Владимир Толмасов

СПОЛОХИ

Исторический роман

Моим землякам — поморам посвящается

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СМУТА

Глава первая

1

С востока наползала темь августовской ночи. Ровно дул побережник[1], и вода в заливчике бормотала среди каменьев, плескала под корму шняки[2]. Вдали, в самой глубине Кандалакшской губы, над сопками кровавилась заря, трепетала багровыми отблесками на гребешках волн.

Взглядывая туда, дед Тимошка крестился, плотно прижимая пальцы к морщинистому лбу, тощему животу и плечам, шепотом поминал Николу-угодника. Сотворив крестное знамение и надев шапку с полуоторванным ухом, снова брался за парус, по швам перебирал, щупал стежки.

Бориска, сидя на корточках, вытягивал парус из носовой будочки к ногам старика и тоже поглядывал на лесистый берег, ежась от мурашек, бегавших по спине. Лес подходил близко к воде, серые стволы деревьев поднимались к полыхающему небу прямо из валунов, сплошь поросших мхом и брусникой. За ближними стволами — непроглядная темень. Ветер шевелил черными ветвями, посвистывал, постанывал в разлапистых елях, и Бориске все казалось, что из чащобы — не дай бог! — явится какая-нибудь нечисть…

— Башкой-то зря не верти, — пробурчал дед Тимошка, — парус давай. Что у тебя там?

— Да, видно, за багор зацепился. Погоди ослобоню… А слышь, дедко, сколько положили святые отцы за перевоз?

Дед Тимошка засопел, ничего не ответил.

Вздохнул Бориска: «Не хочет говорить — не надо». Сгреб весь парус в охапку, перенес ближе к старику.

…В прошлом году померли Борискины родители в одночасье. В ту пору страшный мор по земле ходил[3], добирался и до севера. Да еще довольно было всяких слухов, от которых и вовсе становилось тошно. Стали появляться во дворах сумрачные расстриженные попы, разные темные люди в грязной драной одежде, клянчили ночлега, вещали осипшими пропитыми голосами, что скоро быть на Руси худу, что грядут времена антихристовы и царствию великого государя Алексея Михайловича кончина наступает, а виной всему — патриарх Никон. Одни странники говорили, что вера православная стараниями Никона обасурманивается, что богослужение скоро начнется по-новому и уж будто велено по его указу старые иконы сжигать. Другие били себя в грудь и с ненавистью вопили, что вознамерился Никон, подобно папе Римскому, поставить власть церковную превыше царской и всю Русь в католическую веру обратить. Доверчиво внимали поморы каждому слову странников, но в конце концов так запутались, что перестали разбирать, где правда, а где ложь. И стала коситься глухомань кандалакшская настороженным оком на белый свет.

Люди с волости перестали ездить на богомолье в дальние монастыри. Одна мать Борискина, жена лодейного мастера Софрона Степанова сына Григорьева, пустилась на старости лет в далекий путь, да вскорости вернулась совсем хворая. И пополз из двора во двор слушок: подхватила-де старая страшную хворобу — кабы всем не окочуриться.

Как-то выпустил мастер скот на пастбище, а вечером ворот не открыл. Напрасно ревела на улице скотина. Оставались запертыми ворота и на следующее утро. И сообразили соседи, что дело худо.

Страшась черной смерти, спалили поморы двор мастера вместе с усопшими, а скотину закололи в лесу подальше. Воротился Бориска с промысла — ни крова, ни родни. Мотался еще по свету братуха старший — Корнилка, а может, и сгинул давно, потому что не было о нем ни слуху ни духу уж много лет.

Долго-то не горевал парень — молод был. Помянул родителей — и сызнова в море: рыбу ловить. Упросил его к себе в помощники дед Тимошка. Своих детей дед не заимел, а одному под старость рыбным промыслом заниматься и вовсе невмоготу стало.

Зиму работал Бориска по хозяйству: дедову избу, шняку починил, снасти. У деда с такой жизни живот от спины отлип, начал дед помаленьку грузнуть, щеки надувать, нос задирать. Все лето промышляли в Кандалакшской губе да на Колвице-озере. Лов удачный был, и приторговать удалось сносно. Но — вот беда! — стал дед Тимошка деньги утаивать, лишь кормил да поил помощника.

Кто знает, какие думы были у деда, когда он деньгу прижимал, — одни ведь со старухой, детей нет, в могилу с собой ни полушки не унесешь, — а только обидно стало Бориске. Вчера после ужина положил он ложку на стол, перекрестился, поклонился и сказал:

— Батяня мой в холопах не был и мне хомут на шею надевать не велел. Уйду я, дедко, тошно с тобой.

Хозяйка сперва в три ручья залилась, потом, видя упрямство Борискино, принялась костить парня на чем свет стоит: и объедает-то он их, и опивает… Дед Тимошка цыкнул на жену, из горницы вытурил, а дальше почал жалобиться, так и этак уговаривал Бориску. Однако тот на своем стоял. Едва упросил его дед еще одну службу сослужить. Сговорился он-де с монахами из кандалакшской обители перевезти кого-то в Кемь. За перевоз деньги давали, и старик на святом кресте поклялся, что в этот раз не обманет, поделится с Бориской по совести, пусть только выручит он — одному-то со шнякой не управиться. Пустил слезу старый, и Бориска деда пожалел.

— Ладно, пособлю. — А сам умыслил: «Приплывем в Кемь, там и распростимся…»

Теперь же дед Тимошка, своего добившись, помалкивает, не сказывает, сколько обещали заплатить иноки. Ну, да бог с ним, не надо тех денег, лишь бы до Кеми добраться, а оттуда хоть на все четыре стороны иди. Работы Бориска не боится: силушки не занимать парню, даром что осьмнадцать недавно минуло в день святых мучеников Бориса и Глеба.

Со стороны поглядеть на Бориску — парень как парень и ростом не слишком велик, а на поверку — матёрей мужика иного: бочку в сорок ведер поднимал и на телегу тихонько ставил. Лицом да мягким русым волосом в мать пошел, двинскую красавицу, а смуглота да глаза голубые от отца достались. Уж и девки украдкой на него заглядывались, но Бориске не время было о женитьбе думать. Ни кола ни двора у него, погулять не в чем выйти — дырявые дедовы штаны донашивал. И, видно, крепко сидела в его роду тяга к скитаниям. Отец-то, прежде чем осесть в глуши кандалакшской, набродился по свету. Корнилко вон тоже убрел невесть куда. И Бориске хочется поглядеть, как люди в иных местах живут, да и грамоте выучиться…

На берегу вдруг треснуло, плюхнулся в воду камень — и перед шнякой выросли три черные фигуры. Бориска оробел: жутко было смотреть на недвижных молчащих людей. Даже дед Тимошка мелко крестился и шептал: «Свят, свят…»

Наконец один из пришедших глухо спросил:

— Эй, дедко, готов ты?

Дед Тимошка встрепенулся, сбросил с колен парус.

— Всё изладил, как было говорено, преподобные. — И полез в нос шняки, загремел чем-то.

Из-за дальнего кряжа высунулся горб месяца, и лица чернецов проявились смутными серыми пятнами под глубоко надвинутыми на лоб скуфьями[4]. Лишь у одного из трех голова оказалась непокрытой, и Бориску это удивило.

— Влазьте борзо[5], - проговорил дед Тимошка. — Бориска, садись за весла.

Монахи, тяжело дыша и раскачивая шняку, влезли. Тот, который был без скуфьи, шагнул через скамью, но оступился. Бориска успел подхватить инока.

— Спаси тя бог, — молвил чернец.

Бориска опустил его на скамью. Рядом рассаживались остальные. Мимо, хватаясь за что попало, прополз на корму дед Тимошка.

— Разворачивай, поехали. Ослобонил я варовину-то[6].

В три гребка Бориска повернул шняку носом в море. Беззвучно опуская весла в воду, разгонял суденышко. Рядом проплыли блестевшие под луной баклыши[7], на них недвижно сидели чайки.

— Дерево ставь, — прошамкал с кормы дед Тимошка, — парусом пойдем с попутным.

Бориска уложил весла, привычно взялся за дерево, длинную мачту, приладил к ней реёк с парусом. Шняка ходко пошла в полуденную сторону. Ласково погладив вздувшийся парус, парень оглядел его снизу доверху.

Любил Бориска ветер и всегда сравнивал его с могучим, полным необузданных сил конем. То, тихий, уветливый[8], тычется ветерок теплой мордой в обвисший парус и неторопким копотливым шагом влечет шняку по смятому рябью морю, то вдруг, круто изменив свой нрав, обернется диким ветрищем, ударится в бешеный намет — и загудит, застонет старая замша парусов, резво полетит меж разлохмаченных волн суденышко, угрожающе валясь на бок, скрипя бортами и содрогаясь от носа до кормы. Тут надобны кормщику крепкие руки и холодная голова. Не терпит ветер ни лихачей, ни душ заячьих — вырвет из рук кормило и понесет. И лопнут тогда паруса, и судно, как повозку без кучера, подхватит ярый вихрь и повлечет навстречу неминуемой гибели… Но не вечно же буйствует ветер, иссякают и у него силы. Рассыпая нежную шипящую пену по пологим склонам тяжелых волн, устало дышит он и вот уж ровно и сильно, размашисто гонит судно к родному берегу. И радуется сердце кормщика…

За берегом ветер был слабый, и кое-где на парусе виднелись складки. «Выйдем на голомянь[9] — расправятся», — подумал Бориска и, еще раз оглядев замшу, перебрался к деду Тимошке.

— Поди, дедко, вздремни, я пригляжу.

Старик кряхтя начал укладываться на рыбины — дощатый настил, завозился с тулупом.

— Эка! — вдруг сказал он, вытягивая шею и глядя за корму. — Неладно дело.

Бориска оглянулся. В густой черноте угора, от которого они отошли, мелькали крохотные огоньки, ветер доносил слабые звуки. Верно, на берегу кого-то искали.

Цепкие пальцы стиснули Борискино колено — тот самый чернец без скуфьи сверлил горящим взглядом побережную темень.

— Всполошились антихристовы слуги, никониане алчные, — проговорил он.

Бориске стало не по себе. Видать, утекли монахи из монастыря не просто, а из-под стражи. А ну как воры они! Немало нынче воров да татей беглых объявляется в Поморье. А этот чернец до чего страшенный и глядит-то как! Наскрозь прожигает.

Парень чуть двинул сопцом[10], и шняка побежала шибче. Побережник наполнил парус, выгладил морщины.

Бориску давно мучило любопытство, почему одни поносят Никона, другие наоборот, шерстят архиереев, вознося патриарха; у спорщиков иной раз дело чуть до драки не доходило. Может, разъяснит чернец, в чем тут толк.

— Слышь-ка, святой отец, — обратился он к монаху, — чем же худы тебе никониане, может статься, иные-то еще дурней.

Тот перевел жгучий взгляд на парня, но Бориска не опустил век.

— Ишь ты, — наконец вымолвил инок, — дерзновенен детина, но чую, чист душой. Зови меня впредь отцом Иоанном.

Он помолчал немного, прислушиваясь.

— Так не ведомо тебе, детина, почто никониан антихристовыми слугами нарекают? Скажу. Время у нас есть, спать не хочется. Внимай, детинушка. Ты слыхивал небось про пустынника — преподобного Елизария Анзерского, у коего Никон в учении около десяти лет пребывал.

Бориска почесал в затылке: нет, неведом ему такой старец.

— Преподобный Елизарий, пустынник Анзерский, сказывал, будто было ему видение, — продолжал отец Иоанн, — когда творил он службу в церкви Никону. Тишь стояла в храме, и молитва старца легко к богу шла.

Отец Иоанн подобрал ноги, обхватил колени длинными руками.

— А дале приключилось вот что. Затрепетали вдруг и потухли свечи, хотя Елизарий не ощутил даже легкого дуновенья. Тут же засветился алтарь светом чудным, и зрит старец: возник черный, аки уголь, росту исполинского ефиопянин с когтями на пальцах, и в тех когтях держал он змия великого и опускал того змия Никону на шею…

Голос отца Иоанна звучал глухо.

— …И заговорил в уши Елизария мягкий глас, чтоб не страшился увиденного, а еще заклинал старца, дабы ведал он, что Никон, человек роду темного, друг сатаны и предтеча антихристов, смутит Русь от края до края, и церковь православную осквернит, и обернется архиереем великим и отцом царя святейшего… А змий в тое время огненною пастью лобзал Никона в уста… Сбылось предвидение — ныне патриаршит Никон третий год[11].

Отец Иоанн вздел правую длань, пальцы сложились в двуперстие:

— Да вразумит вероотступника господь и защитит Русь от антихриста!

— Истинно так, отец Иоанн, — вразнобой заговорили монахи. — Твои слова — богу в уши!

Противные мурашки забегали по спине, Бориска подвигал лопатками. Эких страстей наговорил чернец на ночь. Однако, вишь ты, как оно обернулось-то. Предтеча антихристов на патриаршем престоле оказался. Недоглядели, стало быть, епископы, застлал им очи сатана…

— Скоро все наизнанку вывернется, — приглушенно сказал отец Иоанн, закрывая глаза и становясь похожим на мертвеца.

— А с нами-то что станется, горемышными? — подал голос дед Тимошка из-под тулупа. Он как забился под овчину, так и не вылезал оттуда.

— Худо вам будет вовсе, — ответил отец Иоанн, не подымая век. — Старец соловецкий Пимен своими очами зрел, как Никон в Новгороде благословлял народ обеими руками.

— Чисто католик, — вздыхали монахи. — Спаси, богородица!

— То люди сказывают. Мне же, грешному, на себе довелось испытать богомерзкие чины богослужебные, кои Никоном введены во храмах наших. Скоро и до северных монастырей доберется рука антихриста, и зачнете вместо шестнадцати земных поклонов отбивать токмо четыре, а остальные двенадцать на поясные смените… Бориске было все равно, сколько и каких поклонов надобно творить на молебнах, однако по тому, как забеспокоились чернецы и заохал дед Тимошка, он решил, что дело и впрямь хуже некуда.

— …Католический четырехконечный мерзкий крест ныне на просфорах московских по патриаршему указу печатают, — рассказывал тем временем отец Иоанн, — продана вера предков наших, брошен к стопам еретиков и богохульников православный осьмиконечный крест наш, на коем Христос-спаситель распят был.

Монахи, видно, об этом уже слыхали, потому что сидели молча и лишь головами покачивали.

— Я же всякий раз, в соборный храм приходя, тому противился и Никону о святотатстве в глаза говорил. Ан горд патриарх, — в голосе отца Иоанна прозвучало сожаление, — облаял он меня, скуфьи лишил и сослал…

«Вот оно что, — подумал Бориска, — Никон на отца Иоанна епитимью[12] наложил, потому он без скуфьи ходит».

Отец Иоанн осенил себя размашистым крестом:

— Одначе не оставил господь, пособил уйти, и дети мои духовные тож со мной. Теперь все тебе ведомо, старик, и тебе, детина.

— А с нами-то как же? — опять спросил дед Тимошка.

Отец Иоанн запахнул кожушок, успокоил деда:

— Никто не знает, что везете нас вы.

— Я не о том, — дед Тимошка высунул наконец нос наружу. — Куды нашему брату деваться, коли антихристовы времена наступают?

Отец Иоанн задумался, потом медленно, точно трудно ему было, сказал:

— Допреж всего сломить надо Никонову гордыню — в ней зло есть. Смирится Никон, все образуется само собой.

— Ну-ну, — проговорил дед Тимошка, пряча нос, — дай-то бог!

2

Плыли ночью, днем таились под крутыми берегами карельских островов. Бориска разглядел утеклецов[13] как следует.

У отца Иоанна лицо желто, как у покойника, длиннющие волосы не чесаны. Один сын его духовный, чернец Власий, огромен до страшноты, черен и смугл, в налитых покатых плечах угадывалась медвежья силища, грудь широка, ноги столбами; с этаким бороться — ни в жизнь не одолеть. У другого, Евсея, глаза прыткие, сам весь гибкий, живой. Он намекнул, что до пострижения в сынах боярских ходил, мол, Бориска ему не ровня.

Отец Иоанн много писал. На груди у него, как у подьячего, болталась медная чернильница в виде сундучка, за пазухой прятал он полоски бумаги и футляр с перьями.

Сумбурные мысли, воспоминания одолевали отца Иоанна.

