Рене Нюберг

Последний поезд в Москву

Посвящаю эту книгу моей мужественной матери, ее изобретательной кузине и отцу, любившему мою мать.

RENÉ NYBERG

VIIMEINEM JUNA MOSKOVAAN

Перевод с финского Евгении Тиновицкой

Книга издана при финансовой поддержке FILI – Finnish Literature Exchange

В оформлении обложки использована свадебная фотография Маши Тукациер (в замужестве Юнгман). 1938 год

В книге публикуются фотографии из семейного архива Рене Нюберга и Лены Шацкой

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© René Nyberg, 2015

© Е. Тиновицкая, перевод на русский язык, 2017

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2017

© ООО “Издательство ACT”, 2017

Издательство CORPUS ®

Как создавалась эта книга

Я вряд ли взялся бы за написание этой книги, если бы не встретился со своей троюродной сестрой Леной Шацкой[1], дочерью моей рижской тетки по материнской линии, Маши.

В августе 2002-го я, тогда посол Финляндии в России, был в отпуске в Хельсинки. Мне позвонил кузен Гилель Токациер и сказал, что Лена, живущая в Израиле, сейчас тоже в Хельсинки. Мы знали о существовании друг друга, но никогда не встречались.

Я с удивлением осознал, что общий язык у нас – русский.

Мы стали поддерживать связь. Разумеется, много говорили о разных событиях в жизни наших семей.

Лена оказалась кладезем информации, поскольку у нее сохранились документы и воспоминания, которых у хельсинкских родственников не было и не могло быть. Благодаря Лене я познакомился также с нашим общим троюродным братом – живущим в Санкт-Петербурге Александром Кушнером, известным поэтом. С ним я впоследствии часто встречался и до сих пор переписываюсь.

Понемногу во мне зрела мысль – рассказать о трагедии моей матери и о том, как родители Лены – тетя Маша и дядя Йозеф – во время Второй мировой войны выжили на “кровавых землях”[2].

Я понимал, что невозможно ограничиться описанием событий 1940-х годов. Чрезвычайно важными оказались и факты биографий отцов моей матери и тети Маши – двух братьев, живших в Гельсингфорсе (Хельсинки) и Риге, городах, которые тогда входили в состав Российской империи. Их фамилии различались: брат, живший в Гельсингфорсе, – Токациер; а брат, живший в Риге, – Тукациер.

Я не ожидал многого от архивов Риги, Санкт-Петербурга или Москвы. Однако, к моему удивлению, в Риге нашлись сведения о жизни Машиной семьи. Важнейшим источником, касающимся событий в жизни моей матери и начала их с отцом истории любви, стали протоколы судебного дела, дошедшего до Верховного суда.

Все случившееся с нашей семьей и семьями наших родственников не было бы вполне понятно без проникновения в исторический контекст, без ответа на вопрос: что заставило молодых людей из еврейской семьи покинуть Оршу – маленький белорусский городок в черте оседлости – и отправиться в большой мир. То же касается и исторической ситуации, в которой жили моя мать и ее двоюродная сестра.

Я углубился в историю еврейства в России и в Латвии, а также в Финляндии. Более широкое представление о ней сформировалось благодаря трем весьма не похожим друг на друга книгам. Это, во-первых, двухтомный труд Александра Солженицына “Двести лет вместе (1795–1995)”, разносторонний, я бы даже сказал, единственный в своем роде источник, описывающий положение российских евреев. Во-вторых, это книга родившегося в России американского историка Юрия Слезкина “The Jewish century ” (в русском издании: “Эра Меркурия. Евреи в современном мире”), талантливо вписывающая судьбу российских евреев в европейский контекст.

Из литературы о Холокосте упомяну книгу Тимоти Снайдера “Кровавые земли”, резюмирующую преступления против человечества по обе стороны линии Молотова-Риббентропа, их мотивы и итоги. Из литературы о финских евреях – диссертацию Лауры Катарины Экхольм “Boundaries of an Urban Minority, the Helsinki Jewish Community from the End of Imperial Russia until the lyyos” (“Границы городского меньшинства. Еврейская община Хельсинки в период с конца Российской империи до 1970-х годов”). Исследование рассматривает, как за военные годы финские евреи превратились в финнов еврейского происхождения.

Из источников, посвященных судьбе латышских евреев, меня особенно впечатлили воспоминания Валентины Фреймане “Прощай, Атлантида”. Писательница, которой сейчас за 90 лет, рассказывает, как она выжила, скрываясь от немцев в Риге и в сельской местности.

За время работы над книгой я значительно расширил свои знания о мире, из которого происходила моя мать – мире еврейства.

Я часто слышал от еврейских друзей, что ребенок еврейской матери – еврей, на что отвечал: “Это по вашим законам”.

Солженицын основательно обдумывает этот вопрос. Он остановился в итоге на позиции израильского писателя Амоса Оза: еврей – это человек, который считает себя евреем. По мнению Солженицына, ключевыми в вопросе принадлежности к национальности являются дух и знание[3]. Я полушутя обозначил себя в соответствии с Нюрнбергским законом 1935 года “полукровкой первой степени”. Такое определение метко в своей брутальности, хотя и неполиткорректно.

Одну из глав книги я назвал “Круги пересекаются и замыкаются”. Это о кругах судьбы. А значит – и о кругах истории. О событиях, удивительным, но и закономерным образом соединяющих частную жизнь с бесконечным временем. И в этом смысле – последнего поезда не существует…

Тайна нашей семьи

Старшеклассником, а может, чуть раньше, я нашел в родительском книжном шкафу “Майн кампф” в шведском переводе. Принялся листать и изумился. На титульном листе мама желала отцу интересного чтения – причем надпись была датирована 1941 годом. Я побежал с книгой к матери. Она явно смутилась. О чем думала моя далекая от политики мать, когда писала эти слова в начале Советско-финской войны 1941–1944 годов? Какие мысли промелькнули в ее голове, когда сын напомнил ей о них? Найдя эту книгу много лет спустя, я обнаружил, что лист с посвящением исчез. Сам я не читал ее ни тогда, ни после…

Еврейское происхождение моей матери было семейной тайной и не обсуждалось с посторонними. Я узнал о нем от родителей в подростковом возрасте. Прошло немало времени, пока я осознал этот факт и всю историю моей матери. Брак с отцом означал для нее полный разрыв с родными.

Когда я рассказал своей будущей жене Кайсе, коренной северянке, с начальной школы жившей в столичном регионе, о мамином еврействе, она лишь подтвердила, что раньше не встречала евреев.

В доме моего детства говорили на двух языках. С отцом мы с сестрой говорили по-фински, с мамой – с годами все больше по-шведски. Мама хотела, чтобы мы во что бы то ни стало выучили финский, но ее ошибки в языке раздражали меня, и подростком я окончательно перешел на шведский.

Между собой родители говорили по-шведски. Отец был обычным для Хельсинки двуязычным мальчишкой: с матерью, уроженкой Хейнола, он говорил по-фински, а с отцом, родившимся в Карие (по-фински Карьяа), по-шведски. Он окончил шведскоязычную школу.

Принося мне приключенческие книги из библиотеки, мать следила, чтобы половина их была на шведском. Мне это не доставляло сложностей, наоборот, выбор становился шире.

В маминой семье преобладал шведский, поскольку ее мать, моя бабушка, выросла в Вааса[4]. Мама вместе с сестрой училась в шведскоязычной частной школе для девочек, в которую ее записали под именем Фанни – это имя естественным образом стало сначала ее вторым именем, а потом и единственным. Братья же ходили в еврейскую школу, общую для мальчиков и девочек. Дома говорили по-шведски, вторым языком был идиш[5], довольно распространенный среди хельсинкских евреев накануне войны.

Мамин идиш, если когда и существовал, остался в родной семье, его в конце концов поглотил немецкий. Шведский был языком культуры, финский – языком ассимиляции евреев вплоть до начала войны: с войной его позиция упрочилась. Даже в еврейской школе, где учились мамины братья, языком преподавания стал финский. Школьное руководство объявило, что больше не собирается поддерживать “меньшинство из меньшинств”.

Пользоваться финским на практике мама стала лишь в военные годы, когда добровольцем пошла служить в госпиталь. Солдаты смеялись над ее ошибками – она могла сказать, например, “падоснег” вместо “снегопад”, а бедная мама, в свою очередь, не понимала их диалекта.

Важность финского выкристаллизовалась для мамы во время войны. Он стал для нее опытом, объединяющим ее поколение, и важной составляющей ее интеграции в финское общество.

Выйдя на пенсию, мама стала активной участницей шведскоязычного Женского общества[6]. Однако при этом она не ощущала себя финской шведкой в полном смысле этого слова. Это различие было едва заметным в хельсинкской среде. Здесь проявлялось, хотя и подсознательно, мамино еврейское происхождение. Отрыв от старого окружения означал новую ассимиляцию, на этот раз с миром мужа. Поэтому финским необходимо было овладеть, на нем надо было говорить, и дети должны были знать финский как следует. Этим можно объяснить, почему шведский не стал для нас с сестрой “родным языком”, хотя все наше окружение было двуязычным. Технически решение пришло, когда я был в третьем классе немецкой школы – детей разделили на две группы: фин-скоязычную и шведскоязычную. Я попал в финскую, хотя стремился в шведскую, чтобы не расставаться с лучшим другом Гердом Векстрёмом.

Бабушка, которую мы называли бобе (“бабушка” на идиш), приходила к нам тайно от мужа, звала нас “майн голделе” (“мои золотки”) и выговаривала сестре за крестик на шее. Самое раннее мое воспоминание о ней относится к хельсинкской Олимпиаде 1952 года, на открытие которой мама взяла бобе. Отец входил в оргкомитет Олимпиады, так что нам достались билеты на все мероприятия.

Мы, конечно, понимали, что бобе ходит к нам не слишком тайно. В более поздние годы ее младший сын, мой дядя Якоб, провожал и встречал ее, но в дом к нам, конечно, не поднимался. Как-то раз, подростком, я из любопытства пошел проводить уже слабеющую бабушку до дяди. Тот отнесся ко мне холодно.

Не то чтобы он меня испугался, скорее просто удивился.

А сестру матери, не говоря уж о ее отце, я ни разу не видел. С двоюродными братьями и сестрами мы встречались уже взрослыми, после смерти их родителей. В школьные годы мы избегали встреч, хотя и признавали друг друга в хельсинкской толчее.

Разрыв отношений, вызванный браком моих родителей, был трагическим и бесповоротным и ничуть не сгладился за десятилетия.

Разумеется, и мой дед (зэйде – на идиш) в конце концов узнал, что его жена бывает у нас. Зэйде никак не мог понять, почему моя мать перешла в христианство. Публичное отречение от еврейства, или апостасия, видимо, и спустя годы казалось пожилому человеку величайшим оскорблением, какое только дочь может нанести отцу.

Зэйде умер в 1966-м в 86 лет. В последний день того же года умер и мой отец, которому было всего 59. Бобе в очередной раз пришла в гости и бестактно брякнула маме, что вот, мол, ей довелось-таки пережить этот брак. Мы были обижены, поскольку отец всегда относился к теще с вниманием.

Визиты бобе были маме важны, однако и утомительны. Я улавливал напряжение, витавшее в воздухе. Запомнилось беспокойство бобе, как бы дочь не накормила ее бутербродами с ветчиной. Кстати, исключать такую возможность было нельзя – ветчину мы любили, а свиная вырезка считалась у нас праздничным блюдом.

Впервые отведав приготовленных моей женой Кайсой кровяных блинчиков, я осознал, что блюда из крови были, пожалуй, единственным, чего мать – не то чтобы следуя традиции, а скорее повинуясь инстинкту – никогда не готовила. В приготовлении пищи она следовала еврейским или даже русским традициям. Это я заметил позже, побывав в России, где, например, хрен при подаче на стол всегда подкрашивали свеклой – точно так делала моя мать.

Бездрожжевой хлеб – маца – был одним из немногих еврейских кушаний, по которому скучала моя мать. Уже будучи очень пожилой, она как-то сердито заметила, что вот раньше-то у нее на Пасху всегда была маца. Впрочем, это пожелание несложно было исполнить.

Изучая протоколы Совета еврейской общины Хельсинки, относящиеся к периоду после Зимней войны[7], я наткнулся на упоминание о том, что в Финляндии невозможно было достать мацу. В итоге общине пришлось заказать мацу в Риге – хотя в Латвии уже располагались советские базы, в начале 1940 года она еще не была оккупирована. Оплачивался заказ шведскими кронами.

Маца – традиционная еврейская пища, употребляемая на Песах, и оттого имеет особое символическое значение. Александр Солженицын в исследовании “Двести лет вместе”, посвященном русско-еврейским отношениям в России, сообщает, что большевики в 1929 году разрешили импорт мацы из Кенигсберга (Восточная Пруссия). Маца была доступна до 1956 года. Однако во время антирелигиозной кампании Хрущева, который уничтожил больше церквей, чем Сталин, с ней начались перебои. В 1961-м продажа мацы была запрещена[8]. В Риге мацу перестали выпекать в 1963-м[9].

К слову, в 2013 году российская пресса сообщила, что группа олигархов во главе с Михаилом Фридманом отправилась странствовать по пустыне Негев во время Песаха в память об исходе евреев из египетского плена. Облачившись в белые одежды, странники ночевали со своими верблюдами под открытым небом и собственноручно готовили мацу на костре.

Полукровка первой степени

Я часто размышляю о судьбе матери и о том, что значил для нее разрыв с собственной верой, семьей, друзьями. Мама прожила в родительском доме 27 лет. С отцом они прожили 29 и целых 40 она вдовствовала. В 1956 году моя мать давала анонимное интервью для шведскоязычной радиопрограммы о еврействе в Финляндии: темой были смешанные браки. Брал интервью известный спортивный журналист Энцио Севон, друг отца. Этот эпизод я помнил с детства, а впоследствии нашел запись в архиве Финской вещательной компании YLE и снова услышал юный, явно взволнованный голос матери. Она рассказывала о разрыве связей с семьей и о том, что ей пришлось претерпеть давление еврейской общины. Старые друзья, по ее словам, не были настоящими, поскольку прекратили с ней всякие отношения[10].

С отсутствием родственников и друзей она смирилась. Вспоминала порой октябрь 1944-го – тогда она потеряла во время родов первенца, здорового младенца-мальчика. Отец в то время еще служил командиром роты штаба 30-й авиационной дивизии на аэродроме возле Хювинкяа (хельсинкский аэродром Малми был передан в пользование Союзной контрольной комиссии)[11]. Младший лейтенант Нюберг был демобилизован лишь в середине ноября. Мать вспоминала, что только одна из тетушек по материнской линии позвонила ей после родов справиться о самочувствии.

Уже в глубоко пожилом возрасте мама снова затронула эту тему, вспоминая, каким славным ребенком я был, и добавила: “Мне пришлось родить тебя дважды”. Я спросил, знают ли они, что означает имя Рене, которым они меня нарекли. Мама то ли не знала, то ли с возрастом запамятовала, что по-французски это значит “Вновь Рожденный” (re-né).

Не знаю, говорила ли мама с друзьями о своем происхождении, но подозреваю, что едва ли. Я заметил, что круг ее друзей после смерти отца сузился и переменился. Друзья были друзьями отца, и теперь встречи стали реже. Она свыклась с новым статусом, продолжала работать, превратилась в классическую тещу и заботливую бабушку. Ежедневно читала газеты “Хуфвудстадбладет” на шведском и “Хельсингин Саномат” на финском (с годами отдавая предпочтение первой). Но семейное табу – ее еврейское происхождение – не отпускало ее.

Помню, как кузен моей жены, пастор Тимо Хольма, за свадебным столом спросил у моей матери о ее корнях, и она ответила, что род ее происходит из Венгрии. По одной из версий, предки матери, перебравшиеся в Финляндию из Орши (ныне Витебская область), действительно имели венгерские корни. Но это не было прямым ответом на вопрос. (Я побывал в Орше в октябре 2014-го.)

Когда в 90 лет мама отправилась к врачу, невролог первым делом уточнил, действительно ли она родилась в 1910-м. Следующим вопросом было, ударялась ли она когда-либо головой и переносила ли сотрясение мозга. Мама недолго думая ответила: “Разве что в детстве, когда попала под автомобиль на Хенриксгатан, которую сейчас переименовали в проспект Маннергейма, и русские солдаты отвезли меня в хирургию”. Когда мы вышли от врача, мама заметила: “Я же не могла сказать доктору, что возвращалась с урока иврита”.

Мама, предположительно вместе с сестрой, которая была годом младше, занимались ивритом частным образом. Меламед (то есть учитель), уроки которого после несчастного случая прекратились, жил в южной части Хейкинкату – в начале века это был еврейский швейный квартал вместе с площадью Наринка (финский язык освоил так слова “на рынке”). Наринка– последнее, что оставалось от “еврейского базара” – квартала, снесенного в 1931-м. Начало квартала Хейкинкату было скромным хельсинкским аналогом Гармент-дистрикт на Манхэттене или же Хаусфогтайплац[12] в довоенном Берлине.

Частное дело, начавшееся с магазина подержанной одежды, развивалось и видоизменялось. Это была, как писала Лаура Катарина Экхольм, финская версия быстрого обогащения, перехода из маргинального слоя в средний класс[13]. Лавка отца моей матери, Мейера Токациера, располагалась в его собственном доме на площади Хаканиеми. Из окна этого дома мама видела труп белой лошади весной 1918-го. После гражданской войны Мейер, как и остальные хельсинкские буржуа, обзавелся маннергеймкой – белой ушанкой а-ля Маннергейм.

С годами история матери становилась для меня понятнее благодаря в том числе встречам с американскими евреями и позже, с развалом Советского Союза, знакомству с евреями из России. Особенно запомнился заместитель министра обороны США Дов Закхайм, состоявший в то время в браке с нееврейкой. Он подтвердил, что знаком со многими рожденными в смешанном браке полукровками, и добавил: важно понимать, что мы все are eligible for Auschwitz – то есть евреи в степени, достаточной для того, чтобы попасть в лагерь смерти.

Я упоминал уже, что привык шутя называть себя полукровкой первой степени – в соответствии с Нюрнбергским расовым законом 1935 года: двое из родителей моих родителей были евреями. Однажды шутка пришлась не к месту. Я встречался в Тель-Авиве с немецким послом, одним из ведущих специалистов Германии по Израилю. Я рассказал ему, что не воспитывался в еврейской культуре и не ощущаю себя евреем, но при этом являюсь типичным полукровкой первой степени. Посол изменился в лице. Я понял, что выражение было слишком резким и даже могло быть воспринято как оскорбительное и критическое по отношению к Германии. Как важно чувствовать тонкости!

Мой одноклассник Кристиан Бьорклунд, в свою очередь, вспоминает выражение, однажды сорвавшееся с языка пастора немецкой общины, преподавателя религии в старших классах Герта Зентске[14]: “Тут вам не еврейская школа!” Преподаватель был возмущен шумом и беспорядком в классе. Кстати, под “еврейской школой” изначально имелась в виду синагога, называвшаяся на идиш “шуль”, дословно – “школа”, где дети громко повторяли за меламедом строки из Торы[15]. Родившийся в Бреслау Зентске был типичным протестантским пастором, не терпевшим беспорядка.

Кристиан впоследствии употребил это выражение в Германии – беседа тут же оборвалась. Современные немцы цепенеют, когда кто-то отклоняется от проторенной политически корректной тропы. Корректность – их отличительная черта. Особенно это касается евреев и всего, что связано с еврейством.

Немецкая школа

Мы с сестрой ходили в немецкую школу – без преувеличения лучшую языковую школу Хельсинки и превосходное образовательное учреждение. Помимо финского аттестата выпускники получали немецкий аттестат.

Школьником я мало об этом задумывался, но впоследствии заинтересовался причинами, которыми был продиктован родительский выбор. Родители объясняли его компромиссом между финской и шведской школами. Уже гораздо позже, когда мама была сильно в годах, я спросил, не из мести ли своему отцу она определила меня в немецкую школу. Мама, конечно, отрицала это. Однако ей самой посещение немецкой школы, по ее собственным словам, было неприятно. А мамин младший брат, по воспоминаниям моего кузена Гилеля Токациера, и в 1950-х годах не покупал даже немецких карандашей[16].

Лучшим моим школьным другом был Герд Векстрём, сын бывшего эсэсовца. Бывшим эсэсовцем был и наш сосед – для послевоенного Хельсинки это не редкость.

Со школьных времен врезался в память эпизод, когда Герд показал мне небольшой вымпел со свастикой, хранившийся в комоде. Не то чтобы меня это ужаснуло, просто запомнилось.

С Гердом мы были неразлучны, и когда в школьные годы влипали в истории, родителей наших вместе вызывали к директору. Как-то весной мы прогуляли пару дней – подрабатывали в порту, после чего нас поймали с поличным. Классная руководительница попеняла матери за мое отвратительное поведение, и это стало большой ошибкой. По словам отца Герда, моя мать ощерилась, точно львица, и спросила ледяным тоном: “Фрау Кюн, а у вас много детей?” Она прекрасно знала, что наша классная не замужем – таков был удел многих немок после войны.

Отец Герда – из тех редких финских эсэсовцев, которые осенью 1944-го перешли на сторону Германии. Он вернулся после войны в Хельсинки с женой-австрийкой и родившимся в Граце Гердом, был осужден за дезертирство и разжалован. Тор-Бьорн Векстрём был также одним из тех редких финских эсэсовцев, чье имя упоминается в связи с особой жестокостью немецкой армии на Восточном фронте[17].

У отца тоже имелся знакомый эсэсовец – Унто Парвилахти. Он как-то провел вечер, затянувшийся за полночь, у нас дома на улице Линнанкоскенкату. Это был 1956 год, Парвилахти только что освободился из советского лагеря, в который попал осенью 1945-го. Финский министр внутренних дел Юрьо Лейно по требованию советской контрольной комиссии выдал СССР Парвилахти в группе из 25 человек. Там были и русские эмигранты, и люди без гражданства. Их называли “группа узников Лейно”.

Я хорошо запомнил этот визит. Хотя меня и прогнали спать, я подслушивал под дверью. А вот мама, напротив, совершенно забыла о нем (позднее я у нее спрашивал).

Парвилахти, в прошлом носивший фамилию Боман, ровесник отца. Во время Зимней войны они вместе служили в 36-й летной эскадрилье, базировавшейся на аэродроме Хельсинки-Малми. Парвилахти был одним из наиболее известных эсэсовцев и возглавлял отдел связи финского добровольческого батальона СС в Берлине. Его книга “Сады Берии” произвела фурор – это был один из первых рассказов очевидцев о сталинском ГУЛАГе.

Я перечитал “Сады Берии” в 2002-м. Тогда я, будучи послом в Москве, отправился в командировку в Норильск – затерянный в арктической тундре город шахтеров и металлообработчиков. А летел я туда на самолете, принадлежавшем Александру Хлопонину – губернатору Таймыра, а позднее – Красноярского края. Из-за “черной пурги” мы не смогли добраться до точки назначения и приземлились в Игарке. Хлопонин с подчиненными полетел в Норильск на вертолете, меня же из-за неопределенности с транспортом оставили в Игарке, заключенных которой Парвилахти описывает в своей книге.

И вот, вернувшись из Игарки в Москву, я нашел на своем столе решение Комиссии российского правительства по реабилитации жертв политических репрессий. В нем предъявленные Парвилахти обвинения были признаны беспочвенными.

Я сразу пригласил на ужин председателя комиссии, отца перестройки и ближайшего коллегу Михаила Горбачева – Александра Яковлева. Поднимаясь по лестнице финляндской резиденции, он, прихрамывая, заметил насмешливо о своей хромоте: “Ленинградский фронт”. Я тут же спросил, с финнами или с немцами он воевал. Он с улыбкой заверил, что с немцами.

В немецкой школе мамины еврейские корни никого не интересовали. Школа была многонациональной, большинство учеников – финны, хотя попадались и выходцы из Петербурга (эмигрировавшие после революции) и стран Балтии. В моем классе учились две русские девочки из эмигрантской семьи, для которых с еще одним нашим одноклассником проводили отдельный урок по православию. А Герд, в свою очередь, посещал уроки религии с католиками. Помню, что в начальной школе у нас был учащийся-еврей. В 1920-1930-х евреев в немецкой школе по понятным причинам уже не было[18].

Школьный историк упоминал о драках в 1930-х годах между нашими учениками и учениками расположенной по соседству еврейской школы – разнимали их директора[19].

Школьное здание, построенное на Малминкату, 14 в 1933 году, поначалу называлось Гинденбург-Хаус, следы этого имени, если присмотреться, можно и сейчас разглядеть на фасаде. Вне всяких сомнений, немецкая школа тогда заметно выделялась своей немецкостью, хотя и не была полностью нацистской. Об этом заботился директор Филипп Крамер, который всегда придавал особое значение христианским ценностям[20].

Школа наша была воистину трехъязычной, поэтому для изучения родного (финского/шведского) и второго государственного языка классы были поделены на две группы. Остальное преподавание – от математики до рисования и музыки – велось на немецком. Примерно треть моего класса была шведскоязычной. Поскольку школа придавала особое значение финскому аттестату, финский язык в шведскоязычной группе преподавала Хенке Перльман – решительная дама, которая крепкой рукой изгоняла грамматические ошибки из учеников.

Хенке Перльман была еврейкой, в Зимнюю войну моя мать провела несколько месяцев в эвакуации вместе с ее старшей сестрой, Шевой Перльман. Мир тесен, а Хельсинки был еще теснее. Количество евреев в Финляндии по самым оптимистичным расчетам не превышало 2 тысяч. В 1930-м в Хельсинки жило 219 еврейских семей (1132 человека)[21].

Немецкие учителя, вернувшиеся с войны совсем молодыми, вспоминали о пережитом и рассказывали о Stunde Null[22] – переломном моменте, наступившем после полного поражения Германии. О Холокосте[23] в начале 1960-х заговорили. А политика преодоления прошлого началась в Германии, в Австрии же такой попытки и вовсе не произошло[24]. Основательное копание в себе началось только после длившегося пять лет – с 1958-го по 1963-й – Франкфуртского процесса[25]. Благодаря ему слово “Освенцим” стало символом уничтожения еврейского народа. Ранее же название этого концентрационного лагеря едва ли было известно в Германии[26]. Студенческие волнения 1968-го в Германии и последующее возникновение террористических организаций были в каком-то смысле отцеубийством. Немецкая молодежь взбунтовалась против старшего поколения, отказавшегося расплачиваться за свое прошлое.

Слово “Холокост” стало символом гибели евреев после одноименного американского фильма, вышедшего в 1978 году. В 1979-м слово было признано в Германии словом года[27].

Профессор Йельского университета Тимоти Снайдер подчеркивает в своей основополагающей монографии “Кровавые земли”[28], что в умах европейцев Холокост связан преимущественно с Освенцимом и гибелью западноевропейских евреев. На самом же деле основная тяжесть пришлась на территории восточнее границы Молотова-Риббентропа, откуда немцы не утруждались вывозить евреев в концентрационные лагеря: их уничтожали прямо на месте или же изнуряли непосильным трудом.

История в моей немецкой школе преподавалась на высшем уровне. Только позднее я понял, что благодаря в особенности нашему преподавателю истории и немецкого Вольфгангу Ванкелю я на всю жизнь получил прививку от какой бы то ни было идеологии.

Запомнилось написанное им на доске “уравнение”. Ванкель перечислил сначала заслуги Гитлера – от автобанов до искоренения безработицы. Потом взял перечисленное в скобки и написал перед ними, отделив знаком минус, слово “война”, которое сводило на нет все плюсы. Родившийся в Нюрнберге Ванкель во время войны находился в Норвегии, однако брат его погиб на Восточном фронте.

У преподавателей финского и шведского была важная роль. В их задачу входило вложить в нас знания о финском обществе и особенно о современной истории. С этим они блестяще справились. Хорошо запомнилась преподаватель финского, магистр Ауне Сёдер-ман, в девичестве Туомела. Во время войны она была на фронте, а после войны училась вокалу в Цюрихе.

Преподаватель шведского, Фолке Вагнер, был чудесным человеком, впоследствии он перешел работать в промышленность. Его отец прибыл в Финляндию в 1918-м в составе дивизии генерала Рюдигера фон дер Гольца[29] и осел в стране. С Фолке Вагнером мы читали “Рассказы прапорщика Столя” Рунеберга[30] по-шведски! Самого Фолке печалило только одно обстоятельство: он не мог позволить себе ничего шикарнее “Шкоды”, а коллеги-немцы гордо разъезжали на “Фольксваген-жуках”.

Ученик хельсинкской немецкой школы изучал немецкий и должен был глубоко погружаться в немецкую культуру и историю. Но в 1950-1960-х мы не отождествляли себя с Германией. Напротив, дух времени подчеркивал нашу финскую идентичность. Сам я не был знаком с Германией и впервые побывал там только студентом.

“Мать – еврейка, но посещал немецкую школу”

Став взрослым, я обычно тоже не рассказывал о еврейском происхождении матери. Во время работы в Министерстве иностранных дел я столкнулся с упоминанием о нем лишь однажды. Тот случай запал в память.

Посол Яакко Халлама летом 1974-го ушел в отпуск, и нам с моим московским начальником, советником посольства Арто Мансалой, пришлось открыть его сейф. Зачем мы его открывали и что искали, я забыл. Как бы там ни было, одна из бумаг, лежавших наверху стопки, слетела на пол. Я поднял ее. Это оказалась характеристика на молодого дипломата Нюберга, которую Халлама направлял заместителю статс-секретаря Юрьё Ваананену.

Я успел прочесть начало, после чего Мансала подхватил листок и закрыл сейф. Позже, уже выйдя на пенсию, Мансала выдал мне из архива министерства копию этой характеристики. Халлама в ней называет меня “интересным явлением” и конкретизирует: “мать – еврейка, однако посещал немецкую школу”[31].

Вторая история, о которой я размышлял не один год, не касалась меня лично, я стал лишь свидетелем, будучи помощником заместителя статс-секретаря Министерства иностранных дел Кейо Корхонена в 1979–1982 годах. После того как посол Финляндии в ООН Макс Якобсон не занял пост генерального секретаря ООН в 1971-м, его подвергли критике крайние левые, известные журналисты и представитель Министерства иностранных дел, историк Юхани Суоми. Хотя еще не все советские архивы открыты для пользования, можно предположить, в чем было дело: Советский Союз не хотел видеть в этой должности активного и одаренного финского дипломата. Еврейское происхождение Якобсона сыграло лишь второстепенную роль. Однако антисемитизм, вспыхнувший в Советском Союзе с новой силой после Шестидневной войны 1967 года, придал критике Якобсона и такой оттенок. Это не прошло незамеченным в Финляндии.

Позднее газета “Хельсингин Саномат” воспользовалась отголосками этой истории, попросив Якобсона, ведущего свою колонку, отозваться на многотомную биографию президента Урхо Кекконена, которую писал в тот момент Юхани Суоми. Критика оказалась убийственной.

Якобсон был ближайшим другом и коллегой Кекконена. Он занимался вопросами внешней политики с конца 1950-х и был одним из немногих умевших сохранять дистанцию в отношениях с президентом. Помню, как однажды Кейо Корхонен запретил Юхани Суоми подкалывать Якобсона в одной из своих статей библейской цитатой: “Толос Иакова, а руки Исава”. В цитате сквозил содержащий антисемитизм намек на советское посольство. Даже в книге, опубликованной в 2013 году, Юхани Суоми упоминает, что “Якобсон отрицательно относился к Советскому Союзу”.

Резидент КГБ в советском посольстве Хельсинки, генерал Виктор Владимиров, вступив в должность в 1977 году, первым делом сменил посла, и Владимир Степанов покорно переместился в Петрозаводск. Вдобавок Владимиров начал активно поддерживать связи с самыми влиятельными финнами, в том числе с крупным промышленником Пяйвиё Хетемяки, который, в свою очередь, представил его Якобсону.

После первой встречи в 1977 году Владимиров охарактеризовал Якобсона и его отношение к Советскому Союзу так: “Макса Якобсона нельзя назвать другом СССР, но и врагом он не выглядит, хотя некоторые сотрудники советского посольства в Хельсинки утверждают обратное”. В своих воспоминаниях Владимиров описывает Якобсона уважительно, даже почтительно, постоянно цитирует и комментирует его записи.

Еще одним гражданином СССР, влиявшим на политику Финляндии, был известный финнофоб Владимир Федоров, работавший и в советском посольстве, и в ЦК КПСС.

Поддерживавший оставшихся в меньшинстве коммунистов Федоров дал журналисту ТАСС, впоследствии получившему финское гражданство, такой совет: относиться к Финляндии как к врагу, поскольку это облегчает ведение дел.

Юхани Суоми знал, что делает, но вряд ли понимал, что делает. Сейчас, спустя время, вызывает удивление, что Суоми, который был на тот момент ведущим толкователем советско-финских отношений и в особенности Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, не распознал элемента антисемитизма, содержащегося в критике, исходившей от советского посольства. Это было частью брежневской внутренней и внешней политики, не имевшей отношения ни к Финляндии, ни к Максу Якобсону. Юхани Суоми был постоянно на связи с полицией безопасности, следившей за тем, что происходит вокруг советского посольства.

Запомнилось сообщение, с которым вечно беспокойный Юхани Суоми выступил на собрании политического отдела в сентябре 1981-го. Кекконен тогда как раз заболел и ушел в отставку. Имевший связи с советским посольством Суоми был очень встревожен и причитал: “Ой-ей, как это не вовремя!” Спустя год не стало и Брежнева.

Позже я имел возможность сравнить Владимирова с его коллегой Вячеславом Трубниковым, на пару десятков лет моложе. Оба были взращены андроповским КГБ. Когда Владимиров вернулся из Финляндии в Москву, Трубников только начинал в 1984-м резидентом КГБ в Нью-Дели. Он сменил Евгения Примакова в должности директора Службы внешней разведки (в прошлом Первого главного управления КГБ СССР) в 1996–2000 годах, был генералом армии. Я встречался с ним, когда он работал первым заместителем министра иностранных дел России в 2000–2004 годах.

Мы познакомились получше в связи с международными делами, и осенью 2013-го я привел его в Хельсинки на званый ужин. Там были промышленники, дипломаты и ученые. Трубников охарактеризовал внешнюю разведку КГБ так: “Нам платили в КГБ за то, чтобы мы рассказывали, как обстоят дела”.

Убийство чести. Хельсинки. 1930-е годы

Мои родители Фейге (Фейго, Фанни) Токациер и Бруно Нюберг познакомились, по всей видимости, еще в 1934 году. На прекрасном кольце с аквамарином, перешедшем по наследству к моей жене, выгравирована надпись: “6.1.1935 Б”. У моей жены хранится и обручальное кольцо – платина с бриллиантом – с гравировкой: “3.12.1936 Бруно”. Отец был спортсменом и первым председателем Союза тяжелоатлетов Финляндии. В 1952-1960-х он был президентом Всемирного тяжелоатлетического союза. Спортом занимались и трое братьев моей матери. Младший, Якоб, и один из близнецов, Мейшу (Мозес), занимались тяжелой атлетикой. Второй брат-близнец, Мему (Абрам), был известным спринтером.

Бруно влюбился в красавицу сестру, и это обеспокоило их отца, Мейера Токациера. Он отправил Фейго в Ригу, к своему брату Абраму Тукациеру, в семье которого воспитывались четверо дочерей. Старшая, Маша (Мария), была на пару лет моложе моей матери, и кузины дружили с давних пор. Лето 1929-го мама провела в Риге, следующим летом Маша гостила в семье дяди в Хельсинки.

