Владислав Кетат

Московская ведьма

1. Большой город

Троллейбус вырвало пешеходами. Удачно приземлившись итальянскими сапогами в снежную чавкотню, Марина брезгливо, но твёрдо зацокала к метро. Несвежий ветер кусал лицо и кошмарил причёску; сверху грязной тряпкой болталось драное московское небо.

На финишной прямой Марину неспортивно пихнули в бок – сутулый крепыш в кепке цвета диванной обивки. Не испоганить пальто помог подвернувшийся слева крепкий дедок: высокая для девушки Марина обрушилась на того сверху.

– Дочка, ты чего? – опешил дед.

«Ну почему всё так?» – после извинений спросила Марина у высших сил, но ответа не услышала. Видимо, его заглушила отъезжавшая от остановки беременная «Газель».

Метро замазало очки белым. Марина сдвинула их на нос – мир сразу стал расплывчатым и мягким.

– Так даже лучше, – произнесла она вслух, аккуратно вступая по грязным и скользким ступенькам в утренний ад имени В.И. Ленина.

У турникета к ней сзади пристроился восточный мужчина с вонючим дыханьем. Марина сильнее прижала к себе сумку и сделала вид, что ничего не произошло.

Биомасса легко засосала Марину в вагон, протащила вглубь и прижала к поручню у схемы. Дёрнуло. И Марина, обвив поручень руками, словно черенок метлы, полетела по тоннелю с севера на юг.

«Войковская» – кошмар, «Сокол» – ничего себе, «Аэропорт» – стильно, «Маяковская» – красиво, но надоело…

После «Белорусской» народ немного схлынул, и по вагону начало мотыляться вырвавшееся из чьего-то китайского пуховика маленькое увечное пёрышко.

«Это же я», – удивлённо подумала Марина.

Сделав несколько конвульсивных пируэтов, пёрышко осело на шапке похмельного хмыря с сальными глазками.

«Да, точно я», – подумала Марина и стала пробираться к выходу.

До дверей оставалась всего одна, но очень широкая спина. Марина встала за, уставившись на серебряные волоски, которыми, словно люрексом, искрилась чёрная шевелюра.

– Вы выходите? – крикнула она, когда пейзаж за окном изменился с тёмного на светлый.

Мужик обернулся – по Марине скользнул наглый взгляд чуть раскосых светло-серых зенок.

– А я в тебя ещё не входил! – заржал мужик, демонстрируя гниленькие зубки.

«Весело же день начинается», – подумала Марина, кое-как сбоку преодолевая похабника.

Рабочий день с порога затянул Марину в круговерть офисного идиотизма. Не успела она толком нарисовать себе лицо, как была обругана начальством, послана подальше коллегами и, разумеется, по дужки очков завалена той самой бесполезной работой, которой занята нынче большая часть населения нашей родины.

Через час концепция поменялась, и Марине дали другое задание, прямо противоположное первоначальному, а ещё через час – третье, вообще не имевшее ничего общего с первыми двумя. Марина лишь пожала плечами: она четыре года работала в большой фирме по торговле всем, и поэтому не удивлялась ничему. Как и все, она тянула свою лямку с лошадиной безропотностью и упорством, достойным, безусловно, лучшего применения.

Возможность немного отдышаться представилась лишь к обеду. В большой переговорной, куда под страхом депремирования был согнан и для верности заперт снаружи почти весь её департамент, вот-вот должно было начаться священнодейство – ежегодный инструктаж по электробезопасности. Забившаяся в самый дальний угол Марина решила вздремнуть, и уже прикрыла уставшие от компьютера глаза, но тут чей-то палец ткнул её под ребро:

– Марин, глянь, какой красавец!

Марина открыла один глаз.

В дверном проёме стоял, по-видимому, виновник торжества – приглашённый инструктор по технике безопасности. Он был лыс, как бритый бильярдный шар, мал ростом и немного крив в нижних конечностях. Маленькие широко посаженные глаза не выражали ничего. На уровне причинного места пришелец держал большую кожаную папку, что даже начинающему фрейдисту рассказало бы о многом.

– Жемчужина генофонда, – прокомментировала хозяйка разбудившего Марину пальца – Алла из «логистики».

Марина мелко затряслась и закрыла лицо служебной инструкцией.

– Что бы вы ни думали о наших занятиях, – с порога заявил гость, – прошу отнестись к тому, что я буду говорить, очень серьёзно. За каждым пунктом инструкции по технике электробезопасности стоят кучи трупов!

– Лежат, – буркнула Алла негромко, но внятно.

Инструктор осёкся:

– Что, простите?

– Кучи трупов обычно лежат, – объяснила Алла чуть громче.

Справа и слева от неё захихикали девки из бухгалтерии, Марина снова закрылась инструкцией. Теперь о сне не могло быть и речи.

А вот инструктору стало не до смеха – со своего места Марина видела, как его лысая голова покрылась испариной.

– Замечание принимается, – холодно проговорил он. – Скажем по-другому: инструкция по технике электробезопасности написана кровью!

– Вампирская сага? – уточнил кто-то справа.

Глаза инструктора, кажется, разошлись ещё шире.

– Никакая это не сага, – процедил он, вынимая из папки какую-то бумагу и потрясая ею над лысой головой, – а инструкция по технике безопасности! И написана она кровью!

– Юмора – ноль, – тихо подытожила Алла. – Сто пудов, бывший вояка. Был у меня такой, сам себе говорил «Отставить!»

– Отставить! – сказал сам себе инструктор, видимо, поняв, что достал из папки не ту бумажку.

Когда аудитория немного успокоилась, инструктор, наконец, начал. Предельно нудно излагал он свою истину в последней инстанции, из которой Марине запомнилось только, что: «…люди с сухим и чистым телом, а также в трезвом состоянии, имеют большую сопротивляемость электрическому току».

– Так, бабы, бросаем бухать, моемся, вытираемся, и – на оголённые провода! – тут же суммировала Алла.

Отреагировать на шутку Марина не успела, поскольку сзади слева от неё раздался звук, от которого подпрыгнули все, кто был в переговорной. Это изволила чихнуть Янина Павловна Розлова – беззлобная Маринина коллега пенсионного возраста. В следующий момент с инструктора впору было писать картину «Близкий разрыв».

– Можно потише? – робко попросил он, придя в себя.

– Прошу прощения, молодой человек, – разлилось по переговорной густое контральто, – это последняя доступная мне форма оргазма. Ничего не могу с собой поделать.

Остаток инструктажа оказался сорванным. Точнее, формально он был проведён окрасившимся в пурпурный цвет инструктором, но фактически всё свелось к его невнятному бормотанию над трясущимися телами хихикающих тёток.

Марина вышла из переговорной в приподнятом настроении. Наступило время обеда, и ей очень захотелось съесть что-нибудь сладкое и вредное. Словно кинжал из ножен выхватила она из чехла мобилу и набрала номер той, которая бы никогда не отказалась составить ей компанию в любом преступлении перед фигурой.

В ближайшей к Марининой работе «Шоколаднице» оказалось сильно накурено: не работала вентиляция. Официантки среднеазиатских национальностей медленно плавали по залу, разгоняя дым. Залезшая в кресло с ногами Марина увеличивала задымлённость и внимала своей самой старой во всех смыслах подруге Жанне.

– Зимой на Болшевский рынок надо ходить к закрытию, часам к четырём, – заговорщицки поведала та, – тогда и народу поменьше, и продавцы посговорчивее… я так себе дублёнку в прошлом году отсосала: три косаря сэкономила, это тебе не комар чихнул…

Марина кивнула и даже улыбнулась. Ей было, в общем-то, наплевать и на Жаннину дублёнку, и на весь Болшевский рынок, на котором, кстати, она ни разу в жизни не была и бывать не собиралась…

«Зачем же я сюда пришла?» – спросила она себя. И сама же ответила: «Чтобы поесть тортик. Одной-то скучно…»

Маленькая блестящая вилка отломила кусочек кофейного цвета и отправила Марине в рот. Ожидаемого вкуса тирамису, этого «оргазма после сорока», не последовало.

«А тирамису-то – говно», – устало подумала Марина и положила вилку на салфетку рядом.

Тёмные глаза Жанны упёрлись в неё двустволкой:

– Ну, мать, колись, что у тебя с Игорьком?

– С Игорьком? – переспросила Марина. – С каким Игорьком? А, с Игорьком…

В табачном дыму появился и тут же растаял образ её последней ошибки – некоего Игоря Бобкова, лысоватого хама из Люберец. На мгновение Марина почувствовала запах его лосьона после бритья, который, вкупе со сжатыми воспоминаниями о постельном, предпостельном и постпостельном, заставил её поморщиться и подёрнуть плечами.

От удивления рот Жанны отрылся так широко, что стали видны коронки на зубах мудрости:

– Что, так плохо?

Марина кивнула.

– Расскажи!

Марине совершенно не хотелось о нём вспоминать, и тем более рассказывать, поэтому она отправила в рот ещё один кусок говённого тирамису и стала сосредоточенно жевать.

– Не хочешь говорить, ну и ладно. – Жанна облизала жирные губы. – Тогда я тебе о Марголине расскажу. Помнишь такого?

Этого грех не запомнить: крупный, килограммов на сто – сто двадцать самец, с окладистой бородкой, и хитренькими, расстёгивающими молнии на юбках и застёжки на лифчиках, глазками. Сначала он клеился к Марине, но, быстро оценив безнадёжность проекта, переключился на запасную цель – Жанну.

– Представляешь, – навалившись грудью на стол и чуть понизив голос, поведала Жанна, – оказалось, что у меня каблуки длиннее, чем у него член… Кто бы мог подумать, а? Мужик-то здоровый…

– Действительно… – вставила Марина, натянув на рот улыбку.

Жанна продолжала что-то говорить, но Марина её уже не слушала. Общение с подругой научило её думать о своём, не обращая внимания на Жаннину болтовню. «Это как смотреть ящик, занимаясь своими делами», – объясняла себе Марина.

Жанна и впрямь чем-то напоминала телевизор, только не современный плоский, а старый советский – большой и тяжёлый, без пульта управления, с тремя программами и нарушением цветности. Жанна была такая же большая, неуправляемая, состоящая из неправдоподобных цветов, и программ у неё имелось всего три: ребёнок, работа, мужики. У самой Марины, кстати, программ на одну меньше – в её сетке вещания отсутствовал ребёнок. Оставались мужики и работа.

– Мужики и работа, – произнесла Марина вслух.

– Что? – повернувшись ухом к подруге, спросила Жанна.

– Говорю, остаётся нам только мужики и работа, – повторила Марина не столько для Жанны, сколько для высших сил, которые, как обычно, остались глухи.

– Ну да-а-а… – начала Жанна, но в этот момент хлопнула дверь, и из дамского туалета вышло огромное самомнение.

На самомнении сидели белые джинсы, заправленные в отороченные мехом сапоги; обтягивающий всё, что можно и что нельзя свитер, и огромные блестящие серьги. У самомнения имелись большие проблемы с ростом, весом, фигурой и лицом, но это его совершенно не беспокоило: задрав нос к потолку, словно по подиуму двигалось оно к своему столику, крупом рассекая дым.

– Интересно, где этому учат? – со смесью зависти и раздражения в голосе сказала Жанна. – Ведь чучело же, а как вышагивает…

Марина с интересом посмотрела на подругу, и её взгляд упёрся в торчащий из огромной Жанниной сумки уголок какого-то журнала крупного формата.

– Это что у тебя там? – спросила Марина. – «Семь дней»?

– Не, – мотнула кудрявой головой Жанна, – «Большой город». Хочешь, забирай, я уже посмотрела.

Марине был хорошо знаком этот журналец. Когда-то его бесплатно раздавали в «Музее кино», куда они после института бегали с Олежиком, а потом с Ванькой…

«Сколько воспоминаний…», – Марина раскрыла журнал на последней странице, где раньше печатали объявления, от которых можно уписаться со смеху. Марина даже вспомнила одно: «Разбужу в любой женщине зверя. Зоофил Шампуров». Один раз они с Ванькой послали туда своё, но его почему-то не напечатали. Видимо, сочли недостаточно смешным.

Через минуту Марина сделала неутешительный вывод: «БГ» скурвился. Стал солиднее на ощупь, цветастее, но, увы, утратил уличную притягательность. Кроме того, бесили свисающие почти с каждой страницы упитанные оппозиционные рожи. Марина не интересовалась политикой, но к этим персонажам испытывала острое иррациональное отвращение. Объявления, кстати, остались, но все находились на уровне «Из рук в руки» – продам-куплю-поменяю. Марина хотела захлопнуть и сдать журнал обратно Жанне в сумку, как вдруг зацепилась глазом за раздел «Услуги»:

Глухие тайны мне поручены…

(514) 714 84 29 (41)

Каждый четверг в семь

«…мне чьё-то солнце вручено… – продолжила про себя Марина. – И почему, собственно, услуги?»

Дальше Маринина мысль потекла куда-то в сторону символизма, поскольку источник фразы про глухие тайны уводил только туда. Потом она снова подумала про Ваньку (как он там?), потом про «Музей кино» (давно не была), но чем дольше всматривалась в объявление, тем больше хотелось позвонить по телефону со странным кодом, хотя она совершенно не представляла, что скажет.

Из лёгкого оцепенения её вывел Жаннин голос:

– Эй, мать, ты чего сюда, читать пришла?

– Что, а? – встрепенулась Марина.

– Я говорю, гони пятихатку, я по карте расплачусь.

Марина достала кошелёк и сунула в пухлую Жаннину ручку «красненькую». Та профессионально хапнула купюру и затолкала в огромный «тётковый» кошелёк.

Подошедшая официантка протянула Жанне кожаную книжечку со счётом. В кармашек тут же была вложена кредитка, после чего книжечка стала похожа на раскрытый рот с последним, но золотым зубом. Захлопнув книжку, официантка хотела забрать ещё и Жаннину тарелку, но та отогнала её жестом.

– Так вкусно, что хочется облизать, – с придыханием сообщила Жанна. – Прикрой меня.

Марина, как смогла, закрыла собой столик, а Жанна в это время по-собачьи вылизала тарелку.

Объявление не выходило у Марины из головы до вечера. Где-то в полпятого, улучив минутку, она втихаря раскрыла «Большой город» и выдрала оттуда кусок листа с объявлением. Набрала странный номер со своего служебного телефона. После пи-ли-ли – пи-ли-ли механическая женщина сообщила, что такого номера не существует. Марина решила, что ошиблась, и набрала номер ещё раз.

То же самое.

«Обманули дуру», – устало подумала она и положила трубку. Скомканный лист с объявлением полетел в мусорное ведро.

Минут через сорок над Мариной раскрылось окно в какой-то другой мир, из которого в мозг спикировала мысль о том, что это вовсе не номер телефона.

«Шифр! – чуть не крикнула она вслух. – Это же чёртов шифр!»

Маринина попа тут же оторвалась от крутящегося стула. К счастью, в мусорном ведре ничего грязного не нашлось – только бумага – и Марина без потерь извлекла из его недр скомканный обрывок. Разгладила на столе. Каблуки под столом сами собой яростно засинкопировали по ламинату.

Марина рассуждала так: во всех детективах последовательностью цифр зашифровывают текст из какой-нибудь книги, чаще всего из Библии. В её случае Библия не годилась, понятно. Должно быть что-то другое…

«Да это же «Незнакомка»! – второй раз за день снизошло на неё озарение. – Что ж я, дура старая, сразу-то не допёрла!», и Марина быстро нашла в интернете знакомый со школы текст.

От каждой строчки веяло летом и тоской по ушедшей любви. Грусть, как она есть. Уныние. Печаль. Может, другим Блок нашёптывал что-то иное, но Марина всегда становилось невыносимо грустно, когда она читала эти строки. У неё сложились особые отношения с «Незнакомкой», точнее, в то уже далёкое время, когда никто никуда не спешил: в своих мечтах она ею и была. Это она дышала духами и туманами, это её стан был схвачен упругими шелками. Ей, тогда ещё девочке, нравилось надевать на себя, как чулок, эту странную одинокую женщину с прошлым. Примерно до десятого класса Марина жила с уверенностью, что она как никто другой понимает, почему у дамы на шляпе траурные перья и почему та всегда одна.

Вытряхнув из-под причёски нахлынувшие воспоминания, Марина принялась за текст.

«Если верить детективам, то первая цифра – это номер строфы, – решила она. – Вторая – номер строки в строфе. Ну, а третья, тогда – номер слова, с которого читать».

Количество цифр в «номере» под такую версию подходило идеально. Марина судорожно сцепила под столом пальцы рук и приступила к дешифровке. У неё получилось следующее:

Друг единственный

в час назначенный

садится у окна

и в кольцах узкая рука

«В час назначенный, это понятно, а садится у окна, где?» – спросила Марина саму себя, но ответа не получила. Через пару минут бесплодных размышлений она почувствовала, как тоненьким ручейком начинает вытекать из неё непоколебимая уверенность в собственной правоте. А ещё через пару вся затея стала разваливаться, как карточный домик.

Чуть не схватившей тайну за хвост Марине стало до чёртиков обидно и стыдно за саму себя. Стыдно – потому что поверила, обидно – по той же причине. Чтобы немного прийти в себя, Марина, в чём была, выбежала на перекур.

На улице сдувало с ног. На ветру немели пальцы, искры то и дело слетали с красного хвостика сигареты и по крутой траектории уходили в грязный сугроб. Марина мёрзла. Кофточка, и то, что под ней – юбка и колготки – препятствием для ветра не являлись.

Пытаясь подавить дрожь и проклиная всё на свете, она добивала сигарету, и тут её посетило третье по счёту озарение. Мир вокруг Марины на секунду остановился, а когда снова пришёл в движение, в поле Марининого зрения появился не по возрасту лысый, вечно озабоченный курьер по имени Грайр.

– Марыночка, пачему вы совсэм голая вышли? Прастудытэсь… – пытался он выдавить из себя Шарля Азнавура.

Марина одарила его таким ошалелым взглядом, что тот начал, начиная с ширинки, критически себя осматривать. Не дав армянскому Дону Жуану опомниться, Марина забежала в здание, прыжками поднялась по лестнице и буквально ворвалась в кабинет, до смерти испугав коллег. Из-за дрожи и одышки ей только с третьего раза удалось правильно напечатать в окошке браузера: «Кафе Незнакомка».

Так Марина узнала, что в Москве есть только одно кафе с таким названием. И уверенность вернулась.

В кабинете начальника управления кто-то орал:

– Да, мы будем натягивать ноябрь на сентябрь… нет, ноябрь на август мы натянуть не сможем…

Марина прикрыла дверь.

– О чём это он? – спросила она секретаршу Лидочку – молодую и безмозглую, как все секретарши.

Та сделала такое лицо, будто только что съела полкило гнилых лимонов.

– Селектор с Питером…

– Надолго? – с надеждой в голосе спросила Марина.

Лидочка пожала плечами, тряхнув при этом бюстом.

– Только начали. А что ты хотела?

– Отпроситься. Хочу сегодня уйти пораньше.

Лидочка свернула голову вбок и приподняла выщипанную «в ниточку» бровь.

– Свидание? В четверг?

Марина только фыркнула в ответ.

2. Друг единственный

«А если там будет много окон? – думала Марина, пока бежала к метро. – Мне что, к каждому столику подходить? А если там вообще окон не будет?»

В вагоне она снова начала сомневаться, что поняла всё правильно, но это уже ничего не значило: любопытство толкало её в спину и кололо пониже оной чем-то маленьким и острым.

На улице Марину за все места начал хватать холоднющий ветер, и ей стало не до сомнений – когда так задувает в подхвостье, в голове остаётся только одна мысль: «Почему я пошла в юбке, а не в брюках?»

Марина успела вовремя. Ровно в семь она по склизким ступенькам спустилась в небольшой подвальчик недалеко от Апраксинского дворца.

Дрожь в конечностях стала ещё ощутимее, когда прокуренный гардеробщик принимал у неё пальто и шарф. Марина протёрла очки и увидела себя в огромном ростовом зеркале, в котором даже она смотрелась коротышкой.

– Ну, здравствуй, Марина Владимировна, – произнесла она тихо и сделала пару шагов навстречу себе.

Отражение в зеркале сделалось крупнее.

– Немного бледновата, подруга, – продолжила беседу Марина, – и на башке кошмар…

Расчёска – помада – пудра, и Марина, отодвинув сумочкой портьеру, прошла внутрь сквозь прокрустову арку.

Окно в слабоосвещённом подвале со сводчатым потолком оказалось всего одно, и за столиком возле сидел некто странный в шляпе. Лица не видно: его скрывала плотная вуаль, плавно переходящая в накинутый на плечи палантин, из которого торчала узкая бледная кисть. Кисть потянулась к бокалу с красным, и искрящиеся в электрическом свете перстни заставили Маринины глаза раскрыться шире.

– Маргарита Витольдовна, но друзья зовут меня Марго, – произнесли выцветшие губы.

– Марина, – ответила присевшая на краешек стула Марина, которая начала чувствовать себя школьницей.

Кисть в перстнях медленно приподняла вуаль, открыв вытянутое морщинистое лицо, напомнившее Марине какую-то советскую актрису.

«Сколько же ей лет?» мелькнуло у неё в голове.

– Без трёх месяцев кошмар, – будто прочитав Маринины мысли, сказала Марго.

Марина почувствовала, что краснеет.

– А вам?

– Тридцать три, – выдохнула Марина.

Морщины на лице Марго пришли в движение.

«А она, наверное, когда-то была красивой женщиной», – подумала Марина, когда улыбка и искорки в глубине серо-зелёных глаз на мгновенье вернули её визави молодость. Секундой позже морщины вновь перераспределились, и на Марину снова смотрела суровая старуха с поджатыми губами.

– Что вы на меня так смотрите? – не выдержала Марина.

Марго медленно отвела взгляд:

– Странно. Вы достаточно красивы, но, судя по тому, что пришли сюда, не замужем. Из того же следует, что у вас есть мозги, а из сумочки вон, «Донцова» торчит…

Марина инстинктивно затолкала поглубже свежий шедевр от мастерицы жанра, жёлтый краешек которого предательски высовывался из сумки.

– Сто раз давала себе обещание не читать больше эту гадость, – виновато пробурчала она.

Марго повела в воздухе второй рукой, которая также оказалась в перстнях и, разумеется, была узкой. Сей жест Марина истолковала, как: «не бери в голову».

– А вот что меня в вас нисколечко не удивляет, – продолжила Марго, – так это то, что у вас нет подруги, иначе бы вы пришли вместе.

– Не понимаю…

Марго чуть наклонилась к столу:

– Страшно, наверное, было идти одной на свидание к незнакомцу?

Марина отрицательно покрутила головой – хотя страшно ей было. Она хотела возразить, заявив, что и подруга у неё тоже есть, но, вспомнив Жанну, решила сказать правду:

– Да, вы правы, настоящей подруги у меня нет.

Марго удовлетворённо кивнула, взяла тонкими пальцами бокал и медленно поднесла ко рту. Марине моментально тоже захотелось чего-нибудь выпить.

Она повернула голову в зал, и тотчас, словно из воздуха, у столика соткался неискренне улыбающийся официант:

– Готовы заказать?

«Сегодня все читают мои мысли», подумала Марина, прежде чем сказать то, что говорила в таких случаях лет, наверное, десять:

– Латте без сиропа и тирамису.

Официант, отвесив поклон, с поворотом вокруг собственной оси удалился.

– Тирамису здесь говно, – предупредила Марго.

Марина лишь тяжело вздохнула: она понимала, что это всё часть заговора высших сил, но ничего поделать не могла.

Как будто с чем-то согласившись, Марго кивнула и достала из блестящего портсигара длинную тонкую сигаретину. Марина тоже достала из сумочки пачку «Muratti» и закурила. Между собеседницами повис нестабильный никотиновый тюль.

– Короче говоря, вы нам абсолютно подходите, – сказала Марго сквозь дым.

Марина сдвинула брови:

– Подхожу для чего? И кому это нам?

Марго некоторое время помолчала, стряхивая пепел в переполненную пепельницу.

– Скажем так, – сказала она на выдохе, – в Москве достаточно давно существует закрытый женский клуб.

– Насколько давно? – машинально спросила Марина.

Марго нахмурилась:

– Можете поверить, когда я говорю: «достаточно давно», значит, это действительно давно. Сей клуб организовала одна моя подруга, которой уже нет в живых. После её смерти обязанности председателя перешли ко мне. Подбором новых членов также занимаюсь я. На данный момент в клуб входит четыре женщины. Как я уже сказала, клуб закрытый, и попасть в него можно только одним способом – через меня. Примерно раз в полгода я даю объявления сразу в несколько газет, и жду, когда кто-нибудь появится. Вас мне пришлось ждать долго – последнее пополнение у нас произошло два года назад.

Марина с трудом переваривала услышанное. Словосочетание: «Закрытый женский клуб» звучало настораживающе. На ум стали приходить возможные варианты: Секта? Одуревшие домохозяйки? Сильные независимые женщины с мохнатыми подмышками? Лесбос, прости господи…

– Я понимаю, вы немного ошарашены, – продолжила Марго, но, поверьте, ничего страшного здесь нет. Мы просто клуб по интересам.

– И чем же вы у себя в клубе занимаетесь? – не выдержала Марина.

– Я думала, вы догадаетесь… – Марго второй раз за вечер улыбнулась, – разгадываем тайны, что же ещё. Вы же сюда именно поэтому пришли.

– Не понимаю…

– Поймёте…

Принесли Латте и пирожное. Ничего не евшая с обеда Марина не обратила внимания на вкусовые качества ни первого, ни второго. Марго молчала и лишь иногда притрагивалась к своему бокалу, вина в котором, по Марининым наблюдениям, почему-то меньше не становилось.

Марина вытерла руки салфеткой и снова закурила:

– У меня ещё один вопрос.

Марго щелчком стряхнула с сигареты пепел:

– Зачем мне это нужно?

– Угадали.

– Как могу, борюсь со скукой на старости лет. Очень не хочется ощущать себя остывающей органикой, если вы понимаете, о чём я… – Марго одарила Марину взглядом, который надолго въелся ей в макияж, – впрочем, откуда вам в тридцать три это понимать… кстати, знаете, что такое возраст?

– Откуда мне…

– Возраст, Марина, это когда после поцелуя у тебя во рту оказывается чужая вставная челюсть. Или чувствуешь отсутствие своей.

И Марго вдохновенно заухала совой.

– На чём может ездить старая развалина? – с интонацией для начала анекдота произнесла Марго, когда они с Мариной выходили из тёплого уюта «Незнакомки» в вечернюю холодрыгу.

Понимая, что ответа не требуется, Марина лишь пожала плечами. Марго клацнула брелком сигнализации.

– Разумеется, на старой развалине!

С другой стороны улицы ей подмигнуло «аварийкой» неопределяемого цвета авто.

– Чёрт, опять не спёрли, – сокрушительно констатировала Марго, – за мной!

Дамы воровато пересекли дорогу в неположенном месте и с разных сторон влезли в холоднющий рыдван, который в конце прошлого века считался весьма неплохой европейской машиной. Потуже завернувшаяся в пальто Марина поймала себя на мысли, что больше не чувствует себя в обществе Марго школьницей, а, скорее, младшей подругой.

Марго крутанула ключ в зажигании, но ожидаемого звука не последовало. Тихо выругавшись в меховой воротник, она посмотрела на Марину:

– Знакомьтесь, Марина, это Ворчун, он опять капризничает. Ворчун, познакомься, это Марина.

– Привет, Ворчун, – сказала Марина ласково, – пожалуйста, заведись.

Но не тут-то было. Бывшая в употреблении европейская машина упрямилась. Марго погрозила приборной доске длинным красным ногтем.

– Так, если ты сейчас же не заведёшься, я тебя ещё месяц мыть не буду, паршивец ты эдакий… и масло не поменяю, и антифриз не залью…

Неожиданно Марине вспомнился её медленно пустеющий бокал с вином.

– Так вы же, вроде, пили… – осторожно сказала она.

Марго повернулась к Марине и вновь на мгновение стала молодой.

– Думаете, ментам есть дело до какой-то старушенции? Меня уже лет двадцать не останавливали… у меня и прав-то нет.

Марина с сомнением посмотрела на спутницу.

– Шучу, Мариночка, шучу… права есть, правда, просроченные лет на десять… ну, давай, поганец, заводись уже, твою бога-душу-немецкую мать!

Ругань помогла: Ворчун затрясся и зарычал, как медведь с отдавленными яйцами.

– Вот молодец! – и, с усилием воткнув первую передачу, Марго отчалила от тротуара.

Пока она выезжала с импровизированной парковки и перестраивалась в левый ряд, её несколько раз совершенно обоснованно обсигналили, но в целом бабуся за рулём вела себя достаточно адекватно. Марина перестала вжиматься в кресло и немного расслабилась.

– В центр? – спросила она на перекрёстке.

– Туда, – кивнула Марго и включила раритетную магнитолу со щелью для кассеты.

Из радио вырвалось истеричное соло Агузаровой, и Марго завыла:

– …верю я, ночь пройдёт, сгинет стра-а-а-ах!

– …верю я, день придёт, весь в луча-а-а-ах! – неожиданно для самой себя подхватила Марина, и они рванули со светофора.

Марина почти согрелась, когда Жанну Хасановну сменили унылые новости. Марго крутанула регулятор громкости в минус.

– Не люблю болтовню, – пояснила она, – а ничего другого этот керогаз не ловит.

Марина молча кивнула: ей, в общем-то, всё равно, что несётся из динамиков, а тишина – не самый плохой вариант. Ещё туже завернувшись в пальто, она прислушалась к своим ощущениям. Опасности она не чувствовала – какая опасность могла исходить от этого божьего одувана? – но что-то шло не так. Что-то мерзко копошилось внутри, не давая нормально дышать и думать.

Через два светофора Марина поняла, в чём дело. В обманутых ожиданиях, вот в чём. Она, разумеется, хотела увидеть прекрасного незнакомца, а в результате едет непонятно с кем, непонятно куда и непонятно зачем…

«И почему я согласилась поехать с этой сумасшедшей старухой?» – подумала Марина, отвернувшись в сторону, чтобы попутчица не могла видеть, как перекосило её лицо.

За окном медленно плыла грязная огнястая Москва. Выли клаксоны, мигали фары, ничего не стесняясь, матерились водители. Повертев головой, Марина поняла, что они находятся где-то в районе Чистопрудного бульвара.

– Уже скоро, – опередила её вопрос Марго.

Марина машинально кивнула. По территориальному признаку ей вспомнился «Современник» и библиотека имени Достоевского. С первым у Марины был роман в студенчестве, а со второй в отрочестве.

«Что-то я часто стала прошлое вспоминать, – подумала она, – старею, что ли?»

Марго умудрилась с первого раза воткнуться между фонарём и огромным джипом так, что спереди и сзади осталось не больше пяти сантиметров.