Вот он, протопоп Казанского собора Иван Неронов[14], в первопрестольной. Под высокими сводами храма — торжественное пение, наполняющее душу несказанной радостью, в золотых окладах иконостасов вспыхивают блики от множества свечей, умиротворяюще пахнет ладаном. Радуется душа протопопа, ибо тут ему и почитание, и благолепие, и пригожество, и благоденствие. А в богопристойном доме, в натопленной горнице, — долгие, за полночь беседы со странничками, для коих ворота протопопова двора никогда не затворялись. Из тех бесед узнавал Неронов, что среди сельских попов зреет недовольство князьями церкви, что по боярским и дворянским вотчинам попов и дьяконов наравне с холопами сажают в колоды и цепи, бьют нещадно и от церкви отсылают за прямоту слова, что священнослужители вкупе с крестьянами в иных местах поднимают бунты, жгут барские хоромы и проливают кровь. Неронов вздыхал, крестился и отсылал странничков на отдых, а сам зажигал свечу и торопливо записывал размышления свои, чтобы назавтра поведать их своим единомышленникам… И вставало перед взором отца Иоанна просторное обиталище Стефана Вонифатьева, царского духовника, который был главой ревнителей православия. Неронов восседал на широкой скамье, слева — хозяин, справа — Никон, в ту пору — архимандрит Новоспасского монастыря. Говорили много, осуждали сельское духовенство за пристрастие к бунтам против архиерейской власти и самих иерархов, которых хотели заменить своими, послушными людьми, дабы спасти православную нравственность. А еще говорили, что все это нужно для того, чтобы изгнать пороки, укрепить добродетели и почтение к церкви, искоренить пьянство и запретить страшные кабаки, добиться стройной чинности богослужений и установить соборное начало. А для того надобен был решительный патриарх.

Обивая царские пороги, ревнители православия добились патриаршего престола Никону и облегченно вздохнули: быть отныне собору истинному, а не иудейскому сонмищу. Да и сам Никон не сплоховал — сумел показать себя в расправе с новгородскими и псковскими бунтарями[15].

Но не успели ревнители московские воздать хвалу новому патриарху, как оборотился их ставленничек вторым государем святейшим всея Руси, стал царским другом собинным[16] — и ну творить всё по-своему.

Неронов зябко повел плечами, вспомнив деяния патриарха.

Возвысился Никон, и содрогнулось православие, когда стал он подстраивать его под веру греческую, испоганенную насилием турского Махмута, лукавым Флоренским собором да римскими науками. Очухались ревнители, подняли голос в защиту древнего благочестия, попытались увещевать зарвавшегося владыку. Однако патриарх и слушать не пожелал бывших соратников, и кончились дни благоденствия для Неронова. С той поры видел он белый свет сквозь решетки темниц московского Симонова, вологодского Спасо-Каменного и наконец Кандалакшского монастырей. Сослали в холодные сибирские края и пылкого протопопа Аввакума. Лишь Стефан Вонифатьев царицыной милостью оставался в первопрестольной. Однако Иван Неронов не думал сдаваться. Годы работы книжным справщиком на печатном дворе у князя Львова не прошли даром. Речист был протопоп, речист настолько, что, сидя в вологодском монастыре, едва не взбунтовал своими проповедями чернецов. Ну и добился, конечно, — упрятали новоявленного Златоуста подальше, в Кандалакшскую тюрьму под крепкий караул…

Слава господу! — освободился… А вот что теперь делать?

И в самом деле, убежав из тюрьмы, Неронов поначалу растерялся: куда деваться? Кругом сыщики патриарха, десница у Никона оказалась длинной и твердой. Уж ежели сейчас попадешься, синяки считать и плакать по волосам не придется. А виниться перед Никоном не хотелось до скрежета зубовного. Чай, оба они мужицкого роду-племени, вровень на земле стоят. Пущай-ка сам патриарх смирит гордыню, небось не отвалится башка-то. Потому и решил Неронов вернуться в Москву, и не как-нибудь, а помилованным самим царем. Царя о том царица упросит, а царицу на такой путь благой наставит старый друг Стефан Вонифатьев.

Не видя другого выхода, отец Иоанн принялся строчить письма, прикинув, что лучше и безопаснее всего отправить их с нарочным из Соловецкого монастыря, куда придется заехать для этой цели на денек-другой. В том, что приветят его на Соловках, Неронов не сомневался: тамошний архимандрит Илья любит патриарха, как собака палку…

Бориске редко доводилось видеть, как слова на бумагу кладут, и он стал глядеть через плечо отца Иоанна. Тот нахмурился, заслонил письмо спиной.

— Не серчай, отец Иоанн, — сказал помор, — я ведь неграмотной. — Чудно мне видеть писанину. Верно, тяжкая это наука, не всякому дано. Кабы обучиться…

Неронов пристально глянул на парня.

— Нет, Бориска, читать да писать — наука нехитрая. Однако терпение да охоту надобно иметь.

Он отвернулся и снова стал перышком скрипеть. Закончив и скатав бумагу в свиточек, спрятал письмо в туесок, потом подозвал Бориску:

— Поедем со мной. Грамоте обучу, станешь мне помощником.

Бориске только того и надо: уйти-то все равно задумал. Он скосил глаза на деда Тимошку, но тот мирно похрапывал на корме под тулупом.

— Долга ли дорога?

Отец Иоанн задумчиво покачал головой.

— Лгать не стану. Длинен путь, а где конец и каков, сам не ведаю. Поначалу дорога на Соловки ляжет.

Не раздумывая, Бориска ударил кулаком по колену.

— Согласен, отец Иоанн! Ты меня грамоте учи, я тебя оборонять буду от лихих людей.

Еще одну ночь проплыли. Под утро шняка вошла в Кемскую Салму. Парус опустили, Бориска сел на весла и стал грести, держа лодку ближе к берегу. Вскоре старик высмотрел узкую лахту[17] и направил в нее шняку.

Когда суденышко ткнулось носом в камни, Власий передал деду Тимошке кису малую, в которой звякнуло. Старик бережно принял мешочек, на Бориску даже не глянул.

Парень усмехнулся, прошел на нос, пособил отцу Иоанну взойти на угор. Вернулся, подобрал свой тулупчик и узелок, который загодя приготовил.

Дед Тимошка, отвернувшись, горбился на скамье, должно быть, деньги считал. Из-под ветхой шапчонки на тощем затылке виднелись реденькие волосы. Бориске снова стало жаль деда: пропадет ведь старый один-то. Однако слово дано отцу Иоанну. Он стащил с головы треух.

— Прощай, дедко, — сказал старику, — не поминай лихом. Даст бог, свидимся.

Дед Тимошка встрепенулся.

— Борюшко, — пробормотал он, — уходишь, значит.

— Ухожу. Сам не ведаю куда, однако иду. Видно, доля моя такая.

На глазах у старика показались слезы. Он шмыгнул носом, протянул кису.

— Сынок, да как же… — шагнул к Бориске, запутавшись в парусе, чуть не упал. — Деньги-то, вот они… Забери ты хучь все, лишь останься… Сынок, Борюшко!

Бориска опустил голову. Ой, уходить надо немедля, а не то вовсе разжалобит дед.

— Нет, дедко. Денег мне не надо. Не серчай. Дождись шелоника[18], уплывешь в обрат с попутным. Прощай!

Он вскинул тулупчик на плечо, подхватил под мышку узелок, шагнул из лодки и пустился догонять чернецов.

3

Именит и достославен Соловецкий монастырь.

Без малого по всему Поморью раскинулись его угодья земельные, богатые дичью да зверем леса дремучие, полные всякой рыбы лешие озера[19].

Во многих местах вотчины с полторы тысячи крестьянских душ варили соль, не давая оскудеть монастырской казне. На многие мельницы отвозилось с полей зерно. Вертели мельницы крыльями, шумели водяными колесами, и сыпался в сундуки келарских палат мельничный сбор — деньги немалые.

В крашеные избяные оконницы вставляли мастера-плотники кусочки слюды, что добывалась на Пулонском озере.

Переливаясь светом радужным, красовался у женок в венцах и кокошниках корельский жемчуг.

Кончались берега, начиналось море Белое. Выгружали поморы с судов и укладывали на возы пузатые бочонки со знаменитой соловецкой селедкой, двухпудовую крутобокую серебристую семгу; о другой-то рыбе и говорить нечего — торовато Белое морюшко. И еще лодьи брели, до отказа груженные битым зверем морским, шкурками песцовыми, на островах Студеного моря добытыми.

На судах монастырских прибывали в соловецкую обитель богомольцы, и звенели денежки, в сборные кружки ссыпаясь, ибо тянулся народ православный к мощам святым Зосимы и Савватия, всяк желал им поклониться, помолиться в древних храмах, глянуть на грозные и могучие крепостные стены.

От тех стен катилась по Руси слава о соловецкой обители.

О том звонили колокола соловецкие.

Молчали они лишь о кабальных записях, коими полнились ларцы у соборных старцев и приказчиков, о слезах крестьянских, смешанных с солью на варницах, на угодьях и промыслах.

Молчали о том колокола…

Архимандрит Соловецкого монастыря Илья проснулся засветло и долго лежал не шевелясь. Келейники, служки и послушники, состоявшие при владыке, вздыхали за дверью, но входить не смели без зова.

У отца Ильи шумело в голове от вчерашнего возлияния, с трудом собирался он с мыслями: «Стар стал, утроба хмельное худо емлет[20]. Не те лета, не те… Не ведаешь, где лишнее-то… Опять вчера беседу с соборным старцем Герасимом пришлось вести. Одряхлели другие-то старцы, ум за разум стал у них заходить. Им все ладно — не перечат архимандриту. Среди соборных, пожалуй, Исайя предан без оглядки, да с ним совету не держать глуповат любимец. Для беседы по-тонку лучше Герасима не найти: грамотен, писания много знает, сам творит, благо, ум востер. Касаемо православного двуперстия тетради исписал, „Слово о кресте“ сочинил. А еще Герасим, как велено, сошелся со стольником Львовым — князем Михайлой Ивановичем, коего по соборному определению сплавили из Москвы в Соловецкую обитель. Герасим-то речист и бражничать горазд, авось выведает у князя, кого ныне держаться надо…»

В келье было душно, окна закрыты. Настоятель, кряхтя, поднялся с постели, зевнул. За дверью зашуршали, зашелестели. «А ну вас, тьфу! — отец Илья сплюнул горькую слюну. — Ох, святые угодники, грешен я, грешен…» Перекрестился на образа в золоченых ризах, хватаясь за лавку, за стол, добрался до оконца, толкнул створку.

— Надобе чарку испить, — пробормотал он и потянулся к столу, где поблескивали кувшины и сткляницы с винами и водкой. Выбрал чарочку, что почище, по ободку ее шла надпись: «Много пить — дурну быть». Прочтя, фыркнул, однако взял другую, на той червлеными буквами: «Невинно вино, проклято пьянство». Махнул рукой, забулькал водкой из сткляницы. Тут же в дверь поскреблись:

— Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Архимандрит узнал голос, наскоро выпил чарочку.

— Аминь!

В келью неслышно шагнул невеликого росту старец. Посреди темной бороды тянулась от нижней губы седая полоса. Один глаз был полуприкрыт, оттого казалось, что монах глядит плутовато.

Старец поклонился земно.

Отец Илья дрожащей рукой благословил вошедшего.

— Что там, Герасим?

Тот, не дожидаясь приглашения, уселся на лавку у дверей, молвил негромко:

— Пекусь о твоем здравии, владыко. Однако теперь зрю — всё слава богу. — Он кивнул на сткляницу с водкой, один глаз у него вовсе закрылся.

«Ага, похмелиться желаешь, — подумал архимандрит, — ан нет, пожди. Покуда не выложишь дела, не изопьешь».

Герасим потеребил бороду, вздохнул, снова уставился в стол. У архимандрита боль уходила из головы, становилось легче.

— Ладно, Герасим, — проговорил отец Илья и плеснул в гладкий стакан, пей да глаголь.

Старец принял сосуд:

— За твое здравие, благодетель наш! — не торопясь, вытянул содержимое стакана до дна, зажевал дряблой редькой.

— Ну? — настоятель начал терять терпение.

Герасим улыбнулся в бороду.

— Чуешь ты, владыко, что не просто я к тебе. Кхе-кхе!.. Благодать снизошла на обитель Зосимову под успеньев-то день: сам Иван Неронов почтил нас своим посещением…

— Да ты… — оборвал его архимандрит, сразу и пугаясь и радуясь нежданной вести. — Ты в своем уме? Откуда тут взяться Неронову? Сослали протопопа в монастырь Кандалакшский, сам же доносил мне по весне, припомни…

Старец поднялся, перекрестился на образа.

— Не лгу я, владыко. Не было того, чтоб я, раб никудышный, хоть раз сбрехал тебе. Истинно, прибыл Неронов сюда, утекши из ссылки!

Остатки хмеля вылетели из головы архимандрита. В смятении заходил он по келье, задевая рукавами суды и роняя их на пол. Внезапно остановился напротив советника, вцепился ему в плечи.

— Как судишь: принять ли протопопа?

Герасим сощурился, понял опасения настоятеля.

— Грешно запирать ворота перед всетерпцем. Авось сгодится Иван… А патриарх далеко.

Отец Илья медленно разжал пальцы. Верно, патриарх Никон далече, в Москве. Однако уши у него чуткие и глаза зоркие: беду накликать на себя недолго. И все же Неронова принять надо, да так, чтобы в случае чего не одному ответ держать…

— Ступай, Герасим, кличь всех старцев соборных. Намекни, дескать, надобно песенно встретить гостя. Звонаря не забудь на колокольню отправить… Стой! Служек зови, пущай уберут сие непотребство да накроют стол отменно. Брашно, вино пусть лучшее волокут. Сам тож будешь на потчевании, ты мне надобен… Стой еще! Ризничего сюда пошли с саккосом[21]. Старца Савватия же отряди к Неронову, будто по приговору черного собора. Он инок дородный, осанистый, речистый. Пущай зовет отца Ивана в обитель.

Едва затворилась дверь за старцем, архимандрит достал из поставца[22] инкрустированный корельским жемчугом ларец с регалиями, открыл его, но, подумав, тихо опустил крышку: «Ни к чему рядиться. Оболокусь просто, пущай мыслит обо мне Иван Неронов гораздо… Кабы с Иваном сговориться, берегись тогда Никон. Разум у Неронова тонкий, далеко зрит протопоп. Обитель же Соловецкая сильна монасями, многие меня в борьбе поддержат… — Сухие пальцы архимандрита сжались в кулак. — Все бы воедино столочь да супротив патриарха двинуть! Небось другие монастыри выступили б. Неронов — хоругвь! Покажем тебе, патриарх-выскочка, как от Соловецкой обители царя заслонять, как поучать нас, словно робят малых. Горд и заносчив Никон. На сих изъянах патриарших и надобно игру заводить… А вдруг не тем стал Неронов да что другое замыслил?.. Пощупаем, попытаем!»

Глядя на соборные купола с осьмиконечными золочеными крестами, Бориска запрокинул голову, чуть шапку в воду не уронил. Колокольня церковная взметнулась в поднебесье яркой маковкой, стены храмов режут глаза белизной, а ниже тянется серая, из дикого камня сложенная крепостная ограда с черными узкими бойницами. Торчат из тех бойниц рыла пушек, иногда сверкнет лезвие бердыша — то редкие караульные прохаживаются за стеной.

Перед Кремлем — вакорник[23], в нем народ толчется. Орут надрывно чайки: с лодьи выгружают в рогожные мешки свежую селедку, и птицы накидываются, не опасаясь людей, хватают рыбу — гомон, хоть уши затыкай.

Вон не то дворянин, не то купчина идет в старой бархатной мурмолке[24], сам рыжий, и кафтан на нем ржавого цвета. Следом плетется холоп, за спиной мешок тащит. В мешке возится и визжит поросенок. Холопу неловко, надоел ему кабанчик, и он незаметно для хозяйского глаза тычет кулаком в мешок.

Богомольцы кто с лодей на берег, кто на лодьи перебираются: одни поклонились мощам святых угодников, другие только прибыли. Пестрят сукманы[25], зипуны, кафтаны; говор громкий, толчея.

По обе стороны Святых ворот сидят нищие, милостыню просят, поданные деньги торопливо прячут в лохмотья.

Окованные железными полосами ворота распахнуты, и через них виден двор с дорожками из каменных плит. Перед воротами тоже плиты, в них лужи от ночного дождя.

Здоровенный монах, при сабле, тянет со двора нищего. Подтащил к выходу, приподнял убогого и дал ему пинка под зад. Тот пал прямо в лужу. К нему подскочили другие нищие, начали таскать за волосье, совать носом в камни.

— За что его этак-то? — спросил Бориска у случившегося рядом чернеца Евсея.

Тот пожал плечами.

— Должно, за богохульство или украл что…

— А свои-то пошто лупят?

— Кто их знает. Боятся небось, как бы и их не погнали.

Лодью качнуло. Пыхтя и сопя, взобрался на нее грузный монах сизоносый, до самых глаз заросший седым волосом, куколь[26] сбился на брови. Старца поддерживал под локоть желтоволосый вертлявый парень в красной рубахе и лаптях.

На лодью взошли еще трое монахов, молодые, строгие. Толстый чернец, часто мигая медвежьими глазками, огляделся, потом двинулся прямо к Власию. Отец Иоанн выступил вперед, поднял руку для благословения. Он знал, что не имеет права так поступать — ведь Никон лишил его свйщеннического сана, — но монах ошибся, и надо было спасать положение. Одного боялся отец Иоанн: вдруг не пойдет толстяк под благословение.

Чернец сообразил, что допустил промашку, круто повернулся, отчего лодья снова качнулась, закряхтел, земно поклонился отцу Иоанну. У того вырвался вздох облегчения. Подняться монаху помогли все тот же вертлявый парень и чернецы.

— Как спасение соловецкой обители архимандрита Ильи?

Чернец отдышался, поправил куколь, пригладил бороду.

