Тропинка в дивный сад: антология

Редактор-составитель Нари Ади-Карана

Серия: Антология Живой Литературы (АЖЛ)

Серия основана в 2013 году

Том 7

Издательство приглашает поэтов и авторов короткой прозы к участию в конкурсе на публикацию в серии АЖЛ. Заявки принимаются по адресу skifiabook@mail.ru.

Подробности конкурса: издательский сайт www.skifiabook.ru.

Все тексты печатаются в авторской редакции.

При оформлении обложки использована картина Евы Ятт.

Интернет-страница художника:

www.facebook.com/groups/EvaYatt

Предисловие

Он под или над небом – тот Город Золотой? В котором Дивный Сад, в котором – Огнегривый Лев?.. Наверное, он в нас. И небо, тоже – в нас, и все, что под и над

А больше ведь и негде…

Редактор тома Нари Ади-Карана

P.S. Если у вас есть желание предложить свои произведения – мы будем рады. Просто вышлите свои работы вместе с небольшим рассказом о себе по электронному адресу нашего издательства: skifiabook@mail.ru с пометкой «заявка на участие в Антологии Живой Литературы». Мы обязательно рассмотрим ваше предложение и ответим вам.

Здесь начертано имя твое

Владимир Шугля. г. Тюмень

Об авторе:

Стихи Владимира Шугли постоянно печатаются в различных изданиях, поэтому при подготовке цикла «Здесь начертано имя твое» хотелось уйти от клише…

Этот цикл отличается тем, что при выборе стихов ставка делалась на «солнечность», «воздушность»… Но главное отличие, что сам автор, открывая этот сборник, впервые увидит эту подборку. Это – подарок к юбилейной дате автора от детей. Обычно вступительное слово должно сжато рассказать об авторе, но что касается Владимира Шугли – достаточно ввести его имя в строке любого интернет-поисковика и вы найдете всю интересующую информацию о биографии Владимира, его новые стихи, которые лучше всего отражают душу поэта. Ведь стихи это эмоции, облеченные в слова. Именно этими чувствами, не стыдясь, так щедро делится с нами автор, передавая весь жизненный опыт через «прицел» души…

© Шугля Владимир, 2016

«Как светло в этой росстани!..»

Как светло в этой росстани!

И поля, и леса, и жнивье…

Уходящими звездами

Здесь начертано имя твое.

Звук весеннего голоса

Брызжет светом и каплями с крыш,

Красит в белое полосы

Почерневших житейских афиш.

И с душою повенчана

Молодая весенняя купь.

…Солнце розовым птенчиком —

Растворяет рассветную глубь…

«Любви возвышенною сутью…»

Любви возвышенною сутью

У бытия весны свечу теплю,

И жизнь от всякой чищу мути,

И дню в рассвет шепчу:

«Люблю… Люблю…»

Ответом мне – потоки света,

Из дымки синей – пламенный набат,

Надежд несущий солнечную мету,

Высот космических и далей взгляд…

Душа, как высь, полна лазури,

Желая птицей в небо воспарить…

Где свет – не место черной буре!

Там всех сердец связующая нить…

«Из всех привязанностей мира…»

Из всех привязанностей мира,

Как первый солнца луч в окно,

Как приворотное вино,

Мне голос – в сердце – чудной лиры.

Он неба звук, он звук эфира —

Его свет льет в мое окно…

Кружит судьбы веретено

В сиянье ярком светлой лиры…

…Лохмотья сняв земной цифири,

Хранится жизнью в днях одно:

Звучанье в сердце чистой лиры…

«Начало марта… Снова… …надцать…»

Начало марта… Снова… «…надцать…»

Весна у изголовья.

И солнце лезет целоваться,

Беременно любовью.

И снова ничего не страшно,

И светом очи полны.

Тревоги – день уже вчерашний

В закате небосклона…

Косые взгляды – будто нету…

Как с первою звездою

Вокруг земное канет в Лету…

И мы одни на белом свете,

И ты – как неземное…

«Шальных ветров небесный голод…»

Шальных ветров небесный голод

Живет в душе и в сушь, и в гром,

И горизонт, как белый голубь,

Несет мечты своим крылом.

В лучах закатных тянет к морю —

Туда, где вод и неба край,

Где сердце чайкой на просторе

Воды коснется невзначай…

Со мною будь простора голод,

Всегда, везде – и в сушь, и в гром!

Чтоб горизонт, как в небе голубь,

Мне бил о жизнь своим крылом…

«Растущий день преследует…»

Растущий день преследует,

Уносит сердце в небоцвет…

И я душою следую

За мартовской капелью

вслед…

Хоть день без солнца —

пасмурно,

Но льет сквозь тучи в душу свет…

Моей душе беспаспортной

Бог выписал весны билет.

И жизнь опять немерена…

Душа, как на ладони… рейд.

И грусть на свет поменяна,

И прошлых бед как будто

нет…

«Не кланяясь туманам и дождям…»

Не кланяясь туманам и дождям,

Рассвет сквозь сумрак тянет руки,

Летит от звездных дел к земным делам,

Сладки ему земные муки…

Весь в золоте сияет храма крест,

Горит, как маленькое солнце,

И – следом – у домов искрят окрест,

Как светлячки, глаза-оконца.

И улиц вид – румяным молодцом —

Поток авто в себя вбирает…

…Морщинится у города лицо —

В дела уходит свет…

И тает…

«Веселый зайчик на стене…»

Веселый зайчик на стене —

Рассветный луч – блестит дрожа.

За ним как росчерк по волне

Мельканье быстрого стрижа.

Потоком льется свет в окно:

«Пора вставать!» – диктует день.

Небесной синевы блокнот

Листает облачная тень…

Ушел тот миг… Но как во сне

Былой картины письмена —

Веселый лучик на стене…

И ты вся в неге ото сна…

«Моя квартира, как иные…»

Моя квартира, как иные,

С окошком спальни на восход,

Но в ней родная мне стихия —

Мое спасенье от невзгод.

Она сквозь стены над округой

Царит, вбирая улиц шум,

Она как лучшая подруга,

С которой ты все так же юн.

Мне за глаза ее хватает

Забыть заботы и дела…

…Шум за окном, стихая, тает,

И птица вечности, летая,

О звезды бьется в два крыла…

«В день распахнуты ворота…»

В день распахнуты ворота,

Снова дом стряхнул дремоту.

Вижу я в своем окне —

Две фигурки машут мне,

Взоры шлют и душ щедроты,

Провожая на работу.

Все… Пора вершить дела…

И стезя забот легла.

Только выйду за ворота,

Как сдаю судьбе зачеты…

…А в душе все машут мне

Две фигурки… Там… В окне.

«Сквозь ветви солнце золотит скворешню…»

Сквозь ветви солнце золотит скворешню.

Струится свет, ветра и тьму поправ.

И дымкой светлой, бирюзово-нежной,

Окутан дня раздольно-синий нрав.

Свет в душу льется, чист, как из криницы.

Он пахнет рожью с утренних полей,

Как будто бы волшебная жар-птица

На землю льет чарующий елей.

Все растворилось в этом солнца царстве,

Собрав цветочный, как пчела, нектар…

И вольный дух земли, ветров бунтарства

Несут в себе покоя божий дар…

«Отец нам строил дом…»

Отец нам строил дом,

Мне было восемь.

Все сам… Своим трудом —

Семь зим и весен.

Дом рос… А с ним и я

Из сини в просинь.

Ложилась колея

На дни-колосья.

И белых яблонь сад

Вел в поднебесье…

Цветочный аромат

Струился песней.

И правдою поил

Родник деревню.

Душе давали сил

Поля… Деревья…

…За поворотом – брод,

Лес в птичьих гнездах.

И мама в дом зовет,

И небо в звездах…

«Я вспоминаю, как неуловимо…»

Я вспоминаю, как неуловимо

Врывалась в сны, у боли на краю,

Любовь восторженно, неудержимо,

И вот я дочку замуж выдаю…

Неужто перевернута страница

Дней детства – беззаботных дивных дней…

От счастья очи, будто две зарницы,

У повзрослевшей дочери моей!

И время быстро мчится, мчится, мчится,

Как будто вскачь несется новый век,

А я не знаю – снится иль не снится,

Что повзрослел родной мне человек.

«Вновь детством небесным…»

Вновь детством небесным

Весна разлилась без предела…

И ворот стал тесным

И сердце опять осмелело.

Стук вроде бы мерный:

То громче, то будто бы тише…

Порою вечерней

Шугою река вдруг задышит.

И музыка ветра

Таит в себе воли безбрежность.

Воздушное ретро —

Ночи золотистая нежность.

В торжественных бликах

Устало является вечер.

Раскрытая книга —

С душой растревоженной встреча…

«Разноголосье, разнопенье…»

Разноголосье, разнопенье…

Я вслушиваюсь в бытие.

Моей больной душе знаменьем —

В толпе людей – лицо твое.

Оно мелькнуло и пропало

Искрой умчавшейся во тьму,

Виденьем чудным отсияло

Подобно утреннему сну.

Стучит ошеломленно сердце,

Ведет в волшебную страну…

И от нее душе не деться —

Она у памяти в плену!

И пусть в годах гуляет осень,

И волос серебрит луной —

Душа в себе повсюду носит

От бед защитой образ твой…

…Закрыв глаза, перебираю

Все сны мои, когда в них ты,

Когда вот так небесно тают

Родного мне лица черты.

«Сердце неровно бьется…»

Сердце неровно бьется,

Годы стучат в висок.

В небо дорога вьется

С жизнью наискосок.

Лишнего нету часа —

Время, увы, не ждет.

Нету другого раза

В днях, что летят вперед!

Веру я теплить смею —

Нам еще время даст

Подлые дни развеять,

Скинуть с души балласт.

…Бью я прямой наводкой

По полным боли дням,

Серости околотку…

И по своим грехам…

«Душевный стон в секундах и минутах…»

Душевный стон в секундах и минутах,

Желаний – нет, покоя – тоже нет.

И нить судьбы, как тонкой сети путы…

Не половодье чувств, а в сердце смуту

Несет душе похмелье горьких лет…

Очнись, душа! С судьбой тебе подвластной

Вставай скорей на вещий путь зерна —

Верни любовь… Все в мире не напрасно,

Коль ты ежеминутно, ежечасно

Творишь ее… Тебя ж – творит она…

«В небе тучки в пути…»

В небе тучки в пути,

В лужах свет серебром —

Он в полете слепом —

Отгуляли дожди…

В окна льет аромат,

Тесно сердцу в груди,

Сердце тоже в пути —

В цвете юности сад.

«Не сдаваться», – шепчу:

«Только верить и сметь

Горе, беды презреть…»

…За все сердцем плачу.

В небе лет голубей…

Пью за синий наш дом,

За свет солнца, что в нем…

…За надежду у дней.

«Иного не знаю достойней богатства…»

Иного не знаю достойней богатства —

Сквозь беды мечтами в зарю прорываться,

И споря с собою, решая сомненья,

Эпохи и сердца в ней слышать биенье.

Любовь и надежды записывать в святцы

И с верою в счастье душой не расстаться.

В слезинках галактик растаять молитвой,

Обратно вернуться рассветом разлитым…

Без зависти в сердце, в душе без злорадства,

На облаке белом землей наслаждаться,

Пусть трудно, но вместе с любовью и верой

Жить в светлом… Но только не в черном и сером!

«Мы – каждый себе – выбираем дорогу…»

Мы – каждый себе – выбираем дорогу,

По ней и шагаем… И в небе кружим…

И выбор, оставленный Господом Богом,

Потом назовется дорогой души.

…Гуляют ветра в ширине небосвода,

И душам дорогой к свободе они…

Нам Богом чрез души дается свобода…

И нам выбирать, как прожить свои дни.

На паперти

Нина Есипенко. Украина, г. Черкассы

От автора:

Родилась в 1947 году на руднике Бутугычаг Тенькинского района Магаданской области. Филолог. Музыкант. Играю в бисер.

© Есипенко Нина, 2016

«На паперти синеющего неба…»

На паперти синеющего неба

пустынный Свет, мерцающий в тиши:

о, светлый Бог! единственная треба

взыскующей приятия души.

Мой путь земной прозреньем изначальным

отмечен был, сомненью вопреки:

на паперти, пред куполом венчальным

коснусь Твоей протянутой руки.

О светлый Миг! Земное упованье

томительно и суетно душе:

предвечное, сердечное избранье

меня коснулось памятью уже.

Соната Снег

Из лирики бригАнтов.

Мона Лета, Март Чекан

Занавеской пурги убаюкана снежная память,

одинокость мечты превозносит непрожитый миг.

В нежном городе снов расстоянье измерить шагами

невозможно-легко, словно пламя расплавит шаги.

Снова ночь переходит границы земного уклада,

снова снег за окном воскрешает любви голоса.

В нежном пламени губ поцелуйная зреет соната

невозможно-легко, словно время парит на весах.

Я скажу тебе слово, которому нет назначенья,

кроме нежного-нежного-нежного-нежного сна,

бесконечного сна, бесконечного снега свеченья

невозможно-легко, словно первая в жизни весна.

«Звенела ночь… В ушах метался шар…»

Звенела ночь… В ушах метался шар,

на стенки черепа пугливо натыкаясь…

По комнатам, рассеянно шатаясь,

бродил кошмар.

Маячил бред… Не накреняя губ,

оцепленных метельной лихорадкой,

он чью-то тень высвечивал украдкой

и гнул дугу.

Потерян ключ… Настройщик удручен,

он слышит, что рояль звучит нечисто…

Но не в ответе за режим артиста

ничей поклон.

«Боль моя!..»

Боль моя!

Капризный ветер

гасит чувственные свечи

дружбы и тепла…

Свет не вечен,

снега плечи

окрыляет каждый вечер

боль моя…

…Пришла?

«Она пришла – и я воскрес, не помня пытки…»

Она пришла – и я воскрес, не помня пытки

ее волос, ее небес, ее улыбки…

Она вошла – и я забыл, откуда родом

моя печаль, моя тоска, моя невзгода…

Она искала – и нашла, и ей не нужно

земного дня, земного сна, земного мужа…

Я все учел и все пойму, но только дайте

в полночный час при свете глаз сказать «Прощайте…»

«Она не хочет уходить…»

Она не хочет уходить,

моя зима, моя находка…

Я как утопленная лодка

у снежной бури на груди!

И бесконечной чередой

взмывают волны – и стекают…

Но памяти не окликают

и не грозят уже бедой.

Как будто жизнь – уже прошла,

а смерть – еще не наступила:

пришла, погладила, спросила —

и усомнившись – отошла.

«Не забегай, не убегай, не слушай ветра!..»

Не забегай, не убегай, не слушай ветра!

последним снегом дышит май, последним снегом…

Я не хочу, я не хотел такой свободы!

пуржит, пуржит над перекрестком непогода…

Ты поглотил мой срок, мой путь, апрельский ветер!

твоим порывом задохнусь, как первой встречей…

Не дай мне сдохнуть от тоски, погода мая!

я так желал ее руки, и так желаю…

Пойми, ветрюга, я не зверь, я весь из глины!

я не хочу таких потерь, бесполовинных…

«Много…»

Много

дней

и ночей

шел я

к тебе

навстречу —

не узнавая

прохожих,

не ведая

чисел

и лет.

Теперь

из моих

шагов

можно

сложить

к

о

л

о

к

о

л

ь

н

ю

—

и слушать,

как ты играешь

путь мой

без нот, наизусть.

что говоришь ты, Мона?

что поют твои руки?

твой неотступный взгляд

всегда в мою сторону светит,

где б ни стоял я молча,

картину твоей улыбки

в душе воскрешая…

«Я томилась негаданной встречей…»

Я томилась негаданной встречей,

озарившей миражную даль.

О мой путь – между снегом и вечностью

на поющих любви проводах…

Но туманным дождем, не нарочно

намокает полетность крыла.

То ли связь между нами нарушена,

то ли просто любовь умерла.

Соната Памяти

(венок сонетов)

Эпистола и балет!

Трое кратно Окно

Остекленил плен;

Нервно и налегке

Единоверцу всех…

Часть I

Этюд

полночный

изобильно

светел

тревожным

откровеньем муки

лика:

ах,

или

богом дан?

ах, или

ливень

еще не смолк,

танцуя на ветру?

1

Горит Октябрь любви воспоминаньем…

листочки, словно флаги на ветвях,

разбросаны с уходом второпях, —

любовью ль это? или любованьем?

Каким-то свежим вновь очарованьем

дохнул закат в березовых лучах —

так значит, праздник Солнца не зачах!

неистощимо леса дарованье…

Примолкли птицы, только крик сорок

пророчит теплым дням недолгий срок,

вещает снегопада приближенье;

растет запас моих цветных свечей,

готовится иное наважденье

в тумане дней и шорохе ночей.

2

В тумане дней и шорохе ночей

приходит к нам нежданная тревога

и словно пес, садится у порога,

скулит и воет – слезы из очей.

Я призову к тебе моих врачей,

пускай подлечат старенького дога,

а если будешь плакать слишком долго —

я приглашу знакомых палачей.

Мой верный пес, печаль моя земная,

не надо выть, твои невзгоды знаю,

взгляни: какая полная луна!

ни звука… Спит медведь, уснул ручей;

лишь тишина – пронзительно слышна

и чистый Голос, явственно Ничей.

3

И чистый Голос, явственно ничей,

Поет невыразимые красоты,

берет недостижимые высоты —

нет, не Алябьев! Нет, не Соловей!

Не надо мне спасительных огней,

оставьте в ульях восковые соты —

не в первый раз, не в пятый и не в сотый

проглянет тьма из-за святых дверей.

Душа моя не в храме обрела,

а в суете – два праведных крыла;

но этот г о л о с… Тайный и греховный…

непостижимый, чистый и верховный,

поющий об угаданном желанье,

манит меня последним упованьем.

4

Манит меня последним упованьем

нелепая и дерзкая мечта:

твой путь пересечет моя верста

и с ног собьет негаданным свиданьем.

Я знаю – время правит расстояньем,

а временем разлука иль рассвет;

давно утрачен мной иммунитет

в стремленье духа слиться с мирозданьем;

Давно истлевших ликов ликованьем,

бессонных лет тревожным начинаньем

мне грезилось виденье наяву:

скулит метель… с тоскливым подвывньем…

и ждет, когда отчаясь – позову

я именем Тебя или названьем.

Часть II

Туман плывет,

ревниво

огибая

еще горючий

куст

рябины пленной…

ах, в городе

твоем

навеки

осень,

оранжевые

кудри

новой стыни

о гиблых снах…

5

Я именем тебя или названьем

не потревожу, память бередя —

пускай другие на слезах дождя

о встречах забавляются гаданьем.

Меня ж почтило лето назиданьем

искать свои приметы загодя —

в стихах и письмах строки находя,

звучащие далеким предсказаньем.

Но в чем последний искус, в чем испуг?

на символе каком сомкнется круг?

мелькают предо мной в потоке дней

машины, шины… Горные вершины…

а может, просто – веточку крушины

запечатлею в памяти моей.

6

Запечатлею в памяти моей,

как будто в амбразуре сновиденья —

пальбу войны в зеленом отдаленье

и взмыленные крупы лошадей.

А сердца стук больней-больней-больней,

предчувствую последнее сраженье,

и вот он, взрыв!.. Немое пробужденье,

и лица озаренные друзей.

В который раз – смертельное рожденье!

но вслед за тем я слышу мертвых пенье:

о сколько их погибло в миг борьбы!

когда тебя на копьях пронесут,

не предрешит, мой Стих, твоей судьбы

ни суд друзей моих, ни высший суд.

7

Ни высший суд, грядущий от веков,

ни суд мирской, творящий преткновенья,

не усмирят неясного волненья

под парусом вдали от берегов.

Земля пылает в Зареве Снегов,

занявшихся от ветра дуновенья —

Стихия дня! Приливом вдохновенья!

рисует Риск! – расплавленных оков…

Рискованны пути в моря наитий,

и между окровеньем и отплытьем

алеет кровь в уключине ладьи;

Но не страшусь! Упиться притязаньем, —

и пусть его усердие судьи

заведомо не освятит признаньем.

8

Заведомо не освятит признаньем

мои права, неясные, как сон,

моих сомнений разноцветный сонм —

твой резкий взгляд, отточенный вниманьем.

Но гаммой вздохов, в унисон ворчанью —

два тона, полутон и снова тон —

до времени смирить свой вещий стон

соната и сонет верны призванью.

Что может быть естественней в роду,

чем пребывать со временем в ладу?

пока мои скворцы не прилетели —

я буду грезить прошлому вослед;

ты скажешь: непростительно без цели —

но что мне в том, простишь ты или нет.

Часть III

О гиблых снах, о

сумрачной

теснине прошедших вдоль

еще не отворенных

кровавых кладовых

лепнины старой;

еще?

навесы вечных

истин

ЛАГ’а,

пылающая

лестница Зари;

еще? – ах, в городе твоем —

не я ли?

9

Но что мне в том, простишь ты или нет

осенним дням туманное горенье,

и музыки тревожное паренье,

и памяти неистовый балет?

Вот в вихре улиц мчит кабриолет —

наперерез ветрам и треволненьям

и осенен невидимым знаменьем

игрок, чей козырь – пиковый валет!

О, пиковая масть! О, вороная

четверка! Осень – без конца и края!

червонным золотом обрызган пируэт

дождя на площади, и под туманной сенью

кружится в торжестве освобожденья

Огонь Летящий Через Бездны Лет!

10

Огонь, летящий через бездны лет

на эти опустевшие поляны,

окутанные маревом туманным,

тебе – мое родство и мой привет!

Не мной столь вдохновенно был воспет

ваш нежный лик, сомнительный и странный,

ваш томный стан, пришелец чужестранный —

иных времен романтик и поэт!

Но облик тот хранит хмельная Осень

в златых кудрях берез, с очами в просинь

и в тонких, гибких линиях ветвей;

как вдруг, не помышляя о преграде,

луч Солнца вспыхнул! – прямо у корней,

сжигающий и листья, и тетради.

11

Сжигающий и листья, и тетради —

повремени сводить концы на нет,

перелистни страницы дальних лет,

мелькающих, как лица на параде.

Еще и запах вихрем не украден,

еще звучит под Солнцем Неба цвет,

еще струится первозданный свет

поэзии в неконченной балладе.

О живопись и звукопись времен,

истекших кровью боевых знамен

ловлю твои звучанья и значенья;

Бушует ветер на пустом юру,

и охраняя Памяти свеченья,

я разложу костер мой на ветру.

Часть IV

Не я ли твой предел…

еще?

речений

венчально

неотъемлемой

отчизны,

истекшей страхом

на излете мысли;

ах,

лунным светом

естества

глагола

касаясь сущности;

еще?

12

Я разложу костер мой на ветру

и тихо поведу с Огнем беседу,

и мысленно, по огненному следу,

восстановлю недетскую Игру:

Гори-гори, Огонь, мой ясный друг!

язык твой вещий уподоблю бреду —

высокому, как Сполох, как… ПОБЕДА! —

на миг все прояснившая вокруг.

Погиб поэт! – и жалуется лето

на то, что смерть поэта столь нелепа,

и дым, как саван, стелется окрест;

но смерти вопреки, но жизни ради

среди берез – не вдов и не невест —

сегодня Осень в свадебном наряде.

13

Сегодня Осень в свадебном наряде,

на ней багрец и золото горит,

яснее утра Зарево ланит,

и глубина бездонная во взгляде.

Но не к лицу ручьящейся наяде

убор столь пышный и степенный вид —

звенит волшебный голос и струит

лучей прозрачных огненные пряди.

О Лореляй! О призрак на пути

пловца! Пока не поздно – отпусти,

останови зловещее мгновенье!..

последние усилья соберу

и – обогну тот камень преткновенья;

а завтра, может статься, я умру.

14

А завтра, может статься, я умру.

не то чтоб мнилось смерти приближенье,

но где-то же настигнет на миру

последнее души преображенье.

Одолевая времени круженье,

мы все гостили на хмельном пиру

созвездий, – но ни кисти, ни перу

не превозмочь земное притяженье.

Пусть так! Но живы ветры на земле,

и не уснут костры в сырой золе,

но вечно будут жечь своим сияньем;

И Музыки Стихия не умрет,

покуда над землей – из года в год —

горит Октябрь любви воспоминаньем.

Магистраль

Горит Октябрь любви воспоминаньем

В тумане дней и шорохе ночей,

И чистый Голос, явственно Ничей —

Манит меня последним упованьем.

Я именем Тебя или названьем

Запечатлею в памяти моей —

Ни высший суд, ни суд моих друзей

Заведомо не освятит признаньем.

Но что мне в том, простишь ты или нет

Огонь, летящий через бездны лет,

Сжигающий и листья, и тетради?

Я разложу костер мой на ветру:

Сегодня Осень в свадебном наряде,

А завтра, может статься, я умру.

Еще…

Дай дани дали в длани отворенной!

Исторгни сути,

Нежно

Озаренной,

Восторженное пламя новизны!

Еще?

Распеву

Царственных

Успений

Воскресен ход:

СПАСИ!

Еще?

Х р а н и.

Полярный пирс

…Как бухта? Постепенно застывает? Иль до сих пор там слышен трапа скрип, когда корабль извергает трюмом на свежий воздух тени бывших жизней?

А может быть, затихло все в природе, и Магадана нет уже во мгле… и вихрь сдул и бухту, и дома… и все, что было, растворилось в Лете… – а впрочем, все – слова, слова, слова…

Виктор Павленков, г. Бостон, из письма

Четвертый день стоит моя погода у моря

без движенья… Светит ярко,

слепит глаза, макушку напекает и шепчет:

«Лето, лето разгорелось, ты слышишь? —

Слышу. – Видишь? – Вижу: лето…» —

но куртки не снимаю. Жалко. Лень.

На бугорке у школы номер три трава зеленая пробилась

возле серой, пожухлой, прошлогодней…

И отворились худенькие глазки всех прошлых лет —

желтеют молчаливо, мерцают неизбывно…

Меж их ресниц снуют и копошатся плеяды мух и мошек,

совершая телодвижения и перелеты…

Плешивый пес нагаевский[1] приплелся и сипло задышал

незлобной пастью, блестя

на солнце влажными очами, – нюхнул траву – и дальше

затрусил вдоль улицы,

покато льнущей к морю.

У моря утром выводок школярский художников:

воткнули табуретки

в песок, еще упругий по отливу,

и зябликами зяблыми расселись,

сгруппировались:

нюхают волну.

Медуз останки в чешуе медовой морской капусты,

брошенной на берег

холодной кистью утренней волны…

В лучах от снега сопки марчеканской* —

лилово-изумрудным переливом,

янтарно-леденцовым мокрым блеском —

на трапезу открытия сезона —

влечет и мириады первозданных июньских мух,

и взор освобожденный художника тюрьмы…

– Какой тюрьмы?

– Излюбленной, мой друг.

Я и Наташа

1

– Если бы я была такая сильная, как буря,

я могла бы работать метелицей…

Наташа

Год старый провожая за порог,

встречаю новый, с грустью затаенной:

зачем такой? – колючий и зеленый —

на перекрестке улиц и тревог…

Все вновь, как прежде – каждый бугорок

для детских ног вершина и отрада,

а перелив хрустальный снегопада —

как эхо дальних пушкинских дорог…

О праздник долга! Я опять не скрою,

что где-то буря мглою небо кроет…

от детской веры крепче и сильней,

оберегая всех времен единство,

из года в год труднее и больней

любовь к живым растет, как материнство.

2

– Чем пахнет одуванчик?

– Черноглазым лицом.

Наташа

Давным-давно, десятки лет назад

твой дед, закинув ногу на колено,

катал меня, как будто на качелях,

и сам, казалось, был не меньше рад.

Отца я помню рослым и веселым,

и с этого бы мне начать рассказ.

Бутугычаг… – заброшенный поселок,

закрытый рудник, – травы в первый раз…

Но новым детством все открыто вновь,

и все подвластно беглому названью:

отец мой! черноглазая любовь!

хотя давно… давно уже за гранью.

Отца я помню. Памяти отца —

как будто животворное продленье —

мое дитя, в котором от рожденья

бушует явь – от прошлого Лица.

Сад земных насаждений

Юрий Со. г. Санкт-Петербург

Об авторе:

Человек без биографии. Когда-то она была, но при переездах, видимо, потерялась, о чем автор не сильно скорбит. Если и происходили какие-то события, достойные упоминания, то все они в стихах.

© Юрий Со, 2016

Корабль дураков

Мы шли на зюйд. Теченье уносило

корабль, полный духов и людей.

Собрала тут неведомая сила

воров, монахов, клерков и судей.

Мы ели рыбу, водорослей комья,

порой медуз глотали мы живьем.

И, в общем-то, никто уже не помнил

куда, зачем и сколько мы плывем.

Раскосая деваха Божью милость

звала, шепча свои псалмы в рапан.

Она здесь зачала и разродилась,

ребенок где-то в трюме запропал.

Босой поэт бубнил стихи о смерти,

рукою к юнге проскользнув в штаны.

Торгаш слюнявил доллары в конверте,

которые здесь даром не нужны.

Здесь без работы гнил гробокопатель,

зрачками шаря по сплошной воде.

Сосал здесь рыбьи кости председатель

каких-то банков, фондов и т. д.

Никто уже не задавал вопросов.

Гроссмейстер проститутке ставил шах.

И бойкий, но свихнувшийся философ

нам вдохновенно толковал о вшах.

Монахини в своем тщедушном теле

носили неизвестно чьих детей.

Их все уже давно переимели

и больше не считали за людей.

Наш путь лежал, не краток и не долог.

Мы шли на зюйд. Потом уже на вест.

От голода икающий астролог

пытался втюхать мне нательный крест.

А в темном трюме без конца орала

толпа, не в силах более молчать.

Конкистадоры или либералы,

среди дерьма их трудно различать.

Там, между бочек в темноте слоистой,

попавшую им в руки на беду,

два бугая терзали феминистку,

которая здесь перешла в вуду.

Вдруг капитан (Петров, Мурадов, Лившиц?)

Поспешно вышел к носу корабля.

И юнга, с мачты кое-как спустившись,

ему шепнул на ухо: там земля.

Но капитан, он ведь великий дока.

И с ясностью, присущей лишь ему,

он понимал, что хорошо, что плохо,

а что совсем не нужно никому.

И наш корабль тихо развернулся

и удалился в синий океан.

Никто из нас на землю не вернулся.

Земли ведь нету. Это все обман.

Какая она, нежность…

Интересно, какая она – нежность.

Что ее порождает? Слова, внешность,

свет торшера, звуки, горенье свечи

или как Она вдруг роняет ключи,

потом нагибается и смеется…

Смех ее – выплеск воды из колодца,

в котором так часто ночует луна.

Нежность. Это странная штука. Она

выше любви, хотя мы полагаем,

что выше нет ничего. И слагаем

гимны тому, что умрет. Нежность жива,

даже если любовь давно уж мертва.

Значит, нежность не есть цветок, но запах.

Ему все равно где восток, где запад.

Нежность – это даже не крик, но воздух,

что звук несет. И если любить поздно,

любовь грудничком дрожит от холода,

а нежность встает и держит голову.

Ее не вытравить, как запах дыма

после пожарища. Неумолима.

Любовь – от земли. Нежность, – скорей, от неба.

Реже от тела. И редко от хлеба.

Любовь – искры, костер. А нежность – это

снова и снова встающее лето,

всепожирающий вечный июль,

что не боится слов, астрологов, пуль.

Лишь смерть, укрывшись в свою неизбежность,

может быть, что-то и знает про нежность.

Письмо на листе лопуха

Я пишу тебе это письмо на листе лопуха

камышовым пером. Кучевые ползут облака,

словно дым от пожара, словно на небе война.

Хромоногое лето бредет к середине. Она

уже близко. А ты только дальше. Очень похоже,

в сознанье мое «здесь» и «там» скоро будут не вхожи.

Пишу, понимая, что ты не нужна здесь. Но это

мне так непривычно, что легче спихнуть все на лето

холодное, чуждое, беглое, рваное ветром…

Ты мне не нужна. Закрываюсь я шляпой из фетра,

утепляюсь жилетом из адыгейской чесучи.

Много раз пробирал меня этот холод ползучий.

Ты здесь не нужна. Это следствие, но не причина.

Еще один шрам и еще одна, может, морщина.

В зеркале прячется кто-то, будто бы тюль в бахроме.

И чьи-то незримые руки сплетают мое макраме.

Я пишу тебе это письмо и отправлю с ручьем.

Оно писано на тарабарском, на птичьем, ничьем…

Говори, ненавистная женщина

Говори, ненавистная женщина.

Ты во мне, как оконная трещина.

Будто бы без принцессы горошина.

Ты бездонно плоха. И хорошего

в тебе то лишь, что мной преуменьшена,

из стены выходящая женщина.

Твоя память забрызгана лужами

и словами. Скажи. Я послушаю.

Кулаки разожму и оглохну я,

когда, кутаясь длинными лохмами,

ты умолкнешь, как будто бы зрители

все ушли. Твоя слабость пронзительна.

Ты удушливой болью беременна,

ты беспомощна, несвоевременна.

Ты коверкаешь жизнь, как нетленную.

Как попала ты в эту вселенную?

Ты уйдешь, не прощаясь. Ты гордая.

И сползу по двери от восторга я,

что была ты моей. Это в прошлом все.

Но вослед за тобою не брошусь я.

Толку – ноль. За такими не бегают.

Рвется в клочья мое небо пегое.

Никогда уж не станет полегче нам.

Ни мужчинам, ни небу, ни женщинам.

Бессмертие

Послание травы дошло ко мне,

как письмецо в замызганном конверте.

И хорошо, что личное бессмертье

зависит от бессмертия камней,

полета птиц, дыхания кита

и водорослей с полосы прибрежной.

Бессмертие людское неизбежно,

пока глаза сверкают у кота.

Колышутся волнистости жнивья.

В них не найти ни смысла, ни резона.

Но множатся молекулы озона

и предвещают вечность бытия.

И пусть громит житейское ничто

мои поджилки, нервы или чакры.

Лишь потому еще мы не зачахли,

что стелется лишайник на плато.

Вот и ответ. Свирепое крыло

совы или мышиный писк под нею

нас подвигает к космосу сильнее,

чем слов и мыслей чахлое весло.

И медленно скрывается в саду

последний выдох слов пустопорожних.

Сорвав на бровке пыльный подорожник,

свое бессмертье на ладонь кладу.

Моя милая, странная…

Моя милая, странная, дальняя…

Нелегко нам междусобойничать.

Ты, как книга ручного издания,

как загадочный Кодекс Войнича.

Без меня мои щеки ты трогала.

Ничего не дала, кроме тела.

Я глотал твою книгу, как впроголодь.

А мою ты читать не хотела.

Моя глупость исповедальная

до тебя не сумела пробиться.

Ты такая же странная, дальняя,

как в серванте стеклянная птица.

Я листал манускрипт твой, вычитывал

и пытался понять те каракули.

Рвал глаза пятерней нарочито я.

Они падали на пол и плакали.

Не прочел твоих строк я. Поэтому

и своих уж давно не читаю.

Пью вино с голытьбой и поэтами,

закрываясь людьми, как щитами.

Сад земных насаждений

тем, кто сможет

1. Синее

Синее. Первая строчка катрена.

Еще не море, уже и не пена.

Дожизни вода. Но в ней уже длится

то, что пишу я на этой странице,

то, что взлетит непослушным вихром

в небо без ножниц – в нем кобальт и хром.

Небо довремени. Синь без белил.

Но в клетку вонзили уже хлорофилл.

В ручку мою уже влиты чернила,

в блеске слюды уже зреет черника.

Шорох ветвей, не дождавшись до завтра,

прет из видавшего виды базальта.

А из лазуревой пасти залива

тянутся мхи, расторопша и слива.

Синее выжгло себя для другого.

Стало невидным и тайным, как слово.

2. Зеленое

Зеленое. Способ пробиться и лечь

не хлебом единым, но в жаркую печь

плавильного летнего неба. Травой

коросту земли пробивать головой,

ветвями царапать безлунную мглу

и красным шиповником сдобрить иглу,

пугать ластоногих трепетом лилий,

бамбуком чертить бессмыслицу линий.

Пора. Эта песня нами допета.

В кадастрах садов обезумело лето.

В мокрых стволах одноногой березы

рвет себя сок, как бутыль на морозе.

Кружится солнце туда и обратно.

Деревья в лесу безмолвны, как правда.

Грачонка перо, что похож на комок,

с убийственным грохотом падает в мох.

3. Желтое

Желтое. Свет при отсутствии света.

Корчатся в озере призраки лета.

Голых деревьев глухие пилястры.

На жухлой траве горящие астры.

Плавают кляксы оранжевых листьев.

И бегают в парке контуры лисьи.

Осень. Агония отзвуков лета,

оторопь веток до звона скелета.

Оторопь неба, простудность глотаний

льдистых ветров и дождей бормотаний.

И камышей худосочных стропила

изморозь словно гвоздями прибила.

Желтое лезет к себе за подкладку,

сама на себе же ставит заплатку.

Лес в коматозе забвенья. И вот

корабль природы на север плывет.

4. Белое

Белое. Это уже не намек, но

снег или стыд, что стучится к нам в окна.

Отблеск конца при отсутствии смерти.

Не голос, не тишь. Уже что-то третье.

Снег. Он улегся чистым белым листом,

намекая: может, когда-то, потом…

Свет, отразившись, останется светом.

Жизнь, завершаясь, не сгинет. При этом

нам путь к красоте преграждает зима.

Преграда съедает себя же сама.

Поземка метет и небо, как вакса.

Время любить и собой любоваться.

Время последних катренов. И хлебом

не с кем делиться. За домом, за хлевом

белоесчернымичерноесбелым.

Все пишется слитно почерком беглым…

Ночной крик василиска

Этот лес. Этот голос. Быльем поросло.

Из былья выдираю сухое весло.

Это тело, покрытое мокрым бельем,

будет тоже затянуто мшистым быльем.

Это вечность со вкусом казенных галет,

это я, погребенный под шорохом лет.

Это небо. И это всего лишь река.

Были крылья. Теперь это только рука,

под которой от счастья не вскрикнет никто.

Я влезаю в века, как влезают в пальто.

Мне всегда на людей безнадежно везло.

Это лодка покоя. А это весло.

Ни воды и ни крови мы здесь не прольем.

Никогда ты, родная, не станешь быльем.

И зачем же тогда эта жизнь нам дана?

Чтобы пить ее чашей, в которой нет дна?

Хватит нам и ладоней лицо вытирать.

Хватит взгляда, чтоб вовсе тебя потерять.