– По трезвому так ни за что не получится, – сообщила она немного офигевшей Марине, пытаясь преодолеть грязный придорожный бруствер.

Марина поспешила ей помочь, но чуть не упала сама – под сугробом оказался лёд. Ноги разъехались в разные стороны света, и Марина, в отчаянной попытке не потерять равновесие обхватила Марго обеими руками. Та ответила взаимностью и что было сил вцепилась в Марину. Пару долгих секунд дамы балансировали над грязной пропастью.

– Обнявшись, будто две сестры… – прохрипела Марго, выпрямляясь.

– …струи Арагви и Куры, – продолжила красная от натуги и стыда Марина.

– Я же говорила, что вы нам подходите!

И Марго заливисто расхохоталась, будто ей шестнадцать, а не без трёх месяцев кошмар.

Не расцепляясь, словно две пьянчужки – «домиком», по скользкому тротуару доковыляли они до стеклянной двери, за которой уютно горел свет, а над висела небольшая вывеска с золотой надписью «Адамовы веки».

«Косметический салон, что ли? – мелькнуло у Марины в голове. – Почему тогда Адамовы, а не Евины…»

Дверь открылась, звякнул колокольчик.

– Здорово, ведьмы! – гаркнула Марго с порога. – Нашего полку прибыло!

Ведьм собралось трое. Все они сидели справа от входа за небольшим столом странной многоугольной формы, на котором стоял водевильный чайник в цветочек, такие же чашки и огромная фарфоровая конфетница. Над столом летающей тарелкой висел рыжий абажур с бахромой.

Как и положено настоящим ведьмам, дамы имели соответствующий окрас: ближе всех к Марине сидела платиновая блондинка с узким учительским лицом, справа от неё – дородная, несомненно крашеная брюнетка при бюсте и талии, а дальше всех – рыжая веснушчатая барышня со смешным задранным кверху носом. Она-то и поздоровалась с Мариной первой.

– Привет! – звонко, почти по-детски произнесла она и помахала Марине узкой ладошкой.

Следом за ней, правда более сдержанно, с Мариной поздоровались и две остальные.

Марина повесила пальто на рогатую вешалку, поправила причёску и присела на предложенное место рядом с блондинкой, оказавшейся при ближайшем рассмотрении в парике. Слева от Марины уселась Марго, которая, сняв с себя всё, под чем пряталась в «Незнакомке» – шляпу с вуалью, пальто и палантин – осталась в чёрном бархатном платье без изысков. Единственным цветным пятном на нём выделялась золотая брошь в форме жука-скарабея. Марине жутко захотелось рассмотреть этого зверя поближе, но она удержалась.

Через минуту перед Мариной образовалась парящая чашка с ажурной ручкой, и чуть поближе подъехала конфетница. Марина ещё раз оглядела соседок и только теперь сообразила, что стол имеет пять сторон, и теперь все места за ним заняты.

– Ну вот, теперь все в сборе, – так же задорно, как и поздоровалась, произнесла рыжая, – давайте знакомиться. Вы, как я понимаю, Марина. – Марина кивнула. – Меня зовут Катя, но местное общество настаивает на Катрин.

Девушка улыбнулась, и Марина непроизвольно улыбнулась в ответ.

– Так, с Марго вы знакомы, – продолжила Катрин, – дальше у нас сидит Софья Семёновна, она же Софи, – брюнетка с поклоном улыбнулась, – а справа от вас – Нина, наша хозяйка.

Блондинка протянула Марине холодную на ощупь ладонь.

– Катрин хотела сказать, – произнесла она тихо, но очень внятно, очертив рукой в воздухе воображаемый круг, – что мне принадлежит весь этот бардак.

Марина осторожно осмотрелась.

«Действительно, бардак», – подумала она, обводя глазами бессистемно заставленное старой мебелью, предметами интерьера, детскими игрушками и музыкальными инструментами пространство.

– Это, как сейчас принято выражаться: «винтажный салон», – в ответ на Маринин удивлённый взгляд пояснила Нина, – проще говоря, магазин старых вещей.

– Мило, – улыбнулась Марина, – я слышала, что это сейчас модно.

– Да, мы в тренде! – вставила Марго и захохотала.

Остальные «ведьмы» тоже засмеялись – видимо, прозвучала шутка для своих.

– Ну, и как торговля? – спросила Марина из вежливости. – Что-нибудь берут?

Нина качнула седой головой:

– Да, в основном перекупщики – скупают всё кучей по дешёвке. Сто раз потом свои вещи в Измайлово видела втридорога. А так, чаще всего забирают одежду и всякие безделушки…

Марина обратила внимание на развешенные кое-где цветастые платья и шали.

– …но самой большой популярностью пользуется почему-то советская школьная форма.

– Ну, это-то как раз понятно, почему! – ухмыльнулась Софи. – Набоковская хворь…

– Я бы сказала, зараза, – поддакнула Марго. – Это всё инфантилизм, долгое прощание с девственностью, страх перед взрослыми женщинами и боязнь ответственности…

– Девочки, не будем о грустном, – ласково оборвала её Катрин, – давайте лучше продолжим.

Она уставилась на Марину серовато-голубоватыми глазами.

– Вообще-то у нас сегодня по плану Кентерберийский вечерок. Бывают у нас такие вечера, знаете, когда кто-нибудь рассказывает истории. Сегодня, если мне не изменяет память, Нинина очередь.

– Не изменяет, – кивнула Нина.

3. Без четверти час от «Универа»

– Собственно, истории как таковой нет, есть подслушанный в универской курилке рассказ, – сказала маленькая седая женщина с умными глазами, – не думаю, что нашей гостье будет это интересно…

– Будет, будет, – ответила за Марину Марго, – валяй, Астрид, рассказывай.

Марине показалось, что от этих слов Нина немного смутилась.

– Не позорь меня перед девушкой, – произнесла она тихо, отведя глаза в сторону. – Пожалуйста.

Над столом заколыхалась нехорошая тишина.

Марине было неясно, в чём именно заключается позор, но по тому, какими долгими взглядами обменялись Нина и Марго, удавалось понять, что для обеих они что-то да значат.

– Прости, больше не буду, – наконец примирительно защебетала Марго, – начинай, скорее уже!

Нина обдала подругу взглядом, наполненным непонятным Марине смыслом, поёрзала на стуле, упёрла локти в стол, сцепила пальцы в замок и начала:

– Итак, некая девица, назовём её Клава К., ездила домой от метро «Университет» на сорок седьмой маршрутке. Она останавливается у того выхода, который из центра зала. Каждый вечер садилась она в дребезжащую «Газель», которая за тридцать целковых везла её до дома на улице Винницкой. Обычно происходило это часов в девять – девять тридцать, но как-то раз Клава припозднилась и вышла из метро сильно за полночь. Маршрутки, ясное дело, уже не ходили, поэтому она решила взять мотор. Подошла к тому месту, где днём обычно стоят бомбилы, и протянула руку в привычном жесте. Стоять ей пришлось довольно долго – как назло, ни одна сволочь не останавливалась. Клава засобиралась идти пешком, но увидела, что к ней из левого ряда перестраивается «Газель» без номера, но с надписью «М. Проспект Вернадского – Востряковское кладбище». Когда Клава сообразила, что Востряковское кладбище, в общем-то, ей по пути, «Газель» уже стояла напротив.

«Девушка, вы едете? – спросило лицо славянской национальности, находящееся за рулём, – как раз одно место есть». «Мне до улицы Винницкой, – сказала Клава, – довезёте?» – «Довезём, – ответило лицо славянской национальности, – садитесь!»

В маршрутке действительно оставалось одно место в самом конце. Клава ловко протиснулась между разномастными коленками и аккуратно воткнула попу в продавленное кресло. Мелочи у неё, как обычно, не нашлось, поэтому она протянула парню в плеере мятый синий полтинник.

«Передайте, пожалуйста», – сказала она, но тот даже не посмотрел в её сторону, взял полтинник и молча передал дальше. Через минуту Клаве вернулась сдача – два «золотых». Клава аккуратно уложила их в кошелёк и стала смотреть в окно, за которым проплывала эффектно подсвеченная высотка МГУ.

На перекрёстке Ломоносовского и Мичуринского проспектов, там, где сейчас всё перерыто, из-за спинки водительского сидения появилась голова водителя, которая с театральным трагизмом заявила: «Кто-то не заплатил». Пассажиры, как по команде, стали перекидываться вопросительно-недоумевающими взглядами, в которых читалось: «Я-то заплатил, а ты?»

Загорелся зелёный, голова исчезла, и все решили, что конфликт не будет иметь продолжения, но на следующем светофоре она вновь появилась между сиденьями.

«Ну что, платить будем?» – заявила голова сурово и требовательно. Все поняли, что теперь разборок не избежать. Первой рванула бабка в платке: «Я через женщину сто рублей передавала!» – крикнула она так громко и так мерзко, как могут только бабки в платках. Крупная дама с «химией», через которую та якобы передала деньги, повернулась к ней и унижающим баском произнесла: «Не орите вы так, без вас голова раскалывается!» В ответ бабка заорала ещё громче. Тут в спор вмешался мужчина в спортивном костюме, который сидел напротив Клавы, но довольно быстро замолк.

Клава подумала, что к ней-то точно вопросов быть не должно, поскольку она зашла последней, и все видели, как она платила. Но не тут-то было. Бабка нашла её взглядом и каркнула: «А вы, женщина, за проезд передали? Передали вы за проезд, или нет? Я вас спрашиваю!» – «Передавала!» – разозлившись на «женщину», громко и нагло ответила Клава. – «Что-то не видала!» – сузив глаза в щёлочки, затрясла головой бабка. Клава хотела что-то сказать в своё оправдание, но та набросилась на кого-то другого. Через минуту орала вся маршрутка. Понять что-то в гвалте было совершенно невозможно. Один парень с плеером оставался в стороне от балагана: молча внимал музыке, чуть покачивая головой.

«Наверное, он не заплатил», – подумала Клава и даже хотела его об этом спросить, но вовремя заметила мелькнувшую за окном яркую вывеску круглосуточной аптеки «Ригла». «На остановке остановите!» – крикнула она водителю и стала пробираться к выходу.

Чем там всё закончилось, Клава так и не узнала. Она вышла на своей остановке и дворами потрусила домой…

Нина сделала небольшую паузу, чтобы закурить и приложиться к чаю. Марина и все остальные не произнесли ни слова, пока она не поставила чашку на блюдце и не пустила в бахрому абажура аккуратную струю дыма. Марина оторвала взгляд от рассказчицы и с удивлением обнаружила у своей чашки целых три обёртки от конфет.

«Вот это да, – подумала она, – это когда же я успела?»

– Прошло три месяца, – продолжила Нина, – и нашей Клаве снова пришлось поздно возвращаться домой. Она снова вышла из метро за полночь и стала ловить тачку до дома на остановке маршрутки.

Примерно без четверти час Клава увидела ту самую «Газель», которая, как и в прошлый раз, перестраивалась из левого ряда. Ошибиться было невозможно: табличка с надписью «М. Проспект Вернадского – Востряковское кладбище» здорово въелась в Клавину память.

Не дожидаясь приглашения, Клава с радостным видом залезла в маршрутку, пробралась в самый конец салона, где уселась на единственное свободное место. Пока она копалась в кошельке, маршрутка успела вернуться в левый ряд и повернуть на Ломоносовский проспект.

«Передайте, пожалуйста», – сказала Клава, потягивая соседу три жёлтые монетки. Сосед – парень в плеере – не глядя на Клаву, взял деньги и передал дальше. Клава только тогда сообразила, что рядом с ней сидит тот же самый парень, что и тогда.

«Бывают же совпадения», – подумала Клава, пытаясь получше рассмотреть парня, но тот отвернул голову к окну. Когда маршрутка подъехала к перекрёстку Ломоносовского и Мичуринского, Клава испытала самое сильное дежавю за всю свою недлинную жизнь. Глова водителя – та же самая голова, того же самого водителя – появилась из-за спинки и со знакомым трагизмом произнесла: «Кто-то не заплатил».

То, что произошло дальше, вспоминалось Клаве потом, как страшный сон. Склока по поводу «зайца» в мельчайших подробностях повторилась перед её глазами – реплики, жесты, выражения лиц, всё было прежним.

«А вы, женщина, за проезд передали? – неожиданно заголосила в Клавин адрес бабка-зачинщица. – Передали вы за проезд, или нет? Я вас спрашиваю!»

От неожиданности Клава аж подпрыгнула на своём продавленном кресле.

«Я платила! – в одной тональности с бабкой завопила она. – Я пла-ти-ла!» – «Да не орите вы так, девушка, – пробасила женщина с «химией», – все видели, что вы передавали». – «А вот я не видела! – встряла бабка. – Не видела я, как она не платила!»

Клаву начало подташнивать. «Остановите здесь!» – крикнула она водителю, но тот и ухом не повёл. «Остановите!» – закричала она так, что все, включая водителя, синхронно повернулись в её сторону. Клаву затошнило ещё больше. Она думала: вот-вот – и случится непоправимое. Вскочив со своего места, не разбирая дороги, пробралась она к двери, открыла её рывком и буквально вывалилась на асфальт.

– Блеванула? – поинтересовалась Марго.

– Нет, Маргарита Витольдовна, не блеванула, – с упрёком во взгляде и голосе ответила Нина. – На свежем воздухе ей стало лучше, и она без приключений добралась домой.

Нина чиркнула спичкой и прикурила от слабого синеватого огонька. Под вихрастый абажур ушла очередная седая струя.

– А дальше-то что? – не выдержала Марина.

– Не торопите события, – сказала Нина, стряхивая пепел в продолговатую пепельницу.

Марина поняла, что лучше заткнуться, и тоже закурила.

– Итак, – Нина безжалостно вмяла окурок в пепельницу. – Довольно долгое время после случившегося наша героиня избегала появляться ночью у метро «Университет», а когда садилась там в маршрутки, внимательно всматривалась в лица водителя и пассажиров. Она никак не могла решить для себя, что же всё-таки это было: чудовищное совпадение, грандиозная мистификация или же вывих окружающей реальности. Единственным способом ответить на этот вопрос было ещё раз попасть в эту маршрутку, но Клава боялась даже думать об этом. Со временем страх ушёл, всё забылось, и как-то зимой она снова оказалась в том же месте примерно в то же самое время с теми же целями.

Маршрутка появилась ровно без четверти час. Клава заметила её издалека, и первым её желанием было убежать обратно в метро, хотя его уже закрыли. Она даже сделала два маленьких пораженческих шажка назад, но маршрутка, включив правый поворотник, начала перестраиваться. Через полминуты она стояла напротив, и Клава, оставив свой страх валяться на тротуаре, пригнувшись, влезла внутрь.

Нина отвесила ещё одну долгую паузу.

– В голове у нашей героини, словно блохи, скакали мысли и мыслишки. Немного успокоившись, она по одному осмотрела соседей, и к ней под тёплую юбку начал заползать холод. Это, без сомнения, были те же самые люди. И бабка, и дама с «химией», и мужик в спортивном костюме, и парень в плеере – все на месте.

Клава сидела на своём продавленном донельзя кресле тихо, как партизан в засаде. Ей было до невозможности страшно, но где-то под ним она испытывала ещё что-то, что и словами-то толком не объяснишь. Она искренне не понимала, зачем вообще ввязалась в эту чертовщину и полезла в маршрутку, но это что-то держало её внутри и не давало с диким воплем катапультироваться на улицу.

Через пару минут ей в голову пришла парадоксальная идея: не платить. «Может, в этом всё дело?» – подумала она.

«Девушка, платить собираемся?» – неожиданно поинтересовался водитель, выглядывая её в зеркале заднего вида.

Клаве ничего не оставалось делать, как передать деньги. Только на этот раз сделала она это через мужика в спортивном костюме. Тот с готовностью взял из её рук горстку мелочи и предал дальше – пожилому мужчине в очках, которого Клава почти не запомнила, он в свою очередь сбагрил Клавины медяки даме с «химией», а та – водителю.

Между тем маршрутка подъехала к краеугольному перекрёстку. Клава вжалась в кресло, ожидая продолжения, и оно таки произошло.

Нина глубоко вздохнула и обвела собравшихся взглядом, от которого Марине захотелось завыть: она терпеть не могла подобных моментов ни в кино, ни в жизни.

– Не тяни ты кота за хобот! – эффектно выразила Марго Маринину мысль. – Мы уже все извелись!

Нина кивнула и продолжила:

– Ровно в положенном месте водитель повернулся к пассажирам и изрёк сами знаете что, а дальше началась знакомая свара. Клава в этот раз сидела молча и наблюдала, пытаясь разглядеть в происходящем хоть какой-нибудь элемент постановки, наигрыша, театральщины. Но нет, всё шло до последней реплики естественно и, главное, так же до последней реплики повторяло предыдущие разы.

Маршрутка катила по Мичуринскому проспекту в область. Марина давно проехала свою остановку, а свара всё не утихала. Когда слева показалась легкоузнаваемая стела у торгового центра «Фестиваль», Клава поняла, что должна сделать. Поняла настолько ясно и чётко, что ей на секунду стало обидно за саму себя, так долго не понимавшую, в чём же тут дело.

«Граждане пассажиры, – обратилась она к соседям, – давайте я заплачу, и на этом закончим!»

В маршрутке моментально стало тихо. Все, даже безумная бабка, заткнулись и уставились на Клаву, словно она была голая или хотя бы топлесс. Повернулся и парень в плеере, оказавшийся красавчиком с серыми глазами.

«Вы уверены?» – спросил её водитель. – «Абсолютно», ответила Клава и полезла за мелочью.

Машина поехала совсем медленно и плавно, и Клаве не составляло труда класть монетки в широко раскрытые рты. Трудности возникли только с теми, кто сидел рядом с водителем. Когда она протянула деньги водителю, тот отрицательно мотнул головой:

«Нет, мне не надо. А вот вы возьмите». В руке у Клавы оказались три монетки. Клава чуть не выронила их – они как-то странно ожгли ей ладонь.

«Вы же дадите мне сойти?» – спросила она, плохо чувствуя под собой ноги. – «Разумеется», – ответил водитель и аккуратно остановился около пешеходного перехода сразу за «Фестивалем».

С огромным трудом Клава открыла дурацкую скрипучую дверь, спустилась на асфальт и бросила последний взгляд в салон, в котором беззвучно полусидели, полулежали ещё пять минут назад оравшие пассажиры.

Клава захлопнула дверь, дождалась, пока маршрутка скроется из виду и на негнущихся ногах заковыляла на другую сторону Мичуринского проспекта, ловить мотор до дома.

Тишина в магазине воцарилась такая, что стало слышно, как тикают часы на стене, старые, как и всё вокруг.

– Вот скажи, почему мне всегда так гадко после твоих историй? – на выдохе произнесла Марго.

Нина ответила не сразу. Некоторое время она массировала сигарету и шмыгала носом.

– Знаешь, Маргарита Витольдовна, – чуть склонив голову вбок и глядя куда-то сквозь Марго, сказала она, – чужие истории, как чужое горе: не всегда радуют.

– Так и хочется иногда тебя придушить, – зыркнула в её сторону Марго, но продолжения не последовало.

Нина пожала плечами и коротко взглянула на Катрин. Та, будто ожидая этого, негромко похлопала в маленькие ладошки.

– А по-моему, история интересная и жизнеутверждающая! – бодро сказала она.

Нина еле заметно поклонилась, Марго снова стрельнула глазами в её сторону, но промахнулась, а Катрин всем телом повернулась к Марине.

– А вы как думаете?

На Марину тут же нацелились четыре пары глаз. Она почти физически ощутила исходившее от них давление. «Когда мужики пялятся, такого не бывает», – заметила про себя Марина, но ответила чётко, как на экзамене:

– Я считала и продолжаю считать, что если в живых остаётся хотя бы один герой, то это история с хорошим концом.

– А бутылка всегда наполовину полная? – уточнила Марго.

– Ну, это прежде всего зависит от того, что внутри, – сказала Марина и потянулась за сигаретой.

Дамы снисходительно хмыкнули. Марина прикурила от протянутой Марго зажигалки.

– А мораль сей басни, думается мне, такова: у каждого из нас своя маршрутка… в смысле, рано или поздно приедет. Главное, в чужую не прыгнуть…

Нина и Марго переглянулись. В их взглядах читалось одобрение.

– …а ещё, мне кажется, – продолжила Марина, у которой, как говорится, попёрла мысля, – все эти разнодревние персоналии, в которых когда-то верили и молились, на самом деле никуда не делись, и живут себе где-то здесь, в нашем ушибленном мире, снуют между нами туда-сюда, делают свои дела и делишки, а мы их в силу своего эгоизма и зашоренности просто не замечаем. Не до них нам… мы же не думаем мифами, это мифы, как известно, думаются между собой.

Маринина мысль неожиданно и навсегда забежала в её голове за какой-то логический угол. Марина обвела слушательниц виноватым взглядом, глупо улыбнулась и нервно подёрнула плечами.

– Сколько, вы говорите, вам лет? – спросила Марго, но Нина не дала Марине ответить.

– А что вы думаете о более современных персоналиях? – спросила она, повернувшись к ней вместе со стулом.

Марина не поняла, о ком идёт речь. Нина придвинулась ещё ближе и заговорщицки прошептала:

– Говорят, каждая девушка хоть раз в жизни с ним встречалась, просто не каждая об этом помнит.

– Это вы о ком? – простодушно спросила Марина.

– Не обращайте внимания, Мариночка, – встряла Марго, – тётя шутит.

Марина вышла из «Адамовых век» на Чистопрудный бульвар в одиннадцатом часу. «Ведьмы» настойчиво предлагали её подвезти, но она отказалась: отчего-то её стало тяготить их странноватое общество. Она медленно пошла в сторону метро, по пути слившись с потоком окультуренных москвичей и гостей столицы, только что вырвавшихся из объятий Мельпомены.

«Тысячу лет в «Современнике» не была, – подумала Марина, – стыд и позор. А раньше ни одной премьеры не пропускала…»

Она попыталась вспомнить, когда в последний раз вообще посещала театр, но не смогла. В очередной раз дав себе слово в ближайшее время непременно сходить хоть куда-нибудь, Марина постаралась о только что данном обязательстве поскорее забыть. Она шла по сносно вычищенной дорожке бульвара и любовалась остатками намотанной на деревья новогодней иллюминации.

Светлячки гирлянд эффектно отражались в чуть подтаявшем льду пруда, прямо над головой в темноте медленно раскачивались фонари-снежинки, а на просевших сугробах и пустых скамейках лежали мягкие фиолетовые тени. На Маринином лице сама собою сложилась улыбка, и настроение, немного подпорченное неоправдавшимися ожиданиями, утренним курсом доллара поползло вверх. Марине вдруг стало хорошо. Оттого ли, что ей удалось избавиться от полоумных «ведьм», или же от новогоднего очарования Чистых прудов, да это и неважно. Ей просто стало хорошо, как часто бывает в молодости и всё реже случается в зрелости.

Вокруг Марины шли люди, которые, кажется, занимались тем же, чем она – улыбались. От каждого исходили характерные флюиды, которые обычно распространяют люди после хороших концертов и спектаклей. Марине было очень спокойно в этой небольшой окультуренной толпучке. Она только-только ещё раз дала себе слово в ближайшее время прикоснуться к прекрасному, как услышала сзади справа узнаваемый дребезжащий звук. Оглянувшись, Марина увидела пассажирскую «Газель», которая, оставляя за собой дымный след, катилась по бульвару в сторону метро. Сумрачный рассказ Нины выскочил из темноты бездомной псиной. Марину обдало ледяным ветром, которого на самом деле не было. Она приподняла воротник пальто и крепко скрестила на груди руки.

«У каждого своя маршрутка, – вспомнила Марина свои же слова, – всё равно приедет…»

– Девушка, отчего вы такая грустная? – вклинился в её мысли некто мордатый в пуховике и совковой ушанке. – Хотите, я вас развеселю?

– Спасибо, Евгений Ваганович, не нужно, – спокойно ответила Марина.

Оставив позади последний островок зимы, памятник Грибоедову, странный вечер и странных людей, Марина вошла в метро.

4. Ты встретишь таинственного незнакомца

Очередь почти не двигалась. Марине, привыкшей к московской беготне, это было невыносимо. Она приподнялась на носочках и посмотрела поверх головы впереди стоящей плохо прокрашенной блондинки. Очередь упиралась в какое-то непонятное окно. Сощурив близорукие глаза, Марина опознала в нём стойку регистрации.

«Значит, я куда-то лечу, – подумала она. – А где тогда мой багаж? И, вообще, где я?»

Марина осмотрела себя и неожиданно увидела в собственной руке паспорт со вложенной в него какой-то розовой бумажкой. Марина аккуратно вынула её оттуда и поднесла к глазам.

«Свидетельство о смерти… Белова Марина Владимировна 1984 г.р. Дата смерти…»

Читать дальше она не смогла: буквы расплылись и смешались с розовым фоном. В горле у Марины образовался огромный неглотаемый комок. Загнанной косулей огляделась она по сторонам, и поняла, что место это меньше всего напоминает аэропорт. Других стоек регистрации не наблюдалось, а за лентой ограждения колыхалась какая-то ненастоящая, но очень страшная темнота.

Марина резко обернулась назад и встретилась глазами с пустыми чёрными глазницами какого-то взъерошенного старика с открытым ртом.

– Господи, где я? – проскулила Марина. – Что я здесь делаю?

Звук её голоса безответно увяз в окружающем пространстве. Марина закрыла глаза и мелко затряслась. Ей вдруг стало холодно и до чёртиков страшно.

– Мама, где я? – продолжала скулить Марина. – Мамочка, где я?

Маринина очередь подошла незаметно. Она открыла глаза и увидела перед собой за стеклом широкое неприветливое женское лицо, зажатое между кроваво-красным мундиром без погон и причёской «Бабетта».

– Билет, пожалуйста, – без выражения сказало лицо, – и, прошу вас, побыстрее.

Марина сначала не поняла, чего от неё хотят, и умоляюще посмотрела за стекло. Лицо в мундире подняло руку, и ярко-красный ноготь указал на то, что торчало из Марининого паспорта.

Марина с третьей попытки просунула его под стекло и шумно прерывисто вздохнула.

– Багаж на весы поставьте, – попросило лицо.

– У меня нет, – проскулила Марина.

– Ну как же нет, а это что?

Красный ноготь показал куда-то влево, и Марина с удивлением обнаружила там свой проверенный галопами по Европам розовый чемодан на колёсиках.

– На весы багаж поставьте, – спокойно, но требовательно повторило лицо.

Марина с трудом сделала то, что от неё требовалось – в чемодане было всяко больше двадцати килограмм.

«Что же там такое внутри? – подумала Марина. – Уж не…»

Додумать мысль ей не дала стрелка очень старых по виду весов, какие Марине приходилось видеть в детстве на почте. С нехорошим скрипом она тронулась с места и начала медленно двигаться по циферблату слева направо. Марина пристально вгляделась в циферблат: «Интересно, сколько там?» Но без толку – на циферблате не имелось никаких делений и цифр, а только грубо нарисованные сектора – зелёный, жёлтый и красный.

«Как на, мать его, барометре», – подумала Марина и вновь почувствовала ничем не контролируемый страх.

Когда стрелка проползла почти весь зелёный сектор и своей тенью залезла в жёлтый, у Марины закружилась голова. Циферблат весов превратился в уродливое подобие эллипса, раздался щелчок, заставивший Марину вздрогнуть, и, чуть поколебавшись, стрелка застыла в миллиметре от границы жёлтого сектора.

– Вот видите, всё в порядке, – улыбнувшись, сказала дама из-за стекла, показавшаяся теперь Марине милой и даже немного симпатичной.

Покрывшаяся испариной Марина улыбнулась в ответ, хотя и не понимала, чему именно радуется. Не снимая улыбки, дама указала рукой в темноту, где появилась белая дверь с зелёным кружочком.

– Вам сюда, в зелёный коридор, пожалуйста, – ласково сказала дама. – И билет не забудьте.

Из-под стекла показалось свидетельство о смерти, на котором теперь стоял огромный синий штамп: «Одобрено». Марина взяла свидетельство за самый краешек двумя пальцами и прижала к себе. По щекам внезапно потекли слёзы. Лицо за стеклом погрустнело.

– Ну вот всё и кончилось, Марина Владимировна, прощайте.

– Прощайте, – всхлипнула Марина и маленькими шажками пошла к белой двери с зелёным кружочком.

Сон оставил Марину стремительно. Резко оторвав голову от подушки, она некоторое время всматривалась сквозь незадёрнутое окно в утренние сумерки, не очень понимая, где находится. Когда же воспоминания о сне, наконец, построились в колонну по два и молча промаршировали прочь, она осторожно опустилась на подушку и натянула сверху одеяло.

Примерно через полчаса Марина приползла на кухню, включила телевизор и устало плюхнулась на табуретку. Ей страшно хотелось курить, но у неё не нашлось сил дотянуться до полки, где обычно лежали сигареты. Она смотрела перед собой, пытаясь настроиться на обычное рабочее утро, но ничего не получалось. Марине было тяжко. Такой утренней разбитости ей не приходилось испытывать со времён институтских пьянок и бессонных ночей. Её ощущения можно сравнить с теми, что испытывал персонаж из анекдота, который всю ночь толкал тачку с дерьмом от Москвы до Бологого.

Марина устало перевела взгляд со скатерти на экран телевизора, где низкорослые мужчины, яростно крича, словно кобели, задирали ноги. Скривившись, она переключила канал. Теперь кадр занимала какая-то размалёванная телекурица.

– Дорогие девушки, если у вас большая красивая грудь, – с идиотской улыбкой произнесла та, – то полосатые топы – это то, что вам нужно. Полоски выгодно подчеркнут ваши формы и добавят им соблазнительности и привлекательности.

– Если у девушки большая и красивая грудь, – передразнивая телекурицу, сказала Марина, – она может надеть что угодно, хоть скафандр, и это всё равно добавит ей соблазнительности и привлекательности.

Маринин палец надавил на красную кнопицу на пульте. Экран погас.

«Совсем с ума сошла – с телевизором разговариваю», – подумала Марина и пошла в душ.

Рабочий день принёс Марине чуть менее сотни новых забот и примерно столько же старых. У всех, должно быть, бывают дни, когда толпами восстают из ада древние, казалось, давно похороненные проблемы, а с ними в едином строю шагают новые, но не менее гадкие. Именно такой и оказалась эта Маринина пятница.

Марина держала оборону до обеда, но после приёма пищи силы стали постепенно её оставлять, и когда короткая стрелка часов с убогим логотипом компании на циферблате подползла к пяти, она не выдержала. Зажав в руке телефон, Марина поскакала в дамский клозет, закрылась в дальней кабинке и позвонила тому, с кем можно снять стресс и хотя бы на некоторое время забыться.