— Слава богу, твоими молитвами. — Он сплел пухлые пальцы на животе. Гость дорогой, преподобный отец Иоанн, вся обитель соловецкая кланяется тебе и скорбит за муки, тобою претерпенные.

Отец Иоанн склонил непокрытую голову.

— И хоша ты ноне без скуфьи, — продолжал старец, — по-прежнему чтит тебя братия. Настоятель с радостью великою ожидает твоего прихода. Однако, прибыв нежданно, пожди мало, ибо должны встренуть тя с достойными почестями…

Отец Иоанн поднял ладонь, спеша остановить монаха.

— Постой! Как имя твое, преподобный?

— Савватием зовусь.

— Отправь кого-нибудь, брат Савватий, передать архимандриту, что оказался я тут не почестей для. Хочу тихо помолиться в древнем храме Зосимовой обители, неоскверненной никонианами. Сполни мою просьбу.

Старец Савватий некоторое время соображал, затем подозвал одного из сопровождавших его иноков:

— Корней, поди скоро, обскажи отцу Илье просьбу мученика.

Чернец поклонился, подобрал полы подрясника и легко перемахнул через борт. Бориске показалось, что шибко походил этот Корней на его старшего братуху Корнилку: и глаза вострые, и волос темен, курчавист, и нос тонок, как на образе. Уж не он ли?

Хотел было парень пуститься вдогонку за чернецом, но отец Иоанн поманил его к себе.

— Встань подле меня, Еориска. Зри, брат Савватий, моих друзей верных. Вот Власий, а это Евсей. Не бросили в беде отца своего духовного и лишения со мной делили.

— Слава им, — пробасил монах, — и да хранит их господь!

— Не токмо чернецы, но и миряне со мною. Молодший помор Бориска согласился служить мне. Верно ли то, Бориска?

— Как бог свят, — кивнул головой парень.

— А посему, — отец Иоанн поднял лицо, — уважьте старцы соловецкие, еще едину просьбу мою: примите детей моих духовных, аки меня самого. Они чисты душой и помыслами.

— Всё сполним, как просишь, отец Иоанн.

Савватий хотел опять земно поклониться, но уж больно был чревастый[27], лишь поясно согнулся.

Тем временем на причале собирался народ. Весть о прибытии на остров бывшего протопопа Ивана Неронова, бежавшего из-под Никоновой стражи, скоро облетела монастырь. Затрещали доски на пристани под людской тяжестью, к отцу Иоанну тянулись руки.

— Мученик святой, заступник наш духовной, спаси тя господь!

— К народу простому, вишь, добёр Неронов-то, потому и сослали-и!

— Вот они, крылья-то соловецкие, емлют праведников истинных под сень свою благодатную.

— Господи, эки люди сюды собираются! А худ-то до чего, худ-то…

— Страдалец…

— Истинно православных людей лучших восславим, миряне!

Неронов стоял бледный, полузакрыв глаза, пальцы нервно теребили лестовки[28], борода на скулах шевелилась. Такого он не ждал: видно, патриарх еще не успел как следует вцепиться в обитель…

Расталкивая толпу, к лодье протиснулся монах с пегой бородой.

— Отец Иоанн, — обратился он к Неронову, — архимандрит Илья ждет твое преподобие в соборе. К литургии[29] все справлено…

Сопровождаемый толпой богомольцев и монахов, Неронов двинулся к Святым воротам. Бориску оттеснили от протопопа, толкали в бока, в спину. Какой-то богомолец из посадских орал над ухом:

— Казанского собора протопопу Иоанну дни долгие благоденствия-а-а!!.

Бориска, вытягивая шею, глядел по сторонам, выискивал того чернеца, которого толстяк Савватий назвал Корнеем, но в толчее людской ничего не мог разглядеть толком. Так и ввалился вместе с богомольцами в монастырский двор.

Когда Неронов вошел в Спасо-Преображенский собор, толпа помалу разбрелась, но некоторые богомольцы не отходили от паперти — ждали конца литургии.

Бориска выхода отца Иоанна не стал дожидаться — эка невидаль! — еще насмотрится на него вдосталь. Надо Корнея разыскать — вот что важно!

Пошел вокруг главных построек монастырских. Восточная стена крепости соединялась с соборами полукруглыми каменными арками. Там было сумрачно и сыро даже в это теплое солнечное утро. Где-то капала вода. «Тут, верно, и снег-то лишь к концу лета тает», — думал Бориска, шагая по влажной траве и скользя по мокрым камням.

В этом углу монастыря было безлюдно. Шаркая сапогами по стене, прошел одинокий караульный.

— Эй, детина, ты что тут наглядываешь?

Бориска задрал голову.

— Да вот, деда, шукаю чернеца одного, Корнеем звать. Слыхал небось такого?

Старик оперся о бердыш, подумал.

— Може, и слыхал. По мне они все одинаковы — монаси и монаси. А на что он тебе?

— Поблазнило, будто братуха мой.

Караульный с хрипотцой вздохнул, почему-то поглядел по сторонам.

— Дай вам бог свидеться. Однако шел бы ты, детинушка, отсель, — старик закашлялся, махнул рукой и побрел, волоча за собой тяжелый бердыш.

Бориска, озадаченный словами караульного, двинулся дальше. Проход становился шире, из темных полукруглых дыр в крепостной стене несло холодом и сыростью, как из подземелья.

Внезапно Бориска услышал протяжные стоны. Он остановился, оробел — не дать ли тягу? Но подумал: «Не беси же тут, в святом-то месте. А ну кто свалился в яму да не могёт вылезти…» Перекрестившись на всякий случай, стал подкрадываться туда, где стонали, ловил ухом звуки.

Одна из дыр была заделана толстыми досками, в них — дверца малая с засовом и вислым замком, около дверцы — прислоненная к стене ручница[30]. Видно, сторож отлучился ненадолго. Из-за тех досок и доносились стоны.

Бориска прислонился щекой к дверце, услыхал глухое позвякивание железа, и опять кто-то простонал жалостно.

— Эй, — позвал он шепотом, — кто тут?

Стало тихо.

— Не боись, — снова зашептал Бориска, — я не сторож.

Явственно зазвенело железо. Тот, кто сидел за дверцей, приблизился. Бориска даже дыхание услыхал.

— Ты кто? — спросил старческий голос.

Как ему ответить? Парень помедлил и сказал:

— Не тутошний я. Седни только объявился. Вместях с отцом Иоанном, то бишь с Нероновым Иваном, приехал.

Раздался приглушенный стон, и в стену ударили железом. Бориска понял, что узник в цепях.

— Правда ли сие? — прохрипел тот из-за дверцы.

— Истинный крест. А ты пошто тут сидишь?

— Внимай, добрый человек, — задыхаясь, торопливым шепотом заговорил узник, — коли ты в самом деле с Нероновым, обскажи ему, что пустынник анзерский Елизарий по прихоти архимандрита скован и в тюрьму брошен ни за что ни про что. Чуть не ежедень бьют мя плетьми, живого места не оставляя. Пущай отец Иоанн вступится, коли помнит мя… Да еще передай, что не один я под замком-то. В других ямах також люди маются. Я за них слово держал, да и сам попал…

— Ладно, скажу, отец Елизарий, — пообещал Бориска. Он хотел спросить узника, правда ли, что видел он Никона со змием, но тут же отпрянул в сторону. Под арками зазвучали тяжелые шаги. Бориска метнулся вдоль стены и, прижимаясь к ней спиной, тихо переступая, стал удаляться от опасного места. Уйдя за поворот, он услышал грубый голос:

— Ты чаво там распелся, дьявол? Нишкни! Ужо отворю дверь наплачешься!..

Выбравшись на открытую площадку, залитую солнцем, помор передохнул. Теперь ему стали понятны странные слова старика караульного. Вот тебе и святая обитель! Помолившись, преподобные за плети берутся, братьев своих духовных лупцуют, а потом снова в храм, грехи замаливать. Ну и ну!..

4

Бориска оказался у высокого двухэтажного, похожего на храм дома с крутой крышей и каменным узорочьем по карнизам. Дом покоился на подклете, сложенном из дикого камня. Одно окно было раскрыто, и до Бориски долетел запах выделанной кожи. «Чоботная палата», — догадался парень.

Прикинул по солнцу — пора и закусить. Выбрав плоский, выступающий из подклета камень, бросил на него тулупчик, присел, развязал узелок. В узелке снедь скудная — зачерствелый хлебушек, рыба вяленая да головка лука. Не торопясь стал есть.

Мимо проходили кучками и в одиночку монахи, трудники, бельцы[31], косо поглядывали на помора. В чоботной стучали молоточками. Кто-то напевал:

Кидаю, бросаю да зелен виноград

К тебе на кроватушку на тесовую,

К тебе на постелюшку на пуховую

Скрипнуло, распахнулось еще одно окно. Бориска поднял голову. В проеме оконном стоял, потирая волосатыми руками выпуклую грудь, закрытую фартуком, рыжебородый мужик. Увидев парня, мужик подмигнул:

— Хлеб да соль!

— Ем, да свой! — отозвался Бориска.

Два парня в долгополых сукманах остановились перед Бориской. Не обращая на них внимания, он жевал хлеб, закусывал луковкой. Один, по виду служка монастырский, небольшого росту, скуластый, локтем толкнул другого:

— Глянь-ка, земляк, пристроилась деревенщина, хлеб с луком ваглает[32], сапогами занюхивает.

Широкоплечий крестьянин — немного постарше Бориски — в сапогах, облепленных рыбьей чешуей, пробурчал:

— А тебе-то что, Васька. Пущай его насыщается.

— Ишь, брезгует нашим-то, монастырским, — не унимался скуластый, ощеривая желтые зубы. — А може, он — никонианин?

От обоих несло перегаром. Бориска по младости лет зелья хмельного не пивал, и этот запах был ему противен. Не понравился и задира Васька. Он хмуро глянул на парней.

— Чего надо? Идите, куда шли.

Васька ухмыльнулся.

— Слышь, Самко, поучить бы не мешало вахлака[33].

— Связываться охоты нет, — лениво проговорил Самко, — его соплей пришибить можно. Пойдем, Васька.

Служка пьяно засмеялся, выкатывая наглые белесые глаза, и вдруг ударил носком сапога по платку со снедью — хлеб и огрызок луковки покатились в пыль.

У Бориски напряглись мышцы: «Ага, драться захотел. Ну я ему!..» Он проворно вскочил на ноги, схватил Ваську за ворот сукмана, и в следующий миг служка кубарем катился по траве, сбитый страшным ударом в голову.

— А-а, ты этак! — взревел Самко и медведем двинулся на парня.

Бориска пригнулся, сунул кулаком, как бревном, под вздох. Самко охнул, сложился пополам, ухватясь за живот и мотая башкой. Вторым гулким ударом в поясницу Бориска свалил его на землю.

— Ратуйте, хрещеные! Убивают! — вопил Васька, сидя на траве и держась за левое ухо.

Бориска подобрал хлеб, сдунул с него пыль, обтер рукавом.

На крик сбегались люди. Вокруг собралась толпа, не давая уйти. В чоботной смолкла песня, из окон высовывались любопытные чоботари. Окружавшие Бориску люди хмурились недобро, иные стояли, раскрыв рты, надеялись увидеть забавное, были и такие, чей взгляд не выражал ничего, кроме тупого равнодушия.

— Чтой-то стряслось?

— Эвон детина валяется.

— У Васьки, служки Боголепова, харя разбита.

— Тот молодший набушевал.

— Пьяной, что ли?

— А кто знат. Стрельцов кличьте, альбо караульных!

Приковылял Васька, все еще держась за ухо.

— Чаво стоите, вяжите татя! Он у меня слух отбил!

С земли тяжело поднялся Самко, с трудом разогнул поясницу, отряхнул шапку.

— Не надо вязать, — проговорил он, — и караульных не надо.

— Верно! — подал голос рыжебородый мужик из окна. — Я зрел — Васька всему завод.

— Да ты что, Сидор! — заорал служка. — Ить он меня изувечил!

— А не лезь, — проговорил рыжебородый, — сказывал тебе земляк, не вяжись. Дернул тя нечистый.

В толпе засмеялись, кто-то выкрикнул:

— Сидор Хломыга не солжет.

— А парень-то, видать, не промах!

— Ядреной. Экого ведмедя уложил…

Бориска стоял, опустив руки, исподлобья оглядывая окружавших его людей, и был готов драться с любым — страха не было. Однако никто бить его не собирался. Один Васька горячился, тряс кулаком, но не совался близко.

— Будет тебе! — прикрикнул на него Самко, шагнул к Бориске, протянул широкую ладонь. — Давай замиримся, паря. Меня ведь еще никто не бивал.

— А давай! — согласился Бориска.

— Нутро у меня едва не отшиб, словно лошадь по спине лягнула.

— Что стряслось? — раздался, перекрывая гул толпы, знакомый голос.

Расталкивая любопытных, вперед выступил тот самый монах, которого он искал, — Корней, но теперь-то Бориска точно видел — перед ним Корнилка, братуха старшой.

— Что привязались к слуге Ивана Неронова? — спросил тот, заложив кисти рук за пояс и обводя толпу темным взором.

— Вона как оно обернулось…

— Слуга отца Иоанна парень-то! Ну, Васька, осрамился ты…

Народ расходился — глядеть больше не на что. Опустели подоконники в чоботной палате. Бориска широко улыбнулся монаху, но Корней строго смотрел на него. «Что с ним, — подумал парень, — никак не узнает».

— Отец Иоанн скоро службу кончит, — сказал чернец, — будешь его выхода ждать?

Бориска, не отводя глаз от Корнея, кивнул головой, перебросил через плечо тулупчик.

— Куда идти-то?

— Пойдем к паперти Спасо-Преображенского. Почто дрался?

Бориска нехотя ответил:

— Да так… Зазря.

Они направились к собору.

— Как звать-то тебя? — крикнул вслед Самко.

Помор обернулся, взмахнул рукой.

— Бориской!

Чернец шагал молча, о чем-то задумавшись.

— Здорово, братуха, — несмело произнес Бориска, — вот уж не чаял тебя встретить.

Чернец искоса глянул на парня:

— Ныне мое имя — Корней. Запомни. — Он помолчал и добавил: — Может, ко мне зайдем, там и покалякаем… А дрался ты и в самом деле зря. Наперед пасись[34], рукам воли не давай, не то мигом в холодной очутишься.

Бориска усмехнулся:

— Я уж про те холодные ведаю. Ненароком со старцем Елизарием через стену словами перекинулся. Плакался Елизарий, что по прихоти настоятеля в цепи посажен. Верно ли, Корней?

— Милые бранятся — только тешатся, — пробормотал чернец, и лицо его стало злым. — Отец с матерью как там?

Бориска опустил голову, и Корней резко остановился.

— Чую, неладно, а то и вовсе худо. Неужто?..

Оба перекрестились на главы собора. Корней тронул Бориску за рукав:

— Идем, хочу тебя слушать.

Келья у Корнея совсем маленькая. И в солнечный день там темно: узкое окошко смотрит на крепостную стену. Перед образом Николы-чудотворца розового стекла лампадка (Корней подправил фитилек — стало светлее). В келье — небольшой, худо обструганный стол, топчан и колченогий табурет, на столе пухлая книга раскрыта. Увидев ее, Бориска невольно вздохнул стало быть, обучился Корней грамоте.

Чернец кивком показал брату на табурет, сам завалился на топчан, свесил ногу, закинул руки за голову. Поискав глазами, Бориска нашел гвоздь в стене, повесил тулупчик, опустился на краешек табурета. Ему были непонятны угрюмая молчаливость и холодность брата, чего прежде у Корнея не замечалось. Парень смотрел на чернеца и ломал голову, стараясь постичь причины превращения шебутного молодца в мрачного монаха. «И отчего он такой стал? — думал Бориска. — Кажись, все у него есть: крыша над головой, харчи казенные; вся и работа — бей лбом о пол. А вот поди ж ты — годов мало, а глядит стариком…»

— Как тебя с Нероновым-то сойтись угораздило? — нарушил молчание Корней.

Бориска, медленно покачиваясь, поглаживая колени, поведал о своих мытарствах.

— Жаль стариков, — молвил Корней, когда парень кончил, — мир праху их!

Потом глянул на Бориску в упор.

— А деньги где?

— Какие деньги? — изумился тот.

Брат опустил ноги на пол, уперся ладонями в край топчана.

— Батяня был мастером лодейным каких поискать. По тридесять, то и по четыредесять рублев за карбас брал, на том избу справил, двор да усадьбу, а ты — «какие деньги?».

Бориска пожал плечами.

— Не ведаю. Я и на промысел-то пошел, потому как жить надо было. Мать вся извелась еле концы с концами сводили.

Взгляд у Корнея стал жестким.

— Прижимист был батяня — царство ему небесное, — я-то знаю: на черный день копил, да видишь, как оно получилось. Спалили, стало быть, избу?

— Все спалили.

Корней снова прилег на топчан, подпер голову кулаком, думая о чем-то своем. Бориска тоже сидел молча, изредка взглядывая на чернеца. Ушел братуха из дому лет с пяток назад, и Бориска в тот день долго плакал в уголке. Ведь старший брат никогда его не забывал, делился последней краюхой хлеба и от деревенских задир оберегал. Зато батяня ругался на чем свет стоит и поминал какие-то деньги… Вот оно что! Не без них, видно, ушел из дому Корней.

