермана, — прорычал Вилсон. — Откуда вы знали?!

Раздвинув коллег, сыщик накинулся на меня, схватил за пальто и встряхнул, как бульдог свою добычу.

— Говорите, или клянусь, я сверну вам шею!

— Остановите его! Да что происходит?! — возмущался Финлисон.

Я только смотрел на бледное от гнева лицо Вилсона, который готов был воплотить угрозу в жизнь, и соображал, какой из возможных ответов принесет мне меньше вреда, когда вдруг раздался грохот. У нас на глазах из последней гондолы появился черный дым, и в тот же миг вспыхнула корма дирижабля. Задняя часть корпуса почти мгновенно была охвачена огнем. Водород воспламенялся, куски пылающей обшивки летели вниз. Дирижабль задрал нос и начал стремительное падение.

— Туда! Срочно! — приказал Вилсон, отпуская меня. И добавил штурману, — зовите медиков! А его под стражу!

Последнее относилось ко мне.

* * *

Местом крушения цеппелина стала равнина, так что никто, кроме пассажиров, не пострадал. Как я узнал уже утром, не было ни одного выжившего. По документам, кроме «груза», на борту был сам доктор Шерман, его малолетний сын и нянька.

Мне это все сообщил Вилсон, пришедший к камере. Я снова был за решеткой, и эта ситуация довольно сильно раздражала. Меня не морили голодом, не пытали, но держали взаперти, а в последнее время я вдруг ошибочно предположил, что имею какой-то особый иммунитет перед законниками. В конце концов, за эти месяцы я нарушал закон строго по их указке.

— Вы не скажете, откуда вам было известно о дирижабле? — спросил инспектор. Он стоял перед решеткой, заложив руки за спину, и смотрел примерно так же, как при первой нашей встрече. Враждебно и настороженно.

— Я уже говорил. Проболтался Патрик, тот самый продажный гад, который сдал меня. Он сказал про лабораторию в штольне. Я отправился туда, столкнулся с Ртутной Крысой.

— Он вам рассказал о дирижабле и позволил уйти, а сам взорвался, — закончил вместо меня Вилсон, исказив историю так, чтобы она звучала совсем нелепо.

— Не совсем так.

— Тогда как же?

Этот разговор был лишен смысла. Я не мог сказать Вилсону о Вудроу, а его чутье подсказывало, что от него утаивают информацию.

— Хорошо, — Вилсон смерил меня хмурым взглядом, — продолжим позже. Отдохните. Надеюсь, вам достаточно удобно?

— Низко и подло, инспектор.

— Что вы говорите? — он обернулся, изобразил удивление. — Вы вор. Ваше место в темнице. А побег только усугубил ваше положение. Так что не указывайте мне на низость.

— Вы теряете время. До собрания парламентеров осталось совсем немного. Если вы не поймаете Крысу и его нанимателей, быть беде.

— Но это уже не ваша забота, Лоринг. Вы свою партию отыграли.

После ухода Вилсона я надолго остался один. Не зная, чем себя занять, ходил по камере, разгладил висящее на стуле пальто, умылся, закатал рукава рубашки. После моего побега здесь почистили, убрали все книги, записи, инструменты. Создавалось впечатление, что история повторяется.

Ближе к полудню, о котором возвестили настенные часы в вестибюле здания, ко мне пожаловал еще один гость. Ее визита я никак не ожидал. Леди Коллинс была неизменно прекрасна, и даже чуть более резко очерченные скулы и усталость в глазах не портили ее безупречного внешнего вида.

— Рад вас видеть, — я склонил голову в приветствии. Перед глазами промелькнул ее образ после предыдущей встречи. Распущенные волосы, тонкое шелковое одеяние. Я прогнал от себя наваждение.

Вполне возможно, что леди Коллинс подумала о чем-то похожем, поскольку ее бледную кожу окрасил легкий румянец.

— Не могу ответить тем же, — ответила она сдержанно, — но лишь исходя из того, как происходит наша встреча.

— Надеюсь, вы понимаете, что я не имел никакого отношения к тому подлому нападению…

— Сквайр Лоринг, — строго прервала она меня, — Вилсон приказал разговорить вас. Неужели я сообщила бы об этом, считая вас виновным?

Я тяжело опустился на стул, чувствуя усталость не за последние дни, а за годы. Сидеть в присутствии дамы — одна из спорных привилегий заключенного.

— Как он?

Погруженный в свои мысли, я не сразу понял, о чем она спрашивает.

— Генри, — пояснила она шепотом. И добавила, увидев мое замешательство, — на вас его рубашка. Это несколько странно.

Я зачем-то посмотрел на свою одежду, хоть и сам отлично знал, из чьего шкафа и рубашка, и штаны, и даже пальто. Моя одежда пришла в негодность, и Вудроу щедро предложил воспользоваться его гардеробом.

— Дружеское участие, — натянуто улыбнулся я.

— Тсс, не нужно больше ничего говорить. Даже если он помог вам скрыться, пусть лучше это будут только мои догадки. Скажите, все ли в порядке с ним? Он… давно не объявлялся.

Последнее Илайн произнесла еле слышно. Не представляю, как ей хватило сил признаться в волнении. Ее беспокойство было легко объяснить. За то время, что я был у Вудроу, он лишь пару раз навестил Илайн в больнице, а затем плотно занялся поисками Ртутной Крысы. И что же ей ответить? Что он погребен под завалами штольни? Или прикончен маньяком, которого когда-то упустил?

— Когда мы виделись в последний раз, он был в полном порядке, — сказал я то, что можно было считать не совсем ложью.

Илайн кивнула, обернулась через плечо. На лестнице было тихо. Быстро повернувшись ко мне, она сказала:

— Вилсон хочет, чтобы вы сознались. Не знаю в чем. Он не говорил. Я пыталась пояснить, что вы на меня не нападали, но он убежден в обратном. Во всех газетах пишут о крушении цеппелина. Похоже, Вилсон как-то связывает вас с этим тоже.

Она нахмурилась, взгляд стал пронизывающим.

— Лоринг, что происходит? Во что вы впутались?

— Не совсем так, миледи. Это вы меня впутали.

Илайн покачала головой и с сожалением отошла от камеры:

— Я похлопочу о вас, но не могу гарантировать, что меня послушают. Здесь многое изменилось. Финлисона повысили, он теперь равен Вилсону, и даже если бы инспектор захотел, то не мог бы отпустить вас.

А инспектор не захочет, я в этом был уверен. Он чувствовал подвох и злился, что не может меня уличить в обмане. Скрывал ли я причастность Вудроу ради него самого? Нет. Наверное, так бы хотела думать Илайн, но у меня были другие основания для скрытности. Во-первых, как только я стану неинтересен Вилсону, меня отсюда отправят в местечко похуже. Возможно, он бы сдержал слово и отпустил бы меня на волю, но не сейчас, когда за ним следит Финлисон. Во-вторых, если Вудроу жив, я все еще рассчитываю получить свой гонорар. Сделка в силе, пока я не убедился в ее невозможности, и глупо рисковать такими деньгами теперь, ничего не выигрывая взамен.

Вилсона не пришлось долго ждать, он пришел почти сразу после Илайн.

— Леди Коллинс уверена, что вы говорите правду, — сходу сообщил он, приближаясь к решетке. От него пахло табаком и кофе. Обычно моё утро во Дворе Венаторов начиналось с кофе и свежих булок, но не теперь, конечно же. — А это еще одна плохая новость для меня. Мало того, что вы не оправдали доверия, так еще и мои лучшие служащие страдают по вашей вине. Пилсу объявлен выговор после того, как вы изволили захватить его в заложники. За ним теперь пристально наблюдают, поскольку Финлисон убежден, что Пилс вам помог по доброй воле. А леди Коллинс не только пострадала из-за вашего глупого побега, но и, похоже, относится к вам с некоторой предвзятостью.

— Как и вы.

— Но мы мыслим с ней в разных плоскостях.

— Чему я рад.

— Не паясничайте. Вы не оставляете мне выбора, Лоринг. Если вы не сотрудничаете, то не нужны сыску, а значит — мне.

— Как я могу сотрудничать за решеткой? Выпустите, и я снова примусь за работу.

— Вот как? Я спрошу еще раз: кто взорвал дирижабль?

— Мне неизвестно.

— Ложь! Вы узнали о лаборатории и отлете доктора Шермана за четыре дня, пока отсутствовали в сыске! А за два месяца в связке с нами ни разу не напали на его след. У меня есть все основания полагать, что вы затеяли какую-то игру, Лоринг.

— И поэтому пришел к вам сам?

Вилсон долго смотрел на меня. Не представляю, о чем он думал в тот момент. Его прижали со всех сторон. Конкурент выживает со службы, начальство недовольно, преступники разбегаются из-под башмака, точно тараканы, и я был единственным, на ком в этот момент можно было отыграться. Тем более что этого ждут. Любой поступил бы так же на его месте. Я даже не мог его винить. Ненавидеть — да, но не винить.

— Вы сами выбрали свой путь, Лоринг, — сказал он и ушел к лестнице.

К моему удивлению, Вилсон не спустился, а позвал кого-то. И вот в коридоре появились сержанты венаторов. Они с отстраненными лицами остановились возле моей клетки, и Вилсон отпер замок.

— Протяните руки, Лоринг.

Я смотрел ему в глаза, ожидая, что это все обернется поучительной шуткой. Будто Вилсон вот-вот решит, что достаточно напугал меня, и оставит в покое. Но когда на моих запястьях сомкнулись кандалы, стало ясно, что ждать больше нечего.

* * *

За три десятилетия воровского стажа я ни разу не попадался. Ни венаторам, ни хозяевам домов и их частной охране. Покинув приют, я больше никогда не оказывался под замком, никто не лишал меня свободы. Но за последних несколько месяцев я нахожусь четвертый раз за решеткой и второй раз в темнице Святого Джефферса. Сказать, что мне не нравится эта тенденция — это не сказать ничего. Она меня тревожит. Когда такое происходит, умные люди уходят от дел. Неудачи случаются, а стабильное невезение — признак неправильной оценки своих сил. Для вора это почти приговор.

В моем случае — точно приговор.

Я был в другой камере. В прошлый раз меня посадили подальше ото всех в назидание и для пущего устрашения, теперь же я пришел в темницу на общих правах. В этом отсеке камеры располагались одна напротив другой. Стены были глухими, из крупного камня. Штукатурка отпала, обнажая кладку. В камере был накрытый доской деревянный насест с дырой для человеческих потребностей, кран с водой над этим же отверстием. Умываться, фактически опуская лицо в нужник, то еще удовольствие. Койка была кованой. При необходимости к ней можно было пристегнуть кандалы.

Не знаю, кто сидел со мной по соседству, но напротив оказался весьма любопытный тип. Может он слегка свихнулся, а может просто заскучал по обществу, но целыми днями не спускал с меня глаз. Пару раз пытался заговорить, а не встретив с моей стороны готовности к диалогу, умолкал.

Поначалу я думал, что это очередная выходка Вилсона: засунуть меня в темницу, подождать и явиться сказочным освободителем. Обычно люди после нескольких дней тюрьмы готовы сдать даже родную матушку, лишь бы снова очутиться на свободе. Но он не пришел ни на шестой, ни на двенадцатый день.

Однажды я услышал шаги. Это не было время обеда, и до ужина еще далеко. Я лег на койку и не двинулся с места, но всем нутром напрягся. Чутье подсказывало, что идут ко мне, и поэтому не возникло удивления, когда шаги стихли напротив моей камеры.

— Вставай, хапун! Твой час настал.

Зазвенела связка ключей, лязгнуло в скважине.

Я успел опустить ноги с койки, когда меня схватили за шиворот и швырнули на пол. Два удара сапогом под ребра, один — каблуком по затылку, и вот я лежу, уткнувшись лбом в камень. Меня перевернули, на руках защелкнули колодки.

— Встать!

Собрав силы, я поднялся. Напротив меня стоял ухмыляющийся стражник. У него было красное пропитое лицо с жиденькими усиками, заплывшими крошечными глазками и коротким, но широким и мясистым носом. Его напарник стоял в дверях, посмеивался, гремел ключами на связке, чтобы подразнить заключенных.

Меня вытолкали без лишних объяснений. Тот самый сосед напротив, что наблюдал за моей камерой неустанно дни напролет, теперь держался за решетку и провожал меня взглядом. Однажды я уже шел к выходу из темницы, тогда вместе с Пилсом. Возможно и сейчас меня ждет кто-то из бюро для очередного допроса.

Когда дверь распахнулась, меня поначалу ослепил яркий белый свет. Середина ноября. Весь двор засыпало снегом. Его было немного, ветер раздувал крупу, собирал в углах серыми холмиками. Придерживая за плечо, стражники толкали меня вперед. Лицо обдувал морозный воздух.

И тут я увидел ее. Костлявая стерва, ждущая каждого, у кого хватит глупости попасться. Ее Ничтожество Виселица. Меня вели к помосту.

Я уперся ногами, но это лишь позабавило конвоиров. Клянусь, у меня и мысли не было, что возможно вырваться, убежать прочь, перемахнуть через окружающие меня стены, когда вокруг гогочут стражники с ружьями. Но идти вперед, собственными ногами укорачивать свой век — это выше моих сил.

Толкнув одного из них локтем, я сжался и совершил рывок вбок, но тут же получил дубинкой под колено.

— Иди, чердачник! — рыкнули мне в лицо. — Или перебьем тебе ноги и сами дотащим.

Я смотрел на обвисшую петлю. Паршивая веревка, лохмы торчат во все стороны, на них налипает снег. А небо, небо такое пронзительно-синее. Такого и летом не бывает. Тяжесть внизу живота наливалась с каждым шагом по скрипучей лестнице. Меня волокли под руки, тащили вперед на верную смерть. И никого во дворе. Только стражники поглядывают в нашу сторону. Они к такому зрелищу привычны, хоть какое-то развлечение на службе. Стоят, курят самокрутки.

— Давай-давай, не мешкай!

Мне не надели на голову мешок, как это порой бывает. Накинули петлю на шею, затянули. Всю жизнь думал, что в последний миг повернусь к Богу, что уверую, как многие, кто в своем страхе скорой кончины обращается к религии. Но этого не случилось. Ни одной спасительной мысли о душе, только страх, наполняющий каждую клеточку моего тела. И мучительное понимание: всё.

Под ногами открылся люк, и я провалился. Веревка сдавила шею, едва не сломав, пережала горло. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, только шум в ушах все нарастает, вены вздуваются на висках. Ноги беспомощно болтаются над землей, а руки в тяжелых огромных кандалах впились в веревку. Я изо всех сил пытался разжать петлю, дать себе хоть глоток воздуха, чтобы не сдохнуть здесь, под помостом, глядя, как тускнеет солнечный день.

Шум в ушах стал оглушительным, удары в висках замедлились. Точно кто-то прикладывает мне к голове мешок с песком. Свет померк, и в какой-то момент я ощутил себя легко и приятно. Похожие чувства испытал после того, как люди Маркиза избили меня и бросили в карьер. Не знал, что это и есть смерть.

Неожиданная тупая боль в коленях и плече, обжигающее прикосновение к шее, и в горло хлынул поток свежего воздуха. Я глотал его и кашлял, снова глотал, давясь возвращающейся жизнью. Сквозь канонаду в ушах слышал ржание веселящихся стражников.

— Вставай! Вставай, висельник!

Удар по ребрам отозвался гудящей болью по всей груди. Я поднялся, все еще не понимая, что происходит. Мои руки коснулись мерзлой земли, ветер остудил влагу на щеках.

— Пшел!

Стражник схватил меня за шиворот и толкнул в спину. Я шел назад, к темнице, оставляя позади мрачную тень виселицы. Под дружный гогот охранников, расходящихся по своим делам, я волочил ноги ко входу в тюрьму.

Голова раскалывалась, перед глазами плясали цветные пятна, и спускаясь по ступенькам, я несколько раз чуть не упал. Только когда с меня сняли кандалы и втолкнули в камеру, в сознании укрепилась мысль, что я выжил.

— Ты гляди, не обмочился, — заржал один из моих мучителей. — Стальные, видать, у него…

— Эй, идем!

Они закрыли дверь и ушли. Я сидел на полу, прислонившись к решетке. Так прозрачно было в голове. В памяти осталось только морозное небо, которое, я думал, больше не увижу.

— Что, вздернули? — спросил мой сосед и коротко хохотнул.

Я даже не смотрел на него.

— Повезло, — крякнул он. — Теперь они с тобой забавляться часто будут.

— Забавляться? — я все еще не понимал, что случилось, а мой приятель, похоже, в курсе событий.

— Ну да, известная потеха у местных сторожей, — подтвердил он. — Берут кого-то из смертников и вешают ради смеха. Если шею сразу не переломит, то потом могут и снять петлю. Ну, а могут и не снять. Никогда не знаешь, в этот раз навсегда или нет.

Я потер шею в том месте, где кожа горела от объятий веревки. Значит, забава. Пожалуй, на второй-третий раз взмолишься, чтобы не возвращали к жизни. Отсюда нужно уходить, и поскорее.

Ужин в тот день принес стражник из другой смены. По словам моего соседа, извращенными пытками развлекаются только те, что повесили меня. Их начальник сам нечист совестью: вымогает деньги у родственников заключенных, угрожая последним голодом и побоями. Вот он и спускает с рук своим подчиненным все их грешки. Мало кто из ожидающих смертного приговора или пожизненного заключения дожил до суда.

Мой сосед сказал, что его зовут Боб. Боб Тайгер, щипач, приехавший из провинции в столицу. Он сидел в тюрьме уже шесть лет. Суд определил его на пожизненное заключение, и по решению администратора тюрьмы его должны были направить на работы в шахте. Вот только его бумаги не то потерялись, не то были перепутаны. По закону Патрии его не могли казнить, не установив личность, так же как решить его дальнейшую судьбу. И он остался в темнице. Даже осужденным на пожизненное заключение иногда везет. Перед главным церковным праздником — Рождеством — на подпись императрице попадает список на помилование. Но раз личность Боба не была установлена, еще ни разу он не числился в этом списке, хоть знал с десяток убийц и разбойников, которые получили свободу.

Слушая этого несчастного, я мог лишь уповать на то, что меня постигнет иная участь. В клетке я умирал, медленно, мучительно. А между долгим сроком и петлей для меня нет никакой разницы.

Я стал искать выход. На мне все еще была моя одежда. С пальто срезали пуговицы — их можно было неплохо продать, отобрали шнурки моих ботинок, чтобы я ненароком не удавился собственными усилиями, изъяли из брюк ремень. Первым делом осмотрел каблуки. Гвозди, которыми они были подбиты, слишком малы для отмычки. Я расплел кусок рукава на нитки, пытался оторвать подошву, проверял на прочность манжеты пальто. Но ничто не могло мне помочь вырваться из камеры. Боб смотрел на мои попытки с жалостью и праздным любопытством. Впервые за шесть лет ему выпал повод развлечь себя интересным зрелищем.

Все мои старания были тщетны, и каждая неудача сопровождалась покашливанием Боба, которое заменяло ему и смех, и плач. В один момент я подумал, что заткнуть его хочу сильнее, чем освободиться.

Через трое суток сменилась охрана. Это снова были те самые подонки, издевающиеся над бесправными заключенными. Я сидел на койке и слушал их смешки, пока они разносили похлебку. Когда черед дошел до меня, охранник с редкими усиками обнажил желтые кривые зубы в ухмылке:

— Сегодня кто-то повисит на славу!

Мое горло сжалось. Снова пережить страх и агонию? Надеюсь, эти мерзавцы получат по заслугам.

Было ближе к полудню, когда вдруг послышался лязг двери, и с лестницы донеслись шаги и голоса.

— Возмутительно! Я же узнавал у коменданта: тридцать человек! Он обещал мне тридцать человек из осужденных на пожизненное заключение.

— По бумагам так и есть, господин Энтони.

— По бумагам! А на деле я вижу двенадцать! Остальные — ходячие мертвецы. Если они и понадобятся мне в шахте, то только чтобы завалить их телами вход!

Я медленно подошел к решетке и прижался к ней лицом, пытаясь рассмотреть идущего. Если слух не подвел меня, то в темницу спустился сквайр Энтони, председатель Ложи Консерваторов. Неважно, что его привело. Мое сердце забилось вдвое чаще, в голове носилась лишь одна мысль: этот человек может вытащить меня отсюда.

— Но здесь находятся преступники в ожидании суда, господин Энтони, — лебезил один из стражников, сопровождая щегольски разодетого богача. Даже в мою дальнюю камеру повеяло духами и мылом. — У меня могут быть неприятности.

— Не прикидывайтесь, Гаррисон! Вам не впервой решать любого рода неприятности. Мне нужно восемнадцать человек, и здесь я их найду. Или вам напомнить, что я состою в совете, курирующем темницу, и от меня напрямую зависит ваше жалованье?

Ответ был очевиден, поэтому не прозвучал. Отбивая каблуками шаг, Энтони прогуливался по проходу мимо камер, рассматривая притихших заключенных, точно управляющий, что подбирает индюков перед пиром.

— Этот… и еще вот этот, да, со шрамом. Еще вот этих двое.

Я ждал. Сейчас он дойдет до меня, и тогда появится шанс на свободу. Но что ему сказать? Как объяснить, какого черта я делаю в тюрьме?

— Достаточно, пожалуй, — заявил Энтони, не дойдя с десяток шагов до меня. — Всех этих оформляй, вечером за ними приедет мой человек.

— Но, господин Энтони…

— Я неясно выразился?

— Вполне ясно.

Стражник, придерживая фуражку, побежал к лестнице. Энтони развернулся и последовал в обратном направлении. Он уходил, и моя надежда таяла с каждым его шагом.

— Повезло, — прокряхтел Боб из сумрака недр своей камеры. — Прозябать в шахтах? Пфф!

— Сквайр Энтони! — заорал я.

В темноте блеснули глаза Боба. Он удивленно глядел на меня.

— Сквайр Энтони!!!

Тот обернулся, в некотором недоумении посмотрел на череду решеток, не замечая меня. Тогда я махнул рукой между прутьями.

— А ну, молчать! — прикрикнул побагровевший стражник.

— Кто это там? — вальяжно спросил председатель консерваторов.

— Один из заключенных.

— Но он меня знает.

— Я же сам называл вас по имени.

Сквайр Энтони нехотя двинулся в мою сторону, остановился так, чтобы видеть меня, но не делать лишнего шага к сближению. Несколько секунд он с прищуром всматривался в мое лицо, пытаясь вспомнить, и уже почти бросил эту затею, когда я подсказал:

— Лоринг, сквайр. Специалист по картинам.

— Ах, да! — он удивился и как-то даже растерялся. — Лоринг… вот оно как. Что вы здесь делаете?

— Сижу, господин, — ответил я, разводя руками. — Меня осудили по ошибке.

— Как и всех, — криво усмехнулся тот.

— В самом деле, поверьте!

Подбежавший стражник обжег меня взглядом. Если мне не удастся вырваться, следующее повешение не закончится помилованием.

— Как у вас очутился этот человек? — требовательно спросил Энтони.

— По бумагам — он вор, ожидает суда, — отчеканил тот.

— Вор? — теперь парламентер смотрел на меня.

— Я же говорю, ошибка, — не унимался я. — Вы помните, какова моя работа. Конкуренты подставили.

— И Вилсон не оказал вам поддержки? — Энтони не стал ждать ответа, кивнул своим мыслям, — как это типично для него: отвернуться от тех, кого вчера считал друзьями.

— Сквайр Энтони, прошу вас о помощи, — вжавшись в решетку, продолжал я. — Не сегодня, так завтра меня вздернут за преступление, которого я не совершал. Взываю к вашему милосердию!

— До суда вы можете ни о чем не печалиться, а на Рождество вас помилуют. Я подам протекцию Ее Величеству, — с этими словами он хотел уходить, но я крикнул:

— Вы же знаете, что у меня нет шансов дожить до суда! Вам известно, что здесь происходит!

Он снова повернулся ко мне. Стражник пыхтел и краснел, как паровоз при глупом кочегаре. Я рисковал всем: меня убьют, если останусь. Энтони выглядел весьма озадаченно. Не представляю, о чем он думал. Мне вдруг показалось, что его очень взволновала наша встреча. Возможно, он придумал, как навредить Вилсону, которого слишком долго терпел из-за семейных уз.

— Подготовьте бумаги для сквайра Лоринга, — сказал он стражнику.