Если вы живёте в Москве в двадцать первом веке, вам тридцать с небольшим, и вы женщина, то у вас почти наверняка есть любовник. Или даже несколько.

У Марины имелось два. А если считать Стасика, то два с половиной.

Номером первым считался женатый коллега Макс, с которым она встречалась раз в две недели у себя дома. Секс с Максом был замечательный, но больше двух часов общения с ним вне постели не могла бы выдержать даже сидячая статуя фараона у входа в Карнакский храм. Макс являлся занудой планетарного масштаба.

Номера второго звали Денис. Этот был студентом и делил Марину со своей сокурсницей Светой, которая, понятное дело, ни о чём не догадывалась.

Денис приезжал к Марине на «Водный стадион» по выходным, быстро и жадно её трахал, съедал всё, что находил в холодильнике, нёс какую-то студенческую чепуху, а потом убегал, надо полагать, к Свете. Марине нравились его юмор, тонкое, не отягощённое «спасательным кругом» тело, и то, что он никогда не пытался занимать у неё денег.

Сорокалетний увалень Стасик, с которым она случайно переспала всего один раз по пьяни, после чего тот вот уже два года вяло за ней волочился, на полноценного любовника не тянул, и поэтому расценивался в половину оного.

Несмотря на очевидную бесперспективность всех этих отношений, Марине не хотелось что-либо менять. Из-за лени.

«Ещё есть время для танцев и веселья…» – отвечала она себе на основной женский вопрос.

А времени на самом деле не оставалось. Марине стукнуло тридцать три, хотя выглядела она существенно моложе, в основном из-за тонкой кости (спасибо папе) и хорошей кожи (спасибо маме).

Если честно, Марине всегда хотелось мужчину, но не отношений. И в этом состояла её основная проблема, но об этом потом.

– Мариш, я сегодня не могу, – тихо ответил Макс на предложение встретиться, – у тестя юбилей, а я ещё подарок не купил… Не знаешь, кстати, что можно мужику подарить на шестьдесят пять лет? Я думал, может, галстук, но одного галстука мало, бутылку – как-то несерьёзно…

– А ты у жены спроси, – сухо прервала его Марина.

И услышала, как Макс шумно выдохнул:

– Мариш, ну не надо так. Ты бы раньше позвонила… давай, может, в среду, в семь? Ленка на йоге до девяти будет, детей я тёще солью…

– Я подумаю…

Снаружи хлопнула дверь, и Марина непроизвольно вздрогнула.

– Что у тебя там? – озабоченно поинтересовался Макс.

– Ничего. Всё, пока, – ответила Марина и отключилась.

Номер Дениса ответил противной трелью. Марина набрала его ещё раз, но вспомнила, что в феврале у студентов каникулы, и её костлявый любовник сейчас покоряет снежные просторы Селигера или чего-то там ещё, разумеется, в обществе ненаглядной Светы. Марина тихо выругалась и спрятала телефон с глаз долой в карман брюк.

Больше звонить было некому (набирать номер Стасика она бы не стала даже по приговору суда). Обломавшиеся планы на секс опустили градус Марининого настроения почти до абсолютного нуля. Запершись в кабинке, она какое-то время сидела, гипнотизируя белую дверь и попутно раздумывая, чем бы занять вечер. Мысленно перебрав все возможные варианты (телек – кино – ресторан) она вдруг вспомнила, о чём только вчера дала сама себе обещание.

– Валентина Ивановна, у вас есть что-нибудь на сегодня в «Современник»? – спросила по телефону сотрудницу, которая в свободное от работы время спекулировала театральными билетами.

Из трубки усмехнулись:

– Нет, Мариночка, на стоящие спектакли туда надо билеты заранее заказывать, а на барахло всякое я не беру.

– А что есть?

Трубка сосредоточенно засопела и зашелестела бумагой.

– На «Дон Жуана» к Вахтангову пойдёте? Как раз два билета осталось.

– Мне один нужен.

– Один? – из трубки повеяло искренним удивлением. – Извините, Мариночка, но один я не продам. Что я потом с другим делать буду? Возьмите два, а один продадите у входа.

Марина подумала, что это не самый плохой вариант, и согласилась.

Около входа в театр старые арбатские алкоголики развлекали народ старыми анекдотами. Народ, как и полагается, ржал. Марина обошла хохочущую толпу справа и очутилась у знакомого со студенческих времён фасада.

«Сколько тут всего напроисходило… – с мысленным вздохом подумала она, оглядываясь вокруг, – сколько наслучалось. Это же Арбат, тот самый – и совсем другой, с прежними алкашами-анекдотчиками, барыгами-перекупщиками и горе-художниками, но с другими зеваками, студентами, иностранцами…»

Марина специально прибыла на «Вахту» с запасом, чтобы немножечко поностальгировать. В последнее время её стало тянуть на подобные развлечения. Поддавшись массовой истерии, она зарегистрировалась на «Одноклассниках» и даже один раз сходила на сборище выпускников своей помоешной школы (б-р-р-р). Разумеется, это начались симптомы безвозвратного ухода последних батальонов молодости. Марина прекрасно всё понимала, что не мешало ей получать от этого удовольствие.

Чтобы не замёрзнуть, она немного прогулялась туда-сюда вдоль театра, осмотрела афиши, заглянула сквозь стеклянные двери внутрь, и, наконец, заняла позицию около второй колонны слева, которая почему-то показалась ей наиболее приветливой, чем остальные. Она совершенно не представляла, как именно будет продавать этот злосчастный билет. Денег он стоил немного – всего-то пятьсот рублей, но избавиться от него почему-то показалось Марине делом принципа.

– Вам билетик по номиналу не нужен? – попробовала Марина свои силы на приличного вида бабке в каракулевой шубе времён обороны Царицына.

Бабка прошла ещё пару шагов по инерции, затем остановилась и медленно повернула к Марине покрытое толстым слоем пудры, фиолетовое от света фонарей лицо.

– Что, не пришёл? – прошелестели бледные губы.

Марина встретилась с ней взглядом и машинально отшатнулась: один из пристально уставившихся на неё глаз был несуразно выпучен, а второй, несомненно, искусственный.

– Что вылупилась? – прошипела бабка. – Скоро сама такая будешь!

От неожиданности Марина утратила способность материться. Она лишь плотно прижала к груди сумочку, как будто та могла ей чем-то помочь против бабкиной агрессии. А та продолжала напирать:

– Билетик она мне предлагает, дрянь такая… у меня пенсия шесть тысяч… на черта он мне сдался, твой билетик…

– Извините, – только и смогла выдавить из себя ошалевшая от натиска Марина, совершенно не понимая, за что извиняется.

– То-то! – процедила бабка и, сверкнув на прощанье стальным зубом, отвернулась от своей жертвы и проследовала дальше.

Марина с облегчением выдохнула.

– Вот же сука протухшая! – проговорила она злым шёпотом. – Чтоб тебя, карга старая, поскорей черти взяли!

– Вы не билет случайно продаёте? – услышала она вдруг сбоку.

Марина обернулась на голос и увидела на уровне своих глаз серые мужские глаза, в которых крошечными искорками отражались фонари.

– Что, простите? – спросила она, отступив чуть-чуть назад.

Мужчина улыбнулся глазами:

– У вас случайно нет лишнего билетика?

– Да! – крикнула Марина и полезла в сумочку, но искомое не хотело быстро находиться.

– А куда билет? – поинтересовался мужчина, заглядывая в недра Марининой сумочки.

Марина оторвалась от поисков:

– В театр.

Мужчина снова улыбнулся, на этот раз всем лицом:

– Я не о том, какие места?

Марина подавила смешок:

– А, бельэтаж!

– Отлично, беру. Сколько с меня?

– Пятьсот.

– Грабёж…

– Так по номиналу же, – начала оправдываться Марина.

– Шучу, шучу…

Мужчина ловко достал бумажник из внутреннего кармана пальто и отсчитал Марине пять сотен. Марина к тому времени тоже достала из своей Damentasche[1] билет с кошельком и держала наготове.

Сделка века совершилась в секунду: деньги перекочевали в кошелёк к Марине, а билет – в бумажник к её новому знакомому.

– Ну что, пойдёмте, – сказал мужчина, похлопав себя по карманам, – а то как-то зябко.

– Куда? – не поняла Марина.

Брови мужчины поползли вверх:

– В театр. Мы же с вами сидим рядом. Или вы второй билет тоже будете продавать?

Внутри мужчина немного вырвался вперёд, и Марине представилась возможность рассмотреть его целиком. Она даже чуточку замедлила шаг для лучшего обзора.

Мужик, конечно, видный. Не красавец, но симпатичный. Высокий, вроде бы без лишнего веса, на вид лет сорок – сорок пять. Чёрное приталенное пальто, полосатый шарф, чёрная шапка-пирожок, брюки со стрелками и чистые ботинки – всё дорогое и по виду новое. Марина дала бы ему восемь из десяти возможных баллов по её личной шкале мужского внешнего вида, если бы не двух-трёхдневная щетина, которая вызывала у неё иррациональное отторжение.

«Семь – это тоже очень неплохо, – подумала она про себя. – У нас на работе редко кто из пятёрки выползает…»

– Меня зовут Михаил Дмитриевич, – сказал мужчина и снял шапку, под которой обнаружилась куполообразная лысина, обрамлённая венчиком тёмных волос с проседью, и слегка оттопыренные уши.

– Марина Владимировна, – ответила Марина, снизив ему оценку до шести: лысина есть лысина.

После этого они, болтая о том о сём, отстояли традиционную очередь в гардероб, освободились от верхней одежды и подошли к огромному зеркалу, которое, должно быть, видело всех, кто когда-нибудь приходил в театр.

– Если верно, что всякий, кто посмотрелся в зеркало, остаётся там навсегда, то там сейчас перенаселение, – перехватил Маринину мысль Михаил Дмитриевич.

Марина улыбнулась его отражению и убрала расчёску в сумочку.

– Ну что, пойдём в зал или ещё погуляем? – поинтересовался Маринин неожиданный кавалер, предлагая ей свой локоть.

– Погуляем, – ответила Марина и положила руку на мягкую шерсть пиджака.

Происходящее на сцене никак не захватывало Марину вплоть до неожиданного антракта. Что-то мешало ей, как в прежние времена, мысленно крикнув «Верю!», поплыть на одной волне с персонажами и автором. Хотя, с другой стороны, скучно тоже не было. Она следила за представлением, не упуская из внимания сюжетной нити, с интересом рассматривала костюмы актёров и декорации. Её новый знакомый, избавившийся от отчества и ставший просто Михаилом, за всё первое действие не издал ни звука, разве что пару раз совершенно к месту поаплодировал. Марина очень боялась обратного – что в соседи попадётся «комментатор» или, не дай бог, «альфач», который начнёт её клеить прямо по ходу пьесы.

– Ну что ж, первый акт нам уже отыграли… – констатировал Михаил, поднимаясь с места.

– И одно лишь сумели понять… – приняла подачу Марина.

– Чтоб в буфете мы не стояли…

– Нужно нам поскорее бежать!

И новые знакомые, на ходу улыбаясь друг другу, потрусили к выходу.

– Шампанское и бутерброды не подходят к пьесе, – совершенно серьёзно заявил Михаил, когда подошла их очередь, – непременно нужно что-нибудь испанское…

Выражение обезображенного косметикой лица пухлой молодой буфетчицы без слов показало её отношение ко мнению покупателя.

– Тогда, может, красное вино и вот это вот миндальное печенье? – предложила Марина, указав на большую вазу с выпечкой. – Выглядит вполне аппетитно и старомодно.

– Да будет так! – и Михаил громко щёлкнул пальцами, заставив толстушку за стойкой вздрогнуть. – Вино и печенье, сеньора, что может быть лучше!

– Я тут с вами заикой стану, – пробормотала буфетчица, выдавая заказ.

Приложив руку к груди, Михаил поклонился с шагом назад и взмахнул перед собой несуществующей шляпой, что вышло у него довольно забавно.

– Прошу прощения, сеньорита, и в мыслях не было вас пугать.

– И меня тоже, – поддакнула Марина, сделав книксен.

– Вам бы на сцену, – сказала смущённая до румянца буфетчица, – обоим.

– А кто вы по профессии? – спросила Марина, пригубив вина, хотя от напряжения ей хотелось высадить бокал одним глотком и тут же заказать ещё один.

– Я художник, – ответил Михаил, – точнее, копиист.

Марина свистнула про себя и хлебнула ещё вина.

– Копиист?

– Это тот, кто занимается профессиональным копированием картин известных художников.

Марина заметила, что после того, как Михаил произнёс словосочетание «известных художников», у него едва заметно дёрнулась левая щека.

– То есть, вы делаете… ну, эти, подделки, – сказала Марина и испугалась собственной глупости.

– Копии, – спокойно поправил её Михаил. – Я специализируюсь на французских импрессионистах, сейчас на них большой спрос, но могу и русскую классику сварганить, если очень попросят. Заказчики самые разные – от наших богатеев до иностранных медицинских клиник. Там, знаете ли, любят, чтобы где-нибудь в перевязочной висел Синьяк, а в процедурной – Ренуар. Говорят, это успокаивает пациентов и внушает им мысли в финансовой состоятельности клиники.

Михаил улыбнулся. Марина отметила, что он довольно мил и аккуратен для художника. Она сама рисовала в молодости и имела среди этой братии массу знакомых. Все они как один были хамоватые, не слишком следящие за собой, похотливые эгоисты.

– А вы чем занимаетесь? – спросил Михаил, пытаясь без потерь справиться маленькой вилочкой с твёрдым и скользким печеньем.

Марина в ответ махнула рукой:

– Тем же, чем и все – работаю в о-фи-се.

Михаил отложил вилку в сторону:

– А поконкретней?

– Давайте не будем обо мне, – попросила Марина, ещё раз махнув рукой, – лучше расскажите о себе. Мне, правда, интересно.

Глаза её собеседника немного расширились, потом заметно сузились, а на губах проявилась странноватая, но совсем не злая улыбка.

– Ну что ж, слушайте, – на выдохе произнёс Михаил, и очень скоро Марине стала известна укороченная версия жизни её соседа по круглому столику, на котором стояли два пустых бокала и две тарелочки с недоеденным печеньем.

Михаил оказался старше Марины ровно на десять лет. Он вышел в большую жизнь из благословенного училища имени Строганова в восемьдесят седьмом, когда ещё всем без исключения было уготовано определённое место в этой жизни. Место Михаила оказалось в мастерской заслуженного художника СССР Афанасия Михайловича Палочкина, где он постиг основы профессии и научился пить не хуже обозначенного заслуженного художника. Михаил успел поработать над масштабными полотнами мэтра: «Покорители Забайкалья», «Слава победителям» и «Смерть молодогвардейцев», когда огромная советская родина с тихим стоном умирающего навсегда отправилась в предыдущие главы учебника истории. Через некоторое время туда же отправился и сам Афанасий Михайлович. Тогда, как и у всех, у Михаила началась новая жизнь. Бесплодные попытки обрести известность или хотя бы финансовое благополучие на ниве живописи привели нашего героя сначала в коммерческий ларёк, потом в охрану, а уже после кризиса в условную гильдию копиистов, члены которой осуществляли мечты нуворишей иметь в своих загородных особняках что-нибудь из Мане, Ренуара или, на худой конец, Писсарро. Правда, путь его к этому вполне легальному занятию был слегка тернист: поначалу он промышлял подделками и даже имел отношение к печально известной черниговской школе, но вовремя одумался и, покинув рискованный бизнес, нашёл приют в спокойной гавани легального копиизма.

– Некоторые главы я, разумеется, опустил, – виновато поживая плечами, произнёс Михаил, – торговля собственными пейзажами в подземном переходе и раскраска самодельных афиш не стоят отдельного упоминания.

Марина улыбнулась: собеседник нравился ей всё больше и больше.

– А что с личной жизнью? – спросила она, когда вино, наконец, добралось до рычага тормоза в её голове и слегка его отпустило.

Михаил по-детски расхохотался в ответ:

– Так вот зачем вся эта автобиография! Спросили бы сразу!

Марина немного смутилась, но взгляда не отвела.

– Ну, так что там с личной жизнью? – повторила она.

– Ничего. Я не женат и никогда не был, в смысле, официально.

– Прямо так и никогда?

– Не верите? Могу показать паспорт.

Михаил демонстративно полез во внутренний карман, но Марина остановила его жестом:

– Не надо, джентльменам верят на слово.

Руки Михаила вернулись на стол.

– Я до последнего времени жил с одной женщиной, – сказал он после паузы, – но примерно полгода назад мы в очередной раз расстались, и, думается, навсегда. До неё, разумеется, существовали другие. Простите, но больше я вам пока ничего не могу сообщить.

Маринин слух выхватил обнадёживающее «пока».

– То есть вы сейчас в поиске, – подытожила она.

– Скорее, в подвешенном состоянии. И давайте не будем об этом.

Марине никогда не понимала смысл этого выражения. В подвешенном к чему? И, главное, за что? Если бы тут была Жанна, она бы с лёгкостью ответила на этот вопрос, но её, по счастью, здесь не было.

Воспоминание о Жанне вызвало у Марины непроизвольную улыбку.

– Я сказал что-то смешное? – спросил Михаил.

– Нет, что вы, это я о своём, – поспешила оправдаться Марина, – смешного тут мало.

Их взгляды встретились под дребезжащий аккомпанемент театрального звонка.

– Кстати, это третий, – сказал Михаил, – пошли?

Марина потеряла невинность достаточно поздно и совершенно банально. Свою девичью честь она оставила в Суздале, где была на практике после третьего курса. Жорик – пронырливый армянин с параллельного потока – оказался в нужное время в нужном месте. Когда она, захмелевшая от контрабандно пронесённого в общагу портвейна, слушала дребезжащий голос Бориса Борисовича, привалившись к огромному «Амфитону», Жорик привалился к ней. Сил сопротивляться у Марины не нашлось.

Потом Марина пыталась убедить себя в том, что её первым мужчиной был именно БГ, а не Жорик, который сразу после содеянного куда-то испарился и конденсировался только первого сентября у парадного входа в институт. Марина тогда вложила всё имевшееся у неё безразличие во взгляд, но этого не понадобилось: Жорик в её сторону даже не посмотрел. Да и потом он глядел на Марину, словно через стекло. Хорошо хоть трепаться не стал.

После у неё было некоторое количество парней, в основном сокурсников, но ни в ком из них ей не получилось ни раствориться, ни просто утонуть, и все её пассии рано или поздно покидали Маринину жизнь по Марининой же инициативе. То самое чувство, о котором столь много говорят и пишут, так и оставалось для неё неведомым до последнего курса института.

Не секрет, что все женщины хотят от жизни только одного – любви, так их запрограммировала недоэволюционировавшая до человека обезьяна, вот только в это слово каждая вкладывает свой смысл. Для Марины любовь была местом, где не существует никого, кроме неё и ещё одного человека противоположного пола, с которым можно запросто подняться на крышу блочной шестнадцатиэтажки и, ни секунды не раздумывая, шагнуть в разбавленную кляксами фонарей московскую темень.

Такое случилось с ней лишь однажды. В смысле и любовь, и шаг с шестнадцатого этажа. Любовь звали Виталиком, и кроме него в Марининой жизни не имелось ничего и никого целых три месяца. Когда же он сделал Марине очень больно и ушёл, она сначала ничего не почувствовала, будто всё произошло не с ней, не сейчас, и не здесь. Осознание горькой действительности, которая вышибла дверь её хрупкого домика чуть позже, по болевым ощущениям можно сравнить лишь с удалением аденоидов без наркоза.

Забившись под одеяло, Марина лежала дома одна, наблюдая, как на белом полотне киноэкрана её жизни трупными пятнами проступает реальность. От боли и стыда сводило живот и перетягивало горло. Марина выдержала десять дней, а потом решила прыгнуть с шестнадцатого этажа, одна. Она вылезла на крышу собственного дома и подошла к обросшему льдом краю своей молодой жизни.

Марина даже не успела увидеть, что там за… как её ноги в почти новых замшевых сапожках разъехались в стороны, и она покатилась прямиком туда, откуда ещё никто не вернулся.

Её спас зацепившийся за что-то пояс пальто. Сколько она провисела на краю, не знает никто, кроме вуайериста с биноклем из дома напротив, который вызвал пожарных и «скорую». Сама же Марина счёт времени потеряла. Процесс висения и того, что произошло сразу после, плохо отпечатался в Марининой памяти. Когда её, замёрзшую, с мокрой попой, и ничегошеньки не соображающую, посадили в «скорую», она даже не смогла назвать своего имени.

Марина вышла из истории с крышей относительно сухой, если не считать попы. Во-первых, и в основных, её собственная крыша если чуть-чуть и уехала, то очень скоро вернулась обратно, и, во-вторых, ей удалось избежать постановки на учёт в дурдом. Марина убедительно наврала усталым ментам, что на крышу её привело не острое желание «встретиться с Элвисом», а обычный для художника поиск натуры. Усталые менты поначалу не верили, но случайно оказавшиеся в Марининой сумке блокнот и карандаши решили дело.

Только через несколько месяцев Марина поняла, что тогда в темноту из неё выпало то, что, собственно, и привело её на крышу – то, чем люди одного пола любят людей другого, или что малообразованные люди называют душой.

С тех пор все её поклонники проникали в неё не глубже, чем позволяли им их анатомо-физиологические данные. В том смысле, что ни одному не удалось оставить сколь-нибудь заметного рубца на Маринином сердце, из-за чего некоторые из нацеленных на брак и отставленных кавалеров считали Марину пустышкой, а иногда и просто шлюхой.

После окончания института Марина впервые попробовала розового. Первый опыт дал ей понять, что разница в половой принадлежности партнёра в её случае отсутствует. Второй и третий только укрепили в этой уверенности. Небольшое исключение составила лишь маленькая и рыжая Юлька Носик по прозвищу Юсик, но она находилась безнадёжно замужем, и к тому же в начале нулевых свалила с этим самым мужем в штаты.

Потом у Марины случилось ещё несколько любовниц, но все они довольно скоро срыгнули из её жизни в сильно сгустившийся в последнее время московский розовый туман.

Разумеется, ничего из этого она и не думала рассказывать Михаилу, когда они после спектакля медленно двигались по обледенелому Гоголевскому бульвару в сторону «Кропоткинской». А думала она о том, станет ли этот безупречно одетый сорокатрёхлетний художник-копиист её новым любовником, а если станет, то какое место в её жизни займёт.

Спектакль совершенно не затронул струн её не совсем задеревенелой души, но и отвращения тоже не вызвал. Образ продавшего душу дьяволу вечного любовника и соблазнителя показался ей чересчур рафинированным. Нет, вовсе не идеальным, а наоборот, потёртым в чужих постелях, плешивым, с жирком на боках, бегающими глазками и Виагрой в кармане всегда виделся ей этот персонаж, которому только помощь высшей силы позволяла добиваться неизменного успеха у несчастных и желающих быть обманутыми баб. А вот кто ей понравился, так как раз та самая высшая сила – крепкий седой мужик с волевым подбородком и пронзительными глазами, который, как ей показалось, и был главным действующим лицом пьесы.

Михаил, который стал просто Мишей, оказался полностью с нею согласен. Вернее, он первым сформулировал своё отношение к увиденному, которое чудесным образом совпало с Марининым. Она не удивилась. Уже в который раз за вечер она отметила, что он не то чтобы читает или предвосхищает её мысли, но совершенно точно думает с ней в одном частотном диапазоне. Марина была по первой специальности радиоинженер, поэтому вполне имела полное право на такое умозаключение.

Их разговор скакал от литературы до политики и от погоды до кино. Лишь одна тема оставалась нетронутой – изобразительное искусство. Марина почему-то была уверена, что упоминание об этом может нанести непоправимый урон тому хрупкому бамбуковому мостику, который она с семи часов вечера успела навести к её новому знакомому через бурную и мутную реку непонимания, стеснения, страха и лени, которая обычно разделяет незнакомых людей.

Разумеется, кое в чём Марина была не согласна с новым знакомым. Например, они оказались совершенно противоположных мнений о творчестве литературного столпа новой России.

– Терпеть не могу Слоноложеницина, – намеренно испохабив фамилию, заявил Михаил. – По мне, так литературных достоинств там чуть. Популярность указанного персонажа в первую очередь скандальна и, думается мне, со временем сойдёт на нет. Лет через десять про него никто и не вспомнит.

– Но ведь ему за «Ивана Денисовича» Нобелевскую премию дали, – оппонировала Марина.

– Ай, брось… Нобелевская премия по литературе, это всё равно что «Оскар» по физике…

Королю российского детектива тоже досталось на орехи.

– Он же ведь неприкрытый русофоб, этот ваш Буэ Акунин, – достаточно эмоционально изрёк Михаил, – у него в книгах все положительные герои либо иностранцы, либо, на худой конец, полукровки, а вот все отрицательные – непременно русские. Тупые, подлые, злые… не замечала?

Марина пожала плечами:

– Замечала. Может, это потому, что он сам, того… нерусский слегка.

– Да ну и что! У меня вон тоже бабка по отцу эстонка, а по матери – полька, но я же не русофоб!

Марина ещё раз дипломатично пожала плечами: Акунин ей в своё время нравился, ровно до тех пор, пока её не стало от него тошнить.

А вот киношные вкусы у них совпали полностью. Михаил обожал буквально всё, что нравилось Марине, и ненавидел то, что ненавидела она. Но что особенно порадовало – он был без ума от «Покровских ворот». Неприятие или непонимание этого фильма для Марины являлось синонимом отсутствия вкуса и полной ограниченности.

– Мне думается, Вуди Аллен в каждом своём фильме пытается доказать себе и зрителю, что сходиться, расходиться, изменять мужьям и жёнам – совершенно нормально и даже полезно, – сказал Михаил, сняв шапку и сосредоточено почесав лысину. – Собственно, вся его фильмография есть непрерывный поток оправданий собственной похоти, инфантильности, неврастении, страха перед старостью и обычной мужской боязни ответственности.

Марина остановилась и внимательно посмотрела на собеседника:

– Ты действительно так думаешь?

Тот уверенно кивнул непокрытой головой:

– Разумеется, я всегда говорю, то, что думаю. Кроме того, я посмотрел почти все его фильмы…

Их взгляды снова встретились, и Марина увидела в его глазах знакомые искорки. Некоторое время она решала, следует ли ей прямо сейчас повиснуть у него на шее и инициировать первый поцелуй, или немного подождать.

«Рано, – решила она, наконец, – ещё подумает обо мне чего, не того…»

– Надень шапку, простудишься, – сказала Марина, чуть отдаляясь, но не отводя взгляда.

Михаил тут же нахлобучил свой «пирожок» на голову складкой поперёк и скосил глаза. Марина засмеялась так звонко, как не смеялась, наверное, со школьных времён.

– Дурак… – сказала она ласково и легонько хлопнула его перчаткой по рукаву пальто.

Михаил надел шапку по-нормальному:

– Рад стараться.

Под ручку, как добрые знакомые, они дошли до метро. Уже внутри Михаил предложил проводить Марину до дома, но она отказалась. Михаил был мил и не настойчив. На прощание он лишь немного задержал в своей руке Маринину ладонь. Марина заметила, что, помимо усталости, в его глазах светилась необычная для мужчины теплота.

Обменявшись телефонами, они разъехались в разные стороны – Марина по зелёной ветке на север, а Михаил по ней же на юг.

В вагоне почти никого не было. Марина стояла у дверей, спиной привалившись к поручню. Под мерный метрошный грохот она сокрушалась, что не посмотрела паспорт своего нового знакомого, потом сомневалась, что правильно сделала, отпустив его просто так, без поцелуя, потом, что не дала проводить себя до дому… Но была ещё одна мысль, от которой она никак не могла отделаться. Поверх всего, что болталось в её голове, огненной надписью полыхал вопрос: сможет ли она испытать к нему то, что когда-то испытывала к Виталику, или же их отношения опять сведутся к не очень регулярным встречам исключительно с целью удовлетворения физиологических потребностей. Марине самой было безумно странно от этой мысли, но она ничего не могла с собой поделать. Просто ей очень хотелось этого. Даже очень-очень.

5. Хочешь, я расскажу тебе сказку?

Это случилось в то далёкое уже время, когда Марина вела здоровый образ жизни, не курила, занималась беговыми лыжами зимой и китайским велосипедом летом; когда у неё был помешанный на всём этом бой-френд, которого её мама сразу после знакомства окрестила физруком. На самом деле того звали Олег (или Олежек), и он работал охранником в банке.

Идею пойти в лыжный поход на Выгозеро в новогодние каникулы подкинул кто-то из его перекачанных друзей. Разумеется, Олежек остался от этой идеи в восторге, о чём и сообщил Марине.

– Ведь это же лучше, чем Австрия! – сказал он с таким энтузиазмом в голосе, что Марина и сама на секунду поверила, что Выгозеро действительно лучше, чем Австрия.

Плестись рядом с тихоходной Мариной Олежек, разумеется, не стал (понимаешь, Марин, категорийный поход) и усвистел вперёд. То же сделали и остальные, и очень скоро Марина осталась одна, если не считать красотищи вокруг, которую можно черпать экскаватором.

За два часа Марина, так и не сумев ответить на вопрос: «какого чёрта она сюда припёрлась?», отстала настолько, что перестала даже слышать тех, кто ушёл вперёд.

«Одна, – подумала она, – совсем».

Вслед за мыслью пришёл страх.

«Интересно, есть ли здесь медведи?» – подумала Марина обречённо.

– Нет, медведей тут давно нет, – услышала она голос справа сзади и испугалась ещё больше.

Сделав над собой усилие, Марина повернула голову на звук и увидела высокого мужчину в вязаном норвежском свитере и полосатой шапочке, который легко катился параллельно Марине по целине.

«Говорю сама с собой, – подумала Марина, – совсем уже из ума выжила, старая…»

– Извините, что напугал, – сказал мужчина. – Меня зовут Димон.

– Марина, – ответила Марина на выдохе, отметив про себя, что слово «Димон» произнесено более чем странно – с ударением на «и», – и ещё, что на её попутчике старорежимные лыжные ботинки.

Улыбка в тридцать шесть зубов сделала его образ ещё более странным.

– Отличная сегодня погода для лыжной прогулки, как вы считаете?

Марине уже катастрофически не хватало воздуха, но она всё-таки произнесла:

– Вы можете меня обогнать… я всё равно… не могу быстрее…

– Если вы не против, я могу составить вам компанию, – бодро сообщил незваный попутчик, – вдвоём-то веселее!

«Весело, аж обхохочешься», – подумала Марина и попыталась прибавить ходу, но у неё не особенно хорошо получилось.

– Знаете, тут недалеко есть одно место с потрясающим видом, – не унимался попутчик, – можно прямо здесь свернуть, а потом я покажу, где срезать, и мы придём раньше всех, а?