Это даже не стих. Это шепот и писк.

Я встаю над водой, как ночной василиск.

То ли жив хорошо, то ли плохо убит.

Я сегодня за завтра кровищей умыт.

Поднимаюсь в гниющей своей чистоте

этим стершимся словом на рваном листе,

этой буквой, что вырвана с корнем из жил.

Я любил как умел. Как любил, так и жил.

Стихи с набережной

Я лежу в этом городе вздыбленным мостом

между Веной прозрачной и невским погостом,

между плеском волны и резьбою дверей.

Я ослеп и оглох в молоке январей.

Мне бы только минуту, и я уцелею.

Видишь, птицей на бакене смутно белею.

Я лежу в этом городе кротостью луж,

по которым бредет тощий пес неуклюж.

Вот дома отразились в припадке падучей,

их углы то тупы, то становятся круче,

а потом затопляются где-то совсем

и гремят электричкою в ноль двадцать семь.

Я свечусь в этом городе лампой в парадном

и шуршу голубями туда и обратно.

Этот вечер настоян на брызгах такси,

на отрывочном «нет» и бездушном «мерси».

Мне бы только минуту, и я соберусь

в плеске баржи, натужно толкающей груз.

Или в желтых подтеках на краске Сената.

Мне бы только минуту. А больше не надо.

Двор на Петроградской

Идти дворами и остановиться вдруг,

заслышав стоны мусорного бака.

Я знаю. У попа была собака.

Собаки нет. Но есть в окне паук.

Пожиться. Надев на нос очки,

вглядеться в стены дома цвета теста,

нюхнуть амбре из темного подъезда,

в котором смешаны «Шанель» и кабачки.

А под ногами, словно мелкий шрифт,

для голубей рассыпанное просо.

И разминая пальцем папиросу,

заслушаться, как воет старый лифт.

Стоять. Бояться. Или оглядеться.

Пожаловаться бабке на дожди.

И слушать, как струятся впереди

по водостоку шорохи из детства.

Взойти на лестницу и вспомнить имена,

и лица, долгих ожиданий тряску.

Там, где экземой шелушится краска,

не разглядеть свои же письмена.

От солнца двор поставлен на попа.

Пунктиром окна убегают к свету.

Я тут стою. Хотя меня здесь нету.

Как нет собаки больше у попа.

Комендант одиночества

Комендант одиночества смотрит мои документы

и прошенье мое прозрачными пальцами мнет.

Молча ставит печать и глазищами цвета цемента

буравит сознанье и разовый пропуск дает.

Он ведет меня краем густого лесного массива,

а потом по тропе он подводит к застывшей реке.

Говорит: «Это здесь». Я сажусь на траву. Тут красиво.

Комендант исчезает с папкой бумажек в руке.

Медно-пламенный линь на меня из водицы взирает.

И восходит луна, законам театра верна.

А на том берегу в покосившемся старом сарае

мышь сгрызает в земле остатки гнилого зерна.

Комендант одиночества все это мне предоставил,

может, на день, может, на целую тысячу лет.

И деревья скрипят надо мной жестяными листами.

Луна застывает на всходе, желта, как омлет.

Комендант одиночества тихо вернулся в каптерку.

Он шлагбаум закрыл и крутой заварил кипяток.

Снял с себя сапоги и сырую стянул гимнастерку.

Выпил чаю покрепче, сидя лицом на восток.

Сегодня вороны…

Сегодня вороны не слишком крикливы

и белым цветком обозначился вьюн.

А узкие листья изогнутой ивы

повисли над озером. Лето. Июнь.

Наверное, мудр тот, кто это придумал,

кто сам не живет здесь, но помнит о нас.

Как троица, встали у леса три дуба.

Там был и четвертый, но высох, угас.

Кто ветки его карандашным огрызком

лишь только наметил, потом обломал…

Не страшно к нему подойти слишком близко.

Срок жизни любой возмутительно мал.

Кто нас охраняет с невидимой вышки?

Мы пленники разума, но без оков.

Мы даже не гости, а легкие вспышки,

как танец над садом ночных светляков.

Я тоже пылаю и крохотный свет мой

пока еще теплится в чьих-то руках.

Дойти до заката и встать до рассвета,

чтоб оба зрачка растворить в облаках.

Преподобная жуть

Преподобная жуть ослепительной жизни

снова ставит в тупик и авансы дает.

И надежда гудит в заскорузлой харизме,

от земли отрывается, как самолет.

Суть должна быть в руке. Мне предчувствия мало.

И об этом, увы, не расскажешь врачу.

Пока в круглый прицел меня смерть не поймала,

я, пришпиленный к небу, слова бормочу.

Время года – беда. Время суток – унынье,

что сменяется смехом, пока ты в строю.

Так случалось вовеки и присно, и ныне.

Можно ровно дышать и на самом краю.

Можно руки поднять и на них сядут птицы.

Можно смежить глаза, чтоб остался лишь я,

и смотреть, как уверенно движутся спицы

в тех руках, что прядут полотно бытия.

Время жизни – июнь. Венценосное лето

усмехается хитро, как старый дантист,

что готовит наркоз и кусачки. Но это

подтверждает, что мир, как и прежде, цветист.

Все в доме спят

Все в доме спят. И полная луна

из туч надолго выходить боится

и серебрит расслабленные лица

людей, застрявших в лабиринтах сна.

Весь дом затих. И беспокойный день

забыт и убран мягкой тишиною.

И каждый спящий чувствует спиною

свою усталость. Шевелиться лень.

Спят люди, одеяла сжав в горсти.

Уснул огромный муравейник страсти,

в котором не услышишь слова «здрасьте»,

да и «прощай» тут тоже не в чести.

А в окна снова хлынул лунный свет.

Линолеум блестит в сиянье белом.

И люди напряглись во сне всем телом,

как будто бы грозит им пистолет.

Там, за окном, желтушность фонарей

высвечивает ветви и аллеи.

И кошки убегают поскорее

от шаркающих на ветру дверей.

В дурдоме спят. Дежурный санитар

намазывает масло на горбушку

и достает початую чекушку,

чтоб выпить в озаренье лунных чар.

Они говорят

«Я ухожу» – они говорят. Это смешно.

Можно уйти из квартиры, из города. Но

в память можно войти, а выйти уже никак.

Там нету дверей, что хлопают на сквозняках.

Это не жизнь: там ты вошел, а там-то вышел.

Память сильна: упавший возносится выше

того, кто летал. Там звук живет только всуе.

Там время не движется вдаль, только буксует.

«Я ухожу» – они говорят. Если бы так.

Тогда не вопил бы, не ерзал каждый пустяк.

Уходишь? Блеск! Только все забери без остатка,

чтоб ни черта не валялось, даже осадка.

Чтоб на полках не оставалось ни атома

и чтобы ни рая не ведать, ни ада мне.

Все уноси. Только это выйдет едва ли.

Таких обещаний нам, увы, не давали.

«Я ухожу» – они говорят. Что ж, идите.

Ладно. Торты не ест настоящий кондитер.

Да и сапожник своих сапог не имеет.

Мертв пианист, который играл, как умеет.

В детстве легко: там все были дяди и тети.

«Ухожу». Никуда вы уже не уйдете.

Здесь вы, со мною. Толпитесь нудно, постыло.

Буду таскать вас теперь, пока не остыну.

Голубые груши Карфагена

Мороз крадется. Борода из ваты.

Здесь правых нет и нету виноватых.

Возможно, никаких здесь больше нет

и я один, как перст, на целый свет.

Иду в саду, где голубые груши.

Грядет мороз. И Карфаген разрушен.

Свисают сверху винограда льдинки.

Проиграны давно все поединки

и все, что можно было потерять,

потеряно. Ветвей густая прядь

не движется, высматривая холод.

Еще не стар, но, в общем-то, не молод,

застрял посередине, как состав,

который мимо стрелок и застав

в тупик уперся, там и отдыхает,

где нету ни божеств, ни вертухаев

и не суют в подушку гексоген.

Легко и тихо. Спи, мой Карфаген.

Да и какой резон скользить по краю.

Не надо песен. Просто отлетаю.

Я, собственно, давно уже лечу.

Не воин. Не герой. Не по плечу

мне ваши схватки, битвы и боренья.

За банку ежевичного варенья

любые идеалы я отдам.

В колоде меж тузов, валетов, дам

я маленькая красная шестерка,

чей голос не слыхать, а имя стерто.

Утро в далеких горах

Лама едва не упал на мерзлой циновке,

съехал вниз на ногах, очутившись на бровке.

Ночью озеро льдом прихватило. Рябина

хрустнула чем-то в руке, забросив на спину

снега слегка, который за шиворот бодро

иглой пробежал. И деревянные ведра,

словно гвоздями вбитые, вмерзли, застыли

в траве. И перестали быть вещи простыми,

стали больше похожи на тень или символ,

или чей-то набросок. Такое красивым

остается недолго. Назавтра растает,

в никуда улетит, как гусиная стая.

Лама сел на бревно. Опрокинулись горы

в озера лед. Две драных вороны, как воры,

подбирались к упавшим рябиновым гроздьям,

что из снега блестели в стеклянной коросте.

Лама встал, чтобы утренней мантрой озвучить

новый день и себя. Только стоит ли мучить

этот воздух словами… И сел он обратно.

Вышло солнце, на снег раскидав свои пятна.

Двое у воды

Время – то место, где все происходит однажды.

«Однажды тонула…» – сказала она, отважно

входя в облака, отраженные в речке.

«Помнишь?» – спросил он, но время, схватив их за ворот,

подбросило вверх. Дождями исхлестанный город.

Ночь и вода. Такси несется по встречке.

Время – то место, где времени нету и места.

Медленно вверх. Вот так поднимается тесто,

так обновляется лес, голубеет вода.

«Не знаю…» – вздыхает она и выходит на свет.

И голос далек, как из детства шуршанье конфет

или ветер раскачивает провода.

Время – то место, где вмиг замедляется время.

В том запахе йода, в зеленке и в детском креме,

в чародействе всей мишуры новогодней.

«Так тихо…» – она говорит и роняет платок.

Он падает. Тут же срывается с ветки листок

из школьного сада, влетая в сегодня.

Время – то место, где завершается трение

тела о душу. Они с потоками времени

идут на посадку и с фронта, и с тыла.

«Где ты?» – спросил он и камушек в воду забросил.

Жаль, что опять опоздал на полжизни с вопросом.

Она на траву улеглась и застыла.

Белый зал

Там наверху, в местах пересечений

людских молитв и вышней немоты,

среди догматов, правил и учений

есть белый зал всеобщей пустоты.

Там – никого. Ни ангелов, ни стражей.

Туда не вхож ни дух, ни человек.

А тишина такая там, что даже

и атомы свой замедляют бег.

Его обходят стороной уныло

архангелы в сиянии знамен.

И в этом белом зале все как было

еще до наступления времен.

Туда святых на дух не подпускают,

а духи сами в ужасе бегут.

И праведники память рвут кусками,

но нет им входа в зал ни там, ни тут.

Там души птиц ни порознь, ни вместе

не могут этот одолеть заслон.

Ведь это – то единственное место,

где от себя же отдыхает Он.

Апокрифы

Галина Горбачева. г. Петрозаводск, Карелия

Об авторе:

Горбачева Галина Алексеевна родилась и живет в Петрозаводске, Карелия.

Окончила исторический факультет Петрозаводского государственного университета. Историк.

Первые публикации в сборниках «И будет помнить вся Россия», 2012 год, «Радиус любви», Рязань, 2015 год, в журнале «Север», 2016 год, номер 5–6.

© Горбачева Галина, 2016

Совиньон

…Смотри, как печально черна лоза.

Октябрь оголяет свет.

С берега дымно парит кинза,

И в гравий впечатан след.

Как будто бы след высоких котурн

Прошедших веков. Вдвоем

Мы.

И дух погребальных урн,

Лилит на плече твоем.

– Правда ли, – сумрачный птицелов,

Норвежской зимы седей, —

В снежной совятне лелеет сов —

Приманкой чужих смертей?

– Как будто бы сов молодых закон —

(А клятвы не преступать!) —

Вырвать когтями предсмертный стон

У тех, кто учил летать?

…Ночью в горах метет снегово,

Мне плечи и спину ест

Свитера старого твоего

Теплая волчья шерсть.

Терять и терпеть у лозы учись.

Счастливый путь, Жан Леон!..

«Ла Скала ди Маре» танцует бриз,

Мне нравится совиньон.

К Светонию

Вот ты пишешь, Светоний: в тот год император Тиберий

Взял когортами Рим, опасаясь волны беззаконий

От падения нравов и взлета чужих суеверий, —

Мне досадно, что ты умолчал о дальнейшем, Светоний! —

Он рассорился с магами.

Те надоели пророчить

Всюду смерть, разделение царства и смену владыки.

Он актеров изгнал; те посмели играть, между прочим, —

Средь бесчисленных казней – в распятья и крестные лики…

Преступлением стала любовь и ошибкой – свобода…

– Я услышу в ответ: что ты знаешь о времени, Эгла.

Если в Бактрии древней, на самом краю небосвода,

Рухнул глиняный храм, разве Солнце над миром померкло?

Разве кто-то постиг, что творила тогда Галилея —

И в глубины какие еще не ушла Атлантида —

И косматой звезды (ты ее называешь Галлея)

К колыбели моей, почему не склонилась орбита?..

Но позволь мне тебе не поверить, мой гордый Светоний,

С чуткой детской душой

За надменностью римской всегдашней.

Словно ангел крылом, шелк страниц холодит мне ладони…

Это было в тот год, как не стало Иешу Амашши.

Дельфин

На синем побережье рая…

А. Блок

На затерянный призрак звезды

Из тенет океанских глубин,

В блеске молний черней черноты —

Ты плывешь, мой волшебный дельфин.

Ловишь каждый метнувшийся звук,

Что утопит начавшийся шторм…

Мой дельфин,

Мой спасательный круг,

В этой осыпи неба и волн…

Может, ты, плавниками играя,

В серо-синей воде зазвеня,

Принесешь к побережию рая

С набежавшей волной и меня?..

Там есть Дом. Там Мария, светла,

Пеленает дитя меж огней —

Так щекотно от лужиц тепла! —

А Иосиф смеется над ней…

В Начале было

Мужчина!.. Дар небытия:

В нем жизнь очнулась с воплем крови,

И замер мир, в любви и боли…

И Бог стал женщиной, творя…

Не Слово, – звук.

Алей заря.

В рычанье – шалость и угроза,

Игра зверей тигриннозвездных,

С глазами цвета янтаря,

В лесном раю звонкоголосы

Капели, трели… хмарь дика,

И, в ожидании взятка́,

Яд расточают медоносы…

И Евы грудь – праобраз Храма,

И белый клевер – свысока…

Касанье нежного соска

Сосуще-нежным: ма-ма-ма-ма…

Теплом о манит в тленье тел!

Но так наивно и упрямо

В ладошках бедного Адама

Спят Евы груди… цвет их бел,

Как блеск вспоровших небо стрел,

Где бог выпаивает злобу…

Язык Адама липнет к небу…

Тогда любовь звучит как эЛ…

Всех скорбных дней в дороге к гробу

Плесканье жала – тсс! – немей…

Сродни Великому Потопу

Молчанье.

Шелест ярких змей.

На смерть котенка

Откуда знает зверь про смерть,

Когда когтистой лапой

Скребет, хрипя, земную твердь,

Когда в попытке слабой

Спасти дитя прижмется мать

К его холодной шерстке,

И будет звать, и будет ждать

Тепла – от этой горстки

Пушистой плоти цветом в медь,

Последнего дыханья?..

Откуда знает зверь про смерть,

Вот тайна мирозданья…

И ты, мой маленький, лети,

В волшебные пределы —

Ты встретишь ангелов в пути,

Их перья снежно-белы,

И овевают сладким сном,

Печали прогоняя.

Ты с человеческим дитем

Войдешь в ворота рая.

Мельничная нежить

«Как туча, летучие мыши

Нагонят грачиную рябь

На реки, на стрелы камышин,

На морок, на топи, на хлябь».

«С колючим ознобом простуды,

Пугая прохожих и крыс,

Вода у широкой запруды

Обвалами падает вниз».

«Здесь – мельница;

Радуга брезжит;

Здесь сумрачный сом-домосед, —

И гул, что баюкает нежить, —

И омут, глубокий как смерть».

«Сны-глыбы, движенья – нерезки,

Саженных ресниц колеса

Все шорохи, стуки да трески,

Все скрипы, шаги, голоса…»

«… Бывало, горбунья-Шишига,

Синея зубов гоноблей,

Как поп деревенский расстрига, —

Притащит мешок с коноплей».

«То хлеба, то водки канючит,

То высыплет в воду табак».

«А кот в жерновах замяучит?

Прогнать бы отродье, – да как?»

«Где стиснула вишня-смуглянка

Ветлу (не блеснула б Луна)

Утопленник аль Омутянка

Придвинется тихо со дна».

«С очами песчаного цвета,

Закружит тебя, обоймет…

Бежать, оттолкнуть бы…

Да где там…

А пальцы прозрачны как мед».

«А утро на солнце богато.

Храбры: «Мол, слыхали брехню»,

Затеют возню мельничата —

«Кому нынче спать на краю?»

«Но мельник, – что черт для монаха —

И тот ведь сточил коготок,

Спознавшись с такою девахой. —

На лопасть порты наволок!»

«Смотри, припозднившийся путник!

Минуй неприветливый Дом…

Помилуй мя, Святый Заступник! —

Лихое творится кругом».

«Размолот, по ветру развеян

Волшебный пшеничный завет…

И слова такого – Рассея —

Однажды окажется – нет».

«Двулик и крылат Люцифер твой,

Влачащий державный ярем!

И ты перемолешься жертвой,

Как все, что становится всем».

«Корявая, вросшая в землю,

Корнями сосущая глубь,

Яга, стерегущая мельню,

Распружила снежную крупь».

«А в звездах, как Мельничный короб

Задела рука седока, —

Средь хлябей небесных и хвороб,

Блесной расплескалась мука».

«И чудится: в вьюжеве, в вое,

В Рождественском хрусте снегов

Скрипит колесо золотое,

В леса отгоняя волков».

«Но тел вороненые тени

Кидаются в окон гробы.

На мельнице слышится пенье

И смех, и слова ворожбы…»

«И Дом тот, и мир этот – в Ад бы —

С душой керосиновых ламп…

Все полно предчувствием жатвы…»

Седлышко

Принесли из хибары седлышко.

Побежали кони, с утешностью

Неприрученною нежностью

Раздышаться – с мороза в теплышко.

Не наученные нежности,

Хлесткой правдой располосованы, —

Отшатнувшись в ладони снежные,

Расхлебали, что ало-солоно.

Расплескалась дешевой лампочкой

Жизнь, как будто она и нежита.

Неприкаянная, ай, нежность та

Трепыхалась у света бабочкой.

Кипарис и роза

В саду, где плакал и Гафиз —

Любили – и прощали,

Светился белый кипарис

В слезах моей печали…

Летели годы, как столбы

По радугам разлуки.

Но ты вернулся, и шипы

Тебе кололи руки.

Я розу бросила в овраг,

Где никли бересклеты,

В сорочью пустынь,

В жесткий мрак

На водах Сточной Леты…

Прошла зима, белым-бела,

Пургой по снежным висам,

И роза алым расцвела

Над мертвым кипарисом…

Ты слово дал,

Но слово – раб лазури и позора,

А роза падала на лап —

У верного Азора.

К душе притиснулась тоской

Кладбищенской ограды,

Я там, где сумрак и покой,

И жухлых листвиц смрады…

Но жив… но зол еще старик,

Азоркин… еле-еле,

И ливень льет за воротник

Моей несчастной Неле.

Как ребрышки

Как ребрышки танцующей собачки

Породы такс – сочетанно-легки,

Нежнейшим дефиле балетной пачки

На шампурах томятся шашлыки!

И солон жар. Облизывая губы,

Грузин, абхаз? – раз в раз —

Гаргантюа,

Сдирая абрикосовые шубы,

Гоняет поваров, па-де-труа.

Киндзмараули – вкус с царапкой глины.

А хочешь, этикетку поменяй:

(Кивок невозмутимейшей горбины) —

И пред тобой Радеда иль… Токай!..

Три пары босоножек – к полотенцу,

Гранатом обгорелая спина.

Стихи и море – грохотом по сердцу.

И где-то далеко еще война.

Отвесный свет

Скользит наждачной дертью

По синьке гор; заката ждет старик…

И ветер пахнет порохом и смертью,

И бабочек относит на ледник.

Сонет, сочиненный за карточным столиком

Как шулер, смерть откроет два туза —

И рухнет мир, в осколках нас рассея.

Вот отчего у загнанного зверя

Легка душа, легки, пусты глаза.

Но жизнь идет.

Цинготная лоза

Обнажена.

Октябрь. Закат – алея…

Мы пьем вино, в конец игры не веря.

И стоит свеч их пьяная слеза.

Еще мы здесь, на золотом крыльце.

И весело проклятье родовое.

Еще нам не видать на жеребце

Драконьих крыл – и зло почти святое,

И так печальна флейта во дворце.

Но где был дом, там поле золотое…

На синергетику

Все страхи смертного ума,

Как это ни парадоксально,

В подкрыльях звезд,

Во тьме сусальной

Всеутверждающего сна…

Но пьем мы жизнь —

И пьем до дна!

Познал закон Вселенной Веллер,

Но от щедрот ее отмерил,

Увы, – Господь – чуток дерьма,

Немного страсти…

Самомненья

Удел, а прочим нищету;

Тем – диалектику сомненья,

Тем – нудной истины тщету,

Что всем нам смерть

В объятья ляжет…

И потому бессмертны мы,

Смиряя тело плотской жаждой —

И синергетикой – умы!

В целые недели

В целые недели

На исходе сил

В реки, что мелели,

Ливень лил и лил.

Лилий колыбели

(В них текла вода…)

Гибельно белели

С кипени пруда, —

Призрачней и падче

В гномонах секир, —

Сумрачный, но зрячий

Глаз наставя в мир.

А с небесной кручи

Под навес из грез

Приходил дремучий,

Мхом поросший пес.

Лапы клал на пламень

И смотрел на свет, —

Как заблудший Ангел —

В мандалы Всевед.

И скользили зубья

В паводках огней,

И слетали струпья

На циновки дней…

Даная

Перебивая запах яда

Предвосхищением глотка,

Как калька: чашка с шоколадом

На свет прозрачна и – легка, —

А в ней —

Криолло… Форастеро…

(Олмеков царственный секрет)

– И Три-ни-та-рио мис-те-ро

Сплели изысканный букет.

У продавщицы на прилавке

Лежат конфетные щипцы,

И, бабки-липки на булавке:

Стекают лавой леденцы,

А рама, стегнутая ветром,

Грозит разнесть прилавок в хлам —

И занавеска как конфета

Прилипла к сладостным рукам,

И эта девушка – (с которой

Мы четверть часа переждем) —

С конфетной сладостью

И шторой,

Под золотым ее дождем, —

Как я грущу, что нет Хайяма!..

На эти ситцы… сипотцы…

А небо рвется синью шрама,

И сыплет капли-дохлецы, —

И, занавески сотрясая,

Окно заглатывает высь —

Какая хрупкая Даная,

Какая прожитая жизнь…

И я пишу тебе это

У одиночества тусклы окна, стеклянны двери.

Мертвые бабочки по углам, цветы несвежи —

В Доме напротив Луны живут лишь Веры.

Надежда порой заходит. —

Но чаще реже.

Ночь в терракоте оранжево-красной лампы

(Лавы, когда-то бывшей Драконьей кровью)

Жжет лунный гелий… (сбиваясь огнями рампы,

Коты и звезды лезут на крышу —

Заняться любовью. . . . . . . . . . . )

И я пишу тебе это, vale et amo.

Янтарь

…Пора гасить фонарь…

М. Цветаева

Я думаю, что стало с янтарем.

Могильный червь как лакомство какое

Его изгрыз?

Старуха ль под тряпьем

Почуяла дыханье золотое —

И, нехотя, тайком перекрестясь, —

Позарилась, взяла его – у мертвой?

Так Время,

В спицах вечности вертясь,

Становится для нас смолой, растертой

В кругах

Твоих таинственных дерев,

В огнях

Твоих погасших побережий…

Янтарь, янтарь…

На шейках королев

Ты стал петлей, затянутой и нежной.

Исчиркана чернилами в букварь,

С колючей детской кляксою и датой,

Жизнь кончена, пора гасить фонарь…

Здесь только смерть, —

Последний соглядатай.

Осень

О двойственность имен,

О время – и скольженье

Сплошного лета лет —

В какие рубежи…

Ледеющий прибой замрет в одно движенье,

И ракушка в песок затертая лежит…

Мой камень – хризопраз,

Мне имя – безымянность!

Безмолвие огня, беззначие воды.

В без-образность стиха – шлестящая багряность,

Туманность белых крыл

Под сумерек бинты.

Где летняя жара, где мед сосновых стружек?

И я смотрю, в ладо… шшш!.. дыханье притая,

Как золото дрожит на шкурице лягушек

(Ткачами паутин – сплетенность бытия…),

Как радуга, раздав спеленутые стразы,

Доигрывает жест, улыбку… Цокочи,

Мушиная семья…

Шурк – ящерка вылазит —

И выглазит тепла последние лучи…

Над белькой хризантем метнется страшный идол —

Мохнато-рыжий шмель, сдувая свечки ос…

Настанность красоты (ей имя хризолида…),

Тяжелый ток светил и раковин – на плес.

Сумерки года

Сумерки года. Туман на косе.

Время – задумчивый инок.

Боже ж ты Боже, топить в бирюзе

Хворост полночных снежинок!..

С этой безмолвной звездой на весу

Неба волшебная рама…

В белом лесу, в одиноком скиту,

И – ни дороги, ни храма…

Когда о любви будет все уже сказано

Елизавета Полеес. Беларусь, г. Минск

Об авторе:

Автор сборников поэзии «Я земная и грешная», «Быль», «Не приучай меня к себе», «Свет несказанный», многих коллективных сборников, детских книжек.

Публиковалась в журналах «Наш современник», «День и ночь» (Россия), «Неман», «Немига литературная», «Белая Вежа», «Полымя» (Беларусь), в антологии «Современная русская поэзия в Беларуси», в поэтических альманахах.

Поэт, переводчик, филолог. Член Союза писателей Беларуси, член Союза писателей Союзного государства.

© Полеес Елизавета, 2016

«Я родилась не завтра, не вчера…»

Я родилась не завтра, не вчера —

Я сто веков скитаюсь по Вселенной.

Я родилась, когда пришла пора,

Из шороха, из шепота, из тлена.

Я родилась из шелеста ветров,

Из красок сна, из звездной тайны мира.

Когда по жилам заструилась кровь —

Очнулась Муза, задрожала лира.

И робкого молчания печать

Слетела прочь с уже уснувшей песни.

Я родилась мелодией звучать.

И с песней жить.

И в ней опять воскреснуть.

«Читали женщины стихи…»

Читали женщины стихи.

А может, судьбы?

Как на ладони – жизнь, грехи:

Судите, люди!

На выдохе, как легкий пар,

Слетали строчки —

Не вдохновенье, а угар

Бессонных ночек.

В них билась истина Творца

В момент творенья.

Сжигали женщины сердца

В стихотвореньях.

Слезами плакала заря

О чем-то дальнем…

Читали женщины не зря

Исповедально.

Господь, расплаты за грехи

От них не требуй.

Читали женщины стихи.

Но пело небо.

«Без музыки? Боюсь, что не смогу…»

Без музыки? Боюсь, что не смогу.

Без музыки? Как будто дни без солнца.

Без музыки? Я у нее в долгу,

она во мне – до нежности, до донца.

Без музыки – как мир уныл и сер!

Без музыки – ни воздуха, ни света.

Без музыки – как обнаженный нерв,

как голый нерв – чем буду я согрета?..

Я выйду ночью августа под дождь,

под звездный дождь из пламени и пыли.

В ладонь звезду, как будто медный грош

поймав, прижму – со всей последней силой.

И в сердце мне сквозь запертую дверь

она вольет —

еще не слишком поздно

дышать огнем небесных тайных сфер —

и дальний свет, и музыку, и воздух…

«Снова вызрела звезд семья…»

Снова вызрела звезд семья.

Только двое нас: ночь и я.

Только двое нас на земле:

Ночь в сиянии, я – во мгле.

Только двое нас в этот час —

Опрокинулся звездный вальс.

В кружевной накидке сквозной —

Ночь со звездами заодно.

Только двое нас: ночь и я

Перед пропастью бытия.

Только двое нас, кроме звезд,

Кроме нежности тихих слез.

Скажи мне еще раз…

Скажи мне еще раз:

«До завтра. До встречи. Пока».

Не надо менять ничего

ни в душе, ни в природе.

Пусть так же лениво

по небу плывут облака,

Кроя силуэты

согласно причудливой моде…

Скажи мне еще раз —

и больше не будет потерь,

И снова растают

тяжелые вечные льдины,

И я приоткрою

уже заржавевшую дверь,

И ветошью белою

с сердца смахну паутину,

И, сдавшись на милость

не раз обманувшей судьбы,

Я снова подслушаю

полночи тайные звуки…

На этой войне,

слава Богу, никто не убит,

А только обманут

предчувствием легкой разлуки…

«Когда о любви будет все уже сказано…»

Когда о любви будет все уже сказано,

Жар сердца погаснет, надежда умолкнет,

Я буду ничем никому не обязана:

Ни близкому другу, ни серому волку,

Ни звездам, что с нами смеялись и плакали,

Ни в рамке портрету на белой стене,

Ни раннего дождика капельке лаковой,

Ни миру, который забыл обо мне.

Я выпорхну в поле, чтоб петь и бродяжничать —

И ветер весенний расчешет мне волосы.

И стану я горсточкой пуха лебяжьего,

И стану мелодии трепетным голосом.

«Нет, мы не повинны, конечно, с тобою…»

Нет, мы не повинны, конечно, с тобою:

Так звезды сложились и солнце с луною,

Так встали планеты в шеренгу беспечно.

А мы – не планеты, а мы – человечки.

И там, среди звезд, на места наши – вето.

Мы бродим в потемках по белому свету,

По разным углам – мы уже не знакомы,

И ветер гуляет в заброшенном доме.

«Не изумруды, лалы и сапфиры…»

Не изумруды, лалы и сапфиры —

К твоим ногам бросаю струны лиры.

Пускай дрожат, изодранные в клочья,

Тебя воруя для бессонной ночки.

Пускай звенят до самого рассвета,

Сметая и границы, и запреты.

Пусть до утра рыдают, не смолкая,

И свет, и боль до плоти обнажая.

Взойдет заря, окрасив веки синью,

И лира-плач навек тебя покинет.

Но ты поймешь, до двери провожая:

И свет горит, и боль еще живая.

«Помолчи, луна-разлучница…»

Помолчи, луна-разлучница,

И о том не говори,

Как устало сердце мучиться

От заката до зари.

Помолчи, луна-печальница.

Диск твой – плаха иль костер?

Это ж надо – так отчаяться,

Чтобы душу – под топор!

Помолчи, а утром ясное

Солнце медленно взойдет.

Жизнь – она всегда прекрасная.

Лишь порой наоборот.

«За это прекрасное лето…»

За это прекрасное лето,

За лето прекрасное

Плачу неразменной монетой

И бывшею сказкою.

За этот ручей и каналы,

За белое облако

Я душу слегка растоптала

И спрятала в войлоке.

Пускай отдохнет и наплачется

В покое таинственном.

Жизнь – слезы, любовь и чудачества.

И выбор – единственный.

По русским пословицам

Во пиру чужом похмеляться, пить —

Все равно для всех нелюбимым быть.

Ибо пир – не твой и расклад не тот.

Да и на пирог зря раскроешь рот,

Если крошек горсть иль собачья кость —

Все врагов твоих вызывает злость

Или зависть,

что, впрочем, все равно…

Нелюбви не пей горькое вино.

Быть женщиной

Быть женщиной – и, значит, быть актрисой,

В любой момент идти на компромиссы,

Играть – и страстно, и самозабвенно.

И жить в плену. И воспарить над пленом.

Игрушкой быть и игроком – все вместе.

Задорно врать и много сеять лести…

Иначе – нет, не выжить в битвах грозных.

Такая вот, увы, у жизни проза.

«Вбираю мгновенья и слухом, и зреньем…»

Вбираю мгновенья и слухом, и зреньем,

И клеточкой каждой израненной кожи —

Летят они, словно бы сна дуновенья,

Летят, друг на друга ничуть не похожи.

Но каждое что-то мне все же приносит,

И каждое что-то меняет в сознанье.

Так мир обновляет пришедшая осень,

Так город растет с каждым с выросшим зданьем.

И я вроде та же – и вовсе не та же

В любую минуту, секунду, мгновенье.

А Бог милосердный, конечно, подскажет,

Что надо душе для ее возрожденья.

«От спеси, от гордыни – от пороков…»

От спеси, от гордыни – от пороков —

Не убежать нам в первозданный лес.

В отечестве не может быть пророков,

А вот пороки щедро дарит бес.

Быть может, наши души обветшали,

И мы, еще не осознав того,

Покрылись злобой, как железо ржавью,

И клич забыв: «Распни! Распни Его!»,

Смиренно лжем и ложно обвиняем,

Смиренно просим сыра пожирней,

Смиренно бьем, смиренно отнимаем

У ближнего тарелку постных щей.

Испив из чаши гнева и печали,

Все дальше мы от праведных небес.

А сердце – сердце, словно в день начала,

Все ожидает сказок и чудес.

«Я верую, я знаю, я дышу…»

Я верую, я знаю, я дышу,

Когда слова в простой узор вяжу.

Так – в казино картежнику игра,

Так – наркоману колкая игла,

Так – двум влюбленным жаркая кровать,

Так мне – очей бессонных не смыкать

До петухов – от ночи до утра,

Держа на остром кончике пера

Все чувства, весь рассудок, весь азарт;

И жизнь тасуя, как колоду карт, —

Искать в ошибках – сладость, в счастье – боль,

И раны растравлять, и сыпать соль,

И слезы лить, и сеять звонкий смех,

И нежность разделить – одну на всех,

И, спрятав сердце, душу растворить,

И все сказать, и тайну не открыть,

И за семью замками до конца

Стеречь огонь поэта и творца.

Когда мечтаю и когда пишу,

Я – бог, я – бес, я – балаганный шут.

«Это так неизбито…»

Это так неизбито:

Затменье, зачатье, рожденье.

Из души или быта

Является стихотворенье?

Иль на сердце внезапно

Небесная падает влага?..

Отчего вдруг – без залпа —

Стреляет и жжется бумага?

Не узнать нипочем:

Как, откуда слетаются строчки,

Озаряя огнем

Беспокойные темные ночки.

Только это старо,

Словно космоса тайное знанье.

И выводит перо

То, чему не отыщешь названье…

«Как смертнику – воли, голодному – хлеба…»

Как смертнику – воли, голодному – хлеба,

Так мне не хватает огромного неба,

Так мне не хватает размашистых крыльев,

Бескрайнего поля и ветреной силы.

Как моется лапкой котенок спросонок,

Так я очищаюсь —

незнаньем законов.

Сметая приличья, взлетаю —

и снова

Держусь отрицаньем

запретного слова.

Как небу нужны облака и просторы,

Как снежным лавинам – высокие горы,

Как нужен ребенку пружинистый мячик,

Так песне моей – и молитвы, и плачи.

«И только высокое небо…»

И только высокое небо,

И в небе большом облака…

А все остальное – как небыль,

Времен истончает река.

И только простор поднебесья,

Где душам, как птицам, лететь.

Пусть жизнь – невеселая песня.

Но все же – как хочется петь!

«А я давно уже не та…»

А я давно уже не та —

Весна, девчонка, песня.

И не моя уже мечта

Уходит в поднебесье.

Уже не мой веселый смех

Бежит по тропкам лета.

А я была счастливей всех —

Лучом, надеждой, светом.

А я влюблялась всякий раз,

Как будто бы впервые,

В сиянье звезд, в сиянье глаз,

В озера голубые.

Пусть осень тронула виски

Серебряною краской,

Во мне живут еще ростки

Забытой детской сказки.

Хоть я себя не узнаю

На стареньком портрете,

Но я по-прежнему люблю

Цветы, деревья, ветер.

Пускай ошибки повторить

Придется не однажды,

Я буду пить любовь и пить,

Не утоляя жажды.

Жизнь

Жизнь моя – в полоски разные —

То пропащая, то праздная,

То чудесная, то вздорная:

С соловьями рядом вороны.

Вот она – в полоску белую:

Там кружусь, еще несмелая,

Там еще наивность чистая

О любви мне шепчет искренней.

Вот идет полоска синяя

Там, где ливни хлещут сильные,

Там, где море пеной катится,

Где надежд так много прячется.

Над полоскою зеленою

Я – отчаянно влюбленная…

И когда еще заплатится

Мне за преданность —

распятием?!

Цвет оранжевый. И силою

Мы его не погасили бы.

Гасят радость зимы снежные,

Боль, печали неизбежные…

Желтой краской перечеркнуты

Рубежи, судьбины-черточки.

Дышит воздух расставанием,

Невозвратностью, скитанием.

Но любимый мой, сиреневый

Цвет возносится над временем.

Там всегда весна, и прежняя

Обжигает радость нежностью.

А когда в полоску красную

Жизнь войдет взрывоопасная,

Все сметет она без жалости —

Недочеты, ссоры, жалобы.

Жизнь моя, полос смешение —

В ней награды и лишения.

Но жива душа, как в юности.

Жизнь моя, не бойся трудностей!

Метроном

Ребекка Лильеберг. г. Москва

Об авторе:

Пишет стихи с 1999 г., периодически публикуется в альманахах, живет в Москве.

© Лильеберг Ребекка, 2016

Метроном

…Ночь светла и безмолвна… ни звука, —

Что ж на сердце такая-то мука,

Что ж так думы горьки о былом?

Ветер в кронах шумит еле слышно,

И над этой беззвучною тишью

Слышу я лязг железный и гром,

И дрожа, просыпаюсь от стука:

В этом мире ли; в мире ином

Бесконечно стучит метроном

Страшным гулом над спящей планетой, —

Не дойти, не дожить до рассвета,

И минувшее кажется сном —

Будет проком мне эта наука!..

Стук да стук; за ударом – удар

Чередою ниспосланных кар,

Хронос мчится незримою тенью,

И мгновенье сменяет мгновенье —

Бесконечно стучит метроном,

Разделяя, что не было – было.