Поскольку в Хельсинки жило всего чуть более 200 еврейских семей, найти подходящего жениха было нелегко. В Риге еврейское население было куда больше (на 1940 год около 50 тысяч). Расчет был на то, что в музыкальных кругах Риги отыщется потенциальный жених. Маша окончила весной 1936-го Рижскую консерваторию по классу преподавания игры на фортепиано. На концерте по случаю окончания учебного года Маша, по свидетельству местной русскоязычной газеты, играла Первый фортепианный концерт Рахманинова фа-диез минор “и имела большой успех”[32].

Весной 1937-го мама с Машей жили в одной комнате просторной квартиры Тукациеров в Риге. Мама рассказала Маше о своей тайной помолвке с Бруно. Маша дала совет: “Если любишь Бруно, слушай только свое сердце”. Бруно запомнил это и поблагодарил Машу, когда они встретились в 1957 году в Юрмале. Маше особенно запомнилась фраза Бруно о том, что у Фейго красивые руки.

В Риге мама выучила немецкий и до конца жизни говорила на нем с очаровательным прибалтийским акцентом. “Livet vаr gott i Riga” (“Жизнь в Риге была прекрасной”), – часто повторяла она уже в старости. Однако еврейского мужа она там не нашла и возвратилась в Хельсинки. В августе 1937-го они с Бруно поженились.

Мама знала, что делает, но не предполагала, каковы будут последствия.

Мама собрала вещи, покинула дом на Лённротинкату и отправила отцу телеграмму: она вышла замуж за Бруно и отправляется в свадебное путешествие в Стокгольм. Мейер немедленно отнес в полицию заявление о том, что его дочь сбежала, похитив из кассы деньги, принадлежащие семейному бизнесу.

Полиция задержала мою мать на причале в Турку, когда она садилась на паром. Свадебное путешествие не успело даже начаться. Близнецы предоставили в распоряжение полиции отцовский “Паккард”, и маму среди ночи привезли обратно в Хельсинки. Несмотря на протесты братьев, отец тоже поехал с ними. В Хельсинки беглянку заключили под стражу.

Атмосфера во время полицейского допроса, состоявшегося на следующий день, была более чем напряженной. Из протокола следует, что особенно сыпал оскорблениями Абрам, говоря, что лучше убьет сестру, чем увидит ее замужем за Бруно. Впоследствии в суде он это отрицал. Сестра матери, Рико (Ривке), тоже присутствовавшая при допросе, назвала сестру шлюхой и добавила: “Лучше бы ты умерла и никогда не рождалась”, после чего ей велели покинуть участок.

Абрам угрожал моему отцу физической расправой. Из протокола следует, что сотрудник угрозыска Вяхтер, услышав угрозы Абрама Тукациера, посоветовал моему отцу обзавестись оружием. Такие слова из уст полицейского в сегодняшней Финляндии трудно понять. Отец последовал совету – маузер 1914 года, который он приобрел, до сих пор хранится у меня, правда, в нерабочем состоянии. Когда началась Зимняя война, отец оставил оружие матери в квартире на Меримиехенкату на столике в прихожей. Мама рассказывала потом, что всегда старалась обходить его стороной.

Уже на причале в Турку горячий Абрам махнул рукой на якобы похищенные деньги и подтвердил, что важнее всего было “привезти Фейго обратно в Хельсинки”.

Когда дело рассматривалось в городском суде, ложное обвинение испарилось, и все повернулось против обвинителей. Мейера обвинили в незаконном лишении свободы и приговорили к семи месяцам условного заключения. Процесс шел в четыре заседания. Апелляционный суд Турку в июле 1940-го заменил условный срок реальным, что подтвердил Верховный суд в мае 1941-го.

Когда 22 августа 1937 года, в воскресенье, Фейго освободили из полиции, Абрам позвонил в участок и соврал, что у Мейера сердечный приступ и он умирает. Фейго привезли вместе с инспектором уголовной полиции на Лённротинкату для перекрестного допроса (отца и дочери). Но из-за состояния здоровья отца план не удался. Как зафиксировано в протоколе, Фейго плакала, держала лежащего в кровати отца за руку. Он повторял: “Ты никуда не поедешь”, а Фейго отвечала согласием.

Мотивы Мейера были ясны, и он открыто сообщил о них в заявлении. Он хотел любым способом предостеречь дочь от “судьбоносной “ошибки. Он обвинял дочь в том, что она опозорила его. Фейго в своем заявлении подтверждает, что отец прибегнул к заведомо ложному доносу, чтобы помешать браку, который, по его мнению, не только вел к разрыву с верой, но и сулил дочери в будущем лишь несчастье. По мнению Фейго, полиция была введена в заблуждение с целью “разлучить меня с мужем и против моего желания принудить меня вернуться домой”. Она добавляет, что заявления о хищении, если о таковом и шла речь, полиции сделано не было.

Процветающий магазин мужской одежды Мейера был типичным еврейским семейным бизнесом. Невозможно, утверждала Фейго в суде, рассматривать внутрисемейные конфликты в суде. Хищение было придумано лишь для того, чтобы вовлечь в дело полицию. “Все мое преступление заключалось в браке с христианином”, – утверждала моя мать.

Согласно протоколу, Фейго более месяца находилась в отцовском доме на Лённротинкату, где проживали и остальные четверо взрослых детей. Отец отрицал обвинения дочери в том, что держал ее дома помимо ее воли. Единогласно отец и дочь утверждают, что Фейго покинула Лённротинкату 3 ноября 1937 года и отправилась к Бруно на Меримиехенкату. Что произошло за эти пять с лишним недель, выяснить уже не удастся. В чем в реальности заключалось “лишение свободы”, вменяемое Мейеру в вину, также остается неясным. Ничто не указывает на то, чтобы к дочери применялось физическое насилие, однако психологического, если вдуматься, хватало. Фейго утверждает в заявлении, что ее удерживали в родительском доме силой и угрозами, пока она не набралась смелости и не сбежала.

Если бы Фейго захотела после всего вышеописанного развестись с Бруно, ее было бы несложно понять. Но 27-летняя Фейго была верна своему решению. Она ушла из отцовского дома в дом мужа. До этого они два года были тайно помолвлены. Это был окончательный разрыв с семьей и старым миром. И Фейго ни разу не оглянулась.

Моя мать пережила своих братьев и сестер. Во время Зимней войны она однажды встретила своего отца в бомбоубежище. Мейер взглянул на дочь и произнес: “Чтоб тебя убило первой же бомбой!”

Помиловали Мейера или приговор был исполнен? Я слышал от родителей, что Мейера помиловал президент республики. Тем не менее я не нашел в архивах ни подтверждения этому, ни сведений о тюремном заключении Мейера. В приложенном к решению Верховного суда особом мнении одного из судей предлагалось сократить срок наказания до шести месяцев. В таком случае Мейеру не пришлось бы отсиживать присужденный ему срок в соответствии с принятым 8 мая 1940 года законом о “помиловании некоторых преступников”[33]. Можно предположить, что военное положение спасло 61-летнего Мейера от такого позора![34]

Под старость мама часто вспоминала о своей матери и редко – о братьях и сестрах. Уже в очень преклонном возрасте она однажды призналась, что простила отца, поскольку тот не мог поступить иначе. Он был пленником своей веры. Мне же часто приходит на ум, что отец и дочь во многом друг друга стоили: оба имели сильный и неуступчивый характер.

Когда маме было уже за 90, я привез к ней в гости племянника, Бена Грасса. Зрение у нее к тому времени ослабело, но все же она разглядела Бена из-за затемненных очков и тут же перешла к делу – спросила по-шведски: “Бен, ты женился на христианке? И как к этому отнеслась твоя мать? Это же все равно что плевать в собственный стакан”. При этом мама, разумеется, знала, что жена Бена перешла в иудаизм и воспитывала их троих детей в еврейской вере. Бен, в прошлом исполнительный директор крупного предприятия, как мальчишка сидел на краешке стула и со всем соглашался. Этот визит был важен, поскольку Бен желал примирения. Своим приходом к тетке он подтвердил это.

Семья матери одобряла Бруно до тех пор, пока он был лишь приятелем братьев. Но как только он стал интересоваться дочерью (“моей умнейшей и прекраснейшей дочерью”), как повторял в ужасе Мейер, он сразу превратился во врага. Мейер утверждал в суде, что даже не знаком с Бруно.

Интересно также, что только один из близнецов, Абрам, а также сестра, Рико, проявили агрессию. Следователи, конечно, упоминают в своих записях обоих близнецов, однако Мозес, согласно судебным протоколам, оставался безучастным. Фейго, впрочем, в своем заявлении упоминает о давлении со стороны обоих братьев – то есть близнецов, поскольку младший из братьев, Якоб, в бумагах ни разу не упоминается.

По данным архива Союза тяжелоатлетов Финляндии, осенью 1937-го Мозес Токациер занимал должность фининспектора союза. На октябрьском собрании решено было попросить его проверить также счета за следующий год. На том же собрании союз одобрил в качестве одного из новых членов еврейскую “Маккаби”, состоящую из 40 участников. Самыми видными спортсменами команды были Якоб и Мозес Токациеры. Оба брата продолжили карьеру в тяжелой атлетике и после замужества сестры.

Якоб Токациер в 1941-м завоевал первенство на чемпионате стран Северной Европы, став первым победителем из Финляндии в тяжелой атлетике. Второй из братьев, спринтер Абрам Токациер, также оставил след в спортивной истории Финляндии. На соревновании, посвященном открытию Олимпийского стадиона в Хельсинки весной 1938-го, судьи присудили ему четвертое место, хотя камера на финише зафиксировала его абсолютную победу в беге на юо метров. Писатель Чёль Весте снова привлек к этому событию внимание общественности в 2013 году в своей книге “Иллюзия 38”. Хотя “Хельсингин Саномат” на следующий же день опубликовала снимок, сделанный камерой, решение судей не было отменено. Благодаря шуму, поднявшемуся после книги Весте, Спортивный союз Финляндии в 2013 году пересмотрел дело и опротестовал старое решение. Это, вероятно, единственное событие подобного рода в истории спорта. Оно также является ярким примером антисемитизма, царившего в Финляндии в 1930-е годы. Абрам не хотел допустить брака своей сестры и христианина, а через восемь месяцев Абраму не позволили победить христианина на беговой дорожке.

Разрыв Фейго с семьей был подобен убийству чести, хотя до настоящего убийства, несмотря на угрозы, не дошло. Семья объявила Фейго умершей и полностью исключила из своей жизни.

На самом деле брак еврейской девушки с иноверцем не был чем-то исключительным, скорее наоборот, это была обычная история, и все ее участники твердо знали, как в таком случае следует поступать. В обжаловании, адресованном Верховному суду осенью 1940-го, Мейер полагает, что брак, заключенный его дочерью с христианином, навлекает на него позор, выставляет его в максимально дурном свете и является ошибкой. Исходя из того, что я слышал, Мейер признал бы моего отца, “если бы он даже был дворником, главное – евреем”.

Брак еврейки с неевреем означает с точки зрения ортодоксального иудаизма “необратимую утрату неприкосновенности и святости”. Это также ведет к отлучению от религии, разрыву связей и символической смерти[35].

Заявление Мейера и в особенности предъявленное дочери обвинение в том, что она опозорила отца, – это практически слово в слово жалоба главного героя “Скрипача на крыше”, Тевье-молочника. Его дочь Хава также вышла замуж за христианина, но в отличие от Фейго попыталась вернуться к отцу. Когда ее сестра просит у отца снисхождения к ней, отец произносит: “А боль, которая по сей день сжимает мне сердце, когда я вспоминаю, что она с нами сделала, на кого нас променяла!”[36]

“Тевье-молочник” Шолом-Алейхема известен в основном благодаря бродвейскому мюзиклу “Скрипач на крыше”, в котором сюжет подвергся изменениям и стал более оптимистичным. Написанная же на идиш книга замечательно свидетельствует о трагическом моменте из жизни штетла, еврейского местечка в дореволюционной России. Одна из дочерей Тевье вышла замуж за революционера, вторая – за бедного портняжку, третья увлеклась донжуаном, забеременела и покончила с собой, четвертая отдалась спекулянту, который, потеряв все, уехал в Америку. Пятая же дочь, Хава, вышла замуж за русского, то есть христианина, и именно от нее отрекся отец. Семья отсидела предписанную традицией шиву – семь дней скорбела по живому ребенку.

То же самое произошло в семье Токациеров в Хельсинки в 1937 году. Отец читал в синагоге кадиш скорбящих – поминальную молитву, семья отсидела шиву. Сидение шивы также подразумевает прием соболезнований и слов утешения от друзей и родственников. Интересно, кто осенью 1937-го приходил высказать Тукациерам соболезнование в связи со смертью живой дочери?

Журналист Рони Смолар обосновывает решение семьи с точки зрения ортодоксального иудаизма: “Для семьи ортодоксального еврея женитьба ребенка на нееврее равносильна его смерти. Так же как и по умершему, по нему надлежит скорбеть в течение 11 месяцев: носить траур, читать в синагоге соответствующие молитвы; такой изменивший вере ребенок выносится за пределы семьи. Его просто более не существует”[37].

Финские законы тем не менее не признают отлучения от наследства. При составлении описи наследства Мейера Токациера в мае 1966-го моя мать была включена в число наследников, хотя ее интересы пришлось защищать адвокату.

Снятый в 1986 году фильм “Мы всегда говорим “До свидания” повествует о судьбе американского военного летчика (его играет Том Хэнкс). Он получает ранение в Северной Африке, его отправляют долечиваться в Иерусалим, где он встречает девушку из рода ладино. Ладино – ортодоксальные евреи, в XVI веке покинувшие Испанию и сохранившие язык, так называемый еврейско-испанский. Связь молодых приводит к разрыву девушки с семьей. Особенно сурова мать, а братья буквально в гневе рвут на себе рубахи. Правда, один из братьев защищает сестру и иронически предлагает братьям: ну что, давайте теперь закидаем ее камнями? Отец проявляет больше понимания, но и он спокойно заявляет: “Если выйдешь замуж за христианина, ты мне больше не дочь”. Я рассказал об этом фильме матери, тогда уже довольно пожилой. Дослушав, она заметила: “Это кино про меня”.

В школьные годы я несколько раз ходил в кино с одной из троюродных сестер по материнской линии. Ее отец был из тех немногих родственников, с которыми мои родители поддерживали отношения. Сестра однажды пригласила меня на встречу еврейской общины в синагогу. Мама категорически запретила мне туда идти и выразила надежду, что пока она жива, ноги моей не будет в этом месте.

Первая синагога, которую я увидел изнутри, была Ленинградская хоральная синагога летом 1971-го, там же я впервые услышал обращение на идиш и ответил по-немецки.

Я уважал желание матери и впервые побывал в синагоге Хельсинки только после ее смерти. Однако задолго до того я попросил кузена Гилеля Токациера отчитать по матери поминальную молитву – кадиш скорбящих, когда придет ее час. Не столько из религиозных соображений, сколько потому, что мой дед прочел его по еще живой дочери.

В игру вмешался случай. В декабре 2006-го, когда моя мать скончалась, я был в Берлине и собирался в Мюнхен. И потому сразу же, узнав о смерти, я попросил своего друга, профессора истории университета Бундесвера в Мюнхене Михаэля Вольфсона, прочитать кадиш по моей матери, а вернувшись в Финляндию, попросил и кузена Гилеля сделать то же в синагоге Хельсинки.

По всей вероятности, мама осенью 1937-го посещала еврейскую общину.

Я помню рассказ отца о том, как рабби Симон Федербуш ужасался решению “дочери Сиона”. По инициативе Федербуша общество организовало 25 ноября 1937 года в еврейской школе совместного обучения беседы на тему смешанных браков. На всякий случай в приглашениях, раздаваемых членам общины, было напечатано: “Присутствие молодежи обязательно”. Еврейская спортивная команда “Маккаби” выступила в том же духе и в суровом циркуляре в апреле 1938-го напомнила, что заключившие смешанный брак члены команды не смогут более принимать участия в ее деятельности[38].

Федербуш возглавлял общину в 1930–1940 годах. Интеллектуал, получивший высшее образование, учившийся в Вене, избранный в польский Сейм ортодоксальный еврей и ярый приверженец сионизма, он возражал против преподавания идиш в еврейской школе Хельсинки. Но в феврале 1940-го, во время Зимней войны, раввин покинул свою паству и бежал в Америку[39]. Это событие отражается в протоколах еврейской общины на протяжении всего 1940 года. На одно из писем, которое содержало призыв как можно скорее вернуться к исполнению своих обязанностей, датированное 9 февраля 1940 года, Федербух отвечает рукописным письмом на элегантном немецком, где в изящных выражениях отрицает право совета общины давать советы ему.

Социализация в финском обществе

Евреи, жившие в Финляндии, только по прошествии обеих войн стали финскими евреями, то есть частью финского общества, хотя уже с начала прошлого столетия занимали важное положение в истории столицы[40]. Еще в период между войнами евреи считались чуждым элементом. Владевшие несколькими языками, просионистски настроенные, урбанизированные – это было особое, занятое в основном торговлей меньшинство, чей уровень образования превышал уровень образования коренного аграрного населения. Сионисты подчеркивают, что именно благодаря образованию евреи смогли оставить такие традиционные для них занятия, как торговля одеждой и пушниной[41].

Благодаря владению шведским финские евреи ощущали большую близость к Швеции, чем к Прибалтике, где евреи говорили в основном на идиш.

Отсутствие в Финляндии еврейской школы ускорило ассимиляцию[42]. Финские евреи отличались от ранее сформировавшейся и более крупной еврейской диаспоры в Швеции еще и тем, что за редким исключением были выходцами из России и остались в Финляндии после службы в русской армии[43].

Солдаты-евреи имели данное царем право остаться жить в местности, где закончили службу. Финские евреи были типичной транснациональной группой населения, чья история не ограничивалась Финляндией: у многих из них были сильны родовые связи, в особенности с Россией, а также – вплоть до самой революции – с русской армией. Лишь по закону от 1 января 1918 года они получили финляндское гражданство. Моя мать, родившаяся в Гельсингфорсе (Хельсинки), стала финляндской гражданкой 3 января 1920 года в возрасте девяти лет.

Отношение к прибывающим в Финляндию евреям и их стремление стать финляндскими подданными его величества освещены в истории достаточно основательно. Одним из интересных моментов, затронувших и семью моей матери, было данное незамужним еврейкам право оставаться в Финляндии. До этого они, не являясь финляндскими подданными, по достижении совершеннолетия должны были вернуться в “местность, откуда были родом” – где скорее всего никогда и не бывали. “Местность, откуда они были родом” определялась по последнему месту службы отца и находилась где-то в Российской империи. Поэтому брак с солдатом-евреем, получившим право остаться, был самым верным способом также остаться в Финляндии.

По свидетельству Лауры Катарины Экхольм, согласно протоколам полиции, это была самая распространенная причина еврейских браков в Финляндии[44]. Как пишет Рони Смолар, незамужние еврейки стекались из прибалтийской провинции в Финляндию, желая найти там мужа-еврея и таким образом получить право остаться[45].

Я помню, как бобе называла своего мужа солдафоном, как обучала его шведскому языку – судя по всему, жить с ним было нелегко. С самого начала они были очень разными людьми. Первым шоком для невесты стали вставные зубы жениха…

Моя бабушка Сара Лефкович, согласно метрическим книгам, была родом из Турку, но выросла в Николайстадте-Вааса, где ее мать держала питейное заведение для солдат-евреев. Там маленькая Сара впитала шведский язык и шведскую культуру. Мой кузен, музыкант Гилель, с восхищением вспоминает, какое невероятное количество шведских детских песенок и потешек она знала. Мой дед Мейер был родом из русской еврейской глубинки. Ортодоксальный глубоко верующий еврей, сионист, в Хельсинки он стал процветающим бизнесменом. Мои кузены рассказывают, что в синагоге у него было собственное место, где и по сей день видны следы его ног. Жил он на углу Лённротинкату и Альбертинкату, так что до синагоги на Мальминкату мог дойти пешком, и в шабат ему не приходилось пользоваться транспортом.

Снайпер Мейер Токациер служил в седьмой роте Первого финляндского стрелкового полка в казармах Ууденмаа в Хельсинки и был отправлен в резерв в августе 1903-го[46]. Вышла ли Сара за него замуж, чтобы упрочить свое право на проживание в Финляндии, – вопрос, ответить на который уже невозможно.

Мамина социализация в финском обществе неизбежно началась сразу после необратимой ссоры с семьей. Моя младшая дочь Катарина нашла в списках сделавших пожертвование на основание Финского культурного фонда за 1938 год подпись “госпожи Фанни Нюберг”, внесшей 10 марок[47]. Ни родителей, ни братьев и сестер матери в этом списке нет, зато упоминается кузен моей жены “школьник Тимо Хольма”, будущий пастор, который тоже участвовал в сборе и пожертвовал столько же.

На родительской книжной полке стоят “Рассказы прапорщика Столя” Рунеберга в позолоченном кожаном переплете, на первой странице которого отцовской рукой вписаны владельцы: Бруно и Фейго Нюберг, 01.11.1939. Это и моя книга, которую я перечитываю спустя годы.

После Зимней войны мама перешла в лютеранскую веру[48]. Как рассказала отцу Маша в Риге в 1957 году, это было мамино решение. Ее крестили 28 мая 1940 года. Дело в апелляционном суде Турку на тот момент все еще находилось на рассмотрении, суд вынес решение только в июле 1940-го.

Когда разгорелась вторая Советско-финская война, и отец снова отправился на фронт, мама по объявлению в газете записалась в больницу Красного Креста водителем скорой. У нее были водительские права, и она умела водить отцовский “Паккард”. Хрупких женщин в 1940 году еще не брали в водители, и мама выучилась в Красном Кресте на “сестричку”. Она всю войну прослужила в Хельсинки в этой должности и получила медаль Свободы второго класса с красным крестом (для награждения медицинского персонала). Служила она в госпитале Экспериментального лицея на Аркадианкату, который специализировался на ранениях головы. Позже она продолжила карьеру ассистентом врача в больнице Красного Креста в Тёёлё.

Самая еврейская держава в мире

После третьего раздела Польши в 1795 году Россия стала преобладающим по количеству евреев государством мира. До этого, если не принимать во внимание определенные исторически сложившиеся поселения, в России жили лишь единичные евреи. В глобальном труде о евреях в России “Двести лет вместе (1795–1995)” Александр Солженицын цитирует письмо Ивана Грозного королю польскому, датированное 1550 годом: “И ты бы, брат наш, вперед о жидех к нам не писал”[49].

Еврейское население, которое при Екатерине Великой насчитывало миллион, к концу Первой мировой войны выросло до 5 миллионов, что составляло 4 % населения Российской империи и более половины еврейского населения мира. Второй по количеству евреев была на тот момент Австро-Венгрия (около 2 миллионов). Та часть Российской империи, к которой относились нынешняя Восточная Польша, Литва, Белоруссия, западная часть Украины и Бессарабия, была известна как черта оседлости, откуда евреи по экономическим причинам стремились вырваться во “внутренние губернии” России и особенно в города.

Исключением являлись отвоеванная у Швеции в 1721 году Ливония, Рига, а также присоединенная при разделе Польши в 1795 году Курляндия, в которых зарегистрированным евреям дозволялось селиться. Ограничения были не расовыми, а религиозными, и не затрагивали исторических мест проживания: горских и грузинских евреев, изначально вышедших из Вавилона и обосновавшихся в Бухаре среднеазиатских, “туземных” (бухарских) евреев, а также караимов[50].

Черта оседлости и ограничение свободы передвижения сохранялись вплоть до Февральской революции 1917 года. Премьер-министр, реформатор Петр Столыпин в 1906 году предлагал царю отменить черту оседлости, на что Николай II ответил: “Внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя”[51].

Строгие ограничения с течением времени размылись. Во время Первой мировой войны, когда линия фронта достигла поселений, евреев обвинили в шпионаже, после чего началось массовое бегство в том числе из Курляндии во внутренние губернии. По мнению Солженицына, война уничтожила еврейские поселения как явление и практически открыла для евреев столицы, то есть Петроград и Москву[52]. Лишь в 1915 году от переселившихся за черту оседлости перестали требовать ежегодное разрешение на пребывание, то есть внутренний паспорт.

Линия фронта расколола надвое территорию от Ливонии до Галиции и Румынии. На этой территории проживало три четверти евреев всего мира.

О немецких солдатах у евреев сложилось положительное мнение, и они пытались вступать с ними в разговор, используя идиш. Немцы, по их мнению, были образованнее, чем русские или поляки [53]. У поляков евреи вызывали подозрения своей любовью к немцам, то есть слыли германофилами, а литваки – литовские и белорусские евреи, владевшие русским языком в качестве второго, – в свою очередь, русофилами[54].

Немецкий историк Герд Кенен описывает в фундаментальном труде “Der Russland-Komplex” (в русском переводе: “Между страхом и восхищением: “Российский комплекс” в сознании немцев, 1900–1945”) духовное и физическое тяготение немцев к Востоку. Он много размышляет о фанатичной любви немцев к Достоевскому и геополитических мечтаниях первых десятилетий XX века. “Перст судьбы” указывал немцам на Восток[55].

Первым заметным государственным деятелем, с которым встретился основатель сионистского движения[56] Теодор Герцль, был кайзер Вильгельм Второй. Инициатива исходила от немцев, и в 1898 году произошло две встречи – тайная в Константинополе и официальная в Иерусалиме.

Отзывы немецких современников о евреях из польских и украинских городков и деревень (“гигантского гетто”), захваченных в Первой мировой войне, – для сегодняшнего читателя все-таки неожиданны. Существовало, например, мнение, что евреи, говорящие на идиш, то есть еврейском языке германской группы, являются, при всем их “благочестивом убожестве” добровольными носителями немецкой культуры”[57]. Так дело обстояло и могло бы обстоять дальше, но когда спустя 20 лет немецкие войска снова вторглись на эту территорию, вместе с танковыми колоннами Вермахта пришли и отряды С С Einsatzgruppen (айнзацгруппы)[58].

Первая мировая война пробудила патриотический дух, и Россия принялась отстранять “чужаков” от власти. Это касалось в первую очередь немцев, в царской России традиционно занимавших ключевые должности в экономике. Половину самых высоких постов в России до революции занимали прибалтийские немцы[59]. По мнению историка Юрия Слезкина, роль немцев в России напоминает роль евреев в Германии, с той, однако, пометкой, что роль немцев была во многом более важной, очевидной и продолжительной. Ассимилированные и образованные евреи стали как “новые образцовые подданные” подниматься в царской России вровень с немцами. Возвышение “инородцев” до элиты породило, в свою очередь, антисемитизм. Динамика российской экономики предоставила возможность социального взлета также армянам и известным своими усердием и дисциплиной староверам, ранее оттесненным в сторону.

Слезкин считает, что история еврейства в России и Центральной Европе была схожей. В конце XIX века евреи поднялись из маргиналов к верхам и стали значительными представителями немецкой культуры в Центральной и Восточной Европе. Евреи в Австро-Венгрии стали “сверхнациональной” нацией, своего рода новой аристократией, самой новой, заметной и образцово-показательной частью населения, что породило сопротивление и политический антисемитизм. Их отсутствие корней сравнивалось с их стремлением к обогащению. Философ Ханна Арендт считала, что евреи были единственными “общеевропейцами” в Европе[60].

И в России, и в Центральной Европе евреи, как считает Слезкин, перешли в “местную религию”. Дети еврейской интеллигенции были, по словам известного сиониста Владимира Жаботинского, “безумно и безнадежно” влюблены в русскую культуру и вместе с ней в весь русский мир. Ассимилировавшиеся евреи были, по мнению Жаботинского, “единственными носителями и распространителями русской культуры” в Одессе. Употребление традиционных еврейских имен в Одессе считалось верхом идиотизма[61].

По Слезкину, переход в “пушкинизм” означал отход от родительской веры. Для поэта Осипа Мандельштама чистые и прозрачные звуки русской речи являли собой противопоставление “еврейскому хаосу” отцов[62]. Его отец, происходивший из Курляндии, “пробивался самоучкой в германский мир из талмудических дебрей”[63].

Овладение национальным каноном было признаком ассимиляции в Австро-Венгрии и, конечно, в Германии, где ассимиляцию еврейского населения пытались ранее отрицать, но где, в свою очередь, количество евреев было заметно меньше, максимум i%. С другой стороны, в Берлине, Вене и Будапеште процент евреев от всего городского населения составлял в 1890 году ю%. В 1939-м, для сравнения, еврейское население германского рейха составляло только четверть процента[64].

В 1770-х в еврейской среде Германии зародилось рационалистическое движение, выступавшее за принятие ценностей Просвещения и интеграцию в светское общество, стремящееся к равенству и отмене дискриминации. Главным идеологом движения, известного под названием “аскала” (ивр. Просвещение), был философ Мозес Мендельсон. Так возник реформистский иудаизм, который историк Михаэль Вольфсон причисляет к важнейшему наследию немецких евреев. После Второй мировой войны его центр переместился в США[65].

Автор “Популярной истории евреев” Пол Джонсон подчеркивает особые отношения евреев и немцев в интеллектуальном поле. По его утверждению, многим немцам трудно было принять тот факт, что у второго после Гёте крупнейшего немецкого поэта, Генриха Гейне, родившегося в еврейской семье, было “столь безупречное чувство языка”[66]. По известному утверждению Гейне, крещение было пропуском в европейскую культуру.

С другой стороны, самому Гейне пришлось обосноваться в Париже, поскольку в Германии он испытывал притеснения из-за еврейского происхождения. Также, к примеру, лауреат Нобелевской премии по химии [67] Фриц Хабер перешел в лютеранство в 1893 году, что не спасло его от нацистских преследований. Столкнувшись лицом к лицу с реальностью, Хабер писал Альберту Эйнштейну: “Никогда еще я не был настолько евреем, как сейчас”[68].

Исключенные из Версальского мирного договора Германия и Советская Россия заключили в 1922 году Рапалльский договор.

Вскоре после этого был убит министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау. Он считал евреев “одним из германских племен, как саксонцы или баварцы”, а крещение, равно как и сионизм, – проявлением трусости[69].

Переход в христианство или принятие крещения было одним из способов раствориться в русском обществе. Оно открывало широкие возможности для карьеры[70]. По свидетельству Солженицына, легче всего было перейти в лютеранство[71]. В романе Жаботинского “Пятеро”, действие которого происходит в Одессе, один из героев посещает сначала армянскую церковь, однако это кажется ему слишком экзотическим и вскоре он решает: “Сделаю, как все, поеду в Выборг к тамошнему пастору Пирхо”[72]. Лаура Экхольм также говорит о таком феномене, как “Finnish baptism”, то есть “финское крещение”. Она приводит пример поэта Осипа Мандельштама, который, примкнув к Финской церкви методистов, избежал ограничения, накладываемого на поступавших в Петербургский университет евреев (“процентная норма”)[73].

Для евреев в России лютеранство было самым естественным выходом из положения, поскольку лютеранство считалось также немецкой религией. Возможно, лютеранство привлекало евреев естественностью по сравнению с пышностью православия.

Крепостное право в России касалось в основном православных крестьян, чьи права и свобода передвижения ограничивались четкими правилами. Права евреев проживать на определенных территориях и заниматься определенными видами деятельности также были ограничены и предопределены сильнее, чем у какой-либо другой нации. Согласно Слезкину, евреи были самым притесняемым из всех меньшинств империи.

Пользовавшиеся широкими привилегиями финны были в царской России, несомненно, меньшинством, находившимся в самом выгодном положении. Подтверждением пусть послужит следующий пример: когда российские власти запретили проведение третьего Конгресса сионистов России, он прошел в Гельсингфорсе в 1906 году[74].

Вопрос о праве более чем тысячи финских евреев на финляндское подданство уже беспокоил сословные собрания (Сеймы) Финляндии. Разрешился он, однако, лишь после получения Финляндией независимости. Как я уже упоминал, и моя мать, родившаяся в Гельсингфорсе, получила финское гражданство только в 1920 году.

Поданное Сеймом императору в 1909 году прошение осталось без ответа.

Положение Финляндии приравнивалось к Румынии, последней из европейских стран, которая на тот момент еще не предоставила евреям права на подданство. В лихолетье 1899–1914 годов (период русификации) решение этого вопроса шло параллельно с борьбой за автономию Финляндии. Финские евреи возражали против попытки гарантировать им гражданские права общероссийским законом, принятым российской Государственной думой. Они рассматривали это как угрозу финской автономии[75].

Евреи были в царской России самой крупной группой, не имеющей собственной территории. При этом среди всех наций, представленных в империи, они были самой урбанизированной (на 1897 год 49 % жили в городах по сравнению с 23 % немцев и армян), а также наиболее быстро растущей и религиозной. Модернизация XIX века в России повлияла на евреев сильнее, чем на другие нации, поскольку ставила вопрос о существовании евреев в целом. Живших в безнадежной бедности евреев называли Luftmensch (мечтатель, витающий в облаках), что означало – человек, который не знает утром, что будет делать вечером. Самым известным изображением Luftmensch в искусстве можно назвать персонажа Марка Шагала, летящего над Витебском с котомкой на спине и палочкой в руке[76].

Исаак Бабель описывал этих мечтателей так: “В Одессе “люди воздуха” рыщут вокруг кофеен для того, чтобы заработать целковый и накормить семью, но заработать-то не на чем, да и за что дать заработать бесполезному человеку – “человеку воздуха”?”[77]

Отмена крепостного права в 1861 году отняла у евреев их традиционную роль бродячих торговцев и вынудила сняться с насиженных мест[78]. На 1882 год треть еврейского населения проживала в черте оседлости, треть в штетлах – маленьких городках, и треть в городах. Из всех евреев, переселившихся в российские города, 5 % составляли жители Санкт-Петербурга и Москвы. Солженицын пишет, что евреи в числе первых осознали важность образования не только для высшего класса, но и для всех[79].

Слезкин называет три “мессианских” направления паломничества российских евреев: Америка, Палестина и российские города. Оно могло осуществляться и в разное время, и одновременно, и в любой последовательности. Взаимопроникновение еврейской и русской революций привело к стремительному синтезу.

Еще до Первой мировой войны и революции евреи проложили путь к образованию, в большие города. Основными центрами стали Санкт-Петербург, Москва и Рига. На рубеже столетий 35 % торговли в Российской империи осуществлялось евреями. Евреи были первопроходцами в торговле пшеницей и древесиной. Массовое переселение в Америку возросло после еврейских погромов 1881–1882 годов, и в особенности 1905 года. Солженицын подчеркивает, что в основном погромы происходили “на юго-западе России”, то есть на Украине и в Бессарабии (нынешней Молдавии). Евреи держали кабаки и продавали крестьянам алкоголь – это было одним из основных средств к существованию и одной из основных причин погромов, в особенности на Украине[80].

Государственная монополия на продажу алкоголя 1896 года ударила по основному способу заработка евреев, в итоге эмиграция стала массовой, чего, собственно, и добивалось правительство. Только 7 % евреев, эмигрировавших из России в США, вернулись на родину, тогда как среди остальных эмигрантов эта группа составляет 42 %.