— Но… вы уверены? — тот выглядел крайне несчастным. Игрушка ускользала у него из рук.

— Вы изволите сомневаться? — прикрикнул Энтони.

— Значит, я внесу его имя в список тех, кого вы заберете вечером?

— Нет, — взгляд пронзительных серо-голубых глаз остановился на мне. — Я заберу его немедля, лично.

Как же смотрел на меня стражник в этот миг! С какой яростью он рылся в связке ключей в поисках того, который отпустит меня на волю. Из камеры напротив слышалось нервное прерывистое дыхание. Мой сосед Боб изумленно наблюдал за тем, как еще один его собрат по несчастью получает второй шанс.

— Идемте за мной, сквайр Лоринг, — сказал Энтони, — я тороплюсь.

— Ни за что не задержусь здесь! — ответил я, поспевая за ним.

Мне было тяжело не обогнать его на пути к двери. Когда та распахнулась, и меня обдало морозным воздухом, я едва не заплакал от счастья. Ветер щипал за щеки, продувал изорванное после горестных приключений пальто, но не мог убрать улыбку с моего лица.

Энтони отдал последнее распоряжение стражникам и направился к выходу из двора темницы. Без лишних слов он помахал моими бумагами перед носом любопытного дежурного, одного из свидетелей моего недавнего «повешения», и мы вышли через толстую низкую дверь наружу. На волю.

— Что ж, теперь я жду от вас откровенности, — заявил Энтони, садясь в карету.

Повозка была из благородного дерева, покрытого несколькими слоями черного лака, с золотыми вензелями на дверцах и резными набалдашниками на спицах. Внутри она была обита дорогим бархатом и атласом с узорами в виде геральдической лилии, с густой бахромой на подушках. Справа от сидения, где расположился Энтони, находился деревянный подлокотник. Похоже, что крышка у него открывалась. Наверняка там хранятся сигары, чистые платки или фляга с бренди. Не карета, а имперский будуар.

— Я вам бесконечно признателен.

У меня не было ни малейшей идеи о том, как теперь выкрутиться. Если он привезет меня к Вилсону, то побег окажется лишен смысла.

— Признательность — это чудесно, — желчно заметил он, поджав губы. Энтони достал монокль и вставил в глазницу, — но я хочу услышать правду. Что вы делали в темнице?

— Это запутанная история…

— Не нужно сомневаться в моих умственных способностях, сквайр Лоринг. В любом случае, возможно только два объяснения. Либо вы действительно тот, кем вас считают, и значит, Вилсон привел ко мне в дом вора, назвав его своим другом. Либо врут документы в темнице, а меня, как одного из учредителей, этот вопрос весьма беспокоит.

— Не волнуйтесь, у меня нет никаких претензий.

— Но у меня есть. И я жду объяснений!

Мы были еще слишком близко к темнице, и спорить сейчас опасно. Вот довезет меня хотя бы до Склепов, ближе к Старухе, и поминай как звали.

— Вы же помните, в чем заключается моя специализация. Картины, предметы роскоши и искусства. Конкуренция жесткая. Платят не слишком щедро, но именно от моего слова зависит, как дорого клиент сможет продать или купить какую-то вещь. Одному из них не понравился мой вердикт. Он обвинил меня в воровстве и сдал патрульным.

— Вот как? — удивился Энтони. — И что же Вилсон? Не вступился за вас?

— Инспектор занят другим, — осторожно заметил я. — К тому же, если по каждому воришке начнут беспокоить Двор Венаторов, им некогда будет заниматься серьезными делами.

— И какое же дело более серьезно, чем поимка мошенника, который вас оболгал? — нахмурился Энтони. — Чем занимается Вилсон?

— Не могу знать.

За окном мелькали голые поля. Небо потемнело перед бурей, скоро выпадет снег. Мельницы медленно вращали тяжелые лопасти.

— Знаете, сквайр Лоринг, у меня другое мнение о случившемся, — он достал платок из кармана, тщательно вытер руки. Снова запахло духами. — Вы с Вилсоном работаете вместе. Видимо, вы консультируете его по каким-то вопросам. И оказались в темнице тоже по его указке.

Я молчал. Мне нравилось, в каком направлении размышляет Энтони: из его слов вырисовывалась вполне убедительная картина, как законопослушный гражданин мог угодить за решетку. Всяко лучше, чем моя фантазия о клевете.

— И что вы там искали, сквайр Лоринг? — спросил он и оперся на подлокотник.

— Не могу вам раскрыть тайну следствия, при всем уважении.

Мимо проплывали очертания города. Дым из каминных труб поднимался в небо, вливался в сизые тучи. Еще немного, и можно попрощаться с политиканом, что так удачно освободил меня. И с Асилумом, от которого последнее время не дождаться заботы. И с Патрией Магнум, отплатившей мне за службу виселицей.

— Вам все же придется поговорить со мной.

Послышался звук, от которого по спине пробежал холодок. Отвернувшись от окна, я увидел револьвер, нацеленный мне в грудь. В подлокотнике прятались вовсе не сигары.

— Сквайр Энтони, вы неверно меня поняли…

— Довольно этих витиеватых объяснений! — прорычал он. — Вы немедленно расскажете, что Вилсон вынюхивал в темнице, иначе, клянусь, я спущу курок.

— Вам придется это сделать, господин, поскольку мне неизвестен ответ.

— Говори! — приказал он и сверкнул глазами. — Я не позволю шнырять по моей темнице, подглядывать, подслушивать. А что ты делал в моем доме? Что ты там выискивал?!

Карета подпрыгнула на кочке, толкнув Энтони вперед. Револьвер оказался на расстоянии вытянутой руки от меня, и я ударил по стволу, отбивая его в сторону. Грохнул выстрел, пуля пробила отверстие в прекрасном атласе спинки сидения за мной.

— Успокойтесь! — крикнул я, впившись ему в руку и мешая снова прицелиться. — Мне нет до вас никакого дела!

— Я не позволю тебе все испортить! Ни тебе, ни этой ищейке Вилсону!

Энтони был крупным и сильным человеком, совладать с ним было не так просто. Он снова выстрелил, и на этот раз пуля пробила потолок. Возница стал замедлять лошадей, а значит, сейчас у Энтони появится помощник. Он боролся как зверь, и в какой-то момент с такой силой дернул револьвер, что разбил себе скулу. Ствол оказался у него над головой. Раздался выстрел, но ни один из нас не пострадал, только новая дыра появилась в стене. Карета снова подскочила на кочке, на этот раз отбросив нас обоих на мое сиденье. Энтони привалил меня сверху, изо всех сил давя на револьвер. Похоже, что пуля задела кучера: повозка неслась по дороге и набирала скорость. Ткнув локтем в лицо богача, я вырвал у него из рук оружие и, перевернув револьвер, приложил противника по голове рукояткой.

Энтони упал на пол, схватившись за затылок. Ударом ноги я распахнул дверь и выскочил, как только на обочине показалась голая земля. Лишившиеся управления лошади понесли карету дальше, а я приземлился на бок и перевернулся несколько раз, пока не остановился. Какое-то время еще были слышны цокот копыт и стук колес, но вскоре все затихло. Я лежал в замерзшей грязи, сжимал в руках револьвер и спрашивал себя, не сон ли это. Свобода.

Если Энтони выживет, а я не сомневаюсь, что ему это удастся, Вилсона ждут большие неприятности. Но мне это уже неважно.

* * *

Асилум дал мне всё, что я мог взять, даже больше. Сыт по горло его гостеприимством. Нужно срочно покинуть печальную, как забытая всеми старуха, Патрию Магнум. От ее особняков веет нафталином. Нужно было всё обдумать трезво и без спешки, а для этого мне необходимо надежное убежище. Во всем городе было только одно такое. Мне пришлось оставить его много месяцев назад. Возможно, кто-то уже поселился в моем доме, обрадовавшись, что жилец вовремя исчез, но я знал парочку способов, как избавиться от незваных гостей. Например, револьвер, доставшийся от Энтони.

Отстойник никогда не был спокойным местом, но прежде было достаточно, чтобы меня узнали, и неприятности прятались обратно по серым теням, по углам и канавам. У меня особая репутация. И дело не в кулаках, связях или деньгах. Я свой, местный, это как пропуск, который нельзя потерять. Но не сейчас. Теперь я прислужник ищеек, и даже последний попрошайка будет считать своим долгом перерезать мне горло.

Я шел к своему дому, выбирая обходные пути, чтобы заранее рассмотреть все окна. Было темно. Либо никто не воспользовался пустующим кровом, либо надежно завесил все щели в ставнях, как это делал я сам. Револьвер был наготове. Поднимаясь по лестнице, я прислушивался. Посторонний шум выдал бы жильца. Но пока только ветер свистел через прорехи в стенах. Я обошел все скрипучие ступеньки и, крадучись, приблизился к двери. Замочной скважины тут не было, я сам залепил ее смолой. Оставалось рискнуть и войти.

Я открыл дверь, и какое-то время простоял на пороге. Все вещи были на прежних местах, будто я только нынешним утром оставил свое жилище. Даже латаный плед лежал там же, на хромом кресле. Камин не горел, но было тепло, гораздо теплее, чем снаружи. И в нескольких углях еще виднелись красные прожилки затухающего жара. Тот, кто был здесь до меня, не ушел, он поблизости. Я развернулся, готовый стрелять в того, кто подкрался со спины, но револьвер ударился о ствол обреза.

Защитные очки с поднятыми темными стеклами, изможденное лицо. На меня смотрел Генри Вудроу.

— Как неловко получилось, — ловец первым опустил оружие. Он продолжил беседу непринужденным тоном, будто не заметил, что я не убрал револьвер. — В иной ситуации я бы предложил вам стать моим гостем, но более уместно, если это предложение последует от вас.

Я закрыл дверь, продолжая держать его на прицеле.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Когда я навел справки о воре Лоринге, то смог с огромными усилиями узнать, где же его жилище. После взрыва на шахте я не знал, где спрятаться, и это место показалось мне самым надежным. Пришлось убрать тут немного, завелись паразиты.

По его тону я понял, что речь о других жильцах.

— Проще говоря, мне больше некуда было идти. Как и вам. Видите, как мы с вами похожи.

— Вовсе мы с тобой не похожи. Между нами нет ни капли общего, — я с трудом не перешел на крик. От его слов хотелось отмахнуться, утереться, снять их с себя, как грязь. — Ничего!

— Вы так уверены? — спросил он с раздражающим спокойствием и учтивостью, которым самое место на светских вечерах.

— Да, еще как. Я хотя бы человек, а не результат ошибки в эксперименте!

Он дернулся, будто получил болезненный удар. Вудроу поджал губы, медленно положил обрез на пол.

— Позволите объясниться?

— Стоун довольно неплохо с этим справился. Во всяком случае, он сделал это первым.

— Видите ли, — ловец подошел к столу, зажег керосиновую лампу, — друг мой, тот зверь, с которым вы говорили, имеет такое же право называться доктором Стоуном, как и я.

Его фраза застала меня врасплох. Такой удивительной бессмыслицы мне давно не приходилось слышать.

— Что это значит? Вы оба самозванцы?

— Скажем, мы оба — доктор Стоун, — он обернулся ко мне через плечо и чуть улыбнулся. — Вы присядьте и, пожалуй, вот…

Он протянул мне флягу. При всем моем неприятии к ловцу после всего, что я узнал, и в предчувствии того, что еще узнаю, отказаться от великолепного бренди я просто не смог. Пришлось расположиться в кресле и слушать его историю. Револьвер остался лежать рядом.

— Доктор Стоун был гением, как я и говорил раньше, — Вудроу сел напротив меня на ящик, прикрытый ворохом старых одеял. Раньше это место служило мне койкой. — И, как все гении, безумен. Его эксперименты были одобрены короной. Более того, от него требовали быстрых результатов. И он начал эксперименты на себе.

— Это мне уже известно.

— Но неизвестно, что чувствует человек, который так сильно изменил себя, прошел через физическую боль и душевные муки, теряя рассудок, когда ему говорят, что больше не нуждаются в его услугах. Когда за все его труды он получает только отказ в продолжении опытов. Его жизнь кончилась, та, прежняя, а новую не позволяли начать. И он обезумел. Обезумел, как все те несчастные, чья энергия сделала его сильным, быстрым и живучим. Но что-то в нем все же осталось. Что-то…

— Человечное? — подсказал я. Бренди успокаивал и согревал. Реальность, какой бы мерзкой она не была, воспринималась легче с каждым глотком.

— Да, пожалуй, верное слово, — согласился Вудроу. — А когда пришел ловец…

— То есть ты.

— Ловец, — мягко поправил меня он, — Стоуна ослепила ярость. Те, кто раньше пользовались его гением, теперь травили ученого, как дикого зверя. Он захотел сделать ловца следующей жертвой. Впитать в себя живого человека, а не дагеротип. Понимаете?

— Не очень.

— С помощью электрических разрядов перенаправить энергию ловца в свое тело. По большому счету, это был первый эксперимент, но он имел большие шансы на успех. В теории, Стоун предполагал с помощью этого метода селекцию лучших бойцов. Он учел всё, кроме одной детали.

— И эта деталь — я.

— Да, — Вудроу улыбнулся. — Нарушенный вами ход эксперимента дал удивительный результат. Сила притяжения между противоположными зарядами оказалась такой мощной, что Стоун и Вудроу перестали существовать как личности. В одном флаконе оказались безумие и дикий нрав доктора, смешанные с физической силой и ловкостью охотника за головами. А в другом… в другом — остатки.

Воцарилась тишина. Я глотнул из фляги. Перед глазами снова и снова мелькали события памятного дня. Одно мгновение, один неловкий выстрел. Господь милосердный, я сам создал чудовище по имени Ртутная Крыса. Своими собственными руками выпустил монстра на волю.

— Выходит, ты в какой-то степени и есть доктор Стоун? — медленно произнес я, стараясь не вдумываться в абсурдность собственного изречения.

— Не совсем, — нахмурился он. — Многие фрагменты воспоминаний, без которых личность не может быть полной, потерялись. Остались базовые знания и то, что еще иногда называют характером. Набор качеств, который был дан при рождении и приобретен доктором за жизнь. От ловца же мне досталась выдержка, терпение, скорость реакции. То, что Крысе было не нужно.

Я откинулся на спинку кресла. Оно привычно перевалилось под моей тяжестью на хромую ножку.

— То есть ты и не Вудроу, и не Стоун. Нечто среднее. И зачем же ты охотишься на него?

Он вздохнул, повернулся к светильнику. Долго смотреть на огонь в лампе ловец не смог, и опустил защитные стекла.

— Я уже сказал, что унаследовал, возможно, лучшие качества Стоуна. И не могу оставить все, как есть. Если не я остановлю монстра, то кто?

— Но ты не хочешь его убивать.

— Нет. Я хочу все вернуть. Закончить эксперимент.

— Разделить Вудроу и Стоуна?

— Нет, это невозможно, — с сожалением покачал он головой. — Но я смог бы на качественном подопытном проверить, насколько обратимы изменения. Есть дагеротип доктора Стоуна, сделанный до эксперимента.

«Каков подлец, — подумалось мне. — Знатную кашу заварил, а теперь хочет отмыться».

— Значит, собираешься вернуть к жизни настоящего Стоуна. А если эксперимент удастся?

— Тогда я убью его, — ровным голосом произнес Вудроу. — Убью и повторю опыт, но выступлю сам в роли объекта. Я бы мог взять любого другого человека, но это была бы возможная копия Стоуна, а не его возвращение.

— Безумец!

— Вы так считаете? — нахмурился он. — Возможно. Но как бы вы поступили на моем месте? Представьте, что у вас украли самого себя.

— Не представляю. Обычно я сам воровал.

Он некоторое время сидел, уставившись на меня сквозь черные непроницаемые стекла очков, как огромный странный филин. Потом усмехнулся, и я зеркально повторил его улыбку. В забавную историю я попал. Вовек такую не забудешь, даже если очень захочешь и постараешься.

— Значит, нет никакого таинственного заказчика? И все это время я работал только на тебя?

Вудроу подтвердил это кивком головы, и добавил:

— Что касается денег — я не врал. Вы получите свою награду в тысячу авардов. У меня они есть, вернее… они есть на счету доктора Стоуна. Видите ли, будучи ученым, он не слишком интересовался делами обыденными, и не потрудился составить документ о наследии. Собственно, никаких наследников и не было вовсе. В надежном месте спрятан ключ от банковской ячейки, но постороннего к ней не допустят даже с ним. Начнется разбирательство, а нам оно не нужно.

— Нам?

— Вы же хотите свою награду? А я — вернуть себе капитал.

Это звучало логично, но один момент все же показался мне странным:

— Вы говорили, что эксперименты доктора Стоуна были направлены на изменение человеческой сути.

— Совершенно верно.

— Но не внешности. В таком случае, чем вам поможет перевоплощение в прежнего доктора, если вы останетесь в этом теле? В банке вас не признают.

— Меня — нет, — он прокрутил на пальце перстень-часы. — А излечившуюся Ртутную Крысу — вполне. Некоторые из метаморфоз обратимы, если их перестанет подпитывать лишняя энергия.

— То есть, — я медленно переваривал поступившую информацию и старался ничего не упустить из виду, — ты собираешься вылечить настоящего доктора Стоуна, использовать его для получения денег на счету, и убить?

— Нет, — он ударил рукой по колену, и только тогда выдал свое эмоциональное напряжение. — Я не менее настоящий, как ты выразился! Во мне больше от Стоуна, чем в том чудовище! Да пойми ты, тело не имеет значения! Он, он убивает этих людей, его сущность, а не моя. Мной руководит инстинкт ловца, а им — жажда мести и небывалая жестокость. Если бы я успешно провел эксперимент по внедрению сознания Стоуна, скажем, в твоего приятеля Патрика, того лживого скупщика, ты бы и его считал настоящим?

— Нет, но…

— И я не считаю этого монстра настоящим. Скажу больше: доктор Стоун мертв, при любом исходе предприятия он не воскреснет. Это не вопрос возвращения Стоуна, а мое выживание. Дискуссия окончена! — он поднялся.

Моя рука дернулась к револьверу, но это движение ускользнуло от внимания Вудроу (мне проще было так продолжать называть его). Он поднял свою флягу для тоста:

— Арчи Лоринг, друг мой, я предлагаю вам небывалую сделку! Величайшее в мире ограбление банка, когда человек собирается похитить собственные деньги. Неужели вы отступите сейчас, на полпути?

А он умел подобрать нужные слова. Тысяча авардов и свобода. Жизнь за пределами Патрии Магнум. Забыть о сырых стенах, холодных зимах и Вилсоне с его сворой.

— В доле, — ответил я, салютуя флягой.

Мы допили бренди в молчании. За стеной сиротливо завывал ветер. Разобрав в углу паркет, мы пустили доски на дрова и разожгли камин.

— Почему ты скрывался здесь? Тебя никто не ищет, — заметил я немного погодя. Вудроу вполне освоился в моем жилище, и, признаться, меня это раздражало. Я чувствовал себя призраком, в присутствии которого новый владелец бесстыдно пользуется любимым креслом, старым примусом, штопаным пледом…

— Ищет, — усмехнулся ловец. — В обвале выжил не только я. Монстр пострадал намного меньше и полон сил.

— Что же мы теперь будем делать? Есть план?

— Перед нами стоят две задачи, равные по весу, — Вудроу достал консервную банку, которую я использовал вместо кружки, и налил в нее кипятка из ржавого чайника. — Найти записи Стоуна и его дагеротип. Я так понимаю, что первые находятся у заказчика. Сомневаюсь, что он рискнул бы и оставил их Шерману.

— Согласен, — таинственный заказчик не походил на идиота, слишком уж аккуратно он закрутил эту историю. — Что касается дагеротипа, то его я никому не продавал.

Вудроу обернулся ко мне, лицо напряжено, рот раскрыт в вопросе, который так и не был озвучен.

— Нет, у меня его нет, — разочаровал я его. — Но я знаю, у кого он может быть.

Мне пришлось рассказать печальную историю о Маркизе и его вышибалах. Вудроу стойко выслушал меня и вынес предложение:

— Сделаем так: ты займешься возвращением дагеротипов, а я по своим каналам постараюсь вычислить, кто же заказчик. До собрания Парламента осталось две недели. Первая партия чудовищ уничтожена, значит, придется очень быстро найти им замену для демонстрации. А это сделает его не таким осторожным.

— Меня интересует: кто взорвал дирижабль?

— Когда это случилось, я был еще под завалом. Монстр не смог бы выбраться так быстро. Скорее всего, виновник катастрофы тот, кто очень не хотел позволить Вилсону остановить цеппелин.

Я долго смотрел на него, перед тем как спросить:

— А что с леди Коллинс? Ей тоже не положено знать, что ты жив?

— Ты мне друг, — ответил он мягко, — но о ней говорить мы не станем.

— Леди Коллинс прекрасная женщина. Несправедливо обрекать ее на неведение.

— Несправедливо ставить ее перед фактом, что… — он занервничал, перевел дыхание, и уже спокойнее продолжил, — что я тот, кто есть. Если все пойдет не так, лучшее, что можно сделать, это дать ей возможность забыть печальный эпизод и жить дальше.

Он уперся взглядом в угол, будто искал там спасения. Я не стал продолжать спор. Илайн едва ли относится к нему как к печальному эпизоду. Пусть это странно, но я вынужден признать, что между этими двумя существует нечто, чего мне никогда не приходилось испытывать. И глядя на их взаимные страдания, я сомневаюсь, что моя потеря так уж велика.

Ночь выдалась бессонная. Время от времени проваливаясь в дремоту, я размышлял о том, как нанести визит Маркизу. Перебрал в голове с десяток возможных вариантов, и всякий раз итог был один: меня убьют. Я не смогу пробраться тайно, это место охраняют так, что и мышь не проскочит. Маркиз такой мнительный, что держит своих любовниц в отдельном доме, как в тюрьме, ест пищу только после того, как ее попробует специальный человек, спит в присутствии троих человек из охраны, каждый из которых ненавидит другого и сдаст за малейший прокол. А сокровища свои он прячет в сейф, который стоит у всех на виду. Прямо посреди его дома в огромном зале. Я не видел, но говорят, подойти к нему невозможно, чтобы с десяток головорезов не заметили этого. Нет, без армии туда соваться бессмысленно.

Под утро я смирился с одним из самых глупых вариантов. Этот план был хорош только тем, что у меня был мизерный шанс на выживание.

* * *

Аромат жареных кофейных зерен и ванили, тепло, под ногами — дорогой ковер, прикрывающий отполированный паркет. Мои пальцы бережно обхватили белый фарфор с голубыми розами. Молчание было долгим, но не напрягающим. Все, что можно сказать, сказано. Никаких лишних вопросов, никаких просьб или угроз. Мы взрослые люди.

— Инспектор, миледи, — сообщила служанка. Она бросила на меня нервный взгляд и вышла.

Пусть я был одет иначе, но что-то в моем облике показалось ей знакомым, раз бедняжка так пугалась при моем появлении. Наверное, от людей моей породы веет чем-то тревожным.

— Теперь не подведите, Лоринг, — сказала Илайн, поставив чашку на круглый столик. — То есть молчите.

Идея явиться к ней в гости и просить о помощи принадлежала мне. Вудроу об этом не знал, и я не собирался докладывать.

Вилсон замер в дверях. Он смотрел на меня так, будто прикидывал, успеет ли достать пистолет и выстрелить прежде, чем я улизну.

— Какого дьявола здесь происходит? — прорычал он, не сходя с места.

— Садитесь, инспектор, — пригласила Илайн. — У нас будет долгий разговор.

— Надеюсь, вы понимаете, что скрываете беглого преступника? — спросил Вилсон. — А также надеюсь, что объясните причину этого безрассудства.

— Не совсем точная формулировка, — вмешался я. — По документам, которые вы непременно найдете в темнице по запросу, я перенаправлен для каторжных работ. То есть, по сути, почти освобожден.

— И кто же ваш благодетель?

— Сквайр Энтони.

Лицо Вилсона вытянулось от удивления. Он, наконец, прошел дальше и сел в кресло. Вскоре вошла служанка, оставила поднос с чаем и вышла. Все это сопровождалось напряженным молчанием.

— С Энтони недавно произошел несчастный случай, — произнес Вилсон задумчиво. — На него напали разбойники, убили его кучера. Вам что-то об этом известно?

— О нападении? Нет. Ведь его не было. Энтони собирался пристрелить меня, и угодил в своего возницу.