Я сползаю, держась за перила,

И ступени уходят во мглу.

Вихрь бросает и кружит золу,

Черной мгле ни конца, ни начала;

Всюду шторм, не найти мне причала —

Бесконечно стучит метроном,

Тают света последние блики…

Я не слышу своей Эвридики —

Только эхо звучит мне в ответ;

Нет ответа, – и выхода нет,

Но мне в спину – «Ступай!» – я спускаюсь,

Мне – «Ступай!.. Нет дороги назад!»

Кто ж ты, демон, сошедший во ад?

Кто ж ты, ангел, которому каюсь?..

Бесконечно стучит метроном,

Отворив преисподней ворота.

Я всхожу на помост эшафота,

И взрывается ревом толпа!

Что поделать? – такая судьба;

Суд спокоен – все шито и крыто;

Приговор за такие слова

Лишь один на земле для пиита

(Ведь за казнью грядут торжества!)

Я прошу палача об одном

(Мол, – дерзнула; мол, – право, неловко):

Чтоб намылил получше веревку,

Бесконечно стучит метроном;

Он в ответ мне: мол, – дело за малым:

Будет отдано тело шакалам,

Чтоб насытилось плотью зверье,

Так что, дева, – молчи, будь же сильной!..

…И касаюсь плиты я могильной,

И читаю там имя свое:

Ах ты, память, – ты снова о том?..

Ты – как нить, что трещит, но не рвется…

…И о тех, кто уже не вернется,

Бесконечно стучит метроном,

И не верю своим я глазам, —

Время то мне до боли знакомо,

И под каменный стук метронома

Мчусь я в ночь по былым адресам:

Ах ты, память, – тугая струна!

Не успею? – Нет, в это – не верю!

И стучусь я в забытые двери,

А в ответ из-за них – тишина…

…Я – кричу!.. А внутри, – словно ком…

Сердце – камнем: ни звука, ни вздоха,

И стучащий в висках метроном

Нас разводит по разным эпохам,

И уходит земля из-под ног:

Снова – речи, и марши, и съезды?

Слышу крик я, и топот в подъезде,

И стоит во дворе «воронок»;

Сверху крик – «У меня ты одна!»,

И прорвавшись за серые тени,

Я бегу и считаю ступени

И ушедших своих имена,

Чтобы вспомнить когда-то потом, —

Всякий раз, когда память попросит…

…День за днем оставляет мне осень,

Осыпаясь листок за листом —

Бесконечно стучит метроном;

Осыпаются листья, как лица,

И кружат, и летят, будто птицы

Над рекою и старым мостом;

И закат утопает в огне,

И горит по холмам и оврагам

Над стезей, где иду шаг за шагом, —

Той, что небом отмерена мне.

Ночь последние гасит лучи,

Только сумрак не вечен, – я знаю:

Ведь откликнется лира иная,

Если лира моя замолчит —

Этот глас будет вечен во мгле,

Путь укажет от дома до дома,

И сквозь каменный стук метронома

Будет слышен на этой земле…

…Бесконечно стучит метроном —

Дни идут, и слагаются в годы,

И нисходят под вечные своды

В этом мире ли, в мире ином

Все придет, и пройдет как-нибудь —

Осень след мой листвою устелет,

И тревоги, и думы разделит,

Но никто не разделит мой путь,

Пепел мой растирая в горсти,

Оставляя лишь самую малость:

Сколько минуло; сколько осталось, —

Мне одной эту ношу нести

В этом мире ли, в мире ином

Под Звездою святой и нетленной,

Где в бескрайней и вечной вселенной

Бесконечно стучит метроном…

Nolite judicare ut non judicemini

Да кто ты? – явь ты или сон?

Каких преданий ты наследник —

Богов забытых проповедник,

Пророк несбывшихся времен —

Какая дальняя звезда

Роняет свет свой в эти очи?..

А ты отдернешь полог ночи,

И дева сгинет в никуда…

И там, у бездны на краю,

Наложишь ты свою десницу

И душу выпустишь, как птицу,

И примешь исповедь мою.

И нас накроют ночь и мгла —

На них оставишь ты решенье

За жизнь мою, за прегрешенья,

Которым не было числа —

Да будет так!.. и посему

Не избежать душе страданий!

Но ты не примешь оправданий —

Там оправданья ни к чему!

…И изукрасит ночь кумач,

И с тем воссядешь ты на троне,

Властитель мой! – в одном флаконе

Судья, и клирик, и палач,

Надменен, холоден и нем —

И я глаза понять не смею…

Зачем явился ты к фемее,

Зачем казнил ее? Зачем? —

Не сожалея, не скорбя,

Казнил – и сунул ногу в стремя.

Скачи… но помни – будет время,

И я вернусь судить тебя:

Вернусь, как ты, – сквозь ночь, сквозь тьму,

Нарушив все твои законы,

И так же буду непреклонной,

И – оправданий не приму….

«Во дни весны – во дни моей весны…»

Во дни весны – во дни моей весны,

Когда сданы и крепости, и брони,

И пики все уже зачехлены,

И пали долу загнанные кони,

И смолк навек военный барабан

Для всех, кто был и вправе, и не вправе,

И нет числа отчалившим от ран,

И бьет веслом Харон на переправе,

И ждет бойцов пылающий Аид, —

Войти бы в Стикс, – войти и не вернуться…

…А здесь, в груди, никак не отболит,

А вот – остановиться, оглянуться

Во мглу тех дней, кровавых и лихих,

Стянуть концы разорванного круга —

Остановить и этих, и других,

В который раз восставших друг на друга —

Один на всех, и все на одного —

Марс не считал поверженных и павших, —

Себе не доказавших ничего,

И ничего другим не доказавших

Во дни весны – во дни моей весны,

И павших здесь – у проклятого трона!…

…Все кончено!.. И больше нет войны,

И души их покорно ждут Харона….

«Где-то ждет меня край, где не тают весь год ледники…»

Где-то ждет меня край, где не тают весь год ледники,

Синий снег на горах оттеняет лик дикой природы,

И могучие кедры глядятся вглубь сонной реки,

И полярной зари в небесах серебрятся разводы.

Но случилась беда, ибо больше не ходят в тот край поезда,

Да и тот, что ушел, напоследок блеснул лишь огнями,

И в туманной дали, прогудев мне, исчез навсегда,

И бескрайняя ночь пролегла навсегда между нами…

…Помню только вокзал, и вдали исчезающий свет,

И протяжный, прощальный гудок в полумгле семафорной,

И я молча стою, и лишь снег засыпает мой след…

…И что прежде саднило и жгло, – то становится нормой,

И порывистый ветер из рук вырывает ненужный билет,

И несет его вдаль над пустынной платформой…

Гэшарим, гэшарим[2]…

…Ты уходишь, мой друг? —

Так зачем же я лгу?..

Ты замкнешь этот круг,

А вот я – не смогу,

И за стуком дверей

Пусть опустится мгла…

Уходи же скорей, —

Здесь любовь умерла!..

…Птицы клином летят

Над холстами полей…

Что ж так горек закат

Над землею моей?

Да по этой земле

Мне идти через тьму,

Где рассветы во мгле,

А закаты в дыму, —

Через ночь, через дождь,

Через долы пусты,

Где ты молча идешь

И сжигаешь мосты,

Только ветер свистит, —

Гонит дым и золу,

А дорога бежит,

И ныряет во мглу.

Кто сжигал – тот не знал,

Что я больше не та,

Но вот снова провал

И руины моста,

Дай мне веру одну, —

Шанс на этой земле…

Может быть, я шагну

И растаю во мгле

Так, как тает звезда,

Где плывут облака,

И сольются сердца

Навсегда, на века, —

Ты подай только знак,

Стань моею судьбой,

И последний мой шаг

Сблизит, может, с тобой,

Но в ответ только тишь, —

Что же я не пойму?

Почему ты молчишь, —

Почему, почему??

И как будто сквозь мрак

Я иду по мосту,

И я – делаю шаг,

Но лечу – в пустоту,

В темноту, в глубину

Обрывается нить,

Может быть, я шагну, —

Может быть, может быть,

Может быть, небеса

Скажут мне о судьбе, —

Подниму я глаза

И истаю в мольбе, —

А в ответ мне – укор,

Глас, зовущий вперед…

…Но ослепший мой взор

След никак не найдет…

Ты меня позови, —

На закат, на рассвет;

Там, где нашей любви

Обрывается след, —

На мосту; под мостом,

Там, где свет или мгла,

Я виновна лишь в том,

Что тебя не нашла,

Что с дороги сошла

Я, не видя пути…

Я тебя не нашла, —

Не успела найти,

Не успела обнять

И сказать, что люблю…

Ветер треплет тетрадь, —

Книгу жизни мою,

Чем дышу, чем живу, —

Все, с чем шла по мосту,

Ветер рвет как листву

И несет в темноту

За черту бытия,

Где погибель моя,

Может, скажешь мне ты,

Но услышу ли я?

Где же след твой, печаль, —

Не сойти бы с ума,

Но безмолвная даль

Так пуста, так нема, —

Где искать мне твой след

Посреди неземли, —

То ли где-то во мгле,

То ли где-то вдали;

То ли словно в бреду

Крик мне чудится твой,

И я рву темноту,

Слыша голос живой, —

Где-то там, на мосту,

Еле слышно зовет, —

И я рву темноту,

И бросаюсь вперед,

И взлетаю в мольбе

Выше гор, выше звезд,

Где навстречу тебе

Свой я выстрою мост,

И скажу, – милый друг,

Стань моею судьбой!

Нету боле разлук —

Мост нас свяжет с тобой,

А под нами мосты,

И плывут корабли

Посреди не-воды,

Посреди не-земли,

Где пылает закат,

Где восходит звезда,

И ладони скользят

По перилам моста,

И встречаются вновь, —

Руку держит рука;

Значит, – снова любовь

Навсегда, на века,

И для звездных колец,

И для тысячи глаз,

Для влюбленных сердец, —

И для них, и для нас

Пусть пылают уста,

И огня не унять,

А стоять тем мостам, —

Век за веком стоять

Меж невзгод и беды,

Меж разлуки любой

Остаются мосты

Между мной и тобой, —

Там, где я; там, где ты,

Меж надежд и страстей

Остаются мосты

Над планетой людей,

Среди сотен ветров,

Там, где явь или сон,

Между стран и миров,

Меж эпох и времен,

Пусть разорван маршрут,

Пусть вокруг все мертво,

Но мосты доведут

До крыльца твоего,

И сольются сердца

Где сольются уста, —

Нету жизни конца,

Где конца нет мостам, —

Сквозь кручину-беду,

Там, где выхода нет,

Рвут они темноту

И выводят на свет,

И усталым глазам

Путь укажут во мгле, —

Вознесут к небесам,

Пробегут по земле

Меж войны и беды

Сквозь сердца, сквозь года

Остаются мосты

На земле навсегда…

«Друг мой ласковый, – как ты одна?..»

Друг мой ласковый, – как ты одна? —

Я зашлась, истомилась печалью! —

Снится мне, что за дальнею далью

В брег твой каменный бьется волна —

Набежит, и сползает назад,

И бурлит меж камнями седыми!…

Ты хотя бы скажи свое имя,

Друг мой дальний, хавер-шеэхад!

Сколько лет я искала тебя!

Сколько лет я у неба молила

Дать мне веры, надежды и силы

Только ждать, не ропща, не скорбя! —

Только ждать!.. И ждала я года —

Время шло, проносилось, срывалось,

И уставшему сердцу казалось,

Что не сбыться тебе никогда!

И тогда – возносилась я ввысь,

И молилась там снова и снова!…

…Милый друг! Ты скажи только слово

И рукою до сердца коснись!…

«…Здесь будто только кончилась война…»

…Здесь будто только кончилась война,

И лес, уснувший лес стоит стеною,

И в воздухе уставшем – тишина,

И время спит, укрывшись тишиною.

А знает время цену тишине —

Как вся эта земля осиротела,

И помнит ли оно о той войне,

Что вместо тишины грозой гремела? —

Гремела так, что разрывалась мгла

И каждый звук был боем опредмечен,

И тишина, казалось, умерла,

А этот рев отныне станет вечен.

А помнит эта вспоротая даль —

Воронками изрытые просторы,

Как здесь с небес дождем хлестала сталь,

Кося живых и мертвых без разбора? —

Здесь пали батальоны и полки,

Но те, что в сорок первом отходили,

Забвению и смерти вопреки

Вернулись, сокрушили, победили, —

Здесь в каждую семью пришла беда;

Здесь матери и жены не дождались

Тех, что ушли когда-то навсегда —

И только фотокарточки остались.

И чтит непокоренная страна,

И помнит общей памятью одною:

Какой ценой досталась тишина —

Какой нечеловеческой ценою…

И вновь над тишиной встает рассвет,

Над где-то там, вдали парящим клином,

И те, кого сегодня с нами нет,

С небес напомнят криком журавлиным

Как встарь: мол, есть живые? – отзовись!..

И мы, прикрыв рукой от света вежды,

Пронзительно и долго смотрим ввысь

С какой-то неотмирною надеждой,

Парящей там, – меж них, меж белых крыл,

И тот полет не чудится, не мнится, —

Рассудок как бы их похоронил,

А сердце вот – никак не примирится

И верит: то кричат – не журавли,

А те, живые, говорят с живыми,

Что рядовыми в бой тогда ушли,

И – навсегда остались рядовыми…

«Покрыта мраком тайна та…»

Покрыта мраком тайна та

(Скупы истории примеры),

Но расступилась темнота,

Когда она вошла в пещеру

За первым рыцарем своим,

И время замерло, застыло…

А дальше было – будто дым,

Которым ночь двоих укрыла.

И рыцарь тот лишился сна, —

Молил ее, – молил стократно;

Но всюду, где прошла она,

Все изменялось безвозвратно —

Незримой власти тайный знак;

Песок, струящийся сквозь пальцы…

Но что-то вдруг пошло не так,

И рыцарь сделался скитальцем,

Чтоб душу грешную спасти,

И вот он, – рыцарь на распутье! —

Так многим выпали пути,

До рвов наполненные жутью —

Неисчислимые грехи;

Неисчисляемые беды…

…А рыцарь ей писал стихи

И слал корзинами букеты —

Он возвращался; уходил

Но ждал чего-то он едва ли…

Ну, если только, – взгляд один

Из-под приподнятой вуали.

Бессчетны ратные дела,

И пали царства и короны.

Она ж стояла, как скала,

Заняв глухую оборону,

Какие «недруги – враги»,

Когда тут все совсем иначе? —

И рыцарь вывихнул мозги

Об эту… в общем, – незадачу,

И потоптавшись пред дверьми,

Изрек с досадой и упреком:

«Вот и пойми ты их, – пойми!»

А как понять?… с какого боку?..

Нет, правда! – вынесла весь мозг!

И кто? – «невинное созданье»!!!

…А может, – дама хочет розг?» —

И разразился страшной бранью:

«Вот, – на-кась вам: «любовный хмель»! —

Куда ни глянешь – все обманка!

Со стороны одной – charmes[3],

С другой – лиса и хулиганка!»

Но, поумерив жар и пыл,

Наш рыцарь гнев сменил на милость —

Он просто плюнул и… забил,

И вдруг – нежданное случилось:

Коснулся слух его ворот

(Обычно слухам нету веры),

Что вот, мол, – дама ждет и ждет,

Да что-то нету кавалера?

Хандру отринув и мигрень,

Он взвился вихрем: «Таки кстати!»

…И пала крепость в тот же день

Под страшным натиском объятий,

А дальше – свадьба; высший свет;

Гремели флейты и фаготы,

Воспел викторию поэт

(И я добавила чего-то) —

Смущало рыцаря одно:

Что пала крепость так бескровно?..

…Чему свершиться суждено —

То повторится безусловно;

Ведь время мчится, – столько лет,

И жизнь давным-давно другая…

А рыцарь вновь принес букет, —

Сегодня ж праздник, дорогая! —

И стал, как будто на посту,

Когда она пройдет со свитой

По очень узкому мосту

К своей вселенной неоткрытой…

Ведь все, что сказано, – слова;

Слова ж – лукавая личина.

Она без слов всегда права.

Права, – и точка. Без причины.

Ей в этом мире выпал путь

С небес ниспосланный фемее, —

Пройти – и даже не взглянуть

На все, содеянное ею…

In quo non vera

…Последний день горел и не сгорал,

И дверь держал в грядущее закрытой.

Звучал мотив, – такой, почти забытый, —

Такой совсем старинный мадригал,

И рвался ввысь над радугой огней

В седую мглу, сквозь мутные разводья,

И нес с собой чрез все предновогодье

Щемящую томительность тех дней.

Ах, – если б только люди знать могли

Судьбу свою, читая, как шпаргалку?..

О нет, – не я сама пришла к гадалке,

А просто это… ноги принесли, —

Вот адрес… и, робея, я вхожу,

И с грохотом за мной сомкнулись двери…

«Поверь судьбе!..» – «Судьбе?… пока не верю».

«А если я на картах разложу,

Что сбудется, – жить будем аль помрем,

Или судьба сыграет злую шутку?…

А хочешь заглянуть хоть на минутку, —

Что ждет тебя за этим декабрем?…

..А там, за декабрем, – наступит март,

А есть ли невозможное весною?..»

…Мешая быль и небыль предо мною,

Рука судьбы тасует стопку карт,

И мечет их – одну да за одной, —

То лесенкой, то веером, то клином,

И право, – быль и небыль, – все едино! —

Кружат вокруг меня во мгле ночной

Как вихрь, как мираж, – хоть глаз коли! —

Несутся за девятками десятки,

И вьются то в книксенах, то вприсядку

Вокруг меня вальты и короли,

А значит – снова будет мезальянс!

И снова ветер злой задует свечи…

…Пасьянс уже разложен, – нету речи, —

Но разве ж кто осилит тот пасьянс?

А ночь уж на исходе, – бьют часы!

А ну, судьба, давай, – сдавай по новой!

И делает мне знак валет бубновый,

И хитро улыбается в усы…

А значит – будет фарт!.. мечты, мечты! —

Кто в эту ночь не грезит чудесами? —

Как я, – и королями, и тузами,

Но в руки мне идут одни вальты…

А значит – не судьба… и так – сто крат:

Немые недомолвки, переглядки…

Но, может быть, – девятки и десятки

Мне ручку под конец позолотят?

Но нет их… вот такая вот беда…

Судьба сует мне карту в руки прямо…

И вот он – мой удел, мой жребий – дама!

Пиковая. Такая ж, как тогда…

Старуха поднимает свой лорнет

И смотрит, словно требует ответа…

Что полночь мне? – Уж близок час рассвета,

А Германа желанного все нет! —

Проиграна борьба добра со злом,

А значит – проигравших ждет разлука…

И вот уж не судьба – сама Старуха

С лорнетом навалилась над столом,

И очи, полны адского огня,

Сверлят меня под стеклами лорнета,

И смотрит, и зачем-то ждет ответа

Старуха, вопрошая, на меня,

И взор ее, как меч, разит насквозь,

И пламя в нем все ярче, злей и гуще:

«Ты так узнать хотела о грядущем?

…И вот оно, грядущее, сбылось

Так сразу, так безжалостно и вдруг, —

Все так, как ты неистово хотела?..»

…И ввысь летит душа, покинув тело,

И карты стопкой сыплются из рук

Все призрачней, все тише, все темней, —

Все то, что я сегодня покидаю,

И нет моей стезе конца и края,

И белый снег кружит в душе моей,

И ветром рвет с петель земную ось,

И карты осыпаются листами,

Где быль менялась с небылью местами

И там, где невозможное сбылось,

Чтоб время обратить куда-то вспять,

Чтоб вольность ощутить как безнадежность,

И выбрать между ними – неизбежность,

И с той же неизбежностью принять….

…И вспыхнут новогодние огни,

И звезды засияют над домами…

…А свечи догорают над псалмами,

И голос тихо шепчет «Адони»….

Всепогодное чувство

Виктория Михайлова. г. Санкт-Петербург

От автора:

Я родилась в городе Мирный (Якутия) в конце романтических 60-х, когда на Крайний Север стремились «за туманом и за запахом тайги» многие молодые люди со всех уголков СССР. Вот и мои родители приехали с Дальнего Востока за романтикой, но остались на долгие годы в этом далеком, холодном, но красивом и щедром на природные богатства крае. Здесь я окончила школу, затем, после окончания вуза в Москве, работала в сфере образования и в алмазодобывающей компании. Совсем недавно я переехала жить в Санкт-Петербург.

Стихи пишу с 2012 года, публикуюсь на различных интернет-ресурсах и в местной печати, в сборнике «Вилюйские зори». В этом году вышла книга «Родом из Триаса».

В моих стихах много снега, даже летом, романтики и фантазии, мечты о дальних странах, истории любви и дружбы.

© Михайлова Виктория, 2016

Чай из ничего

В номере гостиничном – гамак,

Скатерть на столе топорщит рюши,

Чайник закипает кое-как,

Старчески вздыхая о минувшем.

Я готовлю чай из ничего,

Быстрое гостиничное блюдо.

Будто перегретый небосвод

Остывает в треснутой посуде.

Пахнет солнцем сочный кипяток,

Радостью приправленный немного,

Потому что длительность дорог

Счастливо сменилась эпилогом

Белой, выцветающей главы,

Снегом заметенной, как нарочно…

Я вдыхаю звучность мостовых,

Смешанную с кухонным горошком

В окнах, засмотревшихся во двор

Старого квартального колодца,

И мигает желтым светофор,

Все никак бедняга не уймется,

Видно, любопытен, славный тип.

Чай допит, но капля ностальгии

Горечью на донышке блестит.

Будет пусть. И будут дни. Другие.

На даче

Ни на что не годится июнь без приморской дачи,

Там болтливый дневник пылится и ждет с улыбкой,

За которой отчаянье, страх и вытье собачье,

Будто тени мои, зовутся стихами. Хлипкой

Узкой лестницей вверх мы идем с дневником послушать,

Как стекается ночь в прорехи линялой крыши,

Увлекая под балки звезду. Удивленной грушей

Повисает светило в доме над кошкой рыжей

И пылящимся тканым ковром. Отчего-то сипло

Я кричу в туго сжатый трубкой дневник – стихами,

Отзывается кошка внизу, тихо вторит скрипом

Медный флюгер-божок. И море вдали вздыхает…

Созвездие Белой Коровы

Ты видишь, на небе подкова

Сияет на сотни парсек —

В Созвездии Белой Коровы

Вчерашний рождается снег.

И месяц рисует снежинки

На теплых коровьих боках.

Чернилами снов, по старинке.

А воздух молочным пропах.

Корова трефовой расцветки,

Вся в черных снежинках, летит,

И снег из ее кругосветки

До нас долетает с орбит.

Он падает Белой Коровой,

Уже поседевшей в пути.

А с неба созвездием новым

Весенние льются дожди.

Кающимся снегам[4]

Кончаются мечты

На тихом южном пляже

Желанностью тепла, зазывностью протяжной

Торговцев снеди, вин и памятью о море.

И вот уже пусты

О звездах разговоры,

Банальная Луна прицеплена серьгою

К цыганским небесам. Изводит за живое

Обыденности страх,

И жажда болевого

Усилия вперед толкает ввысь, где снова

Молящиеся льды назначили для мессы

В заснеженных горах

Условленное место.

Не греют башлыки, заучены молитвы

О чуждых им мечтах, которые счастливо

Транжирим вдалеке

С отчаянным упорством.

И каются они, озябших братьев горстка,

За вольтерьянцев нас, избалованных солнцем

На тающем песке.

Шаманить

На деревьях щетинится иней поблекнувшей рванью,

Пропитались туманом кварталы. Морозно до слез,

До отчаянной злобы, до хриплого: «Время шаманить!»,

Чтобы небо – дождем, чтобы выстрелами пролилось,

Чтобы жалили капли, как пули, сутулые спины

Заскорузлых сугробов и рек неподвижную гладь.

Потому что в сугробах зимуют киты и дельфины,

А зима затянулась, и должен ведь кто-то камлать,

Чтобы плыли они поскорее к морям и ракушкам,

И прислали бы в кружке, надтреснутой чуть, молоко,

Там – корова кивает рогами неспешно-послушна,

Молоко у коровы – с дождинками, что с ледников

Сорвались и стучат, как тотемные зубы белужьи,

Призывая замерзшее небо оттаять скорей.

Кончен мой ритуал. Вот зима, спотыкаясь о лужи,

Замедляет свой ход, и ее обгоняет дождей

Долгосрочный сезон, изменяющий все, и настырно

Капли режут сугробьи горбы, отпуская в моря

Обитателей вод. Растекается снег. И всемирный

Обещают потоп. Я шаманю о солнечных днях.

Про кошку, море и собак

Если ухом приложиться к шерстяному боку кошки,

Можно слушать сквозь мурчанье теплоходные гудки,

Большепалой пальмы шелест и насмешливый немножко

Голос моря с хрипотцою, чьи-то дальние шаги.

И вот этот, дальний кто-то, ловит свет, как дождь, руками

И разбрызгивает капли теплых солнечных лучей.

Капли пахнут ожиданьем и двумя большими псами,

Потому что две собаки знать хотят до мелочей:

Почему зима без моря и когда приедет кошка

Вместе с той, что дремлет где-то под урчание зимы.

Незаметно, постепенно и как будто понарошку

Темный кокон снежной дремы будет каплями размыт.

Вы окажетесь у кассы пассажирского вокзала,

Предвкушая перемены и движение вперед.

И отправитесь на звуки. Только кошка бы мурчала

Рядом плюшевой ракушкой и гудел бы теплоход.

Летная погода

1. Предвкушение

Когда из глуши антресольного хлама

Покажется верный, как пес, чемодан,

Поспорят за место пальто и панама,

Проснется будильник, мигнет автобан

Похожей на взлетную ломкой разметкой,

И радионовость дождем пригрозит, —

Хлестнет предвкушение согнутой веткой

Лимонную дверцу ночного такси.

Оно подтолкнет с нетерпением в гущу

Аэровокзальной рябой суеты,

Качнет незаметно ступенькой бегущей

По шаткому трапу и, словно застыв

Служебной улыбкой красы-стюардессы,

Почти пропоет: «Пристегните ремни!»

Незваную дрожь отгородит завесой

Веселой и прерванной сном болтовни.

Продлится, сродни ощущению хмеля,

Стаканчик ситро превращая в часы:

Иссякнет напиток – закончится время

Немой внеземельности у полосы

Конечного пункта… Никто не встречает.

Прожжет послевкусием горечи миг.

И скажет: «Пора начинать все сначала!»

Никто не встречает. И ждет целый мир.

2. Созерцательное

Аэропорт привычно переполнен,

Отложен мой стыковочный транзит.

Со стоном настроение летит

На серый пол, и просит алкоголя

Унылая душа, но, подхватив

Остатки обладания собой,

Ныряю в созерцательный покой.

Задержан рейс – превратности погоды.

И в зале ожидания табло

Предвыборной рекламой зацвело,

В кафе – аншлаг, шипение крем-соды.

Усталые, вздыхая тяжело,

Призывники пытаются уснуть,

Устроившись на стульях как-нибудь.

А мне не спится, наблюдаю встречи

И проводы с веселым кутежом.

Расхаживают с вьючным багажом

Цыгане, предлагая «что покрепче»

В стеклянной таре города Боржом.

И кажется мне – я живу сто лет

У стойки для буклетов и газет.

Ликует зал прилетов – повезло же,

Почти без опоздания пришел

Вечерний рейс. Табличек частокол

За линией досмотра и, похоже,

Встречают знаменитость: «Уэсли Пол»

Кричит плакат в руках седой мадам,

И тащит «Пол» тяжелый чемодан.

Спасительная глупость – отстраненность,

Не надо думать, только представлять

Что, может быть, часов так через пять,

Объявят неожиданную новость:

«Идет посадка, приготовьте кладь

Для личного досмотра в самолет».

Начнет короткий отпуск свой отсчет.

И на борту случайно, не иначе,

Окажется в соседнем кресле тот,

Кто нужен был всегда. Аэропорт,

Я стала на спокойствие богаче

И знаю, – все, конечно же, пройдет,

И каждый здесь почти на полпути

Навстречу счастью дальнему летит.

Коньячные пробки

Он разминется с ней на пять минут,

На ленты пробок в перекрестках улиц,

Рассеянные блики фарных блюдец,

И сонный быт размеренного брака,

Там по привычке кактусы растут,

Бредет судьба по знакам зодиака,

Маячат мысли, – вот она умрет,

Освободятся ящики в комоде,

И, радуясь пространственной свободе,

Разложит он коллекции монет,

Коньячных пробок, карточек, банкнот

И фото с легкомысленной Аннет.

Он опоздает. Камерность палат,

Гнетущий запах камфарного спирта,

Знакомая фигура в простынь вбита.

Прочертят губы линию чужую,

Неясную, и слепо, наугад,

Неловко он прильнет для поцелуя.

И почему-то станет жаль себя,

Как будто отпуск близится к исходу,

Мешает страх пропавшего чего-то,

Растравливают смутные печали…

И он уедет, время торопя,

К ближайшему и лучшему началу.

Планета

На знакомой планете, подвешенной нитями ливня

К облакам, приютившим осколки хрустальной звезды,

Там, где голые скалы оскалили грозные бивни,

Танцевала туманность в короне из тонкой слюды.

В угасающем отблеске бледной ванили заката

Плавно вторили ей уходящего солнца лучи,

И чертили на бархате неба цветные квадраты

Хитроумными па черных дыр надувные мячи.

Исполняли болиды свистящую музыку света,

И сиял из-за облака пыли лукавый квазар,

Робко тенькали оземь блестящие, будто монеты,

Неземные снежинки на пахнущий мглой тротуар.

Каруселью кружили галактики, чинно кивая,

Населению малых, соседних и новых планет,

И махала слепящими крыльями дикая стая

Высоко пролетавших над морем зеленых комет.

Мы там были не раз, отправляясь за солнечным ветром,

За созвездием снов у подножия розовых гор,

Но всегда возвращались, счастливые, тихим рассветом

В наш, заметный из дальнего космоса, маленький двор.

Похороны состоятся при любой погоде

Условие приличных похорон —

Отвесный дождь, которого все ждали,

Скорбящие под черными зонтами,

Одетые в дизайнерский фасон,

И ретушь на портрете в строгой раме.

Намокнут только домики зонтов,

Надгробья и шикарные машины,

Здесь публика мимически стабильна,

А слезы – пара мастерских штрихов —

Дополнят образцовую картину.

Закончится гламурное кино,

Когда прилипнет грязь к намокшим брюкам,

И дождь сползет за шиворот гадюкой,

Завоют псы с погодой заодно,

Повеет смертью, холодом и скукой.

И зазвучит окрепшая печаль[5]

Сквозь кое-как сколоченные доски

Простого гроба умершего тезки,

Которого уже совсем не жаль,

А просто все равно, по-философски.

Нарушен погребальный ритуал,

Погодными условиями скомкан,

Слова прощанья, как дежурный слоган,

Стук молотка – спасительный финал,

И крест сосновый криво наспех вкопан.

Быстрее по машинам и домой,

Ну, вот и все, отметились, зарыли.

Положенные выпили промилле,

Из сердца вон, из памяти долой,

И мысленно: «Достойно схоронили».

Дикарь

Они говорили: «Ты – грязный дикарь,

На коже узорами грубые шрамы,

Твой дом освещает далекий фонарь

Луны, выходящей на голос тамтама».

Они потешались над пищей моей,

Тарелки из тыквы назвали горшками,

Ворчали: «За грош продаешь дочерей,

Вонючих червей пожираешь руками».

Мой бубен, обтянутый кожей змеи,

Забрали и бросили в гул водопада,

Сожгли тростниковую хижину и

Язык свой забыть приказали злорадно.

Они окунули меня с головой

В холодную воду безумной морали,

Их боги крикливые наперебой

С экрана вранье о свободе вещали.

Впихнули в одежду с чужого плеча,

На злом языке научили ругаться.

Рассудок и горло сжигала моча

Из топливных бочек зловонным эрзацем.

Мне в зубы воткнули чадящий косяк

Коварства и алчности, блуда и фальши,

Стремленья продаться за новый медяк,

Людей убивать за паек жирной каши.

«Теперь ты воспитан!» – кричали они.

До самых кишок я сижу, просвещенный,

Со всхлипом смываю навязанный мир

В стерильной кабинке ближайшей уборной.

Из года в год

Из года в год находим и теряем

Прохладу дня, согретого легко

Курсивом букв ромашкового чая,

Скупым письмом в коробке от «Клико»,

Когда-то нам подаренной рассветом

На пляже грез, беспечности, любви,

Где каждый был мечтательным поэтом,

Придумавшим знакомый алфавит

Короткого распахнутого лета,

В котором музыкальным словарем

Дождливый бит с остатками кометы

У наших ног осенним рыжим днем.

Мюнхгаузен, лето и бабочка Грета

В Боденвердере душное лето,

Кружит южная бабочка Грета,

Вы читаете новый рассказ,

Увлеченно, почти без прикрас,

С аргентинским тягучим акцентом.

Там, в далеком немецком райцентре,

Снится ротмистру белый медведь

И расейская сытная снедь.

Отгоняя стеклянные крылья

С нарисованной сказочной былью,

Я смеюсь вместе с Вами, барон,

Заменяя на вишню патрон.

Не грустите, Мюнхгаузен, бросьте,

Приезжайте по осени в гости,

Там, в России, знакомый олень,

Белый снег на крестах деревень,

Волк прирученный, с томиком Гете,

Чин поручика в избранной роте…

Мне решительно руку пожмет

Самый первый в Европе пилот,

И на плечи слетятся к удаче

Стаи бабочек полупрозрачных,

На дорогу – из вишен глинтвейн,

Вы приедете?.. Ауфидерзейн!

Голос

В просторных номерах сияющих отелей,

в домашних блиндажах, дарующих покой,

аркадами мостов, потемками туннелей,

мой голос говорит – неровный, нервный, злой.

В портовых городах, в глухой периферии

отчетливо звучит, скандально и взасос,

срывается на вопль, на приступ аритмии,

на выкрик из толпы, набатный звучный «SOS».

Он – рифма, консонанс, мелодия для флейты,

ударит спектром чувств осеннего листа,

до боли, до черты шкалы по Фаренгейту,

конечно, если есть какая-то черта.

В несбывшейся дали, в коротком настоящем,

по улице простых и благородных дел

мой голос прозвучит составом, проходящим

на самый близкий фронт немирных децибел.

Он будет там, где вам, возможно, станет туго,

где помощь не висит на каждом фонаре,

мой голос постучит в разбитую фрамугу

и что-нибудь расскажет о счастье и добре.

Вы вспомните тогда насущный запах жизни

и терпкий вкус парного, с дождинкой, молока.

Он будет верен вам, ему ведь только свистни,

знакомый голос мой, надтреснутый слегка.

Март уходит

Без отчаянных признаний и обмена адресов

В стылом зале ожиданий без томительных часов,

В теплом свитере на вырост, угловатый и худой,

Бесшабашен и задирист, март прощается со мной.

Март уходит, не ухожен, не привечен, не согрет,

Без формальностей, таможен, с улюлюканьем вослед,

И вздыхает тихо дворник, разбивая мерзлый снег,

Мы расстанемся во вторник не на год, на целый век.

Он исчезнет, растворится в серых тучах и ручьях,

Оставляя луж корытца, талый лед, наивный страх,

Чай ромашковый с лимоном и фиалку на окне,

Платье тонкого шифона с лентой цвета каберне.

Для Дьогу Андре

Потомок царя Соломона в седом баобабе живет,

Одежда его из питона, на завтрак фисташковый мед,

Жилище увито цветами, украшено шкурами львов,

И каждое утро с мольбами он просит искусных волхвов

О том, чтоб в холодной России, праправнучка выспренних бонз

Билет поскорее купила в Зимбабве, Виктория-Фолс.

Он встретит ее на жирафе, с толпой репортеров газет,

И сотни ее фотографий заполнят всемирную сеть.

Ей солнце из облачной ложи раскрасит, как мастер Ван Дейк,

В палящий коричневый кожу с оттенками бронзовых рек.

Ее искупает Замбези, сафари подарит азарт

И, словно в мифической пьесе, ей руку лизнет леопард.

Напрасно. Она не приедет и даже письмо не пришлет.

В России ручные медведи, им нужен особый уход.

Ее непогода не пустит, ей годы морщинками мстят…

С тоской и тягучею грустью протяжно рычит водопад.

Туман в Ньюфаундленде

Слепой туман. Канада. Терра Нова.

Пять тонн трески – награда китолова.

Прибрежный пляж. Целуют щедро в ухо.

Месье дю Важ, ваш пес в песке по брюхо!

Морской пейзаж из фьордов и туманов,

Наш экипаж потомственных норманнов,

Идем в Сент-Джонс. В столицу! Ах, как трудно

Дышать, когда туманно дремлет утро.

Сто двадцать дней сияния кристаллов.

Наедине. Браслетом из опалов.

Ваш черный пес, месье дю Важ, так предан.

Во мгле утес укутан легким пледом.

Из облаков и дымных полухмарей

К нам солнцелов появится с футляром

И по-французски, словно из Дассена,

Он нам споет «A toi» и «Нота бене…»

И вот уже касаток стая кружит,

Пора домой в метелицу и в стужу.

Прощай, туман, глухое непроглядье,

Оревуар, озябший остров счастья.

Запомним все – в белесой дымке скалы,

Наискосок по курсу – карнавалы,

И рыбаки, как викинги, отважны,

Дома глядят, как сказочные башни.

Туман, туман… Прощай, угрюмый остров!

Вернемся ли? До встречи. В перекрестках…

Стреляю!

Напудренными пулями, патронами стихов,

Бессонными июлями, шифонами духов

Стреляю интонацией высокого сопрано,

Тасуя декорации под радугой урана.

Шагаю обнаженною под взглядами зевак,

Легко вооруженная игрой фотобумаг.

Стреляю поцелуями ушедшего сезона,

Объятьями-удушьями СВ-диапазона,

Акриловыми се́рьгами египетских ночей,

Стреляю бутоньерками французских кирзачей,

Измотанными трубками рабочих телефонов

И нервами-обрубками забытых спа-салонов.

Озябшими скелетами, поющими в шкафу,

О том, что арбалетами проверили строфу.

Стреляю в область печени увянувших букетов

Строкой противоречия ломая этикеты.

В сети

Десять тысяч расстояний,

кинолентой череда,

К черту горечь расставаний,

уходящие года,

Как натянутые струны,

из каморок обжитых

Мы летим… Мы – знаки-руны,

нас поймут без запятых.