Основатель сионистского движения Теодор Герцль пытался сблизиться с главами многих государств, однако результаты по большей части оставляли желать лучшего. Продуктивнее всего оказались переговоры и последующая переписка с российским министром внутренних дел Вячеславом фон Плеве[81]. Поводом для встречи послужил еврейский погром 1903 года в Кишиневе. В погроме обвинялись российское правительство и известный своей жесткостью фон Плеве. Впервые в истории России угрожала экономическая изоляция. В связи с погромами еврейские банкиры призывали к бойкоту российских займов. На этом фоне Герцль встретился в Петербурге помимо министра внутренних дел с министром финансов Сергеем Витте (лютеранином, женатым на еврейке)[82].

В письме к фон Плеве Герцль подчеркивал, что еврейская молодежь радикализируется и единственным выходом из создавшегося положения может быть массовая эмиграция. Центральным местом сионизма Герцля была идея о том, что еврейство – не социальный вопрос и не вопрос религии; это национальный вопрос. И поэтому решением должно было стать переселение (“алия”[83]) евреев в “страну Израиля”, то есть в Палестину. Таким методом, который пришелся по вкусу далеко не всем российским евреям, занимавшим руководящие должности, Герцль преследовал те же цели, что и царская власть, жаждущая избавиться от евреев. И те и другие хотели стимулировать отъезд евреев из страны. Фон Плеве согласился с тем, что постепенная ассимиляция не удалась. В письме Герцлю фон Плеве признает, что если целью сионизма является создание независимого государства в Палестине и стимуляция переселения евреев из России, российское правительство отнесется к этой идее положительно, и сионистское движение может рассчитывать на его моральную и материальную поддержку.

Со свойственной ему прямотой Витте сообщил Герцлю то же, что говорил уже Александру Третьему: если мы не хотим утопить 7 миллионов евреев в Черном море, мы должны дать им возможность жить. Витте упирал на то, что, хотя евреев всего 7 миллионов против 136-миллионного населения России, половина участников прореволюционных объединений – евреи[84].

Герцлю также удалось выпросить у фон Плеве для евреев чуть больше свободы передвижения внутри империи. Просьба его была очень конкретной и касалась Риги и Курляндии. На это министр внутренних дел с легкостью согласился. Он не имел ничего против переселения евреев в районы, “где они не будут создавать экономических притеснений для местного населения”. А население Риги и Курляндии составляли латыши и немцы.

В 1903-м и дядя моей мамы, Абрам Тукациер, получил разрешение селиться в Риге, правда, обязан был ежегодно обновлять разрешение на пребывание, то есть внутренний паспорт, вплоть до 1915 года. Старший брат Абрама Тукациера, отец моей матери Мейер Токациер, демобилизовался в 1903 году в Гельсингфорсе и автоматически получил право поселиться там.

Военная служба позволяла евреям выйти из черты оседлости. Однако она была не в чести. По свидетельству Солженицына, служило лишь две трети еврейского населения. Из шести братьев Токациер служили только двое: отец моей матери Мейер и перебравшийся позднее в Америку Ехиель. Перед империей все время ее существования стоял вопрос об отмене несения евреями воинской повинности или же о замене ее денежным возмещением. Однако воинская повинность стала важнейшей единичной причиной возникновения в Финляндии еврейского населения, когда указом от 1856 года Александр Второй разрешил солдатам, закончившим военную службу, селиться в городах, где располагался гарнизон.

Капитализм был, по мнению Маркса, чистым еврейством, и потому всемирное избавление от еврейства было возможно только с уничтожением капитализма. Слезкин полагает, что лишь евреи были настоящими марксистами, поскольку национальность была для них фантомом, и у них, как и у “пролетариев Маркса” в отличие от “настоящих пролетариев” не было родины.

Но капитализм без национализма холоден. Мы знаем, что ни Христу, ни Марксу не удалось изгнать торговцев из храма[85].

Слезкин сравнивает “отцеубийство” Маркса с Гитлером, который хотел уничтожить евреев, чтобы укротить капитализм. Германия боролась с модернизмом, обвиняя во всем евреев и устраивая самые брутальные и тщательно спланированные погромы в мире. Интеллигенция (большей частью еврейская), пришедшая к власти в сталинском Советском Союзе, в свою очередь, самыми хитроумными способами боролась с реакционерами и в особенности с “тупоголовыми” крестьянами[86].

По мнению Макса Вебера, евреи “практиковали пуританизм без свинины”, а протестанты “открыли чопорно безрадостный и морально безукоризненный способ быть евреями” [87].

Февральская революция стерла ограничения и высвободила огромное количество энергии. По словам Солженицына, евреям, которые не хотели уезжать ни в Америку, чтобы превратиться в американцев, ни в Палестину, чтобы остаться евреями, оставался один путь – стать большевиками. Декларация Бальфура, принятая в ноябре 1917-го и посулившая евреям родину, была выбором сионистов и имела в виду отдаленные перспективы, тогда как Октябрьский переворот предлагал немедленное решение – большевизм[88].

Три рая и один ад

Февральская революция была, вне сомнения, русской. Однако евреи получили от нее все, чего безуспешно требовали от царской власти. В качестве примера предоставленных революцией благ Солженицын приводит фамилии подписчиков “Займа Свободы” временного правительства летом 1917-го. Заметное место в списке занимают евреи и обрусевшие немцы, зато представителей русской крупной буржуазии в нем нет.

Образ комиссара в кожанке был впечатляющим. Слезкин пишет о том, что комиссары-евреи проявляли исключительный героизм, пытаясь таким образом порвать с прошлым. Символом подобного тотального перевоплощения был Лев Троцкий – русский и еврей, бесстрашный боец и очкарик[89]. “Еврей, записавшийся в Красную армию, перестал быть евреем, он стал русским”. Это цитата из пьесы Исаака Бабеля “Закат”[90] (1928), события которой происходят в 1913 году, однако данная цитата скорее относится к событиям, которые Бабель описывает в книге “Конармия”, также опубликованной в 1920-е годы[91].

Поначалу евреи преобладали в рядах меньшевиков, левых социалистов и анархистов, а не среди большевиков. 37 % революционеров, арестованных в 1905 году, были евреями[92]. Большевикам нужны были лояльные образованные чиновники, евреи отвечали этим требованиям, и потому их массово привлекали на свою сторону.

После революции началось массовое “большое переселение” в города. Около миллиона евреев покинули свои местечки, и примерно пятая часть от этого количества поселилась в Москве. Солженицын цитирует анекдот того времени о старом еврее, перебравшемся из Бердичева[93] в Москву, “чтобы умереть среди евреев”. Бердичев же Василий Гроссман называл “самым еврейским городом Украины”, также и среди антисемитов-черносотенцев Бердичев слыл еврейской столицей.

Коммунизм стал для еврейской молодежи своего рода религией (после Второй мировой войны это место занял сионизм). В 1930-е в Советском Союзе вес евреев в обществе достиг пика. Согласно переписи населения 1939 года, 40 % еврейского самостоятельного взрослого населения составляли чиновники, а, к примеру, среди врачей процент еврейского населения составлял 27, среди инженеров 14 %[94]. По свидетельству Слезкина, НКВД был одним из самых еврейских советских органов власти. Среди советской элиты еврейское население было представлено больше, чем какая-либо иная этническая группа.

Впрочем, по мнению Солженицына, преобладание иностранных фамилий у представителей власти не было чем-то исторически новым. Более 200 лет в царской России элиту составляли носители прибалтийских и немецких фамилий[95]. Роль евреев в предвоенной России напоминала положение немцев в царской России.

Отношение Солженицына как к евреям, так и к большевикам сложилось во многом под влиянием трагической судьбы крестьянства. Он постоянно возвращается к этой теме, для него главным российским вопросом является не судьба евреев (даже несмотря на Холокост). Британский историк Орландо Файджес называет принудительную российскую коллективизацию настоящей революцией, перевернувшей жизнь крестьянства, а также катастрофой, от которой Советский Союз так и не оправился[96].

Солженицын не скрывает своей антипатии к Ленину, которого называет метисом[97], и обвиняет большевиков в уничтожении русского народа. Для евреев 1920-е годы были удачными, а для русского народа – трагическими. Евреи служили большевистскому Молоху[98]. Принудительная коллективизация превратила евреев во врагов крестьянства [99]. На Украине в коллективизации пытались разглядеть историческую месть “хмельниччине”, то есть казакам Богдана Хмельницкого за чудовищные погромы середины XVII века[100].

В 1930-е годы в Советском Союзе только русские и евреи не считались этническим меньшинством. Евреи были самыми советскими гражданами и образовывали высшую касту[101].

Для контроля за гражданами в 1932 году в СССР была создана система внутренних паспортов, содержащих пятый пункт – национальность. Колхозники, правда, не получали даже паспортов, они были привязаны к земле, подобно рабам. Это также было призвано помешать переселению в города. Внутренние паспорта стали выдаваться колхозникам только при Хрущеве, в 1963 году. Из пятого пункта со временем сформировался для евреев такой же пункт преткновения, каким была графа “происхождение” для аристократии, священничества, интеллигенции и буржуазии[102].

Пятый пункт, то есть национальность, означал появление нового фактора.

До конца 1930-х было все равно, еврей ты или русский. Солженицын цитирует правозащитника Льва Копелева, утверждавшего, что в Советском Союзе до войны не существовало еврейского вопроса. В 1930-е годы атмосфера была “абсолютно свободна от ненависти по отношению к евреям”[103]. Позднее пометка “еврей” стала как наследственным признаком, так и стигмой, иронически именуемой инвалидностью по пятому пункту.

Еще Ленин считал национальность реакционным пережитком. Для Сталина евреи были “бумажной нацией”, необходимость ассимиляции которой не вызывала сомнений[104]. В “Правде” публиковался ответ писателя Ильи Эренбурга, выходца из еврейской семьи, Голде Мейер, первому послу Израиля, смутившему Москву в 1948 году: евреи – не отдельный народ, они обречены на ассимиляцию[105]. Примечательно, что дочь Сталина, Светлана Аллилуева, пишет об отце: “Когда-то он был грузином”[106].

Известный своей юдофилией Максим Горький писал накануне революции, что евреи нужны в России, как нигде, чтобы бороться с “сонливостью”, то есть с обломовщиной. Однако когда “иуда” Николай Бухарин во время показательного процесса 1938 года называет русских Обломовыми, это уже расценивается как “оскорбление русского народа”. Ветер переменился[107].

В царской России Сергей Витте советовал евреям держаться от политики подальше и оставить ее для русских[108]. Также и для Троцкого была очевидной неготовность России признать еврейского лидера[109].

Среди жертв Большого террора 1937 года были, разумеется, и евреи. В процентном соотношении они представлены меньше, чем другие этнические группы, поскольку не были прямыми жертвами этнических чисток, как поляки, финны и в особенности латыши[110].

Профессор Тимо Вихавайнен полагает, что “мощный переворот при переходе соседа к социализму” не вызвал у Финляндии особого внимания. Даже “наивные левые идеалисты” верили в то, что в Советском Союзе царит плюрализм культур[111]. То же наблюдение делает и Снайдер, утверждая, что “зачистка кулаков прошла для Европы незамеченной”[112].

Как бы там ни было, после шока Большого террора, “второй большевистской революции”, мир переменился. Обновлялся и состав элиты – теперь у власти нужна была молодежь, выросшая и получившая образование после революции – примерно брежневская возрастная группа, никогда не жившая за пределами СССР и даже не выезжавшая.

Немецкий историк Карл Шлегель, посвятивший России серьезное исследование, считает, что Михаилу Булгакову удалось описать Большой террор недоступным для исторической науки способом. Беспорядочный распад всего стабильного становится у Булгакова “фантастическим реализмом”. Речь идет о романе “Мастер и Маргарита”, в котором фантастическое – обратная сторона реального, а сценой для всего этого служит охваченная Большим террором Москва.

В изображаемой Шлегелем Москве воссоздаются обычаи и ритуалы, бывшие в ходу. Карты города и адресные книги исчезают, чтобы снова стать открытыми для публичного доступа лишь в 1990-х. Славных героев встречают овациями и осыпают конфетти по примеру нью-йоркских ticker tape parade[113]по пути из аэропорта или с железнодорожного вокзала на Красную площадь. Похороны Ленина и Кирова также производят впечатление специально воссозданной церемонии Lit de parade [114], во время которой власть и народ отдают прощальный поклон товарищу, лежащему на смертном одре в открытом гробу в Колонном зале Дома союзов[115].

Новая пролетарская элита сталинской эпохи состояла по большей части из русских, и для них Советский Союз был государством – наследником царской России. Евреи же снова ощутили себя евреями с приходом войны и нацизма. Собранная Эренбургом и Гроссманом “Черная книга” о судьбах еврейства во время войны была подвергнута цензуре в 1948 году и опубликована лишь в годы перестройки.

Государственный антисемитизм в СССР крепчал, достигнув пика в 1952–1953 годах (“дело врачей”).

Смена министра иностранных дел в 1939 году стала важным сигналом. Получивший от Геббельса прозвище Финкельштейн Максим Литвинов[116], еврей по происхождению, уступил дорогу Вячеславу Молотову, который, правда, был женат на Полине Жемчужиной, народном комиссаре рыбной промышленности и тоже еврейке (которая впоследствии так мозолила глаза Сталину, что попала в лагерь).

Слезкин, подытоживая разговор о судьбе евреев XX столетия, использует формулировку “три рая и один ад” – имея в виду Америку, Палестину, Советский Союз и нацистскую Германию.

Латвия в русско-немецких тисках

И отец моей матери Мейер Токациер, родившийся в 1880 году, и пятеро его братьев и сестра покинули свой родной город – Оршу в Витебской губернии. После первого раздела Польши в 1772 году эта область относилась к Российской империи. Орша считалась важным железнодорожным узлом и портом на Днепре и, хотя и входила в черту оседлости, была довольно развитым регионом. В соседнем городе, Витебске, расположенном на Западной Двине, родился в 1887 году Марк Шагал (урожд. Мойше Сегал).

Регион располагается в районе водоразделов трех больших рек: Днепра, Волги и Западной Двины. Все три реки берут начало на Валдайской возвышенности. Именно здесь идущие под парусами по Западной Двине или, как вариант, по Неве, Ладоге или Волхову в сторону Новгорода варяги решали, через какой из перешейков перетаскивать свой корабль. Восточный путь викингов описывается Нестором-летописцем в “Повести временных лет”. Днепр вел к Черному морю и оттуда в Константинополь – “в греки”, Волга – к Каспийскому морю, в Персию, в земли, находящиеся под влиянием Багдадского халифата.

Двое братьев Токациер и сестра направились искать счастья в Петербург, двое в Ригу, один – в Гельсингфорс и один – в Нью-Йорк. Как ни странно, следы сестры в Петербурге и теряются. Судьбы же братьев известны. После революции пропала связь с Петроградом, после Второй мировой войны – с Ригой, однако благодаря Второй мировой же наладились новые связи – между Ригой и Ленинградом.

Родители братьев и сестры, Залман и Ханна, перебрались в 1923 году подальше от революции – в Ригу, к старшему из сыновей, Берлу.

Связь между живущими в Хельсинки и Риге братьями и их родителями поддерживалась до Второй мировой войны. На фотографии 1932 года процветающие торговцы среднего возраста проводят отпуск с женами на Рижском взморье, в Юрмале.

Абрам Залманович Тукациер родился в 1885 году и был на пять лет старше гельсингфорсского брата. Согласно рижскому разрешению на пребывание 1903 года, он значился оршанским мещанином. В отличие от брата Мейера он был освобожден от воинской повинности. Будучи купцом первой гильдии, Абрам имел право селиться вне черты оседлости. Уже невозможно выяснить, связан ли его переезд в Ригу с обещанием министра внутренних дел фон Плеве Теодору Герцлю, данным в 1903 году, упростить для евреев передвижение в этом направлении[117].

Расположенная в устье Западной Двины Рига была одним из крупнейших городов царской России и одним из центров торговли древесиной и зерном. Для амбициозных торговцев естественным было стремиться туда.

Абрам Тукациер женился на дочери своего давнего работодателя Тевеля Зедака[118], Лее. В 1920 году Абрам перешел на службу к торговцу серными спичками Элиасу Биркхансу.

У Абрама и Леи было четыре дочери: Мария (Маша) —1913 г. р., Фейга—1916 г. р., Хася —1918 г. р. и Мэри (Мерхен) – 1923 г.р. Именно к ним Мейер Токациер отправлял погостить свою старшую дочь Фейго в 1937-м.

Первая мировая война прошлась по Латвии без пощады. Достойным сравнением на Западном фронте могли бы стать руины Бельгии. Территорию нынешней Литвы захватили в самом начале войны, но, скажем, в Эстонию войска вошли только в самом конце войны. Через Латвию, по Даугаве, российско-немецкая линия фронта проходила в течение трех лет, до тех пор, пока Германия не захватила Ригу в сентябре 1917-го и не оккупировала всю Прибалтику.

Латвия потеряла в войне треть населения: 800 тысяч бежало в Россию, на Украину и в Эстонию, 60 тысяч мужчин погибло в рядах русской армии. Разрушения, принесенные освободительной войной, последовавшей за Первой мировой, добавили страданий. Из стран Восточного фронта Латвия пострадала за шесть лет боев больше всех.

Евреев изгоняли из Курляндии и из Риги.

Предприятие тестя Абрама Тукациера эвакуировали, семья в 1918-м перебралась в Харьков. У предпоследней дочери, Хаси, местом рождения значится Харьков, годом рождения – 1918-й.

После войны примерно 200 тысяч латышей вернулись из России, среди них и семья Тукациер – они вернулись в Ригу в 1920-м.

Бо́льшая часть латышей, служивших в русской армии, в отличие от эстонцев осталась в Советской России и перешла на сторону большевиков, образовав известную Латышскую стрелковую дивизию, отборное и надежнейшее войско Красной армии[119]. Латышские стрелки сражались также на стороне красных на бронепоезде в Мянтюхарью во время гражданской войны в Финляндии.

В основу поддержки латышами большевиков легла горькая память о жестоких методах, с помощью которых царская власть безжалостно восстанавливала порядок в Латвии после революции 1905 года. Карательными экспедициями за полгода в Латвии было уничтожено около 8 тысяч жителей – больше, чем в какой-либо другой части империи[120].

В октябре 1939-го Сталин похвалил латышские войска министру иностранных дел Латвии Вильгельму Мюнстеру – они, по его словам, были лучше, чем эстонцы, – и добавил: “В свое время стрелки проявили себя хорошими солдатами”[121]. Латыши выполняли особо ответственные поручения и в рядах ЧК, и на службе у ее наследника – НКВД, и в военной разведке – ГРУ. Среди белогвардейцев считалось, что советская власть держится на еврейских мозгах, латышских штыках и русских дураках[122].

Яростная освободительная война длилась в Латвии два года. Менялись позиции и линии фронта. Кроме белых и красных был третий участник – немцы (Baltische Landeswehr), которые в ходе войны примыкали то к одним, то к другим русским белогвардейским формированиям. Этап, называемый “война Ландесвера”, закончился, когда латыши, объединившись с эстонскими войсками и финскими добровольцами (“Парни с Севера”), вытеснили немцев. Получается, что финские белогвардейцы сражались против своих же бывших немецких союзников!

В соответствии с перемирием, заключенным между Антантой и Германией в ноябре 1918-го, немецкие войска должны были из-за большевистской угрозы остаться в Прибалтике[123]. Это стало началом вмешательства западных стран в российскую гражданскую войну. Со стороны Германии в войну против Красной армии вступили добровольческие войска (Freikorps) под руководством генерал-лейтенанта Рюдигера фон дер Гольца, поскольку нападение Советской России на Польшу в 1919 году угрожало безопасности Восточной Пруссии[124].

Курляндия и северная часть Восточной Пруссии, Мемель (по-литовски Клайпеда), до получения Литвой независимости не имели общей границы[125]. Латвия после посредничества Антанты уступила в 1917 году рыбацкую деревню Паланга Литве, которая таким образом приобрела выход к морю[126].

Этнические устремления латышей и эстонцев не нашли понимания у немцев. В основе этого непонимания лежали столетние напряженные отношения между немецким дворянством (Ritterschaft), а также буржуазным высшим классом, и “не-немцами” (undeutsche), то есть латышами и эстонцами.

Важно сказать и о том, что крепостное право в Эстонии, Курляндии и Ливонии было отменено в 1816, 1817 и 1819 годах.

Также и положение Лютеранской церкви в Эстонии и Ливонии принципиально отличалось от положения Церкви в Финляндии. Лютеранская церковь в Финляндии была близка к народу, настоятель прихода мог в случае разногласий встать на сторону паствы, выступать ее представителем и отправиться в Стокгольм “к самому королю”. По-эстонски “saksa kirik” – не только “немецкая”, но и “господская” церковь. Господин строил церковь на свои средства и зачастую сам платил зарплату священнику, который был ему предан.

Революционные события 1905-го, поджоги усадеб, грабежи и последовавшие за ними экспедиции карательных войск сделали разрыв между немецким дворянством и латышским и эстонским народом непреодолимым[127].

Финская автономия была, по словам Осмо Юссила, административной автономией, тогда как в балтийских провинциях автономия основывалась на привилегиях, данных императором знати, однако больше Александр Третий подобных привилегий не предоставлял [128].

Немцы также преследовали в основном политические цели. Немецкий историк Георг фон Раух описывает генерала фон Гольца как “подчеркнуто честолюбивого упрямца”[129]. Фон дер Гольц хотел очистить Латвию от социалистов, пацифистов и евреев. Он мечтал заселить “балтийское княжество” новыми немецкими жителями, на что дворянство запрашивало разрешение у кайзера Вильгельма Второго в апреле 1918-го. Как и финские монархисты, дворянство мечтало о воссоединении династии с прусским королевским домом. Под “der Balte” фон дер Гольц подразумевал только прибалтийских немцев, а вовсе не народ. В настоящее время жителей всех трех стран Балтии называют прибалтами – даже жителей католической Литвы, которая стала третьей страной Балтии лишь после получения независимости[130].

Внук выбранного в свое время королем Финляндии Гессенского принца рассказывал в декабре 2007 года на семинаре, организованном финским посольством в Берлине, что его дед, принц Фридрих Карл, уже в 1915-м сообщал своему царственному шурину, что претендует на корону Курляндии в случае, если такое государство будет вновь основано. Реакция Вильгельма Второго была положительной[131].

Освободительная война в Латвии завершилась в августе 1920-го мирным договором с Советской Россией. Вернувшиеся в Германию добровольцы (Freikorps), получившие унизительное прозвище Baltikumer, продолжили сотрясать Веймарскую республику попытками государственного переворота. Фон Раух называл их “недисциплинированной сворой” (Soldateska)[132].

В Финляндии дело обстояло с точностью до наоборот. Генерал фон дер Гольц был героем белогвардейской Финляндии. В своих воспоминаниях он сравнивает “питающих нездоровую ненависть к немцам” латышей с уважаемыми им финнами[133]. Вспыхнувшее в январе 1918-го в независимой Финляндии красное восстание, перешедшее в гражданскую и освободительную войну, во многом отличалось от того, как развивались события в Латвии.

Большевики пользовались в Латвии заметной популярностью. На выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917-го большевики получили по 72 % голосов как в Эстонии, так и в неоккупированной Ливонии, тогда как в остальной империи набрали всего треть. Захват большевиками власти, по мнению фон Рауха, не вызвал сопротивления ни в Латвии, ни тем более в Эстонии[134].

По мнению профессоров Андреса Касекампа и Андриевса Эзергайлиса, успех большевиков в Прибалтике объясняется высоким уровнем индустриализации, горькими воспоминаниями, оставленными революцией 1905 года, и затронувшим латышей насильственным переселением. Повлияло на исход голосования и обещание большевиков раздать крестьянам землю[135]. Подобным образом эстонские крестьяне в 1840 году обратились в православие, надеясь получить землю от исповедовавшего ту же веру царя [136].

Военное положение подорвало финскую экономику и крепче прежнего привязало ее к России. Из России поступало достаточно заказов на металлургическую продукцию, однако экспорт на Запад, кроме экспорта в Швецию, ослаб[137]. Уже после революции 1917-го волнения охватили и Финляндию, начались стачки. Русское слово “свобода” стало новым заимствованным словом, однако значение его изменилось. По-фински “svoboda” означала анархию.

В 1905 году финское войско было ликвидировано, воинская повинность заменена выплатами в казну – так называемыми солдатскими миллионами (это можно сравнить с тем, как платили российской казне некоторые татарские ханства). Поэтому финны не сражались в Первой мировой в рядах русской армии – за исключением профессиональных военных и нескольких сотен добровольцев. Тайно бежавшие из Финляндии в Германию егеря получили боевое крещение в окопах у латышских рек Лиелупе и Миса.

Когда короткая – всего три с половиной месяца – финская гражданская война завершилась в мае 1918-го, Россия только готовилась к противостоянию белых и красных, а вся Прибалтика была еще захвачена немцами. Эстония и Литва провозгласили независимость в феврале, Латвия – только в ноябре 1918-го.

Независимая Латвия утратила свои тылы. Ранее Рига была третьим по величине промышленным и портовым городом царской России[138]. О понесенных в связи с войной убытках и последующем восстановлении говорит изменение численности населения: в 1913-м оно составляло 472 тысячи, в 1920-м – 185 тысяч. К 1930 году количество жителей выросло почти до предвоенного уровня – 378 тысяч.

Связь с Москвой тем не менее сохранялась. К примеру, в 1920-1930-х годах Рига стала опорной базой немногочисленного московского дипломатического корпуса. И многие западные дипломаты, например Джордж Ф. Кеннан, изучали в Риге русский язык перед отправкой в Москву. После Второй мировой московское иностранное сообщество получало снабжение из Хельсинки.

С началом Зимней войны оказавшиеся в западне сотрудники финского посольства в Москве перебрались в Ригу после того, как нарком иностранных дел Молотов признал Финляндию находящейся под дипломатической защитой Швеции и согласился на обмен сотрудниками посольств. Прямой поезд в столицу еще независимой Латвии был самым надежным способом выбраться из советской столицы. После этого и вынужденным пленникам советской миссии на Альбертинкату в Хельсинки разрешено было покинуть Финляндию.

Экономический подъем в Латвии произошел благодаря развитию мелких производств и в особенности расцвету сельского хозяйства, на котором стали постепенно сказываться земельные реформы 1920–1937 годов. И в Латвии, и в Эстонии обширные земли немецкого дворянства раздали безземельным крестьянам. Половина латышских и эстонских крестьян не имела земли, и примерно половина земли и лесных угодий находилась в руках дворянства[139]. По мнению фон Рауха, самой радикальной была земельная реформа в Латвии. Она коснулась 1300 хозяйств, и 1,3 миллиона гектаров земли сменили владельцев[140].

Поговорка, в которой Латвия называется “жирной страной”, говорит сама за себя.

Валентина Фреймане рассказывает в своих воспоминаниях, что высококачественное латвийское сливочное масло в 1930-х годах можно было купить в берлинских магазинах на бульваре Курфюрстендамм, куда его привозили из Риги замороженным по железной дороге[141]. В 1938 году на сливочное масло приходилась примерно пятая часть всего латышского экспорта[142].

Кстати, прямая телефонная связь между Хельсинки и Ригой появилась в 1928 году[143].

Рига была в достаточной степени немецким городом, взять хотя бы тот факт, что официальным языком в городе вплоть до получения Латвией независимости был немецкий. Русский пришел на смену немецкому только в 1891-м. В 1897-м 42 % населения Риги составляли латыши, 26 – немцы, 17 – русские и 7 процентов – евреи[144].

После революции Рига стала одним из центров русской эмиграции, и там собралась всевозможная интеллигенция. В целом в независимой Латвии жило более 200 тысяч русских, большая часть которых была эмигрантами – то есть примерно столько, сколько было на тот момент в Берлине или Париже[145].

Федеральный канцлер Германии Гельмут Коль посетил Латвию всего однажды – на закате своего канцлерства в конце 1998-го. Увидев Ригу с ее кирхами, он, по рассказам, немало изумился: “Это же Любек, только без многоэтажных парковок[146].

В 1920-1930-х годах Рига была также центром еврейской жизни и культуры и самым заселенным евреями городом Прибалтики, поскольку Северный Иерусалим, такое название Вильнюс получил от Наполеона, относился в период между войнами к Польше.

История еврейских поселений в Латвии отличается от истории евреев в России и уходит в более давние времена. Петр Первый присоединил Эстляндию и Лифляндию, а также Ригу к России Ништадтским мирным договором 1721 года. Латгалия и Курляндия стали частью империи только после разделов Польши в 1772 и 1795 годах. Лишь относившуюся к Витебской губернии Латгалию – бывшую польскую Ливонию – Екатерина Вторая отнесла к черте оседлости вместе со всей Литвой и Польшей. Большевики же присоединили Латгалию к Латвии[147]. Большинство евреев перебралось в Ливонию только после признания независимости.

В Риге евреи селились начиная с 1840-х. Латышские евреи делились на две группы: перебравшиеся из Германии в Курляндию в XVI веке (говорившие по-немецки) и приехавшие из России и Польши (говорившие на идиш и знавшие русский). На рубеже столетий в крупнейшем городе Латгалии (тогда еще относившейся к Витебской губернии), Даугавпилсе, четвертую часть населения составляли евреи. Михаэль Вольфсон называет это явление, коснувшееся помимо Латвии и Эстонии также Чехословакии, двойной социализацией.

На практике мир еврейского населения в этих регионах состоял из двух миров[148], разница определялась, в частности, происхождением. Различия в происхождении и мировоззрении латышских евреев после Второй мировой войны стали более заметны. С одной стороны – латышские евреи (те немногие, кто выжил и вернулся домой), с другой – советские евреи, чьи бэкграунд, владение языком и социальное положение во многом отличались от тех, кто вырос в условиях независимой Латвии. Кузина моей матери Маша всегда подчеркивала эту послевоенную разницу.

В независимой Латвии у меньшинств была большая свобода в плане выбора как школы на родном языке, так и политической партии. Эстония пошла на шаг дальше, одобрив для меньшинств институциональную культурную автономию.

В Латвии до Второй мировой жило около 95 тысяч евреев, примерно половина из них – в Риге. Евреи составляли 4,8 % населения (в Литве 7,2, в Эстонии всего 0,4). Тем не менее участие евреев в экономической и банковской жизни Латвии, ее лесообрабатывающей и текстильной промышленности, а также торговле было значительным. Высоким было и число евреев среди врачей, особенно дантистов.

Четвертую часть населения Латвии составляли национальные меньшинства, среди которых самую крупную группу (200 тысяч) образовывали русские. Следующими по количеству были евреи и немцы. Меньшинства не могли занимать государственные должности. Однако все имели право избираться в парламент (Сейм). Меньшинства жили собственной жизнью, не интегрируясь. По словам Бернарда Пресса, евреи были “самыми дискриминированными из дискриминированных”[149].

И все же положение латышских евреев нельзя даже сравнивать с положением евреев в Германии. Валентина Фреймане называет трагедию полностью ассимилировавшихся немецких евреев “обманутой любовью”. Латышские евреи не испытывали подобного отношения к Латвии и всему латышскому[150]. Латышским языком они владели, но языком культуры и ассимиляции все же был немецкий. Самоидентификация немецких евреев с немецким языком и культурой напоминает скорее увлечение российских евреев русским языком и культурой.

Городские евреи Латвии владели латышским, немецким и русским. Главной их целью было дать детям западноевропейское образование[151]. В начале 1930-х процент обучавшихся в латышских гимназиях от общего числа населения был таков: 3,9 % евреи, 2,7 – немцы, 1,2 – латыши и 0,7 – русские (при этом 90 % в гимназиях вообще не учились). Евреи также превосходили остальное население по части владения языками[152].

До того момента как премьер-министр Карл Ульманис совершил государственный переворот в 1934 году, выбор школы был свободным. После отмены Конституции языком обучения мог быть только родной язык либо латышский. Под девизом: “Латвия для латышей” были национализированы принадлежавшие евреям и немцам банки и крупные предприятия. По мнению фон Рауха, направленный против немцев и евреев национализм Ульманиса повредил экономике страны[153].

Сионизм был не чужд латышским евреям. В семье Абрама Тукациера сионистские идеи также пользовались популярностью. Маша вступила в “Галилею” – молодежное крыло основанной Владимиром Жаботинским в Риге в 1923 году ревизионистской сионистской организации “Бейтар” [154]. Однако ее будущий муж Йозеф Юнгман, по свидетельству их дочери Лены, симпатизировал левым (правда, впоследствии перестал). Машин отец, как и его хельсинкский брат Мейер, жертвовали через фонд Керен Кайемет ле-Исраель[155] деньги на благотворительность в Палестине, приобретение земель и посадку лесов. Абрам Тукациер также покупал облигации банка “Апоалим” или Банка Палестины.

В 2005 году израильская комиссия опубликовала в своем докладе имена тех, кто имел вклады в указанных банках до войны. В списке был и Машин отец. Весной 2015 года банк “Апоалим” выплатил внучке Абрама Тукациера за облигации 654 шекеля (примерно 150 евро). Стоит отметить также, что в 1939 году Абрам Тукациер пожертвовал 25 латов президенту Ульманису и министру обороны Балодису на основание Латышского оборонного фонда.

Переезд в Палестину, однако, не казался своевременным зажиточному семейству Тукациер, хотя Маша как сионистка и бейтарка обдумывала его еще до того, как вступила в брак с Йозефом в 1938 году. А братья моей матери Абрам и Мозес в 1930-х совершили паломничество в Палестину. Вернулись они оттуда прямо в финскую зиму без теплой одежды и практически без денег.

По свидетельству Михаэля Вольфсона, переезд в Палестину в 1920-х казался ассимилированным немецким евреям абсурдным и невозможным[156]. Перебравшихся в Палестину немецких евреев называли Jekke – слово происходит от немецкого “пиджак” (die Jacke)[157]. Из Германии приезжали в основном интеллигенты, которым Палестина могла на тот момент предложить по большей части тяжелый физический труд в кибуцах.

Дед Вольфсона, которому в Германии принадлежала одна из крупнейших театральных сетей, в конце концов уехал в Палестину перед лицом необходимости – в 1938 году.

Одним из моментов, вызывавших разногласия у сионистов, были как раз цели переезда в Палестину. Оппозиционный лидер сионизма Владимир Жаботинский выступал против сельскохозяйственной идеологии, то есть стремления к “новой еврейской жизни в сельской местности”[158].

Макс Кауфман считает, что национализм и антисемитизм в Латвии возросли по примеру Германии после государственного переворота 1934 года[159]. Валентина Фреймане говорит, в свою очередь, скорее о юдофобии в предвоенной Латвии. “Антисемитизм”, по ее мнению, слишком политически окрашенное слово, между евреями и латышами не было вражды как таковой. Это подтверждают и фон Раух, и фундаментальное исследование Андриевса Эзергайлиса, посвященное Холокосту в Латвии[160]. Напряженные отношения были скорее с немцами, которые в XIX веке противостояли переселению в Ригу торговцев-евреев. По мнению Фреймане, мудрой пожилой женщины, еврейство – не национальность, а судьба[161]. О том же задумывается и Тевье-молочник: “Зачем Богу понадобилось создать евреев и неевреев?”[162]

В отличие от Финляндии, правительство Латвии предоставило убежище тысячам евреев, бежавших из Австрии в 1938 году после аншлюса, когда латвийское еврейское общество взяло на себя необходимые материальные расходы.