— Господь милосердный, — вздохнул Вилсон. — Почему меня не удивляет, что вас кто-то хотел пристрелить?!

Он покачал головой:

— Отложим разговор об Энтони. Зачем вы меня позвали?

Мы переглянулись с Илайн, и она начала:

— Помните преступника по имени Роджер Хилл? Того самого, для дел которого выделена целая полка с папками. С одной стороны — все свидетельства того, что его банда бесчинствует в бедных кварталах, фактически управляет половиной города. С другой стороны — отсутствие доказательств его личной причастности.

Вилсон угрюмо кивнул:

— К нему не подобраться. Двое наших лучших людей были внедрены в банду. Их раскрыли и жестоко убили. Хилл не участвует лично, он только руководит грязными делами, а сам окопался в особняке с кучей охраны. Его не за что взять. Он исправно платит налоги и по бумагам чист, а его прислуга числится квартирантами в его доме. Вот как. Но зачем мы о нем говорим?

— Лоринг предлагает нам Хилла, — осторожно произнесла Илайн.

— Предлагает? — фыркнул инспектор. — Он что, подаст нам его к чаю?

— Не подам, — вмешался я. — Но помогу его взять. Вы не могли найти доказательств его вины? Я вам их предоставлю. Дело в том, что этот человек украл у меня кое-что.

Взгляд Вилсона был красноречивее ста вопросов. Он едва не рассмеялся мне в лицо.

— Послушайте его, инспектор, — попросила леди Коллинс.

— Ваша беда, что никто не заявлял на Хилла, то есть Маркиза. Люди боятся за свою жизнь, а я — нет. Сегодняшним числом я напишу заявление о похищенных вещах, с полным их перечнем и описанием. И когда они обнаружатся у Маркиза в доме, у вас появится солидный повод приволочь его в участок.

— Ты понимаешь, вор, что это не шутки? — спросил сыщик, буравя меня взглядом. — Чтобы взять рыбу такой величины, я должен запросить подмогу. Это десятка два венаторов, официальное разрешение. Если дело не выгорит, полетят головы.

— Вы и не представляете, сколько голов полетит, — заметил я осторожно. — Мне очень нужно вернуть мои вещи. Я знаю Маркиза: он не выбросит даже то, что ему без надобности. Он любуется своими трофеями.

Вилсон потер лоб.

— Хорошо… допустим на секунду, что я вам поверил и согласился. Что заставит Маркиза впустить нас для обыска?

— Я.

Мой рассказ был лаконичным. Собственно, над планом долго думать не пришлось. Маркиз, он же Роджер Хилл, был азартным игроком, маниакально азартным. Состоявшийся между нами конфликт доказывает, что ни остановиться вовремя, ни проиграть достойно он не умеет. Но это не мешает ему регулярно посещать игорный дом и участвовать в играх. Чаще всего те, кто садится с ним играть, люди непростые, и запугать их парочкой громил не выйдет. Другие же отдуваются, как я. Остается только заманить его в казино, заставить проиграться и проявить себя во всей красе. Тогда, разумеется, можно будет взять его за разбой и призыв к беззаконию, а там и получить документы для обыска особняка.

— Шаткий план, — заметил Вилсон задумчиво. — Во-первых, заиметь такой документ будет непросто, особенно если мы не получим доказательств его причастности.

— Он не сдержан. Сильно проигравшись, Маркиз сам себя подставит. Но даже если нам удастся взять на горячем его помощника, то вы получите повод прийти в гости к Хиллу.

— Во-вторых, — продолжил Вилсон, — что нам даст посещение его дома?

— Вы сможете обыскать сейф, в котором, скорее всего, находятся мои вещи. Я опознаю их и…

— Вы? — Вилсон тяжело вздохнул. — И как расценит суд слова единственного свидетеля, который является беглым преступником и вором?

— Про беглого я уже вас поправлял, что же касается моего прошлого, то никто не безгрешен. Но разве суду не будет интересно посадить Хилла?

— У него есть деньги, а значит, найдутся друзья. Вы не можете похвастать ни тем, ни другим.

Подлый выпад.

— Поэтому я и пришел к вам, — парировал я.

Он хмыкнул:

— Значит, вы готовы рискнуть свободой снова, чтобы сдать Хилла? Ведь если дойдет до суда, вам пощады не будет.

— До суда еще далеко. Вы пока не поймали Хилла. А меня ловили столько раз, и я все еще здесь.

— Помолчите, — попросила меня Илайн, взволнованная тем, как темнеет лицо сыщика.

— Ответьте вот на какой вопрос, — грозно произнес Вилсон, — зачем я должен сейчас отвлекаться от поиска Ртутной Крысы на какого-то там преступника? Им можно заняться позже.

Я был готов к этому вопросу, и поэтому без запинки ответил:

— Вы обскачете Финлисона, к тому же заведете громкое дело, и это немного отвлечет жителей города от сплетен вокруг смертей политиков.

Вилсон усмехнулся, подкрутил усы и погладил ладонью подлокотник:

— Я не двинусь с этого места. Мало того, я прикажу вас арестовать. И все это, если вы немедленно не скажете правду, Лоринг. Какого черта понадобилось идти к Хиллу в дом, если до сих пор вы неистово охотились за Ртутной Крысой, будто у вас с ним личные счеты?

Он не спускал с меня глаз. Илайн пальцами перебирала складки на юбке, пытаясь скрыть волнение. Знает ли она, о ком я молчу? Подозреваю, что догадывается, поэтому и согласилась помочь.

— У Хилла есть вещь, которая принадлежала Стоуну, — наконец сказал я, встретившись глазами с Вилсоном. — Настоящему Стоуну. Мутант, в которого он превратился, может захотеть получить эту вещь.

— И что это? — спросил инспектор. Судя по тону, он не поверил мне.

— Дагеротип.

— Что?!

— Дагеротип самого доктора. Мне стало известно, что для его чудовищных экспериментов необходимы дагеротипы. Не спрашивайте меня, что да как. Я украл его из замка, и сейчас Стоун пожелает завладеть им.

— Вы в этом уверены?

— Насколько возможно.

Вилсон потер подбородок, его брови были все также сдвинуты к переносице.

— Что ж, — протянул он, — у Хилла хранится что-то, имеющее ценность для Крысы, верно? И мы это можем использовать потом для поимки маньяка, да?

Вудроу вряд ли будет рад это услышать, но ведь сейчас главное — достать дагеротип из недр тайника Маркиза.

— Думаю, да. Это лучше, чем ничего.

— Тут вы правы.

Когда Вилсон ушел, я долго стоял у окна. Смотрел, как он подзывает экипаж и уезжает. Еще некоторое время просто наблюдал за жизнью улицы. После нашего разговора инспектор мог бы прислать венаторов в дом Илайн и арестовать меня, но этого не случилось.

— Сомневаюсь, что ему понравилась эта идея, — сказал я вслух, чувствуя, что леди Коллинс находится в комнате. Она молчала и не издавала шума, но ее выдавал тонкий аромат духов.

— Инспектору не обязана нравиться безрассудная затея, — ответила она спокойно. — Но в его силах нам помочь.

— «Нам»? — я обернулся. Еще недавно казалось, что только я обратился за помощью, и вовсе не собирался делить это бремя пополам.

Прекраснейшая из женщин Патрии опустила взгляд. Кончики ее ресниц были золотистыми в свете газовой лампы.

— Не думайте, будто я не понимаю, чье имя так и не было произнесено сегодня. Генри говорил о давнем счете с этим маньяком. Я благодарна вам за нас обоих.

Генри не сказал ей, кто на самом деле маньяк. Не думаю, что в его ситуации открытость может быть козырем, и все же он далеко зашел в своем вранье.

— Мои действия не мученические, и не бескорыстные. Я не могу принимать благодарность от вас.

Она подняла на меня заинтересованный взгляд, смотрела долго, будто рассчитывала прочесть потаенные мысли.

— Он отзывался о вас, как о человеке достойном и честном. Так странно в наше время слышать что-то подобное о людях. Тем более, когда этот человек вор.

Моя натянутая улыбка стала ей ответом.

— Не обижайтесь.

— Глупо обижаться на констатацию факта. Но вы ждете, что я скажу нечто подобное о Вудроу. К сожалению, я не так благороден, как ваш друг.

Илайн поднесла чашку к губам, но так и не притронулась к чаю.

— Отчего же?

— Я завидую сквайру Вудроу.

Ее глаза погрустнели. Удивительная женщина.

— Какая милая лесть.

— Это не лесть.

— Тем хуже для нас обоих.

Мы попрощались, не затрагивая более эту тему. Каждый прекрасно осознавал, что наши миры не могут пересечься. И даже если бы они на миг соприкоснулись, это принесло бы разрушение и хаос, и неизвестно, кто пострадал бы в большей степени.

* * *

Я думал, что больше никогда не вернусь в «Бубенчики», но слишком много судеб Асилума переплелось в этом борделе. Он точно сердце города, пульсирует, разгоняет кровь. Если опустеет дворец, поначалу никто и не заметит, но если прикроют дом удовольствий, начнется восстание.

Вудроу не спрашивал, зачем мне понадобился приличный костюм. Он написал письмо хозяйке, сдававшей ему комнату, и та без лишних вопросов пустила меня в его апартаменты. Выбор в гардеробе был огромен, и все же я остановился на штанах из парусины, выкрашенной в болотный цвет, которые ловец использовал в охоте: они были прочные, не стесняли движений и отлично спасали от холода. Наверх я надел рубашку и защитный кожаный жилет. Завершающим штрихом стало пальто модного кроя из джерси горчичной расцветки. Но меня больше привлекло наличие потайных карманов, где я расположил некоторые вещицы. Моя рука потянулась к шляпе, остановилась, будто от той исходил жар, и пальцы тут же вцепились в плотный вязаный шарф, заброшенный в дальний угол полки. Это по мне, а в котелках только уши мерзнут.

Я обмотал шею, накинул петлю на голову, поднял воротник. Руки у Вудроу были крупнее моих, и его перчатки свободно болтались, если бы не застежка на запястье.

— Сквайр Вудроу скоро вернется? — обеспокоенно спросила меня леди Тодд, когда поймала на лестнице.

— Непременно. Он просил придержать его апартаменты.

Женщина кивнула, поскольку именно этот вопрос ее и волновал на самом деле. Вудроу ни о чем таком не просил, но я подумал, что еще одно убежище может пригодиться в случае опасности.

К «Бубенчикам» сползались темные силы города. Оборотни. Пока светит солнце, они добропорядочные граждане, благородные отцы и честные мужья, но с наступлением ночи похоть, алчность и азарт гонят их в бордель. Они сбрасывают маску и являют миру свое истинное лицо, порой совсем не похожее на человеческое.

Войдя в зал, я прошел мимо дворецкого, который собирался принять мое пальто. Кто знает, как скоро придется уйти. Лучше, чтобы все мои вещи были под рукой. Пока я разматывал шарф, зал наполнялся прибывшими игроками. Маркиза трудно было не заметить. Он стоял в окружении своих телохранителей, курил сигару, пил виски из бокала и глазел на девушек из обслуги.

Мимо меня проследовал еще один посетитель. Я почти сразу узнал его, хоть и непривычно было видеть на нем дорогую, со вкусом подобранную одежду, да и волосы были уложены умелым цирюльником. Кто бы мог подумать, что этот денди на самом деле скромняга Пилс. Никто особо не раздумывал, кого сделать подсадной уткой для Маркиза. Пилс доказал, что умеет держать язык за зубами, да и довериться больше некому было. Вилсон не мог рассказать о своем плане в участке, только похлопотать о том, чтобы этой ночью в бедняцких районах было больше дежурных.

Рядом проплыла девушка с подносом. Она так качала бедрами, что оставалось удивляться, как при этом напитки не выплескиваются на пол. Перехватив один из бокалов, я направился к карточному столу, возле которого находился Маркиз. За другими места давно заняли, этот же оставался пуст. Никто не спешил сесть за игру с бандитом Хиллом, помня историю со мной. Обычно он предпочитал пачиси и шахматы, но сегодня был расположен к картам.

— Лоринг! — услышал я хриплый возглас.

Повернув голову, я посмотрел на его округлое бледное лицо, в заплывшие жиром глаза. Костюм был ему мал, жилет трещал по швам, на животе натянулись петли.

— Я думал, ты давно сдох! — гаркнул Маркиз, не обращая внимания на то, что окружающие прислушиваются. Тот самый громила, что едва не прикончил меня, стоял рядом. Он походил на чучело, которое кому-то взбрело в голову нарядить в сносную одежду. И сейчас он с ненавистью смотрел на меня.

— Как видишь, нельзя ни в чем быть уверенным, — пожал я плечами и сел за стол.

— Здесь играю я, — Хилл с такой силой отодвинул стул, что, наверное, снял стружку с паркета.

— Сам с собой?

— Ха! — он тяжело опустился, сложил на столе руки. На пальцах блестели дорогие перстни с драгоценными камнями. — Ты дурак! Проиграешь во второй раз — и твое везение кончится. Я лично прослежу, чтобы больше не вышло ошибки.

— По рукам, — согласился я. — А ты поставь на кон то, что забрал у меня.

— Ха-ха-ха, — загоготал он, выталкивая из глотки смех, будто крупные куски непрожеванной пищи. — Ты наглец, Лоринг.

— Мои дагеротипы все еще у тебя?

— У меня и останутся, — довольно ухмыльнулся он. — Они надежно спрятаны, и тебе никогда не добраться до них. Но можешь попробовать, вор. Я с радостью скормлю тебя своей своре.

— Здесь не занято? — спросил подошедший Пилс.

Маркиз посмотрел на него снизу вверх мрачным взглядом и махнул рукой, приглашая сесть.

К нам присоединилось еще двое, мы представились друг другу. Пилс назвал свое настоящее имя. Меня это удивило, но с другой стороны, кто из собравшихся может его знать? Он не начальник, не ведущий сыщик и не богач. Таких слишком много, чтобы кому-то пришло в голову запомнить одного из толпы. Нашим крупье был высокий мужчина неприметной внешности. Он не поднимал на нас глаза, а пальцы неуловимыми движениями волшебным образом перетасовывали колоду.

Мы не обсуждали с Вилсоном, сколько раз я должен сыграть, прежде чем покинуть стол. Главное, чтобы Пилс хорошенько проигрался, пока Хилл не захватил удила. Я не спешил выходить из-за стола. Пусть Маркиз подергается. Карты мне шли хорошие, а он так нервничал и потел, что было бы глупо немедленно прекращать представление. В конце первой игры ушел один из игроков. Он поблагодарил нас всех за игру и пересел за стол с пачиси. Это не раб азарта, он пришел за развлечением, а не за выигрышем.

Был объявлен небольшой перерыв, чтобы выпить и размять ноги. Мы с Пилсом оказались поблизости возле колонны на балконе второго этажа, вдалеке от шайки Хилла. В его руке чуть дрожал бокал с бренди.

— Все идет отлично, — незаметно шепнул я.

— Вы полагаете? — он отпил из бокала.

— Еще немного, и вы поймаете одного из матерых преступников Асилума.

— За что снова все будут обязаны вам, — он на секунду бросил взгляд в мою сторону.

— Но не меня приставят к награде.

— Какого черта?!

Гневный возглас заставил нас обернуться. Рядом, источая ненависть и гнев, стоял сквайр Энтони собственной персоной. От бушующих эмоций у него из глаза выпал монокль и повис на цепочке. Рука так сжалась на трости, что дерево затрещало.

— Моё почтение, — отсалютовал я.

Пилс промямлил какое-то высокопарное приветствие.

— Что здесь происходит? — спросил Энтони. — Почему вор и преступник разгуливает на свободе?!

— О ком именно вы говорите? — вежливо поинтересовался я. — В «Бубенчиках» нынче других нет вовсе.

— Вы бежали из тюрьмы!

— Побойтесь Бога, господин, меня помиловали! И под документом значится ваша подпись.

— Это клевета, обман и мошенничество, — процедил он сквозь зубы. — Я найду способ поквитаться с тобой, Лоринг, и с Вилсоном, который притащил ко мне в дом вора. Пилс!

— Господин Энтони, — вежливо попрощался тот, снимая шляпу.

Я проводил политика взглядом. Он консерватор и горой стоит за старые устои. Что заставило его появиться в борделе за пару недель до заседания Парламента? Сомневаюсь, что его привела жажда наживы или похоть. В тюрьме он выбирал рабочих для шахт. Возможно, здесь у него встреча с другими дельцами.

Еще один момент меня смутил, но о нем я предпочел подумать позднее. Сейчас гонг приглашал всех за столы.

Во втором заходе Пилс удачно проигрывал, время от времени позволяя себе мелкие выигрыши, если случалась оказия. Так что к окончанию второго игрового круга нас покинул обанкротившийся господин, который тут же пошел заливать горе спиртным. Остались трое: я, Пилс и Маркиз. До гонга оставалась четверть часа. Маркиз уже достаточно разгорячился, чтобы из-за стола его нельзя было выгнать и пинками. Самый подходящий момент, чтобы я ушел.

— Что, Лоринг, — гаркнул он, заметив мой знак крупье, — снова бежишь из-за стола? Однажды ты уже удрал, да недалеко.

Я посмотрел на него. От ухмылки на его сытом рыле у меня зачесались кулаки.

— Что если я поставлю на кон твои безделушки, а? — спросил он, продолжая глумиться. — Выиграешь — заберешь их все, а проиграешь — так я тебя отпущу. Честное слово. Не хочу марать руки о всякую падаль.

Судя по тому, как усмехались его телохранители, меня этой ночью разрезали бы на части.

— Мы еще сыграем, — пообещал я и поднялся. — Но не теперь. Удачи, господин.

Последнее было обращено к Пилсу, и в этот момент я незаметно кивнул ему на балкон за спиной Маркиза.

Теперь началась самая увлекательная, и в то же время рисковая часть охоты на Хилла. Вокруг стола находится много людей, но все они молчат и даже не перешептываются. За этим пристально следят остальные, да и крупье с охранниками заведения. Но мало кто догадается, что с балкона второго этажа открывается прекрасный вид на веер карт у сидящего за столом игрока. Об этом не думают лишь потому, что нормальное человеческое зрение не поможет рассмотреть ни масть, ни звание, а человек с биноклем привлечет слишком много внимания.

Тем не менее, у меня было нужное средство. Оказавшись наверху, я достал из кармана и надел очки, изготовленные Вудроу. Они походили на те, которые он сам носил: два кожаных цилиндра с набором линз внутри, с колесиком, регулирующим резкость и преломление света, с другой стороны такое же колесико работало с фокусом. Выглядели очки немного эксцентрично, но многие в «Бубенчиках» вовсе надевают маски, так что к чудачествам клиентов здесь привыкли. Я затянул ремень на затылке, чтобы закрепить прибор, и настроил его в нужном режиме, когда вдруг ощутил прикосновение к плечу.

Подняв очки на лоб, я обернулся. Передо мной стоял Вудроу собственной персоной. Он смотрел вниз на игральные столы и был чем-то подавлен.

— Мне кажется, вы избрали непростой путь, — произнес он. — Я должен был предвидеть это.

— Все под контролем.

— Не сомневаюсь, что так. Но сомневаюсь, что под вашим, — он повернул ко мне голову. — Вы уже имели дело с этими людьми и верите им?

— Я никому не верю, — своим ответом я добился желаемого: он меня прекрасно понял.

— Это разумно, — похвалил Вудроу. — Но вы ошиблись по крайней мере в одном человеке, и очень сильно.

— Так назовите его имя.

— Нет, — он отрицательно покачал головой, подкрепляя свои слова. — Прав я или нет, покажет время. В любом случае, эта информация может помешать вам завершить сегодняшнюю охоту. Так что будьте внимательны, друг мой.

— А зачем вы пришли? — мой вопрос был задан ему в спину.

— У меня своя охота, Лоринг, — на губах Вудроу появилась плотоядная улыбка.

Я вернулся к заданию. Пилс уже начал игру, и теперь всё зависело от меня. Пока я вращал одно колесико, изображение в очках все приближалось и расплывалось. После корректировки все стало четко, будто я навис над плечом Хилла. Его карты были передо мной, как на ладони. Заранее оговоренными жестами я стал передавать Пилсу содержание веера Маркиза. Тот то и дело поднимал на меня взгляд, изящно находя повод: то изобразит задумчивость, то окликнет разносчика напитков. Когда случилась первая победа, на Хилла было страшно смотреть. Он пыхтел, как бык, получивший лопатой по заду. Его глаза выпирали из орбит, пот заливал лицо.

Прозвучал гонг, и он ухватил Пилса за руку. Не знаю, что он ему сказал, но крупье разнял их и попросил подождать продолжения игры.

Я остался на месте. Иногда столы меняют в ходе игры. Не хотелось бы упустить этот момент. Пилс отошел к бархатным шторам, за которыми находился коридор в другое крыло дома. Он снова выпивал. Боюсь, как бы это ему не повредило. Но вот штора отдернулась, и за ней показался какой-то человек. Он схватил Пилса за плечо и потянул к себе. Я настроил свои очки так, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Это был Энтони! Он рванул штору, но та не тронулась с места, и он не обратил на это внимания. Похоже, политикан всерьез рассердился, он нависал над Пилсом. Судя по гневному напору, бедолаге придется отдуваться за Вилсона и весь отдел Венаторов. Вряд ли этот тихоня сможет противостоять рассвирепевшему богачу. Пилс повернул голову и посмотрел прямо на меня. Его лицо ничего в этот момент не выражало, кроме усталости и подавленности. И снова ему есть в чем меня упрекнуть. Я невольно стал причиной того, что Энтони отчитал его, как мальчишку.

Он что-то вежливо ответил собеседнику и вернулся за стол. Вскоре прозвучал гонг.

Пилс нервничал, это было заметно по мимике и жестам. Движения головы, когда он поднимал на меня глаза, стали более резкими, и однажды Маркиз все же перехватил его взгляд.

— Черт! — я успел отвернуться спиной к игрокам, когда Хилл посмотрел в мою сторону.

Он продолжил игру, но несколько человек из его окружения отделились от основной толпы и двинулись к лестнице.

Ругаясь сквозь зубы, я снял очки и стремительно пошел вдоль балкона, обходя второй этаж. Теперь мне не удастся помочь Пилсу, свою бы шкуру спасти.

Люди Хилла были уже близко. Я ускорился. Пришлось расталкивать вальяжных, разомлевших от опиума и виски посетителей, они вяло огрызались в ответ. За спиной возмущение стало громче: шавки Маркиза не церемонились. Я побежал. Перепрыгивая через ступени, я несся в соседний зал. Охрана борделя мне не поможет. Они не против потасовок: все убытки возмещают клиенты. Их заботит только прибыль, а не здоровье посетителей.

— С дороги! — я оттолкнул полуголую девицу, измазался маслом, в котором была ее кожа.

Мне вслед посыпались проклятия и угрозы, а потом внезапно оборвались визгом. Значит, меня догоняют.

Я влетел в открытую дверь. Едва не грохнулся на мокром полу, перепрыгнул через ведро с водой, не слушая уборщицу, которая занесла швабру, чтобы огреть меня по спине. Я выпрыгнул в окно, пролетел футов девять, приземлился на ноги в пустом коридоре, уперся руками в пол и оттолкнулся ими для рывка вперед. Прогремел выстрел. Бандиты Маркиза уже были в окне, и один из них целился в меня из пистолета.

— Не стреляй, идиот! Не здесь! — окрикнул его товарищ.

Пока они спускались, я преодолел коридор, дергая за ручки все двери. Наконец, одна поддалась, и я влетел внутрь.

— Какого?! Ты кто? Да я ж тебя! — две девушки с перьями на голове и шелковыми платками на бедрах кинулись на меня с кулаками.

Уклоняясь от них, я подпер дверь тяжелым комодом и бросился к окну.

Стоило распахнуть створки, как в комнату ворвался ледяной ветер. Девушки с визгом спрятались за ширму. Послышались удары в дверь. Комод еще удерживал ее, но грозился поддаться. Я выглянул в окно. Далеко внизу темнели воды реки. Возле свай они покрылись льдом. Я достал из-под пальто металлический крюк с мотком веревки, зацепил его за подоконник и прыгнул вниз, как раз когда выстрел прошиб первую дыру в двери.

Я пролетел в свободном падении почти до самой воды, двадцатифутовая веревка — тонкая, но прочная — натянулась, спружинила и подбросила меня вверх. Я держал ее в натяжении, перебирая ногами по стене дома и направляясь к ближайшему выступу. Внезапно вспыхнул огонь, и выпущенная пуля задела мое плечо. Она не коснулась кожи, но повредила рукав. И тут же ослабла перерезанная веревка. Падая, я успел схватиться рукой за торчащую доску, так и повис, болтая ногами над водой.