Оглушенные бемолем

виртуальных шансонье,

Онемевшие от боли

во всемирной толчее,

Словно смайлики, смятенно

превращаемся в слова,

Оставляем наши тени

электронного родства.

Мы спешим вернуться в звуки,

в тембры наших голосов,

Узнавая губы, руки

скоротечностью часов.

Чтобы кончиками пальцев

долго помнить этот миг,

Пишут души-постояльцы

оцифрованный дневник…

По битому стеклу

По битому стеклу несобранных бутылок,

Свой фокус превратив в безудержный рывок,

У гибельной черты от выстрела в затылок

Закончится весны отчаянный прыжок.

Начнется лета стих, как жертвенная песня,

Как первый выдох на спасательном плоту,

Кому-то в небесах, возможно, станет тесно,

И гром спугнет жару, пронзая духоту.

И вот уже летит, сверкает, дико рвется

На ветра лоскуты, хрип горла перекрыв,

На смену теплым дням, сжигающему солнцу

Здесь осень подожжет янтарные костры.

Накроет пеленой, навалится бесстыже,

Сверкая чистотой холодных покрывал,

Угрюмая зима подарит веру выжить

До будущей весны, до нового прыжка.

Полоски надежды

Леонид Советников. г. Рыбинск, Ярославская обл

От автора:

Мне иногда представляется, что запечатленные образы гармоний и смыслов и есть тот творительный нематериальный материал, который необходим для создания лучшего мира в последнем Божественном акте: «Се, творю все новое».

Творение – уже не из «праха земного», но из всего лучшего, собранного в этом мире. А наши души, как трансцендентные пчелки, приносят собранный взяток со всех добрых и ядовитых цветов своему Создателю, который (уж Он-то!) сумеет отобрать и отделить крупицы полезного от прорвы ненужного.

И, возможно, процесс отбора происходит уже здесь, с помощью таинства поэзии?

© Советников Леонид, 2016

Вербы

Природа не любит ущерба —

И вот не во льдах, а в тепле

Застыли три веточки вербы,

Тоскуя по доброй земле.

Поверили, видно, бедняжки,

Что полное счастье дано;

Корнями блуждая в стекляшке,

Мечтали попасть за окно.

Где снег был глубок и печален,

Земля для любви холодна —

Сегодня так много проталин!

И все без стеклянного дна.

«Я в детстве подолгу любил на юру…»

Я в детстве подолгу любил на юру

Нацеливать в небо сомнений стрелу,

О силе небесной взывая к орлу.

Взывал – и Высокий ответил,

Что сила над нами подобна орлу,

Чей огненный клюв пробивает скалу,

А коготь пронзает Вселенной юлу

И времени солнечный ветер!

Мне в юности часто являлись во сне

Ушедшие – в тлеющем, мрачном огне.

Я в поле бежал, к одинокой сосне,

Молчал – и Прямая скрипела,

Что сила под нами подобна сосне,

Чей ствол корабельный увяз в глубине,

А корень взрывает могилы на дне

Миров, погребенных умело.

Я жил одиноко. И старость пришла.

Мой тлеющий разум, как ночь, обняла

Осенняя ранняя тихая мгла —

И стал он воистину светел!

И эта холодная славная мгла

Мне жизнь осветила, как только могла,

И тихо спросил я: где ж раньше была?

Спросил, но никто не ответил.

«Заячьим горошком, черным лютиком…»

Заячьим горошком, черным лютиком

Заросли могилки вдоль реки.

Алалыкой, одичалым хлюпиком

Там бродил я в детстве, и близки

Стали сердцу знаки запустения,

Тайны века, вросшего в покой:

Будто все ушли – одни растения

Своеручничают под рукой.

Луч касается, как тел покойников,

Синеватых шпатов полевых…

Помню: сердце бабочкою с донников

К ним слетит из царствия живых.

Камень

Шумят века, поют ветра

И завтра будет, что вчера.

И Баальбек возводит Каин

В надежде скрыться от тоски.

И стены башен высоки,

Но давит неотступный камень.

Он, даже вырвавшись из рук

И воплотившись в дальний звук,

Вернется камнем преткновенья.

Настигнут камушком своим,

Не знает мир, что делать с ним,

И отсылает в поколенья.

Покуда камню стать Петром,

Куются молнии, и гром

Гремит. И суша погрузилась

В пучины вод. И в гневе волн

То ры́чит лев, то мы́чит вол,

Но в безднах не ночует милость.

Покуда камню лечь углом

В единый храм, в надмирный дом,

Цари младенцев истребляют.

Текут народы, как пески,

И в Мертвом море рыбаки

Все так же сети расставляют.

И снится камню страшный сон,

Что не в пустыне брошен он,

А в вечном пекле – голосящим!

Вот подрастет, вот в ум взойдет,

И мы под ним не свой исход,

А безысходный гнет обрящем.

«Дорога уводит в старинный алтарь…»

Дорога уводит в старинный алтарь,

В обряд заповедный, где яви готовы

С остатками прежних, где в руку, как встарь,

Даются они, что причастья Христовы.

Узоры мгновений… Все длится обряд,

Сплетаясь в орнамент прозрений и света.

Орнамент строфичен, узор строчковат —

И первое больше волнует поэта.

Пусть собственной яви пропасть без следа,

Не сбыться… Не так ли на бархатной рани,

Играя с огнем, выгорает звезда?

И нет пепелищ от ее выгораний.

Рождение таинства

Черновую кровь фантасмагорий

Ночь пыталась – не заговорила.

Винограда кисть, как снег Маджоре,

По письму парсунному парила.

Молний кривь иль византийства ересь

В папской зале витражи корежит?

Но Мадонны утреннюю прелесть

Будто привкус каперсов тревожит.

В час, когда дрова забудут плакать,

В жадности признается им пламя,

Виноградин претворенных мякоть

Ты припомнишь тихими губами.

«Холодная родина. Слабый парок…»

Холодная родина. Слабый парок

Дыханья на хмуром стекле.

Двух струн напряженных ведущий чирок

Исторгнул прощанье земле.

А я остаюсь – на погибель? на жизнь? —

Написано здесь на роду

Стихами встречать, как рядами дружин,

Листвы золотую орду.

Пусть небо мое дважды перекрестил

Крест рамы в осаде ветров —

Родное! – почти уместилось в горсти,

Как самый большой из даров.

«Летят, как листья по́ ветру, года…»

Летят, как листья по́ ветру, года,

Чтоб на дорогах памяти улечься.

И ты из ниоткуда в никуда

Бредешь, не в силах забытьем увлечься,

Остановить и ветер, и листву —

Весь этот сброд, хаос противоречий,

Где всякий мнит: я в памяти живу!

Где мнишь и сам: хотя бы в русской речи…

Но что сказать сквозь бронзовый налет

Глухой травы – наследья родового?

Когда не ссылка и не гибель ждет,

А равнодушье до потери слова.

«И ветер стих, и день поблек…»

И ветер стих, и день поблек.

Деревьев нищи изваянья.

А лучший мир – он так далек,

Так призрачны его сиянья,

Что передать не в силах слог —

Косноязычья грозный атом.

И на листву, как на ожог,

Снег налипает мокрой ватой.

А жизнь ругающий – Иов,

Старик, что сам себе бормочет.

Дай бог ему приветных слов

И неба чистых оболочин.

«А холод осенний бывает – что клад…»

А холод осенний бывает – что клад

Для бедного сердца, в котором горят

Полоски надежды, обрывки игры

И прочие блестки земной мишуры.

На пепле желаний, на шелесте чувств

Ты озимь сомнений посеял, ты пуст

И ведаешь то, что дано старикам:

Мечтая о жатве, готовься к снегам;

Надеясь на радость, тоску пожалей —

Ведь скоро не будет и пасмурных дней.

«Он суетился, напрягался, жил…»

Он суетился, напрягался, жил —

И вот лежит. И неподвижность эта

Покойных черт и вытянутых жил

Противоречит всем стремленьям света.

А луч-сосудик тянется к лицу,

Столбцом пылинок пойманных играя.

Не так ли вот влечет к сияньям рая

И духа невесомую пыльцу?

Померкнет луч – затеплится лампадка,

Домашний оживет иконостас…

А если тот, чья так тиха повадка,

Лишь спит, живее всех живых из нас?

«Не стой, дружок, на паперти…»

Не стой, дружок, на паперти,

Душе не все равно.

Уж плоть, не хлеб на скатерти;

Кровь в чаше, не вино.

Песочком лед ступенчатый

Посыпан у дверей,

И мальчик покалеченный

Глядит, как иерей

Справляет службу верную,

О милости моля…

И ждет зарю вечернюю

Плачевная земля.

«Война – это гиблое дело…»

Война – это гиблое дело,

Но пусть сохранятся на ней

Не те, что стреляют умело,

Не те, что доспехом сильней.

Молю, но не слышат снаряды —

Глухие болванки войны.

А те, что выцеливать рады:

«Попали!» – злорадства полны.

Открыты глазные воронки

И некому тихо смежить,

А детские руки так тонки

И некому накрест сложить.

Тихо шагну я

Тихо шагну я, возникший из праха,

В круг от лампады, не знающей тени.

Лишь бы не стала духовная плаха

Самым бессовестным из заблуждений!

Молнии взмах – и останется грому

Сущность разваливать на половины.

Лишь бы разъятые, как по-живому,

Не возопили заслуги и вины.

И при слове «Россия»…

И при слове «Россия» – соборы и церкви,

селенья, снега и снега,

Красота неземная, молочные реки,

кисельные их берега.

И сосульки на Пасху – вкуснее на всем

белом свете нигде не найти.

И блаженство – у Бога за пазухой

или в широкой Господней горсти.

Это Русская Правда – превыше законов и прав,

справедливей свобод.

Сердобольный – рубаху отдаст,

даже если последняя, – русский народ.

Но… при слове «Россия» – до костного зуда,

до свиста в гульбе и бегах,

Погребают родимой державы обломки,

зияют поля в овсюгах.

Венок

Плету на гроб себе венок…

Глаголет время нашими устами,

Но внятный смысл не нужен никому.

Что люди, – даже аггелы устали

От тьмы словес, стремящихся во тьму.

Терялись дни. Пустели птичьи станы.

Уже казаться стало, что пойму

И тягу листьев к свежему холму,

И звон в ушах, и шепот над крестами…

Все то, что нам порой не суждено

Постигнуть, умерев. И лишь по хвое

Плывя и отвергая все живое,

Почуешь вдруг: рифмуя жизнь, чудно,

Стремленье к рифме? гармоничней вдвое!

Ему что мед, что деготь – все одно.

Ему что мед, что деготь – все одно.

Как пожиратель образов культурных,

Оно игрой бандюг увлечено

Не меньше, чем героев на котурнах.

А нет героя? Что ж, берет зерно

И, схоронив в полях литературных,

Ждет, как оно на сагах да ноктюрнах

Растет и превращается… в бревно.

Лиса: «Какую пьесу ни поставим,

А все мертво». Кот, плача: «Балаган!»

Поет: «О дайте, дайте мне наган…»

Лиса: «Наган? Здесь шпаги не из стали!»

Сцепились, рвут друг друга, шум и гам —

Оберегай, спрягай, меняй местами…

Оберегай, спрягай, меняй местами —

Покуда все, как дети, гомонят,

Покуда гладко-голо не предстали

Уложенными в поглагольный ряд:

Бесхвостые и с длинными хвостами,

Причастные к чему-то и навряд…

Искусство строчки перейдет в наряд,

Кроящийся умелыми перстами.

О время, ты на всех, как полотно,

Сидишь своей изнанкой иль основой!

По Лагерной блуждая, по Крестовой,

По Столбовой, когда совсем темно,

На сноске спотыкаюсь я, как новой:

Род или вид – не пощадит оно.

Род или вид – не пощадит оно,

Но мне-то что от вида или рода?

Хоть облачен во времени рядно,

Как в плотские мученья Квазимодо,

Хоть и живу на родине я, но

Не узнаю ни церкви, ни прихода.

Помимо снега, лишь чужая мода,

Чужие речи, чуждое кино…

Здесь можно бы и кончить на октаве,

Но женский род лишь этого и ждет.

Вот кончу здесь, и вымрет весь народ

Читающий. Поэт кончать не в праве —

Вот парадокс! И что там вид иль род,

Где слово? – На иудиной подставе.

Где слово? – На иудиной подставе:

«Сдаю дрозда»… «целую нежно в лоб»…

«ЧП Харон: мочу на переправе»…

«В кафе Анчаръ… и порчу, и озноб»…

«Подайте брату рушкому» – картавя…

«С утра на роль Карениной, для проб»…

«Плету венки на свадьбу и на гроб»… —

Ну где, когда, в каком еще астрале

Нам втюхивали это толокно?

Спой, Хрюша, «спят усталые людишки» —

Пока от крыши далеко до крышки,

Нет лучше средства улететь в окно.

Там некто наши ведает делишки

И молча бродит или пьет вино.

И молча бродит или пьет вино

Средь Буратин, не давших яблок Некту.

Ужели все навек обречено?

И скоро поведут на суд к Префекту.

На мировое опускаясь дно,

Не уступить унынью иль аффекту

Так трудно. Будто вместо церкви в секту

Попал, а там от мертвецов – черно.

Еще и намекнут: в себе ль, милейший,

Играть на все извольте в казино.

Вы что-то о любви… о ней умно

Вам в чайна-тауне станцуют гейши.

Потом на «ты», как загодя к умершим:

Юродивинка, наша ты давно!

Юродивинка наша, ты давно

Своим серпом пугаешь иностранцев.

Приедет, скажем, под Бородино

Любезнейший француз, учитель танцев,

С клевреткой – тонкой, как веретено.

Покрутятся в леске и возле шанцев,

А там уж шайка юных оборванцев,

Играющая в «слабое звено»:

«Эй, дядя, что вы к женщине пристали?

Здесь много лет назад Наполеон

Пристал к столице и понес урон!»

И так серпом причешут куст, что краля

Уж брошена одна считать ворон,

Излишня, как божок на пьедестале!

Излишня, как божок на пьедестале,

Слепая Правда с факелом в руке.

Нас выгоды ее уже достали!

Что взвешивать, коль жизнь на волоске?

Мне звезды не за доллары блистали,

И не за золото, накоротке,

Встречал лучей, плывущих по реке,

Я утренние розовые стаи.

Там, в оны дни отсутствия нажив,

На отмелях речного поворота,

Меня учили камешков долота

Упругой мере слов. И, как ножи,

Немые рыбы пели безо лжи:

В поэзии не мера полорота…

В поэзии не мера полорота:

В дыму, в огне, в сиянье, в кружевах…

Нет ни звезды, ни женщины – всего-то

Какой-то сор, горящий на словах.

На деле – то ж усердье рифмоплета,

Заслышавшего общий шум в ветвях

И жаждущего: как бы к слову «страх»

Приладить ощущение полета?

Все небо тлело в розах огневых —

Без разницы, Россия или Ницца.

Как будто бы взялось осуществиться

Обещанное, но огонь «шутих»

Иссяк. – Не райская спускалась птица,

А перебор приемов записных.

А перебор приемов записных

Не раскрывает образа. Приемов

Легко добиться, только вот от них

Такой же прок, как от Фомы с Еремой.

Кто эти двое, может, на двоих

Соображали? Все покрыто дремой.

А может, вместе к Фенечке ядреной

Пошли и там решили «на троих»?

Прием о том не булькает ни звука,

Кто сватом был, а кто «из двух» жених.

В себя прием уходит, будто псих,

И жаждет повторений – вот в чем мука,

Вот почему так часто сходит с рук, а

Не через губы возникает стих.

Не через губы возникает стих

И не изгнанник про́клятой эпохи.

Она проходит, требуя шумих, —

Он тихо обездолен, как все лохи.

Не крут, но отрицает власть крутых,

Безвестен, но дела его не плохи,

Коль вдохновенны выдохи и вдохи,

Как результат смирений золотых.

Такому Ладе не страшны тенета,

Он лишь любовью сердца уловим.

Но даже автор расстается с ним:

Как для музы́ки замирает нота,

Как Бога ищет грешный пилигрим, —

Он движется сквозь времени ворота.

Он движется сквозь времени ворота,

Реален, как конкретный соловей:

На слух маэстро, а поймай на фото —

Невзрачная свистулька без затей.

Природа знает силу окорота,

Упругость сжатой формы, только в ней

Так тесно – и поэтому вольней,

Мучительней о счастье петь охота!

И вот звучит… На листьях облепих

Боярышницы млеют. Серебристо

От тополей и ландышей – монисто

Надела ночь. Окрестный мир притих,

Как паучок с крестом евангелиста,

Высвобождаясь из потуг своих.

Высвобождаясь из потуг своих,

Плодит сегодня время не героев.

«Купи-продай», как поголовный свих,

Грозит, что мы самих себя зароем.

Иль ради взяток, шмоток, чаевых

Заделаемся клерками, всем роем

Мы свой, мы наш, мы новый мир построим,

Давясь пыльцой разрух-неразберих.

И станет верхом творчества работа,

И будет богом быт, что всех заел.

И временем – поток привычных дел.

И счастьем – ощущение оплота…

Еще бы этого от нас хотел

Уверенный, что обретет кого-то!

Уверенный, что обретет кого-то,

Жалеет, любит нас и бережет.

Вздыхает, будто автор «Идиота»,

Иль в русской печке снова души жжет.

А мы все ждем иного оборота,

Как будто что-то знаем наперед.

Наивный до беспамятства народ,

Глотнувший всласть водицы из болота!

Готовы из-за разной ерунды

Бодаться и валяться под кустами

Упившись – право, что бы сталось с нами,

Когда б на свете не было беды?

Как струи мертвой и живой воды,

Глаголет время нашими устами.

Акромагистрал

Глаголет время нашими устами,

Ему что мед, что деготь – все одно.

Оберегай, спрягай, меняй местами

Род или вид – не пощадит оно.

Где слово? – На иудиной подставе

И молча бродит или пьет вино.

Юродивинка наша, ты давно

Излишня, как божок на пьедестале.

В поэзии не мера полорота,

А перебор приемов записных.

Не через губы возникает стих —

Он движется сквозь времени ворота,

Высвобождаясь из потуг своих,

Уверенный, что обретет кого-то.

Живая

Ирина Родионова. г. Курск

Об авторе:

Родилась в городе Льгове Курской области – на малой родине А.П. Гайдара и Н.Н. Асеева.

В годы учебы в Курском педагогическом университете являлась одним из авторов рукописного литературного журнала «Лик», созданного группой студентов на факультете Педагогики и методики начального образования.

Член литературного объединения «ТОПОЛь» города Льгова. Произведения издавались в прессе и поэтических сборниках Курска, Льгова, Костаная, Санкт-Петербурга.

© Родионова Ирина, 2016

Акробат

Я – шок,

Затерявшийся в жизни кричащей.

Я – ваш «неформат».

Я – раненный в спину, но я настоящий

Немой акробат.

Я падал,

Измученный сложностью трюка —

Зевающий зал,

Разинув глаза и подставив мне руки,

Впервые молчал.

Те доли секунды —

В полжизни длиною —

Я тихо летел.

Мой зритель увидеть не мог подо мною

Арену из тел —

Мозаику

Лбов, подбородков, запястий…

Так в тетрисе дней

В толпе я ищу свое место, отчасти

Созвучное с ней.

Рождество

У меня на ладони —

дорога домой

по скрипящему снегу

к поющим полам

и свистящей печи.

Осторожно в ночи

оживали старинные колокола…

Пробуждались и образы

прожитых лет…

Не окно —

из ажурных узоров

стена —

я стучу,

я шепчу,

я молю о тебе,

Тишина…

Не унять топот мыслей

у теплой печи,

у горящей свечи

неуместны слова —

я мечтаю

услышать Младенца в ночи.

Замолчи ты, шальная моя голова!

Чем тебя успокоить

и как уберечь

от напрасных терзаний

и призрачных грез?

Ни узоры,

ни лица,

ни дом и ни печь…

Тишина и Спасение наше —

Христос.

Закарпатская песня

В Закарпатской песне незнакомой

есть свои особые мотивы

для души —

как приближенье к дому…

Помнишь, в косах длинных

в желтых ивах

путались смущенные слова?

Сыплет снег в поселке говорливом.

Тишиной помазаны уста

старых елей —

где-то дома ивы

спят…

И спит тропинка до моста

к заводи речной.

Расправив руки,

напрягая тело для полета,

Встрепенусь

от мысли – может, кто-то

ждет меня, беспечную, домой?..

Бродишь, моя юность в желтых ивах,

В закарпатских песенных мотивах

Украинской песенной тоской,

Плачешь, моя юность в русских ивах,

В закарпатских песенных мотивах

Украинской песенной слезой…

«Выбегу на улицу…»

Выбегу на улицу —

Босиком на снег.

Изгородь сутулится

На глазах у всех,

Ель ресницы сбросила

(Ей бы подождать),

И собака с осени

Перестала спать.

То скулит застенчиво,

Сидя у дверей,

Смотрит недоверчиво

На моих друзей,

То ей воры чудятся —

И назло котам,

И на горе курицам,

И на нервы нам.

Выбегу на улицу —

Сапогами в снег.

Вот – забор красуется

На виду у всех,

Вот – моя зазнобушка

У меня гостит,

Жаль… Собачье солнышко

Больше не горит…

Депрессия

Ковров осенних прелая шершавость,

тяжелых мыслей поздний листопад

рождают безнадежную усталость —

так девяносто лет тому назад

твоя усталость, прадед, зарождалась.

Ни опыта, ни мудрости, но груз —

ни сил, ни сна, ни веры, что в могилу

еще не время…

Сердце

утомило

тянуть унылый монотонный блюз —

гнетущий и переходящий в лень

и тесноту души… Но,

к сожаленью,

мой прадед,

ты в четвертом поколенье

не можешь противостоять себе.

Ты все слабее – все короче век

моих забот. Я приближаю старость —

лелею и кормлю свою усталость,

сгибая спину, замедляя бег…

А ты не называл ее… Хотя

и принято давать младенцу имя.

Родное равнодушное дитя

не плачет, не смеется.

Но,

шутя,

поигрывает рифмами моими.

Кошачья фантазия

Темный дом мой глазами окошек

Жадно в сердце вонзается мне…

По тропе обескровленных кошек

Я крадусь к окаянной луне…

Сквозь когтистые кисти растений

Пролегает опасный маршрут.

Я ползу, и охотник не дремлет —

Он искусно скрывается тут.

Мне бы взгляд обескровленной кошки

Распознать в паутине ветвей,

Где на этой кошачьей дорожке

Притаился с ружьем лиходей,

Ожидая, когда в истощенье

Его жертва сама упадет…

Мне бы только кошачье уменье!

Мне бы только кошачий полет!

Мне бы только кошачье уменье

В тишине издавать тишину —

Без тревоги и без промедленья

Я могла бы взлететь на луну,

Созерцая, как в лунном сиянье

Серебрятся кошачьи хвосты…

Забывая земные желанья

И свои неземные мечты…

Старушки уходили

Старушки собирались в мир иной —

не каялись и не молились Богу

и, мысленно предчувствуя дорогу,

нам говорили, что идут домой.

Старушки уходили – по ночам.

Наутро возвращались молодыми

и ликовали – больше рядом с ними

нет места эскулапам-палачам!

Из вытертых больничных простыней

кроили разноцветные одежды,

в них воскресали девичьи надежды

ромашковых и васильковых дней…

Старушки молодые в облаках

парили, небу распахнув объятья —

и распускались призрачные платья

ромашками в кладбищенских венках.

Старушки уходили…

Спине

Ты шутишь, спина моя,

Ты не хандришь.

Тебя ль мне не знать —

мы с тобою ночами

так ловко взмывали

над спинами крыш,

а зоркие звезды следили за нами!

Ты так изгибалась

под стоны антенн!

Ты так извивалась

под возгласы стен,

под лунным лучом —

кренделем, калачом!

Как в страсти, спина,

ты была горяча!

И в поте вскипали скупые надежды!

Как в приступе гнева —

рубила с плеча

чужие слова

без ножа,

без меча,

на спинах людских

раздирая одежды!

Была ты упругая, точно струна

под тяжестью пальцев жестокого мира —

ты спорила с ним,

но теперь холодна?

Предательски лижешь изъяны и дыры

в своих позвонках…

Посмотри, в облаках

сегодня играет другая

спина!

Живая

За окном простуженная юность

Моет руки дождевой водой…

Ты зачем опять ко мне вернулась?

Позвонила раннею весной,

Позвала на птичью перекличку,

Поманила солнечным теплом.

Я – седая. Только по привычке

За тобой скакала босиком…

Отражались в лужах синеоких

Стаи долгожданных телеграмм

От друзей любимых и далеких.

Как дела, старушка? Как ты там?

И на все один ответ —

жи-ва-я.

Раздаю почтовых голубей

Пожилым прохожим, ожидая

Новой встречи с юностью моей…

«Невыплаканных слез…»

Невыплаканных слез

Полночная реальность,

Багровое лицо

В дрожащей темноте…

Куда исчезли те,

С кем искренне смеялись?

Распяты суетой

На жизненном кресте.

Прости меня, Господь,

Так хочется забыться —

Запутавшись в словах,

Возделывать тоску.

До тяжести в плечах,

До боли в пояснице

Пахать…

То на одном,

То на другом боку.

Я родом из крестьян —

Задерживаюсь в поле.

В надежде утаить

Посев от подлецов

Окрест своих земель

Я забиваю колья

И прячу в борозде

Багровое лицо.

«Осень. Сушь…»

Осень. Сушь.

Дождей так мало.

Я сегодня увидала

Стаю белых журавлей.

Веришь – нет,

Но я летала,

Мне старушка подсказала,

Как стать легче и сильней.

Все молчит.

И я спокойна,

Я – стара и богомольна,

В тихой церкви у реки.

Помнишь,

Праздник был престольный,

И под звоны колоколен

Целовались старики.

Мы себя

Все ищем где-то

Так же, как душа поэта

Ищет чудо в пустяках.

Знаешь,

Не найти ответа

Ни в последних числах лета,

Ни в разобранных часах.

Молод. Глуп.

Какая малость —

Запотевшую усталость

Смыть холодною водой…

Только

Сердце заметалось —

Слышишь?

Ковыляет старость

На свидание с тобой…

Мужу

Я осень чую носом и душой…

Предчувствую звучание печали

В полуденных мотивах, и в молчании —

Ночные чаепития с тобой…

Мы раньше не смотрели на часы,

Не примеряли незавидной доли,

Мы будущего всходы не пололи

И прошлое не клали на весы.

Счастливый выбор легок был и скор.

Когда сбивались на пути прицелы,

Мы доверяли игрокам умелым,

Боролись честно – без обид и ссор.

Ни с кем не расставались, не простив.

К друзьям не заходили на минуту…

По-прежнему быть нужными кому-то —

Наш самый важный жизненный мотив.

Весна

За окном коты

Плачут, как младенцы.

А младенцы спят;

Сохнут полотенца,

Веники – в углах,

Галки – на заборе,

Сохнет на кустах

Капельное горе.

В лужах воду пьют

Сытые дворняги,

И всю ночь поют

Пьяные бродяги…

В окнах свет погас,

А в дороге где-то

Свой торопит час

Ягодное лето.

Воспоминания

Мне посылает жизнь воспоминанья

в старинных письмах,

в черно-белых фото,

в забытых фразах

и в полузабытом твоем лице.

Я ухожу отсюда, и сознанье

мое не здесь,

а на бумаге – в нотах

твоих стихов

и робком поцелуе

твоем в конце

письма.

Я перечитываю снова…

Слова бесценны…

Только отчего же

мне кажется,

что я не адресат?

Другая —

То она была готова

ночей не спать…

До хрипоты,

до дрожи,

до исступленья

звать

тебя назад…

А я?

Я убегала от признаний,

от сожалений,

от переживаний,

от страха сделать шаг

к тебе.

Не избежать воспоминаний…

Напрасно зарываюсь

от посланий

в заботах

и житейских мелочах.

Детям

Я ухожу —

Я остаюсь.

И пусть мой путь на Земле незаметен.

Так же страдаю, все так же смеюсь

Я – в моих детях.

В дерзком прищуре мальчишеских глаз,

В самом неловком движении тела,

В хитросплетении сказанных фраз

Вдруг появляюсь – случайно, несмело…

Кто распознает незримую нить?

Через столетье, в другом поколении,

Верю – должно обязательно жить

В каждом потомке мое вдохновение!

Осеннее

Я брошусь опавшими листьями

На землю твою, лето.

Ты бродишь моими мыслями

По звездному небу где-то.

Нет, я не была злодейкой,

Клыков не вонзала в тело.

Я старою быть скамейкой

Для двух молодых хотела…

А ночью составы бухали

На ухо судьбе-злодейке,

Сбылось, только я – старуха

На молодой скамейке.

Присядут кричащие стаи

На плечи твои, лето.

Я снова себя теряю

В туманах твоих где-то.

«Соловей поет на кладбище…»

Соловей поет на кладбище

Колыбельные покойникам.

Господи, помилуй страждущих,

Неприкаянных, паломников…

И слеза из Глаз Анютиных

На могилу изливается.

Незабудки с Незабудками,

Окликая, откликаются.

Ой, вы, зори неумытые,

Зреет полдень сочной ягодой,

Вечер пряно-малахитовый

За кладбищенской оградою.

А ограда та – из лютиков —

Не подбита, не подкрашена…

И блестят Глаза Анютины,

Словно брызги счастья нашего.

«Я сегодня ночевала…»

Я сегодня ночевала

Не с тобою, а с луной.

Я ребеночка качала

Под янтарною сосной.

Волк ли следом?

Ночь за ночью

Я бежала без конца

По полям, болотам, рощам,

Как пугливая овца.

Я искала за забором

Теплый хлеб и добрый дом,

А встречала взгляд с укором

И хозяина с кнутом.

Возвращалась, воровала

У луны холодной сны

И руками обнимала

Шею красную сосны.

Зол мороз в лесу дремучем…

Сны и слезы об одном —

Ты – коварный и могучий,

Роешь землю под окном.

Апрель

Вздрогнет апрель —

говорливые птицы

утро стозвоньем

взорвут за окном!

Робкие тени —

усталые жрицы

ночи спешат

на последний паром.

Он уплывает в страну сновидений

к нам —

бесконечно могучим,

смешным,

к нам —

безупречным,

крылатым,

беспечным,

к вечно живущим

и вечно живым.

Дрогнут ресницы —

мучительно взору

снять с поседевшей мечты

кисею…

В косы плетутся о том разговоры,

в косы плетутся обиды, укоры,

в косы плетутся семейные ссоры,

косы плетут,

покидая семью…

Пальцы дрожат,

но отрезаны дерзко

думы тяжелые

долгих дорог…

Глядя назад,

не измерить отрезка.

Не сосчитать

всех потерь и тревог,

всех неисполненных необещаний,

всех непрощений и всех непрощаний,

всех унижений и всех ожиданий…

Славному веку —

бесславный итог.

«Примири меня, Осень, с молчанием…»

Примири меня, Осень, с молчанием

В глубине почерневшего сквера.

Не губи меня, Осень, отчаяньем,

Подари мне надежду и веру.

Успокой меня, Осень, безмолвием,

Снова сердце готовится к битве —

Освяти его, Осень, любовью,

Укрепи в материнской молитве.

Разозли меня, Осень, морозами,

Разбуди задремавшее тело!

Очаруй меня, Осень, березами

И упорством листвы загорелой!

Полюби меня, Осень, небрежную —

В суете и нелепой тревоге

Раскрывают объятия снежные

Непредвиденные дороги.

Над Невой мосты разводят…

Светлана Кащук. г. Санкт-Петербург

От автора:

Живу, работаю, отдыхаю – любя,

координаты любви неизменны:

59° 53’ 39» (59° 53’ 66) северной широты

30° 15’ 51» (30° 15’ 85) восточной долготы.

© Кащук Светлана, 2016

Белая ночь для львов

На острове Елагином

на пьедестале каменном,

где два широких рукава

в заливе спрятала Нева,

стоял, окаменев,

большой серьезный Лев.

Вел речи обстоятельно

собрат его сиятельный,

что острова ему милей,

чем блеск центральных площадей.

Он знает о столице

не от случайной птицы.

Уже порой закатною

над гривой аккуратною

румяных туч бегут стада,

а с ними думы Льва – туда,

где все до одного

сородичи его.

– Привет, друзья любезные

гранитные, железные,

могучий Невский львиный род

у стен парадных, у ворот,

садов и чудных рек

бессменный оберег!

Венчает ночка белая

макушку слишком смелую.

Явился знатный львиный строй

и встал как лист перед травой.

Два брата-гордеца —

от главного дворца.

Кто парой, кто компанией

почтить его вниманием.

Все двадцать девять стариков

с комплектом собственных оков —

из Охтинской обители.

Музейных два хранителя.

И водный путь осилили

белы, как их намылили,

четверка стройных близнецов

замкнула круг лицо в лицо;

орхестра их пуста

у Львиного моста.

На радость Лев дает добро.

– Готово поле, вот ядро.

На острове Елагином

все нынче в лапы флаги нам!..

Азартней не было игры,

летели в лунку все шары.

От пяток до носов

коты ловчее псов.

Уходит ночь безропотно

на третьем слове шепотном.

Ее черед как взмах крыла,

и вновь – привычные дела.

Но чудеса бывают,

и львы об этом знают.

Екатерининский канал

Екатерининский канал чертовски прав

и величавостью, и привкусом расправ.

Его излом природный бережно хранит

счастливцев души, обращенные в гранит.

Блестящий, чудный, многоликий и живой,

летят шары и купола над головой;

фигуры в бронзе у фонтанов и колонн,

«чего изволите» – на крыше саксофон…

Но дело – после, и о суетном – потом,

бегу решительно в суденышке простом,

сегодня весел бородатый рулевой,

сам вдохновленный за штурвалом Ахелой.

Сжимаю мелкую монету в кулаке,

легко пройдем от «перспективы» по реке.

И тут себя вполне уместно ущипнуть,

квартет грифонов золотых укажет путь.

Знакомых улиц на витке очередном

там открывается рукав за рукавом,

где от парадной до другой всего-то век,

и безнадежно жив мечтатель человек,

где слух и зрение свободны от толпы,

но слышен топот поистершихся копыт.

Окно, другое оживляет силуэт —

герой как призрак и в молчании поэт.

Над легким мостиком четверку белых львов

завидный мастер умудрился рассадить,

вот-вот коснутся молоточки их голов —

не опечаленную струнность разбудить.

Вот – прежний рынок обрядился в изумруд,

о нем исполнен мемуарный чей-то труд,

а гиды тычут не туда, твердят не то,

им навсегда известно, сколько здесь мостов.

Стремится к небу, словно рощица весной,

фарфор торжественных фасадов расписной,

ныряет в облако румяный, смелый «шпиц» —

весьма разумное роскошество цариц.

Екатерининский канал чертовски прав,

не отыскать нигде волнительней «канав».

Здесь самый сонный из устроенных углов —

как символ многих озарений, дел и слов.

Вдруг ненадолго отлучится Ахелой

(кормило чуткое оставит мне одной) —

с прелестной Терпси тет-а-тет поговорить,

все Мельпомене слово в слово повторить.

На обстоятельства их бед махну рукой,

не полагается мифическим покой.

Пусть будет тайное в судьбе завидной их —

для настроения романсов городских.

Липы шепчутся запыленные,

реки водами движут сами,

бабы крестятся не

влюбленные,

и молельщицы все с носами.

Но в час заветный осмотреть водораздел

выходит мастер корабельных славных дел.

Он снова слышит, на минутку загрустив,

воспоминаний дальних собственный мотив.

Жаль, это русло не встречается с Невой,

он сел на ростру бы не спящею совой

и растревожил эту ткань стесненных вод,

и распахнул бы всех мостов пологий свод,

направил парус снисходительных богов

к черте «полунощных» и диких берегов!

Настал черед и невозможное сбылось,

он отправляется – в туман, как повелось.

А тот, кто выстроил легенду и сберег,

опустит в детскую ладошку якорек.

Те-перь на-всег-да!

Спешит по улице невзрачной

любовник старый и красивый.

Полночный поезд новобрачный

плывет в тоске необъяснимой.

И. Бродский

Уложены вещи. Закрыт саквояж.

Вот-вот и помчит на вокзал экипаж.

Под бледной рукою трещит телефон…

– Я Вас не прошу прибывать на перрон.

Почтовые карточки примет камин

охотней, чем их посылал господин.

Кривится сквозь тюль золотая луна,

о да, обновится не только она!

Перчатки и шляпу, на лестницу – вон,

отель Ваш тесней, чем купейный вагон!

Вернуться сулит дождевая вода?

Нет! Сердце стучит, что те-перь на-всег-да!

Дорожные строки

Жигой[6] скачет по рельсам в потемках

железная клеть-колыбель,

порастекся туман, как кисель,

у соседа в руках газетенка

опускается низко-низко,

и всем спится, ведь путь не близкий —

больше дюжины станций по списку.

В словаре, что пылится на полке,

мудрость есть о работе и волке,

слово первое, вечное

греет душу беспечную

и – с почтеньем к разумному волку!

Заведу-ка я лучше котенка

от рыжей-прерыжей киски,

сошью ему килт и кошель,

все прескучные дни недели

мы будем плясать и пить Whisky,

пошла на фиг моя работенка —

беспросветная канитель!

От заботливой, щедрой хозяйки

кошка сдуру ушла в попрошайки,

но одумалась кошка,

поскитавшись немножко,

и вернулась на службу к хозяйке.

Кукла

В пальцах цепких паутины

мир чердачный предстает,

и подробности картины

луч случайный узнает.

Вот в чумазую ладошку

Кукла шепчет понарошку,

грустно шепчет, ротик вкось:

– Нынче платье порвалось…

Все игрушки заводные

слопал старый Чемодан,

на гвозде Часы немые

не от Charles-Henri Meylan[7].

Не спалось и не игралось,

Ветер выдернул засов,

и Луна не задержалась,

укатила колесо.

А вчера была здесь Кошка,

грызла клоуна Антошку,

зимовал он на полу;

деревянные – в углу

Сани сохлые трещат,

в самоварный бок глядят,

только Он совсем потух,

наглотался дохлых мух.

Наш приют глухой и пыльный

будоражит ор Кота:

«Эй, проснись, шалаш утильный,

здравствуй, домик – сирота!»

Не от стужи сердце сжалось,

бедный мартовский вертеп[8], —

тьма неведенья досталась

на замену темноте.

Халва по-питерски

Денек был светел, дождик – деликатен,

и, не страшась общественной молвы,

я в облаках летел в цветном халате

к тебе на чай с кусочком пахлавы.