Словно прочел его мысли соловецкий чернец.

— Были, были у батяни денежки, да сплыли. — Он тяжело вздохнул. — Эх, Бориска, кабы знатьё, так взял бы я у него все серебро без остатку и в оборот пустил.

Бориске слова старшего брата не понравились.

— Недобро баишь, братуха. Коли татьбу[35] свершил, каяться надо, а ты вроде жалеешь, что мало стащил.

Корней впервые улыбнулся.

— Татьба… Без меня батяня ни одной лодьи не сладил бы. — Он поднялся рывком, протянул к Бориске руки. — Неужто ни полушки не заробили они на лодейном строении? — Он вскочил с топчана, заметался по келье. — Просил батяню: ожени — невеста есть, да отдели, свое хозяйство поведу. Где там! За плеть взялся, а я — ходу! Невеста тож стервью оказалась: не пойду, грит, за неимущего. Обозлился я на весь белый свет и порешил — уйду в монастырь. Для пострига вклад нужен, те деньги — семь рублёв — и пригодились. Год спустя, в первую неделю опосля Филиппова заговенья постригся, Корнеем стал. Поныне пребываю в чернецах, молюсь за вас, грешных.

— А душа-то неспокойна, не на месте душа, — заметил Бориска.

— Верно, братуха! — Корней остановился возле брата, положил ему на плечо тяжелую ладонь. — Мало мне этого. Зри, какова келья у инока Корнея: темница, а не жилье! Казенная. Кто из старцев деньги собинные держит, тот келью сам выбирает и купляет. Те старцы в чинах: кто приказчиком на усолье сидит, кто вершит в черном соборе дела, а про келарей да казначеев и говорить неча.

Он наклонился к Бориске, зашептал в самое ухо:

— Не можно всю жизнь в простых иноках маяться, не хочу, чтоб на мне ездили. Чуешь?

— Чую, — пробормотал Бориска, — гордыня тебя одолела, братуха.

Корней отстранился, губы скривил в усмешке.

— Наслушался Неронова. Брось ты его, не ходи с ним — пропадешь.

— Это еще почему?

— Пойми же, — горячо заговорил Корней, — с Никоном бороться, что плетью обух перешибать. — Он выпрямился, прислушиваясь, выглянул за дверь, потом плотно притворил ее. — Я тут насмотрелся всякого и посему в благочестивых да смиренных веру потерял. Средь братии иные есть, ровно бараны. Крикни сейчас Неронов: «Прав Никон!» — половина за ним пойдет, потому как боготворят протопопа, не разумея за что. А все оттого, что неграмотных полно в обители, ни честь, ни считать не умеют, древние предания на слух повторяют.

Старший брат надолго уставился в окно, затем повернулся спиной к лампадке, лица его не было видно.

— Но мало быть грамотным, — продолжал он. — Кичимся православностью, вопим, бия в грудь перстами: «Соловецкий монастырь для всей Руси столп благочестия!» А что на деле? Кто больше урвет, тот и в князях. Эх, Бориска, видно, такова доля: с волками жить — по волчьи выть.

Бориску испугали чудные слова брата: монах, а такое сказывает. В смятении поднялся он с табурета, осторожно спросил:

— Веришь ли ты в бога-то?

Голос Корнея прозвучал глухо:

— Не знаю… Егда сюда пришел, денно и нощно молился. Войдя в грамоту, чёл книги древние, евангелия, жития основателей монастырских и много из тех книг постиг благотворного. Возомнивши себя всесведущим, стал брать слово на большом соборе, да окромя бесчестия от старцев соборных ничего не слышал; архимандрит меня плетью смирял дважды.

— Однако за что же?

— За то, что перечил старцам, напоминая им, бражникам, о заветах Зосимы и Савватия хранить благочестие да держать в сердцах своих страх божий.

Бориске не верилось, он недоверчиво покачал головой.

Корней стиснул ладонями лицо, провел ими от лба до подбородка.

— Опосля того отдали меня под начал старцу Герасиму Фирсову. Прославился сей чернец тетрадками своими о перстосложении. Я те тетрадки чёл, да умного в них отыскал мало, поелику[36] книг больше Герасима ведаю. Что толку исписывать бумагу изречениями из древних преданий, коли собинных мыслей нет!.. Однако время подошло — с Никоном сцепились. Тут-то и объявилась цена тетрадям Герасимовым. А сам он бражник и коварник[37] отменный…

Бориска присел рядом, погладил брата по спине.

— Бежал бы ты отсель, Корней. Давай-ко вместе! Делом займемся, будем, как батяня, суда строить.

Дрогнула братухина спина, напряглась.

— Сызнова государево тягло нести? Ныне на поборы не напасешься. Соборное Уложение поперек хребта всем легло. От него не токмо миряне, монастырь стонет. — Он понизил голос. — Слышал я, будто Никон супротив Уложения восстает…[38]

За окошком стемнело. Фитилек в лампадке горел крохотным огоньком кончалось масло.

— Неронов баял про конец света. Неужто скоро? — задумчиво произнес Бориска.

— Кто знает… То не нам — богу ведомо. А тебе еще раз советую: покинь Неронова, обманешься.

— Я слово ему дал. Провожу, куда идет, а там видно будет.

— Ну, гляди сам. Я ведь тебе ныне замест отца. Ежели худо станет, вертайся сюда, пособлю чем смогу.

Бориска помолчал малость, потом молвил:

— Что-то все у вас, в церкви, перепуталось. Сам-то ты кого держишься? Может, Никона?

Корнея было едва слышно.

— Хулят Никона, что многого требует от братии. А коли вдуматься, патриарх — вострого ума мужик. Шутка ли: зажать в кулаке всю церковь да вровень с царем встать! Не каждый такое сможет. И ведь как в сказочке: жил да был крестьянский сын Никитка Минич… А теперь? Сам великий патриарх, великий государь Никон!.. Мне судьба Никона покоя не дает. Иной раз вопрошаю себя хватило бы сил моих, чтоб достичь того же?

— Высоко метишь, братуха.

Корней, словно не расслышав Борискиных слов, продолжал:

— Противятся Никону лишь по злобе да по неграмотности. Я прочел хартейных книг довольно и столько путаницы и разнословицы в богослужебных чинах нашел, что за голову взялся: как это мы умудрялись до сих пор службу церковную править?.. Никону надо в ноги кланяться, благодарить, что единство чинов богослужебных ввел, а безграмотных попов — гнать в три шеи.

— Ты, стало быть, за Никона.

— Я умных людей уважаю, а дураков промеж нашего брата весьма довольно, ежедень зришь глупые хари.

— Неронов тоже умной.

— Может быть… Однако духовно слаб отец Иоанн.

— Да ведь он патриарха в глаза лаял.

— И я бы лаял, кабы турнули меня с теплого места.

5

В келье архимандрита по случаю приезда Неронова был пир горой.

Настоятель восседал в кресле с высокой спинкой и обтянутыми бархатом подручками[39] за торцом широкого стола, покрытого тканой скатертью и уставленного винами и закусками. Десную[40] от него, сцепив пальцы у подбородка, в кресле поменьше горбился отец Иоанн. Жгучие глаза полуприкрыты, лицо бесстрастное: не поймешь, о чем думает бывший протопоп. С другой стороны стола, против Неронова, на лавке пристроились соборные старцы — Герасим Фирсов и любимец настоятеля Исайя, хлипенький, с елейным выражением на розовом морщинистом лице. Все были одеты в черные суконные подрясники. На груди у настоятеля тускло поблескивал осьмиконечный массивный крест на тяжелой цепи.

Сумерки не могли пробиться сквозь вагалицы[41] в окнах, но, благодаря нескольким шандалам[42] с зажженными свечами, в келье было довольно светло. Свечи будто нарочно были сдвинуты к тому краю стола, за которым сидел Неронов.

Отец Илья собственноручно наполнял вином чаши и кубки и зорко следил за тем, чтобы суды[43] гостя не пустовали. Очень хотелось настоятелю разговорить Неронова, но тот пил мало, закуску едва щипал и помалкивал, изредка бросая скупые слова.

Поначалу речь зашла о монастырском хозяйстве. Архимандрит, удрученно качая бородой, жалобился на малые доходы, на то, как трудно стало с податями да сборами, а сам исподволь подводил говоря к одному: кто всему виной. Намеки подавал, напускал туману. Герасим и Исайя сокрушенно трясли головами, поддакивали.

— Минули дни, когда соловецкой обители настоятель мог творить власть и суд, и расправу чинить по всей вотчине, — говорил отец Илья, потягивая мальвазию[44], - нет у нас нонче прав. Титул архимандрита — одна видимость. Бывало, игумены имали боле, чем я. Под новгородским митрополитом ходим! Аки слепцы бредем за поводырем несмышленым. Падем в яму, так оба, и вытащить некому, еще заплюют да дерьмом закидают, прости господи. — Он опустил кубок[45] на колено, наклонился в сторону Неронова. — Черной ночью Русь окутывается, с надеждою ждем светлого утра. Ужели не наступит рассвета час? За что наказует господь нас грешных?

Герасим Фирсов, видимо, решив, что хватит ходить вокруг да около, взялся за сткляницу с водкой, наполнил малую чашу, единым духом выхлестнул, крякнул:

— Истинно так! Возводит на нас Никон хулу, погрязли-де в пьянствии чернецы соловецкие. — Он кинул в широко раскрытый рот несколько изюмин. Моя молвь такова: лицемерит Никон, зане[46] сам бражничать горазд.

Он перегнулся через стол к Неронову, один глаз совсем сощурил.

— Слыхал я, блудом занимается святейший. Максимову попадью, женку молодую, что у Аввакума жила, в ложнице[47] водкой поит и на постелю кладет. Верно ли то, отец Иоанн?

Неронов поднял веки.

— Слух бродит. Сам же оного не зрел.

— Слухом земля полнится, — Фирсов засмеялся, опустился на лавку и снова потянулся к стклянице.

Хмель начал ударять и настоятелю в голову.

— Нет для обители нонче государя российского… Спиной своей заслонил царя от соловецкой обители патриарх, нарекся Великим! — архимандрит резко откинулся в кресле, вино плеснуло из кубка. — От кого принял помазание? От бога? Сие от бесей! Величается Никон, забыл, как пороги обивал в келье игуменовой, клянча на строение скита Анзерского. Забыл!.. А я помню…

Архимандрит глубоко вздохнул, вытащил из блюда кусок говядины, стал жевать.

— Мощи… святого Филиппа… уволок… в Москву. Явился, аки агнец: «Богу помолиться желаю у вас, братия…» Помолился! Глазом не моргнули агнец-то волчьи клыки показал: подавай ему мощи вместе с дорогой ракой[48]. «Как можно! — кричу. — Святитель Филипп сию обитель строил, подвижничал, куда же ты нашу славу волокёшь!» Где там… Слушать не хотел. Глянул очами сатанинскими: «Тебе святые мощи лишь обильных воздаяний для. Я же дале гляжу. Первенству церкви в государстве должну быти. Царя Иоанна Грозного и взлелеянную им власть светскую обличаю. Несть власти выше духовной!» Казал грамоту царскую и патриаршую и увез от нас Филиппа-то…

— Через то и патриархом сделался, — вставил Исайя.

Отец Илья одобрительно кивнул головой любимцу.

— Громом с небеси навалился…

Герасим усмехнулся, покачал перед носом, пальцем:

— Не скажи, владыко… Когда пришла отписка от Никона, что желает-де святым мощам поклониться, старец Гурий истину предрекал.

Настоятель собрал в горсть седую бороду.

— Верно… Я того Гурия плетью наказал за ложь несусветную и напраслину. С той поры чую: напусто смирял старца.

— Что наказал, сделал не напусто, — Герасим хитренько улыбнулся, — он и на тебя такое нес…

Неронов, расцепив пальцы, взялся за ковш красного вина.

— Все мы каемся в промахах содеянных. Тако и я многажды просил прощенья у бога за то, что о благочестивом патриархе к челобитной приписал свою руку. Ано врага выпросили у государя и беду на свою шею.

Архимандрит в изумлении уставился на Неронова, старцы — тоже. Герасим даже чавкать перестал.

Отец Иоанн приподнял тяжелый ковш.

— Многие надежды возлагали мы, московские ревнители благочестия, на сего мужа. Однако хитер оказался, горд непомерно и непереносен. Сему примером — судьба моя, отца Аввакума и других ревнителей нравственности. Мыслю, братия, настало время смирять патриарха.

Он поднес ковш к губам, испил самую малость.

В глазах архимандрита зажглись радостные огоньки: наконец-то заговорил утеклец о деле. Однако спешить не след, пущай-ка Неронов еще выскажет свои замыслы.

— Силен патриарх, — осторожно молвил он. — Бывши в прошлом году на соборе, сиживал я с ним рядом. Беда как силен и власть над архиереями у него твердая. Они словно воск под ним, как хочет, так и мнет. И доброхоты патриарха один другого стоят. Взять Епифания Славенецкого — креста некуда ставить…

— Грек Арсений — тож! — выкрикнул Герасим, ударяя кулаком по столу. Трижды веру менял басурман! Се не христианин — перевёртыш иезуитский!

Архимандрит нахмурился, хотел остановить старца, чтоб особо не расходился, но раздумал.

— Ему едино как креститься! — шумел захмелевший Герасим. — Главным справщиком стал. Так-то!

Неронов молчал, опустив подбородок на грудь.

Герасим пил много, почти не закусывая, и теперь разошелся вовсю.

— Чинов греческих богослужебных не хотим! Любы нам древние русские чины, что в хартейных книгах писаны. Русская старина освящена и оправдана угодниками и чудотворцами. Христианство грекам продано, так почто за ними в хвосте тащиться? Все порушили византийцы проклятые, перевернули, испохабили… — Герасим стал загибать пальцы. — Коли верить строителю нашего подворья на Москве, вскорости сменится молитва Исусова — раз, ангельская трисвятая песнь — два, начальный стих «Царю небесный» — три, церковное пение, заутреня и полуношница, часы и молебны, вечерня и повечерия, и весь чин, и устав… Э-эх!

Он собрал пальцы в кулак и опять трахнул им по столу. Зазвенели чаши.

— Будет! — сказал ему настоятель. — Сие отцу Иоанну ведомо. Не о том речь. Пора к делу подходить.

Он положил локти на подручки, пристально глянул в лицо Неронова. Взгляды их встретились. За столом стало тихо.

— Мыслю я, отец Иоанн… — начал архимандрит, но в это время распахнулась дверь, и на пороге появился раскрасневшийся послушник.

— Владыка, сил моих нету! — выкрикнул он. — Ссыльный князь Михаиле Иваныч к тебе рвется, одежу дерет. Во хмелю и буен гораздо.

— Ан брешешь! — раздалось за дверью. — Пусти!

Оттеснив послушника в сторону, через порог шагнул человек в синей ферязи[49] с серебряным шитьем, рукава собраны в складки, ноги обуты в синие же сафьяновые сапоги, голова прикрыта тафьей[50]. Сивая борода всклокочена, выпуклые глаза налились кровью.

— Долгих лет тебе, архимандрит Илья, — развязно поклонился боярин. Дошло до меня, что гостит у тебя Ивашка Неронов. Порато[51] захотелось глянуть на старого дружка.

По лицу отца Иоанна пробежала тень недовольства. Не было желания видеть ведавшего печатным двором царского стольника, у коего трудился он книжным справщиком. Однако делать нечего…

— Велено тебе, князь, в келье безвыходно быти, — заметил архимандрит, нервно постукивая пальцами по столу.

Приход Львова разрушил все планы настоятеля. Выгонять же ссыльного князя было неловко: двести рублев отвалил стольник в казну монастырскую и с братией опять же водится, по злобе может отписать царю чего не надо.

— Бесчестишь ты меня, архимандрит Илья, князем без имени называя. Ну, да бог с тобой, окажи милость, усади. Давненько я так-то не потчевался, Львов кивнул на стол.

«Врешь, бражник, — подумал настоятель, — уже надрался где-то с монасями, и притом довольно».

Он повел рукой:

— Коли явился, будь гостем.

Князь опустился на лавку рядом с Исайей, отыскал взглядом на столе большую братину, налил до краев пивом. Обращаясь к Неронову, поднял сосуд.

— С виданьицем, Ивашка! Позвеним чашами.

Отец Иоанн нехотя взялся за ковш. Позвенели.

— Пьем, Ивашка, за спасение рачителя вотчины соловецкой, архимандрита Илью!

Герасим Фирсов, воспользовавшись появлением князя, с коим бражничал нередко, налил себе и Исайе.

— Благословенна трапеза сия!

Князь осушил братину и, закусывая говядиной, спросил:

— О чем речь держали, преподобные? Небось Никону кости перемывали! Да не молчите. Чую, так оно и есть. Ныне этим везде занимаются… А ты, Ивашка, утек-таки. Хвалю! Я вот и сам думаю, как бы сбежать от отца-то Ильи. А, владыка? — он пьяно хохотнул и потянулся за братиной.

Архимандрит помрачнел. Не любил он хмельных шуток царского стольника.

— Опять челобитья братьям писал, князь Михайло? — резко спросил он, и рука Львова, тянувшаяся к посудине, застыла.