— Прощай, Лоринг! Маркиз просил передать тебе…

Я не слушал, что они говорили. Пальцы ломило от веса тела, который приходилось удерживать. Дыхание ледяной воды сковывало движения. Я уже чувствовал, как река разинула пасть, чтобы проглотить меня. Доска затрещала и сильнее оттопырилась. Грохнуло, и пулевое отверстие появилось там, где еще недавно находилась моя голова. Теперь же я чуть не касался ботинками воды.

Наверху послышалась возня. Судя по выкрикам, на шум пришла охрана и стала требовать покинуть комнату девушек. Я впился второй рукой в металлическую скобу, торчащую из стены, подтянулся, и онемевшими пальцами достал из кармана пальто другой крюк. Закрепить его на запястье не представлялось возможным, но с его помощью я смог хотя бы удержаться на стене. Руки дрожали, я терял силы с каждой секундой. Ноги несколько раз соскальзывали в последний момент, когда казалось, что опора найдена. Адское усилие, и каблук уперся в кривую доску. Смирившись с болью в мышцах и невероятной слабостью, разливающейся от кончиков пальцев до плеч, я карабкался все выше, пока не достиг карниза закрытого окна. Открыть ставни не удалось, и пришлось подниматься выше. Наконец, я выполз на уровень мостика — открытого перехода между частями дома. Преодолев расстояние в десяток шагов, я схватился за перила и перевалился через них. Несколько минут прошло в полной неподвижности. Суставы словно вывернулись наизнанку. Отлеживаться было некогда: пока я удирал, Маркиз мог закончить игру и уйти.

Вернувшись в игральный зал, я обнаружил, что мои страхи оправдались. Стол пустовал.

— Где игроки? — спросил я крупье.

— Я не следил, — буркнул он, не поднимая глаз.

Когда монета отправилась к нему в карман, он невнятно пробормотал:

— Победил новенький. Хилл сказал, что расплатится снаружи.

Это означало, что Пилс в большой опасности. Я должен был следить за ним и подать сигнал дежурившим неподалеку патрульным. Проклятье! Забыв об усталости, я кинулся со всех ног к выходу.

Бежать за дежурными не было времени, я достал из нагрудного кармана шашку, похожую на динамитную. Поджег фитиль и бросил как можно выше. В воздухе с громким хлопком взорвался сноп красных искр. Надеюсь, патрульные увидят этот сигнал. Я кинулся вслед за удаляющимися фигурами. Свору Маркиза легко было заметить. Они шли вдоль набережной. Сейчас отойдут подальше от фонарей и свидетелей, а тогда Пилса ничто не спасет. Я не успел бы добежать до них. Начался шум, я услышал чей-то возглас и запустил в толпу подобранным камнем.

Разговоры стихли. Они обернулись ко мне. Бледный Пилс висел в воздухе — один из мордоворотов Маркиза держал его за горло.

— Лоринг! — взревел Хилл. — Ты все еще жив? Клянусь, ты везунчик!

— У тебя мои вещи, — крикнул я, приближаясь. — Отдай их, и разойдемся по-хорошему.

— У меня тут разговор с кем-то, у кого хотя бы есть деньги.

— Ты проиграл ему, выплати долг.

— Он жульничал, и ты помогал ему. Меня никто не осудит. Впрочем, и так бы не осудили, — хохотнул он и сплюнул под ноги. — Я король этих районов! А ты нищая жалкая крыса. Ты сдохнешь, Лоринг.

Я тяжело дышал, хватал ртом холодный воздух, ветер обдувал мокрое от пота лицо, и Маркиз никак не ожидал, что я рассмеюсь. Моё веселье заставило громилу отпустить задыхающегося Пилса, бедолага упал на землю, захлебываясь в кашле.

— Чего ты ржешь, говнюк? — оскалившись, спросил Хилл.

— Ты арестован, Маркиз, — с улыбкой сообщил я. — Слышишь? Арестован.

Он смотрел на меня выпученными глазами, потом сам захохотал.

— Арестован? Ха-ха! Арестован! Ты спятил, Лоринг! Спятил, мелкий ублюдок. Сейчас, — он вскинул руку с револьвером и спустил курок.

Я только успел отпрыгнуть к ограждению. Следующий выстрел едва не снес мне голову.

— Вот и всё, вор, — ухмыльнулся Маркиз, приближаясь ко мне. — Прощай.

— Вы арестованы, Роджер Хилл, — донесся голос у него из-за спины.

Обернувшись, главарь бандитов уставился на Пилса, в руках которого блестел жетон венатора. Миг отделял сыщика от смерти, поскольку Маркиз уже готовился отдать соответствующий приказ. Но в этот момент раздалась пронзительная трель свистка. К нам спешил отряд венаторов с оружием наголо. Маркиз страшно закричал и в приступе ярости едва не пустил пулю мне в лоб, но реакция не подвела, и я отбил оружие, отправляя выстрел в небо. И все закрутилось, замелькало. Венаторы оправдали свою кличку: точно охотничьи ищейки, они впились в жертв, догнали тех, кто пытался скрыться, повалили на землю орущего Хилла.

Пилс все еще кашлял и держал руку на горле, будто защищая его. Он смотрел на происходящее с отстраненностью человека, чьи мысли заняты куда более важными вещами.

— Все в порядке? — спросил я его.

— Вполне, — кивнул он, так и не удостоив меня взглядом. — Главное, что документы для обыска будут готовы уже к утру. Скажите, что это того стоило.

— Это ваша работа, — меня удивили его слова.

— Но не ваша, — глухо произнес он.

* * *

Прийти в особняк Маркиза в сопровождении отряда венаторов — незабываемо. Пока одни цепляли кандалы на задержанных членов банды, другие прокладывали путь к сейфу. Я шел мимо статуй из серого мрамора, по паркету, которому бы позавидовали многие богачи Асилума, под огромными хрустальными люстрами, похожими на гигантские виноградные грозди. Молва не обманула: сейф и впрямь был огромен, и стоял посреди зала как главная достопримечательность. Ко всему прочему, он был из чистого золота. Как оказалось после вскрытия первой двери, внутри находился металлический короб с надежным замком, который блокировался при введении неправильного кода.

— Откроете? — спросил Вилсон, облокотившись на бюст неизвестного политического деятеля, который бы пришел в ужас от осознания того, в какой клоаке очутилось его гипсовое изваяние.

Я осмотрел дверцу, коснулся колесиков с цифрами.

— Мне понадобятся кое-какие инструменты и полная тишина.

Инспектор кивнул:

— Дайте список леди Коллинс, а я выведу всех, когда вы будете готовы.

Кроме стетоскопа, с помощью которого доктор прослушивает легкие больного, мне ничего не понадобится, но я дал такой внушительный перечень, что это должно было объяснить затянувшийся процесс открытия сейфа. Мне нужно было, чтобы как можно дольше никто не беспокоил меня.

Если не ошибаюсь, никто из присутствующих не знал, как выглядел доктор Стоун. Спрятать его дагеротип и выдать один из оставшихся за оригинал — таков мой план. Но Вилсон так и не ушел. Он висел надо мной, пока я притворялся озадаченным и сосредоточенно ломал замок сейфа.

— Похоже, у вас возникли трудности, — произнес он спустя минут сорок, а в зале остались только мы вдвоем.

— Какие трудности? Не отвлекайте меня.

— Сдается, вы слишком обеспокоены, — продолжал он.

Вилсон остановился у меня за спиной, я видел его отражение в диске стетоскопа.

— Мне почему-то стало казаться, будто вы не хотите открыть эту чертову дверь.

Все же он не зря ест свой хлеб, инспектор видел меня насквозь.

— Непросто сосредоточиться на взломе, когда над тобой нависает законник, — огрызнулся я, испытывая искреннее раздражение.

— Простите, Лоринг, но вы же не думали, что я оставлю вас наедине с сейфом. Еще неизвестно, что делать с вами после этого. Финлисон не допустит, чтобы вы просто улизнули. Снова.

— Если запереть Финлисона в этот сейф, никто ведь не хватится.

Он хмыкнул в усы:

— Да уж, вряд ли. И все же поторопитесь.

Я закончил через двадцать минут, чтобы не подтверждать догадки Вилсона. Но сомневаюсь, что его удалось обмануть.

Когда сейф был открыт, Вилсон бегло осмотрел дагеротипы и спросил меня:

— Какой из них?

— Так сразу не скажу, — соврал я, хотя прекрасно помнил каждый. — Дайте подумать.

— Подумаете завтра. У вас будет еще целая ночь на это. Пока я лично проконтролирую транспортировку всего содержимого в участок. Боюсь, что тут авардов больше, чем в нашем банке. Глаз да глаз за этим нужен.

— Я свободен?

— Нет, Лоринг, — усмехнулся он, — боюсь, что нет.

* * *

Это похоже на нелепую шутку судьбы. Я снова был в камере в здании Двора Венаторов. «Скоро на двери можно будет повесить табличку с твоим именем», — пошутил один из констеблей. Я едва не плюнул ему в лицо. Вот она, благодарность! Я из шкуры вон лезу, чтобы поймать монстра, которого они не смогли, и что же? Да, я хочу получить за это награду, но ведь и они не просто так сидят в своей конторе.

Дагеротип был здесь, нас разделяло несколько стен. Проклятье! Попади он ко мне в руки, и шансы Вудроу вернуть себе рассудок и состояние увеличатся. В конторе стоял гул. Изъятые у Маркиза деньги доставили сюда, и несколько приглашенных из банка казначеев должны были подсчитать точную сумму, которая будет передана на хранение в их сейфы до решения суда. В прошлый раз я так и не успел воспользоваться отмычкой, благодаря помощи Пилса. Но теперь вряд ли кто-то поспешит меня выпустить, и пришел черед порадоваться собственной запасливости.

Из ниши под умывальником я извлек парочку отмычек, заготовленных во время первого ареста. Подумать только, сколько их было с тех пор.

Вскоре шум стих. Большая часть людей была распущена по домам, остались только казначеи и охраняющие их венаторы.

Пришло моё время. Я сложил одеяла на койке, чтобы издалека походили на туловище спящего человека, открыл дверь и запер ее за собой. Если мне не изменяет память, обработанные улики складывают обычно в подвальное помещение, где находится архив. Дагеротипы должны были бы ждать своего часа в кабинете инспектора, но сейчас он занят казначеями, а значит их переместили в архив ко всему прочему. Это достойный вызов, но несвоевременный. Повезло, что вся охрана сосредоточена на другой задаче.

Я спустился по лестнице на первый этаж. Один из венаторов прошел мимо, чуть не задев меня плечом. Я вовремя успел вернуться в тень стены. Я проскользнул у него за спиной в дальний угол, противоположный от нужного мне спуска. Подкрутил вентиль газовых ламп на минимум, в одну из колб бросил выскобленные из матраса перья. Пока я шел вперёд, дым уже стал подниматься, распространяя неприятный запах.

— Что здесь происходит? Кто приглушил свет? — спросил один из сержантов, и, не глядя по сторонам, подкрутил вентиль в прежнее положение.

В лампе вспыхнули перья, и языки пламени вылетели из колбы, оставляя черные следы на обоях. Венатор стал звать на помощь, чтобы потушить начинающийся пожар, сам снова снизил подачу газа, и коридор погрузился в темноту. Пользуясь суматохой, я обошел шахту подъемника и спустился по лестнице в подвал. Внизу было тихо и пусто. Один дежурный сидел в конце коридора в кресле и дремал, обронив на пол утреннюю газету. Держась под стеной, где половицы не скрипят, я добрался до двери архива, воспользовался отмычкой и вошел. Темно. Включив свет, я проследовал вдоль стеллажей, заполненных деревянными коробами с черными буквами. Даты, имена. Наверное, где-то здесь есть коробка с надписью «Лоринг». Но я пришел не за ней. Меня интересовали лежащие на столе стопки дагеротипов. Я подошел к ним и принялся откладывать в сторону один за другим, не издавая лишнего шума. Хоть один взгляд, хоть на секунду, но достался каждому. Помню их все, у кого украл, в каком году. Мне в руки попался самый первый. На нем была семья. Отец, мать и сын. Все в дешевых, но нарядных платьях. На мальчонке кепка не по размеру, мать напряженно стиснула рот, отец держится за карман, демонстрируя часы. Наверное, самая дорогая для него вещь. Когда я нашел этот дагеротип, понял, что не оставлю его. Семья, изображенная на снимке, уже сколотила свое состояние, и у них было чем поживиться, но на этом изображении они были так похожи на нас, на мою родню. Мы никогда бы не смогли позволить себе такой снимок, я не помнил лиц матери и отца. На этом дагеротипе была семья, в которой я видел собственную. И сейчас мне пришлось отложить табличку в сторону, потому что нужно было найти другой. Выпадет случай, я непременно заберу его с собой.

Но вот передо мной оказался дагеротип Стоуна. Помню его с нашей последней встречи. Глядя на тонкие черты благородного, но отталкивающего лица, трудно было вообразить, что он и Ртутная Крыса — один человек. Ничего общего не осталось. Как Вудроу хочет вернуть ему внешность? Я взял табличку и собирался уходить, когда послышались шаги. Дверь никто не открывал, значит, незнакомец находился в архиве, когда я вошел. Он был в темном помещении совершенно беззвучен, а это означало, что меня ждали. Становлюсь предсказуем, как это ни печально. Обернувшись, я всерьез удивился. Передо мной стоял Пилс. Выходит, Вилсон подослал его, чтобы самому не терять время в засаде. Разумно.

— А я все думал, когда вы, наконец, придете за ней, — произнес он, подавляя зевок. — Инспектор думал, что вы сегодня не решитесь, но я знал, точно знал. Вы ведь такой. Лучший вор трех городов, верно?

Я сделал шаг назад, уперся в стол. Не хотелось причинять Пилсу вред, но придется убрать его, чтобы уйти.

— Выпустите меня. Поверьте, так будет лучше для всех.

— Зачем? Что вы задумали, Лоринг? — нахмурился он. — Почему так отчаянно гоняетесь за Ртутной Крысой? Еще недавно вам было плевать на него.

— Есть причина.

— Вы не поделитесь со мной? А инспектору Вилсону вы говорили?

— Боюсь, что нет. Иногда закон препятствует правосудию. Это как раз такой случай. Если вы отпустите меня, клянусь, что в ближайшее время Ртутная Крыса перестанет бесчинствовать.

Пилс нахмурился. Он долго размышлял, глядя на меня. Знал ли он, сколько способов обойти его я придумывал в это время, сколько возможностей обездвижить его мысленно отработал?

— Вы клянетесь?

— Даю слово.

— Что ж… — он посторонился.

Все еще не веря в удачу, я сделал шаг к нему, затем второй, готовясь в любой момент отреагировать на неожиданный выпад. Пилс смотрел в другую сторону, и я направился к двери, гадая, легко ли будет покинуть здание. В этот самый миг я почувствовал движение воздуха и уклонился. Нож должен был войти мне в спину, но воткнулся в плечо. С криком боли я развернулся и ударил дагеротипом, который сжимал в руке. У Пилса оказалась рассечена бровь. Он снова махнул ножом, я увернулся, но стоило мне ринуться к нему, как в грудь уперлось дуло револьвера. Я ощущал его сквозь жилет и рубашку, чувствовал, как смерть дышит через стальную трубку, готовую выплюнуть мне в сердце свинец. Пилс тяжело хрипел, открыв рот, смотрел на меня исподлобья, из свежей раны бежала тонкая струйка крови, разветвлялась над веком. Он вытер ее пальцами, чтобы не попало в глаз.

— Отойди, Лоринг, — приказал сыщик. — К стене.

Я сделал несколько шагов назад. Встал под стеллажом. Револьвер хищно пялился на меня, собираясь спустить все шесть зарядов.

— Знаешь, я думал сразу пристрелить тебя, но должен объясниться, — произнес он сквозь зубы. Распрямил плечи, поправил растрепавшиеся волосы. Что-то преобразилось в его лице, осанке, он изменился в одночасье так разительно, и в то же время неуловимо. — Ты ведь считаешь себя особенным. Лучшим, так ты сказал? Меня окружали лучшие, а я был никем, по твоим же словам.

— Могу взять их обратно.

— Заткнись!

Я пристально следил за ним. На безумца не похож, спиртным не разит, оружие держит твердо, рука не дрожит. Что происходит, черт подери?

— «Неудачник Пилс» — так обо мне говорят, — продолжал он с оскалом. — Человек-невидимка для всех: женщин, начальства, коллег. Никто. Как оказалось, это не недостаток, а преимущество. Найдутся люди, которые оценят твой ум и способности, и для этого не нужно быть выскочкой, вроде тебя.

— Ты работаешь на Ртутную Крысу? — предположил я, поражаясь тому, как безумно звучит эта догадка.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся он, но глаз с меня не спускал. — Бери выше, вор! На того, кто кормит Крысу с руки. Думаешь, все просто? Маньяк, безумный доктор, его заказчики. Глупец! Ты так же слеп, как Вилсон. Этот старый дурак не хотел давать мне повышение. Пусть теперь сдохнет в нищете, когда его с треском выгонят со службы!

— Ты удивил меня, — признался я честно. — Удивил. Значит, это ты передал Крысе адреса и чертежи домов, чтобы ему было легче отыскать жертв?

Пилс оперся на полку позади, усмехнулся, промолчал.

— И ты предупреждал его о каждом шаге венаторов.

Понемногу вырисовывалась гадкая картина, которая была понятна и логична, как сама человеческая мерзость.

— И это ты обеспечил Финлисона компроматом на меня?

— Нужно было что-то предпринять, — с издевательской усмешкой он развел руками. — Ты стал проблемой. Тот воришка Фил был рад подставить тебя, он бы и бесплатно выполнил заказ.

— Ты так меня ненавидишь?

Пилс снова захохотал:

— Ненавижу? Нет, Лоринг. Ты не поймешь разницы, потому что вырос в другом мире, как грязный щенок в коробке на улице. Я презираю! Презираю тебя всем сердцем. Вор, преступник, мошенник. Ты вдруг очутился в нужное время в нужном месте…

На этот счет у меня было кардинально другое мнение, но перебивать не хотелось. Меня куда больше интересовала возможность уйти отсюда живым.

— Тебя ждала виселица, и вдруг столько славы, столько внимания, — его рука впервые дрогнула, зубы заскрипели в бессильной злобе, голос стал звонким. — Другим и не снилось такое за годы верной службы. Тебя помиловали, ты вдруг стал очень важен. Только и разговоров, что о Лоринге. Выродок без чести и доблести, но всем он так нравится. Всем!

За этим словом и вспышкой ярости скрывалось больше, чем просто зависть. Ревность.

— Так ты нарочно выпустил меня из темницы, чтобы я отправился к леди Коллинс? Готов был убить ее, лишь бы отомстить мне?

Он нервно покачал головой:

— Она не должна была пострадать. Но… — он впился свободной рукой в волосы, с силой потянул, будто собрался сам у себя снять скальп. — Она предпочла тебя, жалкое ничтожество! Это бы проучило ее.

Похоже, Илайн не справилась со своей ролью. Она не должна была увидеть настоящего меня, а позже узнала бы о том, что на нее совершил нападение тот самый Лоринг. Хитро придумал, но в мелочах ошибся. Не устану повторять: когда имеешь дело с помощниками, никогда нельзя быть уверенным в конечном результате. Чем больше задействовано людей, тем меньше шансов на успех.

— Кто же твой заказчик? — будто невзначай спросил я. — Наверное, очень важный человек.

— О да, — Пилс снова выпятил грудь вперед, кичливо вздернул подбородок. — Ты и представить себе не можешь, со своим жалким умишкой. Я не предатель, я служу Короне. Сейчас больше, чем когда-либо.

Как любопытно. Если бы Вилсон был здесь, он бы очень заинтересовался этим высказыванием.

— И чего ты добился, Пилс, когда шел против меня? — спросил я, незаметно понемногу двигаясь вправо. — Тебя повысили? Нет, наоборот. Объявили выговор. И кто же тебе помог? Я. Я привел тебя к аресту Хилла и сделал героем. Видишь? Я полезен тебе.

— Ты прав, — неожиданно обрадовался он, — абсолютно прав, Лоринг! И сегодня ты сыграешь свою главную роль. Ты сбежал из камеры и пытался похитить дагеротип Стоуна. Но я остановил тебя. Конечно, придется взять другой снимок, а не настоящий. И пристрелить тебя.

Я уклонился в последний момент. Пуля въелась в коробку за мной. Ухватившись за полку, я со всей силы рванул ее на себя, зная, что если ошибся, поплачусь жизнью. Но мой расчет оказался верен. Стеллаж начал заваливаться, и Пилс не успел выстрелить второй раз, он был вынужден сжаться, спасаясь от удара. Верхняя полка уперлась в другой стеллаж, не позволяя всей конструкции рухнуть, только посыпались коробки с хламом, который когда-то был бесценен в зале суда. Я выскочил из-под завала, согнувшись пробежал вдоль ряда, упал на живот и прокатился под нижними полками на другую сторону.

— Ты не уйдешь, мерзавец! — рявкнул Пилс. — И ничего со мной не сделаешь. Если убьешь меня — тебя повесят раньше, чем успеешь что-то вякнуть.

Он шел вдоль прохода, выставив вперед руку с револьвером. Услышав подозрительный шорох, обернулся и выстрелил, но его жертвой стала еще одна упавшая коробка. Когда Пилс развернулся, он не заметил, что возмездие нависло над ним. Я замер на корточках на верхней полке стеллажа.

— А если просто сбежишь, то будешь обвинен в пособничестве Ртутной Крысе. Тебе все равно никто не поверит.

Потревоженная моими сапогами пыль посыпалась вниз. Она упала на плечо Пилса, но он этого не увидел.

— Вилсона уволят. Кому нужен беззубый старый волк? А как будет рыдать леди Коллинс! — продолжал он. — Но недолго. Я найду способ ее утешить.

Он услышал шорох, но не успел обернуться полностью, когда я спрыгнул на него. Прогремел выстрел, пуля угодила в потолок. Я схватил его за руку и ударил об пол несколько раз, пока оружие не отлетело в сторону. Пилс схватил что-то тяжелое, выпавшее из коробки, и огрел меня по голове. В ушах зазвенело. Я приложил его затылком об пол, но удар вышел слабый, и в мой затылок снова что-то врезалось. Оглушенный звоном в ушах, я отполз. Пилс оставил своё орудие, которым оказалась крупная берцовая кость коровы. Он бросился к револьверу, но я успел ударить его по ногам, и сыщик пролетел над собственным оружием, шмякнулся на пол в нескольких шагах от него. Мы кинулись к пистолету одновременно, и вместе ухватились за рукоятку. Пилс рычал в усилии завладеть им, бил меня ногами, норовил укусить за руку. В самый разгар нашей борьбы дверь в архив открылась. Я слышал, как повернулся ключ в замке, а потом на нас упал желтый свет от фонаря в руках проснувшегося дежурного. Стены были толстые, дверь добротная. Учиненный в комнате грохот снаружи мог быть едва слышным. Венатор застыл на месте, глядя на нас, катающихся по полу.

— Стой! Стой, я стреляю! — крикнул он. Но за то время, пока констебль доставал из кобуры оружие, мы с Пилсом могли с десяток раз умереть. Каждый из нас понимал, что эта борьба за шанс, шанс быть услышанным. Или убитым.

— Стреляй в него! — сквозь зубы крикнул сыщик, — это Лоринг! Он забрал улику!

— Сержант Пилс, я не могу, вы на линии огня! — беспомощно воскликнул констебль. Он выполнил предупредительный выстрел в сторону, а затем кинулся к нам, разнимать.

— Тебе конец, Лоринг, — процедил Пилс.

Возможно, близость подмоги и призрачная надежда на скорую победу ослабила его напор, или же противостояние утомило, но вдруг мне все же удалось положить палец на курок, и в момент, когда ствол качнулся в противоположную от меня сторону, я нажал.

Выстрел совпал с тем, как констебль схватил меня за шиворот. Пилс удивленно смотрел на меня, не в силах опустить взгляд на дыру в собственной груди. Его губы искривились, словно он готовился заплакать от обиды. Он упал на пол, прерывисто задышал, уставился в потолок, безмолвно вопрошая его или небо, находящееся далеко за перекрытием нескольких этажей, за что такая несправедливость.