Пускай мой promenade слегка плакатен,

а светлые надежды не новы,

я целый город заключил в объятья

с изнаночных сторон и лицевых.

Но вот над садом венценосной Кати

вдруг повстречал с брикетиком халвы —

коллегу твоего в домашнем платье,

он подал знак движеньем головы,

сияя как заря игрою пятен.

А вскоре у излучины Невы

твой встретился сосед как будьте-нате —

с букетом экзотической листвы…

В сомнениях я очень аккуратен,

но совпаденья слишком роковы,

казалось бы, вот город необъятен,

но как пределы оные тесны!

С несладкой думой сладость стал жевать я,

развязочка не шла из головы:

пить станем чай в приятельском квадрате

или раздавим на троих… (халвы)?

Уставился я вниз и вспять – туда, где

на каменных хвостах приткнулись львы,

ход мыслей становился не печатен

в финале этой жизненной главы.

Денек был светел, дождик – деликатен,

я ж был таков, и были таковы —

чугунный лев, пижонящий в халате,

сосед, коллега и брикет халвы.

Вдохновение

Оно выживает и в переполохе,

оно – немота и безудержный вой,

оно – в безусловном, бесхитростном вдохе

и в чистом падении вниз головой.

Оно ненасытно, и лжет предвкушенье:

создать – безнадежно, утратить – пустяк,

пьянящим потоком струится под кожей,

и сверлит виски, и коверкает шаг.

Едва ли мученье, оно – сокричанье,

свежо и нарочно, попробуй отринь!

Как втуне исчезнет – ты съеден печалью,

а вот уж вернулось, есть жизнь, и amen.

К автопортрету

Взять ли мне заветну шляпку

да на Средний на проспект?

Всяк профессор бросит папку,

чтобы высказать респект!

Если ж вдруг навстречу милый,

наизнанку макинтош, —

устоять никак не в силах,

по-купальски[9] запоешь!

Считалки

1

Над Невой мосты разводят,

по Неве суда проходят,

и – пока мы крепко спим —

малый срок дается им.

Миновали без помарок

ровно девять чудных арок,

шесть поменьше – в рукавах.

Завершилась ночка, ах!

2

Скачут кони от моста,

Скачут кони неспроста,

Их дорога такова:

В кузню – два, из кузни – два.

Крепко держат под уздцы

Непокорных кузнецы,

Кони – дики, руки – ловки.

Сосчитаем-ка подковки!

3. Чижик-Пыжик

Раз, два, три, четыре, пять,

вышел Чижик погулять —

без мундира и без шапки

он в Фонтанке моет лапки.

Чижик-Пыжик, ты не в клетке,

и несут тебе монетки

даже дети и старушки.

Получи-ка по макушке!

12 месяцев Нева

В апреле Нева – прилетка

синекрылая, нетерпеливая.

В мае Нева – походка

размашистая, шкодливая.

В июне Нева – селедка

искрящаяся, спесивая.

В июле Нева – сумасбродка

кипящая и счастливая.

В пир августа входит – молодка,

пурпурной фасонит гривою.

Нева в сентябре – красотка,

нарядная, горделивая.

Нева в октябре – тетка,

румяная, хлопотливая.

Нева в ноябре – сиротка,

тускнеющая, слезливая.

В подряснике строгом Нева —

декабрьская тоскливая.

Нева в январе – дремотка

покинутая, молчаливая.

Февральской Невы бородка —

старушечья, ломливая.

Считает мгновения кротко

смиренная льдом и ревнивая.

А в марте Невская нотка —

страстная, жизнелюбивая.

Панорама Невы

«Осьмидесятый» разлегся кит,

на спине – все игрушечки ладные,

многославные, ненаглядные —

купола, да мосты, да кораблики.

Круговертье

Иллина Ратова. г. Владивосток

От автора:

Живу и радуюсь в сказочном Приморском крае. Пишу иногда и кое-что – где придется – чаще всего на кухне. Когда-то мечтала начать ремонт, сейчас мечтаю его закончить и отправиться в кругосветное плавание.

Люблю свою семью, своих учеников, Уссурийскую тайгу, Японское море и жареную корюшку.

Хочу, чтобы люди чаще улыбались.

© Ратова Иллина, 2016

Метаморфозы

Все обращается вспять, и круг замыкается снова.

Овидий, «Метаморфозы», Книга пятнадцатая

Как метастазы – метаморфозы.

Поэзия, прошу, не превращайся в прозу.

Мой отчий край, не обернись чужбиной,

Не назовись, преступник, – Гражданином.

Друзья мои, не станьте мне врагами,

И сердце, потерпи, не превращайся в камень!

«Где-то – Тишина…»

Где-то – Тишина.

Не надо – вслух.

Каждый звук – знак.

Каждый звук – дух…

А здесь,

на словесном вокзале,

Слова торопятся,

чтобы их сказали,

теряют смысл,

толкаются —

с билетами или без —

чистые – с нечистью —

лишь бы влезть

в уходящий поезд —

за человечеством…

Теория инволюции

Из популяций этих людей образуются сначала новые виды «диких людей», затем обезьянолюдей, человекообразных обезьян и просто обезьян. Обезьяны на разных этапах существования деградируют во множество других, самых разнообразных видов зверей…

Белов А.И. «Антропологический детектив. Боги, люди, обезьяны…»

* * *

Жил человек. И так любил бананы,

Что стал в итоге первой обезьяной.

* * *

Медведи в коридорах власти

Все шире разевают бизнес-пасти.

* * *

Сей дамочке змеей родиться б надо —

То зашипит, то всех забрызжет ядом.

* * *

Вертя хвостом, Лисичка ловко

Нору нарыла на Рублевке.

* * *

Волк стал чиновником – и вот

Стал волком выть честной народ.

* * *

Среди людей таких зверей немало,

Каких среди зверей вовеки не бывало.

* * *

Мир деградирует со скоростью изрядной —

Все больше хищников, все меньше травоядных.

* * *

Пять пауков сулили мухе

Не жизнь, а рай – в паучьем брюхе.

«Вот это времена пошли!..»

Вот это времена пошли!

Без спросу Муза улетела на Бали!

Белые вороны

Раньше местные вороны

Пели мягким баритоном,

На карр! – цертах по-карр! – яли,

На карр! – строли вылетали.

Но в один недобрый час

Царь издал такой указ:

«В соответствии с законами

Всем стать белыми воронами!»

Прочитали – причитали

Так, что голос потеряли

Потрясенные вороны:

«Карр-к стать белыми из черных?»

Карр-ференцию созвали,

Краски белой нахватали

И из страха пред законом

Пере-карр! – сились вороны.

Лет уже прошло немало,

Краска слезла и пропала —

И пропало петь уменье.

«Карр-к?» – вопросы вместо пенья.

«Карр-к?» – кричат вороны разом.

Ах, не эти бы указы!

«Вот наконец-то вечер опустел…»

Вот наконец-то вечер опустел

И опустился на слепые крыши,

Как зонтик, под которым выдох слышен

И вздох окна, и шепот тонких стен.

Вот наконец-то вечер отогрел

Обоев разноцветные полоски…

В лучах заката чайник закипел,

Запахла кухня мятой и березкой….

Запахли руки маминым теплом.

И пирожки со сладкою начинкой

Румяной башней строясь над столом,

У-равно-веши-вают-день-не-имо-верно-длин-ный…

Ветер времени

1

Сухое дерево напротив —

Его слова подхватит ветер —

Вдруг нараспев под вечер спросит:

«Была ли ты на белом свете?»

Его слова подхватит ветер.

Знакомых окон полукружья,

Прикрывшись шторами, делами,

Не вспыхнут памятью о дружбе.

На белом свете я была ли?

И этот город осторожный

Меня отбросит взглядом беглым.

А ты, Любовь, ответить можешь,

Была ли я на свете белом?

2

Себя в слова перевести —

Как это на тебя похоже.

Мне переводчик нужен тоже —

переведи меня, как сможешь,

если нельзя перенести.

Переводи – всю ночь, весь год —

Пусть будет вольным этот перевод.

3

У всего есть оборотная сторона.

Может быть, тебе я не нужна.

А на той, на оборотной стороне:

Может быть, и ты не нужен мне?

У моего дома

В ряд плачут ивы,

низко наклоняясь,

как будто в ожидании беды,

бросая тень и листьями бросаясь

за серебром сбегающей воды.

«Надолго этот год…»

Надолго этот год —

На долю выпал.

В нем не было весны

И лета – пара дней…

Две осени подряд…

А зимы снег засыпал,

И трудно разобрать,

Которая длинней.

Цветы на скалах

Душа обретает опыт,

Обрастает кожей цветка,

Чтоб слышать проталин ропот,

Чтоб видеть издалека,

Где парус изранен хмарью,

Где птице уже не взлететь,

Где в воздухе пахнет гарью

И хочется умереть.

Душе в одночасье собраться,

Спешить, будто кто-то позвал,

Чтоб в памяти чьей-то остаться

Цветком среди гибнущих скал.

Между мирами

Чужая душа – потемки.

Пословица

Темно. И не зажечь свечу, фонарь, рожок Луны,

Костер не развести, лишь развести руками,

Когда какой-то камень под ногами

Сорвется в пропасть, в тайну глубины,

Заплачет там, на дне, горючими слезами —

И отзовется эхом, бурей, стихнет громом —

В мерцании зрачков, во взгляде незнакомом…

Как хочется с тобой мне встретиться глазами,

Чтоб свет увидеть здесь, между мирами…

Семь строк

1

Семь строк. Комочек тела

Ударит в землю первою строкой.

Пробьется пух, еще оледенелый,

Взметнутся тучи, ночи, рот кривой —

И два крыла… Пусть это будет птица!

А дальше строки грянут вереницей —

До самой до последней – до седьмой.

2

Семь строк дождя. Текут по всем дорогам,

По тихим душам стуком разбрелись…

Услышан шепот: «Слава, слава Богу!» —

И Боженька меж делом глянул вниз.

Там пыли не было, лоснились гладью лица,

Сверкали крыши новой черепицей —

Дождь все отмыл. Бог, улыбнитесь: чи-и-из!

3

Семь строк. Что между ними скрыто?

Иных миров слепая благодать?

Безгрешная эпоха неолита?

Меч инквизиции – и тайная печать

Горячих губ – нет горше той печати?

Молчанья злато? смертные объятья?

Нет, между строк я не хочу читать…

4

Семь строк. Игра души пугливой,

Ведь спрятаться так просто меж словами —

В миру – монашенка, скромна и молчалива,

А здесь – босыми легкими ногами

Танцую в брызгах бьющегося сердца —

Кружусь отважно в платьице из детства.

Смотрите же, я здесь, я рядом с вами!

5

Семь строк. Всё. Остановимся на перепутье.

Воды попьем из старого ковша.

Когда-нибудь… еще не раз мы будем —

Вот так же пить – не плача, не дыша…

На всех хмельной отваги хватит – братски

По кругу ковш мы пустим – в этой сказке

Мы будем пить из одного ковша.

6

Семь строк. Семь нитей вытяну из плена

Недаром прожитых времен —

Семь нитей – родина, измена,

Дорога к морю, вещий сон,

Соленый ветер-вертопрах,

Протертый свитер на локтях,

«Жигуль», идущий на обгон.

7

Семь строк. И солнце наконец-то

Взобралось на вершину дня —

Теперь оттаять можно, отогреться

И подождать – быть может, три коня

Приостановятся у нашего вокзала —

Ведь было дело, Солнце обещало

Когда-нибудь в Рай центр свозить меня.

Без проблем

* * *

Проблемы все решаю без проблем:

Найду чего-то и чего-то съем.

* * *

Бледноутрый быстроброд

Был без масла и без шпрот.

* * *

Как в холодильнике препусто!

Вчера закончилась капуста.

* * *

О, Магомет! Ко мне с утра

Пришла Посудная Гора!

* * *

Пол, пыль – пылища… Словом,

Хочу я жить на всем готовом.

* * *

И у кастрюльки мысль родится:

Варить все ж лучше, чем вариться.

* * *

Куда-то ввысь мысля-ля! – ля! лете…ла!

А каша снова подгорела!

* * *

«Быть или быт?» – вопрос ребром

Поставлен Вилкой и Ножом.

* * *

Чтобы всюду успевать,

Научусь-ка я летать.

На огонек

Маргарите

Мой старый друг, зайди на огонек!

И на огонь лети, не размышляя,

На искорку, на малый уголек —

Под уголек мы посидим за чаем.

Забулькает горластый самовар

О пережитом в дебрях нашей эры.

Под уголек, в котором стынет жар,

Течет тепло, ни в чем не зная меры, —

Мы посидим.

Подержим на весу

Прошедшего загадочные блики.

Подброшу дров. Варенья принесу

Из собранной в июле земляники.

Пусть время обретает новый цвет

И мудростью в седом огне дымится —

Нам снова будет по семнадцать лет,

И юность будет вспыхивать и длиться…

Примерики

Ну, зачем вам этот чемодан?

Там ведь просто чепуха!

Л. Петрушевская. «Чемодан чепухи»

* * *

Элегантная дама с Востока

Вчера сбежала с урока

И весь день на мосту

Играла в лапту

Элегантная дама с Востока.

* * *

Озорная принцесса из Владика

Угостила акул мармеладиком.

А акулы в ответ

Роз огромный букет

Подарили принцессе из Владика.

* * *

Молодой гармонист из Находки

Продавал сапожные щетки.

Вот, начистив сапожки,

Пустились в пляс мошки —

Их ловил гармонист из Находки.

* * *

Смешной чудак из Раздольного

Утром вышел на поле свекольное,

Где росли огурцы и бананы

Да еще бочонок сметаны, —

И застрял там чудак из Раздольного.

* * *

Гражданка одна с Первой Речки,

А с ней две кудрявых овечки,

Старый домик, корова Зорька,

Поросенок молочный Борька

Плыли в шляпке по Первой Речке.

* * *

Сварливая тетушка с рынка

Покупателей била корзинкой.

В них кидалась картошкой

И большой поварешкой

Сварливая тетушка с рынка.

* * *

Усатому пекарю из Уссурийска

В тайге повстречалась усатая киска,

Для киски испек пироги в сундуке

И два сапога поджарил в реке

Пекарь усатый из Уссурийска.

Как жить легко

Как жить легко

меж нежных слов, меж строк…

В конце строфы нечаянно споткнуться —

И тут же ненароком улыбнуться —

Кому-нибудь, кто так же одинок.

Как жить легко

меж солнц, меж звезд.

Смеясь, теряя почву под ногами,

Лететь куда-то вместе с журавлями

Над вечностью сияющих берез.

Как жить легко

на перекрестках рифм.

Живу себе страница за страницей,

И можно наконец от рук отбиться

И слушать моря бессердечный ритм.

Как жить легко

меж отзвуков и звуков…

В симфонии пространства находить

Все то, что было, что могло бы – быть,

И паузами измерять разлуку…

Как жить легко.

Как тяжело любить.

Уссури. Март

Река – как поворот судьбы,

Как жизнь в толстовском

пониманье.

Воды и льда соревнованье:

То встанут льдины на дыбы,

То тонут в гибельном сраженье,

То строят в бревнах укрепленья,

Сияньем верб окружены,

Сторонниц ветреной весны.

За твердость льда стоят горой

К реке сбежавшиеся горы.

Стекает небо в мартовские споры

Своей миролюбивой синевой.

Вокруг безоблачность,

безбрежность…

Воды струящаяся нежность

Бежит по склонам налегке.

Вершина Снежной вдалеке

Видна —

стоит гора, нахмурясь.

Там где-то крест, и там исток Уссури.

Вода в верховьях весело чиста.

На камни, что на дне, смотрю с моста

И погружаюсь в многомерность цвета —

Река сегодня будто бы раздета…

Мост старый —

он дрожит, когда

С добычей мчатся лихо лесовозы,—

Насторожатся горы, лед, вода;

Запричитают белые березы,

Дозором вдоль обочин встав.

Тайга еще заснеженно тиха,

Закутана в кедровые меха.

А на Уссури в марте – ледоплав…

Одна

Я не скажу тебе: «Прощай!» —

Скажу: «Прости, мой одинокий,

Мой ангел дальний, свет далекий,

Прости меня, не провожай!»

Куда глаза глядят – одна,

Как невидимка в многолюдье,

Я ухожу – туда, где судьи

Нальют для храбрости вина.

Или – туда, где судей нет,

Где никого судить не учат,

Где ландыши растут и в тучах

Всегда какой-нибудь просвет.

Я ухожу – надежды после

Нет ничего, чтоб удержать…

Меня не надо провожать —

Теперь всегда ты будешь возле…

Теперь всегда – и сам не рад,

Что были белыми метели…

Куда глаза мои глядели?

Куда глаза твои глядят?

Из цикла «Окна памяти»

И то не вечно, что навечно,

Казалось бы, занесено

В скрижали жизни быстротечной…

Но распахнется вдруг окно —

от сквозняка или от взгляда,

Ударит сбоку ветер встречный

В тугие кольца Времнепада —

и покачнется мир всесильный,

Распластанный на пять стихий,

На пять лучей звезды могильной,

На чьи-то вечные стихи…

Бант бесконечности

Завяжем бант бесконечности на хвосте у скучающей Вечности!

Повеселим старушку – и превратимся…

в лягушку… квак! квак!

потом превратимся в подушку…

в шумную побрякушку…бряк! бряк!..

в неведомую зверушку…

в детскую погремушку…

или в пивную кружку… бульк! бульк!

Можно еще превратиться

в синюю-синюю птицу…

в хрустальный графин или в графа…

а лучше всего —

в жирафа…

В кого только не пре-вращаемся – и снова к себе воз-вращаемся.

Снова крутимся-вертимся, маемся, на ногах не стоим – качаемся —

а все оттого, что вращаемся.

Вращаемся до бесконечности вместе с хохочущей Вечностью.

Брошу в омут жизни Лиру…

Черный Водолей (Валерий Старостин). г. Санкт-Петербург

От автора:

Полвека назад родился в Ленинграде, до сих пор живу в Санкт-Петербурге.

От рождения – христианин, по мировосприятию – даос.

Под псевдонимом «Черный Водолей» пишу с 1992 года.

Нигде не издавался.

© Старостин Валерий, 2016

Февраль

Февраль. Достать чернил и плакать…

Б. Пастернак

Февраль. Душой рыхлеть со снегом

Под нежным солнечным лучом.

И сердцем пробуждаться с негой,

Еще не мысля ни о чем.

И ни о чем не сожалея,

Стряхнуть с тяжелых сонных век

Объятья зимнего Морфея,

Как надоевший липкий снег.

И распахнув глаза пошире

Навстречу просини небес,

Узреть в земном природном мире

Чудесно зреющий процесс.

Вокруг все призрачно и зыбко:

Еще зима? Уже ль весна? —

Полувопрос – полуулыбка

Разбудит губы ото сна.

Еще баюкают метели

Сквозь щели дремлющих окон,

Но снегири уж улетели,

И отлетел медвежий сон.

И чуть светлее стали лица,

И чуть длиннее стали дни,

Чуть звонче – пение синицы,

Тусклей – полночные огни.

И солнце тянется все выше,

Разбрызгивая капли луж,

Пуская «зайчиков» на крыши

И в сумрак полусонных душ.

Все приготовилось к движенью,

Устав от стынущих картин.

Земля готова к обнаженью

Из-под слежавшихся перин.

И мы, пресытившись ночлегом,

Мечты готовы пробуждать…

Февраль! Душой рыхлеть со снегом

И в сердце солнца луч рождать!

Долг вестника

И надо оставлять пробелы

В судьбе, а не среди бумаг…

Б. Пастернак

Мне жаль, что все слова напрасны,

И видишь ты мои долги

В материальном, а в прекрасном —

В божественном – не зришь ни зги!

Не зришь, что вестник я, ведомый

Волшебной Музой с тех высот,

Где Дух Святой и невесомый

Вершит Свой Божеский полет;

Что это Он повелевает

На лирах ангелам играть,

А Музе петь, и открывает

Духовный слух мне, чтоб внимать

Я мог божественному пенью,

Чтоб вдохновился разум мой

И передал стихотворенью

Звучанье музыки святой!

Благословенна доля эта,

И да простятся мне грехи,

Но я обязан ноты светы

Вдохнуть в творимые стихи.

И да простятся мне пробелы

В делах мирских, мой долг иной:

Рождать напевом Музы зрелой

У душ божественный настрой;

Напоминать их спящей сути

Мелодию забытых струн;

Освобождать от грешной мути

Заблудший человечий ум.

И не могу я жить иначе

С душой, что внемлет и поет! —

Долг вестника – самоотдача

В аранжировке Божьих нот!

Букет сонетов

Ваза (сонет № 66 В. Шекспира)

Прошу я смерть глаза мои закрыть,

Чтоб не смотреть на этот мир безумный,

Где бездуховному вольготно жить,

Где простаком слывет достойный, умный,

Где честь разменяна на горсть монет,

И ложь рядится в белые одежды,

Где правым совершенствам ходу нет,

И в почестях купаются невежды,

Где разум глупой алчностью прожжен,

И мощью правят хилые пророки,

Где доброты лик злобой искажен,

И процветают мерзкие пороки…

Безумный мир хочу покинуть я,

Но не дает уйти любовь моя!

Цветок 1

Лишь день возьмет аккорд финальный

И в сумерках дохнет зюйд-ост,

Заплещет вновь мой герб сакральный:

На черном поле – море звезд!

И чудо-парусник сердечный

По поэтическим волнам

Умчит меня дорогой Млечной

К поющим звездным берегам!

И огибая мыс Надежды

На гребне творческой струи,

Настигну Веры образ нежный,

Бегущий к острову Любви…

Мой тайный герб певуч и прост:

В полночном небе – струи звезд!

Цветок 2

Мир льнет ко мне, как блудный пес

В холодной сумеречной мгле.

Он столько вынес, перенес

И все ж остался верен мне!

И он когда-то был щенком

И все меня куда-то звал,

Все рвался вдаль и языком

Призывно руки мне лизал!

Он рос со мной – со мной мудрел.

С ним столько познано дорог!

Но вот устал, заматерел,

Прилег и задремал у ног.

Облезлый хвост, шершавый нос…

Но как мне дорог этот пес!!!

Цветок 3

Уйду туда, где, сняв телес одежды,

Душа осмыслит все:

Победы, пораженья и надежды,

И кое-что еще!

И там, в миру ином, где Божьи Грезы,

Я плакать разучусь

И, позабыв свои стихи и слезы,

Лишь грустно улыбнусь!

И с тех высот, таких непостижимых

Для разума и глаз,

Увижу ль вас, так мною всех любимых,

И тень моей любви меж вас?!..

И может быть, моя любовь

Вернет меня на Землю вновь!!

Ода к 300-летию Санкт-Петербурга

Струится пульс Твой, как Нева в граните,

Душа пылает, словно факел над Невой,

И Невский – главной кровеносной нитью —

Питает образ первозданный Твой!

Ночами летними паришь Ты белой птицей,

Мосты, как крылья, в небо разведя,

Над Всадником с простертой царственной десницей,

Дерзнувшим сказку воплотить в Тебя!

Им развернулось сказочное действо

В болотной и туманной мгле.

Пронзили: небеса – игла Адмиралтейства,

Ветра – форштевень брига на игле!

К Неве кокетливо спустилась крепость, как игрушка.

Дворец влюбленно замер перед ней.

Скрепляя их союз, забила в полдень пушка,

Ведя отсчет Твоих счастливых дней!

Свои красоты в царские причуды

Ты рассыпал со щедростью богов —

И в Царское Село, и в Гатчинское чудо,

В злаченный брызгами фонтанов Петергоф!

Перу, Твоей красы коснуться Лирой,

Не уложиться и в мильон страниц.

Ты есть и будешь Северной Пальмирой,

Изящней и прекрасней всех евростолиц..!

Окном в Европу распахнулся Ты у края

Земель российских и балтийских вод.

И здесь, Тобой рожденный, силу набирая,

Рос и взрослел державный русский флот!

Взрослел и Ты и самоутверждался

Величьем памятников, роскошью дворцов.

Сердца в Себя влюблял и Сам влюблялся

В Своих ваятелей, мастеровых, творцов!

О, сколько их имен – теперь для всех привычных —

В названьях улиц, парков, площадей…

О, сколько воедино слито судеб личных —

Аристократов и простых людей!

Творил здесь Пушкин, Твой любимец и повеса!

Воспетый им, Ты хорошел и молодел.

Но после рокового выстрела Дантеса

На сколько зим Ты сразу поседел?!

Зигзаг истории, что вычертил нам Ленин,

Исходной точкой – в сердце пламенном Твоем.

И тот Октябрь, что красным цветом пенен,

Полмира озарил Твоим живым огнем!

Ты помнишь страшный грохот канонады,

Бомбежки, артобстрелы, вой сирен —

Те девять сотен долгих дней блокады,

Что в облик Твой вписали скорбный тлен!

И Ты скорбишь ненастною порою,

Дождями проливаю грусть свою,

По всем, кто жил в Тебе и жил Тобою

И кто творил историю Твою!

Твоих творцов мне всех не перечислить.

Деянья их сердец в Тебе живут,

Потомков побуждая вдохновенно мыслить

И мысли воплощать в бессмертный труд!

Что триста лет Твоих – суть много или мало —

Для тех, кто в них свою судьбу и жизнь вложил!

Пою Тебе, любимый город: «Слава!»

И славлю всех, кто ради этой славы жил!!!

Библейский мотив

В начале было Слово.

И Слово было Божье.

И Слово было Бог…

Мы ж, вторя бестолково,

Его смешали с ложью

И исказили слог…

Но если б все же снова

С раскаяньем и болью

Наполнить каждый смог

Свое живое слово

Прощеньем и любовью, —

Вновь было б Слово Бог!

Колье Венеры

Грудь женская! Души застывший вздох…

М. Цветаева

Грудь женская! Колье Венеры

С рубинами тугих сосцов, —

Как чаши глобусовой сферы

С осями чудных полюсов!

Грудь женская! Души явленье! —

Наивный примитивный блеф.

Размер души, ее строенье

Не отражает сей рельеф.

Грудь женская! Заслон сердечный! —

Да только все наоборот:

Как в масло нож, красавец встречный

Стрелу Амура в грудь пошлет.

Грудь женская! Броня превратная.

Под ласкою мужской руки

Растопит нежность благодатная

Брони упругие круги!

Грудь женская! Заслон непрочный.

Душе и сердцу не доспех.

Волной игривисто порочной

Презренных требует утех!

Грудь женская! Объем невзрачный

Иль наливной молочный плод —

Сосуд пленительный и злачный,

Манящий пересохший рот!

Грудь женская! Сосуд Пандоры,

Пленивший мир, излив вовне

Страданья, беды и раздоры,

Надежды утаив на дне!

Грудь женская! Исток священный,

Дающий жизнь! И мы тайком

Храним елей его нетленный,

В себя впитавши с молоком!

Грудь женская! Телес богатство —

В миниатюре шар земной!

И, несмотря на святотатство,

Сравнима святостью с Землей!

Грудь женская! Колье Венеры..!

Псалом № 132 Нового Завета

Как священные росы Ермонские,

Что нисходят с небес по утрам

С омовеньем на горы Сионские, —

Так и Божьи заветы умам.

Драгоценным елеем надежды

Аароново моют чело,

На края белоснежной одежды

С бороды стекают его.

Заповедною песней навеки

Из груди выливаются в свет:

Пусть как братья живут человеки,

Соблюдая Господний Завет!

«Пусть ищет ум, пытливо бродит…»

Ум ищет, сердце находит.

Ж. Санд

Пусть ищет ум, пытливо бродит,

Томясь, вопросы задает.

А сердце… сердце пусть находит,

Воспринимает, познает.

Душа, трудясь, рассортирует

Плевел и зерен знаний вал,

А мудрый дух кристаллизует

Крупицы истины в кристалл!

«Я зову тебя с собой…»

Я приду туда, где ты

Нарисуешь в небе солнце…

Т. Снежина

Я зову тебя с собой

В романтические дали,

Где над лунною рекой

Боги звезды зажигали,

Серебрили облака,

Сонный месяц умывали

И на спящие луга

Покрова тумана стлали.

Я зову тебя с собой

В лунных струях искупаться,

По перине луговой

Побродить и поваляться,

Причаститься звездным светом,

Соловья послушать трели

И забыться до рассвета

В первозданной колыбели.

А когда рассвет проснется,

Позову тебя в дорогу,

Что росистой лентой вьется

К лучезарному порогу —

К дому, где восходит солнце,

Зарождая жизни новь,

Где у светлого оконца

Ждет кудесница-любовь!

В доме, из тепла и света,

Абсолютной красоты,

Сплавит в счастье фея эта

Все разбитые мечты!

И в искрящемся рассвете

На краю волшебной ночи

Мы поверим: все на свете

Будет так, как мы захочем…

Я зову тебя с собой

Воспарить над суетою —

В дом над лунною рекой,

Где сольется явь с мечтою!

Нонсенс

Вниз скользить по укатанным трекам,

Восходить ли тропой к небесам,

Быть «животным» иль «Человеком», —

Человек выбирает сам.

Парадокс сей известен извека,

Но таится в нем нонсенс-секрет:

Право выбора – у человека,

У животного – выбора нет!

Богоматерь

Седины волос сжигают,

Дробь сердца кромсает висок. —

Родное дитя распинают

Гвоздями на крестный брусок!

Душа ее обмирает,

И судорогой горло свело. —

Терновый венец раздирает

Святое сыновье чело!

Он смотрит с печальной любовью,

Весь мир готовый обнять.

А ей с материнскою болью

Рыданий никак не унять!

Но миру этого мало —

Но мир алчной жаждой объят!

Прозрев в неизбежность финала,

Апостолы молча стоят.

Солдаты, площадно ругаясь,

Глумятся под сенью креста.

Один конвоир, издеваясь,

Копьем тычет в тело Христа.

Поодаль толпа фарисеев

Расходится, пряча глаза.

И сумрачно в душах евреев.

И мрачно грохочет гроза!

А там, где помои в запруды

Сбивает проулочный сток,

Ждет встречи с предсердьем Иуды

Возмездия грозный клинок!

И будет – чаша Грааля!

И будет – Евангелий свет,

Пасхальные яйца в эмали,

Христосный воскресный рассвет!

И будет по Божьей науке

Духовности вычерчен путь!

И матери вечные муки

Возвысят и женскую суть.

И пусть не переднего плана

В мистерии роль ей дана,

Ее материнская рана

Достигнет Вселенского дна!

Ее сын, земной наш Спаситель,

Сумел до конца отыграть.

Она ж в этой драме не зритель, —

Она – соучастница – мать!

И ей у подножья распятья,

Давя побелевший висок,

С сыновьей кровью в объятья

Достался «терновый» брусок!

И нет никакого спасения, —

Лишь выдержать, лишь переждать:

Два дня до его воскресения —

Две ночи ума помутнения —

Две вечности до просветления,

И Божией Матерью стать!!!

«Провиденье или злой рок…»

Счастие или грусть —

Ничего не знать наизусть…

М. Цветаева

Провиденье или злой рок —

Наизусть не знать пары строк

Из созвучно поющих в стихах;

Мое сердце мусоля в руках,

Упрекать в бесконечных грехах,

Ухитряясь прослыть в веках

Дамой преданной и сердечной,

Всегда и во всем безупречной!

Блеск насмешки иль горечи чернь —

Быть глухой и слепой, как червь

В жирном слое земных сует;

Равнодушьем гасить искры свет,

Презирая станс и сонет;

Делать вид, что поэта нет;

Процветать себе, как Гончарова,

И в гробу вспоминать Ланского!

Магия монет

Брошу монетку в жизненный омут…

Может, вернусь?

Р. Рождественский. «Прощание с морем»

Брошу в море я монету

И прощальный взгляд,

Веря в добрую примету —

Что вернусь назад.

Брошу в море судеб душу,

Светлой веры грусть,

И надеюсь, что на сушу

Мудрым я вернусь.

Бог бросает искры духа

В плоть греховных чад,

Веря – смерть, с косой старуха,

Все вернет назад…

Брошу в омут жизни Лиру,

Искры божьей свет,

Чтоб она пропела миру:

Смерти в мире нет!

Неразменною монетой

Строк моих гроши

Разнесут по белу свету

Искорки души!

Памфлет русским поэтам

Не верь, не бойся, не проси!

Ведь так цветиста ложь,

Что с голой правдой на Руси

Никак не проживешь!

Не верь, не бойся, не проси!

Что может быть страшней:

Жить на раздраенной Руси

В бездушье зыбких дней?!

Не верь, не бойся, не проси!

От Бога ты богат:

Рожденный на Святой Руси

Душою чист и свят!

Не верь, не бойся, не проси!

Скользи своей стезей —

По стынущей щеке Руси

Лирической слезой!!

Притча о бедной вдовице

Иисус играл с лучами света

При входе в храм и через спины

Смотрел, как звонкою монетой

Платили Божьи десятины.

Толпа тянулась пестрой лентой.

Монеты на свету искрились.

Богатые обильной лептой

Друг перед другом заносились.

Тщеславие лоснило лица,

Персты и шеи золотило…

Но вот во храм вошла вдовица

И лишь две лепты[10] заплатила.

Разительно контрастны были

Ее и внешность, и оплата:

Худые пальцы теребили

Края заношенного плата;

И в худобе синели жилы

Сквозь обветшалые одежды;

Она монеты положила,

Как две последние надежды!

Иисус невольно содрогнулся

От жгучей жалости и боли!

К ученикам он повернулся

И молвил так: «Всех прочих боле

Внесла в сокровищницу вклад, —

Вам повторить сто раз подряд

Готов я истины слова, —

Вот эта бедная вдова!

Ведь все дарили без убытка —

От изобилья и избытка.

Она ж от скудости посмела

Пожертвовать все, что имела!

Для Бога нет ценнее лепты..!

Запомните, мои адепты».

Черный Водолей

Ограниченностью кичатся «святоши»,

Источая фарисейства лжи елей.

Может быть, я не совсем хороший —

Я ж не Бог, а просто смертный «Водолей».

У невежества всегда рот злобой пенен.

Но не страшен мне злословия репей,

Что сдирал с себя и Пушкин, и Есенин —

Я всего лишь скромный «Черный Водолей».

Недоступны мне безумства тех вопросов

И эмоций, что толкают на дуэль.

Я по духу из «спокойных» – из даосов —

Водолеем разливаю жизни эль.

Не даны мне и кабацкое разгулье,

Половодье разухабистых речей,

Пьяной крови жаждущая пуля —

По натуре хладнокровен Водолей.

Но горит в моей душе огонь познанья

Смысла жизни, тайных черт биополей

И природы сотворенья Мирозданья,

И судьбы, что начертал мне Водолей.

Ограниченность – суть глупость от незнанья, —

Ей невежества белесый цвет милей.

Ну, а черный цвет – цвет мудрости познанья, —

Вот поэтому я – «Черный Водолей».

Многогранник

Андрей Сутоцкий. г. Мончегорск, Мурманская обл

От автора:

Родился я в 1964 году в городе Мончегорске Мурманской области в семье рабочих. Стихи начал писать с раннего детства под влиянием остроумных и выразительных эпиграмм моей бабушки. В юности грезил театром, пробовал себя в изобразительном искусстве, режиссуре, драматургии. Позднее, учась в театральном училище, понемногу начал осваивать классическую гитару, любовь к которой мне привили удивительные гитаристы: Вадим Мячин и Александр Кедрин. Попутно с овладением инструментом возникло желание создавать собственные песни. С гитарой пришло ощущение мелодики стихотворного слова, «дыхания»…

Если бы в один прекрасный момент я понял, какая сила заставляет меня заниматься сочинительством стихов, то, вероятнее всего, этим бы все и закончилось. Тайна – двигатель человеческой жизни. Юношеские стихи считаю упражнениями в поэзии: нет ценности в том, что приобретается сразу, без мук… Оно настораживает, одновременно удивляет, но не располагает к себе. Так я чувствовал все эти годы растущее во мне поэтическое деревце. Не противясь тому, послушно брал в руки творческую лейку и старательным образом поливал его зеленые побеги.

На сегодняшний день мой литературный багаж составляют несколько стихотворных книг, а также публикаций в сетевых и печатных изданиях.

Пусть эта небольшая подборка стихов, которые я представляю вам здесь, Дорогие Читатели, на страницах этого замечательного издания, послужит увертюрой к нашему с вами дальнейшему поэтическому диалогу.

© Сутоцкий Андрей, 2016

Февральское утро

(этюд)

Всегда бы так наведывалось утро

С поправкой на уступчивый февраль,

Когда, надев оснеженные унты,

Сбегает с горки солнечный мистраль;

Когда отряды лыжников несмелых,

По озеру укатывая круг,

Выходят из субботнего похмелья,

Что отпускает, подлое, не вдруг;

Когда цветут восторженные елки

Бело-пушисто, блестко и тепло,

И как дворняги ищут друга волки,

Природе хищной, видимо, назло.

Все подобрело: мягкое, ручное…

Расслаблен ум, в сознании – покой

И лишь огонь за дверцею печною

Зиме не доверяет – скептик мой…

Небезвозмездные пути

Мне хочется осведомить себя,

Что кое в чем я тщетно сомневался,

В незнании своем сопротивлялся,

На творчество, слова не торопя.

Мне было интересно наблюдать,

Как долгий дождь выстраивает случай

На синих окнах с набежавшей тучи

И течь, подобно струям, ускользать

По желобам, карнизам, в темноту,

Усматривая в том предназначенье

Свое… Но нет… Я выброшен теченьем

На берег Солнца, яви на виду,

Вдруг осознав нехитрую стезю

Средь прочих миссий временного действа,

Что должен вникнуть в суть того, кто есть я

И что за Свет в душе своей несу;

Что должен был постичь круги часов

На циферблате трех известных стрелок,

Чтоб не покинуть Мировое Древо,

Сухим листком, слетая на песок…

Но почему так поздно мне дано

Понять сию несложную задачу?

Вне осознанья – только на удачу:

Удачей жить – довольствоваться сном.

Шумят умы, воюют за права,

Не видя звезд, себя не узнавая…

…и снова прожит день в прыжке с трамвая,

Рассыпав в спешке нужные слова…

А хочется, как в детстве перед сном,

Покоиться в осознанности тайны,

В душе непроизвольно пробуждая

Оставленное в юности зерно…

Дерзая жить, пред совестью представ,

Не уставайте, звездные питомцы,

И вдохновенно взращивайте солнца

В холодных душах, Солнца не проспав!

