Екатерина Неволина

Один день тьмы

Несс и Дерку. Моим особенным друзьям

Пролог

Я узорный рукав омочила в вине.

Скоро алым окрасится снежный покров…

Выпей всю мою боль и забудь обо мне,

Дева нежная вечнозеленых холмов.

Выплетают цветы за узором узор,

Льнут зеленые пряди к бессильной руке.

Отчего так безжизнен и холоден взор,

Отчего замирают шаги вдалеке…

Позабудь, отпусти, обними, обмани!

Мне слезинка твоя выжгла сердце дотла.

Что ж ты плачешь, сестра? Что ж ты плачешь,

сестра?

Я уже умерла… Я давно умерла.

В коридоре мигала лампочка, все никак не решаясь погаснуть. Я стояла, прислонившись к обшарпанной стене, искалеченной глубокими трещинами, и смотрела в пустоту.

Свет и тьма сменяли друг друга перед моими глазами. Две стороны одной старой истертой монеты — свет и тьма, день и ночь… Когда‑то я любила солнце…

Все изменилось. Я положила руку на грудь. Сердце не билось. Отныне мир живых больше не являлся моим миром.

Давным‑давно, когда солнце еще не было безжалостным, а ночь не стояла за моим плечом, напряженно дыша в затылок, жила на свете девочка. У нее был свой уютный маленький мирок — любящие родители, верный пес по имени Джим, в ее душе жила уверенность в завтрашнем дне, ведь она видела только светлые, только яркие краски мира. Потом, как и водится в волшебных сказках, в ее жизнь вошел принц и его отец — старый король, взявший девочку в свой сказочный дворец.

Однако это оказалась настоящая старая сказка — та самая, которая не заканчивается словами «и жили они долго и счастливо», та самая, где принцесс убивают.

Хрустальный домик разбился на кусочки, рассыпался прахом и разлетелся по ветру. Семья девочки оказалась приемной, верный пес погиб, отдав свою жизнь в обмен за ее, а старый король был слишком стар и давным‑давно забыл, что такое милосердие, зато прекрасно помнил, как влиять на людей, заставляя их действовать в собственных интересах… Что у нас еще осталось? Ах да, прекрасный принц. Ну вопрос с принцем решился довольно легко. Кажется, его тоже убили как раз незадолго до смерти принцессы. Такая вот сказка. Немного жуткая, но что уж поделать. Я ее не выбирала, мне просто приходится в ней жить.

На чем я там остановилась?

Итак, принцесса умерла и стоит теперь в обшарпанном коридоре с одинокой мигающей лампочкой, терзаемая страшным голодом. Голод жжет ее тело огнем, голод окрашивает весь мир перед глазами в кроваво‑красный. Он в каждой ее мысли, в каждой клеточке ее тела — раздирающий, настойчивый, властный.

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого ужасного чувства, однако оно было подобно девятому валу, сметающему на пути все преграды. Рубежи защиты падали один за другим, сознание мутилось. Еще миг, и чудовище, скрывающееся где‑то внутри меня и смотрящее на мир моими глазами, обретет свободу.

— Полина!

Мое собственное имя показалось мне чужим и странным.

Я оглянулась. Молодой черноволосый человек в порванной черной рокерской кожанке стоял прямо за моей спиной. В умении передвигаться бесшумно ему не откажешь.

— Полина, — повторил он, и его тонкие губы сложились в ироничную усмешку, — я вижу, что ты готова к охоте.

Часть I ПЕРВАЯ ОХОТА

Глава 1

Он называл себя королевским Ловчим и некогда казался мне воплощением всех кошмаров. Он был тем, кто убил меня и подарил мне новую жизнь во тьме. Жизнь вампира, нежизнь, если уж говорить откровенно.

Если взять немного древнего неконтролируемого ужаса и замешать его с той привязанностью, которую каждый вампир испытывает к своему создателю, добавить щепотку ненависти и капельку искреннего восхищения, то получалось как раз такое чувство, которое я испытывала к Ловчему. Он был моим создателем и вместе с тем продолжал оставаться врагом.

Поэтому, когда он предложил научить меня охотиться, я лишь презрительно улыбнулась.

— Спасибо, справлюсь сама, — сказала я, мельком подумав при этом, что потом, когда я всколыхну этот застоявшийся мир и сама начну управлять им (иначе какой смысл? Назад пути нет, а значит, я должна извлечь из нынешнего положения выгоду), никто не сможет сказать, что научил меня всему, никто не вспомнит моих первых неуклюжих шагов. Я позабочусь о том, чтобы свидетелей не осталось. Я сама научусь охотиться — ведь это такие пустяки. Артур… Нет, не хочу думать об Артуре. Он наверняка мертв. Прошло время оглядываться, нынче нужно смотреть только вперед.

— Сама? — правая бровь Ловчего насмешливо поползла вверх, а в диких волчьих глазах зажегся огонек интереса. — Ну что же, посмотрим.

Отвечать на столь неприкрытое хамство я не собиралась и поэтому молча направилась к выходу.

Под ногами скрипели бутылочные осколки, помещение заброшенного завода, где обосновалась Королева и ее люди, находилось в аварийном состоянии. Разбитые стекла, огромные трещины и груды мусора по углам — таковы оказались реалии жизни вампиров, называемых дикими. Я невольно вспомнила уютный дом на Арбате, где обитал Отец Артура, старейшина и глава Московского Дома вампиров. Разница оказалась существенной, но, если подумать, даже лучше, что моя жизнь начиналась именно здесь. Тем большему я смогу научиться и, поднявшись из самых низов, разобью уютный вампирский мир вдребезги. И старейшина в своем роскошном особняке еще пожалеет, что пытался использовать меня в своих играх.

Я вышла на улицу. Серый зимний вечер на окраине мегаполиса… снег, смешанный с грязью, полуразвалившийся забор, нездорово‑алый свет, окутывающий город, словно кровавая пелена… Теперь это мой мир. Я раскинула руки, словно пытаясь обнять затихающий город, и на миг застыла на пороге, словно на границе двух миров. Начиналась моя первая охота, первый шаг к новому для меня существованию.

Я сошла с крыльца, миновала пустырь, вышла за пределы огороженной территории и двинулась по улице. Под ногами поскрипывал снег. Точно так же, как целую жизнь назад. Только теперь холод уже не преследовал меня, и только свернувшийся в животе голод гнал вперед, обостряя инстинкты. Оказывается, теперь я прекрасно вижу во тьме и слышу тысячи оттенков звуков, а голова работает как никогда ясно. Это было похоже на волшебство — целый спектр новых возможностей. Мне нравилось это состояние. Как‑то, когда я залпом выпила бокал шампанского, у меня было сходное чувство. И все‑таки сейчас все ощущалось по‑иному. Красочнее, острее, резче. В общем, приятно, если бы не сосущее болезненное чувство внутри. Голод — я впервые ощутила, что это такое. Человеческое чувство голода так же слабо по сравнению с вампирским, как свет свечи рядом с солнцем. Не испытав его, никак не прочувствуешь, что это такое. Тысячи острых крючочков, разрывающих внутренности, одна‑единственная мысль, затмившая все остальные, тянущая монотонная боль — это лишь приблизительные описания вампирского голода. Но хватит пустых слов. Пора бы перейти к делу. Я украдкой разглядывала проходящих мимо людей. Все они словно были отлиты по одной форме: с поднятыми воротниками, сосредоточенные и хмурые. Зато от каждого веяло теплом. Тепло, надежность, пища — этого так не хватало мне сейчас! Я почувствовала странный зуд во рту и ощупала языком зубы. Так и есть — клыки удлинились, а горло пересохло и страшно саднило. Мне нужно совсем немного тепла… Совсем немного…

Люди проходили мимо, спеша по своим делам, а я так и стояла, следя за ними настороженным голодным взглядом. Можно было бы поискать какого‑нибудь негодяя — маньяка, грабителя, насильника, но я пока не понимала, облегчит это или усложнит работу. Я еще не знала пределов своих возможностей, я привыкла к тому, что я, очень худая и никогда не отличавшаяся физической силой, просто‑напросто не справлюсь со здоровым мужиком. Оставались еще всякие маргинальные элементы, но это оказалось слишком противно…

— Привет, красивая, не мерзнешь?

Кажется, еда сама нашла меня.

Ко мне подошел мужчина, не очень молодой, где‑то между тридцатью и сорока, обычный человек в черной дубленой куртке, джинсах и идиотской круглой шапочке. Лицо красное. «Полнокровный», — почему‑то подумалось мне, и я невольно сглотнула. Слюна оказалась тягучей и словно бы густой.

— Д‑да, оч‑чень мерзну, — от волнения зубы сами собой принялись выбивать дробь.

— Извини, я, кажется, ошибся, — он резко отступил от меня и быстро зашагал прочь.

Я в изнеможении закрыла глаза. Ну надо же быть такой дурой! Зачем я упустила его? Что его спугнуло? Надо лучше держать себя в руках. Стыдно истерить, тем более учитывая собственные грандиозные планы. Стыдно и смешно.

Постаравшись успокоиться, я вновь зашагала по улице. Можно считать шаги. Первый, второй, третий… На тридцатом я увидела ее — девочку лет пяти. Она выбежала из открывшейся двери магазина к закутку между домами.

Я быстро оглянулась по сторонам — никого, и последовала за ней.

Девочка с интересом изучала нагромождение сосулек у водосточной трубы. Получилось и вправду красиво, как во дворце Снежной Королевы.

— Привет! Что ты делаешь здесь так поздно? — спросила я, краем сознания понимая, что, наверное, не стоит разговаривать с… ну, в общем, понятно с кем, но человеческие привычки слишком укоренились во мне. — Где твоя мама?

— В магазине, — беззаботно заявила девочка, показав варежкой в сторону здания, из которого недавно вышла.

На девочке была пятнистая шубка, ярко‑красные шапка с помпоном, сапоги и варежки. Я разглядывала ее со смешанным чувством, еще не до конца понимая, что собираюсь делать.

Девочка подняла на меня доверчивые голубые глазенки и вдруг неожиданно спросила:

— А ты кто?

— Никто, — ответила я, начиная злиться. Терпеть не могу дурацкие вопросы, на которые все равно нет ответов.

Что‑то со мной было не так, потому что девочка, как и тот мужчина, что окликал меня недавно, вдруг испугалась. Она тоненько вскрикнула и попыталась убежать. Но тут с весовыми категориями все было в порядке. Я схватила ее, развернула к себе и заглянула в блестящие слезами глаза.

— Ты будешь слушаться меня! Ты будешь молчать, поняла? Что бы ни случилось. Это только сон. Ты спишь, — говорила я каким‑то чужим хриплым голосом. Горло уже раздирало от боли. Хотя бы немного влаги, мне нужно совсем чуть‑чуть… Никто и не заметит…

Девочка сонно кивнула, и глаза ее и вправду стали слипаться. Вот на разрумянившиеся на морозце щеки опустились длинные ресницы, на которых серебряными капельками застыли недавние слезы.

Путаясь в шарфе, я дрожащими от нетерпения руками расстегнула верхние пуговички пятнистой шубы.

От детской кожи пахло очень приятно. Молоком и домом. Домом, в который теперь мне не было возврата. Прислушиваясь к этим ощущениям, я замешкалась. Нет, невозможно. Я не смогу сделать этого, никогда не смогу!

Полная отчаянья, я оттолкнула от себя девочку, и она, упав в снег и очнувшись, заплакала и, топая, как молодой слоненок, побежала прочь, громко зовя: «Мама! Мама!»

Я опустилась на колени, зажала уши руками и согнулась пополам, разрываемая тяжелой жгучей болью. Плохо! Как же мне плохо!

Когда приступ боли прошел, первым, что я увидела перед собой, были высокие рокерские ботинки. Поднимать голову ужасно не хотелось. Я и так знала, кто стоит надо мной.

— Ты превосходно справляешься сама, — произнес знакомый голос, не раз преследовавший меня в ночных кошмарах. — Я получил большое удовольствие, наблюдая за тобой. Помнишь Достоевского? Собираешься совершить злодейский поступок, а на натуру‑то не рассчитала. Продолжай в том же духе — и распугаешь всю пищу в округе. Я не знал, что именно это ты называешь охотой.

Стыд обжег меня с головы до ног. Не глядя на Ловчего, я вскочила и бросилась прочь.

Я нагнала девочку почти у входа в магазин, подхватила на руки и понесла прочь. Она успела только жалобно пискнуть — не громче мышонка. Мои зубы стучали. Мне уже не столько хотелось есть, сколько доказать себе и ему, наверняка наблюдающему за мной, что я способна на поступки. Никто не дождется от меня, чтобы я, как дрессированный медведь, плясала под чужую дудку, боялась сама себя и питалась крысами, отловленными в грязном подвале. Я собиралась стать королевой, а тут уж не до миндальничания. Завернув за угол, я отступила в тень деревьев и развернула девчонку к себе. Она уже не плакала и только смотрела на меня огромными остановившимися глазами. В них застыл такой глубокий и непроходимый страх, что я невольно поежилась.

Ночь усмехнулась мне в лицо.

В детстве мы иногда играли в странную игру: слаб́о́ или не слабо́. От каждого требовалось либо признаться в собственной слабости и быть жестоко осмеянным товарищами, либо совершить нечто безумное: например, подойти к прохожему и прокукарекать ему в лицо, спрыгнуть с высокой ветки дерева или раскачаться на качелях так, что они едва не переворачивались вокруг своей оси. Я справлялась со всеми заданиями, кроме одного, — я отказалась подложить кнопку на стул нашей учительнице. «Ах тебе слабо́!» — засмеялись тогда надо мной. «Мне не слабо́ сказать вам „нет!“», — ответила я тогда и, надо сказать, до сих пор гордилась этим ответом. Но сейчас… сейчас все было по‑другому.

— Мне не слабо́, — сказала я вслух и склонилась к детской шее.

Прокусить кожу легко. Она тонкая, словно бумага. От тебя не требуется никаких усилий, тело умеет все лучше тебя, действуя словно и не совсем по твоей воле. Кровь оказалась очень горячей и густой. А еще вкусной. Вкуснее, чем любое изысканное лакомство, которое мне доводилось попробовать. Она дарила тепло, уверенность и силу, наполняя каждую клеточку моего тела. Я чувствовала эйфорию. Глоток, еще глоток… Так жаль отрываться, но я, хотя с трудом, заставила себя сделать это. Глаза у девочки закатились, а тело безвольно повисло в моих руках. Я прислушалась. Сердце еще билось. Но тихо‑тихо и с перерывами: «Тук‑тук, тук‑тук, тук…»

Я огляделась. Ночь смотрела на нас во все глаза. Редкие прохожие силуэтами мелькали где‑то далеко, не замечая в густой тени деревьев ни меня, ни мою добычу.

Неподалеку стояла занесенная снегом лавочка. Я отнесла туда девочку, положила на доски и попыталась оттереть с шеи следы крови, послюнявив пальцы, но получилось только хуже — вместо слюны у меня во рту тоже была кровь. Наконец я догадалась набрать в горсть снега и вытереть шею ребенка им, затем снова прислушалась. Девочка еще дышала. Тогда я замотала ее шею шарфом, застегнула шубку и остановилась над телом. Наверное, у нее еще есть шанс выжить. Может быть, позвать кого‑нибудь и сказать, что ребенку стало плохо? Я вспомнила, как отшатнулся от меня мужчина. Нет, все‑таки лучше не делать этого. Мама девочки должна быть где‑то неподалеку. Она станет искать дочь и без труда найдет ее здесь, а мне лучше не попадаться на глаза. Прочь, скорее прочь отсюда, пока меня не заметили!

Я отошла от скамейки, еще раз посмотрела на нее с дорожки. Девочка лежала все так же неподвижно.

«Она спит. Ничего страшного, дети очень любят спать», — пробормотала я и пошла прочь.

Мне не нужно было оглядываться, чтобы знать, кто идет за моим левым плечом.

— Я сдала вступительный экзамен? — спросила я.

И ответом была тишина. Только тихо поскрипывал под моими ногами снег, и тусклые фонари, кривясь в пренебрежительных гримасах, смотрели на меня свысока.

— Я убила ее, — снова произнесла я.

Но и небо, подернутое черно‑серой мутью, упорно молчало.

Артур, ход № 1

Утро выдалось неожиданно ясным и морозным. На ощетинившемся тонкими, похожими на колючки веточками деревце сидели воробьи и чирикали во все горло. Все деревце было покрыто пушистыми серыми комочками. Это оказалось так красиво, что Таня, хотя и опаздывала, остановилась полюбоваться. Воробьи горланили, солнце еще только встало из‑за горизонта, но торжественные лучи уже разбегались по всему темно‑синему яркому небу, сияли тысячью огоньков на серебристой снежной корочке.

Мороз нещадно щипал за щеки, поэтому Таня потерла их рукавицами, подмигнула воробьям и вбежала в здание больницы.

Степаныч, исполнявший обязанности охранника и вахтера, уже налил себе чаю и важно попивал его из огромной желтой кружки, сидя на своем начальственном месте.

— А, попрыгунья, — приветствовал он Таню, подавая ей ключ от флигеля, — получите и распишитесь.

— Спасибо, Степаныч. Как смена? — поинтересовалась Таня, подвигая к себе разлинованную вручную тетрадку и ставя подпись в нужной графе. На месте, где требовалось поставить отметку о времени прихода, ручка на мгновение замерла, а взгляд девушки тревожно метнулся к большим круглым, словно блин, часам, висящим на стене. Так и есть, на пять минут опоздала.

— Нормально, стрекоза. Да ты пиши ровно что там положено. Не виновата же ты, что тебя воробьи заболтали. Сам из окна видел, — гордо пояснил вахтер.

— Спасибо! — Таня обрадованно вывела цифру и послала Степанычу воздушный поцелуй, который тот шутливо поймал в исчерченную глубокими бороздами грубую ладонь и прижал к сердцу, уморительно закатив глаза.

Тем временем девушка вновь вышла на улицу и направилась к одиноко стоящему флигелю с тусклой пожелтевшей пластмассовой табличкой, услужливо сообщавшей, что за металлической дверью находится не что иное, как Областная станция по переливанию крови.

Таня уже повернула в замке ключ, когда вдруг заметила неподалеку молодого человека. Он был еще совсем мальчиком. Лет, наверное, шестнадцати‑семнадцати. Черноволосый, красивый и очень‑очень бледный.

Незнакомец стоял, опираясь рукой о стену здания, и Тане показалось, что он едва держится на ногах. Он казался беззащитным и одиноким.

— Что с тобой? Тебе плохо? — окликнула его девушка.

Тот кивнул. Ну конечно, не случайно этот парень очутился на территории больницы. Сквозь расстегнутую куртку виднелась темная водолазка, разорванная на груди. В месте разрыва ткань затвердела и побурела. У Тани засосало под ложечкой. Кажется, он серьезно ранен. У нее в отделении есть кушетки. Нужно оттащить его туда, а потом вызвать дежурных врачей. Сама она была медсестрой и никогда не сталкивалась с серьезными случаями. Терять время никак нельзя. Таня открыла дверь и втащила незнакомца вовнутрь. Он действительно передвигался с трудом.

Руки у черноволосого мальчика были холоднее льда, а пульс так слаб, что Таня никак не могла его прощупать.

— Ты ранен? Потерял много крови? — спросила она, устраивая пациента на кушетке. — Потерпи, все хорошо. Все сейчас будет хорошо.

— Мне нужна кровь, — вдруг отчетливо проговорил незнакомец.

А она уж и не верила, что эти бледные тонкие губы когда‑нибудь разомкнутся.

— Да, конечно. Не волнуйся, тебе сделают переливание…

Его темно‑вишневые глаза смотрели прямо в нее, и Таня чувствовала, что тонет в них, словно в океане. Однажды она купалась в океане… это было здорово и вместе с тем страшно. Вот и теперь ощущение оказалось точь‑в‑точь таким же.

— Я все сделаю сам. Просто принеси мне, пожалуйста, — снова произнес он.

В этот момент Таня ясно поняла, что бригада и вправду не нужна. Ну конечно, он все сделает сам, и вовсе нет ничего необычного ни в этом пациенте, ни в его просьбе. Что может быть естественнее?

Она отправилась к холодильнику, где хранилась замороженная плазма и эритроцитная масса, разморозила их, смешала и подала незнакомцу, который, приподнявшись на кушетке, тут же выпил все.

Такого способа переливания крови Таня еще не видела, но, разумеется, в нем не было ничего особенного — очень естественный и правильный способ.

— Ты прости, мне нужно еще с собой про запас, — сказал темноволосый почему‑то извиняющимся тоном.

— Конечно, я тебе сейчас сумку принесу! — обрадовалась Таня. Воробьи с утра расчирикались к счастью. Ей повезло, что этот милый мальчик забрел сюда именно в ее дежурство.

Она сбегала к холодильнику и сложила в сумку подписанные пакетики.

— Спасибо, — мальчик виновато улыбнулся, — и извини… Я не причиню тебе зла, просто немного поработаю с твоей памятью…

— Таня!

Строгий голос старшей медсестры заставил девушку вздрогнуть. Она испуганно захлопала ресницами. Сколько же времени? Боже мой, что она делала с начала дежурства? Таня четко помнила нахохлившихся воробьев, облепивших маленькое тонкое деревце во дворе, Степаныча с чаем, дверь… И все. Дальше память словно отшибло.

— Почему в коридоре грязно? Я заметила след мужской ноги. Здесь кто‑то был? Ты что, сюда ухажеров водишь? — продолжала допрос старшая медсестра. Ее массивная фигура закрыла солнечный свет, словно огромная гора.

— Разумеется, нет, Анастасия Сергеевна, — Таня вскочила и торопливо оправила халат — надо же, она успела надеть его, только вот интересно когда. — Сейчас все уберу, — и она заспешила в коридор.

* * *

Артур торопливо шагал по улице. День обещал быть ясным, так что лучше найти укрытие до того, как солнце поднимется в зенит. Молоденькая медсестричка понравилась ему. Она казалась веселой, словно птичка, и Артуру было немного стыдно использовать свои способности. Надо бы проследить, чтобы у нее не было из‑за него неприятностей.

Но это потом, а пока нужно найти новое убежище и придумать какой‑нибудь план, чтобы отыскать Полину. Связь между ними не исчезла даже сейчас. Артур ощущал легкое покалыванье в области сердца. Нить натянулась, но еще не лопнула. Нужно успеть. Нужно не дать ей разорваться.

В этот момент его настиг зов.

«Сын мой… сын мой…»

Голос Отца‑создателя звучал слабо, словно из далекого далека… и… он не волновал Артура, не звал его за собой повелительно и настойчиво, как в те дни, когда Артур ушел от Полины. Теперь голос был слаб и бессилен.

Ошеломленный этим открытием, Артур остановился.

«Не может быть, — прошептал он, сжимая кулаки. — Не может быть!»

Об изгнанных Артуру рассказала Лиз, воин их Дома, учившая его боевым искусствам. Она просто упомянула слово «изгнанник», и Артуру показалось, словно по его спине пробежал холодок.

— Кто такие изгнанники? — спросил он.

— Самые несчастные существа на свете, — откликнулась Лиз. — У них нет ни Дома, ни стаи. Они отринули от себя всякое родство и остались одиноки.

— Такое бывает? — удивился Артур. Он тогда был еще совсем молодым вампиром. Шел первый год после инициации.

— Бывает, — Лиз отвела взгляд. — Но, к счастью, очень редко. Мы выживаем потому, что мы вместе, потому, что накрепко связаны со своим создателем‑Отцом. Только поэтому.

И вот теперь что‑то произошло, и связь между Артуром и Домом, Артуром и Отцом оборвалась. Артур прислушался к собственным ощущениям. Любовь и преданность Отцу исчезли, будто их не было, на их месте в сердце не ощущалось даже пустоты. Ничего. Нужно было все потерять, чтобы обрести свободу.

Юноша улыбнулся и двинулся дальше.

Ловчий, ход № 1

Она ушла, оставив за спиной неподвижное детское тельце так просто, как будто проделывала подобное еженощно, а все сегодняшние события вообще были в порядке вещей.

— А девчонка, пожалуй, выживет, — усмехнувшись ей вслед, пробормотал Ловчий и вздрогнул: когда‑то давным‑давно подобное сказали о нем самом.

Воспоминания обрушились без предупреждения снежной лавиной, сметающей все на своем пути. Он вдруг очутился в Сибирской тайге без малого сотню лет тому назад и со стороны — откуда‑то сверху — увидел нелепого черноволосого мальчишку в разодранной, густо залитой кровью шинели.

— Что случилось? Что со мной? — бессмысленно повторял он, ощупывая горло, где еще недавно зияла страшная рваная рана, а теперь белела чистая, без единого шрама кожа.

Кедры, чьи кроны терялись в мареве стылого осеннего неба, молчали.

Рядом с парнишкой валялась винтовка со сломанным штыком и тела убитых. У некоторых напрочь была снесена выстрелом голова, у других — разорвано горло так, словно их терзали звери.

— Что происходит? — беспомощно повторял молодой офицер.

Видимо, он сам не ожидал ответа на свой вопрос, потому что содрогнулся, когда на поляну вышел двухметровый здоровяк в тесной, сразу видно, с чужого плеча, шинели. Рядом с ним юноша казался совсем невысоким и хилым.

— Ты умер! Сдох! Понимаешь! — рыкнул здоровяк. Теперь стало видно, что на руках у него огромные когти.

Ловчий смутно помнил, что у тех, кто пришел к их крохотному лагерю в ночи, были длинные когти и острые зубы. Они напоминали зверей. Только во много раз сильнее и значительно опаснее. Но они тоже могли умирать, и он уничтожил множество тварей прежде, чем они добрались до него…

Юноша взглянул на свои руки, ногти на которых тоже удлинились и заострились.

— Я стал таким же, как вы? Что мне делать? — снова спросил он.

Здоровяк расхохотался так громко, что Ловчему показалось, будто даже деревья в тайге в ужасе содрогнулись.

— Хочешь получить урок? У нас, чай, не гимназия. Хотя подойди‑ка… — отхохотавшись, произнес верзила.

Молодой офицер отступил на шаг, но тот, с когтями, был уже рядом с ним. Поднялась и опустилась когтистая лапа, и юноша в изодранной шинели отлетел прочь, упав на кучу кроваво‑красных листьев.

Здоровяк снова захохотал.

Уже позже Ловчий узнал ценность того первого урока. Так или иначе, главную его мораль «Каждый сам за себя, и пусть выживет сильнейший» он усвоил.

Меж тем картинка переменилась.

Теперь тот же юноша брел по бурому мху, спотыкаясь о корни деревьев и старые, обросшие серым лишаем валуны. В лесу было тихо, даже деревья молчали, будто ожидая чего‑то, словно прислушиваясь. Треск выстрела разорвал заколдованную тишину.

Что‑то ткнулось юноше в грудь, и тот с изумлением посмотрел на появившуюся в шинели еще одну круглую дырочку. Еще щелчок. Офицер повернулся на выстрел и, увидев врага в красноармейской папахе, кинулся к нему. Щелчок, еще щелчок… Пули входили в его тело, почти не принося боли и не причиняя ни малейшего вреда, и только испуганно заметались над деревьями растревоженные выстрелами птицы.

Меж тем последний прыжок, юноша вцепился врагу в горло и с наслаждением принялся пить его горячую кровь. Тело красноармейца несколько раз конвульсивно дернулось и обмякло.

Молодой офицер жадно пил кровь, но вот он выронил свою жертву и упал на колени, сотрясаемый спазмами, покатился по кроваво‑ржавому мху. Его тошнило, выворачивая наизнанку, и выпитая кровь лилась на землю, орошая ее густыми брызгами.

Потом он лежал на колючей пожухлой траве, бессмысленно глядя в пустое темное небо.

— Зачем Ты меня оставил? Зачем? — спрашивал он у кого‑то. Наверное, у Бога. Впрочем, точно сказать трудно, поскольку на этот раз ему никто не ответил.

Тут картинка сменилось в третий раз, и Ловчий отчетливо узнал себя в идущем по тайге черноволосом юноше. Теперь это был точно он — Ловчий. Тот же волчий взгляд, та же хищная плавность движений.

— А он не так плох, — сквозь зубы обронил двухметровый здоровяк, когда Ловчий спокойно, без лишней суеты, разделался с одним из собратьев, перешедших ему дорогу. — Парень, пожалуй, выживет…

Он снова очутился в реальности, словно вынырнул на воздух из глубокой воды. Темно‑серое небо… Вместо высоких сосен и могучих кедров — высотки, вместо пронзительно‑яркой, почти болезненной таежной осени — ранняя зима с густой кашей грязного снега под ногами.

Ловчий невольно поежился, хотя уже давным‑давно забыл, что такое холод, и поспешно зашагал в сторону их временного убежища. Сегодня у него была назначена высочайшая аудиенция.

Королева приняла его в той же комнате, что и раньше. Ее медно‑рыжие волосы волнами сбегали почти до самого пола, а пожелтевшее, когда‑то белое, атласное платье было стянуто на тончайшей талии тяжелой золотой цепью.

Почтительно опустившись перед ней на одно колено, Ловчий поцеловал обтрепанный край подола платья своей госпожи.

— Ну что? Ну говори же?! — ее лилейно‑белая рука с длинными острыми ногтями голубкой метнулась к его голове и приподняла его подбородок, а зеленовато‑карие глубокие глаза нетерпеливо впились в его.

— Моя Королева, я не верю этой девчонке. Она слишком быстро ко всему привыкает, — проговорил Ловчий, не в силах отвести взгляд от омута ее пронзительных глаз.

— Так что же в этом плохого? У нее древняя кровь. Это облегчило ей переход. Нам же лучше, если ее способности быстрее проявятся. Мои подданные жаждут справедливости! Они считают каждый час, который отделяет их от войны! Девчонка нужна нам… пока…

— Я ей не верю, — повторил Ловчий, — она не может, она не должна быть такой сильной!

Одинокая лампочка, свисающая с потолка, качнулась, на стене взметнулись черные тени.

— Ты слишком волнуешься, мой верный рыцарь. — Ее медовый голос опьянял сильнее старого вина. — Все идет, как должно.

Он хотел возразить, но резко очерченные черные брови угрожающе нахмурились, и Ловчий лишь склонил голову, не обращая внимания на то, что ее ногти до крови оцарапали его щеку.

Королева медленно поднесла руку ко рту и слизнула с ногтей несколько алых капель.

— Мы отвоюем этот город так же, как когда‑то отвоевывали Париж. Помнишь, как долго он оставался нашим?… — задумчиво проговорила она. — Ах да, не помнишь. Кажется, тебя тогда еще не было с нами… Жаль, мы славно повеселились… Когда же это было? Давно. Время бежит так быстро…

Глава 2

— Пойдем, я проведу тебя в мир снов.

Королева протянула мне тонкую белую руку, обвитую браслетом в виде свернувшейся змеи со злыми рубиновыми глазами.

— Ты научишь меня ходить по снам? Я помню, как ты приходила в мои сны, — сказала я, пытаясь отвлечься от ненужных мыслей.

В груди неприятно кололо и тянуло, как будто у меня из сердца торчала веревка, и вот теперь кто‑то натягивает ее, причиняя мне странную боль. Я не хотела об этом думать. Будешь обращать внимание на всякие странные вещи — живо превратишься в чокнутую на всю голову вампиршу, а хуже судьбы я и представить не могла.

Предложение пришлось тем более кстати, что, учитывая мои амбициозные планы, мне как раз дьявольски необходимо научиться всему за самое короткое время.

— Пока ты не сможешь передвигаться там самостоятельно, но я буду с тобой, — пообещала Королева.

Осторожно, словно мне предстояло дотронуться до ядовитой змеи, я прикоснулась к тонким белым пальцам, и реальность дрогнула.

Я очутилась в знакомом черно‑белом городе. Только теперь он не пугал меня, скорее вызывал настороженный интерес. Черное небо над головой, белые квадраты домов, ложащиеся под ноги узкие улочки…

Рядом со мной была Королева. Она немного изменилась, и теперь казалась частью ночи. В ее глазах сияли звезды, тугие медные локоны словно ожили и сами собой скручивались в замысловатые спирали, а старое поблекшее платье сделалось новым и блестящим.

— Ты тоже стала немного другой, — кивнула она, поймав мой любопытный взгляд. — В мире снов все иначе, чем в реальности. Здесь мы такие, какими представляем себя. Попробуй изменить свою одежду.

Я закрыла глаза и вообразила, что тьма окутывает меня и, стекая по волосам и телу, превращается в черную накидку с капюшоном, накинутую на длинное декольтированное черное платье.

— Ты способная ученица, — в медовом голосе зазвенели льдинки.

— Ой, неужели действительно получилось?! Как здорово!

Я взглянула на нее и улыбнулась, стараясь казаться как можно более беспросветной восторженной дурочкой.

Я начинала привыкать. И к лежащему вокруг городу, и к тому, какой я теперь стала. Если подумать, я уже почти забыла свою прежнюю жизнь. И это правильно, в ней не осталось ни одной настоящей привязанности. Теперь передо мной новые цели и новые дороги.

— Куда мы пойдем? Я бы хотела здесь осмотреться, — спросила я Королеву.

— О, я отведу тебя в одно занятное место, — усмехнулась она. — Только тсс! Тихо! Мы будем там, так сказать, тайно! Побывав там, где тебя не ждут, можно узнать столько интересного и даже поучительного! Так что постарайся, чтобы тебя не заметили… раньше времени.

Она приложила к губам белый палец с длинным ногтем и заговорщицки посмотрела на меня.

Я кивнула. Мне уже было интересно. Куда же она отведет меня? Возможно, на совещание к старейшине Московского Дома вампиров? Было бы забавно, честное слово!

Королева вновь взяла меня за руку, и мы словно бы заскользили над черно‑белыми улицами — прямо по воздуху, наши ноги не касались земли. Мы неслись с огромной скоростью, но я не чувствовала на лице дуновения ветра. Наверное, так и должно быть в воображаемом путешествии.

— Прибыли. А теперь — смотри и слушай! — велела Королева.

Мы очутились у круглого здания, чем‑то неуловимо напоминающего Колизей, и присели в одну из арок‑окон.

Я с любопытством глянула вниз. Внутри здания был всего один большой зал, устроенный по принципу римских амфитеатров. Все его пространство занимали каменные скамьи, ярусами расположенные вокруг небольшой круглой площадки в самом его центре.

На площадке стоял один‑единственный стол и большое кресло с ручками, выполненными в виде львиных голов. В этом кресле сидел, сложив под себя ноги, мальчик, лет, наверное, семи с виду. У него была чисто выбритая голова и белые простые одежды. Присмотревшись (у мира снов оказалось одно неоспоримое достоинство — как бы объект ни был далек от тебя, ты можешь зрительно приблизить его к себе), я увидела, что на самом деле мальчик сидит в воздухе — между ним и креслом оставалось пустое пространство.

Остальные люди, заполнявшие зал, тоже показались мне весьма интересными. Среди довольно обычных мужчин в черных или белых (слава разнообразию!) костюмах и умопомрачительных дамочек в декольтированных платьях с разрезами выше самого некуда попадались на редкость удивительные экземплярчики. Например, группа, одетая, судя по всему, по сказочной волшебнической моде. У них были высокие остроконечные шляпы, расшитые серебряными звездами, и мантии, тоже в звездах по рукавам и горловому отвороту. Далее сидели люди в льняной расшитой одежде, подпоясанные чем‑то наподобие веревки. Их светлые волосы были стянуты на лбу вышитыми узорчатыми лентами. Неподалеку от них, сложив под себя ноги, расположилась группа то ли китайцев, то ли японцев. Все — в шелковых халатах с лунами, драконами и прочими непонятными мне символами, у каждого из них на голове красовалась маленькая квадратная шапочка. Отдельно от них восседал бритоголовый китаец в белом, на одно плечо, одеянии, напомнивший мне Шаолиньского монаха. За ним разместилась группка, кажется, явившаяся сюда из ночных кошмаров. На этих тварях (назвать их людьми я не вижу никаких оснований) были черные балахоны с капюшонами. А дальше начинались различия. У одних из плечей и спины торчали шипообразные выросты, другие отличались демоническими устрашающими лицами, у третьих этих лиц вообще не было — только клубящаяся под капюшоном тьма. Поодаль, с другой стороны здания, я заметила человека с головой оленя и человека с головой крокодила, а также кошку с лицом женщины и странными перистыми крыльями за спиной.

В общем, компания, что ни говори, подобралась достойная.

Я оглянулась на Королеву, чтобы задать ей вопрос, кто же все эти люди, но она приложила палец к губам и покачала головой. Ну конечно! Мы же здесь нелегально. Оставалось только затаиться и слушать.

— Теперь, когда то, чего все боялись, свершилось, мы, братья и сестры, должны отринуть былые распри и принять одно единственно верное решение, — говорил тем временем мальчик в кресле неожиданно громким и совсем не детским голосом.

В зале зашумели.

— Попрошу соблюдать спокойствие и помнить о регламенте, высказываться в свою очередь и с уважением относиться к речам других! — добавил он, постучав по столу деревянным молоточком. Как я понимаю, мальчик являлся кем‑то вроде председателя. Любопытно, о чем это они говорят.

Первым поднялся колоритный мужчина с длинной бородой, завитой мелкими колечками. Он был одет в белые одежды, которые лично я назвала бы тогой, но на римлянина он не походил нисколько — скорее что‑то из древнего Вавилона, Месопотамии, Сирии…

— Уважаемый председатель, дорогие братья и сестры, — произнес он, и я с удивлением поняла, что манера речи у него отнюдь не архаичная, — у нас действительно часто бывали разногласия (зал опять оживленно зашумел и заволновался), однако сейчас мы должны объединиться, потому что речь идет не только о новой кровопролитной и жестокой войне, само наше существование подвергается угрозе! Сейчас, в век быстрой связи и высоких технологий, люди мигом разберутся, что к чему, и, покончив с вампирами, чего доброго, заинтересуются нами.

— А вы побольше вербуйте себе учеников в школу обычным для вас образом — тогда они и без всяких вампирских войн вами заинтересуются! — ехидно вставил мужчина в черном балахоне, из‑под капюшона которого зловеще алели глаза с косым вертикальным зрачком.

— У меня прогрессивная школа, обращенная к самому сердцу древней магии! — возмутился «вавилонянин». — Между прочим, мои приверженцы, в отличие от некоторых, не подвешивают вверх ногами кошек и не взывают к великому козлорогому!

— Ну‑ну! Попрошу без перехода на личности! — обиделся некто, и вправду обладающий знатными козлиными рогами.

— Тишина!!! — председатель остервенело, словно заколачивал гвозди, застучал по столу молоточком. — Соблюдайте спокойствие и обходитесь без взаимных оскорблений!

Но препирательства по поводу присутствия или отсутствия рогов, хвостов, ярых последователей, устаревших неэффективных обрядов и прочего продолжались еще минут пять, после чего председателю все‑таки удалось установить порядок. Видно, что это стоило ему большого труда.

Я посмотрела на Королеву. Она улыбалась и как нельзя больше походила на сытую довольную кошку, в ясный день лениво греющуюся на солнышке, — того и гляди сейчас замурлычет!

— Положение серьезно изменилось с тех пор, как диким удалось инициировать девочку, — выступал тем временем серьезный старик в островерхой шляпе со звездами. — Это нарушает хрупкий баланс и ставит нас перед необходимостью принять непопулярное решение, — он многозначительно помолчал, а затем закончил несколько неопределенно: — я считаю, нужно вернуть исходное равновесие.

— То есть вы говорите об устранении девочки? — уточнил кто‑то из зала.

— Я говорю о необходимости исключить возможность войны.

Горячая волна ярости ударила мне в лицо, опалив огнем щеки: этот гад говорил о том, чтобы уничтожить меня! Меня!

Холодная рука успокоительно легла мне на плечо. Королева покачала головой и снова поднесла палец к губам, призывая послушать, что будет дальше.

Некоторое время маги оживленно обсуждали возможность моего устранения. К счастью, не все присутствующие оказались сторонниками этой дикой идеи. Похоже, что представители разных магических традиций были просто не способны договориться ни по одному вопросу. Поэтому, едва кто‑то из них что‑либо предлагал, его идейные противники тут же оспаривали поступившую идею и разворачивали свои контраргументы.

— О чем мы спорим?! — прорычал один из шипасто‑капюшонистых типов. — Война — это прекрасно! Вампирские Дома совершенно зазнались! Пора проучить их! Пусть они перегрызут горло друг другу, а мы добьем оставшихся!

— Все верно, — поддержал его непримечательный мужчина в черном костюме и черных, а‑ля агент Смит, очках. — Пусть люди узнают о вампирах, а мы, вмешавшись в нужный момент, будем выглядеть спасителями человечества, и кое‑кому придется потесниться на политической арене!

— Нельзя допустить этого! — горячился маг в остроконечной шляпе. — Вспомните прежние вампирские войны и то, сколько бед и крови случилось из‑за них! Возьмем хотя бы Варфоломеевскую ночь или Французскую революцию! Но тогда хотя бы удавалось спрятать их истинные причины! Сейчас ситуация острее, стоит только допустить войну в Москве, и она, как пожар, перекинется на другие крупнейшие города и страны.

— Дорогие коллеги, — с места поднялась невысокая девушка с прекрасными пепельными волосами, одетая в черное, с большим вырезом на спине, платье.

В отличие от многих других дам, обвешанных эффектными украшениями и многочисленными амулетами, я заметила на ней лишь скромный серебряный кулон.

— Я не вижу повода для раздора, — говорила она мягко, но вместе с тем звучно. Я отметила, что руки у нее при этом сцеплены, наверное, это был признак волнения, хотя никак иначе оно не проявлялось — ни в голосе, ни в выражении лица. — Текущая ситуация порочна, а наша организация давно превратилась в какое‑то тайное общество. Мы ничего не делаем и только наслаждаемся своим мнимым могуществом и соперничаем друг с другом… Погодите! Я еще не закончила! — отсекла она поднявшийся шум. — Давайте обратимся к разуму. Прежде всего нужно понять, с кем мы имеем дело. Понаблюдать за девочкой, разобраться, кто она и чего действительно хочет. Да и война не всегда худший выход. Она позволяет открыть скрытые резервы и даст мощный импульс для дальнейшего развития.

Публика загалдела, и со всех сторон так и посыпались возгласы.

— Война неизбежна!

— Мы должны встряхнуть этот мир!

— Не допустить!

— Уничтожить диких прежде, чем они начнут действовать!

— Не дать разгореться пожару анархии!

— К дьяволу этот прогнивший старый мир!

— Московский Дом зарвался и творит произвол!

Девушка развела руками, словно снимая с себя всякую ответственность за дальнейшее, и опустилась на свое место, но мне почудилось, будто на ее губах мелькнула довольная улыбка.

Председатель опять заколотил молотком.

Однако весело у них. Я уже начала радоваться тому, что жизненная дорога не привела меня к магам. А ведь были же задатки. Большинство моих предков, судя по моим снам, как раз склонялись к магической деятельности. Зато теперь я, к счастью, сижу на карнизе и любуюсь развернувшимся у меня под ногами реалити‑шоу вместо того, чтобы участвовать в нем самой. Наверняка далеко не каждому удается послушать, как «великие умы» пытаются решить его судьбу. Я уже начинала находить в этом вкус. Такой остро‑перченый, пикантный, и когда кто‑то предложил заманить меня в тонкий мир и развоплотить с помощью специального боевого заклинания, я едва удержалась от того, чтобы захлопать.

Наконец, все остро желающие высказаться, сделали это, и председателю снова удалось восстановить более‑менее рабочую атмосферу.

— Давайте заслушаем одну из наших сестер, вступавшую в непосредственный контакт с девочкой, — предложил председатель, и с места поднялась… знакомая мне старуха‑гадалка.

Она была так же стара, седа и сгорблена, как и в реальности. Насколько я могла заметить, ее облик никак не изменился. И это даже расположило меня в пользу моей прапрапрабабки: нельзя признать, она выглядела даже благородно на фоне заигравшихся в супермагов сотоварищей по цеху.

— Полина — неглупая девочка, хотя очень эмоциональная и, как многие люди, не умеет просчитывать, к чему приведет каждый следующий ее шаг, — заявила старуха, и я даже обиделась.

Дальше она коротко рассказала о моем пребывании у них в Доме. Со слов старухи мой образ получался не слишком светлым и привлекательным — эдакая взбалмошная девчонка, зачастую не знающая, как совладать с собственной силой или собственной темной стороной.

«Ну ничего, — думала я, сидя на карнизе, — докаркаешься. Я тебе это еще припомню». Еще меня очень занимал вопрос, взял ли ее хозяин Хугин обратно или так и списал на пенсию по маразму и старости? Последнее было бы весьма верным ходом.

Я даже обдумывала возможность ответить старухе, но среди магов, разумеется, нашлись те, кто сделал это лучше меня.

— Почему ты допустила, чтобы девчонка ушла от вас и была инициирована вампирами? — спрашивали старуху.

— Вы знаете условие: согласие должно быть абсолютно добровольным, а она отказалась… — объясняла та, нервно дергая бахрому на своей замызганной шали.

— Да им же выгодно, чтобы началась война! — перебила ее эффектная ведьмочка, скорее раздетая, чем одетая, судя по количеству ткани на ней, вся звенящая тонкими браслетами и многоярусными ожерельями. — Хугин черпает силы со всякой безадресной веры! Недаром уже какой век сидит в Москве, а домой, в Скандинавию, и любопытного носа не кажет! Говорят, его там очень, очень ждут! Сидел бы на плече одноглазого да каркал!

— Один[1] умер! — горячо возразила старуха.

— Один еще живет. Это Хугин потребляет все то, что орут во славу его бывшего господина на рок‑концертах и сомнительных тусовках, — включился в диалог один из мужчин в костюмах.

— Как великий бог Один уже давно умер, и, прежде чем требовать от нас чего‑то, попробуйте для начала сделать что‑нибудь полезное сами!

Старуха защищала Хугина. Значит, они помирились. Что и требовалось доказать.

Однако тут становилось скучновато.

Я взглянула на Королеву, она кивнула, и мы, спрыгнув с окна, снова понеслись по воздуху.

А вслед нам летел шум и переругивания, становящиеся по мере удаления от эпицентра событий все тише и тише.

— Ну а теперь расскажи, что здесь происходит, — попросила я, когда мы с Королевой опустились на покрытую брусчаткой мостовую черно‑белого города.

Она пожала плечами и тряхнула головой, откидывая с белоснежного лба змеистую прядь волос.

— Переполох в курятнике. Если хочешь, чтобы какое‑нибудь решение не было принято никогда, вынеси его на совет магов.

Я думала примерно так же, поэтому с готовностью кивнула.

— И они еще называют нас дикими! — усмехнулась Королева. — Хотя это только к счастью, что маги не могут поладить между собой. Объединившись, они бы представляли грозную силу. Но вряд ли это произойдет скоро, и несколько сотен лет на то, чтобы развернуться, у нас в любом случае есть.

Медовый голос был полон презрения.

— А что они говорили про Хугина?

Нужно прояснять и расширять свою карту мира, пока есть такая возможность.

— Хугин — достаточно любопытный персонаж. Сталкивалась с ним пару‑тройку раз… — Королева потянулась, еще сильнее напомнив мне сытую рыжую кошку. — Он из мелких божков, которых чаще называют демонами. Впрочем, почти все крупные боги уже измельчали. Вот раньше… О, раньше все было совершенно по‑другому. Молодой мир полон свежей сил и веры, которую можно черпать полными чашами. Тогда и появлялись великие боги. Одного из таких звали Одином. Ему поклонялись древние скандинавы. При Одине в свое время был и Хугин. Он в обличье ворона сидел на плече великого одноглазого старца и исполнял всяческие его поручения… Затем вера ослабла. Один растерял былое величие. Вот тогда Хугин и сбежал от него, чтобы самому стать богом. Он ест по крохе, зато упрямо движется к цели. Вороны, крысы и шакалы — все те, кто питаются падалью, — удивительные приспособленцы, они умеют выживать при любых условиях.

— Кстати, любопытно, а почему, если Хугин был при Одине вороном, я чаще всего видела его в виде большой собаки?

Королева опять равнодушно пожала плечами.

— Облик — это так… условно, — она щелкнула длинными тонкими пальцами… даже руки у нее были очень хищными… — ко всему, после известных событий, с обликом ворона у Хугина наверняка связаны не лучшие воспоминания. Попробуй послужить грозному старцу, поносись по миру и надмирью с его поручениями — и вправду завоешь.

Она шутила! Оказывается, с дикими и вправду не все так плохо.

— Ну все, возвращаемся, — велела Королева, и мы снова очутились в знакомой комнате, служившей ей приемным покоем.

— А что такое мир снов? — спросила я.

— О, это удивительное место. И не пытайся отправиться туда без меня, это слишком опасно. Впрочем, у тебя еще не получится, — ответила Королева и кивнула, давая понять, что мое время истекло и аудиенция закончена.

Глава 3

Попав в новый для себя мир, я с интересом присматривалась к нему, невольно сравнивая диких с сородичами Артура. Как понимаю, с иерархией у диких было проще. Во главе стояла Королева. Она была вожаком, предводителем стаи. Дальше никакой системы, по крайней мере на первый взгляд, не имелось. Единственное право стаи диких — сила. Иначе говоря, кто сильнее, тот и прав. Иногда вампиры образовывали стихийные группы под руководством какого‑нибудь матерого лидера и могли заниматься чем им вздумается, если это не противоречило прямым приказаниям Королевы. Вот только Ловчий находился на особом положении. Он предпочитал одиночество и редко появлялся среди своих. Как я заметила, его побаивались даже самые могучие и сильные особи.

Ко мне вампиры тоже относились особенным образом. Меня обходили стороной и не трогали. И это оказалось существенным плюсом, потому что я видела, как в стае принято обращаться с новичками. Число диких постоянно росло. Похоже, в город прибывали вампиры из других областей, к тому же появлялись новенькие, только недавно инициированные — все как на подбор рослые и крепкие. Так вот, новичков было принято «учить». Я наблюдала как‑то за процессом обучения, от которого мои волосы едва не встали дыбом.

Несколько сильных и, судя по всему, уже немолодых вампиров гоняли новичка по гулким коридорам заброшенного завода, в котором располагалось наше временное убежище.

Новенький был парнем лет двадцати. Высокий, плечистый, с бритой головой, он вдруг оказался в непривычной для себя роли, и у него поехала крыша. Он улепетывал, как заяц, еще более разжигая азарт погони в своих преследователях. Те наверняка могли настигнуть его в любой момент, но играли, иногда догоняя лишь затем, чтобы оставить на его спине след когтистой лапы, а потом снова давали своей несчастной жертве призрачную надежду на спасение.

