Диалоги снаружи и внутри: антология

Редактор-составитель Нари Ади-Карана

Серия: Антология Живой Литературы (АЖЛ)

Серия основана в 2013 году

Том 2

Издательство приглашает поэтов и авторов короткой прозы к участию в конкурсе на публикацию в серии АЖЛ. Заявки принимаются по адресу skifiabook@mail.ru.

Подробности конкурса: издательский сайт www.skifiabook.ru.

Все тексты печатаются в авторской редакции.

К читателю

Уважаемый читатель, спасибо за внимание к нашей книге. К книге, в которой представлены авторы современной поэзии.

У поэзии сейчас нелегкие времена. Нет, она никуда не исчезла, она просто не собирает стадионы, за ней не выстраиваются очереди у книжных полок, ее не транслируют на коммерческих радиостанциях. Она не гонится наперегонки с техническим прогрессом и не пытается разменять искренность на несколько минут центрального телевидения.

Тем не менее поэзия осталась, как никуда не делись ни вечные вопросы, ни ощущение гармонии (дисгармонии) этой жизни, как никуда не делось чувственное восприятие действительности.

Поэтов не стало меньше, чем в прошлые времена. Рискну предположить, что поэзия, в лучших своих проявлениях, даже не стала хуже, чем в «серебряное» или «золотое» время. Она просто стала чуть тише, чуть интимнее. Чуть более «для своих». Для тех, кто умеет поэзию слышать.

Наверное, это потому, что поэзия, как и чувства, есть Дар, определенная энергия, которую человек зачем-то получил. И этот Дар требует, чтобы Поэт выполнил свое предназначение, отдал полученную энергию людям. Как сказал Н.И. Калягин: «Поэзии не бывает без вдохновения, а вдохновение – это то, что вдыхается в человека извне, то, что приходит не спросясь и уходит, когда не ждешь».

Поэт немыслим без своего слушателя, без своего читателя. Поэтому спасибо, уважаемый читатель, что ты есть. Надеюсь, что в этой книге найдутся Миры, которые затронут твою душу.

С уважением,

Игорь Знаешев,

главный редактор издательства «Скифия»

Предисловие

Что отличает человека от других живых существ?

Вертикальное положение тела? Деревья гораздо вертикальнее нас. Количество извилин? У слона и кита их гораздо больше. Специализация полушарий? И что это дает?..

Мы говорим! И не только о еде, укрытии и размножении. Мы говорим о «лишнем», с точки зрения камней, деревьев и кошек (при всем моем к ним уважении). Мы ведем беспрерывные диалоги.

Причем не только снаружи, но и внутри.

Редактор тома, Нари Ади-Карана

P. S. Наша книжная серия продолжается. Если вы хотите предложить свои поэтические или прозаические работы к публикации – мы будем рады.

Просто вышлите свои произведения с небольшим рассказом о себе по адресу skifiabook@mail.ru с пометкой «заявка на участие в Антологии Живой Литературы» – мы обязательно вам ответим!

Штрихи

Анатолий Ларионов. д. Старица, Калужская обл

Родился 18 сентября 1949 г. Член Союза писателей Москвы. Издал пять книг: «По замкнутому кругу» (2004), «Автограф» (2004), «Найти себя» (2008), «Чайный блюз» (2008), «Пограничная зона» (2009).

© Ларионов А., 2015

Найти себя

А. Храменкову

Найти себя подстрочником, строкой,

хоть буковкой, хотя бы звуком малым!

Все это было в детстве под рукой —

огромный мир! И вдруг его не стало.

Он заблудился в собственном лесу

не ставших откровениями истин.

И сам себя я на руках несу

туда сквозь шепот уцелевших листьев.

Не обольщусь, безвременья следы

за собственные вехи принимая.

И, пробуя червивые плоды,

я только крепче кулаки сжимаю.

Как это горько, в будущем своем

остановившись посреди дороги,

вернуть тот мир и, задыхаясь, в нем

найти себя. И не узнать в итоге.

Памяти Осипа Мандельштама

И море Черное, витийствуя, шумит

и с тяжким грохотом подходит

к изголовью.

О. Мандельштам

И молния, придя этапом к горизонту,

и гром, творящий слух, приравненный судьбе,

и сонмы кораблей, ведущие из Понта

отсчет во времени, – все сходится к тебе!

И всяк, найдя свой свет, готов предать огласке

кровавых куполов архаику. И вот

спешат пробить свой час куранты башни Спасской,

и, как дитя, притих видавший виды флот.

Все сходится к тебе: и Рим, и Кремль! Воловью

покорность сбросил с плеч ахейский капитан.

«И с тяжким грохотом подходит к изголовью»

беспамятства лишенный океан.

Щенок

Из мокрых листьев коктейль взбивая,

жалобный лай отсыревшей нотой

бросился в сонный салон трамвая,

но был отброшен дверной икотой.

Рванулись рельсы в ночную слякоть,

теплый дом унося по шпалам.

…Он упал. И окраин мякоть

стекла молоком по лицам усталым.

Никто не подумал, что он без хлеба,

не испугался судьбы нелепой.

Одно утешение – облаять небо…

Господи, с чьей это жизни слепок?

После грозы

все вымерло вчера и кончилось вчера

в чернильных жилах вся катилась к морю туча

и на крючок была нанизана пчела

и среди прочих звезд была звездой падучей

и время запеклось сиреневой чертой

и горький майский мед сочился в неба чашу

и думала пчела согнувшись запятой

что вот последний шанс украсить глупость нашу

К портрету В. Д. Гудиашвили

Мало ли, много жизнь искажала…

К дому дорога долго бежала,

долго петляла, долго кружила.

Много ли, мало жизнь предложила?

Годы обочин, горя, крушений…

Вздулись, как корни, жилы на шее,

дернулись гневно, будто очнулись.

Тут и в отечестве встрепенулись.

«Смерть Пиросмани» – не для Парижа!

Кисть не обманет – Родину вижу!»

Цвета густого сурика – руки.

Тридцать шестого года излуки.

Грязь не пристала, не ослепила:

перелистала и – отступила.

По кругу

стрелки-стрелки секунданты бессонницы

мысли взрывают по кругу вращения

то ли текущее время хоронится

то ли становится мера священнее

кто их, зачем тянет ширмой мигреневой

вслед изнуряющей скачке пунктирной

по циферблату стихотворения

в этой пустой суматохе квартирной

взвешивай! в память с которой стирается

секундомерной агонии свита

может быть новая жизнь упирается

не осязая условий транзита

Капля

она растет как приговор вмещая

себя с трудом в незыблемую форму

дарованную ей самой природой

свернув пространство до законов плоти

и ими пресыщаясь в этой рабской

колеблющейся хрупкой оболочке

она созреет и слезой паденьем

гармонию привычную встревожит

но не изменит только миг и капля

разбита вдребезги и новые зачатья

поспешно примут те же формы рабской

свободы плоти жаждущей полета

и это будет продолжаться вечно

«Февраль. Дождями загрунтован…»

Февраль. Дождями загрунтован

до белой накипи газон.

И ожерелья хмурых окон

нелепый отражают сон:

сухой закон, года глухие,

по кухням – затяжной совет.

Из жизни дворники лихие

последний выметают свет.

А дождь уже со снегом дружен

и мертвый катится сезон,

и, как на праздник, отутюжен

лицо теряющий газон.

«Когда-нибудь, сорвав повязку с глаз…»

Когда-нибудь, сорвав повязку с глаз,

лишь оглянись! Там, в обмороке будней,

вся жизнь в огне безумных клятв и фраз

в круг вплетена, который наши судьбы

замкнули. Нить (а прежде то была

черта последняя) тоской мне горло сжала.

Отбросив два мешающих крыла,

ты эту нить, как зеркальце, держала.

Замри, прошу! В неведенье рука

пребыть должна.

Пусть вся в узлах, как в шрамах,

струится нить по лезвию стиха,—

я жив еще! И это как-то странно.

«Мой ангел нежный, не зови меня!..»

Мой ангел нежный, не зови меня!

Твое дыхание мне обжигает память

и, как мальчишку, выдыхает в ночь

в безумии отчаянья. Я знаю

неутоленный страх. Он нас убьет.

Уж лучше мне ослепнуть от желанья,

чем дать ему окрепнуть. О, молчи!

Мой ангел нежный, мы не видим сами,

каких глубин коснулись и каких

глубин коснулось прошлое. За нами,

как хвост змеи – забот влачится шелк.

Он нам мешает в пустоте вмещаться

и счастлив там, где высохли цветы,

где докричаться значит – задохнуться,

где нам нельзя по голосам узнать

границ и кто участники побега.

Он нам мешает сделать вдох один,

сорвать замки и выйти, выйти в небо,

и раствориться в нем, и прорасти

одной вселенной. О, мой ангел нежный!

«До невесомости легка…»

до невесомости легка

невнятная пока

идет последняя строка

идет издалека

из детства

из чужой беды

из ранки у виска

из медом брызжущей среды

из мук черновика

идет непрошено как вор

как страх и как тоска

как неизбывный приговор

последняя строка

за ней молва

за ней зима

за ними пустота

и чтобы не сойти с ума

чуть в стороне мечта

еще ее дымится пульс

но полон рот песка

и спит, давно уткнувшись в пульт

смотритель маяка

и некому золу смести

с казенного листа

зажата молния в горсти

и дальше – немота

Старик

По ночам крошится воля – то пьяня, то леденя.

Засыпая память солью, жажда мучает меня.

С ней старик под руку бродит и не помнящий родства,

речь о будущем заводит просто так, из озорства.

Ясновидящий калека, жрец хронической тоски,

кто ты, тенью человека в сад проникший воровски?

Хладнокровный искуситель, изолгавшийся мудрец,

эха вирусоноситель, переживший иск истец,

преклоняющий колени у колодца без воды,

жалкий, скорбный, черствый гений окружающей среды.

Ты же сам смертельно болен страхом завтрашнего дня.

– Ну а ты собой доволен? – обрывает он меня.

Подмосковная баллада

Катуар. Начало марта.

Желтый снег в ночи увяз.

Два барака, как две карты,

вырастают в горький фарс.

Сесть за эти карты значит —

окунуться в долгий сон.

Два барака – две задачи.

Жизнь поставлена на кон.

Занавесочки цветные —

разноцветная тоска!

Цедят песенки блатные

два бича-истопника,

водку пьют, играют в кости…

Обворованы до пят,

раскладушечные гости

лишь отчаянно храпят.

Занавесочки-гордыни,

подмосковные шелка!

Два барака – две пустыни,

две судьбы-черновика.

От фундамента до крыши

из беспамятных времен

поднимается все выше

список выжженных имен.

Одиссей

день болтается на привязи

мой и раб и господин

я без умысла и примеси

одиночества один

что мне делать с обалделою

от безделья тетивой

проступившей нитью белою

на судьбе моей кривой

паруса давно распроданы

льдом подернуто весло

день без имени без родины

ах куда нас занесло

крики чаек одичалые

спохватившейся тоски

да в туманах за причалами

безутешные гудки

Пограничная зона

Ты опять позвонишь и, судьбой наполняя слова,

будешь долго молчать, но и я не начну молиться.

И опять в проводах будет страхи баюкать молва

и пунктирной строкой выпадать на пустые страницы.

Столько лет не у дел, выдыхая тоску и хандру,

я ползу вдоль стены миражом золоченого рая,

иногда просыпаясь, чтоб водки хватить поутру

и вчитаться в сюжет нереально родимого края.

А проценты растут, и условия ныне жестче.

У Харона в гостях изобилье кровавой икры.

И когда позвонишь, я из жижи привстану, Отче,

и спасибо скажу за бессчетные эти дары.

«В яме оркестру (теперь это видно) дана…»

в яме оркестру (теперь это видно) дана

мука ключа откровение нотной тетради

выпита жизнь и, похоже, до самого дна

всех этих «ля» и гармонии выдоха ради

кто там во фраке размашисто чертит круги

руки ломая, пытаясь за воздух держаться

в яме оркестру (теперь это видно) шаги —

каждый из тьмы, не должны на игре отражаться

выпали ноты убогой несушке в подол

что с ними делать она не признает и спьяну

ах, дирижер режиссер волонтер валидол

из перехода в метро – погребальную яму

Ностальгия

кажется мне вот немного еще поживу

все переменится, мир станет ярче теплее

белая лошадь под окнами щиплет траву

бродит старик по оставленной богом аллее

тянутся к солнцу скупые следы как мосты

в соде зрачков отражается то, что за взглядом

белая лошадь не прячет своей наготы

и поделом что никто не присутствует рядом

кто-то пророчит искусство мертво впереди

снег за окном и исчезли русалки с фасада

только старик продолжает беззвучно идти

по золотой чешуе монастырского сада

Чайный блюз

Сашеньке

мы сегодня одни тает август варенье горчит

и в подвале у нас поселилась домашняя кошка

J. J. Cale концерт как из прошлого тихо звучит

и по кругу почти ходит старая чайная ложка

терпкий чай ароматом снимает усталость в строке

и блаженствует дух в очищающей неге купаясь

и серебряный бог в окольцованной тайно руке

оживает на миг верхних нот осторожно касаясь

Придорожный миндаль

Пока не зацвел – неприметен миндаль. До поры

и мы для кого-то – подобия черной дыры.

Икона над словом. Дотянешься – мир и покой.

И хочется верить. И страшно от мысли такой.

Но, кажется, канет к закату идущий закат.

Живые снежинки – летим сквозь судьбу наугад.

И солнечным светом ажурная пенится шаль.

И сердце поет. И цветет придорожный миндаль.

«я вижу холм, где память обо мне…»

я вижу холм, где память обо мне

еще не оцифрована в огне

коллекционном

где упав на спину

катает глину личный скарабей

Miles Davis нам играет на трубе

воздушную сшивая паутину

и памятью расплавленный закат

стекает на бумажный циферблат

на свежий холм

и дальше на равнину

куда еще не долетел песок

и жжет трава, сканируя висок

и солнца луч срезает пуповину

Мою колыбель раскачивал ветер

Инесса Ганкина. Беларусь, г. Минск

Ганкина Инесса Ароновна – родилась и всю жизнь прожила в Минске, окончила физико-математический класс, технологический институт по специальности автоматизация, успешно работала системным программистом всю эпоху застоя. Первые тексты появились еще в школе, но прекрасно осознавала внутреннее несовпадение себя с коммунистической идеологией, поэтому писала «в стол».

С начала перестройки «вышла из подполья», подборки выходят в периодических изданиях Республики Беларусь и США. Автор двух поэтических сборников, член Союза белорусских писателей.

В 90-е годы получила образование психолога и культуролога, с удовольствием работаю в гимназии, преподаю гуманитарные предметы.

Очень важная часть моей жизни – путешествия, музеи, театры и другие яркие впечатления. Часто тексты появляются как эмоциональный отклик на встречу с «другими»: страной, человеком, историей, артефактом культуры.

© Ганкина И., 2015

«Винный запах падающих яблок…»

Винный запах падающих яблок,

холм в овраг ныряет торопливо,

хоть спешить нам вовсе не престало,

лопается кожица у сливы.

Как душа таинственна у плода —

косточка или податливая мякоть,

говорят, ленивая свобода

бесконечна, а плакучей ивы

ветви гладят душу или тело,

все равно – смеяться или плакать.

И полны последнего предела

крест и полумесяц, торопливо

убегает пыльная дорога.

Милость выколачивать у Бога —

ах, убогость мелочной науки —

заслужить прощенье у разлуки.

Косточка царапается, в душу

шрамом, зарастающим наружу.

«Не нарушу, не обезоружу», —

бормочу, а голос тише, тише,

а душа, как косточка у вишни,

измельчала, слишком измельчала.

Хорошо, начнем игру сначала.

Винный запах падающих яблок…

«Маленький джем, за столиками…»

Маленький джем, за столиками

почти пристойно.

Капли пота на лысине,

маэстро, брависсимо!

Девочка теребит волосы,

кто-то мурлычет вполголоса.

Музыкант образует знак вопроса,

вместе с саксофоном

уплывает лет восемьдесят,

в Минске нью-йоркская осень.

Как уплотнился мир

до пятачка, на котором

столпились Петербург и Париж.

Осторожно, сгоришь!

Между зрителем и актером

расстояние сигаретного дыма.

Не пролетайте мимо

музыки, затертой до дыр,

полной столетней печали,

не пожимайте плечами.

А впрочем, спокойной ночи,

пустеют столики.

И последняя нота

провожает до поворота,

а потом сворачивается у входа

бездомной собакой. «Ты чья?» —

спрашивает прохожий участливо.

Музыкант спит в отеле,

а они все ждут хозяина —

последние ноты каплями пота

стекают по лысине у века.

Утро сметет все —

осторожно, крошки!

Дождя неизменна тема,

на лице человека тень

от надежд и сомнений.

Музыка выступает как

сыпь на коже.

«Мою колыбель раскачивал ветер…»

Мою колыбель раскачивал ветер,

неустойчиво теплый сменялся суровым,

казался безмерно далеким пятьдесят третий,

хоть порою сквозило стужей сорок восьмого.

Поколение выживших, выполняя заветы,

плодилось и размножалось. Над керогазом

сохли пеленки, а обсуждали при этом

спутник, проткнувший небо антенным жалом.

Полстолетия вместило столько поколений

компьютерных, что не хватит пальцев.

Окружены информацией, пролетающей мимо,

мы стоим на пороге будущего, где пялится

из пробирки геном Буратино.

С головами, повернутыми строго против

движения времени и фортуны,

мы стоим на ветру, и нездешний профиль,

и мелодии странность колышет струны.

Полстолетия вместило столько сомнений

и надежд, что, пожалуй, не стоит плакать.

Радуга

1

Радуга, утки садятся на воду,

косые лучи, замки из облаков.

Подростки кузнечиками

выпрыгивают из асфальта.

Мне не родня ни утки, ни скейты.

Небо пахнет акварелью,

как детство молоком.

2

Радость радуги через небо – дуга цвета.

Белый являет свою сущность,

Любовь разлагается на атомы,

все краски хороши, кроме…

Черный зонт плывет сквозь радугу,

здравствуй, завтра, где мы еще не были.

Радужная лужа окружена лягушками,

дня последняя капля высыхает сама,

окна вытерты насухо,

вечер все приведет к серому тону.

«Р» перекатывается в горле радостью,

картавит речью,

реальность реки растворяется в вечере,

переходящем в рассвет.

«Сумасшествие птичье с утра…»

Сумасшествие птичье с утра,

аромат свежескошенных трав,

это будет и завтра, ты прав.

Мы одни остаемся без прав,

из сейчас прорастает вчера,

у сегодня изменчивый нрав.

Вкус росы знают только цветы,

вкус слезы – может я, может – ты.

На висящем мосту пустоты,

придержи ты меня за рукав.

Красные каблуки

Сколько любви уходящей,

красные каблуки цокают,

в чаще мертвых растений

лампочки миром блестящим,

напоминают о годе новом,

что когда-то начинался весною.

Я забываю имена и даты…

Красные каблуки отбивают такт,

прощанье утрат, награды,

в виде белого танца розданы.

Красные каблуки в весенней распутице,

на тридцать женщин – трое мужчин.

Восьмое марта в безумии танца.

улыбнется подснежником, нежно.

Красные каблуки уносят за поворот.

Снег заметает следы судьбы.

«Слова пытаются выживать…»

Слова пытаются выживать

в подвалах и на антресолях.

Слова выходят голосовать

за свободу дыхания. Что ли

вы не слышите, как пьяны

шампанским каштаны.

Розовеет вишня

восточной невинностью.

Слова замешивают в тесте,

на дрожжах лирической дрожи.

Опасно есть с ножа, пока

острие поэзии снимает кожу

с любого языка.

Фотографии на память

Путешествие остается в воспоминаниях. Пролистывая прошедшие впечатления, одним нажатием кнопки воскрешая формы и краски далекой страны, мы с легкой печалью оглядываемся назад. Там, вдалеке, остались ароматы восточного базара, гортанное звучание речи, смесь племен, красок и звуков. Израиль разноцветен, как человечество, вышедшее на одну площадь. Зарисовки не претендуют на многое и подобны фотографиям на память.

1. Тель-Авив, Яффа

Город, по ступеням сбегающий к морю,

Яффа фыркает кошкой.

Выгибающая спину арка времен Рамзеса

не более чем декорация к Торе.

Муэдзин соревнуется сам с собою,

в заунывной мелодии ломтик дыни

качается в небе лодкой.

Рыба, не ставшая селедкой

в бочке, пахнет свежею солью.

И проплывает вдоль набережной,

фрегатом с поднятыми парусами,

время, отражающее себя в людях,

тысячекратно повторенное эхом,

время с головой, отрубленною на блюде,

время плача и смеха.

2. Эйлат

Павлиньи перья пальмы пахнут морем,

шуршит песок, и шишка-ствол

густеет африканскою смолою.

Гортанный говор и журчанье струек,

курортный гомон полон поцелуев.

Морская рябь пестра – многоязычна

плывет толпа, надутая величьем,

сквозь шопинг, словно парусник по водам.

Лишь кошка независимо и дико,

бредет на стыке вечности и мига,

походкою пружинящей и гордой,

являя миру полную свободу.

3. Рош-ха-Никра

Электричество делает путешествие безопасным.

Море в скалах безнадежно устало рокочет,

наверное, хочет рассказать бесконечно малым

смертным о черепахах, тяжело роняющих яйца в почву,

о снах летучих мышей, в пеленках перепончатых крыльев.

Я говорю «ау» тысячекратному эху,

Пенелопа в мобильник роняет минуты смеха.

В точке пересечения трех континентов,

Европа впадает в Азию, Африка дышит хамсином.

Еврейская радуга собрала в фокусе человечество,

сама не признавшись в этом,

на качелях Бога взлетая, между величием и бессильем.

4. Иерусалим

Кошки ходят неслышно, и птицы поют о своем.

Им шабат – не шабат, первый день и седьмой равноценны.

Эти плоские крыши настроят живые антенны,

а горбатые крыши две свечки зажгут за столом.

Гость незваный и званый пленится субботним теплом,

будет время неспешно бежать голубым ручейком

и вливаться в Кедрон смоляной и густеющей пеной.

Гость незваный и званый, пора собирать чемодан,

первый день предъявляет сурово свои полномочья,

начиная движение с ночи, зеленым ростком

расцветает душа, начиная движение с ночи.

5. Иерусалим

Гефсиманского сада оливы попятились вспять

и живут за решеткой, по мелочи распродавая

остролистую зелень за шекель, а благодать —

приживалкой в углу, словно нищий в холодном трамвае.

Крепко заперто место последней молитвы Христа,

монастырь стережет, огрызаясь, как злая собака.

Что ты ищешь здесь, путник? Поделена и залита

кровью, потом, слезами земля. Ожидается драка

за надгробье, за ломтик луны и за тень от креста,

в первый день, в день шестой и в седьмой, ожидается драка.

6. Минск

Сердцевина у яблока, семечко, центр Земли —

этот вздыбленный город, торгующий духом и телом.

Этот Ноев ковчег, покоривший иные пределы,

всеземной караван, утонувший в пустынной дали.

Дни, мелькая пылинками, в камни столетья вросли,

на фундаменте древнем возведены новые стены,

терпко пахнет базаром, возможно, грядут перемены.

Вереница народов вернулась на круги свои.

И в автобусной пробке въезжает в Иерусалим

долгожданный Спаситель, давно ожидаемый всеми.

Чуть потрепаны джинсы, кроссовки в пыли,

молчаливый подросток, чей клоунский рыжий парик

веселит даже кошек и, в общем, совсем не по теме,

он в Шагаловском небе беспечно и юно парит.

«Я сбиваюсь со счета…»

Единственный член Союза белорусских писателей Григорий Релес, всю жизнь писавший на идише, просил своих гостей: «Друзья, а теперь давайте поговорим немножко на идише».

Из воспоминаний

Я сбиваюсь со счета,

суббота —

не время для плача.

Нет следов

на камнях,

и грошовая сдача

заменила наследство.

Горят мои детские книжки,

говорите аф идиш…

Как пес-полукровка,

я не помню родни.

Костью в горле застряли

слова, и неловко

царапают память они.

«Маме-лошн» не знает меня,

но, в наследство вступая,

шевелю непослушно губами:

«Прости и прими…»

«Челюсть вывихнута…»

История – это гвоздь, на который

я вешаю свою шляпу.

А. Дюма

Челюсть вывихнута

от удара времени,

кладбище беременно

вечностью, камни

теряют буквы, форма

становится корнем зуба,

больного беспамятством. Боже,

трава помнит больше,

чем люди. Гвоздь заржавел,

а шляпа все падает

в яму. «Ребе,

как там на небе?»

Камни врастают

в землю как дерево.

Здесь не читают

справа налево.

Горше полыни

молоко памяти.

«Козленок, где твоя мать?»

«Возьмем лепешку, создадим объем…»

Возьмем лепешку, создадим объем.

Чуть кособоко и порой нелепо.

У ангела есть небо,

а у неба дыханье жизни.

Человек теплом согреет плоть

животворимой глины.

Кудрявая головка херувима

цветку подобна, и вдыхает Лина

кармическую заповедь любви

в беспечные смешные колокольцы,

а мир, наполненный зенитным солнцем,

уснул в тени. Собаки спят и дети,

течет неторопливая беседа.

И времени бегущая струя

зависла и сгустилась до мгновенья,

звено в цепи – от выдоха до вдоха,

отброшены сомнения,

жизнь – объем и форма,

та, что сами придаем.

Август

1

Если вас не зашибет падающей звездою,

то пряность травы откроет значенье простых вещей:

колючек каштана шоколадную сущность,

серебряный дождь плакучей ивы.

Одиночество имеет свою цену —

шепота ночной бабочки с закрытым бутоном.

Деревянная скамейка одарит теплом и

замерзшая в дневной суете слеза найдет свой путь,

как звезда на августовском небосводе.

2

Прощание с летом полно печали,

август оставляет в траве желтые кляксы,

собака ковыляет всеми четырьмя,

зеленый чай не утоляет жажды.

Возьми меня вдаль,

но ты лишь киваешь.

Паутина застряла в наших волосах

предчувствием снежной зимы.

«Карусель, растянутая по вертикали…»

Карусель, растянутая по вертикали.

Мы висим напротив друг друга.

В этом мире радость равна печали.

Все укроет летняя вьюга.

Четверть часа движения против правил,

ткется время огненной спицей.

Дребедень проблем как пыльцу сдувает,

если сверху окинуть лица.

Закружит нас в пространстве временном

прекрасно-страстное колесо обозрения.

«Мерцание струек, зеленая кожа металла…»

Мерцание струек, зеленая кожа металла,

купаться в фонтанах у статуй привычка такая

старинная, что не упомнишь начала.

Ленивые стрелки торопятся или отстали —

неведомо, день затухает и бредит устало,

бродя по аллеям старинным, влюбленная пара.

Ей чудится вечной минутная дрожь, не пристало

возвышенный бред ироничным разрушить кинжалом.

Воскресное время мурлычет котом на диване,

уходит столетье, а новое тихо предстанет

блестящей на солнце листвою и прелестью ранней,

влюбленною парой наивной, луною в стакане —

кусочком лимона и смехом полночным счастливым,

и с привкусом счастья улыбкою плачущей ивы.

Мерцание струек уносит мгновенья и годы,

зеленая статуя стала подобьем природы

и корни пустила, под снегом дрожит как живая,

потеет на солнце, сосульками плачет весною,

зеленая статуя в парке над серой рекою.

Безмолвная статуя – мы породнились с тобою,

вросли в берега, где рябины краснеют печально,

предчувствием осени полны, и только отчаянно

безумные чайки кричат над пустою водою,

да стаи ворон на закате, грядущей бедою

полны, но мерцание струек,

но шелест листвы и луна… В мотыльке поцелуя

мерещится вечность, и в струях безумных фонтана

купается статуя, жизнь согревая дыханьем.

Рыцарь письменного стола

Рита Мурашова. г. Краснозаводск, Московская обл

Рыцарь письменного стола

Он любил покрасоваться, малость побахвалиться: характер-то рыцарский, а рыцарство это всегда некоторая похвальба.

Юрий Трифонов

Во избежание стандартных «родилась, закончила, работаю» и предупреждая дальнейшую (в стихах) нескромность, предоставляю слово тоже Рите и лучшему другу. «Мой лучший друг. Идеалистка? Наверное. Бунтарь? Немного. Своеобразная? Определенно. А еще это искренний и добрый человек, который всегда придет на помощь, на которого можно положиться, умеющий сопереживать и прощать, но которому иногда немного не хватает уверенности в себе.

Она любит овец и сов, много читать и пить чай литрами.

Любит слушать самую разную музыку (всегда) и петь (иногда).

А еще может питаться сладостями и весь день ходить по дому в пижаме.

Не терпит насекомых, заносчивых и непунктуальных людей, а также несправедливость в любом проявлении.

Пошла бы я с ней в разведку? Не задумываясь».

© Мурашова Р., 2015

Девочка в шаре

Пишу на бумаге тебе:

«Запечатана намертво!»

Но —

искажение! —

не понимаешь фразы,

как не поверил сразу…

А я заперта

по своему позволению

и своему приказу.

По моему же заказу

шар этот выдут,

как

мыльный пузырь,

но хрустальный,

от прикосновенья

звенящий.

Как можешь увидеть,

даже тюрьма моя —

с выдумкой,

а не какой-нибудь там

зарешеченный ящик.

Больше никто меня

словом не ранит —

слышно не будет!

В сфере углов нет —

меня не загонят

в угол!

При утихающем —

мной усмиренном! —

сердечном зуде

одними губами:

спасибо!

Как главному

стеклодуву.

А пальцы твои

повторяют узоры снаружи,

ныряют по впадинам,

трещину ищут напрасно…

Ну же!

Разбей!

По-другому покой не нарушить!

Где же угроза

хваленой моей безопасности?!

Я поднимаюсь сама,

улыбаюсь из шара.

Ты мне дорогу даешь,

чуть назад отходишь.

Этого —

слишком мало,

ведь с каждым шагом

он только катится

мне в унисон…

Всего лишь.

Рассвет

Электричка в броне,

как подержанный рыцарь в латах,

отдышаться на станциях просится

и в конце пути.

Подмосковье мое —

сплошь с утра бородато.

(То ли оно от тумана такое,

то ли от мудрости…)

Я сейчас воспою

бытовое и мелкое:

торопливость чая с утра

и воздух свеж,

полусонных граждан

и бодрую белку,

штурмовавшую дерево

около станции Радонеж;

до семинара дремавшего в сумке Байрона:

«…К их сокровенным тронам! —

писал он. —

Прах!..» —

вкралось высокое…

Думать о нем —

еще рано нам,

нам бы еще соснуть

в густо свежих сумерках…

Только придет Оно.

Растворит туман.

Мы поспешим демонстрировать

беличью прыть.

Мы разберем

обрусевший текст «Каина»… —

только придет Оно —

мы пустимся жить!..

Только придет Оно,

победившее в поединке,

только взойдет Оно,

ежедневное Солнце…

Я опасаться вдруг стала,

как древние инки:

вдруг не вернется?..

Из банки

За добровольным «железным занавесом»,

в банку запрыгнувшим помидором

гляжу через дымку стекла,

в маринаде вся.

Это не шутки вам —

взгляд помидора с укором!

А я захотела сама,

чтоб завинтили крышку,

мариновалась охотно

к другим красным пленникам.

О, как замечательна толща стекла —

не слышать!

не слышать вас,

свежие,

больше не верить вам!

Растите на грядках,

пейте подземные соки!

А я —

чем нужно —

иначе,

как надо —

иначе!

А я —

на взрытых полях этих —

как проигравшийся брокер,

с биржи да в банку,

не в банк…

Но стекло прозрачно,

и —

нам ведь тоже светло,

и нас припекает,

то есть наш плен и не так чтобы

слишком грустен.

Каждый из нас бесконечными мыслями занят,

каждый из нас готов —

пусть его надкусят!

Нам в ожиданье томительном

впитывать как-то не можется.

Нам бы на стол посолидней,

чтоб не напрасно.

Чтоб в пасти Истории

после

вспоротой кожицы

вкусом,

как эхом,

отдаться

и брызнуть

красным.

Особые войска

Какая это честь – стоять на страже,

сердечной страже чьей-то. Каждый стук

фиксировать, учет вести им, даже

распознавать пришедших: враг иль друг?

А если будет нужно, вскинуть дуло

надежного и близкого ружья…

Не спать! – дремать лишь, скорчившись, со стула

сползать и падать… «Что же это я?!» —

опомнившись, воскликнуть и с дозором

вновь обойти в зеленой – в цвет глазам! —

шинели все – от пустыря до бора,

приветить всех – от голубя до пса…

В ряды такие всяк не будет годен:

сплошь добровольцы – в этаких войсках!

Я среди них: выпрашиваю орден

за героизм – последнего броска.

Единокнижный

…Для себя и для другого – только тени,

Для читающих об этом – только рифмы.

М. Цветаева

Он был странен:

ночами не спал

и соседей будил

громким возгласом,

вдруг,

о чем-то вспомянутом.

Про него говорили,

что он – нелюдим,

ну, а он-то

всего лишь

не шел на попятную:

он людей заносил изначально

в два ясных столбца —

в плюс и минус.

И далее

плюсом отмеченных,

представлял себе всех —

под занавес,

у конца

пути своего земного —

отрезка вечности.

Престарелый ребенок,

двадцатых своих годов;

суеты вокзальной

поклонник,

обожатель

заброшенных станций…

Пламень солнца ему был —

призыв,

фосфор лунный —

зов.

Снисходительный

к стольким вещам

и готовый придраться!

Мне в наследство

кроме:

полночный его бред,

черный

чайноголизм,

кровля рваная

кленов

рыжих…

Старший друг мой невиденный

и —

мне роднее нет! —

старший брат —

не единственный! —

Единокнижный.

Его ремесло

Теперь я воюю.

С той самой даты.

Отринув изгибы

поникших плеч. —

То он мне сковал

серебристые латы

и —

легкий в руке моей —

острый меч.

И он же

в отряде

моих раздумий

суровых

ратников

снарядил…

Две армии —

в братской крови

тонули,

он —

битву сковавший —

а был невредим.

Вернулась.

Живая.

«Какую другую,

кузнец,

снарядите

и следом —

рать?

Поправьте

коня драгоценную сбрую

и тесную Вашей руке рукоять

меча моего

Вы потрогайте,

ну же!

Ах, как Вам —

уверена! —

повезло:

другие —

от Вас —

по кровавым лужам… —

Какое гуманное

ремесло!

А все же мне жаль Вас:

дорогою дальней

не манит нещадная битва

ничья.

И в Вашем жилище —

одна наковальня

еще горяча.

«Бороться…»

Бороться

с этим!

Леса прогибая плечом,

озера с морями и реки шагая вброд.

Внутри,

с собою —

как борются с саранчой

в масштабах страны,

призывая к борьбе

народ.

Чтоб, с верным пафосом

все ороша поля,

спокойным жестом поправив за ухом прядь,

насмешки и гордости

весь израсходовать

яд

и с чистою совестью,

пафос согнав,

сказать:

«Наши поля спасены,

голод предотвращен…»

В ставшей великой шинели сойти —

вождем.

Всех своих дней грядущих.

И прошлых еще —

тех усмиренных бедствий,

в которых и был рожден.

Бороться

с этим!

И этому весть учет.

Вспомнив невзгоды,

всех прочих опередив,

первой смеяться.

Пусть память их извлечет

и за ненужностью

буднично

сдаст в архив.

«Будь разночинцами с ним в девятнадцатом, то бы…»

Будь разночинцами с ним в девятнадцатом, то бы

разными вышли, как, впрочем, и вышли сейчас.

В книжном шкафу по ранжиру бы высились томы,

мой составляя писательский иконостас.

Он бы служил… правоведом, пожалуй: в сем чине

было б раздолье ему затянуть пояса

более чем, он ведь любит себя и поныне

сводом законов своих ограничивать сам.

В дымных бы комнатах я, подперев подбородок,

слушала ярые споры неглупых мужчин,

так же, как он, молодых, но среди которых

он бы не спорил, отличный от прочих, один.

Он бы забрел за компанию с кем-нибудь в местный

мысли вертеп, собираясь скорее назад.

Может, впервые мне спор показался бы пресным!

Может, впервые ничто не хотела б сказать!

И, промолчав, чуждый всем политическим смутам,

буркнул бы только: «На кой они Вам сдались?..»

Я б возмутилась, конечно, но с той минуты

что мне с ним рядом какой-нибудь социалист!

«Воля», «земля», «революция» были… Вдруг – нате!

Нате, народница, Вам не присущий покой…

«Верно, пусть лучше пребудет со мною фанатик,

чем Вы, такой, не сживетесь со мною, такой».

Виктору Гюго

Упрямым камнем сотен баррикад

в сосудах возбужденного Парижа

я жду; и вот уже звучнее, ближе

гвардейских ног реакции набат.

И думаю, примкнув своим плечом

к соседу (мы сроднились тут, в отряде):

повстанцев вождь – всегда на баррикаде,

монарх – всегда как будто ни при чем.

«О, как бы мне хотелось говорить

с самим тобой, носитель алых мантий!»