Стадные танцы

Я не люблю публичных мест,

Людских инертных массодействий,

Когда в одном катаясь тесте,

Мы попадаем под замес

Законов, слов, страстей и рук

Не ощущающих субъекта;

Когда в толпе зовусь я – Некто

И мой не слышим сердца стук;

Когда в безличностном «ура»

Мы представляем – «единицу»…

Перевернув нас, как страницу,

В совок сметаются права…

Хитро воспользовавшись мной,

Царю театра – не до реплик…

Объединяя в общий слепок,

Он отделен от нас чертой,

Где без Любви не прочитать

Фатальный фактор проявленья…

Сгорают массой поколенья,

Свои деянья осознать

Боясь, распавшись до монад,

До тишины скитов и келий…

Но человечество – не гелий,

С которым Солнце во сто крат

Светлей и жарче. Индивид

К подобным схемам безучастен:

Лишь в одночастии он счастлив,

Имея свой особый вид.

Я не люблю публичных мест:

Сбербанков, митингов, концертов,

Сквозных притворов скорбной церкви,

Где подавляет страхом крест…

Боятся властные умы

Земли людской своеобразий…

…но продолжая «светлый» праздник,

Не замечая стен тюрьмы,

Танцуем мы под флейту смерти…

Ностальгический этюд

Верни мне первый день июня,

Зеленый занавес расшторь…

Ты подскажи, моя колдунья,

Тропу в рассветную лазорь,

В леса, где птиц я недослушал,

В поля, где я недооткрыл

Мир незаметный, мир нескучный,

Звенящий миллиардом крыл.

И там, в виолевом пространстве,

Где млеют бабочки-цветы…

«Не мучь себя ты понапрасну…» —

С тоской в глазах ответишь ты.

И не вернешь… и не позволишь

О дне минувшем сожалеть…

Ведь жизнь – мгновение всего лишь…

…и ни чему не уцелеть.

Родниковая пригоршня

Шелковисто луг уложен

Серебристою косой.

Родниковая пригоршня

По грозе горька слезой,

Что вот-вот прольется в травы

Да в холодные дубравы

Струйкой робкою стечет,

Боль из сердца извлечет.

Пыльны пепельные крылья.

Обесцвечены цвета.

То ли сыч поет надрывно,

То ли ветер-сволота…

И тревогою гонимы,

Шелестя, несутся мимо…

Землю осени багря,

Монограммы октября.

Серы пни и мшисты ямы.

Голос гроз охрип от стуж.

Белой вспышкой окаянной

Загнан в землю черный уж.

Шлейф дождя. Тропинки склизки.

Мучит жажда: путь не близкий…

И… сколь ни была б горька,

Из пригоршней родника

Не горчит вода Отчизны.

Послепраздничная встреча

Мир в хату, дед Иван! Не обессудь,

Что в Ильин день я всех кормил стихами.

А кое-кто, ты помнишь, «отдыхая»,

Готов меня был взглядом развернуть…

Стряхнув пыльцу бессонницы, я вновь

На полну грудь дышу таежным краем,

Где щедрый стол в престольный собирая,

Так много вами чувств привнесено…

Презрев свой дар, молчать я не могу

И новый стих хоть ветру, но читаю.

Здесь к творчеству земля располагает,

Что так легко плетет во мне строку.

Я шел к тебе по Марковой горе,

Еще вдали приметив контур елки…

И пусть соседи множат кривотолки…

Мне люб твой дом, где, сев на табурет,

Легко поверить в счастье… А скворец

Поддержит, как всегда, простецкой песней…

И не пойму я, старый, хоть ты тресни:

К чему они – стакан и огурец?

Еще стоят, еще чего-то ждут,

Но все-таки оставшиеся в прошлом,

Фрагменты жизни: ставни, ведра, плошки…

А бревна стен, что за сто лет живут?

Шагнув в твой дом, я выхожу на взлет:

И даль – ясна и ве́селы гармони…

А, наливай! Пускай не подведет

Тропа судьбы на старческой ладони!

Дорога возвращения

Там, где всходят стыдливые зори,

Разгоняя покровы тумана,

Проступает тончайшим узором

Тайнодействие воспоминаний;

Проступает оно, возвращая

Мне Вселенную новых открытий,

Долгих снов и разлук не прощая.

По дорогам, дождями размытым,

С каждым вздохом и шагом все ближе,

Все теплее и явственней радость…

«Не вспугните… потише… потише…» —

Прямоствольные шепчут громады.

Деревушка, знакомые крыши,

Возледомий скупые пространства…

Дождали́сь, недозревшие вишни,

Рдея в кислом своем постоянстве?

Скоро ветер стряхнет паутину

С мокрых листьев… качнет и… О, чудо! —

…просыпается мир всеединый

В лучезарном восшествии утра.

Малиновые стихи

1

Мы шагаем по малину

В поле тропку пролагая…

Вот коня проходим мимо,

Что рогатых охраняет…

Через ровик в лес ныряем,

Но, ломая сучья леса,

Только фиги замечаем

Лупоглазых жадных бесов.

Множа мизерные боли,

Жжет комарик сквозь ветровку…

И взываю я: «Доколе!?

Может, сделать остановку?»

Повернули той же тропкой,

Пожалев, что повернули…

И… – домой… Кудрявым скопом

Тучи небо затянули.

Льется дождь. По паутине

Синих нитей с неба лезет

Бог-паук… Шумят осины…

Расступаются любезно…

Конь догнал и… рядом ходит.

На коне сидят три птички.

Ну, а птичкам – нет охоты

Изменять своим привычкам.

Снова поле миновали,

Ветерком гонимы к дому;

Не устали, не набрали,

Нагуляв одну лишь дрему.

Пусть не собрана малина:

В жизни всякое бывает…

Не всегда природа, видно,

Наши мысли понимает.

2

Малину-ягоду мы рвали не спеша

И мякоть шариков ее была манима.

А в каждом шарике малиновом душа

Наливом полнившись, не пропускала мимо…

Крапива дерзкая цеплялась… Помешать

Хотелось ей, искусно прячась в листьях.

И было нам малиново дышать,

Малиново вкушать и даже мыслить.

Но в насыщенье оживает лень

С сонливостью и негой вперемешку…

Тому дивясь, улитки со стеблей

Стыдили нас беззвучно: «Сладкое-е-ежки…»

На разрыве

День жарит острова пирог…

И неба синь на верхней ноте

Манит шагнуть через порог

И не отчаяться на взлете…

Но краток день и не успеть,

И не догнать, и не продолжить…

И не прорваться через сеть

Скрипя «чешуйчатою» кожей,

Как безнадежно рвущий лещ

Нить ячеи упругим телом…

Да, жизнь, она такая вещь,

Что большей частью – не по делу…

День жарит острова пирог.

Куда ни глянь – во все просторы

Летит сияющий восторг,

Неполно людям дан который

И прячет в травах молодых

Цветомозаичные тыщи

Пыльцовых таинств, ведь цветы

Не могут жить на пепелище…

Но смерти полнится мука

И нам ей сладко отравляться,

Но все глядя на облака,

Что с белой легкостью клубятся…

День жарит острова пирог

И мы, гонимы вдохновеньем,

Летим на свет, не чуя ног,

По полю,

в шаге

от паденья.

Псина

Ну что ты смотришь жалостливо, псина,

И ждешь усердно взгляда моего?

В бездомности своей ты не спесива.

Сей сучий нрав – собачье божество.

В любых глазах ты ищешь только друга.

Впустить тебя – все то же, что предать:

Невиданною верностью напуган,

Тебя впустивший станет выгонять.

А ты – скулить, искать предлог остаться,

Давясь слюной, раскрыв в улыбке пасть…

Не оттого ль нам с Небом не связаться?

А коли так, не лучше ли пропасть?

Кому нужны неласковые люди?

Их пасмурные души не отмыть…

А посему та псина кость добудет

Совсем не там, где надобно добыть…

Эстамп

Большие батальоны всегда правы.

Наполеон Бонапарт

Плывут дымы с туманом вперемешку,

Накрыв собой отряды мертвых тел.

Провел в ферзи обугленную пешку

Азартный мэтр внушаемых идей;

Помолодел, глаза горят победой…

Терзают ветры рваные костры…

С картавой птицей вместе отобедать

Зовут его ухмылистые рты.

Но глух mon cher, сродни портрету в раме…

На зов фанфар сбегаются полки…

Под bannieres с имперскими орлами

Встают и те, кто только что погиб…

Поля. Холмы. Театр военных действий…

И в первой ложе, правя свой бинокль,

Застыл тиран… Он жаждет скорой мести…

А сам, пардон, росточком – с черенок.

Прогулки по Гиперборее

Там, в бескрайних просторах морошковых тундр,

Где пасутся веками гранитные сейды

На коротеньких ножках, я скоро найду

Верный путь к океану по Солнцу, на север…

Там пологие горы синей синевы,

Там безумные нойды застыли в камланье

И ложатся на камни небесные львы,

Что еще именуются облаками.

Выйду я к океану и шумный прибой

Принесет мне друзей – удивительных крабов,

Что начнут мне рассказывать наперебой

О подводных мирах, с человеком на равных…

И проявится сон из глубоких времен…

И поднимется Меру над черной водою,

Открывая врата светловласых племен,

Простирающих вдаль лучевые ладони.

И гляжу я на них, целиком поглощен,

И… теряюсь в словах, проходя пирамиды,

Будто это не я был вчера «просвящен»

Ритуалом мурма́нского псевдосемита.

В этих снах я постигну не азбучный мир;

Будут собраны знания мною, подобно

Сбору клюквы на бусы. И греческий миф

По Хибинам свои отпечатает стопы.

Буду слушать я музыку гор ледяных,

Снежных рун по апрелю разгадывать знаки…

И саамский колдун с невысокой стены

Отзовется на свет: «Дуг лу галь Аннунаки»[11]

В путь! на юг! по камням, по болотам-ручьям,

Проходя сквозь туман в неизвестное время,

Чтоб над тихим костром растворить в себе чай,

Погрузившись на час в травы цвета сирени,

Где оленьи стада, с легким стуком рогов,

Ковыляют по сопкам, съедая по строкам

Белоснежные коврики белых стихов,

Превращая стихи в угловатый петроглиф.

Я бы жил здесь веками, в холодной траве

Оставляя следы в виде тени и пепла…

Освяти же мне, Индра, чело меж бровей

Золотою Звездой заполярного неба!

Зарисовка

Цветком восхода высвечены горы

Под черной тряпкой сдувшейся грозы,

Куда глядит нахохлившийся ворон,

Пустив в ответ картавый свой язык.

Не молод он. С ветвей сбивает осень

Пурпур листвы, цепляясь за крыла…

А там внизу отчетливая проседь

В пустую рощу тропкой пролегла.

Теперь его защитой стала елка.

В густой хвое, на южной стороне

Бесславить жизнь в остатке лет – неловко

И… сожалеть, состарившись, о ней.

Поди узнай, что скрыто в черной птице,

О чем кричит крылатый старый птах…

Но ширь зари раздвинула границы

И… птичью смерть отбросила на взмах.

Паразитарий

За барной стойкой – магистры лжи.

С предельным тщаньем и тонким вкусом

Они готовят нам фетиши

Обратных чувств. Золотые муссы,

Коктейли пенные… – за «запал»

С невиданной щедростью льют магистры,

Чтоб лишь не восстать нам, к воде припав

Губами запекшимися… Очистить

Вода способна любую тварь.

И родники загоняя в землю,

В права вступает – Паразитарь,

Питья подобного не приемля.

И в полумраке, под серебром

Подделок лунных и беглых бликов,

Он всем гостям добавляет бром,

Чтоб разногласия не возникло.

Водой сквозь пальцы

Нас тело увлекает и оно же

Мешает нам воспринимать Любовь.

Надев скафандр из мышц, костей и кожи,

Мир тонких форм признал в себе рабов.

Теперь мы поглощенные безумьем,

Лелея свой периферийный вид,

Совсем забыли знать, какой Везувий

У каждого из нас в груди бурлит.

Телесность наша полнится обманом,

Иллюзией, – стремится поглотить

Рассеянное мыслями вниманье,

Чтоб в страшном царстве времени убить.

Но не убить Бессмертную Природу,

И голым светом мечется Она,

Привыкшая к земле… Все ищет воду,

Не насладившись временным сполна

И вновь себя почувствовав геномом,

Включает силы будущего сна…

Не защищай! Одна она виновна,

Что от Любви землей отделена.

«Монастырская Дорога»[12]

В отсутствие беснующихся масс

И вспышек лупоглазых объективов,

Они сюда пришли всего на час, —

Повспоминать, без всякой перспективы.

Пока шумят над Лондоном дожди,

Грибы зонтов раскрыться заставляя,

Так хорошо молчать им взаперти,

Не торопясь аккорды расставляя.

И пусть гудит на «двойке» «усилок»

И винт «хай-хэта» вновь ослаб на «нитку»,

Но голубой житановый дымок

Лишь оттеняет добрую улыбку.

И золотые круглые очки,

Как два кольца, что слиться воедино

Все не спешат… Но жадные зрачки

Раскосых глаз внушают – «мы – едины…»

И не приемля визглый авангард,

Что гладит плечи лирика от рока,

Тузы не видят пятого… Азарт

Сошел на грусть, на песни без восторга.

Неярко на Биг-Бен пропел «шестой»…

И Гайдн-парк – прям зеркальце на полке…

Осенний дождь… и дождь за запятой…

Никак с последней нотой не умолкнет.

Лирический очерк

Где почтенно коровы по улицам ходят

И быки красноглазые алчут войны,

Как-то раз, поутру, проезжал я на «Хонде»

И… представь, один бык, аккурат с белены,

Поравнялся со мной, увидал и… Не сладко

Мне пришлось бы – возьми я чуть влево руля…

А людей – ни кого. «Что за дикие прятки —

Хорониться в кустах?!» – недовольствую я.

Эт деревня – Посад. Живописное место.

Луговые холмы, все вокруг озерца…

И само озерцо только местным известно,

Где увесистый карп так идет на живца.

Я присел на траву и не мог надышаться,

И не мог наглядеться простой красотой.

И так славно мне было во всем отражаться,

Чтоб все это во мне отражалось потом.

Я глядел на коня, что играл с жеребенком, —

Жеребенок и конь были черны, как ночь.

И мыча от любви, зазывала буренка

Молодого быка, что до телок охоч.

И, купив молока у несмелой хозяйки,

К удивленью не встретив иных голосов,

Я пустился назад… и соседские лайки

С километр пасли предо мною коров.

Сон разума, рождающий чудовищ

(фантазия на тему гравюр Франциско Хосе де Гойя-и-Лусиентеса)

В лиловых туманах, меж горных хребтов,

Недобро застыло камней повторенье:

Колючая готика темных строений

С глазницами окон незрячих от снов.

Там синие звезды встречают гостей,

Пытаясь достигнуть намеченной цели, —

Изящны и цепки, как жало пинцета

И… девятилучие – льда холодней.

Пугливо по окнам прошелся огонь

И… мистик в видениях сосредоточен,

С пером и бумагой выходит средь ночи

Построчно вздыхать неизвестно о ком.

Он тайною болен. Он ищет свечу.

Он бродит, как лунь, освещая гробницы

Безжизненных залов, где бледные лица

Взирают со стен, не смущаясь ничуть.

Пусть мир этот страшен и долог туннель…

Но явственны тени, пути, переходы…

«Э-э-эй!!!» «…эй!» – вторит эхо от страха поодаль

И… в жадную глотку вливается эль…

Призрев с высоты католический дух,

Летит на драконе кудесница Света…

Не веря, что Солнце – всего лишь монета

Для темных людей, проживающих тут.

Русскому солдату

В окопах, будто в вырытых могилах,

Куда его загнал огонь войны,

По камню выцарапывая силы…

Он поднимался к жизни… А под ним

Цвела земля, – та, русская, родная,

Несущая веками лихолеть,

Что травами, погибших пеленая,

Назло врагам пускалась зеленеть.

И оглушенный взрывами снарядов,

С кровавым хрипом брани, на «ура»,

Он лил огонь, крестя фашистских гадов

Во имя правды, мира и добра.

И рев, и стон, и холод оплеухи

Сырой Земли, что бой разборонил…

Душа болит у Матери-Старухи:

«Недоглядела… Что же вы, сыны?»

И рвутся сны на жалкие лоскутья…

«Не спать… не спать…» Разведчик дал сигнал.

И танк ожи́л – упрямая паскуда,

Затарахтел и… вытолкнул из сна…

Ожил другой… И вот уже их – двадцать…

Ах, если б не война, в звучанье том

Вполне могло солдату показаться,

Что шли комбайны в поле золотом.

Да только нет доверия картине,

И, дав противотанковый ответ,

Одним броском был выигран поединок,

Без лишних слов: частушечный куплет.

И понеслось по флангу: «Батарея!

Прицел сто двадцать! А, твою! Огонь!..

Давай! Давай, братишечки, скорее!

Гляди! – ползет!.. И вы, давай, ползком!..»

Хлопок. Звон гильзы. Вспрыгивает пушка

Под стать мустангу в маревых степях.

А в блиндаже, слюною брызжа: «Нужно!!!» —

Орет полковник, время торопя.

Кустятся взрывы. Алою смородой

По тем кустам алеет чья-то боль…

Идет война… четыре долгих года…

В одном строю

с солдатскою судьбой.

В минуты апатии

Все кажется бессмысленно-конечным,

Обманчивым и тлеющим во тьме.

Жонглирующим клоуном беспечным,

В пустой репризе, вызвав глупый смех,

Стою, свое отчитывая время,

Цепляясь за овации с трибун…

Хлопок, еще и… – мертвенная темень

Без шанса выйти, плюнув на табу.

Все кажется бессмысленно-конечным,

Чужим, далеким, данным на прокат…

Иду под ночь, молчу, ссутулив плечи

И наблюдая сладкий шоколад

Веселых дат, печально отмечаю,

Что этот цирк – забвенье и обман.

Я пью свой чай, не помня вкуса чая,

Налив его в невидимый стакан.

Все кажется бессмысленно-конечным…

И эта роща в розовом огне

Несущая свой шелест мне навстречу,

Чтоб позади растаять в тишине

Седых полей, где я навряд ли буду

Замечен Небом, выйдя на простор…

Рождаться спать глубоко, беспробудно

И исчезать – наш вечный приговор.

Словно к лучшим на свете знакомым…

Ольга Авдюкова. г. Санкт-Петербург

От автора:

Каждый автор пишет для своего Человека, и надеюсь, что мой Человек сейчас держит в руках этот сборник.

Меня смущает лишь, что читатель сочтет мой цикл слишком депрессивным и нудным)) Многие попробуют сделать параллель между мной и стихотворением, но это не так. Далеко не каждый стих содержит в себе мое личное переживание. Это некая игра, возможность прожить тысячу жизней, прочувствовать и прожить. Вариации реальности.

© Авдюкова Ольга, 2016

«Пригоршня счастья…»

Пригоршня счастья —

Прямо с подушки.

Снятся детишкам

Плюшки, ватрушки.

Снятся мальчишкам

Гонки, машины,

Если мальчишки

Эти – мужчины.

Снятся девчонкам

Куклы и платья.

Девочки грезят

Сказочной свадьбой.

Пригоршня счастья —

Прямо с подушки.

Взрослые дети

Просят игрушки.

Просит лошадку

Маленький папа.

Носит он кепку

Заместо шляпы.

Скачет в сандалиях

Строгая мама —

Туфли на шпильках

Не нужны даром.

Прямо с подушки —

Пригоршня счастья

Тают во рту

Всевозможные сласти.

Прямо с подушки —

Верное средство

Мигом добраться

В нужное место.

Журавли

По небу летели черные птицы.

Четкие линии. Острые спицы.

Черные тени на лунном фоне

Вопли отчаяния смешаны в стоне.

Всхлипы надежды, встреч и потерь.

Мы все чужие среди друзей,

Близкие в чем-то среди врагов,

Связаны путами и без оков.

Мысль в голове изогнулась дугой.

Точки на «i» набросала душой.

Вырвалась правда. Все стало темным.

Гордые птицы крикнули сонно.

Вскрикнули, скрывшись за облаками.

Словно устами Бога шептали.

Словно пророчили новые беды

Или грядущие в жизни победы,

Или еще что, но только не лгали —

За горизонтом крылья взмывали…

«Умирать тяжело на рассвете…»

Умирать тяжело на рассвете —

На закате труднее вдвойне.

Умирать нелегко, когда ветер

И вода на оконном стекле.

В день рождения, в сочельник,

На праздник…

С первым снегом, под звуки грозы,

По весне, когда в слякоти смрадной

Пробиваются к солнцу цветы.

В тишине полусонного дрема,

С листопадом. Когда ледокол…

Когда близкие рядом и дома.

Когда что-то искал – не нашел.

Тяжело умирать, когда лето —

Светит солнце и хочется жить,

Когда небо волшебного цвета.

Когда думаешь в гости сходить.

Когда дети, когда детей нету.

Когда внуки иль много друзей.

Умирать неохота без света,

Но при свете – гораздо сложней.

На голодный желудок и сытым,

Прихворнувшим, здоровым, как бык.

Пьяным, трезвым иль кем-то убитым,

Издавая пугающий крик.

Умирать неохота без пользы —

Только разве от смерти есть прок?

Испытав все возможные блага.

Когда жарко, когда ты продрог.

Когда любишь, когда ненавидишь,

И когда омерзителен всем.

Умирать неохота без песни,

А под песню, наверно, совсем.

Не узнав, как закончится книга,

Не успев написать свой портрет.

Когда больно, когда тебе страшно,

Коль богат и когда денег нет.

Уходить нелегко, когда нужен,

И неважно, – зачем и кому.

Когда счастлив, когда обессилен

И уж близится время к концу.

В катастрофе, в воде, под водою,

На войне иль покончив собой.

За решеткой, на воле, с сумою.

В самолете, простившись с землей.

Умирать тяжело, горько, страшно,

Когда только в начале пути,

Но когда путь пройдешь шагом важным,

Все равно не захочешь уйти.

Фиона

В платок сморкалась в углу Фиона.

От слез нагнулись цветы пиона,

А с небосклона, пусть понарошку,

Упали звезды цвета морошки.

Разбила вазу она случайно,

Решила, будет на время тайной.

И пол затерла, стекло убрала,

Но мама как-то про все узнала.

Неужто зуб, что вчера качался,

Едва заснула, во всем сознался?

Иль кот заложил?…Сметана в миске —

Он за молчание просил сосиски.

Ух, съел обжора в обед три штуки

И в знак поддержки лизал ей руки.

Была не в силах отрезать сало —

Так вот как мама про все узнала?!

Но нет, он ночь всю провел вне дома.

Наверно, выдал братишка Сема?

Лежит в кроватке, словно не знает,

За что сестрицу сейчас ругают.

А может, кукла? Медведь да заяц? —

Ну, этим только положь в рот палец!

Но утром мирно с ними играла…

Так как же мама про все узнала?!

И папа скоро придет с работы.

Нахмурит брови, молвит: «В кого ты?»

Ремень достанет… – Представить жутко:

В руках у папы ремень – не шутка.

Вдруг просто – мысли читает мама?

Коль это – правда, то это – драма.

Еще не сделал – а мама знает…

Зачем же мама свой дар скрывает?

Прощайте, тайны… долой проказы…

Не забалуешь под этим глазом.

Одно на пользу: Фиона тоже

спустя лет двадцать стать мамой сможет.

И будут дети, большой да малый —

Гадать: как мама про все узнала?

«Ночь. Река. И над водою ивы…»

Ночь. Река. И над водою ивы

Головы склонили в тишине

Музыка почти неуловима.

И неосязаема во мгле.

За рекою поле, рожь густая

Под луной, как золото, блестит.

В будни мы почти не замечаем

Красоту разросшихся ракит.

Вскрикнет иволга, вздохнет кукушка

Все перемешается в шорохах лесных

На пригорке старая избушка

Дверкою рассохшейся скрипит.

Позабыта. Брошена. Кто знает?

Кто здесь жил? Все поросло травой.

Ход часов почти неуправляем.

Это будет с вами и со мной.

Утро. Солнце яркими лучами

Разрисует мир и голоса

Огласят вновь землю за холмами.

Речка встрепенется ото сна,

Забурлит, омоет берег влагой,

А потом затихнет, словно спит…

Потому что в это время дождик

По земле горячей застучит.

Пахнет свежестью, загадочной прохладой.

На душе спокойно и легко.

Радуга, возникшая над садом —

Танец существующих цветов.

Трели соловья, сверчков, цикады

Радостно нарушат тишину.

Запах хмеля, будоража душу,

Клонит петь, уж время к вечеру.

Звезды, что разбросаны богами,

Заставляют верить и мечтать,

И все видишь новыми глазами.

Разве это можно описать?

Свет. Закат. Рассвет.

О, Боже, замирает сердце.

Выразить нет слов.

Мир сравнить с одним лишь чувством можно:

С чувством под названием Любовь.

«Небо, словно белыми хлопьями…»

Небо, словно белыми хлопьями

Тополиного пуха,

Усыпано сплошь облаками —

Куда ни глянь.

Неплохая погода вроде,

Уникальный покой, —

Но гроза, между нами,

Здесь была б больше к месту,

Чем полуденный зной.

Раскатился б в рапсодии гром

И обрушился дождь

Перезвоном

По дороге,

Стуча в каждый дом,

Словно к лучшим на свете знакомым.

«Немного усталости не помешает…»

Немного усталости не помешает

Нам некогда думать, все что-то мешает,

А если б устали? То больше б не встали?!

Лежали б, уткнувшись в подушку? Молчали?

Закрыли б глаза, оттесняя проблемы?

Нам некогда думать, запутались все мы:

В себе, окружающих, чувствах, идеях —

От безысходности тихо зверея.

«Там за стеною…»

Там за стеною,

В шляпе из боли

Ждет-поджидает

Тяжкое горе.

На карауле

Стражи заснули.

Северный ветер

Дверь срывает с петель

Там за стеною,

С острой косою

Смерть ходит в поле

В поисках крови.

Стену до неба

Не передвинешь.

И даже камня

С места не сдвинешь.

В колокол гулкий

Звонарь ударит

Рухнет все в мире —

Стенка не станет.

Там за чертою,

Чтоб не узнали, —

Тяжкое горе

С горстью печали.

Стражи заснули

На карауле —

Северный ветер

Дверь срывает с петель.

Встану я рядом

С этой стеною.

Я умираю,

Чтоб быть с тобою

Я умираю,

Падая в землю.

Ангелы нынче

Тоже, знать, дремлют…

«Мой стул (раз я на нем сижу)…»

Мой стул (раз я на нем сижу)

Питал чувства к столу

И, по секрету вам скажу,

Мечтал быть с ним поближе.

Он ножку подставлял к нему

И спинкой упирался —

Я все сижу – не ухожу,

Чтоб стих не оборвался.

Тут стол не выдержал, вздохнул,

И я в ответ вздохнула,

Стул пододвинула чуть-чуть, —

Но встать все ж не рискнула.

Стол скрипнул. Или это – пол?

«Влюбленных разлучать – позор».

Я их соединила:

Стул пододвинула к столу —

И лампу погасила.

Их разлучаю редко я,

Но все ж пред тем, как сесть,

Им говорю: «Пришла строка.

Извольте, потерпеть».

Просто так

Просто так. Иногда. Ненароком.

Обижаем любимых людей

И становится одиноко

Просто так среди лучших друзей.

Отчего эта осень в сердце

И кошмары в зимние сны?

Ведь так хочется летней песни

Своенравной, как жизнь, весны.

Просто? Редко ли? Специально?

Мы таимся от всех и себя…

Где тут вымысел? Кто – реальность?

Где кончаешься ты? Где я?

Для чего на душе волнение?

Сердце с музыкой в унисон.

Точно празднует мир падение

Предпоследних святых матрон.

Как хмелит от подобных мыслей,

Мир кружится, плывет земля,

Словно в старом забытом фильме

Скоротечная жизнь моя.

Просто так. День иль ночь, но однажды

Все, увы, потеряет смысл

Для «глухих» проиграют дважды

Похоронно-разбитый микс.

И уйдут в никуда чужие

Или близкие люди. Пусть.

Позабудут о нас, что жили,

Постепенно отступит грусть.

«Мне хочется запомнить это день…»

Мне хочется запомнить это день

Мне хочется запомнить эту осень.

Наверное, вы спросите: Зачем?

Ведь льют дожди и на деревьях проседь.

А я ответ, жаль, не смогу вам дать…

Моя душа полна смятения чувства.

Не то чтобы мне нечего сказать,

А просто очень мне сегодня грустно…

Нева

Мне часто кажется, что я стою на берегу Невы,

Спокойна сумрачная гладь речной воды…

При свете фонаря с луной стою одна,

А на душе такой покой, что я – не я.

Нева закована в гранит, а я в цепях.

И в мире все против меня – какой-то ад.

Мне часто кажется, что я стою на берегу Невы,

Безбрежна утренняя гладь речной воды…

На ум идет нелепый бред, в душе бедлам,

В ушах стоит какой-то шум: дурацкий гам —

Не знаю, сон это иль явь. Одно скажу:

Меня пугает вид Невы, и я дрожу.

«Каждый задает вопрос. Каждый ждет ответ…»

Каждый задает вопрос. Каждый ждет ответ.

Каждый хочет слышать «Да» и не слышать «Нет».

Но порою у судьбы жернова круты,

И от этих самых слов рушатся мечты.

Слово «Да» одним – навек счастье и покой,

Для других же это «Да» словно смерть с косой.

Слово «Нет» – и у одних сожжены мосты —

Для других же это «Нет» – огонек свечи.

Каждый задает вопрос. Каждый ждет ответ.

Много в мире разных слов, кроме «Да» и «Нет».

«На пустыре среди дорог…»

На пустыре среди дорог

Стоял огромный дом,

В нем жил который год подряд

Бродяга Старый Том.

Ему никто зла не желал,

Но он был нелюдим,

Предпочитал наедине

Пахучий горький джин.

Легенды складывал народ,

Когда пил терпкий грог —

Кто есть тот странный старикан?

Полней налей стакан!

На пустыре среди дорог

Стоял огромный дом…

Но двадцать лет никто не знал,

Что умер Старый Том.

Сестре

Я, как к источнику, иду испить воды

Иль выспросить на мой вопрос ответа —

Поговори со мной, поговори,

Хотя б минуту будь со мной, не где-то.

Пусть будет все, как было: раньше – прежде,

Пусть будут не усталые глаза,

Пусть будет огоньком играть надежда,

Пусть будет вновь твоя светла душа.

Мы, право, не похожи. Ну так что же!

Сегодня мне не важно: кто мы есть.

Мы будем лучше, если только сможем

И если лучшее на этом свете есть.

Поговори со мной, как с маленьким ребенком

Иль с мудрым старцем. Важно ли тут, как…

Поговори, все выплесни, сестренка.

Пусть будет хуже только вот не так.

Поговори так просто ни о чем,

Но только без давящего молчания —

По-доброму, чтоб все казалось сном,

А не каким-то высшим наказанием.

Мы отдаляемся и это – не секрет.

Ты стала старше. Понимать тебя труднее

Поговорим без этих «Да» и «Нет»,

Чтоб души стали проще и роднее.

«Мы выбираем не тех…»

Мы выбираем не тех.

Ищем, находим не там.

Жалко, что лучшее все

Достается не нам.

Ищут и любят не нас.

Ценят и помнят не те.

Лучшее шло мимо нас.

Лучшее шло не ко мне.

Может, порою и нам

Кто-то завидует там?

Как хорошо, что мечта

Недостижима, сладка.

Именно нам оттого

Хочется верить в нее.

Нас выбирают не те.

Ищут, находят не здесь.

Лучшее есть и у нас.

Худшее где-нибудь есть.

Куколка

Кокетка. Как еще назвать?

То эта шляпка – то другая.

Она умела убеждать,

Притом совсем не убеждая.

Все звали куколкой ее.

За то, что ямочки на щечках,

За то, что всем годилась в дочки,

Не намекая ни на что.

«Все в этом мире так относительно!..»

Все в этом мире так относительно!

Глупым быть, умным в той мере простительно —

Все относительно, так относительно…

Нынче был стоя, тут в позе просительной…

Крутится, вертится шар наш земной…

Был богачом, вмиг карман стал худой.

Плачешь – смеешься – то относительно.

Любишь – не любишь – все Богом простительно.

Все относительно. Недолговечно.

Но к жизни нельзя относиться беспечно.

Сентиментальный подъезд

Сергей Грызлов. г. Тула

От автора:

Зелен червяк скучал на ветке.

Сидел. Был грустен и молчал.

О прошлом, о злаченой клетке

Грустил он скорбно. И торчал.

Однажды червячок заметил,

Что стих пришел на зуб ему.

И проорал он вирши эти.

Чего орал? – Я не пойму.

© Грызлов Сергей, 2016

Мечта

Я давно уже сплю с мечтой

Плюшевой, смелой, нежной.

Покрываю своей мечтой

И пространство, и время смежно.

Я давно уже сплю с мечтой.

Я мечтаю о дальних планетах,

Я мечтаю о жизни такой,

Чтобы строилась жизнь на поэтах.

Я давно уже сплю с мечтой.

Просыпаюсь я утром рано.

Строки сами льются рекой

Из созвездия Меша – Барана.

Я давно уже сплю с мечтой.

И стихи сами в лист ложатся,

Звуки музыки льются в строй,

В танце вечности вкруг кружатся.

Я давно уже сплю с мечтой

Плюшевой, смелой, нежной.

И ведет она за собой,

Претворяется в быль неспешно.

Я давно уже сплю с мечтой.

Музыка

Прихожу домой, голова кочаном

И шепот – как дрель в оркестре.

Включаю Моцарта, а потом

Сажусь, расслабляюсь в кресле.

И вот сознание поплыло

За скрипками. С лейтмотивом

Меняются радость на грусть, светло

Душе стало, томно, мило.

За Моцартом Рави Шанкар. Ситар.

И мысли сменяют чувства.

И силы прибавилось. Вот это дар!

Вот она – сила искусства!

Двое в старом дворе

Тишина в дворовом колодце старинного дома.

Как же он не похож на дворы восточных домов,

Где глух и невзрачен фасад, а внутри все уютно и мило.

Тишину разрывает гул тихих шагов

И шепот двоих, что слышен звездою ночной.

Разговор протекает о счастье, о полетах к звездным мирам,

О ветра бушующей страсти, во́лны гонящей в океан,

О песне, звучащей тихо у костра в таежном лесу

Под гитарный строй, о павлинах, жутко крякающих в саду,

О романтике дальних походов, о стихах

И искусстве вообще, об одеялах небесных сводов

И подушке, подобной луне. И уйти эти двое не могут:

Душат стены их малой квартиры.

Звезды тихо внимают их шепот,

Ткут им путь в необъятны просторы.

Душа моя

Душа моя,

Пушистым снегом

Тропинки наши

Заметены.

Душа моя,

Страстями, негой

Друг с другом были мы

Разделены.

Душа моя,

Теперь страданья

К союзу дружному

Толкают нас.

Душа моя,

Когда же встретимся?

Когда ж взойду я

На твой Парнас?

Душа моя,

Снега растаяли,

Тропинки высохли,

Встречай меня.

Душа моя,

Иду отчаянно,

Сил не жалею я,

Встречай меня!

Туман

Просыпаюсь утром рано.

На дворе стоит туман.

На полметра только видно,

Остальное все – обман.

Был туман иссиня-блеклым —

Тротуаровый асфальт —

Мокро-скользким, гулко-звучным

И на ощупь – как базальт.

Посветлело. И с рассветом

Перемены у тумана —

Молока парного свежесть,

Хитрость тонкого обмана.

Солнце брызнуло лучами.

И туман преобразился —

Теплым золотом червонным

В миг один он засветился.

Солнце встало. Потеплело.

И рассеялся туман.

Где ж волшебное виденье?

Где загадка? Где обман?

Осень под Озборна

Задумчивым

Аналитическим

Взглядом,

В жизнь

Каждого

Человека

Приходит

Осень

И

Заставляет

Собирать

Урожай

Прожитых

Лет.

Распятая

На

Раме креста

Зодиака —

Память

Крутит

Летопись

Века

И Ставит на строках

Символы

Важных

Для роста

Личности

Мет.

Жизнь

Многогранными

И

Многоцветными

Блоками

Эпизодов и сцен

Летит пред сознанием,

Молча,

Заставляя

Бледнеть и краснеть,

И радоваться

Чувствам

Высоким

И

Мыслям,

Пронзающим

Тент,

Взрывающим обыденность

Взмахом

Крыла,

И

Позволяющим

Петь —

Петь

Песнь Души

Многозвучной

На планах

Материи

Плотной…

И

Этот

Ноо-био-медиа-фильм

Заставляет

Бездеятельного свидетеля

Опять

Учить уроки

Мудрости

Беспредельной,

Вникая

В суть

Души

Благородной,

И

Волю-Быть

Распознавать,

Изучать,

Пропитываясь ей,

И

Претворять,

В материи

Многомерной,

Совершенствуя

Ее

И

Себя.

Осень…

Темный ангел

Глаза твои – кагоров цвет,

Что льется в церкви для причастья.

Ты – море – знаешь или нет? —

Блаженства, радости и счастья.

К твоим губам приникнул я

И волосы твои ласкаю.

Как чайный сахар бытия

В тебе я таю, таю, таю!

Кагор вокруг течет рекой,

И сигаретный дым кружится,

А я с тобой, тобой одной.

И спать уж надо бы ложиться,

Мы бродим – пьяны мы от любви —

По улицам и переулкам,

И крышу сносит, и внутри

Гремит, стучит сердечко гулко.

Исчадье ада! И во тьме

Ты источаешь запах виски,

А я уж голоден вполне —

Мне б бутерброд и две сосиски!

Но взгляд из глаз цветов кагора

Мне не дает уйти навек,

И я гадаю под надзором —

Кто ж, демон ты иль человек?

«Одеяло бежало, виляя хвостом…»

Одеяло бежало, виляя хвостом,

И мордочкой узкой шныряло вокруг,

Порой становилось на лапы постом,

Ждало и искало постели подруг.

Ковром-самолетом простынка кружилась,

Планируя в воздухе словно орел,

Содружество тут с одеялом сложилось —

Разведчик с земли и воздушный дозор.

А все почему? Не сподобились руки

Ключ к тайне от мира загадочных снов

Мне дать. Потому как хотел я от скуки

Взломать дверь туда, отодвинув засов.

Проснулся и понял, – великий аскет

Во мне пробудился. Я мигом, как йог,

Прямехонько – на пол. В сознании след —

Сна тайну от скуки познать я не смог.