Когда эта дикая погоня пронеслась мимо меня в третий раз, я не выдержала и решила вмешаться. А именно представила, что перед одним из «загонщиков» появилась ледяная стена. Он уже собирался нанести своей жертве очередной удар, но тут, не ожидая неприятностей, налетел на мой блок и неуклюже свалился на пол. Хорошо хоть я успела вовремя отскочить.

Верзила поднялся и принялся недоуменно оглядываться. Кажется, он так и не врубился, что же произошло. Погоня понеслась дальше, а он направился ко мне, не найдя в коридоре другой цели.

Странно, мне вовсе не было страшно. Кончики пальцев покалывало. Я не знала, удастся ли мне взять верх в случае, если поединка между нами не избежать, но это было скорее любопытно. Вероятно, все дело в том, что, умерев, перестаешь цепляться за жизнь, да и бояться мне надоело еще давным‑давно. Быть может, каждому человеку отпущен определенный лимит страха, и свой я уже исчерпала.

Однако стычки не вышло. Неудачливый охотник вдруг остановился, глядя куда‑то мне за спину, а потом пробормотал весьма изощренное пятиступенчатое ругательство, махнул когтистой лапой и бегом кинулся в ту сторону, откуда еще доносились звуки погони.

Я оглянулась.

За моей спиной стоял Ловчий. Он всегда появлялся совершенно бесшумно и точно вовремя.

— Не стоит вмешиваться, — проронил он, насмешливо глядя на меня. — А для того, чтобы опробовать свои силы, лучше поищи другой объект. Разгоряченный погоней семидесятилетний амбал тебе еще не по зубам.

— Мне нужно сказать тебе «спасибо»? — поинтересовалась я. — Ты всегда будешь заботиться обо мне?

— Нет. — Ловчий равнодушно пожал плечами. — Только до тех пор, пока ты нужна моей Королеве.

Откровенно, не правда ли?! И весьма лестно.

Меня бесило выражение спокойного самодовольства на лице Ловчего. Он, уверенный и крутой, свысока смотрит на прыгающую перед ним пигалицу. Ну что же, раз так вышло, почему бы не опробовать свои способности на нем? Роль гоняемого по коридорам новобранца не для меня, мне нужно во что бы то ни стало вызвать к себе уважение. А поэтому я сосредоточилась, сжимаясь, словно пружина, и ударила… вернее, я должна была ударить Ловчего в грудь, но он каким‑то невероятным, почти дьявольским, образом смог уклониться, прокатившись по полу. И в следующую секунду я оказалась накрепко прижата к его груди.

Волчьи глаза, нагло усмехаясь, смотрели прямо в мои.

— А я тебе тем более не по зубам, — произнес он.

Я отчаянно собирала все силы, чтобы вложить их в попытку вырваться… В совершенно безрезультатную попытку. Он оказался сильнее, и даже мои особые способности, на которые я возлагала столь великие надежды, не помогли!

— Как ты это делаешь? — спросила я, перестав трепыхаться в его сильных руках.

— Всякую защиту или нападение можно преодолеть. Считай, что это нечто наподобие поединка воли. Ты вкладываешь свои умения, я свои — и ты проигрываешь!

— Ты меня научишь сражаться?

Ловчий в деланом изумлении приподнял бровь.

— А я думал, ты справляешься со всем сама. Сама учишься питаться, сама лезешь в драку, не научившись еще ничему. Кажется, догадался: ты — Совершенно Особенная Девочка. Тебе не надо ничему учиться, ты и так сильнее всех.

Я вспомнила слова старухи на совете магов. Хорошо, что я теперь уже не краснею… или краснею?… Вместо зеркала передо мной были сумасшедшие волчьи глаза, очень опасные и вместе с тем удивительно притягательные. Может статься, как раз из‑за этой опасности.

— Я бы хотела учиться у тебя, потому что ты — лучший, — я сделала попытку улыбнуться, но, опять же, не уверена, что она была удачной.

— Ты храбрая девочка, из тебя, должно быть, выйдет толк, — он разжал руки и провел пальцем по моей щеке.

От этого полуласкового жеста я вздрогнула словно от удара.

Он снова криво усмехнулся и выпустил меня.

— Будь осторожна, Красная Шапочка. В этом лесу полным‑полно диких и злых волков. Ты нужна Королеве, и стая знает об этом, поэтому не трогает тебя… без лишней нужды. Так не давай им повода. Если волка хорошенько разозлить, он обязательно нападет, и только потом, когда уже будет поздно, подумает, что, возможно, не стоило этого делать. Поняла?

Я кивнула.

Ловчий отвернулся и пошел прочь.

— Возьми меня на охоту!

Он резко, словно налетев на невидимую преграду, остановился.

— Что? — произнес он, не оборачиваясь.

— Возьми меня на охоту. Я хочу научиться охотиться. Ты же сделал меня такой, какой я стала, а значит, несешь за меня ответственность!

— Ответственность?! — Ловчий одним прыжком оказался подле меня. Кажется, поворачивался он уже в воздухе. — О какой ответственности ты говоришь? Каждый за себя, и выживает только самый сильный… и, я бы сказал еще, что самый умный. Таков закон стаи.

— Ты не такой, как они!

Ловчий расхохотался. Должно быть, сегодня я говорю исключительно веселые вещи.

— Только не пытайся повлиять на меня или привязаться ко мне. Ни то ни другое не пойдет тебе на пользу. Да, совсем забыл. Есть еще один главный закон стаи, весьма способствующий выживанию: служи Королеве!

И он ушел, а я почувствовала себя какой‑то… оплеванной, что ли…

Интересно, что бы случилось, если бы не вмешался Артур и меня бы сделали вампиром в Московском Доме? Как бы ко мне относились там?… Хотя у диких все решает сила. Нет, здесь у меня больше шансов покончить с положением пешки и заставить мир крутиться сообразно моей воле.

Я снова подняла голову и тут заметила Виолу.

— Надо же, какая честь видеть тебя! — произнесла она, плавно приближаясь ко мне по коридору.

Мы с ней всегда ненавидели друг друга. С самого первого класса. С тех пор как она пыталась приблизить меня к себе, покровительствуя мне и надеясь, что я стану ее преданной собачкой, войдя в ее личный фан‑клуб. Разумеется, этим надеждам не суждено было сбыться. И тогда она стала подстраивать мне всяческие гадости. Тогда она была Виолой Карпушкиной — дочерью известного банкира, самой обеспеченной и популярной девочкой в классе. На фоне нее я казалась нищенкой, бледной молью рядом с яркой экзотической бабочкой. К тому же обстоятельства складывались так, что наши интересы постоянно сталкивались — то в журналистском кружке, то на учебе. Десять лет в состоянии холодной войны, то и дело переходящей в откровенные стычки, — это вам не шутка! Не удивительно, что появившийся в нашем классе новенький сразу же попал в пересечение наших интересов. Правда, вели мы себя по‑разному. Виола предпринимала активные шаги, чтобы завоевать его симпатию, а я — тушевалась и отводила глаза… А потом наши жизни переменились. И моя, и Виолы. Я вижу злую иронию судьбы в том, что мы с ней снова оказались в одном лагере и судьба вновь поставила нас лицом к лицу, столкнув сейчас вот в этом коридоре.

— Послушай, — устало сказала я, — не вижу смысла продолжать бесполезные распри. Мы теперь как бы на одной стороне…

— Ах, так?! — лицо Виолы исказилось от ярости. — Ну конечно, не имеет смысла! Ты же у нас везунчик! Избранная!

Я улыбнулась. Виоле нелегко свыкнуться с мыслью, что она уже отнюдь не самая крутая, положение переменилось, и бывший аутсайдер вдруг вышел в лидеры… Ну почти в лидеры. Я‑то знала, что пока что мое положение весьма незавидно. Все вокруг стремились использовать меня, словно подвешенную на ниточках марионетку, и, чтобы отвоевать свое место под луной, мне еще предстояло продемонстрировать и когти, и клыки. Как фигурально, так и в самом что ни есть буквальном смысле.

— Однако у тебя очень короткая память, — продолжила Виола. — И вправду, зачем тебе лишние привязанности. Зачем помнить о том, кто ради тебя пошел против своих? Ты использовала его — и ладно, какие пустяки!

Эти слова причинили мне боль. Я и не знала, что еще могу ее чувствовать. Виола намекала на Артура. Мне нельзя думать об Артуре. Все это — в прошлом, я запретила себе думать о нем. Это бесполезно, потому что…

— Артур умер, — я отвернулась от нее, чтобы Виола не прочитала мои эмоции по лицу. Только покажи свою слабинку, и тут же найдутся желающие воспользоваться ею!

— Умер? Ты уверена?! — ее голос звучал издевательски.

— Да.

Я не хотела, не хотела говорить об этом!

— А вот у меня другие сведения!

Я резко повернулась к ней — так, что она испуганно отпрянула. Ага, наконец‑то мы с ней на равных… нет, учитывая мои способности, ради которых все окрестные вампиры и устроили на меня большую охоту, я была сильнее Виолы!

— Ты лжешь! — крикнула я ей в лицо.

— Может, и лгу, — она осторожно отступала от меня, видимо, так же, как и я, оценив нынешнюю расстановку сил. — Однако ты этого пока не узнаешь! Но зато знай, что я ненавижу тебя больше всех на свете и сделаю все, что угодно, чтобы уничтожить тебя! Ты всегда была сучкой! Ненавижу! — крикнула Виола, уже убегая прочь по коридору.

Я снова осталась одна. В груди кололо и болело глупое сердце, вдруг забывшее, что оно уже не может ни болеть, ни биться. Что же это? Отчего странная боль пронзает меня каждый раз, когда я думаю об Артуре?… Он мертв, он не мог выжить. Ловчий наверняка убил его. Разве могло быть иначе?…

Или…

Голова раскалывалась, словно в ней пульсировал огонь. Я в изнеможении опустилась на корточки, прислонившись спиной к стене, и приложила руку к неровной кирпичной кладке.

Артур! Ты жив? Ты меня слышишь?

Артур, ход № 2

Он вздрогнул и оглянулся. Никого. Пустая темная заснеженная улица. Однако голос Полины прозвучал так отчетливо, будто она стояла всего лишь в двух шагах.

Артур протянул руку — пустота. Теперь его всегда окружала пустота. Только он и снег. Двое во всем огромном городе. Снег белый, он сам — черный. Классическое сочетание. И вот они идут вместе, словно братья, а снег искрится в свете фонарей и ярких московских витрин, словно россыпь драгоценных бриллиантов.

Артур поднял воротник короткого черного пальто, приобретенного полчаса назад взамен безнадежно испорченной куртки. Ему не было холодно, просто захотелось отгородиться от всего мира, остаться наедине с собой, чтобы вновь ощутить в груди знакомую боль. Связь не оборвалась. Он остановился, прислонившись к фонарному столбу, и закрыл глаза.

«Полина, где ты?» — позвал он… За сомкнутыми веками закружился хоровод снежинок, а когда снег рассеялся, Артур увидел обшарпанные стены. Кое‑где штукатурка совершенно осыпалась, и, словно кровоточащие раны, проступали кирпичные ребра здания. Натужно мигала криво висящая на потолке лампочка. Линолеум под ногами был сорван — до самого серого бетонного пола. Артур не видел Полину, но знал, что она где‑то там… Что это за место? Где Полина? Он попытался различить ее тонкий силуэт, но напрасно — перед глазами снова лишь снежная круговерть…

— Молодой человек, вам плохо?

Артур неохотно разлепил тяжелые ресницы. Подле него стояла пожилая женщина с добрым усталым лицом, обрамленным выбившимися из‑под меховой шапки обесцвеченными неровными локонами.

— Нет, спасибо, — прошептал он, кивнув женщине.

Та смутилась, переступила с ноги на ногу и, пробормотав «простите», пошла по улице. Она оглянулась еще несколько раз перед тем, как совсем исчезнуть в круговерти снега.

Артур тряхнул головой так, что с волос искрящимся фонтаном осыпались снежинки… надо же, сколько успело нападать, и тоже медленно пошел по улице.

Полина жива. Это было главное. Скорее всего, она в одном из убежищ диких где‑то на окраине города. Артуру вспомнился только что увиденный коридор. Какое‑то заброшенное здание. Не жилой дом — это точно. Значит, либо старый НИИ, либо завод. Вариантов было слишком много. Митино, Солнцево, Марьино, любая из крупнейших промзон на окраине… Где искать?…

Он шел по пустевшим московским улицам. Прохожих было все меньше и меньше. Вот навстречу попалась группка симпатичных девочек, несмотря на холод, одетых в короткие юбки и тоненькие колготки, видимо, шедших с дискотеки. Девочки зашушукались и проводили Артура откровенно заинтересованными взглядами, однако он даже не заметил этого. Он, словно заведенный, шел вперед и вперед и вдруг остановился — неподалеку виднелась знакомая, уже занесенная снегом ограда. Артур знал, что, если пройти чуть влево, там будет стоянка для машин и центральные ворота с горделиво блестящей табличкой «Частная школа „Идеал“». Ноги сами принесли его туда, где он впервые увидел Полину.

И тут навстречу ему шагнула девушка. Ее темные волосы были густо усыпаны снегом, и у Артура кольнуло сердце, потому что на один сумасшедший, невероятный миг он вдруг безоговорочно поверил в то, что это Полина, что она тоже ищет и ждет его… Он торопливо бросился к ней навстречу, но остановился. Разочарование захлестнуло его, оставляя во рту солоновато‑горький привкус. Это была не Полина. Это была всего лишь Виола.

— Привет, — усмехнулась она. — И тебя одолел приступ ностальгии?

Артуру подумалось, что в мире действуют странные законы. Мир развивается по спирали, и одни и те же события повторяются от витка к витку. Возможно, именно на этом месте Владлен, предавший свой Дом и своего Отца‑создателя, назвал Ловчему вместо имени Полины имя Виолы… И вот теперь он и Виола стоят друг напротив друга. И это явно не случайность.

— Меня не одолевал приступ ностальгии, — ответил Артур, подходя к Виоле. — Ты искала меня?

— Скорее надеялась тебя встретить, — она искоса разглядывала его. — А ты не потерял свой лоск. Такой же красавчик, как в тот день, когда я увидела тебя впервые. Ты тогда произвел в нашем классе настоящий фурор! А я была абсолютной дурой и почти влюбилась в тебя, особенно после того, как ты спас мне жизнь!

— Ты пришла сюда, чтобы повспоминать прошлое?

— Вижу, что с романтикой у тебя напряг…

В сквере перед школой стояли скамейки, и Виола взобралась на одну из них и уселась на спинку.

— Хотя понимаю, — продолжила она, закинув ногу на ногу, — тебе сейчас не до романтики. Насколько я знаю, твой Дом от тебя отказался. Не так ли?

Артур развел руками и громко вздохнул:

— Может, перейдем сразу к делу? Просто скажи, что тебе нужно.

— Неужели ты так жесток, что не хочешь пообщаться с бывшей одноклассницей? Помнишь, мы сидели за одной партой?… Погоди, дай смахну слезу умиления… — Виола состроила издевательскую гримасу и сделала вид, будто стирает со щек несуществующие слезы.

— Прости, что прерываю твое показательное выступление, но перейдем все‑таки к делу.

Кривляния Виолы вызывали у Артура раздражение. Сделавшись вампиром, она стала совершенно невыносима. Неужели у всех диких и вправду сносит крышу?…

— Зря ты так жесток! А ведь я пришла, чтобы опять помочь тебе.

— Почему?

— Считай, что я твоя добрая фея‑крестная! — хихикнула Виола.

— Но я не Золушка, — возразил Артур. — Зачем ты пришла?

— Чтобы рассказать тебе, где искать Полину, — Виола сделала вид, что не понимает вопрос. — Ты хочешь это знать?

— Хочу, — Артур смотрел на нее в упор. — Но еще мне надо удостовериться, что это не ловушка.

— Ловушка? Ха! Если бы я хотела уничтожить тебя, я бы смогла сделать это абсолютно без труда еще там, на даче, когда ты умирал. Ну что бы мне стоило отрезать тебе голову, сломать шею или вырвать из груди сердце? Элементарно — и никаких хитроумных планов. Но, конечно, я тебя понимаю. Осторожность — прежде всего. Давай договоримся так. Я назову тебе место, а ты можешь не ходить туда. У тебя будет полная свобода выбора.

Артур опустил голову, разглядывая снежный ковер под ногами.

— Ты знаешь, что на самом деле выбора у меня нет. И я пойду туда, даже если это хитроумная ловушка, — проговорил, наконец, он, и Виола расхохоталась.

Ловчий, ход № 2

Вот квадрат окна,

За окном — стена.

За стеной — рассвет,

Где нас больше нет…

Он пробовал слова на вкус. Они горчили, а еще немного пахли порохом. Порохом и хвоей. В последние ночи он ясно чувствовал, что с ним происходит нечто странное. Картина мира стала непривычной, а на доске появилась новая фигура, обозначить которую проще всего было иксом. Девчонка. Объект его недавней охоты. Каким‑то образом она оказалась связана с его собственным прошлым и являлась ключом к давно забытым дверям, открывать которые у него не было никакого желания. Он не хотел ничего вспоминать. Ему это абсолютно не нужно. Только преданность своей Королеве и охота — это все, что важно для него, это все, что составляет привычный для него мир. Он не привык думать над заданиями. Он привык думать над тем, как выполнить их наилучшим образом, но сегодня вдруг подумал о грядущей войне. Он любил охотиться в одиночку, черпая радость в выслеживании жертвы, в том, как, медленно сужая круги, с каждым разом все глубже загоняет ее в угол. Война — это другое. Там, где война, — нет места охоте. Однажды он уже видел войну…

Нет, не думать о войне! Ловчий стукнул кулаком по стене, и с нее посыпалась штукатурка. Он взволнованно зашагал по гулкой комнате, уставленной железными скелетами каких‑то старых производственных агрегатов. Лучше подумать о девчонке. Почему она так быстро меняется и что из нее получится, когда трансформация завершится?… Пожалуй, он не хотел бы проверять это на собственной шкуре.

«Это все от безделья, — пробормотал Ловчий. — Мне необходимо чем‑нибудь заняться!» Он уже просил у Королевы позволения начать охоту на старейшину Московского Дома, но она отказала ему. «Ты нужен мне. Я не могу рисковать тобой», — сказала она. И добавила: «Жди». Он ждал. Насколько хватало терпения, ждал, но силы сдерживаться были уже на пределе.

За одним из станков что‑то блеснуло. Ловчий метнулся туда и вытащил маленькое квадратное зеркальце без рамы. Должно быть, за этим станком когда‑то работала женщина…

Он повернул к себе зеркало и увидел отражение стены, находящейся у него за спиной. Старая, покрытая трещинами стена… Желтый облупившийся потолок… и — больше ничего! Он, Ловчий, перестал существовать! Его больше не было!

В ярости швырнув зеркало на пол, он принялся ожесточенно топтать его ногами. Стекло жалобно хрустело под его ботинками, но Ловчий колотил по нему до тех пор, пока оно не разбилось на тысячу сверкающих осколков.

— «За стеной — рассвет, где нас больше нет», — повторил Ловчий и вышел из комнаты.

Глава 4

Слова Виолы не давали покоя. Мне нужно было знать, просто знать, что случилось с Артуром. Только это предоставит возможность идти дальше. Именно неопределенность казалась хуже всего.

Можно было спросить об Артуре Ловчего, но это значило — показать ему свою заинтересованность, предстать перед ним уязвимой. Нужно было поискать другие возможности…

Я мерила шагами отведенную мне комнату. Кажется, раньше здесь размещалось складское помещение. Совсем крохотная комнатенка. На полу — отпечатки ножек стеллажей, в углу — свернутая в трубочку старая политическая карта мира. Чем не кабинет главнокомандующего?…

Я села на пол, облокотившись спиной о сырую стену, и задумалась. Стоило мне прикрыть глаза, как решение возникло само. Если нам с Королевой удалось прийти на закрытый совет магов, почему бы не попробовать поискать в мире снов следы Артура.

Зажмурив глаза, я шагнула во тьму.

Тьма была вокруг меня. Голодная, клубящаяся тьма, тянущаяся ко мне множеством жадных щупальцев‑язычков. Она лизала мои ноги и, вцепившись в них, тянула вниз, в бездну. Каждый шаг давался с огромным трудом. Мрак был вязким, словно болото, неотступным, как судьба… Я плотно сжала зубы. Надо пройти. Почему я раньше не замечала этой границы? Выходит, просто провалиться в сон легче, чем пройти туда прямиком из реальности.

Но куда же я иду? Надо выбраться из этой трясины, найти хотя бы один островок стабильности…

Ощущение безнадежности заливало меня с головы до ног. Я вся буквально пропиталась им.

«Ты слаба! У тебя ничего не выйдет, маленькая девочка! Неужели у тебя хватит храбрости заглянуть мне в глаза?» — шептала ехидно тьма, все плотнее обвивая меня своими щупальцами.

«Врешь! Я не сдамся! Врешь!» — словно заклятие, повторяла я.

Я знала: главное — не останавливаться. Не давать себе даже секундной передышки, иначе — пропадешь! Непонятно, откуда взялось в моей голове такое знание. Возможно, оно пришло благодаря древней крови, текущей в моих венах, возможно, просто сработал самый древний на земле инстинкт — инстинкт самосохранения.

В любом случае, я шла вперед.

Тьма смачно чавкала, с неохотой выпуская меня из своих объятий, но я шла и шла — упорно, из последних сил, — покуда не очутилась перед какой‑то дверью. Что за ней — непонятно. Но пройти весь путь назад, снова пережив то же самое, у меня, наверное, просто не получилось бы.

Я открыла дверь и… очутилась в небольшом уютном помещении.

Обставлено оно было в средневековом стиле — каменный пол, облицованные крупными серыми камнями стены, мощные дубовые столы, у которых стояли массивные скамьи, и, конечно же, большой красивый камин — совершенно настоящий, с дровами. Освещался зал несколькими тусклыми лампами, свисавшими с потолка на толстых железных цепях. Здесь было, пожалуй, уютно.

Разумеется, я узнала это место с самого первого взгляда. «Элис» — кафе вампиров, куда Артур приводил меня, едва мы с ним познакомились. Сегодня, кроме меня, здесь не было посетителей. За стойкой стоял владелец кафе — Януш. Или некто, похожий на него самым удивительным образом.

Увидев меня, Януш нисколько не удивился и кивнул так, словно мы расстались всего лишь вчера. И не было ни моего бегства из Дома, ни долгих скитаний, ни дней, проведенных у старухи, ни смертельного дара Ловчего — ничего. И я вдруг тоже почувствовала спокойствие и умиротворение.

Подойдя к барной стойке, я села на высокий стул.

Януш, ничего не спрашивая, достал из холодильника две бутылки и смешал в высоком запотевшем бокале странный коктейль.

— Фирменный. Помнишь, ты хотела попробовать, — сказал он, протягивая напиток.

Я взяла и осторожно пригубила:

— Спасибо, вкусно.

Бармен кивнул.

— Я знал, что тебе понравится, ведь это кровь.

Я залпом допила коктейль и поставила стакан на стойку, и Януш, опять же не спрашивая, снова наполнил его из своих бутылей.

— Ты знаешь, что со мной произошло? — спросила я владельца бара.

— Конечно, ты стала вампиром, — ответил он. Это слово далось ему без малейших усилий, хотя я знала, что в Доме его всячески избегают.

— Ты мне снишься, так? И все это, — я обвела глазами уютное пустое помещение, — тоже всего лишь мой сон?

— Не совсем так. Скорее это некое подпространство, тонкий мир, существующий по своим законам и вне зависимости от того, верят в него или нет. Ты отчаянная девочка, раз смогла прийти сюда одна. Хотя я вовсе не удивлен. Я ждал тебя, так как ожидал от тебя чего‑то такого.

— Та тьма вокруг была хищной. Пока я шла сюда, она хотела затянуть меня в себя…

Януш снова кивнул и, взяв полотенце, принялся тщательно протирать стоящие на полке бокалы.

— Чтобы пройти через нее, требуется немало умений и мужества. Думаю, тебе удалось это благодаря твоей крови, присущему тебе упрямству, а также невероятной удаче. На месте твоей Королевы я бы не отпускал тебя сюда одну. Она может потерять весьма ценное оружие…

В горле было сухо, и я одним глотком опустошила половину бокала.

— Ты пришла сюда, чтобы задать какой‑то вопрос, — напомнил Януш. — Спрашивай. Время еще есть… Немного…

И точно! Я хотела узнать про Артура. Януш принадлежит к тому же Дому, что и Артур! Кто должен знать о нем, если не он?!

— Артур… он жив?

Слова были тяжелыми, как камни, и с трудом ложились на язык. Мой одинокий голос потонул в ватной тишине.

— Артур умер. Дом почувствовал его утрату. Он больше не с нами. Но это не важно. — Януш положил бокал и, вытащив из‑под стойки огромный кремневый пистолет с длинным дулом, неторопливо взвел курок. — Знаешь, хорошо, что ты пришла сюда. Это снимает многие проблемы.

Его голос был совершенно спокоен, как будто он говорил со мной о погоде.

— Ты хочешь меня убить? Но почему?! — Стакан упал на стойку, и темная жижа растеклась по ее лакированной поверхности, закапала на пол: «Кап, кап, кап…»

— Ничего личного, мне нужно остановить войну.

— Я не боюсь. Это все не по‑настоящему, — пробормотала я, сползая с табурета.

Януш развел руками, и по лицу его было видно, что ему не хочется, но приходится меня расстраивать.

— Здесь особое пространство, и смерть здесь — настоящая, окончательная смерть.

Мысли заметались в голове стайкой испуганных птиц. Я видела, как стреляет Януш. Броситься к двери? Нырнуть под ближайший стол? Попытаться выставить перед собой воображаемый щит — вдруг он остановит пулю?…

— Я же говорил, что тебе стоило пойти за мной, — произнес глухой голос.

Неподалеку от меня, через табурет, сидел мужчина с горбоносым профилем и черно‑седыми — соль с перцем — волосами. Он не смотрел на меня, но я знала, что зрачки его все время меняются.

— Хугин? — Я уже ничему не удивлялась, к тому же его появление могло дать мне шанс. — Ты пришел, чтобы помочь мне.

Он усмехнулся, по‑прежнему глядя прямо перед собой, словно меня и не было.

— Нет, я пришел, чтобы попрощаться. Теперь ты, к сожалению, совершенно бесполезна для меня. Меня интересуют только живые, — он по‑собачьи оскалился. — А жаль, изо всего этого мог бы выйти толк…

Я посмотрела на Януша. Все это время он стоял, наведя на меня дуло пистолета, с присущей ему деликатностью дав нам закончить разговор.

Бам! Бам!

Бой часов подсказал мне, что мое время истекает. Я была словно взведенная пружина, еще толком не зная, что я буду делать, но готовясь драться за свою жизнь.

Говорят, некоторым девушкам докучают поклонники, преследуя их своей любовью. У меня в поклонниках, должно быть, ходила сама смерть. Уж не знаю, чем я ей так приглянулась, но она уже не раз являлась мне в разных обличьях, играя со мной, как сытая кошка с мышью. Наверное, во всем этом был какой‑то смысл, просто я его не находила.

Часы еще не закончили бить, когда я, глядя Янушу прямо в глаза, ударила его. Мой удар всегда представлялся мне огненно‑ледяным клубком. Он копился на самых кончиках пальцев, а потом, повинуясь моей воле, летел в противника — невидимый, но обычно обладающий сокрушительной силой. Впервые мне удалось такое, когда на меня напала Виола, и вот теперь пришлось применять это снова…

Однако сейчас Януш только выставил вперед ладонь левой руки, и мой шарик словно разбился о невидимую преграду, исчез, будто втянутый огромной жадной воронкой.

Януш выстрелил одновременно с последним ударом часов.

Я очень ясно видела маленький серебряный цилиндрик, летящий мне в грудь…

Но тут время вдруг остановилось. Пуля зависла в воздухе, а массивная дверь за моей спиной громко хлопнула.

Я повернула голову — словно в кино при замедленной съемке… От дверей черным смерчем ко мне летела Королева диких. Ее красивое лицо было искажено страшной яростью, а медно‑рыжие локоны казались взбесившимися змеями.

— Ты напрасно взял на себя смелость тягаться со мной! — крикнула она замершему Янушу, небрежным жестом сбивая на пол застывшую в воздухе пулю.

Затем, не говоря больше ни слова, схватила меня за руку и потащила прочь из бара.

Она волокла меня за собой словно тряпичную куклу, и тьма расступалась, охотно давая ей дорогу.

Я пришла в себя в той самой комнате, в которой и началось мое путешествие. Королева стояла надо мной, брови ее по‑прежнему были нахмурены, а глаза метали молнии, каждая из которых должна была испепелить меня.

— Ты глупая девчонка! — воскликнула Королева. — Ты совершенно не умеешь распоряжаться своей жалкой жизнью и постоянно вляпываешься во всякие истории! Я же предупреждала, чтобы ты не ходила в мир снов без меня! Ты хоть понимаешь, что едва не погибла?

Я прекрасно понимала это. Так же как и то, что вовсе не просила ее спасать меня.

— По‑моему, ты теряешь больше, — ответила я, поднимаясь так, чтобы встать вровень с ней. Не буду ни на кого смотреть снизу вверх. Не буду — и все!

Королева застыла, словно увидела перед собой призрак.

— Я теряю только жизнь, а ты — надежду на мировое господство, не так ли? — я криво усмехнулась. Спасибо всем моим многочисленным учителям, теперь это у меня получалось отлично!

— Ну, конечно, ты права, — зеленые глаза сузились. — Ну раз так, придется следить за тобой, чтобы мои надежды оставались в сохранности. Мы посадим тебя на цепь, и ты будешь безотлучно следовать за мной. Ты этого хочешь?

На этот раз она победила. Счет разгромный. Я опустила голову.

— Нет, прости меня. Мне было интересно, — проговорила я, глядя в истертый пол.

— Ты удовлетворила свое любопытство?

Я молча кивнула. Слова иссякли, как пересохший родник. У меня ничего не осталось — ни гордости, ни надежды. Я узнала все, что хотела. Я слышала, что, если отрезать палец, человека еще долго преследует фантомная боль, и он просыпается среди ночи от боли в не существующем уже давно пальце. Так и у меня. Сердце еще болело фантомной, призрачной болью, но я уже улыбалась. Сражение проиграно, но это еще не результат всей войны.

Артур, ход № 3

За забором, отделявшим полуразрушенные здания старого завода от тихой улочки в отдаленном спальном районе Москвы, гулял ледяной ветер. Он разметал по двору мусор, шелестел по отполированному снежному насту, вычерчивая на его блестящей поверхности таинственные круги и загогулины.

Артур наблюдал за всем из своего укрытия. Подходить слишком близко было нельзя: его могли учуять. Чутье у диких значительно превосходит собачье, так что лучше не рисковать, вернее, рисковать, но разумно.

Внутри заброшенных зданий явно шла жизнь, прорывавшаяся то промелькнувшей тенью, то отчетливо вырисовавшимся в дверном проеме массивным силуэтом.

Полины нигде не было видно, но Артур и не верил в то, что ему так повезет. Он здесь только для того, чтобы убедиться, что база диких именно тут. Решение, пришедшее в его голову, являлось одновременно и простым и сложным. Это был риск, игра на грани, но теория невероятности должна быть на его стороне.

Всем поступкам Артура — и прошлым, и будущим, и настоящим — имелось одно лишь оправдание, вместе с тем являющееся оправданием всего его странного, противоестественного существования. Это любовь. Банальное, истасканное слово, запачканное прикосновением тысяч немытых рук, и вместе с тем такое чистое, что кристальный горный родник казался по сравнению с ним мутной лужицей. Любовь — огонь, умирающий только для того, чтобы возродиться, образ, знакомый всем и являющийся откровением для каждого.

Теперь Артур знал совершенно точно, что все, что он раньше читал или думал об этом чувстве, — вздор и пустяки. Любовь нельзя описать. Она как полет птицы, как капля росы, в которой отражается солнце, она — как мелодия, слышимая не ушами, но сердцем, как терпкая сладость спелой вишни и горечь, что есть даже в сладости меда… Она — то единственное, что у него осталось.

Артур подходил к дому, расположенному в одном из Арбатских переулков, не скрываясь, чтобы у охраны было время сообщить о его появлении Отцу.

У ворот его действительно ждали. Его тщательно обыскали, вероятно, удивившись отсутствию оружия, и, не спрашивая ни о чем, проводили внутрь.

Двор так и щетинился невидимыми снайперами. Артур прекрасно понимал, что находится сейчас на мушке сразу нескольких винтовок, но также осознавал, что Отцу, скорее всего, захочется с ним встретиться. Хотя бы для того, чтобы выяснить, что произошло, а еще из‑за склонности к показательным парадным жестам. Отец никогда не отдаст приказ уничтожить провинившегося тайно, если есть хотя бы малейшая возможность устроить публичную экзекуцию. В одном из подвалов здания, уходящего глубоко под землю, стоял специальный агрегат с ультрафиолетовым излучением. Эта комната внушала страх всему Дому, не случайно она называлась залом казней.

Молча, словно в сопровождении теней, Артур проследовал в приемные покои Отца. Отец восседал на обитом темно‑пурпурным бархатом кресле с высокой резной спинкой, а на подлокотниках, выполненных в виде сплетенных, словно ползущих вверх, человеческих фигурок, лежали его желто‑пергаментные руки. Лицо отца было лицом мумии — с глубоко запавшими щеками и провалами глазниц, в которых угольями горели пронизывающие глаза.

Артура поставили перед ним. Отец махнул рукой, на миг нахмурился, и конвоиры поспешили удалиться, пятясь и потешно кланяясь при этом.

Затем в комнате воцарилась тишина.

Оба — и молодой, и старый вампир — не произносили ни слова, словно враги, готовящиеся вступить в смертельную битву.

Артур стоял перед сидящим старейшиной уверенно и свободно — в черном, расстегнутом на груди полупальто, из‑под которого виднелся тонкий белоснежный свитер, в узких черных джинсах и элегантных ботинках.

— Я думал, что ты умер, — проговорил наконец старейшина низким хриплым голосом — голосом, в котором не было ни единой живой нотки.

— Я умирал, но это не важно, — ответил Артур, спокойно глядя в глаза Отцу.

— Вижу. Ты изменился, — старейшина чуть наклонился вперед, вглядываясь в лицо неверного сына.

Артур промолчал, и Отец вновь прервал затянувшуюся паузу.

— Ты, изгнанник, пришел сюда, чтобы просить меня о чем‑то? — спросил он холодно.

— Нет, — Артур по‑прежнему не отводил взгляд. — Я пришел, чтобы предложить тебе кое‑что. Я знаю, где находится убежище диких.

Артур прекрасно понимал, что это мощный козырь в его руке. Выследить диких казалось совершенно невозможным. Они были подобны крысам, без труда ориентировались в «нижнем городе» — так называл Артур бесчисленные московские туннели и подвалы, к тому же постоянно меняли место проживания. Все предпринятые Московским Домом попытки произвести зачистку территорий, населенных дикими, оказывались безуспешными. Вернее, результат их был ничтожен и обычно несовместим с потерями, которые Дом нес в ходе операции.

Так что теперь, закинув удочку, Артур терпеливо ждал реакции Отца.

Старейшина потер кровавый камень своего старинного перстня и задумчиво взглянул на неверного сына.

— У тебя, конечно, есть свой способ поисков, — скорее констатировал, чем спросил, он.

Артур кивнул.

— Девчонка? — быстро спросил Отец. — Ты ведь отверг Дом ради нее.

— Полина, — кивнул Артур. — Я уведу ее от них, и войны не будет. Вы не утратите главенства в Москве и разгромите стаю, вторгшуюся на вашу территорию.

Отец опустил глаза и с минуту сидел неподвижно, словно восковая кукла.

— Ты вырос, мой мальчик, однако тебе будет трудно одному. Ты уверен, что не хочешь вернуться Домой?

— Уверен, — отрезал Артур.

— Ну что же, отрок, я полагаю, что ты не предашь меня снова. Твоя мать очень расстроилась, узнав, что ты покинул Дом, — бездонные глаза открылись и заглянули в душу Артура.

Он стоял, словно пораженный молнией.

— Я ослышался? Моя мать давно умерла, — выговорил, наконец, Артур.

— Умерла? — теперь Отец смотрел на него с привычным превосходством. — А мне известно обратное.

«Раз, два, три, четыре…» — Артуру пришлось досчитать до десяти, чтобы окончательно успокоиться. Мысли вертелись в голове, как бешеные, и самая главная из них: «Не может быть! Этого никак не может быть!»

Отца Артура убили в девяностые годы, а они с матерью вдруг оказались на самой обочине жизни. И тогда, чтобы раздобыть хоть немного денег, Артуру пришлось вступить в одну из дворовых шаек. А потом была та драка на пустыре, и солоноватый вкус крови на губах, и плывущий перед глазами мир, словно подернутый дымкой, и незнакомец в блестящих ботинках, и комната с горящими свечами, и Отец, и Дом, и обязательства… Тогда, перед самой инициацией, Отец сказал Артуру, что его мать умерла.

Артур сжал зубы. Старейшина смотрел на него пытливо и вместе с тем равнодушно.

— Моя мать умерла, — упрямо повторил Артур.

— Ты можешь ее увидеть.

— Когда?

Тонкие, обтянутые сухой кожей пальцы взяли старинный бронзовый колокольчик, и тут же в комнате появился личный помощник Отца.

— Все готово, — объявил он, низко кланяясь.

Отец чуть склонил голову, обозначая кивок.

Не помня себя, Артур вышел из комнаты. Неужели он сейчас увидит мать? В груди была пустота, на сердце — недоумение. Он все никак не мог разобраться, что же он чувствует, что он должен чувствовать сейчас, после долгой разлуки, после того, как он умер сам и безоговорочно поверил в смерть матери…

— Пожалуйста сюда, — ровный голос секретаря был вежлив и равнодушен.

Артур вошел в комнату.

Здесь никого не было. Только компьютер. В первую секунду Артуру показалось, что все это — ловушка, и он резко обернулся к сопровождающему.

— Садись, — сказал тот, указывая на неудобное кожаное кресло. В этом помещении, в отличие от покоев Отца, все оказалось обставлено современно. — Здесь подключена веб‑камера, и ты сможешь поговорить со своей матерью в онлайн‑режиме.

Артур опустился в кресло. Значит, он увидит мать только на экране монитора. Это было значительно легче. Он вдруг понял, как страшно было бы взглянуть в глаза матери после стольких лет и прочитать в них вопрос: «Что с тобой стало? Зачем ты меня бросил?»

Укоряя себя за трусость, Артур взглянул в темный экран, щелкнул мышкой и сразу увидел ее…

Она сидела в точно таком же, как у него, кресле. За спиной была безликая беленая стена. Мать оказалась почти такой же, как он ее помнил. Почти не постарела. Аккуратно собранные волосы, умело подкрашенное лицо… Хотя нет… Что‑то непривычное, чужое было в ее облике.

— Здравствуй, сын, — произнесла она, глядя на него чужим равнодушным взглядом. — У меня все хорошо.

И тут он понял, что именно не так: ее глаза! Они оказались совершенно пустыми!

Глава 5

Я сидела на крыше, обхватив коленки руками. Ветер гонял по пустырю мусор, вдалеке, за забором, ходили люди. Они спокойно проходили мимо нас, даже не представляя, что в двух шагах от них находится вход в ад. Я смотрела на них и завидовала им. В их жизнь не вторгались, их любимых не убивали, а их самих не дергали из стороны в сторону в надежде извлечь из этого выгоду. Их жизнь была предсказуемой. Хотя нет, это они думали, будто их жизнь проста и предсказуема. На самом деле ее можно изменить и сломать в любой момент. Ловчий выпьет кровь любого из них так быстро, что они едва осознают, что происходит. Нет, это они — стадо мирных глупых антилоп, законная добыча настоящего хищника. А я — хищник, убийца, охотник. Я могу убивать. А скоро… скоро начнется большая война, которую так ждет Королева, и тогда они, наконец, поймут, что привычный мир не таков, каким он им кажется. И тогда уже их — не моя — жизни разлетятся на куски. Эта мысль доставила мне удовольствие. Ну и пусть Артура больше нет, это и к лучшему. Я не могла представить себе Артура среди диких. Одна мысль об этом вызывала у меня приступ нервного смеха. Только не он! Только не Артур!

«Он был бы для тебя балластом, ты бы никогда не смогла развернуться при нем», — шептал мне внутренний голос.

Я снова в задумчивости уставилась вдаль и вдруг осознала, что тут происходит нечто интересное. Зимой темнеет рано, людей на улице и так было немного, но за последние пару минут их количество резко убавилось. Мне показалось, что люди спешат убраться куда‑то подальше, зато на дороге показалось сразу несколько машин, среди них — два милицейских «уазика». До чего знакомая картина! Сразу навевает нехорошие подозрения.

Секунда — и я, скатившись с крыши, спрыгнула в снег, вбежала в старое здание и сразу попала в чьи‑то, прямо скажем, не очень теплые объятья.

— Куда? — спросил Ловчий.

Всякий раз в его присутствии меня охватывало мучительное двойственное чувство, словно он одновременно и пугал, и привлекал меня.

Я рванулась, но вырваться из его рук было невозможно.

Он чуть насмешливо приподнял одну бровь, и я ужасно рассердилась — скорее даже не на него, а на себя.

— Могу и не спешить, — ответила я, прекратив бесплодные попытки освободиться. — Сейчас здесь начнется заварушка. Хотела занять место в партере.

Ловчий внимательно взглянул мне в глаза, кивнул, разжал руки и тут же исчез за дверью.

Вернулся он минут через пять и тут же собрал всю стаю.

— Нас обнаружили, — сообщил он. — Придется отбивать атаку.

Вампиры возбужденно загудели.

— Надерем им задницы!

— А вот и закуска пожаловала! — ревели они, хватаясь за оружие.

Арсенал диких, признаюсь, произвел на меня впечатление. Столько разнообразного оружия мне еще видеть не приходилось. Здесь нашлись старые винтовки со штыками, автоматы, ружья, обрезы и еще многое, что не поддавалось моей классификации. Все это в основном было не новое и большей частью самодельное. Особенное впечатление на меня произвел один громила ростом, наверное, два с лишним метра, притащивший нечто с огромным длинным дулом, на мой взгляд, сродни зенитным орудиям, только без колес. Я уважительно посмотрела на него, и владелец гордо оскалился, демонстрируя острые белые зубы.

— Маруся, — представил он свое орудие, любовно оглаживая его по изъеденному ржавчиной стволу.

— Очень приятно. Знакомиться ближе не буду, — сообщила я, и громилы дружно заржали, в полной мере оценив мое супертонкое чувство юмора.

Не желая оказаться в самой гуще заварухи, я отошла в сторону, и тут ко мне приблизилась Королева.

— Держись возле меня, — велела она. — Я не хочу, чтобы ты пострадала. Пока что просто смотри, не вмешивайся.

Я кивнула. Снаружи все еще было тихо, и я закрыла глаза, пытаясь прислушаться, чтобы понять, что же там происходит. И только я сделала это, как словно вживую увидела несущуюся на нас огненную стену. Пламя надсадно гудело, и темное небо озарялось его багряными всполохами. Мне стало страшно, и я представила, что перед нами, по всему периметру здания, выросла ледяная стена. В тот момент, когда стихии столкнулись, я почувствовала слабый удар и покачнулась. Во все стороны полетела ледяная крошка, но и огонь словно захлебнулся, его языки встревоженно заметались и стали опадать.

Огонь и лед — все смешалось и закружилось перед моим мысленным взором, и я почувствовала, что слабею и медленно оседаю на пол.

Когда я пришла в себя, вовсю грохотали выстрелы. Откуда‑то валили густые клубы черного дыма, слышались вой и нестройные вопли.

Подле меня стояла Королева. Я видела, что она довольно улыбается.

— Что случилось? — рассеянно спросила я.

— Ты одна отбила их ментальную атаку. Я так и знала, что твои способности начнут раскрываться в подходящей обстановке!

Сейчас Королева диких как нельзя больше казалась похожей на повелительницу демонов. Ее тонкие губы были полуоткрыты, зеленые глаза сияли дикой яростью, а в беспорядке разметавшиеся по плечам локоны снова казались живыми. Она вся была древняя ярость, огромная кошка, готовая к прыжку.

— Как давно я не видела хорошей битвы! — сказала она, кинув на меня быстрый взгляд. — Сейчас мы немножко развлечемся. Побудь пока здесь. Ты свое дело уже сделала… Я скоро вернусь.

Я привалилась спиной к стене. Вокруг грохотали выстрелы, поминутно что‑то взрывалось, а с потолка летела штукатурка. Бой развернулся нешуточный. Судя по всему, нас штурмовали, но мы успешно оборонялись.

Через некоторое время появилась Королева. Она по‑прежнему казалась очень довольной, и я увидела, что ее одежда забрызгана свежей кровью.

— Я принесла тебе подарок, — сообщила она. Из коридора вышел один из вампиров, входящих в состав ее свиты. Он нес какой‑то сверток.

Опустив его передо мной на пол, вампир размотал ткань, и я увидела молоденького военного в камуфляжной форме. Ему на вид было, наверное, немногим больше, чем мне. Темные волосы прядями налипли на вспотевший, измазанный копотью лоб, а большие серые глаза смотрели удивленно и испуганно.

— Не хотят рисковать своими. Видишь, каких на задание отправляют? Он даже не знал, с кем ему предстоит сражаться! — сообщила Королева, указывая на молодого солдата. — Это тебе. Нужно восстановить твои силы. Не трать время попусту, нам надо спешить, да и он теряет кровь.

Только теперь я заметила, что у юноши в боку зияет страшная рана.

Так вот почему он не двигается! Однако он в сознании и, похоже, слышит и понимает все. Я заколебалась. Мне действительно не помешало бы подкрепиться…

Было противно и как‑то мерзко. Королева смотрела на меня, и я порадовалась, что Ловчий развлекается где‑то в другом месте, а то непременно прокомментировал бы мою нерешительность.

Я наклонилась к белеющему в полутьме лицу молодого солдата. Губы юноши дрожали, и я почувствовала, что глубоко внутри меня поднимается странная волна. Я тоже задрожала, словно мне передалась его дрожь. Я и не догадывалась, что кровь может пахнуть так сладко… Желудок скрутил спазм, а челюсть напряглась.

— Не надо, — едва слышно прошептал юноша как раз в тот момент, когда мои клыки вонзились в его шею.

Я не помню, что было, какой‑то период времени начисто стерся из моей памяти. Помню только, как Королева оттащила меня от бездыханного тела и потянула за собой.

— Ты его выпила. Целиком. У тебя, девочка, отменный аппетит. И не мудрено, ты славно поработала, — проговорила она своим обычным певучим голосом. — Ну пойдем же, пойдем. Нам пора. Здесь становится слишком… жарко.

В здании и вправду начался пожар, и языки уже настоящего, не воображаемого, огня с жадностью лизали комнатные перекрытия. В старом заводе еще шел бой, еще грохотали выстрелы и слышался утробный рев вошедших в раж диких вампиров, а мы с Королевой и ее небольшой свитой, в которой был и Ловчий, весь выпачканный в саже, но тоже весьма довольный, покидали его через подземный ход.

Мы вышли на улицу вдали от места побоища. За все время, пока мы бежали прочь, Королева не оглянулась ни разу и не вспомнила о своих подданных, взятых в кольцо превосходящим по силе и численности противником. Сколько диких осталось там и сейчас умирает для того, чтобы дать нам возможность бежать? На прекрасном, лишенном возраста лице Королевы не заметно ни тени сожаления.

Мы опять бежали. Я уже начинала подозревать, что ничего в моей жизни не изменилось. Сколько ни смотри — я все бегу и бегу куда‑то, как будто меня прокляли, обрекли на вечное бегство. Я уже не помню, когда у меня последний раз возникало ощущение настоящего дома… Наверное, когда мы с Артуром скрывались на чужой опустевшей даче… Как всегда при мысли об Артуре я почувствовала боль. Отнятая рука продолжала упорно ныть. Не надо думать об этом. Зачем лишний раз бередить свои раны? Идя по темной заснеженной улице, я до крови закусила губу. Дом… тепло… почему я не имею права на это? Может, забыть свои честолюбивые планы и просто вернуться домой, к приемным родителям? Они любили меня и, конечно, с радостью примут обратно… Нет, Королева не отпустит меня, да и старейшина Московского Дома не оставит меня в покое. Но если хотя бы издали взглянуть на родных… возможно, это успокоит меня и придаст сил. Мне очень нужны силы, потому что я ужасно устала и мои собственные уже на исходе.

— Я бы хотела увидеть свою семью, — сказала я Королеве, останавливаясь на одном из перекрестков.

Она взглянула на меня. В перекрестье фонарного света мы были как на сцене — друг напротив друга.

— Мы и есть твоя семья, — она раздраженно нахмурилась.

— Я хочу увидеть свою человеческую семью. Пока я не увижу их, я никуда дальше не пойду! — Я скрестила на груди руки, словно сооружая перед собой барьер.

— Сейчас неподходящее время, — возразила Королева.

— Напротив, самое подходящее. Пока идет бой и старейшина надеется захватить нас в нашем тайном месте, у меня как раз есть шанс.

— Глупая девчонка! — Королева начинала злиться, и в ее хрустальном голосе зазвенел металл. — Я не отпущу тебя одну, и никто из моих людей не пойдет с тобой…

— Я пойду.

Мы обе разом оглянулись.

Ловчий сказал это так просто и равнодушно, будто бы мы все тут обсуждали предстоящий пикник.

— Ты будешь рисковать собой ради каприза глупой девчонки?! — Медно‑рыжая прядь упала на белоснежный лоб, но Королева не отбросила ее, она пристально, не отрываясь, глядела на своего охотника.

— Сейчас и вправду подходящее время, моя Королева. Разреши я пойду с ней, и с Полиной ничего не случится, — он чуть склонился перед ней.

Королева долго молчала.

— Хорошо, — медленно произнесла она, — идите. И помни, ты отвечаешь за девчонку. Она должна вернуться.

— Слушаюсь, моя Королева.