Но не язык, а резвых ног под платьем

моих нужна в бою нещадном прыть.

И выученным следуя азам,

взбираюсь я, насколько хватит шага,

чтоб заалело полотнище стяга,

пока враги не выдавили залп.

«О, как бы мне хотелось не ценой

гвардейцев ли, повстанцев жизней сотен,

лишить тебя короны! Как ты против

потерь монаршей власти надо мной!»

Но мне в покоях сказочных дворцов

охоты нет искать себе покоя —

уж лучше быть зажатой синим строем

мундиров в огнестрельное кольцо;

уж лучше крик: «Монархию – долой!»,

чтоб супротив – орудия вспылили…

Я – Франция времен Руже де Лиля,

где всюду – бой.

Отпущение

Репей не виноват, что он – репей,

что он придирчив так и часто склочен.

Пленят другие тонкостью стеблей

в оранжереях, он же – вдоль обочин

цепляет только тех, кто сам мешал

ему расти таким неприхотливым.

Не виноват! Как вздорная душа —

моя, с досады жгущая крапивой.

В пути сдавалась, рухнув наконец

к его корням… А сколько было прежде,

ершистыми цветами чтоб венец

носили и колючки – на одежде?..

Репей не виноват, что он – репей…

Но в черноземном сердце – чую – завязь

желанья непроторенных путей!

Чтобы – не вдоль и чтобы – не касаясь.

Who wrote Holden Caulfield?[1]

Эй, вечный Колфилд, покуда взрослеет мир!

Холден, приятель, мир молод душой покуда

и, смерив юношей долю нью-йоркских миль,

он задается вопросом, где утки с пруда;

и выбирает пока из лошадок двух

ту, что жует овес – не галлон бензина

жрет по высоким ценам;

а Сэлинджер Джером

трубку берет и болтает так просто, как друг;

эй, вечный Колфилд, покуда в десятках мест —

ведь не в одном же Нью-Йорке такие мили —

истины трудных подростков имеют вес,

пишут тебе: я пишу тебе, пишет Билли[2].

Как провожу лето

…А мальчик вырос: деятелен, деловит,

и это ему идет, и он мне такой по душе,

и я им горда, и даже не так уж злит,

что я без него, без милого, в шалаше;

что я не могу сказать, ему в том числе,

чем примечательно лето мое, ползет.

Пусть новизна – ему, а мне врать зачем?

Вся – у корней, пусть другие идут на взлет;

вся – у земли: я два раза была с отцом,

повоевала – там все заросло репьем;

за бесполезное лето лишь выгорело лицо

в рамке и за стеклом, так похожее на мое.

Из библиотеки

Любимый мой! Юный сентябрь. Лучший месяц за то,

что умерло вовсе не все иль погибло не вовсе

и что, не покрыв головы и пока не увязнув в пальто,

в желаньях скромна, вся подладясь под раннюю осень:

едва ли прошу у такого тебя оголенности веток,

бравурности алого цвета дерев, листовой позолоты…

По-зимнему скован и бел был далекий твой предок,

возможно; пусть ты невиновен: лишь вышел в него ты.

О, можно еще не запрятывать книжки, покуда

хранит чистоту и не тучно, безоблачно небо,

каким я люблю его, чтоб без фантазий. Неруда!

и мне, рыжий томик, земное подай на потребу!

Щенка двортерьера, что, родственность нашу учуяв,

за мной увязался и трусит, как я за тобою два года.

Но платят за преданность разве? Ведь будто плачу я

щенку колбасой – не берет! Что поделать, такая порода.

О, нужно быть проще, как в том разговоре старушек,

одна из которых, древнее, просила другую с балкона

купить ей пломбира! Пусть, если покой твой нарушу,

то только в святой простоте; наносное – за боны!

Любимый мой! Юный сентябрь. На древе надежды

еще не опали все листья, молящие цифр, но – в строчку.

О, весь этот ворох бумажный, подножный… не кончится

прежде,

чем ты будешь кончен.

Первое

Это будет леген… подожди,

подожди… ДАРНО!

Он – как сорняк, заполонивший поле

моей, тобой возделанной, души.

Хочу швырнуть ему в лицо: «Доколе?!»,

а получается пролепетать: «Как жить?..»

Чему хочу учиться? Аппетита

к тому, что есть я и со мною есть —

из вежливости чуть, и так претит мне

доверием оказанная лесть

ему. А ты – отзывчив простодушно

на каждый и нечаянный молчок!

Как я ночами плакала в подушку,

как сердцу становилось горячо

и голове, все силившейся разом

всю душу выполоть, чтобы и след простыл

его побегов. Чтобы одноглазым

подсолнухом, веселым и простым

взросло. К тебе. Я тороплюсь с вокзала

на тротуара полосе цветы, цветы…

охапками. А мне недоставало

для одного

души

всей широты.

День Памяти в Болгарии

…И только море Черное шумит.

А мы в двенадцать замерли, молчали.

Пять дней болгарских было за плечами,

и на шестой день вдруг такой пиит!

От Христо Ботева – на памятнике павшим,

взор к небу поднимаете – и вот:

Кто за свободу дрался, мол, и умер даже,

тот никогда в народе не умрет.

Я замираю с мыслью о советско —

болгарских флотских силах, что давно

погибли тут, завидую, что детству

не моему столкнуться суждено

с такою былью прошлого… Едва ли

сейчас представить сходу я могу,

как три бойца так рано умирали

на этом живописном берегу.

«Здесь розы чтут, а маки не при деле…»

Здесь розы чтут, а маки не при деле,

в пыли, склонясь, алеют у дорог.

Так и душа моя в моем усталом теле

поникла, от разлуки на пределе…

О, поскорей отбыть болгарский срок!

Будь не в обиде, щедрая страна!

Спасибо за твое гостеприимство,

но не отвыкнуть: Родина – одна,

и, хоть немного времени для сна,

мой мальчик успевает мне присниться.

Здесь розы чтут, но маки мне, однако,

гораздо пышных запахов милей.

И вот, вроде провидческого знака,

растут, слезами черными накапав

из чашечек… Дороги же – к тебе.

Когда я Сольвейг

Когда я Сольвейг, воздух свеж и сиз,

колюч от лап пронзающих деревьев

и заштрихован – так, что только из

зверей кому возможно выйти к двери.

Когда я Сольвейг, чужды города

душе моей, оскалившейся дико,

прозрачной, как озерная вода,

и плачущей, как тает кубик льда,

от в соснах заблудившегося крика.

Когда я Сольвейг, голос твой дрожит,

дурной мой Пер, гонимый злой молвою.

Позволь мне, друг, твою заштопать жизнь,

брат нелюдимый, здесь расположись —

в тепле огня и терпком духе хвои…

Когда я Сольвейг, ты – уже не плох,

совсем иное я пою отныне:

пусть люди знают, Пуговичник, Бог,

что путь мой солнечный и лыжный непрерывен!..

На маяк

До сих пор впечатление, будто выходишь к доске,

до сих пор вызывают, и жизнь преподносит уроки

в ежедневном зубрении… В кровь обиваю пороги,

ты в тумане одна – яркий флаг на моем маяке

в красном платье своем выпускном… Почему до сих пор,

по какому веленью, богов каких проклятой воле

мой бумажный кораблик так редко находит свой порт?

Потому что тебе не понравилась книжка Пиньоля?

Мой смотритель, поверенный всех моих мизерных дел,

я в шторма пробираюсь на свет, катастрофы минуя!

Буревестник садится на тонкую руку к тебе —

это я окунаюсь в густую житейскую бурю.

Это я рада встрече и счастлива дружбе, когда

крики чаек пронзительны над воцарившимся штилем…

Маякни! – По колено мне будет большая вода!

И приду, как столетьями в гавань суда заходили.

Д’Арк

Ты ныне выдумана или позабыта

окажешься, как канувшая ночь, —

в моих мечтах всегда стучат копыта,

а Францию не в силах превозмочь

враги, пока ты войска во главе

и у Христа за пазухой. Живая

в моих строках: и не забронзовев,

и до агонии, предательски сгорая.

Не меркнет блеск твоих сребристых лат,

и знамя вслед вовек не потускнеет.

У завоеванных оказывалась врат,

и покорились райские той деве,

которую Набоков обожал[3],

как ночью с нею бывший лотарингец,

которая, пылавшая душа

такая же, сестрой была Марине[4]…

Как скромен рядом с их стихами мой,

едва выходит должная осанна!

Крести меня мечом, склоняюсь, Жанна!

Пребудь со мной и страстной, и святой.

На 30 декабря

Шагать, бодрясь, по ледяному насту,

без сна, не признавая полумеры,

от белой мглы не опуская век…

Не сдамся Королевы Снежной царству,

пылающая нежностью и верой

так, что и на подлете тает снег.

Когда мне с ним и день нещадно краток,

малышка перед страшным словом «Вечность»,

что не мираж в пороше, вдалеке…

С любимым – не любителем перчаток —

могу, подняв забрало, ей навстречу

идти и руку греть в своей руке.

Капризам Герды рьяно потакая,

живет мой Кай, а я его из плена

спасать берусь. Дворца холодный свод

не устрашит! Футболка намокает

в районе сердца, оседают стены —

я так его люблю, что тает лед.

Неявный диалог

Илья Бондаренко. пос. Скуратовский, Тульская обл

Я пил чай из блюдца,

Пил из чашки,

Пил из кастрюли

И черной канистры,

Пил в людных местах в манжетах.

И где не было никаких людей.

Пил, сидя верхом на танке,

Пил на блошином рынке,

Я выпил весь чай.

Я выполнил свой долг.

© Бондаренко И., 2015

Букет

Мы виделись раз в неделю,

Я без нее дичал.

И пуговицы летели,

Когда я ее встречал.

За полчаса до экспресса

В груди ускорялся ритм,

Ее приносили рельсы

И не было больше рифм.

Я в тот бесконечный вечер

Заранее знал вагон,

И поезд ведром картечи

Просыпался на перрон.

Тогда протолкнувшись ближе

К вагону и в муть окна

Смотрю сквозь стекло и вижу

Она выходит! Она!

И красный букет небрежно

(А я гляжу на нее)

Она вдруг бросает между

Матрацами на белье.

Осиленная неделя

Под ворохом разных дел

Назло текла еле-еле

Я ждал ее и хотел.

Мечты разлетелись пухом

Лишь яркий букет пестрил,

Насыщенный мерзким духом

Того, кто его дарил.

И в это мгновенье сгинуть

Владела мной мысль, уйти,

Чтоб горько смотрела в спину,

И чтоб кричала «прости!».

Народ, проводницы, сроки

Свиданьям и отпускам,

Но огненные потоки

Текли по моим щекам.

И где-то тогда томился

Главенствовший ухажер.

Тут поезд остановился

Как взгоряченный хор.

«Что, ждешь моей теплой встречи…» —

Подумал, ступив назад.

Но выдавив «добрый вечер»,

Я вдруг опустил глаза.

А после темно и тошно,

И горечь во мне цвела

Ужасно взбесило то, что

Она и не поняла.

Шепнула: «Привет, любимый?»

Я ждал, что еще соврет,

Вокзал гремел Хиросимой,

И-и… – мы пошли вперед.

Два пассажира

Два пассажира спорят, не давая

Друг другу досказать в трамвайном гаме.

Едва один откроет рот, зевая —

Другой туда уместится с ногами.

Два пассажира видных, как жар-птицы

На жердочке последнего трамвая.

Прикладываясь с горлышка к водице,

Оттаявшей у старого сарая.

И в череде невзрачных остановок

И в пепле остывающих моментов

Черпают мир ковшом из установок

Успевших запылится аргументов.

Два индивида в остром нетерпенье

Не соглашаются о сущности либидо

Живые образцы совокупления

Другими представителями вида.

Игра

Двор. Железный жираф. Зябко и тряско.

Этот меткий мороз снова целит в суставы и кости.

Невидимые футболисты то и дело поднимают пыль.

Деревья ведут неторопливую беседу:

1 – е д е р е в о:

Я полон внимания.

2 – е д е р е в о:

А если так?!!

И швыряет на стол лист с пятью заостренными

вершинами.

1 – е д е р е в о:

Нас не пугают злые погоды.

Не восклицать нам робко: «пальто бы…»

3 – е д е р е в о, пропуская ход:

Азарт хорош для молодых,

Мне надо фору, передых.

1 – е дерево, сбрасывая еще 2 листа:

Слушайте все, что я могу насвистеть на толстых и

тонких струнах.

Ветер усиливается.

1 – е д е р е в о:

Я пою.

2 – е д е р е в о:

Во вдохе – жизнь,

А выдох смертен

Шашлык Земли

Одень на вертел.

1 – й П р о х о ж и й:

О ветер, ветер, будь здоров!

И в барабаны бей ковров!

Деревья могут только тихать

А гонги временные – лихать.

3 – е д е р е в о, роняет тонкую ветвь с тремя желтыми листьями:

Душа глядится в кляксы луж

Я выиграл! – Козырный муж!

1-е дерево закатывается мелким хохотом листьев.

3 – е д е р е в о:

Сейчас, тогда, в любое время,

Слаба, беспомощна мораль, —

Что толку ставить ногу в стремя

Когда тебе кобылу жаль!?

2 – е д е р е в о:

Конец – всегда конец.

Вы слышите, где-то играет песня?

1 – е д е р е в о:

Трубы загробное мычалово

Милей, чем Юлия Началова.

3 – е д е р е в о, указывает 2-му на 1-е дерево:

Он милый парень, переливается черно-зеленым

в пробирке двора и водит хоровод созвездий.

2 – е д е р е в о:

Певец! Певец!

1 – е д е р е в о:

Я не больше певец, чем ветер, дождь или солнце,

чем волна, окатившая склон. Каждая песня что-

то значит. Без нее не полно существование.

Тишина – певец, без нее не было бы пауз, и все

звуки смешались бы в единый гул. Я не знаю, что

есть такого ценного у вас. Я Пою – равно – Я

имею.

И силой буйной кроны выбью

Сухую пробищу двора.

3 – е д е р е в о:

И что видно наверху?

1-е дерево:

Там птичий звон небесной пылью

Разносит в облаках «Пора».

2 – е д е р е в о:

Тускнеют солнечные нити.

Он был моим, теперь ничей.

Ладонь листа в кулак сожмите!

Казну оставил казначей.

Теперь казнит и строит козни.

1 – е д е р е в о:

Казнить надумал – так казни!

Только, чтоб не было возни.

3 – е д е р е в о:

Без боли – нет смерти.

Проверено! Верьте!

2 – е д е р е в о:

Так, значит, конец?

2 – й п р о х о ж и й:

Дворовый детский стадион

Что молодость – лишь слайды, клипы.

Она закончилась, как сон,

Раскланявшись со мной у липы.

Что здесь осталось? Только стужа,

Болезни, предвкушенье бурь.

Что бьет в нас изнутри наружу,

Мы бьем назад – снаружи внутрь.

2 – е д е р е в о:

Что слышу братья, слышу и немею —

В своем богатстве сам же погребен,

Кружба ворон над всем, что я имею,

И цвет листа уже здесь ни при чем!

Усиливается холодный ветер, начинается дождь.

2 – й п р о х о ж и й:

У каждого окна… нет, точно, у каждого окна —

предметы хвастовства одни и те ж. Оттого окна

сделались похожими друг на друга.

Да я и сам уже не могу понять, что такого особен-

ного сам в себе имею.

1 – е д е р е в о:

Этот человек – эквилибрист. Его страхуют фа-

келы и вертел. Он задается похвальными вопро-

сами.

3 – е д е р е в о:

Нет. Его черные пальцы никогда не лягут на

белые клавиши.

1 – е д е р е в о:

Чтобы подпрыгнуть – нужно оттолкнуться от

дна!

3 – е д е р е в о:

Он носит под одеждой труп.

1 – е д е р е в о:

Нельзя избавиться от болезни, не осознав, что

болен!

Я хотел бы посвятить ему свою песню.

2 – е д е р е в о:

О чем вы говорите!? Склон – полог! На нас уже

двинулась северная лавина!

1 – е д е р е в о:

Я имею то, что я пою. И больше здесь ничего нет.

Я пою для него.

2 – е д е р е в о:

Лес костенеет, ребра качаясь, трещат.

Вода стекленеет. Восход солнца – дощат.

1 – е д е р е в о:

Ты сгустил краску небесного холста. Все небо

затянуло.

3 – е д е р е в о:

Ш-ш-ш…

Лето уснуло.

3 – е дерево про себя:

Это случалось не раз и не два.

Что мы имеем —

В морщинах коры

Кольцами дыма вьется в года,

Конец и начало игры.

Инструкции к стулу

Где взять инструкций к стулу и чай Ван Гога?

В желтый стакан – искусственной бы заварки…

Последний десяток лет я сплю плохо

Неподалеку тут, в сине-зеленом парке.

Обычным служакой, вяло бреду со смены

В серых ботинках, стоптавших седое лето

В почте, не доставляющей перемены,

В поле подсолнухового рассвета.

Автопортрет не старится, там мне тридцать.

Я уже знал, как остается мало…

Мало цветов заблудится в море ситца,

Бросившись с нервной кисти на покрывало…

Короткий полет

памяти ШМ

Логичная клетка заполнена сажей,

Разряженный воздух и слезы сиделки,

Где в области сердца пахнет пропажей —

Я пью бессердечные посиделки.

Короткий полет видавшего виды,

Штурмующего закаты пилота;

Штурвал от себя и шлоки из Гиты

В колючую проволоку восхода…

Медный всадник

Пылится… нет, не местность – время

Мне отведенное. Торг неуместен.

Нога тверда, чтобы качать ей стремя,

А может, чтоб верней стоять на месте.

Я нагоняю пыль – оживший всадник,

Вонзивший шпоры в медь глухим ударом,

И стоны верст летят за виноградник,

Но как украсть дающееся даром!?

А суета повсюду: сбоку, сзади

Сопровождает от рождения до смерти,

И медный конь дрожит под весом клади

В стандарте карусельной круговерти.

Я сбился с времени и заблудился в датах,

Терять – пустяк, страшнее – оглянуться.

Я начался в истоке циферблата

Чтобы в конце пути туда вернуться.

Нет смысла ехать к океану

Нет смысла ехать к океану,

Достаточно взглянуть на небо,

Увидев в синем отдаленье

Воздушный флот и след за судном.

Нет смысла плыть по океану,

Ища глазами в дымке берег,

Довольно посмотреть – а нет ли

Вдоль неба фьордов горизонта.

А есть ли смысл смотреть на небо?

Не лучше ли его представить:

Безбрежность режут скрипом чайки,

Кораблик, пущенный ребенком

Безвольно вынесен на берег,

Горячей гальки хруст под влажной

Ступней коснувшейся прибоя

И облака далекий парус,

Подсвечен яркими лучами

И мы сидим с тобою рядом

Вверх обгоревшими плечами.

Она разговаривает со мной

Она разговаривает со мной, нежно смеясь

Кошками во ржи, высоковольтными проводами.

Незаметно любит меня, не ругаясь и не разводясь,

С кем бы я ни стоял, она всегда стоит между нами.

Сколько было потрачено ластиков и карандашей,

Сколько выпито, скомкано, выброшено и потеряно —

Она смотрит в глаза и обнимает меня за шею,

Она гораздо больше меня во мне уверена.

Она разговаривает со мной стихийными бедствиями,

Кем-то в погонах, превышающим полномочия,

Неисчерпаемыми причинами и последствиями

Она разговаривает со мной днем и ночью.

Можно сказать, что она бесконечно хороша собой,

И нескромно заметить – иногда мы с ней чем-то схожи,

Только каждую ночь она укрывает меня с головой.

Не обращая внимания на одежду и на мой цвет кожи.

Она

Она пришла и сказала…

Точнее, она сидела.

Возможно, что у вокзала,

Вряд ли что с пользой дела

Я ее не расслышал,

Как оказалось после…

Через полгода с лишним

Спали друг друга возле.

Молодость отползала,

Словно была случайной,

Что же она сказала —

Так и осталось тайной.

Отец

Болен отец, случается с каждым,

Материя – вещь неверная,

Встретил весну, как кукла в кровати,

Осень не встретит, наверное.

Вижу, как жизнь в унитазе смыта,

Вначале шальная и полная.

Лицо его словно бы не умыто,

Как карта больничная – желтое.

Что оставляет он, с чем уходит?

Буду грустить о нем.

Память найдет меня, как наркотик,

Чтоб проглотить живьем,

Кто-то уходит, кто-то приходит —

Схема, заезженная до дыр.

Если ли занятье привычней для плоти

Чем оставлять этот Мир..?

Ритм

Радость – глупит, жизнь – виноватит.

Снова опасность в обход опасенья…

Я через день говорю себе «хватит!»

И через два – меняю решенье.

Сердце с биением – разные вещи,

Как уверяют почившие в бозе —

Грань между «жив и уж нет» вряд ли резче

Грани меж «нет и не было вовсе»

Жизнь – суть театр и поданный ужин

Есть декорация к скуке итога,

Сыграна роль, мне больше не нужен

Ни собеседник для диалога

И ни замешанный смысл на драме

В доме построенном сикось-накось

Я пережеван углами – ртами

И ты, войдя ко мне – обозналась.

Работенка

Иногда поэтам подворачивается работенка

Не особенно чистая, но поэты не выбирают.

Периодически кто-то ждет от них ребенка,

Ну и вообще бытовые трудности напирают,

Поэты – не обыкновенные эгоисты,

Отличаются многим от большинства живущих.

Они не торгуются, когда предлагают триста,

И легко отстраняются от предложений пущих.

В жизни без толка им мало что интересно,

Ценно одно лишь время, как ресурс невозвратный

И поэтому с ними заговорить неуместно,

Даже если они проживают у вас в парадной.

К слову сказать, жить с ними – невозможно

Себе на уме, как правило, выпивохи

И девианты, врывающиеся безбожно,

Как мотыльки, в ночное окно эпохи.

Это же можно заметить про публицистов,

Лучших художников, скульпторов, музыкантов,

Немного танцоров и иногда артистов,

Впрочем, скорее гениев, чем талантов.

Что, запугал? Не думайте, их немного

Ну и они, как правило, нелюдимы,

Если однажды вас с ними сведет дорога,

Не привлекая вниманья, пройдите мимо!

Или рискните и, перейдя к обману,

С ними ведите речь про любовь и бренность,

Может быть, это послужит тогда роману,

Песне, а может, фильму про современность.

Смешной музыкант

Смешной музыкант на маленькой сцене

Дергает скрипку за нежные части.

В горячим экстазе, упав на колени,

И звуки, рожденные органом страсти,

Влетают в немые слои подворотен,

И взломанных пылью ушных полуарок,

И сходят цвета со старинных полотен

На занятых милой зевотой кухарок,

Свой день начинающих возле конины

Отборного сорта и даже довольных

Своим превосходством над плотью скотины,

Не зная мелодий, кроме застольных.

Но звуки запнулись вагоно-трамвайно

Извытые, как в лихорадке озноба

И слесарь, возникший на сцене случайно

Клянется кухарке в любови до гроба.

Смешной музыкант безликий и хрупкий

Как будто очнувшись в центре арены,

Неловко шагал и вытягивал руки

Вперед, чтоб ощупать отвесные стены.

Ты

Ты облачилась в черное и стоишь,

Словно сам секс в человеческой упаковке.

Там, где кругом только мертвые скаты крыш,

Ты куст жасмина, раскинувшего головки.

Как я могу отдалиться? Пространство – жжет!

Ты мне нужна, как Фаусту Мефистофель.

Ты тем прекрасней, чем утонченней лжет

Твой искушенный рот и арийский профиль.

Я унижаюсь, дикая Бовари,

Ты шевелишь губами и все по новой…

Нет! умоляю, только не говори!

Все уже сказано… Бродским и Полозковой.

Полнолуние

Шок от удара ладонью по голове рождает музыку губ,

Эхо шагов вторит крику, обрушенному на асфальт,

Оглохший и липкий от снега, где низкие ноты труб

Рассыпаны в петлях следов, троих разбегающихся. И альт

Пытается поддержать рассеянный, еле слышный ритм,

Но немота превращается в жилах города в снегопад,

Над небом, венчающим верх колодца и алгоритм

Музыки бездыханности жителей, волокущихся наугад,

В поисках подворотен, чтобы уткнуться белками глаз

В отражение ужаса, направляющих взгляды вскользь,

Но охрипшие репродукторы вдруг разносят

лохмотья фраз,

Серые, с лицами первых встречных,

продолжают идти врозь.

Вечерняя виолончель

Ольга Челюканова. г. Москва

Родилась в Приморье.

Окончила Литинститут имени А. М. Горького.

Член СП России.

Живет в Москве.

© Челюканова О., 2015

Звучит беллиниева «Каста дива»

Существует гипотеза о взрыве сверхновой как о стимуле зарождения жизни из неживой материи.

Звучит беллиниева «Каста дива».

Рождается сверхновая звезда.

Внизу зияет океана грива

И лязгают земные поезда.

Пока прельщают нас иные дива

И держит тяготения узда —

Звучит беллиниева «Каста дива».

Рождается сверхновая звезда.

Но отблеск гармонического взрыва

Еще падет на эти города.

Звучит беллиниева «Каста дива».

Рождается сверхновая звезда.

Огонь животворящей катастрофы

Уронит свет на каторжные строфы,

На спелых философий сок

И на сухой безжизненный песок…

И все предстанет просто и правдиво.

Звучит беллиниева «Каста дива».

Песочные часы

Набросьте плащ иллюзии сверкающий

На груду безобразнейшего хлама…

Тончайшей амальгамой целомудрия

Покройте крови алчущие зевы…

Завесьте золотыми словесами

Испод поступков и изнанку помыслов…

Прекрасными и чистыми устами

Целуйте ненавистные уста!

Перейдена черта. Перейдена черта.

Безмерно и всемирно мы устали.

Да отдадимся Замыслу и Промыслу —

Слепой Фемиде с вознесенными Весами.

Да огненным мечем разящей девы

Отсекновенно будет суемудрие

Пред величавой колоннадой Храма,

Где поздно согрешать. И поздно каяться.

Разделение

Мир прост, как весенняя песня синицы.

Но в сердце втыкаются черные спицы.

Мир чист, как вода из веселой криницы.

Но в сердце втыкаются красные спицы.

Мир светел и ярок. С ним хочется слиться…

Но в сердце втыкаются белые спицы.

Париж

Авантажный шансонье

Там поет шансоны.

И субтильный шампиньон

Падает в бульоны.

Там салаты-оливье

Кушают мадамы.

Там гарсоны, кутюрье

И шершеляфамы…

И с улыбкой анаконды,

Пожирающей сердца,

В Лувре там парит Джоконда.

Без начала…

Без конца…

Песня

Ветер клонит вереск. И листья кружит.

Наступает миг – ни вечер, ни день.

Как он мал и тесен. И как он велик!

Необъятный миг, говорящий истину мне…

Это просто осень. Причуды дождя.

Это старый вальс… И блеск витражей…

В синих фонарях полоски огня…

Ты ступаешь тихо. Присаживаешься тесней.

Будем говорить мы о том, чего нет.

О волшебных снах и странных словах.

И встают картины. И гаснет рассвет…

Гаснет – не зардевшись, чтоб миг навечно продлить…

Гамлет-Гамлет. Так оно бывает…

1. Игры на флейте

Гамлет – черный кузнечик замученный

Монолог произносит заученный.

Розенкранцы-то с Гильденстернами

Притворяются псами верными —

Однокашники-стукачи.

Не прогневайся. Помолчи…

Гамлет – белый кузнечик замученный,

Весь интригами перекрученный…

А друзья – укатили в Англию.

Надо думать, их ждали там.

2

Гамлет-Гамлет. Так оно бывает —

Бедный, сумасшедший тугодум

Свой сушеный Виттенбергский ум…

Видите – как рыба, разевает

И безмолвие зияет в нем.

И горит мучительным огнем.

Гамлет-Гамлет. Так оно и будет.

Лучшее горючее сгорит —

А предатель правит и царит.

В мире не прибудет —

Не убудет.

Не пробудит

Мир не месса Баха,

Не твоя крахмальная рубаха,

Где твоя отравленная кровь.

Разве, говорят, – одна Любовь…

Гамлет-Гамлет. Так оно и было.

И в твоей и в нашей стороне —

Словно по натянутой струне.

Молодым, талантливым – могила.

Остальным – немного погодя,

Тусклые итоги подведя.

Тишину с висков своих сотри.

Стой у рампы и на нас смотри.

3. Куколка и бабочка

…Сначала ты немножечко Офелия,

Потом, уже по-крупному, Гертруда…

И снова после тяжкого похмелия

Очнется новоявленный Иуда.

И посреди стукачества и блуда,

И напрочь оболваненного люда

Не будет Чуда. Не взмахнуть крылами.

Давно б рукой на все махнули,

Но, слышишь, там, в тени и гуле

Веков отшедших

Лишь голос ясноразличимый.

И распадаются личины

И гениев, и сумасшедших.

И лишь собой становятся они.

«Элои, Элои, ламма савахфани?»

Камень

переложение из Леонардо

да Винчи, 1494 г.

Камень отменной величины,

Недавно вышедший из воды,

Возлежал на высоком месте

У приятной рощицы,

В окруженье цветов и трав.

От прекрасных их красок устав,

Он увидел тех, кем мостятся площади.

Там, внизу лежали они. Их много.

Собой они вымостили дорогу.

И наскучили камню травы,

И плакучие эти нравы,

И сей камень решил низринуться,

Чтобы к братьям своим придвинуться,

Чтобы стать таким, как они.

Вот на чем закончил он дни —

Легкомысленно убежал,

Средь желанного общества пал.

Он лежал и страдал жестоко

От звенящих подков железных,

От колес тяжелых повозок

И от путников нелюбезных,

Что его пинали ногами.

В беспрестанном шуме и гаме,

Весь в грязи, во прахе, в навозе,

Он порою приподнимался

И к высокому месту покоя

Его тщетный взор обращался.

Подобное случиться может с тем,

Кто от уединенных созерцаний

Сползал в бессмысленную горечь дел,

И городов, и зол, и толп, и тел.

Лишь о ней…

Слова твоей любви

Так искренно полны твоей душою!

А.С.Пушкин

Лишь о ней, все равно – лишь о ней, —

О прельстительной, о проклятой,

Среди роз и среди камней

От рассвета и до заката!

Лишь о ней, навек и на миг,

О навязчивой, неуловимой,

Пирамиды прекрасных книг

И в глуши цветок нелюдимый!

Лишь за ней паденье и взлет,

Милосердие, вожделенье.

По следам золотым ползет

Пре-ступленье.

Что она – свобода иль плен?

Что она – награда иль кара?

Возрождение или тлен?

Райский свет или мрак Тартара?

Лишь о ней хочу говорить,

Иллюзорной ли – настоящей…

Лишь ее хочу подарить:

Потаенную ли, – парящую.

Лишь о ней, все равно – лишь о ней,

Лишь о ней говорить хочу.

Среди роз и среди камней

Возжигаю свечу.

Садик

Порою кажется, не без резонов

И к неминуемо большой досаде,

Что девственные джунгли Амазонки —

Всего затоптанный больничный садик…

И, кажется, весь мир – больничный садик.

В нем тихо все болит-живет.

Белейший доктор выйдет из засады

И в желтоватый корпус позовет…

Звезда

Непостигаемо прекрасна,

Горит над городом звезда.

Она прельстительна и властна

И не погаснет никогда.

В края надмирные, иные

Ведет высокие умы.

Ее лучи пронзили ныне

Броню трагическую тьмы.

Глубокая река

Тысячелетья, о, ты говоришь с небом.

Глубокие тайны охраняешь ты.

Ты говоришь с небом.

Тысячелетья, о, небо в тебя впадает.

Скользишь по равнинам, многомудрая.

Небо в тебя впадает.

Тысячелетья, о, плавно несешь воды.

Доставь эту лодку в край спокойствия…

Плавно несешь воды.

Темно-красное танго…

Темно-красное танго нагнало меня накануне,

Раствориться велело. Затем приказало: держись!

Удивляла меня золотой простотой полнолуний,

Журавлиною жалобой – новорожденная жизнь.

Открывала мне двери, в которые страшно стучаться.

Зажигала лампады, которые не затушить.

Называла по буквам заглавные признаки счастья.

Я шептала за ней только слово короткое – «жить».

Обдавала меня соляными волнами морскими.

Овевала ветрами, огнями сжигала, любя.

Поверяла нетленные тайны и слухи мирские.

Против воли своей – я опять понимала себя…

Novella

Ночь

Асфальт. – Улики, следы и блики.

Обманчив шквальный панелей штиль.

Урбанистические улыбки.

Неотоваренных грез утиль.

Подъезды-бары-рекламы-фары…

И пары, пары – плывут подряд!

Остерегающе вальтасарам

Намеки огненные горят.

Модификации одиночеств…

В оконных рамах – миров ряды,

Морфей и морфий пиров непрочных,

Едва глядящих из ерунды.

Бледнел неон. Такова природа.

Все ближе утро. И вот, и вот

Сквозь облака сероводорода

Сереет города кислород.

Она

Кто-то крадется каинно. Кто-то авельно ластится.

Кто, как все геростраты, производит растраты…

А иной – твердокаменный, да задавлен напастями!

Кто-то – строит шалаш… Кто-то – метит в палаты.

Не хочу ничего! Только чистого воздуха.

Не хочу ни советов твоих, ни напутствий.

Надоело летать и довольно наползано.

Мне бы – просто шагать; мне бы в радость —

споткнуться!

Не хочу ничего, только дайте обрывочек

Этой блеклой лазури, печальной и немощной…

Что поделать с собой в диких дебрях привычного?..

Мое Море колышется, шепчет во тьме ночной!..

Что поделать с собой? Ничего не поделаешь…

Признаю. Отступаю. Спокойно и плавно я.

А потом – устремлюсь в это синее… белое…

Пожелайте теперь мне счастливого плаванья!

Поцелуй Гермины

Каменеющий,

Связанный ты по рукам и ногам,

Как Татьяна Египетская

Из статьи незабвенной Белинского.

Я – не Пигмалион.

Но тебя – не отдам.

Нужен новый Роден,

Чтоб по новой родил,

Чтоб отсек от тебя скорлупу,

Чтоб тебя расковать рисковал…

Галатея моя ты,

Но рода мужского. Ого.

Галатея моя, золотая,

О, проснись-пробудись,

Расколдуйся – целую, как надо,

Как во всех знаменитых финалах,

Когда разрушаются капища, скопища зла

И, напротив, в сиянье лучей,

Восстают до небес колоннады,

Очевидно, как я понимаю, – добра…

(Тут и в трубы трубят,

И врата отворяют,

И чудовища облик чудовищ

Теряют.)

Галатея родная моя,

Мне галантно подай лимонада,

Я так голодна…

Не скрывай от меня

Свой удушливый ужас

Перед новой судьбой,

Перед новой борьбой.

О, мужчины умеют и любят бояться.

Сядем. Поговорим. Обойдется. Помаду утри.

Памятник курящему

Он курил на ветру вокзала.

И одежды его терзало.

Улетел продувной кепон

Без особых к тому препон.

Человек лишь следил вполглаза

Чтобы курево не погасло.

Улетело пальто в рассрочку.

Ну и ладно. Поставим точку.

Он от ветра лицо схоронил, —

Сигарету оборонил.

Улетели очки, пиджак.

Ничего. Проживем и так.

Он лопаткой сложил ладонь,

Защитить последний огонь.

Улетел носовой платок —

Вслед за поездом – на восток.

Он курил на ветру в затяжку.

Беззащитно-бела рубашка…

Он курил на ветру вокзала,

Оттого, что Тебя умчало.

«Цыганка по двору бродила…»

Цыганка по двору бродила.

Глазами жаркими сверкая,

Цыганка душу бередила,

Не молодая, но такая…

Звезда холодная горела.

Лучами мертвыми живила.

Душа цыганки пела, пела…

Лучи холодные ловила.

Когда упала навзничь песня,

Цыганка очи опустила.

Когда осталось только «если» —

Лучи холодные ловила.

Цыганка душу бередила.

Лучи холодные ловила.

А может, грела, да горела?

Но до конца цыганка спела.

«А Сольвейг – пела…»

А Сольвейг – пела.

Сколько сказано об этом…

Гляди: ее душа исходит светом

По-детски. Безнадежно и несмело.

И тело невесомым стать успело.

Среди миров, которым нет предела,

Среди лесов слепая Сольвейг пела…

Пророку

Глаза возводишь. Руки воздеваешь.

Слова высокопарные вопишь.

Но через слово ставишь: «понимаешь?»

и, что ни жест, – через плечо глядишь.

Ты, как и раньше, жаждешь отраженья.

Ты, как и прежде, пониманья ждешь —

до одури, до головокруженья,

до самовозгорания. И все ж,

скажи: каким народам на потребу,

преображен брожением времен,

в широком жесте примерзаешь к небу

и к небу твой язык приговорен?

На смену аватарки

Рождаясь заново, пускаясь в авантюру,

Меняя лик и, может быть, фигуру,

Хоть иногда, не очень кардинально

И не вдаваясь в «область инфернальну»,

Ты осторожен будь, о, автор Интернета,

И не избегни моего совета:

Подобен свету будь, подобен свету.