Образование занимало важное место в семье Абрама и Леи Тукациер. Мать, Лея, окончила гимназию, что само по себе было явлением исключительным. Старшая кузина моей матери, Маша, ходила в классическую частную русскую гимназию. Для еврейских учащихся школа организовывала отдельные уроки религии. Машин муж, Йозеф Юнгман, учился в немецкой школе. Машина сестра, Хася, – в еврейской, однако немецкоязычной гимназии. У младшей, Мэри, был домашний немецкоязычный учитель.

Машина дочь, моя племянница Лена, вспоминает, в какой ужас пришла ее мать от уровня преподавания русского языка и литературы в советской школе послевоенной Риги: “Какой же ереси они вас учат!” В отношении чистоты русского языка Маша была строга.

По примеру Польши Литва в 1926 году отказалась от парламентской демократии и перешла к авторитарной системе, при которой политические партии были запрещены, а над печатными органами нависала цензура. Эстония и Латвия присоединились к такой модели в 1934-м. Латышский президент Карл Ульманис, эстонский – Константин Пяц и литовский – Антанас Сметона были диктаторами своего времени. По мнению Эзергайлиса, правление Ульманиса было “фашизмоподобным плюрализмом”[163].

И тем не менее положение, в котором пребывали страны Балтии в межвоенный период, с полным правом можно назвать спокойным[164], особенно если учесть, что за ним последовало. Страны быстро развивались и богатели. Хаос и разрушения в Советской России давали о себе знать, но все же оставались по большей части по ту сторону границы. Как говорила моя мать, “livet var gott i Riga”.

“Немецкую оккупацию мы переживали и раньше”

Отказ от парламентской демократии и последовавшие за ним шесть лет авторитарной власти ослабили страны Балтии еще до войны. Разница с Финляндией была огромной, поскольку управляемая левоцентристами Финляндия на момент получения приглашения в Москву в 1939 году была сплочена изнутри и сильна. Когда Германия в марте 1939-го вынудила Литву отказаться от Мемеля (Клайпеды), Советский Союз объявил о том, что считает сохранение независимости Эстонии и Латвии важным фактором. Таким образом Советский Союз в одностороннем порядке взял Латвию и Эстонию под свою “защиту”.

Решение о сближении с Москвой созрело у эстонского президента Константина Пяца и главнокомандующего генерала Йохана Лайдонера еще до пакта Молотова-Риббентропа и приглашения на переговоры в Москву[165].

Печально читать о попытках Латвии и Эстонии справиться с ситуацией, созданной пактом Молотова-Риббентропа. Советские войска находились на условленных базах вплоть до оккупации лета 1940-го. Культурный уровень красноармейцев шокировал местную публику – это были “всклокоченные мужики”. Они неуклюже падали с впервые увиденных велосипедов. Кто пробовал на вкус зубную пасту, кто принимал нижнюю юбку за вечернее платье[166].

СССР и Германия в одну ночь сделались союзниками, и Финляндия и страны Балтии попали в сферу интересов Советского Союза. Юкка Рислакки в своей книге “Судьбоносные годы Латвии” высказывает мнение, которое на 20 лет раньше высказал и фон дер Гольц: “Русские были меньшим злом. Немцы уничтожили бы и народную культуру, и самих латышей”[167]. Этого, в свою очередь, не понимали финны, поскольку финская история во многом отличалась от путей развития Латвии и Эстонии.

Эстонская ненависть к немцам была для финнов непостижимой, и финнам даже в голову не приходил московский вариант, к которому пришли лидеры Латвии и Эстонии[168].

Однако лидеры Латвии и Эстонии исходили из опыта быстрого падения Польши в результате совместного натиска Германии и СССР осенью 1939-го. Еще не было примера финской Зимней войны. Генерал Лайдонер считал, что якобы Финляндия предала Эстонию, не пожелав решить проблему посредством переговоров[169].

Отношения между Латвией и Эстонией были натянутые. Министр иностранных дел Латвии Вильгельм Мунтерс и министр иностранных дел Эстонии Карл Селтер наперегонки спешили в Москву на переговоры с Молотовым. Генерал Лайдонер жестоко осудил политику Чехословакии и высказал к ней презрение в марте 1939-го, однако сам повел себя точно так же летом 1940-го.

По мнению Мартти Туртола, оборонная способность Эстонии была на тот момент недостаточной. Осенью 1939 года ни у Эстонии, ни у Латвии не было намерения браться за оружие. Главнокомандующий Эстонии придерживался взглядов “государственного дефетизма”, то есть пораженчества[170]. В то же время латышская электронная разведка всю Зимнюю войну транслировала Финляндии захваченные и расшифрованные ею сообщения, имевшие оперативную ценность[171]. Когда в конце концов Советский Союз оккупировал Прибалтику летом 1940-го, ни один эстонский самолет, военный корабль или офицер не попытались просить убежища в Финляндии, хотя на той стадии подобное было осуществить еще несложно[172]. Эстонское и латышское офицерство погибло от рук Сталина.

В рядах финской армии во время Советско-финской войны 1941–1944 годов сражалось около 3 тысяч эстонских добровольцев, они образовали собственный полк JR200 (“Финские парни”). Сражаться на стороне Финляндии – это третий вариант, которого не было у остальных прибалтов. Всех граждан Прибалтики забрали принудительно или же записали добровольцами либо в Красную армию, либо в войска Waffen SS. В начале войны больше латышей воевало в Красной армии, чем в немецких войсках. Польша и Литва – единственные оккупированные Германией страны, в которых не создавались местные войска СС.

По мнению Туртола, Пяц и Лайдонер не спешили объявлять в Эстонии всеобщую мобилизацию, так как опасались реакции населения. Население благодаря жестокой цензуре держалось в неведении, а парламенты – Рийгикогу и Сейм – не обладали реальной властью. Мобилизация могла привести к непредсказуемым последствиям. Войны диктаторы боялись меньше, чем собственного народа. Латвия тем не менее обдумывала возможность мобилизации.

Финляндия провела всеобщую мобилизацию под видом экстренных военных сборов в октябре 1939-го. Работы по укреплению Карельского перешейка начались уже летом по инициативе Карельского академического общества. Так сформировалось народное движение, организованное шюцкорами[173].

Согласие стран Балтии с требованиями Советского Союза привело к созданию осенью 1939-го советских военных баз, однако еще не к оккупации. Генерал Лайдонер после начала Зимней войны показательно нанес визит в Москву, где был принят Сталиным. Лайдонер получил в подарок белого арабского скакуна, за что шведские газеты прозвали эстонского главнокомандующего “генералом на белом коне”. Однако благородный скакун был дан лишь взаймы, после оккупации летом 1940-го он вернулся к исконному владельцу.

Лайдонер провел в СССР 10 дней и даже посетил затемненный из-за Зимней войны Ленинград. Советские самолеты в это время бомбили Финляндию. Часть из них взлетала с эстонских аэродромов. Во время официального визита в Хельсинки в 2007 году президент Эстонии Тоомас Хендрик Илвес высказал сожаление по поводу того, что эстонские территории использовались в военных действиях против Финляндии[174].

Все три прибалтийские страны воздержались во время голосования, когда Лига Наций в декабре 1939-го осудила нападение Советского Союза на Финляндию и лишила его своего членства[175].

В речи перед эстонскими офицерами 1 января 1940 года Лайдонер говорил об эгоизме Финляндии[176].

Латышский коллега Лайдонера, генерал Кришьянис Беркис, которого в сталинском Советском Союзе постигла та же судьба, что и Лайдонера[177], отправился в Москву только в мае 1940-го. На обратном пути он увидел из окна поезда скопления красноармейских формирований на границе – мизансцена, судя по всему, была специально подготовлена хозяевами [178].

Молотов намекнул министру иностранных дел Литвы в июне 1940-го, что в будущем малые народы исчезнут. Он уточнил, что имел в виду и финнов[179].

Летом 1940-го страны Балтии были оккупированы и присоединены к Советскому Союзу. Операцией в Латвии руководил недавний обвинитель на московских открытых процессах Андрей Вышинский (ранее он участвовал в присоединении Западной Украины). В Риге находились также секретарь Центрального комитета Георгий Маленков и нарком внутренних дел Украинской ССР Иван Серов[180]. Коллегой Вышинского в Эстонии был первый секретарь Ленинградского обкома партии Андрей Жданов, которого финны запомнили, поскольку осенью 1944-го он возглавил Союзную контрольную комиссию в Финляндии. Глава Карело-Финской ССР Отто Куусинен, в свою очередь, поприветствовал в августе 1940-го “усердный, мудрый и мужественный эстонский народ в качестве нового члена советской семьи”[181].

Оккупация стала шоком, поскольку, как описал происходящее Бернхард Пресс, “хорошо управляемая Латвийская Республика превратилась в хаотическую советскую республику”[182].

Фреймане рассказывает о майоре медицинской службы Красной армии, попытавшемся, несмотря на большой риск, предупредить семью, в которой его разместили: “Вы даже не представляете, что вас ждет”. По свидетельству Фреймане, ни один человек на Западе не может понять, что творилось в Латвии в 1940 году. “Мы знали, что в Советском Союзе существуют законы, но никто даже не пытался их соблюдать. Все было фальшивкой и показухой”[183].

Судебная реформа Александра Второго 1864 года была неизбежным продолжением отмены крепостного права и одной из самых удачных реформ в истории России. Развитие правового государства открыло для революционеров возможность бороться против царской власти правовыми методами. У большевиков был иной фундамент. Поскольку власть находилась в руках партии, правовые институты также должны были служить партии и любой установленной ею линии.

Правовое государство было для Ленина “средством классового доминирования”[184]. Равенства перед лицом закона партия не знала. Советские законы были в итоге лишь тем, чем их хотели видеть в каждом конкретном случае. “Социалистическая справедливость” существовала только на уровне слова[185]. Строгие нормы создавали поле искривленного кодекса права, с помощью чего партия управляла народом. Отсутствие традиции гражданского права и общий правовой нигилизм – однозначное объяснение того, что путь к правовому государству после распада СССР был для России столь тернист.

Летом 1940-го советские власти закрыли еврейские школы, организации и театры. Новая власть резко отрицательно относилась помимо буржуазии к сионистам и ортодоксальным евреям. Тем не менее евреев допускали к руководству советской Латвией, что увеличило неприязнь к ним латышей. Евреи, как правило, владели русским языком, что облегчало коммуникацию с оккупантами.

Настроения жителей Латвии и остальных стран Балтии трудно сейчас воссоздать, однако искра надежды жила. Было желание верить обещаниям Вышинского: например, в то, что сельское хозяйство в Латвии не подвергнется коллективизации. Фреймане говорит о “лавине ужаса”, когда 14 июня 1941-го внезапно начались депортации[186].

Возглавляя восточный отдел Министерства иностранных дел Финляндии, я посетил Ригу летом 1999-го и встретил там российского посла Александра Удальцова. Едва войдя в кабинет, я поинтересовался, где балкон Вышинского, с которого тот в свое время общался с латышским народом. Словоохотливый Удальцов указал на балкон своего кабинета и с улыбкой добавил, что закрыл этот балкон навеки[187].

В целом из Латвии в июне 1941-го выдворили более 15 тысяч жителей. Евреев среди них было больше всего, 11,7 %, причем высылке подлежали в первую очередь зажиточные семьи. В Риге арестовали 3900 человек, из которых 1100 были евреями. Процент евреев в Латвии составлял на тот момент 4,8.

Переселяемых забирали целыми семьями и увозили в товарных вагонах с той самой товарной станции Шкиротава, куда спустя полгода немцы будут привозить своих евреев. Под них в декабре 1941-го было освобождено рижское гетто. В 1949-м с той же станции в Сибирь[188] отправили следующую партию латышей. Мужчин разлучали с семьями и отправляли в ГУЛАГ, детей и женщин – на север России, в Сибирь и Среднюю Азию. Смертность среди попавших в лагеря мужчин была выше, чем среди живших в относительно свободных условиях женщин и детей[189].

Компаньона Машиного отца, Элиаса Биркханса, с семьей выслали летом 1941-го, однако Абрама Тукациера не тронули. Биркханс погиб, жена и дети вернулись в Латвию после амнистии и реабилитации в 1955 году. Маша часто думала о том, что если бы ее отца сослали, то, возможно, мать или кто-то из сестер мог остаться в живых.

Президент Эстонии Леннарт Мери, чей отец выжил в лагерях, а мать с братьями – в ссылке в Кирове, попытался проследить логику высылок. Он пришел к выводу, что целью было обезглавливание (декапитация), уничтожение элиты. Правда, он замечает с иронией, что ссылать следовало всех, чьи имена можно было найти в телефонном справочнике. В советское время телефон был мало у кого, и по наличию домашнего телефона легко было опознать “элиту”. На самом деле выбор был делом случая.

По мнению Леннарта Мери, методику систематических депортаций (мужчины в лагеря, остальная семья в ссылку) разработал осенью 1939-го нарком внутренних дел Украинской ССР Иван Серов во время оккупации Западной Украины[190]. Серов был одним из основных организаторов массового убийства пленных польских офицеров в Катыни зимой 1940-го. По мнению Снайдера, Сталин и Гитлер в Польше также имели своей целью декапитацию, и это означало, увы, что польская интеллигенция выполнила свое историческое предназначение [191].

Германия начала войну 22 июня 1941 года, Ригу захватили 1 июля. Кари Алениус описывает начало войны как “восстание балтийского народа против Советского Союза”[192]. Впервые латыши встретили немцев с энтузиазмом. За один шоковый год все было забыто [193]. Латышское радио передало сначала гимн Латвии, а затем “Хорст Бессель” – знаковую песню Третьего рейха. После этого немцы уже не позволяли ни исполнять латышский гимн, ни поднимать латышский флаг.

Изначальную атмосферу надежды характеризует утверждение: мы ведь и раньше переживали немецкую оккупацию[194]. По мнению Солженицына, евреям свойственно полагаться на собственный жизненный опыт. Они помнили, что в прошлую войну немцы относились к ним даже лучше, чем к остальным[195].

Те же доводы использовал Абрам Тукациер, рассказывая о собственном опыте предыдущей немецкой оккупации старшей дочери Маше и ее мужу, скрипачу Йозефу Юнгману, которые решили не дожидаться немцев. Машины родители не стали мешать отъезду юной пары. Мать поддержала молодых и посоветовала Йозефу взять с собой скрипку. Она хотела отдать Маше свои бриллиантовые серьги, но Маша отказалась, так как это был отцовский подарок матери. Маша собиралась взять с собой и младшую сестру Мэри (Мерхен), но 18-летняя Мэри была простужена. Мать прижала младшую дочь к себе и отказалась отпускать ее. В гибели Мэри, оставшейся в Риге, Маша винила себя до конца жизни, мучаясь знанием, что не спасла младшую сестру. Сестра Йозефа, ее муж и их семилетний сын должны были ехать тем же поездом, но опоздали. Следующий поезд уже не смог пересечь границу, вернулся в Ригу, и семья погибла.

В “Черной книге” Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана описывается хаос, царивший на вокзале Риги перед приходом немцев. Поезда отходили, те, кто не смог попасть в них, бросали вещи и спасались как могли[196].

Поезд Маши и Йозефа был последним выбравшимся из Латвии. Это было, судя по всему, воскресенье, 29 июня 1941 года. Прямой дороги на Москву через Даугавпилс и Резекне уже не было, поскольку немцы захватили Даугавпилс 26 июня.

Поезд Маши и Йозефа шел из Риги через Валку и Псков к Ленинградской железной дороге. Привез он их, однако, не в Ленинград и не в Москву – спустя несколько недель путь завершился в Казахстане, в Алма-Ате.

Примерно 4 тысячи латышских евреев смогли бежать в Россию. Советского паспорта было достаточно, но об эвакуации не было и речи, так как наступление было стремительным. Вместо этого советские власти успели выслать “немцев”, то есть немецких и австрийских евреев, получивших убежище в Латвии. Их объявили врагами, и это спасло им жизнь![197]

Перед отступлением из Прибалтики НКВД уничтожил всех заключенных в тюрьмах. Обвинить евреев в жестокостях НКВД было удобно немцам, поскольку это усилило бы представление о “еврейско-большевистском Советском Союзе”.

Среди тех, кто перед началом немецкой оккупации пытался выбраться из Латвии, были и те, кто успел посотрудничать с советской Латвией. Но, как замечает Снайдер, коллаборация с немцами заставила стереть из памяти взаимодействие с советскими оккупантами[198]. Трем коллаборациям – одной за другой – посвящена книга Софи Оксанен “Когда исчезли голуби”[199].

Немцы уничтожили более 90 % латышских евреев – это больше в процентном соотношении, чем во всей остальной Европе. Из попавших к немцам латышских евреев в живых осталось менее тысячи[200]. Убийства начались немедленно, основным исполнителем стала латышская добровольческая команда Hilfspolizei-Kommando, возглавляемая Виктором Арайсом, хотя все происходило по приказам немцев. Команда Арайса сожгла в том числе Большую Хоральную синагогу с укрывшимися в ней мирными жителями.

Собственно айнзацгруппа “А” СС, на которой лежит ответственность за убийство прибалтийских и белорусских евреев, насчитывала всего около 1800 человек. В целом у дублера Гиммлера, Рейнхарда Гейдриха, руководившего Главным управлением имперской безопасности, количество подчиненных составляло около 3 тысяч. Согласно приказу Гейдриха, участие немцев не следовало афишировать, и евреи должны были исчезать “бесследно”. “Акциям” надлежало иметь вид спонтанных и осуществляемых местным населением.

При отступлении в 1944 году немцы пытались замести следы: выкапывали трупы из общих могил и сжигали. Снайдер холодно замечает, что у айнзац-групп хватало энергии на убийство, но недоставало опыта и искусности НКВД. К тому же айнзацгруппы в отличие от НКВД не любили бумажной работы[201]. Ответственный за уничтожение рижского гетто обер-группенфюрер и генерал войск СС Фридрих Еккельн ответственен также за убийства на Украине, в том числе в Бердичеве и киевском Бабьем Яре. Еккельн был повешен на площади Свободы в Риге в феврале 1946-го[202].

По свидетельствам, хранящимся в Ядва-Шем, израильском мемориале Холокоста в Иерусалиме, данным под присягой, Абрам Тукациер был убит во внутреннем дворе тюрьмы в числе 6 тысяч прочих мужчин почти сразу, в начале июля 1941-го[203]. По сохранившимся документам, у Абрама Тукациера в Рижской центральной тюрьме изъяли “часы из белого металла” и “обручальное кольцо из желтого металла”[204].

Свидетельство принадлежит рижскому врачу – врачам сохранили жизнь[205]. Вторая свидетельница, бывшая в гетто с матерью и сестрами Маши, рассказывает, что мать и сестры Маши были убиты айнзац-группой в конце ноября – начале декабря.

Зачистка рижского гетто происходила 30 ноября и 8 декабря 1941-го. Около 28 тысяч заключенных рижского гетто открыто провели по городу от Московского форштадта[206] к месту казни, расположенному в 10 километрах в Румбульском лесу. Этот лес был известен как место казни участников революции 1905 года. Целью было освободить место перемещаемым из Германии примерно 25 тысячам евреев, убивать которых начали только в Риге. Румбула стала рижским Бабьим Яром.

Впечатляющий исторический труд Снайдера “Кровавые земли” повествует об убийствах по обе стороны линии Молотова-Риббентропа до и во время войны. Он приходит к выводу о том, что первоначальный план как Сталина, так и Гитлера потерпел неудачу и видоизменялся под влиянием ситуации.

Сталин обещал коллективизировать сельское хозяйство в течение нескольких месяцев. Когда это не удалось, началась кровавая насильственная коллективизация, которая в конце концов вылилась в Большой террор и перевернувшую Советский Союз “вторую большевистскую революцию”[207].

Целью Гитлера было уничтожить Красную армию и советское руководство задолго до наступления зимы. Согласно немецкому “Плану голода”, предполагалось, нимало не заботясь о судьбе населения СССР, конфисковывать продовольствие и топливо для обеспечения немецкого тыла. Сталин вплоть до начала войны поставлял в Германию в том числе зерно. “План голода” провалился, и в конце концов обеспечение продовольствием Вермахта на оккупированных территориях стало соперничать с нуждами немецкого тыла.

Снайдер вновь сравнивает “коэффициент полезного действия” Сталина и Гитлера и приходит к выводу, что отвечавший за коллективизацию на Украине Лазарь Каганович действовал эффективнее, чем вступивший во владение ресурсами Украины Герман Геринг. Методы же в обоих случаях привели к голоду. По мнению Снайдера, в оккупации Бельгии для снабжения Германии было больше смысла, чем в оккупации Советской Украины[208]. Стоит упомянуть, что Германия поставляла Финляндии зерно из Дании.

К великому разочарованию Гитлера, Сталин не пожелал в 1940 году принять 2 миллиона евреев. Гитлер хотел воспользоваться созданной Сталиным сетью ГУЛАГа “на Ледовитом океане и в Сибири”[209]. Поскольку евреев не получилось отправить ни в Сибирь, ни из-за ведущейся на Западе войны на Мадагаскар (таково было одно из намерений Гитлера), их оставалось только уничтожить. План “Окончательного решения еврейского вопроса” (Endlösung der Judenfrage), то есть план уничтожения евреев, менялся в процессе. В конце концов все пошло не по плану, поскольку для Восточного фронта и военной промышленности нужна была рабочая сила. “Окончательное решение” заключалось в изнурении трудом и убийстве. Требуемый планом логистический заряд в значительной мере поглощал ресурсы ведущей войну Германии[210].

Захватив Польшу, Прибалтику и Украину, Германия получила в распоряжение регионы, в которых проживала большая часть евреев всего мира – около 5 миллионов. Ни в одной стране (если не считать Российской империи) не имелось до этого такого количества еврейского населения. Окончательное уничтожение евреев стало для Гитлера, по мнению Снайдера, недостижимым эрзацем победы. Этим объясняется также особенность Холокоста с точки зрения как географии, так и человеческих судеб.

Гитлер обратил свою ненависть против евреев, которых в Германии было, в сущности, относительно немного. Как утверждает Снайдер, в одной только Лодзи евреев жило больше, чем в Берлине или Вене. Сталин к ноябрю 1938-го, еще до погромов Хрустальной ночи, уничтожил евреев больше, чем Гитлер. Не потому что они были евреями, но поскольку они были гражданами уничтожаемой державы[211] – СССР.

Третий рейх пытался избавиться от собственных евреев всеми возможными способами, в том числе унижениями и вытеснением из страны. Если в 1933 году количество евреев составляло менее 1 % от всего населения Германии, то к 1939 году их стало около четверти процента [212]. Остались те, у кого не было средств, чтобы уехать. Их решено было свезти на восток, и освободившееся рижское гетто оказалось подходящим местом.

По правде говоря, Гиммлер запретил убивать немецких евреев, но тут уж получилось то, что получилось, и первая партия была уничтожена вскоре после прибытия в Ригу.

Кстати, отношение к западноевропейским евреям отличалось от отношения к евреям польским, прибалтийским и русским. Последних убивали на месте, первых же отправляли в лагеря, часть из них спустя некоторое время стала подобными Освенциму фабриками смерти, а потом – символом Холокоста.

“Что они знали о происходящем в Советском Союзе?”

Маша с Йозефом отправились в вынужденное путешествие в европейских костюмах, кожаной обуви, с кожаными чемоданами. У Маши была с собой еще сумочка под цвет костюма. Несмотря на беглое владение языком, рижская пара выделялась среди остальных. В Алма-Ате их по приезде окрестили буржуями. Советские паспорта спасли Маше и Йозефу жизнь, но страна, в которую они попали, была для них абсолютно чужой[213].

Мать Анатолия Чубайса, еврейка, в первый день войны также спасалась бегством – из Литвы, где ее муж служил политруком танковой дивизии. Отношение литовских соседей за одну ночь переменилось на враждебное. В конце концов ей удалось, размахивая советским паспортом, попасть в грузовик, который, несмотря на атаки штурмовиков, перевез ее на другой берег Немана.

На поезд она села в Латвии, в Даугавпилсе, который немцы захватили 26 июня. В углу того же телячьего вагона сидела семья: муж с женой и двумя детьми. “По их внешнему виду, лицам и одежде видно было, что они не из Советского Союза. Это были латышские евреи. Они были страшно напуганы, молчали, а на мои вопросы, куда они едут, отвечали с заметным акцентом: “В Ленинград”, – рассказывает она.

Замаскированный ветками поезд привез мать Чубайса через Минск в Москву: “Мы ехали по ночам, а днем стояли в лесу, маскировались”. Когда поезд прибыл в Москву, на Курский вокзал, она поинтересовалась его конечным пунктом назначения. Ответ был таков: “Куда этот поезд едет, точно неизвестно. Ясно только, что далеко, в глубь России”[214].

Похожей, вероятно, была атмосфера в поезде, везшем Машу с Йозефом. Сначала путь лежал на северо-восток, к Ленинграду. Конечный пункт был неизвестен. Советский Союз попытался все же в хаосе первых дней войны эвакуировать по максимуму промышленность и ведомственные организации, а также их сотрудников. Через два дня после нападения Германии был основан Совет по эвакуации, главой которого стал Лазарь Каганович[215], а его заместителем – Алексей Косыгин[216].

К концу ноября 1941-го Советский Союз эвакуировал 12 миллионов человек из западных регионов страны. В их числе было около миллиона живших до 1938 года по внутреннюю сторону границы “восточных евреев”. Всего 200 тысячам, или 10–12 % от всех “западных евреев”, удалось бежать из оккупированных Польши и Прибалтики. Путь их лежал в глубокий тыл, за Урал в Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию[217].

Прибалтийским евреям помогло владение русским языком, который был у них лучше, чем, скажем, у переселенцев из Польши. Ни беженцы из Польши, ни беженцы из Прибалтики не могли знать, что треть жителей Казахстана всего 10 лет назад умерли от голода из-за последствий насильственной коллективизации. По мнению Снайдера, эвакуированные в Казахстан едва ли вообще знали, кто такие кулаки, их предшественники в казахских степях[218]. В Казахстан ссылали и поволжских немцев. Снайдер сравнивает выселение более 400 тысяч поволжских немцев, его скорость и расстояния с беспорядочными насильственными перемещениями, осуществляемыми Германией, и приходит к выводу, что у Сталина с логистикой было лучше[219]. Согласно сделанному в 1988 году докладу главы КГБ Виктора Чебрикова, количество депортированных советских немцев составляло 815 тысяч[220].

В глубоком тылу

Как долго ехали Маша с Йозефом и почему оказались в Алма-Ате, а не, например, в Ташкенте – этого мы уже не узнаем. Эвакуация длительностью в несколько недель, а то и в целый месяц, была для лета 1941-го делом обычным. А эти два города по советским меркам считались соседними: между ними существовало и автомобильное, и железнодорожное сообщение, и расстояние составляло “всего” около 900 километров.

С Казанского вокзала Москвы поезда шли на Волгу, в Куйбышев (Самару) – туда эвакуировали руководство страны и дипкорпус. С Казанского вокзала отправлялся транспорт и на Урал, а также по построенной в 1906 году Трансаральской железной дороге в Казахстан и Среднюю Азию. Территории за Уралом изначально не предназначались для эвакуации, но поражения на фронте скорректировали планы. Путь поездов лежал через расположенный на юге Урала Чкалов (Оренбург) в два основных центра эвакуации, из которых Ташкент был крупнее и мог вместить больше беженцев (около 150 тысяч).

Население обоих городов было тогда еще по большей части русским.

Ташкент обладал для голодных беженцев особой привлекательностью. В СССР была очень популярна написанная Александром Неверовым в 1923 году детская книжка “Ташкент – город хлебный” – о 12-летнем мальчишке, убегающем с голодного Поволжья в Ташкент за хлебом. Книга переводилась на польский и идиш, так что беженцам из Польши и Прибалтики она тоже была знакома[221]. Можно еще добавить, что Сталин в 1928 году выслал Троцкого в Алма-Ату, а оттуда на следующий год – в Турцию.

В солнечном континентальном климате на высоте в 2000 метров над уровнем моря можно было проводить съемки под открытым небом, не устанавливая дорогое студийное оборудование. Поэтому киностудии “Мосфильм” и “Ленфильм” эвакуировали в Алма-Ату. За годы войны эти киностудии совместно сняли 20 полнометражных фильмов. Родившийся в Риге Сергей Эйзенштейн снял в Алма-Ате “Ивана Грозного”[222]. В Алма-Ату приехали также известные музыканты и писатели.

Приезд в Алма-Ату для многих, в том числе для Маши и Йозефа, стал шоком. На молодую пару с их европейскими костюмами и кожаными сумочками и чемоданами набросились в трамвае: не давали выйти на остановке, обзывали буржуями и понаехавшими. У едва успевших бежать из Риги не было другой одежды, и они еще не привыкли к жизни в чужой стране. Прижиться в отдаленном колхозе тоже было нелегко, но прием там оказался лучше. Люди проявляли искреннее любопытство, хотя знания их о другой жизни были крайне малы. Еврейские беженцы казались им в диковинку.

Сначала Машу с Йозефом отправили собирать арбузы на колхозной бахче.

Работа была тяжелая, но молодая пара быстро переняла нужные навыки. К тому же арбузы оказались хорошим дополнением скудного рациона. Колхозница научила Машу варить суп из крапивы, который тоже стал полезной и вкусной добавкой к рациону.

Жизнь Маши и Йозефа в казахском колхозе напоминает историю о еврейских беженцах из Австрии в Ламми (на юге Финляндии) в начале войны. Они также прибыли точно с другой планеты. “Беженцы слыли в деревне чудаками… Они были интеллигентами, с высшим образованием, и расхаживали в костюмах и при галстуках. В сельскохозяйственных делах от них не было никакого проку”[223].

Условия, в которые попали еврейские беженцы в Финляндии во время войны, были, по свидетельству Рони Смолара и других, суровее, чем сельская идиллия в Ламми. Рабочие лагеря на севере Финляндии в непосредственной близости от немецких войск или в изоляции на острове Готланд были похожи на тюрьмы[224].

Наконец Маша с Йозефом вернулись из колхоза в Алма-Ату, и жизнь переменилась. Постепенно они привыкали к советским обычаям.

В Алма-Ате Маша и Йозеф познакомились с бухарскими евреями, древним племенем, чьи корни уходят во времена вавилонского пленения евреев. Бухарских евреев – евреев из Средней Азии – упоминает Марко Поло в своих дневниках. При царской власти они именовались туземными евреями. Дочь Маши, Лена, предполагает, что “западный вид” ее родителей и несоветские манеры вызвали доверие у бухарских евреев, также испытывавших притеснения в Советском Союзе. Они вызвались помочь Маше и Йозефу. В какой-то момент им предлагали даже бежать через границу в Иран и оттуда в Палестину. Маша была готова к этому, однако Йозеф не согласился.

Бухарские евреи жили в самых крупных городах Узбекистана: Ташкенте, Самарканде и Бухаре, и говорили на еврейском диалекте таджикского языка – бухарско-еврейской разновидности фарси. У них имелись связи и родственники среди иранских евреев. Прожившие 2 тысячи лет в отрыве от других евреев бухарские евреи были в числе тех, кто в 1880-х составил первую волну алии[225] в Палестину.

Путь к иранской границе был долгим, по горным тропам, с местным проводником – риски были велики. Но этим путем евреи в военные годы бежали из Казахстана и Средней Азии в Иран и оттуда в Палестину. Сейчас в одном доме с Леной в Тель-Авиве живет семья бухарских евреев, чьи деды именно так прибыли в Палестину во время войны.

Второй возможностью было бежать в Иран вместе с поляками, на отъезд которых из страны Сталин согласился после нападения Германии. Но, по мнению Лены, у ее родителей не было связей с поляками. Маша и Йозеф являлись гражданами СССР, а не Польши[226].

Йозеф как скрипач по возвращении в Алма-Ату связался с Казахским симфоническим оркестром. Круг был знакомым, Йозеф, взяв в руки скрипку, воспрял.

В самом начале Маша и Йозеф жили в общежитии, но вскоре нашли дом, который делили с семьей киевского скрипача Александра Пикайзена и еще одной семьей.

Сын Пикайзенов, Виктор, родившийся в 1933-м, стал впоследствии всемирно известным скрипачом[227], и Маша часто вспоминала, в какой строгости Александр Пикайзен воспитывал сына. Виктору, которому тогда не было и 10 лет, надлежало играть на скрипке по три часа в день. Когда имевшую музыкальное образование Машу просили присмотреть за Витиными занятиями, она иногда отпускала его погонять мяч. Виктор не забыл этого. Семьи сдружились, и, приезжая в Ригу, Виктор всегда приходил навестить “тетю Машу”.

Александр Пикайзен сумел убедить Йозефа в том, что диплом об окончании Берлинской высшей школы музыки, который тот хранил в чемодане, лучше уничтожить, а об обучении в Германии даже не вспоминать – это может оказаться опасно для жизни. С тяжелым сердцем Йозеф сжег диплом.

Самыми известными из эвакуированных в те края ленинградских писателей были Анна Ахматова и Михаил Зощенко. Ахматова осела в Ташкенте, а Зощенко в Алма-Ате. Зощенко вначале просил отправить его на фронт, однако 47-летнего писателя признали негодным по состоянию здоровья и осенью 1941-го отправили в эвакуацию [228].

Во время Первой мировой Зощенко, тогда молодой офицер, попал под немецкую газовую атаку. Результатом этого стала болезнь сердца, поэтому жить на высоте 2000 метров над уровнем моря было для него затруднительно.

Знаменитый сатирик, Зощенко работал в Алма-Ате на “Мосфильме”. В столице Казахстана он написал свое главное произведение – “Перед восходом солнца”. Книга, увы, попала в зубы ответственному за вопросы культуры секретарю ЦК Андрею Жданову, и публикация ее в 1946 году была остановлена. Книга вышла в 1968-м в США, а в Советском Союзе – только в 1987-м. Книга состоит из коротких и трогательных рассказов о жизни до революции, на фронте в Первую мировую войну и о советских буднях. Зощенко описывает также собственную депрессию и пытается с помощью психоанализа отыскать ее первопричину. Неудивительно, что в атмосфере ждановщины – травли культуры в сталинское время – такая книга не могла получить одобрения. Зощенко считал, что попал в немилость к Сталину из-за рассказа о Ленине, в котором один из персонажей, грубый и усатый, напоминал Сталина[229].

Гнев Жданова распространился на Ахматову, и партийный деятель осыпал оскорблениями обоих писателей. В своем докладе, обнародованном в 1946 году, Жданов утверждал, что Зощенко во время войны уклонялся от службы. Этот упрек отвечал духу времени, поскольку именно Ташкент слыл тыловым городом, в котором скрывались от фронта. К примеру, в получившем “Золотую пальмовую ветвь” Каннского фестиваля в 1958 году фильме “Летят журавли” война изображается не так, как в современных, исполненных пафоса российских фильмах. Это история любви и верности. Осуждению в фильме подвергается тыловой чиновник, который продает бронь уклоняющимся от фронта в Ташкенте.

Солженицын упоминает слухи военного времени о трусости евреев: “Евреи победили в наступлении на Алма-Ату и Ташкент” или “Мы были на фронте, а евреи – в Ташкенте” и старается с помощью контекста их опровергать. По его свидетельству, медали за храбрость распределялись в соответствии с национальностью: сначала русским, потом украинцам, белорусам, татарам и только в пятую очередь евреям[230].

Йозеф познакомился с Зощенко и подолгу беседовал с ним.