Сказать, что меня удивило предложение Ловчего, — это не сказать ничего. Неожиданно приятный подарок. Глядишь, он и вправду возьмет меня с собой на охоту и поймет, что я ничем не хуже его драгоценной королевы. Подумаешь, верный рыцарь! Тем временем Королева, больше не удостоив меня ни единым взглядом, ушла, сопровождаемая своей свитой. Ну и пусть. Счет между нами теперь сравнялся. Один — один. Продолжаем игру.

Ловчий насмешливо смотрел на меня, словно читал мои мысли. Я знала, что дикие не могут делать этого, но все равно испугалась.

— Кого ждем? — спросила я нарочито грубо.

Он не ответил, просто отвернулся и зашагал по улице.

Я догнала его и пошла рядом, искоса разглядывая его. Поймав себя на мысли, что раньше — до Артура — мне бы польстило, если бы меня увидели с таким парнем, я рассердилась и уставилась себе под ноги.

Ловчий шагал молча, будто меня вообще не было рядом. Я хотела заговорить с ним, но вдруг подумала, что разговаривать — это так по‑человечески. У меня еще осталось полным‑полно прежних привычек, и хорошо бы от них избавиться.

Только я задумалась об этом, как едва не налетела на Ловчего. А он схватил меня за руку и рывком втащил за угол какого‑то здания.

— Что… — попыталась возмутиться я, но он приложил палец к губам, и я замолчала.

Мимо нас, в двух шагах от места, где мы проходили недавно, медленно прополз черный джип с тонированными стеклами.

— Это из Дома? — не удержавшись, спросила я.

Ловчий кивнул.

— Но как ты их чуешь?

— Можно сказать, инстинкт, а можно — что я не отвлекаюсь на пустяки.

Он явно дразнил меня, и я не понимала, как на это реагировать. Мои отношения с ним походили на танец с коброй — никогда не знаешь, когда она укусит.

— Можно идти, — милостиво разрешил Ловчий, и мы в гробовом молчании двинулись дальше.

Мы шли очень быстро и буквально минут через сорок добрались до моего дома, вынырнув из каких‑то улочек и подворотен, неожиданно оказались в знакомых местах. Оказывается, Ловчий отлично ориентировался в городе.

— Стой здесь. Я скоро, — сказал он, оставляя меня у подъезда дома, находящегося за два строения до нашего.

— Можно я с тобой?

— Нет, — отрезал он и, не удостаивая меня объяснением почему, растворился в темно‑сером вечернем сумраке.

Он по‑прежнему считает, будто я — глупая пустая девчонка, лишь мешающая настоящей охоте!

Злость захлестнула меня ледяной волной. Я ему не старый зонтик, который можно оставить в прихожей. Обойдется! «Еще посмотрим, кто кого», — пробормотала я и тоже направилась в сторону своего дома.

Видя, что Ловчий скрылся в подъезде, я последовала за ним, из предосторожности не воспользовалась лифтом, а взбежала по ступенькам до самого верха. Хвала новым возможностям — теперь подъем на высокий этаж не был для меня проблемой. Я чувствовала, что легко могла бы пробежать и втрое больше.

Вот и мой этаж… Я медлила выходить на площадку и вдруг заметила, что дверь на чердак приоткрыта. Должно быть, неспроста. Я прислушалась — ни звука. Ну что же, посмотрим, что там. Проскользнув в дверь так, что она даже не скрипнула, я вошла на чердак и сразу же увидела открытый люк на крышу.

Поднявшись туда, я огляделась. Вот детская площадка, где мы сидели с Артуром, думая, что нам делать дальше, а вот здесь мы обычно гуляли с моим верным псом Джимом… Воспоминания навалились на меня, словно могильный камень. Все это — уже в прошлом, ничего и никого нельзя вернуть. Ни Джима, ни Артура уже никогда не будет рядом. Никогда…

Ну вот, опять расчувствовалась! А ведь чувства — недоступная для меня роскошь! Я изо всех сил впилась ногтями в ладонь — пусть боль помешает мне попасть в сети бесплотных сожалений. Но все было не так. Боль оказалась словно смазанной. Я едва чувствовала ее. Переведя взгляд на руки, я увидела, как из‑под впившихся в ладонь ногтей медленно потекли ручейки густой темной крови. Я разжала руки, и ранки моментально, прямо у меня на глазах, закрылись, не оставив ни следа своего присутствия. Кровь тоже исчезла. Кажется, Артур говорил, что у вампиров она всасывается в кожу. Мне стало противно, будто я уже была не я, а какая‑то отвратительная пиявка.

Я поежилась — не от холода, а от омерзения — и пошла дальше по крыше.

Не знаю, что именно остановило меня. Должно быть, то самое странное чувство, что порой предупреждало об опасности. Так что сначала я почувствовала беспокойство, а уже потом заметила человека.

Молодой на вид мужчина в темной куртке и черной вязаной шапочке, кажется, таких называют террористами, стоял за небольшим возвышением и выцеливал кого‑то из пистолета.

Я с интересом перевела взгляд на его цель, и в сердце тут же черным пламенем вспыхнула злобная радость. Ловчий собственной персоной! Мой чуткий и добрый наставник, стоя у края крыши, изучал нечто интересное внизу, не замечая направленного на него дула. Надо же, какой неожиданный оборот! Вот повернусь сейчас и тихонько уйду с крыши, пусть сами разбираются. Эта мысль доставила мне еще большее удовольствие. Я почувствовала себя хозяйкой положения, ведь только от меня зависело, жить ему или не жить. «Не жить, он и так нежить», — сложился в голове каламбур, и я едва удержалась от того, чтобы захихикать.

Тихо щелкнул взводимый курок, и на смену веселью вдруг пришла ярость. Каким‑то странным образом именно Ловчий стал моей последней связью с прошлым. Я ненавидела его, но вместе с тем он принадлежал к моему миру, он составлял мою нынешнюю реальность, и я не могла позволить уничтожить его вот так.

В кончиках пальцев знакомо закололо, а в глазах потемнело. Я сделала шаг…

…Кровь, вокруг было очень много крови. Я с удивлением смотрела на темно‑красные брызги на моей одежде. Они складывались в какой‑то странный рисунок, но я никак не могла понять в какой.

Мои руки тоже были в крови, а под ногами что‑то лежало, смотреть на это совершенно не хотелось. Я отвернулась и уткнулась взглядом в усмехающуюся физиономию Ловчего. Она была такой довольной, что на меня внезапно снизошло озарение.

— Ты… ты же знал, что этот придурок в тебя целится, так?

Он кивнул.

— И зачем же…

— Хотел проверить, можно ли тебя брать на охоту.

И все слова застряли у меня в горле.

Глава 6

Ловчий, как кошка, спустился с крыши прямо на наш балкон и кивнул мне, предлагая последовать его примеру. И разумеется, даже не подумал подать мне руку, а стоял и с любопытством наблюдал, как я справлюсь. Или ждал, что я попрошу его о помощи. Разумеется, не дождался.

Зима — не самое удобное время для лазанья по балконам. Металлические перила очень скользкие. Того и гляди упадешь. А падение с семнадцатого этажа — вовсе не пустяки, даже для меня теперешней.

Стараясь не паниковать и держаться увереннее, я сползла к краю крыши и, нащупывая ногой стыки панельных блоков, принялась осторожно спускаться. Больше всего меня сейчас занимал вопрос, подаст ли мне Ловчий руку, если я все‑таки споткнусь, или не подаст? У диких с этикой просто. Выживает сильнейший — и никаких вопросов.

Однако я не упала, чудом удержавшись на скользкой от снега железяке. В моем случае чудо называлось упрямством.

В квартире, где жили мои приемные родители, горел свет.

Я припала к стеклу, пытаясь что‑либо разглядеть.

Через тюль, похожий на расписываемые морозом узоры, комната казалась сказочной. Я смотрела на нее словно из другого мира. Там были тепло и уют. Здесь — вечный холод и одиночество. Не зря говорят, что имея — не ценим, а потерявши — плачем. Мир за стеклом казался мне идеальным. Как же я раньше не ценила его?

В комнате работал телевизор. Перед ним в уютном кресле сидел папа. Я пыталась разглядеть выражение его лица и понять, скучает ли он, думает ли обо мне? Наверняка думает. Когда я была маленькой, я являлась для него царем и богом. Он никогда не отказывался поиграть со мной, особенно здорово было играть в путешественников, когда мы, воображая себя первооткрывателями неведомых земель, отправлялись в опасную экспедицию, скажем, к расположенному неподалеку пруду. А по пути разведывали окрестности, кормили уток специально прихваченной для них булкой и, конечно, сами с большим аппетитом уничтожали приготовленные мамой бутерброды… Потом, когда я подросла, мы с отцом немного отдалились друг от друга. У него появилась работа, требующая постоянного внимания и занимающая, наверное, двадцать пять часов в сутки, у меня — школа и журналистский кружок… Но все равно у нас была хорошая, дружная семья, и до последнего времени я даже не догадывалась, что мои настоящие родители погибли, а те, кого я привыкла называть папой и мамой, всего лишь удочерили меня… Нет, они всегда оставались для меня настоящими…

И вот теперь я смотрела на своего папу через оконное стекло.

Он показался мне немного осунувшимся и озабоченным.

Они помнят обо мне! На сердце стало немного теплее — лучик солнца упал на мое бедное укрытое вечной мерзлотой сердце, но достаточно ли этого для того, чтобы оно растаяло?…

И тут произошло нечто ужасное. Вначале я даже подумала, что все это — морок и я просто очутилась в одном из своих кошмаров… В комнату вдруг вбежали ребенок и щенок. Ребенку было на вид года четыре, а щенок напоминал пушистый комочек — забавный, толстолапый, неуклюжий…

Папа… мой папа вскочил с кресла и, подхватив ребенка, закружил его по комнате. А щенок носился вокруг них с тонким лаем, скорее похожим на визг.

Комната двоилась перед моими глазами. Этот ребенок и собака оказались точь‑в‑точь такими, как я и Джим много‑много лет назад. Этого не может быть. Не может — и точка!

В дверях появилась мама. Она весело смеялась, глядя на резвящихся домочадцев. И эта картина ранила меня острее ножа.

Откуда взялся этот ребенок? Почему он занял место, принадлежавшее мне по праву, а его собака заняла место погибшего Джима?

Я ненавидела их обоих так сильно, что судорогой сводило зубы. Глядя на них с выстуженной холодом улицы, я понимала: ни ребенок, ни щенок просто не имеют права на существование. Они присвоили себе мою жизнь. Ну что же, это ненадолго. Я убью их, выпью из них всю кровь до самой последней капельки, и, может, тогда мне станет легче.

— Пойдем, Королева ждет нас.

Голос Ловчего словно пробудил меня ото сна. Я и забыла уже, что не одна здесь.

— Да, пойдем, — откликнулась я. — Но я еще вернусь. Еще обязательно вернусь…

Ловчий, ход № 3

Ловчий смотрел на город, расстилающийся у него под ногами. Он любил смотреть на него с высоты крыши. Крохотные люди, малюсенькие машинки, горящие желтым светом чужие окна… Люди живут, и не подозревая, что их обыденная жизнь — всего лишь обманка, они издавна боятся ночи, а потому уверили себя, что ни чудес, ни чудовищ не бывает. Все это оставалось в глубинах памяти, среди давно забытых детских страхов. Ловчий часто видел взгляд, одновременно полный и узнавания, и недоверия. Этот последний взгляд жертвы ужасно забавлял его.

Стоя на крыше, Ловчий особенно остро чувствовал хрупкость иллюзорного людского мира. И он сам был в нем богом, только от него зависело, будет ли этот мир разрушен.

Но сегодня он находился здесь не один. Рядом с ним стояла тонкая девочка с необычными ярко‑фиолетовыми глазами и густыми черными, цвета беззвездной ночи, волосами.

— Это наш город, — сказал он, как будто дарил ей все, что она видела внизу — от горизонта до горизонта.

Она молча кивнула.

Она была еще совсем юной. Тонкая шея и запястья рук казались по‑детски хрупкими, и только глаза — неумолимые фиолетовые глаза — разрушали весь облик. Такого взгляда у детей не бывает. Такого пустого и вместе с тем безжалостно‑ненавидящего взгляда.

И тут он вдруг вспомнил.

Осень была мрачной и ветреной. На Красной площади стройно в ряд стояли пролетки, и извозчики покрикивали и переговаривались в ожидании седоков. Лошади фыркали, дышали паром и нетерпеливо перебирали ногами. Прохожие поднимали воротники и согревали дыханием озябшие руки… Только он вовсе не замечал холода. Он вообще не замечал ничего, кроме темно‑синего пальто, длинной черной косы, опускавшейся чуть ли не до колен, быстрого взгляда медовых глаз, тут же смущенно заслоняемых густыми длинными ресницами.

Девушка была не одна. Рядом с ней шла другая гимназистка, кажется, одна из ее подруг. Он не различал их по лицам и всегда, из всей толпы, видел только бледное узкое лицо и смущенно‑карий взгляд.

Спутница той, за которой он шел, словно привязанный на ниточке, обернулась, насмешливо взглянула на него и тут же, склонившись к уху подруги, что‑то горячо ей зашептала. Девушки рассмеялись, а на его щеках выступили красные пятна. Лучшее, что можно было бы сейчас сделать, — это отвернуться и уйти. Не оглядываясь. Навсегда. Но… он не мог, просто не находил в себе сил. Чувствовал, что выглядит глупо, но все равно шел за ними, ощущая стыд и досаду на себя.

В церкви Покрова зазвонили колокола, и он торопливо перекрестился. «Господи, пусть матушка будет здорова, а Она посмотрит на меня», — взмолился он.

И тут, словно в ответ на его молитву, девушка снова обернулась. В ее глазах не было ни тени насмешки. Она смотрела очень кротко, будто лаская его всего этими теплыми глазами цвета густого золотистого меда.

Сердце часто‑часто застучало в груди. Тук‑тук‑тук, тук‑тук‑тук. Не отрывая взгляда от этих распахнутых глаз, он шагнул ей навстречу…

— Нина, ну пойдем же! Мы опаздываем!

Ее спутница захохотала и потянула девушку за рукав…

Их каблучки застучали по брусчатой мостовой в такт его сердцу: тук‑тук‑тук, тук‑тук‑тук.

А он остался стоять посреди улицы, повторяя ее имя. «Нина… Нина…»

— Нина. Я вспомнил, ее звали Ниной, — произнес Ловчий.

Девушка с холодными фиолетовыми глазами удивленно взглянула на него.

— Кто такая Нина?

— Не важно. Пойдем, я поклялся Королеве позаботиться о тебе.

— Ты и вправду позаботишься обо мне? Обещаешь?

— Да, — отрезал Ловчий и, отвернувшись, направился к люку, ведущему вниз, на чердак. — Нужно уходить. Их наблюдатель должен регулярно отчитываться об обстановке, так что они скоро заподозрят неладное.

Полина кивнула. На самом деле этот дом уже давно перестал быть ее домом. Теперь с миром людей ее не связывало ничего.

* * *

— Ты хочешь знать, что произошло с твоими родными?

Я чувствовала на себе холодный изучающий взгляд Королевы.

— Нет.

Мне не хотелось представать перед ней слабой, я не желала выдавать то, что причиняет мне боль… Или уже не причиняет?… После того как решение было принято, мне стало легче. Канаты обрублены, и, значит, можно плыть дальше.

— Но я тебе все‑таки расскажу. Ты ошибаешься, считая своими врагами людей. Не они предали тебя. Вспомни, когда ты еще была у тех, твои… родители уже начинали забывать о тебе, да и как они могли усыновить ребенка так быстро. Тебе не кажется, что тут не обошлось без посторонней помощи?

Голос Королевы звучал вкрадчиво и мягко, но меня не нужно было ни в чем убеждать. Я и сама прекрасно знала своих врагов. Московский Дом — бывший Дом Артура. Враги и не думали скрываться, а словно с гордостью вписывали свои имена в большой список под названием «Личные долги Полины. Оплата гарантирована». Я рассчитаюсь с ними, отнявшими у меня нормальную жизнь и заставившими приемных родителей забыть обо мне, а потом займусь ребенком и щенком. Каждому из них — мое высочайшее внимание!

— А что с нашим прежним убежищем? — спросила я, поднимая голову.

— Ничего, — удивилась Королева. — Оно полностью разгромлено.

— А что стало с теми, кто прикрывал наш отход?

— Погибли, — последовал равнодушный ответ. — Самые слабые и глупые погибли, а умные и сильные спаслись. Это закон жизни.

— И ты так легко отправляешь своих сподвижников на смерть?

— Сподвижников? — Королева нахмурилась. — Из какой мудреной книги ты взяла это слово? Они — мои слуги, моя стая, и умереть за меня — высшее счастье, которое только можно себе представить! Поняла?

Интересно, отчего дикие воюют с Московским Домом? Судя по всему, подход к важным вещам у них совершенно одинаковый, Королева и старейшина отлично поняли бы друг друга… Вот, может быть, поэтому и враждуют — двум крокодилам не место в одной заводи.

Я не ответила и отправилась осматривать наше новое пристанище. На этот раз мы нашли убежище в системе заброшенных штолен где‑то неподалеку от Москвы. Вход в эти штольни давным‑давно осыпался, и мы проникали сюда с помощью хитрого лаза, ведущего прямиком из пересохшего колодца. Ловчий сказал, что рядом находятся пещеры, где лазят люди, но наши были совершенно уединенны и пусты.

В одном из гротов обнаружились белые кости и несколько черепов. Это были человеческие останки. Я спросила об этом Ловчего, но он лишь равнодушно пожал плечами.

Тогда я наклонилась и подняла круглый белый череп. В этот миг меня пронзила боль, а перед глазами появилась странная картинка. Усталые изможденные люди с запавшими глазами и нездоровыми желто‑серыми лицами в испачканных, порванных тужурках… падающие с потолка глыбы…

«Они нас бросили! Они завалили вход! Мы погибнем! Мы все погибнем!» — ударил мне в уши чей‑то крик… Я выронила череп и снова очутилась в том же гроте. Что происходит со мной? Может быть, я просто начинаю сходить с ума?

— Пойдем, я покажу, где ты будешь жить, — окликнул меня Ловчий.

Я тряхнула головой и последовала за ним. Потеряться в хитросплетении туннелей‑коридоров было проще простого.

Большинство коридоров напоминало норы, здесь приходилось передвигаться согнувшись, а иногда вообще ползти, и только несколько гротов оказались удобными для проживания. Один из них, разумеется, отвели под личные покои Королевы.

Мне достался вполне пристойный закуток неподалеку от зала, где должна была разместиться большая часть свиты Королевы. Я говорю «вполне пристойный» достаточно условно — смотря с чем сравнивать. Я вспомнила, какую комнату отвели мне в Московском Доме — мягкий диван‑аквариум с подушечками‑рыбками, удобное кресло, книги на хромированных полках, все мило и современно, видно было, что над дизайном комнаты работал профессионал. Стоило только сравнить это с моим нынешнем убежищем! Голые стены, нависающие над головой глыбы, плесень, прекрасно чувствующая себя на полу, у небольшой лужицы, в которой скапливается медленно текущая с потолка вода. Удобства и комфорт зашибись какие! Я рассмеялась. Кажется, каждое мое последующее жилище хуже предыдущего. Того и гляди дойду до тесного гробика на каком‑нибудь тихом кладбище. А что, самое подходящее место для вампира. Буду лежать в гробу, красиво сложив на груди руки, а по ночам вставать и пугать случайных прохожих (ага, на кладбище полным‑полно случайных прохожих) громким «бу» и видом своей непричесанной головы. Заранее сочувствую будущим жертвам — зрелище должно получиться душераздирающее.

Едва мы успели устроиться, как к нам присоединилась еще одна партия диких. Среди них оказалась Виола. Войдя, она бросила на меня злобный взгляд, и я уже в который раз порадовалась, что взгляды не убивают.

Находиться в ее компании показалось мне удовольствием сомнительным, сидеть в своем комфортном отнорке не хотелось, и я отправилась бродить по пещерам. Здесь было очень темно. Даже мое, более совершенное, чем у людей, зрение позволяло мне разглядеть только очертания предметов. Темнота была плотная‑плотная, словно бархатная. Иная, чем ночью, абсолютная глухая темнота, не знающая о том, что где‑то может быть свет.

В этот зал я попала через длинный‑длинный коридор. Он был очень узкий и невысокий, так что продвигаться приходилось ползком. Вот тут я в очередной раз порадовалась новым способностям своего тела. Сомневаюсь, что смогла бы одолеть его, будучи человеком, я уж не говорю о клаустрофобии, которая непременно охватила бы меня, — даже сейчас я чувствовала давящую мощь нависших надо мной каменных глыб и всей той земли, которая находилась сверху. Я словно оказалась погребена под толстым слоем почвы и закрыта в тесный каменный гроб. Самое место такой твари, какой я теперь стала. В тот момент, когда впереди показалось отверстие, я даже обрадовалась. Но потом выяснилось, что это не грот, а всего лишь идущая вверх шахта. На миг я ощутила растерянность: развернуться, чтобы ползти назад, абсолютно не было места, и я решила, что мой путь — только вперед. Вернее, в данном случае — вверх. Подтягиваясь на руках и упираясь ногами в стены шахты, я забралась наверх и, наконец, очутилась в гроте.

Это был совершенно необычный зал. Стены будто тускло мерцали, а посреди лежало круглое молочно‑белое озеро. Видимо, в полу зала находилось небольшое углубление, и вода, сочившаяся по стенам, скапливалась в нем…

Картинка получилась завораживающая. Сделав шаг, я взглянула в неподвижную воду и едва не отпрянула, заметив там чью‑то фигуру, но тут же едва не расхохоталась над собой: разумеется, это всего лишь мое отражение.

Я присела на корточки, наклонилась над водой, и фигура в воде потянулась мне навстречу. На меня смотрели знакомые фиолетовые глаза. Я поправила волосы, и отражение послушно повторило мой жест.

— Привет, — сказала я, глядя, как в зеркало, в тяжелую молочную воду, — вот и остались мы с тобой вдвоем. Нам не на кого больше рассчитывать.

И тут мое отражение кивнуло, а вода в озерце пошла мелкой рябью…

Бледный отсвет луны ложился на мои руки так, что кожа казалась белой‑белой. Как серебро, как лед. Длинные алые ногти… В тонких пальцах — нож с остро отточенным, почти прозрачным, лезвием, целиком вырезанный из странного черного камня. Лунный свет падает на его гладкую, безо всяких узоров, рукоятку и превращается в яркую черную звезду. Смотреть на нее можно бесконечно. Я лишь с трудом отвожу взгляд и только тут понимаю, что нахожусь на поляне, обозначенной по краю черными силуэтами деревьев. Каждое дерево похоже на ужасного, скрюченного человека, в немом отчаянии вздымающего к небу искореженные руки‑ветви.

Вокруг — тишина — такая же плотная, как эта странная ночь. Но отчего‑то я твердо уверена, что, кроме меня, здесь есть еще кто‑то…

Передо мной — огромный камень, покрытый черным бархатом, — я касаюсь его рукой. Нет, это не бархат, а мох… На камне лежит какая‑то фигура, с головой накрытая легкой белой тканью. Мне страшно приподнять край этого странного савана, чтобы взглянуть лежащему в лицо, но я знаю, что сделать это придется.

— Пора! Сделай свой выбор потому, что час настал! — шепчет мне лес, и деревья по краю поляны вдруг приходят в движение, взволнованно качают скрюченными лапами и повторяют: — Пора… пора!..

Такое ощущение, что мое сердце вдруг уменьшилось, превратившись в маленькую черную жемчужинку, и в груди — удивительная пустота.

Час настал, и я решительно сдергиваю покрывало.

На камне лежит девушка. Я отлично вижу испуганные, умоляюще глядящие глаза, полуоткрытый беспомощный рот, разметавшиеся по камню волосы… Я знаю ее… Это я.

Черный нож начинает нетерпеливо пульсировать, настойчиво бьется в ладонь: «Час настал, час настал!» Странно, он кажется мне и горячим, и холодным одновременно.

Я заношу руку для удара. Время пришло, и жертва должна быть принесена…

— Нет! — кричу я и бросаю нож под ноги так, что он разбивается на тысячу острых черных осколков. — Я не хочу в это играть! Мне надоели все ваши игры! Понимаете, надоели!

Я не жду ответа, но получаю его.

— Это не игра, Полина, — звучит в голове чей‑то голос.

Бледный глаз луны наклоняется над лесом, и я вижу, что он с любопытством наблюдает за мной.

— Приди ко мне! Я дам тебе силы, я дам тебе власть! — вкрадчиво шепчет мне голос.

Ночь нежно набрасывает мне на плечи плащ, сотканный из мрака, и я вдруг понимаю, что это она разговаривает со мной. Странно, раньше у меня уже были такие сны, но, познакомившись с Королевой диких, я подумала, что это ее рук дело… а тут…

— Кто ты? — спрашиваю я, оглядываясь. Теперь вокруг меня только лес. И камень, и жертва — все исчезло.

— Ты знаешь, — следует ответ.

— Ты тоже хочешь использовать меня! Тебе тоже требуется моя древняя кровь и моя сила?! Что тебе нужно от меня?

Тишина, но я чувствую, что ночь смеется мне в лицо, видимо, ее позабавило мое предположение.

— Мне ничего не нужно от тебя. Я не беру, я даю. То, что положено тебе по праву рождения. По праву ночи, — отвечает мне бесплотный голос, и тьма накрывает меня с головой.

Артур, ход № 4

— Итак, ей снова удалось убежать.

С тех пор как любовь к Отцу больше не переполняла сердце Артура, изменился даже голос старейшины, или молодой вампир просто стал воспринимать его иначе. Теперь голос был похож на шелест песка в пустыне или скрип несмазанных дверных петель — тихий, шелестящий, пугающий… Отец восседал в своем любимом кресле, положив на подлокотники иссохшие руки с желтовато‑белой кожей. Он не спрашивал, он просто констатировал факт, но от его спокойных ровных интонаций по комнате словно пролетел сквозняк.

Артур знал, что сейчас находится всего лишь за полшага от смерти. Их постигла неудача. Логово диких разгромить удалось, но Полины там не было. Она ушла, скрылась через какой‑то тайный ход. Артур почувствовал, что ее нет на заброшенном заводе, когда операция по захвату еще была в самом разгаре. Трещали выстрелы, гулко бахали взрывы гранат, то там, то здесь наружу вырывался огонь, принимаясь жадным языком лизать серые стены… Но Артур уже не участвовал в битве. Он сел на валявшийся во дворе бетонный блок и просидел там до того времени, когда за ним пришли от старейшины.

Он знал их всех. Некогда они принадлежали к одному Дому, и в глазах их горела одна вера, одна преданность — преданность Отцу. Теперь все изменилось. Бывшие братья стали для Артура чужими. Они смотрели на него с ненавистью и презрением — как на отступника, как на злодея, и он даже мог их понять.

— Пойдем, мы отведем тебя к Отцу, — сказали Артуру, в то же время настороженно готовясь дать отпор, если ему вдруг вздумается вступить с ними в схватку.

Но Артур только усмехнулся и, поднявшись, позволил отвести себя к старейшине. Нет, он вовсе не боялся окончательно умереть. Он просто не мог себе этого позволить. Только не сейчас, когда ему нужно заботиться сразу о двоих — о Полине и о матери. В его нежизни вдруг появился смысл. Правда, отыскать мать будет непросто, поэтому главное для него сейчас — Полина.

Артур прямо взглянул в глаза Отцу, на что решались немногие члены Дома.

— Без меня вам будет трудно ее обнаружить, — сказал он отчетливо.

Отец молчал. Его лицо, подобное лицу мумии, не выражало никаких эмоций.

— Я все равно от вас никуда не денусь — у вас моя мать, а Полину я чувствую. Связь между нами еще не оборвалась. Не отправляйте никого следить за мной. Если я обнаружу «хвост», то буду вынужден принять меры. Я сам приду к вам, когда выясню, где она теперь находится.

Отец кивнул, едва заметно склонив голову, и Артур почувствовал, что выиграл. Хотя бы эту маленькую битву, но где уж тут загадывать надолго: дожить бы до завтрашней ночи. А там старейшина наверняка не захочет отпускать их. Возможно, он еще надеется привлечь на свою сторону Полину, ведь удалось же ему сладить с Лиз, которая тоже изначально принадлежала к диким… Нет, все это — заботы завтрашней ночи.

А сегодня, идя по затихшим коридорам Дома, Артур чувствовал себя победителем. Другие вампиры сторонились его. Петр, управляющий Домом, испуганно отступил и отвел глаза, когда Артур шагнул ему навстречу.

— Моя мать сейчас в Доме? — спросил его Артур.

— Я… я не знаю, о чем ты, — Петр теребил свой пояс, на котором лениво позвякивали ключи, не решаясь поднять взгляд на молодого вампира.

— О своей матери. Ты знаешь все, что творится в доме, поэтому просто ответь, здесь ли она.

— Я не имею права… — Петр, пятясь, отступил еще на шаг, но Артур снова шагнул к нему. — Она… Здесь ее нет.

Артур чувствовал, что управляющий его по‑настоящему боится. Ну что же, в положении изгоя тоже были свои плюсы.

— Ты знаешь, где она?

— Откуда? Я всего лишь управляющий, — еще шаг, и Петр уперся бы в стену.

— Да, я понял. Я возьму машину?

— Любую из свободных, — произнес Петр.

— Спасибо тебе.

Артур чуть было не протянул Петру руку, но вовремя вспомнил, что сейчас этот жест не будет воспринят хорошо. Поэтому он улыбнулся и направился к выходу.

— На твоем месте я искал бы пропавшую женщину среди слуг, — тихо сказал ему вслед Петр.

Артур задумчиво кивнул: это было логично. Среди слуг, работающих на Дом, были люди. Артур никогда не обращал на них особого внимания — они преданно служили Дому, без колебаний выполняя все приказания и при необходимости легко были готовы вскрыть себе вены и отдать ради хозяев свою жалкую жизнь. Одни из слуг выполняли грязную работу — убирали, мыли посуду, шили, другие служили в охране (что давало Дому преимущество в дневное время) или работали шоферами. Все они, как знал Артур, проходили строгий отбор, и на их психику воздействовали так регулярно, что слуги забывали свою прошлую жизнь и постепенно утрачивали собственную личность, становясь скорее собственными отражениями, послушными куклами в руках вампиров. И чем больше срок службы — тем невозможнее возвращение к прежнему. Если мать Артура действительно среди слуг, за семнадцать лет от нее должна была остаться одна оболочка. Но так ли это? Стоит ли искать ее, чтобы потом испытать боль и разочарование?

Стоит, в любом случае стоит, пока остается хотя бы самый слабый лучик надежды.

В многоуровневом гараже, словно на параде, выстроились ряды блестящих машин. От огромных джипов до крохотных резвых спортивных кабриолетов. «Роллс‑Ройсы», «Лексусы», «Ягуары» всевозможных мастей и окрасок. Самая старая из них — «Кадиллак» начала ХХ столетия — принадлежала старейшине. Это была его любимая машина, похожая скорее на безлошадную карету, чем на современное транспортное средство. Правда, подчиняясь требованиям времени, мотор на старом «Кадиллаке» давным‑давно перебрали, и, бывало, на ночных выездах экипаж старейшины производил на дорогах фурор. Рядом с «Кадиллаком» стоял более скромный черный джип с тонированными стеклами. В нем Отца возили в неурочное время.

Пройдя через строй всех этих парадных машин, словно выставленных на ярмарку человеческого тщеславия, Артур отыскал скромную «Субару Импреза». Эта не слишком большая машина имела вполне мощный двигатель и казалась ему наиболее соответствующей его целям.

Артур сел за руль, включил зажигание и выехал из гаража. Перед воротами его продержали минут пять. Очевидно, охранник получал разрешение на его выезд в вышестоящей инстанции. Но вот, с жалобным металлическим скрипом, створки разошлись в стороны, путь был свободен.

Артур до предела выжал педаль газа, и машина, словно застоявшись в гараже, резво рванула с места. В приспущенном окне победно трубил ветер. Ярко‑красная «Субару» с каждым пройденным километром все дальше оставляла за собой старинный особняк в глухом Арбатском переулке и все то, что когда‑то составляло жизнь Артура.

Глава 7

Молочно‑белая гладь была неподвижна. Я осторожно погрузила руку в воду и стала смотреть на разбегающиеся под пальцами круги. Списать все, что я видела, на бред было бы слишком легко. Но кто и с какой целью разговаривал со мной в этом странном видении? Я научилась с опаской относиться к тому, что предлагают мне даром, со словами: «Возьми, девочка, и будь счастлива». Это означает лишь то, что потом мне предъявят такой счет, который я вряд ли смогу оплатить.

Может быть, это Королева проверяет мою лояльность? Нет, тут что‑то другое. А я уже почти поверила в то, что дележ моей души благополучно завершен. Так нет же — нашлись новые соискатели. Маги? Я вспомнила совет, на котором присутствовала, и усомнилась в том, что разные школы могли договориться о чем‑то. Хугин? Какой‑то маг‑одиночка? Все эти предположения не следовало сбрасывать со счетов, однако пока ни одна из версий не казалась мне удовлетворительной.

Вокруг было тихо, и только капала сочащаяся из стен вода. Монотонно и усыпляюще однообразно.

Я провела мокрой ладонью по лицу. Умом я понимала, что вода в пещере должна быть холодной, просто ледяной, однако тело уже не чувствовало это. Артур говорил, что вампиры постепенно забывают вкусы и ощущения. Неужели со мной это происходит так быстро? Что же мне делать без привычных ориентиров? Сейчас они были потеряны и во внешней, и во внутренней жизни. Так же как я не ощущала температуру воды, я не ощущала границы, за которыми заканчивалась реальность. Такое ощущение, будто я — мячик, которым игроки ловко перебрасываются на поле. Но сдаваться я вовсе не собиралась. В детстве я читала притчу про двух лягушек, которые свалились в кувшин с молоком. Одна сразу же смирилась со своей печальной участью, пошла ко дну и захлебнулась, а вторая держалась на плаву, пока все молоко в кувшине не оказалось сбито движением ее лапок в масло, и тогда выпрыгнула наружу. Я теперь точь‑в‑точь как та лягушка. Под моими ногами — пустота. Вот и остается двигать лапками.

Пришедшее на ум сравнение развеселило меня, и я даже рассмеялась. Мой смех дико прозвучал в абсолютной тишине пещеры.

Еще раз взглянув на неподвижную поверхность пещерного озерца и убедившись, что ничего мистического в нем нет, я двинулась обратно по узкому, как труба, проходу.

Этот разговор я услышала неожиданно. Пористые стены пещеры отлично глушили все звуки, поэтому до последнего момента я не догадывалась, что в гроте кто‑то есть.

— Пожалуйста, не прогоняй меня…

Я едва узнала голос Виолы — просительные интонации совершенно ей не свойственны. Замерев, я прижалась к стене. Разумеется, меня учили, что подслушивать — нехорошо, но если уж плюешь на правила, то лучше — на все скопом.

— Ты сломал всю мою жизнь, — продолжила она, не дождавшись ответа от невидимого мне собеседника. — Но я не жалуюсь, — поспешно добавила Виола, — я уже почти привыкла. И я хочу быть полезной. Ты же говорил, что тебе нужна собака. Хочешь, я буду приносить тебе дичь в зубах? Хочешь? Только скажи!

Боже мой! Она и вправду унижается! Посмотрели бы сейчас на нее наши одноклассники!

— Пожалуйста, позволь мне просто быть рядом!

Где‑то я уже видела подобную сцену, только в более мягком варианте. А! Ну конечно, на школьном дворе, когда Виола разговаривала с Артуром. Только тогда она так не унижалась. Говорят же, что история повторяется дважды: в первый раз как трагедия, во второй — как фарс.

Мне не было жаль Виолу, я чувствовала, будто нахожусь в зрительном зале и наблюдаю театральную постановку. Виола, кстати, некогда занималась в театральной студии и всегда имела склонность к пафосным ролям. Интересно, с кем она так?… Неужели…

Что‑то громыхнуло, и Виола взвизгнула.

— Если мне потребуется собака, я тебе свистну. Сам. А пока не путайся под ногами, — спокойно произнес очень знакомый голос.

Ну конечно! Кому еще может потребоваться собака, как ни Ловчему!

Я осторожно из‑за угла заглянула в грот. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ловчий отшвырнул от себя Виолу с такой силой, что она отлетела в угол пещеры, и, не оглянувшись, ушел прочь.

Виола тихо и надрывно взвыла и с силой ударила кулаком об пол. В ноздри тут же ударил манящий запах крови, и я судорожно сглотнула.

Должно быть, этот звук привлек внимание моей извечной соперницы. Она подняла голову и посмотрела в мою сторону. Я едва‑едва успела спрятаться за выступом стены.

— Кто здесь? — спросила Виола напряженным голосом.

Я поняла, что скрываться незачем. Даже к лучшему, что она меня почуяла.

Выйдя из своего укрытия, я зааплодировала.

— Великолепно! Какие чувства! Какая экспрессия! Да тут на «Оскара» тянет! — изрекла я с показным восхищением.

Виола молча поднялась с пола. Я чувствовала, что она на взводе. Еще слово — и бросится на меня, однако я испытывала странный подъем. Меня словно несло течением быстрой реки — ни малейшей возможности остановиться.

— Ах, бедняжка! — продолжала я, горестно качая головой. — Вот что значит: не везет в любви! Ты всегда хочешь заполучить себе самых крутых парней, и вот такой облом! Заметим, уже во второй раз!

Виола тихо зарычала и бросилась на меня. Вот дурочка! Ни ума, ни фантазии! Дразнить ее оказалось проще простого.

Я отступила на шаг и создала свою любимую ледяную стену, о которую Виола не замедлила со всех сил приложиться головой.

— Что с тобой? — с деланой участливостью поинтересовалась я. — Совсем ослабела от переживаний? Ноги уже не держат?

На Виолу было страшно смотреть. Ее когда‑то красивое лицо исказилось чудовищной гримасой гнева, на пальцах выросли когти, царапающие каменный пол, так, как будто она собиралась доцарапаться до центра земли.

— Ты еще ответишь за это! Я тебе все припомню! — змеей прошипела моя соперница.

— Развлекаетесь? — прозвенел неожиданно хрустальный голос.

Королева стояла в одном из коридоров, глядя на нас равнодушными зелеными глазами.

— Полина, когда закончишь, зайди ко мне, — сказала она и, не слушая ответа, удалилась.

— Видишь, как оно иногда бывает, — меня, видно, потянуло на педагогические беседы. — Вспомни школу! Теперь мы поменялись местами.

— Ты проклята! Проклята! — кричала Виола, даже не пытаясь подняться с пола.

— Так же, как и ты, — согласилась я. — Мы стоим друг друга, не правда ли? Только одной из нас больше везет. И на этот раз это я.

В самом большом из гротов собралась целая компания диких. Они сидели вокруг костра, видимо, разведенного скорее по еще не утраченной человеческой привычке, чем из необходимости тепла и света. Еще возбужденные недавним боем, они травили друг другу байки. Я тоже остановилась послушать.

— И вот они прут на меня с четырех сторон. Автоматишки на весу, морд совсем из‑под касок не видно, — с удовольствием рассказывал медведеподобный детина со спутанными, словно свалявшаяся шерсть, темно‑каштановыми волосами. — Вот, думаю, маловато на меня послали! Встал и давай их колошматить! Автоматишки их — хрясь! — об одно колено перешибаю…

— А в меня гранатой кинули, — не дожидаясь окончания рассказа, вступил в разговор другой дикий, отличающийся от товарища, на мой взгляд, только черным цветом волос и наличием бороды, — слышу «бабах», аж уши заложило, а потом сверху плита — БАМ! Дом‑то уже хлипенький. Прям по голове шандарахнуло, ну да ничего. Взял я эту плиту, поднатужился и прочь сдвинул. И ведь ничего! — он похлопал себя по лохматой голове, демонстрируя, что ничего ей родимой от столкновения с плитой не сделалось.

— Так тем, у кого башки целиком каменные, им ни кирпичи, ни бетонные плиты не страшны! Как вышибить мозги оттуда, где их отродясь не было?!

Вампиры захохотали, и рассказчик, к моему удивлению, отнюдь не обиженный, присоединился к товарищам, смеясь едва ли не громче всех.

— Да что вы здесь рассказываете, — вмешался в беседу третий, — московские — сосунки и шушера! Я их всех одной левой!

Он потряс левой рукой с бугрящейся мускулатурой, и я увидела, что вместо правой у вампира короткий обрубок. Должно быть, он потерял руку в одном из сражений.

Присмотревшись к диким, я заметила, что среди них не слишком часто, но встречаются инвалиды. У кого‑то не хватало руки, у кого‑то глаза, однако это вовсе не служило поводом для особенного отношения к раненому герою. Все были на равных. Если сможешь обходиться одной рукой, побеждать в бою и добывать себе пищу — живи, кто ж тебе мешает, не сможешь — погибнешь, а на твое место в стае придет сильный и здоровый новичок. Выживает сильнейший. Кстати, руки, глаза и прочие части тела у вампиров не регенерировали. В случае получения травмы рана быстро закрывалась — организм вампира бережно относится к крови и старается не допустить ее потери в больших количествах, но это являлось почти единственным преимуществом вампира перед человеком. Другим было полное отсутствие шрамов. Это немаловажное достоинство, учитывая характер диких. Иначе, думаю, их лица были бы покрыты плотной сеткой всевозможных шрамов и рубцов.

— И вот я разворачиваюсь и… — увлеченно говорил тем временем очередной рассказчик.

Я смотрела на них и удивлялась абсурдности происходящего. Те истории, что рассказывали друг другу дикие, очень походили на обычные байки у костра, да и сами они, освещенные бликами огня, казались людьми. Когда‑то, только узнав о диких, я представляла их ужасными монстрами, а теперь думала иначе. То ли мои представления не соответствовали действительности, то ли изменилась я сама…

На миг мне даже захотелось сесть рядом с ними, войдя в их недружный, то и дело взрывающийся диким хохотом круг, и рассказать какую‑нибудь свою историю в духе: «А тут я, а тут они…» Наверное, все дело в том, что мне еще сложно привыкнуть быть одной и очень‑очень хочется, чтобы рядом был кто‑то еще. Но, если обдумывать эту мысль дальше, выходило, что у этого кого‑то должны быть удивительные глаза цвета перезрелой вишни, тонкие холеные пальцы с крупным перстнем, в который впаян кусочек ночи… У этого кого‑то было вполне определенное имя. В общем, мне лучше не думать об этом.

Подавив невольное сожаление, я прошла зал, оставляя за спиной внушающий ложное ощущение тепла и уюта костер и компанию, в очередной раз зашедшуюся громоподобным хохотом.

У каждого своя дорога.

Моя привела меня в покои Королевы. После довольно уютного зала, где собралась ее свита, ее грот показался мне вымороженным и пустым. Королева сидела на большом камне и, вращая колесо какого‑то странного деревянного станка, негромко напевала на смутно знакомом мне языке. Это не был тот английский, который мы изучали в школе, но какие‑то общие корни определенно присутствовали.

И тут Королева подняла на меня взгляд и пропела:

Весна одела лес листвой,

Усыпан лес цветами,

И рожь колышется волной

Под вешними дождями.

В природе единятся все,

Когда нагрянет враг,

Но слышен почему лишь мне

Судьбы зловещий шаг?

Скользит форель в ручье крутом

Серебряной стрелой,

Рыбак таится за кустом

Под старою ветлой.

И жизнь моя ручьем текла,

Я был форелью в нем,

Пока любовь не обожгла

Пылающим огнем…[2]

Ее голос и вращение колеса — во всем этом было какое‑то особое очарование. Я, словно загипнотизированная, шагнула к ней, а Королева вдруг замолчала и внимательно посмотрела на меня.

— Ты хочешь о чем‑то спросить? — проговорила она. — Спрашивай.

Я растерялась. Вопросов действительно было много, но вот стоило ли их задавать? На секунду мне показалось, что Королева знает, что произошло со мной в пещере с круглым молочным озером, поэтому я выпалила первое, что только пришло мне в голову.

— А что ты делаешь? — спросила я и тут же сама удивилась странности своего вопроса.

Королева недобро улыбнулась.

— Ну конечно, я отвечу, что пряду, потом ты попросишь у меня веретено, уколешь палец и упадешь бездыханная на пол… — Она немного помолчала. — Кстати, тебе никогда не казалось, что эта сказка — про нас? Потеряв кровь, вампир может впасть в долгий‑долгий сон… и почему бы ему не пробудиться от поцелуя?… Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?…

Я понимала, что она говорит загадками, а еще, что на ее прялке вовсе не было нити! Она вращала колесо совершенно пустой прялки!

«Здесь все сумасшедшие. Я тоже сумасшедшая», — успокоила я себя.

— Ну что же ты молчишь? — снова спросила меня Королева. — А хочешь, мы поиграем в другую сказку. Ты будешь Белоснежкой, а я — злой мачехой?

Я опустила глаза, разглядывая пыльный пол пещеры, а затем снова подняла их на Королеву.

— Прости, моя Королева, я пришла на твой зов, и если ты хочешь, чтобы я разгадывала загадки…

Она досадливо нахмурилась:

— Ты слишком скрытная девочка. Мне кажется, от тебя стоит ожидать неприятностей.

Я вздрогнула так, как будто меня ударили.

— Вовсе нет, моя Королева, я готова служить тебе.

Она с силой крутанула колесо пустой прялки и вдруг как ни в чем не бывало улыбнулась:

— Вот и хорошо. Тогда пойдем со мной. Я хочу тебе кое‑что показать.

Я хотела спросить «куда», но колесо вращалось прямо перед моими глазами. Оно кружилось и кружилось, и я уже не видела ничего, кроме вычерчиваемых в воздухе спиралей.

Передо мной была каменистая пустошь, посреди которой стояло белое, похожее на скелет, дерево со скрюченными, словно в немыслимых муках, ветвями.

Очень знакомое место. Кажется, когда‑то я здесь бывала.

Всего один шаг — и я оказалась в центре, в каменном лабиринте.

— Придите ко мне! — услышала я шепот, от которого все мое тело пронзила дрожь. — Придите, и я подарю вам вечную жизнь! Пусть годы проносятся мимо, пусть проходят века, тысячи раз облетает листва с деревьев, тысячи раз разливы покрывают пробудившиеся поля, тысячи раз рождаются и умирают всходы, а вы будете вечно молоды. Я подарю вам необычайные силы, я открою перед вами границы мира. Я подарю вам власть! Власть — это кровь!

— Кровь! Кровь! — откликнулся дружный хор голосов.

В бешеном ритме застучали барабаны.

Я оглянулась. Подле меня стояла девочка лет двенадцати, босая, в странной одежде и грубом шерстяном плаще. Ее медно‑рыжие волосы были заплетены в две косы, спускающихся до самых коленей. А на бледном детском личике сухо сверкали безумные зеленые глаза.

— Королева? — с удивлением произнесла я.

Она быстро взглянула на меня и улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами.

— Тогда мир был очень молод… — проговорила она звучным голосом. — Ты знаешь, что здесь происходит.

Хугин уже показывал мне эту картинку, и я кивнула:

— Становление. Ты показываешь мне первых вампиров. Это твои собратья?

Девочка поправила плащ, застегнутый золотой булавкой, украшенный орнаментом в виде листка клевера.

— Тогда еще племя вампиров было единым, — сказала она, и я удивленно заметила, что Королева так легко произносит слово «вампиры», слово, которого больше, чем огня, боятся в Московском Доме.

— А почему вы разделились? Что произошло?

Девочка села на камень и принялась теребить кончик одной из кос.

— Ничего необычного. Это только в сказках случается нечто особенное — два брата влюбляются в одну и ту же прекрасную девушку и начинают кровопролитную схватку или, как говорит один из новых вариантов истории, оба приносят жертву своему богу, но тот принимает лишь одно из подношений. Здесь ничего подобного не происходило. Сначала вампиры были богами, им поклонялись люди многих народов, им придумывали пышные имена и зловещие, величественные истории. Шло время, человеческое общество развивалось, и вампиры утратили былую власть. Вот этот момент и стал переломным. Одни хотели по‑прежнему жить среди людей, делая вид, что ничем не отличаются от них. Кстати, тогда и речи не шло об этой полусинтетической пресной жиже, которой питаются нынешние «цивилизованные» вампиры. Другие взбунтовались, наотрез отказавшись надевать на себя маску. Непонимание вылилось в конфликт, и тогда случилась первая из вампирских войн. С годами противоречия все усиливались, и теперь ни у кого даже мысли не возникает, что враждующих можно примирить.

— А вы бы хотели мира?

Королева вскочила.

— Нет! Никогда! — крикнула она. — Вот посмотри!

И перед моими глазами замелькали сцены битв, мало меняющиеся от века в век. Я видела, как кипит котел взаимной ненависти, как переполняется он кровью. Власть, кровь и смерть — они всегда идут об руку, и нигде не находится даже крохотного местечка сочувствию и любви.

Часть II БОСИКОМ В ТЕМНОТЕ

Глава 1

— Полина!

Этот голос я бы узнала из тысячи. Из миллиона. Среди безумного рева толпы. У грохочущего водопада.

Даже то, что этого не было и не могло быть, не останавливало меня. Да, мне казалось приятным сойти с ума. И я не хотела только одного… я боялась только одного. Обернуться. Понять, что ослышалась и ошиблась. Это казалось выше моих сил.

— Полина!

Чьи‑то руки коснулись моих плеч. Такое чувство, словно я после долгой и трудной дороги вернулась домой, будто я вновь начала дышать, а сердце испуганно и радостно забилось. Глупое сердце! Разве не знаешь ты, что это — обман!..

— Отчего ты не смотришь на меня?

Он развернул меня к себе, так и не выпуская из крепких и надежных рук, а я зажмуривалась все плотнее и плотнее — только бы не взглянуть! Только бы не оборвать эту сказку!

Он коснулся моих глаз легкими, как крылья бабочки, поцелуями. Счастье и боль стали такими сильными, что я уже не могла удерживать их внутри. Казалось, вот‑вот, еще немного, и я разорвусь. Какая болезненная сладость и какая сладостная боль!

Я распахнула глаза, как распахивают ворота в новый мир, и замерла, еще не веря себе. Темно‑вишневые глаза смотрели прямо в мои. На белоснежный лоб упала прядь темных волос. Это был он! Мой принц, мой сказочный мальчик!