В двоичном коде ты привык к свободе…

Я «Белой Пирамидой» не была и «Черным Кубом»,

Но фотку поменять – как это все же грубо!..

В несовершенстве мира…

В несовершенстве мира

Забвенья не купить.

Из царского потира

Целенья не испить.

Коряво, косо, косно…

То ссоры – то пиры.

Уткнись глазами в космос,

В хрустальные миры…

Свершится обретенье

Сияющих красот

Под сладостное пенье

Зияющих высот…

Придите же, придите,

Там Китеж и Кижи…

Прейдите же, прейдите

Крутые рубежи…

…Бескрыла и безверна,

Заземлена, как встарь,

Вздыхает лицемерно

Космическая тварь…

Вечерняя виолончель

О, утоли моя печали,

Вечерняя виолончель.

Будь монотонна лишь вначале

Всепонимающих ночей.

Среди распластанного быта,

Распавшегося бытия

Твоя пронзенная молитва,

Рыдательная лития…

Как голос медлен в небе медном,

Печали дщерь – виолончель,

Ты в сердце пламенном и бедном

Толкни заветную качель!..

Качай, и возноси, и милуй,

Запечатлей свою печать

Высокой музыкальной силой.

И утоли мою печаль.

Прямая речь

Анатолий Пискунов. г. Москва

Я родился в Крыму, когда область находилась в составе России. Затем меня вместе с полуостровом переместили на Украину. В середине 80-х перебрался с семьей в Москву, где до сих пор и живу. Выпустил три книжки стихов: «И так недосягаем горизонт» (2006), «Весны сияющая бездна» (2012), «Ковчег XXI» (2014).

© Пискунов А., 2015

По земле

Ступай себе, – сказали, – с миром!

Дорогу выстлали пунктиром.

И я пошел куда глаза

глядят, упругий, как лоза.

– Давай, вперед, – велели, – с Богом!

Пути змеились за порогом,

и корабли, и поезда

несло неведомо куда.

Я шел, и полз, и плыл, и ехал.

И голоса, и шум, и эхо,

и перепалку зла с добром

ловил приемник под ребром.

Ах, эта скатертью дорожка,

и вслед ослепшее окошко,

и путь по местности земной

с ее лукавой кривизной…

Поэзия

Январь с его недобрыми богами оконная оплакивала

створка.

Пока богему нежили Багамы, поэты прозябали

на задворках.

Не надписи на банковском билете, не ласки

куршавельских содержанок, —

поэтов порождает лихолетье и приступы обиды

за державу.

Поэзия Сибирью прирастает и Старым укрепляется

Осколом.

На холоде тягучая, густая, не колой запивается —

рассолом.

Поэзия продукция изгнаний, напитков алкогольных

и солений…

Собою пересчитываю грани, углы тугие с иглами

вселенной.

Свистят пурги распущенные плети, звенят мороза

бронзовые розги.

Заходятся немеряно в поэте заплаканные дети

и подростки.

На небосводе строки многоточий. Уставилась

галактика недобро.

Душа моя стихами кровоточит, и ноют

переломанные ребра.

Трещит зима в березовых суставах.

Крещенская карга царит на свете.

Поэт озяб? Его согреет слава. Лавровым одеялом.

После смерти.

Зимнее утро

Ночь, охриплая собака, звезды, холод и века,

дочь бессонницы и мрака – среднерусская тоска.

А наутро – тучи в клочья, скрипы дворницких лопат,

речь воронья да сорочья – нарочита, невпопад.

Из подъезда, дверью гулкой салютуя декабрю,

выбираюсь на прогулку и рассвет благодарю

За старательных таджиков, расчищающих Москву.

А еще за что, скажи-ка? – да за то, что я живу

И донашивать ботинки, и протаптывать могу

первозданные тропинки в ослепительном снегу.

И за то, что, не дождавшись образумленной зари,

словно за ночь настрадавшись, угасают фонари.

Сирень цветет

Весны и лунной одури слияние. Как будто кровь

отхлынет от лица,

сойдет с небес лиловое сияние на ветки, наши веки

и сердца.

Не легок на подъем теперь, с годами я

(налог на прегрешения таков).

Но вновь затеет май свои гадания сиреневою

массой лепестков.

Не все приметы верные сбываются: ромашки лгут

и тешится Таро.

Но куст зацвел – дыхание сбивается,

проснулся бес и просится в ребро.

Тесей

Боги ли шепнули мне: «Беги!», я ль решил,

что сделать это вправе…

Долог путь к известности и славе – коротки

к бесславию шаги.

Уходя, тебя на берегу спящей, беззащитною оставлю.

И хотя еще себя прославлю, оправдаться так и не смогу.

Образ твой сумею сохранить – сгубленной запомню,

неповинной.

Свяжет нас незримой пуповиной та твоя

спасительная нить.

Оттого что стихнут голоса или пустота возникнет рядом,

Ты очнешься и тревожно взглядом черные догонишь

паруса.

Потрясенно выдохнешь: злодей, раненой волчицею

завоешь.

Быть неблагодарными – всего лишь качество

врожденное людей.

Все как есть покажется игрой, выдумкой никчемной

и нескладной.

То, как поступлю я с Ариадной, эллины простят,

ведь я – герой.

Венера

Дождь за окнами. Прохлада. Под охраной, в тишине

Спит античная Эллада, улыбается во сне.

В зал войду, еще не зная, что пойму я наконец:

это вечности связная, это гения гонец.

И растроганное зренье затуманится слегка,

лишь известное творенье вынырнет издалека.

Изменяются манеры и ваянья, и письма.

И прообразы Венеры обновляются весьма.

Паву высечет земную чья-то юная рука.

Только сердце ждет иную, пережившую века.

И понятнее, чем прежде, и заметней станет вдруг:

это памятник надежде без одежды и без рук.

Нет, она, прошу прощенья, никакой не идеал.

Это веры воплощенье в неживой материал.

Славься, каторга исканий, вся в мозолях, и в крови, —

та, что высекла из камня искру вечную любви!

В ресторанчике приморском

В ресторанчике приморском, на терраске,

где прохладно ближе к вечеру и сыро,

пивом пенным я смывал дневные дрязги,

пыль дорожную и все обиды мира.

Я проматывал открыто, без утайки,

состояние души пивным бокалом.

И глядел, как непоседливые чайки

режут небо по немыслимым лекалам.

Над акациями ветер поднимался

и сгущалось и темнело голубое…

И все лучше, все яснее понимался

ровный говор черноморского прибоя.

Ночные страхи

Переулки глухи, гулки, тени гонятся за мной.

Что за глупые прогулки под недоброю луной?

Эй, спокойно, без истерик, и пугаться не спеши!

Впереди короткий скверик и, похоже, ни души.

Как же, будешь беззаботен, если возится в кустах

и глядит из подворотен распоясавшийся страх.

Все тревоги по дороге, если в окнах ни огня.

Перепуганные ноги отделились от меня,

и шаги все чаше, чаще, и все громче сердца стук…

Только светит шар молчащий, зацепившийся за сук.

Млечный путь

Уютны летние потемки. Шумы вечерние негромки.

Фонарь зажегся на столбе. Я размышляю о судьбе.

Над холостяцкою закуской о благе думаю, о зле.

Недобрый гений мысли русской, мостится водка

на столе.

Грущу о времени бегущем и звезд изогнутом ковше.

О том, что сумерки все гуще в окне вечернем и в душе.

О полосе туманно-млечной, где блещет и моя звезда.

Седой тропе, рутинной, вечной, из ниоткуда в никуда.

Одиссей

– Не со щитом, так на щите вернусь, – я смолоду

вещал.

И вот я здесь, как обещал. Хромой, слепой и в нищете.

Ну, что ж, едва мы за порог, навстречу – беды и грехи.

Да, каждый в юности Ахилл, но пятку вряд ли кто берег.

Окопы долгие кляня (себя и клятвы заодно),

дурной войны цедил вино, дарил троянского коня.

Мы Трою взяли. Мы смогли! Она в руинах и в пыли.

А где шатался я с тех пор? О, это долгий разговор…

Не на щите, но со щитом – живой я все-таки, прости.

А что там было по пути, о том когда-нибудь потом.

Время

Я ворочался на сеновале, в одиночестве, трезвый вполне.

Бесконечные лапки сновали безо всякой опаски по мне.

Все кололись травинки сухие, все зудели, чесались бока,

все гудели такие-сякие комары в глубине чердака.

За дворами лягушки кряхтели, заглушая мольбу комаров,

и скрипели вдали коростели, словно двери соседних

миров.

На стропилах лежала граница между мною

и Млечным путем,

и неслась по нему колесница в побледневший от звезд

водоем.

Это время мое пролетало, как, наверно, у всех и всегда.

Только пыль от копыт оседала – и на травы,

и на провода…

Ночью

Высокий шалый гром без церемоний врывается

и шарит по углам.

Ломаются сухие ветки молний и падают охапками

к ногам.

Над улицей, двором и чьей-то грядкой нальется

зорким светом высота.

Полнеба озаряется догадкой, к чему земная наша маета,

Кому нужны и трепет, и отвага – те хлопоты,

которые пусты.

И хлынет очистительная влага, врачуя крыши,

окна и кусты.

Со вздохами, ворчанием и звоном уйдет гроза,

успев перемешать

елей сирени с елочным озоном… дыши,

пока дозволено дышать!

Опять ни облачка на небе

Опять ни облачка на небе, в душе ни горести, ни зла.

Заказан осенью молебен во славу света и тепла.

Мотив, известно, незатейлив, но звуки женственно добры.

Осин с березами запели многоголосые хоры.

Какие солнечные числа для песен осень отвела!

Звучат возвышенно и чисто лучистых дней колокола.

Всего отпущено по смете: и медь, и золото в листве.

И думать не к чему о смерти, когда ни тучки в синеве.

Непогода

Моросящего дня кабала, ни заката тебе, ни восхода.

Безупречною осень была – бездорожье теперь,

непогода…

Сквозняками ходи по Руси, раздувай парусами карманы,

деревянные свечи гаси, окуная в тоску и туманы.

Золотые лампады круши, приближая к седому пределу.

В нашем небе не стало души, потому-то и холодно телу.

Выметай этот лиственный сор, отзвеневший осенней

сусалью.

Обезболивай сонный простор холодов обжигающей

сталью.

И крутись и вертись допоздна – и замри на пороге

с разбега.

Разъясняется даль. Тишина. Предвкушение первого снега.

Свобода

Нам с тобой в диковину счета за курорты, яхты,

снегоходы.

Кто там уверял, что нищета дарит ощущение свободы?

Дикий Диоген? Или Сократ? Их собрат, царапавший

пергамент?

Умники болтали, что с деньгами хуже, чем без бабок,

во сто крат.

В юности мы млеем у костра, к старости проходит

это вроде.

Хоть монета явно не сестра, все ж родня какая-то

свободе.

Пусть я не разут и не раздет, но, как нитки бус,

висят заботы.

И не мне заморский президент жалует щедроты

от банкноты.

Со своей растерзанной страной я делю все беды

и невзгоды,

чувствуя затылком и спиной стылое дыхание свободы.

Дождик ленивый

Дождик ленивый в окошко накрапывал.

Я в чебуречной талант свой закапывал.

Или откапывал? Кто его знает…

Важно, что был я действительно занят.

Пальцем водил по дубовой столешнице.

Хохломолдавской подмигивал грешнице.

Обалдевал от свинины без жира —

той, что, возможно, собакой служила.

Пьяный, обкуренный бог помещения,

точка московская, повар кавказский,

вот уж спасибо вам за угощение

мертвой водицей, добытою в сказке.

Уксусно прыскали в небо соления.

Прыгали стулья: летела Вселенная.

Грязное небо в воде пресмыкалось.

Плавали в небе окурки. Смеркалось.

Я два и два сложил

Я два и два сложил, я их связал и стопку бросил

в угол по привычке.

Душа теперь похожа на вокзал, куда не ходят даже

электрички.

Тут залы ожидания в пыли, а живопись на стенах

коридора

причудливей фантазии Дали, разнузданнее кисти

Сальвадора.

Умолкла безалаберная речь, ушла она с букетами,

вещами.

Ни сладкого тепла счастливых встреч, ни слез тебе,

ни трепета прощаний.

Ослеп, оглох и онемел перрон, и рельсы

обленившиеся ржавы.

И сумрачно, как после похорон судьбы, любви,

надежды и державы.

Фантом

В темных стеклах отражаясь, я, не зная почему,

вдруг испытываю жалость к силуэту своему.

Тот, с фигурой вроде груши в опечаленном окне,

измочаленный, обрюзгший, обращается ко мне,

затерявшемуся в дымке, толще льда, толпе планет.

К человеку-невидимке: голос есть, а сути нет.

Сам по себе

Я сам по себе. И не ваш, и ничей.

Я беглый, как этот весенний ручей.

Свобода, свобода и только свобода —

от края оврага и до небосвода.

Рассыплется снег и пригреет едва,

как пустится в пляс молодая трава.

Кленовые почки возьмут и взорвутся —

со стаями строчки на зов отзовутся.

Я сам по себе. И ничей. И не ваш.

Весна это мой заполошный реванш.

На солнце земля сгоряча задымится.

В ночи соловей невзначай затомится.

И месяц потянется, легкий и тонкий,

чтоб мальчик полез целоваться к девчонке.

И ты непременно со мною поладишь,

коль из-под скорлупки проклюнется ландыш.

Я сам по себе. Я почти что ничей,

тебя не считая, детей и врачей.

Еще не считая, конечно, внучат,

которые ножками в двери стучат.

Еще – моложавых, но ржавых друзей,

которым пора к ротозею в музей.

Еще не считая России и Крыма.

И жизни, которая неповторима.

Только на рассвете

Говорят, что только на рассвете смерть и незаметна,

и легка.

Широко забрасывает сети в этот час недобрая рука.

Небосвод под утро пуст и бледен, как бумаги

девственный листок.

На слова беспомощные беден заревом не тронутый

восток.

Лишь на миг забудутся сиделки, от ночных забот

едва дыша,

тут же вдоль обоев и побелки проскользнет

незримая душа,

не смущая жалобами близких, и пока восток едва

белес,

невзначай уходит, по-английски, под покров

надгробий и берез.

…Долго наблюдал я, как светало. Разливалось утро,

как река.

Только что-то вдруг затрепетало и, как моль,

коснулось потолка.

В кругу многоликих теней

Валентина Беляева. г. Воронеж

Мир литературы огромен, поэтому я работаю в поэзии, прозе и публицистике. Выпустила несколько книг. Произведения всех трех жанров печатаются, я получаю воодушевляющие отклики читателей и пишу дальше. Отдаю себе отчет в том, что моя поэзия относится к стилю ретро, который не считаю предосудительным или отжившим.

Представление образов в глазах мужчины в моих стихах может казаться странным, но, как мне видится, его мир более масштабен, хотя бы потому, что Женщина самой природой ощущает себя неуязвимой лишь за его надежной спиной.

Стихи – не только музыка, чувства, мысли, это еще и тот пьедестал автора, где он обнажает соответствие либо, наоборот, несоответствие смысла созданного им произведения мироощущению своей личности. Я чувствую себя жительницей планеты, поэтому так часто в моих произведениях представлен взгляд на Землю с космических высот либо, наоборот, из потустороннего мира, откуда хорошо видны «подводные камни» царящих реалий нашего времени, – скорее грустных и часто безнадежных. Не принимаю поэзии «светящегося фейерверка». В ней – ничего, кроме фальши.

© Беляева В., 2015

«Что же там, за разумным пределом…»

Что же там, за разумным пределом,

В миг рожденья отбитой чертой?

Может, шлях протянулся ямской,

Весь усыпанный звездною пылью,

Над закатным лучом онемелым

В ледяную вселенскую тишь,

Где от ужаса лишь помолчишь,

Вдруг увидя мелькнувшие крылья.

Да, наверно… Но что же таится

В первозданной округе Его?

Неужели там нет никого —

Человека ли, птицы ли, зверя?

Может, зреет в траве голубица,

И в кругу многоликих теней —

В блеске звеньев господних цепей

Распахнутся у глаз моих двери…

«В лабиринтах столетий, ушедших в рассыпчатый прах…»

В лабиринтах столетий, ушедших в рассыпчатый прах,

Ты, мой друг, ищешь тени безвестных Великих.

И найдешь палачей у подножий задымленных плах,

Их секиры в надежных, в трудах заскорузлых руках

И под сводами храмов скорбящие лики.

Там, где ищешь ты тени загубленных предков своих —

У заросших холмов на обочинах где-то,

Ты услышишь, как ветер гудит – и протяжен, и лих,

Как молчит нерожденный, сжимающий легкие стих

Золотым изваяньем у трона поэта.

Там, где ищешь ты свет голубой поднебесных десниц

И вселенские, божией данью, законы,

Ты увидишь дрожанье березовых мокрых ресниц,

Перламутровый отблеск во взглядах уродливых лиц

И пустые глазницы распятой иконы…

«Ты слышишь меня, дорогой современник…»

Ты слышишь меня, дорогой современник,

Чертежной эпохи потерянный пленник,

Не мы ли с тобою остались вдвоем?

Вот здесь, в неизмеренном этом пространстве,

В его и цветистом, и странном убранстве,

Где гимном вселенной кричит воронье.

И что для тебя эти земли – холмисты,

И крик журавлей – непокорен, неистов,

Сквозь тихие вздохи слепой тишины?

Что чувствуешь ты, глядя в небо глубоко,

Едва ли засветится трепетный локон

В твоем же окне безупречной луны?

Не ты ли, согнувшись, дрожишь у престола,

В рассвете увидев глазницы монгола —

Горящими звездами в утренней мгле?

И я презираю тебя, соплеменник —

Своих же детей неподсудный изменник

На этой наследной распятой земле…

«Ты шел, обременен своим недюжинным умом…»

Ты шел, обременен своим недюжинным умом,

С заплатанным мешком, в смятенье преданной печали.

И, будто на холсте, березы трепетно молчали,

Меж порослями сосенок склоняясь над холмом.

О чем ты размышлял у их подножий, как певец,

Внезапно пораженье потерпевший? И, бледнея,

Губами шевелил едва, и было все виднее,

Как над твоим челом парил обугленный венец.

На белой бересте ты что-то медленно писал,

Затерянный во времени Архангел умиравший.

А маленький березовый листок, к ногам упавший,

С мольбой о чем-то тихо говорил и угасал…

Голос из-под земли

Не ты ли, потомок, немой созерцатель

Зеленых созвездий, и глух, и безлик, —

Безвестных холмов вдоль дорог созидатель?

Не ты ль, новоявленный богоискатель,

Не слышишь мой горький и сдавленный клик?

Умом щедрой дланью небес наделенный,

Уже никогда не оглянешься ты

На блеск изумрудной листвы оживленной

И крик журавлей над равниной зеленой —

В сжимающих дланях своей нищеты.

Взгляни же когда-нибудь в небо пустое,

Мой бледный потомок, и жалок, и слеп,

Когда твой очаг с голубой берестою

Едва ли горит, близ грязи водопоя,

А угол походит на каменный склеп.

Взгляни в это небо – оскалом безбрежным.

Ты видишь? Уже опустило оно

Космической мглой, и живой, и безгрешной,

На землю твою в тишине безмятежной

Свое бездыханное гиблое дно…

«Там вечные соцветья ковыля…»

Там вечные соцветья ковыля

И заросли безмолвного кургана.

Мелькнет на миг в кустах крыло фазана,

Забрезжит даль в расцвеченных огнях,

И затаит дыхание земля.

Ветрами заметенный перекресток.

И рябь едва рожденных чистых блесток

Подрагивает на его камнях.

Там Отрок бледный, потеряв свой дом,

Искал его, блуждая странной тенью.

Ордынская стрела, в одно мгновенье

Блеснув зрачком в малиновом песке,

Качалась мирно в стебле золотом…

Откуда-то ползла на небо льдина,

Восток и запад, слившись воедино,

Мерцали точкой на Его виске…

«О, боже, что там, прячась за столбы…»

О, боже, что там, прячась за столбы,

Во власти странных судорог мерцает?

То вспыхнет как огонь, то угасает,

Внезапно укрываясь сизой мглой?

И кто же там, венцом твоей судьбы,

Внезапно появившись привиденьем,

Глядит виновно, словно в искупленье,

Закрученной в спираль стальной иглой?

Рожден исчезнуть, вскрикнул где-то миг…

Сгущаясь, сумрак каменный свисает

И вдруг к ногам с презрением бросает

Твою же горсть отточенных лекал.

И сумасшедшим белым вальсом лик

Слепой звезды с дыханием холодным

Срывается в падении свободном

Чистейшими осколками зеркал…

«Закат сползал в небесный перевал…»

Закат сползал в небесный перевал.

Далекий горизонт в огне жеманном

Казался цепеняще первозданным

И, чуть вздохнув за склонами холма,

С величием надменным уплывал.

В холодном застывающем пространстве

В тупом метафорическом упрямстве

Луной светилась полночная тьма.

В малиновом мерцании угли

Вокруг пещер смиренно угасали.

Прекрасные березы в ночь бросали

Как свечи опаленные листы.

А там, вдали, на краешке земли,

Столетьями неслыханно раздольной,

Стояли под десницею престольной

Усыпанные звездами кресты…

«Ты уйдешь далеко – на чужую дорогу…»

Ты уйдешь далеко – на чужую дорогу,

Будешь версты обочиной долго искать.

Зубы крепко сцепив, к незнакомому богу

Обратившись, молитву впервые шептать.

И своими ль веригами страждущей воли

Непременно в продажном рассвете сверкнешь?

Будут блики смеяться. И в тихое поле

Ты, внезапно бледнея, зачем-то свернешь.

Но с каким наслажденьем восход устремится

За тобой из горнил раскаленных глубин!

И откликнется эхо в дурной огневице

Леденящего скрежета снежных лавин…

Обернешься… Подтаявший след на дороге,

На камнях лишь мерцанье луны – никого.

Да мелькнет чей-то крест на мгновенье убогий

Под кружащим листом во вселенной его…

1945 г. – 1970 г. XX века

Какой удивительный звук! Это – старая венская арфа.

Чайковский, Шопен! Я – на сцене средь моря цветов!

О, как горячо моя старая бабушка Марфа,

Таясь, перед ликом Мадонны молилась о том…

Ах, бабушка! Ей ли не помнить, как в стенах вокзала

Немецкий пилот средь обломков его умирал?

История – судьбы миров в жуткий узел вязала.

И бледный архангел на арфе ей гимны играл…

А я все ползла под обломками черной фанеры

Средь вздыбленных свастик в окрестный вселенский

простор.

И белой звездою – светящимся ликом Венеры

В полуночном мраке горел чьей-то бабушки взор…

Ах, бабушка! Я ли с крыльца твоего с белым бантом

На русой косичке плыла по орбитам планет?

В столицу, Москву! И сквозь годы большим

музыкантом —

Уже утонченной арфисткой иду в белый свет.

Афиша, театр… Я – под светом пылающей рампы!

Ах, бабушка! Ты дождалась все же этого дня!

За тысячу верст в тусклом свете облупленной лампы

На главной газетной странице увидишь меня!..

О, сколько же лет… Я пришла к ней —

к ослепшей уж Марфе.

Стою под окошком. С пластинки чуть слышен романс.

Простит ли?.. Ведь я никогда не играла на арфе.

Играли меня… В блеске лезвий ножей в преферанс…

«Что странно в том? Ты стал однажды жертвой клеветы?…»

Что странно в том? Ты стал однажды жертвой клеветы?

Но это лишь явленье неподсудных древних истин.

Еще не раз Служитель их возьмет холсты и кисти

И разукрасит все твои дороги и мосты.

Он тоже человек! Он ненавидит подлеца!

И, ласковой Фортуне молодой целуя руки,

Он, долг отдав ей, полон вдохновенья сладкой муки,

Чистейшую слезу смахнет с горящего лица.

Что странно в том! Палач с секирой не приемлет лжи!

И чист его мундир, закон достоинства и чести.

И вы с ним, словно братья-близнецы, отныне вместе

Пойдете собирать в мешок колосья спелой ржи.

Что странно в том! Но ты из глубины души эссе

Достанешь, бросив на пол покосившейся светелки…

Уйдешь… Присядешь в пыльные сосновые иголки,

Последнюю версту обняв, рыдая на шоссе…

«Развилка… Замерзающие ели…»

Развилка… Замерзающие ели…

То гаснет, то опять горит фонарь.

Звезда сквозь наползающую хмарь

О чем-то тихо плачет безутешно.

О чем ее беда? Не обо мне ли?

Не я ль ее осколки в эту ночь,

Обжегшись, соберу в ладонь и прочь

Уйду, как призрак, теменью кромешной?

Где даль ее промозглая таится,

И что он мне, бездомному, сулит?

Под ветром ли заиндевевший скит

С огнем в окне свечи его нетленной

Иль зоркие глаза седой волчицы?..

И, к сердцу прижимая звездный тлен,

Я вдруг почувствую всей кожей плен —

Жестокого величия вселенной…

«Что ты знаешь, скажи, о возвышенной грусти…»

Что ты знаешь, скажи, о возвышенной грусти,

Об огромной душе, охладевшей, пустой,

О старинной иконе над свечкой святой

И о времени этом в обличии монстра?

Неужель ты не видишь, мое Захолустье,

На ветвях молчаливых березовых крон —

Эту белую-белую стаю ворон?

Не ордынское ли золотое потомство?

И не ты ль эту землю, не зная гордыни,

Сохранишь для свистящих имперских ветров —

Вдоль обочин, долин и заросших бугров —

Под крестами, вон там, у зеленого устья?

И, в грязи утопающей вечной святыней,

Как живое зерно на чужой борозде,

Тихо дышишь, спустившись к болотной воде,

Не виновно ни в чем, ты – мое Захолустье…

«Тихий Шепот… О нет, ты о нем не узнаешь…»

Тихий Шепот… О нет, ты о нем не узнаешь.

И, судьбе благодарен, спокойно черпаешь

Океан небосвода в глазах у друзей.

А мгновенье спустя за твоею спиною

Тихий Шепот крадется слепой тишиною,

Выжидая свой преданный час-фарисей.

Тихий Шепот… Он знает тебя, он – бессмертен!

Затаится неслышно, как замерший ветер,

И в хрустальных слезах поклянется в любви.

Ну, а ты помолчишь, словно инок смущенный,

Светом чистой звезды с головой облаченный,

И не зная, что он весь – в твоей же крови.

И метнутся у глаз пожелтевшие листья,

С молчаливой рябины багровые кисти

Задрожат над твоею наследной скамьей.

Ты увидишь закат у родного порога

И как в блеске его серебрится дорога

Под ногами твоими ползущей змеей…

«В сумрак ночи вползает малиновым заревом чудо…»

В сумрак ночи вползает малиновым заревом чудо

И к полудню взойдет в ослепительно белый зенит.

В изумленье земля, возгораясь огнем изумруда,

Слышит, как средь сияющих стрел первобытного блуда

В бездну канувший снова «Союз нерушимый» звенит,

И к смиренью седой патриарх призывает с амвона

Прижимающих к сердцу железо юнцов легиона.

Ранним утром восходит вселенское вечное диво.

«Третий Рим» просыпается в шуме зеленых ветвей.

А Голгофа Его слышит в грусти своей молчаливой,

Как в столетья имперские флаги возносит стыдливо

Мелодичный трезвон под луной просвещенных

церквей.

День проходит. Закат полыхает древнейший

И уносит в космический холод микроб уцелевший…

«Эверест бросил в ноги мне эти ступени…»

Эверест бросил в ноги мне эти ступени…

Я спускался по ним в золотые поля.

Бледный ангел мелькнул, грохотала земля,

Унося его лик за окном эшелона.

Умолкало на ветвях берез птичье пенье,

И пространство времен замедляло свой ход.

Опускаясь на землю, темнел небосвод,

Белый свет загоняя под крышу полона.

Дикий ветер кому-то кружась откликался,

И рвалась завывая метель за спиной.

Я стоял на уступе скалы ледяной

И глядел на поля у ее пьедестала…

Мне все кажется – я по ступеням спускался.

Гимн Вселенной пел тихий классический бас.

А предавшее сердце металось у глаз

И о вечности звездной жестоко шептало…

«Там взгляд, расплющенный перстом…»

Там взгляд, расплющенный перстом

Высокой праведной десницы,

Узрит, как птичьи вереницы

Простятся с сумраком полей.

Там, сидя под чужим крестом,

На пир бродяга опоздавший,

К груди прижмет листок упавший

И пропадет в туманной мгле.

Там отрешенный свет луны

Вздыхает тихо сизым мраком,

И кости свежие собакам,

И крик распахнутых дверей.

И чьи-то тени вдоль стены,

В молчании, прикрыв зеницы,

Идут, святы и бледнолицы,

В зеленом свете фонарей…

«Города на былых пепелищах…»

Города на былых пепелищах

И безмолвье заросших холмов,

И дымящие трубы домов,

И ликующий возглас рассвета…

Тут есть все: чистый снег на кострищах,

Фонари средь полуночной тьмы,

Обелиски вдоль башен тюрьмы

И пьянящий вкус бабьего лета.

Тут есть все. Но пошли мне ты, Боже,

Пропыленные доски моста,

Над которым, сгорая, звезда

Скинет облик ужасной химеры.

Где свернется змеиною кожей

Этот воздух за мной на ветру.

Где, вздохнув полной грудью, умру

Я в парсеке каком до Венеры…

«Там земли богаты ветрами…»

Там земли богаты ветрами,

Немереных троп голытьба,

С распахнутой дверью изба

Таит, озираючись, вздохи.

Дымится закат вечерами,

Чуть слышен березовый скрип

И ветхий заброшенный скит

Стоит монументом эпохи.

Там вечный погост у ограды,

Чуть клацнет железный затвор.

И мутный бессмысленный взор

Зеркальных осколков вселенной

Уловит огни клоунады

В пыли городских площадей

И свет путевых фонарей

Над челядью их соплеменной.

Там неба святая криница

Никак не дождется грозу.

Дрожащие тени ползут

Под стенами крепости молча.

В полуночной тьме вдоль границы

Ссыпает Луна изумруд.

И Время разора и смут

Стекает под логово волчье…

«Гранитные скалы, все круче тропинка…»

Гранитные скалы, все круче тропинка —

Средь кедров и елей, берез и ракит.

Мужчина и Женщина, бросив свой скит,

Спускались на Землю в порыве спонтанном.

Чуть хрустнула первая снежная льдинка,

И, ровной чертой – сизой тенью столба —

Версты у далекой дороги, судьба

Их путь преграждала в безмолвии странном.

Дышала зима, и средь огненных листьев

На Землю спускался тяжелый туман.

Мужчина и Женщина шли на майдан —

Среди фонарей – на околице рая,

Не зная его ни законов, ни истин…

А бедный Их ангел – меж звездных пустот,

Присев у распахнутых белых ворот,

Лишь горько заплакал, уже умирая…

«Под унылым дождем, слыша осень вполуха…»

Под унылым дождем, слыша осень вполуха,

По лоскутной грязи подмерзавшей листвы,

На границе земли, далеко от Москвы,

Шли навстречу зиме две слепые старухи.

Где-то тут был журавль с их наследной криницей,

Что давно уж в кострах чьих-то тихо сгорел

И сердца их, убогих, по-прежнему грел

На исписанных мелко тетрадных страницах…

А старухи идут, гомонят – не глухие.

Что с того, что за лесом укрылась заря?

Вспоминают империю, Бога, царя,

Что дороги в России все так же плохие.

Лунный блик заскользит на их сморщенных лицах,

Чуть задержится дрожью сомкнувшихся век.

И расстелется холст, где сквозь пламя и снег

Скачут конницы к небу в обеих столицах.

Там же – две гимназистки в пальтишках зеленых

Прижимались к воротам кремлевской стены

Под десницей великой бессмертной войны

В блеске крови ее на кипящих знаменах…

И займется огнем этот холст, где в разрухе,

Оставляя следы в пепле древних мостов —

Средь болотной грязи и замшелых крестов,

Шли навстречу зиме две слепые старухи…

«Не ты ль, Скрипач, в канаву бросил фрак…»

Не ты ль, Скрипач, в канаву бросил фрак,

Вон там, в развилке каменной дороги,

Где тихо проскрипели чьи-то дроги

И скрылись в лунном отблеске во мрак?

Не ты ль в обнимку с Бахом, мой старик,

Полвека простоишь здесь, размышляя,

Где свищет ветер, в праздности гуляя,

Да слышится глухой совиный крик?

Вернешься ли ты призраком туда,

Где юный взгляд, увы, твой слишком ярок,

Зажжет в полночной тьме свечной огарок

Под сводом из заснеженного льда?

Ах, память! Ну, зачем же ей хранить

Чистейший свет заоблачной десницы,

Когда у ног – последняя граница,

Которую тебе не преступить?..

Смычок в канаве тлеет и чадит,

Мерцает как безумная Венера.

И скрипка из обугленной фанеры

Библейской купиной в руках горит…

«Лишь миг… Парящий лист на землю ляжет…»

Лишь миг… Парящий лист на землю ляжет.

Затихнет вихрь степенно над тобой.

Зеленое Созвездие судьбой

Безумным светом вспыхнет, уплывая,

И что крадет, увы, тебе не скажет…

Осколками полуночную мглу

Засыплет и в обычную золу

Тотчас же превратится, остывая.

И дрогнет твердь у ног… И холод снежный

Ее немых отточенных камней

Заглотит блеск и дым твоих огней,

О грешных тайнах вскользь упоминая.

А ты, вглядевшись в даль земли безбрежной

Под жуткий вальс осеннего листа,

Увидишь арки вечного моста,

Бессмертия его еще не зная…

Встревожив, как бабочку, солнечный блик

Леонид Советников. г. Рыбинск, Ярославская обл

Родился в 1955 году в г. Рыбинске Ярославской области.

Более трех десятков лет всерьез пишет в жанре поэтической лирики. Дипломант Всероссийского совещания молодых писателей 1996 года. С 1997 года – в Союзе российских писателей. Публиковался в ЛГ русской провинции «Очарованный странник», в антологии «Лилии», в журналах «День и Ночь», «Дети Ра», интернет-журнале «Парус», на сайте «Поэзия. ру», в региональных журналах «Ярославская лира», «Русь», «Русский путь на рубеже веков», «Окно», «Мера»… В 2014 году стал лауреатом международной премии «Филантроп».

© Советников Л., 2015

«В одиночестве, на дне сознанья…»

В одиночестве, на дне сознанья,

Что-то дрогнет, будто снят запрет,

И торопятся воспоминанья

Из потемок выбраться на свет.

Сквозь мои глазницы удивленно

Смотрит мальчик. И дрожит слеза,

Потому что тихо и влюбленно

Девочка глядит ему в глаза.

Не спугни… Потом вспорхнут ресницы,

Станет на мгновение темней.

И в глазах привычно отразится

Мир, едва ли помнящий о ней.

Загремит тележкой бомж костлявый,

Процветет вдоль свалок бересклет.

Лягут тени на глухие травы,

Как печали одиноких лет.

Как позабыть

Как позабыть о лучшем сне земном,

Который с явью до сих пор не слился?

На Черной речке в детстве он приснился —

Не в здешнем веке, а совсем в ином.

Там девочка, любимая до слез,

Такая та, что обмираю весь я,

Со дна души восходит в поднебесье,

По кромке плеса в мир речных стрекоз.

Там ярче звезды и рассвет быстрей,

Черемухи воздели к небу ветки,

И сердце, будто вольный соловей,

Не признает грудной скелетик клетки.

Одну из трех сестер по именам,

Тебя оно, волнуясь, узывало

То рыть ходы сквозь дебри сеновала,

То, рыб шугая, бегать по волнам.

Когда б на свете красоту ценили,

Глядели б неотрывно на тебя.

Как ты молчишь, с букетом желтых лилий

И выгоревший локон теребя.

Как ты поешь – и искренне, и тонко.

Как ты лежишь, не ведая стыда,

На сахарном песке, где лижет кромку

И сладко-сладко шепчется вода.

Какой бы ты была в объятьях ночи,

Стань женщиной, купайся в волнах чувств?

Не карие глаза, блистали б очи!

Не губ бутон, раскрылся б розан уст…

Но ночь зажглась, когда слепые руки

Постичь пытались, что же надо нам,

И сосны пели о реке разлуки,

И черный ветер крался по волнам.

Тебя из сна сюда переселю —

Мечтал не раз. Но глубже чуя бездну:

Скорей к тебе из этого исчезну —

Шептал поздней, а нынче лишь люблю.

Копаясь в недрах старого альбома,

Не узнаю себя. И мнится мне,

Что это ты с другим была в том сне,

А мне лишь только издали знакома.

Никогда

Никогда мы не свидимся боле

Ни в лесу, ни у речки, ни в поле

И зеленый цветок не сорвем;

И в зеленых сережках березам,

И с зеленым отливом стрекозам

Не расскажем о счастье своем.

Был избеган босыми ногами

Весь наш рай, что давно под снегами,

Лишь зеленые сосны скрипят.

– Дети, где вы? – Не ведаем сами,

Не в глаза и чужими глазами

Смотрим, как догорает закат.

«И на голос разлуки – лишь сон о далеком…»

И на голос разлуки – лишь сон о далеком.