Сие предложение вызвало у Марины горькую усмешку.

«Если бы ты знал, сколько раз вот так, или почти так меня пытались склеить всякие хмыри, вроде тебя!» – хотела сказать Марина, но не успела: странноватый попутчик её опередил.

– Вы только не подумайте, что я вас кадрю! При живом-то муже, это не в моих правилах!

– Он мне не муж, – вырвалось у Марины, – по крайней мере, пока…

– Пока, что?

– Просто, пока не муж, – теряя остатки терпения и воздуха, проговорила Марина.

– У-у-у-у, да вы совсем выдохлись! – развеселился попутчик. – Вас пора брать на буксир!

С этими словами он легко выкатился на лыжню впереди Марины и протянул ей одну палку рукояткой вперёд. Марина впервые видела такой экзотический вид буксировки.

«Ну, попробуй», – подумала она, хватаясь обеими руками за обмотанный чёрной изолентой конец палки.

– Держитесь! – крикнул мужчина и стал плавно разгоняться.

Марина чувствовала, как растёт тянущая её сила. Через минуту или две она уже ехала быстрее, чем когда-либо в жизни ездила на лыжах. Даже с горки. Будто зацепилась палкой за автобус, а не за странного мужика в советских лыжных ботинках.

Неожиданно «локомотив» резко взял вправо и рванул между заваленных снегом ёлок. Марина не успела испугаться. Поворот вышел резким, но она легко удержала равновесие.

Теперь они неслись по целине, но Маринины лыжи почти не проваливались в снег, а лишь слегка касались верхней корочки.

– Больше скорость – меньше ям! – заорал «локомотив», что вызвало у Марины приступ нервного хохота.

Ей стало страшно, но чувство, наполнившее её к тому моменту под завязку, нельзя назвать просто страхом – оно было многоэтажным и, если так можно сказать, многоподъездным; в нём умещались, кроме, собственно, страха, отчаяние, восторг, женское любопытство и ещё много чего, что Марина разучилась чувствовать ещё до того, как ей начали сниться мальчики.

Чувство достигло кульминации, когда «локомотив» резко повернул налево, как делают горнолыжники, когда хотят сбросить скорость, и отцепился.

Вооружённая тремя палками Марина прокатилась по инерции ещё метров пятнадцать и остановилась на самом краю небольшого обрыва, с которого открывался не просто красивый вид, а вид, которому ещё не придумано эквивалентного цензурного прилагательного.

– Твою мать… – вырвалось у Марины.

Созерцание заняло неоправданно много времени. Сначала Марина хотела сцапать всю открывшуюся ей красоту целиком, но вовремя поняв, что это невозможно, начала поглощать по кусочкам, откусывая по чуть-чуть, то справа, то слева, то с середины.

Всё это время локомотив-Димон стоял рядом. Марине он казался невидим, но она ощущала его присутствие.

Незаметно начало темнеть. Марина поняла это, когда перестал чётко просматриваться задний план «картины».

– Темнеет, – услышала она голос сзади.

– Темнеет, – повторила Марина.

Хозяин голоса подкатился к ней справа и протянул руку. Марина не поняла его жеста и посмотрела в него зеленоватые глаза вопросительно.

– Давайте палку, – улыбнулся он, – ехать пора.

Когда они добрались до лагеря, то есть до сельского клуба, где предстояло ночевать, по ощущениям пришла ночь. В окнах горел уютный свет, изнутри слышался смех и негромкие матюги. Марина вдруг поняла, что замёрзла, проголодалась, и невероятно хочет в туалет.

– Вот и прибыли, – из темноты подал голос Димон.

Марина по-подростковому глуповато хихикнула в ответ. Димон, кажется, не обратил на это никакого внимания, хотя с уверенностью говорить трудно, поскольку Марина видела только его контур и поблёскивающие в свете окон глаза.

– Ну, теперь-то вы знаете, какого чёрта сюда попёрлись? – спросил он.

Марина открыла рот, чтобы ответить, но облечь в слова мысль, которая в тот момент залетела в голову, оказалось непросто, поэтому она снова хихикнула, на этот раз, кажется, ещё глупее.

– Увидимся, – Димон махнул рукой и отчалил в чёрное.

С трудом переваливая через сугробы, Марина пробралась к центральному входу клуба, сняла лыжи и с невероятным усилием проникла внутрь, преодолев с поклажей целых две тяжеленные двери. Первое, что она увидела за ними, были огромные глаза Олежика.

– Ты где была? – простонал он.

– Пиво пила, – ответила Марина, заметив в его руке банку «Балтики».

Из-за Олежикового плеча показался Петрович – неизменный собутыльник и идейный вдохновитель мероприятия.

– Марин, что за фигня, мы уже идти за тобой собирались…

– Так чего не пошли? – огрызнулась Марина, которой вся эта гоп-компания вдруг стремительно опротивела.

У каждой приличной девушки должна быть подобная история в сумочке, другое дело, что у Марины история была подлинная. Она не боялась вспоминать о ней, но иногда, ночью, когда правят бал неврастения и отчаяние, ей становилось до того жутко от воспоминаний, что приходилось либо напиваться, либо звонить кому-нибудь из знакомых. Либо и то и другое вместе. По прошествии пары-тройки лет она благополучно забыла об этом маленьком приключении, но теперь воспоминание о нём, будто замороженное во льдах «нечто» имени Курта Рассела, чудесным образом ожило и начало стучаться в парадную дверь её памяти.

Она и сама не знала, почему решилась рассказать об этом «ведьмам». Просто во время её второго визита в «Адамовы веки» после общего трёпа, чая и конфет, ей вдруг захотелось поведать окружающим эту историю, в которую при любых других обстоятельствах никто бы никогда не поверил.

Её слушали очень внимательно. Даже Марго ни разу не перебила своими комментариями. После того, как Маринина история растаяла в дыме под лампой, дамы переглянулись между собой.

– Вы, конечно, поняли, с кем именно вам посчастливилось повстречаться? – тихо спросила Нина.

– Именно, посчастливилось! – всё-таки встряла Марго.

Марина поводила ложечкой в чашке с остывшим чаем.

– Честно говоря, я ни разу не отвечала вслух на этот вопрос.

«Ведьмы» переглянулись и понимающе закивали, видимо, ответ Марины их полностью удовлетворил.

– Главное, ничего не бойтесь, – спокойно сказала Катрин. – Это мужики напридумывали о нём всяких ужасов, хотя никто из них с ним ни разу не встречался, и, следовательно, никогда не видел. Мужская зависть, оскорблённое чувство собственника, бессильная злость и ненависть ко всем, кто сильнее – вот что породило тот образ, который представляется каждому, кто слышит его имя.

Марина внимательно посмотрела в серо-голубые глаза, эффектно смотрящиеся на фоне копны рыжих волос.

– Вы так говорите, будто он сейчас войдёт к нам с улицы!

– Не исключено, кстати, – брякнула Марго, прикуривая вставленную в мундштук сигарету.

Звон дверного колокольчика заставил всех, кто был за столом, подпрыгнуть на своих стульях. Чувствуя, как причёска шевелится над черепом, Марина медленно повернулась к двери, спиной к которой сидела.

Там стоял чуть припорошённый снегом парень в дублёнке и маленькой вязаной шапочке, у которого в одной руке висела грязная автомобильная щётка, а в другой – ключи от машины с огромным брелком бело-голубого цвета.

– Ал-л-лё, чей там «мерин» убитый стоит? – с порога заявил он. – Ёба, мне ваще-то ехать надо…

В магазине стало до противного тихо. Марина даже расслышала, как со щётки на пол капает тёмная жижа.

– Что, простите? – наконец подала голос Марго, тем самым вызывая огонь на себя.

Вошедший упёрся в неё тяжёлым взглядом агрессивного гопника, только что включившего «быка».

– Это ты, что ли, меня своим пердилом подпёрла?

Марго аккуратно стряхнула пепел, и медленно, с достоинством, поднялась со своего места. Сначала в направлении незваного гостя устремилась струя дыма, а вслед за ней в том же направлении полетело то, чего Марина никак не могла ожидать:

– Слышь ты, плесень, пещеру завали! Если ты мне ещё раз тыкнешь, я тебе на грудь насру и палкой размажу…

Маринина нижняя челюсть сама собой отчалила от верхней, да так там и осталась. С открытым ртом Марина посмотрела сначала на Марго, потом на остальных «ведьм», казавшихся совершенно невозмутимыми, а потом на гостя, который выглядел уже не так грозно, как раньше.

– Я говорю, меня там «мерин» убитый подпёр, – попытался перехватить тот инициативу, но Марго было не остановить. Она крыла его последними словами, некоторые из которых Марина слышала в первый раз в жизни. Особый шарм ситуации придавало то, что материлась она, не снимая с себя образа старушки-графини.

– …с хера ты тут гандонишь, очкун парашный? Ты что, с бычкой своей толстожопой базаришь, быдлота? Попутался?

От услышанного парень чуть не выронил щётку и ключи. Оглядевшись по сторонам, он хотел что-то сказать, но его лицо неожиданно перекосила нелепая гримаса, и он громко, не закрываясь, чихнул. Висевшие справа от него платья молодости Клавдии Ивановны Шульженко довольно заметно колыхнулись.

– Ты ещё мне тут всё соплями уделай! – гаркнула Марго.

– Спасибо… – почему-то сказал парень, чихнул ещё раз и утёрся рукавом.

– Хорошо, не щёткой, – тихо прокомментировала Катрин, а в это время Марго, насколько возможно в её возрасте, грациозно пошла прямо на парня. Мундштук с дымящейся сигаретой по-прежнему оставался в её руке.

Может, она напомнила гостю его бабушку, или, может быть, школьную учительницу, или он просто офигел от её речей до последней степени, но эффект вышел потрясающий. С лицом гопника произошли странные изменения: из быкообразного оно постепенно превратилось в более или менее человеческое и даже несколько симпатичное. Дальше больше: хозяин лица избавился от шапки, ещё раз вытер нос рукавом и пригладил рукой волосы.

– За шубой метнись, – бросила ему Марго, подойдя на расстояние вытянутой руки.

Тот молча схватил висевшую на вешалке шубу и, встав на цыпочки, аккуратно накинул ей на плечи. Сцена вышла сколь идиллической, столь и нелепой: браток в спортивных штанах прыгает вокруг древней бабули.

– Благодарочка за подгон, – сказала Марго. – Чао, ведьмы, я скоро.

И вышла вон, увлекая за собой дымный шлейф. Парень замер у двери под обстрелом трёх пар глаз – он явно не знал, что ему делать дальше.

– Ну чё обвис, как гандон с поносом? – донеслось снаружи. – Сюда иди!

Парень, мало того, что с виноватой улыбкой попрощался с оставшимися, так ещё и – о, боже! – неуклюже поклонился.

– Вот так, вошёл бичом, а вышел хлыщом, – сказала Катрин, когда дверной колокольчик тренькнул второй раз.

– Как это она его так? – изумлённо спросила Марина. – Ведь форменный бычара же…

Катрин пожала узкими плечиками:

– Чёрт её знает, она же ведьма.

Марго отсутствовала достаточно долго, но за столом это никого не беспокоило. Нина ещё раз разлила всем чаю, Софи принесла печенье, а Катрин рассказала пошлый анекдот в тему:

– Молодой человек, хватит мне тыкать, я вам не девочка!

– Извините, никак попасть не могу…

Анекдот старый, но Марина всё равно засмеялась. Ей было немного странно слышать такое от интеллигентной на вид барышни, но после монолога Марго, она уже не удивлялась ничему. В этом контексте ей вспомнился один знакомый выпускник ГИТИСа, который утверждал, что лучше всех на свете ругаются матом народные артисты СССР, но озвучивать эту мысль Марина не стала.

Появилась Марго, затащившая за собой в магазин целый ворох холода. Марина слегка поёжилась.

– Ведьмы, вы не поверите, – сообщила Марго, разоблачаясь, – гопник-то мой, меня на свидание звал, но не далась я.

Нина скорчила скептическую гримасу:

– Ладно, заливать-то!

– Завидуйте молча, девушка! А у меня теперь есть кавалер!

Цирковым движением Марго достала из рукава платья листочек, на котором корявым школьным почерком были написаны десять цифр.

Дамы громко зааплодировали, а Марго в ответ театрально раскланялась во все стороны.

– А у вас есть кавалер? – чуть повернувшись к Марине вдруг спросила Катрин. – Если это, конечно, не секрет.

Марина ответила не сразу. Вообще, она до чёртиков не любила подобных вопросов, хотя прекрасно понимала, что избежать оных в дамском коллективе нереально.

– Сложный вопрос, – сказала она, выдыхая дымом, – мужчина у меня есть, но мне хочется, как бы это сказать, большего…

Катрин посмотрела на неё столь понимающим взглядом, что Марине показалось, будто она каким-то образом прочитала Маринины мысли и всё-всё-всё про неё знает.

– За решением этого вопроса, как я понимаю, вы и пришли к нам? – выгнув бровь коромыслом, спросила Катрин.

– Думаю, да, – ответила Марина, чувствуя огромное облегчение от своих слов.

– И правильно сделали, – подхватила Марго, которая, разумеется, всё слышала, – если не к нам, то куда?

Марина искренне улыбнулась в ответ:

– И что мне теперь делать?

– А ничего, – махнула худенькой ручкой Катрин, – всё само собой сложится.

– Если вы действительно хотите с ним встретиться, то он непременно появится, – серьёзно сказала Марго, – главное – действительно этого хотеть…

Слово «действительно» стучало в Марининой голове всю дорогу до метро.

6. Погоня, погоня, погоня…

– С одной стороны, на хрена оно нужно, это высшее образование! – пододвинувшись к Марине поближе, заявила Жанна. – Единственное, чему я научилась в институте, так это презерватив ртом надевать!

Вот чем нравилась Марине Жанна, так безжалостной точностью формулировок. Пожалуй, никто другой не смог бы более ёмко ответить на вопрос, нужно ли молодой девушке в современной Москве получать высшее образование.

Марина подавила смешок и посмотрела на подругу, которая в этот момент отправляла в рот очередной кусок чизкейка.

– С другой стороны, без «вышки» на нормальную работу не возьмут, – продолжала рассуждать та, тщательно пережёвывая пищу, – так что, как ни крути, а в институт идти надо. Лучше всего в технический, там мужиков больше.

– Сейчас уже не больше, – не согласилась Марина, – нынче за женихами лучше в какой-нибудь экономический или юридический – их в Москве как Макдональдсов.

– Да, ты права, мать, – энергично закивала Жанна, – в техническом же ещё и думать надо…

Речь шла о метаниях Жанниной старшей племянницы, которая в текущем году прощалась с чудесными школьными годами и не знала, что делать дальше. Марина прекрасно знала эту ещё недавно маленькую девочку, и поэтому судьба оной была ей не совсем безразлична. Опять же, тема для разговора…

– А как у неё с парнями? – спросила Марина, когда Жанна расправилась с чизкейком и закурила.

Жанна аккуратно стряхнула свежий пепел в пустую и чистую пепельницу.

– Скорее всего, нормально. Она тут младшему, Вальке, читала вслух книжку, и вместо «Большая красная машинка» прочла: «Большая красная мошонка».

Девушки синхронно засмеялись.

Подобные скабрёзности являлись Жанниной визитной карточкой. Ещё в институте она своими пассажами вгоняла в краску парней, не говоря о стыдливых однокурсницах. Не сказать, чтобы Марине её выходки сильно нравились, но представить без них Жанну уже невозможно.

Жанна вытерла рот салфеткой и полезла в сумку за зеркальцем.

– Милка, конечно, дура, каких мало, – заявила она серьёзно, – но мужикам нравится: сиськи, жопа, ноги от ушей…

– Пусть тогда в модели идёт, – посоветовала Марина, и тоже потянулась за сигаретой.

Жанна махнула рукой:

– Проще сразу на панель. Весь этот модельный бизнес – сплошной бордель на колёсиках…

Не успела Марина сказать что-нибудь в ответ, как в «Шоколадницу» вошёл мужчина из американского кино. Высокий, с не нашим лицом, причёской «волосок к волоску», в чёрном приталенном пальто, белом кашне и чёрных лаковых ботинках. «Лёгкой джазовой походкой» он прогулялся до стойки, улыбнулся баристке, взял высокий стакан кофе с собой и также эффектно вышел вон.

– Ну, мать, Голливуд… – выдохнула Жанна.

«А вот и он, больной зуб», – подумала Марина и почувствовала, как сердце сорвалось с привычного места и ойкнуло куда-то в область таза.

Пока Жанна сворачивала себе шею, провожая взглядом «Голливуд», Марина извлекла из кошелька бумажку с видами города Ярославля, положила рядом с тарелкой, бросила подруге: «Пока, потом всё объясню», схватила с вешалки пальто и, надевая на ходу, выбежала вслед за.

Догонять подобных персонажей, как вы наверняка знаете, занятие непростое, но Марина в тот момент об этом не думала. Не думала также, зачем вообще ей надо этого персонажа догонять. Она просто бежала за чёрной спиной вдоль Покровки в сторону Кремля.

Как и следовало ожидать, спина то приближалась, то вновь удалялась. В какой-то момент Марина оказалась от цели буквально в трёх прыжках, но та вдруг стремительно свернула в какой-то переулок. Марина бросилась за ней и тут же налетела на что-то твёрдое и вонючее.

Еле-еле устоявшая на ногах, она посмотрела на препятствие и чуть не рухнула сама по себе: с мерзкой ухмылкой на неё пялился тот самый гопник, которого с неделю назад Марго раскатала на блины в «Адамовых веках».

– Смотри, куда прёшь, овца, – вместе с паром вылетело у него изо рта. Чуть позже оттуда же прилетел плевок Марине под ноги.

От неожиданности Марина не смогла даже примитивно послать гадёныша в пешее эротическое, а тот, развернувшись на каблуках, мерзкой походочкой на полусогнутых почапал через улицу.

– Тварь… – с невообразимой ненавистью ко всему этому мерзкому племени прошептала Марина и несколько раз выстрелила ему в спину из маленького воображаемого пистолетика, который всегда носила в кармане.

Чёрной спины, разумеется, за это время и след простыл.

Смысловая составляющая вечера была утрачена, и Марина занялась тем, чем она занималась всегда, когда не знала, чем себя занять: пошла слоняться по центру. Обычно это срабатывало, сработало и в этот раз.

Её носило разными дорогами от Чистых прудов до Китай-города и обратно, пока окончательно не замёрзли в сапогах пальцы. До метро оставалось довольно далеко, поэтому Марина решила согреться в ближайшей кафешке, коих вокруг гнездилось навалом.

Выбор пал на заведение под названием «С'est la vie Cafe». По крайней мере, так значилось на тряпочной, натянутой прямо над дверью, вывеске. Марина не обратила бы на ту никакого внимания, если бы не высота подвеса – даже ей, девушке, пусть и высокой, пришлось немного нагнуться, чтобы попасть внутрь.

«Действительно, се ля ви», – подумалось Марине, когда она разгибалась.

Внутри оказалось ослепительно гадко. Всё, что Марина так люто ненавидела и презирала в общепите, собралось вместе в этом заведении – и белый кафельный пол, по которому нельзя пройти в каблуках не цокая, как лошадь, и убогие круглые столики с убогими же металлическими стульчиками, и прилизанный бармен в жилетке со статьёй 163 УК РФ «Вымогательство» на плохо выбритой физиономии. Был и маленький музыкальный центр на барной стойке, из которого неслось сами знаете что.

Марину поперёк резануло острое желание развернуться и уйти, но она уже вошла в поле видимости бармена.

– Добрый вечер, – произнёс тот на удивление мягким голосом, оторвавшись от протирания высокой рюмки, – вы в зал или в бар?

– Я бы кофе выпила, – сказала Марина и непроизвольно сглотнула.

Бармен кивнул.

– Один гость в бар, – коротко сказал он в неизвестно откуда взявшуюся в руке рацию.

Марина удивлённо подняла брови.

– Вам сюда, – антенна указала на завешанную портьерами симпатичную дверь, к которой вела невысокая лесенка.

Забыв, насколько ей здесь противно, Марина проследовала указанным направлением. Когда её рука в замшевой перчатке легла на прихотливо изогнутую дверную ручку, Марину накрыло самое яркое за много лет déja-vu.

«Я здесь уже была!» – чуть не крикнула она во весь голос, но удержалась.

Уютно щёлкнул замок, и Марина через открывшуюся дверь увидела Париж.

Марина не испугалась. В самом деле, чего бояться-то? Она Парижев, что ли, никогда не видела? И Марина смело шагнула в, лишь из любопытства посмотрев назад, проверить, на месте ли неоднократно судимый бармен, не исчез ли… но тот остался на месте, насилуя салфеткой несчастную рюмку.

Пахло кофе и отсутствием родины. Барная стойка, люстра, пять или шесть столиков – все пустые – на каждом по маленькой лампе с жёлтым абажуром и высокому стакану с живой розой. Поверх старых французских афиш на стенах кое-где налеплены чьи-то наброски, с которых голые дамы призывно выпячивали в зал пышные седалища. Сквозь открытые окна просматривалась неширокая улица с бакалейной лавкой на другой стороне и ободранной афишной тумбой.

У стойки, за которой хозяйничала одноглазая мадам с балконоподобным бюстом, на высоком табурете восседал тот самый, толкнувший её час назад на Покровке, гопник. В той самой кепке и в обществе двух невероятно затасканных шлюх.

– О-па! – вырвалось у Марины.

Все трое, как по команде, повернули к ней головы. Гопник улыбнулся фиксой, девки устало хмыкнули.

– Bonjour! – сказала одна.

«Абажур», – мысленно ответила ей Марина, когда сзади послышалось:

– Мариночка!

Ещё до того, как обернуться, Марина поняла, чей это голос.

Он сидел за самым дальним столиком, незаметным от входа. В чёрном смокинге, с какой-то невообразимой пурпурной бабочкой в основании белоснежного треугольника манишки.

Марина подошла к нему походкой замёрзшей манекенщицы, сняла пальто и аккуратно присела на отодвинутый стул.

– А как мне вас называть? – оценив глубину зелёных глаз, сказала она. – Димон, сами понимаете, у нас теперь один.

Бывший Димон добродушно усмехнулся:

– А как вам будет угодно! Давайте хотя бы, – он несколько раз щёлкнул пальцами, – ну, хотя бы Велиор.

– Вели… кто? – не расслышала Марина.

– Ве-ли-ор. От словосочетания «Великая Октябрьская Революция».

Марина кивнула:

– Хорошее имя. Главное, редкое.

– Самому нравится, – расплылся в улыбке новоявленный Велиор.

Марина хотела съязвить и попросить называть её Меженда – от сокращения названия праздника «Международный женский день» – но удержалась.

Послышались шаркающие шаги, и слева сверху от Марины образовалась тощая официантка в кружевном переднике и западноевропейским кошмаром на голове.

– Madame désire?[2]

– Je suis Russe… – выплюнула Маринина память. – Je prendrai[3]… чашечку кофе…

Официантка улыбнулась.

– Prenez vous du café?[4]

Теперь улыбнулась Марина: надо быть полной идиоткой, чтобы не понять слово «кофе».

– Oui, mademoiselle![5]

Не снимая улыбки, официантка отошла.

– Bravo! – мягко захлопал в ладоши Велиор.

Марина картинно поклонилась:

– Думаю, мадам Шевченко, которая мучила меня в школе французским, была бы сейчас мною довольна.

– Не сомневаюсь. Ваше здоровье!

Велиор поднял бокал красного, который до этого скрывался за лампой, и приложился к нему, вознеся глаза к потолку.

Марина тоже посмотрела на потолок и увидела там люстру, а вокруг оной – здоровенного полосатого кота, который улыбался, кажется, персонально ей. Марина улыбнулась в ответ.

– Это Жерар, – Велиор снова поставил бокал за лампу, – никто не помнит, откуда он взялся.

– А откуда известно, что его зовут Жерар? – поинтересовалась Марина.

Велиор пожал плечами:

– Кто ж его знает…

Принесли Маринин кофе. В пузатенькой чашечке с пушистой белой пенкой сверху, на широком неправильной формы блюдце, а на блюдце – маленькая шоколадка в форме сердечка… уписаться можно.

– Mersi, mademoiselle! – неожиданно для самой себя взвизгнула Марина.

– Мадам Шевченко в восхищении! – захихикал Велиор.

Марина чуть не кинула в него салфеткой.

– Не буду, не буду… – Велиор поднял руки, как бы сдаваясь на милость победительнице, – вы лучше пейте, а то, небось, замёрзли…

– Да уж…

Марина взяла чашку в ладони и, чуть подышав кофейным ароматом, сделала первый глоток. Кофе согрел её, словно гладковыбритый мужчина, она даже прикрыла глаза от удовольствия.

– Ну как? – поинтересовался Велиор. – Полегчало?

Марина удовлетворённо кивнула, и тут на лице её визави образовалась такая улыбка, на которую способен разве что Чеширский Кот, да и то по праздникам. Марина чуть не поперхнулась, до того классно это было сделано. Довольный произведённым эффектом, Велиор снова приложился к бокалу.

Пока он пил, Марина успела покрутить головой и восстановить в памяти последние события.

– Зачем, кстати, весь этот спектакль с погоней?

– Н-у-у-у, – протянул Велиор, – своего рода традиция… надеюсь, вы меня понимаете?

Марина понимала. Она всё это очень хорошо понимала, но никак не могла в «это всё» до конца поверить.

Велиор допил, наконец, вино и отставил пустой бокал в сторону. Марина тоже закончила с кофе и отправила под язык комплемент-шоколадку. Последняя создала во рту настолько дивный вкус, что Марине захотелось прикрыть глаза и выдохнуть непристойное: «О-о-о-х».

– Ну, раз мы с вами покончили с формальностями, давайте перейдём прямо к сути, – с интонацией юрисконсульта произнёс Велиор. – Мои наперсницы довели до меня ваше намерение со мной встретиться. Они не ошиблись?

В Марину упёрлись два чуть сощуренных зеленоватых глаза. Марина с трудом, но выдержала взгляд. Вероятно, помогла лежащая под языком шоколадка.

– Нет, не ошиблись, – сказала она твёрдо.

– Прекрасно, тогда я вас слушаю.

Велиор откинулся на стуле и сложил руки на груди. Вышло у него остаточно старомодно, по крайней мере, Марине его жест напомнил какого-то персонажа из очень старого французского фильма. Или, постойте-ка…

Возможно, в том виноват интерьер, а может, что-то ещё, но Марина в который раз за вечер ощутила то самое чувство уже виденного, которое хоть раз в жизни испытывал каждый из нас, так называемое déja-vu. Видела, она всё это, видела! И лицо со спокойной улыбкой, и руки, сложенные как в кино, и даже перстень с фиолетовым камнем на безымянном пальце левой руки тоже видела… но где? Может и правда в кино?

Понимая, что просто так не вспомнить, Марина постаралась отогнать догадки подальше. Она немного поёрзала на стуле, устраиваясь поудобнее, поправила причёску, и, немного сбивчиво, изложила суть проблемы.

Зеленоватые глаза ни разу не моргнули, но Марине было уже несложно на них смотреть. Она успела привыкнуть к их весьма специфичной, чуть зауженной к переносице форме, необычному оттенку зелёного, и мягкому свету, который от них исходил.

Когда она закончила, слушатель сделал такое лицо, будто всё только что сказанное ему приходилось выслушивать миллион раз, и что всё это ему давно и смертельно надоело. Затем погладил несуществующую бороду и хищно ухмыльнулся, от чего лицо приобрело азиатские черты, потом зевнул в подставленную ладонь и снова обрёл прежний расслабленный «голливудский» образ.

– Что ж, случай нетипичный, – важно покивал головой он, – но вполне решаемый. Собственно, нерешаемых случаев не бывает, бывает некогда и лень.

Марина тоже кивнула, не зная, радоваться или горевать. Велиор закинул обе руки за голову и уставился в потолок.

– Если вас интересуют сроки, – задумчиво сказал он, – то здесь никакой конкретики… думаю, на всё про всё уйдёт не более недели… весь вопрос, когда она, эта неделя, наступит…

Марина подумала, что более элегантного ухода от вопроса о сроках выполнения работ она не слышала.

– А сколько я вам буду должна? – неожиданно для себя самой спросила она.

Велиор оторвался от созерцания потока:

– Мариночка, мы же с вами не в овощном магазине…

– И всё же.

Хищная улыбка появилась вновь, но тут же исчезла.

– Ну, раз вы так настаиваете… в качестве компенсации за мои хлопоты я бы попросил вас принять одно моё предложение.

Марина насторожилась:

– Какое?

– Я бы очень хотел, чтобы вы составили мне компанию в одном деликатном, я бы даже сказал, интимном деле…

«Неужели, в баню потащит?» – мелькнуло у Марины в голове.

– …мне до зарезу нужен партнёр для параллельного портрета.

От неожиданности Марина насторожилась ещё больше:

– Параллельный портрет? Это что ещё за зверь?

Велиор снова улыбнулся, на этот раз беззлобно, почти ласково:

– Это когда встречаются два художника, и один пишет портрет другого. Я давно искал партнёра, но никак не находил.

– Но я же не художник, – удивилась Марина.

Велиор хитро прикрыл один глаз:

– Ой ли? По-моему, кто-то из нас двоих врёт.

Марина непроизвольно вспыхнула и начала оправдываться:

– Ну да, я училась когда-то в изостудии при доме пионеров, одно время хотела поступать в «Суриковку», но это же было чёрти когда, ещё в прошлом веке! Я уже лет пятнадцать, наверное, кисточку в руки не брала!

Велиор неожиданно и очень громко расхохотался.

– Чёрти когда, говорите? Целых пятнадцать лет? – в перерывах между приступами хохота голосил он.

Марина не знала, куда себя девать. Она лихорадочно покрутила головой вокруг, ожидая увидеть удивлённые и испуганные лица других посетителей и персонала, но ни тех, ни других приступ хохота её кавалера не интересовал. Разве что одна из лядей за стойкой бросила на Марину оценивающий взгляд через плечо.

Наконец, Велиор успокоился.

– Простите, – утирая слёзы салфеткой, проговорил он, – уж больно вы смешно сказали…

После этого он замолчал и уставился в потолок, где по-прежнему улыбался хвостатый Жерар. Так они просидели довольно долго. Велиор молча гипнотизировал кота и, кажется, о чём-то думал, а Марина, также молча, теребила краешек скатерти.

– Кстати, чего вы так испугались? – вдруг нарушил тишину Велиор. – Это же всего лишь портрет.

«И правда, чего я завелась?» – с удивлением подумала про себя Марина.

– Да и сама не знаю, – сказала она, пожимая плечами, – как-то само собой получилось… а для вас это так важно, да?

Велиор махнул рукой, видимо, в знак согласия.