— Ты пришел! А я думала, что ты умер! — выдохнула я, в свою очередь вцепившись в его руки, его плечи так крепко, чтобы он не мог вырваться, не мог исчезнуть, превратившись в ночной морок. Мне хотелось так тесно слиться с ним, чтобы уже никогда не отпускать его от себя.

— Я не умру, пока ты меня помнишь и любишь. Я иду к тебе. Слышишь! Ты должна мне поверить!

Он требовательно смотрел на меня, будто пытаясь докричаться откуда‑то из далекой бездны. Но я, увы, уже понимала все.

Его больше нет со мной. Его больше нет. Это обман, тень, созданная тьмой, жалкий плод моего воспаленного воображения. Ничего нет.

Я снова зажмурилась, но тут же вновь открыла глаза. Ну и пусть все только обман. Мне все равно. Чем бы ни был милый для меня образ: игрой ли воображения, созданием тьмы… мне уже совершенно безразлично. Пока не окончен бал и часы еще не пробили полночь, это мое время!

Я приникла к его губам, самым желанным губам на свете. Его поцелуй пьянил, кружил голову, заставляя забыть о реальности. Хотя бы миг, но мы будем вместе…

Я сидела, прислонившись спиной к стене, одна в холодной темноте пещеры и чувствовала, что у меня из глаз катятся слезы. Сколько же я не плакала?! А вампиры вообще плачут? Разве что такие чокнутые, как я. Артура нет! Нет — и точка! Кто‑то играет со мной, пытаясь заставить поверить, будто он жив, будто мы снова можем быть вместе. Только бы узнать, кто это!

Вскочив, я принялась колотить рукой по стене. Совсем так, как это делала недавно Виола. Волны бешенства перехлестывали через меня, затопляя меня по самую макушку. Ненавижу! Ненавижу!

Словно в ответ на мою ненависть что‑то загрохотало, и с потолка посыпались камни. Кажется, начинается обвал. Вот и славно. Может быть, встать под него и принять свою окончательную смерть? Зачем мне жить? Это будет лучшим выходом. Выходом из тупика.

Я хотела остаться, но ноги сами вынесли меня из засыпаемого камнями грота. Помимо моей воли, будто я была одержима демонами.

Я слышала, как за спиной грохочут тяжелые валуны.

Нашлась, тоже мне, королева демонов в изгнанье! Но я выжила, а значит, так нужно.

— Вы только поглядите, какой лакомый кусочек!

В пещере собрались почти все уцелевшие с той ночи дикие. Их было человек десять, и сейчас они столпились вокруг чего‑то, вызывающего у них неподдельный интерес. Я тоже с любопытством приблизилась. Человек в испачканном землей камуфляже, бледный‑бледный, с перемазанным лицом, казался на фоне высоких и крепких парней задохликом. Он затравленно озирался, ища и не находя пути для отступления.

— Ну молодец, Семен, ну и добычу принес! — один из вампиров хлопнул по плечу однорукого товарища. Думаю, этот дружеский хлопок свалил бы на землю лошадь, однако однорукий даже не дрогнул и стоял теперь, довольно ухмыляясь.

— Какой он хлипкий! — другой вампир толкнул жертву рукой.

Мужчина отлетел прочь и упал на пол под громогласный хохот.

— А как его делить будем? На всех не хватит, — произнес кто‑то скептично.

Наполненные ужасом глаза жертвы обратились ко мне.

Каким‑то невероятным образом мужчина вскочил и, проскочив между двух клыкастых амбалов, упал передо мной на колени, обхватив мои ноги.

— Помогите! Пожалуйста, помогите! — закричал он.

Я передернула плечами. Бедолага, очевидно, позаимствовал свой словарный запас из дешевого третьесортного боевика.

Мои новые нечаянные товарищи замерли, глядя на меня. Сейчас, именно сейчас решалось, стану ли я среди них своей. Они знали об особенном отношении ко мне Королевы, и, заступись я за этого человека, они бы, скорее всего, отпустили его. И возненавидели меня.

На бледном испачканном лице я словно воочию увидела печать смерти. Бумажно‑белые, трясущиеся губы, побелевшие от испуга глаза — все говорило о том, что бедняга обречен, он просто еще боялся признаться себе в этом.

На миг во мне вспыхнуло сумасшедшее желание и вправду защитить его и вступить в конфликт со всей стаей. Вспыхнуло и погасло. Разве жизнь этого дрожащего существа у моих ног стоит того, чтобы за нее сражаться? Он и сам уже отказался от борьбы за свою жизнь, надеясь разжалобить кого‑то, вымолить себе десять‑двадцать‑тридцать лет… сколько ему там суждено…

Я вспомнила о своих приемных родителях, и ненависть обожгла мое сердце. У меня больше нет с миром людей ничего общего. К демонам все социальные барьеры! Я больше не дорожу своей жизнью, но все, что у меня сейчас есть, — это стая. Нужно просто забыть обо всем, стать одной из них. Артуру бы это не понравилось. Но где он, Артур? В стране снов? В моих галлюцинациях? Хватит оглядываться на прошлое! Я же говорила себе: ХВАТИТ!

Я отпихнула цепляющегося за мои колени человека. Он уже сдался. Он почти не сопротивлялся. Вампиры радостно загудели.

— А давайте устроим игру. Погоняем этого чудика по коридорам, а приз… приз получит сильнейший, когда все мы вдосталь наиграемся. А то что‑то совсем здесь засиделись. Пора размять косточки! — послышался очень знакомый голос.

У противоположного выхода, почти напротив меня, стояла Виола.

— Да!

— Девчонка здорово придумала!

— Погоняем его как следует! — раздались вопли.

Я презрительно посмотрела на Виолу и, развернувшись, пошла к выходу.

Как там у Шекспира? «Мавр сделал свое дело, мавр уходит»? Я не хотела видеть отвратительную сцену, которая должна была сейчас здесь развернуться.

Я пробиралась по ходам, связывающим систему пещер, просто так, лишь бы не сидеть на месте, лишь бы ни о чем не думать. Звуки погони периодически настигали меня, выплескиваясь холодной волной то в лицо, то в спину. К моему удивлению, жертва еще сопротивлялась, вернее, трепыхалась, подогревая охотничий азарт. Я вспомнила, как гоняли по коридорам новичков. Наверное, Виоле тоже пришлось испытать это на собственной шкуре. Она явно знала, что предлагала сегодня. Мысль о том, что любимую дочку преуспевающего банкира, признанную красавицу школы Виолу Карпушкину, тоже гоняли, словно издыхающую лань, доставила мне определенное удовольствие.

Особой ненависти к Виоле у меня не было. Скорее — ехидство и некое удовольствие, что наши с ней роли так поменялись. Я вспомнила о тех каверзах, которые она подстраивала мне в школе. О пинании моей туфли, об испорченных книжках и заляпанных юбках… но все это казалось ерундой по сравнению с тем, как на первое сентября Виола уничтожила плоды моей журналистской работы, поставив меня в идиотское положение перед ведущей журналистского кружка, да и перед всей школой.

Так что, если разобраться, я была не против Виолы. Я была за СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Однако жалко, что это не ее гонят сейчас по узким переходам и залам, не она падает, разбивая в кровь колени и локти, и, затравленно озираясь, снова бросается вперед в тщетной надежде спастись. Вот это было бы действительно справедливо.

Мне вспомнилось, как Виола увивалась вокруг Артура, а затем валялась у ног Ловчего. Ну и самомнение у нее! Обойдется! Ловчий тоже не для нее! Он не взял ее даже в собачки! Я хихикнула, вспоминая подслушанный диалог. И это, заметим, тоже справедливо.

В этот момент ход моих мыслей был прерван странным звуком, доносившимся из угла небольшой пещеры, в которую я только что вошла. Я подошла поближе, чтобы посмотреть, и увидела метнувшийся прочь силуэт и еще один… Человек… тот самый, на которого вампиры устроили охоту, безвольным кулем свалился прямиком на меня, и я поняла, что он больше не дышит. Кто‑то забрал его кровь и вместе с тем жизнь.

И тут в пещеру вбежали сразу несколько вампиров. Положение стало неприятным. Если меня увидят подле тела, то непременно решат, что именно я и выпила их жертву. Я уже прекрасно знала, что в горячке погони дикие лишаются способности рассуждать логически и забывают обо всем, даже о своей Королеве. Так что поведение их становится совершенно непредсказуемым. Они вполне могут убить меня и только потом задуматься, что же они сделали.

Отступив в глубокий сумрак так осторожно, что под ногой не сдвинулся с места ни единый камешек, я замерла, надеясь, что нас не заметят и погоня пронесется мимо…

Так оно, наверное, и случилось бы… если б не Виола.

— Вот они! Смотрите! Вот они! Девчонка обманула вас и присвоила приз себе! — взвизгнула она так громко и истошно, словно кошка, которой наступили на хвост.

Кто‑то угрожающе зарычал.

«Спокойно, — сказала я себе, — игра еще не проиграна. Я справлюсь. Я сильнее и, главное, умнее их всех».

Стараясь не обращать внимания на угрожающе наступающих вампиров, я зажмурилась и представила перед собой толстую ледяную стену. Ну что, съели?! Попробуйте доберитесь до меня! Теперь можно испытать дипломатию. Уверять, что жертву выпила не я, было бесполезно. Кто мне поверит, когда все видели меня рядом с телом?! Нет, лучше постараться напугать их и показать, что мое место значительно выше их. Только внушив стае, что я в своем праве и властна распоряжаться их жалкими жизнями, я обрету спасение.

— Стоять! — тихо, но внятно сказала я. — Вы что, забыли, с кем связались? Я…

— Она издевается над нами! Она предала стаю! — закричала Виола так громко, что в ушах зазвенело, и замершие было после моих слов вампиры резво ринулись вперед. Оставалась единственная надежда на воздвигнутую мной стену.

Первым бежал однорукий здоровяк, сразу за ним, отставая буквально на шаг, еще несколько диких. Виола осторожно держалась за их спинами, науськивая их на меня.

Я ждала. Вот сейчас они наткнутся на мою стену, и мы еще посмотрим, кто кого. Вот сейчас…

Вот однорукий на линии моей защиты. Сейчас он ударится в нее, и на его огромной морде возникнет выражение недоумения и обиды. А я рассмеюсь и скажу этим идиотам, что им не справиться со мной.

Вот сейчас…

Но здоровяк продолжал двигаться вперед. Его движения замедлились, однако он упрямо шел. Я чувствовала его злость, ярость и жажду крови. Между прочим, моей крови…

Его товарищи тоже наступали, и я вдруг отчетливо поняла, что моя стена тает, разбивается на куски и уже ничто не отделяет меня от обезумевшей от злости стаи.

Медлить больше нельзя!

Я бросила обескровленное тело в подступающих вампиров и побежала.

Они всей толпой ринулись за мной. Молча. Страшно. Словно все это снилось мне в кошмаре. Проснуться сейчас было бы очень кстати. Но я не просыпалась.

Я и не знала, что можно бегать так быстро. Бегать, ползать на корточках, ужом пролезать в самые узкие коридоры. Очень скоро я поняла, что перед моими преследователями у меня есть ровно одно, зато неоспоримое, преимущество. Все они, ну разве кроме Виолы, были широкоплечие и крепко сложенные. Я — худая и верткая — могла протиснуться в самую узкую щель, куда им ходу не было.

Основательно ободрав ладони и локти, я скользнула в узкую расщелину. Увы, она оказалась не сквозной, второго выхода из нее не было, зато забраться сюда и достать меня мог далеко не каждый, а я, в свою очередь, способна просидеть здесь сколько угодно долго, ведь мне не нужны ни воздух, ни вода, ни пища.

Преследователи сгрудились у входа в мое убежище. Я слышала, как они переговариваются, пытаясь придумать, как достать меня отсюда. Разумеется, придумать что‑нибудь путное они не могли. Просто не были способны в силу своей природной ограниченности. Природа мудра и часто дает какую‑то способность в ущерб другой. Сильные, приспособленные к битве люди, которыми дикие и пополняли свои ряды, обычно не отличались высоким уровнем интеллекта. Вот я бы на их месте сунула в расщелину, скажем, горящие ветки. Уйти от огня у меня не было бы ни малейшей возможности… Хорошо, что они не додумались до этого!

Но, видно, сегодня была не моя ночь, потому что только я успела подумать об этом, как услышала звонкий голос Виолы.

— Я знаю, как вытащить из норы эту лису. Ее нужно просто выкурить! — проговорила эта ехидна.

Ну все, если ко мне немедленно не придут на помощь, то я пропала!

— Что. Здесь. Происходит.

Голос Королевы казался ледянее арктического льда. Она говорила спокойно, подчеркивая каждое слово, и от этого становилось еще страшнее. Холод пробирал буквально до самых костей. Даже меня, хотя вместе с ужасом я почувствовала огромное облегчение: вот и долгожданная помощь!

Тишина в пещере стала воистину гробовой. Я слышала, как капает где‑то далеко, за стеной вода, как шуршат в песке какие‑то мелкие насекомые.

— Я спрашиваю, что здесь происходит, — повторила Королева.

Кажется, пора. Собравшись с силами, я поползла к выходу.

— Королева! Она украла нашу добычу! Она нарушила закон стаи… — загудел чей‑то бас.

Я осторожно высунула голову.

Однорукий здоровяк, притащивший сюда злосчастную жертву, стоял перед Королевой и, набычившись, смотрел на нее.

Она казалась абсолютно спокойной, но я, зная ее, возможно, лучше некоторых, поежилась. Что‑то будет.

— Девчонка нужна мне! Разве я не приказывала вам не прикасаться к ней?

— Но моя Королева…

Однорукий тоже понял, что что‑то неладно, и растерянно оглянулся на товарищей. Те благоразумно молчали, предоставляя ему нести груз ответственности единолично.

— Ты возражаешь мне? — четко очерченные тонкие брови недоуменно поднялись. — Ты смеешь возражать своей Королеве?!

Резкое, едва уловимое движение тонкой холеной руки, и здоровяк вдруг, судорожно и нелепо всхлипнув, как подкошенный упал на пол пещеры, заливая ее своей кровью.

Рука Королевы, словно затянутая в алую перчатку, держала что‑то небольшое и странное… Я не сразу поняла, что это — сердце! Она одним едва заметным ударом пробила грудину и вырвала сердце из груди однорукого бугая! Какой же силой обладает эта невысокая хрупкая на вид женщина!

Тем временем Королева, брезгливо поморщившись, бросила сердце себе под ноги и медленно облизала испачканную в крови руку.

Зрители этого страшного спектакля стояли безмолвно, не решаясь ни на шаг сдвинуться с места.

— Кто‑то из вас тоже хочет пойти против моего приказа? — ледяным тоном поинтересовалась Королева, и вампиры, опомнившись, поспешно бросились прочь.

Буквально в долю секунды они покинули грот, и тогда я увидела еще одного участника этой сцены.

Ловчий стоял у самого входа. Небрежно облокотившись о стену и сложив на груди руки, он смотрел на меня.

Я отвела взгляд. Неловко получилось. И ведь не объяснишь им, что я вовсе не виновата в новой переделке, в которую умудрилась вляпаться. Все слова типа «не виновата я, меня подставили» будут звучать как жалкое оправдание. К тому же в этом случае обязательно всплывает вопрос о том, кто это сделал. Я не сомневалась в причастности ко всему происходящему моей давней врагини, однако назвать ее имя — значит выдать ее на расправу Королеве или Ловчему. Мне же хотелось отомстить самой, не чьими‑то руками, только тогда я смогу уважать себя и упиться всей сладостью мести.

Все это промелькнуло в голове буквально в считаные секунды, и вот я уже, улыбаясь, будто ничего не произошло, взглянула на Королеву. Она посмотрела на меня так, что я испугалась, не собирается ли она повторить со мной тот же фокус, который только что продемонстрировала на одноруком, но, к счастью, все обошлось. Бросив на меня всего один взгляд, Королева, не говоря больше ни слова, покинула грот.

Зато ко мне тут же подошел Ловчий. Он мило улыбался, и от этой улыбки становилось очень не по себе. Слишком уж ласковой она была, прямо‑таки истекала медом.

— Тебе помочь? — он галантно протянул мне руку, предлагая опереться на нее, чтобы вылезти из расщелины.

Но я, разумеется, сочла за лучшее отказаться.

— Спасибо, я сама, — ответила я и, постаравшись не терять достоинства, хотя это было весьма затруднительно в моем положении, выбралась наружу.

Не поручусь, что это получилось у меня очень грациозно. Но я, слава богу, не на балу, и вовсе не хочу производить на наблюдающего за мной Ловчего благоприятное впечатление. Обойдется. Пусть думает что хочет.

— И что же ОПЯТЬ произошло?

Он выделил слово «опять», давая понять, что из его памяти вовсе не изгладились все предыдущие недоразумения с моим участием. Терпеть не могу мелочных зануд!

— Так, ничего особенного, — небрежно ответила я, будто находилась на том самом уже поминаемом мною балу и вела непринужденную светскую беседу с галантно склонившимся передо мной кавалером.

Я уже настолько вошла в роль изысканной светской дамы, что реакция Ловчего ввела меня в ступор.

— Ах ничего?! — уже прорычал он и, схватив меня за горло одной рукой, припер к стене пещеры, ощутимо приложив при этом о выступающие камни поясницей и головой.

Я попыталась ответить, но говорить с перехваченным горлом весьма неудобно.

— Ты, глупая девчонка, опять ввязалась в неприятности! — тем временем продолжил он. — Тебе что, не нравится спокойная жизнь? Возможно, тебе становится скучно, если в течение часа за тобой никто не бегает с желанием убить тебя?! Скажи сразу, и может быть, я приду к тебе на помощь и лично избавлю от страданий!

Отвечать было невозможно, поэтому я ограничилась тем, что изо всех сил пнула Ловчего в коленку. Черт, не сработало. Слышала же я, что чем древнее вампир, тем меньше в нем человеческого и тем выше порог болевой чувствительности. Жаль, но попробовать все равно стоило… а вдруг бы выгорело…

Я постаралась скорчить гримасу наподобие улыбки и ткнула рукой себе в горло, демонстрируя, что не могу ничего сказать при всем желании.

Ловчий медленно разжал руку, и я с облегчением перевела дух.

— Почему тебя требуется постоянно спасать? — задал он совершенно бессмысленный, на мой взгляд, вопрос.

— Меня вовсе не требуется спасать! — искренне возмутилась я. — Ситуация находилась… под контролем.

— Если бы не Королева, оставил бы тебя в этой норе и полюбовался на то, под чьим контролем находится ситуация, когда тебя подпалили бы хорошенько, — по‑доброму заявил Ловчий.

— Понимаю, что, если бы ни Королева, ты бы с удовольствием оставил меня на растерзание всем желающим! — язвительно заявила я и, тряхнув головой, небрежно откинула со лба прилипшую прядь волос.

Ловчий, ход № 4

Она тряхнула головой, небрежно откидывая со лба прилипшую прядь волос. Вокруг кружились снежинки, оседая на ее черных волосах. И это было так красиво, что он не мог отвести взгляд.

— Вы ранены? Вам плохо? — заботливо спросила она.

Ее голос, такой тихий и нежный, отозвался в глубине его сердца, и он почувствовал, что щеки отчаянно жжет невольным румянцем.

Вдали слышались резкие трели свистка городового, преследовавшего хулиганов. Тех грязных типов, что осмелились подойти к ней… к Нине…

— Возьмите, у вас кровь идет, — она протянула ему свой платок, и только сейчас он заметил, что из разбитого носа густо капает кровь, бурыми некрасивыми пятнами пачкая его почти новую шинель… мама наверняка расстроится. Они жили не так богато, и шинели стало откровенно жалко… Впрочем, о чем это он? Главное — то, что ему удалось помочь Нине!

Он взял из ее рук, мимоходом коснувшись тонких изящных пальцев, белоснежный платок. Даже это случайное прикосновение обожгло его, заставило сердце учащенно забиться, а щеки наверняка уже пылали ярче заката.

Прижатый к разбитому носу платок едва уловимо пах ее духами. Такими же нежными и тонкими, как она сама.

— Вы ужасно храбрый! Они такие здоровенные… — девушка засмущалась и, прикрыв глаза длинными пушистыми ресницами, уставилась на снег у себя под ногами. — Спасибо вам… А знаете что, пойдемте к нам. Да, пойдемте, — обрадованно заговорила она, будто найдя удачный выход из трудной ситуации. — Папенька не простит мне, если я не приведу вас! Он непременно захочет вас отблагодарить! Ну пойдемте же, здесь совсем недалеко, к тому же вы ранены и истекаете кровью.

Кровь шла уже не так сильно, но, разумеется, отказаться от приглашения было совершенно невозможно. И в то же время принимать его казалось слегка неловко. Они незнакомы, да и что скажут ее родители, если дочь приведет к ним неизвестного юнкера с разбитым носом и в безнадежно грязной шинели.

— Пойдемте! Никаких отговорок! — заявила Нина, видя его нерешительность, и тут же, схватив за руку, повела за собой.

Он покорно шел за ней. Он пошел бы за ней куда угодно — на расстрел, в Сибирскую ссылку, в Петропавловскую крепость.

Нинин дом был действительно неподалеку. Поднявшись на крыльцо, девушка позвонила. Открывшая дверь горничная в белоснежном переднике горестно всплеснула руками:

— Ох, божечки мои!

На ее добродушном веснушчатом лице читалось такое сострадание, что он даже улыбнулся.

— Лиза, господин юнкер спас меня, — сказала Нина с явной гордостью. — Позаботься о нем, пожалуйста, а я пойду предупрежу папеньку…

— Проходите, господин юнкер! — веснушчатая горничная захлопотала вокруг него. — Как же, божечки, так случилось. Вот сюда, сюда… Давайте вашу шинель. Господин генерал будет вам благодарен за то, что вы спасли его единственную дочь… Какие времена настали! Порядочной девушке из дома боязно выйти! То хулиганы, то эти… — Лиза нахмурилась, сосредоточенно вспоминая, — студенты такие, вечно недовольные…

— Может быть, бомбисты? — предположил он, снимая шинель и радуясь, что горничная так разговорчива. У него слегка кружилась голова, и ему опять стало неловко в огромной прихожей с помпезными напольными часами, украшенными толстощекими золочеными херувимчиками.

— Вот‑вот, — обрадованно закивала Лиза. — Проходите, барышня ждет. А как зовут вас, господин юнкер?…

Ловчий встряхнул головой и отступил от Полины, с искреннем интересом уставившейся на него. Происходящее не нравилось ему все больше и больше. То, что возникало перед его глазами, казалось ему эпизодами чьей‑то чужой жизни. При чем тут он, Ловчий, не знающий трепета и жалости охотник, тот, кто способен без устали выслеживать жертву, играя с ней, осторожно сжимая круги, доводить ее до безумия.

Зачем все это показывают ему?! Не иначе как происки врага рода человеческого.

Ловчий отвернулся и вышел из грота, читая про себя молитву Спасителю. Вряд ли Спаситель услышит его, но помолиться все‑таки стоило.

Глава 2

После показательной расправы над одноруким вампиром дикие заметно присмирели, однако становилось понятно, что это ненадолго. Запереть в замкнутом пространстве здоровенных ребят, давным‑давно забывших, что такое дисциплина, — значит спровоцировать их на беспорядок и потасовки. Они готовы перегрызться от скуки, только дай любой мало‑мальски подходящий повод. И Королева, разумеется, поняла это.

Так все мы получили разрешение на большую охоту.

Главным по охоте был назначен, разумеется, Ловчий. Королева специально в присутствии всех подтвердила его право распорядиться по своему усмотрению любым из членов подчиненной ему группы. В общем, ему даровали официальное право карать, хотя лично я почему‑то думаю, что при необходимости он бы обошелся и без королевского разрешения.

Охотиться рядом с местом, где находилось наше убежище, было слишком рискованно и глупо, однако то, что, как выяснилось, охота должна состояться в окрестностях Питера, изрядно удивило меня. Зачем же так далеко? Разве у нас своей дичи недостаточно? Смысл этого действа мог быть только один: Королева хотела отвлечь внимание от Москвы и пощекотать нервы Питерскому Дому. Пусть старейшина подумает, будто первый удар дикие готовят именно на Питер. Даже если он не поверит в это, наш демарш все равно принесет плоды: Питерский Дом озаботится собственной безопасностью и не отправит в Москву, на помощь старейшине, свои силы. В общем, идея, по зрелому размышлению, показалась мне весьма и весьма разумной.

Подданные Королевы мало задумывались о цели готовящегося мероприятия. Как я, кажется, уже говорила, все их мозговые клетки пошли для наращивания мускулатуры. Зато распри тут же были позабыты, дикие показались мне детьми, забывающими обо всем и готовыми бежать куда угодно, стоит поманить их новой яркой игрушкой. Они оживленно обсуждали грядущую охоту и по‑дружески крепко хлопали меня по плечу, желая удачи, без раздумья выкинув из памяти то, как гоняли меня по узким коридорам. Я снова стала для них почти что своей.

Виолу я фактически не видела. Она предусмотрительно старалась не показываться мне на глаза, но я чувствовала, что конфликт между нами отнюдь не исчерпан и решающих событий нужно ждать в самое ближайшее время. Вряд ли сейчас, под носом у Королевы. Скорее во время охоты, в Питере. Помня о том, что лучшая защита — это нападение, я сама собиралась преподнести ей хороший сюрприз.

До отправления оставалось еще пара ночей, и Ловчему, вопреки желанию, все‑таки пришлось заняться моим обучением. Личный приказ Королевы обсуждению не подлежал. Как мы все знали, она весьма не любила недовольных, не отличалась сентиментальностью и была скора на расправу.

К моему изумлению, Ловчий оказался неплохим учителем, хотя, очевидно, был еще на меня зол и ограничивал общение самыми необходимыми фразами.

И вот, наконец, настало время трогаться в путь. Добраться до пункта назначения планировалось в товарных и почтовых вагонах. Самая сложная часть плана состояла в том, чтобы проникнуть на вокзал на одной из электричек, которые шли от нашей станции до Москвы.

Для того чтобы не привлекать внимание, нас разделили на небольшие группки.

Первыми должны были идти мы с Ловчим. На его нюх и скорость реакции всегда можно положиться. Остальные разбились на три группы по пять человек и получили весьма четкие и доходчивые инструкции до самой Северной столицы вести себя тише воды ниже травы.

Удостоверившись, что Виола находится в составе одной из следующих за нами групп, я покинула пещеры, которые за прошедшее время успели ужасно надоесть мне.

Всеобщий азарт по поводу большой охоты передался мне, и я ощущала радостное возбуждение и любопытство, а пока развлекалась тем, что дразнила Ловчего, читая ему отрывки из известных мне стихотворений про охоту — от Гумилева до Высоцкого. Стихотворный запас, правда, быстро исчерпался, а моя декламация, увы, не имела оглушительного успеха. Тем более обидно, что читать стихи я умела и любила и моя манера исполнения заслуживала хоть какой‑то минимальной реакции. Ловчий казался истуканом, привезенным с острова Пасхи. Молчаливый и сосредоточенный, он один не выказывал никакой радости по поводу предстоящего. Странно, а я думала, что охота — его стихия.

Мы сели в электричку на небольшой станции, расположенной неподалеку от нас. Каждая группа — в свой вагон. В нашем было совсем не много народа. Несколько бабулек и дедков, тройка парней, аккупировавших скамейки в конце вагона, и, наконец, парочка — светловолосая симпатичная девушка и плечистый парень. Девушка положила голову на плечо своего спутника, а он обнимал ее за талию. Увидев нас с Ловчим, она что‑то прошептала ему на ухо, он ответил, мимоходом поцеловав ее в щечку, и оба весело засмеялись.

Мне не нужно было слышать их слова, чтобы знать, над чем они смеются.

«Ты только посмотри! И откуда они вылезли!»

«Не иначе из‑под земли. Как же мне повезло с тобой, дорогая!»

Кажется, впервые за долгое время я снова задумалась о том, как же я выгляжу. Опустив взгляд, я осмотрела грязные и рваные джинсы и давно уже утратившие свой изначальный цвет кроссовки. Видок действительно просто блеск! Я чувствовала себя одичавшей. Как же я могла дойти до такого состояния! Увидь меня сейчас мама, она бы с ужасом всплеснула руками и немедленно погнала меня в ванну. Стоп. Я опять начинаю теребить еще не зажившие раны. Сейчас она, возможно, просто отвернулась бы от меня или скользнула по мне беглым неузнающим взглядом. Надо привыкнуть к мысли, что больше некому переживать за меня и мой внешний вид. Все это — исключительно мое дело, ничье больше, и только от меня зависит, опущусь ли я до уровня пропахших землей и отбросами диких или останусь прежней. Я исподтишка оглядела своего спутника. Ловчий, очевидно, не заботился об одежде. На нем были все те же рваные джинсы и черная куртка‑косуха. Однако при том он вовсе не выглядел грязным или неаккуратным, грязь отчего‑то словно не прилипала к нему. Хотя его, конечно, не гнали по узким коридорам… Ну ничего, выберусь в город и найду возможность поменять одежду.

Я снова взглянула на парочку. Они уже самозабвенно целовались, ничуть не стесняясь остальных пассажиров. Все это начинало откровенно злить меня. Их любовь показалась мне издевкой. Они опять смеялись надо мной, демонстрируя то, чего я навсегда лишилась. Я смотрела на влюбленных с ненавистью. Они были такие аккуратненькие, словно с картинки: девушка — в красной зимней курточке с меховой опушкой по капюшону, черных брючках и невысоких, с мягким, ложащимся складками голенищем, сапогах. Парень — в короткой светло‑коричневой дубленке, джинсах и коричневых ботинках. Но главным было выражение их лиц — совершенно карамельное, глупое. Они не знали жизни и не умели ценить ее по‑настоящему. Они считали жизнь сладкой конфеткой, на деле она — крепкое вино, то вино, которое так легко покидает треснувший сосуд, темными каплями падая в пыль, на землю.

Не знаю, что на меня нашло, но эта парочка вдруг стала для меня олицетворением всей несправедливости мира, эти незнакомые парень и девушка сделались моими личными врагами.

Как только я осознала это, то нацепила на лицо приветливую улыбку и шагнула к ним.

— Привет! Надеюсь, не помешаю? Меня зовут Полина. Мы с приятелем обожаем туризм, так что не смотрите, что мы такие грязные. Пару дней в лесу у костра — и вас самих было бы не узнать!

Голубые леденцовые глаза девушки изумленно уставились на меня. Знаю, мне бы самой не понравилось, если бы мне навязывала свое общество вымазанная в земле незнакомка.

Однако я, мило улыбнувшись, взглянула на ее парня и как ни в чем не бывало продолжила болтать.

— А вы наверняка тоже занимаетесь спортом. У вас прекрасная спортивная фигура! — восхитилась я, зная, что парня легче купить на лесть. К тому же я действительно хотела им понравиться.

— Да нет, не особо, просто хожу в качалку, не часто, раз в неделю. А туризм тоже люблю, вот только никак не затащу Ленку пожить в палатке… Кстати, это Лена, а я — Макс, — представился он.

Через пять минут мы уже болтали, словно закадычные друзья.

Эти идиоты даже не задумались над вопросом, где наши рюкзаки и прочее походное снаряжение. Вот и вправду повезло. Дураков нужно учить.

— А что твой друг не подходит к нам? — спросила вдруг Лена, кивая на стоящего у передней двери Ловчего.

— Он немного замкнут, но ничего, сейчас попробую уговорить его.

Я обернулась к Ловчему и поманила его рукой.

«Иди сюда, — сказали мои глаза, — я нашла славное развлечение и прекрасный ужин. Мы же не потащимся в Питер натощак?»

Он чуть приподнял брови:

«Королева сказала сделать все тихо».

«Мы и сделаем тихо. Ну соглашайся! Это моя охота!»

И Ловчий подошел к нам.

Последний перегон мы ехали в вагоне уже вчетвером.

А потом я вышла на улицу, поправляя отделанный мягким мехом воротник темно‑красной куртки. Однако радости не чувствовалось. Только пустота. Только бесконечная, словно вселенная, пустота. Неужели она теперь будет со мною всегда?

Почему так, это несправедливо!

Я посмотрела на низко нависшие над землей звезды. Они с любопытством пялились на меня. «Ну что, особенная девочка, теперь ты довольна?»

Мне было так плохо, что захотелось запрокинуть голову в небо и завыть — глухо, надсадно, бессмысленно.

— Спасибо, что помог, — сказала я Ловчему и неожиданно для самой себя поцеловала его в гладкую холодную щеку.

Артур, ход № 5

В этот раз он опять видел ее словно наяву. Она находилась в месте, где почти не было света, а по известковой пористой стене медленно стекала вода. Какая‑то пещера или склеп, а может быть, заброшенная шахта. Артур ясно ощущал запах сырой земли и старых замшелых камней.

Полина казалась принцессой, заточенной злодеями в неприступной башне.

— Полина! — не удержавшись, позвал он.

Она замерла — напряженная, словно натянутая струна, настороженная, как хищник перед схваткой. Когда его руки коснулись ее, Полина вздрогнула.

— Полина! Отчего ты не смотришь на меня?

Ему пришлось силой разворачивать ее к себе.

Ее лицо было изможденным и белым‑белым, почти прозрачным. Глаза закрыты, губы плотно сомкнуты. Она казалась маленькой девочкой, птичкой, пойманной птицеловом. Такая тонкая, испуганная и одинокая. Заблудившаяся принцесса в черном лесу, полном злых гоблинов.

Артуру захотелось взять ее за руку и увести прочь, скрыть ото всех на свете. Ему захотелось быть рядом с ней всегда. Чтобы крепко сжимать эти тонкие длинные пальцы, видеть эту тень на щеке от длинных ресниц, эту улыбку, похожую на цветок, распускающийся навстречу солнцу — сначала робкую, неуверенную, затем — сияющую, счастливую…

Он целовал ее, чувствуя, что сердце снова трепещет в груди только от того, что Полина рядом.

А потом все закончилось, и он снова остался один. Еще более одинокий, чем раньше. Как жаль, что невозможно остановить мгновение! Как печально, что нельзя остаться в сказке навечно.

«Тук… тук…» — стук сердца постепенно стихал, и вот, содрогнувшись в последний раз, оно вновь замерло в своей ледяной неподвижности. Сердце вампира не может биться долго. Артур не помнил, чтобы оно билось до встречи с Полиной.

Он приехал к дому, где жили приемные родители Полины. Старейшина сказал, что она была здесь недавно и убила одного из его людей. Теперь, заглянув в окно, Артур все понял. Для старейшины все они — лишь куклы, подвешенные на ниточках марионетки, тщетно дергающиеся в попытке сорваться со своего крючка.

Артур уже собирался спуститься с крыши, когда разглядел внизу знакомую фигуру. У подъезда, где раньше жила Полина, стоял парень и, задрав голову, смотрел вверх. Конечно, он не мог различить на крыше Артура, зато тот заметил и узнал его. Теперь главное — не упустить.

Через две минуты Артур уже был внизу. Парень неподвижно стоял на том же месте, словно дожидался его.

— Дима? Привет! — окликнул его Артур.

Димка Фролов вздрогнул, словно очнулся ото сна, и растерянно провел по лицу рукой, затем узнал Артура, и переносицу его пересекла глубокая вертикальная складка. Артуру показалось, что весь он словно подобрался, набычился.

— Что ты здесь делаешь, Димка?

— Не твое дело, — буркнул тот, засовывая руки глубоко в карманы. Артур готов был поспорить на что угодно, что пальцы Фролова сжаты в кулаки.

— Мне нужно поговорить с тобой о Полине.

Димка кивнул, словно не услышал ничего особенного.

— Я так и знал, — процедил он после недолгого молчания. — Сразу, как только ты появился, я понял, что ты принесешь ей одни неприятности.

Артуру не хотелось говорить прямо здесь, под взглядами людей старейшины. Молодой вампир не знал, где они прячутся, но физически ощущал их присутствие и даже не сомневался: они рядом, они смотрят, они ждут.

— Пойдем поболтаем в другом месте, — предложил он.

Фролов скривился:

— Может, тебя еще чаем напоить? Хотя нет, чай ты не пьешь. Или пьешь? Кто ты? — спросил он вдруг абсолютно без перехода.

Артур усмехнулся. Если дело пойдет такими темпами, существование вампиров перестанет быть секретом. И что тогда? Начнется большая война? Их запрут в резервации, окруженной полосой интенсивного ультрафиолетового излучения, и присвоят порядковые номера? Но обманывать Димку ему не хотелось.

— Тебе лучше не знать, — ответил он, отворачиваясь. — Если хочешь говорить со мной — пойдем, нет — оставайся.

Артур повернулся и быстро зашагал прочь, и не сомневаясь в том, как поступит Фролов.

И вправду за спиной послышались торопливые шаги, и запыхавшийся Фролов догнал его у угла дома.

Некоторое время они шли молча. Димка тихо сопел, словно обиженный ребенок. Артур все молчал, и тот, наконец, не выдержал.

— Ну что, это место тебя устраивает? — кивнул он на одну из стоявших у дорожки скамеек. — Ты хотел что‑то сказать.

Спрашивать Фролова, не видел ли он Полину, совершенно бессмысленно. По нему и так ясно — не видел. Несмотря на Димкину замкнутость, читать его было легко, как открытую книгу.

— Полина в беде, — сказал он вместо этого. — И она сейчас… не такая, как раньше.

Димка кивнул, как будто то, что говорил Артур, было понятно, привычно и прекрасно укладывалось в его личную картину мира.

— Возможно, ты встретишь ее. Пожалуйста, сразу же сообщи мне об этом. Я оставлю свой номер… — продолжал между тем Артур.

— Ты меня типа вербуешь? Как в приключенческих фильмах? — спросил Фролов, разглядывая носки своих ботинок.

— Я тебя не вербую. Я прошу тебя помочь Полине. Понимаешь, сейчас, может быть, только я смогу встать между ней и тем, что ей угрожает. Мне обязательно нужно найти ее!

Димка поднял голову и взглянул Артуру в глаза.

— Ты сможешь ей помочь? — спросил он шепотом.

Артуру очень хотелось соврать, сказав что‑нибудь веселое, типа: «Ну да, конечно, а ты как думал», — но вместо этого он тихо покачал головой:

— Не знаю, но я очень постараюсь.

Димка задумался.

— Ну ладно, диктуй номер, — наконец, согласился он.

Когда номер был записан, между ними вновь воцарилось молчание. Димка ни о чем не спрашивал. Должно быть, он понимал, что Артур не ответит на его вопросы, а может, просто боялся услышать на них ответы.

— Спасибо, ну, прощай, — Артур уже поворачивался, чтобы идти прочь, когда вдруг решился задать свой вопрос. — Кстати, не знаешь, где‑нибудь в Подмосковье пещеры есть?

И Димка снова словно и не удивился.

— Есть. Мои знакомые лазили. В Подмосковье добывали камень в основном по берегам рек. В общем, там их около сотни. Это тех, что известны, а сколько еще не найдено и не вскрыто…

Артур кивнул.

— Я твой должник, — серьезно сказал он.

— Спасешь Полину — и мы в расчете, — буркнул Димка и, подняв воротник куртки, быстро пошел прочь.

Зайдя в интернет‑кафе, Артур открыл поисковик и принялся изучать информацию о пещерах. Самые известные из них находились к югу от Москвы, неподалеку от аэропорта Домодедово. Вряд ли дикие избрали убежищем самые посещаемые из них, например Съяны, однако там же находились и давно заброшенные, засыпанные пещеры. Место тоже показалось Артуру удобным: рядом аэропорт, где постоянно толпились люди, в такой суете какой‑нибудь наивный приезжий может стать легкой добычей. Чтобы проверить свое предположение, Артур зашел на сайт, где лежала база данных с оперативной информацией. К счастью, пароль там уже год как не менялся. Молодой вампир выставил фильтр и отсмотрел информацию о происшествиях в интересующем его районе. Так и есть. За несколько последних суток — сразу три трупа и двое пропавших. И это только по милицейским данным. На деле убитых может оказаться гораздо больше. Спрятать труп зимой легко. Вон сколько снега навалило за последние дни.

Артур закрыл базу, расплатился и, сев в свою быструю алую «Субару», поехал в предполагаемый район поисков. Он пока не строил далеко идущих планов, надеясь обзавестись ими на месте.

Дорога оказалась ужасной. Несмотря на довольно поздний час, автомобильные пробки никак не желали рассасываться. Хищная «Субару», так и рвущаяся вперед, недовольно урчала, ползя среди моря других машин.

«Шаг. Остановка.

Другой. Остановка.

Вот до балкона

Добрался он ловко»,[3] —

вспомнил Артур известное с детства стихотворение. В пробке оно обретало новый, особенный смысл.

Он выехал из Москвы уже в одиннадцатом часу и еще через полчаса добрался до места. Здесь можно осмотреться и сосредоточиться.

Артур откинулся на мягкую анатомическую спинку и, закрыв глаза, мысленно потянул за нитку. «Полина, — позвал он, — Полина».

И тут же в уши ему ворвался ритмичный перестук колес, слегка спотыкающихся на местах стыка рельсов, рев поезда, грохот сложенных в вагоне ящиков… Он прибыл слишком поздно. Полина уже стремительно удалялась от Москвы.

«Полина», — прошептал он в последний раз и открыл глаза.

Глава 3

Вам никогда не казалось, будто вас окликают? Тихо и удивительно настойчиво?

Этот зов разбудил меня в грохочущем вагоне товарняка, мчащегося из Москвы по направлению к Петербургу.

Я очнулась и обнаружила, что задремала, прислонившись к плечу Ловчего. Он вдруг стал очень добр ко мне, и я все больше и больше уверялась в том, что отчего‑то интересую его. И этот интерес сильнее, чем интерес охранника к охраняемому объекту.

Так вот, услышав, как кто‑то отчетливо произнес мое имя, я вздрогнула и огляделась. Никого.

— Ты звал меня? — спросила я у своего спутника.

Он молча покачал головой и отвернулся.

Я встала и прошла по вагону. Кроме нас, здесь были только ящики с какими‑то фруктами. Я открыла один из них и вынула глянцево блестящий оранжевый апельсин. Он пах довольно приятно, но я вдруг подумала, что уже не помню, каковы на вкус эти апельсины. Разломив плотный плод, я сжала рукой его нежную мякоть. Между пальцами, словно кровь, потек липкий апельсиновый сок. Когда‑то я любила апельсины…

Это воспоминание отчего‑то привело меня в бешенство, и я, с раздражением отшвырнув бесполезный плод в угол вагона, принялась тщательно вытирать руки о шершавую бумагу, лежащую на дне ящика.

— Апельсины, — с отвращением произнесла я, пнув один из ящиков. — Это же надо, мы, как Чебурашка, едем в вагоне с апельсинами.

— Апельсины… — задумчиво повторил Ловчий.

Я с удивлением взглянула на него. Он отсутствующим взглядом уставился в глухую стену вагона. Любопытно бы знать, о чем он сейчас думает… А ведь он вовсе не такой, каким казался мне с начала нашего прямо‑таки странного знакомства…

Ловчий, ход № 5

На хрустальном блюде лежали апельсины. Круглые, ярко‑оранжевые, они приковывали к себе взгляд, казались сосредоточием жизни — оранжевая сочная мякоть под тонкой пористой кожей. Он смотрел только на них, не решаясь поднять глаза на Павла Андреевича.

Они с Ниной только что вернулись с катка. Разрумянившиеся от мороза и от смеха, счастливые и безмерно довольные этим коротким зимним днем.

— Пойдемте, я провожу вас, — предложил он и повел Нину к трамваю.

— А мы разве не пешком? — удивилась она.

Он засмеялся:

— Нет, шиковать — так шиковать!

Он уже давно откладывал деньги, жалованье юнкерам платили весьма скромное, на трамвае не накатаешься… Цена за два билета составляла не больше не меньше — целых десять копеек, что равнялось почти что половине его месячного жалованья, правда, маменька тоже помогала деньгами, но обычно он старался тратить поменьше, зная, как тяжело они ей достаются — именьице у них было совсем бедное. Но сейчас ему хотелось тратиться — скоро в училище выплата жалованья, а пока как‑нибудь перекантуется.

Важный усатый кондуктор принял деньги, и они вошли в вагон.

Нина тут же села к окну и поманила его к себе.

Он опустился на самый краешек сиденья и взглянул на милый профиль. Нина задумчиво смотрела на улицу.

— Посмотрите, как красиво. Прямо как в сказке, — протянула она.

— Вы… вы сами как из сказки, — решился он. — Знаете, как в стихотворении…

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне…

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука…

— Красиво… — повторила она. — А кто это?

— Это Александр Блок, из новых поэтов. Маменька мне на Рождество книжку подарила…

— Ой, — вскинулась Ниночка, — совсем забыла. Папенька ведь с вами поговорить хотел. Велел непременно вас привести. Зайдете к нам?

Он кивнул. Нининого отца он до того видел один раз, когда уже был в их доме. Павел Андреевич казался ему настоящим генералом — отважным и очень суровым, так что в его присутствии невольно становилось неловко за плохо начищенные сапоги и дешевого сукна мундир. Казалось, никакая мелочь не ускользает от взыскательного генеральского взгляда.

И вот теперь, очутившись в жарко натопленной гостиной с натертым до зеркального блеска паркетным полом, он смотрел только на апельсины…

— Прошу вас, молодой человек, — генерал сделал приглашающий жест в сторону открытой двери, где виднелся огромный стол с массивной бронзовой чернильницей, над которым висел портрет царя.

Юнкер неловко поднялся и, кинув последний взгляд на несчастное блюдо, последовал за Павлом Андреевичем.

Он изрядно оробел и плохо запомнил происходившее во время обеда. Ел, не чувствуя вкуса, и почти машинально отвечал на вопросы об учебе, о близящихся выпускных испытаниях, о том, как видит свою дальнейшую службу в армии.

Видимо, ответы понравились, и вот он уже стоит в кабинете генерала.

— Скажите, юноша, вот вы хотите послужить Царю и Отечеству, — начал Павел Андреевич с мягкой поощрительной улыбкой. — Это, безусловно, похвально. Но прежде, чем вы получите хотя бы роту, вас ожидают долгие и тягостные годы службы. А если вам не повезет на экзаменах, то и вовсе годами ходить прапорщиком в каком‑нибудь пехотном полку… Я вижу в вас умного и честного человека и в случае достаточного прилежания вами в учебе мог бы похлопотать за вас. Будете командированы в гвардию. Послужите несколько лет, пооботретесь. А после — ко мне в адъютанты. Как вам такой, с позволения сказать, расклад?

Он опешил, не мог поверить своим ушам.

— Павел Андреевич, я… я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность. Но представляется, что лучше бы мне начать службу строевым офицером. Тем более быть вашим адъютантом, не имея ни особого опыта службы, ни тем более военного опыта… — юнкер замялся.

— Юноша! — генерал решительно взмахнул рукой. — Я понимаю, что вы мечтаете о ратных подвигах, о стремительных атаках и штурмах крепостей. — Павел Андреевич слегка улыбнулся. — Но должен вас огорчить: в наш просвещенный век, когда великие державы предпочитают решать вопросы за столом переговоров, крупные войны вряд ли возможны. Разве что придется укрощать враждебно настроенных туземцев где‑нибудь в Туркестане.

— Но зачем тогда мы… Я хочу сказать, армия.

— Именно для мирного порядка. Большие и отлично вооруженные армии сдерживают войну и обеспечивают мир. Никто не захочет начать войну первым. Да и при современных средствах вооружения это бессмысленно. Вот вы слышали о пулеметах… — генерал замолчал, побарабанил по столу тонкими ухоженными пальцами и продолжил: — Впрочем, блажь все, блажь и суета сует, молодой человек. Что же, если вы не хотите принять мое предложение, а я вижу, что не хотите, верно, вам и вправду лучше послужить. Помните, как у Грибоедова: «А главное, пойди‑ка послужи».

— «Служить я рад», — ловко перефразировал юнкер и улыбнулся.

Как хорошо, что Павел Андреевич не сердится за отказ. Он действительно никак не видел себя лощеным адъютантом, пускай даже и при таком достойном и уважаемом человеке.

— Ну и славно, — генерал покровительственно похлопал его по плечу. — Вы славный юноша, и я все же поговорю о вас с Николаем Александровичем, начальником вашего училища. В Одиннадцатом гренадерском как раз есть вакансии…

Радостный, будто на крыльях, вылетел он от Павла Андреевича. Ниночка отвечает на его чувства взаимностью, ее отец, кажется, благоволит ему, а Одиннадцатый фанагорийский гренадерский — очень достойный полк. Теперь главное — подналечь на топографию с фортификацией.

И вдруг его осенило: полк дислоцируется в Рязани, а начинающему офицеру вряд ли удастся часто и надолго покидать место службы. Как же он сможет видеться с Ниной?! Отказаться от любезного предложения генерала совсем не вежливо, ведь, кажется, он сам назвал этот полк… Нет, ничего, он послужит Царю и Отечеству. Это даже хорошо — ему хватит и мужества, и воли, и терпения. А Ниночка… она обязательно его дождется!

Он шел по улице, и мягкий, пушистый снег ложился ему на плечи серебряными эполетами, так и сияющими в свете одиноких фонарей.

* * *

Мы покинули поезд еще ночью, где‑то на подъездах к Питеру. Ловчий ловко, как кошка, перелез на крышу соседнего вагона, и вскоре вся наша недружная компания вступила на Питерскую землю.

Было раннее утро. Наступила оттепель, под ногами хлюпала вода, а небо оказалось такого безнадежно‑скучного серого цвета, что мне даже захотелось зевать.

Однако остальные, похоже, были настроены лучше.

— Ну что, ребята, славно поохотиться! Жду вас здесь с наступлением рассвета, — напутствовал Ловчий, и вся свара мгновенно исчезла из глаз.

Мы с ним опять остались вдвоем, и я с удивлением наблюдала за тем, как он присел на выкрашенную зеленой краской, уже довольно‑таки облезлую оградку и прикрыл глаза.

— А ты не будешь охотиться? — спросила я, видя, что Ловчий не обращает на меня никакого внимания.

— Разве это охота? — сказал он, когда я уже почти потеряла надежду услышать ответ.

Где‑то недалеко послышался крик, и я вздрогнула.

— Вот‑вот, — кивнул Ловчий, — гонять всей стаей несчастных испуганных жертв — как раз для них. Сейчас нам нужно как раз такое. Чтобы было много крови и шума. Но это не охота.

Я осторожно присела рядом с ним.

— А что такое охота?

Ловчий улыбнулся.