Я держу твои руки – и сосны над нами,

Ветерок овевает твой сбившийся локон,

И ночная прохлада дрожит светляками.

Это только ручьи превращаются в реки,

Или тени – ничьи на бродячем пригорке.

Ты моя, ты маяк – пусть сквозь сонные веки

Пробивается мрак, но глаза мои зорки.

Пусть мы тени вдвоем, только речка – бормочет,

И на платье твоем оживляются складки:

Где птенцом трепыхался пугливый комочек,

Трепетания снова мучительно сладки!

Узнаешь ли меня? – Запрокинулись руки:

Я узнаю тебя, даже если забуду

Эту песню огней, эту сладостность муки —

Даже тени теней не противятся чуду.

И движеньем, что легче лесной паутинки,

Будто время разгладить, к лицу прикоснулась:

Спи, далекий, пусть утро туманит тропинки —

Я сегодня средь ночи счастливой проснулась.

«Телу легко затеряться в толпе…»

Телу легко затеряться в толпе,

А душе – в одиночестве.

Вот я иду по заросшей тропе,

Исчезающей в творчестве.

Боже, как зримо поется в глуши,

Быть бы только внимательным!

Ты меня словом, как есть, оглуши

Самым верным и дательным.

Словом, разрушившим лет города,

Воскресившим, как спящую,

Девочку, что не придет никогда

В жизнь мою настоящую.

«Есть проницательность. Есть тайна…»

Н. Т.

Есть проницательность. Есть тайна.

Мы вновь приблизимся случайно,

Когда сойдет остаток лет.

Пространств весенних окрыленность

Пронижет душу, как влюбленность,

Как весть о том, что смерти нет.

Тогда, скользнув прозрачной тенью

Меж праздностью и канителью,

Появишься, мой ангел, ты.

И будут в дымке предрассветной,

Как в легкой лирике заветной,

Сквозить небесные черты.

«Строкой отдельной всякий стебелек…»

Строкой отдельной всякий стебелек.

Быть может, мир – такой полувенок?

…………………………………Аграфа

Цветет сирень, как девушка, упруга.

Скользит ручей пружинистой змеей.

Тугую стернь взрывает лемех плуга.

Небесный пласт срастается с землей.

Все слова ждет, чтоб хорошеть всегда,

Но пласт вверх дном – чернеет борозда.

Навстречу – листья мать-и-мачех луга.

…………………………………………….

Цветет сирень, как девушка, упруга.

Ты ищешь пять случайных лепестков.

Без них весь сад – скопленье пустяков,

Одних кистей затверженная фуга.

Букет от глаз не в силах скрыть испуга:

Вдруг счастья нет и шутка – день шестой?

Скользит ручей пружинистой змеей.

Скользит ручей пружинистой змеей.

Тебе давно недоставало друга.

Кто знает мира древнего устой?

Глубинный камень, что всему натуга.

Есть ключ и омут. Между ними – мрак.

Сквозь мрак и холод всходит жизни злак.

Тугую стернь взрывает лемех плуга.

Тугую стернь взрывает лемех плуга.

Суровый муж в работе изнемог.

Не вырваться из замкнутого круга,

Но бережет и дом, и пашню бог.

Журчит вода. Выводит трель пичуга.

Прохладен дол с вечернею зарей.

Небесный пласт срастается с землей.

Небесный пласт срастается с землей

От борозды – до свежего погоста.

И человек в разладе сам с собой,

Где богу – и предвидимо, и просто.

Отходит мира ветхая короста.

Восходит Вифлеемская звезда.

Все слова ждет, чтоб хорошеть всегда.

Все слова ждет, чтоб хорошеть всегда.

И мальчик в храме подхлестнул года.

Изумлены ходящие пред Яхве:

Чист голос, как текучая вода!

Полезному не сделает вреда,

А вредное – смоковницей зачахнет.

Но пласт вверх дном – чернеет борозда.

Но пласт вверх дном – чернеет борозда.

И хлеб, и воля – достаются туго.

Ты вызов принял, будто кровный дар.

Случайно? но… покуда устоял.

Тугую стернь взрывает лемех плуга.

Вертись, земля, изнанкой на отвал!

Навстречу – листья мать-и-мачех луга.

Навстречу – листья мать-и-мачех луга:

Потверже – к небу, понежней – к земле.

Вот мера трав. И средство от недуга.

Прохладный свет на сумрачном тепле.

Поверь, природа помнит дальше нас.

Срастается с землей небесный пласт.

Цветет сирень, как девушка, упруга.

«Измятый плащ и вместо шпаги посох…»

Измятый плащ и вместо шпаги посох,

Но я люблю – так могут лишь калеки —

Медлительность дорог, открытый воздух,

Воскресших листьев долгожданный лепет.

Провинция, мой стих стучит в твой ставень

И бабочки колышет сонный парус.

Нигде вольней душа не расцветает,

Покинутей – не почивает старость.

Здесь не страны, земли не чуя темень,

Доходит мысль до простоты творенья,

Что всякий луч и стебель – несомненен,

Как вечность, проводя пустое время.

«Мне во сне явился облик милый…»

Среди миров, в мерцании светил…

И. А.

М а ш и а х:

– Мне во сне явился облик милый,

И сияли бездны и слои

Вдохновеньем первозданной силы,

И светилось имя: Эллои.

Несся дух над водами забвенья,

Над землей – подобием листа;

Крепла мысль, угадывались звенья

Повести – от света до креста.

(сожалея)

Но прервался сон мой – вот досада,

Никогда воочью не воспрянут

Семь цветов, семь нот, семь яблок сада…

А л а с т о р (таинственно):

– А восьмое – все соблазн и пряность?

Как любить – и не вкусить такое,

Если слов сильней, дороже смерти!

М а ш и а х (удивленно):

– Я искал… свободы и покоя.

А л а с т о р (про себя):

– Знай же цену пропасти и тверди.

(снисходительно)

Бредил ты, и бред твой воплотила

Моя воля… Свод ночной возник.

М а ш и а х (тревожно озираясь):

– Аластор, зачем нужны светила,

Разве мало света и без них?

А л а с т о р (увлекая в бездну):

– Прикоснись – как Девы тлеет локон!

М а ш и а х (испуганно):

– Кто она?

А л а с т о р (насмешливо):

– По имени назвать?

(горделиво)

Ты – мечтал о существе далеком,

Я – твоей мечтой… повелевать!

«Усну, а и во сне не спится…»

… Тени в пламя сбегут голубое.

И. А.

Т е н ь (бредя по берегу с Учеником):

– Усну, а и во сне не спится.

Все полнолунья дожидаться.

Разбилась жизнь, как черепица,

И ни обола – чтоб напиться,

И ни сраженья – чтоб не сдаться.

У ч е н и к (с надеждой в голосе):

– А помнишь, так же ночь молчала

Под аркой золотых ветвей,

И Эвридику у причала

Ласкал не ветрено Орфей?

Т е н ь (вполне равнодушно):

– Не верь, что тени теней слышат

И что друг друга узнают,

В подполье памяти лишь мыши

Железо времени жуют.

Тебя твоя заводит память

В тростник, которого уж нет;

Искать, задумывать, шаманить —

Тебе. Сегодня ты поэт.

У ч е н и к (смущенный):

– Ты пел – и по морям летело,

Смолкал – и души наизнанку!

Т е н ь (вдруг оживившись):

– Нет, песня пелась, как хотела

Затем, что добивалась тела,

Как голытьбы – игра в орлянку!

У ч е н и к (смущаясь еще сильнее):

– Все любишь?

Т е н ь (усмехнувшись, с намеком):

– Так не сводят с нею,

А то сольемся вместе – и…

(отворачиваясь)

Прости, с рассветом я бледнею.

Прости.

«Когда и в будущем одна печаль руин…»

Мы, оглядываясь, видим лишь руины.

И. Б.

Когда и в будущем одна печаль руин,

О, как во сне шепчу я жизни имя!

И губы тянутся к трилистникам терцин,

Воркуют голуби, как на карнизах Рима.

На форум дня стремятся лепестки,

Воркуют голуби, и помогаю им я.

В календы крошками кормила их с руки,

Смеясь, календул городских подруга.

И на колени опускались голубки,

На платье желтое, не ведая испуга.

Что миг? Что вечность? Дымная вражда.

О, если б выпасть из ее пустого круга!

Брать хлеб доверия, ценить тепло гнезда…

Ватикан

Твой каждый камень дьявольски красив,

Бог-Ватикан! Свой каменный массив

Богам и смертным ты явил, как вызов.

Мы на твоих ладонях площадей

Похожи на испуганных детей,

Блуждающих средь арок, стен, карнизов…

На площади пригрезится ли мне

Понтифика усталый взгляд в окне

Библиотеки папской, или это

Лишь преломленный отсвет в витражах

Иль блеск на алебардах-бердышах

Охранного гвардейского дуэта…

А уходя, спиною ощутив

Органной мессы сладостный мотив,

На мост Святого Ангела ступаем

И, как во сне, границу двух миров

Пересекаем, глядя в Тибр, как в ров,

Где мрак тюремных стен неисчерпаем…

«Жизнь, как платье, давалась на вырост и вот – коротка…»

Жизнь, как платье, давалась на вырост и вот – коротка.

В ней нелепым кажусь, хоть нелепей она выставляла.

Не хватает всего – голубого, без мути, глотка,

Воскового луча, что проник в заточенье Дедала.

Чем убыточней свет, тем цветней и отважней листва.

Как я осень люблю за такую с ней нашу напрасность!

Будет глубокомысленна и безупречно права

Вслед за этим зимы ледяная бессильная ясность.

Будут скованны речи речных говорящих камней.

Обесточатся ив оголенные черные прутья.

А пока – что за бред, что за чувства приходят ко мне!

По горящим узорам аллей пролагаю им путь я.

Инок

В сумерках по хляби шел, по полю,

Поднял взор – и не нашел колодца.

Вдруг припомнил: не за труд и волю —

За смиренье благодать дается.

Вот, решил от братьев удалиться,

Да воды, больные, захотели.

Гнал себя: позволил простудиться,

Проще быть внимательным – в метели.

Стал. Молился молча, неторопко,

Пред Всевышним наша доля – смердья.

И сквозь вьюгу проступила тропка —

Нет греха, что больше милосердья!

Весь иззяб, ища лесную рамень,

Отыскал застывшую колоду:

Или думал, что во всем исправен? —

Все корил, зачерпывая воду.

«Со свежего листа… Душисто веет снегом…»

Со свежего листа… Душисто веет снегом,

Декабрьский день цветет нежнее миндаля.

Соприкоснулась вновь со слишком близким небом

Такая ж как оно, прохожая, земля.

Но зябко снег пушит, теряя санный волок,

Уж прорубь в облаках синеет через край.

И знаешь, если мрак и оголтелый холод

Я не переживу, – ты не переживай.

Не простирай тоски и горестней, и выше

Посеребренных звезд и выдохнутых роз.

Считай: в цветущий сад я ненароком вышел —

Намало и шутя. Надолго и всерьез.

«Снег. И веет холодом от окон…»

Снег. И веет холодом от окон.

Одиноко в мире одиноком,

Но едины лира и душа.

Можно быть провидцем и пророком,

Тишиной и нежностью дыша.

И пустынно. И совсем не пусто.

Постоянство снега – только чувство

Всех тропинок на своих местах.

Можно душу вывернуть до хруста,

Погружаясь в этот светлый прах.

Ничего в пространстве, кроме вьюги,

Чтоб молиться об ушедшем друге,

Может, самом близком на земле.

Он молчал о маленькой услуге —

О едином слове, о тепле.

«Темнело. С воли дул холодный ветер…»

Темнело. С воли дул холодный ветер.

И было так, как будто не приветил

Меня мой друг. И ветер выл в груди:

Любви и справедливости не жди

Ни от кого, такого нет закона!

И я уснул. И видел блеск затона

И чей-то взгляд. И бриз береговой

Смирялся, будто лист перед травой.

Шептали камыши, где рощи дремлют:

Не верь себе, пока не ляжешь в землю.

«Пора уж к веку золотому…»

Пора уж к веку золотому

Припасть натруженной пчелой

И слов горчащую истому

Сбирать для фразы ключевой.

И сквозь черты чертополоха,

Бурьяна буйство, мощь хвощей

Приметить, что не все так плохо

В природной прихоти вещей.

Что, разгоняя кровь по жилам

Юнцам и даже старожилам,

Немеет мир пред глубиной,

Лишенной твердого значенья,

Но полной тихого свеченья,

Неясной прелести земной.

А в небе клин и лист кленовый —

Приметы осени, где новый

Короткий век дарован мне.

И я в тоске провинциальной

С какой-то нежностью печальной

Гляжу на летний куст в огне:

Он подражает купине.

«Вот маки – цветущие бабочки сна…»

Вот маки – цветущие бабочки сна,

Вот сны – золотые соцветия сада,

Что щедрую прелесть дарили сполна.

Но сад обнищал, покосилась ограда.

Вот сухость гремушки на месте цветка

И вызревший сон может быть смертоносен.

Вот выпуклость яблока чует рука,

И дрожь пробегает по саду, где осень.

И дрожь пробегает по телу. Старик,

Я вижу, как мы, то есть прежние дети,

Смеемся с тобой вне аллей и столетий,

Встревожив, как бабочку, солнечный блик…

«Расточая по каплям моря…»

Расточая по каплям моря,

Выбирает ли дождь, где упасть?

Шепчет он, ни о чем не моля,

даже если б молитва сбылась.

Это время текло наяву

По гремящему желобу жалоб,

Это в каждой былинке – живу!

Но и в каждом комарике – жало.

Да откуда ж на свет, как на тень,

И повывелись эти уродцы?

О, земля, твою жадную стернь

Лишь питали печалей колодцы.

Но пространства пузырь – альвеолой

Вдруг расширился, чтоб не укрыться

Было в этой омытости голой,

В эту временность не водвориться;

Чтоб, земли под ногами не чуя,

Не ища оправданий еще,

Знал: в свободном пространстве лечу я —

Упоительно небом прощен.

«Казалось, уже ни за что и…»

Казалось, уже ни за что и

Не стронуть громаду, а вот —

Подмыты пласты и устои,

И толщь ледяная плывет.

Ломая края, середины

Оковную мощь сотряся,

Подобьем судьбы или льдины? —

Она распадается. Вся.

Свидетель безумья такого,

Поймешь ли, что ты не во сне,

И лучше томиться в оковах,

Чем грезить и петь о весне.

Но ворон, как мельник, смеется!

Чернеют круги на воде.

И полною грудью поется,

Уж как никогда и нигде.

Шорох тайн абажура

Виктор Цеберябов. г. Братск, Иркутская обл

Родился в 1950 году на Алтае; закончил художественно-графический факультет Омского пединститута. В 2003 году начал писать стихи.

Публикации: журнал «Сибирь» 2008 г., журнал «Северо-Муйские огни» – 10 номеров 2009–2014 гг., проза и стихи, городские альманахи.

© Цеберябов В., 2015

«Возьмите Это, даже если светом…»

Возьмите Это, даже если светом

залиты все доступные места

и переходы – вы возьмите Это —

не всяк об Этом может и мечтать.

О том, что можно ровно посредине

волне в досаду развернуть ковчег;

и, если где-то вход загородили

и возвестили: «Не открыть ничем!», —

плевать на вход, на выход и на бреши,

на реквием, летящий в пустоту;

на озарение, которое разрежет

реальность на две: эту и вон ту,

полет которой даже с махаоном

сравнить, – наверно, просто насмешить;

но если слиться с качкою вагонной

и взвесить состояние души —

возьмите Это, даже если спеты

нет, нет, не все, но важные слова.

Коль словом трудно обозначить Это —

всего верней на версты уповать…

«Богатой данью даль манила…»

Богатой данью даль манила,

и ветерок шептал о том,

что ни пейзаж, увы, унылый,

ни дня режим, увы, пустой;

ни диалог дождя и листьев

о том, что лучше – высь иль ниц,

ни даже речки берег мглистый,

ни этот приговор зарниц;

ни жар пшеницы переспелой,

ни звезды, что слезой блестят,

ни те глаза, что смотрят смело, —

не смогут удержать. Хотя…

А ветерок резвился ланью

и замирал у горных круч —

да в небо тучам на закланье

был послан дня последний луч.

«В прибоях радости возмездьем…»

В прибоях радости возмездьем

за униженья торжество

обиды убегают вон

раздумий и сомнений прежде.

И не до истин вечных, ибо

и неудавшиеся дни

с недосягаемости вниз

за счастье появиться гибнут…

«Достигнувшим, но непонятным…»

Достигнувшим, но непонятным

мерцает послание звезд.

Иным, то – лишь яркие пятна

зачем-то создатель завез.

А кто-то в разрыв притяженья,

которым всех держит Земля,

среди ледяных возражений

найти жаждет Господа взгляд.

Пелена

Снежинок белых отторженье

парит таблицей умноженья

и с неизвестностью сближеньем

грозит как карой Божьей нам.

Смешалось с кашей время суток,

хвостом последнее «кому-то»,

не разделяя нетто с брутто,

вильнуло – не его вина,

что у верхов свои капризы,

что нет ни верха и ни низа,

и жутким хохотом пронизан

в тартарары летящий ком.

И мир, уменьшившись до спален,

не дотянувшись до проталин,

необоримой силой свален —

упал так тихо и легко…

Позыв

Мы не должны так просто и бесцветно.

Нам не должны порывами души.

Каким позывом прорастает ветка

меж обстоятельств, ждущих задушить

любой росток, отважившийся смело

начать свой путь, ведущий в никуда?..

Но безрассудство вновь готово делать

шаги в весной томящуюся даль,

что жжет в душе шагнувшего незримо

встреч с неизвестным таинством пожар —

как будто где-то в недопятом Риме

есть оснащенность, мыслями свежа

и совершенством сил души и света,

что льет светило там не как у нас…

И нам взлететь бы в царство света это,

да где найти такого скакуна?

Перед приговором

Легла строка, тревогою не смея

смешать в клубок событий стройных ряд.

И только грусть, за скаредность коря

твоей души ту скрытность, что умеет

ни даже взглядом истины не выдать —

грустит и ждет, решения страшась:

то ли от счастья сделать антраша,

то ль попытаться ускользнуть невидно…

А время – этот молох – не черствеет,

оно идет, выравнивая строй;

палит оно безжалостно порой

иль ливня шквалом или суховеем.

Лишь взгляд твой так же безразлично тих

как отпеванья траурный мотив…

Страж

Ах, степь раздольная, что небом так укрыта,

как пеленают крепко матери детей!

Степь, что вольна как взмах и лошадиной прытью

готова вдаль за горизонт лететь, лететь…

В разбеге детских лет ты трелью жаворонка

и буйством ветра в моей жизни началась.

А травы росные – под утро только тронь-ка —

весь будешь мокрый как прибрежная скала.

Здесь белым полуднем жара пожаром ляжет,

накроет все, что на виду, и только тень

хоть от чего бы, но гордиться будет кражей

лучей палящих, обжигающих везде.

И лишь мираж степной, все волнами съедая,

что вознамерится покинуть сей простор —

всегда на страже этих мест, даже когда я

иду дорогой, может, ровной, но не той…

Рельсам

Вокзала праведность и нигилизм разлуки,

взгляд упрекающая рельсов параллель…

Непротивление сердец ударам гулким,

и невозможность Божьей воли всех жалеть.

Перрон бесчувственный, как взлетная площадка,

уводит в небыль отреченное «вчера».

Гудок последний хлещет плетью беспощадной

по тельцу клееной надежды – и пора.

Твой взгляд безжизненный и скошенный слезами,

едва заметный и повисший взмах руки…

Как будто здесь с тобой присутствуем не сами,

как будто сами от перрона далеки —

в том утре вешнем, где улыбкой свет сияет,

и в даль безбрежную стрелой мечта летит,

где лист осенний чужд и так нестрашен яви,

как рельсам гвоздики и влага на пути…

Укол

Зацепиться бы хоть октябрем

за остатки бездонной лазури

без намеков, притихших и хмурых,

в коих генами то и берем,

что смириться душой и теплом

перед дребезгом стужи безглазой

и сугробов, как топь, непролазных

нам придется, что нас не спасло

вознесенье под дудочку лета,

где дожди не фаготом звучат,

где свирели не только сейчас

буйных трав с ветром были пропеты.

Зацепиться б – да как? Унесло

листья в небыль несбывшимся комом…

Тыщу лет все до боли знакомо —

тыщу раз от того не тепло.

Первый снег

Как все мы опрометчивы стареть,

как солнце склонно утром воротиться;

как сок дано собой хранить коре,

как петь дано легко свободной птице;

как ив листва обманута водой —

закон зеркал лишь тем постигнут миром,

куда любой без ведома ведом

без объяснений, что мы здесь пунктиром.

Заупокойный трав густых мотив,

урчанье кошки, что потом затихнет;

извечный выбор – здесь или идти,

чуб как приманка, вьющийся так лихо —

безбрежен жизни, выданной нам, лоск,

как неизбывна суть апрельских капель…

И то, что снегом нынче занесло —

лишь травоядный разгребает лапой.

Двойственность

И не нужно, чтоб все было так,

что вдруг солнце лишь светом взмывало б;

или белое в стынь покрывало

для того лишь Земле обретать,

чтоб мороз в подреберье не рыскал,

так придумав базальты пронзить…

Неприемлем столь скорбный транзит,

как не нужен оскал песий кискам.

И прекрасен закат не лишь тем,

кому доля в кустах дожидаться,

как перронам у призрачных станций

к поездам на свиданку лететь.

Нам тягаться с зарею невмочь,

чтобы туч

поубавить завалы…

Только чтобы мы нас узнавали —

все вокруг норовит

нам помочь.

Возможность

Так долго сыпет небо снегом топким,

что непонятно, кто куда летит —

конец Вселенной ли навстречу сопкам,

или Земли разбужен аппетит

пробежкой дней, для ссоры столь коротких,

что не успеть терпеньем обрасти;

и сорвалась к звезде земная кротость,

умерив снегом ропот палестин.

И продвиженье, выданное оптом,

спешит заблудших в том лишь известить,

что был доселе из обманов соткан

их жизни криво скроенный сатин.

А посреди кружащейся мороки

уж втиснут след, пытавшийся идти…

Он – этот след, таинственный и робкий,

он – вдруг начало нового пути?

Попрание

При расторопной обеспеченностью сроком

с меланхолией так гнетущей, но других —

тех, кто так почкой распустившейся растроган

и перебранками ликующей шуги —

за преткновенья оборвавшегося года

в морозов истовость и скаредность зари

к тем, кто метели разметавшейся угоден

и на заснеженно-продутом фоне зрим —

несут зимы исповедальные красоты

загадку данности без запаха вины…

Да и вина ль, что утвержденьям столь высоким

под ноги брошена несломленность иных?

Шаги

Твой взгляд так чист и беспечален,

а я боюсь – и я раним;

так расторжима эта нить,

и так Господь нас изучает —

на минном поле каждый шаг,

что нам невидим, но помечен:

так шедшие уходят в вечность,

когда живые мельтешат.

До капели

Как в хлад отказа окунают год

в морозный отсвет выбранного плана,

когда не поздно и не слишком рано,

и нет нигде отдушины другой.

Когда деревьев ветреный порыв

молчит с собой в оковах зимней стали,

а разнотравья шелест неустанный

теперь спокоен, в рыхлый снег зарыт.

Лишь высота в забеге скорых дней

висит константой, к зовам безучастной…

Но мы теперь взываем к ней не часто —

нет ни желанья, ни причины нет.

Весь мир,

что с беглой выдумкой основан,

бесстрастным тленьем примется

стареть —

и нас застанет в бросовой поре,

где уязвимость втиснута в полслова…

«На отсветах немеркнущей любви…»

На отсветах немеркнущей любви

под гром литавр бесплодных обещаний

и молодых усмешек беспощадных —

твой взгляд последним отблеском ловить

и, затаив мессией у креста

протест, судьбу и мира покаянье —

не разглядеть, что пагубно и явно,

чтоб от твоих движений не отстать…

Ревность

И опять на звонок нет ответа,

будто в прошлое выпала связь;

будто занята ты кем-то где-то,

будто мир, без меня обновясь,

предрешил, убегая в глубины

или ввысь улетая крылом

то лебяжьим, а то голубиным,

позабыть обо всем о былом…

Набираю твой номер с надеждой —

может, ты, вслед за миром спеша,

позабыла – бывало же прежде —

знак «стереть» на панели нажать.

Пас

Вы – как пришествие неудержимо правы,

что мир так сер и что так хочется блеснуть

тому из смертных подобающей оправой,

в ком не увидеть сверхсиреневой весну

или загадку несравненной Моны Лизы —

значит быть сором на обочинах дорог

или монахом, что не видит женщин ближе,

чем горизонта даль – столь распорядок строг.

Вы правы тем, что перед жизненной пучиной

мы безоружны, как соломинки исход;

а путь – опасностей несчитанных причина,

а я на стройного идальго не похож;

и даже всходы самой маленькой любви —

не благ букет, что так купюрами увит…

Старость

Полыхнуло и так обожгло —

головешкою сердце обуглилось!

Что ж ты, жизнь моя, вся за углом,

не с хозяевами, а со слугами?

Что ж ты вся на задворках в пыли

измусоленных ждешь себе милостынь?

И душа беспросветно болит

с той поры, как явилась пред очи ты?

Все же ясно – оправа должна

соответствовать камню бесценному,

и не тайна, что кто-то из нас

в сем театре давно уж за сценою.

И, чтоб счастье твое уберечь,

слышен шелест зловещей моей судьбы:

«О какой же оправе тут речь?

Тебе выцветшим фоном – и то не быть!»

Ты и всегда

Как отогреть на пройденном пути

жестоким льдом пронизанное сердце?

Как не отчаяться и выстрадать среди

кричащих дней, что никуда не деться,

что путь один, что дальше – несть числа

неравнодушных тех, кто просто рады;

но что нельзя по почте переслать

того, что новым от тебя не надо?

Кому сказать, что больше, чем твой взгляд,

нет ничего на пике у Вселенной?

Что должно вечно вечность обновлять

твоей улыбкой, как восход нетленной?

Чтобы, когда наступят времена,

и люди снова о заменах вспомнят, —

то, как икона, ты была б – одна,

и пусть бы я был ангел на иконе!

Сонет

Тебя со мною разделяла не верста,

но образ твой воображением взлелеян.

И ты явилась целомудренно чиста —

тебя я встретил как знаменье – на коленях,

когда средь туч свинцовых, что легки восстать

глухим ворчаньем – вдруг лучи завеселели;

когда неведение чистого листа

от напряжения держалось еле-еле.

И вознамерившись той первой каплей стать,

что где-то зрела так укрытая доселе,

души измученной святая маята

была готова извергаться через щели,

что чистых глаз твоих разбой и красота

в моем несчастном сердце столько навертели…

Пробужденье

Снег, заблудившись в эти мартовские тайны,

утратив блеск и силу зимней красоты,

не мог возвыситься до мысли, что и ты

в предвосхищении и ходе не случайна.

Что та морозом отороченная стынь,

как на душе не заживающая рана,

уйдет в случившееся поздно или рано —

и горизонты нам откроются чисты.

И как дарованная мне за муки данность,

как почкам в смену – сверхзеленые листы,

за то, что мир так долго сер был и постыл,

ты улыбнешься, до беспамятства желанна;

и сквозь последний рой снежинок золотых

моя душа прорвется нежности бураном.

Отлив

Мы были словно в Божьем стане

и точно знали – мир спасен!

Для мимо шедших – пташкой ранней,

а для меня была ты все:

строкой, которая так манит,

ярчайшим светом, что внесен

в чад непомернейших терзаний;

рассветом, что был так весом;

той красотой, что даже в лани

явиться может лишь сквозь сон…

Но вызрело – и бег желаний

Господь итогами пресек

и чувством, будто кем-то нанят

ты был пересыпать песок,

да лишь прилив воспоминаний

тебя волною принесет.

Смог

Среди пространств безмерных, где парят страстей

и безрассудств неудержимые потоки,

что в сердце каждом бьются и которых столько,

что в миражах и волнах все пространства те —

так страшно, коль эфир, от смога тяжелея,

позволит как-то до тех пор себе устать,

что на Земле большой оставит лишь места,

где мне до слез завидуют, тебя – жалеют…

«Хочу, чтоб вечный зов и эта роза…»

Хочу, чтоб вечный зов и эта роза

как в пыль тротил – рассыпали тот лед,

в котором ты – бессильная, и кто за

твой жуткий плен от Бога удален,

хотя из мудрых правил математик

всех реже действий пользовал «отнять»…

И я не знаю – кстати иль некстати

крик розы – эхом в сердце у меня.

Частный случай

Елена Тикунова. Казахстан, г. Алматы

Я родилась в Алматы, вернее, тогда этот город звался «Алма-Ата». Семья у нас врачебная, сама я – неонатолог. Мои пациенты – новорожденные в родильном доме. На вокзале жизни мне всегда больше нравилось не провожать, а встречать. Стихи пишу с 1992 года. Спустя 10 лет решилась выложить их в сетях. Потом были мастер-класс по писательскому мастерству, поездка в Ясную Поляну на Форум молодых писателей, сотрудничество с арт-коллективом «Парадокс»… Оказывается, это весело – быть поэтом-песенником. Довелось участвовать в нескольких сборниках поэзии и прозы, публиковалась в журналах «Аполлинарий», «Простор». Вышли в свет 2 книги стихов: «Мы – герои счастливых снов» и «Одолень». Готовятся к публикации сборник рассказов «Бурундук-разбойник» и книга стихов «Концерт для города с оркестром». Итак, мой частный случай – это я, поскольку я случилась в этом мире.

© Тикунова Е., 2015

Гулливер

Назавтра сто дорог открыты мне,

Большой корабль от пристани отчалит.

Зачем же так томительно печален

Вечерней птицы голос в тишине?

Не дрогнут звезды в небе и в воде,

Ни с кем разлуки сердце не оплачет.

Лишь птица пожелает мне удачи —

Мне, путнику, не жданному нигде.

Соне Лукьяненко

Жизнь отыскала тебя.

Каким был бы мир

Без дикого винограда?

Письмо подруге

Здравствуй, здравствуй, осеннее солнышко,

Здравствуй, двадцать шестой листопад.

Ты сходи, разлюбезная Сонюшка,

За меня в Александровский сад.

Полюбуйся летящими брызгами

Разноцветной осенней листвы —

Словно вместе с тобою я издали

Посмотрю на пейзажи Москвы.

И тебе вдруг надежда заронится,

Глянет солнце сквозь неба свинец,

Дальний шум водопада припомнится

И на камне – лиловый чабрец.

Уходящему ангелу

Обернись! В ослепительном свете,

В суете заметавшихся лиц

Я почувствую сумрачность этих

Удивленных бровей и ресниц.

Я пойму непонятное прежде,

Я увижу, кто враг и кто друг,

И как тянутся к белым одеждам

Миллионы невымытых рук.

Воробышек

Небо усеяно битыми звездами,

В темных расселинах – лютики поздние,

Танцы закончились, холодно, холодно,

Люди – непрочные, встречи – без повода.

На берегу реки мечется деревце;

В ранние сумерки сердцу не верится,

Смотрит воробышком с ветки рябиновой:

Будет нам солнышко, будем любимыми!

Творчество

Под седлом у Пегаса

Расправляются крылья:

Кто-то чувствует сказку

За покровами были.

Чудный миг озаренья

Позволяет кому-то

Видеть смерть и рожденье

Каждой новой минуты,

Слышать целому миру

Недоступные звуки,

И настраивать лиру

На восторги и муки,

И свести воедино

Бесконечность и точку,

Завершая картину,

Стихотворную строчку.

Бедуин

Я в песках растворяюсь

Под небесным плащом.

Мне бы самую малость —

И шагал бы еще.

Небу было угодно,

Чтоб родник пересох

И последнюю воду

Выпил жадный песок.

Растеклась моя радость,

Раскололся кувшин.

Мне бы самую малость —

Для спасенья души!

В лесу

Марине Матецкой

Уже спешить мне никуда не надо:

Я все успела, что могла успеть.

Остались только шорох листопада

И паутин серебряная сеть.

Я скоро вспомню, что мне делать дальше,

Возможно, мир делами удивлю,

Когда смогу без пафоса и фальши

Признаться, как я жизнь мою люблю.

И не за то, что в каждой новой встрече

Сулит благословение небес,

И не за то, что раны все излечит,

А просто так – как этот светлый лес.

Луны половинка

Вечер. Луны половинка —

Полуулыбка небес.

Я потеряла тропинку

В сказочный, царственный лес.

Вспомнить бы, где та избушка,

Где разговорчивый кот,

Где сиротливо лягушка

Стрелы царевича ждет.

Помню, там небо светилось

Полной, румяной луной,

И бесконечная милость

Светом плыла надо мной.

Где же ты, птица-певунья?

Как мне вернуться опять?

Что же, дождусь полнолунья —

Буду тропинку искать.

Мы – герои счастливых снов

Солнца диск над землей завис,

Теплый день пролетел, и что ж?

На ладони – осенний лист,

А на сердце – осенний дождь.

Растерялись и плач, и смех.

Твой растерян случайный взор.

Мотылек задремал к зиме,

Рыжих крыльев сложил узор.

Может быть, под горой река,

Облака и твоя рука,

И слова «привет» и «пока» —

Только сон мотылька?

Замерла непрямая речь

И слова повернули вспять.

Ты не бойся разлук и встреч,

Находить, а потом – терять.

Рвется горной рекой любовь

В дальний мир для двоих людей.

Мы – герои счастливых снов

Про погожий осенний день.

Мысли

Отпущу свои мысли

По ветру листьями

Во поле чистое,

Полем очиститься.

Отпущу свои мысли

На волю из клети,

С высоты моей радости

На землю глядети.

Отпущу свои мысли

В глубины печали

Юркими рыбками,

Света лучами.

Отпущу – заскучаю,

Загрущу о пропаже.

Где же мысли витают?

Вернутся – расскажут.

Одолень

Я тебя не зову-зову.

От меня ты далек-далек.

Соберу одолень-траву,

Запалю в печи огонек.

Охватило траву огнем,

Охватило за все, про все.

То, что было вчерашним днем,

В непроглядную ночь несет.

Одолею печаль-тоску

Да согреюсь на их золе.

Все пройдет волной по песку.

Не смотрю, не смотрю вослед.

Письмо другу

Я тоже слышу шум дождя.

И тоже углубляюсь в чащи.

Живу мгновеньем настоящим,

Средь многих лет его найдя.

Мне тоже плачущей листвы

Слышны безудержные всхлипы,

Но цвет полыни (или липы?)

Еще не тронул головы.

Я вспоминала о тебе,

И рада весточке о друге.

И в дни забот, и на досуге

За все признательна судьбе:

За незаконченность главы,

За чей-то след в пустыне голой,

За мокрых вишен частоколы

И запах преющей травы…

Родник

Обернулся мхом, на меня глядит

Лунным озерком ледяной родник.

Не сминая мох, не тревожа слух,

Говорю с тобой, родниковый Дух.

Видишь, на двоих нам лицо – одно,

Но в глазах твоих – тянущее дно.

Ты прими, родник, приюти у дна,

На короткий миг нам судьба – одна,

На короткий миг нет меня нигде,

Разомкни круги на твоей воде…

Синева небес, тень большой горы,

Настилает лес хвойные ковры,

Где-то тают льды, ждет земная соль.

Голосом воды говорить позволь!

Я пробьюсь на свет, обрету любовь,

Пропаду в траве среди валунов.

Снег в апреле

Белой сливы лепестки почернели,

Птицы зябко на ветвях замолчали.

Что же ты, Зима, вернулась в апреле,

Принесла нам снеговые печали?

Словно что-то позабыла в прихожей

И уйти теперь не думаешь вовсе.

Все сидишь с упрямым видом, похоже,

Дожидаешься сестру твою, Осень.

Только голову склоняешь невольно,

Чей-то зов издалека тебе слышен.

Погостила ты у нас – и довольно.

Настает пора цветения вишен.

Будильник

Никогда не поздно посмотреть на звезды,

Никогда не поздно подвиг совершить.

И сказать о главном никогда не поздно,

И за облаками наблюдать в тиши.

Мы еще успеем, мы всегда успеем

Полетать немного и сходить в кино,

И набраться смелости там, где не посмели,

И навстречу солнцу распахнуть окно.

Мы еще пройдемся по скалистым тропам

И допишем книгу вопреки судьбе.

Время не торопит. Время не торопит.

Это мы будильник завели себе.

Офелия – Аленушке

Все раскрыто, распахнуто настежь!

Все дороги вели до воды.

Ты цветы собираешь и плачешь.

Я пою, собирая цветы.

Крепче, крепче сплетаются стебли,

Ярче, ярче полуденный свет.

Ах, сестрица, помедли, помедли,

В тонких пальцах сжимая букет!

Видишь: принцы играют словами,

Братья мир изучают на вкус,

А венки по воде уплывают

И венчают на вечную грусть.

Стража

Мы – два олуха. Петли наглухо

У семи рубах рукава до пят,

Сорок запонок да на каждого,

Только страшно нам, чутким стражникам.