Зощенко был неразговорчивым и замкнутым, даже мрачным, хотя и смешил блестящей сатирой весь Советский Союз. Йозеф впоследствии часто вспоминал Зощенко, жившего скромно и отстраненно, иногда выпивавшего. Его очень интересовала жизнь в довоенной Латвии, о которой он со свойственным ему тактом задавал очень точные вопросы.

В Красной армии в августе 1941-го была сформирована 201-я Латвийская стрелковая дивизия, в октябре 1942-го преобразованная в 43-ю гвардейскую Латышскую дивизию. По свидетельству Солженицына, в национальной балтийской дивизии служило от 6 до 7 тысяч евреев[231]. Йозеф получил повестку на рубеже 1942–1943 годов, когда они с Машей переехали из Алма-Аты в Иваново.

При дивизии был в 1942 году основан Государственный художественный ансамбль Латвийской ССР, в который вошли многие эвакуированные латышские музыканты и исполнители.

Когда осенью 1944-го 43-я гвардейская Латышская дивизия перешла границу Латвии, ее приветствовал оркестр, исполнявший латышские народные песни[232]. Весьма вероятно, что и Йозеф со своей скрипкой принимал участие в этой классической советской буффонаде.

Когда в 1939 году Красная армия готовилась напасть на Финляндию, Дмитрий Шостакович получил от Жданова задание аранжировать несколько финских народных песен – их предполагалось исполнять на встречах Красной армии с освобожденными финскими рабочими и крестьянами. Но сложилось иначе, и “Сюита на финские темы” Шостаковича впервые прозвучала лишь в 2001 году в финской общине Каустинен. Мы с моей женой Кайсой присутствовали на этом событии, в числе почетных гостей была вдова Шостаковича Ирина Шостакович[233].

В Иванове Маша забеременела. Поняла она это лишь тогда, когда однажды, оголодав, потратила все свои хлебные карточки на селедку, которую тут же и съела. Изумленная пожилая колхозница сообщила страстной поедательнице: “Милая, да ты беременна!” Это был август-сентябрь 1944-го, Маша была на четвертом месяце.

Маша с Йозефом подумывали об аборте, но послушались совета врача, сказавшего: “В наше время и без того достаточно смертей”.

43-я гвардейская Латышская дивизия освободила Ригу 13 октября 1944 года. Окруженная в Курляндии группа армий “Курляндия”, состоявшая из 180 тысяч человек, в том числе 42 генерала, сдалась в мае 1945-го.

В пустую Ригу

Йозеф с Машей, ждущей ребенка, вернулись в Ригу в октябре 1944-го после более чем трех лет отсутствия. Город пострадал сравнительно немного. Остальной территории Латвии был нанесен больший ущерб. В целом Латвия потеряла в годы войны треть населения.

Трамвайное движение восстановилось в Риге уже в октябре 1944-го, то есть сразу после освобождения. Троллейбусы появились на улицах несколькими годами позже, однако из-за перебоев с электричеством до 1955 года они использовались ограниченно. Немцы при отступлении уничтожили расположенную на Даугаве Кегумскую ГЭС, которая снова начала работать в ноябре 1945-го[234]. Телефонная связь вернулась на довоенный уровень только в 1960-м[235].

Город был пуст, подробности трагедии выяснялись постепенно. В годы войны Маша с Йозефом не получали новостей и о случившемся дома ничего не знали.

Составленная Ильей Эренбургом и Василием Гроссманом из свидетельств очевидцев “Черная книга” была запрещена к публикации в 1948 году, набор уничтожен, рукопись изъята. Но “рукописи не горят” – копии были спрятаны в надежном месте. Улица Гертрудес упоминается в книге дважды, в первый раз в связи со зверствами лета 1941-го, когда эсэсовцы “сбрасывали детей с крыши шестиэтажного дома”; и во второй раз, в связи с “пустыми квартирами” [236], в октябре 1944-го, на Машиной родной улице.

В домовой книге доставшегося Машиной матери по наследству дома в стиле модерн на улице Гертрудес значилось, что вся семья Тукациер 21 июля 1941 года “выбыла в неизвестном направлении”. Трудно понять, как именно возникла эта дата, поскольку Абрама Тукациера убили в начале июля, а его жену и трех дочерей поместили в гетто, основанное только 23 октября. Незадолго до этого, в начале сентября, был отдан приказ о ношении евреями желтых звезд. Евреям запретили пользоваться общественным транспортом и ходить по тротуарам. Прекратилось обучение еврейских детей в школах.

Домовые книги вели дворники, и судьбы жильцов часто зависели от них. Дворники знали всех живущих в доме, а некоторые и участвовали в разграблении квартир. Рига была самым богатым городом из оккупированных немцами на востоке. Макс Кауфман, потерявший сына, но сам оставшийся в живых, делал уборку в рижской квартире коменданта Вермахта генерал-майора Бамберга. Он вспоминает, каково было чистить собственные персидские ковры, украшавшие теперь генеральскую квартиру. Кауфман называет имя латышского художника, выдававшего оккупантам сведения о еврейских квартирах, где можно было поживиться[237].

Валентину Фреймане, более трех лет скрывавшуюся от немцев в Риге и Курляндии, спас дворник, отметив в домовой книге, что она перемещена в гетто.

Дворник в Машином доме, поляк Станислав, угождал всем оккупантам. Это был злой дух дома. Когда Маша с Йозефом вернулись в Ригу в 1944-м и поселились в доме родителей, она заметила, что Станислав топит печь молитвенными книгами ее отца. Маше он сказал язвительно: “Ну что, Машенька, кто нынче в доме хозяин?”

В квартире Машиного детства было шесть комнат и комната для прислуги. Именно в ней гостила моя мать Фейге (по домовой книге Фейгу, Фания) 15 февраля – 24 апреля 1937 года. Машина дочь Лена говорила впоследствии, что поселиться там было ошибкой. Барская квартира была слишком большой, ее “уплотнили ”, и в результате получилась коммуналка, в которой семье Маши досталось три комнаты. Вернувшись в пустую Ригу одними из первых, они могли легко найти квартиру поменьше, даже трехкомнатную, и избежать коммунальной участи. В 1944 году это не пришло им в голову, слишком недолго еще они были советскими гражданами.

В результате в 1963-м семья переехала из дома в хрущевку. Главной причиной переезда был все тот же Станислав. Маша боялась, что он когда-нибудь на них донесет.

Из живших в Латвии приблизительно 95 тысяч евреев в живых осталось около 5 тысяч. 4 тысячи бежали на внутренние территории СССР и впоследствии вернулись. Около 2000 выжили в концлагерях или скрывались. Вернувшись из лагерей, многие не остались в Латвии, а уехали в Палестину или США.

В лагере выжила Машина родственница по отцовской линии – Рая (внучка старшего брата Машиного отца, Берла Тукациера). Она работала ткачихой на текстильной фабрике “Лента” в Риге и вместе с остальными трудовыми узниками была помещена до конца войны в концлагерь Штуттхоф под Данцигом (Гданьск). После освобождения она вернулась в Ригу, хотя и имела возможность переехать в США. Рая была примером проводившейся в лагерях “селекции”, когда здоровых и трудоспособных отправляли на различные работы. Часть из них осталась в живых. Рая по возвращении весила менее 40 килограммов и страдала цингой. Маша поддерживала ее всеми возможными способами. Рая с детьми переехала в Израиль на пару лет раньше Юнгманов.

В январе 1945-го в Риге еще действовал комендантский час. Маша, которая дохаживала последние недели беременности, услышав сирену, забежала в какой-то магазин. Два продавца-латыша, увидев Машин живот, прокомментировали по-латышски: “Ты гляди, их перебили, а они опять размножаются”. Это укрепило Машу в решении уехать из страны.

Лена утверждает, что Маше и Йозефу и раньше предлагали по возвращении в Ригу бежать через море в Швецию. Маша была готова ехать даже на сносях, но Йозеф не соглашался.

Лена вспоминает, что об отъезде дома говорили часто. Сейчас невозможно сказать, насколько велики были шансы на успех. Хотя из Латвии и Эстонии большое количество беженцев отправлялось морем в Германию и Швецию, сложно представить, что еврейская чета беспрепятственно перебралась бы через линию фронта на побережье Курляндии и оттуда по морю на Готланд или на материк. Большую часть бежавших в Швецию составляла интеллигенция, хотя в компанию латышских беженцев затесалось и 167 эсэсовцев, которых Швеция под перекрестным огнем внутренней политики выдала Советскому Союзу.

Бежать морским путем осенью 1944-го было опасно. Немцы позволяли эвакуацию только в Германию, а на Балтийском море после заключенного в сентябре перемирия с Финляндией опять же хозяйничал советский флот. Финский залив был разминирован, противолодочные сети сняты, советские подводные лодки подпирали Турку и Гангут. Перевозивший немецких беженцев из Готенхафена (Гдыни) “Вильгельм Густлофф” был затоплен в результате торпедной атаки в 1945-м у берега Померании. Гибель судна, уничтоженного вышедшей из Турку подлодкой С-13 (проект “Сталинец”), считается одной из крупнейших катастроф в морской истории: в ней погибло около 9 тысяч человек[238].

Красноармейское командование, освободившее Ригу, сначала не верило сведениям о массовом уничтожении евреев.

По свидетельству Бернарда Пресса[239], когда 152 еврея отметили свои имена в списке спасенных, НКВД вызвал большинство из них на допросы, чтобы выяснить, как они остались в живых. По мнению чекистов, это было само по себе подозрительно. Сразу возникал вопрос о сотрудничестве с немцами[240].

Возвращающиеся евреи стали часто собираться в квартире Юнгманов на улице Гертрудес.

Лена появилась на свет в феврале 1945-го и была, судя по всему, первым еврейским ребенком, родившимся в Риге после войны. Увидев Лену, сияющего рыжеволосого младенца, кто-то воскликнул на иврите: “Ам Исраель хай!” – “Народ Израиля жив!”

Квартира Машиных родителей была в хорошем состоянии. Сохранились и дорогой рояль Блютнер, и основная мебель. Остались семейные документы и фотографии. Очевидно, в квартире жили культурные немцы.

Бернард Пресс рассказывает о двух немецких офицерах, которым в 1941 году предложили разместиться в еврейской квартире. Офицеры отказались, как было принято, заставлять жильцов прислуживать им – они наняли их “помощниками по дому” и платили зарплату[241].

Невозможно выяснить, где Машина мать и сестры жили с июня по октябрь 1941-го, до того как попали в гетто. Весьма вероятно, что и они остались дома и прислуживали поселившимся у них немцам. Остается только гадать, как к ним относились в их собственном доме и что они пережили за эти месяцы.

Судьба евреев стала для Сталина неразрешимым идеологическим и политическим вопросом – его невозможно было признать просто эпизодом Великой Отечественной войны, а Холокост он не мог признать частью советской военной истории. Советские граждане во время массового убийства евреев также содействовали немцам. Немцы уничтожили больше евреев, чем гражданских лиц из числа русских, украинцев и белорусов вместе взятых. Поэтому количество убитых евреев стало государственной тайной. Сталин не упоминал о нем, подчеркивая лишь общее число погибших советских граждан.

Немецкая армия была довольно большой количественно, однако оккупационные войска и представители власти испытывали дефицит людей и нуждались в коллаборантах. Охрану для расположенных в Польше концлагерей набирали в основном на Украине. Миф о героическом народном сопротивлении не вынес бы такой правды.

Для Сталина также важно было, чтобы Советский Союз не ассоциировался с еврейским государством. Со стороны Прибалтики ситуацию осложняло еще то, что три оккупации одна за другой – это было хуже, чем оккупация одной только Германией. Признать это Москва не могла. К тому же первая советская оккупация длилась всего год, и не давала оснований признать прибалтов “мирным советским населением”, хотя, к примеру, Маша с Йозефом были – в силу обстоятельств – именно его представителями, ведь советские паспорта спасли им жизнь.

То, что советская история умалчивает о восстании в Варшавском гетто – историческая фальсификация, имеющая мало аналогов. Восстание, между тем, было важным примером еврейского вооруженного сопротивления.

Отнести Холокост лишь к одному из проявлений фашизма – циничный культурный релятивизм.

Жизнь в Латвии была суровой, как и во всем СССР. Денежная реформа 1947-го обнулила большую часть накоплений[242]. “Добровольное” приобретение государственных облигаций на практике являлось дополнительным 10-процентным налогом. Голод 1946–1947 годов в Молдавии и на Украине отразился и на Прибалтике – в Латвии требовали превышения норм по заготовке зерна. При этом сталинский Советский Союз экспортировал зерно в том числе в Финляндию и Францию[243].

Советские власти в 1946-м ввели латышей в заблуждение сельскохозяйственными планами, точно так же как Вышинский в 1940-м. Они говорили о кооперативах, хотя решение о коллективизации, то есть образовании колхозов, было уже принято. Колхозная форма собственности со строгими ограничениями напоминала о крепостном праве[244]. В 1930-х горько шутили, что аббревиатура ВКП(б) – Всероссийская Коммунистическая партия большевиков – на самом деле расшифровывается как Второе крепостное право большевиков. Прибалтийские крестьяне, загнанные в колхозы, все-таки получали внутренние паспорта, то есть большую свободу передвижения, чем на остальной территории СССР.

Вторая крупная волна депортаций, операция Министерства госбезопасности “Прибой”, была проведена одновременно и без предупреждения во всех советских прибалтийских республиках. В Западную и Восточную Сибирь сослали в общей сложности 42 тысячи латышских “кулаков, бандитов и националистов”[245].

Депортации преследовали сразу две цели – упрочение насильственной коллективизации и борьбу с “лесными братьями” (вооруженными национально-освободительными отрядами, в 1945-1950-х годах опиравшимися на сельских жителей). Борьба с “лесными братьями” продолжилась в Литве и Эстонии. Заметное сопротивление советской власти было оказано и на Западной Украине[246].

В освобожденной Риге Маша и Йозеф легко нашли работу, легко интегрировались в просыпающиеся знакомые рижские музыкальные круги и пользовались особыми правами, положенными в Советском Союзе людям искусства.

По окончании войны, в 1945-м, при Латвийской консерватории была основана школа имени Эмиля Дарзиня, ставшая базовым учебным заведением в области музыкального искусства Латвии. Школьная летопись за 2005 год упоминает, что Йозеф Юнгман работал в школе и консерватории в 1945–1950 годах.

О том, почему ему пришлось оставить школу, летопись умалчивает. Маша устроилась на должность преподавателя игры на фортепиано в другой музыкальной школе – имени Язепа Мединя.

Йозеф преподавал игру на скрипке и концертировал как солист до 1949 года, пока на него не поступила анонимка, в которой он именовался “морально неустойчивым антисоветским элементом”. Анонимка утверждала, что он учился в фашистской Германии и остался там после прихода Гитлера к власти, а также женился по расчету на дочери капиталиста.

В реальности дело обстояло так. Окончив с отличием Латвийскую консерваторию, Йозеф получил в 1931 году стипендию фонда Фрица Крейслера на продолжение обучения в Берлинской высшей школе музыки. С приходом Гитлера к власти в январе 1933-го Йозеф как иностранец и еврей был вынужден прервать учебу и покинуть Германию[247].

Преподавателем Йозефа был венгерский еврей Карл Флеш, лишенный немецкого гражданства в 1934-м. Его учебник “Искусство игры на скрипке” – один из основных в этой области. Йозеф считал, что школа и методика Флеша не имеют равных, многие его ученики стали известными музыкантами, среди них аргентинский еврей Рикардо Однопозофф, однокурсник Йозефа.

Йозеф часто вспоминал приезд жившего тогда в США Рикардо в Ригу в 1961-м – тот ужасался бедственному виду Маши и Йозефа и тому, какая печальная судьба постигла карьеру Йозефа. Вторым однокурсником был латышский еврей Лео Аронсон, он обучался в Берлине у еврейского виолончелиста российского происхождения Грегора Пятигорского.

Аронсон вернулся в 1933-м из Берлина в Лиепаю – он был солистом симфонического оркестра. Они с Йозефом часто исполняли вместе камерную музыку. Аронсон побывал и в рижском гетто, и в лагерях, но выжил и уехал в США. Йозеф снова встретился с ним лишь в 1970-х, в Тель-Авиве, у родственников Аронсона.

Йозеф навсегда запомнил вечер 1933 года в Берлине после прихода Гитлера к власти. Иностранные учащиеся Высшей школы музыки обдумывали ситуацию, сложившуюся в Германии. Уезжать из Берлина, центра европейской культуры, не хотелось. Можно было либо вернуться домой (в случае Йозефа – в Латвию), либо уехать в Палестину или США. Каждый совершил свой выбор.

Анонимка сделала свое дело – уволили и Йозефа, и Машу. Оба остались без средств к существованию. Три года у них не было официальной работы.

Начавшаяся в 1948-м невиданная антисемитская кампания была объявлена борьбой с “космополитами”. Советская пропаганда подразумевала под ними евреев, чей патриотизм хотели поставить под сомнение. Пиком кампании явилось “дело врачей-отравителей” 1952–1953 годов. Обе кампании закончились лишь со смертью Сталина в марте 1953-го.

Советский Союз поддержал образование Государства Израиль, однако ни партия, ни Министерство госбезопасности не ожидали кипучего приема, который оказали московские евреи первому послу Израиля – родившейся в 1898 году в Киеве Голде Мейер (Меерсон). Тысячи человек пришли в октябре в Московскую хоральную синагогу на еврейский Новый год Рош А-Шана лишь для того, чтобы увидеть Голду Мейер и крикнуть ей “Шалом!”. Многие из присутствующих впервые были в синагоге.

Традиционное пожелание “На следующий год – в Иерусалиме” эхом звучало и две недели спустя в праздник Иом Кипур, когда большая группа людей пришла провожать израильских дипломатов от синагоги до отеля “Метрополь”. Такой открытой демонстрации Москва не видела десятки лет.

Слезкин излагает стоявшую перед Сталиным дилемму, указывая на “ужасное пробуждение” Агитпропа. Несмотря ни на что, евреи оказались такой же этнической диаспорой, как поляки, финны, греки или немцы. Они были потенциально лояльны другому государству. Вскормленная Сталиным советская интеллигенция тоже не была русской. Скрывшие свое еврейское происхождение считались предателями вдвойне. Впереди была новая волна применения этнического критерия Большого террора 1937-го[248].

В конце 1952 года жена-еврейка жившего на последнем этаже дома Юнгманов сотрудника МГБ пришла к Маше и рассказала, что слышала от мужа о списке депортируемых, в который войдут все евреи. “Вагоны стоят уже наготове на пристанционном участке Тукумса”, – говорила она. Она посоветовала Маше купить всем домочадцам валенки, топить масло и сушить сухари в дорогу. Предполагалось, что дорога приведет в Сибирь. Это оказалось одним из множества слухов.

Соседка по коммуналке, из питерских аристократов, предлагала в случае чего позаботиться о Лене. Маша была непреклонна: “Однажды я уже рассталась со своими близкими. Что будет с нами, будет и с Леночкой”.

Нигде не работать в те времена было опасно, поскольку в советской стране безработных не существовало по определению. При желании безработного можно было обвинить в тунеядстве и приговорить к наказанию с отбыванием срока в трудовых лагерях. Это стало одним из средств борьбы с инакомыслием во времена Хрущева и Брежнева[249]; сталинские методы были прямолинейнее.

Маша и Йозеф зарабатывали на жизнь частными уроками. Одним из учеников Йозефа был брат известного виолончелиста Миши Майского – Валерий Майский. Мать братьев по собственной инициативе написала письмо в защиту Йозефа руководству консерватории, подчеркивая его профессиональные и душевные качества. Йозеф часто вспоминал это письмо как пример исключительной гражданской смелости, поскольку реакция МГБ могла быть непредсказуемой. Валерий Майский, органист и музыковед, встретившись с Леной в Иерусалиме в 1980-х годах, говорил, что именно Иосиф Моисеевич научил его любить музыку.

И еще две латышские музыкальные семьи поддерживали Машу с Йозефом: Вестур Стабульнек, каждое лето приглашавший семью Юнгман в свой дом под Ригой, а также скрипач и дирижер Алнис Закис, сын которого, тоже Алнис, учился у Йозефа.

Как выяснилось впоследствии, анонимку на Йозефа написал один из музыкантов-евреев. Встретившись с доносчиком в 1970-х в Израиле, Йозеф не подал ему руки. Решительная и темпераментная Маша готова была пойти на мировую, но “мягкий и добрый”, по словам Лены, отец отказался. Донос обидел Йозефа до глубины души, к тому же его карьера солиста прервалась из-за последовавшего за анонимкой запрета на работу.

После смерти Сталина Йозеф получил место в оркестре Рижской оперы, а Маша стала преподавать игру на фортепиано в хореографическом училище, а также работать аккомпаниатором в балетном классе. Когда в 1960-х Йозефа снова пригласили в консерваторию, он даже не рассматривал это предложение.

По мнению Лены, Йозеф повиновался судьбе. Мир искусства с его интригами был ему чужд. Йозеф не был бойцом по натуре в отличие от крепкой и горячей Маши.

Жизнь вернулась в свое русло. На рубеже 1960-х Йозефа вызвала к себе “тройка” Оперного театра: директор, председатель партийной организации – парторг и председатель профсоюзной организации – профорг. Функционеры похвалили работу и порядочность Йозефа, подчеркнув, что он пользуется всеобщим уважением, после чего выразили надежду, что он вступит “в нашу доблестную партию”. Йозеф уклонился от предложения, тогда директор театра дал понять, что в оркестре освобождается место концертмейстера, и руководство хотело бы видеть на нем музыканта уровня Йозефа.

Йозеф вернулся домой расстроенным – он совершенно не хотел вступать в партию. Он собирался отказаться, однако обдумывал возможные последствия. Машина реакция была сильной и безоговорочной, по словам Лены, она бушевала: “Только через мой труп! Нельзя идти в ногу с этим бандитским строем. На территории дьявола дьявола не победить”.

Израиль на тот момент уже существовал и был для Юнгманов “нашей страной”. По ночам, таясь, слушали программы Би-би-си на русском языке. Маша считала важным держаться в стороне от советской системы и, по словам Лены, все время боялась стукачей.

Йозеф отказался от вступления в партию, сказав, что еще недостаточно подготовлен идеологически к столь важному шагу. Это был приличный способ уклониться от приглашения пополнить передовую часть трудящихся. Отказ от членства в партии означал отказ и от важных экономических льгот и преимуществ. По свидетельству Касекампа, в те времена это было редкостью[250]. Йозеф работал заместителем концертмейстера до 1969-го, пока не потерял место вновь в связи с тем, что семья попросила разрешение на выезд в Израиль. Разрешение они получили спустя два года.

5 марта 1953 года Маша разбудила Лену криком радости: “Слава богу, диктатор сдох!” Восьмилетняя Лена очень удивилась, придя в школу, где и учителя, и дети истерически оплакивали отца народов. Смерть Сталина совпала с еврейским праздником Пурим. Пурим празднуют в память о спасении евреев в Персии. Это событие описано в библейской Книге Эсфири. Советские евреи восприняли смерть Сталина как новое пуримское чудо.

Пауль Джонсон подчеркивает в большом исследовании, посвященном истории евреев, что взятие Константинополя в 1453-м и процветание извечных врагов евреев – греков – заставило современников ждать прихода Мессии[251]. По мнению Симона Шама, “эллины и иудеи подобны воде и маслу, которые никогда не смешиваются”[252].

По мнению Солженицына, еврейский исход, Большая алия из СССР, начался с чуда – возникновения Государства Израиль. За ним последовало пуримское чудо – смерть Сталина и третье чудо – победа в Шестидневной войне 1967-го.

Вспоминая те годы, Маша всегда подчеркивала, что могло быть и хуже. “Слава богу, нас не посадили и не сослали в Сибирь”.

Спортивная политика и поездка в Ригу

Государственный архив РФ (ГАРФ) в связи с Олимпиадой в Сочи 2014 года подготовил в Москве выставку “Белые игры под грифом “Секретно”. Для западной прессы выставка прошла незамеченной – ее затмили события в Сочи и на Украине, однако она содержала интересные архивные находки. Предыдущая выставка, посвященная олимпийской истории, проводилась там же летом 2010-го и рассказывала о московской Олимпиаде 1980-го. Архивной находкой этой выставки был протокол Политбюро ЦК КПСС, из которого следовало, что Леонид Брежнев интересовался, нельзя ли отменить Олимпиаду. Огромные расходы на нее испугали дряхлеющего генсека.

Предшественник Брежнева Никита Хрущев, в свою очередь, ужаснулся, узнав, во сколько обошелся Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957-го, и отозвал заявку на организацию Всемирной выставки в Москве[253].

Выставка “Белые игры…”, подготовленная заместителем директора Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ), известным историком спорта Михаилом Прозуменщиковым, отражает муки принятия решения, с которыми советские власти еще при Сталине пытались прикинуть, справится ли СССР, не участвовавший до войны в Олимпийских играх, с зимними Олимпийскими играми в Осло 1952-го так, чтобы не уронить престиж великой державы.

Первым спортивным выездом на Запад можно считать поездку московской футбольной команды “Динамо” в Лондон осенью 1945-го. Всего за месяц до открытия лондонских Игр 1948 года Советский Союз блокировал Западный Берлин. Уже шла холодная война. В начале июня 1948-го, за пару недель до блокады Берлина, СССР участвовал в чемпионате Европы по тяжелой атлетике в Хельсинки, но на чемпионат мира по тяжелой атлетике 1948-го свою команду в Филадельфию не отправил[254].

В мае 1951-го Советский Союз все же стал членом Международного олимпийского комитета и впервые принял участие в Играх – в Хельсинки летом 1952-го. По требованию СССР советских олимпийцев разместили отдельно от остальных участников, в только что построенных общежитиях Технологического университета.

Я хорошо это помню, поскольку ездил туда с отцом во время Олимпиады. Согласно каталогу Игр, у советской команды был собственный тренировочный лагерь по другую сторону границы. Вряд ли речь шла о разрушенном Выборге, скорее это был Ленинград.

Дилемма с зимней Олимпиадой в Осло в 1952-м была типичной для советских спортсменов. Прозуменщиков говорит об “элементарном страхе слабости”. Ситуация была чрезвычайно сложной. Последовал доклад властям, без сомнения, и самому Сталину, о том, что от МОК потребовали внести в программу Игр четыре дополнительных вида спорта: бокс, борьбу, тяжелую атлетику и гимнастику. Поскольку МОК не включил эти виды спорта в соревнования, Советский Союз принял участие в зимних Играх лишь спустя четыре года – в Кортина д’ Ампеццо (Италия). Там советская команда лидировала по количеству медалей. В Хельсинки она также показала отличные результаты. По общему количеству медалей СССР уступил лишь США[255].

Первой поездке моего отца, Бруно Нюберга, в СССР в апреле 1954-го предшествовало решение ЦК КПСС. На все визиты иностранцев необходимо было получать разрешение на высшем уровне. Председатель Комитета по физкультуре и спорту при Совете министров Николай Романов в адресованной первому секретарю ЦК “товарищу Хрущеву Н. С.” секретной служебной записке ссылается на выдачу Центральным комитетом разрешения организовать в сентябре 1953-го в Москве конгресс Международной федерации тяжелой атлетики (IWF[256]). Посол СССР в Хельсинки Виктор Лебедев[257] заявлял, что президент Международной федерации тяжелой атлетики Нюберг надеется прибыть в Москву вместе с генеральным секретарем федерации, гражданином Франции Эженом Гуло в апреле 1954-го. Советские власти дали разрешение на 10-дневный визит.

По свидетельству Прозуменщикова, в РГАНИ гриф секретности снят всего с 40 % хранящихся там документов. Работа идет медленно, поскольку снятие такого грифа требует сложной процедуры в лучших советских традициях[258]. Документ, в котором упоминается мой отец, был, по словам Прозуменщикова, обнаружен недавно и, по удачному стечению обстоятельств, как раз накануне получения моего запроса. Это единственный документ, который мне удалось получить из московского архива, хотя имеется большое количество фактов, указывающих на обширную переписку и неоднократные приглашения отца в СССР. Ни архив ФСБ, ни ГАРФ запрашиваемых мной документов не нашли.

Отец был избран вторым секретарем IWF на Олимпийских играх в Лондоне в 1948-м, и в его задачи входила подготовка чемпионата по тяжелой атлетике в Хельсинки. На Олимпийском конгрессе IWF в Хельсинки в 1952 году новым президентом федерации избрали американца Дитриха Вудмана, представлявшего свою страну не в тяжелой атлетике, а в борьбе на Играх в Сент-Луисе в 1904-м. Отца избрали первым вице-президентом федерации. После смерти Вудмана в сентябре 1952-го отец стал исполняющим обязанности президента, а на конгрессе в 1953-м в Стокгольме – преемником Вудмана. Отца избрали повторно в Мельбурне в 1956-м, а в Риме в 1960-м он уступил американскому кандидату.

Согласно протоколам рабочей комиссии Федерации тяжелоатлетов Финляндии, мой отец с 1954-го по 1963 год побывал в СССР как минимум 12 раз.

Многоэтапность организации этих поездок связана не только с отношениями Финляндии и Советского Союза, но и с нежеланием СССР выпускать своих граждан за границу. К примеру, особенные сложности вызывали разрешения на длительные выезды за рубеж советских тренеров[259]. Среди прочего надо иметь в виду и зависть, которая сопровождала выпускаемых за железный занавес – ведь там советскому человеку открывался доступ к невиданным в СССР материальным благам.

В труде Прозуменщикова “Большой спорт и большая политика” виден почерк профессионального историка. Книга написана блестящим языком и с тонкой иронией описывает решения, принимавшиеся аж в Кремле. Спортивная политика находилась под жестким контролем ЦК. Объектами особенно пристального внимания были футбол, хоккей и шахматы.

По свидетельству Прозуменщикова, примерно 15 % архива касается звезд спорта, за поступками которых тщательно следили, оценивая их моральный облик и идеологическую преданность. К примеру, о всех глупостях, совершенных в Риме двукратным золотым медалистом Олимпиады в Мельбурне в 1956-м, бегуном на длинные дистанции Владимиром Куцем, тщательно докладывалось. В Финляндии и по сей день существует шутка-загадка: какой советский золотой медалист служил в свое время на военно-морской базе в Порккала (Porkala-Udd)? Правильный ответ – морской офицер Куц (Куц действительно начал бегать в 1945 году будучи матросом Балтийского флота).

Тщательному наблюдению подвергались и иностранные гости, особенно их переводчики. Основная цель слежки заключалась в том, чтобы не допустить контактов советских спортсменов с “белогвардейцами” или другими эмигрантами. Встречи с коллегами-“перебежчиками” также были строжайше запрещены. Цензура пресекала даже намеки на “перебежчиков”.

Побег в 1974-м лучшего в Европе хоккеиста из социалистической Чехословакии Вацлава Недоманского в Канаду явил для советской журналистики неожиданную проблему. Суперзвезду хоккея невозможно было просто игнорировать. Ситуация нашла отражение в анекдоте, ходившем тогда в СССР: “В Союзе есть две проблемы – Даманский[260]и Недоманский”.

Поскольку достичь западного уровня и воплотить в жизнь обещания Хрущева “догнать и перегнать Америку” было невозможно, приходилось довольствоваться битвой за покорение космоса, увеличением военной мощи и превосходством в науке и спорте[261].

Участь советских спортсменов и тренеров была участью гладиаторов. Те и другие находились под жестким прессингом. Просто результатов было недостаточно, решающим стало отношение властей предержащих к возможному поражению. К спортивным достижениям относились как к военным операциям.

Прозуменщиков приводит пример международных соревнований по скоростному бегу на коньках в Хельсинки в 1953-м, о которых непрерывно докладывали председателю Совета министров Георгию Маленкову. Подобных примеров с участием Никиты Хрущева или пекущихся за идеологическую чистоту Отто Куусинена и Михаила Суслова также достаточно.

Поездка в СССР в 1950-е была делом непростым, нечастым и весьма далеким от обычного туризма.

Регулярное железнодорожное сообщение между Хельсинки и Ленинградом появилось в 1953-м. Маршрут ленинградского ночного поезда был продлен до Москвы в марте 1954-го. Отец, по всей видимости, в апреле 1954-го ехал именно этим новым поездом. Авиакомпания “Аэро”, нынешний “Финнэйр”, первой из западных авиационных перевозчиков начала регулярные рейсы в Москву в 1956-м. В 1958-м “Суомен Туристиауто” начал осуществлять групповые поездки автобусами в Ленинград.

Из архивов Федерации тяжелоатлетов Финляндии следует, что к визитам полагалось запасаться подарками. Отец вспоминал, как привозил коллеге, советскому представителю комитета IWF Константину Назарову, ботинки и ткань на костюм. В качестве ответного подарка отец привез домой советскую копию немецкого фотоаппарата “Лейка”, копию швейной машинки Zündapp и отличный маленький телевизор с экраном в семь дюймов (17,79 см), для увеличения размеров изображения завод выпускал приставную увеличительную стеклянную или пластмассовую линзу, наполняемую дистиллированной водой или глицерином[262]. Мальчишки из моего класса приходили к нам смотреть программы таллинского телевидения, в которых ни слова не понимали. В Финляндии телепередачи начались только в 1957-м, а телепередачи YLE – в 1958-м.

Сохранилось извещение, присланное городским портом в ноябре 1956-го о прибытии из Москвы телевизора (18 кг). Прибор, видимо, во время одного из переездов отправился на свалку.

Поездки в СССР и общение с русскими придали резкость отцовской картине мира. Замечу, что дома у нас никогда не отзывались о русских уничижительно.

В детстве, еще до того как летом 1918-го ему исполнилось 11 лет, отец участвовал в Освободительной/гражданской войне – он был курьером, за что получил памятную медаль Освободительной войны и почетную грамоту, подписанную Маннергеймом. Он не входил в шюцкоры и не имел отношения к политике. Его планетой был спорт, но спортивная политика и выборы в 1956-м президента страны захватили и его.

Летом 1952-го во время Олимпиады я прибежал домой с пляжа Хумаллахти[263] с криком, полным изумления: “Янки приехали!” Американские ватерполисты произвели на маленького мальчика большое впечатление. Отец же выговорил мне, шестилетнему, за употребление слова “янки” – оно было, по его мнению, ругательным.

Благодаря своей спортивной должности отец был хорошо знаком с Урхо Кекконеном и в январе 1956-го подписал письмо спортсменов в поддержку избрания Кекконена на пост президента. Среди прочих подписавшихся стоит упомянуть председателя Центрального спортивного союза Финляндии (SVUL), впоследствии спикера парламента Кауно Клеемола. На бурном собрании на Вознесение в 1956-м всех “подписантов” требовали уволить с руководящих должностей в Центральном спортивном союзе Финляндии.

Спортивная политика 1950-х и 1960-х была частью беспощадной внутренней политики. Она обострилась с распадом Социал-демократической партии и расколом Спортивного движения рабочего народа, продлившимся дольше, чем раскол Социал-демократической партии и Объединения профсоюзов. Отец часто вспоминал председателя Финского рабочего спортивного союза Пенна Терво, с которым у него были хорошие отношения. Терво был социал-демократом и министром финансов в последнем правительстве Кекконена, в феврале 1956-го он погиб в автокатастрофе. Самой известной жертвой этой политической борьбы, отразившейся и на спорте, стал боксер Олли Мяки[264], представлявший Финский рабочий спортивный союз и из-за этого не допущенный к Олимпиаде в Риме в 1960-м. Ставший впоследствии профессиональным спортсменом, Мяки был чемпионом в своем весе. Еще на зимние Игры в Скво-Вэлли в 1960-м Финляндия пыталась отправить объединенную команду, в том числе получившего “золото” в международных соревнованиях 1959-го конькобежца-спринтера Юхани Ярвинена, члена Финского рабочего спортивного союза.