— Охота — это танец, когда каждая твоя мысль, каждое движение подчинено определенной цели. Здесь не место случайностям. Все должно быть точно выверено. Охотник кружит вокруг своей жертвы. Сначала лишь ощущая ее дразнящий запах, осторожно принюхиваясь к ней, повторяет ее движения так, чтобы сродниться с ней, начать смотреть на мир ее глазами. Охотник должен сделаться ее тенью, чувствовать ее дыхание и каждое движение сердца лучше, чем свое. Только тогда между ними возникает настоящая связь, только тогда происходящее наполняется особым смыслом и особой магией. Только это я называю настоящей охотой.

Он говорил так увлеченно, что я заслушалась. В этот момент я вдруг ясно поняла: охота — вот это та ниточка, которая держит его на грани, она позволяет ему оставаться более живым, чем другие, это то, что делает его непохожим на других и составляет весь смысл его существования.

Мы помолчали. И молчать рядом с ним оказалось несложно. Смешно, но разговаривать можно со многими, а вот молчишь, не испытывая ни малейшей неловкости, только с редкими людьми. Как ни странно, между мной и Ловчим — тем, кто охотился на меня и убил меня, — возникла странная связь. Не такая, как была между мной и Артуром, но от того не менее прочная. Меня необъяснимо тянуло к нему. Возможно, все дело в становлении, и тот, кто делится с тобой своей кровью, всегда вызывает к себе сильную привязанность. А может, и не в этом…

Черт! О чем же я думаю! Неужели моя человеческая половина все еще ищет, к кому бы привязаться? Нет, я не позволю себе подобную роскошь. Никакой привязанности, никаких сожалений. Нужно просто не упускать нужную информацию и использовать ее при необходимости. Теперь, когда Ловчий становится немного понятнее, мне будет проще использовать его. Такой союзник, как он, мне вовсе не помешает.

Но хватит ли у меня сил оставаться бесстрастной самой? Заглянув в глубины своего сердца, я ответила: «Хватит».

— Ты хорошо говорил об охоте, — сказала я, поднимая взгляд на Ловчего. Он по‑прежнему сидел рядом, полузакрыв глаза. — Научи меня! Дай мне почувствовать ту красоту, что чувствуешь в ней ты! Обещаю, что стану хорошей ученицей.

— Хорошо, если ты так хочешь, — неожиданно согласился он.

Хотела ли я? О, я очень, очень хотела! Охота с Ловчим — прекрасная возможность не только научиться его мастерству, но и вызвать у него доверие, покрепче привязать к себе, чтобы в решающий момент рядом со мной был тот, на кого можно опереться, тот, кто выполнит для меня любую сложную или черную работу.

— Тогда… — я встала.

— Погоди, — негромко произнес он, не меняя расслабленной позы, — у нас гости.

— Гости?! — я оглянулась. Улица в предрассветной мгле казалась мне по‑прежнему безлюдной и пустой.

И тут из темноты выступила девушка.

На вид ей было чуть больше двадцати, одета она была в черное длинное пальто довольно готичного вида и черные сапоги, а светло‑пепельные, необычного оттенка, волосы свободно рассыпались по плечам.

— Что‑то кончается и что‑то начинается, — мягко произнесла она, и я вздрогнула, так эти слова оказались созвучны моим собственным мыслям. — Хорошей ночи, — продолжила девушка. — Я пришла поговорить с Полиной.

Я смотрела на нежданную визитершу, и она определенно кого‑то мне напоминала. Кого‑то, виденного мною не так уж давно… И эта ее одежда… Постойте, если мысленно нарядить ее в черное платье с глубоким вырезом на спине и сделать волосы чуть‑чуть волнистее и пышнее… Ну конечно, я видела ее на совете магов, куда приводила меня Королева. Она даже произносила какую‑то речь, хотя сейчас я не могла уже вспомнить, была ли она из тех, кто собирался убить меня сразу, или принадлежала к группе тех, кто планировал сделать это немного позже.

Вот сейчас и посмотрим.

— Полина — это я.

Девушка улыбнулась:

— Я знаю.

Откуда?… Ну, конечно, она же маг! Интересно, может ли она что‑нибудь эдакое в реальной жизни? От старухи, у которой я жила некоторое время назад, чудес было не дождаться — никаких тебе летающих огненных шаров или невидимых слуг в доме — все чинно и очень просто: карты, свечи, отварчики, медитация…

— Тогда говорите, — согласилась я, подумывая о том, не прибыла ли моя собеседница сюда просто для того, чтобы устранить девчонку — то есть меня.

Девушка перевела взгляд на Ловчего. Тот не выказывал к нашей беседе никакого интереса, однако не сделал ни единого движения, свидетельствующего о том, что собирается уйти и дать нам пообщаться наедине. Он по‑прежнему казался равнодушным и расслабленным, однако я знала его уже достаточно хорошо, чтобы понимать, сколь обманчива в этом случае видимость. Готова спорить, он оказался бы рядом с девушкой раньше, чем она, скажем, успела бы вытащить из рукава свою волшебную палочку, или что у нее там было припрятано.

— Я пришла одна, — сказала она, разводя руки и демонстрируя отсутствие оружия.

Кстати, по собственному опыту знаю, что оно вовсе не нужно магу.

— Мой приятель, — я кивнула в сторону Ловчего, который едва заметно хмыкнул, — нам не помешает. Если не хотите разговаривать здесь и в его присутствии — это ваше право. Не я инициатор беседы.

Девушка помолчала, обдумывая мои слова.

— Хорошо, — произнесла она, наконец, — я рискую, поэтому тоже хочу соблюсти разумные меры предосторожности. Пусть он поклянется именем своей Королевы, что не вмешается в разговор ни словом, ни действием.

Ловчий медленно, будто лениво, поднял голову:

— Я поклянусь, однако лишь в том, что буду соблюдать нейтралитет ровно до тех пор, пока вы или кто‑либо из ваших друзей не попытается сделать что‑нибудь, что придется мне не по вкусу.

— Пусть будет так, — согласилась магичка.

После того как Ловчий принес требуемую клятву, она обращалась уже исключительно ко мне.

— Полина, — сказала она, — кстати, можно на «ты»? — И после моего утвердительного кивка продолжила: — Я знаю, что ты оказалась в этой ситуации не по собственной воле. Зачем тебе эта война, зачем ютиться по подвалам и пещерам? В тебе скрыты большие способности. К сожалению, сейчас они почти бесполезны для нас… Никто не слышал о магах того же племени, что и ты, однако все когда‑то случается в первый раз.

— Ты пришла, чтобы угрожать мне? — прервала ее я.

Она покачала головой:

— Нет, я пришла, чтобы предложить тебе свою помощь.

Честное слово, я едва не расхохоталась! Надо же, как заботливо!

— Разве маги договорились насчет меня? — скептически поинтересовалась я, вспомнив совет, на котором присутствовала.

Девушка взглянула на меня с откровенным интересом. Кажется, она не ожидала того, что я что‑либо знаю если не о магах, то о совете, но задавать вопросов не стала.

— Нет, совет ничего не решил. — В ее улыбке ясно читалось: «И разве можно было ожидать от них, что они способны хоть что‑то решить». — Но он — не закон для меня. В некоторых вопросах я могу действовать самостоятельно и независимо от совета. Например, заводить себе друзей.

Она закинула приманку и ожидала, что я вцеплюсь в нее, как голодная рыба в жирного червяка, не заметив за ним блеска остро отточенного крючка. Когда‑то я могла позволить себе быть наивной, но, увы, увы, времена эти прошли если не давно, то уж точно безвозвратно.

— Наверное, ваши друзья никогда не использовали вас в собственных целях? — поинтересовалась я.

Непрошеная гостья подняла руку, и краем глаза я заметила, что Ловчий напрягся. Не изменились ни его поза, ни выражение лица, но я вдруг явственно поняла, что он сейчас как сжатая пружина.

Видимо, девушка тоже почувствовала это.

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказала она. — Ну, надо же было попытаться.

Уходя, она вдруг оглянулась.

— Помни: все зависит только от тебя. Тебе дана редчайшая возможность совершать невероятное. Я знаю, что такое сила, но мне тебя жаль. Ты не справишься с этим. С этим не справился бы, наверное, никто, — она печально улыбнулась.

И в этой улыбке было столько жалящего сочувствия, что я почувствовала боль.

Зачем меня жалеть? Я не нуждаюсь ни в чьей жалости! Пусть меня ненавидят, пусть боятся, но только не жалеют! Слишком поздно! Где же вы, такие добренькие, шлялись раньше?! Где вы были, пока я еще оставалась человеком?!

На горизонте нездоровым, чахоточно‑розовым румянцем разгоралось небо. Наступало утро, и к нам возвращались наши спутники, разгоряченные недавней охотой. В этот миг, видя их довольные лица и забрызганную чужой кровью одежду, я почти завидовала им: как легко им без лишних размышлений, без мук выбора, просто, по‑животному. Они были как волки — опасные, хищные и в то же время очень простые и по‑своему безвредные, вернее, неспособные принести большую беду. Большие беды приносили другие. Например, такие, как я.

Артур, ход № 6

Еще вчера шел снег, но сегодня неожиданно наступила оттепель, и под ногами тут же образовалась вязкая каша, состоящая из смешанного с жирной грязью снега. Припарковав «Субару» в одном из дворов, Артур шел по Арбату пешком. В этот ранний час, когда день еще только начинал бороться с ночью за право царствовать над землей, здесь почти не было народа. Артур любил эти предрассветные часы, полные смутных теней и полутонов. Это было время, когда солнце, еще не вступившее в свои права, было мягким и щадящим. Это было время, когда в сердце возникали надежды на благоприятный исход. Хотя жизнь — это не роман. Никогда нельзя сказать «и жили они долго и счастливо» и поставить жирную точку. Потому что после этой точки все равно приходится жить, падать и ушибаться, а потом — вставать и начинать все сначала.

Элегантные ботинки Артура оказались уже изрядно забрызганы грязью, но он не замечал этого, погруженный в свои мысли.

— Смерть! Смерть вокруг нас! Она ищет нас! Она идет к нам! — вывел его из задумчивости хриплый старческий голос.

У зеркальной стены дорогого магазина сидело странное существо, закутанное в давно позабывшее свой цвет пальто и завернутое в многочисленные драные пуховые платки. Лицо темное, сморщенное. Даже и не разберешь, мужчина или женщина.

— Она уже близко! Берегись! Берегись! — прокаркало существо.

Артур вгляделся в нищего, пытаясь понять, кто перед ним, и вдруг почувствовал, что у того, кто сидел у стены, нет своих мыслей, только пустая оболочка, еще создающая видимость живого существа.

— И падет на землю проклятие, и потекут реки крови! И станут люди пить кровь друг друга, и пойдут брат на брата! Горе вам! Горе!

Страшное существо захихикало. Оно было таким мерзким, словно куча копошащихся червей, и Артур, почувствовав брезгливость, отшатнулся.

— Боишься, упырь? — взвизгнул нищий. — Бойся! Бойся! Скоро вам всем конец придет!

На миг Артуру захотелось убить его, раздавить, как ядовитую гадину, но чувство омерзения пересилило, и он стремительно пошел прочь, стараясь не вслушиваться в крики, несущиеся ему в спину.

Мир меняется, меняется на глазах. В воздухе витает горьковатый аромат тревоги, как будто из древней тьмы наружу вырывается что‑то большое и страшное. Неужели все это связано с Полиной?! Артур сжал виски руками. Так страшно, как сейчас, ему не было еще никогда.

Когда Артур вошел в «Элис», разговоры там словно по команде смолкли. Бывшие товарищи старательно избегали его взгляда, а в настороженной тишине буквально повисло слово «изгнанник». Он стал парией, он стал другим, не похожим на них, а значит, ему не было среди них места.

И только Януш, поставив на стойку бокал, который он по своей многолетней привычке полировал в минуту задумчивости, улыбнулся и пошел навстречу Артуру, как будто ничего не случилось и они расстались только вчера.

— Добро пожаловать, Артур, — встретил гостя принятой у вампиров фразой Януш. — Как славно, что ты зашел меня навестить.

— Удачи твоему дому, Януш, — Артур пожал протянутую руку. — Вероятно, мне не стоило приходить…

Владелец бара скользнул презрительным холодным взглядом по своим посетителям, которых внезапно одолел нездоровый интерес к дизайну пола или деревянных столешниц.

— Я рад видеть тебя, — сказал он, подчеркнув первое слово, — а тот, кому это не по нраву, может отправляться куда ему вздумается.

В зале царила напряженная тишина, поэтому каждое слово Януша было слышно во всех его углах.

Артур посмотрел на бармена благодарно. Тот никогда не являлся его другом, слишком велика была между ними разница — в возрасте, в опыте, во взглядах на жизнь, однако Януш всегда вызывал у молодого вампира уважение и симпатию.

— Садись, сейчас принесу тебе что‑нибудь, — и Януш скрылся в служебном помещении.

Артур сел за столик в углу и принялся наблюдать, как его бывшие братья, пользуясь отсутствием грозного хозяина, словно крысы, покидают бар.

К возвращению владельца в помещении остался только здоровяк‑охранник и Артур, спокойно сидящий за своим столиком.

— Вот и славно, — заметил Януш, ставя перед Артуром бокал с алым животворящим напитком и присаживаясь напротив него на крепкую деревянную лавку. — Молодежь пошла какая‑то хилая да пугливая, не в обиду тебе будет сказано.

Артур мелкими глотками отпил немного. Здесь, в «Элис», царил покой, в этом уютном маленьком мирке так и хотелось позабыть обо всех опасностях и проблемах, лежащих за прочными надежными стенами. Наверное, это было заслугой Януша, одним из проявлений его многочисленных талантов.

— Нет смысла обижаться на правду, — тихо ответил Артур. — И еще неизвестно, что будет дальше.

Януш кивнул.

— Ты, значит, тоже почувствовал это. Мир меняется, и что‑то произойдет совсем скоро… Может быть, даже завтра. Я бы посоветовал тебе уехать, но вряд ли это поможет. Все только начнется в Москве, а потом… Это только строить долго, хороший пожар может разрушить здания очень быстро.

— Я бы никуда и не уехал, — Артур допил и поставил пустой бокал перед собой.

— Понимаю, из‑за Полины.

— Да. А еще — из‑за моей матери. Она жива, — пояснил он, встретив вопросительный взгляд владельца бара. — Ты поможешь мне разыскать их?

Януш принялся задумчиво чертить на столешнице какие‑то причудливые узоры.

— Я не смогу найти Полину. Она теперь с Королевой. Но ее защищает не только Королева. Чувствую, там есть что‑то еще. Очень древнее, древнее нашей расы. Здесь я тебе уж точно не помощник. А вот с матерью… расскажи, что тебе о ней известно.

К сожалению, Артуру было известно очень мало, поэтому весь рассказ занял совсем немного времени.

— Подумаю, — согласился Януш, — знаешь…

И тут он вдруг замолчал и повернулся к входной двери.

В эту самую секунду дверь отворилась, и в помещение шагнула высокая фигура, закутанная в темный плащ с капюшоном. Охранник было дернулся, чтобы шагнуть навстречу новому посетителю, но владелец бара сделал знак рукой, повелевая ему оставаться на месте, и вышел навстречу гостю сам.

— Gr`etan,[4] — сказал он. — Добро пожаловать.

Тут незнакомец в черном плаще откинул с лица капюшон, и Артур увидел красивое бледное лицо с пронзительными стальными глазами под резко очерченными дугами темных бровей, высокими скулами и волевым подбородком, украшенным ямочкой. Это лицо было красиво неживой, пугающей красотой. Впечатление довершали густые темные волосы, длинные, достигающие самых плеч незнакомца. В этих волосах виднелись несколько тонких косичек.

Артур замер, не в силах пошевелиться. Он знал обладателя этих мертвых холодных глаз, хотя встречал его всего лишь раз. Это было, когда молодой вампир еще находился в Англии, при дворе самого патриарха.

— Рад принимать тебя под своей крышей, — говорил меж тем Януш, обращаясь к гостю на родном для того языке. — Не ждал увидеть тебя так скоро.

— Благодарю тебя, брат, — ответил тот голосом, в котором звенела сталь, — я прибыл сюда по делу.

По какому делу сюда прибыл тот, кто внушал ужас всему Английскому двору, Артур уже догадался.

Темноволосый с мертвыми глазами прошел к одному из столов и тяжело опустился на скамью. Артур знал, что его спокойствие и медлительность обманчивы, как обманчив первый весенний солнечный день. За всем этим таилась невероятная мощь семисотлетнего рыцаря, ставшего ныне темным рыцарем ночи и носящего гордое, многозначительное прозвище — Меч патриарха. Не знающий промаха карающий меч.

И в этот момент Артур понял, что Полине, как никогда, угрожает страшная опасность.

Глава 4

День мы провели в сыром грязном подвале. До нас здесь обитали бомжи, но при нашем появлении они быстро исчезли, даже не попытавшись отстаивать права на свою территорию, как бегут шакалы при появлении львов. У бомжей, как и у бродячих собак, неплохо развито чувство опасности, и это иногда здорово выручает их. Мои новые товарищи были сыты и довольны прошедшей охотой, поэтому преследовать столь жалкую дичь не стали, а вместо того, расположившись с удобством, завели разговор о прошедшей ночи. Сладких воспоминаний хватило на весь день. Слушая их, я тихонько радовалась, что не присутствовала при этом. Теперь я лучше понимала Ловчего: спутать охоту и скотобойню никак нельзя.

Я, соскучившись, просила у Ловчего отпустить меня прогуляться, но он даже не стал меня слушать.

Наконец, день закончился. Настала ночь, и дикие, радуясь, как выпущенная на волю младшая группа детского сада, высыпали на улицу. За день меня одолела такая тоска, что я даже подумывала, не пойти ли мне с ними. И то развлечение, пусть и немного сомнительное.

— Пойдем, — неожиданно поманил меня Ловчий.

— Куда? — я так растерялась, что застыла, как дура, хлопая ресницами.

— На охоту. Или ты передумала?

— Нет! Иду!

Мы вышли из подвала, и я заметила у дома Виолу. Она проводила нас недобрым взглядом, который едва‑едва не прожег в моей спине дырку.

Ловчий быстро шел по серым пустым улицам окраины города, я следовала за ним, без любопытства поглядывая по сторонам. Вскоре мы вышли к небольшой железнодорожной станции. Наблюдая, как легко Ловчий ориентируется даже в незнакомой местности, я начинала подозревать, что это — один из его талантов или просто звериное чутье, не подводившее его, кажется, ни разу.

Мы сели в электричку. Спрашивать, куда мы едем, было бесполезно. Скорее всего, мой молчаливый спутник ответит: «На охоту», и этим и ограничится.

Наш путь привел нас к высокому серому зданию. Оно почти терялось на фоне других питерских зданий и тем не менее обладало своими художественными особенностями. Высокие арочные проемы окон, женские фигуры‑кариатиды, поддерживающие крышу, лепные цветы. Кажется, все это относилось к стилю модерн и было построено где‑то в конце девятнадцатого века. Темно‑серый цвет удивительным образом обезличивал все строения, сводя на нет все их архитектурные излишества, зато это здание смотрелось вполне органично на фоне такого же темно‑серого пасмурного неба.

На здании не имелось никаких табличек, однако оно, возможно, из‑за своей серости казалось мне очень казенным.

Ловчий обошел вокруг него и встал неподалеку от одной из дверей — так, что его не было видно ни от дома, ни с дороги. У подъезда стояло несколько дорогих машин. Одну из марок я узнала сразу — точно такая же была у отца Виолы, и он иногда приезжал на ней за дочерью в школу.

Я присела на корточки рядом с Ловчим и тоже принялась ждать, что же будет. Он стоял совершенно неподвижно — тело расслаблено, глаза прикрыты. Со стороны могло показаться, будто он задремал.

Минут через десять, когда я стала терять терпение и уже хотела спросить, чего же мы ждем, к подъезду подъехал большой белый «Мерседес» из породы тех длинных и странных машин, которые обычно арендуют для свадеб или прочих пышных церемоний.

Сначала открылась дверца со стороны водителя, и оттуда вышел высокий крепко сложенный брюнет, без сомнения, вампир — я почувствовала это вдруг и так ясно, как будто сама видела его становление. Он внимательно огляделся, разумеется, не заметив нас в нашем убежище, затем почтительно распахнул пассажирскую дверцу и застыл, вытянувшись во весь рост, словно на параде.

Целую минуту ничего не происходило, все было тихо. Затем из машины показался господин среднего роста, в черной шляпе и черном пальто, подбитом по воротнику гладким черным мехом. Даже шляпа не мешала разглядеть его странную прическу с пышными бачками по краям лица. Волосы уже были тронуты сединой, так что на вид ему было лет за сорок, исключая, конечно, ту добрую сотню лет, когда он уже не старел и почти не изменялся. Господин оперся на черную отполированную трость с красивым резным набалдашником, а из недр машины тем временем показался еще один персонаж. На этот раз — девушка. Совсем юная, лет семнадцати, в длинной пушистой шубке, с золотистыми распущенными волосами. Самое удивительное, что она‑то была живой! Я нутром чувствовала, как бьется кровь в ее жилах.

Удивленная, я взглянула на Ловчего. Тот смотрел на приехавших по‑особенному, и его тонкие губы кривила презрительная насмешка.

Шофер и, видимо, по совместительству охранник подошел к двери подъезда, стукнул особым образом, и дверь распахнулась. Я увидела, как усатый швейцар низко поклонился господину с тростью, а тот, не глядя ни на кого, прошел внутрь вместе с прильнувшей к нему девицей.

Охранник‑шофер последовал за ними, и дверь тут же закрылась.

Я снова перевела взгляд на Ловчего. Он довольно улыбался.

— Кто они? — не выдержала я.

— Какая‑то шишка из Питерского Дома, — сообщил Ловчий, с отрешенным видом чистя ногти небольшим складным ножом. — Бывший генерал. Ненавижу генералов. Завидная добыча.

— А девушка? Она же… — я не решалась произнести слово «живая».

— Да, — равнодушно кивнул Ловчий. — Она одна из слуг. Она помогает ему ненадолго чувствовать себя живым. А еще он пьет ее кровь. Понемногу, как хорошее вино. Впрочем, готов поспорить на что угодно, что иногда он увлекается, и девушек приходится заменять…

— Ты имеешь в виду, что он их убивает?! Но это же недопустимо! В Московском Доме не пьют живую кровь! Только донорскую…

Ловчий на миг отвлекся от своего занятия и презрительно посмотрел на меня.

— И ты им поверила? Хотя, конечно, не все вампиры могут позволить себе такую роскошь, но некоторые избранные — уж точно. Да и что значит смерть какой‑то безвестной девчонки? Ничего! Это маленькое недоразумение всегда так легко замять.

— А что об этом думает девушка? Почему не сбежит?

Ловчий по‑прежнему занимался своими ногтями.

— Девушка привязана к своему господину, — небрежно сообщил он. — Она даже получает определенное удовольствие в тот миг, когда вампир пьет ее кровь, и подсаживается на это как на наркотики.

Я вспомнила свои ощущения, когда поила кровью раненого Артура, и кивнула.

— К тому же, — продолжил Ловчий, — со временем она становится все бесполезнее ему, утрачивая свои человеческие качества и живость. Люди не могут жить рядом с вампирами и оставаться прежними. Постепенно из них исчезает… — он задумался, подбирая слово, — начинка. Они превращаются в ходячую оболочку, привычно исполняющую свои прежние обязанности.

— А что это за место? — снова спросила я. — Нечто вроде клуба «Элис» в Москве?

— В общем да. Место для развлечений. Местная шайка проводит здесь время. Пьет, играет в бильярд, создавая видимость какого‑нибудь старого столичного клуба. Эти господа умудряются устроиться так, будто ничего на свете не изменилось и на дворе по‑прежнему как максимум девятнадцатый век.

— А ты? Сколько тебе лет? Как тебя зовут? — вдруг поинтересовалась я.

Ловчий бросил на меня яростный взгляд и отвернулся. Странно, мой вопрос вызвал в нем совершенно человеческие чувства. Мне даже показалось, будто ему больно. С чего бы это?…

Мы помолчали. Ловчий взял в руки прутик и принялся аккуратно обстругивать его.

— Мы будем охотиться на того генерала? Ты знал его?

Мне, безусловно, следовало бы заткнуться, но журналистская натура не давала покоя. Вопросы буквально распирали меня.

— Они все одинаковы, — бросил Ловчий, отвечая только на последний вопрос.

Время тянулось медленно. Никак не могу привыкнуть к необычному для себя ритму жизни. Раньше времени всегда не хватало: уроки, журналистский кружок, интересные книги, читаемые мной запоем… Дни проносились, будто я смотрела на них с бешено вращающейся карусели. Теперь же времени вдруг оказалось в избытке, или я пока что не понимала, как тратить свою персональную вечность.

К дому подъехали еще несколько машин, оттуда выходили вампиры и скрывались за массивной дверью клуба. Ловчий никак не реагировал на них, и я понимала, что жертву он себе уже выбрал и будет ждать ее хоть до скончания веков. Мне не оставалось ничего иного, как тоже запастись терпением.

Маясь от скуки, я посматривала вокруг и едва не пропустила момент, когда бывший генерал и его юная спутница вышли из здания. Я только заметила, как напрягся Ловчий. Его ноздри чуть заметно раздувались, как у охотничьей собаки, почувствовавшей добычу, а сам он весь был напряжен и собран. Наблюдать за ним оказалось даже интереснее, чем за его жертвой. Никогда не ощущала такого азарта. От Ловчего он шел волной, да что уж там — девятым валом!

Хлопнула дверца машины, довольным котом заурчал мотор, и «Мерседес» осторожно тронулся с места.

— За ними, — тихо скомандовал Ловчий, и мы, по‑прежнему стараясь не покидать тени деревьев, бросились бегом за набирающей скорость машиной.

Ловчий легко бежал впереди меня, с сумасшедшей ловкостью огибая кучи грязного снега, пни, урны, перескакивая через ограды и молнией пересекая открытые пространства. Все эти препятствия, будто сами избегали его и, как нарочно, попадались под ноги мне. Нет, конечно, я преувеличиваю. На мою долю достались далеко не все питерские ограды, не все кучи снега удостоились принять меня в свои объятья. Только половина из них, но, по чести сказать, мне хватило и этого.

Вскоре я потеряла Ловчего из вида, однако, как ни странно, по‑прежнему четко осознавала, куда мне бежать. Выходит, с тем, кто дал тебе свою кровь, у тебя и вправду возникает особая связь, ничуть не слабее, а возможно, и крепче любви. Некое своего рода единение. Хотя, возможно, мою чувствительность обостряли мои собственные способности.

Минут через пятнадцать спринтерского забега я добралась до невысокого красивого дома. Ловчего я заметила сразу. Он стоял, глядя на одно из темных окон, и улыбался. Я уже говорила, что у него совершенно особенная улыбка? Сравнение с волчьим оскалом показалось бы тут наиболее уместным.

— Он там? — спросила я, проследив его взгляд.

Ловчий молча кивнул и поманил меня пальцем, кивком головы указав на будку, в которой сидели два охранника.

Он двигался впереди меня. Незаметный, как тень тени. Мне казалось, будто он танцует, и, глядя на него, я испытывала восхищение напополам со жгучей завистью.

Подобравшись к будке, Ловчий остановился и подождал, пока я преодолею последние разделяющие нас метры и присоединюсь к нему.

Он что‑то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я с удивлением поняла, что это стишок:

Тише,

Мыши,

Кот

На крыше.

Поохотиться

Он вышел.

Месяц

На небе белеет.

Здесь

Никто не уцелеет.

Я осторожно взглянула в окно. Двое — я вдруг почувствовала, что это — молодые вампиры, — переговаривались, лениво поглядывая в мониторы. Кажется, спокойная жизнь не пошла Питерскому Дому на пользу — непохоже, что его обитатели серьезно готовы к неприятностям, а ведь до них уже должны были дойти сведения о событиях прошлой ночи. Или еще не дошли? Ну, насколько я уже успела узнать Ловчего, Питерский Дом, без сомнения, услышит о нас, причем в самое ближайшее время.

Держась в тени будки, подальше от камеры, направленной на ворота, Ловчий одним прыжком перемахнул через ограду и оглянулся, явно ожидая от меня подобных подвигов. Никогда не числила среди своих родственников обезьян, да и физическая подготовка никогда не являлась моей сильной стороной. Я молча пожала плечами, демонстрируя полную безнадежность этой затеи. Но Ловчий протянул мне руку, недвусмысленно намекая на то, что прыгать через забор все‑таки придется. Я коснулась его руки и невольно дернулась. От его ледяной ладони словно пробежала искра, и на миг я увидела странную картинку: белый снег, испещренный некрасивыми красными пятнами, прожегшими его до самой земли, лежащее прямо под ногами тело в серой шинели с неестественно вывернутой головой, пустые блеклые, как у мертвой птицы, глаза, догорающий костер с опрокинувшимся котелком, валяющимся на седых от пепла углях… Секунда — и все пропало. Но Ловчий тоже почувствовал что‑то, потому что крепкая сильная рука ощутимо дрогнула, а по лицу пробежала непонятная гримаса — то ли удивление, то ли боль, то ли испуг.

— Прыгай! — велел он.

Я поставила ногу на завиток ограды и, к собственному удивлению, довольно легко перемахнула через нее. Хотя, возможно, это Ловчий втащил меня.

Как только я оказалась внутри, он тут же убрал свою руку. Мне показалось или он действительно избегает встречаться со мной глазами?

Все вокруг было по‑прежнему. Теперь, когда мы приблизились к двери будки, я могла слышать каждое произнесенное внутри слово.

— Эта раса почти такая же, как мы, — говорил один из охранников, и я заинтересовалась: неужели мои знания сегодня обогатятся, а на земле кроме людей, магов, богов и вампиров существует еще кто‑то. — Сильные, выносливые, быстрые. Правда, скачут по деревьям и питаются всякой хренью. А сами здоровенные такие и синие с косичками, в которых запрятаны USB‑порты. Когда герой, Джек, значит, попал к ним, они приняли его в свое племя потому, что в него влюбилась дочка вождя и великой жрицы…

Я едва верила своим ушам! Они обсуждали какой‑то фильм. Представив себе вампира, сидящего с попкорном в первом ряду кинотеатра, я чуть не расхохоталась в голос. Вот так пародия на загадочный и романтичный облик вампира! Впрочем, кто‑кто, а я уже давным‑давно поняла, что в вампирах нет ни капли загадочности и ни грамма романтичности.

Ловчий, стоящий на шаг впереди меня, кивнул, давая знать, что сейчас все начнется. Все действительно произошло очень быстро. Один удар — и дверь в сторожку распахнулась. Я, уже накопившая на кончиках пальцев силу, швырнула ее в одного из вампиров, Ловчий набросился на другого. Мне казалось, будто я смотрю кино. Сейчас нажата пауза, и все фигуры смешно застыли. Охранник, схватившийся за грудь, куда пришелся мой удар, второй, из горла которого от когтей Ловчего брызнули и зависли в воздухе маленькие алые капли крови.

— Отомри! — командую я, хлопая в ладоши, и в мир возвращаются движение и звук. С грохотом падает на пол тело, а Ловчий, подскочив к еще стоящему на ногах охраннику, сворачивает ему голову.

Справиться с ними оказалось совсем не трудно. Совсем как с детьми! Да, разбаловались они тут, в Питерском Доме.

Покинув будку, мы с Ловчим направились к зданию.

— Он недалеко, на третьем этаже, — сказал Ловчий. — Мы придем с улицы.

Я пожала плечами: с улицы так с улицы, ему виднее.

Теперь, когда некому было отслеживать наши перемещения на мониторе, мы без труда взобрались по водопроводной трубе на третий этаж. Там, словно специально, шел широкий декоративный карниз. Если прижаться спиной к стене дома и не смотреть вниз, по нему вполне можно идти.

— Сюда, — кивнул Ловчий на одно из окон.

По карнизу мы добрались до указанного окна. Изнутри оно было занавешено плотными бархатными шторами.

Ловчий прислушался, затем вынул из кармана маленькую серую вещицу, немного похожую на пилку для ногтей, и с нажимом провел ею по стеклу. Звук был негромкий, но весьма неприятный, я даже поежилась. Бархатные шторы, призванные, как я понимаю, спасать обитателя этой квартиры от солнечного света, сослужили на этот раз хорошую службу, заглушая все звуки.

Так тихо, как умел только он, Ловчий выдавил стекло, ловко подхватив его как раз в тот момент, когда оно едва не упало, и мы шагнули в комнату, почти не потревожив темно‑бордовые бархатные портьеры, спускающиеся до самого пола.

В комнате горели свечи, мягким светом обволакивая красивую картинку. На диване, покрытом белоснежной пушистой шкурой, лежала уже виденная мною девушка. Ее длинные волосы рассыпались вокруг головы сияющим нимбом. Голова была запрокинута, а по длинной белоснежной шее медленно стекала тонкая струйка крови.

Я буквально не могла отвести от нее взгляд и не сразу заметила мужчину. Того самого генерала.

Из оцепенения меня вывел голос Ловчего.

— Доброй ночи, ваше превосходительство!

Я вздрогнула, словно просыпаясь ото сна. Ловчий уже находился в центре комнаты и стоял навытяжку перед мужчиной с пышными бачками.

— Вы кто такой? — скрипучий голос генерала был полон презрения.

— Одиннадцатого гренадерского Фанагорийского генералиссимуса князя Суворова, ныне Его Императорского Высочества Великого Князя Дмитрия Павловича полка, подпоручик, господин генерал! — отрапортовал на одном дыхании Ловчий.

Я смотрела на него в изумлении: он что, окончательно рехнулся?

Тем временем девушка приподнялась на локте, и капля крови, начертив на руке тонкую ломаную линию, упала на белую шкуру. Я сглотнула.

— Как ты посмел! Кто дал тебе право врываться ко мне?! Да я за меньшее под трибунал отдавал! — закричал генерал, видимо, вдруг позабывший, кто он теперь.

— Прощеньице просим! — ответил Ловчий таким нарочито‑гнусавым голосом, что ни у кого не осталось сомнений, что он всего лишь ломает какую‑то странную комедию.

— Издеваешься? — генерал нахмурился.

— Так точно‑с! — отрапортовал Ловчий и одним ударом свернул генеральскую голову.

Пора поучаствовать в представлении. Я вышла из‑за шторы.

Но тут свою роль разыграла девушка.

— Убийца! — завизжала она и кинулась… на Ловчего.

Она царапалась и кусалась, словно взбесившаяся зверушка. Неужели она и вправду так привязана к тому, кто долгое время мучил ее и пил ее кровь, к тому, кто в одну прекрасную ночь, как и говорил Ловчий, скорее всего, просто выпил бы ее до дна.

— Отдай ее мне! — попросила я Ловчего.

Тот кивнул, отступая. И я, схватив девушку за волосы, рванула ее на себя и, припав к шее, принялась пить. О, на вкус она была потрясающа! Я пила и пила, не в силах остановиться, чувствуя тепло ее тела и угасающее биение жизни. «Тук‑тук…» — стучало ее испуганное сердце. «Тук… Тук…» Тишина…

Я осторожно опустила на пол тело и вытерла окровавленные губы.

Ловчий сидел в массивном кресле с высокой спинкой, отделанной деревом, и задумчиво, изучающе смотрел на меня.

— Тебе повезло, что твой генерал так растерялся при твоем эффектном появлении, — заметила я на обратном пути.

Ловчий усмехнулся. По всему было заметно, что он доволен прошедшей охотой.

— Это не везение, — обронил он.

— А что же?

Мы шли по серому бульвару, рассвеченному фонарями, казавшимися мне во мраке влажной ночи смазанными акварельными пятнами.

— Я знал, как он поступит. Видеть мир глазами своей жертвы — это часть охоты. Помнишь, я говорил тебе.

Я остановилась.

— То есть ты хочешь сказать, что понял, как он поступит, за те считаные минуты, это мы его видели? — Я едва удерживалась от того, чтобы схватить Ловчего за рукав грубой кожаной куртки, развернуть к себе и заглянуть в холодные волчьи глаза в поисках ответа.

— Я знал таких, как он, — терпеливо объяснил Ловчий.

— А если бы ошибся?

— Охотник не ошибается, иначе он уже не охотник.

Глава 5

Я задремала днем, в нашем убежище, в подвале. И мне пригрезился очень странный сон. Будто мы с Артуром, взявшись за руки, бежим по дороге. Впереди — море, переливающееся и искрящееся всеми оттенками синевы — от темно‑бархатного до нежно‑голубого, почти белого.

На берегу, покрытом круглыми белыми камешками‑голышами, у самых волн, стоит небольшой белый домик с красной крышей. Солнце, пригревшись, довольной кошкой дремлет на его стене, а деревянные створки окна раскрыты настежь навстречу морю и небу.

Я слышу, как бьется о камни море и шуршит, отступая, как смятая бумага, в которой мы хранили новогодние игрушки. Мы бежим, и я снова чувствую себя живой, настоящей. Я чувствую тепло и перекаты гальки у себя под ногами, и руку Артура, и биение его сердца… И в этот миг все мое существо, с макушки головы до самых пяток, пронизывает счастье. Оно такое же острое и резкое, как боль. Счастье в чем‑то сродни боли, и от него иногда тоже хочется плакать. Когда оно такое большое, что не помещается в тебе и выплескивается наружу сверкающими брызгами. Его так много, что хочется черпать его горстями и бросать вокруг, делиться им со всем миром.

Мне так хорошо в этом сне! Я смотрю на Артура и смеюсь. А потом мы вместе, рука об руку, подходим к дому у моря.

— Это тот дом, о котором ты говорил? — спрашиваю я, не ожидая ответа потому, что и сама прекрасно знаю: это именно тот дом.

Я касаюсь ладонью стены, нагретой солнцем.

— Погоди, — говорю я Артуру, — я посмотрю, что там внутри.

Почему‑то я чувствую ответственность за Артура, я должна первой войти в дом и проверить, все ли там в порядке.

— Не ходи! — Артур сжимает мою руку. Темно‑вишневые глаза умоляюще глядят в мои.

Мне очень смешно. Счастье щекочет мой живот, и меня буквально распирает от смеха.

— Я вернусь, мой сказочный принц! — говорю ему я и, выпустив его руку, открываю дверь и вхожу внутрь.

И сразу оказываюсь в темноте. Она такая плотная, что можно резать ножом. Она забивается в легкие, мешая дышать.

Я с ужасом ощупываю входную дверь, открывающуюся внутрь, и понимаю: на ней нет ручки, и я уже никогда не вернусь в тот солнечный мир, где на берегу моря остался тот, кого я люблю… или любила?… В темноте все кажется иным, слова и мысли путаются и смешиваются, как высыпанные в миску горох и чечевица. Неужели мне, как Золушке, придется разбирать их по крупинке?

Я иду. Целую вечность иду сквозь липкую тьму, чувствуя, как она пятнает мою одежду, мои мысли, мое сердце. С каждым шагом я словно растворяюсь во тьме, смешиваюсь с ней. Она смертельным ядом проникает в мою кровь и вот уже течет по моим венам.

— Ты моя. Ты всегда была моя. Ты плоть от плоти моей, — шепчет мне мгла. — Ты мое порождение и мое оружие. Мы с тобой изменим этот мир. Зачем называть светом то, что дает повисший в небе желтый шар. «Свет» и «тьма» — всего лишь слова, пустые оболочки. Хочешь, мы назовем светом меня? Мы заставим людей поверить в это. Вместе мы сможем все.

Вокруг меня была тьма. Она наполняла меня целиком, без остатка, и я подумала, что, возможно, мира за ее пределами просто не существует — он сгинул, растворился. Остались только мы вдвоем.

— Нет… — ответила я. — Да…

И открыла глаза.

Первое, что я увидела, — ненавидящий взгляд Виолы. Она больше не дразнила меня, не цеплялась ко мне, и это было нехорошим признаком. Или хорошим. Как посмотреть.

Заметив, что я тоже смотрю на нее, Виола поспешно опустила глаза. Она сидела среди остальных диких и, как ни странно, вполне вписывалась в их компанию. Она стала почти такой же, как они, и даже разжилась кожаной курткой и облегающими джинсами. Волосы грязные, на щеке — след от пальцев — засохшая кровь. Забавная. Нет, не стоит смотреть на нее. Пусть думает, что я не догадалась о том, кто виноват в том, что меня, как лисицу, гоняли по узким коридорам и лазам. Пусть расслабится. Я уже научилась ждать.

Я перевела взгляд на Ловчего. Он сидел на корточках у стены. Как всегда, один. Лицо спокойно, глаза прикрыты. Казалось, он вслушивается во что‑то внутри себя. Это одиночество и независимость начинали меня злить. Он нужен мне. Очень нужен. Без него я не справлюсь. Только прошедшей ночью мне показалось, будто между нами протянулась связь, а теперь он опять закрыт на все замки.

Никак не могу понять, что он думает обо мне. Когда он рассказывал мне об охоте или когда мы вместе бежали по ночному Питеру, он был открыт, мне казалось, что он доверяет мне, но потом взгляд вдруг опять стал колючим и цепким или, хуже того, холодным и безразличным, словно я — его задание, вот и все. Черт бы побрал эту Королеву! Интересно, какое влияние она оказывает на него. И еще интереснее: как это влияние нейтрализовать и разрушить?…

И только я подумала о Королеве, как мне показалось, будто я ощущаю ее присутствие. Где‑то здесь, рядом с нами. Рядом с Ловчим. Я почти видела прозрачную призрачную фигуру. Но нет, конечно, это только игра воображения.

В эту минуту Ловчий открыл глаза.

— Следующей ночью, — негромко произнес он, и все разговоры тут же смолкли, — вы продолжите охоту без меня. Мне нужно будет покинуть вас на некоторое время по одному важному делу. Я только что говорил с Королевой. Будьте осторожны, питерцы уже знают о нас. И еще. Это наша последняя ночь здесь. Я появлюсь ближе к рассвету, и мы отправимся домой.

Вампиры встретили слово «дом» с энтузиазмом. Смешно, даже им, вечным бродягам и скитальцам, нужна иллюзия дома — места, где тебя всегда примут, где можно укрыться ото всех невзгод и непогод.

Я вспомнила свой сон о белом доме, до краев наполненном тьмой. Дома тоже бывают разными. Возможно, каждый получает дом по заслугам. Но нет… об этом я не хотела думать.

Этой ночью я осталась одна.

Участвовать в общей охоте мне не хотелось. Вместо этого я отправилась бродить по питерским улицам. В Питере я была всего один раз, давным‑давно, классе, наверное, в седьмом. Тогда город выглядел для меня иначе. Может быть, дело в том, что в те времена я смотрела на него с родителями, гуляя по улицам и проспектам солнечными летними днями, а сейчас — одна, темной зимней ночью.

Расстилавшийся передо мной город показался мне мрачным и готичным. Из‑за облаков, дополняя впечатление, выглядывала половинка бледной, словно усталой, луны, здания казались массивными и замкнуто‑равнодушными. Я любовалась их величественной архитектурой — лепными карнизами, высокими портиками, фигурами, украшающими вход или поддерживающими крышу. Город, безусловно, был красивым, но вместе с тем абсолютно чужим, равнодушным. Я шагала по его раскрытой ладони, пытаясь поймать хотя бы тень былых ощущений — тех, что возникали у меня, когда мы с родителями заходили в уютные кафешки, пили очень вкусный кофе с невероятными пирожными или когда я осторожно прикасалась ладошкой к теплому боку пригревшегося на мосту огромного каменного льва… Ничего. Пустота. Как там было у Андерсена: «Ах, мой милый Августин! Все прошло, прошло, прошло»?…

Я не боялась ночного города. Если уж на то пошло, это он должен был бояться меня. Несколько раз мне навстречу попадались компании, иногда меня окликали, пытаясь познакомиться, подвыпившие парни, но мне ни разу не пришлось давать никому настоящий отпор. Даже жаль, возможно, это меня бы взбодрило и позабавило. В каком‑то роде я чувствовала себя обманутой. Так бывает, когда вместо конфеты тебе подсовывают пустой, умело свернутый фантик.

Наконец, мне надоело гулять, и я направилась к нашему убежищу. До рассвета было еще далеко, как минимум несколько часов.

Немного поплутав по Питеру, я добралась до нужной улицы. Окраина Питера больше напоминала Москву — те же новые здания и густо заставленные разнообразными машинами дворы. Луна на небе еще сильнее побледнела и исчахла, словно анемичная девица. Шел, кажется, пятый час утра, на улице не было ни души, а за темными окнами многоэтажек спали люди. Тишина казалась абсолютной. Звук моих шагов разносился далеко.

Дома молчаливо глазели на меня слепыми темными окнами, но с каждым шагом я все яснее ощущала, что в окружающем мире что‑то не так. Я бы почувствовала это и раньше, если бы не была так погружена в собственные мысли. Теперь же отступать поздно. Я подобралась, стараясь не показать невидимым наблюдателям (а я уже не сомневалась, что они имелись) своей настороженности. Мозг лихорадочно искал выход. Сейчас все зависело от того, кто именно устроил эту засаду и на кого: цель я или случайная жертва. По одной стороне улицы потянулся строительный коридорчик. Если войти туда, я буду защищена от тех, кто наблюдает за мной сверху, скажем, с окрестных крыш. Нужно постараться дезориентировать своих противников.

Я неторопливо, как ни в чем не бывало, направилась к присмотренному укрытию, и в этот момент что‑то, рассерженной мухой прожужжав мимо моего уха, ударилось в тротуар, выбив из него асфальтовую крошку. Тут уже не до шуток. Чувствуя, что время не ждет, я припала к земле. В тот же момент еще одна пуля просвистела у щеки, опалив кожу. Ничего, пустяки. Главное — я вовремя успела пригнуться, и пуля не угодила в голову.

Из‑за здания выскочила серая тень и метнулась ко мне. Сбоку и сзади надвигались другие тени. Хотят взять в кольцо. Загнать, как добычу. Ничего, еще посмотрим, кто кого.

Собрав силы, я представила, что на ближайшего ко мне нападавшего обрушивается стена. Он покачнулся и упал. Отлично, получилось. Теперь — бегом, не теряя времени.

Я вскочила на ноги и бросилась прочь. Преследователи не отставали. Теперь я ясно понимала, что это — вампиры. Это была странная погоня. Такая же быстрая и тихая, как Призрачная охота. Усталая луна в удивлении глядела на нас из темноты своего зрительного зала.

Вперед, только вперед. Хорошо, что вампиру не нужно дышать. Дыхания у меня бы точно не хватило. Обернулась, бросила во врагов сгусток силы и, не дожидаясь результата, помчалась дальше. Быстрее, еще быстрее.

Они оказались хорошими загонщиками. Впереди была засада, на которую меня гнали, как глупого олененка. Ну ничего, у олененка тоже есть рожки. В груди поднималась волна злости и ярости.

«Впусти меня», — шепнула мне тьма, и я поняла, что, если впущу ее, моим преследователям не поздоровится. Я не знала, что будет со мной в этом случае, но это казалось уже не столь важным. Загнанному зверю не остается ничего другого, как только показать свои зубы. Остро отточенные зубы, как в моем случае.

Я улыбнулась, вернее, оскалилась совершенно по‑волчьи. Смотри, луна, любуйся со своих высот. Тут будет, чем полюбоваться!

Сознание еще держалось во мне, но я уже чувствовала, как его заволакивает черной дымкой. Они еще пожалеют! Сейчас…

Один из наступавших на меня преследователей вдруг схватился за грудь, в которой, словно копье, торчал металлический штырь ограды.

— Быстро! За мной! — услышала я знакомый голос.

Тьма, разочарованно заурчав, отступила, будто испугавшись протянутой руки Ловчего.

Выстрел. Еще выстрел. Но мы уже неслись прочь по узкой петляющей улице.

— Уходим, здесь уже чисто, — бросил через плечо Ловчий.

Наверное, это особая способность — всегда появляться вовремя. Ни раньше ни позже. Как раз в ту секунду, когда это действительно необходимо.

— Ты всегда будешь меня спасать? — спросила я, когда мы, наконец, оторвались от погони.

Ловчий промолчал, напряженно прислушиваясь и принюхиваясь.

— Откуда ты вообще взялся? — не отставала я.

— Встретился с остальными, — неохотно пояснил он. — Виола сказала, что почувствовала засаду, и они обошли стороной место, где находилось наше прошлое убежище.

Виола, значит?… Все чудесатее и чудесатее. И откуда, интересно, у нее такие чудесные способности и столь тонкий нюх? Готова спорить: это «ж‑ж‑ж» неспроста. Что, если она по своей доброй милой привычке навела на меня вампиров из Питерского Дома?… Сделать это, наверное, не так трудно. Достаточно позвонить, скажем, в милицию и анонимно сообщить о том, что она, мирная гражданка, в курсе, где скрываются преступники, уже вторую ночь творящие бесчинства на питерских улицах. Судя по Москве, у вампирских Домов были свои люди в милиции. А что, блестящая комбинация и, надо сказать, почти что удавшаяся.

— Все тихо. Возвращаемся, — Ловчий, наконец, посмотрел на меня и тут же нахмурился. — Их натравил кто‑то из наших? Ты знаешь кто? Догадываешься?

Он схватил меня за плечи, а я улыбнулась. Так солнечно, как только могла.

— Нет, конечно. С чего ты взял? Никто из диких не предал бы своих. Это совершенно не их методы. Нас просто выследили — и все. Возможно, случайно, а может, Питерский Дом сильнее, чем мы думали. В конце концов, прошлой ночью мы неплохо порезвились на их территории…

Я постаралась вложить в голос всю возможную уверенность, и Ловчий, пристально глядевший на меня, похоже, поверил.

Отдавать ему Виолу я не собиралась. Мне доставит удовольствие расправиться с ней самой. Только она и я. Ну и немного тьмы, раз мы с ней теперь так подружились.

Глава 6

Размеренно стучали колеса, нагоняя привычную дорожную скуку. Мы возвращались в Москву. На этот раз — все в одном вагоне. Вылазка удалась. Среди нас нет потерь, а Питерский Дом просто наверняка стоит сейчас на ушах, чему, готова спорить, значительно поспособствовала наша с Ловчим индивидуальная вылазка. Уничтожить одного из влиятельных членов Дома, причем прямо в его логове, — это довольно неплохо. «Подергать смерть за усы», — так, кажется, говорил один литературный персонаж.

— Подходит ко мне парень со здоровенной такой палкой… — делился впечатлениями один из диких, рыжий, лохматый детина.