За зеленый бор на краю земли

До поры ветра почивать легли,

В белом тереме о семи дверях

Караул несем сорок дней подряд.

Снаряжали нас, заклинали нас

Караул нести да себя блюсти:

Хоть одна петля расстегнись у нас,

Так сорвет с петель разом семь дверей,

Так пойдут ветра по земле гулять,

Тучи погонять, кровли посрывать!

Так стоять нам век, да не каяться,

Пусть чужой рукав закатается,

Нас всего-то горсть да на сотни верст,

Да продлится пост от земли до звезд!

Двадцать четыре

Это круглая дата,

Как большой циферблат.

Это стены палаты,

Всех на свете палат.

Это времени спицы

Что-то вяжут в ночи.

У незримой границы

Караулят врачи.

Двадцать пятой страницы

Не прочесть без очков.

Кружат черные птицы,

Смотрят в окна зрачков.

С тишиной породниться

Мы успеем еще,

С двадцать пятой страницы

Будет новый отсчет.

Истекают минуты,

Растворяясь в крови.

Приближается утро.

С Днем рожденья. Живи.

Врачебная молитва

Бог-вседержитель! Зачем, зачем

Ты меня водишь тропой врачей?

Я оступаюсь в который раз,

Ноги скользят в пустоту и грязь,

Руки хватают чужую боль,

Остановиться, уйти позволь!

Я не могу, не могу, прости,

Красный тот крест на себе нести,

Красный туман застилает свет,

И ни надежды, ни веры нет.

Дай мне хотя бы любви глоток!

Где же тот светлый родник-исток?

Как я узнаю, что он во мне

И наяву, и в кошмарном сне?

Как я сумею, едва дыша,

Снова подняться и сделать шаг?

Кепка

Я стою напротив, в белой кепке.

Посмотри, какая я стою!

Между нами снег ложится редкий

И все больше в сторону твою.

Между нами – то мороз, то слякоть,

Между нами – ураган и штиль,

То пройдет бродячая собака,

То стихи рождаются в тиши.

Я при кепке, и пальто в придачу,

А под кепкой мысли в голове.

Но теперь я все переиначу,

Перейду на три шага правей!

Ла-ласковое

Что-то, жизнь моя, поблекла ты,

Где ж твои небесные черты?

Волки воют и орут коты,

Не кричи на них в ответ.

Улыбнемся лучше зеркалу,

Если больше вовсе некому,

Нам сидеть без дела некогда:

Выбираем новый цвет.

Все смешается и сбудется,

Мир бесцветный позабудется,

Соловьи свистят на улице,

Водит кисточкой рука.

Мы на старенькой квитанции

Нарисуем песни с танцами,

А на следующей станции

Будут поле да река.

И теперь с улыбкой ласковой,

Вся измазанная красками,

Сине-бело-желто-красными,

Жизнь гуляет по полям,

По реке плывет корабликом,

Улетает в небо к облакам,

А в кармане спелым яблоком

Тихо вертится Земля.

Русалочка

Знаешь, в полночь на пруду

Звезды сыплются в лукошко

И теряется дорожка,

По которой я бреду.

Знаешь, в полночь у пруда

Кто-то ходит и вздыхает,

И волнистыми стихами

Откликается вода.

Знаешь, в полночь у пруда

Наши тени целовались,

Но потом не признавались

Никому и никогда.

Знаешь, месяц молодой

Улыбнулся мне в полнеба,

Только я зеленой вербой

Притаилась над водой.

Расплелась моя коса,

Обвила на дне корягу,

Травы спят, и я прилягу

Отдохнуть на полчаса.

Мне приснится старый пруд,

Звук шагов твоих и даже

Наши тени все расскажут

И, конечно, не соврут.

Случай

По небу тучи серые гуляют,

А тени их гуляют по земле.

А я лежу в ромашках на поляне,

Не помышляя о добре и зле.

Дыхание все медленней и тише,

Все тяжелее груз моих ресниц.

Меня земля в ладони чуть колышет,

Ко мне склоняясь тысячами лиц.

Обратный путь томителен и труден.

Вздыхаю и спускаюсь по тропе.

Я улыбаюсь городу и людям,

И растворяюсь в шуме и толпе.

Пусть будут дни короче, горы – круче,

И всякий кризис будет мировым…

Мне хорошо. Я – просто частный случай

На фоне распрямившейся травы.

Антисборник

Ди Огре. г. Певек и г. Астрахань

Так и есть, ряд стихотворений, которые вряд ли прочтешь на одном дыхании, настолько они разные. Они разные потому как вырваны из случайных глав жизни, навскидку по настроению, по наитию…

Второй раз я появляюсь в сборнике издательства «Скифия», спасибо организаторам проекта за возможность в нем себя реализовать. Стихотворения, которые я представляю здесь вашему вниманию, были мне попутчики, надеюсь, придутся по пути и вам.

Другой раз повторять о себе биографию, думаю, лишнее. Одно и то же: жил-тужил-писал. Если все же заинтересует, наберите в поисковике название моего дебютного сборника «В полушаге от себя».

© Ди Огре, 2015

Сквозь игольное ушко

(Стихотворение-повесть о чувствах русской девушки, рвущих на куски ее бестолковое сердце. Зарисовка сделана в небольшом криминальном городе, каких еще немало на Руси.)

Род Авеля, и сон, и пищу тебе ниспосылает Бог.

Род Каина, а ты как нищий околевай в грязи дорог.

Ш.Бодлер

1

Эй, кто там смеется

О лезвие финки.

Под собственной злостью

Сгибаются спинки.

Эй, кто там играет

В комедии страсти

На нервах и гранях

И чертовой масти?

Эй, кто там взрывает

Железный порядок

За то, чтоб держались

В подвалах отряды

За то, чтоб Катюша

Бродила по речке,

Пугала лягушек

Играла колечком.

Страдала о милом

Своем партизане,

Катюша любила,

Катюше сказали

Про синий платочек

Из красной бригады,

Про черные очи

И действие ядов.

Дубравы зелены,

Певучие трели,

На милом погоны

А в сердце метели,

Медовые сказки

С клубничным вареньем,

Козлиные маски,

Дремучие ели,

Нарядные платья

Янтарные бусы…

Все сестры, как братья,

Но братья безусы.

На что им опаски

Набухшие вены,

Солдатские каски

Затылки богемы

Крамольные слухи

Пустые обоймы,

Шмаляли с сивухи

Трофейного пойла

Друг друга хвалили,

Когда и ругались

Отважно травились

Ну да, проблевались.

Под пеплом событий

Почтенные лица

Ведомые нити

Вязальные спицы.

Могучие спины

Согбенные плечи

В прицеле рябины

Кровавые свечи.

Слепые пострелы

Глухие посвисты

На пяльцах по делу

Заклятые твисты.

Девичье сердечко

Умоется соком,

Катюша, осечка,

Скрывайся в осоку

Тут Катя стреляют

Указы такие

На глиняных сваях

Цари мировые

Паленые хаты,

Холеные власти,

По части захватов —

Специальные части

Готовы законы,

Дубины и газы

Отдельные стоны

Потонут в приказах

Хватило бы пушек

Патронов и брани…

Спужалась Катюша?

Куда ж ты, родная?!

2

Искосые взгляды,

Коварные сестры,

Вагоны снарядов,

На фронте не просто

И сестры по вере

Легли за идею

Огонь батарея

Сметая сомненья

Прически откинуты

Бьют пулеметы

Ложитесь бандиты

И прочие сброды

Такое бывает

В военном походе

Одни наступают

Другие отходят.

И ворон пархатый

Дозорная птица

Над бивуаком

Тревожно кружится.

– Катюха жива ли,

Цела ли фигурка?

Ужо отстрелялись

Отпетые урки

Лежат на луговом,

Зеленом дурмане

Усе по закону

Зверье рассчитали

И все при расчетах

Карман пузырится

Эх, воля свобода

Гуляет Граница.

Айда за малиной

Малиновым звоном

Стихом соловьиным

Да злым самогоном.

3

А нынче в малине

Медведи и кошки,

Волыны в помине,

Заточки в лукошке

Пушистые белки,

Небритые скулы,

Румяные девки,

Шальные загулы,

Морошка в излишке,

Убранство простое.

Раскинут картишки

Суму и разбои

Записки на веках

Ошибки породы

Куда тебя зэка

В такую погоду?

До талого снега…

Разорваны струны

Тяжелое небо

Клюют Гамаюны.

Зеленые мухи

На рваные раны,

Зальется сивухой

С граненых стаканов

И сносно как будто

И шмаль из Артема,

Срубили валюты

С малиновым стоном

С оскаленной волей

И злом из ушата

Со знакомым до боли

«Откуда этапом?»

С насмешкой о вечном

С издевкой о страшном

Эх, Ванька – предтеча

Да Колька – поблажка.

Да с ведьмой-марухой

Плясать хоть под вышкой

В ответе за шухер,

Вот только отдышка…

Усталость, пустое

Карету! Цыганей!

Да в чистое поле

Мы сами с усами

В молитвах при свечах

Крещенье на крови

Иссиние плечи

Звон колоколен

И страшные клятвы

Слышны в полумраке

То ль ветер невнятный

То ль воют собаки

Стучатся в ворота

«Разбойное племя»

Вернулись с работы

В тяжелом похмелье

Вино на поляну

На скатерть в узорах

Налейте Баяну

Подкуйте танцоров

Пусть крутят хмельные

Шары голубые.

Летите, по синим

Просторам России

Звериные тропы

В измученных душах

Со смыком и гопом…

Не надо Катюша.

Родная, по речке,

Спускается пена

Играйся колечком

Чего там измена…

Крутые обрывы

Катюша – крамола,

Вернется служивый

Живой и здоровый.

А может калекой

Непрежний и жалкий

Заплачет в жилетку

Одернет заплатку

А может быть ветер

Шумящий в березах

Один лишь приветит

И высушит слезы

И станет голубке

Легко и спокойно.

Эй, кто там на шлюпке

Здесь мелко довольно.

Я выйду в полночь

Поправ сухой закон, дождь в мраморную чашу

Льет черный и густой осенний самогон.

А. Башлачев

Я выйду в полночь четко и кинжально

Я породнюсь с дождем и темнотой

Я размозжу мозги высотных зданий

И звездам укажу на нас с тобой

Я буду тем, к кому ластится ветер,

С ним будем пить осенний самогон

И, опьянев, обсудим все на свете

Невнятным, но понятным языком.

И ветер брат, расскажет мне о том,

Как он, шутя трепал твою прическу

Где он играл с тобой, куда прогнал потом,

Танцуя на безлюдных перекрестках.

С ним в всплесках молний я открою створки

Слепых домов испуганных грозой,

От грома сердца лопнут перепонки

Перекричав часов полночный бой…

Я буду мертв уже давно и крепко

Все сметено: мосты и города

Мой труп, зачем то посадили в клетку

Откуда мне не выйти никогда.

Куплю пистолет

1

Неловко мне без пистолета

Держать границы на замке

В багровом преломлении света

Богоподобно,

манекен

В тоске

И радости,

И прочем.

То безупречно опорочен,

То зверем к благу приручен

И с неба перебит лучом.

Мне неуютно без мяча…

2

Свободы. Все хотят свободы.

Всем спотыкаются препятствия, невзгоды.

Пеняет рефлексия, блажь пьянит

Когда от мира далеко звенит

Мечами бесконечная война,

И Лионель с мячом

И сатана.

И Сил полно, куда девать здоровье

И в пистолете полная обойма.

Их три сотни на границе…

Их три сотни на границе

Небольшого городка

Пулемет глядит в бойницу

Исподлобия стрелка.

В небе пусто, вертолеты

Облетают стороной

Героическую роту

Кровно связанных войной.

Ополчение Стрелкова

Защищают рубежи

Против Киева и Львова

Против пропасти во лжи.

Давят массами Укропы,

Под фашистским сапогом.

США в ярме с Европой

Отмывают кровь с погон.

А Славянск отбил атаку

Враг отброшен за черту

Танк горит с пробитым баком

Слышен смех на блок посту.

Слава Богу, нет двухсотых,

Рассекло бронежилет…

Льется к пыльному окопу

Золотой вечерний свет.

Тишину встревожит кодом

Передатчик – позывной,

Говорят в огне нет брода

Здесь куда ни глянь – огонь.

Против армии воюют

Триста пламенных сердец

Над Славянском смерть лютует

Но Славянск хранит Донецк.

Север

Можно сдохнуть без севера

Свихнуться без талых сугробов.

Без воздуха напитанного морем,

Без моря разорванного ветрами

Без лета в стекле голубого льда

Без света в ночи заповедного лета.

Вдали от обжигающего лицо мороза

В смирительной рубашке средней полосы,

Безропотно слиться с большой землей

Не осиянной сиянием полярной ночи.

Песнь Песней. Комедия масок

Она знала, как заставить его заплатить

За свою любовь, кровать и стол.

Он хотел с ней спать, он хотел с ней жить,

Он хотел повести ее на футбол.

Она знала, как сделать его слабей,

Как вплести его в свой узор,

Чтобы он был немного несчастен по ней

И на сердце носил приговор.

Чтобы он перед зеркалом чувствовал долг,

А она оплатила счет.

Он был легок и этот его порок

Осложнял ее план – развод.

Он по ней несерьезно слегка влюблен,

Коготок в холодке увяз.

Им не властны ни быт, ни мораль, ни закон,

Ни еще неглубокая связь.

Между ними возлюбленный шелест листвы,

Виноградной лозы аромат.

Кисть кипера в изгибах ее красоты —

Соблазненный вином виноград.

Они вместе пока недосказана быль

Пока вместе еще теплей,

Коломбине своей посвятил Арлекин

Колыбельную Песню Песней.

Модель для сборки

Дома одевали глаза и смотрели сквозь вечер

Через час, через стук, через твой телефонный звонок

Сумрак брался за старое, обнажая твои хрупкие плечи

Сумрак брался за нож, возвращая забытый должок

Мы теряемся в этом бреду описания мира,

Мы находимся в комнате и выключаем в ней свет…

Эта ночь, эта дочь застекленных в витринах моделей

Это отблеск звезды пропадающей в черной дыре

Это все что мы знали о ней, это все что мы спели

Это кем-то рожденная очередная модель

Мы стираемся в этом бреду описания мира

В тихо тающем облаке нас почти уже нет…

За окном идет дождь непрерывным потоком свободы

Непрочтенные мысли – врезаются капли в асфальт

Между добрым началом и вечным вмешательством

злого

Неизведанный мир на законах и формах распят.

Провода обреченно гудят в бесконечном туннеле

Через брешь в небеса проливаются звуки весны

Мы встречаемся взглядом в готовой для сборки модели

И когда ты закроешь глаза я войду в твои сны.

Разве я тебе не нравлюсь?

«Красота страшна» – вам скажут…

А. Блок

– Разве я тебе не нравлюсь? —

Ты кокетливо спросила,

– Может быть, я некрасива?

(Вызывающе легка).

– Я хочу с тобой остаться,

(Прерываю цепь вопросов).

Выбивая с папиросы

Пересушенный табак.

Я не знаю, красота ли —

Совершенство упаковки,

Грациозные уловки

И упругие соски.

Но давай пока оставим

Нас в покое, до рассвета,

Без вопросов и ответов

На входящие звонки.

«Евгеника…»

Евгеника —

осторожность женщины,

Между разбросанных хаотично одежд

Страсть и невежество

Реже

Вторая кожа,

Денежные

Вопросы

Ответы,

Мачете, ботинки, морщинки, рубашка, бюстгальтер,

рассвет…

Дети тихой снежной ночи…

Дети тихой, снежной ночи

Серебристые штыки

В лунном озере, молочном,

Зажигают огоньки.

Лунный градиент на снеге

В черной тени скакуна

Прячет щупальца стратегии,

В кольца сжаты времена

Войны в золотых доспехах

В рыхлый снег передовой

Сходят по хвосту кометы

ног не чуя под собой.

В мой прозрачный стук мотора

В обесточенный висок,

Холостой щелчок затвора

Разрядил электрошок.

Черный сок из горла песни

Поле боя, поле трупов.

Нежной, снежной ночи дети

Здесь на поле. Им уютно.

Пречувствие

Когда уйдем, уснем, поймем:

Совсем одни, всегда одни…

Давай все бросим и начнем

Друг друга тихо ненавидеть.

Пусть пустота наполнит дом,

И вереницей рвутся дни

На лезвиях тревожных линий

Из полусна…

И мы давно уже в миру

Другие носим имена.

«Я писал стихи на небе…»

Я писал стихи на небе

На ладонях, на огне,

Я писал стихи на хлебе

Мякоть вымочив в вине.

Я писал стихи на травах

Колокольчиками снов,

Я писал стихи на нравах

Опиатных вечеров.

Винных пятен ровный почерк

На сорочке наследил.

Я писал стихи до точек

До начал и середин.

Я своих стихов не знаю

И в чужих проспал стихах

Как от облака отчалил

Диск земной на трех китах.

Считалочка

Давай сыграем вместе, Месси,

Давай поиграем, Месси, в мяч

На поле такое с тобою замесим

Великий сыграем с тобою матч.

Давай поиграем, Месси, в футбол

Я отдам пас, ты забьешь гол.

Портретные наброски

Елена Парамонова. г. Тула

Изломанный челнок, я снова брошен в море

Невысказанных чувств. С собою вечно в ссоре…

Несется жизни ритм зловещим карамболем.

Арбенина поет, глаза прищурив с чувством,

Напряг и перелом, и шея гнется с хрустом,

И нервов ком тугой в морской завязан узел…

Челнок, проехал путь асфальтовый, на пузе.

© Парамонова Е., 2015

Очередь

Бесконечная очередь Тополей длинноногих

Выстроилась вдоль безразличной, сероглазой дороги,

Уходя в еле различимую – с бисер, точку схода,

Где невозможно отличить голову, тело и ноги.

Незнакомый художник оживил пейзаж мне

знакомый —

Часто хожу по рисованной, протоптанной дороге,

Спотыкаясь об одни и те же корни усатые, —

Вспоминаю, чертыхаясь о претензионном боге.

Говорят о нем люди полушепотом – все домыслы,

Только я его ни разу не видала, не слыхала,

Но знаю, неотступно за мною Кто-то наблюдает,

И этот Кто-то, друг проверенный – не вышибала.

Молчаливый, очень разборчивый и много знающий

От начала жизни ведет до произвольной старости,

В очередь выстраивая длинную – тополиную.

Да, нелегко Ему тащить неподъемные тяжести.

Круговорот

День осени осекшись, живет затворником

Дышит еле слышно. Осень из дня

Превращается в вечер – долгий и молчаливый,

Смотрящий с тоскою мятежной в окно,

Каждые пять минут, бросая взгляд на часы.

Стылая лезет Зима из-за горбатых гор перевалов,

Бродит тяжелой походкой слона,

Потерявшись средь тесных кварталов.

Холод расстроенных дней – давит на психику

Жизнь зимой тянется, однообразно.

Звонкой капели весенней прорыв – праздничное

волненье,

Окна блестящие, как и душа – полностью нараспашку,

День подрастает, как милый малыш.

Кошки на солнце греют бока

Мухи проснулись – бойко гудят, повылезали букашки.

Лето порхает по городу на каблуках или в сланцах,

Шаря глазами по сторонам —

По ножкам и тонким запястьям.

Ночь-коротышка поет напролет голосом соловьиным,

Чтобы почувствовать запах костра с привкусом ветра

День на попятную. Ночь располнев, виснет за окнами,

Ситец и шелк поменяв на охристые вельветы,

Осень нервозная плачет с утра, обеспокоена чем-то,

Стаи вороньи горласто кричат.

Курит и кашляет стылый ноябрь.

Мороз и солнце

Мороз и солнце – мерзнут руки,

А на щеках кипит румянец,

И нос прилепленный распухший —

Подкрашен красною помадой.

Мороз и солнце, дым котелен

Клубится заревом свекольным,

И серой укрывает тенью,

Вонзаясь в небо голубое.

Мороз и солнце подгоняют

Бежать вперед без остановок,

И только светофор глазастый

Таращится, как с перепоя.

И молча, глазом воспаленным

Кричит мне – Стой на месте смирно!

А я ему – Включай зеленый,

Мороз кусает беспрерывно.

Стрекочет рожками троллейбус,

Машины рыкают, газуя,

И я подпрыгиваю нервно…

Мороз и солнце соревнуясь,

Весь день играют в догонялки.

Приветливый подъезд

Свирепый январь загоняет погреться в чужой подъезд,

Свет тусклой лампы расходится пугающими тенями

Нависшей паутины, метающей хищные взгляды,

Со всех сторон обступая обшарпанными углами.

Замерзшие руки тянутся к тепленькой батарее,

Покрытой мохнатой пылью, цвета седеющей мыши,

И пахнет пивным перегаром, вяленою таранкой,

Но ноги пристыли с мороза, – сил нет подняться повыше.

Хватаются стылые руки, жмутся колени пылко

К ребру мировой батареи с характером безобидным,

Терпенье ее безгранично, хранящей бычки и спички,

Газеты и банки от пива – с запахом не стерильным.

Согревшись в углу вонючем приветливого подъезда,

Нащупав в кармане конфету, решила оставить фантик,

Для полной картинки жизни – доверчивой батарее

Вручила на память из ниток зеленого шарфа – бантик.

Читая на стенах записки, оборванные на слове,

Хотела добавить – Здрасьте! – но мела нет под рукою,

Я вышла не попрощавшись, с надеждой еще вернуться,

Когда одубеют руки и тело захочет покоя.

Осадки мыслей

На каждой стенке отыщется точка слепому —

уставшему взгляду,

С наполненной пипеткой капель горьких,

капнув чернил к незыблемому ряду —

Тропы простеганной. Хлебая день за днем

прокисшую Усладу,

Титаник мыслей сквозь бурелом души несет

протухшие отходы,

Помноженные на годы жизни скомканной —

не из водопровода,

А из себя, пропитанной вне времени и моды —

несвободой.

Шершавый осадок отложился на эмалевых стенках

чайника —

Судьбы непостоянной, как впрочем, я сама

и вся моя органика.

Проходит жизнь с осадками по облезшим стенкам

подстаканника.

Этапы

Пять лет – я смотрю на огонь в печи,

Треск поленьев с шипеньем вонзается в тишину,

Лижет красный язык рот кирпичный.

Десять лет – рядом теплится жизнь

Искрами бойко,

И пытается ухватить за ладонь.

Мне пятнадцать – смотрю на огонь костра,

Рядом мальчик с гитарой поет о запретной любви,

Треск знакомый поленьев и музыка…

Двадцать весен и зим – и пламя любви

Влезло в сердце без спроса, оставив ожог.

Я – упавший цветок, мне б подняться из пепла.

Тридцать пять – беспощадная топка судьбы.

Поезд мой тормознул, я смотрю на пустынный

перрон —

В точку черную горизонта.

Вот уже пятьдесят – поутих боевой огонь,

Свечка еле горит в одинокой ночи,

Мне шепча непрерывно: «Остаток не упусти!»

Автостадо

Автостадо под окнами нервно гудит,

Съев совсем кислород обеззубленным ртом,

И плюясь перегаром, мой нерв бередит —

Стойким запахом газов – вонючим нутром.

Ранним утром дорога из пробок машин

Без начала и финиша – темным пятном,

Съело воздух прохлады до серых седин,

Пыль, столбом поднимая помятым сукном.

По рукавным проспектам, лежащим бревном,

Средь толпы автостада мелькает народ,

Что идет по периметру за полотном, —

В гуще спитого кофе ища поворот.

Нос, рукой затыкая, чихая и злясь,

Нет спасенья от гари, блин, нечем дышать,

Лезет в ноздри и уши горючая грязь, —

Не спасает от шума родная кровать.

Автостадо под окнами нервно гудит…

Однако, с характером!

Апрельский день со снежною пургой,

Сковавший тело мстительным морозом,

Глядит в окно и бровь – крутой дугой, —

Несет в охапке Мартовы прогнозы.

Когда набухли почки, словно грудь

Беременной, готовой к переменам —

Рождению дитя, в котором Суть,

Для жизни поворотного мгновенья!

Одета Шапка Жизни набекрень

И в ухо задувает нервный ветер,

Апрель наводит тени на плетень,

Хватая за потрепанное сердце.

И сморщился Реальности Сосок

От холода, – корявой мерзлой тряпкой,

Зарывшись носом в Голубой Песок.

Повисли надо мной Весны загадки.

Разгадывать их – мне не по плечу,

Их не распорешь Ножницами Мыслей,

Здесь не поможет краткое – ХОЧУ.

У форточки оскал неровно-кислый.

А все Апрель звенящий виноват, —

Характер проявляя беспокойный.

Глазами солнца – каждый по сто ватт,

Стреляет из рогаток подворотних.

Растрепанная ночь в подштанниках пижамных…

Ночь бродит по двору в подштанниках пижамных,

Котейцы в шубках мягких – под покрывалом ночи,

Охотясь босиком на цыпочках шерстяных…

А мышки против них, – как масляные точки.

Ангар автомобилей в зауженном дворе —

Шеренги ровные потертых иномарок,

Пристроились под боком фонарей,

Весь двор – уснувший парк из лаковых заплаток.

Дворовые коты следят за автопарком

В один прищур, на тепленьком капоте лежа,

Нанюхавшись бензина, масла и солярки —

Валяются бескостной тряпкой, с ночью схожи.

При этом, слыша запах лупоглазых мышек,

В одежке серенькой и гибких, как гимнасты,

Их тонкий писк – в глазах кошачьих вспышки!

Охранники ночи глазасты и зубасты.

Бродяжничает ночь в подштанниках пижамных,

Настраивая всех на игры и гулянья…

Пишу портрет

В черном бархатном платье со стразами

Ночь загадочно бродит под окнами,

Смотрит жадно, как пес, неморгаючи,

Взгляд подчеркнут округлыми бровками.

Их изгиб изменяется медленно

От веселости до удивления,

А порой – до обличия лживости,

И лукавства, коварства, презрения.

Ровный греческий нос меня путает

Междубровными складками гладкими,

Сморщен нос и морщинки под веками,

Вдруг закрылись кудрявыми прядками.

Сочный рот приоткрыт с расслаблением,

Зубы-жемчуг блестят притягательно,

Ночь влекущая, в платье с разрезами —

Прелесть хищная… Но обаятельна!

Я в портрете ее заштрихованном

Вдруг увидела сходства без возраста,

И улыбка, как тень закругленная

Мне – намеком на точность и четкости.

Самообман

Заобщаю при встрече без скромности

Интересного человечика,

Уболтаю любя – не из корысти, —

Поделюсь безумьем доверчиво.

Любопытство доводит до крайности,

До невыделенного предела —

Обостренной, доверчивой слабости,

Как разборки с собой – до расстрела.

Я хватаюсь запойно за странности

Собеседника впечатленного,

Мне по нраву его нереальности —

Тембры голоса приглушенного,

Что в меня затекает туманностью —

Обольстительной, не банальною,

Согревающей страстною завистью —

Под предлогом встреч и свидания.

Еще одна роль

В ухо гудит…

Тесного времени – до заковыристой запятой

Май беспокойный – с праздничной

и предпраздничной суетой.

День по минутам тает в зелени нежной, нетронутой

Пылью под солнцем выцветшей —

временем перемолотой.

Радостью одевает – в кружево белой черемухи,

В плюшевость одуванов, – явно прощая мне промахи.

И изменяет масти —

С умбристой трефы на бубни – молодость

и девичество.

Маю сказать желаю: «Здравствуйте, Ваше Величество!»

Грозная гроза

Небо хмурое, дуясь мышом на крупу,

Глазки выпучив гневно, рассерженно —

Рвет рубаху нательную. В толк не возьму —

Что сегодня неправильно сделала?..

Молний сполох кромсает небесную синь —

По кусочкам, ломтями, буханками,

И вбивает по пояс осиновый кол,

Бой ведя грозовыми атаками.

Бучу пыли Ветрище пускает в глаза —

Не укрыться в дому, никуда не сбежать!

Ветер вспыльчивый – лучший товарищ дождя,

Буря чувств разыгралась и нечем дышать.

Медной проволокой нервы с током внутри —

Чуть дотронешься – вспышка – мгновенная смерть,

Шок сквозной вырубает цепочку систем —

Крах, убойная сила – пожарища жесть.

Ах, какая дамочка…

Гроздья крестовой сирени с выпуклыми глазами

Смотрят в глазницы окон, забыв о зимних печалях,

И ароматом сладким меня подойти призывают,

Тихо шепнув на ушко: «Пиши мой портрет в деталях!»

Солнце, касаясь соцветий светлым пятном округлым

Смело выводит тени пышной сирени жемчужной,

Сделав акцент на главном – тонком запястье и шее,

Сходство на сто процентов – с дамочкой незамужней.

Пышное тело в блузоне с вырезом V-образным,

Складки – юбки-татьянки – из прошлых

восьмидесятых.

Держит в балансе форму куст добродушный сирени

И соблазняет прохожих носиком конопатым.

Отдушина

От домашних забот утомленная кисть

Просит отдыха легкого – краски и кисть,

Рядом банка с водой, акварель, толстый лист,

Чтоб в придачу звучал гениальный Франц Лист.

Три часа вдохновенья – порыва души

Выбьют дурь до рассвета и без анаши,

Силы тратить не надо на тошное «Три!» —

Блажь оранжевым цветом проснулась внутри.

Луг цветущих ромашек прекрасен как лук

На ухоженной грядке заботливых рук.

И в свободное время под тенью кустов

Руки образ ваяют привычных цветов.

Зреет в чувственной сфере цветущий кураж —

В профиль очень похожий на летний пейзаж,

Легкий взмах мокрой кистью – плывущий мазок, —

Драйв, движение мысли… Попробуй разок!

Глотка, ссохшись от чувства, желает глотка —

Свежей, чистой водицы из родника.

Бочка теплой воды – согревает бочка,

Рядом Жучка, играясь, гоняет жучка.

Полы вьются по ветру в содружестве чувств,

Песня рвется наружу из сомкнутых уст.

Не скрипят от безделья в квартире полы,

Тень в рисунке трепещет полетом пчелы.

Стих порывистый ветер, притихла и кисть.

Стих сложился простецкий и спит пейзажист

Под присмотром пейзажа и красок вокруг, —

Так лечу свои нервы – лечу в жизни круг.

Нежность

Лепестки разрезные пионов

Вижу ваше движение губ, —

Чуть раскрытых и свернутых тонко

И втесненных в невидимый куб.

Вы – рожденье желанного лета,

Его праздничный, трепетный вид,

Наслажденье и нежность рассвета

И любовный встревоженный хрип.

Белизной лепестков подвенечных —

Заставляете стих написать!

Вас нельзя в темноте не заметить,

Чувств волненье не выражать.

Разрезные, раскрытые, нежные.

Потребность в переменах

Обои опадают с грустных стен —

В глазах тоска по свежему ремонту,

И страшное желанье перемен

Течет слюной холодного компота.

Разруха главной комнаты жилья,

Где пищей вкусной светит насыщенье, —

Ремонта просит, прочного окна,

Заботливого взгляда и решенья.

Все сроки вышли – надо начинать,

Но прежде мысли на дела настроить!

Чтоб не стонала жалобно стена

Скулежным недовольством беспокоя.

Осваиваю снова мастерство:

Месить раствор, шпатлевку и затирки,

Любовно глажу стены мастерком,

Чтоб не было с их стороны придирки.

Пробуждение

Все тело овеяно сном —

Глубоким предутренним сном,

На мягкой подушке – нити волос врассыпную,

Но тело раздето – жара,

И солнце, проснувшись с утра

Плетет паутинную ниточку кружевную.

Рулоном лежит простыня

И тело слегка подсиня —

Мешает под боком, лежа для острастки от мух,

А муха, влетевши в окно

Касается лапками ног,

Так нежно касается ног и разбросанных рук.

Глубокий предутренний сон

Разлился по телу вином —

Некрепким, сухим, полусладким, игристым – шампанским,

И муха, купаясь в вине,

Расползалась вольно по мне…

Я, хлоп мухобойкой ее! И сделав затяжку,

Опуталась утренним сном,

А солнце струится в окно,

По телу бесстрастно ползет – меня пробуждая,

Я простынь хватаю за край, —

Кунаясь в незримое бай,

А сон не идет, и в окно от меня улетает.

Опять недоспала чуть-чуть.

Синдром ремонта

Старые стены сентиментальные

С дырами, в ссадинах и в синяках, —

Сгорблены, сдавлены мебелью шаткой,

Слезы блестят в потускневших глазах.

Серые губы потрескались сеткой,

Склеены щеки клеем обойным,

Скошенный взгляд возмущен до предела —

Сколько же можно?.. Нерв защемленный

Сводит от боли острейшим хондрозом

Сутки, вторые… Полнейший разгром,

Скрючены кости раствором слоеным —

Кафельной плитки. В квартире – содом.

Суетный стресс, сиротство, сумятица,

Скальп уже сняли, а тело живет,

Стыки разбиты, нервы натянуты, —

Стены сконфужены – полный ремонт.

Солнечные зайчики

По шоссе бегут машины. Солнце

Просыпаясь и взглянув в зеркало,

Запускает зайчиков в оконце

Проносящегося авто. Весело

Перепрыгивая из одного —

Без названия салона – в другой,

Отбивая чечетку босой ногой,

Выгибаясь троллейбусной дугой —

Скачут солнечные зайчики.

Перекрестки мечты

Ирина Шумина. г. Екатеринбург

Пишу стихи с юности. Поэзия для меня не хобби и не увлечение – это огромный и бесконечный мир познания своей души и жизни, это полет в неизвестное, новые озарения и открытия. Это невероятная возможность почувствовать себя частью чего-то большего, частью Творения и прикоснуться к тайнам Слова, его мощному воздействию на эмоции и чувства людей.

© Шумина И., 2015

«Амур следил в бинокль за толпой…»

Амур следил в бинокль за толпой,

Казалось, без большого интереса

И, полный стрел, колчан пинал ногой,

Надеясь сбросить груз ненужный стресса,

Которым поражен был глубоко,

Пытаясь вникнуть в суть земной системы.

Стрелял он также метко и легко,

Но это не решало всей проблемы.

У многих был к любви иммунитет,

У части развивалась аллергия.

Внести в оплот сердец чистейший свет

Любви не удавалось, и стихия,

Возникших чувств, кипела на огне,

Зажегшемся от ревности слепящей.

…Бывало, в грудь Амур стрелял и мне,

Но, видимо, стрелой не настоящей.

«В этом городе столько счастья…»

В этом городе столько счастья,

что его продают на вес,

Делят на небольшие части,

в упаковке даря и без…

В этом городе столько смеха,

что вокруг нет печальных лиц

И любой на крылах успеха

поднимается выше птиц.

В этом городе строят замки

из песка и воздушных грез.

Здесь из пешек выходят в дамки

регулярно, без мук и слез.

В этом городе столько света,

что навряд ли отыщешь тень,

И не делают здесь секрета

из того, как прекрасен день.

В этом городе столько разных

перекрестков любых дорог

От обычных до несуразных,

вмиг дающих душе урок.

В этом городе чувства вечны

и достигли своих высот,

Но беру я в рюкзак заплечный

лишь магнитик его красот…

«Суеверия, мистика, странные сны…»

Суеверия, мистика, странные сны…

Зыбкий контур возможных событий в судьбе.

Небеса на закате от солнца красны.

Ты не можешь расслабиться в этой борьбе.

И спрессованных в камень ошибок не счесть.

Шаг тяжел, и усталость по венам рекой.

Но спасительный свет звезд ночных дарит весть —

Есть иные миры, где нет гонки такой.

Вновь абстрактность твоих новых планов дрожит.

Ты вложил столько веры и силы в мечту.

Твой придуманный мир ладно скроен и сшит

И заполнил до боли в душе пустоту.

Сфера неба усыпана звездной крупой.

Горсти времени мало для правильных строк,

Но хватило, вполне, на знакомство с тобой

И любовь, протянувшую в сердце росток…

«Нам мерить небо струнами дождей…»

Нам мерить небо струнами дождей,

Искать Вселенной новую октаву.

Веками слепо следовать по ней,

По ноте бренной постигая гамму.

И ускользая мыслями в мечты,

Играя в сети вариантов новых,

Бежать до края этой пустоты —

Туда, где встретит кто-нибудь знакомый…

«Искали тон и нужные слова…»

Искали тон и нужные слова,

Но их запас был отчего-то скуден.

Слегка кружились мир и голова,

И я сказала: «Диалог наш труден».

Ты мне кивнул. Светились на руке

Часы, считая новый день с азартом.

А за окном кафе, невдалеке,

Судьба прохожим раздавала карты.

И кто-то был тузом в руке пленен,

А кто-то королем и милой дамой.

Казалось, каждый в той игре силен —

Там за огромной застекленной рамой.

Молчала я, и ты молчал в ответ.

Смешались «карты», связь сердец разрушив.

И мы, ступив на их фонарный след,

Соединили тени, но не души…

«И сколько еще будет длиться такая дуэль?..»

И сколько еще будет длиться такая дуэль?

Когда же закончится эта пустая игра?

Вновь в воздухе носится запах любви и Шанель,

Но будто бы не было мира меж нами вчера.