Лишь жажда познанья продвинет вперед!

Познаешь себя – тайна вмиг пропадет!

Скажи мне…

Ираида Спасская. г. Санкт-Петербург

От автора:

Предлагаемые вашему вниманию стихи написаны мной в разные годы моей жизни, но большей частью – в последние двенадцать лет.

Очень давно мне предсказали, что жизнь моя начнется после шестидесяти лет, и, будучи тогда молодой женщиной, я долго смеялась такому неожиданному раскладу. Но быстро понеслись годы, и, перешагнув рубеж в 60 лет, казавшийся мне когда-то недосягаемым, я могу сослаться только на известные истины.

Невозможно сказать то, что не было бы сказано до нас многими поколениями. Но когда любое, самое тривиальное событие жизни касается именно нас, мы переживаем его впервые. И потому мы всегда будем смеяться и любить, отчаиваться и бороться и находить сокровенное в том, что полагали само собой разумеющимся… И писать стихи!

© Спасская Ираида, 2016

Скажи мне…

Безумно мы гнали время

В погоне за детской мечтой

И, стариться не умея,

Очнулись осенней порой.

За окнами дождь и распутица,

Деревья в пожухлой листве…

Скажи мне, что все еще сбудется

В том сладостно-дивном сне…

И ракушки в вазе лелеют

Гул белоснежной волны,

И камушки светом мерцают

Далекой воздушной страны.

«Из таинственной Ладоги в вечность и миг…»

Из таинственной Ладоги в вечность и миг

Величавою поступью в Финский залив

Катит волны Нева, половодьем полна,

И в зюйд-вест потопляя свои берега…

О, Нева! Мой старинный загадочный Друг,

Ты проходишь часами недолгий свой путь,

И исходишь порою пеной вокруг

И ложишься лениво в обычный свой круг…

Я стою пред Тобою с седой головой…,

А бывало, во сне Ты играла со мной,

И, взлетая на гребне высокой волны,

Я смеялась потоку могучей реки…

О, Нева! Моей жизни сердечный напев!

Ну подай мне, пожалуйста, добрый совет:

Как постичь мне искрящийся тихий рассвет

И понять суть угасших растаявших лет?

Но спокойствием дышит большая река,

Омывая неспешно свои берега,

И в закатных лучах уходящего дня,

Лишь докучною кажется просьба моя…

«Я молчу, глядя в Ваши глаза…»

Я молчу, глядя в Ваши глаза,

Забываясь в потоках воздушных

Бесконечного светлого дня,

Возвращаясь мечтою послушной

В скучный шум уходящего дня…

Между нами пропасти лет…

И… не будет блаженства милее

Утопать в свете ласковых глаз,

Забывая весь мир ради Вас…

Архив внешней политики России (АВПР)

Светлой памяти С. Б. Окуня

Далекой памятью скользить в былое,

Перебирая стопки дел,

И, поднимаясь по коврам несмело,

Ступить в заснеженное стремя

Езды курьерской без рессор…

И вздрагивать от скрипа двери…

Но чу! Несут посланников депеши

И мудрые напутствия царей, —

Архив старинный – ВПР!!

Там, мучаясь, я постигала тайны

Столетий оживающих незримо

В подробностях, мундирах, лицах,

Пытаясь увязать минувшее

утраченное время

С изломанным и будто нереальным…

За шторами весна плясала,

не радуя,

Но развлекая гулом

московских улиц…

Близился обед,

и лампа не зажженная мерцала,

И папки дел, разложенных прилежно,

Взрывались, донесеньями дразня…

Я там была и… там осталась…

«Обыденность уводит в мир иной…»

Обыденность уводит в мир иной,

В далекие края, полуденные страны,

Роскошные сады и сладостные дали,

Возносит в царственные горы,

Лишь отпуская нас порой

В заветные леса, в Багровы годы…

Там теплится в избушке свет,

И на душе покойно, тихо…

И спит под лавкой Суета Сует,

И, ради Бога, не будите Лиха…

«Недолго мы знакомы с Вами…»

Недолго мы знакомы с Вами,

А кажется, давным-давно…

И то, что мнилось

в детстве снами,

Глядит сегодня нам в окно…

И, долго порознь тоскуя,

Смеялись мы, и плача, и любя,

Как уж печалимся мы… вместе

О нашей поздней милой встрече…

«Мы поздно встретились…»

Мы поздно встретились…

И слава Богу!

Нам не вернуть

досужие часы

И заново пройти

свой путь,

Уж пройденный…

давно ли?!

Не суждено уйти в былые годы,

Но, улыбнувшись сердцем,

Навсегда понять:

Неволя – наша сладостная воля

Так трепетно и искренне молчать…

«Не приручай меня напрасно…»

Не приручай меня напрасно…

Во всем ты будешь виноват…

Не уловить нам

Миг прекрасный,

Что тает на глазах у нас…

«Как меня Вы забавно смешили…»

Как меня Вы забавно смешили,

Тормошили мою тишину

И, не глядя в глаза, поспешили

Меня дома оставить одну…

А за Вашим окошком лето

Тает чутким солнечным днем,

Умиляя сладостным светом

И ласкаясь грибным дождем…

Возвращение

Перезвон курантов льется

Над притихшею Невой,

И парит неслышно Ангел,

Охраняя город мой.

То сбылось, о чем мечталось:

Я к тебе вернулся, друг,

Царственный, живой, нескучный,

Вечно юный Петербург.

И в каком краю я б ни был,

Шпиль я вижу золотой,

Кружева мостов старинных,

Праздник жизни молодой.

Город юный, город вечный,

Я вернусь еще не раз,

Окунусь в твои закаты,

Помолюсь в рассветный час.

Колокольня что березка

Покачнется поутру,

Мне глаза туманя болью

За родную сторону.

Но сегодня ты беспечный

И нарядный, как весна,

Город юный, город вечный,

В царский день календаря.

Перезвон курантов льется

Над сияющей Невой,

И парит неслышно Ангел,

Осеняя город мой.

«Возвращаясь из детской сказки…»

Возвращаясь из детской сказки

К не игрушечным нашим делам,

Я желаю тебе быть счастливым

В наших скучных,

житейских делах…

Разлука

Светлой памяти моего дядюшки В.В. Спасского

Вот весна в томлении странном

Серым небом красит залив,

И вода непроглядная, страстная

В терпеливый бьется гранит.

Снова март на дворе, а не верится,

Что осенние хлещут дожди…

Слякоть, лужи, дорожки размытые, —

Ни проехать тебе, ни пройти…

Но, хвостишком отважно вихляя,

Не торопится Жужка домой

И, по наледи важно ступая,

Тянет кроха меня за собой.

Ну, малышка! Домой-то вернемся!

Хоть давно не звонит телефон,

Светлой памятью нам отзовется

Милость жизни, как ласковый сон.

И печалью вечной разлуки

Отстоимся, коль нам суждено…

Не уйти нам от сладостной муки

Помолиться о том, что прошло…

«Вот и годы разошлись…»

Вот и годы разошлись

Чувством нерастраченным.

Неужели жизнь прошла

Не вчера ль зачатая!?

Осторожно я ступаю

В след, чуть запорошенный,

Тех, кто жили до меня

И ушли непрошено…

Садик Мальцевский в сугробах,

Греческий – в огнях…

Серебрится лунным светом

Иней на ветвях.

«Завтра, завтра…» – молит тень

Юности беспечной.

Завтра, завтра будет день

Счастья бесконечного!!

Но белым-бело в окошке,

Холодит стекло.

И мурлычет сладко кошка —

На душе светло…

«Завтра, завтра», – пляшет в печке

Прыткий уголек…

Завтра, завтра вспыхнет солнце, —

Сердцу выйдет срок…

«О, детство! Чистота небес…»

О, детство! Чистота небес

И кружево летящих тучек

Меж сосен звонких…

И покой… лужок зеленый,

И забор в малиннике

Оградой мира…

И прудик —

Пристань сирых дум

В желтеющем и зыбком иле…

«У ступеней реки я стою в забытьи…»

У ступеней реки я стою в забытьи

В несмолкаемом плеске воды,

И скользящие блики играют вдали

Предзакатной вечерней Невы.

И горят купола, и ласкает глаза

Зыбь манящей светлой волны.

И угасшее чувство первой любви

О, Нева! Воскрешаешь ты…

Как ребенок стою у твоих берегов

После стольких утрат и дорог,

Оставляя часы бесконечных тревог

У волшебных твоих берегов…

Величаво теченье безмолвной реки,

Уносящей и скорби и радость,

Свет и ночь примиряя в потоке одном,

Изливая всевышнюю благость.

Все ничто в тихой глади могучей Невы,

Все пустое – тоска и печали мои…

Лишь мгновения тают в зыбкой дали

Сновиденьями майской полночной зари.

И задумчивы статуи каменных львов,

Охраняющих сказку твоих берегов…

«Осень сиротливая…»

Осень сиротливая

Тает на глазах.

В тучках небо синее,

Кустики в слезах.

Что-то тихо очень

И прозрачна даль.

И на сердце осень —

Светлая печаль…

«День морозный играет…»

День морозный играет

В узорах окна,

Веселя беззащитное сердце…

Как дитя, просыпаясь,

Смеется весна

Сказкой яркого синего света.

И под солнышком ясным

Тает стекло…

И, красуясь сиянием дня,

Петропавловский шпиль,

Позолотой звеня,

Высь прорезал. Ликует Весна!

«Мы ласкались обманчивой славой…»

В сороковины Жени

Мы ласкались обманчивой славой,

А приходим в родительский дом.

Что казалось нам детской забавой,

Нынче кажется ласковым сном…

Ни отчаянье, ни ночи разлуки,

Ни безумная радость побед,

Ни любви угасающей муки,

Ни надежды спасительный свет…

Все уходит, бежит под ногами

Шумом лопастей, блеском шасси,

И летящими вдаль облаками,

Утешая тишайшим «прости»…

Мы уходим…И будто не с нами

Жизнь прошла, не касаясь земли,

Возвращаясь былыми годами

Вновь к тому, от чего мы ушли…

Перелесками, старыми сказками,

Сонной заводью тихих озер…

Нас уносит в заветное царство,

В необъятный и вечный простор…

«Задумчивая лень и миг желаний…»

Задумчивая лень и миг желаний

В заветных снах сокрытых нами

Томят нас долгими ночами…

Но то лишь капелька дождя

Бездонного земного бытия

Изменчивой искрящейся погоды,

И угадать не в нашей воле

Полет счастливого шмеля

Нас восхищающих в поля

Звенящего и трепетного лета

И быль мечтательного дня

Мобильного и суетного века…

«Нет! Тот не жил…»

Нет! Тот не жил,

Кто глупостей не делал,

Кто не мечтал о сказочной любви,

Кто не летал во сне

И безрассудным не был,

Но верным оставался бы себе,

Не странствовал, не пил отравы

Из чаши сладкой и лукавой

И не молился о спасении Души

В бессонном и далеком забытьи…

Адгезия чувств

Сергей Марчик. Беларусь, г. Минск

От автора:

Марчик Сергей Сергеевич, родился 16.01.1983 на Дальнем Востоке, в городе Шкотово-17. С 1998 года живу в Минске, Республика Беларусь. По образованию журналист, работаю на белорусском телевидении.

© Марчик Сергей, 2016

Колокольный звон

Люблю, когда колокола звонят

И купола на барабанах храма

На солнце отражаются, горят

И тянутся крестами в небо прямо.

И все, что докучало, что упрямо

Покоя не давало дни подряд —

Обыденных страстей людская драма —

В пугливой спешке пятится назад.

И отойдя на время от всего,

Что окружает и к чему привычен,

Запоминая каждый звук и миг,

Я радуюсь, что где-то высоко

Седой и очень мудрый есть старик,

Которому я здесь не безразличен.

«В русской печке щелкают дрова…»

В русской печке щелкают дрова.

Тянет дым. Теплынь от жара в хате.

Замирают на губах слова

От моих нетесаных объятий.

Я гляжу в знакомые глаза

И тону в них, будто так и надо,

Укрываюсь в русых волосах

И доволен тем, что счастье рядом.

Перед этой женщиной земной

Я как есть и предлагаю душу.

Отчужденный внешней простотой,

Понимаю, только ей я нужен.

Разделяю чуткие слова,

Отзываюсь крепостью объятий.

В русской печке щелкают дрова.

Тянет дым. Теплынь от жара в хате.

«Песнь мурлычет серый кот…»

Песнь мурлычет серый кот,

Выпускает когти в кресло.

Знать бы, что он там поет,

Деревенский друг облезлый.

Заодно не спеть мне с ним.

По-кошачьи ни словечка.

Друг на друга мы глядим,

Он у стенки, я на печке.

И выходит у него

Мелодично так и ловко.

До чего же хорошо!

Вот что значит обстановка,

Когда все путем идет,

Лад в душе, порядок в доме.

Песнь мурлычет серый кот.

Я на печке в полудреме.

О себе

Я сам себя впрягаю

И сам себя хлещу,

Вся жизнь моя такая,

Другой и не ищу.

Корю иль потакаю,

Смеюсь или грущу,

Из рук не выпускаю

Заветную вожжу.

Хочу – пойду направо,

Хочу – пойду налево.

Везде найдется путь.

И не нужна мне слава,

Мне дайте землю, небо,

Я сам уж как-нибудь.

«Мне снился сон – восточный порт…»

Мне снился сон – восточный порт

В уютной бухте. И туда

Суда на якорь шли, о борт

Стучала теплая вода.

В нем все будило интерес,

Его мечети и дворцы

Казались зеркалом небес

За голубые изразцы.

На пестрой площади базар

Разноголосою толпой

Хвалил и предлагал товар

На вкус любой и цвет любой.

Кипела бурной жизни смесь,

И несмотря на духоту,

Хотелось пялиться на спесь,

На суету и красоту.

Но после сна, уже потом,

Сквозь расстояние мечты,

Мне был дороже отчий дом

И ближе русские черты.

«Я пошел бы в скалолазы…»

Я пошел бы в скалолазы,

Да меня отсеют враз —

Слишком я к земле привязан,

Потому не скалолаз.

Где низина и равнина —

Нет приюта тем, кто ждет

Свежий всплеск адреналина

От невиданных высот.

Я боюсь, что, покоряя

Километры горных круч,

Безвозвратно потеряю

Сам себя под сводом туч.

Даже если и не сгину,

Не сорвусь в кромешный мрак,

Одолею путь к вершине,

Волю всю собрав в кулак,

Но прочувствовав просторы,

Покорив земную твердь,

Я боюсь, научат горы

После сверху вниз смотреть.

«Ночные звезды в небесах…»

Ночные звезды в небесах.

Я на соломе,

Как будто бы на простынях

В постели, дома

Лежу и телу хорошо,

Душа на месте

И спать не хочется еще,

И нет чудесней

Этих вне времени минут

Без сутолоки,

Где не толкаются, не лгут,

Не лезут в боги.

Лежал бы вечно я вот так

На сеновале,

Поддав под голову кулак

И мерил дали.

«В краях заснеженных рожденный…»

В краях заснеженных рожденный,

простонародным языком

общаюсь с каждым мне знакомым

и человеком, и пеньком.

В обход литературной речи,

как есть, на равных меж собой,

я назначаю людям встречи

и изъясняюсь с муравой.

Привычки нет болтать напрасно —

спасибо вам, отец и мать.

Я выражаюсь четко, ясно,

всегда по делу, так сказать.

Не уважаю пустозвонов;

за всякий ляп – держи ответ.

Всего основа – это слово,

без слова ничего и нет.

Пускай как лапоть средь ученых

мужей столичных, для меня

куда важнее чтить законы,

что мне дала сама земля.

Мое житье иного рода.

Глубинки быт – вот мой уют.

И знаю, здесь открою рот я,

меня услышат и поймут.

Предо мною сплошные дороги…

Предо мною сплошные дороги

Лентой темной лежат впереди.

Ты, печаль, мое сердце не трогай,

Я твержу в сотый раз: «погоди»…

Над осенней землею клубится

Пеленою молочный туман,

В мое тело, как путник, стучится

Дикий ветер из северных стран.

И нельзя мне свернуть, не иначе

Обещает погода грозу.

Я ж не плачу, поверь, я не плачу,

Просто выбило ветром слезу.

Все равно ведь никто не заметит,

Не узнает, чем полон мой путь.

Только дикий и северный ветер

Биться будет об мокрую грудь.

Спасибо

За день прекрасный, чудный этот

Спасибо мне сказать кому?

Конечно, мог бы для сюжета

Продолжить дальше, мол, всему,

Чем окружен, к чему причастен

И в том же духе. Не затем

Из дома вышел я пораньше

Туда, где нет гнетущих стен.

Необходима передышка

От посягательств суеты.

И я сбегаю как мальчишка

Периодически в кусты.

Сегодня нового маршрута

Координаты приберег

И отправляюсь с добрым утром

За двери вон на марш-бросок.

И вот иду. Лежит неброско,

Еще не сбросив чары сна,

Лесной массив, а там – березка

И скромно рядом с ней – сосна.

И кажется сперва, меж ними

Нет общей связи никакой,

Но получилось, что родными

Они растут и в снег, и в зной.

Зачем причины знать соседства,

Когда есть очевидный факт?

И если им хватает места,

Не тесно им, пусть будет так.

Не часто средь людей некровных

Пример единства приведешь.

В сторонке друг от друга, словно

Им с кем-то близость невтерпеж.

Держать дистанцию не ново

Среди прямоходящих, пусть

Послужит дружбы эталоном

Деревьев тех простой союз.

Когда прогулку я окончу,

В воспоминаньях унесу

С собой пропахший воздух почвой

И их – березку и сосну.

Донный лед

Порой бывает, по весне,

Когда трещат оковы льда,

Все, что лежит на глубине,

Выносит в мир земной вода.

И кто концы привык скрывать,

Пусть уяснит простую суть —

Что поглотила моря гладь,

То в силах донный лед вернуть.

Про дурней

Собрались дурни в общий круг,

Пеняют на судьбу Иваны —

Работы нет, есть пень, есть сук,

Авоська с пивом и стаканы.

Не принял государь в расчет,

Что нынче старожилам царства

Забота вся – чесать живот

Без премиальных и авансов.

Они от скуки и тоски

Друг дружке тычут для забавы

Реалий новых синяки,

Сопоставляя с прежней славой,

Когда огнем плевался Змей,

Водился Соловей-Разбойник,

Был цел и невредим Кощей,

Уже, в конце концов, покойник.

Не знают, чем заняться, и,

Облюбовав в лесу опушку,

Мечтают средь густой травы

Еще раз повстречать лягушку.

Старый клен

Старый клен, отщепенец уездный,

У оврага стоишь нелюдим.

Разреши постоять с тобой вместе,

Я такой, как и ты – я один.

В этой жизни не я победитель

И не я побежденный; средь стен

Городских не явился спаситель.

Все, что дорого было, лишь тлен…

Свою жизнь прохожу одиночкой,

Пробираюсь на ощупь сквозь мрак,

Да боюсь спотыкнуться на кочке

И навечно свалиться в овраг.

У далеких берегов

Быть может, у далеких берегов

Я поселюсь в заброшенной лачуге,

И с внешним миром находясь в разлуке,

Взирая силу волн и твердость валунов,

Я наконец избавлюсь от оков,

Что так облюбовали мои руки,

И научусь превозмогать все муки,

Как океан, достойно и без слов.

Уменье жить со мной разделит день

И крепостью мой дух снабдит кремень,

И ощущение полета даст мне птица.

Когда я осознаю, что готов,

Быть может, у далеких берегов,

Набравшись мудрости, смогу я возвратиться.

Родник

Тропой звериной до оврага,

Сквозь чащу леса напрямик

Я вышел осторожным шагом

И вдруг наткнулся на родник.

Укрывшись в зарослях осоки,

Преображая блики дня,

Он будто бы встречал с дороги,

Как гостя званого, меня.

В его журчании искрящем

Такой призыв манящий был,

Что я припал к нему уставший

И жажду влагой утолил.

Цвели цветы, шумели птицы,

Тянулось небо над землей.

А я сидел, не мог проститься

С водой холодной ключевой.

И благодарно вспоминая,

Хоть много лет с тех пор прошло,

К нему я мысленно ступаю,

Когда и впрямь мне тяжело.

Тогда я вновь иду сквозь чащу

К оврагу через бурелом

И знаю, он всегда окажет

Достойный путнику прием.

Когда качаются деревья

Когда качаются деревья

И дождь холодный моросит,

Не из приятных впечатленье

Из окон производит вид.

И если есть в душе какое

Нагромождение, за раз

Оно в минуты непокоя

Всплывает, точно напоказ.

Саднит и ноет в непогоду,

Туда, где ветер и вода.

И лишь потом оно проходит.

Как будто, но не навсегда.

Запорошило

Запорошило.

Все, что прожито,

Все, что прошлое,

Запорошило.

Что томило и

Что тревожило

С утра инеем

Запорошило.

И лежат пути

Вокруг в бархате,

Захотел – иди,

Топчи лаптями.

А не хочешь – стой

Да поглядывай,

О судьбе иной

Не загадывай.

Хоть живи до ста

Лет в именьице.

Если жизнь пуста,

Что изменится?

«Петляет дорога…»

Петляет дорога

От дома до дома.

Дорога знакома,

Да толку не много.

Не лучшее время

Для поздней прогулки —

Со всех сторон тени

Глухих закоулков

Всплывают навстречу

И радости мало

Плестись мне весь вечер

Квартал за кварталом,

Раздумывать, честно

Не зная ответа:

А где мое место?

Достоин ли света?

Сквозняк открытой двери

Так происходит, так бывает,

Когда все то, во что ты верил,

В одно мгновенье выдувает

Сквозняк открытой двери.

Противник правил, норм изгой,

Вне рамок и вне метрик,

Бесцеремонный и лихой

Сквозняк открытой двери.

Пока по жизни расширял

Ты интересов сферы,

Он хладнокровно выжидал,

Сквозняк открытой двери.

Где есть лазейка, те места,

Боль обострить потери,

Запоминал он неспроста —

Сквозняк открытой двери.

И только миг, он тут как тут,

Всегда в своей манере

Тогда, когда его не ждут —

Сквозняк открытой двери.

Но ты его опереди

И послужи примером,

Чтоб знал, здесь нет ему пути,

Сквозняк открытой двери.

Пускай себе плетется вон,

Наткнувшись на барьеры,

Пускай обходит за район,

Сквозняк открытой двери.

«Потеснее укутавшись в небо…»

Потеснее укутавшись в небо,

Солнце замерло над головой.

Снег скрипит, а во мне есть потребность

Любоваться дневной красотой.

Что поделать, душа если просит?

Ничего ей взамен ведь не дашь.

Так и прежде смотрел я на осень,

А теперь вот на зимний пейзаж.

Хорошо. И свежо. И уютно.

В серебре двор и сад, и изба.

Этот день я впервые как будто

С пробужденьем открыл для себя.

И гляжу, не могу наглядеться

На бескрайность окрестных широт.

Неспроста так колотится сердце

И ведут меня ноги вперед.

Этот мир соткан из впечатлений,

Потому и стремится сложить

Моя память мгновенье к мгновенью.

И так хочется, хочется жить.

Души живущей тень

Ирина Янкова. г. Санкт-Петербург

От автора:

Люди очень похожи друг на друга, все хотят счастья и живут надеждой на лучшее.

Часто наши ожидания не совпадают с нашими возможностями, или наоборот, – возможности не соответствуют ожиданиям. И тогда появляется печаль.

Она прилетает птицей на открытые ладони и поет о том, что надо надеяться и верить.

© Янкова Ирина, 2016

«Все – ожиданий сон…»

Все – ожиданий сон

И перемен надежда,

И искренне – прости,

Печальное – прощай.

И сквозь тревогу – грусть,

Немного сожаленья,

Что не сбылась мечта,

Так снилась, не сбылась…

Исканий череда,

Нечаянное счастье

И радость без краев,

И боль былых потерь,

Молитва и мольба,

Усталость и ненастье, —

Все на лице твоем

Души живущей тень.

«Глянец беленькой открытки и цветок…»

Глянец беленькой открытки и цветок.

В развороте бисер строк наискосок.

Как наивны пожелания и просты,

Наши хрупкие надежды и мечты.

От возможностей к желаниям не дойти.

Рук не хватит, сил не хватит донести.

От желаний до возможностей, хоть плачь,

Путь не близкий, но как хочется желать!

По дороге все теряем, не найти.

Так и мечемся, пытаясь совместить.

Только с верою и можно понимать,

Как желанье и возможность совмещать.

«Моя жизнь на краешке печали…»

Моя жизнь на краешке печали.

До отчаянья – рукой подать.

Все, что было, сбудется едва ли.

А что будет, не дано узнать.

– Остается? – Остается верить.

– Остается? – Остается ждать.

Жизнь моя на краешке печали.

До отчаянья рукой подать.

«За рассветом – закат…»

За рассветом – закат,

За закатом – рассвет.

Ты в том сне,

Из которого выхода нет.

В небесах —

Звезд рядок, хоровод.

По земле, чуть дыша,

Тихо осень идет.

Не спеша…

Листьев россыпь летит.

Осень плачет дождем

И немного грустит.

Все простит…

Наших прошлых обид

Заметается след.

Отражается в лужицах

Тающий свет.

И качаются ветви

Усталых берез.

Потерпи,

Скоро это пройдет.

Все пройдет.

Будет снова закат,

Будет снова рассвет.

Я ищу, но тебя

В этом сне уже нет…

«А сердце плачет и болит…»

А сердце плачет и болит,

Не принимает оправданий.

Как на последнее свиданье,

Душа, неся себя, молчит.

Что скажешь, если дальше тьма?

Глухая ночь и черны тучи.

И ветер не такой могучий,

Он душу не перекричит.

И он затих, как замер вдруг.

Споткнулся, налетев, отпрянул,

Когда измученной душе

В глаза он ненароком глянул.

Печаль

Какая, Господи, печаль

В кленовых листьях замирает,

Когда их ветер обрывает

И вдаль уносит невзначай.

Какая, Господи, печаль

Звенит в замерзших за ночь лужах.

И снег тихонько в танце кружит.

Какая, Господи, печаль!

Какая, Господи, печаль

В последнем взмахе птичьей стаи.

Какая, Господи, печаль!

Мне не сказать ее словами…

Черный пес

Помню я – гроза была под раскат.

Дождик лил, как из ведра – проливной.

Черный пес ко мне пришел наугад,

Одиночество, наверно, мое.

И гнала я, и бранила его,

Так боялась – просто не было сил.

Черный пес хвостом тихонько вилял,

Но, однако, уходить не спешил.

Он свернулся, мокрый, молча у ног.

Он продрог и ни о чем не просил.

Знаешь, в этой жизни столько тревог,

Этот дождик и меня промочил.

Да живи здесь, я тебя не гоню.

Не всегда ненастье будет, пойми.

Что ты, грустный, мне не смотришь в глаза?

Что ты, глупый, лижешь руки мои?

Пес прижился, ждет меня у дверей.

И не воет, если я ухожу.

Все простит мне, среди тысяч потерь

С одиночеством своим я дружу.

Да надежнее одной во сто крат,

Чем вся эта карусель на ветру.

Я сама себя, пойми, – не предам,

Разве что себе немного солгу.

«Печальный вечер безмятежно тих…»

Печальный вечер безмятежно тих,

И свечи, догорая, станут плакать.

В окошко будет дождик мерно капать,

А с губ моих сорвется стоном стих.

К чему скрывать? – Что было не вернуть.

И не забыть нам никогда с тобою.

Моя ладонь замрет в твоей ладони.

Зачем об этом, право, говорить?

«Вот и ставни заколочены…»

Вот и ставни заколочены.

Брошен дом.

По траве некошеной

Уйдем.

По тропинке, до калитки

Навсегда.

Скрипнут старые петельки.

Вот беда.

И захлопнется калитка.

Сердца стук.

Со знакомым

С детства звуком.

Сколько рук

Открывали,

Закрывали?

Сколько ног

На крылечко забегали?

Все. Замок.

Он, конечно же,

Не нужен.

Он зачем?

Никогда он в доме нашем

Не висел.

Дом, прости, прощай,

Уходим. В никуда.

Оглянуться?

Не вернуться.

Никогда.

Последнее лето

Ночь. Деревня в тиши засыпала.

Солнце робко за краешек леса зашло.

Травы с ветром чуть слышно шептали.

Тихо было, по-летнему мягко, тепло.

Закрываясь, пропели ворота,

Вот корова вздохнула в хлеву,

Прошуршала под нею солома,

Ставен скрип покачнул тишину.

Глухо яблоко с ветки упало,

Шелестя, покатилось в траве.

Чья-то лаяла ночью собака.

И кого там нашла во дворе?

На окраине цепью колодец

Скрипнул, слышался плеск от воды.

Под ногами крыльцо завздыхало,

Половицы пропели и смолкли в тиши.

Кто-то, крадучись, смазал калитки,

Смазал ставни и петли дверей,

Чтобы скрип их чужого не выдал,

И неслышно ушел поскорей.

На рассвете ворота не скрипнут,

И крылечко уже не вздохнет.

Горе молча откроет калитку,

Не таясь к спящим людям войдет.

«Как я хочу попасть в тот сон…»

Как я хочу попасть в тот сон

Несбывшейся моей надежды.

Дрожащий в небе огонек

Уже не светит так, как прежде.

Под колокольный перезвон

Пусть золоченая карета

К тебе уносит до рассвета

Над полусонною Невой.

Где белой лестницы перил

Изогнутость, в немом капризе,

Где птичий щебет на карнизе.

И ветер бродит нелюдим.

Там, где затейница – судьба

Жизнь вышивает паутинкой

И вяжет жизни кружева

Из хрупких одиноких льдинок.

До небосвода, чуть привстав,

На цыпочки, – достать рукою!

Как я хочу тебе сказать —

Мне жаль, что сон мой не с тобою…

«Объяснить Мирозданье только Богу по силам…»

Объяснить Мирозданье только Богу по силам.

Осень бисер рябины рассыплет, смеясь.

Где найти в себе силы? Как найти в себе силы

На надорванных крыльях летать?

Лес проснется, раскроет из листьев ладони,

Умываясь пролившимся чистым дождем.

Мир от радости светлой вздохнет, очарован,

Искупавшись в небесном ручье золотом.

«Прозрачность тоненьких берез…»

Прозрачность тоненьких берез

И зачарованность капели.

Росток, пробившийся за ночь,

Не знающий шальной метели.

Услышав робкий звон ручьев,

В их голосах ища различий,

Весна вздохнула и пришла

Под изумленный щебет птичий.

«Подняться ввысь над суетой…»

Подняться ввысь над суетой —

Надрыв крыла, как птица…

Рассыпаться цветным дождем

На белую страницу.

Над грешной и святой землей

В рассвет лучом подняться.

Над лесом радугою встать

И рассмеяться.

Листом осенним на ветру

Кружить, мечтая,

Напеть метелью за окном,

Снежинкой тая.

Свет падающей звезды

Искать, отчаясь.

Любить-жалеть, любить-страдать,

Прощать, прощаясь.

«Как в мире много суеты и мало места…»

Как в мире много суеты и мало места.

Куда уйти от маеты душой согреться?

Разорван мир напополам.

Автобус полон.

Смотрю на темное стекло слепых вагонов.

Домов унылых череда. И лица,

Как будто здесь прошла беда

И повторится.

Печаль струится. Белый дым, усталость.

Уйти от этой суеты осталось.

Обычное утро

Обычное утро. Часы на стене,

Их стрелки печально-неспешны.

В горшочке герань зацветет на окне

Послушно, привычно, прилежно.

И пол подметен. Чисто вымытый стол

Сияет, натертый до блеска.

В ряд чашки стоят, но никто не придет,

Ведь шумным гостям здесь не место.

Тут дел вереница: сготовить и съесть,

Тихонько дойти до аптеки.

Котенок клубком, молока не забыть.

В окно посмотреть, вот и вечер.

Задвинуты шторки привычно рукой.

Подушки, в узор покрывало.

Придет одинокий размеренный сон.

И все повторится сначала.

«Мир ломался и звенел тонкой льдинкой…»

Мир ломался и звенел тонкой льдинкой,

Отражался и дрожал паутинкой.

Стало вдруг для доброты мало места.

Где, скажи, от суеты нам согреться?

В бесконечности зеркал отраженья

Лгут, не могут передать душ движенье.

Я узором на стекле замерзаю.

От нежданного тепла тихо таю.

Ветер звезды заплетает в косы,

Я в ладони собираю росы.

Что я, грешная, могу на память

О себе среди дождей оставить?

«Иронии спасительная нить…»

Иронии спасительная нить.

Ищу ее средь бури и ненастья.

На полувздохе – буду я любить,

На полувыдохе – я так желала счастья.

И кружит меня жизни карусель,

Бросает, как песчинку у прибоя.

Наверно, сильно Бога веселю,

Когда на жизнь свои я планы строю.

«Я осколочки души на ладошку соберу…»

Я осколочки души на ладошку соберу.

Помоги мне, Боже правый, – душу склею я к утру.

Ранним утром каблучок пропоет: «Все нипочем».

Ветер голову закружит, он совсем тут ни при чем.

Ветер по полю гулял, травы в косы заплетая.

Душу взял и растрепал, строчек бисер рассыпая.

Что ты, ветер, здесь шалишь, что покоя не находишь?

Без тебя не склеить жизнь, а ты еще здесь листья гонишь.

Улыбнулся мне в ответ, рассмеялся, забияка.

«Только в счастье скучно жить», – и дождем в плечо заплакал.

«Мой вечер стал вдруг тих. Настольной лампы круг…»

Мой вечер стал вдруг тих. Настольной лампы круг

Сегодня не собрал друзей моих, подруг.

И дети разошлись, у всех свои дела.

Настольной лампы круг, как полная луна.

Растерянно смотрю в край белого листа.

– Что ж, посидим вдвоем, – сказала тишина.

Травы Молчания

Шри Махадэва Ади Нидана. г. не найден

От автора:

Мое Пристанище – Небесная Обитель.

Мой Голос – всуе, в Звездной Тишине.

Пора! Проснись и пой, о Мой Земной Ревнитель,

Проснись и пой на Пойманной Волне.

© Шри Махадэва Ади Нидана

По Стеклу Озер

Я одиноко лягу на Пригорке в Снег Спиною.

Глазами Небо расчерчу на Тысячу Квадратов.

И в Каждый – помещу Все То, что может быть Виною:

Уставших Чувств, Событий, Тем, Пожухлых Постулатов.

Я – Принцип Непонятности, но с Логикой во Взгляде;

А Сны мои – всего лишь Борозда на Белой Тишине,

Которая молчит как Сфинкс, и в Девственном Наряде

Бликует по Стеклу Озер в Зашторенном Окне.

Моя Спина – Сыра от Снежных Слез, омывших Плечи.

Устав в Пути, я не Сыграл Своей Последней Роли,

Назло Всему, еще Горят на Старых Стенах Свечи;

Искристый Снег сечет Лицо Стеклом – и Крики Боли…

Я не собрал Букет из Искр, потухших словно Звезды,

Упавших в Снег с Небес, поющих Гимны Звездам с Болью;

Но в Белой Тишине – мой Сон и Строки, как Борозды,

Опять – молчат. И плачет Сфинкс, Своей терзаясь Ролью.

Возможно…

Жизнь Моя, Не Заблудись в Дороге…

В. Добин

Брожу по Строкам, Словно по Меже,

О Комья Перифраза Спотыкаясь;

Возможно, Так Же Сам Фернан Леже

Искал Свой Стиль, Натужно Надрываясь.

Лютует Плоть, Терзая Постбытийность,

Внушая Сердцу Странную Опасность.

Глаза, Как Невод, Ловят Событийность

Кривых Углов и Стен Пустую Ясность.

В Дороге Риск – Оправдан, Несомненно,

И Мысль, Как Волк, Плутает в Моем Блоге.

То Снег, То Зной Ловлю Попеременно…

Но!.. Жизнь Моя, Не Заблудись в Дороге!..

Они

В Них

Нет Эгоизма,

Они – Свободны от Него,

Не Заявляя

Прав Своих

На Созданное Ими.

И Их

Естественная Скрытность,

И

Молчаливость Уст

Есть Великое Выражение

Активности Сознания.

В Них

Нет Тождества

С Тем,

Что

Они Выразили,

С Тем,

Что

Они Сотворили,

Указывающего

На Импульс

Точки

Их Пребывания.

Перейдя

К

Новому Выражению

Динамической

Энергии Цели,

Они Понимают,

Что это Выражение

Находится

В

Вечном Движении.

Сфера Сознания —

Сфера

Их Интересов,

И

Форма

Больше

Не – Их Принцип.

Стремящийся

К высшим Сферам

Союз —

Их Вотчина,

А

Не Пугливая

Структура

С Сознанием Формы.

Их Идеи

Лежат

В Глубине Жизни

Самой

Бесконечной Реальности

И Возносятся

Над

Пустотой Идеалов

Тех,

Кто Запутался

В

Привычках Своих

И

Ожиданиях…

Их истина —

Часть Великой

Трагедии Отношений

Сознания

И

Формы,

Конфликт Которых,

Порождает

Существование,

Поражающее

Мечом Истины

Тщательно Придуманных

Богов

И

Их Жестокие Миры.

Кто Они?

«По Краю Бездны – в Вечность…»

К.

По Краю Бездны – в Вечность,

как и прежде…

Стонали тетивы, жужжали стрелы,

как рой пчелиный,

И Флейта Пела…

Рыдало Небо, Огнь Крестил Покров Небесный,

Металась Боль среди пустых холодных гор.

Вздымалась Курукшетра, Ревела Панчанджайа.

Весь Химават оглох от крика Этой Боли…

…А Он стонал беззвучно, как в экстазе,

Бросая Взор к Теням Эпох Ушедших…

Ангел

Не падал Ангел, ломая Крылья о Заборы,

И Не блистал Не Красный Цвет Не Крови,

Чертя Прерывистой Чертой Судьбы Узоры,

Не Кровь текла, Не струйкой, Не на брови.

Не Боль, Не Стон носились меж Заборов,

Касаясь Слуха Тусклых Лиц под Светом.

Нет Криков над Землей и Нет Укоров,

Не падал Ангел Ночью и Не Летом…

Кама-Нара

Кама-Нара металась над Бездной

Первых Дней, Обесцвеченных Солнцем,

И Ночей с Непорочной Луною.

Кама-Нара искала Прибежищ

В Хри-Да Тех, Кто еще не Явился,

Не коснулся Восторга и Боли.