— А что? — хмуро ответил стольник. — Писал. В твоей обители неграмотных иноков, что ворон в поле.

— О чем? — допытывался настоятель.

— По моему веданью писал, владыко, — вмешался Герасим. — В грамоте братия спрашивала у Никона, свершать ли молебны по порядку установившемуся. Худого в том ничего нет. Челобитье чрез мои руки прошло…

И снова архимандрит не оборвал Фирсова: умен старец, и малая отписка мимо него не уйдет за ворота… Но братия-то какова! Патриарху пишут, минуя настоятеля. Он стиснул подручки кресла, сощурился.

— Виновных за самовольство накажу. И тебя бы надо, Герасим, да правду молвишь, потому молчу…

Герасим с трудом поднялся, склонился, касаясь лбом блюда со студнем.

— Благодетель наш, не осердись, не емли на сердце… — покачнулся, едва не упал под стол. Исайя его подхватил, кое-как усадил на лавку.

А князь Львов, добравшись до пива, говорил:

— Хоша и воспретил Никон дроженики да питье хмельное держать, а пусть себе негодует. Без хмелю жизни нету, от скуки в вашем монастыре, яко муха, подохнешь. А извету не боись, отец Илья. Кто и наклепает, тому едино веры на Москве не будет. Не верит она, матушка, слезам-то. — Князь отхлебнул из братины, подмигнул архимандриту.

— А, видно, люб ты Никону, отец Илья, коли он два лета назад не изринул тебя из обители.

Лицо настоятеля покрылось красными пятнами. Стольник же, хрупая малосольным огурчиком, уставился на Неронова.

— Так-то, Ивашка… Был на отца Илью извет от соловецкого же старца Сергия, и уж думали — карачун Илье… Ан нет! — Львов показал кривые зубы. — Замяли дело, воеводу архангельского вкупе с дьяком, кои прикатили суд творить, шугнули отседа… Я, брат, все-о-о знаю… На том государю служил!

— Истинно так! — невпопад брякнул Герасим.

Архимандрит с досадой метнул взгляд на советника, но взял себя в руки, сдержался.

— Дослужился, — ехидно бросил он князю. — Я-то на месте, а ты вот у меня в ссылке.

Князь откинулся к стене, ударился головой.

— Не-е, — проговорил он, поглаживая затылок, — я у тебя гость, вино твое пью, брашно[52] ем, и смирять меня не дадено тебе…

Тут опять встрял Герасим:

— Старцы за тебя горой, владыко. Соловецкого подворья в Москве строитель Матвей зело[53] поносил Никона и по ём злословил, обиды твои обороняя.

Отец Илья кисло улыбнулся. И то ладно, что Львов умолкнул. Недобро, что Неронов слышал князя, недобро: еще возьмет в ум, будто и впрямь люб патриарху соловецкий архимандрит. Чтобы выйти как-то из неловкого положения, он проговорил:

— Старца Матвея довольно знаю. И хоть велел Никон унять его и от причастия отлучить, того не свершил. Верных слуг своих не гоню.

— Погоди, еще возьмется за тебя патриарх, — не унимался князь: он был уже изрядно пьян. — Меня тож лягнул. И как! Государь не спас. А теперь Никон сам великим государем нарекся… Духовным мечом, вишь, володеет.

Опершись ладонями о стол, он поднялся.

— Никон речет: «Христос повелел апостолам вязать и решать, но архиереи — апостоловы преемники суть. А коли венчает царя на царство архиерей, то и запретить он его мо-ожет… Священство от бога есте, от священства же царства помазуются…» И ныне Никон-то — святейший патриарх всея Руси, великий государь! Возьми-ка его… — Львов вытянул правую руку, негнущиеся пальцы сложил в кукиш и, поведя мутным взором, заключил: — Един конец крушить надобе Никона, святые отцы… Замыслы ваши сердцем ведаю. Только без бояр с патриархом вам н-не совладать…

Он пошатнулся, вцепился в скатерть и рухнул на лавку.

— Истину глаголит князь, — молвил Фирсов, стараясь подпереть щеку кулаком, однако локоть скользил по столу, — смущать народ надо, другие обители подымать, владыко…

Настоятель с брезгливостью глядел на спящего стольника. Затем повернулся к Неронову, от которого хотел услышать то, ради чего был приглашен протопоп на пиршество. Ежели согласится Неронов восстать с ним, быть по сему, нет — повременить придется. Свою голову подставлять под удар — не в обычаях отца Ильи. При случае Нероновым и прикрыться можно…

Взгляд отца Иоанна обжег настоятеля.

— На Москве патриарх схватил старца соловецкого и мучил его в будни и в красные дни, повелел бить плетьми немилосердно, — проговорил он, не отводя глаз от архимандрита. — Пошто же ты, отец Илья, глумишься над праведником, схимником анзерским Елизарием?

Настоятель угрюмо теребил цепь нагрудного креста. Эка, куда занесло бывшего протопопа — о старцах печется. Кто мог наклепать ему?.. Герасим?.. А может, Савватий?..

— Негоже так, — продолжал отец Иоанн, — людей любить надо.

Он встал, скрестив руки, обхватил пальцами плечи.

— Патриарх-мучитель творит над служителями церкви поругание: одних расстригает, других проклинает. Быть у него в послушании без прекословия дело беззаконное. Он хочет, чтобы мы у него прощенья просили… Пусть же он у нас просит!

Отец Илья не ожидал такого исхода. Он растерянно взглянул на Фирсова, но тот дремал.

— Прости, отец Илья, — проговорил Неронов, — устал я с дороги, отдохнуть надобе.

Настоятель прикусил губу.

— Исайя, проводи гостя!

Старец выкатился из-за стола, заспешил к двери. Опустив руки и не проронив больше ни слова, Неронов удалился.

Отец Илья хмуро оглядел застолье. На лавке храпел князь Львов. Принесла его нелегкая, нагородил тут всякого, видать, спугнул Неронова. Посвистывал носом Герасим Фирсов. Советничек!

Выбравшись из кресла, архимандрит побродил по келье. Мысли путались в голове. Остановившись около стола, заваленного объедками и залитого вином, еще раз недобро глянул на спящих сотрапезников. «Эх, лопнула затея!»

Глава вторая

1

Под кровлей — верхней палубой — судна покачивался фонарь. Сквозь закоптелую слюду был едва виден свечной огонек. Черные тени шатались по узкому помещению, трогали спящих людей. В заборнице[54] было душно.

Бориска приподнял отяжелевшую голову, подобрав ноги, сел в койке, прислонился спиной к упруге — толстому деревянному шпангоуту.

В другой койке спал Неронов. Бородатый рот раскрыт, храпит старец: умаялся за долгий путь. Худое носатое лицо желто, на лбу испарина.

У выхода на бумажнике[55], прижавшись друг к другу, на разные голоса заливались в храпе сторожа Власий и Евсей. От латаного овчинного тулупа, из-под которого торчали грязные сапоги чернецов, несло кислятиной. А еще пахло в заборнице сырым деревом и соленой треской.

Снаружи в борт плескалось Белое море и что-то надоедливо стучало над головой. Бориска перекинул ноги через дощатую грядку[56] койки, сполз на палубу, осторожно, чтобы не разбудить спутников, пробрался к выходу. Вылезая наружу, оглянулся. Чернецы спали как убитые. «Сторожа! Хоть самих выноси да в море брось, не пробудятся».

Очутившись наверху, глубоко вдохнул солоноватую морскую свежесть. Огляделся.

Серым одеялом низко висело над морем небо. Взъерошивая бурую воду Двина-река была совсем близко, — дул побережник, наполнял большой парус, и судно ходко бежало.

Кровля была уставлена бочками с рыбой: в трюм-то все не поместилось. Одна бочка стояла неловко и от качки ударялась в борт.

Бориска подобрался к ней, задвинул плотнее — теперь не застучит. Глянул на корму. Там опирался о кормило низкорослый мужик с широченными плечами, в обтрепанном стрелецком кафтане и выцветшем колпаке. Кормщик кивнул парню, приглашая подойти поближе. Бориска приблизился.

— Худо спится? — спросил кормщик, поглядывая на Бориску желтыми насмешливыми глазами.

— Затхло в заборнице, да еще бочка мешала: стучит и стучит окаянная.

— Бочка, говоришь? — кормщик перевел взгляд на приближающийся берег. Нам нонче всем не до дремы. Разгневался господь на нас, грешных. Звать-то тебя как?

— Бориска.

— А меня Иванком кличут Поповым. Стрелец я с колмогорского отряду, кормщиком, вишь, подрядился. Спасибо, строитель соловецкого подворья пособил.

— А для чего?

— Служба наша — не заскучаешь. Окромя исполнения уставных статей, ездить приходится довольно и через пустые места, и по бездорожью, охраняючи гонцов всяких, и данних сборщиков, и людей ссыльных, и черт те кого еще, прости господи. Опять же ямы роешь, рвы копаешь, остроги чинишь. А вот жалованье государево не ахти какое — всего-то три рубли в год да хлеба седмь четвертей. Приходится прирабатывать… Ты сам-то по роду кто будешь?

— Мы — вольные. Батяня кочи вроде этого строил.

— Прожиточно, стало быть, живете. Добрый мастер и получает гораздо.

— Отполучался он на этом свете.

Стрелец стянул колпак, перекрестился на восток.

— Царство ему небесное. А ты что же, будто на побегушках у носатого. Бориска обиделся.

— Иван Неронов — страдалец и мученик. Такому человеку и служить незазорно.

— Служить надо отечеству, а не попам всяким. — Кормщик ухмыльнулся: Много ли выслужил-то?

— А сам-то! Кафтан — дыра на дыре. И грамоты, поди-ко, не ведаешь.

— Ишь ты, бахарь[57] выискался. Ужли грамотной?

Бориска смутился.

— Нет покуда, однако отец Иоанн обещал в грамоту поставить.

— Ну-ну… А мне и без нее способно. Зароблю в лето рублёв шесть, глядишь, и жить есть на что. Грамотеи-то сплошь да рядом впроголодь маются.

«Эх, стрелец, от зависти говоришь такое!» — подумал Бориска, но промолчал, не стал спорить со стрельцом: пусть думает, как хочет. Он глядел на двинскую землю, в которой ему бывать не доводилось.

Попутным ветром и течением коч скоро втягивало в протоку. Хорошо стали видны утвердившиеся на невысоком берегу деревянные храмы, обнесенные крепостной приземистой, тоже из дерева стеной. Берег возле стены розовел грудами сложенного кирпича. Словно снежные сугробы возвышались большие кучи известняка.

— Николо-Корельский монастырь, — сказал за спиной кормщик. Собираются монахи строиться каменно.

У короткой кособокой пристани — несколько шняк и карбасов, а чуть подальше от них привалился к позеленевшим от времени сваям тупоносый иноземный корабль с высокими мачтами. На корабле курлыкали блоки грузились бочки с ворванью.

С треножной вышки на мыску караульный в сером азяме[58] и с пищалью окликнул:

— Эй, монастырской, чаво везешь?

Кормщик приложил ко рту ладонь:

— Рыбу-у!

— А куды?

— До Колмогор!

За мыском с чахлыми деревцами ветер потерял силу, и парус заметно опал.

— Подтяни вожжи! — приказал Попов одному из поморов, вылезших на кровлю. Тот легко подобрал обвисшие шкоты, обтянул их на утке[59], и коч, не сбавляя хода, прошел близко от вышки.

Караульный перегнулся через перила.

— Поветерь тебе, кормщик!

— А спасибо, дядько! — откликнулся Попов и тут же зычно скомандовал: Эй, робята, теперя на вожжах не зевай!

Судно заскользило по руслу меж низких берегов, поросших редким лесом и кустарником. Кое-где показывались иногда одинокий двор, мельница-столбовка — и опять кругом пусто на многие версты. Поймы были полны дичи — жировала птица перед дальним перелетом. В реке плескалась рыба, над головой кружили нахальные чайки…

Показался Архангельский город. Здесь Двина-река была широка, и на ней покачивались, бросив якоря, иноземные купеческие корабли с двумя и тремя мачтами. За белыми квадратами бортовых корабельных портов угадывались пушки (путь из заморских стран на Русский Север был опасен, в море, как в лесах, много шаталось охотников до чужого добра). По ветру развевались диковинные флаги.

— Аглицкие гости, — пояснил Попов, показывая на корабли. — Почитай, со всего государства Российского сюды товары свозятся.

Едва вышли на открытое место, ветер ударил с прежней силой. Коч пробежал близ правого берега. Проплыли мимо посадские избы на высоких подклетах, добротно рубленный деревянный город. Бориска насчитал семь городских башен с повалами[60]. Город был окружен деревянным острогом с шестью башнями, а перед острогом чернела полоса рва, из которого торчали острый тын и надолбы. На городской стене виднелись редкие пушки. Выше стен и башен подымались купола храмов и шатры колоколен. Шли редкие прохожие, тащились куда-то возы с поклажей. Ребятишки, выбрав место посуше, играли в бабки, спорили, толкали друг друга в грудь. С длинных мостков женки полоскали в реке белье. Против водяных Покровских ворот рубили на берегу пристань — над рекой разносились визгливый звон пил, перестук топоров, глухие размеренные удары «бабы» по свае…

Вечерело, когда подходили к Курье.

— Однако студеные ночи стали: уходит лето красное, — сказал кормщик, кутаясь в долгополый бараний тулуп. — Эй, на кормиле, церковь зришь?

— Зрю, дядька Иван, — отозвался помор, сменивший Попова после Архангельского города.

— Правь туда!

Неронов, нахохлившись и скрестив руки на груди, зорко посматривал по сторонам.

— Что за место?

Попов высунул из тулупа нос.

— Подворье Соловецкое, чему же быть еще… В старые времена подле самых Колмогор стояло, а как два раза сняло водой в половодье да притопило амбары, съехали монахи в Курью, — сказал и опять спрятался в тулуп с головой…

В старой лодке, вытащенной на глинистый берег, сидел белобородый старик в длинной рубахе и меховой душегрейке и перебирал сети, поднося их близко к глазам. На подошедший коч даже не взглянул.

— Здорово, дедуня! — поприветствовал его Попов.

Старик опустил сети на колени, приподнял голову, тихо ответил:

— Будьте и вы здравы, добрые люди.

— Да ты вроде и не узнаешь, — обиделся кормщик.

— Глаза мои худо стали зреть. Иванко, что ли?

— Я со товарыщи. Как тут у вас, тихо ли нет?

— За нонешний день вы вторые будете. Стало быть, не шумно живем.

— А кто ж первым был? — спросил Евсей.

— Перьвой-то? А ехали туточки два бравца. Одеты по-монасьему, однако не чернецы. Служки, видать.

— Откуда? — прогудел Власий.

— Не сказывали, детина. Баяли токмо, что дюже торопятся до Колмогор, да еще пытали, где-ка воевода есть.

Чернецы переглянулись, а Неронов опустил подбородок на грудь, раздумался…

Ночевать на судне в душной заборнице Бориска не остался, сошел на берег. Еще в сумерках заприметил он невдалеке низкое строение: не то сарай, не то сеновал. Подхватил под мышку тулупчик и, скользя сапогами по глине, взобрался на угор. Глянул вниз. Сверху коч, освещенный слабым огоньком фонаря, казался серым пятном на черной воде. Кругом было тихо, лишь звенели комары, да где-то вдалеке скучно лаяла собака.

Отбросив в сторону деревянный кол, которым были приперты двери, Бориска потянул за створки. Ржаво заскрипели петли, открылся темный проем, и оттуда пахнуло сосной. Это был не сеновал. В сарае лежали в несколько рядов проложенные брусками длинные доски и недавно сработанный тёс. Видимо, хозяйство это принадлежало плотнику либо судовому мастеру.

Бориска ступил за порог и прикрыл за собой двери. Ощупью забрался на доски, разостлал тулупчик, лег, им же накрылся…

Бориску разбудил сырой холод. В щели сарая едва пробивался скудный рассвет. Лязгая зубами, парень соскочил с досок, попрыгал на месте, руками помахал, чтобы согреться, забрал тулупчик и вышел из сарая.

Небо плотнее чем вчера укуталось серым пологом облаков. Другого берега не видно за бусом[61]. В сумерках смутно проступали изгороди, деревья, одинокие избы, амбары, чернел высокий шатер церкви.

Приперев двери колом, Бориска зашагал по мокрым лопухам к берегу. Спускаясь по откосу, увидел он, как Иванко Попов ходит взад-вперед по песку и носком сапога отбрасывает в стороны гальку. «Не в духе что-то кормщик, подумал Бориска, — спал, видно, худо».

Поскользнувшись на глине, он шлепнулся задом и съехал прямо под ноги кормщику.

— Пошто вернулся, забыл чего? — спросил тот, сердито глядя на Бориску сверху вниз. — У нас так не принято, не простившись-то убегать.

Бориска поднялся на ноги, стирая с порток липкую глину, сказал:

— Ты уж прости, Иванко. Дух в вашей заборнице больно тяжелый, так что я тут недалече в сарае ночевал.

— В сарае… — озадаченно протянул Попов и взялся за бороду. — Стало быть, не уходил ты с ними.

— С кем? — почуял неладное Бориска.