И будто бы что-то доказывать было резон

И стрелами пристальных взглядов калечить глаза.

Пусть бились два сердца не в такт – души шли в унисон,

Когда на магнит наших ссор приходила гроза.

…И сколько еще будет долгих бессонных ночей

От всполохов страсти в бездонной пугающей тьме?

Отмерил любви краткий миг жадный мозг-казначей,

Продавший себя в рабство спящей, холодной зиме.

Мы что-то опять упустили, развеяли в прах,

Оставив в сердцах на потом и в телах про запас.

И где-то «под ложечкой» вьет кольца бдительный страх,

Сжимая в смертельных объятиях гордости нас…

«Когда оборванная афиша…»

Когда оборванная афиша

Умчится вдаль с захмелевшим ветром,

Я больше глаз твоих не увижу

И буду помнить о самом светлом.

Когда в дождливую панораму

Ворвется солнце – жизнь станет ярче.

Я, отыграв в ста сезонах драму,

В сто первом буду нежнее, мягче.

Когда уйдет беспокойный зритель

Искать для сплетен других кумиров,

Я светом сотен незримых нитей,

Вплету иную судьбу в ткань мира.

И верю, – сбудется: я забуду

И не узнаю тебя при встрече

Ни в этой жизни, ни в тех, что будут…

Тогда, возможно, мне станет легче…

«Новая осень… Ветер, дожди…»

Новая осень… Ветер, дожди…

Солнце почти не выходит из туч.

Я ровно в восемь, ты без пяти

На остановке, но взгляд твой колюч.

Люди беспечно входят в «трамвай».

Двери закрылись, всем выдан билет

С пунктом конечным в Ад или в Рай,

Между которыми выхода нет.

Вроде бы рядом, даже след в след,

Но по билетам расходится путь.

Пристальным взглядом встретишь мой свет,

Прежде чем «рельсы судьбы» повернуть.

Номер приметой выпал не мне —

Цифры сложились в заоблачный ряд

Тем, кто на этой грешной земле

Грешен словами, а мыслями свят…

««Взлетаю». Незримо касаюсь тебя…»

«Взлетаю». Незримо касаюсь тебя

прозрачной рукой.

Скучаю… В снегах и ветрах декабря

ищу образ твой.

Бывает, в сны сердца заходишь на взгляд,

касание рук…

И тает лед прежних несдержанных клятв

и горечь разлук.

Я верю, любовь и судьбу обрету

как свет, как зарю.

Доверюсь ветрам перемен и мечту

в душе сохраню…

Вновь слышу твой голос, который зовет

сквозь тени миров.

«Взлетаю». И легок мой новый полет

в объятиях снов…

«Кажется, здесь виден рассвет лучше…»

Кажется, здесь виден рассвет лучше.

В волнах травы ищет привал лето.

В мире не счесть тайн, но совет худший,

Верить, что ты в них заплутал где-то.

День пролетел, близится ночь. Скоро

Свет ясных звезд хлынет рекой белой.

Через предел снов гонит прочь ссоры

И капли слез ветер лихой, смелый.

Чертишь огнем руну дорог снова.

В небе ночном всполох-мираж грозный.

В сердце моем, полном тревог, скован

Призрачным сном мой верный страж звездный.

Но через дверь снов я лечу к маю

Вечной души, в силу минут веря.

Где ты теперь, – в небо кричу, – знаю!

Но поспеши с сердцем маршрут сверить!

«Красный мираж на закате…»

Красный мираж на закате.

Тени не спят.

Прочь уходить еще рано, —

Ночь далека.

Есть еще время – им хватит

Вспомнить твой взгляд,

Чтобы тянуться с экрана

Неба века.

В мыслях пульсирует время.

Прана любви

В вены вливает и в душу

Жидкий огонь.

Черных теней безупречность…

Шепот: «Сними

Клятву, что я не нарушу

В сердце покой».

Красный мираж заполняет

Контуры снов.

Утро заставит проснуться

В мире теней.

Пусть тень моя не меняет

Вечных основ.

Ей так легко прикоснуться

К тени твоей…

«Когда навстречу душе моей…»

Когда навстречу душе моей

Твоя душа устремится птицей,

В осколках прошлых ненастных дней

Мой облик больше не отразится.

Когда закружатся явь и сны

В моем сознании вихрем света,

Я буду слышать шаги весны,

Я буду видеть ее приметы.

Когда ты встретишься на пути

В который раз, но без мысли гневной,

Я буду рада с тобой идти

На край Земли и за край Вселенной.

И скажут многие, не таясь —

Когда мы любим, к нам небо ближе,

И наших душ легкокрылых связь

Всем сердцем чувствуем мы и слышим…

«За краем бессловесной пустоты…»

За краем бессловесной пустоты,

За долгими секундами блаженства

Лежит «страна», куда мечтаешь ты

Попасть, не превращаясь в совершенство.

Там за тенями радужных зеркал,

Вбирающих в себя все краски света,

Находится тот мир, что дух искал —

В пространство не рожденная планета.

Еще не все энергии сплелись

В единой ткани вечности, но вскоре

Дарована ей богом будет жизнь

В сиянии космического моря.

Вновь сны твои взлетают в облака,

И в них ты сознаешься по секрету

Своей любимой… как хотел века

Создать вдвоем с ней новую планету.

«Нам не вернуть вчерашнего сегодня…»

Нам не вернуть вчерашнего сегодня.

А завтра будет поздно, как всегда!

Устала нас знакомить вьюга-сводня

Через ветра, пространства и года.

Вращается старательно планета —

Судьбы земной большой калейдоскоп.

Мы верим в знаки, слухи и приметы,

И в каждый персональный гороскоп.

Грядущее с воинственной окраской…

Зловещие наветы за спиной.

И хитрость, проникающая с лаской

На путь, внезапно выбранный весной.

Все эти перепады, перекаты,

Бездушие, бесчувствие в глазах

Скрывают горечь истинной утраты

И тайны, утонувшие в слезах.

Когда-нибудь мы вынем понемногу

Из сердца накопившуюся ложь.

Я, выбирая новую дорогу,

Надеюсь, что со мной по ней пойдешь.

А может быть, останешься на прежней

Ждать тех, кто заблудился в снегопад,

Поверивших несбыточной надежде —

Ушедшую любовь вернуть назад…

«Разные пути. Разные дела…»

Разные пути. Разные дела.

Что-то «не срослось», не случилось…

Ветер поутих. Улица бела.

У собаки кость – божья милость!

Тонкие черты дымчатой луны

Опушил закат облаками.

Где мои мечты, полные весны?

Слишком долго спят под снегами.

Вестница-судьба знаки подает.

Надо бы учесть, пригодится!

Жизнь порой груба, но души полет,

Как благая весть может сбыться.

В параллелях снов кто-то, как и я,

Ищет доказательства раю —

Призрачный остов «смысла бытия»,

Чтобы знать, зачем умирают…

«Мы с тобой, друг мой, слишком похожие…»

Мы с тобой, друг мой, слишком похожие.

Отражения мыслей – зеркальные.

Все давно для себя подытожили,

Не надеясь на встречи случайные.

Рассчитали отрезки и паузы,

Жизнь заполнили новыми данными,

Перестали впускать в душу кляузы,

И другим людям кажемся странными.

Вдаль уходят мечты и события.

Быль и небыль несет память-странница.

Мы давно совершили открытие:

Как бы ни было – жизнь продолжается!

Обуздали шальные желания,

Обрели силу в фазе терпения.

Для ошибок нашли оправдания

И иные удобные мнения.

Создаем миражи из реальности,

Хаотичности слов структурируем.

Нас не тянет отныне на крайности —

Мы на годы вперед прогнозируем.

Пропадаем в мирах, нами созданных,

Сочиняем дурацкие правила.

Звезды в небе давно смелым розданы,

Ну а нам – то, что гордость оставила…

«Зеркальный коридор мечты моей…»

Зеркальный коридор мечты моей —

в нем столько вариантов отражений

возможных комбинаций и решений,

Несущих мысли в тайны их теней.

Исследую во снах миры тревог,

К их сути оставаясь безучастной.

Когда в душе позиции нет ясной

Как выбрать путь из тысячи дорог?

Как выбрать, невзирая ни на что,

Свой круг планет, летящих по орбитам

И не поддаться страхам и обидам,

Способным превратить мечты в ничто?

…Я, ограждая зреющий ответ

От порчи вредоносной крайних мнений,

Тянусь к плодам открытий и прозрений,

Срывая с ветви жизни листья лет…

«Из реальности я в мечты улетаю волшебной птицей…»

Из реальности я в мечты улетаю волшебной птицей.

Да, для многих они просты, словно петли на тонкой спице.

Соглашусь, что не кружева – полотно слишком

крупной вязки.

Пусть во многом молва права, но я верю в любовь

и в сказки.

На просторах моих садов расцветают подобно розам

Сотни тысяч прекрасных слов, не боящихся

злых морозов.

Я букеты из них дарю и приветливые улыбки.

Вновь на крыльях мечты парю, исправляю свои ошибки.

Мне в мечтах моих проще жить – там нет сплетен

и злых наветов.

В них с людьми так легко дружить, обнимать мир теплом

и светом.

Вот бы в жизни реальной так – без обид

и обманов горьких.

Жаль, что я не всесильный Маг, а простой человек

и только…

Не ощущая притяженья…

Виктор Балдоржиев. с. Новая Заря, Забайкальский край

-

Виктор Балдоржиев (настоящее имя Балдоржиев Цырен-Ханда) родился у самой монгольской границы в 1954 году. Поэт, прозаик, публицист, переводчик. Член Союза писателей России. В 2008 году Указом Президента России награжден медалью А. С. Пушкина.

© Балдоржиев В., 2015

Я знаю то, что ничего не знаю…

«Я знаю то, что ничего не знаю!»

Спасибо всем, кто не сумел солгать,

Спасибо всем, кого не понимаю,

Всем, кто меня не может понимать!

Пусть кто-то, смутно мучаясь о чуде,

Сопоставляет разность величин.

А чудо – Жизнь! И для мучений, люди,

Нет абсолютно никаких причин…

Какие бы причины ни открыли —

Все будет только следствием всегда!

Спасибо, Жизнь, за мысли и за крылья,

За все, что не узнаю никогда.

«Счастлив, кто падает…»

«Счастлив, кто падает!» Падал я, падал.

Да и сейчас я, звеня,

Падаю в бездну, возможно, так надо,

Бездна глядит на меня!

И пробиваю свободно я своды

Вверх или вниз головой!

Черт бы побрал эту бездну свободы,

Где долгожданный покой?

Кто эти типы? И как они сами

В бездну смогли не упасть?

Смирно стоят и вращают глазами.

Ждут, когда сменится власть?

Бедные, бедные, в бездне нет смерти!

Что-то случилось со мной:

Тверди не будет – и не было тверди,

Крылья растут за спиной!

Падайте в бездну, отбросьте усилья,

Силы боится дурак…

Падайте долго – и вырастут крылья.

Ангел рождается так!

«Ты мог писать бы и на польском….»

Ты мог писать бы и на польском,

И на английском мог слагать.

Попробуй, друг мой, на монгольском

Или на русском написать?

Ведь в этом нет большой науки —

Но божья тайна на устах,

Когда одни и те же звуки

Звучат на разных языках!

И будь знаком ты с языками

Народов разных и племен

Тебя с твоими письменами

Растопчет тот же Вавилон!

Но тайны звуков все едины,

Слагай, не важно на каком.

И как Цветаева Марина,

Не обольщайся языком:

«Родным его призывом млечным».

В разноязыкой суете,

Под этим небом бесконечным,

Душа слагает в немоте…

Муравей

Земля в цветах! Дышу неровно,

Лежу, устав за много дней.

У самых рук таскает бревна

Собрат проворный – муравей!

И я встаю! И продолжаю

Упорно строить крепкий быт,

И все знакомства забываю

Поскольку сам давно забыт.

Проклявший ложь – и одинокий,

Я с каждым мигом все сильней.

Душа поет!.. Простор широкий,

Земля, цветы и – муравей…

Душа в согласии с руками,

Душа поет и день, и ночь!

А муравей ползет упрямо

И мне пытается помочь.

В городе

Матерятся вовсю малолетки,

Всюду рык и оскал бытия.

За железными прутьями, в клетке,

Отдыхает в субботу семья.

Далеки от зверья и природы,

Прокутившие Родину в дым,

Они так добивались свободы,

Чтобы жить за решеткой самим…

Голос на сельском кладбище…

«Здесь только мертвые не пьют,

и стонут, плача, провода,

Давно не сеют и не жнут,

и все дороги – в никуда.

Я по дорогам тем прошел. Устал, продрог,

по-волчьи выл.

Мне странно, мертвому, еще: с улыбкой думать,

что я жил…

Что я китайский спирт хлестал

и жил угрюмым, страшным, злым.

В гробу, с улыбкой на устах, намного лучше,

чем живым…»

То ли ветер гудит…

То ли ветер гудит в проводах телеграфных,

То ли черт завывает. Кромешная ночь!

Ничего не видать. Даже нет биографий

Знаменитых людей. А ведь было точь-в-точь.

Все сходилось, равнялось, продуманно четко:

Судьбоносные книги, парады имен.

Все исчезло куда-то и начисто стерто —

Имена и награды, и вожди всех племен,

Что делили страну, человечество даже,

На своих и чужих, на врагов и друзей,

А меж ними жила небольшая пропажа —

И не враг, и не друг, а какой-то ничей…

Все давно миновало! Но снится мне чаще

Незаметный Серега, мой друг и алкаш,

Забулдыга бездомный, с рожденья пропащий,

С виноватой улыбкой, не враг и не наш.

Предвосхищение осени

Как войско древнее пестреет,

Блестя под солнцем серебром,

Багровым шелком пламенеет

Осенний лес… А за холмом —

Грохочет гром и гул неясный,

И струйки дымных облаков.

И краски осени контрастны,

Контрастна радуга цветов —

Хоругвей темных колыханье,

И сталь мечей или клинков,

И полумесяца сиянье,

И шелест сизых бунчуков.

Так ветер красками играет,

Что все движения видны,

Плащи с доспехами мелькают,

И лица строгие ясны…

Там войска древние под сводом

Собрала осень у холма,

И вновь ожившие народы,

Нас сводят красками с ума.

В полнолуние

Забыв заботы и проблемы,

Постичь не в силах тишину,

Как будто пращур древний немо

Смотрю на полную луну.

Там, в круге полного сиянья,

Взирают пепельно на нас,

Изнемогая от страданья,

Разводы чьих-то странных глаз.

Но вот растаял пепел мутный,

И снова дивная луна,

Как будто радуясь чему-то,

Улыбкой вся озарена!

И я – в каком-то сновиденье,

Какой-то жизни неземной,

Не ощущаю притяженья

Всего, что связано со мной.

Перед ливнем

Когда грохочущие тучи

Плывут над пашней и рекой,

То так призывно и пахуче

Запахнет влагой и землей.

Они клубятся величаво

В лучах вечерней тишины,

Лазурно, розово, кроваво

Слегка, с боков, освещены.

В их дальнем гуле нет угрозы,

Они готовятся сейчас —

И в дымных чревах варят грозы

И ливни шумные на нас.

Там вьются горные дороги,

Смешав начала и концы,

Встают и падают чертоги,

Вздымаясь, рушатся дворцы.

Гроза и ливень близко-близко.

И Бог свой замысел вершит,

И все, что мелочно и низко

Сметет с земли или с души…

Нанизывай строчку за строчкой…

Нанизывай строчку за строчкой,

И грезы твои, и мечты

Как листья из лопнувших почек

Появятся, после – цветы.

А корни глубоко, в фольклоре.

Но слышишь ты голос с небес,

И видишь такие узоры,

Которыми вычерчен лес.

Ты чувствуешь как по волокнам

Стремится живительный сок,

И бабочка бьется о стекла,

И рвется в огонь мотылек.

Ты слышишь как небо ночное

Дождями с землей говорит,

И сладостно влажной землею

Строка твоя пахнет, звучит.

Ты зреешь, и ширятся своды,

А люди твердят – ты поэт…

Ты мысль и частица природы,

Которым названия нет.

Грозовое

Эти низкие, тучные, черные тучи

Нависают над нами, надежды будя,

Неужели, и вправду, дожди неминучи?

О, как долго, тоскуя, мы ждали дождя!

Что же, ветер, кругами взмываешь над нами,

Опускаясь, пылинками лица сечешь?

Отдохни, успокойся дремучими снами…

Вот и вздрогнуло небо… Ударило в дрожь!

Раскололо, сомкнуло, взорвало глубины,

И обрушило шумно потоки воды!

Разом вздрогнули сопок горбатые спины,

Зарябили дороги. И смыло следы

Всех печалей и бед! Ах, как сладостно спится

В полыханье зарниц до омытого дня…

И такие веселые, светлые лица

Вместе с радугой в полдень встречают меня.

Где-то в Сибири…

Остов дома поплыл за вагонным окном,

Вместо окон – провалы чернее ночи.

Но в проеме одном, за разбитым стеклом,

Чуть дрожит еще зябкое пламя свечи…

Гарнизон ли исчез или было село?

Лишь от света идей так сгущается мрак!

Догорает огарок, как все ГОЭЛРО,

И не воск от империи, только – зола.

То ли будет еще, коли было вчера,

Серый сумрак уже не отбросит теней.

А колеса стучат: «Спать пора… спать пора…

Утро вечера, все ж, мудреней… мудреней…»

Жизнь на развалинах империи

Над этой белесой травою

Не ведают тени покоя,

Под этой соленой землей:

Неведом останкам покой…

Какие руины и свалки,

Где строили что-то они!

И жалко потомков им, жалко,

Бредущих в пыли и в тени.

И кружат они над травою,

Ворочаются под землей,

И нет им ни сна, ни покоя.

Но как же им нужен покой!

Врасплох – по живому! Ранимо

Империй кончается путь.

Спят зодчие Древнего Рима,

А эти не могут уснуть…

Здесь утром кровавы туманы,

И плачет росою трава,

Шевелятся космы бурьяна,

И слышатся чьи-то слова.

Потеря

О потерянном царстве мечтая,

Где ты бродишь, о чем ты поешь?

Из советского ада и рая —

От себя никуда не уйдешь.

Где-то плачут губительно скрипки.

Но каких ты корней и кровей?

Поразительно гибко, но зыбко

Скомороха играет еврей…

Так какому же дьяволу веря

Распродал ты и ад свой и рай?

Ах, потеря, моя ты потеря,

Что мне делать с тобой? Наливай…

Драма

Когда закрываются храмы,

А мир помолился и спит,

Невидимый где-то, упрямо,

Комар, торжествуя, звенит.

Он знает, куда опуститься,

Коснуться до плоти слегка,

И кровушки чьей-то напиться.

Убудет ли крови река?

Веками во имя пророка,

Каких-то идей иль любви

Кровавые льются потоки:

Все хищное жаждет крови!

И следует в пище призванью,

Таинственный точен расчет.

Но лишь человек оправданья

Придумал убийствам и лжет.

Лукаво убежище храма,

Не скроет намерений скит.

Над ними, венчанием драмы,

Комар неразумный зудит…

Уходи в туман и бездорожье…

Уходи в туман и бездорожье

И забудь о мненьях величин.

Никогда пусть больше не тревожат

Поиски неведомых причин…

Ни к чему, ни слава, ни держава:

Зыбких грез угроза и гроза.

Пусть не ждут, как горькая отрава

Женские печальные глаза…

И однажды, выйдя из тумана,

Оттолкни неспешною рукой

Все, что догоняет непрестанно

И мешает быть самим собой.

Из собрания четверостиший

<…>

Когда слушок ласкает пущенный

О колонизации ваш слух,

То и козел взвопит опущенный,

Что он мужик, а не петух…

<…>

Когда исчерпаны сравненья

С другими в жизненной борьбе,

Народ находит утешенье

В печальных песнях о себе…

<…>

Остерегись определения —

Нам не дано весь мир объять,

Все бесконечности явления

Мы можем только умалять…

<…>

Жизнь всегда права, а будь иначе

Не было бы жизни, как ни странно.

Все твои потери и удачи —

Лишь приливы и отливы океана…

<…>

Не осуждай любых наречий

И не сходи от них с ума:

Ведь жизнь – клубок противоречий

Плетет гармония сама…

<…>

Как путь далек! Уже темнеет,

Ни ног, ни рук не чую я…

И лишь костер души согреет,

Спасет от ближних и зверья.

<…>

Зачем ты родился эстетом, поэтом —

Мечтатель и практик, наивный чудак?

Хоть как уживаясь с людьми или светом,

Навеки для них ты – урод или враг…

<…>

В каком бы не было народе

Живу с повинной головой:

Меня своим считают, вроде,

Но я и сам себе не свой…

<…>

Сословий нет, крестьян убили.

Земля – ни сердцу, ни уму.

И все, что люмпены взрастили

Претит желудку моему…

<…>

Нет больше к прессе интереса,

Но жизнь примерами полна:

В степи, где нет воды и леса,

Росла столетия сосна…

<…>

О, эти сумрачные дали,

Неясный отсвет близкой тьмы,

Где отзвук будущей печали

Или предчувствие зимы…

<…>

Цветущая природа, умирая,

Нам говорит: желания умерьте,

Всего лишь миг от ада и до рая,

И помните о вечности и смерти.

<…>

Не ведая о том, что это тайна,

Ты мимоходом высказал случайно,

Играя мимолетными словами,

О чем гадают многие годами…

<…>

Глагольной рифмы не жалея,

Сумей одной строкой сказать,

Ведь подковать блоху сложнее,

Чем, скажем, лошадь подковать.

<…>

К обидам будьте терпеливы:

Все исцеляют боль и слово.

Ожечь и вылечить больного —

Быть может, в этом цель крапивы?

Когда стираются границы

Когда стираются границы,

Мой друг, ни в чем не торопись.

Вглядись, как размывает лица

И изменяет Время Жизнь…

И не предвидится решений

Больших и маленьких задач.

Ты – часть совсем иных творений.

Узнай об этом… И не плачь!

Молчание

О чем молчится, человече,

В какую ты стремишься даль?

Когда вокруг бушует вече,

Знать, будут сеча и печаль…

Ты с миром этим связан кровно,

Меняясь в сути и в числе,

Один из множества и ровня

Всему живому на Земле!

Живи и здравствуй, человече,

Не меркнет свет твоих очей.

Трава растет, где билась сеча,

Не помня жертв и палачей…

Одиночество

Тимур Адамасов. г. Тула

Меня зовут Дубчак Владимир Васильевич. Творческий псевдоним – Тимур Адамасов. Родился 29 апреля 1981 года. Живу в городе Туле.

Любовь к поэзии у меня появилась еще в школе, но серьезно решил ею заниматься не так давно, когда начал выступать со своими стихами перед публикой. Я заметил, что это нравится не только мне, но и многим моим слушателям. В 2007 году был принят в поэтические клубы при Союзе писателей города Тулы: «Вега» и «Пегас». Был дважды номинирован на премию «Поэт Года 2012» и «Поэт Года 2013» по версии сайта Стихи. ру. Стал кандидатом в члены ИСП (Интернациональный Союз Писателей). Сейчас занимаюсь вплотную созданием сборника своих стихов.

© Адамасов Т., 2015

Другие

Мы были с тобою другие,

Мы были такие, как все.

И мысли были тугие,

Притянутые к полосе.

А нынче мы будто бы дети,

Живем и не ведаем зла.

И будто одни мы на свете,

И нет пуповины узла.

Но все мы вернемся на землю.

Я думою только о том,

Что смерти я не приемлю

И жизнь есть и там, за бортом.

А если б было так

Паруса вы мои стеганые.

В вас я душу зашил намеренно.

Чтобы ветры в вас дули огненные.

Направляли корабль уверенно.

Капитаном любовь поставлена.

Не имеет корабль имени.

Он как призрак «Иосифа Сталина»

Смотрит пушками в небо синее.

Рулевой, человек опытный.

Знает мели и рифы подводные.

Содержать тот корабль хлопотно,

Но матросы на нем пригодные.

И плывет в нем девица прекрасная,

Что мила была сердцу каждому.

Жаль погода сегодня ненастная,

Не увидеть самого важного.

То появиться, то вдруг исчезнет он,

На волнах терзаемый качкою.

Издает корабельный колокол звон,

И воды бриг касается мачтою.

Потонул тот корабль, не знав, что искал,

А красавицу вынесло к берегу.

Если б только тогда я заранее знал,

Что в тот день откроют Америку.

Подсолнухи

Желтые подсолнухи

С черными сердцами.

Обормот и олух я!

Пропаду с концами!

Вы склонили головы,

Радость птиц окрестных,

Твердые, тяжелые,

Семенам там тесно.

Проходил я мимо вас.

Вижу муку вашу.

Желтые, долой из глаз,

А не то замажу.

Сколько на картинах вы

Пестрых побывали.

Мы таких картин, увы,

Много повидали.

Желтые подсолнухи

С черными сердцами.

Обормот и олух я!

И пропал с концами!

Пиши

Пиши, пиши, а вдруг ответит?

Пиши о том, что все вверх дном.

О том, что дует летний ветер,

Пусть даже осень за окном.

Пиши, и все вокруг очнется

В твоей душе, в твоих глазах.

Пиши, и лето к вам вернется

В звенящих тонких голосах:

Поющих птиц, капель весенних.

Пиши, ветрам лихим назло.

Соври о мгле ты ей осенней.

Скажи: «С погодой повезло».

Пиши, о чем писать не сложно.

Пиши, что будешь очень ждать.

Пусть даже лето невозможно,

И надо осень переждать.

Пиши, что любишь, ждешь и веришь.

Что с нею будешь навсегда.

Пиши, что без нее болеешь,

Как не болеешь никогда.

Пиши, пиши, она ответит.

Пиши о том, что все вверх дном.

О том, что дует летний ветер,

Пусть даже осень за окном.

Покаяние

Из поколения в поколение

Одно смущает нас состояние—

Зачем склоняемся на колени мы,

Из покаяния в покаяние?

Затем, чтоб чувствовал уважение

Тот, перед кем склоняем головы,

А покаяние – не унижение,

Хотя и делает оно нас голыми —

Сердцами, душами мы обнажаемся

Лишь перед тем, с кем жили поровну.

Лишь перед тем, кому мы каемся,

И перед кем, склоняем головы.

Из поколения в поколение,

Одно лишь ценим мы состояние,

Когда проходят быстрей мгновения

От покаяния к покаянию.

Наизнанку

Я молиться перестал.

Кому в гроб, а мне на крест.

Я от времени устал,

Я от времени облез.

Моя кожа, будто нерв.

Я как волк среди волков.

Может, в масть, а может, блеф,

Я устал от дураков.

Жизнь, как будто не моя.

Жизнь, как будто за других.

Богу верность не храня,

Я пишу наивный стих —

Я от времени устал,

Я от времени облез.

Кому «smile», кому оскал,

А кому идти на крест.

Улыбайся, дурачок,

Все ведь это не с тобой.

Кинув медный пятачок,

Ты опять идешь домой.

Со стаканом – это врозь,

С сигаретой – это я,

Что случилось, то сбылось.

Что сейчас, не про меня.

Я от времени устал,

Я от времени облез.

Кто-то выпил и упал,

А кому к виску обрез.

Сплюнув кровь из-под губы,

Я ушел от кулака,

А вокруг одни гробы,

И рука, рука, рука…

Тянет вниз и тащит вверх,

Дурно мне и тошно ей,

Что меня влекла на грех,

Но а я бежал лишь к ней.

К этой жизни, хоть дурной,

Хоть готовой растерзать.

Все что было, не со мной.

Верить буду, буду ждать.

Разговор с небом

Люби меня небо – искренне,

Как я тебя небо – неистово,

Осыпь меня синими искрами,

Ночным не пугай меня выстрелом.

Сиренево-белое-синее,

Неси меня небо, неси меня,

К далеким лесам осиновым,

Неси меня небо, – осинивать.

Поправь меня нежно, – правдою,

Мне небо:

– тебя я порадую,

– как лес твой своею радою,

– как дом деревянной оградою,

– как свежескошенным клевером,

– как ярким сиянием северным,

– и буду спасательным леером,

– в море своем неизмеренном.

Я буду с тобой небо, – искренним,

Любить тебя буду, – неистово,

Пусть все оборвется с выстрелом,

Не буду горе выискивать.

Не приду, не приеду, не ждите…

Не приду, не приду, не ждите.

Я сегодня буду один.

Я как слушатель буду, как зритель

У природы заманчивых льдин.

Обойдусь, обойдусь, наверно,

Без поп-корна и кока-колы.

Буду я с упоением, нервно

Слушать вьюги разгульное соло.

Посмотрю, как снег падает тихо

У природы заманчивых льдин.

И танцует по улицам лихо,

Вихрь поземки, как осетин.

Я сегодня простой наблюдатель.

В душу зимних явлений смотрюсь.

Я ее дорогой почитатель.

От морозности колкой бодрюсь.

Мне автографы ставит на окнах,

Расписные петляя круги.

Не приду, не приду я, не охай.

Я сегодня в гостях у пурги.

Я как слушатель буду, как зритель,

У природы заманчивых льдин.

На меня вы в укор не смотрите,

Я зимой буду чаще один.

Солнце-мандарин

Сияет солнце-мандарин

И брызжет соками на стены.

Мы под его огнем горим,

Из пор сочащегося в вены.

И летом, сбросив кожуру,

Оно сжигает наши плечи.

И мы становимся в жару,

Как торта, праздничные свечи.

Свой инфракрасный сок давя,

Глаза нам жжет, несчастным, светом.

Внутри от зрелости горя,

Вновь поспевает только летом.

Лежит в тарелке бытия,

Запретный плод, и нам он сладок.

Быть может, вместе, ты и я,

Раскроем вкус его загадок.

Сияет солнце-мандарин

И брызжет соками на стены,

А мне плевать, я не один,

Кто колет солнце себе в вены.

Зимняя рябина

Огонь не гас в печи камина.

Я убаюкан был теплом.

А по стеклу стучит рябина,

Так ненавязчиво, о том,

Что ветры гнут ее и треплют,

Что за окном опять метель.

Она стучит об этом веткой,

О том, затеяв канитель.

Я говорю: «Не плачь, рябина!

Уйдут от нас лихие дни.

И крону ты свою раскинув,

На солнце будешь. И в тени

Твоих ветвей проснутся птицы

И вновь споют тебе о том,

Как твоих листьев, им ресницы,

Подарят теплый летний дом.

И ты тогда вновь ягод спелых,

По осени им дашь сама,

Не плачь, рябина, что поделать,

Зима, зима, зима, зима».

Ноябрь не врет

А город спал. Я сна не видел.

Тягучий свет от фонаря

В тумане плыл. Я ненавидел

Холодный воздух ноября.

Я все смотрел в окно и думал—

С чего тоска моя и гнет?

Бежит фонарь в ночи угрюмой.

Опять ноябрь мне что-то врет.

Куда идти в такую пору,

Кому охота мокнуть так,

Как та собака под забором,

Что не устроится никак.

Мне тут тепло, а ей обидно,

Что остается мерзнуть там.

Ноябрь не врет, по небу видно,

Ноябрь не врет, я – слово дам.

Вновь забросает мокрым снегом,

И превратит дороги в ад.

В ту ночь фонарь спасался бегом,

Ноябрь не врет, ноябрь-гад.

Философ и бродяга

Взялись философ и бродяга

Черпать из моря воду ложкой.

Философ – Вечной будет слава!

Бродяга – Мне б поесть немножко.

И каждый делит свою меру,

И скорость каждого своя.

Один черпал – для разогреву,

Другой – черпал для бытия.

Идет рабочий, – Боже правый!

За что взялись вы – дураки!

Ведь море – это ж не канава.

Философ – Вечной будет слава!

Бродяга – Боже помоги!

Но время шло, а дна не видно,

Бродяга – тут ведь дел на годы.

Не стал у моря ждать погоды,

Он бросил ложку. Все ж обидно,

И канул, словно рыба в воду.

И спорить мне здесь не с руки:

Был бы философ поумней—

Другим бы ум занял наверняка.

Сварил кастрюлю добрых щей

И накормил бы бедняка.

Бессмыслица

Хотите серебро, но не серебряное?

Из-под пола пустого – пустоту.

А может быть, вам север, но не северный?

А может быть, что с верха, но в низу?

А сколько вы заплатите за это мне?

Ни грамма не беру я с не своих.

Платите не железными монетами,

И пару обещаний, но пустых.

А дам я вам, пожалуй, две затрещины,

По вашей неухоженной щеке.

Они хоть из пяти и не обещанных,

Но есть чему храниться в кошельке!

Мне жаль

Мне жалко птиц, погибших на земле.

Мне жалко крыльев, срезанных на взлете.

И жаль что, то сейчас у нас в цене,

Что раньше было не в почете.

Мне жаль, что правду выдают за ложь,

Мне жаль, что смысл честности утерян.

Меня от мысли лишь одной бросает в дрожь,

Уходят те, в ком больше всех уверен.

Мне жаль, что так от звезд мы далеки,

Мне жаль, что некому для нас украсть их.

И оттого приходят к власти дураки,

Что нет над ними большей власти…

Ромашки

Ромашек, платья белые,

Глаз мой радуют простотой,

Краски детства мои смелые,

Краски юности золотой.

И печальные и унылые,

Что за это их бранить,

Краски ранние, краски милые,

Тянут в детство святое нить.

Наберу вас луга охапкою,

Утону я в вас до утра,

Стебли тонкие, стебли зябкие,

Вы полей моих югера.

Я найду из вас самую редкую,

Самый крупный сорву цветок,

Погадать на любовь ответную

И любовь безответную впрок.

Дети прогресса

Мы стали небо реже замечать.

Дороже нам его простой натуры

Рекламных вывесок заманчивых печать

Для нас так чуждой западной культуры.

И не дороже нам бетонных свай

Деревьев стройные высокие колонны.

Мы упираемся коленями в асфальт,

Вдыхая городские благовонья.

И звезд дороже лампочки гирлянд,

И жизнь в квартирах променяли на свободу.

И проводов парадный аксельбант

Нам заменил давно лесов густые своды.

Мы, поколенье вычислительных машин.

Родились в век прогресса, средств мобильных.

Мы внуки городских, загаженных витрин

И дети индустрии изобилия!

Разговор с тенью

У него есть на земле —

Тень,

Как у всех. А ему она —

Враг.

По пятам за ним весь —

День.

Ходит, подлая, шаг —

В шаг.

Увязалась, как сто —

Бед,

Как голодный, худой —

Гулаг,

Марширует след —

В след,

Отбивает шаг —

В шаг.

Говорит он ей: «Зачем, —

Тень,

По пятам тебе за мной —

Ходить?»

Отвечает она: «Мне —

Лень

По земле этой одной —

Бродить».

И он нагло ей лоб —

В лоб —

Но а если что?! Она —

В ответ —

Если ляжет человек —

В гроб,

Я иду за ним, след —

В след.

Он подумал, это мой —

Бред.

И сказал себе —

Не замечай.

И пошел за тенью, след —

В След,

Он на кухню, пить горячий —

Чай.

Поле юности моей

Вихри – мысли на приколе.

Не грусти ты обо мне.

Я гуляю в чистом поле

Босоногий по земле:

Там, где юность, где отрада,

Там, где старость – даль моя.

Не грусти о том, не надо,

Расскажу все не тая.

Здесь меня ты не разыщешь,

Сам приду и покажу.

Тут лишь ветер в поле сыщик,

Я давно за ним слежу.

Это поле, мое детство,

Поле юности моей.

Никуда уже не деться,

Я застрял без счета дней.

Озорник растрепа ветер

Клонит травы он к земле.

Мы одни на белом свете,

Не грусти ты обо мне.

Хоть меня ты не обидишь,

Загулял без счета дней.

Приходи сама, увидишь

Поле юности моей.

Небеса мои, небеса

О высоком небо поет

Перелетных птиц стаей.

То зовет, а то не зовет,

Или вовсе оно не родня ей.

Остроухие паруса

Уплывают в долину моря.

Небеса мои, небеса

Мне поют о чужом горе.

И признаться мне тяжело,

Что болело от этого сердце.

Ничего, уже зажило.

Только некуда мне деться.

Оттого и болеет душа,

Что поют не о том птицы.

Я уйду туда не спеша,

Где родные и добрые лица.

Скроюсь я в необъятной мгле

Этой долгой, дождливой погоды.

Только помнили б, что на земле

Безвозвратно уходят годы.

Фото

Я плохо помню имена и лица.

Из пожелтевших фото смотрят на меня

Те, кто не сможет вновь в рассвет влюбиться,

Почуяв кожею прохладу дня.

Те, кто всегда был для меня опорой,

Те, кто любил меня от всей души,—

Уже не встрянут к нам с поправкой в разговоры,

Уже не скажут мне: «Потише! Не спеши».

Все для меня они давно родные,

Хоть многих я не видел никогда.

Они, как кони дико вороные,

Нутро мне будоражат сквозь года.

Я никогда их в жизни не забуду,

А если что, – то память под рукой —

Достану из стола альбомов груду,

И каждый станет для меня живой.