Всю горечь этого раскола описывает оценка, данная ему историком Сеппо Хентиля, по словам которого разногласия в конце 1950-х оказались сильнее, чем в 1947-1949-м, когда был заключен предыдущий договор о сотрудничестве[265].

Федерация тяжелоатлетов Финляндии была первой федерацией отдельного вида спорта, заключившей так называемый договор о сотрудничестве с Финским рабочим спортивным союзом, причем сделавшей это до Олимпиады в Риме, что было принципиально важной позицией в конфликте. Соглашение, предложенное Урхо Кекконеном перед самыми Играми, провалилось, и это обострило и без того напряженную ситуацию.

Конфликт был ожесточенным. Сторонникам Кекконена и искателям согласия не нашлось в Хельсинки места для ночлега. Когда отца в 1963-м пытались отстранить от руководства Финской федерацией тяжелоатлетов, Кекконен прислал ему гневное письмо, в котором выражал свою поддержку: “За некрасивой попыткой, как я подозреваю, стоят люди, чье истинные заслуги в финском спорте я не берусь оценить… Я рад, что все тяжелоатлеты встали на твою сторону, и ты можешь продолжать спортивную работу (подчеркнуто Кекконеном) во главе созданной тобой федерации. Искренне желаю тебе непреходящего в ней успеха. С нуля ты поднял финскую тяжелую атлетику на мировой уровень. И достиг этого не тем, что вместе со всеми плясал под чужую дудку, а благодаря независимой, профессиональной, увлеченной работе”. В письме звучал и намек на отстранение Олли Мяки от участия в римской Олимпиаде.

В тот же год президент республики присвоил моему отцу почетное звание социального советника.

В марте 1965-го Кекконен пригласил SVUL под руководством Аксели Каскела в свою резиденцию Тамминиеми и в их присутствии передал моему отцу президентский “Кубок борца” – серебряный кубок с гравировкой “президент республики”, своей подписью и датой 03.09.1960 (день 60-летия Кекконена). Изначально эта награда присуждалась наиболее активным спортсменам. Уже после смерти отца Кекконен в октябре 1968-го отправил моей матери телеграмму: “Бруно всю жизнь трудился ради этого дня”. В этот день Финляндия получила единственное “золото” на Олимпиаде в Мексике: его завоевал тяжелоатлет Каарло Кангасниеми.

Отцовская борьба и его поддержка Кекконена повлияли на дух нашего дома и мое мировоззрение. Во мне проснулся интерес к финской внешней политике.

И по сей день я с улыбкой вспоминаю дворника с Линнанкоскенкату, переехавшего из рабочего района Алппила в наш буржуазный Така-Тёёлё, с которым мы заключили пари на пять марок – кто выиграет президентские выборы 1956 года – социал-демократ Фагерхольм или центрист Кекконен? Он так и не отдал десятилетнему мальчишке проспоренное.

Самой значительной отцовской поездкой стала поездка в Москву в августе 1957-го, во время Фестиваля молодежи и студентов. От Финляндии поехали трое высокопоставленных спортивных чиновников и трое тяжелоатлетов. Шведские атлеты тоже ехали в Москву на поезде через Хельсинки.

Фестиваль был грандиозным событием. Делегация принимающей страны была, естественно, самой большой (3719 человек), однако второй по величине оказалась финская (2103). Финнов в Москву приехало даже больше, чем французов (2099) или итальянцев (1854)[266].

Символом фестиваля был голубь Пикассо, девиз – “За мир и дружбу”. Благодаря фестивалю песня “Подмосковные вечера” надолго стала хитом, а в столице появился проспект Мира [267].

Это был апогей хрущевской оттепели, которая должна была открыть шлюзы политике “мирного сосуществования”.

31 мая 1957 года в программе американской телекомпании CBS “Лицом к нации” Хрущев, находившийся в Соединенных Штатах с визитом, предлагал американцам поднять железный занавес. Целью Кремля было расширить культурный обмен и позволить всему миру приобщиться к высокой советской культуре.

После смерти Сталина поддерживать отношения с иностранцами стало для советских граждан проще. Первые турпоездки в СССР начались в 1955 году. При жизни Сталина в страну не проник ни один турист. В Москве жила лишь небольшая группа мужчин из западных стран, женатых на советских женщинах. Браки с иностранцами Сталин запретил в 1947 году[268].

С 1955-го стало возможным получать книги и прессу из “братских” стран. Особенно важной стала в этом отношении Польша, поскольку, выучив польский, можно было читать литературу, не переведенную в те годы на русский: Фолкнера, Джойса, Кафку.

Особенно далеко идущие последствия имело разрешение на переписку с родственниками. По свидетельству Владислава Зубока, примерно у 10 % американцев были корни на территории СССР. Начался также обмен студентами, сперва со странами “народной демократии”, а потом и с западными[269]. Высшая партийная школа открылась для финской Коммунистической партии только в 1954-м.

Оттепельный хмель был исключительным этапом советской истории, а фестивальный пыл августа 1957-го открыл в ней особую главу. По свидетельству зятя Хрущева журналиста Алексея Аджубея, центр Москвы не спал все две недели фестиваля. Такого общения с иностранцами не случалось с войны.

Руководивший подготовкой и проведением фестиваля первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Шелепин доложил, что мероприятие прошло с большим успехом[270]. После фестиваля его повысили до председателя КГБ.

В разгар праздника Екатерина Фурцева, вошедшая в июне 1957-го в Президиум ЦК КПСС, предложила моему отцу поехать в ознакомительный тур на Кавказ, в Крым, Самарканд или еще куда-нибудь на территории СССР. Отец попросился в Ригу – он хотел найти кузину своей жены Машу Юнгман.

Неизвестно, как он узнал, что Маша пережила войну. Вероятно, он не знал наверняка, а просто хотел выяснить. Маша же, в свою очередь, пыталась через советский Красный Крест связаться с родственниками в Финляндии. Сестра моей матери Рико и младший брат Якко также безуспешно пытались отыскать родственников с помощью Красного Креста. Но КГБ знал, где искать.

И вот августовским днем 1957-го огромный черный “ЗиЛ” медленно покатил прямо по юрмальскому пляжу в Вайвари, там, где автомобильный проезд строго запрещен правилами дорожного движения.

К изумлению (граничившему с ужасом) Маши, Йозефа и Лены, сидевших чуть повыше, в дюнах, машина остановилась напротив них. Из машины вышли мой отец, его переводчица – красавица Вера и водитель, сотрудник КГБ, – именно он знал, где найти искомое.

По словам Лены, это был полнейший сюрприз – будто их посетили пришельцы из космоса. Все сели в шикарную просторную машину и поехали на дачу, где провели пару часов.

Отец пытался выйти с Йозефом в сад, но, по словам Лены, элегантная, одетая по-западному Вера следовала за ними как тень и не давала поговорить тет-а-тет.

После встречи отец вернулся в Ригу и в тот же вечер – в Москву.

Отец снова посетил Ригу в 1963-м и снова встретился с Машей и Леной.

Немецкий у отца был достаточно скромный, но, будучи двуязычным хельсинкским мальчишкой, он уж как-нибудь нашел бы с Йозефом общий язык. Согласно отметке в военном билете, немецким отец владел. В ответ на мой вопрос по этому поводу он рассмеялся и сказал, что ротный фельдфебель не смог сделать иного вывода, когда он, будучи сержантом первой группы снабжения полевого летного склада Воздушных сил, погасил горевший тормозной барабан приземлившегося в Иммола гитлеровского “Фокке-Вульф” Fw 200 “Кондор”[271]. Случившееся пришлось на день 75-летия Маннергейма – 4 июня 1942 года. За мужественный поступок отец получил немецкий орден.

Семейная легенда гласит, что отец подарил Йозефу – они носили примерно один размер – свой габардиновый макинтош. Осенью его у Йозефа украли в парикмахерской. Маша рвала и метала. Когда огорчение улеглось, семья Юнгман вспомнила рассказ Александра Вертинского о его возвращении в 1943 году из эмиграции. Вертинский вышел из поезда в Москве с чемоданами и воздел руки к небу, приветствуя родину. Когда он опустил руки, чемоданов уже не было. Вертинский воскликнул: “Узнаю тебя, Россия!”

Поездка отца в Ригу установила связь, переросшую в тесное общение.

Постепенно я осознал, насколько важной оказалась поездка моего отца в Ригу в 1957-м. Он буквально открыл для Маши и ее родных окно в свободный мир.

В Советском Союзе Маша с Йозефом жили точно в тюрьме, несмотря на то что Красная армия и советские паспорта спасли им жизнь. Они помнили другую жизнь, они знали, каково жить в свободной стране. Маше с самого начала было ясно, что из СССР надо уезжать. Возникшая связь с сестрой в Хельсинки породила новые надежды.

После отцовской поездки завязалась переписка. Письма шли очень медленно, через Москву, но все же… Позже стали возможны и телефонные разговоры. Разрешили и посылки. Посылки в мягкой упаковке, которые слали мама, ее братья и сестра, имели, по словам Лены, куда большее значение, чем могли представить себе отправители. Лена, конечно, радовалась хельсинкским обновкам, на которые заглядывались в школе. А Маша с помощью подруги (она до войны держала магазинчик одежды и теперь работала в той же сфере полулегально) даже торговала заграничной одеждой. Полученные деньги стали существенным подспорьем для семьи.

Маша от имени Лены посылала нам с сестрой изданные в ГДР книги на немецком – они сохранились до сей поры.

Маша переписывалась и с моей матерью, и с ее сестрой.

Благодаря открывшейся возможности удалось связаться и с ленинградскими родственниками. Отец моей матери Мейер Токациер и ее сестра Рико Грасутис воспользовались появившимися в 1958 году автобусными маршрутами в Ленинград и в 1959-м съездили навестить младшего брата Мейера, Якоба. Второй из ленинградских братьев, Сендер, умер еще до войны. Туда же из Риги приехала Маша с 14-летней Леной.

Лена хорошо запомнила встречу в отеле “Астория”. Братья говорили между собой на идиш. Якоб заметно нервничал, в остальном же встреча прошла относительно спокойно. Говорили о чем хотели.

“Астория” была гостиницей номер один, ею пользовались иностранцы и советская элита. Простые граждане сюда не заглядывали.

Лена обратила внимание на религиозность Мейера – он молился в номере отеля в присутствии остальных.

Мой кузен Гил ель Токациер рассказывал, что седой Якоб, “похудевшая копия Мейера”, навещал брата в Хельсинки. Якоб также звонил Гилелю после смерти Мейера в 1966-м.

Мешугене-ленд

Условия жизни в Риге, родном городе Маши и Йозефа, были самыми благоприятными в Советском Союзе. За тремя прибалтийскими республиками прочно закрепилось звание “советского Запада”, и именно такое впечатление они производили на приезжих, в том числе на москвичей и ленинградцев. В Прибалтике было лучше с продуктами, тогда как на остальной территории Союза испытывался постоянный дефицит. Знаковым напитком и гордостью Прибалтики был кофе – его пили повсюду.

Решение Сталина предоставить загнанным в колхозы прибалтийским крестьянам паспорта было заметной поблажкой, подчеркивавшей особое положение этих трех республик. Сельское хозяйство в Советском Союзе уничтожила насильственная коллективизация. Производительность же прибалтийского сельского хозяйства была изначально выше по сравнению с остальными субъектами страны. В связи с этим Латвия и Эстония за короткое время стали ведущими животноводческими регионами СССР[272].

Уровень образования в Прибалтике был относительно высок. Кроме того, в особенности в Латвии были сильны промышленные традиции, свойственная вообще лютеранскому обществу трудовая дисциплина, имелись важные для индустриализации территорий предприятия, часть которых сохранилась с дореволюционных времен. Индустриализация Советской Латвии была общегосударственным мероприятием, хотя из соображений безопасности “самые передовые направления” размещались все же не в Риге, а в Москве и Ленинграде. Прибалтика считалась уязвимее для западной разведки [273].

Парадокс Латвии заключался в том, что ее сильные стороны оборачивались против нее. Высокий уровень образования и индустриализации привел в страну новую промышленность, а вместе с ней русскоязычную рабочую силу, которая со временем так изменила состав населения Латвии, что, например, Рига до сих пор русскоязычный город. По статистике, 80 % населения Латвии в 1989 году свободно говорило по-русски[274]. То же наблюдение касается Эстонии, однако не Литвы. В сельскохозяйственной Литве заметного притока русскоязычного населения не было. Литве к тому же в отличие от Латвии и Эстонии удалось сохранить руководство Коммунистической партией в своих руках. Латвийское правительство безуспешно пыталось в 1958 году ввести в Риге ограничения на передвижение/проживание – по примеру Москвы, Ленинграда и Киева. Когда руководство Компартии республики в 1959 году потребовало от переезжающих в Латвию русских выучить латышский, Хрущев приехал в Ригу и уволил руководство[275]. К власти пришел Арвид Пельше, впоследствии ставший членом Политбюро ЦК КПСС. Латвийское партийное руководство все советское время чутко прислушивалось к Москве. Вторым пришедшим к власти латышом был Борис Пуго [276], родившийся до войны в Калинине (Тверь).

Изменение состава населения в Прибалтике после войны было, если не брать в расчет Литву, статистически заметным. Эстония в 1945 году была еще вполне эстонской (94 %), притом что соответствующий процент в Латвии был 80. Во время проведенной СССР первой послевоенной переписи населения в 1959 году цифры значительно изменились: в Эстонии 75 %, в Латвии – менее 62. К 1970 году процент коренного населения стал еще меньше: 68 – в Эстонии и 57 – в Латвии. На 1989 год соотношение было следующим: 60 % в Эстонии и 53 – в Латвии. В Литве соответствующий процент был равен 80.

Национальными меньшинствами в Литве традиционно были поляки и евреи. Поляки жили в первую очередь в Вильнюсе. Город также был в свое время известен как центр еврейства, Северный Иерусалим.

Прибалтика стала излюбленным местом отдыха советской интеллигенции, массовый туризм туда не стремился. Уровень услуг был выше, можно было пить хороший кофе, и народу было меньше, чем на Черном море – в Крыму, Сочи или в Абхазии и Аджарии. Самым популярным было Рижское взморье, пользовались любовью также Пярну, Хаапсалу и Нарва-Иыэсуу в Эстонии и Паланга в Литве.

Маша и Йозеф приспособились к жизни в СССР и изменившейся Латвии. Количество евреев уменьшилось по сравнению с предвоенным временем более чем вдвое. В 1940 году в Латвии жили 95 тысяч евреев. Согласно переписи населения 1959 года, евреев в Латвии стало 37 тысяч. Большая часть приехала впервые после войны. Это подчеркивало различия в бэкграунде и положении в обществе между латвийскими и советскими евреями.

Владевшие русским языком Маша и Йозеф не особенно отличались от остальных новоприбывших. И все же разрыв между латвийскими и советскими евреями существовал, и различия были значительными.

По мнению Зубока, военные годы и последовавший за ними сталинский антисемитизм оставили глубокие раны. Между евреями и остальным обществом разверзлась пропасть[277]. Слезкин полагает, что ассоциирование евреев с СССР закончилось, когда значение национальности стало подчеркиваться советским обществом. Альянс еврейской революции и коммунизма уничтожил тем не менее не Сталин, а Гитлер. Подобным образом и американские евреи обрели свою еврейскую идентичность по схожим причинам – и в то же время, что и советские.

По мнению Слезкина, дискриминация евреев была великим унижением из-за утраты позиции элиты. И все же высокий уровень урбанизации и образованности привел к тому, что евреи были заметны в советском обществе также во времена Хрущева и Брежнева. Симбиоз евреев с советским государством на благо революции превратился в уникальное противостояние[278]. В то же время евреи, которые когда-то более всех хранили верность традиции, в Советском Союзе оторвались от своих корней. В 1959-м во время переписи населения всего 21 % назвали родным языком идиш, тогда как в 1926-м этот процент был равен 72[279].

Семья Юнгман с давних времен владела латышским, хотя домашним языком был русский. При этом родители говорили между собой и по-немецки. Лену определили в русскоязычную школу: подумывали и о латышской, однако Йозеф сказал, что Лена будет там белой вороной. Из 30 одноклассников Лены 11 были евреями, 5 впоследствии эмигрировали в Израиль.

Жили Юнгманы сплоченно и закрыто. Воспоминания об утраченных родственниках давили. Обитала семья по-прежнему в своем старом доме, в квартире, превратившейся в коммунальную.

Маша и Йозеф вели жаркие споры о будущем Советского Союза. Маша была резка в суждениях. Она говорила: “Даже Римская империя в конце концов рухнула”.

Напечатанный в 1969-м труд Андрея Амальрика “Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?” расходился в машинописных копиях. Год, который историк-диссидент вынес в название своего эссе, был заимствован из антиутопии Оруэлла. Я читал эту книгу, будучи молодым дипломатом, в Москве, в 1973-м, и не припомню, чтобы кто-то тогда воспринимал пророчество всерьез. Между тем Амальрик ошибся не на много. “Советский Союз был режимом одного поколения – точнее, за счет Сталина, полутора поколений. Властью владела партия, и она управляла правдой до тех пор, пока правда не обратилась в ложь”[280].

Маше, обладавшей сильной волей, с самого начала было ясно, что СССР – “мешугене-ленд”[281], “страна безумных, из лап которой необходимо вырваться”. Она так и говорила. Поэтому семья ощущала себя чуждой советскому обществу и сознательно оставалась таковой. Основание Государства Израиль пробудило надежду, и маленькая Лена достаточно рано уяснила: “Наша страна – Израиль”.

Израильтяне, приехавшие на Международный фестиваль 1957 года, были теми самыми первыми сионистами, о существовании которых Голда Мейер официально объявила в 1948 году. То, как уверенно они представлялись евреями, производило впечатление. Ожидалось пополнение, и Шестидневная война стала поворотным моментом[282].

Потеря близких заметно повлияла на мироощущение Лены. Детство было окрашено трагедией. Имена убитых близких были ей знакомы и постоянно звучали в домашних стенах. Лена также понимала, что есть вещи, о которых не стоит рассказывать посторонним. Маша повторяла Лене, первому еврейскому ребенку, родившемуся в Риге после войны: “Ты победила Гитлера самим фактом своего рождения. Жизнь победила смерть”. Для Маши было важно выдать Лену замуж именно за еврея: она боялась, как бы кто-нибудь из семьи человека, которого Лена выберет в мужья, не оказался как-либо причастным к убийству родных Маши и Йозефа. Маша также много лет подряд думала, правильное ли имя дала Лене. Лену назвали Леей в честь Машиной матери, но в документах записали по-русски Еленой, и Маша сожалела, что не настояла на еврейском варианте.

Маша, будучи сионисткой, членом “Бейтара”, до войны, по ее словам, относилась к религии равнодушно. Вместе с сестрами она посмеивалась над традициями и тайком ела в пост Судного дня.

Теперь все переменилось. Маша просила Лену чтить иудейские святыни: “У нас нет даже могил, где мы могли бы помянуть мертвых. Могил нет, значит, они не умерли – это земля поглотила их”. Просила она также соблюдать Судный день, то есть пост Йом Кипур. Семья ездила на субботники в Румбула, место массовой гибели евреев. В 1964 году там появился памятник, оставшийся в Советском Союзе единственным в своем роде.

Герой романа австрийского писателя Йозефа Рота, галицийский еврей, говорил: “Наш дом там, где наши мертвые”[283]. Отношение Маши к религиозным традициям было удивительно схоже с отношением к ним Жаботинского. В отличие от других сионистов он не испытывал ненависти к традициям, но сохранял дистанцию по отношению к ним и потому не ходил в синагогу даже на Йом Кипур[284].

В Риге Юнгманы в синагогу обычно не ходили, но на Песах Маша покупала мацу. Живущие сейчас в Тель-Авиве Лена и ее муж Евгений ходят в синагогу раз в год, на Йом Кипур.

Как уже говорилось, после войны возродились связи с живущими в Ленинграде родственниками. Особенно активно поддерживала эти связи Маша. Семьи приезжали друг к другу в гости, ленинградцы проводили лето в Юрмале.

Один из братьев Мейера, Сендер Токациер, умер в 1920-х годах в Орше, своем родном городе. Он был образованным человеком и дал образование дочерям. Две из трех его дочерей вместе с детьми погибли от рук немцев. Младшая дочь, Хася (1913–1993), вместе с матерью и детьми спаслась в эвакуации в Куйбышеве. Она вышла замуж за инженера из Орши, занимавшегося строительством подводных лодок. В советское время запрещалось поддерживать связи с родственниками за границей. Для семьи инженера, задействованного в военной промышленности, это правило действовало неукоснительно.

Сын Хаси, Александр Кушнер (1936) – один из крупнейших ныне живущих российских поэтов. Впервые я встретил Александра Кушнера в 2013-м. Я даже не знал о его существовании до знакомства с Леной. Кушнер говорит, что очень хорошо помнит Машу. У него также сложилось четкое представление о Машиной сильной натуре, ее таланте быстро разобраться в происходящем и уловить нюансы.

Со вторым ленинградским братом – Якобом, самым младшим, Мейер Токациер встречался в Ленинграде в 1959-м. Якоб побывал в Хельсинки в 1960-х.

Благодаря завязавшемуся общению Маша смогла съездить в Хельсинки летом 1961-го. В Центре документации последствий тоталитаризма в Риге в сохранившихся бумагах КГБ обнаружился документ, в соответствии с которым КГБ 15 июля 1961 года “оперативно допросило” Марию Абрамовну Юнгман. Относящихся к делу документов в архиве не сохранилось. По мнению архивиста, они либо уничтожены, либо перемещены в Москву. Причина допроса была ясна. Маша получила приглашение от хельсинкских родственников, и советские власти выдали ей разрешение на поездку в Хельсинки.

По мнению Лены, разрешение дали благодаря положению моего отца. Поскольку паромное сообщение с Таллином открылось только в 1965-м, после исторического визита президента Кекконена в Таллин и Тарту, Машин путь лежал из Риги в Ленинград и потом на ночном поезде в Хельсинки.

Очень хорошо помню тетю Машу. Мне было 15 лет, и, как учащийся немецкой школы, я говорил с ней по-немецки.

Моим родителям она привезла красивую китайскую статуэтку из слоновой кости. Я случайно заметил, что отец заплатил за нее; откуда бы еще взялась у советского гражданина валюта?

Маша провела в Хельсинки пару недель и жила у сестры моей матери Рико. Она также съездила в Турку повидаться с родственниками младшего брата матери, Якко. Сын Якко, мой кузен Гилель, музыкант, рассказывал, что тетя Маша была в восторге от маленького пианиста и обучила его нескольким ритмическим упражнениям.

Лена рассказывала, что Маша и Рико обсуждали возможность после окончания Леной школы в 1963 году заключить фиктивный брак между ней и сыном Рико Беном, родившимся в 1944-м. Тщательно все обдумав, Маша пришла к выводу, что этого делать не стоит. Во-первых, брак с иностранцем не обошелся бы без скандала. И во-вторых, у Маши была своя травма – она однажды уже разлучилась с семьей и не хотела повторения, не была готова расстаться с Леной. Бен о планах матери и Маши ничего не знал.

Поездка имела для Маши огромное значение, хотя сестры – моя мать и Рико – не встречавшиеся после ссоры 1937 года, расстроили ее тем, что ревновали ее друг к другу. По словам Лены, сестры ссорились из-за Маши “в лучших токациеровских традициях”. Сейчас этому остается лишь удивляться. С другой стороны, ссоры сестер были сущей мелочью, если вспомнить о том, что Маша жила на “кровавых землях” и выжила лишь благодаря собственным отваге и сообразительности.

Как я уже упоминал, отец еще раз побывал в Риге в 1963 году и снова встретился с семьей Юнгман. Не знаю и не могу понять, почему мама не поехала с ним, ведь они много путешествовали вместе. Помню, например, как мама ездила с отцом в Москву…

Лена в 1963 году поступила в Латвийский государственный университет на отделение французского языка, сдав все экзамены на “отлично”. Это была заслуга мадам Мари Нукша, вдовы латвийского посла во Франции, сосланного некогда в Сибирь, – Лена брала у нее частные уроки. В школе Лена также учила английский. Лена окончила университет в 1968-м лучшей студенткой курса, и ей полагался красный диплом. Однако вышло так, что красный диплом Лене получить не дали. В итоге Лене вручили синие корочки, “как у всех”. Причина была обычной: превышение квоты для евреев.

В соответствии с советской практикой выпускникам университета предлагали работу на выбор. Лене предложили либо должность учительницы, либо работу в “Интуристе”. Машину реакцию легко было предугадать: “Интурист” – детище КГБ, работа в нем – билет в один конец, поскольку из мира КГБ обратной дороги нет. И Лена получила назначение на три года учительницей французского языка в рижскую элитарную школу. Лене было бы интересно поработать в “Интуристе” и пообщаться с иностранцами, но слово матери считалось законом. Впрочем, все к лучшему – когда семья подала документы на выезд, работа в “Интуристе” создала бы еще большие проблемы.

Атмосфера в СССР к тому времени изменилась. Победа Израиля в Шестидневной войне в июне 1967-го воодушевила советских евреев. Латышские музыканты в оперном оркестре поздравляли Йозефа и высказывали искреннее восхищение израильской армией.

В то же время Шестидневная война и разгромное поражение союзников СССР стали причиной нового витка антисемитской пропаганды против “еврейско-сионистского фашизма”. Советский Союз прекратил дипломатические отношения с Израилем.

Пропагандистский залп порождал страх среди евреев. Однако укреплялось и еврейское самосознание. Синагоги были полны народу, образовывались подпольные кружки изучения иврита. Нынешний муж Лены (тогда басист Ленинградской филармонии) Евгений Шацкий тоже начал изучать иврит в таком кружке.

И возникла невиданная доселе ситуация. Десятки тысяч человек подавали заявления на выезд из СССР[285].

На настроения в Союзе повлияли также события в Польше: студенческие бунты в марте 1968-го, вызванный ими антисемитизм, и в итоге эмиграция польской еврейской интеллигенции в Израиль. Журнал “Молодая гвардия” требовал от советских властей последовать примеру Польши и “вычистить космополитический элемент”. Так в обиход из сталинских времен возвратилось определение евреев как “космополитов”, лишенных корней и патриотизма [286].

Вообще же изначально эмиграция из брежневского Советского Союза стала возможной только для инакомыслящих, или диссидентов. В пропагандистских материалах КГБ всячески подчеркивалось, что диссиденты не являются русскими. Такова была контратака чекистов. Относительно Андрея Сахарова это был намек на его жену еврейку Елену Боннер[287].

В семье Юнгман решение подавать документы на выезд созрело в 1969 году. Советский Союз бурлил. В 1970-м 11 рижских “отказников” – тех, кто получил отказ на выезд – захватили в Ленинграде самолет. В том же году 25 московских и рижских “отказников” проникли в приемную Верховного Совета и объявили голодовку. В Риге начался судебный процесс над диссидентами. На этот же период пришлось активное распространение самиздата.

Разрешению на выезд предшествовало получение приглашения. Его Маше прислала Рая, которая переехала с детьми в Израиль в 1966 году. Рая, освободившаяся из концлагеря Штуттхов в конце войны, страдала психическим заболеванием, и Маша во многом помогала ей, в том числе в получении разрешения на выезд. В 1966-м они вместе ездили в посольство Израиля в Москве, откуда привезли в качестве сувениров брелки и зажигалки со звездой Давида. В посольстве царила странная тишина, никто не говорил, все писали друг другу записки или пользовались специальными экранами, с которых можно было легко стереть текст.

В заявлении, составленном Машей для Раи, подчеркивалось, что Рая не может жить в своем нынешнем жилье, расположенном вблизи бывшего рижского гетто. Собачий лай напоминает ей о перенесенных ужасах. Рая слегка преувеличила свои галлюцинации, и это имело успех. Одновременно с Раей[288] и ее двумя детьми еще около 20 евреев из Риги получили разрешения на выезд.

Юнгманы подали заявление на выезд в Отдел виз и регистрации (ОВИР) в 1969 году. К заявлению необходимо было приложить характеристику с места работы и справку о выходе из комсомольской организации.

Лена в 1966-м вышла замуж за Юрия Рабинера, в 1967-м у них родился сын Даниэль (Даник). Еврейская свадьба в Риге была протестом и одновременно частью моральной подготовки семьи, поскольку решение уехать в Израиль уже созрело.

Заявление на выезд запустило длительный процесс, все участники которого потеряли работу. Особенно туго пришлось Лене. Директор школы был в ужасе: “Что ты сделала со мной и со школой?” Директор не хотел увольнять Лену, как ему следовало бы, и попросил уволиться по собственному желанию – так было лучше. Латышские коллеги-учителя пришли пожать Лене руку и выражали надежды, что Латвия станет независимой, как и Израиль.

На допросе в латвийском Министерстве образования Лена следовала советам Маши. Она рассказала о матери, которая, потеряв всю семью во время немецкой оккупации, не может больше оставаться в Риге.

Особенно отвратительным было собрание в райкоме комсомола. Лену и ее мужа обвинили в предательстве родины. Накрутившие себя комсомольцы угрожали им и спрашивали, что они станут делать, если придется встретиться на фронте: “Будете стрелять в нас, если мы пойдем сражаться вместе с Египтом против Израиля?”

Заявление Юнгманов отклонили, на два года они стали “отказниками”, или “рефьюзниками” (от английского refuse). Молодые “рефьюзники” Лена и Юрий нашли временную работу (Лена делала переводы для патентного бюро).

Внезапно в марте-апреле 1971-го семье сообщили, что они должны в течение 15 суток покинуть СССР. Нового заявления не требовалось.

Началась страшная суета. Надо было выяснить, что можно, и решить, что стоит взять с собой.

Массовая эмиграция из СССР в Израиль началась в 1971 году, когда из страны уехало 13 тысяч евреев. 98 % из них осталось в Израиле. Это количество увеличилось более чем вдвое в 1972-м, достигнув 32 тысяч, в 1973-м уезжающих было 35 тысяч. Первыми смогли уехать прибалтийские и грузинские евреи[289]. Это стало началом большой алии.

В Левант

По воспоминаниям Лены, из Риги уезжали как во сне. Дел было невпроворот, а времени – всего 15 суток. Успели сделать все запланированное, только с ценным бабушкиным роялем Блютнер, сделанным в Лейпциге, пришлось расстаться. Он в целости и сохранности пережил войну на улице Гертрудес, но вывезти его из страны власти не разрешили. Маша обменяла его на маленькое итальянское пианино, которое со временем полюбила.

Разрешение на выезд означало на практике “выездную визу”: форму с фото, которая давала отказавшемуся от советского гражданства и паспорта разрешение покинуть страну “для постоянного проживания в Израиле”. Лене и ее мужу не пришлось платить так называемый налог на диплом, то есть выплачивать компенсацию за полученное высшее образование. Налог ввели только в 1972-м. В связи с международными протестами Советский Союз быстро отказался от него, правда, заменив другими поборами. А вот второй муж Лены, Евгений, в 1974 году уже платил налог на диплом. Еврейское агентство[290], согласно чеку, полностью возместило сумму побора. На эти деньги Евгений купил свой первый автомобиль.

Обычно получившие разрешение на выезд евреи ехали в Москву и оттуда на поезде в Вену. Однако весной 1971-го Москва была закрыта во избежание непредвиденных сложностей – в городе проводился 24-й съезд Коммунистической партии. Поэтому Маша, Йозеф, Лена, ее муж и четырехлетний Даник поехали прямым поездом из Риги в Минск. Советскую границу пересекли 20 апреля 1971 года в Бресте, оттуда проехали через Варшаву в Вену.

Австрия в 1968 году стала для еврейских эмигрантов промежуточным пунктом.

Федеральный канцлер Австрийской Республики Бруно Крайский, еврей по происхождению, был в хороших отношениях с главами арабских стран, в особенности с президентом Египта Анваром Садатом. Благодаря этому арабские страны одобрили получение Веной, столицей нейтрального государства, статуса промежуточного пункта для еврейских переселенцев. До 1973 года практически все выехавшие из Советского Союза доезжали до Израиля. Притягательная сила США росла по мере того, как менялся бэкграунд эмигрантов. Израиль не привлекал светских евреев так, как привлекал носителей еврейского самосознания.

С 1948 по 1968 год СССР разрешил покинуть страну всего 12 тысячам евреев. В 1971-м плотину прорвало, за год из страны выпустили 13 тысяч евреев, среди которых была семья Юнгман. Пик был достигнут в 1979-м, когда СССР покинула 51 тысяча евреев. Советский Союз отменил ограничения на выезд только в 1989-м. В общей сложности через Австрию в 1968–1986 годах прошло примерно 270 тысяч советских евреев.

В замке Шёнау[291] под Веной Маша узнала бывшего секретаря посольства Израиля в Москве – она видела этого человека в 1966 году, когда помогала подавать заявление Рае. Теперь он работал представителем Еврейского агентства, сотрудники которого беседовали с каждым уезжающим в Израиль.

В Шёнау семья провела трое суток.

Опасаясь терактов, в Израиль летали по ночам, дальше путь лежал в пустыню Негев, в центр абсорбции в Димоне. В Димоне же располагается Израильский центр ядерных исследований, но об этом Лена узнала позже.

В Димоне семья Юнгман провела шесть месяцев в ульпане – центре изучения иврита, где эмигрантам преподавали его азы. Особенные сложности с ивритом были у Йозефа, Маша училась быстрее и, по свидетельству Лены, в конце концов справилась. Лена и ее муж, не говоря уж о Данике, языком овладели быстро.

Лена выучила алфавит еще в Риге, где учебник иврита “Элеф милим” (“Тысяча слов”) ходил по рукам. Лена рассказывает, что Маша и Йозеф владели идиш (который, как и иврит, использует древнееврейское квадратное письмо), и Маша даже лучше, чем Йозеф. Дома в Риге говорили по-русски, но часто родители переговаривались на немецком, которого Лена не понимала. В довоенной Латвии идиш был языком беднейшего необразованного еврейского населения, которого сионисты принципиально чуждались. Немецкий же, наоборот, был языком культуры. Йозеф в детстве в латгальском Крустпилсе год учил иврит в хедере[292] до того, как семья переехала в Ригу. Маше с сестрами иврит преподавали на дому, но отношение к нему было не очень серьезным. Оба родителя помнили отдельные слова и поговорки, но современный иврит пришлось учить с нуля.

Первые месяцы было нелегко. Впрочем, по словам Лены, все они находились в эйфории.

Лена с мужем и Даником осенью 1971-го переехали в Иерусалим, а Маша с Йозефом в Тель-Авив, сначала в Яффу, затем в Рамат-Ган.

63-летний Йозеф вскоре понял, что работы в оркестре он в Израиле не найдет. Сотрудник Еврейского агентства, у которого Йозеф спросил о такой возможности, ответил мрачно: “Забудьте. Музыкантов в Израиле уже хоть отбавляй”. Йозефу ничего не оставалось, как снова стать учителем. Это оказалось нелегко: начались долгие автобусные поездки по жаре в разные музыкальные школы. Йозефу нравилось работать с детьми, но мешало плохое знание иврита.