Кормщика вдруг разобрал смех.

— Ну и Неронов! Ну и протоплут! О-ха-ха!

— Ты что священника бесчестишь, стрелец!

Вытирая согнутым пальцем слезы, Попов проговорил:

— Нет же, ты смекни: напугался протопоп вчерашних дедовых россказней, да и дал тягу, ажно про тебя забыл.

— Так он ушел… — растерялся Бориска. — А чернецы, дети его духовные, они — тоже?

— Где им быть! Следом за пастырем утекли. Я-то, дуралей, надеялся помогут монахи бочечки наверх покатать. Ан спасиба не услышал. Утекли, как тати ночные, тихой сапою.

Бориска вспомнил слова братухи Корнея: «Покинь его, обманешься». Теперь самого покинули. В незнакомой стороне. Уж если такой человек, как Неронов, слово свое порушил, то, верно, правду говорил Корней о святых отцах…

— Вижу я, деваться тебе некуда, — говорил тем временем Попов, — а что с тобой делать, ума не приложу.

Бориске было нечего сказать. Все рухнуло — дорога дальняя, грамота… Куда податься? В обрат на Соловки, к Корнею? Стыдно. Брата не послушал, утеклецу доверился. Как в глаза Корнею смотреть?..

— Ты хоть работу каку знаешь? — пытал Бориску кормщик.

— На промысле бывал, суда строить приходилось.

— Та-ак! То-то занесло тебя в сарай Дементия Денисова. Он судовой мастер знатной, многому научить может, ежели, конечно, башка твоя не пустая. Тупоголовых-то Дементий на первой же неделе выгоняет. Хошь, упрошу его попытать тебя в подмастерьях? Все ж в кумовьях мы.

Бориска пожал плечами.

— Давай. Я согласный. Пущай пытает мастер.

2

Лодейный мастер Дементий Денисов был угрюм и молчалив. Со спины был он похож на медведя, вставшего на задние лапы, а с переду — чисто леший. Бородища топорщится, нос торчит, будто корга[62] у лодьи, зеленые глазки зорко следят за каждым взмахом Борискиного потёса[63].

В тот же день мастер отвез парня на лодке через реку на другой берег, лесистый и пустынный, показал ему сруб малый, похожий на баню, и буркнул, что тут и жилье, а коли поесть придет охота, то брашно в погребе за срубом. В избушке было махонькое оконце, затянутое бычьим пузырем, через которое проникал мутный свет, вдоль стен — нары. Сруб топился по-черному. Кругом копоть, сажа лохмотьями висит. В красном углу — образ с темным ликом, невесть чей. Сенцы были завалены всяким инструментом, там стояли бочонки с олифой, с морилкой, из некоторых несло прогорклым тюленьим салом. К избушке примыкал навес с дощатыми стенками, под ним хранились тёс для килевых балок и кокоры[64] для корг и бортовых упруг.

С пологого берега в реку вели смазанные салом слани, по которым спускалось на воду готовое судно. Было понятно, почему Дементий строил суда здесь: тот берег, где стоял двор мастера, обрывался крутым угором, и потом тут тихо, никто не мешает.

Они долго и придирчиво выбирали брусья для килевых колод — гладкие да ровные с малым числом сучков.

— Завтра с утра за дощаник примемся, станешь мне пособлять. С подворья заказ дали, — проговорил наконец Дементий, исподлобья глядя на Бориску.

Парню очень хотелось спросить, получит ли он плату за работу — дед Тимошка здорово его надувал, — однако робел перед Денисовым. Мастер сам выручил:

— Коли работа у тебя будет добра, получишь долю. — Подумал и добавил: — Десяту — Потом сел в лодочку и уехал.

Бориска остался один. Что делать дальше, он не знал, а Денисов ему не наказал ничего. Решил побродить по берегу, поглядеть, куда его судьба занесла.

Вдоль береговой песчаной полосы рос кустарник, дальше, вглубь, лес темнел. Бориска продрался сквозь мокрые от дождя кусты и побрел по лесной опушке. На пути встречались грибы и ягоды — бери сколь душе угодно, запасай на зиму. Попадался медвежий помет, и парень пожалел, что не взял с собой потеса. В чащобе тенькали пичуги. Совсем рядом, гулко хлопая крыльями, поднялся с брусничника иссиня-черный глухарь.

Возле одной старой ели рос большой подосиновик с поблекшей шляпкой и ядреной ножкой. Бориска сломал его, подкинул на ладони — фунта три потянет!

Вдруг показалось ему, что в просвете деревьев мелькнуло что-то. Он уронил гриб, отступил к ели, затаился, всматриваясь напряженно в гущину леса. Опять замаячило пятно. Белое. Хрустнули сучья — значит, не зверь. Бориска сделал шаг в сторону, другой и внезапно увидел: по лесу с коромыслом на плече шла женка. На голове у нее была кика[65], белая сорочка заправлена в голубой сарафан. Она шла легко, казалось, ведра были наполнены не водой, а пухом.

Почему в лесу баба с ведрами, куда идет?.. В другом месте Бориска на эту женку и не посмотрел бы, но ведь кругом лес глухой, и мастер вскользь помянул, что на этом берегу никаких деревень нет. От нечего делать решил парень проследить за женкой, стал красться следом.

Шагов через сотню лес как обрезало, и открылась просторная шалга[66], поросшая молодым кустарником. Повсюду торчали пни: немало пришлось потрудиться людям, чтобы вырубить поляну саженей сто в поперечнике. Но не это удивило Бориску. Посреди шалги темнела пятистенная изба за высоким тыном, и к ней вела теряющаяся в траве тропинка. По этой тропинке женка прошла к калитке в тесовых воротах, не снимая с плеча коромысла, толкнула ее. Навстречу выскочили две похожие на волков собаки, замотали хвостами, запрыгали. Женка вошла во двор. Захлопнулась калитка, звякнул засов.

Возвращаясь к срубу, Бориска ломал голову над тем, почему в лесу такой двор стоит, кто живет в нем, зачем вдали от людей и отчего мастер не сказал ему правды… Ничего не мог надумать и решил попытать о том Денисова.

Всю неделю трудились без роздыху. Ладили на колоды поддон, заготавливали обшивку для дощаника. Дементий все делал на глазок, а получалось ловко, в самый раз. Понемногу Бориска начал понимать мастера без слов. Поведет Дементий рукой, большим пальцем шевельнет — Бориска уж знает: колоду надо привздынуть[67]. Рубанет в воздухе ладонью мастер сверху вниз и в сторону — ясно: требуется обрезать доску. Когда Бориска ошибался, Дементий недовольно хрюкал, как боров. К концу недели хрюканья стало меньше.

Наконец в субботу ввечеру Денисов всадил потес в широкую плаху, уселся на бревно и развязал привезенный из дому мешок. На свет появились аршинный кусок холстины, каравай хлеба, рыба вяленая, вареная говядина, лук, полпирога с грибами и пузатая баклага[68] с пивом. Кивнул мастер Бориске: ужинать, мол, будем. Достав из мешка ендову[69], обтер ее о рубаху, налил до краев, повернулся лицом к востоку.

— Очи всех на тя, господи, уповают, и ты даешь им пищу во благовремении… Хм! Втори молитву, тетка твоя мать… Открывашь щедру руку твою, насыщашь все живущее по благоволению. Аминь! — Он опустился на бревно, опорожнил ендову, не переводя духа, крякнул: — Ешь, парень. Питья не даю, поскольку зелен еще. Вон речной водицей запивай.

Бориска потянулся к пирогу, а мастер еще дважды опорожнил ендову, прежде чем приступить к еде.

— Не тяжек труд наш? — спросил Денисов, уписывая за обе щеки брашно: после пива его потянуло на разговор.

— У батяни також робил. Обыкнул. Одно нехорошо скучно тут.

Мастер искоса глянул на парня.

— А ты мыслил деньги гуляючи получать.

— Не к тому я. Людей кроме тебя не вижу, оттого и скучно. Не с кем словом обмолвиться.

Дементий снова взялся за баклагу.

— На что тебе люди? От людей-то суета одна. И грязь от них всяка, и склоки, и распри, и воровство.

— А любовь?

— Хм! Любовь… Блудня суть. Гибнут люди из-за этой самой любви, словно мухи.

Бориска усмехнулся.

— Что ты в пустынники не подался, схоронился б от людей-то.

Мастер вздохнул, сдвинул брови.

— Куды мне схима[70]. Моя рожа любого архангела до смерти напужат. С богом я не в ладах живу. Было четверо детёв, да ни один до году не дожил. Я ли господа не молил, а не помог всевышний. Люди бессильны оказались тож. Ну и послал я всех к…

— С богом не в ладах, а молитву творишь, — заметил Бориска. — И не тошно тебе этак-то?

Денисов уставился на парня злобными глазками.

— А ты пошто меня выпытываешь? Ты кто таков?.. Ты ништо! Смекаешь? Возьму вот плюну на тебя и каблуком разотру.

Бориска не испугался.

— Плюнуть-то и я могу. Шапку в охапку — и прощевай, Денисов.

Мастер молча плеснул в ендову пива, осушил до дна, провел мозолистой ладонью по бородище.

— Куды денешься? — уже миролюбиво сказал он. — Ты же утеклец. Поди-ко, ищут царски да патриарши слуги тебя по приметам.

— Нечего меня искать, — насупился Бориска, — никому я не нужен.

— А каку же службу до меня справлял?

— Про себя небось не сказываешь, так и меня пытать неча.

— Ишь ты… — злые огоньки в глазах мастера потухли, — колючий. Ладно, знать про тебя не хочу. Работай незнамым. Ешь-ко давай, ешь…

С едой расправились скоро. Темнело.

— Слышь, мастер, — решился в конце концов Бориска, — что за люди живут недалече отсель? В лесу шалга, а посреди нее двор.

Денисов сердито засопел, подвигал бровями.

— Высмотрел уже, тетка твоя мать… Ты вот что… Туда не ходи, недобро там.

Над лесом медленно догорал закат. Далеко в чаще раздался крик ворона, вещей птицы.

— Нечисто в той избе, — опять проговорил мастер.

Бориска глядел на него широко раскрытыми глазами, не дыша, не двигаясь с места. Спросил, но голос сорвался на шепот:

— Что ж там?

Денисов сунул ендову с баклагой в мешок, скрутил его, перевязал везивом.

— А не забоишься, как скажу?

— Не… — Бориска замотал головой, хотя у самого дрожь пробежала по спине.

— Не к ночи быть сказану, темно дело свершилось… Суседствовал со мной один охотник, Африканом звали. Ходил за зверем да дичью в тутошних местах и далече. Удачлив был. Бесстрашен. На медведя с рогатиной один хаживал… Разбогател. Семья у пего была невелика — женка да сын. Когда ему за сорок перевалило, женка возьми да помри. Хворь у ей кака-то бабья была, через ту хворь и дитёв боле не рожала. Африкан жену схоронил, а избу со всем двором на этот берег и перевез… А потом дернуло его невесту себе искать. С того все и пошло…

Мастер помолчал, подтянул сапоги.

— Словом, сгиб Африкан на охоте, а как — никто не ведат. Сын его, Федька, тож сбежал невесть куда. Осталась в избе одна невеста. Люди бают, что она всему виной. Ведуница, мол, с нечистым знается. Сказывают еще, будто для того, чтоб ружье у Африкана и вовсе без промаха било, велела-де она ему стрелять в образ пресвятой богородицы… Вот и дострелялся.

— А ты как судишь? Веришь ли тому? — прошептал Бориска, но ответа не дождался. Денисов молча собирал инструмент.

Ночная тьма задавила сумерки. Лениво плескала в берег река, кусты шуршали черными ветками…

3

Наговорил мастер на ночь, и худо спалось Бориске одному в срубе: разная пакость мерещилась. Ворочался с боку на бок, пробуждался от каждого шороха — сам виноват: напросился на россказни. А невеста Африканова из головы не выходила, застряла крючком — не выкинешь. И стало думаться о ней днем и ночью — чем дальше, тем больше.

Денисов к тому разговору не возвращался. Как ни пытался Бориска всякими намеками привлечь внимание мастера к Африкановой невесте, тот упорно отмалчивался, и нельзя было добиться от него ни единого слова.

Запретный плод всегда сладок, и все сильнее росло желание еще раз встретить ту женку, глянуть в ее лицо, которого так и не рассмотрел тогда. В мыслях-то представлял ее парень по-разному: то являлась она перед ним в образе прекрасной царевны Алый Цвет, сказку о которой, бывало, много раз слышал от матери, то вдруг оборачивалась страшной ведьмой с долгим рыхлым носом и кривыми зубищами. В конце концов он не выдержал и решил подкараулить Африканову невесту.

Чуть свет поднялся, сунул за пояс топор и направился к Африкановой избе, но по дороге смекнул, что женка должна ходить по воду в одно полюбившееся место, потому и увидеть ее там легче всего. Скоро и впрямь нашел он дорожку, сплошь истоптанную малыми каблучками коваными, засел неподалеку в кустах и стал ждать. Но женка не пришла в то утро, и пришлось Бориске уйти ни с чем. На работу опоздал, мастеру с три короба наврал, будто дичь выслеживал. Денисов недоверчиво щурил глазки, но молчал.

Зачастил Бориска к тому месту. И вот как-то раз, продираясь сквозь кусты, вдруг почувствовал всем существом своим: тут она, тут!.. Остановился не дыша, медленно поднял глаза и увидел: у самой кромки воды стояла она. Та же белоснежная сорочка, тот же сарафан голубой, как июньское небо. Из-под жемчужного узорочья кики выбилась прядка темных волос, под густыми черными бровями, в ресничном пухе — синие, чуть с косинкой глаза, и еще заметил Бориска маленький белый шрам на смуглой скуле. Стояла она как молодая березка и, положив правую руку на грудь, тревожно смотрела на парня. Бадейки у ее ног были наполнены, из одной, косо осевшей в песок, тихо выливалась вода.

Бориска с трудом проглотил слюну, поклонился.

— Здравствуй.

— Здравствуй и ты, — сказала женка и опустила руку.

Парень переминался с ноги на ногу, хрустя сучками, покашливал, не зная, что сказать еще. Слова повылетали из головы, и он опять промямлил:

— Здравствуй.

Тем временем женка подцепила бадейки коромыслом, легко подняла на плечо и двинулась прямо на Бориску. Парень стоял как завороженный.

— Дай же пройти, — молвила она.

Голос у нее был низковатый, грудной.

Спешно отступил он на шаг, споткнулся и под звонкий смех рухнул спиной в кусты. А когда поднялся, женки уже не было.

Долго сидел Бориска на берегу, устремив невидящий взор на гладкую стремнину реки, раздумывал над словами мастера и старался внушить себе, что Африканова невеста никак не может быть колдуньей. Ведь она испугалась, когда вывалился он из лесу, растрепанный, точно леший, с топором за поясом. А разве колдуньи боятся кого? И уж наверняка могла бы она обратить его во что угодно. Нет, какая она ведуница — баба обыкновенная… И все-таки сомнение оставалось в душе, как ни старался он его заглушить. А еще он знал, что будет ходить сюда ежедень, чтоб хоть издали любоваться ею, потому что увидел Бориска в бездонных глазах Африкановой невесты судьбу свою и с той поры покой потерял…

Виделись они теперь каждое утро. Бориска с лица спал. Вставал затемно, нетерпеливо дожидался утренних сумерек и спешил к месту свидания.

Звали ее Милкой. Имя не северное, однако Бориске оно нравилось, потому что было сродни слову «милая». И речь ее не северная, не поморская. Милка часто смеялась, но ее смех был невеселым. Порой Бориску охватывало страстное желание обнять Милку, изо всех сил прижать к себе и целовать, целовать… Видно, замечая это, она торопилась уйти, но на прощанье дарила ему улыбку, и парень знал, что завтра в тот же час снова увидит Милку.

Но в одно стылое утро Милка не пришла. Не появилась она и на другой день, и Бориска забеспокоился, уж не захворала ли любушка, не одолел ли милушку злой недуг…

Однажды ночью пали заморозки, и утро выдалось ясное. Вольно дышалось, легко ходилось по застывшей земле, но невесело было парню, все из рук падало. Вдобавок отмахнул топором от киля дощаника изрядный кус, и Денисов разразился отборной руганью. Не успели стихнуть над рекой раскаты его голоса, как за спиной Бориски раздалось:

— Бог помочь, мастера-лодейщики!

Денисов что-то буркнул в ответ: не то «здравствуй» сказал, не то выругался. А у Бориски чуть потес из рук не выпал: «Она!» Оглянулся — стоит Милка в новой желтой шубейке, жаркой накидке, руки в пестрых вязаных рукавичках на животе сложила. На Бориску не глядит.

— С просьбой к тебе, Дементий.

— Чего надо? — пробурчал мастер, не оборачиваясь.

— Худо у меня с полом в избе, из щелей холодом тянет, и доска печная треснула… Починил бы, я в долгу не останусь, уплачу.

Денисов выпрямился, засопел.

— Своей работы по горло. Некогда по чужим избам шляться.

— Я пойду! — заявил Бориска.

— Цыц, нишкни! — прикрикнул на него мастер.