В диапазонах мира

Артем Домченко. г. Екатеринбург

© Домченко А., 2015

Студент-выпускник юридического вуза (УрГЮУ), стоящий перед выбором жизненного пути: заняться ли мне наукой или стать профессиональным юристом-практиком. Пишу, мечтаю, постоянно к чему-то готовлюсь, пытаясь хоть немножечко жить (в том смысле, о котором говорят философы XX века).

Время не всегда на моей стороне, но, во всяком случае, проявляю усилия.

О конструировании

Как и многие люди, хотел быть полезным, —

Только, время вопросами дней торопя,

Я заглядывал в Бога, но зеркало бездны

Мне порочным круженьем являло тебя…

И наука-судьба надо мною нависла:

Вместо формул и мер оперировал злом.

Мир хватая губами, высказывал смыслы,

Конструировал вечность, кидаясь числом…

Вероятности снов по случайным законам…

И по сердцу Творца циркулирует кровь… —

Я дарил свою жизнь опустевшим иконам,

Из ошибок души извлекая любовь…

И тогда, обезумев от лучшего гнева,

До последнего атома тратя себя,

В бесконечное пекло: направо-налево —

Я бросал зерна истин, вокруг все губя…

Демиург, в торжестве бытие обнаружив,

Прятал бережно в ночь и присваивал код.

Ну а что до людей? – Они лезли наружу…

И мешали, рыча, вычислять небосвод.

Но в пределах вселенной, за сценою Слова,

Где самадхи уже не единство, а слизь… —

В тишине бледных звезд, голубого покрова,

Для безмолвной тебя я высказывал жизнь…

Предзимнее

Скоро осень уйдет разметеленно,

Запоздало сегодня тепло.

А я помню, как люди потерянно

Вслед за птицей ступали в окно…

Перелетной, последнею, Синею…

И, рисуя узором крови

На асфальте то море, то лилию,

Посвящали рисунок любви…

И за каждым последним художником,

Нависающим над пустотой,

Чьи-то слезы то градом, то дождиком

Глухо кликали-капали: «Стой…»

Ты, смеясь над рисованной птицею,

Шла вдоль озера и в свете фар

Называла судьбу небылицею…

Для тебя был безумцем Икар…

Дружно мельницы хлопали в лопасти.

Наверху звездокрылый Пегас

Засветился над нашею пропастью

И мгновенною лампой погас…

По пылиночкам целой галактики

Собирая души конфетти,

Ты несла мне конфетные фантики.

И кому-то кричала: «Лети!»

А из смыслов полученный пазл

Соткан в целое сотней кусков…

Клей предзимних проталин замазал

Всю раздробленность летних шагов…

А мы шли, невзирая на счастие

Непутевых бескрылых «ОНИ»…

Рассуждали о том, как упасть и…

Скоротать наши зимние дни…

Одичавшее небо продрогло, но

Заискрилась по снегу заря.

И летел в свое зимнее логово

Девятнадцатый день ноября…

Скоро феникс осенних отчаяний

Соберется из пепла… и днем

Не откажем друг другу ни в чае, ни…

Ни в рисунках о ней и о нем…

Снова оттепель стукнет по веточкам,

Обнаружив твой след на воде.

Приступай уже к деланью, девочка,

Своих первых крылатых людей…

Электропоэзис

Когда-то ведь было сплошное «ничто»…

Потом: чудеса-теоремы…

Вначале всего – только слово, оно

Вошло в интегральные схемы…

Стремились умами своими – вовне…

Томились далекой вершиной…

Мы создали Бога из равных себе,

Потом – заменили машиной…

………………………………

Так жили, мечтали – почти что отрезками.

Искали себе внеземного вождя.

И люди с тех пор становились железками:

Не радуясь более каплям дождя…

А дождь – это химия в схемах гидролиза;

И солнца лучи – термоядерный синтез.

Иду по проспектам в огнях мегаполиса,

Но вновь прихожу во Вселенную Windows.

Поток вдохновения хлынет по проводу —

Ничтожным дендритам мельчайших нейронов.

Я к вам обращаюсь, программы, по поводу

Починки людей – вымирающих дронов…

Ответные действия роботов приняты;

Душа загружается в киберпространство.

В слоях атмосферы из радиоклимата

Не может быть вечным ай-пи – постоянство.

С машин на людей перенос радиации —

Идей, образцов. Проявление Бога…

И имя дано ему – экстраполяция.

Итог: легион – потому что их много…

Как феникс нуждается в самосожжении,

Так люди желают электрогоспод…

Прими терабайты моих сожалений и

Введи в алгоритмы свой жизненный код…

Затеяв полемос в глубинах субстанции,

Губи, словно вирус, гнездо микросхем.

Вот так получилось: теперь мы повстанцы —

В плену у машин, что описывал Лем…

………………………………

А мысль программиста блуждает по шифру:

Выходит, что люди навечно мертвы?!

По улицам города шастают цифры,

В телах – из живой скорлупы…

………………………………

Наверное, я никудышное «моно»:

Пришел человеком и встал в полный рост.

Плохая программа, не знаю закона…

И я не могу оторваться от звезд…

Мой Бог

Мой храм – мой дом. Я обретаю Бога

В пути и исключительно в себе.

Запутана и тяжела дорога.

Но как иначе верить на Земле…

Я атеист и каждый день мой – Слово;

Рождение, начало в точке «О».

Бывает больно: я боюсь уколов, —

Хотя мне часто колют (штук по сто)…

Я нахожу в безбожии единство;

А Бог мой вне религий и молитв —

Он совершил вчера самоубийство,

Но вновь воскрес для предстоящих битв…

Когда во мне надежды дней погибли,

Он поселился глубоко, в душе.

Внутри меня хранятся тексты Библий,

Мой Бог с них вечно делает клише…

Таков порядок. Почему же часто

Мне снятся три распятых мертвеца?

У одного (я вижу это ясно)

Черты и краска моего лица…

Но почему в час невозможной боли,

В миг отречений, гаснущей свечи —

Он не бывает чем-то недоволен?

И просто внемлет. И всегда – молчит…

В себе храня не только жизни пламя,

Но и все то, к чему взывает смерть,

Я вновь смотрю на мир Его глазами,

И потому мне нелегко смотреть…

Сегодня я живу, а это значит:

Дворами потемней иду домой…

Через всю горечь, боль и неудачи —

Но знаю, что мой Бог идет со мной…

Мой город

Мой прежний город стал свободней.

Здесь мертвых больше, чем живых…

Цветет сирень над преисподней

Еще советских мостовых.

Здесь нервно прячется в сединах

Печаль стареющих отцов…

Манящий траур магазинов.

И плач младенцев-мертвецов…

Но только тени в каждом тельце…

Здесь солнца нет… Омона Ра…

Здесь размножают злое в сердце

Под видом плотского добра…

Бренчат коробки-саквояжи.

И все – к столу и от стола…

Но в дыме, копоти и саже

Блестят церквей колокола…

Туда, где кладбище рассудков

И танцы в мертвом кабаре,

Приходят люди без желудков,

И Бог готовит им пюре…

А в мутном вареве мышленья

Клешнями всяческих сетей

Мой город тянет в пасть забвенья

Себя рождающих детей…

Они приедут в воскресенье.

Молитву каждый сотворит.

А путь живой сердцебиенья

Покроет твердый монолит…

И в эту общую дремоту,

Разверзнув огненно уста,

Пройдет средь спящих черный кто-то,

Заняв их прежние места…

Мой город кажется туманным.

И я боюсь, поддавшись сну,

Найти когда-то бездыханным

Себя на каменном полу…

Об ответственности

И после бунта, войн и вакханалий

Добра идеи не перевелись!

Так с поля жизни истины взлетали

И самолетом устремлялись ввысь!

Их согревало око мирозданья,

Орлы и змеи втайне стерегли.

Лишь только люди в страхе от незнанья

Замены им искали, как могли.

Древнейшим злом заполнились избытки

Застывшей в ожидании души.

Убитый Бог отправил людям в свитке:

«Создай свой мир, судьбу его верши!

Назавтра все откладывать – дороже,

Чем каждое мгновение ценить…

Намереньем быть истина не может, —

Единственно – искусством может быть…

Создай свой мир! Не отдавай и крохи

Изысканному в сердце «ничему»!

Ты отвечаешь! Целые эпохи

Прикованы к сознанью твоему!

Нельзя отсрочить совесть «на попозже»…

Жизнь не пустует! Жизнь – аэродром!

А зло, что нас терзает и тревожит,

Оставлено не сделанным добром…

Пусть ты пленен, пусть ты Сизиф – навечно!

Лишь созидай, все лучшее храня!

Приумножай все ТО, что человечно…

И делай ТО, что делает ТЕБЯ!»

Кораблекрушительное и океанное

Мое море открытий нисколько тебя не цепляет…

Можешь нежиться снова в пурпурно-лазурных волнах.

А мне новое слово тебя нарисует во снах.

А мне тошный мирок снова грусть о тебе навевает…

Дом двуликой души на просторах парящих зефиров —

Разнесут ураганы… мечты, словно вал земляной…

Космос бездн океанских забросит нас в чьи-то эфиры…

И, родная, теперь – никогда не случишься со мной…

Ты ушла под дождем бригантиной в открытое море,

И возможно – в стране, где сердца Бог покрыл

паранджой.

Мир пучины морской, как и я, для тебя стал – чужой…

И другим говоришь «I love you», а быть может —

«I’m sorry…»

Ну а что до меня – так я просто больная русалка.

Жду вестей от тебя, не надеясь в душе на ответ.

Мое море шумит, но мельчает беспомощно-жалко…

Вряд ли будет регата идти по нему в кругосвет.

Будут сотни чужих… грязью плещется лоно прибоя.

Хоть цунами страстей бухту чувств не прошло стороной.

Наш картонный ковчег пожирает голодной волною.

А я молча смотрю, как библейски застенчивый Ной…

Ты бесследно ушла. И меня ты с тех пор не читаешь.

Стал слугою тоски, безрассудства, ночей и вина…

Ну а что до других – ничего не меняется; знаешь…

Люди так же живут в океанах любви и говна…

Но пока жизнь кипит в этой мрачно-соленой Вселенной,

Но пока круговерть засыпает в забвенье о нас, —

Ты гуляешь одна среди вечно цветущих террас

И пленяешь собой чей-то разум – и нощно, и денно…

Люди

Люди путешествуют в года, —

Время в колебаниях – лишь счетчик…

Небо выгибает позвоночник,

Радугой их манит в никуда.

Люди ищут космос над собой, —

Вечное пылится под ногами.

Вечность не сложнее оригами,

Но непостижима головой…

Люди покоряют ледники, —

Холод – исключительное свойство…

Непреодолимо беспокойство

Там, где не раскрыты тайники…

Люди наблюдают снегопад, —

Мертвые снежинки безразличий.

В огненном безумстве всех двуличий

Мир не запустить на новый лад…

Люди говорят о высоте, —

Зыбко их величие-господство.

Есть неуловимое уродство

В каждой безупречной красоте.

Люди просят счастья у богов, —

Слушают безмолвные иконы…

Только лицемерные поклоны

Их не избавляют от оков…

Люди разбивают зеркала, —

Душу жмет изношенное платье;

Самое ужасное проклятье —

Видеть настоящего себя…

Звездное

В невесомости звезд, в закоулках далекого царства,

В неизвестности бездн, увлекающих опытный взгляд,

Там, где пусто и мир превращается в гиперпространство,

Два космических тела о чем-то живом говорят…

А все больше о том, что Создатель – великий романтик,

Он души не жалел на творения ночи свои…

Ведь рождаются звезды среди мириадов галактик…

Невозможно такое в отсутствие звездной любви.

Это так тяжело: прижиматься к погасшим лучам и

Ставить вновь под сомнение самую яркую жизнь…

Я брожу под луной, обнажаемой нагло ночами,

Обретая в себе сокровенную звездную высь…

В подражании звездам навечно прикован к земле я,

Наблюдая их скорбь, мертвый холод небесных светил…

Может быть, это правда: и камни бывают живее

Тех, кто в нашей Вселенной других никогда не любил…

Паровозное

В кладезь неба смотри, мальчуган, осторожно —

Может, кажется – счастлив, а после – ничей…

У тебя ведь внутри бьет железнодорожно

Несговорчивый транспорт бессонных ночей.

Пей вино за любовь, за сопливые скетчи!

Ты не видел себя в зеркалах ее глаз.

В каждом сердце – лишь кровь, это соевый кетчуп.

Посчитай свои звезды, как гений Лаплас…

Приготовь ей постель из фиалок и лилий.

Остуди ее пыл вожделений, лети.

Ведь в рессоры души передача усилий —

Не позволит тебе поломаться в пути…

Данность

Ты над бездной стоишь, – беззаботно пирующий гений.

Ты – над прахом земли поднимающий праздно бокал…

За спиной темнота, – голодающий рой вожделений.

А во взгляде – лишь тень, а в душе – одинокий шакал.

Ведь не феникс, не Мерлин, не дикая кошка Багира…

Обезглавленный труп бездыханный – старик Берлиоз.

Ты случайный феномен, а мелочи этого мира

Будут снова вплетать в паутину желаний и грез.

Поедай тишину, что не слушает сердцебиений,

Завлекая в туман отголоски былых катастроф.

Ты не веришь Ему… Знаешь, Бог не встает на колени…

Перед тем, кто смирился с мертвящей феерией слов…

Мир прекрасно играл, а никто ничего и не ведал…

Только изредка где-то звучало чужое «to be».

Ты сражался с грамматикой каждого гнусного «недо-»,

А в итоге: ты сам – в поколении недолюбви…

По дорогам сквозь сны, облеченные в рясы утопий,

Собирай смыслы лет, словно в роще терновой плоды.

Они действуют так, как в излишке припрятанный опий.

Знай: в присутствии Бога и дьявол оставит следы…

Проклятье

Проклятье —

в уменье придать миру вес.

Мы самое ценное ставим на карту…

Но если все люди коснутся небес, —

Страшнее всего —

…быть атлантом…

Проклятье:

быть понятым в стиле глупцов.

Блуждает под видом рассудка убийца.

Но если все люди толпа мертвецов,

То самое страшное в мире —

…родиться…

Сравнения

Все упрощается, сводится к «моно-»…

Даже в сравнении копий одних.

Если в любви мир является фоном,

Я тебя вижу на фоне других…

Долго мы жили чужими обманами,

Сменами мест, часовых поясов.

Если любовь измеряется граммами,

Мне не найти подходящих весов…

Я представляюсь бездушной машиною,

Фразы чеканю: «Ну, здравствуй…», «…а ты?..»

Если любовь именуют вершиною,

Я, вероятно, боюсь высоты…

Область души – это все, что не сказано…

То, что всегда за решеткой стальной.

Если любовь – диспропорция разума,

Я, безусловно, душевнобольной…

Ты подтверждаешь мои опасения,

И вычисления ложны назло.

Если любовь – это только везение,

Мне на тебя никогда не везло…

Мир так велик. Здесь чужое владение.

Мне не прорваться сквозь стражу к тебе.

Если любовь – это лишь сновидение,

Все это время я прожил во сне…

Загадочное

Небрежно-легкой поступью эпох…

Я не устал быть чьим-то отражением.

Полуулыбка… после – полувздох…

И я бросаюсь в омут наслаждений…

Безбрежные проторены пути,

А впереди – великие начала…

Полусудьба… и… как там ни крути, —

Порою хочется начать – сначала…

Таинственным прельщает пустота…

И бог – наивно-сказочный романтик,

Забыв о том, что создана Земля,

Танцует на паркете из галактик…

О сути

В полном безразличии Вселенной

Ко всему в своем небытии

Я убийца. Все, что совершенно,

Не коснется более Земли…

Я хочу трагедий и страданий,

Я желаю тысячи смертей,

Пошатнув основы мироздания:

Счастья – для себя и для людей…

Через боль, тревожные свершения

По частицам мир воспринимать.

Мне необходимо разрушение,

Чтобы бесконечно созидать.

Осени душа, как пес верна…

Игорь Иванченко. г. Юрга, Кемеровская обл

Родился в г. Юрга Кемеровской обл. Имеет дипломы двух томских технических университетов (ТУСУР, очно; ТПУ, заочно, с отличием). Работал в машиностроительной (г. Юрга) и нефтяной (г. Стрежевой, Томская обл.) отраслях промышленности. В 1998 году оставил работу на Севере ради литературы, стал, как сам писатель иронично говорит, профессиональным персональным безработным всероссийского капиталистического значения. Член Союза российских писателей (СРП), член Правления и Дирекции по странам международного Союза литераторов и журналистов (APIA). Автор 15 художественных книг. Пишет лирику, юмор, сатиру, иронию и эссе. Некоторые стихотворения переведены на английский и украинский языки. В 2007–2013 гг. – финалист, лауреат, дипломант, призер и победитель 34 межд. литконкурсов в России, Украине, Германии, Австрии, США, Израиле и Бельгии. Публиковался во многих «бумажных» и сетевых периодических литизданиях России и 16 стран ближнего и дальнего Зарубежья, в коллективных сборниках и антологиях, в частности, в журналах и альманахах: «Истоки», «Встречи», «Свой вариант», «Смена», «День и Ночь», «Южная звезда», «Простор», «Ковчег», «Дон», «7 искусств», «Записки по еврейской истории», «Другие берега», «Голоса Сибири», «Альбион», «Гостиная», «Нива», «Сура», «Вереницы» и др. Живет в Юрге.

© Иванченко И., 2015

«Ранняя осень. Туман печали…»

Ранняя осень. Туман печали.

Вирус поэзии бродит в крови.

И я, как перловица,

перемещенная Всевышним на сушу,

Пропускаю скучную прозу

быстротекущей жизни сквозь душу,

Навсегда оставляя в стихах и в сердце

натуральный жемчуг любви…

«Потемнела к осени вода…»

Потемнела к осени вода.

Вечером один уйду из дому.

Прошлых дней полову и солому

Ветер носит… Это – не беда.

Прошлых дней отборного зерна

Я отсыпал, не жалея, сыну…

Под сосной у озера застыну.

Осени душа, как пес, верна.

Птиц не слышно. Темная вода.

Вот звезда из бездны мирозданья

Пролетела. Я опять желанья —

Не успел… Но: это – не беда.

Все в крови рябины и в огне.

Я свободу обретал в скитаньях…

«Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя? Иль ты приснилась мне?»

…Вот стемнело. И – почти не видно.

К дому путь по памяти держу.

Всем хорошим в жизни дорожу.

Но и за плохое – не обидно…

«Мне август кидал в очи россыпи звезд…»

Н. И.

Мне август кидал в очи россыпи звезд.

Он – в прошлое канул. И – ты, как ни странно.

Играет мне осень теперь неустанно

Смычками печалей на скрипках берез…

Один ухожу в этот ранний туман,

Где все – нереально, таинственно, зыбко;

Где солнцем сквозь мглу – моей милой улыбка;

Где прошлый обман – словно и не обман…

Скрипичный концерт вечных русских дерев,

Казалось, века будет длиться и длиться,

Но первая вдруг прилетела синица

И – осень, как море, сожгла нараспев…

…И – первый, безбожный посыпался снег;

И – я не в тумане, а в первой метели;

И – мысли, как птицы, на юг улетели,

Где ты прозябаешь, родной человек…

Маленькая поэма без названия

Н. И.

Срикошетит память – ранит пулей…

Баррикады будней гнев громит.

Погремушкой жалости гремит

Дом – без женской ласки мертвый улей.

Дрогнет занавеска из муслина.

Старой книгой жизни увлекусь.

Молодости позапрошлой вкус —

Поцелуя горькая маслина.

Кот ученый учит поговорку.

Плющ воспоминаний ум обвил.

Золотое солнышко любви

Закатилось, отсветив, за горку.

Призрак счастья в проклятой квартире

Против воли станет возникать.

Дважды два в любви – то три, то пять,

Но, уж точно, никогда – четыре…

Стриж с береговой взмывает кручи.

Свел нас падший ангел, а не бес.

Паутину по углам небес

Ветер снимет влажной тряпкой тучи.

На одной петле висит калитка.

Точно стыд, листву теряет сад.

Память – личный мой маркиз де Сад?..

Или – вспять ползущая улитка?..

Отстрадаю – постаревший Вертер.

Прошлого крутые виражи.

Сентября цветные витражи

Выстеклит офонаревший ветер.

Медленно сходила позолота

Наших клятв. Горька слеза обид.

Пес желаний палкой лет побит.

Я – кулик не твоего болота.

Дождь размоет акварель – улыбку.

Кот ученый шпарит наизусть

Поговорки; из кошачьих уст

Странно слышать: «Без труда – и рыбку…»

…Изучу от корки и до корки

Книгу жизни, поперек и вдоль.

Мести, плача, горести юдоль

Взгромоздит мне крест мой на закорки.

Сотворил Творец мя тварью тленной,

Пастухом гонимой на убой…

Все, что было связано с тобой,

Растерял я на углах Вселенной…

Осени поэзия и проза

И. И. И.

Осени проза – опала туч, ветер в лицо шальной,

тепла агония, дождь, размывший пути к тебе,

рабская низость травы, полиартритом больной,

инстинкт, сбивающий в стаи птиц, покорных судьбе…

Осени поэзия – утренние туманы,

рябины красный жемчуг, чистейшее стекло воды,

листопада русская речь, светила обманы,

паутин серебро, мои на речном песке следы…

Впору запеть: «Ах, кабы на цветы не морозы!»

Душе подавай больше поэзии, чем прозы.

Упавшую вчера на лапу Азора розу

поднял сегодня. Осень стоит над душой. Благодать.

Гениальную поэзию и скучную прозу

по слогам, как первоклашка, до снега стану читать…

«Ты целуешь меня на пороге разлуки…»

Н. К.

Ты целуешь меня на пороге разлуки.

Сжали плечи твои перелетные руки.

Дождь оплакал вчера все житейские драмы.

Судьбы порознь – не стоят ни цента, ни драхмы.

Снова осень нагая стоит у порога.

И – обратно заказаны жизнь и дорога.

Грусти медленный блюз. В серебре провода.

(Нас проверят на стойкость огонь и вода,

Нас проверят помятые медные трубы…)

Что-то шепчут в запале соленые губы.

И – тускнеет браслет на холодной руке.

И – последние листья уносит к реке.

Словно чувствуя что-то, замолкла синица.

– Милый мой, я тебе не смогу больше сниться!

Тороплюсь возразить, но холодные пальцы

Рот замкнут мне. (А вещие парки на пяльцы

Натянули, как ткань, нашу боль, нашу муку

И – болгарским крестом вышивают разлуку…)

Тонет тусклое солнце в вечерней реке.

Острый клин журавлей в тучу вбит вдалеке.

Клином клин вышибают. Разлукой – любовь.

Но: она бумерангом вернется к нам вновь…

…Час прощанья так краток. Навечно запомню я

Эту женщину, ослепительную, как молния…

Маленькая поэма без названия

Михаилу Рзаеву

1

Солнца грош почти уже истерт.

Там забыться, опечалив душу,

Где ворону, черную кликушу,

То ли ветер носит, то ли черт…

Там, где одиночеством гублю

Молодость, кукушка накукует

Ту, что не по мне давно тоскует,

Ту, которую давно люблю…

Что мне делать, глупая, скажи?

Как приворожить Ее, ответь мне?

Или рыжей выплакаться ведьме?..

Или сжечь надежды миражи?..

2

Сердце одинокое; в углу

Догорает нежности лампада…

Горькое похмелье листопада.

(Вдохновений тонкую иглу

Я под ногти загонял ночам,

В заговор вступая с петухами…

Мне грешить и каяться стихами,

Погибая по Ее очам…)

3

Где вода свинцовая рябит,

Ястреб над стогами где жиганит,

Инквизиция зимы сжигает

Ведьму-осень на костре рябин…

(Надвое поделен новый век:

Здесь – я есть, а там – меня не будет…)

В колесе однообразных буден

Вдруг спохватишься, и – первый снег…

4

И – душа, перелистав тома

Зашифрованных воспоминаний,

Обомрет… Без шума, без стенаний

В город замордованный зима,

Шалью снега плечи принакрыв,

Прокрадется под покровом ночи…

И – сугробов медленный нарыв

Долго будет злить… и мучить очи…

5

Постепенно перестанут сны,

Где сюжеты связаны с Ней, сниться…

Как за морем родину – синица,

Я – Ее – забуду до весны…

……………………………………..

…А когда сугробы под окном

Скальпель солнца вскроет, она снова —

Молода, красива, черноброва —

Жизнь мою перевернет вверх дном…

«Живет в Санкт-Петербурге Салимон…»

Живет в Санкт-Петербурге Салимон[5],

Поэт, и обо мне совсем не знает.

А здесь мне время – мудрый Соломон —

Грибным дождем прозрачно намекает:

Проходит все… И это, мол, пройдет.

Сначала осень в отчие пределы,

Где завтра птичьи стаи поредеют,

Захватчиком любимейшим войдет…

И – все на свете будет ей к лицу:

Туман с реки, зардевшиеся клены

И дождь, соавтор ветру-подлецу, —

Вредитель листопаду и влюбленным…

…Благое время быстро пролетело.

У зрителей надеясь на успех,

Зима, как Дездемону – мавр Отелло,

Задушит осень на глазах у всех…

А после – в новый саван завернет

И похоронит где-то под снегами…

И лишь журавль – сибирский оригами, —

Любивший осень, в Африке всплакнет…

«Что для русской души журавли?..»

Что для русской души журавли?

Это больше, наверно, чем птица…

В сарафанчике блеклого ситца

Скрылось лето вдали.

Туч нашествие, рваных, как дым.

Все дождем разлиновано колким.

Точно ежик, топорщит иголки

Хмурый ельник. Над ним,

Над простором болот и полей,

Над родным озерцом безымянным,

Примагнитивший взгляд мой туманный,

Стынет клин журавлей.

Незаметный, стою за стожком —

Прикрывает от ветра мне спину.

Постепенно кладет на холстину

Клин стежок за стежком…

И покажется – знаком в судьбе:

Это Родина сутью былинной,

Тонкой нитью своей журавлиной

Навсегда пришивает к себе…

Разве волен я что изменить

В их кочевье, извечно суровом?

Далеко за покинутым кровом

Тает тонкая нить…

Возвращайся скорей, блудный птах!

Без тебя – беспокойно и грустно.

И любви мне не выразить устно —

Можно только в стихах…

Азбука журавлей

…буквами птиц

Пишется биография неба.

Петр Вегин

Будет Томск поутру разбужен пилотами,

Громко курлычущими с хмурых страниц,

И – над лесом, над озером, над болотами

Вновь проступят летящие буквы птиц…

Ты в меня, до смерти грустью замучивая,

«Индейское лето», Джо Дассен, влей,

Чтобы я, как первоклассник, заучивая,

Перечитывал азбуку журавлей!..

Буквы новой волны птичьей эмиграции.

Мы – с глазу на глаз; поцелуи взасос…

Словно корабль, тонущий в море, по рации, —

Дождь по листве выстукивает: SOS! SOS!

Искупая грехи свои тяжкие оптом,

На колени встану… и – вымолю: «Да!..»

Конь вспугнет тишину копыт топотом;

Выстрельно хрустнет стеклышко первого льда.

В страну любви направляя свои стопы,

Кепкой покрою ежик седых волос.

(Рифма – бикфордов шнур; бездымный порох строфы;

Сердце поэта нежностью взорвалось…)

Ручка отброшена – все! О любимой строки

Любимой с любовью, любовно, любя, дарю…

А зима в маскхалате – под стрекот сороки, —

Как диверсант, крадется по январю.

Да черт с ней, с зимой! – пройдет. Но, тем не менее:

Над лесом, что оторочил скатерть полей,

В темном небе горит, как «фарес… текел… мене…»,

Памятью подожженная азбука журавлей…

Паровозы

Здесь когда, в Сибири, вы блистали,

Я любил ночные поезда…

Шлейфы искр и дыма. Грохот стали.

И в окне веселая звезда.

Пролетают сонные деревни.

Проплывают лунные поля.

Обжигая искрами деревья,

Мчится паровоз. Гудит земля.

Перегоны от Тайги до Томска —

Паровозная ночная быль…

Лишь портфель да тощая котомка —

Весь багаж студента. Гарь и пыль.

Становились черными ладони

И рубашки белой воротник.

Мчались растреноженные кони;

Паровоз – железный коренник.

…Ветер вслед за поездом с откосов

Гонит листья. В скорбной тишине

Кладбище отживших паровозов

Проплывает медленно в окне.

Эх, стоп-кран решительно рвануть бы,

Постоять бы здесь хоть полчаса!..

Гордые измученные судьбы.

Отчужденья злая полоса.

Эра паровозов миновала.

И уже, как видно, навсегда.

Я – чтобы душа не тосковала —

Разлюбил ночные поезда…

Актриса

Осваивает осень мастерство,

Как первоклассник – буквы алфавита,

Как лицедей, чья роль еще не бита…

И – скоро все поверят в естество

Актрисы, поступившей очень мудро:

Она игру с тумана начала,

Полсотни изб сибирского села

Слизавшего, как языком, под утро…

Потом она, уже входя во вкус,

Дождей нам отпустила на копейку

И подчеркнула тоненькую шейку

Рябины ниткой выкрасневших бус.

О, как немели, видя ту игру,

Все зрители – от мала до велика!..

И – долго умирала повилика.

И – хохлилась ворона на юру.

Ловила осень в сети паутин

Всех грибников. И отыграла – гляньте! —

Два первых акта. И в ее таланте

Уже не сомневался ни один.

И – вскорости актрисой гениальной

Она царила на подмостках, где

Из декораций той поры печальной —

Лишь ржавый лист на медленной воде,

Да мокрые фигурки журавлей,

Стартующие в пасмурное небо,

Свиданий наших кратких быль и небыль,

Да скука одичалых тополей…

Ее успех оплачут в три ручья

Дожди. И – никому не станет нужен

Унылый мир. И – будет мокнуть в луже

Большая кукла, неизвестно чья.

…Поцарствовать хотелось целый век

Актрисе, но ее со сцены гонит

Дебюта долго ожидавший снег,

Который, как Иван, родства не помнит…

«Я за жизнь не скопил ничего…»

Любовь мне —

Как блистание

Звезды над миром зла.

Любовь мне —

Как призвание

На добрые дела.

Василий Федоров

Я за жизнь не скопил ничего.

Но: со мной мои воля и вера.

(Илиадная зрячесть Гомера

Слепоту одолела его…)

Древний эпос сквозь время мое

Пронесут благодарные Боги…

А гекзаметр осенней дороги

Поведет меня через жнивье.

Журавли накурлычут печаль.

Дождь размоет лесов акварели.

Как рябины, мечты отгорели.

И на всем – увяданья печать.

Из каких-то иных, высших сфер

Все звучала предчувствий музыка…

Но поэта душа безъязыка

Без любви. Я был слеп, как Гомер.

Воля вольному. Грех пустоты —

Бездуховной… безликой… безбожной…

Мы – не камни в пыли придорожной.

И – улыбкой свои уста ты

Осияла. И – зрячесть вернула.

Лик увидел твой ангельский я.

А когда ты – сгинь горя змея! —

На плече на моем прикорнула,

Понял я, что потрафил судьбе…

…Вспоминая любимые очи,

Раздуваю дыханием ночи

Угли новых стихов о тебе…

«Осень простирает тучи длань…»

Осень простирает тучи длань,

Раздражая зонтики и ткани…

Ветер с сада сбирает дань

Золотыми да и медяками.

А душа, как сука, заскулит,

Вновь твоим пришиблена обманом…

Время – мой бесплатный окулист:

Лечит зренье утренним туманом…

Тонкий слой; и – в метре над землей

Левитируют деревья, словно

Хоть чуть-чуть продлить мой срок земной

Этим захотели поголовно…

«Не люби молодую – плохой совет…»

Н. К.

Не люби молодую – плохой совет.

Освещает два выпавших мне века

марсианских очей твоих ясный свет…

Душа, словно скрипки Амати дека,

усилит любовь. Осень берет в полон.

Город затих в забытье листопада.

«Бабьего лета» предпоследний поклон.

Синица тенькает. Берез лампады,

как икону, подсвечивают твой лик.

Наш ангел-хранитель незримо возник,

чтобы мы не потеряли друг друга

в мире, где неизбежно много потерь…

А когда смерть сведет нас с жизни круга,

пусть ангел-хранитель в рай отворит дверь.

Маленькая поэма без названия

1

Вязнет звук в тумане, точно в вате.

На часах подтягивая гири,

Заунывно «Песнь о Гайавате»

Затянула осень здесь, в Сибири…

Млечный путь залетные путейцы

Ремонтируют… По швам – судьбы рубаха!

Клены и осины – как индейцы

Племени чероки и навахо,

Вышедшие в боевой раскраске

На тропу войны; их оперенье —

Листья разномастные… (Не в сказке

Воевать им, а – в стихотворенье…)

2

Крот сомнений почву жизни роет.

Запах одиночества летуч.

Осень, словно мертвому, прикроет

Веки солнцу пятаками туч…

Облетел и потемнел багульник.

Собственности общей переделы.

Кроет, злясь, октябрь-богохульник

Трехэтажным дождиком пределы…

3

Томагавк сломавши о колено,

Осень выкурит не Трубку Мира,

А «косяк»… (Как Карло – из полена,

Сотворит душа себе кумира

Из порочного, как Магдалина, снега, —

Непорочного, как Иисуса Матерь…)

Выглажена ветром – блажь и нега —

Леса и полей сибирских скатерть.

4

Время, к сожаленью, вероломно:

Обещает много… но… Всю ночку

Первый снег настойчиво и скромно

Трубку Мира курит в одиночку…

Вот и побрели индейцы чинно,

Облачившись в белые одежды,

По тропе, теряя обреченно,

Как листву, последние надежды…

5

Звук в снегу увязнет, точно в вате.

На часах приопуская гири,

Заунывно «Песнь о Гайавате»

Допевает осень здесь, в Сибири…

Поворчав для виду, улетели

Журавли на долгую зимовку.

…Жизнь, плутая в завтрашней метели,

Потеряет счастье, как подковку…

«Вчера в полшестого умолкли пичуги в садах…»

Вчера в полшестого умолкли пичуги в садах —

Агония осени… Выстыла за ночь изба.

На влажном стекле – отпечатки ладоней и лба.

Прибежище призраков – плотный туман на задах.

И мысли о солнце – крамольны: наложит табу

Октябрь на них. И – останутся гнезда пусты.

Замерзнет трава. И – оденутся в траур кусты.

Ускачет во мрак сумасбродных желаний табун…

И – стужи топор вновь наточит деревьев палач.

И – снег не замедлит. И – вывернет душу тоска.

Как будто грудного младенца лишили соска, —

Лицо деформирует миру невидимый плач…

И – призраки прошлого, выстроясь цепью, в туман

Уйдут обреченно. Обиды осядут на дно.

И – станет душа вдруг с ветрами скулить заодно.

И – серой волчицею рыскать и рыскать в урман…

Но разве возможен в спектакле счастливый конец?

Печаль о несбывшемся хмурое небо коптит…

И – зверский зима нагуляет в полях аппетит.

И – снег возвратится. И – руки умоет Творец…

«Что пожухнуть должно, то – пожухло…»

Что пожухнуть должно, то – пожухло;

Гаснет осени пестрый мангал…

Многотонное небо распухло,

Как под глазом пьянчуги фингал.

Душу тронет ловца эскапада.

Образ, рвущийся в будущий стих:

Город, пойманный в сеть снегопада,

Бился… бился… устал… и – затих…

(Он прогонит сквозь здания-жабры

Воду дней, чтоб остаться живым…)

Ведьма вьюги свалилась со швабры,

Пролетая по-над Стрежевым.

Вьюга вьюжно завьюжит и вьюжным

Ветром город продует насквозь.

Уходя направлением южным,

Перепутает жизнь вкривь и вкось…

Время – спрыгнуть под насыпь с состава…

Снова осень глуха и нема…

Молодое стекло ледостава

Раскатает назавтра зима.

Оплывают зеленые свечи

Воском снега. Дымится река.

Как Атлант, взгромоздивший на плечи

Небо, город считает века…

Провода провисают от снега.

Заморожен желток фонаря.

И – усилит душа, точно дека

Скрипки, гаснущий звук октября…

«Зачехлили давно косари…»

Зачехлили давно косари

Свои косы… День – резко на убыль.

Красит осень бескровные губы

Транспарантной помадой зари.

Тополь в драном пальтишке продрог.

Поступлю безрассудно и мудро:

Сам себя награжу в это утро

Кандалами разбитых дорог…

За чертой городской простою,

Где стихает прибой листопада…

Может, в жизни всего-то и надо:

Перелетную душу свою,

Осенивши вдогонку крестом,

Отпустить с журавлями в кочевья,

Чтоб до марта не ждали деревья;

А судьба – чтоб грозила перстом…

Может, только и надо-то мне:

Неизбежность размолвок полынных;

Очи женщин, ни в чем не повинных;

Свет рябины закатной в окне;

Перебранки зимующих птиц;

Да чтоб ангелы – вдруг не отпели;

Да любви перекаты и мели;

Да гипноз этих белых страниц…

«Эскиз заречья заштрихует дождь…»

Михаилу Андрееву – томскому поэту-песеннику.

Эскиз заречья заштрихует дождь.

Стогов шеломы мокнут на покосе.