Израиль показался Йозефу, по его словам, “полнейшим Левантом”[293], было жарко и шумно. Маша, в свою очередь, разболелась: давление, почки… В пенсионном возрасте Маше и Йозефу пришлось с трудом сводить концы с концами, жили они фактически на маленькое назначенное Израилем пособие.

Машу беспокоила депрессия Йозефа. Она говорила Лене, что отец или играет на скрипке, или часами молча смотрит в окно…

Возмещение невозместимого

Путь Федеративной Республики Германии (возникшей после нескольких лет оккупации и безоговорочной капитуляции Германии) к примирению с Израилем был многоступенчатым[294]. Первый федеральный канцлер Конрад Аденауэр пишет в своих воспоминаниях о чувстве вины. Это стало центральным принципом внешней политики Германии и предпосылкой для возвращения в семью других народов в равном статусе. Это был лейтмотив политики Аденауэра. Он не одобрял категорию коллективной вины, однако признавал коллективную ответственность немцев за случившееся.

Перед всеми последователями Аденауэра стоял вопрос поиска верных слов. Ангела Меркель пошла в выборе слов дальше своих предшественников. В речи в израильском парламенте – Кнессете – в марте 2008-го она заявила: “Безопасность Израиля находится в зоне национальных интересов Германии” [Staatsräson). Для Меркель Шоа[295] было крушением цивилизации (Zivilisationsbruch)[296]. Федеральный президент Германии Иоахим Гаук, в свою очередь, сказал в Бундестаге на 70-летии освобождения Освенцима в январе 2015 года: “Немецкое самосознание невозможно без Освенцима”.

И все же путь к подобной бескомпромиссности был долгим. При этом и позиция Израиля с годами смягчилась. До 1956 года в израильских паспортах ставился штамп, запрещающий поездки в Германию. Передавать музыку Вагнера по израильскому радио разрешили лишь в 1974 году. Израильская филармония пришла к тому же в 1981-м.

По вопросам репараций Израиль вначале отказывался говорить с Германией напрямую и использовал страны Запада в качестве посредников. В 1948–1949 годах, оправившись от освободительной войны, Израиль испытывал хроническую нехватку средств. В ситуации, когда возникли сложности с оплатой даже продовольственного импорта, правительство приняло решение взыскать репарации с Германии. Переговоры проходили с марта 1952 года на нейтральной территории в пригороде Гааги Вассенааре. А подписали договор стороны в Люксембурге 10 сентября 1952 года. Профессор Дан Динер подробно описывает внутриполитические баталии в Израиле и ярость будущего премьер-министра Менахема Бегина, в ту пору крайнего оппозиционера. В трехдневных дебатах в Кнессете Бегин назвал готовность Израиля к переговорам торговлей индульгенциями[297].

На Германию было наложено проклятие (херем), как в свое время на Испанию с ее инквизицией. Ядро дискуссии касалось полноты публичного проклятия – пойдет речь о ритуальном ветхозаветном “уничтожении заклятого врага” или же о добровольном сведении к возможному минимуму отношений с Германией как государством.

Министр иностранных дел Моше Шарет упирал на государственные интересы и на то, что после основания Государства Израиль ситуация изменилась. Задача израильского правительства – обеспечение существования и безопасности еврейского государства. И потому следует вступить в переговоры с Германией.

В Люксембургском соглашении 1952 года Германия пообещала выплатить репарации. Это был первый государственный договор только что вернувшей себе часть суверенитета Западной Германии. Аденауэр не согласился со словами из черновика вступительной речи министра Шарета о том, что для вины Германии нет искупления. Отказ от искупления грехов противоречит христианской религии. При этом глубоко верующий католик Аденауэр заявил, что может признать этот грех своим, но не может перекладывать его на весь народ.

Дан Динер отмечает, что во время переговоров соблюдалась ритуальная дистанция. Шарет не произнес подготовленной речи, и переговоры в Вассенааре начались ранним утром с молчания. Участники не обменивались рукопожатием, ограничившись сдержанным поклоном. Переговоры, проходившие с участием переводчиков, предоставили СМИ возможность пообсуждать, на каком языке Шарет общался с Аденауэром вне переговоров. Министр иностранных дел Израиля ответил на вопрос так: “На языке Гете”. Состав израильской делегации, за исключением родившегося в Польше Шарета, был изначально немецкоязычным.

Первая встреча Конрада Аденауэра и премьер-министра Давида Бен-Гуриона произошла в Нью-Йорке в гостинице “Уолдорф-Астория” в 1960-м. Дипломатические отношения были установлены только в 1965-м. На этот раз Германия опасалась в связи с так называемой доктриной Хальштейна[298], что арабские страны в ответ признают ГДР. Несмотря на отсутствие официальных отношений, Германия поставляла Израилю оружие уже в 1950-х годах. Со временем сближение Израиля и Германии превратилось в особую связь.

Слова и понятия имеют значение. На переговорах в Вассенааре израильтяне признали репарации не “распиской в окончательной индульгенции”, а лишь “возмещением”, компенсацией. Евреи не приняли немецкого выражения Wiedergutmachung – “возмещение как искупление”. Евреи требовали возмещения за разграбленное имущество и возвращения предметов искусства. Право же на прощение принадлежит лишь жертвам Холокоста – или Господу.

Законодательная база выплаты возмещения отдельным лицам была заложена в 1956 году законом о реституции – Bundesentschädigungsgesetz (BEG), который изначально устанавливал основания для получения компенсаций депортированными беженцами из восточных регионов Германии и Восточной и Юго-Восточной Европы[299].

Исторически Германия веками была скорее культурным явлением, чем государством. Множество немцев проживало за ее пределами. Так родились определения “германцы рейха” и “этнические германцы” (Reichsdeutsche – Volksdeutsche). Гитлеровская Германия идеологизировала явление, при этом сведя его к национальности; Федеративная Республика Германии, назначившая себя правопреемником Германского рейха, в свою очередь, его деидеологизировала. Это сделало возможным также признать немецкоязычных евреев “немцами по национальности”, “изгнанными из родного края” (Vertriebene) и репатриантами (Aussiedler), воистину особой категорией.

Экспозиция была многомерной. Закон BEG дополняли и уточняли в течение многих лет. Кто является немцем? В результате получилась обширная трактовка, по которой закон распространялся на всех фольксдойче. Выплата евреям возмещения основывалась на их признании насильственно переселенными.

В итоге отдельным евреям возмещение выплачивалось в зависимости от степени “немецкости” каждого – хотя притесняли всех евреев одинаково. Граждане Германии получили полное возмещение. Частичное возмещение получили те, кто имел отношение к немецкому языку и культуре. Те, кто никак не был связан с Германией, остались ни с чем.

Ключевым критерием стало “отношение к немецкому языку и культуре”. Формулировки все же были обходительными. Старались избегать выражений, используемых в гитлеровской Германии, таких как Deutschtum[300], Volkstum[301]. Они были оскорбительными для обеих сторон. От евреев также не требовалось в отличие от других депортированных признания в немецкости, в отношении евреев это считалось неуместным и оскорбительным. В конце концов бесспорным критерием отношения к немецкой культуре стало владение языком, которое проверяли в том числе следующим образом: подающему прошение о репарации предлагалось прочитать напечатанный фрактурой[302] текст. Внимание обращалось и на то, насколько свободным был язык просителя. Разногласия вызвало одобрение многоязычия. Верховный суд Германии в 1970 году признал, что закон распространяется также на имеющих отношение и к другим культурам.

Процесс оказался непростым для заявителей. Уже само заявление о своей немецкоязычности для тех, чьи родные погибли от рук немцев, было болезненным. Ситуация создавалась воистину кафкианская: от заявителя требовалось доказать, что он относится к тому же культурному кругу, что и его гонители. К примеру, в случае с Машей и Йозефом требование принадлежности только к немецкоязычному кругу было абсурдным. Особенностью процесса было и то, чтобы первое слушание проходило в присутствии израильских властей.

На ум приходит притча о привратнике из “Процесса” Кафки. Перед заявителем возникали все новые и новые двери, и каждая открывалась не без усилий.

Маша понимала, что Йозефу некомфортно в Израиле. Она принялась выяснять, могут ли они с Йозефом получить от Германии пенсии и возмещение, а также разрешение на пребывание и даже немецкое гражданство. В конце концов Маша решила действовать[303]. Поначалу Йозеф противился самой мысли о переезде в Германию (хотя по совокупности обстоятельств он имел на это полное право).

Процесс велся в Израиле, однако для завершения его необходимо было приехать в Германию.

67-летний Йозеф в апреле 1974 года поселился в предназначенном для переселенцев общежитии в Мариенфельде в Западном Берлине, для чего он, как признанный “оставшимся без средств”, получил пособие.

Последняя бумажная битва была краткой. Уже в июне представитель департамента внутренних дел Берлинского сената подтвердил, что заявление Йозефа и предоставленные им основания для признания его “принадлежности к германскому народу” отвечают требованиям закона.

Окончательное решение по заявлению Йозефа было следующим: родители Йозефа были немцами, родным и первым языком Йозефа – немецкий. Йозеф ходил в немецкую школу и учился в Берлине. Он владел немецким – как устным, так и письменным. Среди документов имелись сведения о его происхождении, сделанные Йозефом собственноручно. К тому же Йозеф был членом действовавших в Риге немецких организаций Deutscher Musikverein Harmonia und Deutscher Musiklehrerverein. При рассмотрении заявления также оценивалась достоверность сведений – надо было указать свидетелей, знавших Йозефа и его семью в Риге. Имелась в виду “семья этнических немцев” из немецкого языкового и культурного круга.

В сентябре 1974-го Йозефу выдали документ, которым он приравнивался в правах к гражданину Германии. Переехавшая осенью в Берлин Маша получила подобное свидетельство на правах супруги в феврале 1975-го. Маша и Йозеф в том же месяце подали заявление на получение гражданства. Они стали гражданами ФРГ 29 июля 1975 года, то есть спустя чуть более года после того, как Йозеф переехал в Западный Берлин, и за пару дней до открытия Хельсинкской конференции ОБСЕ по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Весной они переехали из общежития в новый дом на улице Отто-Зур-аллее в берлинском районе Шарлоттенбург, неподалеку от знаменитого дворца.

Йозефу назначили пенсию по старости, которая в результате последнего пересмотра составляла 2500 немецких марок в месяц. С получением гражданства на Йозефа стало распространяться и немецкое пенсионное законодательство[304]. Немецкий закон 1959 года об основаниях для выплаты пенсий депортированным и возвращенным (Fremdrentengesetz)[305] подразделяет имеющих право на пенсию на три расчетные группы. В соответствии с ним Немецкий пенсионный фонд отнес стаж Йозефа за первые годы жизни ко второй группе (30-летняя карьера в оркестре) и за вторую половину – к первой группе (руководящие должности). Немецкие пенсии, рассчитанные таким образом, были весьма высоки. (В связи с внушительным ростом количества переселенцев закон пересмотрели в 1992 году.) Таким образом, получивший немецкое гражданство Йозеф был приравнен в стаже и пенсии к немецким музыкантам.

В Западном Берлине Йозеф встретился с давними друзьями-однокурсниками, которые тепло приняли внезапно появившегося в городе товарища. Берлинская высшая школа музыки, ставшая правопреемницей той, где учился Йозеф, организовала в его честь небольшой прием.

Для Йозефа возвращение в город своей юности было очень важным событием. По словам Лены, отец смотрел фильм “Кабаре”, снятый в 1972 году, как минимум трижды. Фильм, основанный на опубликованном в 1939-м романе Кристофера Ишервуда “Прощай, Берлин”, по мнению Йозефа, прекрасно изображал атмосферу берлинских счастливых лет.

Друзья Йозефа помогли ему найти возможности для выступлений. По словам Лены, отец был счастлив, что снова может играть. Благодаря упорным и продолжительным занятиям Йозеф к моменту переезда в Берлин был в отличной исполнительской форме. Ему предлагали многочисленные возможности выступлений в оркестрах города, и он даже оставался на пару месяцев в Берлине один, когда Маша бывала в Иерусалиме у Лены и Даника, в ту пору уже подростка. В Германии Йозеф явно чувствовал себя лучше, чем в Израиле.

Второй муж Лены (первый брак закончился разводом в 1976-м), Евгений Шацкий, считал, что Йозефа спасли постоянные и непрерывные занятия музыкой – иначе он утратил бы умение играть. По словам Евгения, продолжившего исполнительскую карьеру в Израиле, музыкант – раб инструмента. Если он не живет с ним, инструмент бросает его.

Маша и Йозеф жили в Западном Берлине до самой смерти. Оба похоронены в Иерусалиме. Маша умерла в 1983-м в возрасте 70 лет, Йозеф – в 1986-м. Я встречался с бодрым, говорившим на красивом прибалтийском немецком 79-летним Йозефом в год его смерти, весной, в Западном Берлине.

Не зная исторической подоплеки и развития трактовок Wiedergutmachung, невозможно понять, каким образом было принято решение по заявлению Йозефа. “Кафкианский привратник” смягчился – трактовка применения закона 1956 года была радикально изменена относительно первоначальной. Правда, и количество переезжавших из СССР в Израиль и оттуда в Германию евреев было во второй половине 1970-х еще невелико. Большая часть приехавших из Советского Союза в первые годы были выходцами из Прибалтики и Грузии. О своем отношении к немецкой культуре могли заявить только выходцы из Прибалтики. И все же гибкость, с какой ФРГ относилась к евреям, обращавшимся с запросами о репарации и о получении немецкого гражданства, может считаться уникальной.

Как бы там ни было, Маша и Йозеф умерли, будучи обладателями немецких паспортов, в которых на первой странице рядом с именем значилось: “Обладатель этого паспорта является немцем”. Так Германия пыталась возместить невозместимое.

Реституция

В сентябре 1971-го Лена с семьей переехала из Димоны в Иерусалим – ее муж нашел там работу. Лена тоже нашла работу в иерусалимской школьной администрации. Прирост русскоязычного населения ощущался и в школе. Ленино устное владение ивритом признали достаточным и взяли на должность тьютора для детей эмигрантов.

Зимой 1972-го радио “Коль Исраэль” (“Голос Израиля”) разместило в газетах объявление о наборе сотрудников для русскоязычного вещания. Лена подала документы, и ее пригласили на собеседование. Соискатели проходили тестирование. Основными критериями были владение русским языком и приятный голос. Обучение длилось шесть месяцев. До выпускных экзаменов дошли 20 человек. Лена попала в их число. Это неудивительно, поскольку Лена превосходно владеет русским языком – устным и письменным.

Лена начала работать стажером в новостном агентстве и до сих пор помнит, как поначалу кружилась голова – ведь это самое радио “Коль Исраэль” она когда-то слушала в Риге…

Корни “Коль Исраэль” уходят к основанной в 1936 году Службе радиовещания Палестины (Palestine Broadcasting Service – PBS).

Официально русскоязычное вещание началось в десятую годовщину Государства Израиль – в 1958-м. До этого программы на русском готовились для Би-би-си и Радио Франс, но без указания источника. Деятельность журналистов изначально была покрыта тайной, работали они под псевдонимами. Тогда в Израиле было мало молодежи, для которой русский язык был родным, а о потенциальных работниках радио и говорить не приходилось.

Продолжительность выходивших дважды в неделю программ составляла на первых порах всего 15 минут. Выпуски касались вопросов религии, культуры и жизни в Израиле. Политики на том этапе избегали, чтобы Советский Союз не начал глушить передачи. Во второй половине 1960-х стиль и частотность изменились, выпуски стали ежедневными. До Шестидневной войны и во время нее в 1967 году “Коль Исраэль” уже вел русскоязычное вещание по два часа в день, на это радио все больше обращала внимание заинтересованная советская аудитория. В 1972-м СССР все же стал глушить выпуски и прекратил это делать только в 1988-м.

В 1990-х, с началом массовой алии значение русскоязычных передач возросло и внутри Израиля, вещание стало круглосуточным, добавилась политическая составляющая.

Лена до 1995 года работала в иерусалимской редакции “Коль Исраэль” – ее выпуски адресовались по большей части жителям бывшего Советского Союза. С 1995-го и до ухода на пенсию в 2011-м Лена работала в тель-авивской редакции “Коль Исраэль”, аудиторией которой было растущее русскоязычное население страны. Лена вела еженедельную обзорную программу об актуальных событиях. Также она делала утренний обзор ивритоязычной прессы и отвечала за еженедельную обзорную программу о деятельности Кнессета.

Лена до сих пор получает письма от слушателей и поздравления с Новым годом на имя Иланы Раве – таков был псевдоним, под которым она работала на “Коль Исраэль”.

В 1991 году международная политическая ситуация изменилась, и Израиль принял участие в Московской книжной ярмарке, представляя свой стенд. Лену отправили в шестинедельную командировку для работы на ярмарке.

Возвращение в Москву стало для Лены пугающим опытом. Она помнит, как перед отъездом в мае 1991-го говорила 24-летнему сыну Данику: “А что, если в СССР произойдет вооруженный переворот?” Даник только посмеялся.

При виде советского пограничника в аэропорту Шереметьево Лена впала в панику. Причиной были, по словам Лены, необъяснимый страх и чувство беспомощности перед властью, которая снилась ей в кошмарах. Западному человеку, живущему в атмосфере свободы, сложно до конца понять чувство страха, владеющее даже бывшими гражданами Советского Союза.

Встреча с российской столицей также стала для Лены шоком. Страна была в глубоком политическом кризисе, в городе царил дефицит продуктов питания. Ходили шутки о “самых эротических (то есть голых) полках” московских магазинов.

Во время командировки Лена получила возможность съездить в Ригу. Кто-то из евреев, услышав о том, что Юнгманы уехали из страны еще в 1970-х, удивились: “Да ведь тогда еще было хорошо!” Однако для принятия решения важнее, чем бытовые условия, оказывалось отношение к советской власти и национальное самосознание.

Лене было 24 года, когда семья подала прошение на выезд в Израиль, а разрешение они получили два года спустя. Для Лены, в отличие от родителей, Израиль был домом и родиной. Распад Советского Союза и очередное обретение Латвией независимости открыли тем не менее такие возможности, о которых раньше нельзя было даже мечтать.

Принятый Латвией в самом начале 1990-х закон о реституции был радикальным[306] по меркам стран Балтии и Восточной Европы.

Лена узнала, что этот закон касается и ее, речь может идти о принадлежавшей ее деду и бабке недвижимости по адресу: Гертрудес, 4. В 1992 году Лена оформила доверенность на сына знакомых, Павла, который начал долгий и запутанный судебный процесс.

Павел прошел все инстанции. Лена помнит, как после требования властей предоставить свидетельства, подтверждающие, что у прежних владельцев дома на Гертрудес не осталось других наследников, кроме живущей в Израиле Лены, Павел потерял терпение и заявил: “Когда нас убивали, нам не выдавали свидетельств о смерти”.

В 1996 году дом перешел в собственность Лены. Пятиэтажное здание в стиле модерн было в плохом состоянии, крыша и трубы протекали. Квартиры все еще оставались коммунальными: в каждой жило по нескольку семей. Закон гласил, что перед выселением всем необходимо найти равноценное жилье. Лене не оставалось ничего, кроме как выставить дом на продажу. Когда она снова ездила в Ригу – в 2003 году на 40-летие выпуска своего класса, – дом все еще продавался. По разным причинам продажа затянулась, и Лена получила причитавшиеся ей деньги только в 2006 году. Из этих денег она заплатила последние взносы за свою квартиру в Рамат-Гане.

Хотя Лена продала недвижимость, возвращение бабушкиного дома и обретение дедушкиного счета в израильском банке (Банк Палестины) были для нее принципиальными моментами. А после изменения Латвией закона о гражданстве Лена в 2014 году подала заявление о предоставлении гражданства. Это позволило ее сыну и его дочери получить паспорт страны Евросоюза.

Круги пересекаются и замыкаются

В судьбе моей матери и ее двоюродной сестры мало точек соприкосновения. Однако обе эти истории пришли в каком-то смысле к благополучному завершению, и я хотел бы изобразить это с помощью пересечения кругов, хотя пересекались они по-разному и на разных этапах.

По свидетельству Лауры Катарины Экхольм, во время Второй мировой войны в Финляндии личной безопасности евреев, в том числе служивших в армии даже в качестве офицеров, ничто не угрожало – и это при союзничестве Финляндии и Германии. История финских евреев в этом смысле исключительна.

Финские еврейские общины – единственное сообщество в Восточной Европе, не пострадавшее во время Второй мировой войны. По судьбам всех остальных прошагали сапоги солдат двух армий. Финских евреев не тронули в отличие от их единоверцев в Прибалтике, Польше и Советском Союзе. Но как подчеркивает Экхольм, история финских евреев является исключительной лишь в части, касающейся Второй мировой войны[307].

Положение Финляндии во многом отличалось от положения присоединенной к Советскому Союзу Латвии, которая за военные годы прошла через три оккупации. Старший брат известного дипломата Макса Якобсона Лео Якобсон нашел формулу, хорошо передающую ощущения финского еврея. Служивший в Генштабе финской армии офицером разведки лейтенант Лео Якобсон предсказал поражение Германии и предполагал в связи с этим, что его шансы выжить в качестве финна становятся ниже, зато в качестве еврея повышаются[308].

В межвоенный период между двоюродными сестрами в Риге и в Хельсинки поддерживались обычные родственные отношения. Путешествие на пароме в Таллин и оттуда на поезде в Ригу или наоборот занимало два дня. Поэтому сестры регулярно приезжали друг к другу. Моя мать летом 1929-го приезжала в Ригу, Маша провела в Хельсинки лето 1930-го, моя мать в Риге – начало весны 1937-го. Машина младшая сестра Фейга, в свою очередь, гостила в Хельсинки зимой 1939-го. Братья Мейер и Абрам с женами встречались как минимум летом 1932-го в Риге.

Поездка моего отца в Ригу в 1957-м была для Машиной семьи первой весточкой из мира, от которого они были оторваны войной. Поездка Маши в Хельсинки в 1961 году была продолжением ленинградской встречи, на которой Мейер Токациер увидел младшего брата Якоба, с которым не виделся с революции. При встрече присутствовали Маша и Лена, приехавшие из Риги, и сестра моей матери, Рико. Несмотря на то что сестры ревниво спорили о том, в чьем доме Маша проведет больше времени, гостя в Хельсинки, эта поездка была для Маши важна, и после нее отношения продолжали поддерживаться.

Лена приезжала в Хельсинки летом 2002-го, и встреча ее с моей уже весьма пожилой матерью была в высшей степени эмоциональной. Для обеих было важно повидаться, и моя мать поначалу приняла Машину единственную дочь за саму Машу.

Маша и Йозеф были очень разными по натуре: Маша – сильная и решительная, Йозеф – мягче и добрее, однако, по словам Лены, они отлично дополняли друг друга. По мнению моего троюродного брата Александра Кушнера, Маша была сообразительнее, тоньше и сметливее. Она знала и понимала все.

История выживания Маши и Йозефа на “кровавых землях” – во многом история Машиной сообразительности и решительности, а также умения принимать верные решения в правильное время. Некоторые ее идеи остались тем не менее без воплощения – например, бегство в Иран или Швецию. Последним решительным шагом в жизни Маши и Йозефа был переезд из Израиля в Германию и в Западный Берлин в 1974-м, всего три года спустя после того, как семья вырвалась из Советского Союза. Йозеф даже не надеялся встретить в Берлине старых друзей и коллег-музыкантов. Прошло много времени, мир изменился. Теплый прием, оказанный ему старыми друзьями в Берлине, изумил его.

Я впервые попал в Советский Союз в мае 1967-го с группой однокурсников. Мы с женой Кайсой начали изучать русский язык осенью 1970-го. Летом 1971-го мы учили язык в Ленинграде.

В 1971 году я оказался в Министерстве иностранных дел. К этому времени я уже владел русским.

Мысль о том, что я могу встретиться с родственниками в Риге или попытаться найти их в Ленинграде, не приходила мне в голову, и кроме того, к зиме 1971-го семья Маши уже переехала в Израиль.

Я погрузился в Советский Союз с энергией молодого дипломата, и мне тогда было не до судьбы еврейских родственников. Правда, я с интересом следил за подтачивающим СССР диссидентским движением и знакомился с не вступавшими в Союз художников нонконформистами и с их жизнью вне государственных рамок. Многие из них были евреями. Отдельная тема – литераторы в Советском Союзе, особенно поэты. Действительно, поэт в России больше, чем поэт в Финляндии или где-либо на Западе. Поэзии в России придается такое значение еще и потому, что во времена цензуры тайный язык поэзии был средством для выражения мыслей и чувств, о которых невозможно было сказать вслух. Позднее я думал об этом и в связи с творчеством Александра Кушнера[309].

Комментируя мое эссе “Грубое обаяние Советского Союза”[310], Александр Кушнер уточнил оценку, данную мной Ленинграду, который я охарактеризовал заимствованным у Эрнста Неизвестного словом “жестокий”. По его мнению, город был “суровым и мрачным”, однако же и местом, в котором слышится голос поэзии, где пишутся стихи и возможно независимое мышление.

По словам Кушнера, у правительства в столице всегда шире взгляд на вещи, чем у чиновников в провинции. “Хотя Кремль внушал страх, он все же был лучше ленинградского обкома”.

Многие московские поэты во времена Брежнева могли путешествовать. Кушнер впервые поехал за границу лишь во время перестройки по приглашению Бродского. По признанию Кушнера, он был совершенно не готов к встрече с Нью-Йорком, и увиденное оказалось для него шоком.

1970-е годы, проведенные в Ленинграде, стали важными в плане моего собственного развития. Ленинград был, по мнению многих, крупным провинциальным городом. Ощущалась огромная разница с Москвой и ее оживленной “заграничной жизнью” (в столице тогда было очень много иностранцев – сотрудников посольств, различных представительств, журналистов и т. п.).

Кстати, я быстро усвоил, что разделяющая проспекты широкая полоса, по которой могут ездить только власти, зовется Гришкиной зоной – по имени первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Григория Романова. Мудрый генконсул Антти Карппинен предупредил, чтобы я не произносил “Гришка” вслух, поскольку это было опасно вдвойне: мало того что “Гришка” звучало уничижительно, такая форма имени вызывала ассоциации с Гришкой Распутиным.

Кушнер в 1975 году попался Романову на зуб; тот прочитал на собрании обкома его стихотворение “Аполлон в снегу”[311].

Вот как рассказывает об этом Кушнер: “Однажды зимой я гулял по Павловскому парку и увидел там памятник Аполлону, богу поэзии, покровителю муз. Он был весь в снегу, и я подумал, что никогда еще Аполлон не оказывался так далеко на Севере. В моем стихотворении Аполлон олицетворяет российскую поэзию, застывшую в снегу. Это было довольно прозрачное сравнение – и оно разозлило Романова”.

Романов угрожающе заявил, что если “поэту Кушни́ру здесь не нравится, пусть уезжает”. По словам Кушнера, его спасло постоянное место работы и то, что прочитанное Романовым стихотворение еще не было напечатано.

Сам я столкнулся с Романовым[312] в молодости, в бытность свою вице-консулом, в последнее воскресенье июня 1976-го, когда главы всех консульств были приглашены на стоящий на Неве крейсер “Киров” для празднования Дня Военно-Морского Флота. Поскольку генконсул Карппинен был в отпуске в Финляндии, на борт пришлось подняться вице-консулу. Одетый в светлый летний костюм, коренастый Романов поприветствовал представителей консульства и при виде кареглазого, темноволосого и темноусого вице-консула заметил: “Вы не похожи на финна”. Я привычно ответил: “Я финн”.

Так круги пересекались и замыкались – у моей матери, Йозефа, Лены и у меня. Единственным человеком, чей круг не замкнулся при жизни, была тетя Маша, поскольку ей так и не удалось увидеть конца Советского Союза, которого она ждала и в которое твердо верила.

Александр Кушнер. Аполлон в снегу

Колоннада в снегу. Аполлон

В белой шапке, накрывшей венок,

Желтоватой синицей пленен

И сугробом, лежащим у ног.

Этот блеск, эта жесткая резь

От серебряной пыли в глазах!

Он продрог, в пятнах сырости весь,

В мелких трещинах, льдистых буграх.

Неподвижность застывших ветвей

И не снилась прилипшим к холмам,

Средь олив, у лазурных морей

Средиземным его двойникам.

Здесь, под сенью покинутых гнезд,

Где и снег словно гипс или мел,

Его самый продвинутый пост

И влиянья последний предел.

Здесь, на фоне огромной страны,

На затянутом льдом берегу

Замерзают, почти не слышны,

Стоны лиры и гаснут в снегу,

И как будто они ничему

Не послужат ни нынче, ни впредь,

Но, должно быть, и нам, и ему,

Чем больнее, тем сладостней петь.

В белых иглах мерцает душа,

В ее трещинах сумрак и лед.

Небожитель, морозом дыша,

Пальму первенства нам отдает,

Эта пальма, наверное, ель,

Обметенная инеем сплошь.

Это – мужество, это – метель,

Это – песня, одетая в дрожь.

1975

Иллюстрации

Портрет Рене Нюберга работы Ильи Комова. 2002.

Генеалогическое древо упоминаемых в книге лиц

Фамилия Тукациер

в Финляндии пишется Токациер,

в Латвии – Тукациер,

а в Америке —Токар или Тукер.

Меткий стрелок Мейер Токациер

демобилизовался

в 1903 году. Гельсингфорс.

Удачливый купец Мейер

Токациер. Гельсингфорс.

Около 1910.

Мать и сын.

Вверху: Герд и Рене.

Внизу: Три чемпиона: Якоб и Мозес Токациеры, а также Бруно Нюберг.

Листовка, выпущенная еврейской общиной Хельсинки, с обращением к молодежи: “Остерегайтесь смешанных браков!”

Мерхен, Маша, Фейга и Хася. 1928.

Маша, Фейго и Белла с неизвестным поклонником.

Рига. 1929.

Фейго и Маша. Хельсинки. 1930.

Молодая Фейго.

Маша и Фейго с двоюродным братом Маши. Рига. 1937.

“Жизнь в Риге была прекрасной!” Маша, Фейго и родители Маши. 1937.

Родительский дом Маши. Рига. 1937.

Свадебная фотография

Маши “Счастливая невеста”. 1938.

Европейская пара – Маша и Йозеф. Рига. 1938.

Йозеф со своими учениками. Валерий Майский – со скрипкой под мышкой.

Йозеф (в шляпе, в центре) на демонстрации. Рига. Конец 1940-х.

Бруно: первые минуты в СССР.

Фанни и Бруно на приеме, который устроил в честь Дня независимости президент Финляндии Урхо Кекконен. 1957.

Вверху: Урхо Кекконен вручает Бруно президентский “Кубок борца”. 1965.

Внизу: Спикер парламента поздравляет Бруно с 50-летием, а 11-летний Рене выглядывает из-за отцовского плеча.

Маша и Лена. Рига. 1958.

Фанни в 1960-е.

Эйвор (младшая сестра Рене), Маша и Рене. Хельсинки. 1961.

Маша, Лена и Бруно. Рига. 1963.

Памятник “Жертвам фашизма” в Румбуле, установленный благодаря усилиям еврейской общины Риги в 1964 году. Этот мемориал – единственный в своем роде в СССР.

Свадьба. Йозеф, Лена, Маша. Рига. 1966.

Рене и Кайса в мастерской Оскара Рабина. Москва. 1973.

Вверху: Александр Кушнер и Иосиф Бродский. Вашингтон. 1989.

Внизу: Рене, Лена и Фанни. Хельсинки. 2002.

Лена с внучкой, проходившей службу в армии Израиля. 2015.

Сестра и брат. Хельсинки. 2015.

Примечания

1

К сожалению, Лена Шацкая умерла в апреле 2017 года, когда книга уже готовилась к печати.

2

Timothy Snyder. The Bloodlands, 2014.

3

Солженицын, II, с. 8–11.

4

В 1855 г. в связи со смертью императора Николая I, носившего одновременно титул великого князя Финляндского, город получил официальное название Николайстадт ('Nikolaistad по-шведски и Nikolainkaupunki по-фински), несмотря на это старое название, происходящее от рода шведских королей Ваза, все время оставалось в употреблении. Начиная с 1918 г. официально стал именоваться Ваза (Vasa) (по-шведски) и Вааса (Vaasa) (по-фински).

5

Идиш – исторический язык ашкеназских евреев в Центральной и Восточной Европе на основе средневерхненемецкого, испытавший влияние семитских и славянских языков. Использует древнееврейское квадратное письмо. Ашкеназы – субэтническая группа евреев, сформировавшаяся в Центральной Европе.

6

“Marthaförening – классический женский клуб, ратовал за развитие домашнего образования.

7

Зимняя война началась 30 ноября 1939 г., закончилась 13 марта 1940 г.

См. также http://vitruvianus-y.livejournal.com/145285.html

8

Александр Солженицын. Двести лет вместе 1795–1995 (I том – 2001, II том – 2010, с. 265, 418. Впечатляющий труд Солженицына был подвергнут критике, в том числе за то, что в нем использованы только русскоязычные источники. Книга не отличается историческим подходом, тем не менее это сокровищница фактов. Ср. напр.: Richard Pipes: Alone together, Solzhenitsyn and the Jews, revisited, the New Republican 25.11.2002.

9

Российская Еврейская энциклопедия, 2007, с. 353.

10

Judarna i Finland. 17.04.1956.

11

Союзная контрольная комиссия – название органов контроля над странами – членами Оси в переходный период после их выхода из состояния войны со странами-членами антигитлеровской коалиции в результате подписания договора о перемирии или капитуляции. В состав союзных контрольных комиссий в Финляндии входили представители СССР и Великобритании.

12

Гармент-дистрикт (Garment district) и Хаусфогтайплац (Hausvogteiplatz) – центры модной, текстильной и скорняжной индустрии.

13

Laura Katarina Ekholm: Boundaries of an Urban Minority, the Helsinki Jewish community from the End of Imperial Russia until the 1970s, 2013. c. 13.

14

Герт Зентске во время войны был пастором немецкой общины в Турку и в связи с этим организовывал визиты представителей Немецкой церкви в Финляндию. Markku Jokisipilä, Janne Könönen: Kolmannen valtakunnan vieraat.

15

Heinz Küpper: Wörterbuc der deutschen Umgangssprache.

16

Yle Fem 05.01.2015: Ett annat himlaliv.

17

Simo Muir, Hanna Worthen: Finland`s Holocaust: Silences of History, 2013, с. 233–234, сноска 58, КА Valpo II, допросы 2223 № 662/47. ТорБьорн Векстрём признался на допросе в 1947 г., что, выполняя приказ, участвовал в убийстве мирного еврейского населения. “Допрашиваемый просил добавить, что, стреляя в беженцев, он нарочно промахивался по причине того, что задание было ему неприятно. Допрашиваемый подтверждает, что никогда не любил евреев, однако, несмотря на всю свою нелюбовь, действий, подобных расстрелу беженцев, одобрять не мог”.

18

Muir; с. 195.

19

Begegnungen, Kohtaamisia koulutiellä, Deutsche Schule Helsinki 125 Jahre auf dem Weg, 2006, c. 118.

20

Deutsche Schule, c. 113–121.

21

Ekholm, с. 14, 28, 35.

22

Stunde Null (нем.) – в военной лексике – час “Ч”; в переносном смысле – начало какого-либо периода, состояния, “новой эры”.