— Ты на меня не ори, — у Бориски заходили желваки на скулах, — я тебе не холоп. Стыдно сидеть в теплой избе, Дементий Денисов, когда другие замерзают.

Оба некоторое время в упор глядели друг на друга. Денисов первым отвернулся и снова начал тюкать потесом, а Бориска зашел в сруб, отыскал нужный инструмент, взял под мышку туесок, наполненный прихваченной морозом рябиной («Угощу Милку!»), и почти выбежал из избы.

— Идем, — бросил он Милке и широко зашагал к опушке леса.

Когда открылась перед ними знакомая шалга, Бориска остановился.

— Почто не приходила? — спросил он отрывисто. — Я уж чего только не передумал.

— В Холмогорах была.

— Ну да? — удивился Бориска.

— А что? Вот шубейку, варежки купила. Нравятся?

Бориска пальцем коснулся суконного рукава.

— Добрая шуба. Однако на что она тебе.

Глаза у Милки лукаво блеснули солнечными брызгами.

— А на то, чтоб тебе нравиться. Бориска раскрыл рот, но она уже тянула его за собой.

— Будет мерзнуть-то, идем в тепло.

Во дворе к Бориске, оскалив клыки, с рычанием бросились две собаки, но Милка прикрикнула на них, и, вытягивая морды, ловя запах чужого человека, они уступили дорогу.

Вслед за хозяйкой Бориска поднялся по сходной лестнице на крыльцо с витыми столбиками под двухскатной крышей. Над дверью висел ветхий образ пречистой богородицы казанской, писанный на красках. Парень перекрестился на него, а сам зорко оглядел икону: нет ли следов от дроби либо от пуль. Однако образ был целым. Пройдя сени, уставленные кадками и ушатами, Бориска шагнул за порог и очутился в горнице.

Просторная горница ошеломила его: бывать в таких избах ему прежде не приходилось. «Ишь, как имущие-то живут», — подумал он озираясь. Три красных окна давали достаточно света. Слева дышала теплом русская печь. Посреди пола лежала огромная медвежья шкура, и на стенах висели шкуры: оленьи, рысьи, волчьи. Вдоль стен притулились лавки с резными опушками, меж крепконогих скамей — кряжистый стол. Еще в горнице был чулан, забранный тесом в косяк. Дверь у чулана с цепью и пробоями железными. Было три ларя, но ни на одном Бориска не увидел ни замков, ни петель: вместо них — дырья, будто кто вырвал петли клещами. В красном углу на двух разных полках расставлены иконы, посреди которых выделялся большой, в богатой ризе сканой[71] работы образ Спаса нерукотворного.

Бориска стащил с головы треух и переступил с ноги на ногу. Дальше порога пойти постеснялся: раскисшие в тепле старые сапоги оставляли грязные следы на чисто выскобленных половицах.

Появилась из-за печи Милка. Выбросив из печур[72] валеные опорки, вдела в них босые узкие ступни, улыбнулась.

— Разболокайся, Борюшка, да вешай тулупчик.

Сходила куда-то, принесла такие же, как на самой, опорки.

— На-ко, переобуйся.

Бориска присел на залавок, отвернувшись, стащил сапоги и сунул в них поглубже портянки. Однако опорки на ноги не лезли: маловаты оказались. Увидев, как парень бьется над ними, Милка расхохоталась, схватила нож, полоснула опорки по задникам.

— И не жалко тебе? — сказал Бориска. — Ежели так для каждого гостя, то и валенок не напасешься.

Милка отвернулась.

— Для такого гостя мне ничего не жаль, — проговорила она, зачем-то поправляя и без того ладно висевшую занавеску на печке. Потом она убежала за печь, загремела заслонкой, а Бориска опустился на залавок. Неловкость первых минут прошла, и он стал глазом плотника разглядывать жилище.

— Садись в стол, — донеслось из-за печи, — отведаешь моей стряпни. Небось надоело всухомятку-то да кое-как питаться.

— А тебе почем знать, как я ем? — спросил Бориска.

— О-о! Поди-ка неведомы мне Денисов с его старухой. У них денежка не пропадет.

Парень качнул головой — все-то ей известно… Он опустил глаза и внимательно рассмотрел пол: половицы лежали плотно одна к другой, ни щелки не видно, стало быть, перебирать его было без надобности.

Милка вытащила из печи горшки, ладку, перенесла на стол — вкусно запахло щами, печеной рыбой. Появился жбан малый, две медных, ярко начищенных ендовы. В жбане оказалось пиво, и Бориске внезапно подумалось: «А ну как примешано что к зелью… Еще опоит хозяйка…» Но сказать, что хмельного с роду не пробовал, не решился парень.

Бориска с Денисовых скудных харчей так нажимал на еду, что за ушами трещало…

Вдруг Милка сказала:

— Не боишься ты моей стряпни? А может, отравлена она иль нашептана…

У парня кусок поперек горла встал, растерянно уставился он на хозяйку.

— Боишься. Наслышался обо мне всякого…

Бориска отодвинул миску с объедками.

— Да, кое-что слыхал.

— И что же?

— А вот не ведаю, где правда, а где ложь.

— О-ох! — она закрыла лицо ладонями, опустила голову.

Замолчали надолго. В печи шуршали угли, вздыхало тесто в горшке под рушником. До чего ж худо было Бориске! Чуял он сердцем, что солгал ему Денисов о Милке, а он повторил, как скворец, слова чужие. «Милка, Милушка! Да я ж тебя…»

— Скажи мне, Борюшка, — нарушила молчание хозяйка, опуская руки и глядя на парня полными слез глазами, — любишь ли ты кого?

Бориску как кипятком ошпарили. Он резко встал, опрокинув скамью. Стал подымать ее, миску сронил. Разлетелась миска на мелкие черепки. Не смея глянуть на Милку, поспешил к выходу, зацепился опорком за медвежью шкуру и чуть не растянулся.

— Да постой же! — Милка догнала его, встала перед ним, положила на плечи оголенные до локтя смуглые руки. Совсем близкие губы жарко шептали:

— Глупышек ты мой, базненькой! Сугревной мой, любишь ведь!.. Господи! Да посуди же, какая же я ведьма! Вот те христос, баба я обычная и без тебя боле не могу…

Она уткнулась лбом в Борискину грудь — рубаха у парня вмиг стала горячей и мокрой. Он несмело провел ладонью по гладкой ткани сорочки и, ощутив сквозь нее тугую Милкину спину, глубоко вздохнул…

4

Безмолвно и мягко облапил горницу седоватый ночной мрак, и только слышал Бориска прерывистое близкое дыхание Милки. Постель — тонкий бумажник — была раскинута на широкой печи.

— Я с самого приезду не ложилась на лавку, — вполголоса проговорила Милка, — готовил Африкан ложе венечное, да не дал бог… А меня из одной беды едва в другую не сподобило.

Голова ее в густом ворохе волос покоилась на Борискиной руке. С волнением вдыхал он опьяняющий, незнакомый запах женского тела, и это мешало ему собраться с мыслями, понять до конца все случившееся.

— Что молчишь? — шепнула она.

— Доведи о себе — знать хочу. Ты ведь отныне жена мне.

— Не венчанная.

— Дай срок. Зароблю денег — пойдем к попу.

— Ладно. Только не в людную церковь. Боюсь я людей, языков их злобных. Ненавидят меня тутошние… А за что?

— Доведи.

Милка приподняла голову, прильнула лицом к его лицу.

— Как на духу, сердечный мой… Имя мое, верно, чудным тебе показалось. То так, не часто этакое встретишь. А пошло оно от моей бабки-болгарки. И бабку, и мать мою тоже Милицей звали. Бабка-то, когда в девках была, попала в полон к татарам, да бог помог вызволил ее лихой черкасс[73], мой дед. Потом уехал он с ней в северные русские вотчины службу нести. Тут и мать родилась, и я выросла. Была я у родителей одна и в пятьнадесять лет осиротела. Чтоб с голоду не помереть, пошла в дворовые. Недолго там прожила: от дворянина-хозяина житья не стало, все норовил снасильничать. Я и убежала. Убрела куда глаза глядят, и свела меня судьба с Африканом. Приютил меня на заимке, словно дочь родную, а вскоре уехал, велел хозяйничать, запасов оставил довольно. Год я там жила. Поначалу страшно было — кругом лес, звери дикие, потом обыкла. Те две собаки, что на дворе сейчас, тоже со мной оставались… Вернулся Африкан. Вернулся и прямо с порога объявил, что, коли не дам согласия стать его женой, худо мне будет. Пыталась я воспротивиться, так он за плеть: жиганул по плечу, конец плети щеку распорол. Ничего мне не оставалось как согласиться. Привез он меня в эту избу, и началось тут такое — страшно вспомнить…

Милку трясло как в ознобе. Бориска гладил ее, ласкал, шептал теплые слова всякие. Наконец она утихла.

— Сын был у Африкана, Федька. Парень рослый и на лицо не плох, да глаза уж больно отвратные. Говорят ведь, что в глазах душа отражается. Так вот, Федька с первого дня проходу не давал. При отце молчал или уходил куда, а лишь батько за дверь — он ко мне. Ходит, бывало, около, глазищами шарит, будто разболокает всю догола. От него мне страшно было.

— Где он ныне-то?

— Погоди, я уж все подряд… Скоро по приезду Африкан сказал, что с попом договорился, через два дня венчание. Сам же собрался на охоту свежатины добыть, и Федька за ним увязался. Уехали, а мне одной-одинешеньке почему-то жутко стало. Заперлась я в горнице, молюсь… На другой день ввечеру стучат в двери, Федька кричит: «Отворяй!» Впустила его, а он сам не свой: лик дикий, глаза шальные. Спрашиваю: «Где отец?» — «Беда стряслась, говорит, — отец на охоте застрелился». Мне Африкана жалко, да что греха таить, с плеч моих как гора свалилась. Одначе гляжу, подступает ко мне Федька, дышит тяжко. Я отступаю, а он кинулся на меня, обхватил ручищами, бородой в лицо лезет, изо рта у него вонью несет. Тошно мне стало. Сколь было сил вырвалась, к печи отскочила да за топор. Он опять подступает: «Будь моей, Милка! Батьки все одно нету, а мне на свете не жить, околею без тебя!»

У Милки опять задрожали плечи.

— Уж теперь не знаю, откуда смелость взялась. Стою с топором у печи, думаю: «Склизняк вонючий! Лучше сама наперед помру, чем твоей стану». И кричу: «Не подходи, жизни решу!» Он видит — не в себе я. Плюнул, выругался и стал с ларей и сундуков замки сбивать, рухлядь оттуда выбрасывать и в мешки складывать. Потом долго по углам искал чего-то, ругался, отца-покойника корил. Набил мешки и говорит: «Последний раз сказываю, давай по-доброму. Стань моей женой». На коленях елозил, просил: «Ведь я люблю тебя!» Тут-то до меня дошло, что не застрелился Африкан — сын его убил. Я так и сказала: «Что же ты, отцеубийца, руки-то не отмыл? Кровь на тебе». Он словно проснулся, поглядел на меня дико, с колен поднялся и пальцы стал о рубаху вытирать. Тогда я топор кинула. И дрожь меня бьет, а уж не боюсь Федьки. Он головой покрутил, достал кису с деньгами, швырнул мне под ноги и сказал тихо и злобно: «Вот тебе на житье, на первое время хватит, а дальше хоть сдохни. Не раз еще меня вспомянешь, не раз пожалеешь, что погнушалась мной».

— Найти б его! — проговорил Бориска, стискивая кулаки.

— Не надо, Борюшка. Ты его пасись… Когда он вышел, я дверь-то скорей на запор. Слышу, собака залаяла, прямо взахлеб от ярости. Подбежала я к окну и вижу: едет Федька к воротам на фуре, мешки с рухлядью везет, а кобель, который с ними на охоту бегал, к тыну жмется, шерсть дыбом и глаза светятся. Федька самопал поднял, стрелил в него, да не попал. Больше я Африканова сына не видела. Зато доводчик появился с расспросами, как да что. Цельный день сидел-высиживал. А потом говорит: «Ты, баба, — ведуница. Такой о тебе слух пошел. А чтоб доподлинно узнать сие, я тебя досмотреть должон всю как есть, без одежи». А сам гнилые зубы щерит. Ох, и разозлилась я, и закричала ему в поганую харю: «Коли ты тотчас не уберешься и поклеп на меня сделаешь, то покажу тебе, кто я такая, и не будет счастья твоему роду до пятого колена!» С тем и уволокся доводчик. Больше ко мне никто не заходил: видно, и в самом деле за колдунью посчитали. А пустил эту молвь Федька, кто же еще. Люди ко мне не ходят, а зверей я не страшусь: иной зверь добрее человека. Однако к ночи боязно бывает. Молюсь, а страх не проходит, все чудится что-то, блазниет…

Она тесно прижалась к Бориске.

— Борюшка, сугревной мой, давай уйдем отсюда Христа ради, будем в твоем срубе жить, а там бог даст…

Поутру, собрав кой-какие пожитки в узелок, они покинули Африканов двор. Бориска заколотил тесом окна и двери, вбил в ворота запор и, взяв Милку за руку, не оглядываясь, зашагал к лесу.

5

К удивлению Бориски, Денисов не корил его и — уж совсем неожиданно согласился помочь пристроить к срубу еще одно помещение. Смекнул мастер, что работящий парень, обзаведясь семейством, никуда от него не уйдет, однако о прибавке к Борискиной доле не заикнулся. Так и стали они жить: Бориска с Денисовым строили суда, а Милка хозяйничала по дому.

Зима прошла спокойно, отзвенела неяркая северная весна, и наступило на редкость дождливое лето.

В день, когда спустили на воду дощаник и Бориска явился домой, Милка даже обнять себя не дала.

Он изумленно воззрился на нее.

— Ты что это, как царевна-недотрога?

Она улыбнулась вымученной, жалкой улыбкой и осторожно присела на нары.

— Отяжелела я, Борюшка.

— Как это?.. — не понял Бориска.

— Вот смешной. Брюхата я, чуешь?

— У парня от такой новости отнялся язык. Как же так? Все вроде бы наладилось, мерно текла жизнь и вдруг — на тебе! — должен появиться кто-то третий. Сам-то Бориска еще недавно в сорванцах бегал, а тут… Он замечал, что Милка ведет себя чудно в последнее время, но над этим не задумывался. И некогда было: заказчику не терпелось получить дощаник поскорее, и Бориска с Дементием работали ежедень до изнеможения, спали урывками. Милкины слова застали его врасплох, не знал он радоваться ему или печалиться…

С тревогой ждал Бориска этого дня, и вот однажды на рассвете разбудили его протяжные стоны. Милка выгибалась на постели, согнув колени и обхватив руками живот.

Засветив лампадку, Бориска склонился над ней. В глазах роженицы застыли боль и страх, сухие губы потрескались, на лбу испарина.

— О-ох, Борюшка! Кажись, зачинается… О-ой! Пресвятая богородица, спаси!

Временами боль в животе отступала, и Милка через силу пыталась улыбнуться:

— Полегчало будто. Стало быть, рано еще…

Бориска скоро оделся.

— Дай-ко я тебя в лодку отнесу.

— Ой-ой, господи! Да что же это… Словно обруч на меня насаживают… Постой, сама пойду. Так легче…

Она плелась по берегу, опершись на Борискино плечо, с трудом передвигая занемевшие ноги. В лодке ей снова стало худо, и Бориска греб изо всех сил, борясь с течением.

Выбравшись на другой берег, он подхватил Милку на руки, втащил на угор.

— Куда ты меня? — в груди у нее хрипело, дыхание было горячим и трудным.

Бориска перевел дух.

— К Денисихе. Пущай бабит[74].

И опять подхватил он жену и кинулся к видневшейся за кудрями рябин избе Дементия.

На стук выглянула сама Денисиха, баба суровая, тощая, с похожими на корни, оплетенными синими жгутами набрякших вен руками.

— Вот, — едва смог вымолвить Бориска, хватая ртом воздух и бережно опуская Милку на ступени крыльца.

— Дурень! — проскрипела Денисиха, окидывая взглядом роженицу. Раньше-то пошто не привел? Поди в мыльню[75], воды согрей… Дурень!

Показался заспанный Дементий, тоже заслужил «дурня» от жены и был отправлен вслед за Бориской.

Парень суетился в мыльне, делал одно, забывал другое, портил третье. Мастер не выдержал.

— Будя скакать те, яко козлу шелудивому. Куды торопишься!

— Дак ведь худо Милке, потому и спешу.

— В ентот час всем им худо бывает, а от спешки твоей и вовсе конец выйти может.

— Скорей надо… Тьфу, леший понеси! Дрова сырые, не горят.

— Ставь чугун… Лей воду… Так. Теперя достань из печи камень, не ожгись. Хорошо, что вчерась парился, каменья-то горячи… Взял, что ли? Клади его в чугун.

Вода в чугуне зашипела, к черному потолку взлетело белое облако пара. Дементий распоряжался:

— Вынай его, давай другой… Теперя закрой холстиной, пожди мало.

— То-то, — сказал Денисов, трогая горячий чугун. — А ежели бы печь растоплять, то и до полудни не успеть. Тащи воду в избу.

Однако в избу Бориску не пустила Денисиха. Приняв воду, она захлопнула дверь перед его носом.