— Двоечник! Это не палка, а бейсбольная бита, — поправил его другой вампир, по виду — бывший спортсмен. — У нас в бейсбол никто не играет, а биту купить — без проблем. Я сам такую раньше в багажнике возил. На всякий случай. А теперь она мне вроде как и без надобности… — он задумчиво почесал бритую голову, покрытую коротким ежиком волос.

— Да как бы она там ни называлась! Хоть лопатой! — обиделся рыжий. — Дело не в том! Подходит он ко мне, значит, с этой… битой и говорит: «Что у тебя, парень, проблемы?» А я ему: «Нет, парень, проблемы — у тебя».

— Ага, — согласился спортсмен. — Против нас с бейсбольной битой не попрешь. Как факт. Мне вот хоть кирпичом по башке бей — никакого прока!

Эти разговоры я слышала, наверное, уже раз двести. И все равно удивлялась: как мало нужно моим случайным сотоварищам. Они не думают о прошлом, не беспокоятся о будущем, их не волнуют политические заморочки, не терзает жажда власти, не колышет финансовое положение. Они рады, когда удается, как выражаются в американских фильмах, «надрать кому‑нибудь задницу». А ведь им хорошо и просто, они по‑своему счастливы.

И опять нас было только трое — тех, кто выпадал из дружной компании, кто не травил байки о прошедшей охоте и не хвастал крепостью собственных мышц. Состав этой троицы оставался неизменен: Ловчий, Виола и я. Наши мысли выходили за рамки привычного круга: «охота — голод — добыча», каждого из нас терзали свои страсти, у нас были собственные цели и устремления, в отличие от остальных, которым хватало целей и устремлений их Королевы. Забавная троица, ничего не скажешь!

Ловчий, не слушая разговоров, писал что‑то в потрепанном кожаном блокноте (Неужели стихи? Как бы незаметно подсмотреть…), а Виола, забившись в угол, порой бросала на меня быстрые злые взгляды, видимо, надеясь, что один из них все же превратится в ядовитую змею и ужалит меня.

Обстановка казалась как раз подходящей для моих целей. Я встала и, мимоходом отметив, что Ловчий по‑прежнему пишет, а компания вампиров увлеченно обсуждает прошлые подвиги, неторопливым прогулочным шагом двинулась к Виоле.

Она поднялась мне навстречу. Я видела, что она боится меня каким‑то суеверным страхом. Страх проступал сквозь ее ненависть резкими движениями, мелькал, запрятанный глубоко‑глубоко в глазах.

И в ответ на этот страх, который я даже не столько видела, сколько чувствовала десятым чувством, в груди поднималась тяжелая мутная волна.

— Привет, — проговорила я одними губами. — Как славно, что ты заботишься о моем здоровье и устроила для меня этот факультативный урок физкультуры…

— О чем это ты? Не понимаю, — холодно ответила бывшая дочь владельца банка Карпушкина.

Все‑таки жаль, что ее театральная карьера осталась в области невозможного, — из Виолы вышла бы неплохая актриса.

Я люблю, когда умеют держать себя, но ненавижу, когда мне пытаются лгать.

— Пожалуйста, не скромничай, — улыбнулась я. — Думаю, прошлая тренировка в пещерах тоже целиком твоя заслуга. Спасибо, прекрасно размялась и теперь хочу отблагодарить тебя. Отплатить, так сказать, взаимностью. Добро пожаловать в волшебный мир сновидений!

С этими словами я схватила ее за руку и закрыла глаза, рывком утягивая бывшую одноклассницу вслед за собой, во тьму.

Темнота вокруг была вязкой и живой. Я чувствовала ее дыхание, а еще знала, что теперь она не причинит мне вреда. Мы теперь с ней заодно, мы с ней одной крови.

Я взглянула на Виолу. Она выглядела несколько иначе, чем в обычном мире, — испуганная потерявшаяся девочка. Вот вам и гордая школьная красавица! Готова спорить: у Виолы есть свои страхи, и я могу спустить их на нее, как охотничьих собак с цепи. Эге‑гей, мои красноухие собачки, спешите на запах свежей крови, посмотрите, какую я приготовила для вас жертву!

— Где я? Кто здесь?

В голосе Виолы страх. Он пьянит меня сильнее вина, больше, чем кровь.

«Уничтожим ее! Мы с тобой заодно!» — шепчет мне тьма. Я знаю это. Теперь мы с ней хорошо понимаем друг друга.

— Рада приветствовать тебя в своем мире, — говорю я Виоле, с удовлетворением отмечая, как вздрогнула она от звука моего голоса. — Не хочешь ли развлечься?

Я выпустила ее руку и отступила на шаг, позволяя подруге‑тьме вцепиться в Виолу зубами.

— Не уходи! Пожалуйста, не оставляй меня!

Виола тонула во тьме, как в трясине. Вот же они — ее страхи! Она боялась темноты и боялась остаться одна, вот отсюда все прихлебалы‑подружки и суперзвездное положение в классе. Все это, чтобы не показать, что она по‑прежнему маленькая испуганная девочка.

— Разве тебе не нравится?! — рассмеялась я.

Мой смех прокатился по округе гулким эхом и торжествующе замер где‑то вдали. Странно, я думала, тьма приглушает звуки.

Вокруг Виолы поднимались черные тени. Огромные, выше нее, они обступали ее со всех сторон, закрывая ее от моего взгляда, но я все равно стояла и смотрела. Кто там сказал, что нет напитка слаще, чем месть?…

— Полина!

Я вылетела из мира снов, как пробка из бутылки с шампанским, и снова оказалась в вагоне.

Вампиры прекратили хвастливые рассказы о собственных подвигах и теперь смотрели на меня, а прямо передо мной стоял Ловчий. Он тряс меня за плечи, и я заметила, что его желтые волчьи глаза побелели от ярости.

— Что ты сделала, гадкая девчонка?!

Ого! Гадкой девчонкой меня еще никто не называл.

— Ничего. А что случилось? — я, как прежде Виола, усиленно изображала непонимание, но то ли недоиграла, то ли переиграла: Ловчий буквально кипел от бешенства.

— Ты сейчас же отправишься обратно и вытащишь ее оттуда, куда затащила, — он кивнул в сторону обмякшего тела Виолы.

Я видела, как вздулись мышцы на его руках, а во рту показались клыки, и почти не сомневалась, что он доберется до моего горла прежде, чем я успею что‑либо предпринять. Оставалась только одна последняя попытка.

— А тебе‑то что? Ты ведь охраняешь меня! Зачем она тебе? — спросила я, избегая взгляда страшных глаз.

Он схватил меня за куртку и приподнял над уровнем пола.

— Это мое создание, и я не позволю кому‑либо распоряжаться им. Поняла, исключительная девочка?!

Увы, эту схватку я, кажется, проиграла. Какой позор! Я съежилась под обращенными на меня взглядами.

— Хорошо, если она так важна для тебя… — проговорила я делано беспечным голосом. — Поставь меня, пожалуйста, на ноги!

Ловчий, не говоря больше ни слова, опустил меня на пол. Как же он не вовремя!

А поезд все шел и шел…

Ловчий, ход № 6

Поезд все шел и шел… Перестукивались колеса. Товарняк мчался по направлению к Москве.

Отвернувшись от Полины, Ловчий прислонился спиной к стене вагона.

А ведь это уже было с ним когда‑то…

Перед ним расстилался странный пейзаж. Пустыня, изрытая ямами и воронками, с редкими размочаленными артиллерией деревьями. Где‑то далеко, правее слышались редкие взрывы и свист немецких снарядов.

Он усмехнулся. За три с лишним года войны обе стороны успели неплохо изучить друг друга и смертельно устать от всего этого. Оторвавшись от окуляров стереотрубы, он по шаткой деревянной лестнице спустился в теплую вонь блиндажа, который занимала его команда разведчиков.

Тускло коптила керосинка, сделанная из снарядной гильзы. Разведчики были при «деле»: несколько солдат резались в карты, унтер Голованов пытался заставить собачку Кайзера ходить по команде на задних лапах, кто‑то чистил трофейный пистолет.

Тем не менее при его появлении все встали. Он усмехнулся про себя: несмотря на развал и хаос в армии, его люди по‑прежнему соблюдали дисциплину. И это была только его заслуга.

— Ну, что там немец, вашбродь? — спросил Голованов таким тоном, каким в салонах обычно говорят о погоде.

— Опасается, подозревает чего‑то, сегодня вечером идем на ту сторону. Нужен «язык» перед наступлением. — Молодой офицер кивнул: — Вольно, ребята.

Только он успел снять шинель и опуститься на табурет, чтобы немного передохнуть, как послышался осторожный стук.

— Господин штабс‑капитан, к господину полковнику. Вызывают, — отрапортовал вошедший вестовой.

— Хорошо. Буду.

Он устало кивнул и вновь надел сырую, пропахшую порохом, измазанную окопной грязью шинель. Настоящее одеяние боевого офицера. Есть чем гордиться. Наверное…

Штаб располагался в одной из чистеньких комнат дома, хозяева которого бежали от превратностей войны. Совещание уже началось.

— Таким образом, господин штабс‑капитан, ваши разведчики пойдут с 9‑й ротой в качестве усиления. — Полковник постучал карандашом по карте. — Нам необходимо всеми силами обеспечить это наступление.

— Ваше Высокоблагородие, — он встал и вытянулся во фрунт, — единственный способ обеспечить наступление полка — это поставить у нас в тылу пулеметы или артиллерию. И стрелять в тех, кто не захочет наступать. За свою команду я уверен, но вот остальной полк…

— Да как вы смеете! — закричал полковник, страшно выкатив глаза. — Господин штабс‑капитан, извольте выполнять приказание!

У входа послышался шум. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились с десяток солдат.

«Члены так называемого „солдатского комитета“», — подумал он.

— Не пойдем! — закричал один из них, не потрудившись поздороваться.

— Не пойдем на пулеметы! Комитет постановил: в атаку не ходить! Попили уже нашей крови! — поддержал его второй.

— Но позвольте, на нашем участке практически нет пулеметов, — вяло забормотал кто‑то из офицеров, но его не слушали.

Не обращая внимания на начавшуюся перепалку, он протиснулся к двери и пошел туда, откуда слышался людской гул. На импровизированной трибуне из снарядных ящиков ораторствовал невысокий солдат с красным бантом:

— Немецкие пролетарии — наши братья! Они тоже не хотят воевать! Долой войну! Штыки в землю! Офицеры, баре и фабриканты — вот наши настоящие враги!

«Все это бессмысленно, — подумал он, — все кончено, у нас ничего не осталось. У меня ничего не осталось: ни будущего, ни любви. Ничего, кроме чести. По крайней мере, это будет достойная смерть».

Он полез рукой за ворот гимнастерки, достал висящий на шнурке небольшой серебряный крестик, поцеловал его и потянулся к кобуре.

Сухо треснул выстрел, и оратор, схватившись за ногу, кубарем покатился вниз. В неожиданно наступившей тишине он спокойным, неспешным шагом поднялся на трибуну. Людское море внизу заворчало и заволновалось, как просыпающийся хищный зверь. Сзади послышался шум шагов. Обернувшись, он увидел Голованова и еще нескольких разведчиков, оружие в их руках было направлено на толпу.

— Солдаты!.. — Он запнулся. Риторика никогда не была его сильной стороной. — Солдаты, вы, конечно, можете предать все, чему присягали, и уйти, но что будет с Россией, с вашими семьями? Сейчас немецкие солдаты, может, и братаются с вами, но когда они придут в ваши дома…

— Бей его! — закричал кто‑то внизу.

Заметив крикуна, он поднял револьвер. И в этот момент почувствовал страшный удар по затылку. Перед глазами потемнело.

«Ну вот и все», — буднично промелькнуло в голове прежде, чем он потерял сознание.

Солнечный луч из узкого окошка блиндажа упал ему на лицо. Он попытался встать, и в этот момент в затылок стрельнуло страшной болью. Медленно, словно во сне, он поднял к голове руку. Под волосами ощущалась огромная шишка.

— Очнулись, ваше благородие? — В блиндаж спустился Голованов. — Вы уж простите, что оглушили вас. Все это без толку было, разорвали бы вас, да и только.

— И кто же им помешал?

Голованов смутился.

— Мы и вступились, хорошо хоть вы никого не убили. Мы‑то вас знаем, и что солдатом не брезгуете, и перед энералом тем за нас вступились. Но другие не пойдут. Да и сколько можно, ваше благородие. Воюем, воюем, а конца и края не видно. А у меня дома семеро по лавкам! — он почти кричал. — Мы так решили, вас мы им не отдадим, но и сами воевать не станет. Со станции послезавтра эшелон уходит, домой пора, и нам пора, и вам пора.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.[5]

Он отложил потрепанный томик и отвернулся к стене. Тогда, в трамвае, он читал Нине это стихотворение. И она смотрела на него с добротой и доверием — так, что, несмотря на студеный зимний день, в груди было жарко‑жарко. Тогда круглый год, даже в лютые морозы, было лето. Жизнь казалась яркой и светлой — как заморская Жар‑птица из сказки, которую матушка рассказывала ему. А потом… Он тогда приехал в отпуск по ранению, и как громом его ударила новость: Нина выходит замуж за блестящего адъютанта своего отца, графа Хендрикса.

Как она могла?! Ведь она обещала ждать!

Неизвестно, на что надеясь, как потерянный, он бродил возле знакомого дома с высоким крыльцом. И удача улыбнулась ему. Нина выскочила из пролетки — легкая, как перышко, веселая, словно весенняя птичка, но, увидев его, остановилась, будто налетела на невидимую стену. Они стояли друг напротив друга. Казалось, в молчании пролетели миллионы лет, и оба они успели состариться, умереть и обратиться в прах, разлетевшийся по ветру.

— Простите, — она с трудом выдавила это слово из себя.

— Вам не за что просить прощения. Напротив, вы простите, что я вынудил вас ждать так долго. Мои поздравления. Желаю счастливой жизни.

Он повернулся и зашагал прочь. Спина прямая, шаг размеренный, носки вытянуты.

— Постойте!.. Постой! Это отец. Он настоял! Я не хотела! — закричала она ему вслед.

На душе было удивительно пусто.

Голова болела все меньше. Он, как тогда, в отпуске, впал в некоторое странное оцепенение. Безропотно, под одобрительное ворчанье унтера начал собирать вещи. Как вдруг снаружи донесся какой‑то шум, перебранка.

— Офицера вашего нам отдайте! Он противник революции! Долой кровопийц!

— Не угомонятся никак, — по‑бабьи вздохнул Голованов. — Вот что, ваше благородие, собирайтесь быстрее. Пока они там спорят, я тихонько выведу вас, подождете нас на станции, мы по…

Унтер замолчал на полуслове, потому что тяжелый окопный нож по самую рукоятку вошел ему в грудь.

— Ты предатель, унтер‑офицер, предатель и дезертир, — тихо сказал он. — А я русский офицер и не намерен бегать от всякой сволочи.

Так, быстро покидать вещи в вещмешок. Только самое необходимое. Маленький трофейный маузер — в задний карман бриджей и два нагана в карманы шинели. Еще в вещмешок перекочевали несколько ребристых яиц ручных гранат. Взять винчестер Голованова. Уже на пороге он вдруг обернулся, как будто что‑то потянуло его назад. Точно! На краю стола остался томик стихов с надписью, старательно выведенной аккуратным старомодным почерком: «Моему милому мальчику! Съ светлымъ праздникомъ…» Сунув его за пазуху, он осторожно приоткрыл дверь и тихо крадучись направился по траншее. Он знал место, откуда будет удобно зайти в спину этим сволочам, забывшим о присяге и потерявшим страх Божий.

Бунтовщики обнаружились скоро, на подходе к расположению разведчиков. Дюжины три солдат стояли, требуя немедленно пропустить их к негодяю и противнику революции, ранившему уважаемого товарища Василькова. Сдерживали их трое разведчиков, и он испытал невольную гордость за своих людей.

Удобно положив винтовку на край траншеи, молодой офицер высадил все пять патронов, целясь в наиболее активных, и следом сразу метнул две гранаты. Грохнули взрывы. Солдаты залегли и открыли хаотичный огонь в его направлении.

— Немцы, немцы атакуют! — кричал один из солдат, другой, раненый, отчаянно выл.

«И это только начало!» — он усмехнулся, припоминая тех, которые в полку являлись активными распространителями революционных идей, и прикидывая, где они могут сейчас находиться.

Он выследил их всех. Одного за другим. Неторопливо и расчетливо, действуя только наверняка, чтобы не подвергать себя опасности — не потому, что дорожил собственной жизнью, а потому, что жизнь еще была ему нужна — чтобы еще послужить Отечеству и… чтобы увидеть Нину.

Вагон дергался на стыках рельс. Он поглубже зарылся в солому, кутаясь в железнодорожную шинель, «одолженную» у станционного смотрителя, не желавшего сажать одинокого офицера на поезд.

Он сделал все, что мог, солдаты надолго запомнят, чем кончается увлечение «прогрессивными идеями», да и комитет придется выбирать заново. Теперь надо найти тех, кому еще дорога Родина, кто не забыл, что такое честь и присяга.

Ловчий потер уже давно не зябнущие пальцы. Старый странный жест. Как будто не было всех этих лет. Он обернулся. Царящую в вагоне тишину нарушали только громкие судорожные всхлипы. Виола плакала. Как маленький обиженный ребенок, занавесив лицо длинными спутанными волосами.

— Я сделала то, о чем ты просил.

Полина смотрела на него дерзко, словно нарываясь на неприятности. Вот еще одна маленькая девочка, которую не научили проигрывать. А умеет ли проигрывать он сам?

* * *

А в это время в аэропорту Шереметьево приземлился самолет Британских авиалиний. Не слишком молодой, но еще не старый человек с приглаженными волосами неприметного темно‑русого цвета и холодным чопорным лицом закрыл толстую книгу в черном переплете, убрал ее в небольшую сумку и вежливо наклонил голову, прощаясь с сидящей рядом дамой: «A rivederla, signora».[6] Он говорил по‑итальянски совершенно без акцента, возможно, это и был его родной язык. Объявили посадку, и итальянец направился к выходу из самолета.

Пройдя таможенный контроль, он вышел в зал и на минуту застыл, словно оглушенный гомоном и мельтешением московского аэропорта.

— Taxi. Taxi, sir, — послышалось со всех сторон.

— No, — ответил он. И тут же пояснил, с трудом подбирая слова: — Ни нада.

Он медленно прошел между снующими туда‑сюда людьми и сел на освободившееся место в зале ожидания. Видимо, кроме небольшой сумки, багажа у него не было. Во всяком случае, объявление о выдаче багажа его рейса не произвело на мужчину никакого впечатления. Он просто сидел и смотрел на проходящих мимо людей, словно зритель в зале кинотеатра.

С кресла поднялся уже совершенно другой человек. Нет, его одежда и черты лица остались прежними, но в то же время нечто изменилось, и притом самым кардинальным образом. Нечто неуловимое. Возможно, он немного ссутулился, уголки рта резче опустились книзу, а в глазах появилось новое выражение. Когда мужчина выходил из здания аэропорта, никто из таксистов даже не посмотрел в его сторону.

Судя по всему, такси ему не было нужно. Порывшись в кармане черной утепленной куртки, он достал ключи и, пройдя на стоянку, медленно оглядел ряды припаркованных машин и подошел к такой же неприметной, как он сам, серой «Ладе», не слишком новой, но и не слишком старой, нажал на брелок сигнализации, машина пискнула.

Человек в черной куртке осторожно, словно оглядывая, обошел ее со всех сторон, попинал одно из колес, затем сел за руль, включил зажигание и поехал.

Квитанция стоянки лежала в ящике для перчаток, и указанное на ней время свидетельствовало, что простояла машина не более получаса.

Мужчина вырулил на дорогу и поехал в направлении города. Его руки уверенно лежали на руле, а манера вождения вызывала одобрение всех гаишников: уверенная, неторопливая, сразу видно, что за плечами этого человека — солидный водительский стаж, а лихачить и рисковать он, видимо, просто не любит. В пробках он тоже не проявлял ни малейшего признака нетерпения, словно в запасе у него имелась целая вечность.

Он ехал уверенно и осторожно, хорошо ориентируясь в незнакомом городе, и всего один раз бросил взгляд на разложенную на пассажирском сиденье карту. У него было время подготовиться, и он знал маршрут наизусть.

Съехав с Ленинградки, серая машина свернула на небольшую улочку и еще минут через десять остановилась перед одной из ничем не примечательных шестиэтажек. Летом этот район был, без сомнения, зеленым и приятным, но сейчас, зимой, казался голым и пустым.

Мужчина припарковал машину, еще раз обошел ее со всех сторон, затем открыл багажник. Там лежал большой черный, судя по виду, тяжелый чемодан. Перекинув через плечо ремень бывшей при нем сумки, приезжий взялся за ручку чемодана и вытащил его наружу, затем поставил машину на сигнализацию и пошел в направлении дома. Чемодан он нес легко, даже удивительно, что в невысоком и не слишком плотном теле скрывалась немалая сила.

Подойдя к подъезду, мужчина поставил чемодан на землю, достал из кармана куртки бумажку и еще раз сверился с написанными на ней цифрами. Скорее для порядка, он знал их наизусть. Набрав код, он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и ключом, опять же извлеченным из собственного кармана, открыл непримечательную дверь.

За дверью находилась квартирка с крошечным коридором, маленькой кухонькой и одной‑единственной жилой комнатой. Судя по скудной старой мебели, это была одна из квартир, предназначенных и используемых исключительно для временного проживания.

Мужчина запер за собой дверь, обошел всю квартиру, заглядывая под батареи и шаря подо всеми поверхностями. Он действовал быстро и умело, как будто обыск квартир являлся его ежедневным занятием. Не обнаружив ничего интересного, мужчина снял куртку, извлек из своей сумки упакованный в аккуратную пластиковую мыльницу кусок мыла, тщательно вымыл руки и только затем, наконец, обратил непосредственное внимание на взятый из багажника «Лады» чемодан.

Внутри чемодана, к которому как нельзя кстати подошел один из ключей, хранившихся в воистину бездонном кармане чудесной черной куртки, оказались весьма странные вещи: маленький, чуть больше ладони, черный пистолет, сборная снайперская винтовка, которую мужчина тут же собрал и разобрал с такой легкостью, что стало понятно: он мог бы проделать это и с закрытыми глазами; патронташ с солидным запасом странных пуль, попробовав одну из них на зуб, человек удовлетворенно кивнул, пара небольших, судя по всему серебряных, гладких кинжалов и, наконец, большое серебряное распятие.

Вынув и придирчиво оглядев каждую из вещей, мужчина еще раз удовлетворенно кивнул и снова уложил их в чемодан. Все, кроме распятия. Распятие он повесил над диваном с незатейливой обивкой в цветочек, местами уже потершейся и полинявшей. Еще раз сходив в ванную и тщательно вымыв руки, он сел на диван, прямо под распятием, и, достав черную книгу, которую читал в самолете, вновь погрузился в чтение.

Судя по информации, помещенной на титульной странице, книга была Библией, изданной в Ватикане в середине XIX века.

Глава 7

— Как прошла поездка?

На Королеве сегодня были высокие сапоги‑ботфорты, черные лосины и черно‑белый корсет. Непокорные медно‑рыжие волосы собраны в небрежный хвост, перетянутый черной бархатной лентой. Иногда, глядя на нее, думаю, что неплохо сойти с ума и изобретать себе всяческие сумасшедшие наряды. Ей они очень подходят, я даже позавидовала. Хотя смотрелась она, конечно, на фоне темной пещеры весьма экзотично.

— Отлично, — ответила я, не собираясь вдаваться в подробности. Королева уже переговорила с Ловчим и, безусловно, знала от него обо всем, что случилось. Я напряглась, ожидая, что придется давать длинные объяснения тому, что произошло между мной и Виолой.

— Я слышала, что ты все сделала правильно. Я тобой довольна, — милостивая улыбка, как раз такие королевы дарят своим верным подданным.

Не может быть! Неужели Ловчий не рассказал о том инциденте с Виолой? Не может быть!

От растерянности я сделала реверанс — совсем как при дворе старейшины Московского Дома. Но Королева не удивилась. И вправду, ей ли удивляться странностям других.

Я с интересом наблюдаю за Королевой и исподтишка даже копирую ее жесты, надеясь научиться думать так, как она. Она слишком увлечена идеей грандиозной войны, поэтому еще не замечает этого. Она вообще сочетает в себе несочетаемые вещи.

Сегодня к ночи резко похолодало и с неба повалил густой снег, как будто кто‑то там распорол огромную пуховую подушку. Я опять смертельно скучала. Похоже, это становилось обязательной приметой последнего времени. Виола, которую мне пришлось вернуть из мира снов, боялась меня до дрожи и избегала оставаться со мной наедине, Ловчий в очередной раз отправился то ли на разведку, то ли навстречу новой группе диких, присоединяющихся к воинству Королевы, — мне об этом почему‑то забыли доложить. В общем, помаявшись от скуки, я отправилась прогуляться и стала невольным свидетелем очень странного зрелища.

На холме, под серебряным снегопадом, танцевала женщина в летящих белых одеждах. Она кружилась и замирала, медно‑рыжие волосы летели по ветру, в них вплетались снежинки и резвые ветерки. Я не сразу узнала Королеву. Она казалась сейчас очень мягкой, а еще ужасно древней — как эти камни у меня под ногами. И думалось, будто она танцевала здесь как минимум тысячу лет, с самого младенчества мира. А еще она пела. Тихо и протяжно пела на незнакомом мне языке. И ее песня, в свою очередь, вплеталась в ветер и в медленное кружение снежинок. Я чувствовала, что у нее и у зимы одна кровь. Быть может, она была той самой всадницей на белой лошади с алыми ушами, что студеной зимней ночью пугала одинокого путника где‑нибудь в лесистых предгорьях Шотландии без малого тысячу лет тому назад.

Я словно воочию увидела перед собой выложенный крупными камнями очаг, над которым висит тяжелый грубый котел, и молодую женщину со струящимися по плечам косами, которая, склонившись над огнем, тихо напевает. Я даже смогла расслышать слова ее странной песни:

Моя тихая песня ветром,

Ветром северным в сердце стучится.

Одеяло мне поправляет

Белоснежно‑седая волчица.

Проведет языком шершавым

По моим опустевшим глазницам,

А вокруг — только снег да вьюга…

Или мне это только снится…

Ей и вправду подпевал ветер… или сама песня была только завыванием и стонами холодного зимнего ветра… я никак не могла понять…

Миг — и наваждение миновало. Я снова очутилась на холме и смотрела на танцующую Королеву.

Сейчас я как никогда чувствовала древнюю силу Королевы, на миг мне захотелось склонить перед ней голову, признавая ее власть над собой. Перед моими глазами крупные снежные хлопья превращались в белоснежных оленей, преследуемых белыми волками, вслед за ними неслись полярные совы с распушенными перьями, и все это вертелось бесконечной каруселью.

И тут я словно почувствовала чье‑то мягкое прикосновение. То, что прикасалось ко мне, не было холодным или теплым, злым или добрым — скорее уж равнодушным, всеобъемлющим, и тем не менее в нем ощущалась забота и поддержка.

«Я выбрала тебя по древней крови. Все будет хорошо», — прошелестел в голове бесплотный бархатный голос.

Это моя подружка‑тьма пришла, чтобы утешить меня и вдохнуть в меня уверенность. И я улыбнулась.

В кармане джинсов что‑то лежало и смутно беспокоило меня. Странно, раньше я не замечала, что там что‑то есть.

Я залезла в карман и вытащила старую серебряную звездочку, всю в зазубренках, со сточенными от времени краями. Находка огнем обожгла мои пальцы и падающей звездой спикировала на свежевыпавший снег, прожигая весь снежный покров до самой земли. Я в недоумении посмотрела на руку. На ней четко был виден красный след ожога.

Не может быть! Это же та самая звездочка, которую дала мне старуха, вещь, принадлежавшая моим предкам. Как я могла забыть о ней? И как она не потерялась за время всех перипетий, а умудрилась долежать до сегодняшнего дня. Почему я нашла ее только сейчас и именно сейчас?

Боль словно привела меня в чувства, и я удивилась. С того самого дня рождения, когда за мной пришел Ловчий и я переродилась во тьме, мною словно владели какие‑то злые силы. Я была будто слепая, словно это уже совсем не я, а кто‑то чужой, захвативший мое тело. Как я могла позволить это? Что же я натворила за все это время?!

Я в ужасе схватилась за щеки руками. Мне хотелось закрыть глаза, а потом открыть их и убедиться, что все последние события — всего лишь дурной сон и всего кошмара просто‑напросто не было! Как хорошо было бы проснуться сейчас рядом с Артуром в маленьком белом домике на берегу моря…

Что со мной произошло?! Я присела над выжженной в снегу ямкой и, глядя на тусклый белый металл, впервые за долгое‑долгое время захотела заплакать… Но не смогла. Слезы больше не подчинялись мне, будто и тело, вслед за душой, перестало мне принадлежать.

— Что со мной происходит? Мама! — позвала я отчаянно и безнадежно.

И в тот же миг сердце мое пронзила боль, а сознание помутилось.

Вокруг меня было нежно‑голубое небо. Мне даже казалось, что оно мягкое, как одеяло, — стоит только дотронуться пальцем. Я сидела в уютном кресле‑облаке, а напротив стояло еще одно, такое же, кресло. В нем была моя мама. В точности такая, как она мне снилась.

— Здравствуй, — она улыбнулась мне ласково.

А я не могла говорить: в горле стоял тугой комок.

— Бедная моя девочка, — сказала мама, и я, вскочив с кресла, уткнулась головой в ее колени. — Бедная моя девочка, — повторяла мама, нежно гладя меня по голове. — Тебе сейчас очень трудно. Ты заблудилась и попалась в ловушку.

Я чувствовала прикосновения ее пальцев, такие легкие, как будто руки мамы были сотканы из воздуха. А еще вокруг расстилалось небо и ровный солнечный свет, тоже мягкий и ласковый. Я не знала, где нахожусь, но впервые за долгое время чувствовала абсолютное и беспредельное счастье… или нет, такого яркого и мощного счастья я не ощущала еще никогда. Это оказалось прекраснее всего, что только можно представить. И еще мне было тепло. Впервые с тех пор, как я… как со мной случилось несчастье. Оказывается, я все время жила в арктическом холоде. Иногда меня согревала только чужая кровь, но ненадолго.

— Просто помни, что мы с папой любим тебя. Пожалуйста, не забывай об этом, что бы ни случилось, и тогда она не сможет до тебя добраться, — сказала мама.

Я хотела спросить ее, что значит «она», но когда подняла голову, поняла, что сижу на обрыве у реки, неподалеку от тайного входа в наши пещеры, а на волосы опускаются тяжелые снежные хлопья. Возможно, они показались мне прикосновениями рук моей матери. Где реальность, а где — лишь игра моего воображения, я не знала. Чувствовала только, что место, в котором я побывала, не похоже на привычный мир снов, куда уводила меня Королева. Тот был черно‑белым и мрачным, этот — цветной и солнечный.

Наклонившись над ямкой, прожженной в снегу медальоном, я вгляделась в маленькую серебряную звездочку. Она казалась тусклой и больной. Эта вещь принадлежала моему отцу, а до него — многим поколениям моих предков. Неужели они оттолкнут меня? Не может быть, ведь мама пришла ко мне и пожалела меня.

Я протянула руку и подняла медальон. Он и сейчас жег мою кожу, только слегка, вполне терпимо. Боже мой, что же со мной происходило! Неужели я и вправду превратилась в чудовище, в котором не оставалось ничего, ни единой капельки от прежней принцессы? Но теперь… возможно, еще не поздно попытаться все исправить. Нужно только не забывать о тех, кто любит меня. О тех, кого люблю я. Эта любовь станет моим спасательным кругом и удержит от падения в бездну. Во тьму.

Я осторожно убрала звездочку в карман джинсов. Надо будет найти для нее шнурок. Мне вдруг показалось, что очень важно сохранить ее, не дать ей потеряться.

Состояние тихой грусти не покидало меня. А еще я вдруг вспомнила о своих приемных родителях, людях, которые меня вырастили и любили. На память тут же пришла сцена, увиденная мною через окно бывшего когда‑то родным дома. Только теперь вместо ярости сердцем завладела печаль. Как я могла думать, будто они забыли и предали меня по своей собственной воле? Нет, их наверняка заставили. Они до сих пор, возможно, не осознавая этого, помнят обо мне и любят меня — и свидетельство тому ребенок и собака, появившиеся в доме. Меня не было рядом, и они наверняка ощущали ту же пугающую сосущую пустоту, что мучила меня.

Я почувствовала настоятельную потребность хоть издали посмотреть на свет до боли знакомых окон. У меня должны быть маячки, которые спасут меня в жестокую бурю, не дадут заблудиться в бушующем море.

Предупреждать здесь кого‑то я не чувствовала себя обязанной, поэтому, повернувшись спиной к пещерам, решительно направилась к маленькой станции. А снег все падал, занося мои следы.

Было еще не слишком поздно — всего‑то восьмой час вечера, и в электричке толпилось довольно много людей. Обычно я по возможности избегала многолюдных мест, а если приходилось ехать в полном вагоне, забивалась в угол и смотрела себе под ноги. Но сегодня я, напротив, с интересом разглядывала случайных попутчиков, пытаясь представить себе их жизнь. Вот женщина с усталыми складками у губ. Весь ее мир прост и до боли банален. Семья, работа, круг привычных обязанностей, карусель одинаковых дней… Она стояла в проходе с тяжелой сумкой и задумчиво и очень трогательно улыбалась. И от этой почти незаметной мягкой улыбки в вагоне стало на несколько градусов теплее. «Она думает о доме и своей семье», — вдруг поняла я. У этой усталой женщины с простым некрасивым лицом было то, чего не было у меня, чего я оказалась лишена — просто так, по необъяснимому капризу судьбы. Судьба, кстати, играет нечестно, подыгрывая своим любимчикам и без жалости выбрасывая на обочину тех, кто ей отчего‑то не мил. Некоторые люди рождаются счастливыми, а некоторые — такими, как я.

Я вышла за этой женщиной на ее станции и какое‑то время следовала за ней, словно рыбка‑лоцман за кораблем, не желая выходить из зоны действия чужого счастья. Я шла за ней, как завороженная, но вдруг поймала себя на том, что у меня чешутся зубы и кончики пальцев. Чудовище, сидящее во мне, считало, что чужое счастье можно присвоить себе, выпить досуха, насытившись теплом чужого уюта. Поймав себя на этой мысли, я почувствовала ужас и отвращение. Я оказалась даже хуже, чем представлялось. А чужое тепло манило своей доступностью, словно говоря: «Возьми. Насыться. Ведь ты так одинока! Тебе теперь все можно!»

— Нет! — ответила я себе и в ярости замотала головой. — Нет! Нет! Нет!

А потом побежала прочь, как будто за мной гналась целая стая демонов, как будто можно было убежать от себя.

Ужас гнал меня все дальше и дальше. Я бежала по вечернему городу, расталкивая идущих с работы людей, без разбора бросаясь в тихие заводи улиц и бешеные водовороты проспектов. Наконец я опомнилась и слегка успокоилась. Оказывается, я забралась в какие‑то дебри. Пришлось спрашивать дорогу и ехать к дому на метро. В метро я спокойно прошла мимо дежурной. Денег у меня все равно не было, а государство не обеднеет, бесплатно провезя одного сумасшедшего вампира.

У своего старого дома я была уже в десятом часу. Я приближалась к нему осторожно, прекрасно помня, что в прошлый раз здесь нас с Ловчим ждала засада.

Знакомые окна и вправду теплились неярким успокаивающим светом.

Однако мир полон несправедливости. На мои окна уже кто‑то смотрел. Я так удивилась, что забыла об осторожности и вышла из укрывающей меня тени. У подъезда стоял мой бывший одноклассник Димка.

— Димка?! Что ты здесь делаешь? — не поверив глазам, спросила я.

Он вздрогнул, обернулся и вдруг отчаянно покраснел.

— Я… Так, мимо проходил, — смущаясь, выдавил он. — Случайно…

И тут и вовсе налился краской — врать Фролов не умел ну совершенно.

— Как дела? Как новая школа? — спросил он, избегая встречаться со мной глазами.

Я сглотнула.

— Спасибо… Нормально… А ты?

— Да что мне сделается, — буркнул Димка. — Я вот на днях Артура видел…

— Кого?…

Время остановилось. Даже снежинки замерли в воздухе, так и не долетев до земли.

Димка хмуро взглянул на меня. Наша встреча словно бы его не обрадовала.

— Артура. Новенького, — пояснил он.

— Ты ничего не путаешь? Это был действительно он?

— А кто же еще? Мы с ним разговаривали… О тебе, он тебя искал, — добавил честный Фролов после недолгой паузы.

Выходит, Артур жив и он ищет меня. Он не умер, как я думала, как меня пытался уверить Януш! И с чего я вообще поверила ему — тому, кто собирался без раздумий всадить в меня серебряную пулю. Артур жив, и это все меняло.

— Что с тобой? — испуганно спросил Димка. — У тебя сейчас такое лицо…

— Ничего. Со мной теперь все будет нормально. Слышишь? Слышите?! — я почти кричала, обращаясь и к Димке, и к испуганно шарахающимся от меня случайным прохожим. — У меня теперь все будет совершенно нормально!

Артур, ход № 7

Он шел за тем, кого называли Мечом патриарха. За всю дорогу тот ни разу не оглянулся, Артур и не сомневался, что все будет именно так. Рыцари не оглядываются. В этом их сила и их слабость.

В Лондонском Доме, самом главном из всех существующих Домов, мрачный рыцарь занимал положение не из последних. Бессмертные боялись его до смертной паники. Он не подчинялся никому, кроме самого патриарха, и был его верным, не знающим промаха оружием.

Говорили, что он и вправду был когда‑то самым настоящим рыцарем, поклявшимся вечно защищать добро и сражаться со злом. Однако ему то ли не хватило веры, то ли помешал излишек гордости, но теперь все переменилось. Бывший светлый рыцарь уже более пяти веков служил тьме. Если патриарху требовалось расправиться с неугодным, нужно было отдать приказ. Но то, что Меч появился здесь, в Москве, свидетельствовало о многом. Значит, старейшине Московского Дома больше не доверяют, и он, конечно, прекрасно осознает это и даже заинтересован в том, чтобы каратель, присланный патриархом, потерпел поражение там же, где и он сам. Разумеется, если Лондонский Дом не сможет предъявить ему претензий.

Артур неплохо знал Отца и был уверен, что тот внешне всячески станет подыгрывать гостю, однако не пошевелит и пальцем, чтобы удержать того от провала. Это являлось хорошей новостью. Но имелась и плохая: Меч патриарха был чрезвычайно сильным и опасным противником, привыкшим неуклонно идти к цели.

Артур проследил его до самого Дома на Арбате. Вампир не спешил. Главное — не выпускать его из вида.

Не подходя к Дому настолько близко, чтобы его можно было заметить, Артур встал, прислонившись спиной к дереву. Быть изгоем, оказывается, не так трудно. Нужно просто научиться ждать и рассчитывать только на себя.

Снежинки медленно засыпали его непокрытую голову, белой воздушной пелериной ложились на черное полупальто. Артур готов был ждать целую вечность, главное — знать, что у Полины все хорошо. «Пусть все у нее будет хорошо, даже если я больше никогда ее не увижу», — взмолился Артур, и падающая звезда подмигнула ему, обещая удачу.

* * *

Я вернулась к нашему убежищу, чувствуя себя обманутой. Если разобраться, винить, конечно, некого. Я сама себя обманула, сразу и безоговорочно поверив в смерть Артура… Страшно подумать, но тогда мне это было даже удобно — так легче пережить то, что со мной произошло, так легче приспособиться к новому существованию и даже найти в нем для себя какие‑то цели.

Я вернулась только для того, чтобы попрощаться и сказать, что больше не участвую в их играх. Да, это было глупостью. С другой стороны, уйди я по‑английски, тихо, Королева пошлет за мной Ловчего, и я мало сомневалась в том, что он отыщет меня, где бы я ни пыталась спрятаться. К тому же так было честнее — расставить все точки, раскрыть все карты. Я боялась возвращаться, поэтому и вернулась.

Пройдя сквозь стаю, как вода сквозь песок, — разумеется, никто не осмелился встать у меня на пути, я очутилась перед Королевой, мельком заметив настороженное лицо Ловчего, который успел вернуться в пещеры раньше меня.

— Я ухожу! — сказала я в лицо Королеве.

Ее глаза едва заметно сузились.

— Ты никуда не уйдешь, — холодно отрезала она.

О, в былые времена этот голос проморозил бы меня от макушки до пяток, но теперь этот фокус уже не работал. Мне было на все наплевать.

— Я ухожу. Воюйте себе, сколько хотите, сами.

— Ты должна подчиниться мне!

На миг смотрящие на меня глаза вобрали в себя весь мир, а затем я поняла, что мы с Королевой стоим друг напротив друга в черно‑белом пространстве. Забавно, она решила провести бой на своей территории, даже не подозревая о том, что эта территория теперь и моя. Она притащила меня сюда, как я притаскивала Виолу. Вот только я не Виола, ошибочка вышла!

Тугие медные пряди развевались под невидимым ветром, и я снова подумала, как они похожи на клубок шевелящихся змей.

— Глупая девчонка! Без меня ты никто! Тебя раздавят! Как ты смеешь меня не слушаться?

Я едва не рассмеялась. Какие знакомые слова! Говорить мне такое становится недоброй традицией.

Мелкий божок Хугин, слетевший с плеча Одина, помнится, пугал меня тем же. И где он теперь? Скитается где‑то со своей дряхлой жрицей, от которой осталась одна пустая, да к тому же уже изрядно потертая, оболочка.

— Если бы я слушалась всех, кто пытался на меня надавить, то сейчас бы уже, под руководством старейшины, готовилась к разгрому вашего логова, — произнесла я, насмешливо глядя на Королеву.

— Ты забываешься! — Ее тонкие губы гневно сжались. — Хорошо, я покажу тебе, что ты в моей власти и я могу причинить тебе боль. Такую страшную боль, что ты забудешь даже собственное имя.

Королева взмахнула рукой, и от ее пальцев потянулся темный луч.

Совершенно инстинктивно я выставила перед собой ладонь, и в воздухе вдруг появился темный силуэт огромного щита.

Луч и щит были точь‑в‑точь похожи друг на друга, словно сотканы из одной материи. Темнее темноты, острее бритвы.

— Не может быть, — прошептала Королева и в отчаянии закрыла лицо руками.

— Я ухожу. Ты не можешь мне помешать! — торжествующе сказала я.

Королева отняла от лица тонкие белые руки и посмотрела прямо на меня. Ее взгляд был новым и странным. Она то ли ненавидела, то ли жалела меня.

— Ну что же, уходи, — произнесла она, наконец, тихим голосом. — Только ты не уйдешь далеко. Глупая девчонка, разве ты не видишь, что Она выбрала тебя. Она стоит за тобой и поддерживает тебя. Мне следовало догадаться об этом раньше. Ты что, и вправду решила измениться и стать добренькой? Так у тебя это не получится. Все дело в твоей крови, — она говорила спокойно, как человек, осознавший и принявший неизбежное. — Мой народ для становления пил кровь демона. Тебе, в принципе, даже не требовалось делать это. В твоих венах и так течет такая кровь. Опустись по своему генеалогическому древу вниз, к самым корням, и увидишь, что ты — из их рода, ты — прямая наследница.

— Ты обманываешь меня, — возразила я. Больше всего мне хотелось зажать руками уши и не слушать того, что говорит мне Королева.

— Думай как знаешь, — качнула головой она, — сути это не изменит. Тьма стоит за твоим плечом. Рано или поздно она захватит тебя целиком. Это всего лишь вопрос времени. Сейчас она поддерживает нас обеих. И ты, и я нужны ей для грядущей битвы. Твоя кровь и моя сила. Так что ступай, я отпускаю тебя.

Я сжала кулаки так, что ногти глубоко вонзились в ладони, а из ранок показались маленькие капельки крови, проворно сбежавшие по фалангам пальцев вниз, на черную землю под ногами.

«Это неправда. Я сама распоряжаюсь собой, — сказала я себе. — Это неправда».

И тут же почувствовала мягкое прикосновение к плечам.

«Впусти меня, — вкрадчиво шепнула мне тьма. — Нам ведь хорошо вместе. Вдвоем мы сможем сделать многое. Все, что угодно».

«Нет, — ответила я, изо всех сил вызывая в памяти образ Артура и моля о том, чтобы любовь спасла меня, удержав на самом краю бездонной пропасти. — Никогда».

И тьма отступила.

«Хорошо, я подожду. У нас с тобой еще уйма времени», — прошелестел ее неслышный голос.

Часть III ДОРОГА СЕРДЦА

Ловчий, ход № 7

— Я ухожу! — сказала девчонка.

— Ты никуда не уйдешь, — отозвалась Королева.

Ловчий напрягся. Подсознательно он давно ожидал чего‑то подобного. Он с самого начала чувствовал, что девчонка буквально излучает опасность. Она оказалась не такой, как другие. Не такой, как все. И мир вокруг нее тоже менялся. Пока что не слишком заметно, едва ощутимо, но Ловчий чувствовал эти изменения нюхом. Мир заволакивался сумраком, воздух был весь пропитан тревогой, и Ловчий ощущал, что просыпается нечто древнее и страшное. Пока что оно еще находится в полудреме, но уже беспокойно ворочается в своем убежище и вот‑вот может окончательно проснуться и подняться на поверхность. И тогда… Он не хотел, он не мог об этом думать.

Когда‑то он уже видел войну. Она не такая, как охота. Она в какой‑то мере противоположна охоте. Там не требуется изощренного мастерства. Войны давным‑давно стали массовыми. Побеждает оружие, тактика, численность, а вовсе не личные качества.

Он не хотел войны, но все отчетливее ощущал в воздухе гарь грядущих пожаров.

Девчонка и его Королева стояли друг напротив друга. Их застывшие лица казались неживыми, как у каменных статуй. Ловчий мог только догадываться, что происходит в этот момент, и сам не знал, какого исхода он ждет.

Минуты текли бесконечно, сочились, словно кровь из подживающей раны. Монотонно, навязчиво, неотвратимо.

Но вот Королева ожила, вздрогнула и закрыла лицо бледными тонкими пальцами.

— Я ухожу, — повторила Полина, и Ловчий почувствовал, что земля перевернулась в пространстве космоса, как брошенный мячик. Он стал свидетелем тому, что никогда не должен был видеть. Девчонка, у которой на губах еще не обсохла ее первая кровь, бросила вызов Королеве и… победила.

Вот она, повернувшись спиной, направляется к выходу. Тоненькая, хрупкая фигурка, все еще кажущаяся почти детской, осанка очень прямая, немного напряженная, длинные волосы трогательно разметались по плечам…

Она уходила.

На улицах пахло сиренью и пылью. Всюду мелькали люди, но он не мог узнать ни единого лица. Москва была уже не такой, какой он ее любил и помнил. Настороженная и вместе с тем радостно‑возбужденная.

— Подвинься‑ка, товарищ, ишь встал на пути! — здоровенный рыжий матрос толкнул его локтем и пошел дальше, не обращая внимания.

Он вспыхнул и непроизвольным движением едва не схватился за пистолет. Но нет, это было бы слишком глупо и бездарно. Выдавать себя сейчас не имело смысла. Он еще мог принести пользу Отечеству, даже если оно, как казалось, отвернулось от него.

Молодой военный поплотнее завернулся в грязную железнодорожную шинель. Через какие только испытания она не прошла с ним. И вот теперь вновь сослужила службу.

Медленно идя вдоль улицы, он всматривался в полузабытые очертания домов. Сердце болезненно щемило: как же давно он не был дома.

Пройдя бульварным кольцом, он остановился у знакомого особняка с высоким крыльцом и тут же рассердился на себя: напрасно он пришел сюда, ему здесь не место. Ему не нужно видеть Нину. Да и здесь ли она… Скорее всего, давно уехала. Отца ее вон еще в начале семнадцатого года убили. При воспоминании о генерале руки непроизвольно сжались в кулаки. Благодаря Нининому отцу он возненавидел таких чистеньких, сладкоречивых и до мозга костей прогнивших и лживых. Генерал провел его, как щенка, — отправил подальше. Вроде рекомендация, а вроде и ссылка. А избавившись от ненужного балласта, тут же устроил судьбу своей дочери.

Да и Нина хороша. Зря все‑таки он…

Молодой человек махнул рукой и развернулся, чтобы уйти. Но тут на него налетел целый ураган. Затормошил, залил лицо солеными слезами, иссек быстрыми жалящими поцелуями.

— Это ты! Это ты! — бессмысленно повторяла Нина, бросившаяся ему на шею. — Я как тебя из окошка увидела! Господи, какое же счастье! Ты жив! Господи!

На них уже начинали оглядываться.

Он отстранил Нину и потер руками лицо, стараясь стереть с него прикосновения ее горячих губ.

— Вы ошиблись, гражданка. Ступайте домой… к мужу.

— К мужу?! — она нервно рассмеялась.

Боже мой! Точь‑в‑точь такая же, как и была. Ничуть не изменилась! Или изменилась? Глаза уже не такие беспечные, и между бровями пролегла легкая, едва заметная складочка.

— У меня нет мужа. Он погиб. Я одна.

Слова падали, словно капли в глубокий колодец. Он слышал их эхо…

— Все равно.

— Не уходи! Я умру, если ты сейчас уйдешь! Понимаешь, умру! — она крепко вцепилась в его рукав. — Думаешь, это пустые слова? Нет, я уже не восторженная гимназистка. Знаешь, я поняла самое главное, — она понизила голос до шепота, а глаза ее расширились. Кажется, только они и остались на худом бледном лице. — Я жила только для того, чтобы увидеть тебя. У окошка. Как глупая принцесса из сказки. Только меня никто не запирал. Я сама. Если бы не приехал, я бы умерла или сошла с ума… — Она остановилась и вдруг, испуганно охнув, поднесла ладонь ко рту. — А если я уже сошла с ума? Если тебя здесь нет? Если…

— Нина!

Он порывисто обнял ее, прижимая к груди. Господи, какая тоненькая! Совсем еще ребенок. И волосы растрепаны, разметались по плечам рыболовной сетью. Разве такой надлежит быть генеральской дочке?!