23

Холокост (др. – гр.) – всесожжение; преследование и массовое уничтожение евреев, живших в Германии, на территории ее союзников и на оккупированных ими территориях во время Второй мировой войны.

24

Австрийская Вторая республика после 1945 г. ссылалась на лозунг, провозглашенный на Московской конференции в ноябре 1943-го, в соответствии с которым Австрия являлась “первой жертвой нацизма”.

25

Франкфуртский процесс – судебный процесс над старшими офицерами СС, служившими в лагере смерти Аушвиц. Проходил во Франкфурте-на-Майне. Также известен как “Аушвицкий процесс”. Самый продолжительный из всех германских судов.

26

Немецкий фильм 2014 г. “Labyrinth des Schweigens” посвящен начавшемуся в 1958 г. процессу, который лишь спустя несколько лет привел к так называемым судам по Освенциму.

27

http://de.wikipedia.org/wiki/Wort_des_Jahres_ (Deutschland)

28

Bloodlands, 2014.

29

Рюдигер фон дер Гольц (1865–1946) – немецкий генерал, граф. В годы Первой мировой войны дослужился до должности командира Остзейской дивизии, действовавшей в Финляндии и Прибалтике. Во главе германского экспедиционного корпуса участвовал в гражданской войне в Финляндии на стороне законного правительства, оказывал помощь в организации финской армии. В начале 1919 г. вернулся в Прибалтику, где участвовал в создании ландесвера (вооруженных сил), воевал не только с большевиками, но и с латвийскими и эстонскими войсками.

30

Йохан Людвиг Рунеберг (1804–1877) – национальный поэт Финляндии, его перу принадлежит финский гимн Маатте (“Наш край”). Произведения Рунеберга переведены со шведского (именно на этом языке написаны все его произведения) на многие языки, в том числе на русский.

31

Neuvostoliiton brutaali charmi, Suomen liikkumavara, suurlähettiläs Arto Mansalan ystäväkirja, 2011, с. 102–116.

32

“Для вас”, 30.05.1936.

33

Принятый после Зимней войны закон относился к срокам заключения до шести месяцев, равно как и закон о временном расширении президентской амнистии от 23.06.1941, касающийся “тюремного заключения при исключительных обстоятельствах”.

34

По свидетельству финского отдела по последствиям преступлений (Rikosseuraamusvirasto), Мейер не отбывал наказания. Ответ получен по электронной почте от сотрудника отдела Юхи Лаатунена 26.03.2014.

35

Juri Slezkine: The Jewish Century, 2004, c. 13.

36

Шолом-Алейхем. Тевье-молочник. БВЛ, 1969.

37

Roni Smolar: Setä Stiller Valpon ja Gestapon välissä, 2003, с. 57.

38

Благодарю председателя “Маккаби” А. Гиршовича за предоставленную информацию.

39

Moshe Edelmann ja Simo Muir: Federbusc. Simon (1892–1969), Kansallishiografia, 15.01.2010.

40

Ekholm, с. 4, 13.

41

Ekholm, с. 108–109, 128.

42

Simо Muir: Yiddish in Helsinki, Study of a Colonial Yiddish dialec. and Culture, 2004, c. 7, 36.

43

Muir, c. 29–30. Финские евреи происходили в основном из Белоруссии и Северо-Восточной Польши, а не с территории нынешней Украины.

44

Ekholm, с. 56.

45

Smolar, с. 79–80.

46

Информацию предоставил Харри Хален в мае 2014 г.

47

Финский культурный фонд, сбор пожертвования на основание, книга 6/42, с. 513–514/850.

48

Вообще же хельсинкское окружение, в котором рос я, не отличалось религиозностью и по большей части было крещено как дань традиции. Например, мой отец увлекался теософией, а мне из уроков религиоведения запомнилась главным образом история Церкви. Примечательно, что именно работая в СССР и позже в РФ, я заинтересовался значением лютеранской традиции в эволюции Финляндии. В этом плане контраст между Финляндией и Россией был разительным, а очевидная атеистическая советская пропаганда – примитивной и вульгарной. И понятно, что в таких условиях, например, участие в православной пасхальной службе было способом высказать протест против системы. С интересом я следил за собеседованием Финской евангелистско-лютеранской церкви с Российской православной. Политической подоплекой этих “экуменических диалогов” было понимание архиепископом Мартти Симойоки того, что Финской церкви следует не разрабатывать вместе с СССР “мирное взаимодействие Церквей”, а стремиться в качестве Церкви к диалогу с РПЦ. Об успехе начавшихся в 1970 г. диалогов свидетельствует то, что они продолжились и после распада СССР. Диалоги прекратились в 2014-м – в связи с разницей во взглядах на сексуальную этику. Архиепископ Симойоки был талантливым деятелем, мудрым и сведущим с точки зрения политики. И жизнь лишь подтверждает тезис о том, что граница между Римом и Византией, проходящая по восточной границе Швеции и позже Финляндии, по-прежнему является пропастью, разделяющей две культуры. Годы, проведенные в России, укрепили меня в лютеранском самоощущении. Оно далеко от современной финской ситуации, где от Церкви отделяются даже под влиянием внезапного порыва. В России я часто шутил, что самый известный из когда-либо живших финнов – Мартин Лютер. Некоторые русские понимали, что я имею в виду. Но боюсь, что и не все финны сегодня осознают значение лютеранской традиции для нашей культуры. (Касаюсь этого вопроса подробнее: René Nyberg. Suomi ja Venäjän ymmärtäminen, Kanava 1/2015.)

49

Солженицын, I, с. 23.

50

Солженицын, I, с. 292. Караимы – этническая группа тюркского происхождения, потомки их живут в Крыму и Литве. Они исповедуют иудаизм, но не признают Талмуда, то есть устной традиции в иудаизме.

51

Солженицын, I, с. 422.

52

Солженицын, I, с. 492.

53

Солженицын, I, с. 481, cp. II, с. 352.

54

Heiko Haumann: Geschichte der Ostjuden, 1990, c. 196.

55

Snyder, с. 15,160.

56

Сионизм, или еврейский национализм, – политическая идеология, согласно которой у евреев должно быть свое государство. Основателем сионизма считается австриец Теодор Герцль, изложивший основные принципы сионизма в 1896 г. в книге “Еврейское государство”, а также руководивший первым Всемирным сионистским конгрессом в Базеле в 1897 г.

57

Gerd Koenen: Der Russland-Komplex, die Deutschen und der Osten 1900–1945, 2005, c. 66–67.

58

Айнзацгруппы, или айнзацкоманды – оперативные карательные отряды Германии, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных ею территориях стран Европы и СССР.

59

Andres Kasekamp: A History of the Baltic States, 2010, c. 56.

60

Juri Slezkine: The Jewish Century, 2004, c. 62–64, 72, 99,123.

Cp. также: Эдмунд де Вааль, Заяц с янтарными глазами (Edmund de Waal: The Hare with Amber Eyes, 2010), повесть о еврейской семье, уехавшей из Одессы кто в Вену, кто в Париж и погибшей во время немецкой оккупации.

61

Slezkine, с. 69–71. Солженицын, I, с. 455. Владимир Жаботинский (Зеев Жаботинский, 1880–1940) был писателем, идеологом движения сионистов-ревизионистов, одним из последователей Теодора Герцля. Его роман “Пятеро” (1935), посвященный жизни одесских евреев, – одна из жемчужин русской литературы. Жаботинский также считается одним из известнейших российских ораторов. В 1906-м он основал в Одессе отряд еврейской самообороны. Во время Первой мировой войны сформировал Еврейский легион в составе британской армии, а также еврейскую подпольную организацию Иргун в Палестине. Премьер-министр Менахем Бегин был одним из главных его последователей.

62

Slezkine, с. 136.

63

Осип Мандельштам. Шум времени. 1972.

64

Snyder, с. VIII–IX.

65

Joum Turtialainen: Ikkuna juutalaisuuteen, 2009, с. 186; Michael Wolfsohn, Thomas Brechenacher: Deutschland, Heimatland, die Geschichte der deutschen Juden vom Kaiserreic bis heute, 2008, c. 104.

66

Paul Johnson. A History of the Jews, 1987, c. 343–344.

67

Фриц Хабер и Карл Бош разработали в 1909 г. процесс синтеза аммиака. Это изобретение широко использовалось в Германии в производстве удобрений, а также во время Первой мировой войны в производстве пороха.

68

Wolffs ohn, с. 123–124.

69

Johnsson, с. 407, Lothar Gall: Walther Rathenau, Portrait einer Epoche, 2009, c. 63.

70

Михаил Владимирович Тулеев (1857–1943) ‘‘перешел Рубикон”, то есть крестился в 1879-м, чтобы попасть в Кадетскую школу. Учившийся в Академии Генерального штаба и участвовавший в Японской войне Тулеев ушел в отставку в 1912-м в чине генерал-лейтенанта. Он родился в Режице Витебской губернии (Резница, Розиттен) и умер в Ницце, куда переехал после развода в 1912 г. Тулеев был единственным генералом еврейского происхождения в царской армии. (Благодарю Алексея Макаркина, предоставившего мне автобиографический труд Тулеева: М.В. Тулеев. “Записки генерала-еврея”, 2007. Мемуары Тулеева были опубликованы в 1930 году, и автор передал доход от нее в поддержку Палестины.)

71

Солженицын, I, с. 281–282.

72

Vladimir Jabotinsky: The Five, A Novel of Jewish Life in Turn-of-the-Century Odessa (1935), 2005, c. 196.

73

Ekholm, c. 54. Gregory Freidin 2010: MandeFshtam Osip Emil`evich, YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe, http://www. yivoencyclopedia.org/article.aspx/Mandelshtam _Osip_Emilevich.

74

Taimi Torvinen. Kadimah, Suomen juutalaisten historia, 1989, c. 78, Smolar, c. 31.

75

Torvinen, с. 94.

76

Haumann, с. 102–103.

77

Isaak Babel, Odessalaisia. 1970, с. 31.

78

Slezkine, с. 115, Солженицын, с. 147, 299–300.

79

Солженицын, I, с. 272.

80

Солженицын, I, с. 294–295, 302, 321.

81

Hannu Immonen. Plehwe, Vjatsheslav Konstantinovitsh von (1846–1904), Suomen ministerivaltiosihteeri, Venäjän sisäministeri. Kansallisbiografia – интернет-версия, 06.09.2001.

Вячеслав фон Плеве в 1899-1904-м был по совместительству министром-статс-секретарем Великого княжества Финляндского. Фон Плеве был сговорчивее и талантливее, чем генерал-губернатор Николай Бобриков. Бобриков был убит в июне 1904-го в Гельсингфорсе, фон Плеве – в июле 1904-го в Петербурге. В Варшаве убийство фон Плеве было встречено с ликованием, люди вышли на улицы.

82

Shlomo Avineri. Theodor Herzl and the Foundation of the Jewish State, 2013, c. 218–220, 232.

83

“Алия”, возвращение, “восхождение” (ивр.) в Израиль.

84

Avineri, с. 229.

85

Slezkine, с. 99, Sonja Margolina: Das Ende der Lügen, Rußland und die Juden im 20. Jahrhundert, 1992, c. 101.

86

Slezkine, с. 70.

87

Slezkine, с. 41, 53–54. Johnson, с. 284.

88

Солженицын, II, с. 101, 111–112.

89

Slezkine, с. 196, 265.

90

Исаак Бабель. Закат. Пьеса в 8 сценах. Бабель И. Избранное. Фрунзе, Адабият, 1989, с. 415–450, с. 3.

91

Уже во времена первого халифата после смерти Мухаммеда евреям запрещалось ездить верхом и носить оружие. Simon Schama. The Story of the Jews, Finding the Words, 1000 BCE —1492 CE, 2013, c. 242.

92

Margolina, c. 36.

93

Эренбург, Гроссман. Черная книга. 2002, с. 12. Бердичев был родным городом Василия Гроссмана, где от рук немцев погибла его мать, врач. Гибель матери стала центральной трагедией основанной на автобиографических событиях книги Гроссмана “Жизнь и судьба”. Этот роман-эпопея о событиях Великой Отечественной войны, написанный в 1950–1959 гг., завершает дилогию, начатую романом “За правое дело” (1952).

94

Солженицын. II, с. 325–326.

95

Солженицын. II, с. 117–118.

96

Orlando Figes, Revolutionary Russia 1891–1991, 2014, с. XV

97

Солженицын, II, с. 76.

98

Солженицын, II, с. 277.

99

MargoИпа, с. 84.

100

Солженицын, II, с. 308.

101

Slezkine, с. 250.

102

Солженицын, II, с. 404.

103

Солженицын, II, с. 322.

104

Солженицын, II, с. 77.

105

Солженицын, II, с. 398.

106

Светлана Аллилуева. Двадцать писем к другу, 1967, с. 30.

107

Slezkine, с. 279.

108

Солженицын, I, с. 348.

109

Солженицын, II, с. 84.

110

Slezkine, с. 273.

111

Timo Vihavainen: Ryssäviha, Venäjä-pelon historia, 2013, c. 163–164.

112

Snyder, c. 107.

113

Ticker tape parade (англ.) – церемония чествование героя; торжественный проезд по улицам города с осыпанием героя серпантином и конфетти.

114

Lit de parade (фр.) – букв. – ложе для парада, катафалк для знатных лиц.

115

Karl Schlägel: Terror und Traum, Moskau 1937, 2008, c. 35, 225, 389, 687–689.

116

Snyder, c.115.

117

Ср. гл. Самая еврейская держава в мире.

118

Kistenfabrik und Sägewerke Т&Р Schedak.

119

Kari Alenius: Viron, Latvian ja Liettuan historia, 2000, c. 198–199, 205. Jukka Rislakki: Latvian kohtalonvuodet, 2005, c. 83.

120

Andrew Ezergailis: The Holocaust in Latvia, 1941–1944, The Missing Center, 1996, c. 37.

121

Rislakki, с. 185.

122

Stephen Kotkin: Stalin, Volume I, Paradoxes of Power 18/8-1928,2014, c. 340.

123

Georg von Rauch: Geschichte der haitischen Staaten, 1977, c. 62.

124

Начальником фон дер Гольца, командующим Grenzschutz-Ostin, был генерал Ханс фон Сект, позднее главнокомандующий рейхсвера Веймарской республики и тайно сотрудничавший с Красной армией.

125

Приморский город Паланга относился тогда к Курляндской губернии.

126

Von Rauch, с. 101.

127

Andres Kasekamp: A History of the Baltic States, 2010, c. 92, Ezergailis, c. 36.

128

Osmo Jussila: Suomen suuriruhtinaskunta, 2004. c. 39, 69. Прекрасное описание уходящей в Средние века исключительности немецкого дворянства: Kasekamp, с. 56–57, а также упоминающиеся там источники.

129

Von Rauch, с. 67.

130

Третья страна Балтии, Литва, не относилась исторически к протестантской и немецкоязычной Балтии в отличие от Эстляндии, островов Эстонии, Ливонии и Курляндии. В мае 1918-го на литовский престол был приглашен герцог Мекленбургский (von Rauch, с. 51).

131

Rainer von Hessen: König im Land der ernsten Augen, FAZ, 01.10.2008, c. 8.

132

Von Rauch, с. 72.

133

Meine Sendung in Finnland und im Baltikum, 1920, c. 184, 220.

134

Von Rauch, c. 45.

135

Kasekamp, с. 96–97, Ezergailis 37.

136

Von Rauch, с. 21.

137

Markka Kuisma: Sodasta syntynyt, 2010, c. 33–35.

138

В свое время Рига была и самым большим городом Шведского государства.

139

Kasekamp, с. 71.

140

Von Rauch, с. 92–93.

141

Валентина Фреймане. Прощай, Атлантида, 2010, с. 58–59. По ее мемуарам поставлена опера. Фреймане проводит зимы в Берлине, городе своего детства. Я встречался с ней там в 2013-м, а в 2015-м слушал оперу “Валентина”.

142

Янис Урбанович, Игорь Юргенс, Юрис Пайдерс. Черновики будущего, Латвия 1948–1955, 2013, с. 532.

143

Rislakki, с. 136.

144

Kasekamp, с. 89.

145

Jurij Abyzov: Riga: Der lettische Zweig der Russischen Emigration, c. 114, 138. Karl Schlägel (Hrsg): Der Große exodus, Die russische Emigration und ihre Zentren 1917 bis 1941,1994.

146

Основанная в 1201 г. Рига вступила в Ганзейский союз в 1282-м и переняла Гамбургское городское право в 1290-м. Любек в истории известен как крупнейший центр Ганзейского союза.

147

Kasekamp, с. 97.

148

Michael Wolffsohn, Thomas Brechenacher, с. 50, 289.

149

Bernhard Press: Judenmord in Lettland 1941–1945,1995, c. 18.

150

Интервью с Валентиной Фреймане от 08.11.2013, Берлин.

151

Фреймане, с. 158.

152

Abyzov, с. 129. 11 % евреев владели пятью или более языками, 37 % – четырьмя. Для сравнения: четырьмя языками владели 14 % русских, 5 – латышей и 4 – немцев.

153

Von Rauch, с. 151.

154

Hillel Halkin: Jahotinsky, A Life, 2014, с. 132, 143–144. Организация Жаботинского названа в честь сиониста российского происхождения, погибшего в Палестине в 1920 г., И. Трумпельдора – Бейтар или Бетар (аббревиатура слов на иврите Брит Иосеф Трумпельдор – “Союз имени Иосифа Трумпельдора”).

155

Керен Кайемет ле-Исраель, основанный в 1901 г., – одна из старейших экологических организаций в мире. В процессе борьбы с опустыниванием Израиля было посажено более 240 миллионов деревьев, а также дренированы болотистые районы.

156

Wolffsohn, с. 36, 115.

157

http://de.wikipedia.org/wiki/Jecke

158

Нalkin, с. 136.

159

Мах Kaufmann: Churbn Lettland, The Destruction of the Jews of Latvia (1947), 2010, c. 32; Press, c. 10, 20.

160

Von Rauch, c. 88.

161

Интервью с Валентиной Фреймане 08.11.2013 в Берлине. Фреймане, с. 170, 254.

162

Scholem Aleichem, с. 81.

163

Ezergailis, с. 67.

164

Ruhe und Gelassenheit, Press, c. 9.

165

Martti Turtola: Kenraali Johan Laidoner ja Viron tasavallan tuho 1939–1940. 2008, c. 131,169.

166

Turtola, с. 189–190, Snyder, с. 139.

167

Jukka Rislakki: Latvian kohtalonvuodet, 2005, с. 189.

168

Turtola, с. 164.

169

Turtola, с. 188.

170

Turtola, с. 267, Rislakki, с. 182–184.

171

Rislakki, с. 199–202.

172

Turtola, с. 250, 277.

173

Turtola, с. 185. (Шюцкор – от швед, skyddskär – охранный корпус; гражданская гвардия – существовавшая в 1917–1944 годах в Финляндии полувоенная организация-ополчение.)

174

http://www.presiden t.eelenlm edia/press – releases/1354 – presiden t-ilves – i – am-sad-that-estonia-was-too-weak-to-stand-alongside-finland-that-was-defending-itself/.

175

Alenius, c. 238.

176

Turtola, c. 188.

177

Йохан Лайдонер в июле 1941 г. был арестован НКВД; в апреле

1952 г. направлен во Владимирский централ, где умер 13 марта

1953 г. Кришьянис Беркис в июле 1940 г. был арестован НКВД; умер в заключении в Пермском лагере 26 июля 1942 г.

178

Rislakki, с. 219–222.

179

Rislakki, с. 233.

180

Von Rauch, с. 214.

181

Седьмая сессия Верховного Совета СССР, Петрозаводск, 1940, с. 153.

182

Wohlgeordnete lettische Republik – chaotische sowjetische Republik. Press, c. 27.

183

Фреймане, c. 234, 243.

184

Stephen Kotkin: Stalin /, 2014, c. 410.

185

Figes, с. 348.

186

Фреймане, с. 246.

187

Я познакомился с Удальцовым поближе в Москве в2000-м, он тогда возглавлял отдел Министерства иностранных дел и отвечал за связи со Скандинавскими странами. В 2013-м Удальцова назначили послом в Вильнюсе. Кстати, оппозиционер Сергей Удальцов приходится Александру Удальцову племянником.

188

Press, с. 28.

189

Письмо куратора Еврейского музея в Латвии Маргерса Вестерманиса от 10.11.2013.

190

Andreas Oplatka: Lennart Meri, Ein Leben für Estland, 1999, c. 76–77.

191

Snyder, c. 153–154.

192

Alenins, с. 243.

193

Фреймане, с. 256.

194

Press, с. 28.

195

Солженицын, II, с. 352–353.

196

Ehrenburg, с. 379–80.

197

Kaufmann, с. 34, Ezergailis, с. 77.

198

Snyder, с. 193–196.

199

Софи Оксанен. Когда исчезли голуби. Пер. с финского А. Сидоровой. – М.: ACT: CORPUS, 2014.

200

Modrins Eksteins. Walking sine daybreak, 1999, с. 154. Snyder, с. 193.

201

Snyder, с. 126–127.

202

Ehrenburg, с. 415.

203

Ehrenburg, с. 416.

204

Немецкий Bundesarchiv, копия из Еврейского музея в Латвии.

205

Kaufmann, с. 128.

206

Московский форштадт – от немецкого Vorstadt – предместье, в народе просто Маскачка – исторический район в центре Риги, где с XVII в. селились русские купцы.

207

Orlando Figes, Revolutionary Russia, 1891–1991, 2014, с. XV Snyder, с. 185.

208

Snyder, с. 185.

209

Snyder, с. 144, 161,185.

210

Snyder, с. 185–186.

211

Snyder, с. 111.

212

Число евреев в Германии: 1910 – 535 000, 1933 – 500 000, 1939 – 250 000, 1955 – 16 000, 2005 – 195 000. Wohlffsohn, с. 42, 53–54, 290.

213

Солженицын, II, с. 329: “Вся масса восточноевропейского еврейства – много ли она знала, что творится в СССР?”

214

Андрей Колесников. Анатолий Чубайс. Биография. 2008, с. 21–30

215

Лазарь Каганович в то время занимал пост наркома путей сообщения.

216

Алексей Косыгин занимал в то время пост заместителя председателя Совнаркома СССР.

217

Солженицын, II, с. 345–347.

218

Snyder, с. 129–130.

219

Snyder, с. 207.

220

Урбанович, с. 220. В книге содержится представленный Чебриковым в сентябре 1988 г. “совершенно секретный” доклад о масштабах депортаций 1940 и 1949–1951 гг.

221

Rebecc. Manley. То the Tashkent Station, Evacuation and Survival in the Soviet Union at War, 2009, c. 117–141.

222

Премьера первой серии фильма прошла в 1945 г. Вторая серия не получила одобрения Сталина и потому вышла на экраны только в 1958-м.

223

YLE, 12.07.2014.

224

Smolar, с. 97–104, 113–117.

225

Первая алия пришлась на 1882–1893 гг.

226

Сталин после начала войны разрешил как военным, так и гражданским полякам уехать в Иран. Советский Союз покинули 115 тысяч человек. Освободившиеся из сибирских лагерей собрались на юге Узбекистана, в том числе в Ташкенте и Самарканде, и весной 1942-го уехали через Туркменистан в Иран. Количество депортированных из Польши насчитывало i,7 миллиона. Из тех редких польских офицеров, которые не были убиты в Катыни, а также заключенных была собрана так называемая Армия Андерса. Освободившийся из лубянских застенков генерал Владислав Андерс организовал эвакуацию по суше через Узбекистан, Туркменистан и Каспийское море в Иран. В марте 1942-го в Иран направилось также значительное количество женщин и детей. Большая часть гражданского населения осталась в Иране, однако Армия Андерса направилась дальше, в Палестину, и сражалась в британских войсках в том числе на Итальянском фронте.

227

http://www.theviolinchannel.com/tag/david-oistrakh/

228

Михаил Зощенко. Перед восходом солнца, 2014, предисловие издателя, с. 14.

229

Figes, с. 339.

230

Солженицын, II, с. 357, 360.

231

Солженицын, II, с. 362–363. Национальные войска были распущены в 1938-м, поскольку в сталинской Конституции 1936 г. таковые не предусматривались. После нападения Германии в 1941 г. эстонцы и латыши среди прочих призывались в национальные войска Красной армии.

232

Урбанович, с. 493.

233

Шостакович. Семь обработок финских народных песен (Сюита на финские темы) для сопрано, тенора и камерного ансамбля, 1939 г.

234

Только после появления рижской торфяной электростанции в 1958 г. подача электричества стала регулярной. Торф оставался важным источником энергии в Советском Союзе вплоть до 1960-х, пока не стал широко использоваться природный газ. Илгаварс Бутулис, Антоний Зунда. История Латвии, 2010, с. 175.

235

В Латвии в 1939 г. было 370 автобусных маршрутов. В 1950-м их было 198. Урбанович, с. 388, 458.

236

Эренбург, Гроссман. Черная книга. 2002, с. 383, 396.

237

Kaufman, с. 39–40.

238

Произведение нобелевского лауреата Гюнтера Грасса Im Krebsgang, 2002 – важное литературное изображение этой трагедии.

239

Маша и Йозеф познакомились с Бернардом Прессом в Риге и встречались впоследствии в Израиле и в Западном Берлине.

240

Press, с. 161.

241

Press, с. 167.

242

Урбанович, с. 371.

243

Урбанович, с. 364, 506, 514–515. Pekka Sutela. Trading with the Soviet Union, The Finnish Experienc. 1944–1991, 2014, c. 34–35.

244

Урбанович, c. 410, 600, 607.

245

Kasekamp, с. 145, https://en.wikipedia.org/wiki/Operation_Priboi

246

Урбанович, с. 192.

247

Подтверждение Staatliche Hochschule für Musik und Darstellende Kunst Berlin (в настоящее время Universität der Künste Berlin) от 29.06.1971.

248

Slezkine, с. 296–297. Основательный и доскональный труд о возникновении и причинах государственного антисемитизма также: Г. В. Костырченко. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм, 2001.

249

Друга нашего с Леной троюродного брата, поэта Александра Кушнера – Иосифа Бродского – в 1963-м “за тунеядство” приговорили к высылке из Ленинграда “в специально отведенную местность на срок 5 лет с обязательным привлечением к труду по месту поселения”. В 1972-м Бродского принудили подать документы на выездную визу в Израиль, однако эмигрировал он в итоге в США. Кушнера спасло то, что у него была профессия и работа – он учительствовал в ленинградской школе. Кстати Кушнер окончил школу на “отлично”, за что полагалась золотая медаль, однако, будучи евреем, не смог поступить в университет и окончил Ленинградский пединститут по специальности “преподаватель русского языка и литературы”.

250

Kasekamp, с. 152.

251

Paul Johnson, 1987, с 119, 225.

252

Simon Schama. The Story of the Jews, Finding the Words 1000 BCE – 1492 CE, 2013, c. 88, 436.

253

Всемирная выставка в СССР так и не приехала. После 1958-го в Брюсселе в 1962-м ее принял Сиэтл.

254

Gottfired Schödl. The Lost Past, A Story of the International Weightlifting Federation, 1992, c. 108–109.

255

Белые Игры под грифом “Секретно”, СССР и зимние Олимпийские игры, 2014, с. 6–9.

256

Schцdl, с. 107. (СССР после ожесточенного голосования был принят в члены IWF в 1946-м. Причиной сомнений стало то, что советские спортсмены фактически являлись профессионалами, а правилами федерации это запрещалось.)

257

Финляндия и СССР повысили свои представительства до уровня посольств в августе 1954 г.

258

М. Прозуменщиков. Большой спорт и большая политика, 2004, с. 9.

259

Прозуменщиков, с. 54.

260

На острове Даманский на реке Уссури произошел в 1969 году первый пограничный вооруженный конфликт между Китаем и СССР. И с тех пор обстановка там была напряженной.

261

Прозуменщиков, с. 91.

262

О появлении такой техники упоминает также Зубок. Vladislav Zubok. Zhivago 's Children, the last Russian Intelligentsia, 2009, c. 149.

263

Хумаллахти действовал как общественный пляж Хельсинки с 1898 г. В 1919–1959 гг. там были вышка для прыжков и плавательные дорожки.

264

В 2016 году на экраны вышел фильм “Самый счастливый день в жизни Олли Мяки”. В картине рассказывается о драматических событиях в спортивной и личной жизни знаменитого финского боксера, случившихся в 1962 году.

265

Seppo Hentilä. Suomen työläisurheilun historia II, Työväen urheiluliitto, 1984. c. 75.

266

Pia Koivunen. Performing Реас. and Friendship, The World Youth Festival as a Tool of Soviet Cultural Diplomacy, 1947–1957, 2013, c. 200.

267

Koivunen, c. 327.

268

Figes, 340.

269

Zubok, с. 88–111.

270

Zubok, с.105

271

Pentti Manninen. Adolf Hitler Immolassa 04.06.1942, Suomen ilmailuhistoriallinen lehti 2/2009, с. 18. “…Механики первого полевого склада все-таки заметили огонь, когда самолет прокатился мимо… С помощью принесенного Вегелиусом огнетушителя сержант Бруно Нюберг погасил языки пламени, и только тогда из-под крыла “Кондора” взметнулось хорошо различимое облако дыма и пара”.

272

Урбанович, с. 640.

273

Урбанович, с. 404.

274

Бутулис, с. 178–179.

275

Бутулис, с. 184.

276

В августе 1991-го, в должности министра внутренних дел, после неудачной попытки путча Пуго покончил с собой.

277

Zubok, с. 229.

278

Slezkine, с. 313–339.

279

Солженицын, II, с. 431.

280

Slezkine, с. 334.

281

Мешугене (идиш) – безумный, помешанный; слово используется также в немецком и американском английском.

282

Zubok, с. 108.

283

Haumann, с. 11, Joseph Roth: Hotel Savoy, 1924.

284

Halkin, с. 198, 222.

285

Солженицын, II, с. 434–435.

286

Zubok, С. 284, 299, 307.

287

Zubok, с. 305.

288

Несмотря на слабое здоровье, Рая дожила до 87 лет.

289

Солженицын, II, с. 489–90.

290

Еврейское агентство (Jewish Agency) – международная организация, изначально Palestine Zionist Executive, получившая современное имя в 1929-м как организация, утвержденная мандатом Лиги Наций. Агентство отвечало за возвращение евреев из диаспоры и их абсорбцию в Израиле.

291

Шёнау в 1965–1973 гг. был для Еврейского агентства пересылочным пунктом. Через Шёнау прошли все 70 тысяч еврейских эмигрантов. После нападения арабских террористов на поезд на границе Австрии и Чехословакии в 1973-м от Шёнау пришлось отказаться, и деятельность переместилась в принадлежащий австрийскому Красному Кресту центр в Вёллерсдорфе.

292

Хедер – еврейская школа для мальчиков, где преподавали религию, культуру и основы иврита.

293

Общее название стран восточной части Средиземного моря, здесь – в отрицательном значении чуждого для европейцев Востока.

294

Этот вывод основан на следующих источниках. Dan Diner. Rituelle Distanz, Israels deutsche Frage, 2015; Lily Gardner Feldman. Germany`s Foreign Poliс. of Reconciliation, From Enmity to Amity, 2012; Herausgegeben von Norbert Frei, Josй Brunner und Constantin Goschler. Die Praxis der Wiedergutmachung, Geschichte und Wirkung in Deutschland und Israel; Josй Brunner – Iris Nаchum. Vor dem Gesetz steht ein Tьrhьter, Wie und warum israelische Antragssteller ihre Zugehцrigkeit zum Deutschen Spraс. und Kulturkreis beweisen mussten.

295

Шоа (ивр.) – катастрофа

296

Федеральный канцлер Меркель, Мюнхен, 08.02.2015; министр иностранных дел Йошка Фишер в Великобритании 11.05.2010: “Es bedeutete für mein Land den absoluten moralischen Tiefpunkt, einen ohne BeispielZivilisationbruch – созданное профессором Еврейского университета и Лейпцигского университета Даном Динером научное эпистемологическое понятие.

297

Diner, с. 35–47, 146.

298

Доктрина Хальштейна – направление внешней политики в 1955–1969 гг., названное в честь статс-секретаря Министерства иностранных дел Германии Вальтера Хальштейна. Суть этой доктрины заключалась в том, что ФРГ поддерживала и устанавливала дипломатические отношения только с теми странами, которые не имели дипломатических отношений с ГДР. Единственным исключением был Советский Союз, с которым были установлены дипломатические отношения в 1955 г.

299

Опускаю более обширный доклад о репарациях евреям, в котором главным действующим лицом была бы основанная в 1951 г. Комиссия по еврейским материальным претензиям к Германии (Claims Conference).

300

Deutschtum (нем.) – немецкая национальность, характерные (основные) черты немецкой нации.

301

Volkstum (нем.) – народность, народный дух.

302

Фрактура (нем. Fraktur – надлом) – поздняя разновидность готического письма.

303

Сведения основаны на материалах, найденных в архивах Берлинского сената, всего 58 микрофильмированных листов.

304

Речь идет о так называемой системе распределения, которая финансируется текущими платежами и господдержкой.

305

http://de.wikipedia.org/wiki/Fremdrentengesetz

306

Оценка, переданная мне 20.01.2015 Эгилсом Левитсом, – представителем Латвии в суде Европейского союза.

307

Ekholm, с. 130.

308

Daavid, tarinoita kunniasta ja häpeästä, 1997.

309

Мы с Кайсой впервые встретились с Кушнерами в ноябре 2013-го у них дома, с восточной стороны Таврического дворца, на расстоянии пешего хода от находящегося по другую сторону парка финского консульства и дома, в котором мы жили в 1976–1977 годах. Уже тогда мы были соседями, сами о том не подозревая.

310

Neuvostoliiton brutaali charmi, Suomen liikkumavara, suurlähettiläs Arto Mansalan ystäväkirja, 2011, c. 102–116.

311

См. текст в конце этой главы.

312

В некотором смысле Финляндия стала для честолюбивого ленинградского первого секретаря судьбой. В октябре 1984-го хельсинкский Дом культуры организовал празднование 40-летия перемирия, и Романов, представлявший КПСС, явился навеселе. По словам бывшего премьера Пааво Липпонена, “мужик был пьян в стельку”. Председатель финской Коммунистической партии Арво Аалто, в свою очередь, считал, что на приеме в посольстве Романов был еще “получше, чем обычно”. Эпизод попал в финскую прессу, что Москва и использовала против Романова. Он был одним из претендентов на пост генерального секретаря после Юрия Андропова и Константина Черненко, однако его история закончилась в марте 1985-го, когда его потеснил новый генсек Михаил Горбачев.

Content

Рене Нюберг
Последний поезд в Москву

Как создавалась эта книга

Тайна нашей семьи

Полукровка первой степени

Немецкая школа

“Мать – еврейка, но посещал немецкую школу”

Убийство чести. Хельсинки. 1930-е годы

Социализация в финском обществе

Самая еврейская держава в мире

Три рая и один ад

Латвия в русско-немецких тисках

“Немецкую оккупацию мы переживали и раньше”

“Что они знали о происходящем в Советском Союзе?”

В глубоком тылу

В пустую Ригу

Спортивная политика и поездка в Ригу

Мешугене-ленд

В Левант

Возмещение невозместимого

Реституция

Круги пересекаются и замыкаются

Александр Кушнер. Аполлон в снегу

Иллюстрации

Примечания