— Брось оружие! Подними руки! — крикнул венатор, но я направил ствол ему в живот до того, как тот справился со своей кобурой.

— Всё немного не так, как кажется, — отдуваясь, сказал я и поднялся. Мне приходилось держаться за полки, чтобы не рухнуть ему под ноги. — И если вы меня выслушаете…

— В подвале стреляли! — послышались голоса с лестницы. — Скорее!

Глаза венатора расширились, когда он увидел, как меняется выражение моего лица. Мы оба понимали, что произойдет, если сюда ворвутся его коллеги. Меня пристрелят, и лучшее, что можно сделать — это немедленно смыться. А стоящий напротив законник являлся последней преградой для побега. Наверное, он ожидал выстрел, и очень удивился, когда сильный удар рукояти в висок заставил его отключиться.

* * *

Вокруг тела столпилось десять венаторов. Сидящий на корточках доктор последний раз пытался нащупать пульс и покачал головой.

— Он мертв, — сообщил лекарь, поднялся, подобрал рабочий саквояж.

Вилсон с посеревшим лицом стоял над телом Пилса. Он всунул в рот мундштук от трубки, но не зажигал ее. Прошел уже час с момента выстрела. Пострадавший венатор, получивший удар по голове, сидел на стуле, приложив ко лбу мокрый компресс, и в очередной раз повторял то, чему стал свидетелем.

— Пропустите! Да отойдите же!

Мужчины посторонились, давая дорогу единственной женщине-следователю. Леди Коллинс замерла, когда увидела Пилса. Сразу очень сильно побледнела, чуть пошатнулась. Кто-то придержал ее за локоть, но Илайн убрала его руку. Она подошла ближе, присела возле мертвого друга и глухо произнесла:

— Это не может быть правдой.

— Что он мертв? — спросил Вилсон, не вынимая трубку изо рта. — Или то, что его убил Лоринг?

— Вы сами понимаете, какой это абсурд, — ее рука замерла над безвольно лежащей рукой Пилса. Их пальцы так и не соприкоснулись. — Зачем Лорингу убивать его?

— Он похитил дагеротип.

— Нет…

— Мы с самого начала знали, что этим может обернуться.

— Нет!

— Пилс встал у него на пути и поплатился за верную службу.

— Нет, я не верю, — она повернула голову, и теперь было видно ее лицо, залитое слезами. — Не верю, сквайр Вилсон. Это же Дасти! Как он мог?!

Она закрыла рот рукой и сжалась, ее трясло в рыданиях, и чьи-то заботливые руки подали девушке стакан воды, а другие — накинули на плечи пальто.

— Позвольте! — в архив, в котором и без того было тесно от собравшихся людей и разбросанных по полу вещей, втиснулся Финлисон. Он бросил беглый взгляд на тело Пилса, нахмурился, затем осмотрел присутствующих. Остановился на Вилсоне. — Вы понимаете, что за это кто-то должен нести ответ?

Инспектор тяжело вздохнул:

— Только что убили моего ученика, коллегу. Моего друга. Будьте любезны, Джордж, заткнитесь.

Финлисон открыл рот и снова его закрыл.

Венаторы негромко переговаривались между собой, смущаясь горестных слез Илайн. Только Вилсон, наконец, переборол себя и обнял ее.

Я все это время находился в скрученном состоянии в вентиляционной шахте и наблюдал за происходящим из-за решетки. У меня затекли руки и ноги, но любое движение могло привлечь внимание к моему убежищу. Когда венаторы спустились по лестнице и обнаружили своего товарища лежащим без чувств, они первым делом привели его в себя. Когда он объяснил, кто стрелял и в кого, меня бросились искать. Будь я наивней, попытался бы сбежать, и тогда меня поймали бы в два счета. Сейчас они были уверены, что я покинул здание. Осталось только дождаться, чтобы вынесли тело и закончили осмотр архива.

Еще через полтора часа я покинул укрытие, поднялся на второй этаж, пропахший гарью после моих проделок, и через окно в пустующем новом кабинете Финлисона выбрался наружу.

* * *

Снег падал крупными хлопьями. Изо рта вырывался пар. Небо над головой нависло тяжелой свинцовой плитой. Вот-вот рухнет и раздавит, а люди не знают, и живут каждый своей жизнью.

Склепы — так называли простолюдины столичное кладбище. Жителям Отстойника здесь ничего не светит. У мертвых все как у живых. Вроде, одно будущее — тлен, но дело в деталях, в обстановке, в антураже. Богачи гниют в дорогих дубовых гробах, обитых бархатом изнутри, их помещают в каменные саркофаги, прячут в фамильные склепы к прочим родственникам, оберегают их покой изваяниями из мрамора и гипса. Посмертные дома находятся в самом центре кладбища. За границей территории склепов расположены могилы поскромнее. Над ними уже не строят дворцов и башен, ограничиваются парой-тройкой крылатых фигур. Ну а ближе к забору позволено хоронить тех, кто сумел собрать за жизнь достаточную сумму, чтобы обеспечить себя могилой среди роскошных захоронений. Этим, лежащим на окраине, памятники не положены. Скромная табличка с именем, вот и всё. А за забором кладбища был пустырь. Именно здесь закапывали своих родственников бедняки. Приносили крошечные урны с пеплом и за гроши выкупали клочок земли.

Священник монотонно читал молитву над гробом. Стоящие вокруг люди опустили головы. Их черное одеяние передавало сердечную скорбь и траур, которого требовали традиции. Леди Коллинс то и дело прикладывала платок к глазам. Черная вуаль невесомой тенью накрыла ее лицо, спрятала от всего мира, оставила напоказ лишь плотно сжатые алые губы. Рядом с ней находился Вилсон. Его взгляд был устремлен вдаль. Он словно искал кого-то, чувствовал присутствие. Сыщик ошибся только в направлении. Мы с Вудроу стояли в другой стороне. Между двумя надгробиями, под пристальными взглядами мраморных ангелов, мы наблюдали за похоронной процессией. Стучали кирки и лопаты могильщиков: за ночь землю схватило морозом.

Я смотрел, как белый, словно ангельский пух, снег ложится на траурные одежды, и не мог избавиться от тяжелого чувства на сердце. Бремя раннего взросления лишило меня наивности. Я не сожалел о содеянном и знал, что промедление стоило бы жизни, но глядя на то, сколько боли причинил прекрасной женщине, не мог не задуматься: будь в том деревянном ящике Лоринг, а не Пилс, нашелся бы хоть один человек, чтобы оплакать участь вора?

— Не вините себя, что выжили, — сказал Вудроу. Из-за холода ему приходилось часто протирать платком свои очки, они отчаянно мутнели.

— Если бы они знали правду, их горе было бы меньше.

— Правду? — ловец не отрывал взгляда от церемонии, будто от его внимания зависело, пройдет ли она по всем правилам. — Леди Коллинс никогда не говорила с вами о прошлом?

Я покачал головой.

— Думаю, она простит меня за эту откровенность. В детстве Илайн рано осиротела. Сперва на войне умер отец, а мать снова вышла замуж и вскоре скончалась от чахотки. Отчим дурно обращался с ней, принуждал к непристойным вещам, — Вудроу поднял голову, и в темных стеклах очков отразился призрачный облик каменного ангела, стража могилы. — Она часто убегала из дому. Как вы понимаете, леди Коллинс рано научилась защищать себя, и на улице ей пригодилось это умение. Однажды она заступилась за мальчика, которого собирались поколотить бродяжки постарше. Это был Дасти Пилс. Между детьми завязалась дружба. Будучи подростком, Пилс смог вернуть Илайн долг. Она никогда не упоминала, кто стал причиной смерти ее отчима, но знаю одно, что они вдвоем хранили эту тайну. Можете представить, как Пилс удивился и обрадовался, когда леди Коллинс пришла работать в сыск. Вспыхнули чувства. А может, они и прежде жили в нем. Но Илайн видела в нем только друга, мальчишку, которого когда-то защитила от злодеев. А теперь злодей убил его. Обманул, втерся в доверие и предал. Вы все еще верите, что леди Коллинс захочет выслушать вашу правду? Вина перед самой собой затмевает ее рассудок. Лишь время позволит развеять эту пелену.

Гроб опустили в могилу. Замерзшие цветы и горсти земли полетели на крышку.

— Идемте, — сказал я и поднял воротник. — Ртутная Крыса еще на свободе, а деньги по-прежнему в банке.

За темными кругляшками не было видно глаз Вудроу, но его взгляд я чувствовал, даже когда повернулся и пошел прочь по направлению к воротам.

* * *

Следующая неделя была напряженной и, я бы сказал, нервной. Мы все еще укрывались ото всех и каждого в моем старом убежище. Несколько раз бродяги пытались вломиться к нам, но Вудроу отвадил незваных гостей, когда прострелил одному из них ногу. Весть о том, что дом занят, быстро разлетелась по району.

Днем я не выходил на улицу. Меня не должны были видеть. Мои портреты снова были развешены на каждом углу, и любой, даже самый юный, только вступивший в должность законник знал моё лицо. Вудроу тоже опасался людных мест, одевался в несвойственной ему манере простого работяги, и старался по возможности выходить в сумерках, чтобы не надевать приметные очки. Когда я спросил, чего он опасается, Вудроу ответил, что написал самому себе анонимное письмо и отправил его по адресу, где проживал раньше. Спустя некоторое время ему пришел ответ. Ввиду того, что обратный адрес указан не был, ответ прибыл на почтовое отделение, откуда было отправлено первое письмо. Отвечающий подписался «Г. Вудроу», что означало только одно: кто-то находится в доме и заманивает неизвестного отправителя. Возможно, собирается допросить его или убить. Исходя из того, что леди Тодд — хозяйка квартиры — все еще была жива и выглядела совершенно обычно, то в доме поселились егеря.

— Но зачем им охотиться за вами? — спросил я, когда впервые услышал об этом.

— Из-за очевидной связи между нами. Вы считаетесь убийцей венатора и пособником государственного преступника. Я — как им теперь известно — обманом заполучил благодарность от венаторов, медаль и денежную награду. Так что они с удовольствием арестуют меня, чтобы преподать урок, а заодно выведать о вас.

Единственный человек, кому было известно о нашем сотрудничестве, это леди Коллинс. Я отказывался верить в то, что она могла так запросто сдать своего возлюбленного. Сомневаюсь, что в ее жизни было много эпизодов со столь сильными чувствами. Но если Илайн винила нас обоих в смерти Пилса, то, возможно, пошла на эту жертву. Таким образом наказывая не только виновных, но и саму себя.

Довольствуясь ночными вылазками, мы по крупицам собирали информацию. Вудроу не делился со мной своими догадками, поскольку считал, что должен сам убедиться и проверить их подлинность, прежде чем рисковать нашими жизнями. Рождество приближалось. На улицах стали появляться крытые телеги, раскрашенные в соответствии с праздничной тематикой, в них продавали горячий глинтвейн, печенье с корицей, вафли с шоколадом и медом, пышные оладьи с джемом и леденцы. Детвора вечно крутилась поблизости, выклянчивая у богатых прохожих монетку, чтобы купить себе лакомство.

Заседание Парламента началось. Оно продлится еще неделю до Рождества, пока не будут приняты законы и подписаны соответствующие бумаги. Я опасался, что Ртутная Крыса нанесет свой удар в первый же день, но, судя по тишине в прессе и на улицах, этого не случилось.

— Стоун выжидает, — сказал Вудроу вечером. Он подал мне чашку чаю с бренди, взял себе вторую и подошел к камину.

— Но чего? Что если мы просто не успеем его поймать?

— Я долго думал и пришел к выводу, что мы с вами ошибались, — он поставил чашку на каминную полку и заложил руки за спину. — Разделяя Стоуна и заказчика, мы полагали, что они враги. Теперь же я вижу подтверждение того, что они работают в союзе.

— Невероятно! Что вас натолкнуло на такую абсурдную мысль? — серьезным тоном поинтересовался я. — То, что Крыса убил почти всех, кто платил ему?

— Почти, — кивнул Вудроу и обернулся ко мне через плечо. — Вы правы, именно «почти». Яростно принялся за дело и внезапно остановился.

— Мы его спугнули.

— Или он уничтожил всех, кого должен был. Что если оставшиеся не имели отношения к его работе или уже прилично запуганы?

— Вы говорили, что вышли на заказчика.

— Я почти убежден. Но этого недостаточно. Как только у меня будет уверенность, я дам вам знать.

От его внимательного взгляда не ускользнуло, что меня совершенно не устроила подобная отговорка. С тех пор как погиб Пилс, я не находил себе места. Видал я на своем веку злодеев, и бедняга таковым вовсе не был. Он стал жертвой собственных недостатков, которые кто-то ловко обернул против сыщика, и превратил его в свою марионетку. Пилс поддался манипулятору, поскольку захотел ему поверить всей душой. Впервые он почувствовал себя значимым. И пусть выбрал для этого самый паршивый из способов, но Пилс боролся за собственную справедливость.

— Не истязайте себя, — произнес Вудроу.

— За что? За то, что выпустил монстра? Знаете, сколько раз я об этом думал! Что было бы, не появись я в замке в ту ночь? Возможно, ловцам удалось бы схватить его. Убить. Или он бы погиб в ходе эксперимента, в пожаре, от пуль венаторов. Но не было бы этого чудовища!

— И меня.

Он произнес это тихо, но я услышал, и первые секунды не понимал, о чем речь.

— Вы создали этого монстра? Да, все так. Но ваше вмешательство дало и другую жизнь, — Вудроу взял чашку, повертел ее в руках, задумчиво изучая поблекший узор. — Не знаю, хорошо ли это для мира, но для меня однозначно да. Я обязан вам. И даю слово, что всеми силами, которыми располагаю, постараюсь нейтрализовать вред, который причинило человечеству моё появление.

Бренди действовал расслабляюще, и я быстро уснул. Но проспать всю ночь было не суждено. Очнувшись от сильной тряски, я обнаружил Вудроу, который впился в моё плечо.

— Идемте, Арчи! — горячо воскликнул он. — Я обнаружил ее!

— Кого или что? — я протер глаза и зевнул до хруста в челюсти.

— Лабораторию.

После сна мороз на улице показался еще более лютым, чем днем. Ветер выл и свистел, носился по узким переулкам, гоняя снег. Его ледяное дыхание вмиг прогнало сон и студило до самых костей. Я дрожал, и только то, что Вудроу почти бежал, вынуждало поспевать за ним и согреваться на ходу.

— Куда мы идем? — спросил я. Стоило выдохнуть пар и показалось, что стало холоднее.

— Друг мой, что вам известно о катакомбах под Асилумом? — спросил Вудроу. Он быстро шел, но дыхание у него не сбивалось, и темп не снижался, хотя я уже чувствовал усталость и онемение в мышцах.

— Я не раз там бывал. Канализационные стоки, по ним льется дождевая вода и отходы. Плохо пахнет, тепло, много крыс.

— И где же расположена сеть этих стоков?

— Под нашими ногами. В каждом из районов. Но мне приходилось бывать только в тех, что проходят под Торговыми Рядами, и пару раз в Лебединых Прудах.

— Так я и думал, — Вудроу обернулся ко мне и хитро прищурился. — Я изучил их все.

— Все?

— Да, последнюю неделю я именно этим и занимался. Купил карты на черном рынке, обошел все закоулки, сверяя с планом, и понял, что ошибся.

— Это гениально! Так куда же мы идем?

— Вы не дослушали. Понял, что ошибся, но лишь в одном. Позвольте.

Мы вышли к берегу реки и теперь следовали вдоль забора, ограждающего нас от воды. Вудроу то и дело притормаживал, чтобы всмотреться в реку впереди. Если мы дойдем до моста, нас может заметить патруль.

— Лаборатория должна быть в Асилуме. Тот, кто занимается экспериментами, вынужден держать все под контролем. Проверенные места в больнице и шахте оказались дискредитированы, и потому он был вынужден искать новое убежище. Достаточно просторное, теплое, с возможностью получить свет, пищу и доступ в самое сердце Асилума. Прошу вас.

Вудроу взял меня под локоть и направил к лестнице. Все еще ничего толком не понимая, я спустился за ним по ступенькам к платформе, которая в теплое время года служила причалом для мелких судов и лодок. Вот и теперь там находилась привязанная к кнехту[8] двухместная корабельная шлюпка с веслами и фонарем.

— Надеюсь, вы не боитесь воды? — спросил он, заходя на борт лодки.

— Ледяной воды зимой? Немного опасаюсь, — признался я и сел на свободное место.

— Нам придется плыть быстро и тихо. Сейчас, — он посмотрел на свой перстень-часы, — смена караула. Самое подходящее время.

Вот почему мы так мчались. Он все ловко продумал.

— И куда же мы собираемся?

Сырость облепила холодом. Я греб веслами, и с радостью бы махал ими, точно крыльями, лишь бы согреться. Но нужно было совершать плавные и аккуратные движения, чтобы лишним плеском не привлечь внимания патрулей на мостах и берегу.

— Держитесь этого курса, — он указал рукой наискосок по направлению к району Имперского Дворика.

— Не хотите ли вы сказать, что мы идем на дворец штурмом?

— Конечно нет. Но вы почти угадали. Итак, я размышлял, где же может скрываться лаборатория, и пришел к выводу, что это должно быть лишь одно место в Асилуме, которое я не посетил. То, что под надежной защитой. Катакомбы под дворцом.

— Господь милосердный, вы это серьезно?

— Куда уж серьезнее!

Уму непостижимо. Но Вудроу выглядел спокойно и уверенно, и это его настроение передалось мне. В конце концов, что есть наша жизнь, как не череда вызовов, которые мы обязаны принять?

Сохраняя молчание, мы проплыли под самым берегом, скрываясь в тени высокой стены от света луны и фонарей. Обогнув остров, на котором находился королевский дворец, мы причалили возле огромной, в человеческий рост, сточной трубы. Сверху долетали голоса солдат, патрулирующих набережную. В качестве охраны у Ее Величества собственная королевская гвардия, лучшие из лучших. Они сперва стреляют, а затем задают вопросы.

Пригнув голову, мы на лодке вошли в трубу. Киль терся о дно, весла пришлось сложить и отталкиваться багром. По зловонной кишке мы пробирались внутрь канализационного подземелья. Наконец лодка снова нормально поплыла, уровень воды поднялся. Мы очутились в широком туннеле, вдоль одной из его стен шел борт, по которому вполне можно было пройти. На стенах висели крюки для ламп. Здесь часто работают чистильщики, в противном случае остров погрузился бы в собственные отходы.

Хотелось закрыть нос рукой, но чудовищный запах проникал сквозь кожу, он впитывался и отравлял организм. Мы привязали лодку к крюку для ламп, зажгли фонари и пошли вдоль стены.

— Вы знаете путь? — спросил я Вудроу, удивляясь его уверенности.

— Мне не приходилось здесь бывать, — ответил он, оборачиваясь через плечо, — но что толку стоять на месте и гадать, если мы в равной степени можем как оказаться правы, так и ошибаться? Так что лучше не тратить времени попусту и проверить.

Мне нравился ход его мыслей. Слишком часто люди замирают в нерешительности и пропускают мимо всю жизнь.

— Смотрите-ка, мы угадали, — радостно сообщил Вудроу, указывая на воду.

Прежде ее движение было почти незаметным, но теперь стало очевидно медленное перемещение масс. Мы шли против течения.

Я не хотел думать о том, что случится, если нас поймают. Вся наша затея с самого начала была рисковой, и сейчас не время кокетничать и вздыхать. Но, конечно, не о такой смерти я думал, соглашаясь на сделку.

— Тихо, — Вудроу замер, выглянул из-за угла, и тут же прижался к стене. — Впереди есть отблеск света. Теперь ваш черед.

У меня куда больше опыта в том, что касается скрытного передвижения. Простой человек не знает, насколько шумно крадется, дышит, как урчит у него в животе, и как шелестит одежда. Я умею передвигаться практически бесшумно, знаю, где спрятаться, используя свет и тень в своих интересах. Вудроу прав, что остался. Он был бы лишней помехой.

Свет, который он увидел, был едва различим. Поврежденные глаза ловца более чувствительны, мне бы не помешало такое зрение в темноте. Пришлось пройти еще шагов сто, пока я не заметил источник света. Вдалеке висела лампа, и два человека выгребали лопатами содержимое телеги. Они понемногу сбрасывали в сточную воду что-то, похожее на щупальца или рыбу. Но подойдя немного ближе, я смог рассмотреть содержимое телег, почувствовать запах, и едва сдержался от рвоты. Эти двое разгружали целую кучу человеческих кишок, органов и конечностей.

— Почему нельзя выбросить это все сразу? — причитал один. Судя по бесстрастному выражению лица, он брезговал своей работой, но не ощущал всего ужаса происходящего. — Зачем таскать лишнее?

— Тебе уже говорили, — буркнул другой. — Чтобы крысы не набежали. Ты видел, сколько их там. Кровь почуют — и нас с тобой сожрут.

Я стал пробираться ближе, держась тени. Они меня не видели, между нами находился фонарь, который слепил их.

Из дальнейшего разговора не удалось узнать ничего толкового. Они обсуждали свою горькую участь, оставшиеся гроши, скудную пищу и собственные болячки. Эти двое даже не заметили, как я проскользнул за их телегой.

Дальше туннель разветвлялся на два. Под сводом виднелись решетки, сквозь которые время от времени стекала грязная жидкость. Видимо, трубы из жилых домов. Действуя по тому принципу, который проповедовал Вудроу, я двинулся наугад в левый туннель. Пришлось зажечь фонарь, хоть это и было довольно рискованно. Не знаю, что хуже: привлечь чужое внимание светом, или в кромешной тьме свалиться в помои. Вскоре ход привел меня к тупику с круглой решеткой, между прутьями которой забился разный хлам. Пришлось вернуться, но возле самого выхода я заметил приближающихся доходяг, которые разгрузили телегу. Еле передвигая ноги, они направились в правый проход, и я последовал за ними.

Вскоре впереди показалась такая же круглая решетка, которая закрывала проход в соседнем туннеле. Уборщики подошли к ней, зазвенели ключами. Я стоял у стены, ожидая, пока они отопрут подвесной замок. Но вот они прошли за решетку и заперли за собой. Когда они удалились достаточно, чтобы не видеть мой фонарь, я подошел к замку и принялся за работу. Хорошая конструкция, из дорогих, изобретен в прошлом году. Официально считается, что его невозможно взломать — особая форма ключа предполагает точную, ювелирную, я бы сказал, работу с запирающим механизмом. Но ведь и Лоринг не какой-то там воришка. Работай я только с легкими замками, кому были бы нужны мои услуги?

Я разложил на земле сверток с отмычками. Понадобились дополнительные тонкие щупы из проволоки, которые по ходу дела я изгибал плоскогубцами. Не прошло и четверти часа, как замок открылся. Дальше в туннеле стояла плотина. Она преграждала путь воде, и каменное устье оставалось сухим. Я шел, пока не уперся в металлическую дверь. Судя по кирпичной кладке вокруг, ее установили недавно. Замочная скважина была достаточно широкой, чтобы можно было рассмотреть внутреннее помещение. Там было темно, но где-то все же находился осветительный прибор, поскольку я видел очертания стен. Так как было тихо, я вскрыл замок — на это ушло около десяти минут — и проник внутрь. Под сводчатым потолком тянулись провода толщиной в большой палец. Похоже, здесь электрическое освещение. Через несколько шагов стал слышен шум генератора. Канализационный смрад ощущался слабо, его перебивал крепкий запах хлорки. Светлые горки этого вещества виднелись под стенами. Внезапно над моей головой зажглась лампа. Я от неожиданности рванул в сторону, но спрятаться было негде. Лампа горела желтым, тускло, свет дергался в судорогах, потом стал мигать очень часто и наконец потух. Но стоило мне сделать несколько шагов, как он включился снова. Нужно было торопиться: в этом месте негде укрыться, а от прямого света нет спасения.

Я добрался до еще одной двери, из-за нее доносилась музыка и пронзительный писк. В замочную скважину удалось разглядеть людей в белых халатах как у докторов, да и сама обстановка напоминала больничную. Там было несколько коек и приспособлений для осмотров. Открыть дверь было бы слишком рискованно, но тут я заметил решетку стока. Теперь, наверное, его переоборудовали в вентиляцию. Вероятней всего, труба объединяла сливы из домов. А значит, она должна была идти в самой стене, параллельно основному коллектору. Я оторвался от двери и огляделся. Немного дальше наверху был еще один сток. Вполне возможно, что они соединены между собой. Я мог ошибаться, но не имел права отмахнуться от этой идеи. Незаметно попасть в лабораторию другим путем невозможно.