– Видите ли, Мариночка, – начал он, включив обаяние на максимум, – старинная традиция параллельного портрета в последнее время оказалась совершенно забытой не только здесь, в России, но и во всём мире. Так как я в некотором роде сам художник, меня это обстоятельство ужасно огорчает…

– Вы – художник? – вырвалось у Марины.

– Все мы немного художники, – уклончиво ответил Велиор.

– А где можно увидеть ваши работы?

Велиор небрежно указал отогнутым большим пальцем куда-то вбок.

Марина проследовала взглядом за пальцем, и с огромным удивлением для себя увидела на стене небольшую картину в простенькой рамке, которую раньше почему-то не замечала. На картине был с удивительной точностью запечатлён тот самый пейзаж с Выгозера, который она так долго рассматривала во время их первой встречи.

– Вот это да! Здорово… – вырвалось у неё. – А ещё что-нибудь?

Палец, на этот раз указательный, упёрся на противоположную стену. Марина повернула голову и увидела на стене нарисованную сангиной голую девицу размера «плюс», лежащую в позе, что называется, на грани фола.

– Понятно…

Маринин взгляд последовал по стене дальше и обнаружил ещё дюжину подобных произведений, на которых сидели, стояли и лежали в разных позах обнажённые фемины. Техника, насколько успела заметить Марина, применялась разная: кроме графических работ, как первая, имелись и небрежные акварельки и написанные крупными мазками работы маслом.

– А вы женщин только без одежды рисуете? – спросила она.

– Отчего же, – ответил Велиор, – вон та, например, в шляпе.

Его палец указал на рисунок в самом углу, на котором красовалась голая дама в шляпке-канапе. Марина перевела взгляд обратно на собеседника, и по выражению его лица поняла, что эта тема ему не особенно приятна.

– Вы что-то начали говорить про портреты, – сказала Марина, чтобы её сменить.

– Ах, да! – Велиор театрально потряс руками в воздухе, и Маринин взгляд зацепился за блестящие запонки на высунувшихся из рукавов пиджака белоснежных обшлагах рубашки.

– Я говорил, что само искусство классического портрета постепенно умирает.

– В смысле?

– Сейчас же никто, кроме арбатских хреноделов, не пишет портретов с натуры, все давно работают по фотографиям или, того хуже, просто копируют изображение на холст, а потом малюют, как детскую раскраску!

Для Марины это прозвучало новостью. Она была полностью уверена, что портреты пишутся по старинке: модель принимает героическую позу, а художник прячется за мольбертом. Тех же, кто пишет портреты по фотографиям, Марина всегда относила к низшей касте, недостойных даже назваться живописцами.

– Но, как бы там ни было, – сказала она, сокрушительно выдохнув, – на художницу в настоящий момент я никак не тяну. Не обессудьте.

– А кто говорит про «сейчас»? – удивился Велиор. – У нас достаточно времени…

– Это у кого как.

Велиор снова навёл на неё раскосую двустволку:

– Я уверен, вы сможете быстро восстановить свои утраченные навыки.

Словно крупье, он ловко швырнул через стол какую-то карточку. Марина поймала её рукой и поднесла к глазам. «Курсы классической живописи и рисунка» – значилось с одной стороны, а на другой находился автопортрет Рембрандта с Саскией и подпись: «Никогда не поздно».

– Скромно и мотивирует, – ухмыльнулась Марина.

– Настоятельно рекомендую, – сказал Велиор. – Они сидят в здании института путей сообщения, знаете, где это?

Марина машинально кивнула – она действительно знала, где находится МИИТ, именно там Жанну и научили надевать ртом презерватив.

– Вы думаете… – начала Марина.

– Уверен, – перебил её Велиор и небрежно махнул в воздухе правой рукой, – главное – начать. И потом, должно же быть у незамужней девушки какой-нибудь хобби.

Марина потупилась:

– Ну, допустим, хобби у меня уже есть.

– Интересно, какое?

– Нынче самое модное женское хобби – это психология, – ответила Марина и похлопала по сумочке, в которой томился нечитанный номер «Psychologies».

Велиор изобразил на лице прекислейшую мину:

– Будет вам! Это ваше модное увлечение объясняется банальным женским любопытством из разряда «А как у других?», которое, в свою очередь, является следствием зависти. Также женской и также банальной. Разумеется, никакого отношения к психологии, как к науке, сие увлечение не имеет! И ещё: зависть – это не хобби. Зависть – это болезнь.

Марине было неприятно это слышать, но она удержалась от спора, в основном из-за того, что её собеседник был абсолютно прав. Психологией здесь и не пахло, а пахло именно любопытным бабьём.

– В таком случае, у меня нет хобби, – грустно сказала она.

– Теперь будет! – бодро сообщил Велиор.

К столику знакомой шаркающей походкой подошла официантка.

– Прошу прощения, Мариночка, – подавив зевок, сказал Велиор, – но вам придётся за себя расплатиться самой. Я, видите ли, денег с собой не ношу. Здесь у меня беспроцентный кредит.

Марину охватил секундный ужас, поскольку в её кошельке лежали только «деревянные», да и то немного, но произнесённое Велиором слово «кредит» натолкнуло её на спасительную мысль.

– Carte de crédit?[6] – с сомнением в голосе спросила Марина официантку.

– Oui, madame[7], – кривенькими зубками улыбнулась та.

Марина совершенно искренне улыбнулась в ответ. Официантка взяла из её рук карточку и, вильнув тощим задом ушаркала куда-то за стойку. Через минуту у Марины тренькнул мобильник.

«Двенадцать евро, – подумала Марина, читая сообщение, – ни фига себе кофе попила…»

Вернулась официантка с карточкой, ручкой и чеком. Марина, не глядя, расписалась и спрятала карточку обратно в кошелёк.

Не поворачивая головы, Велиор проводил тощую фигуру официантки глазами, а потом посмотрел на Марину.

– Ну, раз мы с вами обо всём договорились, давайте попрощаемся.

– Разве мне не надо что-нибудь подписать? – с иронией в голосе спросила Марина.

– Вы уже подписали, – ответил Велиор и взглядом указал на чек.

Оторопевшая Марина не сразу смогла взять в руки не желающий разворачиваться свиток, в котором обнаружилось огромное количество мельчайшего текста. Марина пыталась вчитаться, но смогла разобрать только первое слово: «Contractus».

– Это по-латыни, – пояснил Велиор, – традиции, будь они неладны.

Марина почувствовала, что у неё от страха начинает сводить живот.

– А что… что там написано? – произнесла она тихо.

– Ничего такого, успокойтесь, – оскалился Велиор, – договор типовой, но обязанности сторон там отражены.

Марина шумно сглотнула, и в этот момент на чек упала красная капля, моментально превратившись в расплывшуюся кляксу.

– Ой… – пискнула Марина, и что есть силы задрала кверху не ко времени потёкший нос.

Улыбка Жерара теперь не выглядела забавной, скорее, издевательской.

– Ну, вот теперь абсолютно все формальности соблюдены, – удовлетворённо сказал Велиор и протянул Марине белоснежный платок.

Марина немедленно приложила его к носу и проскулила:

– Что же мне теперь делать?

Прежде чем ответить, Велиор поднялся с места, обошёл Марину с тыла и, положив руки на плечи, над самым ухом произнёс:

– Живите спокойно, всё будет хорошо, я обещаю.

Какое-то время он молчал, мягко поглаживая Маринины плечи, а потом добавил:

– А вы обещайте мне сходить на курсы.

– Обещаю, – сказала Марина, которой вдруг стало очень и очень спокойно.

7. Внутренняя Венеция

По указанному в визитке адресу Марина прибыла с опозданием в пятнадцать минут. Легко вбежала по ступенькам широкой парадной лестницы, растолкала стеклянные двери и влетела в слабоосвещённое фойе. Дальше путь преградил стол с вохрушкой, телевизором и фикусом. В телевизоре юродствовал нечёсаный Малахов.

– Вы куда? – воспрянув ото сна, пробасила вохрушка.

– Я на курсы, – ответила Марина с интонацией опоздавшей школьницы, за что ей сразу стало стыдно.

– Четвёртый этаж, направо, до конца, – возвращаясь к Малахову, бросила вохрушка, – лифт не работает.

Пока Марина скакала по лестничным пролётам, её обмотал знакомый запах – студенчества и праздности. В голову пришла неожиданная мысль:

«Все институты, по большому счёту, пахнут одинаково, – подумала она, – молодостью. Отличаются лишь оттенки, определяемые специализацией…»

Четвёртый этаж. Длинный, длинный темнющий коридор, в конце которого свет. Единственная открытая дверь. Марина просунулась внутрь, выставив вперёд папку, словно щит. Извиниться за опоздание ей не дали.

– Вы – Марина? – спросила крупная тётка в диких бусах.

– Я, – ответила Марина.

– Мы вас заждались!

Тётка взяла Марину под локоть и отволокла в конец аудитории, где стояла сделанная из обшитых ватманами «раскладушек» ширма.

– Слава богу, вы пришли, – прошептала тётка, – а то я уже думала, что самой придётся позировать. Раздеться можно здесь, вещи положить вот сюда…

Марина посмотрела на неё поверх очков.

– …вот, деньги сразу возьмите.

В руке у Марины оказался пухлый конверт с улыбающимся Гагариным. Она снова посмотрела на даму, на этот раз сквозь стёкла, но это не помогло.

– Не буду вам мешать, – сказала тётка и ловко вынырнула из-за ширмы.

В створ между ватманами Марине было видно, что в аудитории находится минимум человек двадцать. И у каждого карандаш!

«Бежать, – пронеслось в голове, – бросить всё и бежать!»

Марина дёрнулась к выходу: до неё дошло, как красиво и элегантно её пробросили.

– Вот скотина! – прошипела Марина достаточно громко, чтобы её услышали.

Повисшая тишина за ширмой это подтвердила.

Послушав тишину несколько секунд, Марина неожиданно для себя успокоилась.

«А почему бы и нет, – сказала она себе, – во-первых, я обещала, а во-вторых, надо же хоть раз побыть на другой стороне баррикад. А в третьих…»

Что в третьих, Марина придумать не смогла, и стала раздеваться.

«Вляпалась в историю – не ной…» – приговаривала она про себя.

Она вышла из-за ширмы размеренной поступью раненого страуса. Взаимоисключающие желания прикрыться и не показать стеснительности привели к тому, что руки её вели себя ещё страннее, чем ноги. Взгляды рисовальщиков хватали Марину за все места так, как не терзал её первый кавалер, которого она допустила до груди.

Тётка в бусах указала пухлым пальцем на невысокую кушетку, накрытую фиолетовым полотенцем. Марина влезла на снаряд спиной вперёд, что есть сил стискивая бёдра. Сцепленные замком руки сами собой прикрыли лобок.

– Ну, давайте, начнём, – по-хозяйски сообщила тётка. – Сегодня у нас курс длительного рисунка. Это означает, что в отличие от прошлого занятия, когда модель меняла позу каждые три-четыре минуты, в этот раз она будет неподвижной на протяжении всего занятия.

Тётка повернулась к Марине.

– Как вы видите, сегодня у нас модель – женщина, её зовут Марина…

Марине послышалось: «модель женщины» и она удивлённо и настороженно посмотрела на тётку. Та, поймав её взгляд, наклонилась:

– Что-то не так?

– Нет, всё нормально, – мотнула головой Марина.

– Тогда, давайте-ка, я вас творчески разложу, – сказала она тихо, и принялась раскорячивать Марину на кушетке.

Задеревеневшая «модель женщины» не поддавалась.

– Спокойно, матушка, расслабьтесь, – ещё тише прошипела тётка, разгибая Маринины конечности.

Наконец, под действием уговоров и пухлых ладошек, Маринино тело приняло позу Иды Рубинштейн с портрета Серова, только развёрнутую к зрителю лицом.

– Вот так, – довольно произнесла тётка и накрыла оставшуюся незанятой Мариной часть кушетки фиолетовой тряпкой. – Представьте себя статуей, и всё будет хорошо.

Затем повернулась к аудитории, предоставив Марине на обозрение свой феноменальных размеров зад, подчёркнутый узкими клетчатыми брюками.

«С такой жопой – и носить штаны в обтяжку, – усмехнулась по себя Марина, – это надо быть очень смелой женщиной, или путать успокоительное с таблетками для похудения…»

– Приступайте к рисунку, – сказала смелая женщина, убрав, наконец, седалище из поля Марининого зрения. – Напоминаю, у нас с вами полтора часа с одним перерывом минут на десять, не больше. Потом нас отсюда со скандалом выгонят. Поехали!

Помещение наполнил знакомый Марине с детства шуршащий звук. Ох, как же это было давно! В прошлом веке, в прошлой жизни, на другой планете… Марина прошлась глазами по аудитории. К её удивлению здесь находились представители почти всех возрастов обоих полов. Больше молодых людей, конечно. Самым старым был, кажется, дед справа в углу, пускавший солнечные зайчики вспотевшей от напряжения лысиной.

Все присутствующие смотрели на Марину более или менее спокойно, кроме этого самого деда, который взирал на Маринины телеса с каким-то мрачным исступлением. Марине вспомнилась лекция по философии в её родном институте связи, когда незабвенный профессор Ильин, карабкавшийся по чьей-то извилистой мысли, вдруг упёрся именно таким взглядом в голые ляжки Наташки Прошиной, которая сидела на первом ряду в о-о-очень короткой юбке.

– Извините, – неожиданно произнёс прыщавый парнишка слева, подняв карандаш из-за мольберта, – вы не могли бы снять очки?

Марина не успела понять, чего от неё хотят, а вынырнувшие из ниоткуда тёткины руки уже всё сделали. Потерявшая резкость аудитория успокоила Марину окончательно.

Она перевела взгляд от шуршащих людей за мольбертами на замёрзшее окно и мысленно удалилась туда, где ей всегда становилось хорошо.

Про себя Марина называла это место «Внутренней Венецией», и отчаливала туда в минуты дискомфорта или же полного непонимания самой себя. А такое случалось часто, особенно в последнее время. Это были не просто Маринины воспоминания о настоящей Венеции, а скорее ощущения, которые та в ней вызывала. Короче говоря, Марина в прямом смысле уходила в себя, и гуляла там сама по себе. Да простит нас Константин Сергеевич, если мы скажем, что Марина любила не себя в Венеции, а Венецию в себе…

Бывало по-всякому: иногда она неслась по жидким улочкам под бешеное скрипичное стаккато, от которого хотелось бежать ещё быстрее и дальше, или, точнее сказать, глубже; или же неспешно брела по Гранд-каналу под гитарный перебор или грустную флейту; или проплывала под низкими мостиками, глядя на вырезанную домами полоску голубого-голубого неба… и всякий раз чувствовала себя хорошо.

Кроме обычного побега из реальности, Марина получала от виртуальных моционов удовольствие вполне определённого сорта: она действительно любила этот город, который в своё время, легко расправившись со всеми тогдашними её фаворитами и фаворитками, занял в сердце нашей героини такое место, с которого его уже невозможно спихнуть. Словно искусная любовница, Венеция сумела добраться до самых потаённых глубин Марининой чувственности, чего не удалось сделать таким мастерам своего дела, как Париж и Рим (которые по её мнению имели ярко выраженную мужскую сущность).

«Просто мужчина никогда не сможет сделать женщине того, что может сделать другая женщина», – объясняла себе это Марина. А она в этом кое-что понимала.

Вот и теперь лишёнными спасительной оптики глазами Марина смотрела на занесённую грязным снегом Москву, а сама, совершенно не боясь заблудиться, сворачивала то на одну, то на другую узенькую улочки, вглядывалась в окна, за которыми мелькали какие-то люди в масках, и у каждого под маской какая-то тайна…

– Давайте прервёмся, – услышала она голос извне и совершенно не поняла, что это относится и к ней тоже.

Через мгновение на её плечи лёг махровый халат.

– Эй, вы здесь? – повторил голос.

Марина инстинктивно запахнула на себе халат и опустила ноги на пол.

– Не замёрзли? Ноги не затекли?

Марина надела очки:

– Простите, что?

Давешняя тётка внимательно смотрела Марине в глаза.

– С вами всё хорошо?

– Да, спасибо…

– Просто у вас был такой взгляд… – тётка сделала в воздухе неопределённый жест рукой.

– Я задумалась, – честно призналась Марина.

– А-а-а, – протянула тётка. – Кстати, вы за рулём?

– Нет, – быстро ответила Марина, думая, что мадам набивается к ней в попутчицы.

– Тогда вот, возьмите.

В Марининых руках оказалась горячая кружка.

– Что это? – спросила она. – Чай?

– Коктейль «Вечная молодость», – заговорщицки тихо с улыбкой произнесла тётка.

Марина сначала попробовала на язык то, что ей дали, а потом чуть-чуть отхлебнула. В кружке оказался глинтвейн.

Перерыв пролетел незаметно. Тётка, успевшая за его время рассказать всю свою жизнь, в принципе, Марине понравилась, если бы не бегающие глазки и застарелый герпес на верхней губе. Марина кивала в ответ и даже пару раз что-то сказала, но полноценного диалога у не вышло. Наконец тётка поняла, что Марине неинтересно, и сдалась.

– Так, давайте продолжим! – крикнула она, отчего в аудитории стало тихо, как в пустой библиотеке. – И помните, мужчина состоит из штрихов, а женщина из линий!

«С чего бы это?» – подумала Марина, но решила принять к сведению.

После того, как в аудиторию забежал последний курильщик, Марина спокойно распахнула халат и вновь приняла позу Иды Рубинштейн. Тётке даже не пришлось ничего поправлять.

Сеанс закончился ровно в восемь по тёткиной команде, и Марина удалилась за ширму переодеваться. Ей было легко и спокойно. Возможно, тому причиной была выпитая кружка «Вечной молодости», или же она просто радовалась, что всё закончилось. Марина не спеша одевалась, мысленно греша на то, что за ширмой нет зеркала, и не во что посмотреться, когда снаружи послышались напряжённые голоса.

Сначала Марина не придавала этому значения, но вскоре до неё дошло, что там происходит какой-то спор, причём на довольно высоких тонах. Она аккуратно выглянула из-за своего укрытия и увидела тётку, успевшую облачиться в пальто и совершенно махновскую шапку, и какого-то незнакомого скуластого субъекта, за которым, словно солдаты за командиром, стояли долговязые подростки с длиннющими линейками в руках.

– Вы снова задержались на пятнадцать минут! – неприятным фальцетом пропищал субъект, – вы срываете мне занятия! Мне придётся сообщить в деканат!

– Я же уже извинилась, – спокойно ответила тётка, которая в пальто смотрелась раза в три шире оппонента, – что вам ещё нужно? Минет?

Скуластый субъект вытаращил на неё удивлённые глаза, а та, воспользовавшись замешательством противника, ловко его обогнув, протиснулась сквозь строй и исчезла в коридоре.

– Я всё-таки сообщу о вас в деканат! – крикнул вслед пришедший в себя субъект. – Я всё расскажу, чем вы тут занимаетесь!

Марина решила, что ей тоже пора, и как ей показалось, с достоинством вышла из своего убежища.

– А вы кто ещё такая?

– Я – модель женщины, – с апломбом ответила Марина, – а вы?

Скуластый не нашёл, что ответить. Во взгляде его широко посаженных бледно-карих глаз читалась не только ненависть ко всему женскому роду, но и страх перед оным.

– Разрешите пройти, – сказала Марина максимально вежливо, не отводя взгляда от его перекошенного лица.

– Алексей Флегонтович! – неожиданно подал голос один из прыщавых «солдат». – А что такое минет?

Прикрыв рот перчаткой, чтобы не засмеяться, Марина выбежала в коридор, где, казалось, стало ещё темнее, чем было. Практически на ощупь добравшись до лестницы, она спустилась пешком вниз, попрощалась с вохрушкой, и с лёгким сердцем выскочила на улицу.

Оказалось, что снаружи её ожидают.

– Когда я вас снова увижу, Мариночка? – по-паровозному пыхнув дымом, спросила тётка. Мохнатая шапка и окурок в углу рта придавали ей совершенно разбойничий вид.

– Не знаю, не думала… – сказала Марина.

– Вас что-то смущает?

Прежде чем ответить, Марина достала сигареты. Ей уже два часа безумно хотелось курить. Тётка услужливо дала ей огня.

– В принципе, ничего такого меня не смущает, просто…

Марина не знала, что бы такого соврать, чтобы увильнуть от следующего сеанса оплаченного эксгибиционизма.

– Если вы о деньгах, то тут я бессильна, – сказала тётка, видимо, думая, что Марина молчанием набивает себе цену.

– Нет, дело не в этом…

– А в чём? – напирала тётка. – Вы заняты где-то ещё?

Марину осенило.

– Да, – уверенно соврала она, – я сейчас позирую одному художнику в его студии… почти каждый день после работы.

– Понятно, – тётка покивала шапкой и лихо стрельнула бычком в снег, – просто у нас в субботу утром сеанс живописи, люди на него давно записались, а модели нет. – Она бросила быстрый взгляд на Марину. – А вы модель идеальная, отличная фигура, прекрасная кожа, сидите спокойно… может, пойдём куда-нибудь, потрещим?

Марину словно током ударило.

«Этого мне ещё не хватало, – подумала она, – давненько у меня не было розовых историй…»

– Да я как-то… – начала она, стараясь не встречаться взглядом с собеседницей.

В кармане Марининого пальто спасительно заёрзала мобила. Марина извлекла на электрический свет свою видавшую виды «Нокию» и прочитала сообщение: «Схожу ума. Велюров».

– Извините, я сегодня, похоже, спешу, – сказала она, не скрывая улыбки.

Тётка достала из кармана ещё одну сигарету.

– Ну ладно, если надумаете, позвоните. Телефон на нашей визитке.

Марина кивнула и снова улыбнулась, только улыбка адресовалась совсем не собеседнице.

Заработанные телом деньги Марина с чистой совестью спустила на новое бельё. Разумеется, того, что в разных купюрах лежало в конверте с Гагариным, хватило только на лифчик от Lormar, остальное пришлось покупать за свои.

Приобретение нижнего белья для любой женщины – событие неординарное, но для Марины это был ещё и ритуал. Со стародавних времён она завела себе за правило встречать новые отношения покупкой нового комплекта белья. Марина не помнила, когда именно впервые сформулировала для себя принцип «новый любовник – новый лифчик», но неуклонно его придерживалась.

После недолгой примерки – с Марининым размером проблем с выбором никогда не бывало – она выпорхнула из набитого сверху донизу женской радостью «Dessous» на Новом Арбате. Кроме большого картонного пакета с обновкой внутри Марина вынесла оттуда и зыбкое ощущение женского счастья.

Она легко цокала по заснеженной брусчатке, ловя на себе завистливые взгляды некоторых женщин и заинтересованные взгляды практически всех мужчин. Почти не расплескав, Марина донесла волшебное ощущение до метро.

Кто-то из великих врунов абсолютно верно заметил, что разговаривать с человеком противоположного пола лучше всего лёжа. Ещё кто-то сказал, что голые не обманывают, но с этим можно поспорить. Главное, что гарантией хорошего диалога в постели был и остаётся хороший секс – согласитесь, без секса людям и поговорить будет не о чем, да и, честно говоря, незачем. Ну, ещё и алкоголь, конечно.

Диалог Марины и Михаила, происходивший в антураже мятых простыней на его квартире в Нагатино, вышел конструктивный, чему поспособствовали оба вышеперечисленных обстоятельства. Михаил вещал, лёжа на спине и глядя в «телевизор одиночества» – потолок, а Марина, шебурша пальчиками в кудрявых зарослях на его груди, внимательно слушала.

Михаил рассказывал о своей боевой молодости, о прежних работах и подружках, но не занудно и тоскливо, как сделал бы, скажем, Макс, а легко и весело, будто пересказывал содержание хорошей французской комедии. Марина чуть не лопнула со смеху, когда он в лицах рассказал о своём первом сексе в спортзале с перезрелой пионервожатой.

– Знаешь, что она мне тогда сказала? «Добро пожаловать в органы, сынок!»

Марина тоже поведала ему кое-что о своём прошлом, по-женски умолчав о некоторых любовниках и, разумеется, обо всех любовницах. Она прекрасно знала, как болезненно мужики относятся к рассказам об их предшественниках, поэтому избегала дат, имён и сравнений.

Потом они долго лежали молча, и это Марине тоже нравилось. Потом Михаил поставил диск с каким-то американским фильмом из восьмидесятых, который они посмотрели, ни разу не прервавшись.

– Это потому, что Штаты и Союз в благословенном 1985-ом, при кажущейся со стороны колоссальной разнице, на самом деле были очень похожи, – сказал Михаил, когда по экрану побежали финальные титры.

– И потому, что мир тогда был наивен, как Электроник, – сказала Марина, – и популярные исполнители хотя бы иногда исполняли гениальные вещи.

– И ещё потому, что настоящее искусство умерло в восьмидесятые, – подытожил Михаил.

На Москве уже давно огромным чёрным задом восседала её величество ночь, когда Марина поняла, что не хочет уходить.

Она встала и, перешагивая через разбросанную одежду, на цыпочках подошла к окну. Раздёрнула шторы. Чёрные голые деревья, серые просевшие сугробы в больничном свете фонарей, грязные авто… В такие минуты Марина обычно начинала высчитывать, сколько ещё осталось терпеть издевательства московской зимы, но сейчас совершенно не хотелось об этом думать.

– Тебя дома не ждут? – из-за её спины спросил Михаил.

– Нет, – сказала она, не оборачиваясь.

– Тогда иди сюда…

Марина не спешила поворачиваться и возвращаться туда, где на большой тёплой постели лежит большое тёплое тело, которое её хочет. Она, словно акустик в подводной лодке, прислушивалась к собственным ощущениям, пыталась понять, изменилось ли что-нибудь за последние три часа в её отношении к хозяину этого тела. Она даже закрыла глаза и попыталась представить его – высокого, с мужественным подбородком, тёплыми огоньками в глазах…

– Послушай, а ты можешь меня нарисовать? – сказала она в темноту, в глубине которой угадывались белые пятна простыней.

Было слышно, как Михаил поднимается с кровати, а потом из темноты показался он сам в костюме Адама, который ему, по Марининому мнению, очень даже шёл. Михаил мягко обнял Марину за плечи и уткнулся лицом в её растрёпанные волосы.

– Зачем это тебе?

– Любой девушке приятно, когда её рисуют…

– Пойдём обратно в постель, – сказал он и положил ей руки на грудь.

– Это значит: «нет»? – не отставала Марина.

– Это значит: «не сейчас». Я в темноте рисовать не умею…

Марина улыбнулась. Слабенький, но, несомненно, живой отклик пришёл из левого подреберья, когда она уже собиралась прекратить самотестирование. Её лицо озарила сладкая, как свежий киевский торт, улыбка. Она открыла глаза и вновь осмотрела околоподъездный пейзаж, но в этот раз не нашла в нём ничего тоскливого.

– Прорвёмся, – сказала она сама себе очень тихо и сильно сжала кулаки. Потом глубоко вздохнула и пошла в темноту, где угадывались белые пятна простыней.

Большие тёплые руки Михаила обвили Марину плющом, и она, задержав дыхание, почувствовала, как где-то внутри, из застарелой черноты, медленно, но неотвратимо начал пробиваться маленький росточек того, что в будущем должно превратиться в невесомый сверкающий цветок, появления которого, бывает, по полжизни ждут все женщины планеты Земля.

8. Обмену и возврату не подлежит

На памяти у коренной москвички Марины Владимировны Беловой бывало всякое: и дождь на Новый год, и снег на День космонавтики, и всё равно налетевшая в ту ночь метель застала её врасплох. Марина так искренне, так по-детски поверила в неотвратимость приближения весны, что чуть не расплакалась, когда, нацепив на голое тело огромный мохнатый халат, следующим утром подошла к окну.

А там… завьюжило старушку Москву, закружило. Полчища белых мух, одна другой толще, неслись над выросшими за ночь свежими островерхими, совершенно арктическими сугробами. Белым было абсолютно всё: машины, фонари, деревья, дом напротив, детская площадка…

Марину передёрнуло. Ей было холодно даже смотреть на ледяную кадриль.

– За что нам всё это… – беспомощно простонала она, отворачиваясь от и кутаясь в халат, – сколько ж можно…

– Просто иногда они возвращаются, – прошептал Михаил и поцеловал её в шею, – не бойся, я их прогоню…

На работу Марина ненадолго, но опоздала. Обычно такое сходило ей с рук, но не сегодня.

– Второй раз за неделю, Марина Владимировна.

Марина оторвалась от зеркальца и встретилась с колючим взглядом близко посаженных маленьких тёмно-карих глаз.

– Доброе утро, Ангелина Анатольевна, – сказала Марина и со щелчком захлопнула пудреницу, – прошу прощения… пробки.

– У всех пробки, – отрезала Маринина непосредственная начальница Ангелина Анатольевна Зимина, – только весь отдел в девять на рабочих местах, а госпожа Белова ещё в пути.

Марина извинилась ещё раз, но в ответ получила ещё пару вербальных оплеух. Затем Ангелина (которую в отделе звали не иначе как Дьяволина, поскольку ничего ангельского в ней и в помине не было) припомнила Марине старые грехи, а после и вовсе перешла на беспредметную ругань.

Марина давно работала в конторе и потому прекрасно знала золотое правило общения с руководством: «с дураками не спорить». Проще говоря, покорно кивать и соглашаться с каждым словом начальника до тех пор, пока тот, наконец, не иссякнет и не отвалит к себе в логово дальше портить воздух и заниматься хернёй. Или же не пойдёт в компании равных себе и ещё парочки жополизов из простых курить.

– Последнее время с тобой одни проблемы, – продолжила гундеть Дьяволина, – постоянно ведь косячишь. Только на прошлой неделе за тобой два раза исправлять пришлось. Теперь вот, моду взяла опаздывать…

– Я постараюсь исправиться, – воспользовавшись паузой, вставила Марина, но это не помогло.

– …я одного не пойму, тебе что, работать у нас надоело? Или мы тебе слишком много платим? Ты только скажи, мы всё поправим! Мигом!

За долгое время издевательств у Марины выработался своеобразный защитный рефлекс, а точнее, оригинальный способ пассивной борьбы со злом: во время таких головомоек она мысленно пересчитывала недостатки агрессора. В этот раз она начала с толстеющей с каждым годом начальственной задницы, потом перешла ко влажным подмышкам, продолжила дрябловатой кожей на шее и закончила малозаметным, но существующим пятном на блузке под левой грудью, которая к тому же была старой и плоской. Каждый новый прокол в образе начальницы заставлял Марину слегка улыбнуться и несколько нивелировал полученные до этого тычки.

Дьяволина неожиданно замолкла:

– А чему это ты улыбаешься? Я что-нибудь смешное сказала?

Марина моментально проглотила улыбку:

– Вам показалось, Ангелина Анатольевна.