— Нина, — застонал он, уткнувшись в ее плечо. Его сердце билось как заведенное. И весь огромный мир вдруг сузился до ее распахнутых глаз. И был запах пыли, и сирени, и ее, такой родной, такой знакомый запах…

И была ночь в маленькой комнатке, оставшейся у нее от прежнего дома, и сбивчивый шепот, и бесчисленные прикосновения, и поцелуи то легкие, как крылья бабочки, то обжигающие, как огонь.

И было утро. Серый свет, пробивающийся сквозь шторы.

И его: «Мне придется уйти. Я не могу здесь оставаться».

И ее: «Возвращайся, милый. Я буду ждать. Я всегда буду ждать. Я теперь самая счастливая из всех женщин на свете».

И снова пыль и сирень, сирень и пыль.

Она проводила его до вокзала и, видя, что он никак не решается сдвинуться с места, сама решительно поцеловала и, улыбнувшись: «Иди, раз так надо, но знай, что тебя ждут», медленно пошла прочь.

Он смотрел ей вслед. На ее худенькую фигурку и на разметавшиеся по плечам темные волосы. Он хотел остаться. Догнать ее, сжать ее тонкие пальцы и больше уже никогда не отпускать…

«С любимыми не расставайтесь…»

А он… расстался.

Всего мгновение потребовалось ему, чтобы принять единственно правильное решение. Нельзя отпускать ее одну. И Ловчий, пока Полина еще не ушла слишком далеко, последовал за ней.

— Ты куда?

Хрустальный голос ударил в его незащищенную спину.

Ловчий медленно обернулся. Его Королева хмурила тонкие брови, двумя грозовыми чертами сошедшиеся у ее переносицы. Его Королева. Его прекрасная повелительница, сильная и властная, само воплощение бушующей стихии — на одной чаше весов. А на другой — неумелая девчонка с тонкими, как ниточки, щиколотками и запястьями, похожая на молодого необученного щенка. В ней тоже бурлит сила — юная, опасная, неконтролируемая.

— За девчонкой нужно присмотреть. Она одна не выживет, — ответил Ловчий, стараясь не смотреть Королеве в глаза.

— За девчонкой есть кому присмотреть. Я запрещаю тебе идти за ней!

Глаза ее ярко сверкали, а медные волосы чуть заметно шевелились, как под порывами невидимого ветра.

— За девчонкой надо присмотреть, — повторил он, уже отворачиваясь.

Спину обожгло, словно в нее по самую рукоять всадили острый серебряный кинжал. Но Ловчий, не обращая внимания на боль, вышел прочь. Последнее, что он услышал, — это слово «предатель», брошенное в его стремительно удаляющуюся спину.

Глава 1

Я победила, но чувство триумфа оказалось испорчено. Слова Королевы влились в мои уши жалящей отравой.

Все ускоряя и ускоряя шаг, я уже почти бежала вдоль занесенной снегом дороги, мимо унылых пустырей, словно надеялась оставить то, что меня страшило, далеко позади.

«Этого не может быть. Она обманула меня, решила напугать. Просто так, из мести за то, что я осмелилась выступить против нее», — повторяла я, но и сама не верила в собственные слова. Я вспоминала белый домик из своего сна, а еще то, как притащила в мир снов Виолу. Неужели мною и вправду завладела тьма? Все дело в моей крови? Я почувствовала, что у меня в кармане лежит что‑то теплое, и вспомнила, что положила туда серебряную звездочку. Теперь она нагрелась, словно подавая мне какой‑то знак. Я сочла его благоприятным. Звездочка уже выручила меня сегодня, позволив опомниться от того кошмара, который я сделала собственной жизнью.

Конечно, в словах Королевы была доля правды, но остальное — вздор! Моя кровь чиста. Во снах я видела своих предков, которые сражались с вампирами и скорее противостояли тьме, чем следовали ее путем. Значит, все зависит только от меня. Это мой собственный выбор. Пускай у меня появились новые враги — для меня это не впервой. Врагов у меня всегда было много. Не то что друзей…

Ну хорошо, я ушла от Королевы. Забавно, я тот самый колобок:

От старейшины ушел,

И от Хугина ушел,

И от диких я ушел!

Интересно, бывает ли так, чтобы все время от кого‑нибудь уходить и не приходить при этом никуда! От этой мысли я резко остановилась, тут же послышался визг тормозов, и стекло притормозившей рядом со мной машины опустилось.

— Ты что, девочка, тебе жить надоело?! — заорал на меня водитель — огромный, словно медведь, тучный мужчина с лысой головой. — Пьяная, небось, или обкуренная? — он настороженно принюхался.

— Нет, все в порядке. Просто иду, — ответила я.

Он, щурясь, вгляделся в меня:

— Совсем ведь молоденькая. Одна, на трассе. Небось, поругалась со своими и ушла из дома.

Я кивнула. Примерно так и было, не посвящать же незнакомца в подробности, в которые он, впрочем, наверняка и не поверит.

— А может, я тебя обратно отвезу? Ну поссорились — с кем не бывает. Помиритесь еще…

Он явно пытался меня утешить. Глаза у него были голубые, спокойные. За неуклюжей внешностью человека‑горы наверняка скрывалось доброе сердце. Таких людей не так уж много, больше равнодушных и злых, поэтому, встречая их, вдруг начинаешь больше ценить людей.

— Нет, спасибо, все будет нормально, — я улыбнулась.

— Ты в Москву? — уточнил он.

— Да, у меня там друзья, — ответила я, подумав о Димке и… об Артуре.

Водитель распахнул передо мной дверцу:

— Садись!

— Нет, не надо…

Мне не хотелось бросать на этого человека хотя бы тень своих неприятностей. Мне вообще лучше держаться от людей подальше. Мало ли что.

Но он, разумеется, меня понял неверно:

— Не бойся, я не обижу! Я не маньяк какой‑нибудь, а попадись мне педофил и извращенец, самолично бы ему ноги поотрывал!

Мне стало смешно. Попадись мне маньяк или извращенец, ему осталось бы только посочувствовать. Хорошо человеку‑горе. Он не знает темной стороны вещей и не представляет никого хуже тех, кого показывают по телику в криминальной хронике.

— Да садись же ты! — он рассерженно хлопнул ручищей по сиденью рядом с собой. — Придумала чего: ночью по трассе разгуливать! Мало ли на кого и вправду нарвешься!

— Спасибо, — я села рядом с ним. Не потому, что боялась, но уж очень соблазнительным показалось исходившее от него тепло беспокойства и заботы. Кто‑то, пусть чужой и незнакомый, действительно волновался обо мне.

«Только не забывайся!» — велела я себе, нащупывая через карман серебряную звездочку. И от прикосновения к ней и вправду становилось легче и спокойнее.

* * *

Его утро, как всегда, начиналось с молитв, вознесенных к Господу. После, приведя в порядок собственную душу, он занялся телом: постоял под струей бодрящей холодной воды, тщательно побрил щеки и подбородок, придирчиво разглядывая себя в зеркало, и втер в кожу чуть пахнущий шиповником и розой лосьон.

Завтрак у него был самый скромный — жидкая геркулесовая каша. Поблагодарив Бога за ниспосланную пищу, мужчина поел. Во время работы он всегда питался очень скромно и придерживался поста, даже не мечтая о мясе. Зато по завершении очередной миссии обязательно позволял себе нежнейший бифштекс средней степени прожарки и бокал хорошего красного вина не менее чем десятилетней выдержки в дубовой бочке. Впрочем, до этого было еще слишком далеко. Сейчас он едва приступил к выполнению задания.

А поэтому, помыв тарелку и почистив зубы, он надел синие джинсы, черную куртку и черные ботинки и вышел из дома. Он шел, ничем не выделяясь среди других людей. Неприметный мужчина, на таком взгляд и не задержится, скользнет мимо.

«Враг не дремлет. В России, в Москве, появилась девочка, ставшая самим исчадьем Сатаны. Она необычайно сильна и наделена особыми способностями. Благодаря ей вампиры выйдут из своих подземелий и зальют кровью весь мир. Если хотите узнать о ней, обратитесь к магам ложи Белой розы. Они следят за ней и в меру своих сил помогут предотвратить беду», — это сообщение итальянец получил всего неделю назад, и пришло оно от его всегдашнего информатора. Мужчина никогда не видел его лично и не знал ни его имени, ни положения, однако полагал, что осведомитель, как и он сам, имеет некоторое отношение к Ватикану. Не зря объединяла их благородная цель истребления нежити, и информатор уже несколько раз указывал ему на место нахождения наиболее опасных и коварных тварей. Итальянцу нравилось думать, что его неведомый друг близок к Папскому престолу и, возможно, когда‑нибудь он выйдет из мрака, чтобы вместе — спиной к спине — вступить со злом в последнюю решающую битву.

Думая об этом, мужчина уверенно шел по улице. Вторым его талантом была прекрасная память и умение ориентироваться. Поэтому он без труда миновал два перекрестка, свернул в проулок и вышел к небольшому стеклянному кафе.

Мужчина не спешил войти внутрь, а сначала, остановившись у витрины, оглядел небольшой зал. Был будний день, время приближалось к одиннадцати, и посетителей можно было пересчитать по пальцам. За столиком в углу сидела странная парочка: пожилой мужчина и молодая длинноволосая девушка. Перед ними стояло уже по две чашки кофе и тарелочки из‑под десерта. Оба — и мужчина, и девушка — то и дело беспокойно поглядывали на вход.

Посмотрев на них, пассажир Британских авиалиний чуть заметно презрительно поджал губы. Ему не нравилось прибегать к услугам тех, кто называл себя «магами ложи Белой розы», однако выбирать не приходилось. Сейчас не до чистых рук, возможно, Господь простит ему прегрешения, совершенные во исполнение воли Его. А потом, когда с детьми Сатаны, кровососами, будет покончено, придет время вплотную заняться его пасынками — нехристями‑магами.

Пара за столом проявляла явные признаки нетерпения, и итальянец, тяжело вздохнув, вошел в кафе. Однако прежде, чем подойти к ним, взял себе чашечку кофе. Разумеется, без сахара.

Когда он поставил свою чашечку на стол, за которым сидела странная парочка, оба вздрогнули и с удивлением уставились на него.

— Pater noster, qui es in caelis… — произнес мужчина тихо, но настойчиво.

— Anctificetur nomen tuum,[7] — откликнулась девушка, еще не придя в себя от изумления.

— Ну слава богу, — вздохнул ее спутник, ничуть не смущаясь тем, что упоминает Господа всуе. — Скажи ему, Анна, что мы принесли ему то, что он просил.

Девушка перевела, и ее пожилой спутник с облегчением выложил на стол небольшой сверток в непрозрачном черном пакете с ручками.

Итальянец кивнул и, не дотрагиваясь до пакета, флегматично отхлебнул свой кофе.

— Черт с ним, — тут же переходя на обитателей нижнего мира, сказал пожилой господин. — Мы все, зависящее от нас, сделали, теперь его время. Пойдем, Анна.

Девушка поднялась, и парочка скрылась за дверью.

На лице иностранного гостя не отразилось никаких эмоций, но он заметно расслабился. Видно, что встреча не доставляла ему большого удовольствия.

Итальянец провел в кафе еще минут десять. Он неторопливо допил кофе, поглазел на улицу и лишь затем взял со стола оставленный ему пакет и вернулся в квартиру, где остались его вещи. Причем прежде, чем войти, он внимательно осмотрел и даже понюхал скважину, куда вставлялся ключ, и изучил состояние коврика для ног.

Видимо, любопытство не являлось его слабой стороной, потому что он вовсе не торопился посмотреть на то, что ему принесли, он сначала разделся, вычистил ботинки и отряхнул куртку от невидимых миру пылинок. И лишь затем, помыв руки и надев тонкие хлопчато‑бумажные перчатки, взялся за принесенный пакет.

В свертке находилось то, что требовалось ему в настоящий момент для работы: кусочек белой ткани с легким, словно морозным, узором и несколько темных длинных волос, перевязанных красной ниткой.

Мужчина осторожно извлек эти вещи из пластикового пакетика и, положив перед собой на блюдечко, зажег толстую церковную свечу и принялся громко читать молитву.

Если бы ему сказали, что его методы работы попахивают волшбой, он бы искреннее удивился и вознегодовал. Никакой волшбы. Только желание угодить Господу. Только исполнение грязной работы. Он истово хотел, чтобы мир стал лучше, поэтому и брал на себя такую работу. Ведь для того, чтобы улицы были чистыми, нужен тот, кто будет подметать их. Вот и он считал себя простым дворником, нимало не гордясь тем, что делал. В его труде не было ни единой капли романтики, зато целый океан ответственности. И мужчина, разумеется, прося у Господа прощение за свое тщеславие, втайне радовался, что за все время практики осечек у него не случалось.

Когда молитва была прочитана, он закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь уловить ускользающее отражение своей цели. Пробираться к ней оказалось нелегко. Ее словно бы окружало непроницаемое кольцо тьмы. Но недаром он являлся представителем света. Тьма, как всегда, дрогнула и отступила.

Мужчина вздохнул, открыл глаза, загасил свечу и убрал вещи обратно в пакет. Самая сложная часть работы позади. Теперь, когда он настроился на цель, он будет следовать за ней неумолимо и неуклонно, пока Господь не сведет их в одной точке пространства. И мужчина чувствовал, что это случится совсем‑совсем скоро.

Настроение его улучшилось, и он даже вышел из дома, чтобы побродить по центру Москвы. Никогда не следует пренебрегать возможностью осмотреть достопримечательности и поднять собственный культурный уровень. Он поступал так во всех городах, где ему только приходилось бывать по работе.

* * *

— Ну вот и приехали!

Обаятельный громила‑шофер, всю дорогу пытавшийся развлечь меня непринужденной болтовней, остановился у тротуара и обеспокоенно покосился на меня:

— С тобой точно все в порядке? Что‑то ты мне не нравишься. Выглядишь измученной, ишь, бледная какая — как мел.

На душе стало легко. Этот человек не хотел от меня ну абсолютно ничего. Ему не требовалось подыскать себе замену или использовать меня для борьбы с враждебным лагерем. Он был добр ко мне просто так, от чистого сердца.

— Нет, спасибо, все нормально, это у меня кожа светлая, — отговорилась я, вылезая из машины.

— Ну как знаешь. И давай поосторожнее! В другой раз по ночам не шляйся, — наставительно произнес он, нажимая на педаль газа.

Я смотрела, как грузовик отъехал от остановки.

Алый восход заливал небо кровью. Мои родители тоже когда‑то уезжали в восход. Уезжали, чтобы уже никогда не вернуться. И мне вдруг стало тревожно и неприятно.

Повинуясь какому‑то странному инстинкту, я вышла на дорогу.

— Эй! — закричала я, изо всех сил махая руками. — Вернитесь!

Водитель, видно, заметил меня в зеркале заднего вида, потому что машина сбавила скорость… И в этот миг неизвестно откуда взявшийся на пустой дороге бензовоз, вильнув, словно потеряв управление, на полном ходу врезался в грузовик.

Всего один миг, и все звуки и цвета смешались и вспыхнули: оглушительный скрежет металла, гулкий грохот взрыва, нереально яркое пламя и черный‑черный дым.

Меня отшвырнуло на асфальт, а рядом подскакивало и крутилось почерневшее колесо.

Если бы я не отвлекла внимание водителя, он бы, вероятно, смог уйти от столкновения.

Если бы я не села в его машину, он бы наверняка уцелел.

Глядя на алое с черным — огонь и дым, — я думала о том, что приношу только зло, только горе, только смерть. Все те, кто сталкивается со мной и помогает мне, гибнут. Причем скорее рано, чем поздно. На мне словно стоит печать. Я отравляю все вокруг, все, к чему только прикоснусь…

— Что случилось?

— Девочка, она ранена?

Вокруг начали собираться люди, и не оставалось ничего другого — только встать с асфальта и побежать прочь.

Я бежала по пробуждающимся улицам города — мимо заспанных людей и довольно урчащих машин. Я смотрела только себе под ноги и старалась не думать ни о чем другом — только о том, что видела. Вот трещинка в асфальте, похожая на ветку дерева, вот куча грязного снега у обочины, вот — зеленая пивная банка…

Я проклята. И ничего с этим не поделаешь, сколько бы я ни старалась измениться, результат получается один. Есть ли смысл сопротивляться, если я все равно приношу лишь смерть и горе?…

— Ты меняешь этот мир, разъедаешь его, как ржавчина, — послышался в ушах знакомый вкрадчивый голос.

Тьма, как всегда, нашла подходящее время, чтобы пообщаться со мной.

— Почему, почему так происходит?!

— Потому, что ты — ворота. Потому, что ты слишком яркая для этого мира. Это твоя судьба. Не сопротивляйся ей. Чем сильнее твое сопротивление — тем больше жертв. Неужели ты этого хочешь?

Я бежала по пустым улицам черно‑белого города, одна во всей вселенной.

— Зачем ты меня мучаешь? Чего ты хочешь?! — закричала я, остановившись в центре перекрестка и запрокинув голову к угольно‑черному беззвездному небу.

— Я хочу помочь тебе, — шепнула тьма, заглядывая мне в глаза. — Ты — последняя из своего рода. В тебе — сила многих и многих поколений. Это опасный дар. Он слишком тяжел для человека, даже для того, кем ты теперь стала.

На этот раз она говорила вполне разумно. Она больше не предлагала мне власть и силу. Напротив, давала шанс снять с плеч тяжкое бремя… Но разве могу я поверить ей? Разве могу я поверить хоть кому‑либо… Разве только Артуру…

— Артур?! — тьма, прекрасно слышавшая все мои мысли, презрительно рассмеялась. — Ты же знаешь: вы с ним из разных кланов. Он слишком предан своему Дому. Он не сможет быть рядом с тобой, вы только измучаетесь оба. К тому же ты знаешь, кому из вас придется расплачиваться за ваше чувство. И это будешь вовсе не ты. Ты уцелеешь. Твоя сила и твое проклятие защитит тебя, но вот он…

— Ты лжешь! Лжешь! Лжешь! — кричала я в безответное небо, но вокруг царила тяжелая нерушимая тишина.

Этого не может быть…

Резкий визг тормозов.

Я опять оказалась на обычной московской улице, шофер синего «Фольксвагена», затормозившего в полушаге передо мной, нажимает на гудок и крутит у виска пальцем, показывая, что именно обо мне думает. Возможно, он прав.

Как там говорила тьма? Я ржавчина, разъедающая этот мир? Ну что же, похоже на то…

Я уже почти прошла мимо автобусной остановки, как вдруг узнала сидящую на ней девушку. Картина, честно говоря, получилась немного сюрная: пустая заснеженная улица, маленькая автобусная остановка с прозрачным козырьком, засыпанным сверкающим снегом, и сидящая под ним девушка с толстой книгой в руках. Она читала, казалось, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Подойдя к ней почти вплотную, я остановилась:

— Привет!

Она медленно закрыла книгу, заправила за ухо прядь светло‑пепельных волос и только после этого строго взглянула на меня:

— Привет.

— Только не говори, что оказалась здесь случайно.

Передо мной была та самая девушка, что присутствовала на совете магов, а затем приходила ко мне в Питере.

— Конечно, не случайно, — она с удивлением пожала плечами. — Думаешь, отыскать тебя так просто?…

— А как ты это делаешь? — заинтересовалась я.

— Есть свои способы, — девушка задумчиво посмотрела на меня, словно прикидывая, можно ли мне доверять. — Понимаешь, магия — забавная вещь, и у каждого из нас свои методы работы, которые лучше всего подходят именно ему. Кто‑то путешествует по тонкому миру, кто‑то варит зелья, использует заговоры или магию крови, а я — работаю с вероятностями. Ну, представь себе клубки нитей, из которых можно сплетать разные узоры. Я распутываю эти нити, нахожу узловые точки пересечения и порой могу изменить или подправить узор.

— Здорово, — сказала я, присаживаясь рядом с ней на скамейку. — Меня когда‑то учили магии…

— Да, я знакома с твоей прабабушкой, — кивнула моя собеседница. — И ты совершенно права, что не подчинилась ей. Вернее, тому, кто стоял за ней, используя ее как марионетку. Он думает о себе, что ужасно пронырлив и хитер, однако был и остается божком самого мелкого пошиба. Все его желания сводятся к тому, чтобы доказать другим и самому себе, сколь он велик и прекрасен.

— А чего хочешь ты? — спросила я, глядя ей в глаза.

Девушка снова кивнула, словно отвечая на свои тайные мысли.

— У тебя пронзительный взгляд, — вместо этого сказала она, — а глаза похожи на фиолетовые прозрачные кристаллы. Тебе очень много дано, вместе с древней и сильной кровью, вместе с тем на тебе лежит большая ответственность. Так что…

— Да знаю, знаю, — нетерпеливо прервала ее я. — И обещаю, что если ты не объяснишь толком, что тебе нужно, то я встану и уйду вместе со своей древней кровью и магическими фиолетовыми глазами… Только не уверяй, будто тебе нужна моя дружба.

— Между тем именно она мне и нужна, — улыбнулась девушка. — Ты — та, кто способен изменить этот мир. Ты знаешь, что все вероятности вокруг тебя закручиваются в спирали? Это настоящий хаос, — произнесла она с заметной долей восхищения, — даже я не могу разобраться в них, потому что обычные законы перестают действовать. Я вижу, что мир уже начал меняться. Узоры ложатся причудливым образом, в нитях появился новый блеск и глубина. Догадываешься, кто в центре всего этого? Нет?

— Ты хочешь сказать, это опять я? — я усмехнулась.

Но девушка посмотрела на меня совершенно серьезно.

— Да, это ты. Ты меняешь узоры этого мира. Я не знаю, каким он станет после этого, но ему смертельно необходимы перемены. Я знаю, что таким, какой он сейчас, ему нельзя оставаться.

— Ах так?! — я в деланом изумлении чуть приподняла брови. — Возможно, для тебя это будет неожиданностью, но хочу сообщить, что в моих венах течет кровь демонов, а за плечом стоит тьма. Это те изменения, на которые ты рассчитываешь?

Вот теперь настал ее черед смеяться.

Отсмеявшись, она поднялась со скамейки, сжимая тонкой рукой, затянутой в черную бархатную перчатку с обрезанными пальцами, томик древних легенд и преданий.

— Ты, как всегда, видишь только половину. Ты знаешь, кого люди называют демонами? Тех, кого когда‑то прославляли и воздавали божественные почести. В тебе течет кровь древних богов, а за другим плечом стоит свет. Вот и выбирай. А мы посмотрим, что из этого получится.

Она тряхнула головой, откидывая непослушную прядь волос, тысячью серебряных искорок сверкнувшую на солнце.

— Я приношу несчастье, — хмуро сказала я, глядя в землю.

— Просто ты еще не научилась управлять своей силой. И знаешь, что самое необычное, — она снова с любопытством разглядывала меня, — несмотря на произошедшие с тобой… изменения, в тебе отчего‑то по‑прежнему крепка связь с твоим родом. Ты — последняя в роду, старуху можно не считать, она откололась давным‑давно, и в тебе сосредоточилась вся его сила.

— А если я не хочу?! Если мне все это и даром не надо? — выкрикнула я ей в лицо. — Если я устала от смертей и прочих неприятностей?! Что тогда?

Она молчала.

— Кстати, — я криво усмехнулась, — всех, кто помогает мне, неминуемо ждет смерть. Ты по‑прежнему хочешь дружить со мной?

— Да, — ответила она, не сводя с меня пристального взгляда. — Я готова платить.

Ее серьезный тон подействовал на меня словно на быка красная тряпка.

— Шла бы ты… плести свои вероятности в другом месте! — резко ответила я и отвернулась, чтобы уйти.

— Постой! — окликнула она. — Хотела предупредить, что из Лондона в Москву прибыл тот, кого называют карающим мечом патриарха. Говорят, его направляют на самые сложные и ответственные задания. Полагаю, мы обе догадываемся, зачем он здесь. А еще, судя по всему, кое‑кто ему помогает…

Я чувствовала, что не стоит спрашивать, но все же не смогла удержаться от вопроса:

— И кто же?

— Твой… приятель Артур, — ответила моя гостья. — Они знакомы еще по Англии. Вспомни, Артур провел там долгое время, а в Москве они встречались в маленьком кафе в одном из переулков Арбата… Там еще такая занятная вывеска…

— «Элис»? — быстро произнесла я.

— Точно! И если не веришь мне, зайди туда и спроси у бармена.

Я вспомнила остановившиеся часы и летящую в меня серебряную пулю… Нет, спрашивать о чем‑либо Януша я не буду.

— Я предупредила тебя, — девушка улыбнулась. — Еще увидимся.

— Постой! — Я все же не выдержала: — Откуда ты это знаешь?

Она пожала плечами:

— Сама видела. Но, конечно, у тебя нет причин доверять мне… В любом случае, повторюсь — это целиком твое решение, но так получилось, что многое в этом мире зависит сейчас именно от твоих решений. От решений девочки, которой едва исполнилось семнадцать. Это несправедливо, не правда ли?…

Это было вопиюще несправедливо.

— Я тебе верю.

Я отчего‑то действительно ей верила. Ничего удивительного. Однажды Артур уже пытался убить меня. Почему бы истории не повториться?

«Нет, он любит тебя. Его любовь пересилит все», — возразил мне внутренний голос.

Ну точно, у меня разыгралась шизофрения — я уже разговариваю сама с собой. Приятно поговорить с умным человеком, не правда ли?! Хватит! Хватит! Я сжала виски руками, чувствуя, что голова раскалывается на кусочки.

— Полина?…

В глазах девушки мелькнуло беспокойство. Кажется, я действительно ее напугала.

— Все в порядке, — процедила я сквозь зубы и машинально пошла прочь, осторожно ступая по серебряной дорожке.

Артур предал меня. Артур отстаивает интересы своего собственного Дома, своего рода и своего отца. Ну что же, это вполне закономерно. Мы с ним все равно не сможем быть вместе. Хватит, я получила достаточно доказательств своего проклятия, нет смысла подставлять под него еще и Артура. К тому же мы с ним — из разных родов, между которыми нет и никогда не может быть мира… Вот уж воистину глупая, злая насмешка судьбы!

Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают нас событья,

Ведут междоусобные бои

И не хотят унять кровопролитья.

Друг друга любят дети главарей,

Но им судьба подстраивает козни,

И гибель их у гробовых дверей

Кладет конец непримиримой розни.[8]

Глава 2

Закутавшись в шарф, чтобы солнце не жгло лицо, я шла по просыпающимся улицам.

Выбора у меня не оставалось. Все уже давным‑давно было выбрано до меня. Я и Артур принадлежали к разным группам. Я еще помнила, как он стоял надо мной с ножом, собираясь убить меня во исполнение воли своего Отца. Воля Отца для вампира, принадлежащего к одному из Домов, — святое, как бы кощунственно ни прозвучало здесь это слово.

Так что же теперь — вечная вражда или мука, беспрерывная борьба между чувством и долгом?

«Его нельзя оставлять в живых. Он твой враг», — нашептывал мне до боли знакомый голос. Тот голос, которого я и так слушалась слишком долго.

«Нет, — повторила я. — Нет. Никогда».

«Он предал тебя. Вот увидишь», — тьма рассмеялась мне в лицо, и я отшатнулась, испугав каких‑то случайных прохожих.

«Нет! Нет! Нет!»

«Ну что же, выбор за тобой, я тебя предупредила», — словами давешней магички ответила та, что дарила мне силу и соблазняла великой властью.

Голова немилосердно болела. О, если бы они все от меня отстали! Просто оставили бы меня в покое! Мне и вправду едва исполнилось семнадцать, почему мне приходится постоянно принимать какие‑то решения?!

Будь что будет. Я должна отыскать Артура и взглянуть ему в глаза. Он не сможет солгать мне… Будь что будет.

С наступлением ночи я отправилась бродить по городу. Судьба сама сведет нас с Артуром. Я не сомневалась, что мы встретимся с ним. Вскоре я почувствовала, что за мной следят, и, надеясь, что ловушка сработает, двинулась в сторону Ботанического сада. Выбор был за мной, и я могла подыскать место для встречи по своему вкусу. Пустая заснеженная поляна, окруженная сказочными деревьями, показалась мне подходящей.

Не особо таясь, я подошла к ограде Ботанического сада.

И вдруг навстречу мне с надрывным лаем высочила большая собака. Она прекрасно понимала, кто я, и боялась меня так, что подгибались лапы, но все равно лаяла, демонстрируя крепкие желтые зубы. Полает и отскочит, потом опять полает и опять отскочит. Мне не хотелось привлекать всеобщее внимание, и я шагнула к собаке, чтобы заставить ее замолкнуть уже навсегда. Но вдруг вместо кудлатой бродячей псины увидела перед собой Джима. Моего верного друга, однажды спасшего меня от смерти.

— Джим, — позвала я, но тут волшебство рассеялось, и я поняла, что все это было игрой ночных теней и моего растревоженного воображения.

Чужая незнакомая собака по‑прежнему продолжала лаять, приседая на задние лапы и поджимая лохматый нечесаный хвост. Но этого мига заблуждения оказалось достаточно для того, чтобы понять: я никогда не убью собаку. Что бы ни случилось. Если я сделаю это, то тем самым предам все, что у меня было, и окончательно отдам себя в руки тьмы.

— Ступай! — крикнула я псу и замахнулась, будто грозя ударить его.

Он жалобно взвизгнул, затем вздрогнул, глядя куда‑то за мою спину, и все же пустился бежать, очевидно, не выдержав одолевавшего его страха. Я его понимала. Мне не нужно было оглядываться, чтобы понять: тот, кто преследовал меня, уже совсем близко. Поэтому я перелезла через ограду и быстрым шагом пошла вперед, высматривая подходящее местечко. Вскоре я заметила поляну. Как раз такую, как мечталось. Окруженную серебряными от снега деревьями, освещенную любопытной бледной луной.

Я вышла на середину заснеженного пространства и обернулась в сторону, откуда доносился легкий, едва различимый шорох.

— Я готова. Можешь выходить, — позвала я.

И тут из тени деревьев вышла высокая, закутанная в темный плащ фигура.

Еще не видя лица, я поняла, что это не Артур.

Незнакомец в плаще вышел на край поляны, откинул с лица капюшон, и я увидела застывшее, словно на картине, лицо. По‑своему красивое, с гордым носом и резко очерченными бровями.

Незнакомец медленно вытащил из ножен меч, неярко блеснувший в отраженном свете луны, и, на миг подняв его в воздух в приветственном жесте, двинулся ко мне.

Я видела его впервые, однако не сомневалась, кто передо мной. Рыцарь Лондонского Дома, называемый Мечом патриарха, всерьез готовился вступить со мной в поединок, невзирая ни на разницу в годах и опыте, ни на то, что у меня не было оружия. В своей черной броне, обнаружившейся, когда он распахнул темный плащ, верный сын ночи неумолимо приближался ко мне.

Артур, ход № 8

Она стояла посреди заснеженной поляны, как никогда похожая на заблудившуюся принцессу, а прямо на нее шел рыцарь с обнаженным мечом. Тот, кто забыл, а скорее всего, никогда не знал слова «жалость». Тот, чьим ремеслом уже сотни лет являлось убийство.

— Fight me![9] — крикнул Артур в его прямую напряженную спину, тоже выходя на поляну.

Рыцарь медленно, будто с удивлением, оглянулся.

— Thu, iunga man,[10] — произнес он глухо, словно ожидая, что под его взглядом наглый юнец тут же рассыплется прахом.

— Сначала ты сразишься со мной! Понял, ты, консервная банка! — закричал Артур, вынимая небольшую посеребренную шпагу — действительно раритетную вещь, наделенную особой мощью и хранившуюся в Московском Доме уже не первое столетие.

Они говорили на разных языках, но тем не менее понимали друг друга.

Им обоим больше не требовалось приглашения, и вот оба уже неслись друг навстречу другу. Огромный отточенный меч против тонкой ненадежной шпаги — казалось бы, исход поединка предрешен.

Глядя на сближающихся противников, Полина на секунду закрыла глаза. Когда она вновь открыла их, Артур еще каким‑то чудом был жив. Он уверенно кружил вокруг врага, заставляя того то и дело взмахивать мечом. Всякий раз Полине казалось, что этот раз будет последним, однако Артур вновь уклонялся от удара, и старый меч с пронзительным свистом рассекал лишь воздух.

Это была незабываемая сцена: настоящий рыцарский поединок на заснеженной поляне, освещенной склонившейся к земле округлой луной.

Артур крутился вокруг своего противника, словно отплясывал какой‑то странный танец. Однако рыцарь был отличным воином, и вот на плече Артура заалела рана, а слетевшие с острия меча капли крови упали на белый чистый снег.

Оба сражались молча, и все вокруг молчало, наблюдая за величественным и жутким поединком: и луна, и деревья.

Сердце Артура стучало в груди пойманной птицей.

Удар, еще удар.

Отпрянуть. Пригнуться. Уроки Лиз и вправду оказались на пользу. Теперь упасть на землю, перекатиться и тут же вновь вскочить на ноги.

С веток на голову посыпался серебряный снег. Меч, тускло сверкнув в свете луны, описал круг, срезав с головы Артура прядь волос.

Надо быть расторопнее. Рана на руке никак не затягивалась. Меч рыцаря тоже был посеребрен. Проклятье! Так и ослабеть недолго.

Артур схватил рукой горсть снега и, швырнув в глаза противнику, попытался нанести удар, однако меч преградил дорогу узкой шпаге, едва не сломав ее.

Опять отступать. Артур споткнулся, снова роняя на снег алые капли крови. Так не годится. Время словно остановилось. Он не знал, сколько уже продолжается этот безмолвный бой. Может быть, целую вечность?…

Снова жадный свист меча, на этот раз у самого уха.

Что там говорит рыцарский кодекс? Чем меньше сил, тем крепче дух. Значит, нужно собраться с духом. Проигрывает тот, кто сдается, кто позволяет себе сдаться.

Взмах — удар, взмах — удар. Рыцарь махал мечом словно ветряная мельница. Сил у него было хоть отбавляй.

Силы покидали Артура с каждой упавшей в снег каплей крови. Плохо. Очень плохо. Нужно что‑то решать, причем немедленно.

Бледная луна на миг подернулась тучами, словно подмигивая ему.

«Пора», — сказал себе Артур.

Выхватив левой рукой из кармана маленький яркий фонарик, он включил его, направив луч света в мертвые глаза своего страшного противника.

Рыцарь вскрикнул и, отшатнувшись, закрыл рукой лицо.

В этот миг Артур, поднырнув под смертельный меч, прямым ударом снизу вонзил серебряную шпагу рыцарю под подбородок — там, где заканчивался ворот доспехов его противника.

Рыцарь на секунду застыл с занесенным над головой мечом. В его стальных холодных глазах вдруг появилось позабытое человеческое чувство: недоумение, щедро смешанное с болью.

Он шагнул назад, запутавшись в черном длинном плаще, и вдруг рухнул на истоптанный в битве снег.

Артур поднял выпавший из руки меч и одним ударом отсек врагу голову.

* * *

Мне казалось, что все происходит со мной во сне. Вот открою глаза — и не будет ничего: ни заснеженной поляны, щедро сбрызнутой алым, ни Артура.

Он стоял над поверженным рыцарем такой красивый, что не верилось. Не бывает таких пронзительных темно‑вишневых глаз, и изысканного изгиба губ, и непокорных волос цвета воронового крыла. Не бывает.

Артур — моя единственная любовь и единственная мечта…

И в этот миг я болезненно‑отчетливо поняла, как жестоко смеется надо мной судьба. Ту старинную серебряную шпагу, что еще торчала в горле моего несостоявшегося убийцы, я уже видела. Я хорошо запомнила эти странные узоры на гарде и похожий на застывшую капельку крови продолговатый темный рубин. Артур сразил своего противника личной шпагой старейшины, своего Отца. Теперь он так же равнодушно убьет и меня… Или не убьет. То, что он сейчас стоит мраморной статуей, подобный собственному изваянию, может означать либо то, что старейшина приказал привести меня живой, либо что Артур еще мечется между чувством и долгом.

Честно сказать, мне было все равно, какой из вариантов окажется правдой.

Я очень устала. Мне надоело висеть в воздухе и служить ценным призом для всякого, собирающегося опробовать на мне свои способности. Надоело — вот и все!

Я была права. Абсолютно права. Я не позволю, чтобы наша с Артуром любовь превратилась в мячик, которым перебрасываются за нашими спинами. Я не позволю стравливать нас и играть на наших чувствах. Я не допущу того, чтобы наша любовь была запятнана. Пусть даже нашими собственными руками.

Настало время выбора. Самое важное для меня время.

— Полина, — он шагнул ко мне, и в этот миг я всем нутром ощутила опасность.

Это чувство уже не раз спасало меня. Я отпрянула, и в тот же миг пуля ткнулась мне в плечо жалящей осой. Глаза застелило алой пеленой гнева и боли.

«Я предупреждала!» — сытой кошкой замурчала тьма.

Я на мгновение закрыла глаза, заглянув в вертикальные зрачки самой древней ночи. Той ночи, что царила над землей, когда та еще не знала солнечного света. Той, что была древнее всего и лежала в основе всего. Эта тьма окутала меня плотным плащом, как заботливая мать.

«Я позабочусь о тебе. Тебе ничего не придется делать. Только доверься мне…»

Глядя в распахнутые глаза ночи, я, как завороженная, кивнула.

Как же я сразу не догадалась. Ловушка оказалась очень простой. Предельно простой. Артур отвлек внимание, чтобы снайперы, посланные старейшиной, спокойно расстреляли меня.

Серебряная пуля. Это подло. Я думала, Московский Дом не использует серебро в борьбе со своими сородичами, это у них вне закона. А еще я думала, что мы с Артуром сможем любить друг друга вечно.

— Полина!

Смутно знакомый голос прозвучал где‑то в самом уголке сознания. Кто‑то пытался докричаться до меня. Не важно. Разберусь с этим в другой раз. Пока у меня есть дела поважнее.

Я легко ушла от того, кто пытался меня остановить, и обернулась, уже прекрасно зная, где находятся мои враги. Те, кто стрелял в меня. Мне было весело и легко. Разделаться с ними не составит труда. Они поджидали меня, считая, что я — глупая мышь, попавшаяся в хитроумную мышеловку. Ну это мы еще посмотрим! Я улыбнулась и кинулась им навстречу.

— Полина?!

* * *

— Полина! — крикнул Артур, бросаясь к ней, чтобы защитить и укрыть своим телом.

Он чувствовал себя дураком, положившись на слово старейшины и поверив, что тот отпустит их с Полиной. Размечтался, идиот! Ну конечно, зачем Отцу свидетели? Теперь Артур отчетливо понимал, что старейшине выгодно, чтобы они погибли. Тогда на них можно будет списать гибель посланника патриарха. Хотя, возможно, обвинят одну Полину, а его объявят героически павшим от рук демона. Господи, ну почему он был таким дураком! То, что пока стреляли только в нее, тоже было закономерным — они не могли рисковать, убив его, пока Полина еще жива. Артур понимал это так же ясно, как если бы слышал те инструкции, которые старейшина дал своим слугам.

Полина отшатнулась и кинулась к группе деревьев, откуда донеслись выстрелы. Но за секунду до того, как она отвернулась, Артур успел встретиться с ней взглядом. Ее глаза были, наверное, самым страшным, что ему приходилось видеть. Пустые, холодные, они казались затянутыми пеленой тьмы. Обычно ярко‑фиолетовые, они стали темными, аметистовыми и совершенно чужими. Артур вдруг почувствовал, что Полина — уже не та девочка, которую он знал.

Тем временем Полина, ловко уклоняясь от выстрелов — Артуру казалось, что пули застревают в облаке тьмы, которое окутывало ее фигуру, словно вороненые доспехи, — добралась до стрелявших. Опасаясь за нее, Артур метнулся следом, но быстро понял, что его участие не потребуется. Стрелков было двое — снайпер с винтовкой и корректировщик, вооруженный укороченным автоматом. На каждого из них Полине потребовалось не более нескольких секунд.

Кровь… густая кровь растекалась по снегу, несколько капель упало на щеку Артуру, и он отвернулся. Он бы не хотел видеть этого никогда. То, что творилось на поляне, не было сражением. Скорее кровавая безжалостная бойня. Смотреть на нее не могла даже луна, вдруг спрятавшаяся за тучами.

Полина повернулась к Артуру. Ее лицо было испачкано кровью, глаза все так же сверкали, а в окровавленном рту виднелись клыки.

Артур невольно отступил. Он вдруг вспомнил свой старый сон. Неужели Полина теперь и вправду чудовище? Неужели уже невозможно ничего изменить?!

Она смотрела на него, словно чужая, не узнавая.

— Полина! — еще раз крикнул он, но в ее глазах ничего не дрогнуло.

Девушка двинулась навстречу, и Артур прочитал в ее взгляде свой приговор.

Лиз предрекала, что однажды Полина убьет своего учителя… и потом этот сон, в котором она охотилась на него в заброшенном пустом доме… Неужели все это — правда?

«Все равно. Я не могу убить ее. Я никогда не смогу причинить ей зло», — промелькнуло в его голове, а потом мир взорвался болью…

* * *

Темная муть отхлынула так же неожиданно, как и пришла. Грудь и бок болели, словно обожженные. Я медленно коснулась бока рукой и с удивлением посмотрела на испачканные алым пальцы. Кажется, меня ранили… А потом… Нет, я не хотела думать о том, что случилось потом, и только смутно осознавала, что это что‑то страшное. Лучше не думать. У моих ног темнело чье‑то тело. Лучше не видеть. Лучше не знать. Чуть поодаль лежали еще два изувеченных трупа, а снег был щедро обрызган кровью.

Головная боль вернулась. Нет, я не хочу ни о чем думать. Я не хочу ничего знать. Хватит! Я ужасно устала. Устала…

Я уже собиралась уйти, когда что‑то в лежащем у моих ног человеке привлекло внимание. Этот оттенок волос. И бессильно откинутая бледная рука с тонким запястьем… Я знала их лучше, чем собственные. Каждый сантиметр этого тела я покрывала горячими поцелуями…

Нет! Этого не может быть! Кровь застыла в моих жилах…

Что же я наделала! Боже мой! Мне стало по‑настоящему страшно. Что со мной случилось, если я сумела поднять руку на того, кого люблю, того, кто для меня дороже всего? Я смотрела на свои испачканные свежей кровью руки и чувствовала, что все мое тело сотрясает крупная дрожь. Я чудовище, самое гадкое и отвратительное, какое только может быть. После всего, что я наделала, я не имею права на жизнь.

Луна неподвижно и бессмысленно висела в небе, над самой моей головой. Дурацкий фонарь, ненужный свидетель…

В такие моменты часто думаешь о всякой ерунде и замечаешь совершенно глупые, никому не нужные детали. Вот и сейчас я только удивлялась тому, почему снег почти не тает от нашей крови. Горячая человеческая кровь прожигает его насквозь, плавит в огне своей невыносимой боли. Наша кровь, наверное, холоднее льда. Что это за кровь, если она не может даже растопить снег? Какой в ней прок и какой прок в том, что подменило нам жизнь? Никакого. У нас ничего нет. У меня теперь ничего нет…

Я оглянулась. Тело рыцаря уже обратилось пеплом, а на грязном не растаявшем снегу лежала серебряная шпага старейшины. Как раз кстати. Будет очень символично.

Друг друга любят дети главарей,

Но им судьба подстраивает козни,

И гибель их у гробовых дверей

Кладет конец непримиримой розни…

Я подняла шпагу, уперла ее гардой в землю и наставила острие туда, где находилось мое собственное сердце.

Все кончено.

Скажи «прощай».

Забвения не обещай.

Я знала, что пробить грудную клетку не так легко, но чувствовала, что могу справиться с этим.

«Нет! Не делай этого! Не смей!» — захлебнулась неслышным криком тьма.

Я злорадно улыбнулась. Приятно осознавать, что чьи‑то планы терпят сокрушительное фиаско! Бедняга, она так долго холила и выращивала для себя подходящее тельце — и тут такой грандиозный облом!

«Я подарю тебе власть над этим миром», — зазвучало в голове.

«Он мне не нужен», — ответила я.

«Полина… — около меня стояли двое. Молодая красивая женщина и мужчина с грустными фиолетовыми, как у меня, глазами. Мои родные родители. — Остановись, Полина!»

«Поздно, — ответила им я. — Уже слишком поздно».

Последний взгляд, брошенный на распростертое тело Артура…

Но тут шпага, будто сама собой вырвавшись из моих рук, отлетела далеко‑далеко в сторону и, упав куда‑то за границы вытоптанного пространства, потонула в глубоком снегу. А я оказалась лежащей на земле, накрепко прижатая к ней чьими‑то сильными руками.

— Не смей делать этого! — прорычал Ловчий, отвешивая мне полноценную тяжелую пощечину, от которой моя голова перекатилась набок.

— Отпусти меня! — взвизгнула я, пытаясь укусить его руку.

Мой убийца, мой друг, ставший для меня ближе, чем бывает близок порой возлюбленный, явился, чтобы в очередной раз спасти меня от смерти. Есть ли кто‑нибудь ближе тебе, чем твой собственный враг?…

Мы катались в снегу. Вся одежда давным‑давно перепачкалась и сбилась. Смешанный с чужой кровью снег забивался за шиворот, в уши, в рот… Я дралась так отчаянно, как, наверное, не дралась еще никогда в жизни.

А потом вдруг силы кончились. Совсем. Я прекратила сопротивляться. Легла на снег и закрыла глаза. Мне даже стало все равно: умру я или все‑таки буду жить. Все это стало мне глубоко безразлично, словно это была не моя собственная жизнь, а чужая скучная книга, дочитывать которую у меня не было ни интереса, ни желания.

У меня больше ничего не было.

Пустота поглотила меня и выплюнула начисто обглоданный скелетик. Однажды, давным‑давно, много жизней назад, я видела на берегу моря полузатоптанный в песок, высушенный солнцем рыбий скелетик. Я, наверное, сама стала им.

И вдруг я почувствовала, что кто‑то лег рядом со мной и крепко‑крепко обнял меня.

Он ничего не говорил, ни единого слова, но я вдруг поняла, что он ни за что не отпустит меня. Он дал мне новую жизнь, и я все‑таки его неплохо понимала.

Глава 3

Я сидела перед чистым листком бумаги и медленно водила по нему карандашом. За грифелем тянулись неровные линии, заплетаясь в непонятные узоры. Голова была абсолютно пустой и легкой. Должно быть, я все‑таки сошла с ума, сама не заметив этого. Иногда я слышала голоса. То мягкий, вкрадчивый, словно бархатный, голос, которым со мной говорила тьма, то нежный голос матери, то взволнованный — отца… Были еще и другие. То хором, то поодиночке они звали меня куда‑то. Но я не откликалась. Мне было абсолютно все равно, что они хотели от меня. Даже не любопытно. Поэтому я зажимала уши руками, а потом снова склонялась над бумагой и медленно проводила следующую линию. Когда все пространство заполнялось линиями и загогулинами, напоминающими клубок блестящих откормленных змей, я с отвращением сталкивала рисунок на пол. У моих ног валялась целая куча полностью исчерченных листов.

Иногда приходил Ловчий. Во мне притих даже голод, поэтому на охоту я ходить отказывалась, и Ловчий почти насильно вливал в меня принесенную откуда‑то красную питательную жидкость. Впрочем, когда жидкость попадала ко мне в рот, измененный организм прекрасно выполнял свои функции — зубы удлинялись, а скрывающийся во мне зверь тихо рычал и ворочался. Я отстраненно, хотя не без доли интереса, наблюдала за этим, словно дело касалась вовсе не меня, а кого‑то другого, постороннего, а я была, скажем, скучающим лаборантом, терпеливо конспектирующим результаты идущего эксперимента.

О том, что случилось в Ботаническом саду, мы не говорили.

Я помнила только одно. Когда я пришла в себя после драки с Ловчим, тела Артура на снегу не было. Возможно, с ним произошло то, что и с другими вампирами после окончательной смерти, — он просто рассыпался прахом. А может, и нет. Я долго смотрела на грязный истоптанный снег, пока не поняла, что именно кажется мне странным: на том месте, где упал Артур, лежал лишь серебряный меч. Шпаги старейшины поблизости не было. Я оглядела поляну и без особого удивления отметила, что она и вправду пропала.

Я не думала об этом странном факте, как и не думала об Артуре, когда чертила на бумаге свои путаные линии. Я вообще ни о чем не думала.

Ловчий, ход № 8

— А ты мне нравишься. Ты такой же сумасшедший, как и я.

Тот, кто назвал себя Ловчим, недоверчиво взглянул на рыжеволосую женщину. У нее было белоснежное лицо и пронзительные, словно бездна, глаза. Одетая в алое, на одно плечо, платье и высокие сапоги, выглядывающие из‑под порванного в клочья подола, она казалась самым странным существом, которое он только когда‑либо видел. Он затруднялся сказать, сколько ей лет, но она казалась очень старой и очень‑очень опасной.

— Ты пойдешь со мной, — продолжила она без тени сомнения. Ее медовый голос ласкал, и вместе с тем Ловчий чувствовал в нем сталь и понял, что лучше не возражать ей.

В ту ночь он вернулся с охоты и присоединился к тем, кто стал его собратьями. Он не высоко ценил грубых бахвалящихся бугаев, постоянно лающихся между собой и тем не менее считающих себя стаей, однако иногда одиночество вдруг тугой петлей перехватывало горло, а в груди рождалась странная боль, и тогда он шел к тем, кто считал его своим, молча сидел у костра, слушая чужие, бесполезные для себя разговоры, и понемногу ему становилось легче.

Так бывало уже не раз, но той ночью у костра оказалась она — странная женщина, прекрасная и ужасающая одновременно.

— Кто ты? — спросил он тогда.

И незнакомка рассмеялась, словно услышала что‑то нелепое.

— Твоя королева, — объяснила она, словно несмышленышу‑щенку, и провела рукой по его щеке.

Ее прикосновение, хоть и было холодным, как лед, огнем опалило его лицо. Он вздрогнул и почувствовал, что земля качнулась под ногами.

— Ты будешь со мной и будешь служить мне всегда, — сказала она, улыбаясь тонкими кроваво‑алыми губами.

Дикие, собравшиеся вокруг них, молчали, и только едва слышно потрескивал забытый догорающий костер, роняя алые всполохи на ее кровавое платье и на бледные щеки, искрами вспыхивая в медно‑рыжих волосах. Она была прекрасна, как сама земля, и все подчинялось ей, даже ночной ветер, ласково треплющий тугие змеистые пряди.