На луг из перелеска вышли лоси —

Проститься наспех с осенью… Как вождь

Индейский в боевой раскраске, – клен

Стоит, своих скликая, на отшибе.

(В смертельной будет уличен ошибке

Снег, возвратясь из будущих времен…)

Скажу себе: «Царить в душе оставь

Лишь грусть; она – не частая отрада…»

Сегодня эмигрирует из сада

Последний лист. А завтра – ледостав.

Сегодня солнце лжет, как на духу.

В жилетку ветра плачется ворона.

Венец лосиный – осени корона —

Валяется, поверженный, во мху…

В пол-оборота к свету

Нари Ади-Карана. г. какой-нибудь другой

Довести до ума углы.

Довести до угла умы.

…А как за угол повернут…

© Нари Ади-Карана, 2015

«Я – Макара…»

Я – Макара.

Я порожден двумя Мирами.

До плеч я погружен

в безбрежную,

бессветную,

безвременную Тьму.

В лицо мне смотрит Свет.

Я – Макара,

Дорога меж Началом и Концом.

Стена, что разделяет двух Друзей,

и Мост, соединяющий Врагов —

родных по Крови,

Брата и Сестру.

Я – Точка,

где встречаются Они.

Я – Макара.

Предчувствие

Долог их Путь по Рекам Небесным

и Чьим-то Селеньям;

Дивен их шепот, как хор мотыль —

ков над Стихией Бурлящей.

Шри Махадэва Ади Нидана

Знойный август в клещах новолуний

Хрустнул вдруг переспелым орехом,

Голоса легкокрылых колдуний

Закружились встревоженным эхом

Изумрудных мерцающих бликов

Над нефритовой гладью озерной,

Хороводами звуков и ликов,

Колыханием тени узорной

На ступенях разрушенных храмов,

На обломках колонн, парапетов,

В пересохших бассейнах фонтанов,

В песнях древних, забытых поэтов.

Небосвод золотой скорлупою

Раскололся. В просвете – ни зги.

Проводник над зеленой тропою

Криком коршуна чертит круги.

Вокзал

Толпой бездомных арлекинов

Бредут деревья в серой тени.

Листвы кисейный дым отринув,

Склоняют ломкие колени

Пред грозной, тяжкой дланью рока,

Несущего дыханье смерти

Всему живому. Так жестока

Их участь в года круговерти —

Разбужен сладким дуновеньем

Весной родится лист-малютка.

Живет, мгновенье за мгновеньем

Глотая жадно. Злая шутка —

Его судьбы чертеж несложный —

Рожденье, рост и смерть в финале —

Предъявлен документ подложный

Контролю на пустом вокзале

И поезд жизни от перрона

Отходит медленно зевая.

Осенних янтарей корона

В конце пути их ждет, взывая

Ко всем, кто бодрствует и дремлет,

Среди дорожный чай отпивших,

Ко всем, кто песне листьев внемлет,

Билет в один конец купивших.

Как ты,

Как я,

Как все живое…

Здесь и там

…Здесь, где столько

Пролито семени, слез восторга

и вина, в переулке земного рая,

вечером я стою…

И. Бродский

Я стою здесь… Конечно же, – здесь.

Здесь и сейчас – да, сейчас!

Это важная часть головоломки,

Злой шарады, кроссворда, шифра,

Над которым бьются агенты,

Шпионы, их дети, потомки.

Но цифра, знак, число, иероглиф —

Не даются в их грязные руки —

Лапы хищных плюшевых зайцев,

Сидящих на кочках в Разливе,

Ждущих Ленина или Мазая —

Им все равно, кто первый придет

В еллосубмарине за ними

И заберет на ту сторону —

В рай, присутствующий на земле,

В нарушение всех законов

Теологии и науки,

Пребывающих в постоянном

Конфликте, по сути – единых

В своей приверженности к догмам

И тупо отстаивающих

Непогрешимость (каждый – своих)

Догм, концепций и постулатов.

И, когда поломав все копья,

Они выйдут в ту половину,

Восстановив изначальную

Связь, Причинную Пуповину, —

Там, на той стороне их встретят —

Пушкин, Бродский и… Полозкова))

Последний Лист

памяти ШриМ

С трамплина ветки – вниз, прыжком одним —

Кружит-плывет качаясь по реке

Осенней тишины. Я – вместе с ним,

В дыханье вслушиваясь. Вдалеке —

Туманный сон из света и воды,

Стоящих за моим окном в ночи.

А в воздухе дрожат Его следы…

И подобрав ненужные ключи,

Я по следам Осеннего Листа

Ступаю осторожно и легко.

Тень тяжела мне и рука пуста,

И взгляд меня уводит далеко

От этих мест, за линии кругов,

В которых мысль бродить обречена.

Под аркой – эхо не моих шагов,

И в темной комнате – свеча одна…

Окно закрыто от ночных теней,

К нему прильнувших жадно и тепло,

Толпящихся все гуще и тесней,

Расплющив нос о зыбкое стекло…

Меня их глупый лепет не гнетет.

Я здесь, чтоб охранять Свечи Огонь.

Осенний Лист замедлил свой полет

И, словно бабочка, спорхнул в мою ладонь.

СПБ

Ржа запекшейся уже крови

В сладкой пудре разрушенных стен,

Тоже ржавой. В тени условий

И условностей. Но перемен

Не дождаться. И через вечность —

Ржа заброшенной узкоколейки —

Ржавью конского щавеля… Млечность

Злых туманов, дырявой лейки

Тучи ржавой глухие стоны,

Заполняющие подкову

Над стоячей водою. Сосны

Корабельные вторят слову

Ржи гнедой лошадиной масти,

Нервной дрожью звучат в потемках,

Чуя запах тигриной пасти,

Ржавость ила, в слюнных потеках.

И заржавленной мелкой монетой

Сыплет птицам ржаные крохи

Сонный город, лакающий Лету

Жестью кровельных крыш, под вздохи

Над последним куском шоколадки.

Сладкоежка считает шаги

К завершению ржави сладкой,

В нержавейке гремящей фольги.

«Троллейбусы, в сумерках, – с глазами большими…»

Троллейбусы, в сумерках, – с глазами большими

И круглыми, в радостном предвкушении чуда,

С детской обидой пухлых губ, – не спешили,—

Переходили сумерки вброд, словно реку, откуда

Выбирались на берег проспекта. А площадь,

Залитая мелкой водой неона с брызгами звука,

Плывущего над, отражала, делая площе

Их босые кругло-резиновые подошвы. Мука

Разъединенности, облачными руками

Обнимала их души, парящие в синем воздухе.

Журавлиными перекликаясь гудками,

Троллейбусы рассуждали о долгожданном отдыхе,

Которого не предвиделось…

Каждая Сестра

Каждую ночь, тяжко висящую грозным проклятием,

Словно мечом дамокловым, готовым сорваться и пасть

На шею вечера, защищенную лишь распятием,

Только крестиком алюминиевым, – разевает пасть,

Полную яростно-плотоядных зубов, тьма сырая.

Каплями едкой слюны ядовито течет сквозь сердце

Бледной луны, котами вопящее в трюме сарая —

Бодро идущей ко дну каравеллы с грузом, но в дверце —

Щели – шлагбаумом – режут полосы света и тени,

Ловко шинкуют шкурки, ушки, лапы, бока – ломтями.

В гаснущих сумерках тигры выходят катать пельмени

Из запоздалых прохожих… На удочку и сетями

Ловится рыба. Птички – силками. Капканами – звери.

Бабочки и мотыльки – на свет лампы, свечи и костра…

Лишь человеку дано открывать эти тайные двери,

Ночи дерзко бросая в лицо – Ну входи же… Сестра…

«Мир умирал, как огромный раненый Зверь…»

Мир умирал, как огромный раненый Зверь.

Не сразу. Частями. Смерть медленно продвигалась

Из Точки, где Стрела, Копье или Пуля

Неизвестного Охотника настигли Его Тело.

Порванные сухожилия, мышцы, артерии

Беспомощно топорщились по краям Раны

Нервным, неприятным на вид месивом

Шевелящейся пока еще Жизни, которая

Испуганно отползала, оттекала от краев Раны,

Стремясь отыскать укрытие в огромных,

В сравнении с Раной, просторах еще живого Тела.

Сердце Зверя продолжало работать по-прежнему,

Разгоняя, прокачивая по артериям красную,

Богатую кислородом, живую Кровь Мира.

Но Рана разрушила Транспортные Связи,

И алые Ручейки толчками выплескивались из

Разъединенных тоннелей Кровеносной Системы.

Клетки тканей Тела, лишенные Кислорода,

Задыхались. Каждая Клетка билась в Истерике,

Кричала, обхватив Горло Руками, корчилась,

Стараясь в последнем судорожном всхлипе

Вырвать у Смерти еще мгновение. Хотя бы одно…

И замирала в неестественной позе, упираясь

Нелепо растопыренными локтями в ребра

Таких же застывших скрюченно, жалко…

Боль волнами накатывала, накрывая пространство

Вокруг Раны – Легкие, Сердце, Голову…

Мир умирал, преодолевая свое желание Жизни.

Он знал, что все правильно, что так и должно быть.

Но только никак не мог справиться с удивлением,

Оттого, что такая маленькая Рана

Может убить Его – большого и сильного.

Маки. Короткая жизнь букета

Красный и свежий… Ветром

Парус мечты наполнен,

Белые крылья чаек —

Над виноцветным морем.

Шелк лепестков лощеных

Тайну хранит от взоров —

Сладостен и прекрасен,

В отсветах красных – розов,

Сок их семян незрелых —

Белая капля с красным

Разности яркость сродняя,

Не насыщает страстью.

Огненный сок цветочный

В жилах дрожит горячкой,

Млечными снами бродит

Мимо зрачков незрячих,

Теплыми лепестками

Веки легко смыкает…

В добрые руки маков

Вновь отдаю себя я.

Вместе с вечерней тенью,

Ужас, печаль и холод —

Смотрят пустыми глазами —

Как жизнь из цветка уходит.

«Немая вялость горьких мертвых трав…»

Немая вялость горьких мертвых трав

Просителем из дальнего села

Для обретения законных прав

На эту жизнь, – застенчива, светла —

Стоит, переминаясь тяжело

В приемной у чиновного лица,

Вздыхает, мол, дорогу развезло…

Худая крыша… не видать конца

Осенней стуже… не могли бы Вы,

Пока зима внезапно не пришла…

Дровишек бы… не то среди листвы

Навряд дождусь от савана тепла.

«Что? Лошадь?..»

Что? Лошадь?

Та, в яблоках?

Нет, крапчатая —

В горошек.

Жизнь – плоше.

Жемчуг – мельче.

Суп – жиже.

Ступни – площе.

Ноги – в калошах.

Редкая челка.

Кариес и подагра —

Не выйти на площадь.

В лес – дальше.

Щепки летят! —

Волкам страшно!

Дров – больше!

Взгляд – жестче.

Рысаки – сдохли.

На финише – серая

Старая лошадь.

«Поэзия – колосс! Гигант! Мать-Родина…»

Поэзия – колосс! Гигант! Мать-Родина,

У стоп которой я копошусь букашкою…

Она хватает меня за шиворот… так —

Щепотью – зажав большим и указательным —

Узловатыми и шершавыми, и-и!.. —

(ощущение, что вверх на скоростном лифте)

Поднимает к своему лицу и смотрит…

Вдруг резко подбрасывает – Лети, мол! Лети!

Я ору от ужаса. Ли-хо-ра-доч-но

И так быстро-быстро махаю крылышками —

Короткими, жалкими, маленькими – Ну!

Еще. Еще… Не держат. Не держат… Падаю!..

Обратно. Оземь шмякаюсь. Тушкой лежу.

Она головой качает – Не вышло, что же…

И снова меня – за шиворот. И снова…

Вольное переложение «Сонетов к Орфею» Р. М. Рильке

№ 6

Он здешний? Нет.

Но из обеих далей,

Из двух империй

Он берет начало.

И естество Его,

Как детство ветки гибко,

как пастбище —

Корнями укрепленно…

Он сведущ и невинен.

Уходим спать, оставив на столе

Для умерших и молоко, и хлеб.

Но Заклинатель смешивает планы,

Смежая мягко веки сновиденьем.

Он их зовет и заставляет выйти.

Он очищает от земных пристрастий.

Квадрат Он, как чехол, снимает с ромба…

Реальность новая не умаляет прежней.

Своя она для склепов и для спален.

Ей родственны – кольцо, кувшин и пряжка.

№ 7

Славить! И к славе безмолвный идет поручитель.

Словно из камня руду выплавляя, бренный

Пресс Виноградаря – сердце поэта – вино изливает,

То, что залогом бессмертия и бесконечности служит.

Он безголос. Он в пыли. Он во прахе пролился.

Зной ощущая в крови и Божественной следуя Воле,

Каждый растит виноградник, в котором,

Сам – Виноградарь, и сам – Виноградные Гроздья.

Склеп Короля не подвластен дыханию тленья.

Туго натянутый лук превозносит Богини

Тень, от которой поспешно и ложь, и неведенье тают.

Он же стоять остается в распахнутой двери,

Не предлагая шагнуть за порог этой жизни, покуда,

Вся шелуха от плода, перезрев, не отстанет.

№ 8

Лишь только у Славы довольно пространства

Для плача и жалоб. И винные нимфы —

Прозрачность и Ясность, – столь хрупкие в камне,

Стоящих на страже лишают опоры.

И плодом безумья становится старость —

Ее отрешенность ложится на плечи.

И детские прежние чувства теряя,

Как между сестер, ликование длящих,

Познав и тоску, и желания страстность,

Лишь плачу и жалобе можем учиться.

И платой становится длительность ночи,

Болезнь и внезапный, скользящий неловко,

Стоящий, как прежде, на карте созвездий,

Наш голос. Его дуновенье. Дыханье.

№ 9

Лишь тот, Кто лиру поднял высоко,

Среди теней – лишь Он имеет право

На вечную хвалу и на прозренье

Внезапное, и воздаянье – также.

Лишь Тот у смерти выиграть готов,

Чей туз запрятан в маковом цветке,

И глиной чуткой становясь опять,

Бесстрашно для потерь открыться вновь.

Как отражение в воде пруда,

Желания расплывчатый туман,

И знания картина неясна.

Он – первый в этой области двойной.

Он в голос превращен теперь навек,

В чуть слышный кроткий голос вдалеке.

№ 14

Сквозь цветок, сквозь листву винограда,

сквозь плод мы проходим.

И они говорят языком годовых перемен.

Этой тьмы чернота разноцветность реальности множит

И, быть может, страдает, на блеск ее глядя ревниво.

Смертно все, смертны все – в этом тайная сила природы.

Наш извечный удел, наша роль – где она в этом действе?

Это давнее, древнее свойство всех глин, из которых

Изготовлен весь мир – мы с тобой, и они, и другие.

А хотим – не хотим? – вопрошанье немногого стоит.

Созреванье плода – неизбежное тяжкое рабство.

Только лишь теснота заставляет вовне устремиться.

Сила царственной власти, что дремлет в корнях

неподвижных

И завидует нашей свободе и бренности нашей…

Что роднит их – безмолвную силу и миг поцелуя?

Несколько фраз (краткие циклы)

Мелания Комелькова

г. Щекино, Тульская обл

Единственное желание

М. Г.

Девочка дует в окно на шестой лепесток.

Я достаю семь желаний со дна колодца,

И среди них – то единственное. Расколоться

Небу пока не дают обязательства пред землей.

Судорожно поднимаю упавший платок —

Ведь за седьмое желание нужно бороться.

Все лепестки бессердечно изъедены тлей,

Бесчеловечно изранены, кроме седьмого.

Бог объясняется жестами глухонемого,

Спицами вяжет мою непростую судьбу,

Топит березой, а дым улетает в трубу —

Сажей садится на крылья его денниц.

Где там до молний и огненных колесниц?

Девочка, ты милосерднее всех живых

На белом свете, а судя по мне, и мертвых.

Но не дари мне его, желанный, седьмой, последний.

Пусть он исчезнет в дневной синеве бесследней

Дыма березового. И среди облаков кучевых

Ты утопаешь в объятьях небес распростертых.

«Как было имя той давнишней муки?..»

М. А.

Как было имя той давнишней муки?

Я помню и глаза ее, и руки,

Воздетые к слепящим небесам.

Я этой мукой был когда-то сам.

Я помню яблок вкус незрело-кислый,

И календарь, ронявший дни и числа

На мокрый пол, и два твоих крыла —

Вся эта боль внутри меня жила.

Жила и крепла, и пускала корни.

И иногда мне дух являлся горний,

Входил в печальную, как ночь, избу,

И прочил мне счастливую судьбу.

«Пахнет сиренью вечер…»

Пахнет сиренью вечер.

С мыслями о нездешнем

Тихо бреду по саду

Долгой дорогой вешней.

Тянется вслед за мною

Белый туман вечерний,

Звезды все очевидней,

Вещи все эфемерней.

Знаю, во всей округе,

Нет ни души единой,

Кроме меня и сада,

Кроме дороги длинной.

Жалко, что этот запах,

Как и весна, не вечен.

Тихо бреду по саду.

Пахнет сиренью вечер.

Татьяна Богданова

г. Калининград

Мактуб

Вот это твое – страсть.

Безумство от слова «мир».

И как же тут не пропасть?

И не говори…

Вот этот от смыслов взгляд

Наполнил безумство слов.

Нельзя воротиться назад

Без следов.

Запутанность речи в том,

Что скрывает великий смысл.

Забудь его, а потом

Борись.

Вот это чье-то «Мактуб»

И сотые этажи.

И если собрался вслух,

Скажи…

Случайность

Довольно странная позиция историй и вещей.

Весь смысл сокрыт в Случайности Великой.

И этот серый Март с отсутствием грачей,

С весной такой холодной и безликой…

Забытое тепло с укором смотрит вслед

И догоняет, наполняет, греет…

Какой-то странный монолог или забег

Все падает на плечи и добреет.

Здесь и сейчас. Вот так. Без пауз.

Смотреть в глаза и улыбаться без сомнений.

И сомневаться, пряча жуткий хаос.

Лишь думать о возможности значений.

Зачем? Не надо. Стоп. Послушай.

Немым укором говорю себе:

«Да разве можно заблудиться в душах?

Отнюдь. Случайность отражается в Судьбе».

С чего начинается прошлое?

С чего начинается прошлое?

С разбитых сердец и печального одиночества?

С отчаяния нехорошего,

Которое следом за тенью волочится?

Когда мысли гремят, заглушая ветер,

Или сердце мерит удары в последний.

Или зеркало больше не светит

Ответно глазам. Будто с жизнью помедлил.

С чего начинается прошлое?

С молчания говорящего.

С темноты за окном нехорошей.

С чего начинается прошлое?

С осознания настоящего.

Ирина Крашевская

Украина, г. Запорожье

И шествий печальных…

Немая, слепая, глухая волна

Накрыла своим ослепительным свистом.

Пронзительной болью людская молва

Закрыла глаза всем и губы, и лица.

Свирепым злорадством все смотрит вокруг

Безмолвная ненависть – души тревожит

И шествий печальных томительный круг

Замкнуть все стремится, замкнуть все не может…

Слишком

Слишком яркая помада.

Слишком темный уголок.

Слишком плотная громада.

Слишком низкий потолок.

Слишком тесная квартира.

Слишком броская одежда.

Слишком-слишком мало мира.

Слишком скользкая надежда.

Слишком узкие дороги.

Слишком черствые дощечки.

Слишком уж босые ноги

И угрюмые человечки.

Слишком хрупкие задатки.

Слишком мокрые глазенки.

Слишком грустные повадки.

Слишком громкий плач ребенка.

Слишком долгая разлука.

Слишком плоский голосок.

Слишком горькая наука.

Упорхнувший мотылек….

По старой привычке

По старой привычке ждала у двери,

Внимательно и долго в окно глядела.

В повозках неслись не ее короли,

А она, увы, не их королева.

Один неосторожно поднял глаза,

Окинул ее мимолетным взором,

По щеке, как по лезвию, бежала слеза,

Ставшая для нее приговором.

Когда нервно прижимала к груди

Пылающий острый камень,

«У нее, поди, их пруд пруди», —

Доносилось с гнилых развалин.

Они не знали, сколь глубокие раны

Последний случайный прохожий

Навсегда в ее сердце оставил —

И не излечить их, похоже.

На всю жизнь приковав к постели

И выписав какие-то противные смеси,

Он, видимо, хотел лишить ее веры,

На шею тяжелую цепь повесить.

Она по старой привычке ждала у двери,

Внимательно и долго в окно глядела.

В повозках неслись не ее короли,

А она, увы, не их королева…

Гордая императрица

Первая победа.

Он был лишь пешкой,

А она так ходила ловко.

Шахматы щелкала, как орешки,

Он возмущался:

«Воровка, воровка!»

Встала поспешно

В сопровождении свиты,

Ей его было жаль, конечно,

Но овации и софиты

Освещали лик гордой императрицы.

Стараясь стереть расстроенные лица

Невероятно приятных мгновений.

Плыла грациозная львица,

Помня горечь и боль поражений.

Александра Васильева

г. Санкт-Петербург

Жаль…

Мои испорченные мечты,

Моя разобранная душа…

Вроде нет тебя, вроде – ты,

Вроде бьюсь о стекло, – жаль…

Мои измученные стихи,

Моя испорченная мораль.

Вроде просто – замри, гори,

Вроде бьюсь о стекло, – жаль…

Эти странные голоса,

Этот грязный месяц февраль.

Чистый лист для меня – небеса,

Вроде бьюсь о стекло, – жаль…

Не нужны

Умолкает беспамятно время

В безразмерной ночной тиши.

Меня сердце минует с теми,

Кто остался совсем без души.

Дождь

В том месте моей души,

Где помнишь, наверное, – сердце

Стуки лишь еле-еле слышны,

Будто больше уже не согреться.

Словно ночь, я сошла с ума,

Эти стены пахли молчаньем.

Сердце рвало так сгоряча

И рубило, будто с отчаянья.

Как иллюзия старой мечты,

Меня нежностью шьет любовь.

А ведь осенью снилась осень,

Все что помню теперь – лишь дождь.

Александр Перчиков

Израиль, г. Бейт Шемеш

«Самара детства моего…»

Самара детства моего.

Полно киосков с газировкой.

Борис Свойский

Самара детства моего.

Полно киосков с газировкой.

Там за трамвайной остановкой —

Театр. Площадь. Штаб ПРИВО.

Синеет Волги полоса.

Из сада Струковского – тени,

Под ними – лестницы ступени,

Над ними – птичьи голоса.

Самара, детская страна,

В вагоне старого трамвая

К тебе я еду, вспоминая

Забытых улиц имена.

Пух тополиный, волжский плес,

Тот дом, где детство обитает —

Все в дымке времени, все тает

Под шум дождя, под стук колес.

И я прошу – Не уходи,

Останься запахом и цветом,

Речной прохладой, знойным летом,

Птенцом, согретым на груди.

Там жив отец. Там ярок свет.

Там мама юная с обновкой,

Полно киосков с газировкой,

И жизнь идет. И смерти нет.

«Концерт окончен. Партитура…»

Концерт окончен. Партитура

Закрыта. Тени на стене.

Нам билетер кивает хмуро —

Мы – уходящая натура,

Мы сон, приснившийся во сне.

Нас с каждым годом в этих залах

Все меньше. Новый господин

Устал от обликов усталых

И от мерцающих седин.

За нами – прошлые столетья,

Но смотрит Время мимо нас.

Еще остались междометья,

Но потерялся смысл фраз.

Мы на земле обетованной —

Небес исполненный каприз —

Живем меж адом и нирваной,

Как на качелях – вверх и вниз.

Мы – тень, мы аббревиатура,

Мы день вчерашний без прикрас.

Прощай, великая культура,

Мы – уходящая натура,

И все же – помните о нас.

«Твое платье из светлого ситца…»

Твое платье из светлого ситца,

Золотое сиянье волос, —

Если ты мне сумела присниться —

Сделай так, чтобы это сбылось.

Сделай так, чтоб июльские ветры

Пели отзвуком наших имен,

Чтоб прошли мы последние метры

Между нами в пространстве времен.

Ты мое наважденье, колдунья,

Тает след твой на мокром песке,

Озорница, танцорка, певунья,

Манишь дудочкой звучной в руке.

И, пьянея от этого звука,

За тобой я иду, как во сне,

Только чтоб эта сладкая мука

Все звучала, звучала во мне.

Только чтоб эта жизнь не кончалась,

Чтобы след не смывала волна,

Чтоб на ветке небесной качалась

Спелым яблоком летним луна.

«Растекается дождь по стеклу…»

Растекается дождь по стеклу

Избавленьем от пыли и зноя,

Одинокий фонарь на углу

Заступил на дежурство ночное.

Если даже шагнем в пустоту,

По канату над черною бездной —

Тот, кто светит в ночи на посту,

Защитит нас от кары небесной.

Отчего же такая тоска,

Эта грусть, неприметная с виду,

Если капли свистят у виска

И смывают беду и обиду?

Почему же не в силах помочь

Ни упрямство, ни дерзость, ни опыт,

Только эта дождливая ночь

Да листвы неразборчивый шепот?

Только этот фонарь на углу,

Только света неровные пятна,

Как песок золотой на полу?

Непонятно, мой друг, непонятно…

Примечания

1

«Кто написал Холдену Колфилду?» – песня «Green day».

2

Билли Джо Армстронг – вокалист «Green day».

3

В. Набоков – «La bonne lorraine» («Прекрасная лотарингка»).

4

М. Цветаева – «Руан».

5

Салимон Владимир – известный российский поэт.

Content

Диалоги снаружи и внутри: антология
Редактор-составитель Нари Ади-Карана

К читателю

Предисловие

Штрихи Анатолий Ларионов. д. Старица, Калужская обл

Найти себя

Памяти Осипа Мандельштама

Щенок

После грозы

К портрету В. Д. Гудиашвили

По кругу

Капля

«Февраль. Дождями загрунтован…»

«Когда-нибудь, сорвав повязку с глаз…»

«Мой ангел нежный, не зови меня!..»

«До невесомости легка…»

Старик

Подмосковная баллада

Одиссей

Пограничная зона

«В яме оркестру (теперь это видно) дана…»

Ностальгия

Чайный блюз

Придорожный миндаль

«я вижу холм, где память обо мне…»

Мою колыбель раскачивал ветер Инесса Ганкина. Беларусь, г. Минск

«Винный запах падающих яблок…»

«Маленький джем, за столиками…»

«Мою колыбель раскачивал ветер…»

Радуга

«Сумасшествие птичье с утра…»

Красные каблуки

«Слова пытаются выживать…»

Фотографии на память

1. Тель-Авив, Яффа

2. Эйлат

3. Рош-ха-Никра

4. Иерусалим

5. Иерусалим

6. Минск

«Я сбиваюсь со счета…»

«Челюсть вывихнута…»

«Возьмем лепешку, создадим объем…»

Август

«Карусель, растянутая по вертикали…»

«Мерцание струек, зеленая кожа металла…»

Рыцарь письменного стола Рита Мурашова. г. Краснозаводск, Московская обл

Девочка в шаре

Рассвет

Из банки

Особые войска

Единокнижный

Его ремесло

«Бороться…»

«Будь разночинцами с ним в девятнадцатом, то бы…»

Виктору Гюго

Отпущение

Who wrote Holden Caulfield?

Как провожу лето

Из библиотеки

Первое

День Памяти в Болгарии

«Здесь розы чтут, а маки не при деле…»

Когда я Сольвейг

На маяк

Д’Арк

На 30 декабря

Неявный диалог Илья Бондаренко. пос. Скуратовский, Тульская обл

Букет

Два пассажира

Игра

Инструкции к стулу

Короткий полет

Медный всадник

Нет смысла ехать к океану

Она разговаривает со мной

Она

Отец

Ритм

Работенка

Смешной музыкант

Ты

Полнолуние

Вечерняя виолончель Ольга Челюканова. г. Москва

Звучит беллиниева «Каста дива»

Песочные часы

Разделение

Париж

Песня

Гамлет-Гамлет. Так оно бывает…

1. Игры на флейте

2

3. Куколка и бабочка

Камень

Лишь о ней…

Садик

Звезда

Глубокая река

Темно-красное танго…

Novella

Ночь

Она

Поцелуй Гермины

Памятник курящему

«Цыганка по двору бродила…»

«А Сольвейг – пела…»

Пророку

На смену аватарки

В несовершенстве мира…

Вечерняя виолончель

Прямая речь Анатолий Пискунов. г. Москва

По земле

Поэзия

Зимнее утро

Сирень цветет

Тесей

Венера

В ресторанчике приморском

Ночные страхи

Млечный путь

Одиссей

Время

Ночью

Опять ни облачка на небе

Непогода

Свобода

Дождик ленивый

Я два и два сложил

Фантом

Сам по себе

Только на рассвете

В кругу многоликих теней Валентина Беляева. г. Воронеж

«Что же там, за разумным пределом…»

«В лабиринтах столетий, ушедших в рассыпчатый прах…»

«Ты слышишь меня, дорогой современник…»

«Ты шел, обременен своим недюжинным умом…»

Голос из-под земли

«Там вечные соцветья ковыля…»

«О, боже, что там, прячась за столбы…»

«Закат сползал в небесный перевал…»

«Ты уйдешь далеко – на чужую дорогу…»

1945 г. – 1970 г. XX века

«Что странно в том? Ты стал однажды жертвой клеветы?…»

«Развилка… Замерзающие ели…»

«Что ты знаешь, скажи, о возвышенной грусти…»

«Тихий Шепот… О нет, ты о нем не узнаешь…»

«В сумрак ночи вползает малиновым заревом чудо…»

«Эверест бросил в ноги мне эти ступени…»

«Там взгляд, расплющенный перстом…»

«Города на былых пепелищах…»

«Там земли богаты ветрами…»

«Гранитные скалы, все круче тропинка…»

«Под унылым дождем, слыша осень вполуха…»

«Не ты ль, Скрипач, в канаву бросил фрак…»

«Лишь миг… Парящий лист на землю ляжет…»

Встревожив, как бабочку, солнечный блик Леонид Советников. г. Рыбинск, Ярославская обл

«В одиночестве, на дне сознанья…»

Как позабыть

Никогда

«И на голос разлуки – лишь сон о далеком…»

«Телу легко затеряться в толпе…»

«Есть проницательность. Есть тайна…»

«Строкой отдельной всякий стебелек…»

«Измятый плащ и вместо шпаги посох…»

«Мне во сне явился облик милый…»

«Усну, а и во сне не спится…»

«Когда и в будущем одна печаль руин…»

Ватикан

«Жизнь, как платье, давалась на вырост и вот – коротка…»

Инок

«Со свежего листа… Душисто веет снегом…»

«Снег. И веет холодом от окон…»

«Темнело. С воли дул холодный ветер…»

«Пора уж к веку золотому…»

«Вот маки – цветущие бабочки сна…»

«Расточая по каплям моря…»

«Казалось, уже ни за что и…»

Шорох тайн абажура Виктор Цеберябов. г. Братск, Иркутская обл

«Возьмите Это, даже если светом…»

«Богатой данью даль манила…»

«В прибоях радости возмездьем…»

«Достигнувшим, но непонятным…»

Пелена

Позыв

Перед приговором

Страж

Рельсам

Укол

Первый снег

Двойственность

Возможность

Попрание

Шаги

До капели

«На отсветах немеркнущей любви…»

Ревность

Пас

Старость

Ты и всегда

Сонет

Пробужденье

Отлив

Смог

«Хочу, чтоб вечный зов и эта роза…»

Частный случай Елена Тикунова. Казахстан, г. Алматы

Гулливер

Соне Лукьяненко

Письмо подруге

Уходящему ангелу

Воробышек

Творчество

Бедуин

В лесу

Луны половинка

Мы – герои счастливых снов

Мысли

Одолень

Письмо другу

Родник

Снег в апреле

Будильник

Офелия – Аленушке

Стража

Двадцать четыре

Врачебная молитва

Кепка

Ла-ласковое

Русалочка

Случай

Антисборник Ди Огре. г. Певек и г. Астрахань

Сквозь игольное ушко

Я выйду в полночь

Куплю пистолет

Их три сотни на границе…

Север

Песнь Песней. Комедия масок

Модель для сборки

Разве я тебе не нравлюсь?

«Евгеника…»

Дети тихой снежной ночи…

Пречувствие

«Я писал стихи на небе…»

Считалочка

Портретные наброски Елена Парамонова. г. Тула

Очередь

Круговорот

Мороз и солнце

Приветливый подъезд

Осадки мыслей

Этапы

Автостадо

Однако, с характером!

Растрепанная ночь в подштанниках пижамных…

Пишу портрет

Самообман

Еще одна роль

Грозная гроза

Ах, какая дамочка…

Отдушина

Нежность

Потребность в переменах

Пробуждение

Синдром ремонта

Солнечные зайчики

Перекрестки мечты Ирина Шумина. г. Екатеринбург

«Амур следил в бинокль за толпой…»

«В этом городе столько счастья…»

«Суеверия, мистика, странные сны…»

«Нам мерить небо струнами дождей…»

«Искали тон и нужные слова…»

«И сколько еще будет длиться такая дуэль?..»

«Когда оборванная афиша…»

«Новая осень… Ветер, дожди…»

««Взлетаю». Незримо касаюсь тебя…»

«Кажется, здесь виден рассвет лучше…»

«Красный мираж на закате…»

«Когда навстречу душе моей…»

«За краем бессловесной пустоты…»

«Нам не вернуть вчерашнего сегодня…»

«Разные пути. Разные дела…»

«Мы с тобой, друг мой, слишком похожие…»

«Зеркальный коридор мечты моей…»

«Из реальности я в мечты улетаю волшебной птицей…»

Не ощущая притяженья… Виктор Балдоржиев. с. Новая Заря, Забайкальский край

Я знаю то, что ничего не знаю…

«Счастлив, кто падает…»

«Ты мог писать бы и на польском….»

Муравей

В городе

Голос на сельском кладбище…

То ли ветер гудит…

Предвосхищение осени

В полнолуние

Перед ливнем

Нанизывай строчку за строчкой…

Грозовое

Где-то в Сибири…

Жизнь на развалинах империи

Потеря

Драма

Уходи в туман и бездорожье…

Из собрания четверостиший

Когда стираются границы

Молчание

Одиночество Тимур Адамасов. г. Тула

Другие

А если б было так

Подсолнухи

Пиши

Покаяние

Наизнанку

Разговор с небом

Не приду, не приеду, не ждите…

Солнце-мандарин

Зимняя рябина

Ноябрь не врет

Философ и бродяга

Бессмыслица

Мне жаль

Ромашки

Дети прогресса

Разговор с тенью

Поле юности моей

Небеса мои, небеса

Фото

В диапазонах мира Артем Домченко. г. Екатеринбург

О конструировании

Предзимнее

Электропоэзис

Мой Бог

Мой город

Об ответственности

Кораблекрушительное и океанное

Люди

Звездное

Паровозное

Данность

Проклятье

Сравнения

Загадочное

О сути

Осени душа, как пес верна… Игорь Иванченко. г. Юрга, Кемеровская обл

«Ранняя осень. Туман печали…»

«Потемнела к осени вода…»

«Мне август кидал в очи россыпи звезд…»

Маленькая поэма без названия

Осени поэзия и проза

«Ты целуешь меня на пороге разлуки…»

Маленькая поэма без названия

«Живет в Санкт-Петербурге Салимон…»

«Что для русской души журавли?..»

Азбука журавлей

Паровозы

Актриса

«Я за жизнь не скопил ничего…»

«Осень простирает тучи длань…»

«Не люби молодую – плохой совет…»

Маленькая поэма без названия

«Вчера в полшестого умолкли пичуги в садах…»

«Что пожухнуть должно, то – пожухло…»

«Зачехлили давно косари…»

«Эскиз заречья заштрихует дождь…»

В пол-оборота к свету Нари Ади-Карана. г. какой-нибудь другой

«Я – Макара…»

Предчувствие

Вокзал

Здесь и там

Последний Лист

СПБ

«Троллейбусы, в сумерках, – с глазами большими…»

Каждая Сестра

«Мир умирал, как огромный раненый Зверь…»

Маки. Короткая жизнь букета

«Немая вялость горьких мертвых трав…»

«Что? Лошадь?..»

«Поэзия – колосс! Гигант! Мать-Родина…»

Вольное переложение «Сонетов к Орфею» Р. М. Рильке

№ 6

№ 7

№ 8

№ 9

№ 14

Несколько фраз (краткие циклы)

Мелания Комелькова г. Щекино, Тульская обл

Единственное желание

«Как было имя той давнишней муки?..»

«Пахнет сиренью вечер…»

Татьяна Богданова г. Калининград

Мактуб

Случайность

С чего начинается прошлое?

Ирина Крашевская Украина, г. Запорожье

И шествий печальных…

Слишком

По старой привычке

Гордая императрица

Александра Васильева г. Санкт-Петербург

Жаль…

Не нужны

Дождь

Александр Перчиков Израиль, г. Бейт Шемеш

«Самара детства моего…»

«Концерт окончен. Партитура…»

«Твое платье из светлого ситца…»

«Растекается дождь по стеклу…»

Примечания