– То-то…

Какое-то время Марина и её разгневанная начальница провели в молчании. Первой сказать было нечего, а последняя, похоже, сбилась с мысли, если таковая вообще присутствовала.

– Ещё одно опоздание – и подам на депремирование, – наконец-то сформулировала свои требования Дьяволина, – понятно?

– Как скажете, Ангелина Анатольевна, – покорно кивнула Марина.

– И не забудь задержаться после работы на… – Дьяволина бросила взгляд на свои огромные блестящие часы, – шестнадцать минут.

Потом шваркнула о подчинённую удовлетворённым взглядом и пошла прочь.

– Гори в аду, старая корова, – тихо сказала Марина удаляющейся сутулой спине, на которой она только что узрела ещё одно пятно.

Марина долго не могла понять, почему именно в этот день, когда и так всё плохо, когда зима решила напомнить расслабившимся москвичам и гостям столицы, кто в городе хозяин, её начали гнобить с самого недоброго утра, но потом всё встало на свои места. Дело было в счастье, которое светилось в Марининых глазах даже после утренних пистонов. Его нельзя было не заметить. Именно оно, это счастье, так взбесило разведённую толстую стареющую Дьяволину. Такие, как она, безошибочно его чувствуют, как, впрочем, и чужое горе.

Марина смотрела на себя в зеркало в женском туалете, и не могла поверить в то, что видит себя, а не какую-то другую молодую женщину, которая провела ночь у любимого мужчины и собирается повторить это минимум тысячу и один раз. Марина оперлась на раковину и прикрыла глаза. В её голове пронёсся трейлер вчерашней ночи в формате «3D». От увиденного под лифчиком, с застёжкой которого вчера так долго не мог справиться Михаил, забилось чаще.

– Ты в порядке? – послышалось сзади.

Марина открыла глаза и увидела в зеркале рядом со своим обеспокоенное лицо той самой Аллы из «логистики», с которой они здорово поржали на инструктаже по технике безопасности.

– Тебе что, плохо? – не дождавшись ответа, снова спросила Алла.

– Нет, всё хорошо, – ответила быстро пришедшая в себя Марина и улыбнулась, – просто не выспалась.

Алла внимательно посмотрела сначала в один глаз Марине, потом во второй:

– А чего такая бледная?

– Бледная?

Марина бросила взгляд в зеркало.

– Действительно, бледная, – согласилась она и вдруг почувствовала чужую руку у себя на запястье. От неожиданности Марина слегка дёрнулась.

– Спокойно, я в «меде» целых три семестра отучилась, – заявила Алла, – потом выгнали. Я только пульс проверю… так, нормальный… теперь пальцем нижнее веко опусти.

Марина сделала, что от неё просят.

– Гемоглобин у тебя низкий, – уверенно кивнула Алла, – иди, поешь чего-нибудь, желательно с мясом, и чаю с сахаром выпей.

– Кто б меня отпустил… – грустно ухмыльнулась Марина, – до обеда ещё два часа.

Алла скривилась:

– Забей на всё, здоровье дороже. Берёшь папку с документами потолще, говоришь: «Я в серпентарий, в смысле, в бухгалтерию», и идёшь, куда тебе надо. Я всегда так делаю. Главное, на обратном пути действительно зайди в бухгалтерию, поздороваться, и мобилу с собой возьми на всякий случай.

Марина подумала, что поесть – не самая плохая идея, поскольку у неё сегодня был только французский завтрак – кофе и секс.

– Кстати, я его знаю? – прервала его мысль Алла.

– Кого? – не поняла Марина.

Алла улыбнулась:

– Ну, того, из-за кого ты не выспалась.

Марина смущённо отвела глаза:

– Нет… он не из наших…

Неожиданно хлопнула входная дверь, и в зеркале появилось отражение главной бухгалтерши.

Алла сориентировалась мгновенно:

– Ладно, потом расскажешь, не забудь, что я тебе сказала… ча-о! – и, поздоровавшись с вошедшей, ускакала из туалета.

– Увидимся, – с искренней улыбкой ответила Марина и тоже пожелала здоровья маленькой, кривоногой, обвешанной с ног до головы золотыми цацками главбухше.

Та не удостоила ни одну даже взгляда.

У себя в отделе Марина молча положила в папку, в которой обычно носила письма начальству на подпись, первые попавшиеся документы, сделала вид, что до кого-то не дозвонилась, встала, с умным видом заявила: «Я в бухгалтерию!», и уверенной походкой пошла в буфет для простых на третьем этаже, куда обычно начальство не заглядывало.

Решение посетить «ведьм» и отменить заказ пришло к Марине после еды. Мысли подобного калибра почти всегда посещали её именно после приёма пищи. Так она решила поступать во МТУСИ, а не в МАИ, как хотела мама; так же – в двадцать лет съехать от родителей, хотя они были против; и уйти со старой работы, где хорошо платили, но к ней бесстыдно клеился один из заместителей генерального; и ещё много чего важного – должно быть, работал знаменитый принцип: «Сытый желудок вечера мудренее».

Но для того, чтобы не оказаться хуже татарина, Марине сначала надо требовалось позвонить. Телефон с визитки отозвался с третьего раза, трубку взяла как обычно весёлая Катрин.

– Марина, привет! – радостно сказала она. – Давно тебя слышно не было! Что-то случилось?

– Нет, ничего, – ответила Марина. – Я просто хотела спросить…

– Спрашивай!

Марина сделала глубокий вздох:

– Когда я могу к вам прийти?

– Да хоть сегодня! Подгребай к семи!

Марина с облегчением выдохнула:

– Что-нибудь купить?

На другом конце задумались:

– Нет, ничего… хотя, слушай, принеси какой-нибудь тортик, очень хочется…

– «Птичье молоко» подойдёт?

– Отлично, тащи! Я его обожаю!

Марина услышала, как за голосом Катрин фоном заиграл «Полёт валькирий».

– Ой, мобила звонит, – быстро сказала она, – давай вечером поговорим, хорошо?

– Хорошо, пока, – ответила Марина и отключилась.

Приём пищи благотворно повлиял на Маринино самочувствие. В отдел она вернулась совершенно другим человеком.

Задерживаться на рабочем месте на шестнадцать минут Марина не стала. Она прекрасно понимала, что коллеги могут стукнуть, но ей надоело бояться.

«Будь, что будет», – сказала она себе, собралась и пошла в ближайший супермаркет за тортиком.

Пока Марина тряслась в метро, она придумывала, что же скажет. Ей нужно как-то аккуратно подвести разговор к очень непростой теме. Или, может, просто рубануть с порога знаменитое Есенинское: «Проведите, проведите меня к нему, я хочу видеть этого человека!»

Марина усмехнулась сама себе: «человека?!»

Неожиданно её пронзила мысль о том, что она могла бы просто пойти в незабвенное кафе «Се ля ви» и попытаться найти его там, и всё ему рассказать, но с удивлением осознала, что не помнит, где именно это кафе расположено. Марина начала срочно восстанавливать в памяти свой тогдашний маршрут, но так и не смогла вспомнить улицу, на которой ей попалась на глаза та самая низкая вывеска.

– Вот-те на… – сказала она вслух после дюжины неудачных попыток, – это что же, ранний склероз или шутки некоторых персонажей?..

Дверной колокольчик звякнул за Мариной в девятнадцать ноль семь. Её встретили, как родную – помогли раздеться, отобрали тортик и проводили до стола.

– У меня с «Птичьим молоком» давний роман, – с любовью открывая коробку, сообщила Софи, – мы с мамой до девяносто первого года жили на Херсонской, напротив фабрики, где эти торты делают. А при фабрике, разумеется, был магазин… помню, я после школы заходила туда и брала один себе с шоколадом и второй с халвой – маме. Половину своего съедала сразу, а вторую половину чуть попозже… Сколько я этих тортов сожрала, пока мы оттуда не съехали, подумать страшно!

– По тебе не скажешь, – заметила Марина.

Софи удовлетворённо провела руками по плоскому животу и талии:

– Это единственное, в чём мне повезло в жизни.

– Ха! Да за одно это любая тётка душу продаст, не задумываясь! – бросила Марина и тут же прикусила язык.

В её голову, точно сбившаяся с пути перелётная птица, залетела неожиданная и одновременно давно просившаяся мысль.

«И что ж я, овца, раньше об этом не догадалась!» – подумала она с ужасом.

Марина обвела ведьм слегка удивлённым взглядом. В ответ на неё посмотрели так, будто она только что призналась в любви к творчеству Стаса Михайлова или в том, что не бреет ноги. Марина смутилась и немного испугалась.

– Это шутка была, – сказала она, выдавив из себя улыбку, – возможно, не совсем удачная.

– Проехали, – махнула рукой Софи, – давайте лучше пожрём.

Это было самое верное решение. Дамы споро разделили чёрно-белую добычу на пять частей и стали поглощать её с нескрываемым удовольствием.

Вместе с тортом, вкуса которого почти не ощущала, Марина переваривала только что сделанное открытие.

«Теперь всё проясняется, – думала она, не отрывая взгляда от уменьшающегося с каждой секундой глазированного прямоугольника, – теперь всё понятно… Софи ест и не толстеет, Нина – в её-то возрасте! – носит парик. А Марго и Катрин? Что с ними-то не так? Но главное – тут всё по-настоящему…»

Чтобы не выдать себя озабоченным взглядом, Марина ещё долго смотрела в тарелку, а потом, когда ту убрали, переключилась на старую фотографию в картонной раме, которая висела за спиной у Марго. Заметив интерес к фотографии, Марго легко повернулась и сняла её со стены.

– Люблю хорошее довоенное фото, – сказала она и передала карточку Марине через стол.

На фото были изображены сидящие за круглым столом офицер и молодая девушка в легкомысленной шляпке с лентой. На столе стояла ваза с разлапистым букетом, а рядом серебряное ведро с бутылкой шампанского внутри и два фужера.

Марина внимательно осмотрела людей на фотографии, но ничего странного не обнаружила. Разве что лицо девушки показалось ей чересчур томным и немного знакомым. Марина перевернула фото и на обратной стороне прочитала:

Выпьемъ, добрая подружка, Бѣдной юности моей, Выпьемъ съ горя; гдѣ же кружка? Сердцу будетъ веселѣй…

Ялта.

Рита и Ф.А.М.

– Что такое Ф.А.М.? – спросила она. – Точнее, кто?

– Феликс Арнольдович Мёллендорф, мой первый муж, – спокойно ответила Марго.

– Ваш кто? – переспросила Марина.

– Я же говорю: «муж». Законный супруг.

До Марины только теперь дошло, до какой именно войны сделано это фото: офицер в погонах, барышня в корсетном платье с рюшами, да и странное трёхстишье написано с ятями, которых Марина почему-то сразу не заметила.

– Это сколько же вам лет? – выпалила Марина, но сразу же осеклась и, кажется, покраснела. Она решила, что выдала себя с головой, что теперь все моментально поймут, о чём она думает, но Марго (как и остальные) и бровью не повела.

– Я же вам говорила, Мариночка, – сказала она несколько надменно, – без трёх… нет, уже почти без двух месяцев кошмар.

За столом стало неуютно тихо. Тикали старые часы, за стеклянной дверью гудела вечерняя Москва, в животе у Марины нехорошо заурчало.

– Марина, – сказала Катрин, – ты по телефону сказала, что хочешь с нами поговорить. Так?

Марина неуверенно кивнула.

– Ну, тогда сейчас – самое время.

«Действительно, самое время, – подумалось Марине, – другого просто не будет…»

– Я бы хотела с ним встретиться, – наконец сказала Марина.

– Для чего, позвольте спросить? – из-за дыма подала голос Марго. – Вы ведь уже встречались, насколько я знаю.

Марина снова кивнула. Она поняла, что «включить заднюю» у неё не получится – придётся врать.

– Понимаете, мне хочется, чтобы всё побыстрее произошло… сказала Марина, – ну, вы понимаете…

На неё смотрели удивлённо, и даже, возможно, совершенно искренне. Марину это немного смущало, но более всего (и заметила она только сегодня) на неё давило и несколько пугало то, что она говорила не с четырьмя разными женщинами, а будто бы с одним существом о четырёх телах. С некой единой силой, которую просто распределили по четырём фронтам и усадили вокруг одной единственной Марины. Бред, конечно, но ощущение казалось настолько сильным, что Марине так и не удалось от него избавиться – с того момента она уже не могла воспринимать «ведьм» поодиночке, а лишь в командном составе.

– Понимаем, – за всех ответила Марго, избавив Марину от дальнейших мучительных объяснений. – Но, к сожалению, можем вам помочь только в организации встречи, хотя это и не приветствуется. Остальное не в нашей власти…

– Вы нам очень симпатичны, Марина, – приняла эстафету Софи, – но всё, что происходит между вами, между вами и остаётся.

Марина не поняла, о чём они, но всё равно поблагодарила обеих. С ней картинно раскланялись и налили ещё чаю.

– Ну что, кто звонить-то будет? – спросила Софи.

– Кто же, как не я, самая старая из присутствующих здесь дам! – прокряхтела Марго, вызвав у окружающих смех.

С этими словами она достала из ридикюля знакомый Марине листок с коряво записанным телефоном гопника, положила на скатерть и аккуратно разгладила ладонями.

На столе откуда-то появился раритетный телефон с огромным дисковым номеронабирателем и огромной же трубкой, лежащей на развесистых рычагах. Марго взяла оперстнённой рукой чёрную трубищу и несколько раз с усилием крутанула диск.

– Здорова, Вася! – заорала она в трубку после приличной паузы. – Это бабаня Марго! Пахана свистни!

Из трубки донеслось что-то похожее на «сам перезвонит».

– Ну ладно! Подождём! Пакеда, Вася, черепам привет!

Марго водрузила трубку на рычаги и закурила.

– Этого гопника Вася зовут? – с удивлением спросила Марина.

– Да все они Васи, – махнула рукой Марго.

Телефон противно тренькнул минут через десять-пятнадцать, когда Марина уже перестала верить, что когда-нибудь вообще зазвонит.

– Тут одна девушка симпатичной наружности желает с вами как можно скорее встретиться, – сказала поднявшая трубку Марго совершенно нормальным голосом, – да, вот тут рядом со мной сидит…

Марина приняла трубку из её рук и приложила к уху прохладный бакелит.

– Добрый вечер, Марина, – сказала трубка.

– Здравствуйте, – ответила Марина она, побоявшись назвать визави по имени.

– Как я понимаю, вам не терпится. Я вас прекрасно понимаю. Чтобы ускорить процесс, мы поступим вот как…

Марина отметила про себя, что Велиор говорит отрывисто и чётко, словно отдаёт распоряжения войскам. Она даже на секунду представила его в мундире с эполетами на фоне развевающихся знамён.

– …в эту субботу в девять утра вам надлежит явиться в МИИТ на курсы живописи и рисунка. Туда же, где вы были в прошлый раз. Я там буду. Условия прежние. Придёте?

– Разумеется, – твёрдо ответила Марина.

– Вот и чудненько. Тогда до скорого. Ведьмам привет.

В трубке резко щёлкнуло.

– До встречи, – сказала Марина тишине.

– Ну что? – спросила Марго.

– Вам всем привет, – ответила Марина, аккуратно кладя трубку.

– А по существу?

– Всё хорошо, – рассеянно, с вымученной улыбкой ответила Марина, – спасибо за хлопоты.

Ночью Марине приснился почти тот же сон про аэропорт. Почти, потому что стрелка весов в нём не остановилась в зелёном секторе, а уверенно проследовала дальше и, пройдя жёлтый, примерно до половины залезла в красный. Марина посмотрела туда, где должна сидела дама в мундире, но её там почему-то не оказалось. Того, кто её заменил, пока Марина следила за стрелкой весов, через ставшее вдруг полупрозрачным стекло разглядеть не удавалось. Марина нагнулась к окошку и чуть не умерла от страха. Более жуткой картины ей в жизни видеть не приходилось. Прямо на столе сидел некто маленького роста с одним глазом. Вместо второго была безобразно взбухшая мозоль. Острые уши незнакомца несимметрично торчали в стороны, широко раздутые ноздри подрагивали, а из-под сросшейся верхней губы свисал раздваивающийся синеватый язык.

Марине захотелось срочно проснуться, но это оказалось непросто. Она понимала, что видит всего лишь сон, что ей ничего не угрожает, но не нашла ничего лучшего, чем закричать, и в итоге проснулась от собственного крика.

9. Портрет Саши Грей

Существует масса историй, когда портрет похищает что-нибудь у того, кто на этом портрете изображён. Жизнь, душу, молодость… Обычно в этом контексте вспоминается Оскар великолепный, но, поверьте, тема не нова. К ней обращались и до него и после. История же Михаила оказалась прямо противоположной, в том смысле, что обокраденным оказался художник, а не модель. Проще говоря, он сам.

Это случилось в незабвенное лето девяносто шестого года, когда царь Борис корчился в безобразных предвыборных па, а вся страна корчилась от той безобразной и невыносимой жизни, в которую её вверг сей танцор. Именно тогда безработный художник Михаил Волошин столкнулся с такой серьёзной для почти женатого мужчины проблемой как новая любовь. Столкнулся в прямом смысле слова – она, эта любовь, выскочила на велосипеде из-за угла и сшибла не успевшего испугаться Михаила с ног.

До этого момента он преспокойно курил около сельпо в подмосковном Вороново, где у родителей его почти жены была дача, и ждал эту самую почти жену с покупками. Удар пришёлся в правый окорок. Скорее от неожиданности, нежели от силы воздействия, Михаил ахнулся навзничь, разметав по сторонам руки. Приземление на пятую точку вышло достаточно жёстким, но вполне терпимым, а вот удар головой о сухую и твёрдую землю на несколько секунд отключил Михаила от окружающей действительности. Придя в себя, он какое-то время созерцал безоблачное подмосковное небо, по которому не спеша пролетал белоснежный «Боинг», а после увидел прямо над собой маленький золотой кулончик в виде двух переплетённых между собой рыбок.

«Рыбы, – подумал Михаил, – с девятнадцатого февраля по двадцатое марта».

По тоненькой цепочке, на которой висели рыбки, его взгляд поднялся до загорелой шеи, а после сам собою заполз в вырез тоненького летнего платьица, где его ждал дорогой каждому мужчину вид, который, впрочем, тут же прикрыла узкая кисть, лишённая колец.

Михаил поднял глаза чуть выше и увидел окаймлённое тёмно-русыми кудрями совсем юное личико, за которым соломенным нимбом торчала шляпка.

– Вы не ушиблись? – спросила виновница ДТП.

В её голосе чувствовалось столько беспокойства и заботы, что Михаилу стало стыдно.

– Спасибо, я в норме, – сказал он, пытаясь встать, – сам виноват, надо по сторонам смотреть…

Девушка хотела ему помочь, но Михаил справился сам. Поднявшись, он смерил её взглядом и непроизвольно улыбнулся – та оказалась до того худенькой, что было совершенно непонятно, как она умудрилась свалить такого лося, как он.

– Чего вы смеётесь? – смутилась девушка.

– Ничего. Просто я вешу девяносто три килограмма, а вы вместе с велосипедом…

– Эм вэ квадрат пополам, – с неловкой улыбкой сообщила девушка.

– Хорошо, что пополам! – хохотнул Михаил и протянул ей свою пятерню, предварительно вытерев её об штаны. – Михаил Волошин.

– Саша Серова, – сказала девушка, ответив на рукопожатие.

Михаил на секунду задержал в своей ладони горячую узкую ладошку и с улыбкой посмотрел в светлое и открытое лицо.

«Саша Серова, – проговорил он про себя, – девушка-лето».

Девушка-лето стушевалась и отвела взгляд.

Дверь сельпо со скриплявым грохотом распахнулась, и на сцене появилась гружёная сумками Светлана, как выяснилось несколько позже – уже старая любовь Михаила. Внимательно осмотрев почти мужа на предмет повреждений, а затем виновницу ДТП на предмет конкурентоспособности, она обрушилась на ту с обвинениями, будто сбили не Михаила, а её саму.

– Надо смотреть, куда едешь! – заголосила она. – Это же человек живой!

– Простите меня, пожалуйста, – проскулила поникшая от одного вида агрессивной самки виновница, – я не специально, там просто горка, я затормозить не успела…

– Затормозить она не успела! – не унималась Светлана. – А если бы ребёнок там стоял? А? Тогда бы насмерть, да?

– Простите, я не нарочно…

Михаил не вмешивался, он знал, что это бесполезно. Кроме того он безумно боялся Светланиного гнева. Не в силах смотреть в огромные заплаканные глаза, он опустил взгляд вниз и неожиданно заметил тоненькую струйку крови, которая, двигаясь откуда-то из-под платья, уже почти достигла шнурков драного синего кеда.

– А это что такое? – удивлённо произнёс он, пальцем показывая на кровавый ручеёк.

Саша значительно выше, чем требовалось, задрала подол своего платья и уставилась на собственную коленку, всю красную от крови.

– Ой, что это…

Михаил достал из кармана носовой платок, присел на корточки и аккуратно приложил к колену.

– Это – открытая рана.

– Ой-ой-ой!.. – запищала Саша.

– Будет визжать-то! Царапина, небось… – встряла Светлана, но Михаил её не услышал.

Он отнял от колена платок и увидел рану – глубокую, наполненную тёмно-красной кровью борозду с рваными краями.

«Видимо, при ударе налетела на что-то коленом», – подумал Михаил и мельком бросил взгляд на лежащее рядом транспортное средство. Звонок и часть руля вокруг покрывали красные капельки.

«Звонок, кто бы мог подумать…» – Михаил накрыл рану платком и посмотрел вверх.

– Дело серьёзное. Боюсь, придётся зашивать.

– Как это? – испуганно пропищала Саша.

– Иголкой и ниткой, – спокойно ответил Михаил, – в больнице. Не бойся, это с анестезией делается – больно не будет. Шрам, правда, останется, но это ерунда… главное, чтобы никакая зараза не попала…

– Можно подумать, ты в этом что-нибудь понимаешь! – в обычной своей манере подала голос Светлана.

– Понимаю… – тихо зверея, проговорил Михаил.

– Откуда это, интересно?

– …моя мать всю жизнь в травмпункте проработала. В детстве насмотрелся, знаешь ли…

Светлана скривилась в ухмылке:

– Что ж ты тогда врачом-то не стал? Сейчас бы, глядишь, нормально зарабатывал…

Это был удар ниже пейджера. Светлана вот уже год практически содержала Михаила и очень любила ему об этом напоминать. Такое положение, кстати, и объясняло её столь хамское поведение ещё до заключения официального брака.

Михаил поднялся с корточек и шумно вдохнул. Проснувшийся внутри вулкан Кракатау грозил превратить препирательства в настоящий скандал, но, к счастью, у него хватило сил сдержаться. Он лишь сплюнул в кусты и демонстративно повернулся к Светлане задом.

– Вы где живёте? – максимально спокойно спросил Михаил готовую отправиться в обморок Сашу.

– Полевая, шесть… – еле слышно ответила та.

Михаил знал, где это. Там по выходным обычно стояла бочка с квасом. Он молча нагнулся, подхватил невесомую девушку на руки и понёс по указанному адресу, оставив свою почти жену одну в обществе окровавленного велосипеда.

Михаил долго ворочался на продавленном «гостевом» диване, на который был сослан за утреннюю дерзость. Он не мог уснуть, а когда Морфей, наконец, уволок его к себе, к нему на том самом велосипеде приехала Саша. В давешнем лёгком платьице и соломенной шляпке подкатила она к магазину, где Михаил так же, как тем утром, безмятежно курил.

– Привет, Михаил Волошин! – крикнула Саша. – Как дела?

– И тебе привет, Саша Серова! – ответил Михаил. – У меня-то всё нормально, а вот как твоё колено?

– А всё зажило! На, посмотри!

Саша подняла правую ногу, и её платье задралось почти до самых трусиков. Михаил заставил себя не подниматься взглядом выше колена, на котором, как оказалось, не осталось даже ссадины.

– Чудеса, да и только! – развёл руками Михаил.

– Да, так бывает! – засмеялась Саша. – А ты чего здесь делаешь?

– Не знаю, – откровенно ответил Михаил, – может, жену жду…

– А я в Сипягино, на озеро, хочешь со мной?

В этот момент Михаил вспомнил, что миллион лет не катался на велосипеде.

– А он нас двоих выдержит?

– А давай проверим!

Саша, легко спрыгнула с велосипеда и толкнула его Михаилу. Тот схватился за раму и, немного подняв седло и руль, оседлал железного коня. Саша амазонкой села на багажник, и они помчались прочь от сельпо и гипотетической Светланы в нём.

Они катились по пыльному просёлку между дач, в синем-синем небе плыло облако, похожее на слонёнка с поднятым хоботом, и им обоим ни до чего не было дела. Михаил с лёгкостью крутил педали, а сзади на багажнике сидела молодая девушка Саша, в которую он был уже совершенно точно влюблён по самые свои немного оттопыренные уши, за которые ему в детстве сильно доставалось от прекрасного, но безумно вредного пола.

Михаил проснулся совсем другим человеком. Он даже не стал извиняться перед Светланой за мнимые прегрешения, а просто умылся, оделся, выпил холодного чаю и вышел из дома вон.

Несколько часов он бесцельно слонялся по посёлку, изредка останавливаясь поболтать со знакомыми, потом зашёл в пансионат «Вороново», благо ворота были не заперты, поиграл там с отдыхающими в волейбол, после выпил кваса у той самой бочки, вприкуску с пирожками, купленными в сельпо. К обеду он признался себе, что влюблён.

Обычные для влюблённого поступки Михаил начал совершать уже на следующий день. Сначала он долго прогуливаться вблизи Сашиной дачи, в надежде увидеть в окне предмет своего обожания, потом подошёл к покосившейся калитке, решительно открыл её и двинулся по узкой засыпанной гравием дорожке в сторону входной двери. Самому себе он казался отставшим от войска Ганнибала слоном.

Не успел он пройти и половины пути, как навстречу откуда-то выскочил всклокоченный пёс, но вместо того чтобы цапнуть незваного гостя за штаны, проводил до двери, виляя завязанным в крендель хвостом.

«Это всё потому, что сегодня я – слон», – подумал про себя Михаил и дважды стукнул костяшками пальцев о косяк.

В окне показалось озабоченное женское лицо.

– Добрый день, – сказал Михаил через стекло. – Простите за вторжение, я ваш сосед, хотел узнать, как Саша себя чувствует.

С сарайным скрипом открылась невысокая дверь.

– А у соседа есть имя? – спросила показавшаяся в проёме внутри женщина лет сорока пяти в военной рубашке с закатанными рукавами и потёртых джинсах. На голове у неё красовался цветастый платок, который вызвал у Михаила ассоциации с павлином из мультика про Мюнхгаузена.

– Михаил, – сказал он, – помните, это я Сашу позавчера принёс.

Женщина достала из нагрудного кармана огромные очки и неуверенно нацепила на голову. Озабоченное выражение её лица сменилось доброй улыбкой:

– Как же, помню! Заходите!

Пригнувшись, Михаил вошёл внутрь. Его встретил запах старой деревянной дачи и клубничного варенья.

– Уж простите меня за затрапезный вид, – начала оправдываться женщина, поправляя платок в павлинах.

– Ой, бросьте, я тоже не во фраке, – улыбкой остановил её Михаил.

Женщина нервно вытерла руки о полотенце.

– Мы тогда с вами так и не познакомились, – сказала она, – меня зовут Елена Сергеевна, можно просто Елена. Я – Сашина мама.

Михаил слегка поклонился. Они действительно не успели познакомиться, когда он принёс сюда окровавленную Сашу. Тогда в доме начался переполох с охами и ахами, и Михаил предпочёл быстро, но с достоинством удалиться. Ему, правда, через некоторое время пришлось возвратиться, чтобы вернуть велосипед, но он не стал заходить в дом, а просто прислонил орудие преступления к стене дачи, предварительно вытерев с руля кровь.

– Я просто хотел узнать, как Саша, – сказал Михаил, чувствуя, что пауза затягивается.

– А вы проходите в дом, Саша там, – с готовностью сказала Елена и махнула рукой в глубину дачи. – Саня, у нас гости! Ой, я прошу вас, не разувайтесь!

Михаил всё-таки снял свои видавшие виды кроссовки и, поблагодарив небеса за одинаковые и вполне приличные с виду носки, прошёл внутрь.

Предмет его платонического обожания сидел в большом плетёном кресле в центре маленькой, но уютной комнаты. Справа от кресла стоял кожаный диванчик, весь заваленный книгами, а слева – частично опустошённый книжный шкаф с распахнутыми дверцами. Прямо напротив кресла на тумбочке стоял маленький черно-белый «Рекорд» и показывал «Санта-Барбару».

Саша была одета в детскую пижаму в мишках и мячиках. Её рот, щёки и пальцы были очаровательно измазаны вареньем, которое она черпала ложкой из стоявшей на полу банки и намазывала на булку московскую, какие продавали в сельпо.

– Привет, Михаил Волошин, – точно как во сне сказала она и улыбнулась сладкими губами, – хочешь варенья?

– Хочу, ответил Михаил, хотя варенье ненавидел с детства.

– Тогда садись на диван.

Когда Михаил сгребал в сторону книги, освобождая себе место, он взглядом выхватил знакомый серый корешок. Перевернул и обмер: Набоков, «Лолита».

«Везде знаки», – подумал Михаил, затолкав поглубже Владимира Владимировича с его латентной педофилией.

– Ну, рассказывай, – сказал он, провалившись седалищем в диван.

И Саша в подробностях рассказала Михаилу, как её отвезли в Троицк и наложили там целых два шва, потому что одного старому усатому хирургу показалось мало.

– Теперь шра-а-ам останется, – с фальшивым вздохом сообщила Саша.

– Это не беда, – поспешил успокоить её Михаил, – у меня тоже есть шрам на ноге, я в детстве на разбитую бутылку упал.

Саша навела на него огромные серые глазищи.

– Ну, ты не сравнивай… ты же мужчина, тебе мини-юбок не носить.

Михаил понял, что сказал глупость. Перед ним, безусловно, сидел уже не ребёнок, а молодая девушка, которая очень скоро станет молодой женщиной. От осознания только что сделанного открытия Михаил громко почесал небритую щеку.

– Мама сказала, что есть такой специальный крем, – задумчиво проговорила Саша, – его намажешь сверху, и ничего видно не будет.

– Я думаю, сценический грим подойдёт… – предположил Михаил, – которым актёры гримируются.

– А у тебя он есть? – оживилась Саша.

– Честно говоря, нет, но у меня есть друзья – театральные актёры, я могу спросить…

В этот момент в дверь постучали. Михаила в бок кольнуло давно забытое ощущение, которое он испытывал при малейшем шорохе за дверью, когда в девятом классе сидел на диване у Риты Шаховой и якобы занимался с ней английским…

Это была Сашина мама. Она прикатила в комнату маленький столик на колёсиках, на котором было накрыто на двоих. Теперь на ней очутилось цветастое летнее платье и вечерний макияж. В комнате немилосердно запахло духами категории «К».