Ее Стон содрогал Лики Дэвов,

Ее Крик в Тишине Плавил Камни,

Расточая Флюиды Безбрачья.

А в Короткие Миги Молчанья

Небо Слезы Свои – расточало,

И смывали Ручьи Пыль Безгрешья.

Формируя Озера и Реки.

Но Кто Знал, что в Предслезных Стихиях

Будет спрятан Алтарь Вожделений.

Виртуозно играя на Флейте

И Сжимая тиски Ожиданий,

Кама-Нара в Пустых Нара-Рупа

Ожидала Приход Первых Джива.

Кама-Бхакти

Камадэва мечет Стрелы —

Стрелы в Землю, Стрелы в Сердце.

Камадэва мечет Стрелы —

Стрелы в Воду, Стрелы в Сердце.

Камадэва мечет Стрелы —

Стрелы в Пламя, Стрелы в Сердце.

Камадэва мечет Стрелы —

Стрелы в Воздух, Стрелы в Сердце.

Камадэва мечет Стрелы —

Стрелы в Дэвов, Стрелы в Сердце.

И, пронзив Себя Стрелою,

Освящает Поцелуем:

Землю – Сердце,

Воду – Сердце,

Пламя – Сердце,

Воздух – Сердце,

Дэвов – Сердце,

Себя – Боль!

Камадэва мечет Стрелы —

Стрелы Тайны. Стрелы Жизни.

Путь Матери

1

Вифлеемский Знак Суть Троих Волхвов.

Смирна в Их Руках – Тайна Крестных Мук.

Только Знала Мать Смысл Земных Оков

И Пила Вино из Сыновьих Рук.

2

Осень – Оранта.

Две Ладони и Лик…

Осанна!.. В

Кривых Колеях,

Как в Узлах

Вздутых Вен;

А в Очах —

Только Блик

От Тишины Осенней,

Что в Ее Устах…

Осень – Оранта.

Осанна!

3

Оранта —

Оазис Обаятельности.

Обвенчанная Обвороженно

Обелиском Обетов…

Обесчещенная, Оболганная

Обществом Обжуленным…

Обилием

Обителей, Обиталищ

Облагодетельствованная…

Опаленная

Облачными Орхидеями…

Обласканный

Облик Оранты,

Обоготворенный,

Охраняет

Одиноких Отшельников,

Оберегает Обагренных

Ораториями Одесными.

Облик Оранты

Окрыляет Одами —

Охранительными,

Осененными Огнями.

Огнь Од – Обворожителен.

Обгоняя

Опостылевшие Обряды,

Охраняемые

Обездушенными Очами,

Открывает

Основы Обеспокоенности,

Обделяя

Одиозных, Обеспеченных,

Обольщенных Обогащением.

О!..

Обмебелированные,

Обмундированные Одиозностью,

Обмызганные Обмылками

Охамленных Отношений,

Опомнитесь!..

Оранта – Обнимает,

Оплакивая Отупленных,

Оплакивая Оглупленных,

Оплакивая Образованных,

Оплакивая Одиноких…

Оранта – Общечеловеческая.

«Счастливы те, кто всуе – несчастны…»

Счастливы те, кто всуе – несчастны…

Кто я? Откуда? И где Моя Вера?

Кротки лишь те, чьи дороги опасны…

Кто я? Откуда? И в Чем Моя Тайна?

Небо Упало Звездой Вифлеемской…

Символ Голгофы – вот Моя Вера!

Акелдама́[13] Кровоточит Безмерно…

Слезы о Сыне – вот Моя Тайна!

Тайна о Вере – вот Моя Вера.

Николай Мирликийский

1

В Потерянных Ликах Безмолвна Надежда…

И Сыплется Время Песочной Струею.

Мерцающим Тленом Распалась Одежда

Имен и Веков под Бесстыдной Молвою.

Он тем, кто в Дороге, – Лучом Путеводным

Осветит Ступени к Звезде Вифлеемской;

Сердечные Раны – Молитвой Омоет,

Разбитые Ступни – Излечит Слезою.

Пусть Взоры Блуждают, как Искры по Небу,

И – Искрою в Сердце – Святой Царедворец.

Нет Смысла бросать Свою Жизнь на потребу,

Есть Смысл обратиться к Тебе, Чудотворец.

2

Свет Светом от Света,

Светлый Победитель в Свете,

Надзиратель и Блюститель —

МирЛикийский.

Памятью – «Вешний»

И «Зимний»;

Укрывший Плащом Защитным,

Блуждающих в Водных Стихиях,

Где Чувства, как Волны,

Швыряют Уснувшие Камни

В Лики Бескрайних

Прибрежных Уступов,

И рушится Связь

Между Формой и Жизнью…

Но тем, кто в Дороге, —

Звездой Путеводной,

Моргнет в Небосводе.

И Пыль Заискрится

В Брезгливом Тумане,

Который Сожмется

Под Солнечным Взглядом

И Молча Омоет

Колосья Пшеницы,

Что Хлебом Вернутся

К Убогим и Сирым

Из Света от Света,

Где Он, Победитель

И «Вешний», и «Зимний».

«Творите Милостыню в Тайне…»

Творите Милостыню в Тайне,

Укрывшись Звездным Покрывалом,

Укрывшись Светом Ночи Темной,

Укрывшись Тьмою Дней Лучистых.

Творите Молча и с Надеждой,

Творите Тихо, без Оглядки,

Касаясь Взглядом – Безответным…

Творите Милостыню в Тайне…

Умножьте Милостыню Тайной…

Сын

В Седых Песках Блаженного Синая,

Хариз-гора, где явлен Декалог,

В Предтечном Сне Рождался, Умирая,

Се – Человек, порвавший Некролог.

Пастух Небес, в Капернаумском Стаде

Явил Себя, но в Образе Сыновьем;

Кресты Голгоф в Божественном Окладе

Расставил – Вмиг над Нашим Изголовьем.

Мы каждый день себя с Креста – «снимаем»

И каждый день «восходим» – без натуг;

Ведь мы – не Сын, мы просто – отдыхаем,

Иудой быв… Иль став, – совсем не вдруг…

М

На неуклюжих ногах, на ступнях с искривленными пальцами.

Пылью покрытых, с серыми складками кожи,

Двигался Путник тихою ночью, днем непогожим,

Шел он один, а не в стаде со старцами.

Старцев слегка утомило движение.

Путник по-прежнему шел не спеша.

Вздох мудрецов – и застыло мгновение,

Путник улыбку спрятал в устах.

Вот и Голгофа – коллизий пристанище.

Путник – ничком в каменистую твердь.

Сыну шепнул: «Мудрецам не достанется

Песней Одесных! Как сейчас, так и впредь!»

Гавардхана-Парикрама

Камешки под Уклон, Камешки – Вниз, по Склону,

Гавардхана-Парикрама в Тысячи-Тысячи Лет.

Только Росчерком Слез по Земному Пилону, —

Метка Времени пишет упрямо Надменный Обет.

Но купаются Дни в Золотистых Чертогах

И Феерией Брызг укрывают Усталость Ступней.

Затаились Слова на Вселенских Заветных Дорогах,

И Скрывается смысл за Беспечностью Прожитых Дней.

Затерялись в Дорожной Пыли Золотые Подковы.

Не бывать Им в Руках ни Царя, ни Пророка.

Только бродят меж Них в Поднебесье Сурабхи-Коровы,

Под Хлыстом Вездесущего Хитрого Ока.

Мне невдомек

Чей Замысел ласкает мою Мысль?

Чей Замысел ласкает мое Тело?

Чей Замысел стирает Камни в Пыль?

Чей Замысел дарует как-то смело,

И подло отбирает мой Успех,

В Лицо бросая жесткие Слова?

Мне невдомек, в Чем выражен Мой Грех,

Мне невдомек, зачем нужна Молва

О Тайне Той, Которую я скрыл

От Глаз пустых, которым мой упрек;

Но за Чертою, за Которой Был,

Раздул я свой Горящий Уголек.

От Рыб до Водолея

Рыбы сражались

С Сетями,

Дрались

С Крючками

Кривыми;

С Пастью Зубастой

Акульей;

С Дном

Закопченной Кастрюли.

Бились

О Скалы Морские;

Рвались

В Просторы Речные;

В Стадо сбивались

В Движении;

Двайте служили

С Рожденья —

В Бурных Потоках

Стихии…

…лопнула вдруг

Перемычка:

Он и Она

Разделились…

В Пене и Во́лнах,

Скрываясь,

Он и Она,

В Четком Ритме,

Водной Стихии

Движенье

Телом Своим

Повторяли.

Но, разделив

Лишь Объятья,

Вместе остались

На Троне.

Ветром метались

По Скалам,

Крыльев

Наклон изменяя,

В Скрытом,

Таинственном Лоне,

Чашу

Наполнив Терпеньем,

Воздухом

Душу лелея,

Стали

Волной Водолея.

Лик Пустоты

Осень, стыдливо, по Лицам —

Взглядом, в Слезах, Безутешным;

Ветром Лукавым – по Спицам

Струй Дождевых, и Поспешным

Возгласом Редкого Звука,

Камнем упавшим, Слезою,

Отзвуком Нежного Стука

В Сердце – Осенней Грозою.

В Охру и Жгучий Багрянец

Землю окрасило Небо.

Листья, создавшие Танец,

В Вихре терзают Плацебо —

Лик Пустоты Необъятной,

С Горечью Тени во Взгляде,

Ставшей Дорогой Бесплатной

В Пыльном и Мятом Наряде…

Плащ Золотой красит в Серый,

С Грязной Дырявою Кромкой, —

Ветер, Назойливо-Смелый,

Ранит Надрывностью Тонкой.

Мысль – Ребенок

По Манежику – до Истоков,

То ли в Строгости, то ли с Буйствами;

Зацелованный – до Пороков,

Раскидавшийся Мысле-Чувствами.

И кричу я вослед Попутчику:

«Он пришел, опять с Нежной Просинью,

Прям от Солнышка – по Лучику,

Паучком в Балкон, Теплой Осенью!..»

Жизнь рисую я – Рваной Линией.

Нежный твой Посыл был разумно чист.

И Судьба моя – в Сердце Скинией,

И Сгорела Боль, как Осенний Лист.

Травы Молчания

За Усталым Лесом, за Седой Горой —

Звуки Боли парят над Травами Молчания.

Ветер, слегка нагловато, пытается Их

Пробудить к Творческой Жизни.

Но молчат Звуки Боли, околдованные

Травами Молчания. И тает Сила Ветра —

Он рвется к Горизонту, туда,

Где пылают Искры Ночных Костров,

Осыпая Светом Жизни Стройные Тела и Лики

Тех, кто остался и выжил в

Вихре Танца Урагана Событий,

Сломавшего Судьбы и Города…

Они Все заново выстроили Свои Дороги,

Пошли по Ним молча и безропотно,

Как положено В Начале Времен,

До Новой Точки Отсчета, до Которой —

Тысячи Лет, а может, и больше.

Кто-то из Них к Ней придет.

Придут не Все. Кто-то вернется.

И Небо скажет Тем, Дошедшим:

«Не зря Я Вас укрываю Дождями

И Звездами…»

Разноцветье

Марина Андреева. г. Тула

© Андреева Марина, 2016

Как прекрасен этот мир

Красный букет красным флагом реет, —

Транспаранты, демонстрация, гармошка греет,

Трибуна, приветствия, гордость зреет,

Поздравил персек, от «Ура!» борзеешь.

Дальше – подворотня, в стакане бульки,

Конфеты, цветы и флаги – в рульку.

Скабрезные анекдоты, детишки на шее,

Быстрее в автобус! Дома курицу греют,

Люди всюду кричат и жгут летку-енку,

Яркий парфюм супруги до одури едок.

От пирогов насыщенность в воздухе кухни…

Огненный взгляд, щипок и даже не взвизгни.

Горячечный чмок в кладовке за дверью

И взгляда укор, как распятье на месте.

Не теплой рукой пощечина хлещет,

Помои вины от тещи добрейшей.

Томленье то жизни, – смиренье отвратно.

Ужасна неволя, глотнуть бы свободы.

Коллапс волновой функции

(квантовое состояние объекта)

Плакать, смеяться, грустить

В море людей – одиночкой.

Слабым и сильным быть,

Быть запятой и точкой.

Сразу – купить и продать

Жизнь и смерть по кусочкам.

Выиграть и проиграть

Счастье по лепесточкам.

Старый и молодой

Ты одновременно…

Страсти и бури покой

Снятся попеременно.

Мириться, ссориться и

Ложью измерить жизнь свою.

Терять и снова найти

Средь света и темноты

Многострадальную истину.

«Слезы на стекле снаружи – дождь…»

Слезы на стекле снаружи – дождь,

Слезы изнутри – тепло дыхания…

Ты меня с утра сегодня ждешь,

Я бегу к тебе – мой плащ в испарине.

Трачу жизнь на слезы иногда,

На борща пары, на день рождения,

На запой друзей, на поезда.

Мотыльком лечу на ламп свечение.

Слезы на стекле снаружи – дождь,

Слезы изнутри – тепло дыхания…

Смято платье – жду, что ты придешь…

Сквозь стекло не видны очертания.

Мысль клубком змеи свернулась вновь,

В западне забилась слабой птицей.

Как малиной губы тронет кровь,

Пригублю жизнь маковой крупицей.

«Зайку бросила хозяйка во дворе…»

Зайку бросила хозяйка во дворе.

Понял это бедолага, но не сразу.

Ждал, под лавкой провалявшись на жаре,

Ночью ждал, крича о помощи. Ни разу

Не смогла хозяйка вспомнить про него,

Не всплакнула о пропавшем верном друге.

В этой сказке не исправить ничего.

Так взрослеют в нашей жизни сложном круге.

Лев Курас. г. Донецк

© Курас Лев, 2016

На грани

Полусвет, полутени…

Полусон, полуявь…

Полустертость сомнений

В полулжи полуправд…

Ни стремнина, ни берег…

Невпопад, наугад…

Неприкрытые двери

В нераспознанный ад…

Ироничное

За годом год – увы – слабеет тело…

Наступит день и, следуя Нерону,

С прискорбием скажу старухе в белом:

– Какой талант отбрасывает кони!

Жалея все, что мной недовоспето,

С укором гордым брошу взгляд уставший.

К чему скрывать величие момента?

Какой поэт сейчас сыграет в ящик!

Взывая к небесам, еще добавлю:

– Зачем вы так немилосердны, боги?

Приходит миг торжественной печали…

Какой творец протягивает ноги!

О, как не вовремя мне подрезают крылья,

Не оценив масштабности утраты…

На шепот перейду, теряя силы:

– Какого гения вот-вот кондратий хватит!

А смерть вздохнет, задумается малость…

Не изменив зловещего оскала,

Промолвит, ни к кому не обращаясь:

– Похоже, я изрядно запоздала.

Искажения

Дороги врут уверенно и шумно:

Обходят Рим, сворачивая в ад…

Меняет мир капризная Фортуна:

Вчера – дворец, сегодня – каземат.

Догматы превращаются в крамолу,

От славы до бесчестья только миг…

Судьба спешит, разбрасывая роли:

Вчера – святой, сегодня – еретик.

Тревожен путь, затерянная пристань

Сулит покой, приносит ураган…

В костре вчерашних безусловных истин

Рождается сегодняшний обман.

Тень света

Свет растворился, сгинул

В сонме бесцветных аур…

Серый холодный мрамор

Сырье вместо ребер и глины…

Нынче лихое время,

Ломка привычных правил:

В пекло низвержен ангел,

В небо вознесся демон…

Кажется, высший разум

Бросил все силы, чтобы,

Жадно впитав злобу,

Души смешать с грязью.

Подлость не знает меры:

Распространились всюду

Каины да иуды,

Идолы новой эры.

В дьявольской круговерти

Бездна рождает смуту,

Мир заражая культом

Нежной любви к смерти.

Тоска

Эх, тоска, тоска, птица черная,

Беспощадная ведьма ночи…

Клюв стервятника, крылья ворона,

Лапы цепкие, когти волчьи…

Сколько силушки в тебе спрятано,

Наловчилась ты сердце ранить:

Проведешь коготком царапина,

Будет славный рубец на память…

Кровь прольется – напьешься досыта,

Жадно чавкая, с аппетитом.

Не перечу, терплю безропотно,

Привыкаю к твоим визитам.

Ирина Егорычева. г. Пермь

© Егорычева Ирина, 2016

Здравствуй, осень

Здравствуй, осень золотая!

Падай дождиком в ладони

И в твоем хрустальном звоне

Пусть печали все растают

Обрывай листочки клена

И спускай на землю нежно

И по-своему небрежно

Нагибай дубы в поклоне

Дуй холодными ветрами

(Пусть тепла уже так мало),

Чтобы в каждом доме стало

Вновь уютно вечерами

Разукрась деревья в парке

Так, чтоб сердце замирало

И скорее забывало

Каким лето было ярким

Я люблю твои рассветы.

Утром легче… Только знаешь,

Если вдруг его узнаешь,

Передай мои приветы

Считаю до трех

Я подарила бы себе

Букет ириса голубого

И поселила б на окне,

И не сказала бы тебе,

И в правду, в этом что такого?

Я бы прошла по потолку,

Взглянув на жизнь вниз головою.

Я столько в жизни не пойму!

И, может, все переверну

И твои козыри покрою.

Я бы укуталась в туман,

Чтоб просто скрыло как волною

И все б поверили в обман…

Букет ирисок не отдам —

Его я уношу с собою.

Нельзя терять родных людей

Нельзя терять родных людей.

Они как гавань для уставших,

Случайно берег потерявших

В ненастном море кораблей.

Когда почти сражен волною —

Надежда жить невелика, —

Он видит знаки маяка

И тянется к ним всей душою.

Его согреет первый взгляд,

Родного берега коснувшись,

Всем бедам тихо улыбнувшись,

Домашний вспомнит он уклад.

С победой или без меча

На тихой пристани встречая,

Родные руки обнимают —

Он жив и это их мечта.

Надежда любящих сердец

Его сто раз уже спасала.

Судьба давно уж общей стала,

Ведь с ним для них один конец.

Не оставляй меня одну

Я знаю, ты один – сильнее,

И может быть, не ты мой берег,

Но без тебя я утону.

Сны и мысли

Гонит ветер холодный за горы

Сны и мысли, забытые мною,

Даже те, что, подобно прибою,

На камнях оставляют узоры.

Ставя в памяти белые пятна,

Заливается сердце тобою

Как неистово сильной волною,

А потом замирает внезапно.

Если б даже любовь уходила

Не голимо жестокой войною,

А цветущей надеждой весною,

Я тебя все равно бы любила.

Виктория Максоева. Грузия, г. Тбилиси

© Максоева Виктория, 2016

«Вези меня, мой Буцефал…»

Вези меня, мой Буцефал,

Туда, до самой Ойкумены.

И не страшны нам перемены,

Ведь путь нам Бог предначертал.

Я покажу тебе Париж

– Пойдем, товарищ одинокий,

Я покажу тебе Париж!

Ты дремлешь, думой утомленный,

Иль мыслью далеко паришь…

Париж, сей край очарованья!..

Здесь жил Шопен, творил Ван Гог.

Париж не рай, но прочь сомненья,

Что в жизни даром свел нас Бог.

Мой Ахпат

Там, где-то – горы дымом пахнут.

Средь стен церквей гуляет тень.

Там песнь Саят-Нова слагают.

Влюбленный в жизнь проходит день…

Там тень певца любви сзывает

Всех тех, кто, раз придя в Ахпат,

Навек душой запоминает,

И патараг[14], и горний звездопад.

Прекрасной Грузии село…

В Сулори горы изумрудны,

Лазурью дышит небосвод,

Вода лечебная течет,

Восторги сердца неподкупны.

Табидзе в сем краю живал.

Родившись в Вани, стал героем.

Он Мэри нежно воспевал,

Хоть был для пэри лишь изгоем.

Волшебный край увидеть вновь

Мне довелось по долгу службы.

И эхом вдруг отозвалось

Воспоминанье сладкой дружбы.

В шутку

И лишь просила я у Бога,

Чтоб был со мной как верный муж:

Чтоб уберег меня от рока

И защищал меня, раз уж….

Чтоб упреждал мои желанья,

По вcем вопросам ублажал

И даже «Гуччи» покупал —

Жена ведь роза мирозданья.

Послушал это мудрый Бог

И почесал седой затылок.

Свернул он посох в стильный рог —

В ногах от страха все застыло.

Сказал он: «Женщина моя,

Конечно ж, ты одна – светило,

Но было много до тебя,

Кому желаньем хвост отбило…»

Виталий Симоновский. Украина, г. Сумы

© Симоновский Виталий, 2016

Омару Хайяму

Ты ушел уж давно, несравненный Хайям.

Стала плоть твоя глиною темной, Хайям.

Снова редкий знаток рубайат твой смакует.

Славен дух твой и вечен, почтенный Хайям.

Ты не зря об основе основ вопрошал,

Дуракам и святошам изрядно мешал.

Зов из космоса – чудный напев рубайата.

Разум вечный стихами Хайяма дышал.

Ты мгновение лишь в этой жизни прожил,

Но Вселенной загадочной рупором был.

Что мгновение? Космос вздыхает украдкой

Над бескрайней чредой эстафеты могил.

Да, мы живы сейчас, но умрем. Ну и что?

Все уйдут и уснут вечным сном. Ну и что?

Все мечты и деянья, и песни – напрасны.

Глиной станут глаза и дождем. Ну и что?

Переменчив Вселенной живой океан.

Потемнеет, сверкает грозой океан.

Шторм закончился. Волны навечно утихли?

Вновь гремит неуемный седой океан!

Всегда достижимо

Судьба-удача непременно

поправки вносит в жизни прыть,

начав с того, какие гены

вам удалось заполучить.

Никто из нас не застрахован —

жизнь может хряпнуться в момент.

Бывает, бьет с плеча сурово,

не глядя, прав ты или нет.

Но есть и то, что достижимо

(коль сильно захотеть) для всех:

не трусить пред неотвратимым,

не предавать, не быть из тех,

кто лебезит перед начальством,

где надо и не надо врет,

кто ноет, коль придет несчастье,

кто очевидный жлоб и жмот…

Хоть жизнь колотит в хвост и гриву,

порою ни за что разя,

но поступать всегда красиво

нам помешать никак нельзя!

Два стихотворения о Музе

1. Мои непростые отношения с некой дамой

Я так же беден, как природа,

И так же прост, как небеса…

О. Мандельштам

Пришла пора сработать мне стишок.

Жду вдохновения, как шулер масти.

Сижу, верчусь, что свежий червячок,

насаженный и плюнутый на счастье.

Все есть – досуг и солнце сентября.

Тебя же нет – ни далеко, ни близко.

О Муза! Где ответственность твоя?

Ведешь себя, как злая динамистка.

Нечасто я с тобою удалец

и получал фиаско не случайно.

Но дам манит загадочность и тайна,

а я, увы, был прост, как огурец.

2

Муза, девочка! Ну, что ты, что ты…

Ноль внимания, воротишь нос.

Жду-смотрю тебя,

как молодой ждет почты,

как из Таллинна

хотел

увидеть Гельсингфорс.

Я же мудрый и умею быть хорошим…

да и сладеньким. Что мне мои года?

Не старею я и не грущу о прошлом.

Все на кон могу поставить, как тогда.

На пути к совершенству

Промчались дни страстей свирепства,

иллюзий множества лишив.

Я стал стремиться к совершенству

и равновесию души.

Я осознал – пришло мгновенье

отсечь привычки грешных лет

и на вино и на куренье

навечно наложить запрет.

Все это удалось на славу!

Забыт похмелья тяжкий гнет

и никотинная отрава

мне больше легкие не жмет.

Себя запретами обставя,

казалось, стал совсем не плох…

Но вот проклятый червь тщеславья,

видать, не полностью подох.

А иногда с коварством мыши,

не взятый крепко на учет,

в сознанье подло затаившись,

скребется зависти жучок!

Порой душа, ища отмщенья,

забьется в злобы тенетах

или в минуты угнетенья

мозг охмурит ползучий страх…

Все эти мелкие пороки

давлю нещадно, как клопов.

И шаг за шагом, срок за сроком

освобождаюсь от оков

никчемных и пустых желаний.

Уже затушен и прибит

угар ненужных притязаний,

ничтожных целей и обид.

И в срок, судьбой определенный,

довольный пройденным путем,

очистившийся, просветленный —

я отойду в небытие!

Осенние сонеты

1. Осенний сонет

Зеленых струй реки мерцающий каскад

Творит симфонию неуловимых звуков.

Молчит недвижный лес. Ни шороха, ни стука.

Привяленной листвы тончайший аромат

Нагретый ясный день пронизывает сухо.

Кустов калины жар и дымный виноград,

И редких яблок дух таит подсохший сад.

Пес греет у крыльца опаловое брюхо,

Хвостом подрагивая и скуля во сне.

И так пронзителен и снова сладок мне

Миг ностальгический прощанья с теплым летом!

Грядет осенний срок – начало перемен.

И постепенно проясняется катрен

Спокойного, как сон, осеннего сонета.

2. Сонет осенний

Безлюден дачный мир. На клумбе мальвы

Цветут очарованием прощальным.

Орех уж оголился между тем,

Прозрачной стала и малины заросль,

Средь редких листьев яблоки остались

И светятся розетки хризантем.

Опять золотоносная пришла…

Как стали быстро осени листаться!

Уходят друг за другом между пальцев,

Шуршит неумолимая метла.

Октябрьский полдень не дает тепла,

Но тих и сух. Лишь эхом отозваться

Способен лес. Теперь уже прощаться

С минувшим надо. Новые дела.

Примечания

1

Нагаево и Марчекан – предместья Магадана.

2

Гэшарим, гэшарим…(ивр.) – Мосты, мосты…

3

Charmes (фр.) – чары.

4

«Кающиеся снега» (также «Кающиеся монахи») – недолговечные образования льда и снега в виде наклонных игл или пирамид высотой до 6 метров в высокогорьях тропиков и субтропиков, издали производящие впечатление толпы коленопреклоненных монахов.

5

И зазвучит окрепшая печаль – строчка из стихотворения «Шум ливня…» Иосифа Бродского.

6

Жига – быстрый барочный танец, произошел от британской джиги.

7

Шарль-Анри Мейлан – именитый часовщик.

8

Приют, гнездо, убежище.

9

Семейно-бытовая обрядовая поэзия (в частности, свадебная песня) с образом Купалы как покровительницы, заступницы женщин.

10

Денежная единица (монета) в Древней Иудее.

11

Дуг лу галь Аннунаки (шумер.) – говорит большой человек из рода богов Аннунаки.

12

Монастырская Дорога– «Abbey Road» (англ.) – название звукозаписывающей студии на одноименной улице Лондона в районе Сент Джонс Вуд.

13

Акелдама́ (библ.) – Земля Крови – название участка земли, который был приобретен на деньги, полученные Иудой Искариотом за предательство Иисуса.

14

Патараг – литургия в Армянской Апостольской церкви.

Content

Тропинка в дивный сад: антология
Редактор-составитель Нари Ади-Карана

Предисловие

Здесь начертано имя твое Владимир Шугля. г. Тюмень

«Как светло в этой росстани!..»

«Любви возвышенною сутью…»

«Из всех привязанностей мира…»

«Начало марта… Снова… …надцать…»

«Шальных ветров небесный голод…»

«Растущий день преследует…»

«Не кланяясь туманам и дождям…»

«Веселый зайчик на стене…»

«Моя квартира, как иные…»

«В день распахнуты ворота…»

«Сквозь ветви солнце золотит скворешню…»

«Отец нам строил дом…»

«Я вспоминаю, как неуловимо…»

«Вновь детством небесным…»

«Разноголосье, разнопенье…»

«Сердце неровно бьется…»

«Душевный стон в секундах и минутах…»

«В небе тучки в пути…»

«Иного не знаю достойней богатства…»

«Мы – каждый себе – выбираем дорогу…»

На паперти Нина Есипенко. Украина, г. Черкассы

«На паперти синеющего неба…»

Соната Снег

«Звенела ночь… В ушах метался шар…»

«Боль моя!..»

«Она пришла – и я воскрес, не помня пытки…»

«Она не хочет уходить…»

«Не забегай, не убегай, не слушай ветра!..»

«Много…»

«Я томилась негаданной встречей…»

Соната Памяти (венок сонетов)

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Магистраль

Полярный пирс

Я и Наташа

1

2

Сад земных насаждений Юрий Со. г. Санкт-Петербург

Корабль дураков

Какая она, нежность…

Письмо на листе лопуха

Говори, ненавистная женщина

Бессмертие

Моя милая, странная…

Сад земных насаждений

1. Синее

2. Зеленое

3. Желтое

4. Белое

Ночной крик василиска

Стихи с набережной

Двор на Петроградской

Комендант одиночества

Сегодня вороны…

Преподобная жуть

Все в доме спят

Они говорят

Голубые груши Карфагена

Утро в далеких горах

Двое у воды

Белый зал

Апокрифы Галина Горбачева. г. Петрозаводск, Карелия

Совиньон

К Светонию

Дельфин

В Начале было

На смерть котенка

Мельничная нежить

Седлышко

Кипарис и роза

Как ребрышки

Сонет, сочиненный за карточным столиком

На синергетику

В целые недели

Даная

И я пишу тебе это

Янтарь

Осень

Сумерки года

Когда о любви будет все уже сказано Елизавета Полеес. Беларусь, г. Минск

«Я родилась не завтра, не вчера…»

«Читали женщины стихи…»

«Без музыки? Боюсь, что не смогу…»

«Снова вызрела звезд семья…»

Скажи мне еще раз…

«Когда о любви будет все уже сказано…»

«Нет, мы не повинны, конечно, с тобою…»

«Не изумруды, лалы и сапфиры…»

«Помолчи, луна-разлучница…»

«За это прекрасное лето…»

По русским пословицам

Быть женщиной

«Вбираю мгновенья и слухом, и зреньем…»

«От спеси, от гордыни – от пороков…»

«Я верую, я знаю, я дышу…»

«Это так неизбито…»

«Как смертнику – воли, голодному – хлеба…»

«И только высокое небо…»

«А я давно уже не та…»

Жизнь

Метроном Ребекка Лильеберг. г. Москва

Метроном

Nolite judicare ut non judicemini

«Во дни весны – во дни моей весны…»

«Где-то ждет меня край, где не тают весь год ледники…»

Гэшарим, гэшарим…

«Друг мой ласковый, – как ты одна?..»

«…Здесь будто только кончилась война…»

«Покрыта мраком тайна та…»

In quo non vera

Всепогодное чувство Виктория Михайлова. г. Санкт-Петербург

Чай из ничего

На даче

Созвездие Белой Коровы

Кающимся снегам

Шаманить

Про кошку, море и собак

Летная погода

1. Предвкушение

2. Созерцательное

Коньячные пробки

Планета

Похороны состоятся при любой погоде

Дикарь

Из года в год

Мюнхгаузен, лето и бабочка Грета

Голос

Март уходит

Для Дьогу Андре

Туман в Ньюфаундленде

Стреляю!

В сети

По битому стеклу

Полоски надежды Леонид Советников. г. Рыбинск, Ярославская обл

Вербы

«Я в детстве подолгу любил на юру…»

«Заячьим горошком, черным лютиком…»

Камень

«Дорога уводит в старинный алтарь…»

Рождение таинства

«Холодная родина. Слабый парок…»

«Летят, как листья по́ ветру, года…»

«И ветер стих, и день поблек…»

«А холод осенний бывает – что клад…»

«Он суетился, напрягался, жил…»

«Не стой, дружок, на паперти…»

«Война – это гиблое дело…»

Тихо шагну я

И при слове «Россия»…

Венок

Акромагистрал

Живая Ирина Родионова. г. Курск

Акробат

Рождество

Закарпатская песня

«Выбегу на улицу…»

Депрессия

Кошачья фантазия

Старушки уходили

Спине

Живая

«Невыплаканных слез…»

«Осень. Сушь…»

Мужу

Весна

Воспоминания

Детям

Осеннее

«Соловей поет на кладбище…»

«Я сегодня ночевала…»

Апрель

«Примири меня, Осень, с молчанием…»

Над Невой мосты разводят… Светлана Кащук. г. Санкт-Петербург

Белая ночь для львов

Екатерининский канал

Те-перь на-всег-да!

Дорожные строки

Кукла

Халва по-питерски

Вдохновение

К автопортрету

Считалки

12 месяцев Нева

Панорама Невы

Круговертье Иллина Ратова. г. Владивосток

Метаморфозы

«Где-то – Тишина…»

Теория инволюции

«Вот это времена пошли!..»

«Вот наконец-то вечер опустел…»

Ветер времени

У моего дома

«Надолго этот год…»

Цветы на скалах

Между мирами

Семь строк

Без проблем

На огонек

Примерики

Как жить легко

Уссури. Март

Одна

Из цикла «Окна памяти»

Бант бесконечности

Брошу в омут жизни Лиру… Черный Водолей (Валерий Старостин). г. Санкт-Петербург

Февраль

Долг вестника

Букет сонетов

Ваза (сонет № 66 В. Шекспира)

Цветок 1

Цветок 2

Цветок 3

Ода к 300-летию Санкт-Петербурга

Библейский мотив

Колье Венеры

Псалом № 132 Нового Завета

«Пусть ищет ум, пытливо бродит…»

«Я зову тебя с собой…»

Нонсенс

Богоматерь

«Провиденье или злой рок…»

Магия монет

Памфлет русским поэтам

Притча о бедной вдовице

Черный Водолей

Многогранник Андрей Сутоцкий. г. Мончегорск, Мурманская обл

Февральское утро (этюд)

Небезвозмездные пути

Стадные танцы

Ностальгический этюд

Родниковая пригоршня

Послепраздничная встреча

Дорога возвращения

Малиновые стихи

На разрыве

Псина

Эстамп

Прогулки по Гиперборее

Зарисовка

Паразитарий

Водой сквозь пальцы

«Монастырская Дорога»

Лирический очерк

Сон разума, рождающий чудовищ (фантазия на тему гравюр Франциско Хосе де Гойя-и-Лусиентеса)

Русскому солдату

В минуты апатии

Словно к лучшим на свете знакомым… Ольга Авдюкова. г. Санкт-Петербург

«Пригоршня счастья…»

Журавли

«Умирать тяжело на рассвете…»

Фиона

«Ночь. Река. И над водою ивы…»

«Небо, словно белыми хлопьями…»

«Немного усталости не помешает…»

«Там за стеною…»

«Мой стул (раз я на нем сижу)…»

Просто так

«Мне хочется запомнить это день…»

Нева

«Каждый задает вопрос. Каждый ждет ответ…»

«На пустыре среди дорог…»

Сестре

«Мы выбираем не тех…»

Куколка

«Все в этом мире так относительно!..»

Сентиментальный подъезд Сергей Грызлов. г. Тула

Мечта

Музыка

Двое в старом дворе

Душа моя

Туман

Осень под Озборна

Осень…

«Одеяло бежало, виляя хвостом…»

Скажи мне… Ираида Спасская. г. Санкт-Петербург

Скажи мне…

«Из таинственной Ладоги в вечность и миг…»

«Я молчу, глядя в Ваши глаза…»

Архив внешней политики России (АВПР)

«Обыденность уводит в мир иной…»

«Недолго мы знакомы с Вами…»

«Мы поздно встретились…»

«Не приручай меня напрасно…»

«Как меня Вы забавно смешили…»

Возвращение

«Возвращаясь из детской сказки…»

Разлука

«Вот и годы разошлись…»

«О, детство! Чистота небес…»

«У ступеней реки я стою в забытьи…»

«Осень сиротливая…»

«День морозный играет…»

«Мы ласкались обманчивой славой…»

«Задумчивая лень и миг желаний…»

«Нет! Тот не жил…»

Адгезия чувств Сергей Марчик. Беларусь, г. Минск

Колокольный звон

«В русской печке щелкают дрова…»

«Песнь мурлычет серый кот…»

О себе

«Мне снился сон – восточный порт…»

«Я пошел бы в скалолазы…»

«Ночные звезды в небесах…»

«В краях заснеженных рожденный…»

Предо мною сплошные дороги…

Спасибо

Донный лед

Про дурней

Старый клен

У далеких берегов

Родник

Когда качаются деревья

Запорошило

«Петляет дорога…»

Сквозняк открытой двери

«Потеснее укутавшись в небо…»

Души живущей тень Ирина Янкова. г. Санкт-Петербург

«Все – ожиданий сон…»

«Глянец беленькой открытки и цветок…»

«Моя жизнь на краешке печали…»

«За рассветом – закат…»

«А сердце плачет и болит…»

Печаль

Черный пес

«Печальный вечер безмятежно тих…»

«Вот и ставни заколочены…»

Последнее лето

«Как я хочу попасть в тот сон…»

«Объяснить Мирозданье только Богу по силам…»

«Прозрачность тоненьких берез…»

«Подняться ввысь над суетой…»

«Как в мире много суеты и мало места…»

Обычное утро

«Мир ломался и звенел тонкой льдинкой…»

«Иронии спасительная нить…»

«Я осколочки души на ладошку соберу…»

«Мой вечер стал вдруг тих. Настольной лампы круг…»

Травы Молчания Шри Махадэва Ади Нидана. г. не найден

По Стеклу Озер

Возможно…

Они

«По Краю Бездны – в Вечность…»

Ангел

Кама-Нара

Кама-Бхакти

Путь Матери

«Счастливы те, кто всуе – несчастны…»

Николай Мирликийский

«Творите Милостыню в Тайне…»

Сын

М

Гавардхана-Парикрама

Мне невдомек

От Рыб до Водолея

Лик Пустоты

Мысль – Ребенок

Травы Молчания

Разноцветье

Марина Андреева. г. Тула

Как прекрасен этот мир

Коллапс волновой функции (квантовое состояние объекта)

«Слезы на стекле снаружи – дождь…»

«Зайку бросила хозяйка во дворе…»

Лев Курас. г. Донецк

На грани

Ироничное

Искажения

Тень света

Тоска

Ирина Егорычева. г. Пермь

Здравствуй, осень

Считаю до трех

Нельзя терять родных людей

Сны и мысли

Виктория Максоева. Грузия, г. Тбилиси

«Вези меня, мой Буцефал…»

Я покажу тебе Париж

Мой Ахпат

Прекрасной Грузии село…

В шутку

Виталий Симоновский. Украина, г. Сумы

Омару Хайяму

Всегда достижимо

Два стихотворения о Музе

1. Мои непростые отношения с некой дамой

2

На пути к совершенству

Осенние сонеты

1. Осенний сонет

2. Сонет осенний

Примечания