Мигающий свет нервировал. Мерещились тени по углам, краем глаза я то и дело видел чью-то фигуру, но стоило обернуться, и это оказывался узор из трещин на стене или кусок трубы.

Я разбежался и вскочил на стену, вцепился пальцами в решетку и завис. Открыть ее будет непросто, болты покрылись ржавчиной. Я оторвал кусок от подкладки своего пальто, намочил ткань в керосине из лампы и хорошенько натер шляпки болтов, стараясь как можно больше жидкости выдавить в проем. Осталось обработать всю решетку по кругу и подождать. Чтобы не терять времени зря, я осмотрелся. Чутье не подвело Вудроу. В этой лаборатории продолжались эксперименты Стоуна. В туннелях, где я побывал, находились отдельные камеры, в которых обитали подопытные. Многие из них не отличались от мертвецов, разве что дышали изредка. Другие проявляли агрессию, скребли руками стены, рвали на себе волосы и кожу. Они походили на диких зверей или же, что точнее, на безумцев. Но пятеро из них, и это пугало еще больше, вели себя иначе. Они были помещены отдельно. Эти люди стояли. Просто стояли посреди камеры, глядя перед собой. Зрелище напоминало чулан кукольника с подвешенными марионетками, только ниток не видно, и оттого еще страшнее. Стоило мне заглянуть в окошко, как они повернули головы. Все пятеро одновременно посмотрели туда, где секунду назад стоял я. Не знаю, что будет, если они меня увидят. Но сама мысль, что людей можно превратить в такое, вселяла омерзение. Я старался не думать о том, что мой приятель Вудроу частично имеет отношение к этому кошмару, который творится в подземелье. До сих пор мне причиняло боль понимание того, что он не Стоун и не ловец на самом деле, а существо, совсем недавно появившееся на свет, причем благодаря моим стараниям. Осознать это в полной мере было слишком тяжело, ведь тогда я должен был принять всю ответственность за происходящее в Асилуме, за смерти политиков, за похищение бедняков, а также за все то, к чему приведет освобождение созданных зверей.

Когда я вернулся к решетке, керосин уже достаточно растворил ржавчину, чтобы болты легко открутились, и решетку можно было снять. Я влез внутрь и поставил крышку на место, чтобы скрыть свое присутствие. Стоками давно не пользовались, но точно не чистили. Скелеты крыс и окаменевшие нечистоты были повсюду. Я пробирался на корточках, стараясь ни к чему не прикасаться. Замер напротив решетки, за которой находилась лаборатория. Электрический свет давал возможность в подробностях осмотреть каждый угол.

Здесь находилось четверо людей. Один работал возле стола со множеством колб и сооружением из химических принадлежностей. В прозрачных змеевиках текла бурлящая зеленая жидкость, из последней пробирки над горелкой то и дело вылетало облачко едкого пара. Второй, с позволения сказать, доктор занимался в этот момент вскрытием человеческого тела. Мертвец распластался на столе, он был не только нагим, но и со снятой кожей. Меня удивило только то, что несчастный привязан ремнями. И стоило врачу раскрыть грудную клетку, точно ларчик, как я увидел причину странности. Сердце все еще билось. Такое зрелище заставило меня отвернуться. Несколько секунд я боролся с собственным отвращением и ужасом, с подступающей к горлу тошнотой. Перед внутренним взором все еще стояла эта чудовищная картина. Сделав над собой усилие, я снова посмотрел через решетку, стараясь не замечать того, что происходило на столе.

Третий человек в халате проверял действие электричества на крысах, сидящих в клетке. Их визг и треск разрядов пугающим образом сочетались с музыкой, доносящейся из граммофона. Четвертый доктор работал за письменным столом.

На стенах висели плакаты, изображающие анатомическое строение человека, чертежи фотографического аппарата; на досках, вроде тех, что вешают в студенческих аудиториях, были мелом расписаны химические формулы. Конструкция аппарата, который использовал Стоун в своих экспериментах, претерпела изменения. Теперь это был высокий стул, на котором человек фиксировался ремнями, на голову надевался металлический обруч с проводами и лампочкой, позволяющей понять, есть ли напряжение.

Я исследовал всю трубу и обнаружил еще пару выходов, они вели в разные лаборатории с одинаковыми аппаратами Стоуна. Похоже, здесь преображение поставлено на поток. Кто-то всерьез задумал создать армию и торопится. Когда я собирался покинуть это место, то услышал знакомый голос. Мне показалось это странным, и я даже сначала не поверил. Не может быть, чтобы человек, которому принадлежал узнаваемый тенор, находился здесь, среди стоков и чудовищ.

Осторожно приблизившись к решетке, я осмотрел комнату. И точно, в лаборатории появился новый посетитель. Он стоял ко мне спиной, но я узнал его. Сквайр Роберт Энтони, председатель Ложи Консерваторов, бессменный хранитель традиций, ярый защитник Короны.

— Мне нужны результаты, — он обращался к одному из докторов. — Не эти пустышки!

Он бросил на пол ворох испещренных мелким почерком листов бумаги.

— А результат должен быть до Рождества! Вы обещали мне три дюжины солдат еще в начале декабря.

— Задержка произошла не по нашей вине.

— Всё, что могло вам помешать, устранено. У вас новые люди, оборудование, материал. Лучшее снабжение, о котором вы не могли мечтать в своем университете. Так докажите, что я не ошибся в вас!

— Опыты Стоуна противоречивы. Пока мы действовали, строго следуя его записям, результат был отрицательным.

В руках ученого появилась книга, которую я узнал, хоть видел всего два раза в жизни: первый, когда воровал, а второй — когда отдавал перекупщику. Дневник Стоуна. То, за чем охотится Вудроу. Получи мы его, и наш уговор выполнен. Останется лишь поймать Ртутную Крысу и закончить эксперимент с обратным процессом.

— Часть данных зашифрована, — сказал доктор. — Возможно, Стоун не хотел, чтобы этим воспользовались без него.

— Так расшифруйте! — воскликнул Энтони таким же тоном, как требует, наверное, от камердинера сорочку.

— Мы не можем, — терпеливо ответили ему. — Шифр не поддается никакой схеме.

— Тогда обратитесь к нему.

Я навострил уши. «К нему?»

— Он не поможет нам, — голос доктора звучал так, будто кто-то сжал ему горло. — Мало того, что он не в себе, так еще и страдает фрагментальной амнезией.

— Мне безразличен его диагноз, — заявил Энтони. — Если это написал Стоун, то пускай сам Стоун и расшифровывает. А если вы не можете урезонить его достаточно для сотрудничества, то мне придется заменить вас на тех, кто постарается найти подход к этому человеку. Может он и безумец, но единственный из вас, кто умеет создавать людей нового образца. Я сам встречусь с ним, черт подери!

Я дождался, пока он покинет лабораторию, и затем сам выбрался из трубы. Путь обратно не принес никаких сюрпризов, и уже спустя двадцать минут я встретился с Вудроу. Он скрывался между оставленными кем-то ящиками.

Услышав об Энтони, он не особо удивился.

— Я и прежде подозревал его в причастности. Именно за ним пришлось следить, когда мы с вами столкнулись в «Бубенчиках». Но сейчас он не проходил мимо меня, получается, здесь есть другой вход, что неудивительно.

Его порадовали новости о дневнике Стоуна и о том, что Ртутная Крыса где-то поблизости.

— Это чудесно, — Вудроу сосредоточенно обдумывал мои слова и едва ли на самом деле считал, что сказанное мною можно охарактеризовать восторженным словом «чудесно». — Значит, его будет легче поймать.

— Даже не верится.

Он хмыкнул, отвлекаясь от своих мыслей, и потребовал объясниться.

— Не верится, что всё это в ближайшее время закончится, — я взмахнул рукой, как бы указывая, что имею в виду происходящее. — И я стану свободен.

— Конечно, — он улыбнулся, хотя эта улыбка была далека от демонстрации веселья. — И что вы собираетесь делать потом?

— Не знаю, — соврал я, почему-то не желая делиться планами относительно жизни на островах, не подчиняющихся Империи. — Возможно, покину Асилум.

— Жаль, — вздохнул он, чем весьма меня удивил. — Я должен был это предвидеть. После случившегося такое решение — наилучший вариант. И все же не хотелось бы терять вас из виду.

Я был удивлен. Он много раз говорил о дружбе между нами, но я бы соврал, если бы сказал, что воспринял его слова всерьез.

— Простите, Вудроу… Генри, но неужели в ваших планах были рождественские ужины с вором? Или вы бы позвали меня крестить ваших детей?

Он усмехнулся и покачал головой:

— Вы правы. Это нелепо. И все же, умные люди — невероятная редкость. Красивые, приятные в общении, обаятельные, с тонким чувством юмора — таких предостаточно. Но умные — это белые вороны в своем роде. Рано или поздно наступает момент, когда ты с горечью осознаешь, что намного опережаешь окружающих. Ты не испытываешь радости, нет. Скорее боль. Ум не только дает неоспоримые преимущества, но и лишает одного из важнейших компонентов счастья. Общества. Можно смириться со многими недостатками окружения, кроме его бесконечной глупости. Это разъедает день за днем. Череда разочарований. В приятелях, родителях, в тех, кто еще вчера казался авторитетом. Умный человек обречен на одиночество, если не готов терпеть дискомфорт и притворяться. Ведь обществу не нужны такие люди, изгои, выродки. Никто не хочет ощущать собственную никчемность, ущербность. И когда встречаешь человека, с которым чувствуешь себя на равных, испытываешь удовлетворение потребности в социуме. Мне несказанно повезло встретить двух таких людей. Вас, Арчи, и несравненную леди Коллинс. На такое счастье, боюсь, я не заслужил.

Я оторопело молчал. От кого-то подобная речь могла бы сойти за насмешку, но не от него. Хотелось ли мне с ним согласиться? Нет. Но был ли он прав? Хм, я никогда не рассматривал свою жизнь под таким углом. В конце концов, это он из нас двоих ученый и философ. Прежде мое добровольное отречение от человеческого общения казалось мне вполне закономерным. Любые связи делают уязвимым, да и мало кто всерьез хотел бы завести приятеля с моим ремеслом. Я богач среди бедняков. Нищие будут ждать от меня подачки, а знатные аристократы побрезгуют подать мне руку.

— Я не хотел вас смутить, — Вудроу снова улыбался. — Правду часто тяжело сказать и услышать. Простите, если мое поведение оказалось некорректным.

— Нисколько, — соврал я. — Но вы правы, я смущен. В большей степени тем, что это говорите мне вы. По сути, не совсем человек.

— Я оказался достаточно человечным, чтобы спасти вашу шкуру сперва от бандитов, затем от Крысы и венаторов. Но недостаточно, чтобы заслужить вашу дружбу, — произнес он с удивительным спокойствием. От другого это звучало бы с обидой или с обвинением, но не от ловца. Он констатировал факт с бесстрастностью ученого, изучающего очередную теорию. Я же только удивился тому, что обязан ему жизнью за первый побег от псов Маркиза. — Что ж, в таком случае давайте продолжим наше дело.

— Послушайте, Генри, я вовсе не имел в виду…

— Не стоит, — прервал он меня. — Меня не оскорбляет ваша честность, а вот ложь вполне способна на это. Значит, вы ханжа в большей степени, чем я.

* * *

Энтони слишком громко хлопнул дверью. Он был раздражен, взвинчен до предела и даже не стал включать яркий свет, ограничившись настольной лампой. Нанятые ученые возможно и были лучшими в своем университете, но порой проявляли чудеса тупости. Например, не были способны уложиться в сроки. Если для успеха необходимо добиться расшифровки проклятых дневников, то он — Энтони — точно знал, что нужно делать. Даже если Стоун трижды безумен и опасен, как взбесившийся зверь. Раз уж эти бестолковые книжные черви не в состоянии обуздать свой страх, придется сделать всё самому.

Энтони положил книгу перед собой на стол. Лицо скривилось, будто его разъедала внутренняя желчь. Иметь в руках власть и в то же время не иметь возможности ею воспользоваться — тяжелое испытание. Зашифрованные записи оказались непреодолимым препятствием на пути к вершине.

Прошла уже первая неделя заседания парламента. Осталось всего семь дней, чтобы воплотить план в жизнь. Он все положил на это и не мог ждать. Энтони взял хрустальный графин с бренди, плеснул немного в бокал. Капли забрызгали стол.

Настенные часы ударом маятника сообщили о восьми вечера. Он выпрямился, отпил из бокала, глядя в окно, и только тогда увидел что-то в отражении. А может, просто почувствовал движение воздуха. Его рука дернулась к ящику стола.

— Не нужно этого делать, — предупредил я, выходя из тени. — Мы оба знаем, что я быстрее.

Он обернулся, и на его иссушенном ненавистью к людям лице появился испуг.

— Лоринг? Какого дьявола вы здесь делаете?

Я опустил руку с ножом. Воспользоваться им еще успею, если разговор зайдет не в то русло.

— Думаю, мы оба понимаем, что прошло время для игр и притворства. Давайте начистоту. Вы вытащили меня из темницы только затем, чтобы я никому не сболтнул о вашем визите. Я предполагал, вы незаконно покупаете рабов для своих шахт, но не и думать не мог, что все дело в экспериментах Стоуна.

— Что?!

— Не стоит, право же.

Его глаза стали крошечными, губы сжались, кулаки напряглись.

— Вы многое на себя берете, Лоринг. Кто за вами стоит? Вилсон? У него нет полномочий преследовать меня. Стоит мне позвать стражу, и вы покойник!

— Мы оба знаем, что вы никого не станете звать. Во-первых, я убью вас раньше, чем произнесете хоть звук, а во-вторых, Вилсон не имеет никакого отношения к моему визиту.

— Тем хуже для вас! Значит, вы действуете вне закона!

— Господь милосердный! Да вы сами подумайте, что говорите, — я был поражен тем, как велико его убеждение в собственной непогрешимости. — Вы плетете заговор, участвуете в чудовищных опытах, виновны в смерти либералов из «Прорыва», пытались убить меня, в конце концов! Поэтому самое абсурдное, что вы можете сделать, это прикрываться законом.

Энтони смотрел на меня с такой яростью, будто вот-вот ринется в бой. Я держал нож наготове, но надеялся, что мне не придется применять его. Может, я и не из тех, кто всерьез верит в силу правосудия, но такие люди, как Энтони, не должны просто и легко умирать. Их нужно раздавить, уничтожить морально, предать их преступления огласке, иначе они не ощутят вкус наказания и умрут мучениками, уверенными в собственной правоте.

— Как же вы мне противны, — процедил он сквозь зубы. — Ты, Вилсон, все эти мерзкие мелкие людишки. Вам подавай справедливые законы, заботу и опеку, и плевать, как этого добьёмся мы. Вы хотите жить в богатой стране, но скулите от налогов. Вы любите мир, но недовольны тем, как выигрываются войны. Я делаю то, на что не решались ранее! Это я создаю непобедимую армию, благодаря которой даже последние отбросы нашего общества смогут жить достойно, — захлебываясь в эмоциях, он брызгал слюной и судорожно сжимал пальцы. — Все боятся запачкаться. Власти с чистыми руками не бывает! Но таким, как ты, на это плевать.

— Абсолютно, — подтвердил я. — Но вы не понимаете, что затеяли. Эта армия неуправляема. Даже Стоун не знает, как исправить дефект. Вы погубите Патрию Магнум.

— Не тебе об этом судить, помойная крыса!

Я заметил, как его рука понемногу снова тянется к ящику, и выставил нож вперед:

— Где вы встречаетесь со Стоуном?

— Ха!

— Вы знаете, что он делал с людьми из «Прорыва»?

— Они заслужили смерть. Глупцы! Хотели власти, которую неспособны контролировать.

— Это вы их подтолкнули к сделке с профессором.

— Они оказались слишком слабы, чтобы самостоятельно найти способ.

— А когда их услуги больше не были нужны, вы избавились от них. Любите загребать жар чужими руками, Энтони. Но Стоун вам не по зубам. Он не человек, и на него ваши уловки не подействуют.

— Не тебе судить!

— Где и когда вы с ним встречаетесь? — я схватил его за грудки, развернул и ударил о стену. Энтони не ожидал от меня подобного, и только охнул. — Мне повторить вопрос?

Нож замер напротив его лица. Глаза политика сошлись на переносице, он смотрел на острие клинка.

— Ты не понимаешь…

Я сильнее надавил ему на грудь, угрожающе поднял нож.

— Под мостом, — с закрытыми глазами выдохнул он. — Под мостом возле часовой башни. В полночь.

Я ударил его по шее. Энтони мгновенно отключился и рухнул на пол. Мне оставалось связать его, заткнуть рот кляпом и упрятать в темный угол.

* * *

Полночь — особое время. Грань между вчера и завтра, между прошлым и будущим. Это лишь условность, но ее таинственность привлекает как романтически настроенных влюбленных, так и разных преступников. Я никогда не начинал своих дел до полуночи, если не рассчитывал закончить их в этот же самый день. Верю, что если не завершить задуманное в положенный срок, то это принесет массу неудобств. К сожалению, оказалось, что судьба не суеверна. Ей было плевать на то, как я прокручивал свои делишки, она ждала удобного момента, чтобы ужалить исподтишка.

Флавио заледенела у берега. Мертвые водоросли примерзли к камням. Я кутался в теплое пальто Энтони, затылок грела шляпа из бобра. Богачи выбрасывают уйму денег на одежду, хотя не знают, что такое холод: им не приходится часами стоять на морозе, пытаясь продать свой бесхитростный товар, или спать под ворохом тряпок, чувствуя, как коченеют пальцы на ногах.

Тяжелые шаги предупредили о его приближении. Не знаю, почему я думал, будто он появится как дикий зверь, из тьмы под мостом, или будет красться по крышам. Ему нечего опасаться.

— Что ты задумал? — послышалось его рычание. — Я уже ответил твоим идиотам, что…

Он был ученым и охотником одновременно. Хоть я оделся как Энтони, и даже перенял его манеру держаться, долго эта игра не продлилась. От внимательного взгляда Стоуна не ускользнули существенные отличия в фигуре и росте. Я стоял к нему спиной, но внезапно оказался развернут мощным ударом. Его лицо нависло надо мной. Чудовищный звериный оскал, пустые стеклянные глаза, как у чучела.

— Ты пожалеешь! — прошипел он и схватил за ворот. — Лоринг! Живучий мерзавец. Я думал, что избавился от тебя. Что ж, тогда нужно действовать наверняка.

Он легко поднял меня, как ребенка, и собрался опустить в ледяную воду, когда раздался хлопок. Стоун резко выгнулся, вскрикнул и попытался достать торчащий из спины шприц. Раздался второй, затем третий хлопок. Он успел перевести на меня выпученные глаза и качнулся вперед. Я завис над водой, и спустя миг окунулся с головой в обжигающе-холодную реку. Меня точно кипятком обдало.

Рука Стоуна еще сжимала мое пальто, я никак не мог высвободиться и подняться на поверхность. Одежда впитала воду и стала тяжелой, шевелиться было почти невозможно. Казалось, что от холода у меня лопнут глаза. Но вот кто-то ухватил меня за плечи и вырвал из смертельной ловушки. Я плашмя упал на каменную пристань, кашляя и отплевываясь. Зубы стучали, все тело дрожало.

— Потерпите, Лоринг! Сейчас! Одну минуту!

Когда были сняты пальто, кофта и рубашка, я сначала почувствовал облегчение, но спустя короткое мгновенье холод принялся обгладывать мое голое тело. И тут спасение — объятия сухой одежды. Мне казалось, что озноб никогда не пройдет, что я раздроблю зубы и кости, и что меня от кашля вырвет собственными легкими. Я даже не сразу понял, что лежу рядом с громадным неподвижным телом Стоуна.

* * *

Я проснулся от ощущения, будто на грудь высыпали лопату раскаленного угля. Сбросив два пледа, я обнаружил прикрытые полотенцем горчичники. Стоило от них избавиться, и боль утихла, но на коже остались бордовые следы ожогов. Вокруг царила тишина. Стены не были мне знакомы. Мрачные кирпичные своды, отсутствие окон, платяной шкаф, стол с чайным сервизом. У другой стены стояла вторая кровать, она была аккуратно застелена, ни одной лишней складочки.

Я отыскал мой собственный наряд, оделся, отметив, что кто-то высушил и почистил его. За дверью оказался коридор, в котором витал узнаваемый запах канализации. Теперь стало ясно, где мне посчастливилось очнуться.

Спустя пару минут, когда голова снова начала ясно соображать, и восстановилась память, я отыскал вход в лабораторию, за которой еще недавно наблюдал из вентиляционной шахты. Как и ожидалось, Вудроу находился здесь. Он стоял, согнувшись над столом, что-то записывал. На примусе грелся чайник. А на том самом кресле, которое ученые использовали для экспериментов, находился Стоун. Судя по склоненной голове и расслабленным пальцам, он был без сознания.

— Вам уже лучше? — Вудроу поднял на меня глаза. — Проходите, я как раз заварил чай.

— А где ученые? — я воспользовался приглашением и разлил содержимое чайника по чашкам.

Он промолчал. Вудроу был сосредоточен на своих записях, но я более чем уверен, что он слышал мой вопрос.

— Вы их убили?

— Арчи, — перо остановилось, с его острого кончика упала маленькая капля чернил, — вы иногда удивляете меня. В хорошем плане. Я не ожидал от человека с вашей судьбой столько сострадания к посторонним. Но тут вы ошиблись, они живы и находятся в одной из камер. Мне может понадобиться помощь ассистента, а вы, простите, едва ли в этом подсобите.

Напиток был терпким на вкус, немного горчил. Не помню, когда кто-либо в жизни, после смерти родителей, заваривал для меня чай. Также как не помню, чтобы кто-то спасал мою шкуру столько раз.

— Спасибо.

Вудроу снова посмотрел на меня, в глазах промелькнуло недоумение.

— На здоровье, — рассеяно произнес он. — Если хотите, возьмите лимон, еще осталось несколько долек.

Я сел в углу и тихо наблюдал за работой ловца. Был ли он ученым, безумцем, убийцей или другом — тяжело разобраться. Я испытывал стыд за то, что сказал ему не так давно. Возможно, Вудроу и не был обычным человеком в общепринятом понимании, но знал ли я кого-нибудь лучше? И разве можно осуждать его методы, если вспомнить, через что ему пришлось пройти?

Похоже, я задремал и пропустил, когда Вудроу вышел из лаборатории. Мой отдых был прерван тихим зовом.

— Эй, Лоринг! Ты меня слышишь, я знаю.

Стоун уже пришел в себя, а возможно, до этих пор лишь притворялся. Впервые он предстал передо мной обездвиженным, и его можно было рассмотреть при ярком свете. Если прикрыть одеждой вздувшиеся мышцы, как у циркового силача, а также напряженные шею и челюсть, то его вполне можно было принять за обычного человека. Но Стоуна будто разрывала изнутри неведомая сила.

— Что он тебе пообещал? — продолжал монстр. — Деньги? Ха, конечно! Ему нужны деньги. И только я могу их достать. Отпусти меня, и я заплачу.

— Серьезно? Думаешь, я в это поверю?

— Почему нет? — у него была странная манера говорить. Он все время дышал ртом, как уставшая после бега собака. — Какая разница, кто отдаст тебе долг? Деньги на моем счету.

— Ты несколько раз пытался меня убить.

— Только потому, что ты стоял у меня на пути. Нам нечего с тобой делить, Лоринг. Это всё его игры. Он втянул тебя и облапошил, внушил, будто ты сам этого хочешь. Думаешь, он заплатит тебе? Зачем? Как только эксперимент завершится, ты ему будешь не нужен. Что сделает ловец с вором? А? Подумай об этом.

Я сделал вид, будто не слушаю его. В конце концов, понятно, зачем он это делает. Если бы только его слова не были созвучны с моими сомнениями.

— Думаешь, это я чудовище? — он фыркнул, обдав колени фонтаном брызг собственной слюны. — Он — это я. Мы одно и то же, пусть внешность и обманчива. Вот и подумай: раз не доверяешь мне, почему считаешь, что можешь верить ему?