Дальше были чай, разговоры и пирожные.

Михаил ушёл из гостей поздно. В посёлке уже зажглись фонари, когда его сутуловатая фигура проследовала по улице Полевой в направлении пансионата. Он намеренно выбрал самую дальнюю дорогу: ему совсем не хотелось возвращаться в общество своей почти жены, почти тёщи и почти тестя. Примерно в тот же самый момент, когда он сознался себе в любви к Саше, он сделал ещё одно признание: он не хочет иметь с этими людьми ничего общего.

Дома его ждал скандал.

Следующие несколько дней прошли для Михаила в размышлениях, перепалках со Светланой и мучительных поисках предлога снова зайти в гости к Саше. Наконец к концу недели Михаил нашёл способ легально бывать у Серовых. Тот оказался до банального прост, и было совершенно непонятно, почему Михаил не догадался раньше. Он достал с чердака старый мольберт Светланиного деда – тот был художником-любителем – кисти, краски и холст, и притащил всё это к одуревшим от неожиданности Саше и её маме.

В тот же день Михаил принялся на работу. Светлане он решил ничего не объяснять, а лишь сообщил, что на него наконец-то снизошло вдохновение, и ему просто необходимо выплеснуть его на полотно. По какой-то причине Светлана не стала ему мешать и даже не поинтересовалась, заплатят за работу или нет.

Михаил приходил к Серовым каждый день после завтрака и работал до самого вечера. Для конспирации он трудился сразу над двумя портретами: до обеда ему позировала Саша, а после – Елена Сергеевна, которая всякий раз к его приходу нелепо и празднично наряжалась. Михаил не сразу понял, что одинокая сорокалетняя женщина имеет на него вполне определённые виды. А когда эта, совершенно очевидная для женщин и также совершенно неочевидная для большинства мужчин догадка, наконец-то прорвалась в его голову, он испытал чувство острого омерзения к самому себе. Очередной привет от Владимира Владимировича был подобен хлёсткой пощёчине мокрой ладонью, полученной за дело.

Но даже после этого Михаил не перестал у них бывать. Ему приходилось вести долгие разговоры с Еленой Сергеевной, терпеть удушающий запах её духов, сносить безобразные ухаживания, и всё ради того, чтобы несколько часов с утра и до наступления полуденного зноя находиться рядом с предметом своей бесперспективной страсти.

Они почти не разговаривали во время сеансов. Саша обычно читала или смотрела телевизор, а Михаил, стоя за мольбертом, вооружённый лишь кистью и разведёнными в масле красками, пытался поймать ускользающую красоту и по возможности без потерь поселить на пока ещё пустой плоскости холста. И этого ему было достаточно.

Про себя он стал называть Елену Сергеевну Донной Розой, а предмет своей страсти – Сашей Грей, по аналогии со своими любимыми литературными персонажами того самого Оскара великолепного. По мнению Михаила, это придавало работе лёгкий викторианский оттенок. Ах, если бы он знал тогда, какой похабщиной будет отдавать последнее в следующем веке!

Работа, которая продвигалась невероятно тяжело от наброска и до финальных мазков, заглотила его целиком, словно голодный удав. Михаил перестал за собой следить, регулярно питаться, спать и интересоваться чем-либо, кроме того, что в тот момент было на холсте. Точнее, холстах. Но результат того стоил: через две недели с обеих картин на сильно потерявшего в весе автора смотрели, несомненно, живые люди, на лицах которых можно было прочитать не только характер, но даже секреты. Елена Сергеевна не на шутку испугалась, когда Михаил разрешил ей первый раз зайти за мольберт – только слепой не смог бы заметить влюблённости во взгляде её двойника на холсте.

Михаил заболел, когда оба портрета были уже готовы. Он намеренно затягивал с завершением Сашиного, но всему, как известно, бывает предел. Кроме того, к этому времени Саше уже сняли швы, и она не могла и не хотела подолгу сидеть на одном месте.

В тот раз Михаил вернулся домой после сеанса необычно рано, покурил на крыльце, и понял, что не может встать. Он и так последние дня два-три чувствовал себя неважно, но тут оказалось всё серьёзнее. Привлечённые его стонами тесть с тёщей помогли ему добраться до дивана, на котором он теперь спал постоянно, и вызвали «скорую».

Михаил попал в больницу со странным диагнозом: «тяжёлое нервное истощение на фоне психофизического переутомления» и вышел оттуда только к концу лета. Лечивший его врач по фамилии Тутышкин сообщил, что положение Михаила на самом деле было весьма опасным – «ещё бы чуть-чуть, и могли бы не спасти… сердечко-то у вас, милостивый государь, слабенькое совсем…», но более всего его интересовало, что же могло довести пациента до такого состояния. Михаил тогда что-то малоубедительно соврал, а присутствовавшая при разговоре Светлана, отведя в сторону глаза, промолчала.

Михаил больше не видел ни Сашу, ни Елену Сергеевну, ни своих работ – с согласия Светланы они были за приличные деньги куплены Серовыми и вывезены в Москву. Говорят, что во время совершения сделки Светлана и Елена Сергеевна обменялись столь мощными залпами из подведённых по такому случаю глаз, что на даче чуть не вылетели все стёкла.

Выводы, которые сделал для себя Михаил, были неутешительны. Проведённое в Боткинской больнице в обществе двух зловонных пенсионеров время он потратил исключительно на размышления о том, что же повергло его в пучину этой всеразрушающей платонической любви, и почему работа над Сашиным портретом чуть не привела его на Хованское кладбище. Ответы на эти вопросы он получил довольно скоро, как только смог самостоятельно покидать палату. Сначала в тени чахлых берёзок больничного сада ему будто с неба спустилась мысль о том, что на самом деле он был влюблён ни в какую не Сашу, а в жалкий обломок недавно затонувшей бригантины своей собственной юности, который случайно выплюнуло к его ногам ненасытное море времени.

«Ну, вот и старость… – вспомнилась ему старая шутка, – а где же мудрость?»

Со вторым вопросом было несколько сложнее. Как вышло, что обычный портрет высосал из него так много жизненной энергии, он понял, когда впервые после случившегося взялся за кисти. Первая же попытка отобразить заоконное пространство на листе бумаги окончилась ничем. Михаил несколько часов просидел перед импровизированным мольбертом, ни сделав и мазка. Затем попробовал написать портрет соседа по палате – одного из зловонных дедов – снова ничего не вышло. Не выдержавший ожидания дед встал и ушёл в туалет, а Михаил остался один наедине с белым листом.

Несколько позже он признался себе, что не может более переносить реальность на загрунтованный холст так, чтобы у зрителя отвисала челюсть и вылезали из орбит глаза. Он понял, что растратил на злосчастные портреты весь запас того, что ему было отведено высшими силами, и никогда уже не сможет сделать ничего подобного.

«Я написал то, зачем родился, – сказал сам себе Михаил, глядя в белую бездну, – каждый художник ждёт и боится этого всю жизнь… вот и я дождался…»

Когда неумолимый пасьянс окончательно сложился в его усталой голове, он положил эту самую голову на мятую больничную подушку и попытался заплакать, но у него не получилось.

Странным образом эта история улучшила его отношения со Светланой. Они стали гораздо ближе, и Михаил в какой-то момент подумал, что у них двоих есть какое-то отличное от нуля будущее. Светлана навещала его в больнице почти каждый день, таскала традиционные апельсины и шоколадки, а потом, после выписки, вновь пустила его в осиротевшее семейное ложе.

Она же и подтолкнула Михаила к мысли о направлении его таланта в коммерчески выгодное русло. Видимо понимая, что, положив кисти на полку, Михаил свихнётся окончательно, Светлана познакомила его с одним бизнесменом с Украины (тот, разумеется, говорил, что он из оной), который занимался перепродажей различных произведений искусства. Григорий, так его звали, предложил Михаилу за сравнительно небольшую плату сделать несколько копий картин Кончаловского, Машкова и Кандинского якобы для домашней галереи его приятеля. Михаил нехотя, но выполнил заказ – скопировать эти «шедевры» у него затруднений не вызвало. Заказчик был в восторге и попросил сделать ещё несколько копий.

Достаточно скоро Михаил превратился из раздавленного профессиональным недугом художника в преуспевающего ремесленника. Поначалу ему было стыдно, но со временем это прошло. Он смирился со сложившимся положением дел и добился больших успехов на ниве копиизма. Михаил в совершенстве освоил технику французских импрессионистов и забытых на родине героев русского авангарда – самых популярных художников среди современных «ценителей» живописи.

Поначалу он работал на этого Григория, который, как потом оказалось, промышлял впариванием начинающим коллекционерам подделок, но вскоре нашёл более солидных заказчиков и вышел из тени. Работа стала приносить стабильный доход, когда он обзавёлся постоянной отечественной и, что особенно ценно, зарубежной клиентурой. Его картины «музейного качества» стали украшать особняки вчерашних бандитов по обе стороны Рублёвского шоссе и офисы частных медицинских клиник и косметических салонов по всей Европе.

Одновременно с обретением финансового благополучия с Михаилом начали происходить некоторые метаморфозы – он начал ненавидеть преуспевающих «настоящих» художников, особенно если те творили в какой-либо прогрессивной манере.

– В настоящее время самое важное для художника – это умение выдать свою профессиональную непригодность за авторский стиль! – часто говорил он, когда в его присутствии начинали обсуждать чьё-то творчество.

Или:

– Не нужно никаких полутонов, бликов, рефлексов, плавных цветовых переходов! Вполне достаточно пятен. Мозг зрителя дорисует остальное!

А однажды с его уст слетело вот это:

– Любая картина, даже самая прекрасная – всего лишь украшение интерьера!

За работу, требующую приложения творческих усилий, Михаил уже и не думал браться.

Отношения со Светланой у него так и не сложились. Они сходились и расходились бессчётное количество раз, и дважды находились в одной трамвайной остановке от брака, но, видно, так было угодно высшим силам, чтобы они никогда не были вместе. Разумеется, у Михаила появлялись и другие женщины, но все они не оставляли на его сердце даже царапин, а вот Светлана…

Светлана имела над ним какую-то необъяснимую, почти мистическую власть, подчиняясь которой, он всякий раз после очередного отскока в сторону неизменно возвращался на её орбиту. У Светланы также случались интрижки и даже романы, но все они тоже рано или поздно заканчивались. Видимо, сила их взаимного притяжения, как и все прочие силы вселенной, подчинялась третьему закону Ньютона.

То были отношения, примеров которым и в жизни и в литературе масса, и которые ни в литературе, ни в жизни никогда ничем хорошим не заканчиваются. В конце концов, так и вышло. После очередного скандала Михаил вдруг почувствовал, что сила, которая притягивала его к Светлане все эти годы, перестала действовать, и ему больше не хочется к ней возвращаться. Ему было уже за сорок, и он решил срочно начать новую жизнь.

Михаил замолчал. Он немного приподнялся на кровати и повернулся к Марине боком. Свет от уличного фонаря эффектно очертил его волевой профиль. Марина, которая полчаса назад вывалила-таки перед ним содержимое своей сумочки, побитой собачонкой лежала рядом.

Наутро после беседы в «Адамовых верках» она почувствовала, что если прямо сейчас кому-нибудь не расскажет о случившемся, у неё случится безобразная подростковая истерика. Сначала она хотела позвонить Жанне и даже дрожащими пальцами набрала её номер, но тут же отклонила вызов. Ей представился широко раскрытый, очерченный помадой цвета пожарной машины рот, мерцающие в глубине коронки и выпученные донельзя глаза, в которых читается: «Ты чего куришь, мать?»

Старую больную маму пугать подобными ужасами нельзя, поэтому уже чуть менее дрожащие пальцы Марины сами выбрали в телефонной книге Мишу и нажали на зелёненький кружочек с трубкой внутри.

Михаил отвернулся от окна. Марине стало видно его покатое плечо и левая половина лица.

– Спасибо, конечно, за откровенность, – сказала она тихо, – но какое это имеет отношение ко мне?

– Разумеется, никакого. Просто я хотел показать тебе, какую силу может иметь обычный на первый взгляд портрет. В моём случае – всю душу из человека вымотать…

Услышав слово «душу», Марина шумно сглотнула. Михаил устало перевернулся на спину:

– Честно скажу, я понятия не имею, на черта этому твоему Велиору, кем бы он там ни был, твой портрет. Более того, я не понимаю, зачем ему нужно, чтобы ты его рисовала! Но то, что этот хмырь может использовать и тот и другой для чего-то нехорошего, нет никакого сомнения. Особенно меня беспокоит первый, то есть твой.

– И что же мне теперь делать? – проскулила Марина.

– Во-первых, не мне, а нам, – твёрдо сказал Михаил, принимая положение «сидя», – во-вторых, не реви, а в-третьих, сейчас что-нибудь придумаем.

Марина не сразу, но успокоилась. Она уселась рядом с Михаилом по-турецки, положила на колени подушку и упёрлась в неё локтями – это была её любимая поза для раздумий.

– Вариантов у нас всего два, – сказал Михаил, – первый – поговорить с этим товарищем по душам, или вообще хорошенько ему навалять, но, я так понимаю, ты этого не хочешь (Марина отрицательно помотала взъерошенной причёской), и второй – выкрасть твой портрет и потом уничтожить.

– Не понимаю… как это, выкрасть? Он же ещё не написан.

– В том-то и дело. Я напишу портрет, а ты потом подменишь им настоящий.

Маринины неглупые, в общем-то, мозги всё равно отказывались понимать услышанное. Она с сомнением осмотрела любовника, но тот был совершенно серьёзен, даже слишком.

– Но ты же не можешь… – начала Марина, но осеклась: – как же ты напишешь портрет? Ты же…

– Я скопирую то, что напишет он! – резко произнёс Михаил. – Поверь, я умею это делать лучше, чем кто-либо другой!

– Но как ты это сделаешь? Ты не знаешь даже размера холста!

– Ерунда, возьму с собой несколько стандартных! Не бойся, я справлюсь…

Это было сказано настолько искренне, что у Марины на глазах навернулись слёзы:

– Зачем ты мне, дуре набитой, помогаешь?

Михаил залез руками под подушку и положил ладони Марине на бёдра.

– Потому что я люблю тебя, дурочка ты моя набитая… это-то ты хоть понимаешь?

10. Я рисую, я тебя рисую…

Вероятно, стараниями так и неоминеченного Алексея Флегонтовича курсы живописи и рисунка были изгнаны из третьего корпуса института. Марина, пришедшая по старому адресу, сначала обрадовалась этому факту, а после разочаровалась. У неё внутри продолжали борьбу обычный страх за саму себя и страх того, что ничего не получится.

– А вы не знаете, куда они переехали? – спросила она не по годам лысого охранника, на что тот протянул ей изрядно помятый лист бумаги.

– Вообще-то я должен был это на дверь повесить, – сказал он через зевок, – но мне лень.

Марина взяла бумагу и, одолжив у ленивца в застиранной чёрной форме скотч, приклеила на входную дверь.

Пробежка от третьего учебного корпуса до второго придала Марине бодрости. Это было очень кстати – полчаса назад она чуть не уснула в полупустом субботнем метро.

По инерции доскакав пешком до третьего этажа, Марина упёрлась в тяжеленную «сталинскую» дверь, которая отделяла её от нового места производственного эксгибиционизма. Выдохнула и со всей силы дёрнула отполированную до блеска рифлёную латунную ручку. Дверь неожиданно легко распахнулась, и Марина оказалась в большой поточной аудитории – амфитеатре, примерно на треть заполненной людьми.

– Мариночка, проходите, – прилетел из глубины знакомый голос.

Место, где Марине пришлось оголиться, напомнило ей аудиторию из «Собачьего сердца» – того и гляди, выскочит Шариков с балалайкой. Она существенно больше, чем в прошлый раз, во всём же остальном особенной разницы не наблюдалось. В зале так же прохладно, и сидеть на низком стуле с высокой спинкой в позе мадам Рекамье не удобнее, чем на дерматиновой кушетке. Единственный плюс в том, что «розовая» тётка, имени которой Марина так и не запомнила, услужливо положила на стул бумажную салфетку и пушистый валик под ноги.

Марина обвела аудиторию взглядом. Состав участников, насколько она смогла запомнить, изменился незначительно. Справа сидел прыщавый юноша, в прошлый раз попросивший её снять очки, за ним – тот самый похотливый дедок с искрящейся лысиной, а чуть дальше – две явно нетоптаные хохотушки (толстая и тонкая), мешавшие всем своей болтовнёй. Наличествовали и другие персонажи, которые примелькались в прошлый раз, вот только самого главного пока не появлялось.

Ситуация складывалась непонятная и нервозная. Марину несколько потряхивало изнутри, но она старалась не подавать виду. Она уселась поудобнее и пару раз глубоко вздохнула. Это помогло, но незначительно. Марина вновь осмотрела аудиторию и вдруг поймала себя на мысли, что совершенно не испытывает дискомфорта от собственной наготы.

«Опыт – сын ошибок трудных, – пояснила она сама себе. – Это как раздеться перед парнем. В первый раз стыдно, а второй уже стыдно в одежде тискаться…»

В дверь отрывисто постучали.

– Войдите! – громко произнесла хозяйка со своего стула подле окна, на котором она сидела словно Наполеон – сложив на груди руки и уронив туда же подбородок. Не хватало только шляпы и барабана, куда можно положить ногу в высоком начищенном сапоге.

За дверью послышалось невнятно шуршание и кашель.

– Ну что же вы! – крикнула тётка. – Мы вас ждём!

Сталинская дверь медленно приоткрылась, и в аудиторию вошёл здоровенный подрамник в видавшем виды чехле, а за ним с поклоном высокий симпатичный мужчина лет сорока в длинном пальто и берете на ухо.

Марина мгновенно покрылась мурашками от затылка до пяток на пуфике. Причиной был не холод, который затащил с собой опоздальщик, а сам вошедший. Разумеется, все присутствующие повернули в его сторону головы. Болтливые подружки перестали что-то обсуждать и впились в него оценивающими взглядами. Марина на секунду пришла в себя и испытала небольшой укол ревности, за который ей тут же стало стыдно.

– Прошу прощения, – вошедший снял с себя пальто и аккуратно повесил на соседний стул, – пробки-с.

Затем к пальто присоединился берет. Увидев лысину, подружки потеряли к нему интерес и снова открыли рты.

– Ну-с, продолжим-с! – обращаясь в основном к ним, прогремела тётка.

В следующую секунду глаза изготовившегося к рисованию Михаила встретились с Мариниными.

«Что ж ты так рано…» – мысленно сказала она.

Михаил, разумеется, её не услышал, но, видимо, по выражению её лица всё понял и слегка пожал плечами, мол, что тут поделаешь. И вот тут пожаловал он – мать его, Велиор собственной персоной.

Этот не стал утруждать себя стуком, а просто толкнул дверь ногой и со всем своим шармом и пижонской сумкой через плечо пожаловал внутрь. И снова стало тихо. Нетоптаные подружки снова свернули шеи и раскрыли от удивления рты.

Не глядя ни на кого, Велиор разоблачился уверенными широкими движениями. Широченный плащ полетел в одну сторону, шарф – в другую.

Костюм «для рисования», в котором остался типичный представитель тёмных сил, ещё долго обсуждали потом абсолютно все, кто там находился (и подружки в особенности). Длинная тёмно-зелёная блуза с отложным воротничком, чёрный атласный бант и огромный бархатный берет – всё дорогое и настоящее – повергли присутствующих в трепет.

– Твою ж мать… – услышала Марина тёткин голос, – маэстро…

Вуаля! Маэстро взмахнул широкой кистью и впился глазами в голую Марину, а та неожиданно для себя потеряла способность шевелиться. Подобное ей приходилось испытывать лишь раз, в детстве, когда к ним во двор забежала соседская овчарка по кличке Вулкан. Тогда, увидев приближающуюся оскаленную жёлто-чёрную морду, Марина превратилась в дышащую статую четырёхлетней девочки. Не было никакой возможности крикнуть «мама», не то что дать стрекача, что, кстати говоря, в таких случаях категорически запрещается делать… Собака её тогда не тронула, но потребовался ещё примерно месяц для того, чтобы Марина начала снова нормально говорить.

Вот и теперь с ней случилось нечто подобное: она сидела, чувствуя внутри себя сковавший её с ног до головы лёд, не в силах моргнуть. Ей вдруг вспомнились чьи-то слова: «Весь мир – анатомический театр, и наша основная задача как можно дольше оставаться в зрительном зале…»

«Всё – я труп», – сказала она сама себе и закрыла глаза.

Когда же она по очереди их разлепила – сначала левый, а потом правый – Михаила на том месте, где он сидел, не оказалось. Его кисти, краски, пальто с шапкой теперь лежали гораздо правее, а немного побледневший их хозяин напряжённо вглядывался в Маринины глаза из-за подрамника. Рядом ниже обнаружился сосредоточенно малюющий Велиор.

Марина облегчённо выдохнула: «Пересел, молодец». Немного перевела дух. Пока всё шло, как задумано: Велиор пишет её портрет, а Михаил из-за его спины делает то, что умеет лучше всего остального – копию этого портрета. Но… как обычно, вслед за облегчением на голую Марину накатил нервяк.

«А вдруг не выйдет? Вдруг сорвётся? – застучало в голове. – Я же не с Дьяволиной картонной тягаться собралась, а с…»

Это был тот самый момент, которого все ждут, но мало кто хочет, чтобы он действительно пришёл – момент окончательной и бесповоротной развязки, исполнения задуманного, реализации проекта. Ежу понятно, что одно дело, сидя в глубоком присесте, выстраивать умозрительные построения, и совсем другое – матом и напильником претворять оные в жизнь.

Но машина уже работала, и отступать было некуда. Оставалось только сидеть и ждать, когда всё закончится. Марина старалась не смотреть ни на Михаила, ни на Велиора, но даже не глядя в их сторону ощущала присутствие обоих. Словно бы от них исходили некие флюиды: от одного тревожащие, а от другого, наоборот, успокаивающие. Марина чувствовала себя радиопередающим оборудованием, попавшим в зону перекрёстных радиопомех. Как радиоинженеру ей так было проще.

Марина сделала над собой нешуточное усилие, перестала дёргаться и осталась покорно сидеть в позе голой мадам Рекамье.

Она высидела до конца сеанса. Хотя внутри у неё и бушевали ураганы эмоций, вспыхивали и гасли пожары юношеских чувств, страха и сомнений, снаружи она выглядела словно счастливая статуя, если статуи, конечно, бывают счастливы. Вихри мыслей – одна другой гениальнее – поразительные по яркости картины прошлого и будущего пронзали её обращённую к аудитории голову, будто раскалённые спицы восковую куклу, но ей это не мешало. Марина, пусть не впрямую, но всё же позировала любимому человеку, который ради неё вызвался сразиться не с кем-нибудь, а с самым страшным на этом свете противником.

«Главное, чтобы он всё успел, – повторяла она про себя, – всё, до последнего мазка…»

Сеанс закончился с наступлением сумерек. Ещё с изостудии дома пионеров Марина помнила, что живописью можно заниматься только при естественном освещении.

– Марина, что-то не так? – озабоченно спросила тётка, когда всё закончилось. – Вы сегодня какая-то сама не своя… хотя сидели вы идеально, у меня просто слов нет.

– Не волнуйтесь, всё отлично, – улыбнулась ей порозовевшая Марина, – всё просто прекрасно…

Одеваться пришлось в узенькой лаборантской среди пыльных колб и пробирок, моментально утащивших мысли в сторону алхимии. Марина невесело усмехнулась: в школе её учили, что алхимия – это лженаука; и что ни бога, ни чёрта, ни прочих персонажей Божественной комедии не существует, учили тоже. И вот теперь, через много лет воспитанная в духе материализма серебряная медалистка Марина Белова сначала заключает сделки с демоническими личностями, а потом, опомнившись, разгребает последствия собственным обнажённым телом. Это было бы смешно, если бы, как говориться, не было так грустно.

«Чем же вы, инженер Белова, тут занимаетесь? – спросила она себя, натягивая свитер. – Где же теперь ваш материализм?»

Марина осторожно приоткрыла дверь лаборантской и мышкой выглянула наружу. Аудитория осталась непривычно пуста. Одна только тётка сидела на стуле рядом с кафедрой в своей махновской шапке и незажжённой сигаретой в зубах. Увидев Марину, она поднялась ей навстречу.

– Я решила вас подождать, – сказала она, глядя куда-то в сторону, – опять же, надо аудиторию закрыть…

Марина что-то пробурчала в ответ, а сама приготовилась к новой порции ухаживаний.

Из учебного корпуса они вышли молча. Старый усатый охранник с бурчанием закрыл за ними двери, и они снова оказались одни на тёмной улице.

– Ну, вот и всё? – подала голос Маринина поклонница. – Или составить компанию до метро?

– Не стоит, – ответила Марина с вежливой улыбкой, – меня проводят.

– Который из них?

Марина встрепенулась:

– Откуда вы знаете?

Плохо подведённые карие глаза слились в узкие щёлочки.

– Я что, слепая, что ли? Я, конечно, старая лесба, но в мужских взглядах кое-что понимаю.

После этих слов Марина испытала к собеседнице нечто вроде уважения. Она внимательно посмотрела в карие глаза, которые стали нормального размера, и разглядела там несколько этажей грусти.

– Простите, что не оправдала ваших ожиданий, – сказала Марина на прощание.

– Чего уж там… – окурок метеоритом полетел в сугроб, – не в первый раз…

Предполагалось, что Михаил будет ждать Марину снаружи, недалеко от входа. Марине оставалось пройти до него с десяток шагов по Новосущёвской улице, но ей перегородила дорогу припаркованная прямо на тротуаре чёрная «Бэха». Стекло водительской двери опустилось, и Марина увидела руку в «коже».

– Дэвушка! Садытэсь! – раздался изнутри исковерканный деланным кавказским акцентом знакомый голос.

– Я не такая, – на автомате буркнула Марина и попыталась обогнуть машину сзади.

Резко распахнувшаяся пассажирская дверь обрушила её планы. Марина сделала шаг назад, не зная, что делать. В этот момент из салона показалась лакированная туфля, затем отутюженная чёрная в полоску штанина, а затем и сам переодетый в костюм «ревущие двадцатые» Велиор. Не хватало только автомата Томсона и сигары в зубах.

– Вас подвезти, – с утвердительной интонацией сказал он.

– Можно подумать, у меня есть выбор… – вздохнула Марина.

– Выбор есть всегда, Мариночка. Вот сейчас, например, ваш выбор – поехать со мной.

Марина молча полезла внутрь. Все её планы теперь летели ко всем чертям. В прямом смысле слова.

В машине было тепло, даже жарко. Пахло автомобильным ароматизатором и хорошим трубочным табаком. Марина сидела за водителем и сквозь мутное мерседесье окно смотрела на сильно потемневшую Москву. Рядом восседал Велиор с бутылкой шампанского в руках.

«Что же теперь будет? – обречённо подумала Марина. – Скорее всего, уже ничего…»

Ощущение безысходности гадко поддавило диафрагму. Марина откинулась в кресле и закинула ногу на ногу, неловко распахнув пальто. Взгляд Велиора тут же скользнул по её, выставленным будто напоказ ногам.

– Не стоит, я уже всё видел, – сказал он.

– Хотите взглянуть поближе? – съязвила Марина.

Шампанское задорно хлопнуло.

– Всему своё время…

– Наглец…

В Марининой руке образовался бокал, который тут же наполнился до краёв.

– Мариночка, за вас!

– И не в последний раз… – грустно сказала Марина, гладя на стремящиеся к свободе пузырьки.

– Мысленно с вами! – долетело с водительского сиденья.

Марина пару секунд раздумывала, но всё же решила выпить. А что ей, собственно, оставалось делать? Весь её гениальный план по подмене художественных ценностей пошёл прахом. Михаил, видимо, так и остался стоять на улице ни с чем.

«Может, позвонить ему… – мелькнуло у Марины в голове, – и всё объяснить…»

Она полезла за телефоном, но вдруг подумала, что это будет слишком подозрительно.

Марина залпом выпила шипучку до дна. Вино приятно обожгло пустой желудок.

«Чёрт с ним, – подумала Марина и закрыла глаза, – будь, что будет…»

Хмель быстро вскарабкался до головы. Марине вспомнился постулат одного её институтского преподавателя: «Алкоголь – отличный растворитель несбывшихся надежд», и она грустно улыбнулась нечёткому образу, который выбросила память.

Марина была уверена, что через секунду провалится в глубокий и спокойный сон, но не тут-то было. Машина сделала резкий манёвр, и Марина очнулась.

– А куда мы едем? – спросила она, кажется, у самой себя.

– Ко мне домой, выполнять вторую часть контракта, – ответил Велиор и снова наполнил Маринин бокал.

– Но я… я очень устала, – запротестовала Марина, – может, в другой раз?

– А чего тянуть? – усмехнулся Велиор. – Отдохнёте у меня, я вам новые простыни постелю…

Левый глаз искусителя коротко вспыхнул зелёным. Марина молча выпила второй бокал до дна.

– Уговорил, чертяка языкатый…

Велиор закатился тяжёлым раскатистым смехом.

– Вот и чудненько, – бросил гопник через плечо и ощутимо надавил на гашетку.

Через некоторое время Марина всё-таки уснула, и дорогу до Велиорова дома её память сохранила лишь частично. А дальше всё пошло будто в каком-то дурном кино, смотренным одним глазом. Гопник проводил её в какую-то комнату, где Марина на полном автопилоте разделась, в душе соскребла с себя прилипшие взгляды «юных художников», что-то поела и плюхнулась в огромную разобранную постель.

11. Цвет не пахнет

Марина проснулась с совершенно чистой головой и ощущением, что в комнате не одна. За окном было ещё темно. Марина нащупала рукой телефон, который вечером оставила рядом с подушкой, и посмотрела время – половина седьмого – потом, повернувшись в сторону, увидела на фоне окна знакомый профиль и по-кошачьи поблёскивающие в темноте зеленоватые глаза.

– Если я вас напугал, простите великодушно, – сказал Велиор.

– Нет, мне не страшно, – сказала Марина, – просто немного неожиданно.

В сознании скакали события прошлого вечера. Марина тряхнула головой, чтобы убедиться, что это всё не сон и, совершенно не стесняясь, откинула с себя одеяло.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался Велиор, который переместился от окна в сторону и стал практически невидим.

– Спасибо, хорошо, – отозвалась Марина, – голова, по крайней мере, не болит.

Даже в темноте было видно, что собеседник широко улыбнулся.

– Тогда, может быть, приступим к делу?

– К делу? – уточнила Марина.

Улыбка стала ещё шире:

– Я имел в виду вашу часть контракта.