— Я пойду с тобой и стану служить тебе, — он встал на колени и прильнул к белоснежной руке, нежной руке, в которой чувствовалась немалая сила и власть.

— Я принимаю твою клятву, — ответила она, поднимая его и касаясь его губ быстрым и жадным поцелуем.

Тогда он думал, что этот поцелуй связал его крепче всяких уз. Он думал так до тех пор, пока на его пути не возникла девочка со странными фиолетовыми глазами — та, что разрушает законы и нарушает запреты, та, перед кем не устоят даже прочные каменные стены, та, которая заставила его вспоминать…

Ловчий поднял голову и взглянул на Полину. Она не смотрела на него и только водила карандашом по бумаге… Девчонка, совсем девчонка! Как же он мог позволить ей изменить его судьбу?!

Скрип карандаша по бумаге… Ловчий знал, что будет защищать ее до конца, чего бы это ему ни стоило…

Задумавшись, он едва не пропустил нечто важное. За дверью кто‑то стоял.

Осторожно, чтобы не спугнуть невидимого пока противника, Ловчий направился к двери и резко рванул ее на себя.

— Что ты тут делаешь?

Худощавая девушка со спутанными темными волосами испуганно вздрогнула и отпрянула.

Он возник перед ней из тени так молниеносно и беззвучно, словно и сам был одной из теней. На его черной косухе пролегли беспорядочные глубокие царапины, словно куртка попала под колесо мельницы, дополнительно оснащенной ножами. Но девушка знала, кто виноват в том, что куртка приобрела свой нынешний вид.

— Ты изменился, — тихо сказала темноволосая, не отвечая на заданный вопрос. — Наши говорят, будто ты предатель. Но я не верю. Я знаю, она тебя заколдовала! Она очень сильная колдунья, я испытала это на себе! Теперь тебя больше не интересует даже охота! Я же вижу, что она губит тебя! Пожалуйста, опомнись!

Она умоляюще смотрела на него.

Ловчий расхохотался.

— И ты пришла спасать меня? Ты?! Разве я давал тебе право меня спасать? Ты — моя собака, и помни свое место!

— Я помню, — Виола униженно склонила голову. — Я лягу у твоих ног и сделаю все, что ты скажешь. Но, пожалуйста, опомнись! Не дай ей погубить себя! Разве ты не видишь, что она губит все, к чему прикасается! Она хуже ядовитой змеи! А ты спас меня… там, в поезде, помнишь…

Девушка протянула к Ловчему руку, но тот грубо оттолкнул ее.

— Убирайся отсюда, это не твое дело! — досадливо сказал он. — И передай Королеве: пусть готовится. Мы присоединимся к ней. Время пришло.

Скрип карандаша по шершавой бумаге… Медленно, до безнадежности бесконечно. Шорох падающего на пол листа — и снова только монотонный скрип… Целые сутки, до последней секунды наполненные этим скрипом.

Ловчий знал лишь один способ избавиться от этого. Так себе способ, однако лучшего у него не было.

* * *

Итальянец ждал. Господь велел ему набраться терпения, и он подчинялся своему Господу.

Он не имел права на ошибку, зная, как коварно зло. У сатаны есть множество способов смущать людские души. Его собственная жизнь была посвящена уничтожению тех, у кого и вовсе не имелось души. Он называл их куклами сатаны и ради того, чтобы очистить мир от этой скверны, даже был вынужден иногда общаться с теми заблудшими душами, что отвернулись от Господа и предались лжи и магии. Его заботило только служение, и он знал, что Бог направит его ровно в нужный час в нужное место, как бывало уже не раз.

А поэтому вновь и вновь перечитывал знакомые строки Библии.

Придет ли время, когда зло будет полностью искоренено, а землю унаследуют праведники?… Работы предстояло еще очень много: покончить с куклами сатаны, а затем заняться остальными грешниками. Скорее всего, до светлых времен наступления рая на земле он не доживет, но хотя бы будет знать, что всю свою жизнь посвятил этой великой цели.

Артур, ход № 9

— Итак, сын мой, я счастлив, что мои дети успели вовремя.

Старейшина говорил так, словно ничего не произошло. Отец всегда предпочитал сохранять хорошую мину, сколь дурна ни была бы игра. Артур, уже оправившийся после страшной раны, стоял перед ним, не отводя глаз. Им не нужно было слов. Они прекрасно понимали друг друга с полувзгляда. Ни один из них не был готов простить другого, но оба были пока слишком нужны друг другу. Больше всего молодому вампиру хотелось взять Отца за шкирку и, хорошенько встряхнув его, спросить, осталось ли в том хоть капелька человеческого или он даже в своей прошлой жизни не знал, что такое любовь, сострадание, совесть. Но, увы, позволить себе этого он не мог. Ставка слишком высока. Спектакль должен идти своим ходом.

Артур опустился на одно колено и коснулся лбом массивного перстня на высохшей руке старейшины, с отвращением играя отведенную роль:

— Благодарю, Отец мой.

— Жаль, что ты опоздал и девчонка успела совершить непоправимое. Мы все глубоко опечалены тем, что произошло с нашим дорогим гостем. — В провалах глаз старейшины не отражалось никаких чувств, но если бы можно было вообразить себе какое‑то из них, это была бы насмешка.

— Она чрезвычайно сильна, Отец. Если бы не ваши дети, я не мог бы больше служить вам и своему роду.

Артуру хотелось закрыть лицо руками от стыда — каждое его слово было насквозь пропитано ложью. Однако он говорил именно то, что следовало. От этого зависела отнюдь не его жизнь.

— Встань, сын мой. Я выслушал тебя. Есть ли у тебя какая‑нибудь просьба?

Негромкий голос старейшины был слышен во всех уголках приемного зала, теряясь где‑то между бархатных драпировок стен. Сегодня в зале собрались не только его дети — среди них, особняком от них, стояла группа тех, кто прибыл из Лондона вместе с прославленным рыцарем, личным ставленником патриарха. Речь о том, что пора проинспектировать, как идут дела Московского Дома, под влиянием последних горестных событий сама собой сошла на нет. Посланцы Английского Дома стояли, почтительно склонив головы. Но Артур ни секунды не сомневался: они слушают, они внимают, подмечая самые мелкие детали.

— Да, Отец, у меня есть одна просьба, — Артур спиной ощущал исподволь направленные на него взгляды — цепкие, пытающиеся прощупать, но не беспокоился: пока что власти старейшины хватает для того, чтобы свободно действовать на своей собственной территории. — Молю вас, позвольте отправиться за девчонкой, — продолжил Артур, не поднимая головы.

— Ты понимаешь, сын мой, что в этом случае действуешь на собственный страх и риск?

Старейшина хотел уже сейчас отмежеваться от своего непокорного и опасного сына и обеспечить себе оправдание. На всякий случай.

— Да, Отец.

— Хорошо. Пусть будет так.

Артур снова припал к перстню.

— Она убила тебя. Помни об этом! — Губы старейшины едва заметно дрогнули, произнося эти слова.

Артур поднял голову и, прежде чем пятиться назад, согласно ритуалу, взглянул отцу в лицо. Темно‑вишневые глаза молодого вампира были спокойны и безмятежны.

— Я принял решение, — произнес он одними губами, забыв добавить положенное по церемониалу слово «отец».

Покинув приемный зал, Артур отправился в «Элис».

Мир стремительно менялся, и даже знакомое кафе вдруг стало не таким, как прежде. Едва ступив на порог, Артур всем сердцем почувствовал эти изменения.

— Я уезжаю, — спокойно сказал Януш, ставя перед Артуром бокал с фирменным коктейлем. — Здесь мне больше нельзя оставаться. Я и тебе посоветовал бы уехать немедленно, однако знаю, что ты не послушаешься доброго совета.

— Не послушаюсь, — подтвердил Артур, проводя пальцем по краю бокала. — Объясни мне, что случилось.

Януш устало опустился на скамейку напротив него.

— Мир меняется. Тьма активизировалась, найдя подходящий для себя объект. Девочка… Полина — очень мощный проводник. Если тьма подчинит ее полностью, в мире воцарится хаос. Неужели после того, что произошло, ты еще надеешься отвратить Полину от тьмы и спасти ее?

— Я в это верю, — ответил Артур тихо.

Януш помолчал.

— Хорошо, — наконец, сказал он, — на это сейчас единственная наша надежда. И, если тебе все‑таки удастся это, уезжай из Москвы. Немедленно. Старейшина Московского Дома еще сильнее накалил обстановку. Нет, не возражай, я знаю, что он через тебя устранил Меч патриарха, стремясь сохранить свой статус и суверенитет своего дома. Теперь все дело в Полине. Если старейшина найдет и нейтрализует ее — патриарх простит его, ведь победителей не судят. Он никогда не отпустит ее. Тебе тоже нужно опасаться: никому не нужен такой опасный свидетель. Вы оба слишком опасны и слишком непредсказуемы, особенно теперь.

— Спасибо, я знаю, — Артур залпом допил свой напиток и поднялся, собираясь уйти. — Хорошей дороги, Януш, куда бы она ни лежала.

— Погоди, — остановил его бармен. — Помнишь, ты просил меня кое о чем. Так вот, мне удалось достать адрес. Пусть это будет моим прощальным подарком.

Артур взял из его руки сложенный вчетверо листочек бумаги. Всего три коротких строчки. Тот мост, что соединит его с прошлым.

— Ты сделал для меня так много, как никто другой. Я твой вечный должник, — сказал он, серьезно глядя в глаза бармену.

— Не надо, — тот устало махнул рукой. — Отыщи Полину и увези ее из Москвы. Спрячьтесь где‑нибудь на краю света так, чтобы вас никто не нашел, — и тогда мы с тобой будем в расчете.

За дверью лежала ночь. Сам воздух был пропитан нетерпеливым ожиданием, и блеклые пятна фонарей казались сверкающими глазами многоглазого любопытного чудовища.

Все должно решиться уже скоро. Времени больше не осталось.

Глава 4

Время обернулось вокруг меня тугой серебряной змеей, связав меня по рукам и ногам, заворожив холодным блеском своих чешуек. Я смотрела на себя словно со стороны, из далекого далека. Я уже ушла слишком далеко, чтобы самой разорвать этот круг, и так бы блуждала где‑то на границе мироздания, если бы не Ловчий.

Он встряхнул меня и заставил подняться из‑за стола.

— Пойдем, — сказал он, — пришла пора присоединиться к Королеве. Ты сможешь изменить этот мир, выпустить его застоявшуюся дурную кровь.

Я посмотрела на него. Во мне снова начинали пробуждаться чувства. Первым подняло голову любопытство.

— Ты всегда будешь меня спасать? — поинтересовалась я. — Даже если я этого не захочу?

Ловчий не ответил. Он никогда не отвечал на провокационные вопросы.

— Кем ты был, как тебя зовут и кто такая Нина? — спросила я. Имя «Нина» я в последнее время слышала почти физически. Оно словно бы висело между нами в напряженном густом воздухе.

Я сказала почти наугад, но Ловчий болезненно дернулся и отвернулся.

— Пойдем. У нас мало времени, — произнес он холодно.

Но меня уже было не обмануть, я знала, что с этим именем у него связано что‑то важное… и еще… мне ужасно хотелось узнать его собственное имя. Он отчего‑то упорно не называл его. Возможно, не помнил.

Мы вышли из дома, где пробыли все это время (даже не знаю, сколь длительно оно было), и молча направились к вокзалу. У меня на языке так и вертелся еще один, последний, вопрос. И наконец, я задала его.

— Ты знаешь, что Артур жив?

Сама я поняла это почти сразу. Когда‑то наши сердца были связаны одной ниточкой. Сердце Артура и мое. Затем, поверив в его гибель, я сочла эту связь оборванной и сама отсекла ее от себя. Но теперь, после новой встречи, сердце болело и тянуло. Что это еще, как не натяжение той самой ниточки? Я чувствовала, что Артур выжил, но наша любовь смертельно заболела. Нить вот‑вот может порваться и тогда… Ромео и Джульетты из нас не получилось. Как говорится, не судьба.

Ну что же, нужно идти дальше.

— Да, знаю. Его забрали слуги его создателя, — сказал Ловчий, когда я уже перестала ждать ответа.

Королева не теряла времени даром. Ее войска были собраны. Вся Москва была взята в невидимое пока что кольцо, готовое сжаться по мановению ее руки.

«Это твой час, — шептала мне тьма, соблазняя силой и властью. — Он будет твой. Артур будет лежать у твоих ног. Он отвернется от своих и поклонится тебе! Ты можешь заставить его сделать это».

Теперь я лучше понимала то, что должно произойти. Все это — очередная игрушка тьмы, и мы — и я, и Королева — пешки в ее руках. Мы обе нужны ей для розыгрыша готовящейся партии, а потом она столкнет нас с доски. Или оставит. Все зависит от того, как пойдет дело. А еще мне было жаль Королеву. Долгое время она оставалась единственной фавориткой, и вот — только поглядите — выскочка, девчонка, инициированная буквально вчера.

В лагере диких на меня смотрели настороженно. Меня боялись, и я оставалась для них чужой, после ссоры с Королевой и моего ухода ситуация еще усугубилась. Королева вышла ко мне лишь однажды. В сторону Ловчего она даже не посмотрела, но я почувствовала ее ненависть и досаду. Я умудрилась отнять у нее не одну, а сразу две любви. Не многовато ли для сопливой девчонки?…

— Завтра ночью у людей будет праздник. Это подходящее время для начала нашего выступления, — объявила Королева. — Мы, — она едва взглянула на меня, — отправимся к ТЕМ и разгромим их Дом. Они не должны увидеть рассвет.

Я кивнула. Задание было вполне понятно.

Сегодня Королева снова была в белом. В белом и алом. Она по‑своему готовилась к битве, хотя, по‑моему, с успехом могла бы выступать в театре.

— Нас проведут по подземным коммуникациям, — продолжила она. — Твоя цель — нейтрализовать их ментальный удар. Мы должны ворваться в Дом и уничтожить тех, кто сидит там. Если встретишь своего мальчишку, убей.

— Я уже пыталась сделать это, — мне доставляло удовольствие слышать собственный голос, полный покоя и безразличия. Сколь мало времени ни оставалось, у меня еще была возможность выбора. И вовсе не обязательно, что я сыграю именно так, как хочет госпожа тьма. Королева была ее фавориткой слишком долго, чтобы оставаться свободной, в то время как я смогла убить часть себя и теперь летела, как отпущенный на волю воздушный шарик. Я была тем числом «икс», что проставляется в задачке на месте неизвестной величины, только вычислить меня вовсе не просто.

Артур, ход № 10

Он чувствовал, что не должен покидать Москву в это время, но ничего не мог с собой поделать: один раз он уже не успел. Он оставил мать совсем одну, думая, что никогда не поздно вернуться за ней и… опоздал, опоздал на целых семнадцать лет. Сейчас или никогда.

Артур гнал машину на пределе скорости. На одном из поворотов «Субару» повело, и он едва уклонился от встречного столкновения с огромной фурой. Раздумывать было некогда. Педаль до отказа — и только вперед. Нужно еще вернуться в Москву. До того, как произойдет нечто непоправимое.

Примерно на середине дороги сзади послышался рев милицейской сирены. Ему что‑то кричали в громкоговоритель, однако он не стал слушать. Уже почти на подъездах к нужному месту дорога оказалась заблокирована несколькими грузовиками и автомобилями. Выявить слабое звено в этой цепи оказалось делом секунды. Артур направил машину так, чтобы не причинить вред людям, и, ударив по касательной в крыло чьей‑то «Лады», вытолкнул ее в кювет и пронесся дальше. Весь перед его собственной машины был основательно разбит. Артуру стало жалко храбрую красную машину, однако ничего не поделаешь. Вырвавшись из окружения, он оставил ее на обочине и продолжил путь бегом. Теперь севшие на хвост гаишники окончательно потеряли его.

Он добрался до небольшого Подмосковного санатория уже в сумерках и долго смотрел на желтевшие приветливыми огнями окна, стоя среди голых деревьев у входа в главный корпус. Его мать была за этими стенами. Он не видел ее целых семнадцать лет. Сейчас, когда оставалось сделать один‑единственный шаг, Артуру стало страшно. Он не боялся тогда, когда бросился защищать Полину и вступил в сражение с легендарным Мечом патриарха. Он не боялся, бросая вызов старейшине и всему Московскому Дому. Он боялся сейчас, стоя за шаг до встречи с собственным прошлым. Нелегко открыть ту дверь, что уже закрылась за спиной.

На сердце было неспокойно. «Полина, — кольнуло Артура. — Ей угрожает опасность. Я должен находиться рядом». Это решило исход его колебаний, он распахнул скрипучую дверь и вошел в здание.

Его мать была в маленькой комнате на третьем этаже. Она только что сменилась с дежурства и сидела перед телевизором, все еще одетая в белый фартук горничной. Ее лицо, когда она обернулась на стук, ничего не выражало. Бледная, словно засушенная кожа, спокойные глаза, в которых не промелькнула ни единая искра узнавания.

— Добрый вечер, — произнесла она ровным безжизненным голосом, — слушаю вас.

Артур застыл на пороге, не в силах произнести ни единого слова.

— У вас какие‑либо жалобы? Пожалуйста, обратитесь к дежурному администратору.

— Мама…

Она по‑прежнему смотрела на него, не узнавая.

— Мама! Неужели ты совсем не помнишь?…

Она с минуту непонимающе молчала, а потом сухие губы сложились в натянутую улыбку.

— Одну секундочку, я сейчас. — Она отступила в ванную. Артур услышал шум льющейся воды и через него такой знакомый и вместе с тем чужой голос: «Он пришел. Он здесь, поспешите».

Дверь, ведущая в прошлое, окончательно захлопнулась. Уютный мир его детства навсегда остался за спиной. Артур опустил голову, чувствуя в ушах чудовищный грохот. Он был безумцем, считая, что все еще возможно исправить. Есть вещи, которые не изменить уже никогда.

У него не было родителей. Ни отца, ни матери.

— Пожалуйста, присядьте. Что‑нибудь хотите? У меня есть специальный коктейль для вас. Вон там, в холодильнике.

Оказывается, вода уже перестала литься, и чужая женщина с таким знакомым лицом вернулась в комнату. Ее холодные глаза казались похожи на две космических дыры.

— Простите, я ошибся. Перепутал комнаты, — сказал Артур, отворачиваясь к двери.

— Постойте!.. Сын?… Артур?…

В ее голосе по‑прежнему была пустота. Великое ничто.

Артур, не слушая ее, вышел и быстро направился прочь. Он потерял время абсолютно зря. Главное, чтобы эта ошибка не оказалась роковой.

* * *

Последние часы перед выступлением я провела на холме, глядя в заснеженную даль и сжимая в руке серебряную звездочку. Если бы я умела молиться, я бы молилась. Я не знала, какое решение будет правильным. Меня не учили выбирать между злом и злом.

В книгах часто бывает понятно, что хорошо, а что плохо. Черное и белое лежат на разных полюсах, разделенные жирной чертой. В жизни все не так. Помню, я прочитала где‑то, что белый медведь на самом деле черный, просто свет на его шкуре преломляется таким удивительным образом, что она кажется белоснежной. Вот это уже больше похоже на жизненную правду.

У меня вообще полным‑полно вопросов. Например, нужна ли эта война, которую жаждет Королева. Война — это всегда кровь и смерть. Но, с другой стороны, девушка в черном считала, что она изменит наш мир. Тот, который полон страха и боли, где есть бездомные животные и брошенные люди. Тот, в котором существуют Дома, страшные обитатели которых властны не только над телом, но и над разумом. Здесь забывают и предают, прощаются, но не прощают. Нужен ли он, такой мир?

Так получилось, что исход войны, а значит, и судьба мира во многом зависят от меня.

Что я могу — девчонка, так и не окончившая среднюю школу. Я и в своей‑то судьбе ничего не понимаю. Оказывается, я — мастер сложных отношений. Именно такие складываются у меня со всеми, на кого ни посмотри: и с Димкой, и с Артуром, и с Ловчим.

Кто же я, в конце концов. Как хотелось бы взглянуть в глаза своему отражению и спросить его: «Кто ты?»

Ветер лениво крутил по земле поземку. До наступления Нового года оставались считаные часы… Это будет странный праздник. Я приложила к снегу ладонь и посмотрела на засыпаемый колючей снежной крошкой отпечаток. Кто же я: принцесса или все‑таки ведьма? А может, и то и другое одновременно.

Свет и тьма смешались во мне так, что и не разделить. Кровь демонов, которых девушка в черном назвала богами, и сила рода, давшего мне жизнь, научившая любить. Я такая, как есть, меня не переделать. Я принимаю себя целиком. И светлое, и темное.

А еще каждый носит в груди бомбу с часовым механизмом. Она тихо тикает, и люди называют ее сердцем. И никому не известно, когда и с какой силой она сработает. Моя — уже сработала, и от этого мне вдруг стало легче…

Поднявшись на ноги, я осторожно положила серебряную звездочку обратно в карман и отряхнула от снега чужую куртку. Теперь я, кажется, знала, что мне делать.

Ровно через час отряды Королевы двинулись на Москву, уже полную праздничной суеты, опутанную, словно сетями, перемигивающимися новогодними гирляндами.

* * *

Он чувствовал, что день, которого он ждал, пришел, поэтому сегодня собирался особенно тщательно. Серебряный крестик на шее, белоснежная, безукоризненно отглаженная рубашка, брюки со старомодными стрелочками, до блеска начищенные ботинки… Все, что требовалось для дела, поместилось в небольшой кейс.

Тщательно прибрав квартиру и выкинув пакет с мусором, мужчина вышел из дома и сел в серую машину. На улице царило оживление, а по дороге то и дело попадались компании, уже начавшие отмечать праздник. Люди кричали что‑то друг другу, размахивали руками, напяливали на головы дурацкие красные колпаки, украшали привычную одежду блестящей мишурой. Они казались так беззаботны и счастливы, что итальянец невольно позавидовал им. Им не приходится быть чистильщиками, их не избирал Господь, чтобы отделить овец от козлищ, на них не лежит тяжкое бремя тайной ответственности. Но вместе с тем где‑то в тайниках своей души он чувствовал превосходство. Ведь это ему дана сила, это его рука вершит правосудие и несет Господню волю. Он хозяин над жизнью и смертью, слуга и господин.

Поставив автомобиль на обочине дороги в ряду других припаркованных машин, итальянец прошел пешком еще с полквартала и поднялся на крышу одного из домов. В запасе еще было время, и он достал из кейса снайперскую винтовку и принялся неторопливо ее собирать.

* * *

Она всегда приходила вовремя. Умение работать с вероятностями — это ее конек. Сегодня — судьбоносная ночь. Редкая возможность все поменять и впустить в мир свежую кровь. «С Новым годом, с новым счастьем», — повторяют все. И сегодня она загадала, чтобы счастье стало действительно новым. Только сначала требовалось сделать нечто очень существенное, ради чего она и торчала на крыше уже почти час.

Пальцы отчаянно мерзли, так что приходилось подносить их к лицу, согревая дыханием.

Судьба играла с ней. Вероятности путались, как и всегда, когда дело касалось этой странной девочки с фиолетовыми глазами. Однако в девяти из десяти случаев ее ждала смерть. Пепельноволосая девушка знала это, но считала, что цена не так уж велика. У нее еще есть шанс, но, даже если она погибнет, и послужит на благо делу. Все уже никогда не будет так, как прежде. Интересно, что там — за дверью…

Как бы там ни было, худая черноволосая девчонка с ярко‑фиолетовыми глазами нужна ей, нужна им всем. Она — последний шанс для этого прогнившего, как забытый в углу апельсин, мира.

* * *

В праздничной суете на нас пока еще не обратили внимания. Королева и рассчитывала на это, когда выбирала для выступления именно Новогоднюю ночь. И люди, и обитатели Домов, усиленно им подражающие, цепляются за традиции. Традиции, привычки, привязанности — это то, что делает нас уязвимее. Но у этой монеты есть и оборотная сторона: чем меньше привязанностей, тем больше страха.

Мы пробираемся по подземным туннелям разряженного в мишуру города. Мы, наверное, почти единственные здесь, кто не празднует, мы — волки, блуждающие во тьме в виду горящего во мраке костра. Мы пришли, чтобы убить их праздник.

— Здесь, — сказала Королева, остановившись на одной из лестниц, ведущих вверх, к выходу на поверхность. — Мы поднимемся наружу здесь.

И один из ее ближайшего окружения первым поднялся по лестнице, чтобы открыть для нас люк канализационной шахты.

* * *

Он появился на крыше внезапно, быстро огляделся, к счастью, не заметив ее, — она нашла себе хорошее убежище, — и, раскрыв кейс, принялся деловито собирать снайперскую винтовку.

Время пришло. Сейчас или никогда.

Она попыталась нащупать одну из нитей вероятностей, но они все ускользали из ее пальцев. Магия — то, чему она служила все эти годы, — подвела ее. Или все дело в девочке? Генерируемое вокруг нее поле становилось сильнее и сильнее и, очевидно, пресекало все посторонние вмешательства.

Ну что же, и к этому она оказалась готова. Недаром она все‑таки не кто‑нибудь, а маг вероятностей.

Ей еще не случалось убивать. Раньше она стреляла только в тире, да еще с друзьями — по бутылкам. Она отказывалась стрелять даже по воронам, веря, что у птиц есть душа. Но теперь… В тире она всегда выбивала десятку. Так что шанс был. Она знала, что делает все правильно, выбора нет, но рука все равно чуть заметно подрагивала, когда девушка достала из кармана пистолет и аккуратно прицелилась в голову все еще не замечающего ее мужчины.

Под ложечкой неприятно сосало. Ей было страшно, но выбирать не приходилось. Все нити спутались в единый клубок. Она видела только один выход… только один.

Рука дрожала.

Проклятый холод!

* * *

Еще мои настоящие родители, пытавшиеся сбежать от обоих кланов вампиров, знали, что иного выбора нет. Ни одна из сторон ни за что не оставит нас в покое. И я уже приняла самое главное решение: не играть ни за кого. Только за себя. Я больше никогда не буду ничьей пешкой. И Артур тоже не будет. Вот только поверит ли он мне после того, что с нами произошло? Я проявила слабость, доверившись тьме. На деле все совершенно не так. Нам не нужно умирать! Нам нужно просто любить. Эта сила сильнее смерти, и, возможно, она сможет спасти целый мир. Поднимаясь на поверхность, я думала о том, что очень скоро мы с Артуром уйдем отсюда, оставив обе стороны в дураках. Хорошо бы, если бы Артур согласился на это. Впрочем, в глубине души я не сомневалась в его решении. А еще я бы хотела, чтобы вместе с нами ушел Ловчий. Но это, конечно, скорее из области фантазий.

«Ты пойдешь со мной?» — повис на кончике языка невысказанный вопрос. Мой враг оглянулся, словно услышав его, и на миг в его глазах отразились звезды.

«Ну конечно, пойдет. Я уговорю его», — решила я, поднимаясь по лестнице к поверхности.

Высунув голову из люка, я посмотрела на темно‑серое небо. В лицо летел мелкий колючий снег, жалящий щеки, оседающий кристалликами на ресницах. В воздухе пахло тревогой и напряженным отчаянным ожиданием. Что‑то умирает и что‑то рождается. Без смерти невозможно возрождение. Люди верят, что в Новый год к ним обязательно придет новое счастье. Просто так, незаслуженно, даром, завернутое в хрустящую подарочную бумагу, пахнущее хвоей и мандаринами.

А за что им новое счастье, когда они давным‑давно разучились верить в сказку? Золушка не теряет туфелек — слишком жалко выбранной в дорогом магазине пары от Маноло Бланик… Герда не идет вслед за Каем — она обиженно сидит в уголке дивана и методично рвет его фотокарточки в семейном альбоме, заедая свое горе конфетой с до отвращения сладкой клубничной начинкой — и конфетные фантики вокруг нее подобны падающим с деревьев листьям. Спящая красавица купила будильник, ежеутренне поднимающий ее — полуживую — на скучную, нелюбимую работу. Так и живут. Часы навсегда остановились, и над сказочным городом повисла тишина. Такая плотная, что даже влюбленные перестали слышать биение сердец друг друга. Да что там говорить, я сама зажала уши и закрыла глаза, увлеченная собственными переживаниями, не желала слышать и видеть даже Артура…

* * *

Руки медленно скользили по стволу. Вот она — цель. Можно стрелять. Но вместе с тем усиливалось и чувство опасности. Он ощущал ее, что называется, затылком. Но враг, притаившийся сзади, отчего‑то медлил. Итальянец резко обернулся и выстрелил, руководствуясь скорее чутьем, чем слухом.

* * *

Девушка выронила пистолет и удивленно посмотрела на собственные пальцы. Там, где они касались груди, они были все забрызганы чем‑то красным. Горячим. Или холодным. Она уже не понимала, только время вдруг остановилось, а мир стремительно потерял свои краски. Черно‑белый мир ворвался в ее распахнутые глаза и застыл там уже навеки.

* * *

Благоприятный момент был упущен. Девчонка уже ушла с линии огня, заслоненная гороподобными громилами.

Итальянец оглянулся на ту, что пыталась его убить. Как же не вовремя она вмешалась! Очень не вовремя. Он вздохнул и отвел винтовку. Никогда нельзя торопиться. Не получилось на этот раз — ничего, он может подождать, потому что на его стороне Бог.

* * *

Я задумалась, как совершеннейшая дура, залюбовавшись на серебряный блеск острых снежинок. Они увели меня в сказку. Меж тем Ловчий давно протягивал мне руку, чтобы помочь выбраться наружу. Досадуя на себя, я, не приняв его помощи, выбралась на улицу и отряхнула с ладоней и коленей налипший снег. Золушка, Герда… ну надо же! Сказочные персонажи дороже обычных людей. Недаром моя любимая учительница по литературе говорила, что у меня слишком развитое воображение.

Главное — в другом. Мне нужно найти Артура и заглянуть в его вишневые глаза. Все будет хорошо, если мы вновь услышим биение сердец друг друга. А если нет — что же, значит, не судьба.

Мимо меня проходили подданные Ее Королевского величества. Такие же свихнувшиеся, как она сама. Если весь мир сошел с ума, то проще быть среди сумасшедших. Я сама была такой, но теперь вдруг исцелилась и поняла, что мне действительно нужно.

— Я больше не сумасшедшая! — объявила я Ловчему, глядящему на меня желтыми волчьими глазами. — И я отказываюсь играть в эти глупые игры.

— Чего же ты хочешь? — спросил он.

— Быть собой! Просто жить, и чтобы меня не дергали во все стороны, понимаешь?

Мимо нас проходили дикие. Увлеченные предстоящей атакой, взволнованные почти ощутимым на губах солоновато‑сладостным вкусом свежей крови, они забыли обо мне.

— Ты глупая девчонка, — Ловчий сделал шаг по направлению ко мне, но я вовсе не собиралась позволять ему трясти меня за шкирку, словно провинившегося щенка, нагадившего на ботинки.

Извернувшись, я отступила от него.

— Это ты глуп, — сказала я, начиная всерьез злиться. — Помнишь, я не раз спрашивала, как тебя зовут. Ты не ответил мне. И теперь я знаю почему. Ты просто не помнишь своего имени! Ты забыл свое имя и предал свое прошлое! У тебя нет ничего! Твоя охота — это подделка, ширма, за которой ты прячешься от собственного страха… от себя самого!

У наших ног выплетала узоры поземка. Мы были на улице одни. Только мне все казалось, будто кто‑то бесстрастно наблюдает за нами сверху. Может быть, Бог?

— Чего же ты хочешь? — Ловчий осторожно приближался ко мне. Мне вдруг подумалось, что у него вкрадчивые шаги — бесшумные, мягкие, немного пружинящие.

— Я хочу, чтобы ты очнулся, — я в свою очередь отступила, удерживая между нами расстояние. — Каким человеком ты был?

— Это не важно.

Он прыгнул, пытаясь схватить меня. Но время, проведенное подле Ловчего, пошло мне на пользу. Я тоже кое‑чему научилась и успела отпрянуть.

Я не отводила от него взгляда, но тем не менее краем глаза смогла уловить какое‑то движение на крыше ближайшего дома.

Воздух дрогнул… или мне это только показалось… и Ловчий, тоже на миг взглянувший в ту же сторону, вдруг немыслимым прыжком оказался передо мной, толкнув меня на снег.

Ловчий, ход № 9

Ему уже приходилось умирать. В первый раз это случилось в глухой Сибирской тайге, пропахшей хвоей и свежей кровью. Он уже не раз ощущал дыхание смерти на своих губах — жгучее, опаляющее, безжалостное.

Только в этот раз все случилось по‑настоящему. Самая последняя смерть вошла в его сердце серебряной пулей. Пулей, предназначенной не для него. Глупая девчонка стояла слишком далеко, и по всем законам он не должен был успеть спасти ее… Но он успел. И вот — долгожданный приз.

Метель смеялась ему в лицо, и в этом смехе он слышал звон серебряных колокольчиков, точь‑в‑точь таких, как в голосе его Королевы. Бледная призрачная луна кривилась оскаленной волчьей улыбкой.

Он умирал.

Смерть почему‑то пахла сиренью и пылью. У нее были мягкие нежные руки и длинные черные волосы, опутавшие его, словно прочные сети. У нее были удивительные изменчивые глаза — то упрямо‑фиолетовые, то кроткие, медово‑карие…

С той сумасшедшей летней ночи, пропахшей сиренью и пылью, он не видел Нину. Никогда.

А дальше была Сибирь и остатки армии Колчака, вязнущие в снегу и теснимые отрядами красных. И та ночь, когда Господь отвернулся от него. И новая жизнь, в ходе которой он все больше забывал о себе прежнем.

В ту ночь, когда стая решила погонять неопытного новичка, он и стал таким, каким оставался без малого сотню лет — вплоть до того, как впервые встретил глупую девочку с фиолетовыми глазами. Тогда, уйдя от преследователей, он зашел за их спины и начал свою собственную охоту. Свою первую настоящую охоту. Он заплатил им сполна, превратив жестокую забаву в настоящую кровавую бойню. Именно тогда он стал Ловчим и встретил свою Королеву.

Именно тогда окончательно умер молодой, верящий в идеалы офицер по имени Алексей…

— Алексей. Меня зовут Алексей, — проговорил он, проваливаясь в мягкую податливую пустоту.

А с неба сыпались и сыпались серебряные снежные звездочки, завывала метель, будто пела тяжелую тревожную песню.

Глава 5

Сердце подскочило и остановилось, а глаза заволокло темной мутью. Я ощущала в груди сухой жар, словно там горело маленькое солнце.

Я сама не помнила, как оказалась рядом с Ловчим и что было потом. Когда я немного пришла в себя, то поняла, что взбегаю по лестнице. Сверху потянуло морозной прохладой — выход на крышу был уже совсем рядом.

Я выскочила наружу, под безумство колючих снежинок, и тут же в стену около моей головы что‑то стукнулось. Серебряная пуля слишком мягкая, чтобы войти в бетон. Расплющившись, она упала к моим ногам.

Убийца был здесь, совсем близко. Я ясно слышала, как стучит его сердце. Этот звук казался мне звоном набатного колокола и придавал силы. Силы отчего‑то было очень много. Она лилась в меня нескончаемым потоком. Я чувствовала, как она переполняет меня, а мир перед глазами стал необычным, контрастным черно‑белым, и притом ярким, как будто в телевизоре подкрутили регулятор резкости.

Опьянев от втекающей в меня силы, я двинулась к спрятавшемуся человеку. Он снова выстрелил. Один раз, другой, третий. Я видела, как летят в меня пули — большие серебряные мухи. Воздух вокруг нас загустел и стал тягучим, поэтому пули летели очень медленно, с трудом преодолевая его сопротивление, и я без труда отмахнулась от них.

Глупый человек еще пытался стрелять, уже понимая, что все это бесполезно, а затем, когда я подошла уже совсем близко, вдруг вытащил серебряное распятие и, выставив его перед собой, забормотал на латыни слова молитвы.

Его сердце колотилось от страха, и я понимала, что этот страх — мой ключ к нему. Теперь я могу сделать с ним все, что угодно! Он сам дал мне в руки оружие против себя.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti,[11] — бормотал убийца, отгораживаясь от меня большим серебряным крестом.

Его волосы были все в снежной пыли, а на скулах горели два пятна лихорадочного румянца. Бесцветно‑серые глаза широко распахнуты, сухие тонкие губы испуганно дрожат. Боже мой! Он же сам не верит в то, что говорит!

Я расхохоталась. Я хохотала, запрокинув лицо к темно‑серому пустому небу. Очень долго и громко. А затем отвела бессильную руку с распятием и сжала вспотевшую, несмотря на зимний холод, ладонь замершего передо мной человека.

— А теперь я отведу тебя во тьму. Чтобы ты своими глазами смог увидеть то, чего так боишься, — сказала я и выдернула разом побелевшего незнакомца из того, что он считал реальностью.

— No! No! — еще шептал он, тщетно пытаясь вырваться.

Страх расходился от него во все стороны, и я пила его — тягучий и сладкий, как мед.

Мы были во тьме, которая уже жадно вцепилась в свою жертву.

— Добро пожаловать в ад! — сказала я, и мой жалкий противник, хотя, судя по всему и не говорил по‑русски, прекрасно меня понял.

Тьма была вокруг него, и я слышала ее хриплый шепот.

«Ты теперь мой, — говорила она ему, еще пытавшемуся сопротивляться. — А знаешь, кому ты служил все это время? Я открою тебе тайну, сын мой. Твой чудесный информатор вовсе не из Ватикана. Он — старейший из вампиров, патриарх Лондонского Дома! Все это время ты работал именно на него!»

Итальянец вздрогнул, разом прекратив сопротивляться. Он поверил — безоговорочно поверил ей, и я отчего‑то знала, что это действительно правда.

Тем временем черные тугие щупальца тьмы опутали его с ног до головы. Он задыхался, ловя широко распахнутым ртом разреженный воздух.

Его серые глаза стали бессмысленными. Кажется, он видел что‑то свое, недоступное мне, и это его чрезвычайно пугало. Не удивительно, думаю, на совести этого человека немало всего, так что даже не сомневаюсь: он весело проведет здесь отпущенную ему вечность.

Я выпустила бессильную руку. Этот человек, сделанный из стали, вдруг разом сломался. Сдался, даже не пытаясь бороться. Он оказался даже слабее Виолы. Такое случается с людьми, мнящими себя сильными и безжалостными.

Смотреть на его страдания мне было не интересно.

Нужно возвращаться. Туда, на крышу, под серебряный снег.

Но вернуться не получалось. Что‑то удерживало меня, тянуло назад, во тьму.

«Ты не уйдешь! Ты будешь моей!» — сказала мне тьма. Она жадно вцепилась в меня, ее шепот был настойчив и полон страстного желания, которое хотелось стряхнуть с себя, как что‑то маслянистое и неприятное: «Впусти меня! Разреши мне помочь тебе!»

Теперь мы были с ней один на один. Она наклонилась надо мной, смотря мне в глаза.

Я чувствовала, что растворяюсь в ней, проваливаюсь в разверзшуюся под ногами бездну.

Отчаянье захлестывало мою душу. «Смирись. Сдайся, — шипела тьма. — Я подарила тебе великие силы. Неужели ты хочешь утратить их?»

Мне стало страшно. Что останется, если отнять у меня силу? С чем останусь я? Мир жесток, нельзя жить в нем, не ощетинившись во все стороны длинными острыми шипами. За последнее время я привыкла к силе и власти, которую она давала. Я даже сама собиралась выйти в королевы…

«Ты получишь все, что только захочешь. Мир подчинится тебе и сам упадет к твоим ногам», — горячо зашептала тьма, почувствовав во мне слабинку. Маленькую трещенку, куда тотчас устремились ее щупальца. «Впусти меня, впусти», — настойчиво просила она.

— Не слушай.

Это был голос моего отца.

На плечо, или мне это только показалось, легла теплая рука.

— Не слушай. Ты не одна, — ласково сказала моя мать, которую я видела лишь во снах и здесь, в царстве теней.

— Мы с тобой, — добавил смутно знакомый голос. Кажется, это был голос доктора, которого я видела в одном из своих видений.

Я чувствовала, что мои холодные плечи согревают чьи‑то теплые руки. Я не оглядывалась, но знала, что за спиной сейчас стоят родные мне люди. Люди из моего рода.

В кармане джинсов было что‑то горячее. Серебряная звездочка! Вот что поможет теперь!

Мой чудесный талисман казался раскаленным, но я схватила его и, вытащив наружу, подняла над собой. Серебро засияло, словно огромное солнце. Исходящие от него лучи пронзили тьму, и она заскулила, заворочалась.

В тот же миг я ощутила боль. Такую сильную, какой не чувствовала никогда. Боль разрывала меня на части, выжигая внутренности, не оставляя на своем пути ничего.

И тогда я закричала.

Я очнулась на крыше и поняла, что стою на коленях, изо всех сил сжимая руками голову. Шел снег, заметая тело лежащего передо мной мужчины с остановившимся мертвым взглядом.

Моя правая рука онемела. Я с трудом разогнула сведенные судорогой пальцы и увидела, что серебряной звездочки у меня нет. Только на ладони остался неровный почерневший пятиконечный след, словно она, расплавившись, влилась в мою кожу, став теперь частью меня.

Я медленно поднялась с колен и огляделась. Неподалеку лежало еще одно тело. Это была девушка в знакомом черном пальто. Удивленно распахнутые глаза смотрели в темное напряженное небо.

— Прощай, — сказала я ей. — Что‑то заканчивается, а что‑то начинается.

В этот момент, словно повинуясь взмаху палочки невидимого дирижера, в небо с ревом взвились ракеты, и оно засияло, заискрилось тысячью звезд и разноцветных огней салюта.

Стреляли пушки, взрывались петарды, кричали что‑то радостное люди. Наступила новогодняя полночь. И почти одновременно с этим бабахнуло что‑то правее меня — там, куда ушли дикие под предводительством своей безумной Королевы. Москвичи пока что не заметили этого, увлеченные шумом и блеском новогоднего салюта, однако я точно знала: Рубикон пройден, война началась.

Воздух вокруг меня едва ощутимо дрогнул. Вероятно, это волна от того ментального удара, щитом от которого должна была стать, но не стала я. Губы обожгла горечь. Возможно, я не права и сейчас должна быть с теми, с кем делила кров и пищу последнее время, защищать их… Но нет — вздорная мысль. Пусть лучше их атака провалится сейчас, чем я ввергну всю землю в кровавый хаос вампирских войн. Я не играю в их жестокие игры, где нет светлых сторон, а ложь, коварство и умение использовать других в собственных целях не только оправданы, но и признаны единственно верными средствами. Я не играю в эти игры — и это мой сознательный выбор.

В воздухе ощутимо пахло дымом и порохом — то ли от многочисленных салютов, то ли от разгорающегося уже пожарища.

Я была не в силах остановить это сражение. Если говорить откровенно, я вообще едва стояла на ногах, опустошенная недавней борьбой. Теперь я не смогу останавливать время и отбивать рукой летящие пули. Да, и если быть совсем честной, это мне вовсе не нужно.

Мне сейчас требовалось только одно, и на это, я была уверена, сил мне хватит.

— Артур! — позвала я, позволяя ветру подхватить мой голос и отнести его к тому, кто так ждал моего зова.

Да, я — чудовище, и мое спасение только в любви. Только любовь Артура спасет меня от бездны. Мы связаны с ним так крепко, что даже смерть не в силах разорвать эту связь.

Ветер трепал мои волосы, осыпая их водопадом серебряных звездочек‑снежинок.

Я стояла на краю крыши и ждала. Ждать оставалось совсем недолго.

Но вот со стороны чердака послышался шум. Я обернулась, но вместо Артура увидела Виолу.

Она медленно приближалась ко мне, и лицо ее было искажено яростью. Сейчас она уже не казалась красивой.

— Он умер! Он умер из‑за тебя! Я знаю! — крикнула она.

Понимая, что не справлюсь с ней потому, что не справилась бы сейчас даже с котенком, я осторожно отступила вбок. За моей спиной были шесть этажей свободного полета — чем не бездонная пропасть.

— Ты отняла у меня все! Жизнь, благополучие, его привязанность! И теперь отняла даже его! Ну что ты стоишь? Хватай меня за руку и тащи в свой ад! Ты же у нас на это мастерица! — в глазах Виолы не было страха — только отчаянье, смешанное со злостью.

— Да, он умер из‑за меня. Вместо меня, и поэтому я никогда его не забуду, — тихо сказала я, впрочем, без особой надежды урезонить Виолу. — И я сама тоже изменилась…

— Что? — она остановилась, подозрительно разглядывая меня. — Так ты хочешь сказать, что не утащишь меня туда… — она содрогнулась, видимо, вспоминая то, что ей довелось пережить в мире снов.

— Нет. Я больше не могу делать этого. — Я отступила еще на шаг от края и на два вбок.

— Прекрасная новость! — в глазах Виолы сверкнула радость. — Это лучшее, что я слышала за последний год! Настоящий новогодний подарок!

Она прыгнула на меня так быстро, что я едва успела уйти от ее удара.

— Нам нечего делить! — крикнула я, пытаясь собрать хоть крупицы силы и… не чувствовала ничего. Пустота…

— Очень мило! — захохотала она. — А недавно кто‑то пел совсем другие песни! Нет уж! Теперь я собираюсь хорошенько поразвлечься!

Виола, точно взбешенная фурия, метнулась ко мне, но вдруг отлетела, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Я тоже хочу принять участие в развлечении, — послышался голос Артура.

Он стоял у входа на крышу в расстегнутом черном пальто, полы которого, развеваемые ветром, казались крыльями.

Виола затравленно перевела взгляд с меня на Артура.

— Ты не убьешь меня! Вспомни, я спасала тебя и помогала тебе! Ты не тронешь меня! — выпалила она в лицо Артуру, в то же время стараясь держаться от него подальше.

— Я не трону тебя, — подтвердил Артур. — Ты можешь идти, но теперь мы в расчете и, если ты попытаешься когда‑либо причинить зло Полине… — он многозначительно замолчал.

Виола кивнула и, обогнув Артура по большой дуге, скрылась на чердаке. У входа на крышу она на миг задержалась, оглянулась на нас и пропала внизу.

— Ты звала меня? — спросил тем временем Артур, подходя ко мне. — Я пришел.

— Я вижу, — сказала я и уткнулась головой в его сильное плечо. От него шло особенное тепло и спокойствие. Боже мой, какой же я была дурой!

Мы стояли под серебряным снегопадом на кромке нового года — одни над сияющим праздничными огнями многомиллионным городом.

— Алексей… Ты не знаешь, нежели он и вправду умер?

Вопрос, безусловно, был глупым, но я не могла не задать его.

— Кто такой Алексей? — Артур почти не удивился, кажется, он уже привык ожидать от меня любых сюрпризов.

— Его называли Ловчим, но он смог вспомнить свое имя. Он спас меня и отдал за меня свою жизнь, — торопливо, глотая слова вперемешку со слезами, объяснила я. — Я видела, как он упал, а потом ничего не видела. Посмотри, внизу нет его тела. Может быть, он просто ушел? Он сильный, он мог выжить!

— Конечно, мог. Наверняка так и было, — Артур мягко, словно ребенка, гладил меня по волосам. — Пойдем. Там, на Арбате, небольшая заварушка. Атака диких захлебнулась в крови. Пока никто не вспомнил о нас, но времени совсем мало. Пойдем, я отвезу тебя к морю.

Я отерла кулаком слезы. Или скорее размазала их по лицу, но это было уже совсем не важно, и мы с Артуром спустились вниз. Я держала его за руку, боясь хотя бы на секунду разжать пальцы — что, если он вдруг исчезнет?… Чувствую, у Артура будут реальные проблемы — вести машину ему явно придется одной рукой.

Эпилог

Я опустила ладони в воду. Море лизало мои руки, как преданная собака. Был теплый майский вечер, и в воздухе пахло солью и какими‑то сладкими цветами. Кажется, акацией.

Мне до сих пор не верилось, что этот удивительный уголок на самом краю мира только для нас двоих — для меня и Артура, но знала, что мы оба это заслужили. Пройдя через испытания и смерть, потеряв и обретя все, мы заслужили немножечко счастья.

У моего счастья темные волосы, небрежно падающие на белоснежный лоб, и удивительные глаза цвета переспелой вишни. Мы навсегда повенчаны самой смертью, и я знаю, что, если нас опять найдут, мы сможем защитить себя.

Кто будет искать нас? Да мало ли желающих. И Королева диких, которая хотя и потерпела поражение в последней схватке с Московским Домом, но вовсе не смирилась и тем более не готова простить мне измену и гибель своего лучшего охотника. И старейшина Московского Дома, который наверняка тоже готовит к оплате весьма солидный счет. И совет магов, если ему, конечно, удастся прийти к единому решению, или какая‑либо школа или группировка, которая считает ниже своего достоинства согласовывать свои действия с советом… Да мало ли их?! Увы, много. Слишком много. Я не хочу, я не в праве принимать судьбоносные решения, спасать или губить этот мир. Я просто хочу быть счастливой. Совсем немного счастья… Это мгновение принадлежит нам. Только мне, и никому больше!

Мир подождет. А пока мы надежно укрыты в нашем маленьком раю, где в крохотном домике с тщательно выбеленными стенами всегда тепло и уютно.

— Эй, догоняй! — кричит мне Артур.

Он бежит по самому краю моря, и прибой лижет его босые ноги.

Я улыбаюсь и, стряхнув с рук жемчужные брызги, бегу за ним.

Мир спасет любовь. Моя любовь так велика, что не поместится в обычном человеческом теле. Она размером с небо, с солнце. Именно она спасет наш мир.

Примечания

1

Один — верховный бог скандинавского пантеона.

2

Из стихотворения Роберта Бернса «Шотландская песня», перевод Ю. Князева.

3

Из стихотворения С.Я. Маршака «Рассказ о неизвестном герое».

4

Приветствую (древнеангл.).

5

Отрывок из стихотворения А. Блока «Незнакомка».

6

До свидания (уважит., итал.).

7

Первые строки молитвы «Отче наш» на латыни.

8

Шекспир «Ромео и Джульетта», перевод Б. Пастернака.

9

Бейся со мной (англ.).

10

Ты, юноша… (древнеангл.).

11

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (лат.).

Content

Екатерина Неволина
Один день тьмы

Пролог

Часть I ПЕРВАЯ ОХОТА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II БОСИКОМ В ТЕМНОТЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть III ДОРОГА СЕРДЦА

Ловчий, ход № 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Примечания