Я повернулся к Стоуну, еще не зная, что собираюсь сказать, когда дверь открылась, и вошел Вудроу. Вместе с ним появились двое ученых, которых нанял Энтони. Они старались не смотреть в сторону пленника, прошли к фотоаппарату, принялись проверять соединения электропроводки. Вудроу достал из упаковки снимок, на котором был молодой, еще не изуродованный экспериментами Стоун. Вудроу установил снимок напротив кресла с подопытным, закрепил на том прищепки с проводами.

— Лоринг! — зарычал монстр, — они убьют меня! Ты не увидишь своих денег!

— Подключайте, — скомандовал Вудроу, и поднял два рубильника на генераторе. Один из его ассистентов принялся вращать рукоятку, запуская механизм. В металлическом коробе зарычало, загремело, на приборах стрелки запрыгали, точно бешеные белки. С гудением по проводам потекло электричество. Первый разряд поразил Стоуна. Он страшно закричал сквозь стиснутые зубы, его тело билось в конвульсиях. Запахло горелой кожей и волосами.

— Стоп, — Вудроу дождался отключения и перевел рычаг мощности в другое положение. — Еще разряд!

И снова невидимая сила стала выворачивать пленника, разрывая его тело, причиняя немыслимую боль. У меня перед глазами встала похожая картина. Стоун, только не связанный, а свободный, руководящий бессмысленной пыткой в подвале замка. И ловец, еще не изувеченный пожаром, беспомощно трепыхается в клетке, мучаясь от боли. Те же люди, но в других ролях. Не знаю, что я ожидал увидеть на лице Вудроу, когда повернулся к нему, но только не это пугающее безразличие. Стоун — чудовище, и я последний, кто стал бы его оправдывать. Я бы понял злорадство и даже триумф, надежду или ненависть. Любое человеческое чувство, но не это бездушное созерцание чужих мук.

— Лоринг! — взвыл Стоун, как только отключили подачу тока. Он смотрел на меня затуманенными глазами. — Еще есть время!

— Арчи, — Вудроу сделал пометки в дневнике и, прежде чем опустить рубильник, обернулся ко мне, — думаю, вам не стоит здесь находиться.

Мне трудно было с ним не согласиться.

* * *

Падал снег. Крупный, тяжелый, вперемешку с дождем. Он падал и почти сразу таял. За белой пеленой нельзя было рассмотреть противоположный берег. Асилум утонул в метели. До Рождества остались считанные дни. Одни живут в ожидании подарков и шумных балов, другие — в молитвах, чтобы дотянуть до весны.

Я сидел в лодке возле канализационного стока, смотрел на молчаливый город и думал о том, что очередной парламентский съезд ничего не изменит в судьбе этих людей. Если бы Энтони удалось воплотить в жизнь свою идею, мир бы содрогнулся, но я приложил немало усилий, чтобы все осталось по-прежнему. Как белка в колесе: бежишь со всех ног и находишься на том же самом месте.

Когда я вернулся, Вудроу снова был поглощен записями, Стоун без сознания, а ученые, которым выпала роль ассистентов, выглядели измученными.

— Как прошло?

Моего появления никто не заметил, и от прозвучавшего вопроса вздрогнули все, кроме Стоуна.

— Для первого этапа неплохо, — ответил Вудроу, и по его тону стало ясно, что особого эффекта не было.

— Отлично, — на всякий случай поддержал его я. — Ну а когда вы возьметесь за остальных?

Он промычал что-то в вопросительном тоне.

— Остальные подопытные, — я понизил голос до шепота, чтобы меня слышал только Вудроу. — Их же нужно привести в себя. Или уничтожить.

— Вот как? — он оставил свои записи и выпрямился. — Зачем?

— Как? — мне показалось смешным, что он не понимает таких простых вещей. — Энтони собирался использовать их как личную армию. Мы остановили его, значит, пора двигаться дальше.

— Я и двигаюсь, — нахмурился Вудроу. — За последние сутки я многое узнал и, как мне кажется, нашел причину ошибки. Если мне удастся ее исправить, эксперименты станут безопасными, изменения — обратимыми, а процесс — контролируем.

— Погодите… — мои догадки были ужасны. — Вы что, собираетесь продолжить прежнее дело?

— А вы предлагаете пренебречь гениальным трудом многих десятилетий? — изумился он.

— Генри, это безумие!

— Меньшее, чем ваше предложение! Скажите, что бросили свое ремесло после первой же неудачи. Ну что? Молчите?

Вудроу не дождался от меня ответа, да и что тут скажешь! Кем бы я был, если бы после первых же тумаков решил зарабатывать иным путем? Возможно, тогда я прожил бы долгую и скучную жизнь среди прочих бедняков и никогда бы не угодил в такую историю.

Мой собеседник расценил молчание по-своему. Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Отдохните, Арчи. У меня еще много работы.

Я невольно дернулся, и это действие не скрылось от его внимания.

— Простите, я забываюсь, — он вымученно улыбнулся. — И все же отдохните. Я очень дорожу нашей дружбой, а разговор сейчас может принести больше вреда, чем пользы.

Я почувствовал, что начал закипать. Привычка сдерживать эмоции оградила меня от чрезмерной горячки, но, думаю, моя речь звучала довольно угрожающе.

— Вред несет не разговор, а ваше бездействие. До сих пор я полагал, что наша задача не только поймать Стоуна, но и защитить людей от его больной фантазии. Я искренне думал, что в этом состоит наша цель.

— И вы совершенно правы, Арчи, — терпеливо ответил Вудроу. — Поэтому всё так и сложилось. Но одно дело — остановить безумца. А другое — уничтожить его наработки. Бездумно. Варварски.

— Вы заглядывали в те камеры? — прорычал я и краем глаза заметил, что находящиеся в помещении ученые отшатнулись к дальней стене. Они не слышали, о чем мы говорили, но повышение тона не ускользнуло от них. — Варварство — это продолжение их мучений. Самое милосердное, что мы с вами можем сделать, это убить их, если исцеление невозможно.

Вудроу медленно вдохнул и выдохнул. Он поднял черные стекла очков, хотя в помещении было довольно светло, и его глаза тут же подверглись ужасной боли. Зрачки сузились, выступили слезы.

— Как вы думаете, сколько людей погибло прежде, чем нашим докторам стала известна вакцина от оспы? Вы знаете, что до того как появилось действенное средство, лекари проделывали немыслимые опыты? Они брали струпья больного, чья жизнь затухала от неизлечимой болезни, и помещали в нос здоровому человеку, иногда прикладывали к ранам или наносили уколы грязными иглами под кожу. Так был сделан первый шаг на пути к защите от болезни, которая унесла миллионы жизней. Как думаете, это было милосердно? По отношению к несчастным, на которых ставили эксперименты, возможно нет. Но что насчет нас, которым больше не страшны пандемии? Сколько мужчин, женщин, детей было спасено? Многие не задумываются о том, какой ценой добыта их привычная жизнь.

— Вот как? — он не обвинял меня открыто, но только что поставил себя на один уровень с докторами, которые спасали жизни. — И вы ждете, что в будущем кто-то поблагодарит вас за этого…

Взмахом руки я проиллюстрировал свой вопрос. Вудроу совершенно серьезно кивнул:

— Возможно, мое имя не вспомнят за вечерней молитвой. Господи, да я уверен, что никто о нем не вспомнит, как только я умру. Но да, клянусь, да! Когда матери не будут терять своих сыновей на войне, когда наша держава позволит себе иметь непобедимую армию из людей, которые сами выбрали свою службу…

— А что будет, когда эти знания попадут к врагу?

— До этого момента пройдет не один день.

— Но именно в тот миг все жертвы, все старания станут напрасны. Мы окажемся там же, где и были. Снова войны и жертвы. Только страшнее. И тогда никто не скажет, что загубленные в ходе эксперимента жизни были достойной ценой победы. Поскольку победы уже не будет!

— Вы не правы! Не правы! — воскликнул он.

Обернувшись на замерших ученых, ловец стиснул мою руку и вывел из лаборатории. Он держал меня без особых усилий, но я чувствовал боль. Ему бы не составило труда выволочь меня, как мальчишку. Вудроу невероятно силен, хотя полученные ожоги и сделали его уязвимым. За любезностью легко об этом забыть. Наверное, что-то промелькнуло в моем взгляде, поскольку стоило нам оказаться за дверью, как он тут же отпустил меня и примирительно поднял руки:

— Простите! Я слишком эмоционален сейчас.

— Заметно.

— Вы должны понять. Те люди в камерах — не такие, как вы. Они не чувствуют ни унижения, ни боли, ни голода. Их нельзя равнять с живыми людьми, — он потер лоб и быстро промокнул увлажнившиеся глаза. — Просто представьте, какие горизонты откроются перед нами.

— Нами? Я помогал вам исключительно потому, что рассчитывал остановить Стоуна, а не способствовать продолжению его экспериментов.

Он хмыкнул и заметил:

— Вы помогали мне потому, что я назвал сумму в тысячу авардов.

Я осекся.

— Простите за прямоту.

— Ничего.

Он прав, черт подери. Прав. Меня нисколько не заботило будущее Патрии Магнум, поскольку я хотел сорвать куш и удрать. Но все изменилось. Не знаю, в чем дело. Возможно, мне повезло увидеть другую сторону империи. Переступить черту. Побывать по ту сторону закона, и вдруг с удивлением узнать о существовании другой жизни, других людей. Нет, они не идеальны, но и не воплощение зла. Пока Вудроу будет искать путь к светлому будущему, настоящее этих людей под угрозой. Он гений, умнее всех, кого я когда-либо знал, но фанатизм сделал его глухим к моим доводам.

— Арчи, не смотрите так, — мягко произнес он. — Я служу науке, как другие служат религии. Не обвиняйте меня в этом.

— Я слышал о кровопролитных войнах, которые начинали с именем Бога на устах.

— Этого никто не допустит. Я не хочу, чтобы вы сомневались во мне. Только не вы.

— Так докажите, что я ошибаюсь. Избавьтесь от этих людей, покиньте лабораторию, забудьте о ней, как о дурном сне, и живите обычной жизнью.

— Обычной? — он рассмеялся. — Вы об этом меня просите?

— Вы сказали, что дорожите нашей дружбой. Настолько ли, чтобы пойти на эту жертву?

Вудроу перестал смеяться, теперь он был сосредоточен и даже, как мне показалось, зол.

— Вы не можете меня просить об этом. Дорожу ли я вами? О да! Но слово «дружба» слишком примитивно, чтобы объяснить причину. Если бы вы понимали, то не просили об этом.

— Да о чем вы?

Он оскалился, в этой гримасе сочетались горечь и насмешка.

— О том, что вы, помимо воли, стали для меня большим, чем может быть просто человек. Вы мой создатель.

Это впервые было произнесено вслух и, наверное, впервые осознано мною.

— Звучит высокопарно, возможно, но мы ведь оба понимаем, что я прав, — продолжал Вудроу. Превозмогая боль, он смотрел мне в глаза. — И каково же возникнуть из ниоткуда? Я могу сказать. Я знаю о тех, кого вы жалеете, куда больше вашего. Вы совершили то, о чем ученые вроде меня, вернее — вроде Стоуна — могут только мечтать. Создали совершенно новое существо, разумное, обладающее эмоциями и стремлениями. Результат превосходит все ожидания, могу вас заверить. Побочным эффектом оказалось то, что вдобавок вы получили Ртутную Крысу. Вас гложет чувство вины за его появление на свет? Или вы равнодушны к нему, как и ко мне? Это… огорчает. Я не ожидал теплоты или другого проявления несвойственных вам чувств, но хотя бы на понимание рассчитывал. Кто, кроме меня, имеет право распоряжаться судьбой тех заключенных?

Я не знал, что сказать. В его словах присутствовала логика, но я не мог ее принять, не мог согласиться. Всё, что я понимал — чертовски неправильно продолжать эксперименты.

— Дайте мне слово, что закончите со Стоуном, как хотели, и оставите попытки возродить его дело.

— Вы хотите, чтобы я солгал? — он покачал головой. — Я даю вам другое слово. Как только Стоун выполнит свое предназначение, я расплачусь с вами, и мы простимся. Вы уедете, как собирались, а я покину Асилум. В Патрии Магнум достаточно укромных уголков, где меня никто не потревожит.

— Вы меня не слышите…

— Это вы не слышите! — крикнул он. Наверное, это был первый раз с момента нашего знакомства, когда он позволил себе подобное. — Здесь и сейчас зарождается будущее не только нашей державы, но всего человечества. Если вы не со мной, то отступите и не мешайте.

Он быстро взял себя в руки, машинально поправил одежду, хоть она не примялась:

— Прошу меня простить. Тяжелый вечер. Отдохните, друг мой. Если захотите, продолжим беседу утром.

Он оставил меня и снова ушел в лабораторию. Вместо того чтобы вернуться в комнату, оборудованную под спальню, я отправился к дальним камерам. Сквозь окошки в дверях были видны бодрствующие подопытные. Они вели себя спокойно, как и в прошлый раз. Их равнодушие к окружающему миру вселяло ужас. Так безмятежно покоится револьвер в кобуре, пока чья-то рука не нажмет на спусковой крючок.

Вудроу занят пытками Стоуна. Меня никто не остановит. Быть может, я возненавижу себя за это решение, но и бездействия не прощу.

* * *

Инспектор Вилсон жил в Торговых Рядах. Дорогой район как для служащего при Дворе Венаторов, но его подкупила близость к работе. В любое время суток он в считанные минуты мог очутиться в кабинете. Среди коллег бродила шутка, что Вилсон на самом деле ночует в вестибюле, но умело скрывается.

За скромное жалованье он снимал апартаменты из двух крошечных комнат. Ванная и уборная находилась в коридоре в общем доступе для остальных постояльцев. По утрам иногда выстраивалась длинная очередь, и чтобы не опаздывать, Вилсон приучил себя просыпаться в полшестого утра. Тогда он мог спокойно набрать воду в таз, взбить мыло в густую пену и побриться. После этого он гладил свежую рубашку, чистил костюм и выходил из дому еще затемно. Это был самый дисциплинированный постоялец, и жена владельца часто оставляла для него на столе печенье и яичницу, в расчете, что он позавтракает. Вилсон почти никогда не завтракал, но каждый раз благодарил добрую женщину за проявленную заботу.

В этот день все было как обычно. Он проснулся, посмотрел на часы, поднялся, вставил ноги в домашние туфли, надел брюки, прихватил полотенце, тазик, бритву и помазок, а затем вышел в ванную комнату. За ночь печь хорошо нагревала воду, из крана лился почти кипяток. Зеркало запотело, и инспектор протер его, чтобы увидеть собственное отражение.

По завершении утреннего ритуала он вернулся в комнату, ощущая, что в ней стало заметно прохладней, и едва не выронил свою ношу, поскольку именно тогда, наконец, увидел меня. Я как раз закрывал окно, через которое влез в помещение после почти четверти часа на карнизе в попытках бесшумно открыть раму.

Ни слова не говоря, Вилсон схватил висящую на спинке кровати кобуру, высвободил пистолет и направил его на меня.

— Это была большая ошибка, Лоринг.

— Не горячитесь, инспектор, — я поднял руки.

— Молчи! — приказал он. — Твое преступление нельзя простить. Убийством Пилса ты подписал себе приговор.

— Всё не совсем так…

— Даже слушать тебя не собираюсь.

— Но слушаете.

Ствол пистолета поднялся на уровень моего лба.

— Пилс был предателем.

— Ах, ты ж подонок! Теперь порочишь его имя!

— Да выслушайте же меня!

Я предвидел его реакцию и отскочил в сторону прежде, чем пуля вылетела из ствола. Стекло разлетелось вдребезги, осколки посыпались на ковер, в комнату ворвался ледяной ветер.

Мне больше некуда было бежать. Я очутился на четвереньках, а Вилсон, желая исправить ошибку первого выстрела, уже собирался выпустить пулю мне в голову.

— Вы можете убить меня, но тогда Асилум погрязнет в ужасе!

Я медленно поднял руки и остался стоять на коленях, в любой миг ожидая смерти. Вилсон напрягся, желваки ходили под кожей. Он взвел курок, и я успел зажмуриться, в отчаянии понимая, что теперь умру. Снаружи на лестнице послышались шаги. Туфли, неплотно сидящие на ногах, хлопали по половицам.

— Сквайр Вилсон! — позвал снаружи старушечий голос. — Сквайр Вилсон, у вас все в порядке?

— Да, леди Элиза, — ответил он, не сводя с меня глаз. На цыпочках, не издавая шума, он подошел к двери и накинул крючок на петлю. В следующую же секунду ручка опустилась вниз, и хозяйка дома попыталась войти в комнату.

— Мне показалось, я слышала выстрел, — проговорила она в щель.

Вилсон опустил оружие, все еще держа меня в поле зрения, и подошел так, чтобы женщина его увидела.

— Мне очень жаль, леди Элиза. Я чистил пистолет перед службой, и он выстрелил. Я разбил окно. Не волнуйтесь, стекольщики починят его сегодня же, я обо всем позабочусь.

— Вот как, — голос все еще звучал обеспокоенно, но теперь в нем было больше недовольства, чем страха. — Я же говорила вам не пользоваться оружием в доме. Это опасно. Кто-то из жильцов мог пострадать.

— Простите мою глупость, сам не знаю, как это случилось. Впредь не повторится, даю слово.

Хозяйка постояла еще немного, а когда поняла, что ее не собираются впускать, побрела обратно. Вилсон закрыл дверь и повернулся ко мне.

— Я дал слово этой милой женщине, — сказал он тихо, — но поверь, что нарушу его, не моргнув глазом, если попытаешься сбежать.

— Зачем мне это? Я ведь сам пришел.

— Чтобы оболгать Пилса!

— Вилсон, не глупите! Будь я таким злодеем, разве не отправился бы подальше из этого города? Зачем мне приходить к вам?

— Мне неизвестны твои подлые мотивы, но я уверен, что ты из всего извлечешь выгоду, — процедил он сквозь зубы. — Даю тебе минуту.

Он достал из ящика стола маленькие песочные часы.

— Когда песок закончится, я отведу тебя в темницу и сделаю все, чтобы тебя повесили как можно скорее.

Меня не слишком вдохновила такая перспектива, поэтому едва часы оказались на столе, я заговорил. Возможно из-за волнения, иногда моя речь звучала сбивчиво, и все же в ней нашлось место и для Энтони, и для участия Пилса. В конце, когда песка осталось мало, я рассказал о лаборатории под дворцом.

— Ты смеешься надо мной, — жестко произнес Вилсон, убрал часы, взял ремень от брюк. — Выставь руки.

— Клянусь, я сказал правду.

— Которую нельзя проверить. У которой нет ни одного доказательства!

— Как и нет доказательств того, что вы не знали о заговоре.

Мне на запястья уже легла кожаная петля ремня.

— О чем ты там говоришь, несчастный? — презрительно спросил он, как можно туже стягивая мои руки.

— Энтони — брат вашей супруги, вы в родстве. Когда раскроется его замысел, тень падет и на вас тоже. Ведь вы должны были догадаться.

— Что за вздор?!

— Вас обвинят голословно, только потому, что вы могли бы это знать. И никому не будут нужны доказательства. Как и вам сейчас.

Он замахнулся, собираясь меня ударить. Я зажмурился, но боль так и не последовала.

— Ты убил Пилса?

Я осторожно открыл глаза, посмотрел на занесенную руку.

— Да.

Не знаю, что было бы, дай я другой ответ. Он оттолкнул меня и отошел назад.

Из разбитого окна дул ледяной ветер, снег залетал в комнату и падал на пол, таял, оставлял мокрые следы.

— Зачем ты пришел? — спросил Вилсон и достал трубку. — Если все сказанное правда, то Энтони вряд ли теперь вернется в свою лабораторию. Но и не признается, разумеется. Всё кончено.

— Нет, — сказать это было труднее, чем прийти. Но память услужливо подсовывала мне пугающие картины, в которых образ Вудроу сменялся Стоуном и обратно. — Все еще не кончено.

* * *

Время шло к закату. Весь день я провел в доме Вилсона. Он представил меня хозяйке как своего помощника, который проследит за работой стекольщика. Старушка окинула меня подозрительным взглядом и выразительно подняла брови. Моя внешность не слишком соответствовала представлениям о служителях закона. Но спорить она не стала. Я спросил, почему не могу отправиться в участок, на что Вилсон ответил, что я полный кретин, если предполагал такую возможность. Для всех венаторов я не только беглый преступник, но еще и убийца их сослуживца и друга. «Они никогда не простят вас, — сказал мне инспектор на прощание. — Даже если узнают правду, это не будет иметь значения». «А леди Коллинс?» — спросил я. «Она — в первую очередь», — бескомпромиссно ответил инспектор.

Я знал, что так и будет, ни на что другое не рассчитывал. Глупо требовать от Илайн понимания, особенно если учесть, что я собирался сделать.

У меня был целый день для того, чтобы укрепиться в правильности решения. Но вместо этого я поддался сомнениям. К Вилсону меня привела злость из-за несговорчивости Вудроу. Но теперь, сидя в конуре инспектора, наблюдая, как унылый стекольщик чинит разбитое пулей окно, я думал о том, на что обрекаю человека, от которого до сих пор видел только хорошее.

«Черт, Лоринг, это не твое дело, — твердил внутренний голос, который обычно спасал мне шкуру уместным советом. — Вудроу может не заплатить, а Вилсон и вовсе отправит на виселицу».

— Вудроу заплатил бы, — вслух заметил я, и стекольщик удивленно обернулся. Я махнул рукой, объясняя, что обращался не к нему.

«Беги отсюда. Брось эту глупость со спасением человеческих душ. Ты вор, а не священник. Что тебе за дело до того, будет ли война? Ты уедешь далеко. Тебя она не коснется».

Вилсон вернулся на взводе. Он расплатился с мастером, а когда мы остались одни, заявил тоном обвинителя:

— От меня все ждут точного адреса для проведения операции. Я, как паяц, плясал перед ними, придумывая, почему мой информатор не предоставил таких данных.

— Я уже сказал, что сделаю это в тот момент, когда возьму в руки помилование, — пришлось напомнить наш утренний разговор.

— Кто мне выпишет безымянную бумагу? — рявкнул он. Прошелся по комнате, достал трубку, разжег ее и стал причмокивать губами, раскуривая. Табак был старый, неприятный едкий дым наполнил помещение. — А если я назову твое имя, меня отправят в лечебницу, а тебя — на виселицу.

Я молчал. Торги не входили в мои планы. Если уступлю, им ничто не помешает по завершении дела избавиться от меня, как от еще одной занозы. Повышение, поощрение в виде награды и заслуженный отдых. Разве это не стоит жизни одного вора?

— Мне нужен адрес, — Вилсон отложил трубку и подошел ко мне. Судя по тому, как напряглось его лицо, как стиснуты зубы, ему было непросто, и все же он произнес, — я прошу тебя, Лоринг, прошу, слышишь?

Я оценил его работу над собой, но этого было мало:

— Однажды вы меня уже втянули в это, пообещали свободу. А после все обещания были забыты.

— Ты сам приложил к этому руку.

— Не я. Только вы и ваши коллеги. Но правду непросто признать.

Он тяжело вздохнул, глотая какие-то нелицеприятные для меня слова, отошел в сторону и устало оперся на стол, будто в одночасье лишился последних сил.

— Да, мы не идеальны. Мы люди со своими слабостями. Тщеславные, лицемерные, трусливые. Как оказалось — продажные. Но дьявол меня задери, Лоринг, во что превратился бы Асилум без нас? Да, мы, может, не годимся для примера добродетели, но ловим парней, вроде тебя, и бросаем их за решетку, чтобы вы не погрузили наш город во тьму. Такие уж мы, венаторы. Спасаем город от дерьма, и, порой, сами пачкаемся. А ты стоишь и судишь нас. Суди, раз уж сам безгрешен.

Я направился к двери. Не за тем я просидел весь день, чтобы слушать проповеди. Есть люди вроде меня. Мы знаем цену своим грехам и не кричим о собственной святости. Но тот, кто клеймит меня, должен быть на порядок лучше, чище. Так устроен мой мир.

— Я даю вам слово! — послышалось у меня за спиной. — Моё слово, что я добьюсь вашего помилования. Чего бы мне это ни стоило.

— Рискнете своей карьерой? — спросил я, остановившись на пороге.

— Да, — в его глазах не было воодушевления и пафоса. Он говорил это не сгоряча, а обдумав, что делало предложение ценным. — Я вытащу вас отсюда.

— По рукам, — согласился я. И одному мне известно, как тяжело было это произнести.