До Марины наконец-то начало доходить, чего же от неё хотят.

«Вот это и называется чертовщина, – подумала она, – сначала напоить девушку, а потом притащить чёрт знает куда, чтобы заставить её себя нарисовать…»

Свет медленно зажёгся, и стала видна комната, в которой по воле раннего гостя Марине пришлось ночевать. С первого взгляда Марина квалифицировала это место как дорогущий номер в каком-то дорогущем отеле, поскольку всё вокруг смотрелось слишком, до приторности помпезным, вычурным, ненастоящим… оно просто не могло быть местом, где люди могли жить постоянно.

«Или, может, музей какой? – подумала Марина. – Кусково какое-нибудь или Архангельское…»

Единственным предметом из обычного мира здесь оказался стоящий в центре комнаты деревянный мольберт с установленным на нём подрамником формата где-то метр на полтора. Рядом на маленьком столике лежало всё необходимое для творчества: кисти, палитра, симпатичная латунная маслёнка и флакон разбавителя.

Марина поднялась с кровати. Сердце её под ночнушкой забилось чаще, но не от резкого движения – просто она не видала ничего подобного, наверное, со школьных времён. Марина бросила на Велиора полный восхищения взгляд, и от неожиданности снова плюхнулась на кровать: тот был в чёрном вышитом серебром дублете и таких же штанах с буфами. Да ещё в усах и испанской бородке! Закинув ногу за ногу, восседал он на не очень вписывавшемся в остальной интерьер готическом кресле с высоченной спинкой.

– Я позволил себе немного пофантазировать, пока вы спали, – сказал он. – Это мой выходной костюм. Работа одного мастера из тогда ещё испанского Неаполя.

Марина снова пробежалась по гостю глазами. Её взгляд выхватил золотой медальон на груди, несколько огромных перстней на обеих руках и маленькую искорку бриллиантовой серёжки в левом ухе.

– Ну так что? Вы готовы работать?

– Сейчас? Но красками же можно писать только при естественном освещении… – неуверенно сказала Марина, – меня, по крайней мере, так учили…

– Ай, бросьте, – скривился Велиор, – Пикассо работал по ночам, и ничего. И этот, как его… Хуссепе де Рибера чуть ли не при свете свечи написал свои лучшие работы. Не пытайтесь избежать неизбежного, как говорил один малоизвестный инквизитор.

Велиор выдавил из себя неприятную улыбку. Марина юмора не поняла, но тоже улыбнулась.

– Ну так что?

Марина снова встала с кровати и, в чем была, подошла к мольберту. Взяла с лотка графитный карандаш и повертела его в руке. Холст притягивал и отталкивал одновременно.

– Не знаете, с чего начать?

Марина задумалась. Она и вправду не знала, с чего ей начать.

– Сначала набросок. Смелее, не бойтесь.

Чёрный кончик грифеля несмело коснулся загрунтованной поверхности, со знакомым шуршанием двинулся сначала вверх, затем чуть вправо, затем опять вверх…

– Постарайтесь не наделать школьных ошибок, – послышалось из-за холста, – помните, любитель бросается на детали, старается их как можно точнее выписать, упуская при этом общую композицию светотеневой рисунок, пропорции…

«Дельное замечание, – подумала Марина, очерчивая голову, – чертовски дельное…»

– …кроме того, человек иррационален, он легко найдёт изъян в тщательно прорисованных деталях, а в небрежных штрихах – совершенство.

Марина была полностью с этим согласна, но не ответила ничего – процесс рисования захватил её. Штрих за штрихом, линия за линией на белом поле начал проявляться нечёткий пока ещё образ того, кто почти без спроса вломился в её жизнь.

Она поместила героя сегодняшнего вечера в центр холста по вертикали, и чуть сдвинула по горизонтали вправо. Место слева предназначалось для пурпурной мантии, эффектно огибающей ножку кресла.

С сидящей на стуле фигурой Марина справилась довольно быстро – люди у неё всегда получались хорошо. Долго не давалось лицо. Марина злилась, не понимая, в чём дело, пока не вспомнила совет своего первого учителя: «в лице главное – пропорции. От волос до бровей, от бровей до носа, от носа до губ, от губ до подбородка и ещё расстояние между глаз – всё». И помогло.

Фон – зашторенное окно – Марина решила почти не прорисовывать, а наметить лишь контурами, о чём и сообщила модели.

– Полностью поддерживаю, – откликнулась модель. – Любая недоказанность лучше конкретики. Чем больше непонятностей, тем лучше! Надо давать зрителю пищу для фантазии, зритель это любит. А если не любит, то он не зритель, а критик… хотя и переусердствовать в этом деле тоже не стоит, а то получится, как у Серова на портрете Боткиной с её диваном в космосе…

– «Развёрнут по диагонали, в большом пространстве полотна, диван, и выдают детали, что долго женщина одна[8]…» – продекламировала Марина по памяти.

– Браво! – крикнул Велиор и громко зааплодировал. – Ваши?

– Не кричите вы так, – шикнула на него Марина, – я чуть карандаш из-за вас не выронила! Нет, не мои, чужие. Да, и ещё: не бойтесь, как у Серова не получится…

Велиор тоненько захихикал:

– Шутку понял!

Марина выдавила на самый уголок чистенькой фанерной палитры немного неаполитанской телесной, а рядом, уже смелее, щедрый завиток свинцовых белил. Макнула кисточку в маслёнку.

– Надеюсь, мне не надо вас учить? Вы начинаете с объекта или с фона? – подал голос до этого долго молчавший Велиор.

Марина подняла бровь:

– Если объект это вы, то с вас.

Велиор потупился:

– Вы только не подумайте, что я пытаюсь вмешиваться в процесс, просто я несколько щепетилен в вопросах техники…

– Понимаю… – кивнула Марина и сделала первый мазок.

По комнате постепенно начал расползаться знакомый Марине с детства запах масляных красок. Странно: когда позировала сама, совершено не обращала на него внимания, а сейчас… Марина втянула его в себя с наслаждением.

«Эх, молодость, молодость, – подумала она, – где же ты теперь, подруга моя развесёлая? Может, как раз в этих красках?»

– Кстати, вам знакомо выражение «Цвет не пахнет»? – неожиданно встрял в её мысли Велиор.

Марина поскребла другим концом кисточки у себя под остатками причёски.

– Про деньги, которые не пахнут, я, разумеется, слышала, а про цвет… нет, не знакомо.

Велиор расплылся в довольной улыбке:

– Тогда я вам расскажу одну старую итальянскую историю со сложной моралью, чтобы немного вас развлечь. Готовы послушать?

– Сделайте одолжение.

Велиор чуть откинулся в кресле, но тут же вернулся в исходное положение.

– Этимология этого выражения довольно сложна. Лично я знаю два различных варианта его толкования. Первый отсылает к варварским с нашей современной точки зрения, способам приготовления красителей. В средние века это было далеко непростым занятием, доложу я вам. Например, красный пигмент получали из сурьмы, чёрный – из сажи или угля, зелёный – из солей меди или хрома, белый – из мела или свинцовых белил, жёлтый – из рыбьей желчи, луковой шелухи и даже выпаренной бычьей мочи. Понятное дело, всё это было долго и дорого. Но на этом история не заканчивалась, дальше краситель в определённой пропорции смешивали со связующим веществом, и только тогда получалась краска. В качестве связующего вещества использовалось всё, что угодно: клей, яичные желтки, мёд и даже воск. Представляете, какой это был кошмар? Так что смысл выражения «Цвет не пахнет» можно истолковать как «Цель оправдывает средства» или же «Все средства хороши».

Марина кивнула. Ей, как бывшей художнице, всё было более или менее известно, но она слушала, не перебивая. Голос Велиора её успокаивал.

– Но есть и второй вариант толкования, – продолжил он, чуть повысив голос, – говорят, оно принадлежит некоему Джерино ди Лоренцо – довольно известному флорентийскому художнику и скульптору пятнадцатого века. Будучи относительно молодым человеком, он ослеп, но продолжал заниматься творчеством. Он даже научился «рассматривать» картины при помощи подушечек пальцев, которые были у него невероятно чувствительными. Говорят, он часами ощупывал доски – тогда писали на дереве – и потом с достаточной точностью мог сказать, что там изображено. Скорее всего, ему удавалось понять это по характеру мазков, другого объяснения я не нахожу. Единственное, что оставалось для него загадкой, был цвет. Вот именно это он и имел в виду, когда говорил: «Как жаль, что цвет не пахнет!»

Марина отложила в сторону кисть:

– Мне эта версия больше нравиться. Всегда восхищалась такими людьми. А как он ослеп, этот Джерино ди…

– Лоренцо. История потери им зрения стоит отдельного рассказа. Только не останавливайтесь, прошу вас…

Марина вновь взялась за краски:

– Конечно…

– Итак, уже известный нам Джерино ди Лоренцо родился и вырос во Флоренции в середине пятнадцатого века. Там же учился основам живописи. В то время в Италии писали темперными красками, то есть теми, в которых связующим элементом являлся яичный желток. Наш герой упражнялся в художественной кулинарии до тех пор, пока не познакомился с работами наверняка небезызвестного вам Яна Ван Эйка, привёзшего в Италию масляную технику живописи. Того самого, на картинах которого даже женщины похожи на Путина.

Марине шутка понравилась и она улыбнулась. Довольный произведённым эффектом Велиор продолжил:

– Джерино ди Лоренцо был настолько поражён его работами, что навсегда забросил темперу и с тех пор писал только маслом. Чтобы освоить новую для него науку, он бросил всё и отправился на другой конец Европы – в Голландию, где провёл целых три года. В Брюгге, где он учился у великого Петера Кристуса, который, унаследовал мастерскую Яна Ван Эйка после смерти последнего, Джерино завёл новую семью, но это к делу не относится.

Когда же наш герой вернулся во Флоренцию, он решил не только применить на практике полученные в Голландии навыки, но и превзойти своих учителей. Он вздумал создать краску, которая бы точно воспроизводила на картинах ни много ни мало – солнечный свет. Он потратил годы на поиски, перепробовал бесчисленное количество самых разных веществ, которые можно найти в Старом и Новом Свете, но ни на шаг не приблизился к созданию вожделенной Solar Pingere – солнечной краски. Но бросать это дело не собирался.

Тогда, как один известный персонаж, Джерино пошёл другим путём. Он решил не искать замену солнечному свету, а просто растворить его в масле. Я понимаю, сейчас это звучит смешно, но тогда люди мало представляли природу солнечного света. Теперь поиски нашего героя двигались по двум направлениям: во-первых, ему нужно было абсолютно прозрачное масло и, во-вторых, пойманный и запертый в пробирке солнечный луч. И если с первым у него через пару лет опытов что-то начало получаться, то со вторым дела шли безнадёжно плохо. Точнее, не шли никак.

Ежедневно он пытался схватить лучи, которые каждый день нагревали черепичную крышу его дома во Флоренции, а ночью исчезали вместе с закатом до следующего утра. Он испробовал всё, что приходило в голову: сначала выставлял на солнце закопчённые снаружи стеклянные сосуды с узким горлышком, затыкал их пробкой, а потом, ночью, медленно открывал в надежде увидеть внутри желанный блеск. И всякий раз его ждало разочарование.

Тогда Джерино решил найти материал, который бы смог задержать в себе хотя бы крошечный кусочек света, как он любил выражаться. На это он потратил ещё несколько лет, экспериментируя со всем, что попадалось под руку, и однажды ему показалось, что он поймал-таки беглеца в плотную паутину паука-вязальщика, но это был всего лишь отблеск лунного света, проскользнувшего сквозь щель в плотных шторах, которыми были днём и ночью завешаны окна в его комнате.

Джерино впал в отчаяние, но однажды ночью на него снизошло озарение, за которое на следующее утро он усердно благодарил всевышнего. Это случилось после того, как он, закрыв глаза, увидел перед собой разноцветные пятна. Тогда Джерино зажёг свечу, посмотрел не неё и вновь закрыл глаза и снова увидел размазанные по черноте цветные лепестки. «Что же это, как не лучи света, застрявшие в моём глазу! – воскликнул среди ночи Джерино ди Лоренцо. – Я только что нашёл ловушку для солнца!»

Теперь оставалось только придумать, как его оттуда достать. Но вскоре он додумался и до этого. Он принялся часами смотреть на яркое флорентийское солнце, лёжа на крыше своего дома, а потом собирал катившиеся по щекам слёзы в те самые закопчённые снаружи мензурки.

Велиор сделал долгую паузу. Марина заметила, что его глаза будто бы развернулись зрачками внутрь.

– Он полностью ослеп примерно через месяц после начала своих сумасшедших экспериментов, – мрачно сказал он, – и все попытки хотя бы частично вернуть зрение оказались тщетными.

– А что было дальше? – спросила Марина, немного потрясённая услышанным. – Он умер в нищете?

Велиор отрицательно покачал головой:

– Нет. Его финансовое положение неожиданно спасли те самые эксперименты с прозрачным маслом. Пробуя различные смолы хвойных деревьев, он в своей лаборатории преуспел в производстве чистейшего терпентинного масла. Выражаясь современным языком, скипидара. Именно производство и торговля этим продуктом не только спасли ослепшего художника от голодной смерти, но и сделали его состоятельным человеком. Он пережил свою супругу и даже во второй женился, но это, как говориться, совсем другая история.

Рассказчик надолго замолчал. Марина, которой никак не давался один сложный теневой переход, тоже не раскрывала рта.

– Ну, как вам история? – наконец спросил Велиор.

– Грустно, – ответила Марина, заканчивая с подмалёвком, – хотя, с другой стороны, в ней есть позитивная идея: двигайся и куда-нибудь да придёшь. Как побочным продуктом разбивания стены лбом может стать средство от головной боли. Если я, конечно, всё правильно поняла.

Велиор мягко похлопал в ладоши:

– Вы всё абсолютно правильно поняли, Мариночка, но основная мораль всё же не в этом.

– И в чём же?

– В том, что счастье неуловимо, как солнечный зайчик.

Марина задумалась: такая версия ей в голову не приходила.

– Возможно, вы правы… – начала она, но Велиор не дал ей договорить.

– Я всегда прав, Мариночка, – сказал он ласково до оторопи, – как бы вам ни хотелось думать иначе… кстати, может, прервёмся? Глаза должны немного отдохнуть от холста… посмотрим лучше друг на друга сквозь полные бокалы.

Марина оторвала взгляд от собственных художеств и поняла, что глазам действительно нужен отдых.

– Я бы с удовольствием, но без закуси я не буду, а то вырублюсь, как в машине…

Велиор широко развёл руками, как тот, кто всегда рад зрителям в театре эстрады:

– Обижаете, Мариночка.

Последовали два звонких хлопка, в конце комнаты открылась дверь, и из неё появился одетый по той же моде, что и Велиор, молодой человек, в котором Марина узнала вчерашнего гопника.

В его руках был серебряный, надо полагать, поднос, а на нём – высокая темно-зелёная бутылка, блюдо с фруктами и тарталетками, и два бокала такого же размера, как у Рембрандта на портрете с его Саскией.

Установив поднос на маленький резной столик, видимо, для подобных случаев и предназначенный, «гопник» с поклоном удалился. Марина и не подумала удивляться увиденному – наудивлялась, знаете ли.

Расположились прямо тут же. Марина присела на самый краешек кровати, а Велиор предпочёл вообще не покидать своего места, разве что немного сменил позу.

Рядом Марина и Велиор представляли, несомненно, великолепную пару: он – в костюме испанского франта, и она – босая, с растрёпанными волосами и в одной ночной рубашке.

Велиор умело разлил тёмно-красную жидкость по бокалам.

– Это портвейн, – пояснил он, – настоящий.

– За что пьём? – спросила Марина, катая в ладонях приятный на ощупь слегка пупырчатый апельсин.

– Сколько себя помню, всегда пью за одно и то же, – ответил Велиор, – за любовь.

Маринины глаза чуть не выскочили из орбит:

– За что, за что?

– За любовь, моя дорогая Марина! Это единственное, из-за чего смертному стоит коптить небо. Вы со мной согласны? Лю-ю-юбо-о-овь, – произнёс он нараспев, вознеся взор к потолку, – это когда не можешь ни о чём думать, кроме как о ней; когда понимаешь, что тебе без неё проще умереть, чем жить… ведь так?

Сказано это было без тени иронии. Зазвенели бокалы. Марина пригубила вино, потом сделала небольшой глоток. Портвейн был прекрасен, как, собственно, и всё в этой комнате. От удовольствия Маринины глаза сами собою закрылись – ей стало хорошо и спокойно. Беспокойство вороной отлетело прочь. Но более всего её радовало то, что она сидит. После нескольких часов стояния у мольберта ей вспомнился старый анекдот о том, что оргазм, это когда после похода снимаешь лыжи. Марина улыбнулась своим непутёвым ассоциациям.

– Чему вы смеётесь? – спросил Велиор.

Марина открыла глаза:

– Просто мне хорошо, вот и всё.

Велиор снова наполнил бокалы:

– Наверное, у вас ко мне есть какие-то вопросы? Если есть, задавайте сейчас. Потом будет поздно.

Марина хлопнула портвейна для храбрости, и с деревенским хрустом закусила жёлтым яблоком с кроваво-красным бочком.

– Проблема в том, – сказала она, сначала прожевав и проглотив, – что вопрос, с которым я к вам обратилась, как бы это сказать… разрешился сам собой.

Велиоровы брови комично взлетели наверх:

– Уж не хотите ли вы сказать, дорогая моя Марина, что за этот непродолжительный период времени, прошедший с момента нашей последней встречи, вы обрели любовь всей своей жизни? Или я вас неправильно понял?

Марина устало кивнула. Велиор тоже покачал головой в ответ, как бы над чем-то раздумывая, а потом вдруг неожиданно оживился:

– А не тот ли это высокий молодой человек, который сидел за мной вчера на сеансе и шумно дышал в затылок?

Марина кивнула второй раз.

– Браво мне! – крикнул Велиор. – А что он там делал?

Марина была уже слишком пьяна и измотана, чтобы играть в партизанку на допросе.

– Копировал мой, то есть, ваш портрет, чтобы потом заменить им оригинал. Миша – копиист, вы бы не заметили подмены.

– А я и не заметил. Только когда приехал домой, понял, что не хватает моей подписи, – Велиор поднял вверх оттопыренный большой палец. – Её ваш Миша скопировать не в силах.

У Марины перехватило дыхание и натурально замерло сердце.

– Вероятно, он сделал это, когда я одевался… шустрый молодой человек, ничего не скажешь… Одного не пойму: зачем ему это нужно?

Марина сбивчиво изложила свою версию отношений бессмертных и простых смертных в контексте изображений последних первыми.

Лицо Велиора вытянулось, а губы сложились так, будто он собрался издать долгое и протяжное «у-у-у-у». Некоторое время он пребывал в таком положении, а после раскололся в прямом смысле нечеловеческим хохотом.

– Марина, кто вам наболтал эту чушь? – сквозь слёзы вопросил Велиор. – Ну, скажите мне, кто?

– Миша, – ответила Марина, – точнее, мы с ним вместе. А я лично думаю, что вы через мой портрет сможете отобрать у меня это… ну, сами знаете, что…

Велиор хохотал ещё минуты две, не меньше. Марина, конечно, время не засекала, но длилось это для приступа хохота непомерно долго.

«Бывает смех гомерический, а это, стало быть, демонический» – подумала она с горькой усмешкой.

Наконец, Велиор утих.

– Браво, Мариночка, браво! – приложив руки к кружевному воротничку, сказал он. – Вам удалось второй раз рассмешить меня до слёз, а это мало кому удаётся!

Марина никак не отреагировала на сей, как ей показалось, сомнительный комплемент. Ей очень хотелось узнать, что же с ней будет дальше.

– И что же теперь со мной будет? – спросила она.

– С вами? – переспросил Велиор. – С вами всё будет прекрасно. В доказательство я оставлю вам портрет, а себе оставлю копию, которую так любезно выполнил ваш… э-э-э… избранник.

Марина молчала, она просто не знала, что ей на это ответить. Велиор её молчание понял по-своему.

– Не знаете, что сказать? Или вам мало моего слова? Если так – извольте!

Над протянутой рукой Велиора из ничего появился подписанный Мариной «чек», какое-то время, чуть колыхаясь, повисел в воздухе, затем вспыхнул и, не оставив даже пепла, исчез. Марина и ойкнуть не успела.

– Спасибо, – тихо пропищала она, чувствуя в горле поднимающийся из-за грудины комок.

Велиор поморщился:

– Таким, как я, спасибо не говорят. Но, всё равно, пожалуйста. Кстати! Давайте-ка продолжим! Время дорого!

Ошалевшая Марина встала, подошла к мольберту, взяла в одну руку кисть, в другую – уже порядочно измызганную палитру, и попыталась что-нибудь изобразить. Первые же мазки вышли коряво: руки вдруг перестали слушаться.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Велиор.

– Всё в порядке, просто не могу собраться, – ответила Марина.

– Без проблем, я вам сейчас помогу…

– Каким это образом?

– Сейчас узнаете, – Велиор состряпал на лице нечто похожее на улыбку. – Вы, наверное, слышали, что все значительные произведения искусства создавались в периоды влюблённости авторов.

– Слышала, – с готовностью отозвалась Марина, – но я в это не верю.

– Разумеется, не верите. Многие, знаете ли, не верят… вот вы, Мариночка, говорите, что влюблены…

Такой переход её немного встревожил. Марина осторожно выглянула из-за холста:

– Да… а что?

Велиор вдруг наклонил голову вбок, как делают дети, когда хотят поглубже вглядеться в суть вещей.

– А вы уверены, что у вас с ним всё по-настоящему? Может, вам просто кажется? Вам, вообще, есть с чем сравнивать?

Это была уже наглость. Усомниться в том, что у молодой женщины не было в жизни любви, то же самое, что спросить у московского чиновника, брал ли тот когда-нибудь взятки. Марина бросила в своего мучителя испепеляющий взгляд, но тот рассеялся, не пролетев и половины дистанции до цели. Велиор был слишком хорош, чтобы в него швырялись такими взглядами. Марине неожиданно стало стыдно за содеянное. Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая случайно сделала какую-то непростительную детскую шалость в отношении горячо любимого человека.

Марина от стыда опустила глаза, но вскоре поняла, что не может не смотреть на него. Он был настолько мил её взгляду и сердцу, столь прекрасен, очарователен, великолепен… У Марины очень скоро закончились прилагательные для описания того, кто заполнил собой без остатка весь её мир. Она была совершенно точно влюблена в него до последней клеточки своего тела, до последней капельки своей крови и была готова ради него на самые страшные преступления. Мало того, она была готова совершать их вечно!

«Да как же я могла… – подумала она, – как я могла раньше этого не замечать! Вот же он! Это же он и есть! И другого уже не будет! Это его я любила всё это время, а никакого не Михаила, будь он неладен…»

Она испытала плохо преодолимое желание выскочить из-за мольберта и, в чём есть, броситься в объятия предмета своего обожания, но предмет, видимо поняв её намерения, успокоил Марину сильным и властным взглядом.

– Вот так должно выглядеть это чувство, – спокойно произнёс он, – а теперь заканчивайте с портретом!

Поставленная задача была проста, как мужские трусы: облечь то безусловно нечеловеческое чувство, которое она испытывала к развалившейся в кресле модели, в краски. Но это легче сказать, чем сделать. Согласитесь, размазать свою любовь по холсту, не бросив на полдороги и не сфальшивив, дано не каждому.

Марина держалась. Внутри у неё горел натуральный костёр, который разгорался всё сильнее при каждом взгляде на предмет страсти. Марина понимала, что его уже не потушить, и что она может запросто сгореть, но ничегошеньки не могла сделать. Единственным спасением был холст, на который она и обрушила свою любовь.

Довольно скоро Марина потеряла счёт времени. Точнее, время в той прекрасной комнате сначала превратилось в густой кисель, а потом и вовсе застыло. Сама же Марина будто распалась на части: её руки существовали отдельно от тела, а тело от мыслей. Собралась она воедино лишь, когда Велиор соизволил «выключить» любовь к себе.

Марину тряхнуло, словно током, да так, что она вновь потеряла дар речи. Нежные чувства к Велиору отхлынули от её сердца так же стремительно, как пару минут назад вломились туда без стука. От резкой перемены душевного климата Марина чуть не свалилась в обморок. В глазах потемнело, потолок пошёл куда-то в сторону; Марина свободной от кисти рукой начала судорожно искать точку опоры, но в этот момент резко, словно по команде, к ней вернулся контроль над собственным телом вместе с яркостью красок окружающего её мира.

О-па… Марина тряхнула причёской и бросила взгляд на Велиора. Ничего прекрасного, очаровательного, великолепного в нём уже не наблюдалось за исключением, разумеется, костюма.

– Ну, вы даёте… – выдохнула Марина.

– Чаще беру, – мрачно ответил Велиор.

Марина немного отдышалась и посмотрела на портрет – и обмерла. С холста на неё смотрел неотличимый от оригинала Велиор. Не в том смысле, что его внешность – глаза, лицо и фигура – идеально перенесены на холст – нет, просто сквозь широкие, местами грубоватые мазки, виднелось то, чего нельзя скопировать, а можно только почувствовать. Как бы изнутри холста, из-за тюля мазков просматривалась его сущность, проступало его естество, просачивалась его природа… Марине стало страшно смотреть на собственное творение, в хорошем смысле этого слова.

– Неужели это сделала я? – пробормотала она.

– Вы, Мариночка и только вы. И ещё ваша любовь ко мне, – отозвался Велиор со своего кресла, – вот так вот это и работает.

«Так вот зачем тебе это было нужно, – устало подумала Марина, прикрыв глаза грязными от краски руками, – ты у нас, значит, коллекционируешь не только голых баб, но и баб, вывернутых наизнанку…»

– Насколько я понимаю, работа завершена, – как ни в чём не бывало, сказал Велиор, – остался только автограф.

– Автограф? – не поняла Марина.

– Ну, подпись на холсте. Обычно внизу – справа или слева.

Марина послушно взяла из высокого стакана с кисточками нетронутую «нулёвку», окунула в чёрную капельку на палитре и в правом нижнем углу вывела: «М.Б.»

– Что теперь? – спросила она, вытирая кисточку о тряпку.

Велиор поднял вверх указательный палец, увенчанный внушительных размеров ногтем:

– Последний вопрос.

– Валяйте.

– Вы не хотите к нам присоединиться?

– Стать ведьмой? – уточнила Марина.

– Ну зачем же там старомодно! – хохотнул Велиор. – Это всё жаргон старушки Марго! Ведьмы, это же совсем другое, поверьте мне!

В Марининой памяти всплыло морщинистое лицо в дыму.

– Нет уж, спасибо, – сказала она, – мне и так неплохо.

– Как знаете, Мариночка, как знаете. Кстати, вы ей очень понравились. После первой встречи она сказала: «вылитая я в молодости!»

Марина не хотела развивать эту тему, но любопытство взяло верх.

– А ей правда сто лет?

Велиор скорчил одну из своих бесчисленных гримас:

– Нет, конечно! Ей гораздо больше!

Марина так и не поняла, шутит он или нет. Вероятно, на её лице отпечаталась тень сомнения, потому как Велиор пустился в пояснения.

– Она, и все остальные – мои должницы, – с неловкой улыбкой сказал он, – и делают для меня всякие пустяки…

– Например?

– …например, выманивают из темноты города заблудившиеся души…

Марина ухмыльнулась:

– Вроде моей?

– Именно. Если вам действительно интересно, кто они такие, я могу рассказать вам историю каждой, но это надолго.

– Нет, спасибо, на сегодня историй достаточно.

– Как знаете… – Велиор по-кошачьи потянулся в кресле. – Ну что ж, если уж вы не хотите продолжать знакомство со мной, то позвольте хотя бы зайти за мольберт!

Вместо ответа Марина отошла от холста и устало повалилась на кровать. Велиор же занял её место и стал безмолвно и пристально, буквально сантиметр за сантиметром обследовать полотно, как будто это был не портрет маслом, а вышивка бисером.

Марине неожиданно стало холодно. Она забралась с ногами под одеяло, продолжая наблюдать за Велиором, который теперь исследовал картину с расстояния вытянутой руки. Через минуту её глаза сами собою закрылись, и невесомую Марину, словно увиденное ею в метро увечное пёрышко, понесло по тёмным и мягким волнам.

Поднявшись на гребне одной из них, она подумала, что неплохо бы всё-таки дождаться вердикта, но это было уже во сне.

* * *

Радуга росла прямо из пустой автобусной остановки, круто поднималась по свежевымытому небу вверх, до небольшого, похожего на собачью косточку облака, перемахивала через шлюз, в котором томилась усталая гружёная щебнем баржа, и с другой его стороны втыкалась в колышущуюся зелёную гущу парка Коломенское.

Марина отошла от окна. В одной её руке была горячая, размером с чашку лифчика третьего размера, кружка с кофе, а в другой – скуренная на треть сигарета. Из одежды на Марине были только очки.

Докурив и загасив сигарету в пепельницу в форме человеческого уха, Марина на цыпочках вышла из кухни. Дверь в большую комнату предательски пискнула. Марина сделала несколько шагов внутрь и остановилась перед старым обляпанным краской мольбертом, на котором стояла картина, откуда на зрителя смотрела очень похожая на Марину обнажённая девушка. Зритель без труда мог заметить в глазах девушки любовь, а в правом нижнем углу холста – размашистую подпись, из которой сильно выделялась стилизованная под скандинавские руны буква «В».

Марина перевела взгляд на стену, где висела ещё одна, немного большая по размеру картина. На ней тоже была изображена обнажённая девушка, очень похожая на Марину. Разница в том, что в глазах девушки не было любви, а в правом нижнем углу – подписи. Вместо неё был хорошо различимый издалека отпечаток большого пальца.

Марина прошлась взглядом по собственным изображениям, ещё раз убедилась, что второму автору её задница удалась больше, глотнула кофе и пошла будить первого.

январь – апрель 2015 г.

Сноски

1

Дамская сумочка (нем.)

2

Чего изволите? (фр)

3

Я русская… я хотела бы…(фр)

4

Вы будете кофе? (фр)

5

Да, мадемуазель! (фр)

6

Кредитная карта (фр.)

7

Да, мадам (фр.)

8

Фрагмент стихотворения Ивана Есаулкова «В.А.Серов Портрет С. М. Боткиной. 1899»

Content

Владислав Кетат
Московская ведьма

1. Большой город

2. Друг единственный

3. Без четверти час от «Универа»

4. Ты встретишь таинственного незнакомца

5. Хочешь, я расскажу тебе сказку?

6. Погоня, погоня, погоня…

7. Внутренняя Венеция

8. Обмену и возврату не подлежит

9. Портрет Саши Грей

10. Я рисую, я тебя рисую…

11. Цвет не пахнет

Сноски