* * *

Я перенес ногу на дно лодки, качнулся, поймал равновесие, сел.

— Вы все поняли? — спросил Вилсон. Он наклонился ко мне и посветил фонарем в лицо, будто хотел рассмотреть что-то особенное.

— Да, — подтвердил я.

Моей задачей было убедиться, что Вудроу и его помощники на месте, и если это не так — подать сигнал и отменить высадку венаторов. Для этого у меня под пальто находился пистолет со световым зарядом.

— Мы будем ждать, — сказал Вилсон, подтолкнул лодку и выпрямился.

Я взялся за весла и только на середине реки обернулся. Инспектор все также стоял в одиночестве на причале, хотя там, вверху на берегу, его ждали коллеги. Им ни к чему было меня видеть. Не знаю, как Вилсон выполнит свое обещание, но верил ему.

Весла увязали во льду вперемешку с водой. Я медленно приближался ко входу в канализационные катакомбы. Если Вудроу сбежал, меня уже ничто не спасет. Я снова погрузился в смердящее пространство подземелья. Оставив лодку, направился через переплетение труб к лаборатории. Я едва не наступил на мерзкую серую крысу, которая тут же истошно запищала, вцепилась в мой ботинок, но в следующее же мгновение унеслась прочь. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Чего я так боялся? Того, что Вудроу ушел, или того, что остался?

За дверью лаборатории было тихо. Когда я вошел, то обнаружил ловца стоящим у стола. Он переливал из одной пробирки в другую красную жидкость, которая, вероятней всего, была кровью. Стеклянная колба находилась на керосиновой горелке, от ее горлышка шел прозрачный змеевик, другой конец которого был закрыт краном.

— О, Арчи! — Вудроу на миг поднял голову, посмотрел на меня сквозь защитные стекла очков, и снова вернулся к своей работе. — Вы так рано встали?

— Сейчас вечер.

— В самом деле? — он удивился, но его это не отвлекло. — Я немного увлекся. Вы не поверите! Результаты превзошли все ожидания. Восхитительные новости!

Я посмотрел на пустое кресло.

— А где Стоун?

— О, это отдельная история, — усмехнулся Вудроу. — Извините, я сейчас немного занят. Заварите чаю, будьте любезны.

Я подошел к чайнику, убедился, что в нем есть вода, поставил на примус. Господи, да что же я творю?

— Генри, — я обернулся к нему. Мой взгляд привлек скальпель, упавший на пол. Инструмент был испачкан кровью. Я снова посмотрел на спину человека, которого в другой жизни с радостью назвал бы другом.

— Вы не поверите, — Вудроу, наконец, оставил кровавые пробирки и обернулся ко мне, воодушевленно продолжил, — это подобно волшебству. Сами подумайте! Мы сможем исцелять болезни, если используем здоровую энергию. Это станет спасением. Знаю, вы еще меня не поддерживаете, но когда-нибудь поймете. Я уверен! Вы сможете!

— Генри. Уходите отсюда.

Он удивленно замолчал.

— Уходите немедленно, — повторил я.

Я еще ничего не слышал, но Вудроу, обладающий более тонким слухом, насторожился, быстро посмотрел на дверь и повернулся ко мне:

— Что вы наделали, Арчи?

Дверь распахнулась от мощного удара. Вудроу швырнул тяжелый стол на пол и спрятался за ним от пуль. Я успел скрыться за выступом на стене.

— Поднимите руки и выходите! — послышался голос Вилсона, усиленный громкоговорителем. — Мы знаем, что вы здесь, Вудроу! Это конец!

— Вы не понимаете, — шептал ловец, — вы все ничего не понимаете…

— Сдайтесь, и мы предадим вас справедливому суду.

Я из своего укрытия увидел, что в руках у Вудроу появилась парочка револьверов.

— Не делайте этого, — попросил я, вжимаясь в стену. — Прошу вас, сдайтесь!

Он поднял темные стекла и посмотрел на меня беззащитными глазами без ресниц. Этот его взгляд я буду помнить столько, сколько проживу на свете. В следующий же миг он выскочил из-за стола, совершил несколько метких выстрелов, изобразил великолепное сальто в сторону и снова спрятался, на этот раз за генератор. Двое венаторов упали на пол замертво, еще трое были ранены, их тут же спрятали за собой другие. Направленные в сторону Вудроу выстрелы ушли мимо цели. Он четко отслеживал количество пуль в барабанах и поджидал удачный момент, чтобы снова показаться из укрытия и направить свинец точно в головы противников. Еще четыре жертвы. От пуль венаторов взрывались стеклянные колбы, трещал генератор. Даже если законники возьмут ловца живьем, то им придется дорого заплатить за его поимку.

— Генри!

Этот голос заставил меня внутренне сжаться. Я осторожно выглянул и увидел ее. Леди Коллинс в траурном платье, в шляпке с вуалью, закрывающей половину лица, была словно посланницей из другого мира. Она не могла находиться здесь, среди грязи и крови. Ей тут не место. И все же она стояла перед венаторами, закрыв их собой, отважно глядя вперед.

В тишине было слышно, как булькает кипящая в чайнике вода, как трещат поврежденные приборы.

Он вышел. Не мог иначе. Ловец, пойманный в сети.

Вудроу стоял перед ней. Он опустил руки и даже не пытался спрятаться. Между ними застыла вечность. В этот миг не бились сердца, и не было никого из нас: ни спрятавшегося вора, ни венаторов, готовых впиться в глотку своей добыче, ни ученых, где-то за стенкой упавших без чувств от ужаса, ни монстров, созданных по воле безумцев при власти. Не было никого, только эти двое, которые смотрели друг на друга, пытаясь запомнить, унося в себе это мгновение. Губы Вудроу шевельнулись. Я не слышал, что он произнес, но знал, чье имя стало последним на его устах.

Уже в следующую секунду рука Илайн поднялась, она нажала на спусковой крючок. Леди Коллинс отлично стреляла и била точно в сердце. Мне казалось, что Вудроу падал бесконечно долго…

— Держите его!

— Он не дышит!

— Остановите кровь!

Приказы смешались в неразборчивый вихрь, вроде того, что гонит снежинки там, снаружи. Они кричали, шумели. Потом Илайн подняла взгляд от тела Вудроу и увидела меня. Я почувствовал, будто разом сорвали кожу и мясо, оставив только бестолковые кости. Не знаю, была ли в револьвере пуля, предназначенная для меня, между нами завертелось слишком много людей. Один из них схватил мою руку и куда-то поволок. Я не сразу понял, что это Вилсон. Оглядываясь через плечо, я успел увидеть женщину в траурном одеянии. Но так и не смог разглядеть лежащего Вудроу.

Когда инспектор вытащил меня из лаборатории, я заметил, как пара констеблей ведет дрожащих ученых.

— Передвигайте же ногами! — прорычал Вилсон. Он буквально волоком тянул меня к лодке. — Убирайтесь!

— Куда!

— Да куда угодно, пока это всё не уляжется. Ну же!

Я бросил взгляд через его плечо. Венаторы направлялись сюда. Еще немного, и начнутся вопросы. Спорить больше не имело смысла, поэтому я сел в одну из лодок и оттолкнулся от берега.

* * *

Настал канун Рождества. Я не религиозен, и никогда не участвовал во всех этих ритуалах: нарядить елку, принять гостей, получить подарок. Хм. Может и было что-то в далеком детстве, но стерлось из памяти со множеством одиноких ночей, когда не спишь из страха умереть от холода. А теперь в каждом окне сытого Асилума видны тени сосновых и еловых веток, похожих на лапы чудовищ. Они украшены сладостями, дорогими стеклянными игрушками и свечами. В эту ночь пожарным предстоит хорошо потрудиться. С десяток пожаров — это как норма. На острове Имперского Дворика после полуночи начнется огненное представление. Будут запущены фейерверки самых замысловатых цветов. Ради этого зрелища приехало много гостей из других городов.

Я смотрел на город, стоя возле часовой башни. Когда-то мы встретились здесь с Илайн, и с этого началась моя безумная история. Или же она завертелась позже, когда на том самом месте я назначил рандеву ловцу. Хотя, возможно, всё случилось намного раньше, в другом городе.

Цокот копыт донесся издалека. Сегодня на улице мало людей. Прихватил мороз, хозяйки пекут угощение, знатные дамы готовятся к балам, дети катаются на катке, а мужчины считают траты перед праздниками.

Из-за угла показалась повозка и направилась ко мне. Я внутренне напрягся. Этой встречи я ждал почти неделю, и вот теперь опасался, как бы все не сложилось плохо для меня.

— Садитесь! — сказал Вилсон, приоткрыв дверь кареты.

Я занял место напротив него, отряхнул снег с пальто. Пальто, которое дал мне Вудроу.

Инспектор смотрел в окно. Не думаю, что он соскучился по видам города. Скорее всего, что-то мешало ему смотреть на меня, и это было дурным знаком.

— В чем дело, Вилсон?

— Они не готовы дать вам помилование, — сказал он, не глядя в мою сторону.

— Дерьмо! — я позволил себе скверное слово, а мысли мои были еще куда более скверными.

Вилсон злился. Он рассчитывал взять Вудроу живым. Этого требовали его понятия о чести, законе, о том, чему он служил, в конце концов. Но Илайн разбила его планы вдребезги. Никто не стал ее судить за это. Кто-то из егерей, когда услышал о готовящейся операции, пустил слух, что речь идет о поимке Ртутной Крысы. Неудивительно, что Илайн сорвалась, когда поняла, кто во всем замешан. Ей было безразлично, кто он, чем зарабатывает на хлеб, но мысль о том, что она допустила близость с одним из самых опасных и безумных маньяков, была ей отвратительна. Насколько мне известно, в тот же день она потребовала у Вилсона увольнения, но он отказал, отправил девушку на отдых в провинцию.

Всё сложилось удачно для венаторов, хоть совесть Вилсона и была против этого. По официальной версии Вудроу был назван Ртутной Крысой, именно под этим именем он вошел в документы сыщиков. Так удобно оказалось списать на него все преступления безумного ученого. И в целом, они были не так уж далеки от истины, если копнуть глубже. Но никто не хотел углубляться в эту историю. Отчет был готов и предоставлен императрице. Мы же, простые смертные, обо всем узнали из газет. Стоун пропал, хотя, по сути, не так уж много людей смогло бы его опознать. Собственно, кроме меня, только ученые, которых заперли в темницу, и политики, о которых можно говорить в прошедшем времени. Но был еще один человек, и это могло доставить немало хлопот.

— И куда вы меня везете? — спросил я.

Он повернулся и бросил взгляд на мои манжеты.

— Вам не понадобится нож. Надеюсь.

Я не доставал оружия из рукава, но после его слов поместил рукоятку обратно в потайную петлю.

— Моего влияния не хватит, чтобы выторговать вам билет из Асилума. Мы едем к единственному человеку, который может это сделать.

— К императрице?

— Не смешите меня, Лоринг. Даже вам известно, что Ее Величество ничего не решает. То, что власть осталась у нее, а не передана наследнику, только доказывает, какие высокие ставки были сделаны на армию Стоуна. Теперь они всё переиграют, и кто знает, куда их заведут интриги в этот раз.

Мы пересекли мост и прибыли в район Лебединых Прудов. За окном тянулась знакомая улица, и когда повозка остановилась напротив одного из выдающихся особняков, я сперва не поверил, что Вилсон всерьез собирается это сделать. Но сыщик вышел из кареты, и мне пришлось последовать за ним.

— На что вы рассчитываете? — спросил я, поспевая за ним.

— На человеческую порочность, Лоринг. Последнее время только это качество неизменно в людях.

Мы поднялись по ступенькам, которые недавно чистили от снега, и Вилсон позвонил в колокольчик. Вскоре тяжелая дверь открылась, и на нас уставился дворецкий. Его выражение лица было зеркальным отражением лица хозяина: столько же неприязни и высокомерия.

— Сквайр Вилсон, сквайр Лоринг. У вас назначено? — поинтересовался он. У вышколенных слуг и впрямь идеальная память. Мы виделись однажды, а он смог обратиться ко мне по фамилии.

— Уверен, что да, — натянуто улыбнулся инспектор. — Передайте это хозяину.

Он вручил в руки дворецкому запечатанное послание. Слуга удивился, хоть и не подал виду.

— Обождите, будьте любезны.

Нас впустили в холл, и слуга удалился. Никто не принял нашу одежду и не побеспокоился создать нам общество. Мы стояли. Под ботинками появились темные лужи. Снег, налипший на подошву, понемногу таял.

— Следуйте за мной, господа, — объявил вернувшийся дворецкий.

Мы прошли вслед за ним в кабинет на первом этаже, и слуга тут же нас оставил.

За столом, сверкая глазами, как молниями, сидел разгневанный сквайр Энтони. Наверное, он полагал, что я давно гнию где-нибудь в канаве. Признаться, я тоже думал, что он получит по заслугам после своего неудавшегося переворота, но мне лишний раз напомнили, что в нашем мире все покупается и продается. И чем больше у тебя денег, тем больше ты купишь. Друзья, здоровье, справедливость, любовь — за всё дается звонкая монета. И только такие дураки, как я, еще порой совершают глупости не ради выгоды, а по наитию.

— Как ты посмел притащить ко мне этого вора? — прорычал Энтони, едва закрылась дверь. — И как сам решился прийти?! После всего этого шума, после того как позволил газетчикам узнать о лаборатории под дворцом?!

— Не тебе меня обвинять, — рявкнул Вилсон, и впервые я увидел, как осекся этот скандальный политикан. — То, что сделал ты, противоречит всем законам.

— То, что сказал этот преступник — ложь! — палец указал на меня.

— Нет, и тебе это прекрасно известно.

— Никто не поверит этой небылице.

— И все же он невиновен, — Вилсон достал из-за пазухи бумагу и протянул Энтони. — Здесь документ, требующей вашей подписи, сквайр Энтони. Как человек, обладающий высокой властью, вы можете его мне предоставить.

Тот бегло ознакомился с содержанием и побагровел.

— Вы в своем уме?! Помиловать? Очистить имя? Он вор, его место — в петле.

Я с самого начала не верил в эту затею, и теперь лишь отстраненно наблюдал за происходящим, прикидывая, когда будет лучше сбежать. То, что Энтони не позволит мне уйти, не вызывало сомнений.

— Не всегда наступает возмездие, — заметил Вилсон. — Иногда воры уходят на свободу, а убийцы пишут законы.

— Да что ты себе позволяешь?!

— Вы сами уже однажды отпустили его.

— Значит, скажу, что он сбежал! Я велю позвать стражу, его схватят и повесят. Хотя, думаю, проще было бы пристрелить его немедленно.

Энтони поднялся из-за стола и достал из ящика револьвер.

— Никто не осудит меня: я убил вора, когда застукал его в своем кабинете.

Я укрылся за глобусом, который, хоть и был огромным, едва ли смог бы защитить меня от пули. Но между мной и Энтони вырос инспектор. Он выхватил служебное оружие из кобуры и направил его в голову политика.

— Отойдите, — процедил тот сквозь зубы. — Вы же понимаете, что после этого не задержитесь при Дворе Венаторов? Подумайте, чем рискуете.

— Подумайте, чем рискуете сами, — не отступал Вилсон. — Вам придется убить и меня. А это будет не так уж просто замять, хоть у вас много денег и связей. Если же я уйду отсюда живым, но без Лоринга, то во всех газетах к вечеру будет история о заговоре с целью смещения императрицы.

Я не слишком следил за политикой, хоть она и ворвалась в мою жизнь внезапно и беспощадно. Теперь стало ясно, что Энтони не такой уж и консерватор. Он всячески поддерживал наследника правящей императрицы и ожидал его прихода к власти, а из-за этой дрянной истории со Стоуном потерял рычаги управления будущим правителем. Так что продул Энтони по-крупному, и очень злился из-за этого.

— Вам никто не поверит, — выдохнул он.

— И не нужно. Сплетни сделают свое дело, вам перестанут доверять, инвесторы отвернутся, деловые партнеры расторгнут соглашения. Никому не нужен политик с запятнанной репутацией. И знаете что? — Вилсон прищурился, — я бы очень хотел, чтобы вы сейчас выстрелили в него, и тем самым развязали мне руки.

Признаться, это его заявление меня обескуражило. После своих слов Вилсон отошел, и теперь Энтони мог пристрелить меня, даже если бы закрыл глаза. Мне попросту некуда было бежать в этой крошечной комнатушке. Я стоял, глядя на отверстие в дуле револьвера, и не мог отвести взгляда. Рука Энтони дрожала, оружие стало раскачиваться. И наконец он сдался.

— Будь ты проклят! С тех пор как ты пришел в нашу семью, я знал, что от тебя будут одни только беды, — простонал Энтони. Он сел за стол и поставил размашистую подпись внизу бумаги. — Проваливайте!

С этими словами он протянул документ инспектору.

Вилсон еще раз проверил, что все в порядке, и, не прощаясь, пошел к выходу. Я не стал задерживаться и поторопился следом.

— Ты все равно уже мертвец, — мрачно заявил мне в спину Энтони. — Отбросы, вроде тебя, дохнут, как собаки. Даже тысяча подписей и печатей ничего не изменит.

Мы вышли из дома. Нас никто не провожал, дверь закрылась тогда, когда мы спустились по лестнице.

Снег продолжал сыпаться, и уже не скажешь, что ступеньки недавно подметали.

— Вы выполнили свою часть сделки, а я — свою. Может, теперь вы не станете говорить, будто все законники — лживые подлецы, — Вилсон протянул мне свернутый документ.

Всё еще не осознавая произошедшего, я глупо смотрел на буквы, на закрученную подпись. Снежинки падали, покрывали бумагу тонким слоем.

— Вы доказали, что держите слово, — подтвердил я, сдул снег и сложил помилование в конверт. — Но дорогой ценой.

— Если проявлять скупость в вопросах собственной чести, то легко прослыть дешевкой, — он усмехнулся в усы.

Мы медленно шли от дома Энтони вдоль набережной. Снегопад усилился, белая стена отделила нас от Асилума с его лицемерием и гордостью, самоотверженностью и милосердием.

— Что теперь будет с вами? — спросил я и спрятал руки в карманы.

— Посмотрим. Энтони не сдастся и приложит все усилия, чтобы меня уволить. А вот получится у него или нет, это время покажет, — он покосился на меня, покачал головой, усмехнулся своим мыслям. — Не знаю, кто послал мне тебя, Лоринг, и достойно ли я справился с этим испытанием. Но скажу тебе одно: вали из Асилума. Беги, куда глаза глядят. Потому что если я однажды услышу о тебе, если узнаю, что ты взялся за старое, никакая бумажка тебя не спасет. Это ясно?

Инспектор остановился и удивленно огляделся. Он даже не заметил, в какой момент остался на улице один. Снег пуще прежнего сыпал с неба, скрывая мою удаляющуюся фигуру.

* * *

На вокзале было шумно, как обычно. Запах горького дыма и машинного масла смешался с ароматом имбирного чая и кофе, что подавали на передвижной лавке. Люди разбирали горячее печенье и напитки, пытаясь согреться в ожидании команды к посадке.

Я сидел в вагоне на диванчике, обитом синим бархатом. В Рождество многим достаются подарки от близких, вот и я решил подарить себе билет на Западный экспресс в вагоне для богачей. Пришлось немного прогуляться по пустующим усадьбам, пока их хозяева плясали на балах. С них не убудет, а мне какая-никакая благодарность от Асилума за спасение. Без моего участия в этой грязной истории сегодняшнее утро наша страна встречала бы под предводительством императора, который в скором времени превратился бы в кровавого тирана. Отбросы общества, вроде меня, стали бы подопытным материалом для свихнувшихся ученых, и марш непобедимой армии сотрясал бы каждую непокорную страну.

Я сделал глоток горячего шоколада из чашки. Напиток горчил и оставлял терпкий привкус, но я никогда раньше себя им не баловал. Думаю, сегодня самый подходящий для этого день.

Проводники засуетились, стали торопить пассажиров. Поезд вот-вот отправится на западную границу Патрии Магнум. А куда потом — я еще не думал. Передо мной целый мир.

— У вас не занято?

Я повернулся и обомлел. На пороге купе стоял человек, которого я безошибочно узнал, хотя произошедшие с ним перемены были грандиозного масштаба. Я подобрался и машинально потянулся к левому рукаву, где привычно хранил нож, и только спустя пару секунд понял, что мне нечего бояться. Направленный на меня взгляд был полон удивления, любопытства, некоторого смущения, но уж никак не враждебности.

Передо мной был Стоун. Маньяк, названный венаторами «Ртутная Крыса», но судя по тому, как он выглядел, это был другой человек. Абсурдно, понимаю. Его лицо, раздутое от постоянного напряжения, осунулось, появились утонченные скулы, и вернулось сходство со старым снимком, который я когда-то в другой жизни нашел в замке. Мышцы на его руках и ногах уменьшились, и костюм сидел довольно сносно, хоть и был несколько тесноват. Я узнал, чья это одежда.

Стоун держал в руках пальто и саквояж. Похоже, он собрался путешествовать налегке, как и я.

— Простите? — напомнил он о себе, смущенный моим долгим молчанием.

— Присаживайтесь, — медленно произнес я, все еще не понимая, что его сюда привело.

Он потоптался немного на входе, затем положил свои вещи и сел ближе к окну. Наверное, я слишком пристально на него смотрел, поскольку Стоун сперва начал ерзать на сидении, а затем неловко рассмеялся:

— Простите, вы действительно можете сердиться. Я веду себя глупо.

Я вопросительно поднял брови.

Стоун посмотрел на меня, убедился, что я не собираюсь ничего предпринимать, и тихо признался:

— Я немного рассеян. Никак не могу понять, что я здесь делаю. Меня зовут… — он нахмурил брови, явно прилагая усилия, чтобы вспомнить. — Дерек Стоун! Мысли немного путаются.

Он протянул мне руку. Я замешкался. Глядя в его лицо, было тяжело избавиться от ощущения, что это все грандиозный обман. Разве не этот человек несколько раз пытался меня убить? Не он терроризировал Асилум?

Я пожал его руку. Ладонь была сухой и теплой, вены больше не выпирали из-под кожи.

— Арчи Лоринг.

— Лоринг, — он будто разминал мое имя, пытаясь уловить в звучании подсказку.

Какое-то время мы помолчали, но то и дело украдкой смотрели друг на друга. Стоун не выдержал первым:

— Я вынужден извиниться. Дело в том, что я вас откуда-то знаю.

— Вот как?

— Да, уверен, что мы встречались прежде. Понимаете… я немного рассеян. Кажется, я это уже говорил? Представляете, никак не могу вспомнить. Ничего не могу вспомнить. Все как в тумане. Я не знаю, зачем пришел на вокзал. А потом увидел вас в окне, и понял, что мы знакомы.

— Я вас никогда не знал.

Вагон вздрогнул, заскрежетали колеса, состав тронулся. Проводники заскакивали на ходу. Помогали опоздавшим пассажирам.

— Наверное, вы жалеете, что пригласили меня сесть, — усмехнулся он, озвучив мои мысли, и тут достал из-за пазухи маленькую металлическую фляжку.

«Результаты превзошли все ожидания», — сказал мне тогда Вудроу. Значит, вот что он имел в виду. Ему удалось! Проклятье… ему все-таки удалось. Возможно, он не успел сделать мир лучше или хуже, но сумел спасти одного человека. А это больше, чем делают многие в своей жизни.

— Бренди? — спросил Стоун, протягивая флягу.

Я не стал отказываться. Насколько мне известно, у человека с такой флягой всегда отличный бренди!

Примечания

1

Денежная единица в Патрии Магнум. Наименьшая — медный каритас (милостыня), десять каритасов равны одному серебряному денаруму (грош), и пятьдесят серебряных равны одному золотому аварду (награда).

2

Боевой складной нож с фиксирующимся клинком.

3

В Патрии Магнум обращение «сквайр» обычно употребляется в качестве приставки к имени и традиционно обозначает благородное происхождение.

4

На рубеже 18–19 столетий в Великобритании ноги считались самой привлекательной частью мужского тела, и вошли в моду специальные накладки, придающие икрам необходимый объем.

5

Одно из старых названий сифилиса — люэс, от латинского lues — «зараза».

6

Дробовик, обрезанное охотничье ружье.

7

Название канатов дирижабля.

8

Парная металлическая тумба для закрепления канатов.

Content

Макс Ридли Кроу
ЛОРИНГ

Примечания