Бориска сел на ступеньки крыльца и стал ждать. Из сарая доносились размеренные звуки — вжик! вжик!.. — мастер точил инструмент. Ему-то было все равно, кто родится.

Выглянувшее солнце пригрело парня, и он незаметно задремал. Проснулся от сдавленного крика. Кричали там, в избе. Бориска вскочил, рванул дверь. Заперто. Приник ухом к притвору и услышал: за дверью кто-то тоненько плакал…

Милка лежала на лавке, укрытая тулупом, и растерянно улыбалась Бориске. Рядом прямая, как жердь, стояла Денисиха, держа в руках сверток. Подойдя ближе, Бориска разглядел в свертке красное личико с бессмысленными синими глазенками и чмокающим ртом.

— На, подержи сынка, батько, — сказала Денисиха, передавая ему сверток.

Неумело, негнущимися руками Бориска принял завернутое в белоснежный рушник крохотное тельце и поднес к распахнутой двери.

— Гляди на белый свет, сынок! Все дождь лил, а сегодня вёдро выдалось. Счастливый ты, Степанушко!

— Не сглазь, — слабым голосом проговорила Милка.

— На рожденье лучше доброе кликать.

— А почто Степанушкой назвал?

— Да как-то само вырвалось. Прадеда у него Степаном звали. Пущай будет Степанушкой.

— Ну хватит! — оборвала Денисиха, отбирая младенца. — Катись отсель роженице покой нужен.

На крыльце, облокотясь на перила, сутулился Денисов.

— День-то ведреной, да год непутевой, — как бы про себя пробурчал он. — Бают люди: опять со свеями[76] сцепились, попы конец света вещают. Что дальше станется?

Глава третья

1

Перед Николой зимним поехали Дементий с Бориской в Холмогоры за покупками.

Тяжелой рысцой, выгибая шею и встряхивая заиндевелой мордой, гнедой меринок выволок розвальни с заснеженной протоки Курополки на улицу и пошел гоголем по раскатанной, желтой от навоза дороге. Довольный Дементий подобрал вожжи и, оглянувшись на Бориску, усмехнулся в бороду.

— Ишь, черт сытый — чует путь. А ну, пшел!

Он кнутом огрел меринка, и тот с ходу взял в намет. Из-под копыт взметнулись комья снега. Розвальни помчались по кривой улице, заносясь на поворотах и вздымая полозьями снежный дым. Обогнали обшитый кожей возок — в окошке дверцы мелькнуло усатое с бритым подбородком лицо, видать, купчина иноземный. Мороз был крепок. Бориска цепко сжимал одной рукой боковину, другой придерживал воротник тулупа, прячась от леденящего встречного ветра. Мысли его были заняты тем, что купить Милке и Степушке.

— Э-эй! Сто-ой! Дементий! — Иванко Попов с костылем под мышкой переползал сугробы. Осадили.

— Куда гонишь, кум?

— К скобянику. Гвоздей да скоб надо.

— Эх и мерин у тебя. Огонь! Здорово, Бориска! Как живется у нового хозяина?

Бориска пожал плечами.

— Грех жаловаться.

— Стало быть, угодил ты Дементию.

— А что, — проговорил мастер, перебирая вожжи, — робит справно… Ты пошто с костылем?

— Так ведь… Словом, дело наше — воинское. — Стрелец взял под уздцы гнедого. — Заглянем ко мне. Есть что порассказать, давно не виделись. Да и зазяб я, как собака. Пойдем согреемся.

Дементий черенком кнутовища сдвинул на лоб треух, почесал в затылке.

— К скобянику надо. Может, в другой раз…

Но Иванко не отставал.

— Да плюнь ты, кум. Валяй поворачивай конягу. Я тут недалече.

— Ладно! — махнул кулаком Дементий. — Хоть и грешно в будний день гостевать, да у кума можно. Садись.

Попов свалился в розвальни, от него уже пахло водкой и чесноком.

— Эй-да, мило-ой!..

В сенях, приглушенно ругаясь, выдирали сосульки из бород и усов, обметали валенки тощим голиком, отряхивали тулупы. Вошли в избу. Пахнуло сухим дымом — изба топилась по-черному. Дым слоился под потолком, уходил наружу медленно из-за плохой тяги. Было сумрачно, закоптелые маленькие окошки едва пропускали дневной свет. Узколицая, с набрякшими подглазниками баба, жена Попова, согнувшись, шевелила кочергой в печи. Глянула на вошедших злыми глазами и ничего не сказала.

— Здорова ли, кума? — молвил Дементий.

Хозяйка забормотала что-то себе под нос.

— Не гунди! — прикрикнул стрелец. — Жрать подавай да пиво из погреба волочи. Аль не признала Дементия?

Сели. Хозяйка, полыхая недобрым взглядом, брякнула на стол деревянное блюдо с квашеной капустой и холодной говядиной, ушла за печь.

— С чего эго она? — кивнул ей вслед Дементий.

— Праздник, вишь, на носу, а для ей он вроде похорон. Первого нашего Николкой звали, — проговорил Иванко, пристально разглядывая посиневший ноготь на большом пальце. И вдруг что есть силы вдарил кулаком по столу:

— Ей больно!.. А мне, мне не жалко?!

— Давно ли помер-то?

— Кабы сам помер, а то…

Хозяйка принесла жбан с пивом, ковшики, так же молча поставила перед мужиками и снова скрылась за печью.

Бориске сунули в руки ковшик.

— Испей, паря!

— Не парень он, мужик ныне, — сказал Дементий.

— Ну-у! — Попов выпрямился. — Откуда девку-то взял?

Бориска раскрыл было рот, чтобы рассказать, но Дементий опередил его:

— Нашу взял, нашу. Ну, позвеним, что ли…

После четвертого ковшика стрелец обхватил голову широкими ладонями.

— Жизня наша пошла чем дальше, тем хуже. С ляхами дрались, теперя со свеями схватились. До сих пор пыхтим, и конца не видно… Кемский острог, что на острове Лаппе, воевали свей под осень. Да ты, Дементий, знаешь развалюху эту. Вконец обветшало строение, стены, башни завалились, дерево погнило. Едва успели кое-как подлатать дыры — свей тут как тут. Стрельцов в Кеми собрали гораздо много: и с Сумы, и наших, двинских. Оказался там и я с Николкой… С месяц набеги отбивали, а в последнюю вылазку потерял я Николку.

Он зачерпнул ковшиком из жбана, обливаясь, жадно выпил.

— Пырнул меня один пикинер[77] в ляжку, пика скрозь ногу прошла, и упал я мордой в мох. Видел, как на Николку двое насели в железных панцирях. Видел! А помочь не мог… Ее тоска грызет. А меня — нет?! Меня!

Иванко упал грудью на стол, застонал, заскрипел зубами. Переглянулись гости, поняли друг друга. Дементий встал из-за стола, поклонился хозяину.

— Не обессудь, кум. Пора нам. Дни нонче коротки.

Попов приподнял голову.

— Уходишь, кум, крестника Афоньку повидать не хочешь. Скоро и ему черед стрелецкой кафтан надевать. Ну да бог с тобой.

Ехали молча. Денисов часто вздыхал и покачивал головой, а меринок, словно чуя душевное состояние хозяина, шел не торопясь, отфыркивался и косил черно-синим глазом. Темнело, когда подъехали к избе скобяника. Денисов с удивлением причмокивал, оглядывая усадьбу.

Обширный двор и хозяйство скобяника и кузнеца Пантелея Позднякова были обнесены высоким тыном. Еще совсем недавно на месте глухого забора стояла редкая изгородь, а ныне, поди ж ты, не ограда — острог! Изба белая, добротно рубленная, в которой обитала семья Поздняковых, выходила одной стеной с тремя окнами на Курополку. Окна были слюдяными. Маленькие полумесяцы поблескивали в мелкой луженой решетке: Поздняковы славились тонкой работой по железу.

Привязав меринка к врытой близ ворот коновязи, мастер кивнул Бориске идем! Однако ворота были на запоре.

— Словно от татар хоронится! — сказал Денисов и крепко постучал железным кольцом.

Им отворил кудрявый быстроглазый парень в прожженном фартуке.

— Кто будете?

— Входи, Бориска! А тебе, сопленосый, тетка твоя мать, мастера Денисова знать надобно.

Войдя во двор, еще раз подивился Дементий: хрипели в железных ошейниках, рвались навстречу гостям огромные волкодавы. Видно, немало добра нажил Пантелей Поздняков, коли таких псов завел.

Денисов двинулся к высокому крыльцу, но дверь в избу была приперта деревянным колом, и мастер остановился в нерешительности.

Во дворе было много свежесрубленных построек: конюшня, амбары, сарай. В дальнем углу темнело длинное приземистое строение с двумя дымящими трубами. Через приоткрытую дверь виделся огонь горна, доносились вздохи мехов, перезвон кузнечных молотов. Денисов по узенькой тропинке направился к кузнице, Бориска — за ним. Снег вокруг кузницы был серым от сажи и золы, торчали наружу сохи, бороны, тележные колеса без ободов, шкворни.

Вошли в кузню. Сразу обдало теплом, в нос ударил запах углей, каленого железа. Вокруг ближней наковальни стояли четыре кузнеца и, склонив головы, разглядывали пышущий жаром раскаленный кусок металла.

— Пантелей! — окликнул Денисов небольшого росту коренастого мужика с коротко подстриженной бородой и свекольного цвета щеками.

— А, это ты, Дементий. Здорово, здорово. Чую, скоб да гвоздей опять надобе.

— Угадал. Требуется.

— Пережгли железу-ту, — вдруг сипло произнес могучего склада кузнец, смуглый и черноволосый, как цыган.

Поздняков сунулся к наковальне, схватил веник, начал смахивать окалину, принюхался.

— Егорка!

— Тут я, Пантелей Лукич, — отозвался тот самый парень, который отворял ворота. Был он чем-то неуловимо похож на Позднякова.

— Твоя работа, — зашипел хозяин, подскочил к Егорке, смазал ладонью по затылку. Голова у парня мотнулась. — У-у, черт пахорукий!

— Не ведаю как, Пантелей Лукич, — тихо проговорил Егорка, отводя в сторону лицо.

Поздняков, как воробей, прыгал около него, тряс кулаками.

— Во, Дементий, любуйся! Дал господь племянничка. Кормлю, пою, а все без пользы. В лес на охоту — хлебом не корми, а в кузне, как тот швец Данило: что ни шьет — все гнило. В солдаты отдать его, что ли… А? Ей-ей, отдам!

Егорка исподлобья вспыхивал взглядом.

— Воля ваша, Пантелей Лукич.

— Моя, моя воля! Батька твой вконец спился. Был кузнец — золотые руки, ныне — последний питух, голь перекатная. И ты по той же дорожке покатишься, коли к делу не навыкнешь… А вы что рты раззявили? — Поздняков крутнулся к кузнецам. — Работать, работать!

Побегав по кузнице еще немного для порядка, он перевел дух, накинул на плечи лисью шубу.

— Ноне в избе принимаю, — бросил на ходу Дементию и зашагал к дому, смешно переваливаясь и поводя плечами. Оставив Бориску в кузне, Денисов последовал за Поздняковым.

— Вот гад, — пробормотал Егорка, провожая недобрым взглядом дяденьку, — отца мово обчистил, по миру пустил, ныне мне житья не дает.

— Чудной какой-то, — сказал Бориска.

— Жадина, выжига, медведь его задери! Уж лучше в солдаты идти, чем на такого дядюшку спину гнуть. Говорят, снова полки нового строя набирают.

— Тоже не сладко в солдатах-то.

— А, дело бывало, и коза волка съедала.

— Так то у людей бывалых.

— Зато из самопалу стреляю справно, дай бог каждому.

— Мне не доводилось.

— Ну и зря. Стрелять надо уметь. Какой же ты мужик, ежели такому не выучился.

— Да вот… Не привелось как-то. Рыбу лавливал, однако ни птицы, ни зверя не бивал.

— Тебя Бориской кличут? А я Егорка. Поздняков тож. Слышь-ка, идем, самопалы покажу.

— Нельзя. Хозяин может позвать.

— Боишься хозяина-то?

— Нет, не боюсь, да время позднее. Домой надо.

— Дома-то дети орут?

— Орут.

— Неужто женатой?

— Сынок есть малой.

— И-эх ты! Что ж так рано-то?

— Тебя не спросил.

В мерзлые доски ворот со звоном ударило кольцо. Егорка сплюнул, нахлобучил дырявую шапчонку.

— Еще кого-то на ночь глядючи принесло.

В широко распахнутых воротах показалась серая низкорослая лошадка, запряженная в простые деревенские сани, правил чернец в домотканой коричневой шубе. Лицо монаха с пегой бородой показалось Бориске знакомым. Где он мог видеть этого инока? Вспомнил: Соловки, пристань и этот самый пегобородый монах, возглавивший шествие Неронова в обитель…

Тем временем, поручив Егорке лошадку и перекинувшись с ним словами, чернец обошел крыльцо и юркнул в подклет.

Егорка выпряг лошадь и увел в конюшню, Бориска остался один. Прислонившись к стене кузницы, он терпеливо ждал Дементия.

В горнице у Поздняковых было просторно. Вдоль стен стояли лавки с резной опушкой, половики на полу пестрели разноцветьем тряпичных лоскутков, в красном углу громоздился тяжелый длинный стол.

— Мои к вечерне пошли, — говорил Поздняков, сидя на лавке. Он сбросил валенки и, вытянув короткие ноги, шевелил кривыми желтыми пальцами. — А мне вот некогда и богу помолиться. Все в трудах, в заботах.

Дементий переминался у порога: приглашения сесть не было.

— А ты все кораблики строишь, Денисов? Добро, добро. Мастер ты отменный, о суденышках твоих нехудая слава. Авось вскорости заказ дам.

— Вижу, Пантюха, разжился ты, коли свои суда заводить хошь.

— А что! — вскинулся Поздняков, явно недовольный тем, что Денисов назвал его Пантюхой. — Тружуся, силов не жалеючи. Этими долонями[78] хозяйство поставил.

— Жить все учишь. Валяй учи. — Денисов опустился на залавок. — Только гляжу я на тебя, Пантюха, вовсе ты скурвился. Раньше, бывало, чаркой угощал, а ныне, дальше порога не пущашь.

Поздняков подобрал ноги, уперся ладонями в грядку лавки, тяжело глянул на Дементия.

— Чарки мне и сейчас не жалко, а скажу тебе: судьбу надо за шиворот хватать.

— Это как же?

— А так. С умом строить суда-то.

Сквозь густые насупленные брови Денисов глядел на давнего приятеля.

— Стало быть, по-твоему, я — дурень.

Поздняков задребезжал мелким смехом.

— Не-ет… Смекалки у тебя не хватает, — он постучал себя пальцем в лоб. — Ты чего у меня куплять хочешь? Опять скобы, опять гвозди — так ведь?

— Ну…

— То-то. Значит, дощаники лепишь. Вчерась дощаник, седни он, завтра тот же дощаник…

— Просят, заказ дают.

— А платят как?

— Обыкновенно.

Поздняков покрутил головой.

— Эх, Дементий, до седой бороды дожил, а смекалки не накопил. Вот и я, бывало, денно и нощно в кузне торчал да гвозди ковал, потому как они всегда нужны и цена на них ровная. Потом скумекал: дай-кось, глездунов наделаю.

— И что?

— А то… На замочки мои — глездунчики — большой спрос пошел. В Москву торговал. Во! Дале гляжу — бояре окончины[79] шукают. Я денег не пожалел, двух умелых кузнецов с правежу выкупил и понаделал тех окончив, сколь надо. Упала на них цена — я шасть к другому делу. Однако самое доходное на Рейтарский приказ да Оружейную палату работать.

Денисов усмехнулся:

— Ловок ты.

— А спробуй-ка… Ежели пораскинуть умом: седни война, завтра война. Оружия надо видимо-невидимо. Но опять — какого оружия? Посидел, помыслил, деньгу подсчитал — рассудил. Теперя замочки кремневые выдаю — бьют без осечки. А потом пошло-поехало. Строиться начал. Сам ноне молотом-то почти что и не машу. Кузнецы, да лудильщики, да паяльщики у меня робят. Самопалов таких, как у меня, по всему Поморью не сыщешь. Получайте, государевы воины, деритесь на здоровье!

Денисов кашлянул в кулак, поднялся.

— Понял я тебя, Пантюха. Поистине: кому — война, кому — мать родна. Так почем товар-то? — он вытащил из-за пазухи длинный узкий мешочек и, помогая зубами, стал развязывать тесемку.

— Цена обычная, да плата серебром.

Денисов опустил мешочек.

— Чай, медные-то деньги тож государевы.

— Знамо дело. Только я за свой товар серебром беру.

— Побойся бога, Пантюха. Сколько лет дело имеем. Мне ведь тоже медью платят.

— Вольному воля, а мне они даром не нужны.

— Ты не очень-то… Слыхал небось: указ вышел, чтобы медь наравне с серебром брати.

— Указ указом, да мне в том корысти нет.

— Ишь ты! А коли наклепаю, что медных денег не берешь?

— Иди, иди! Куды хошь иди клепай, кому хошь изветничай, однако товару на медь не продам. Пусть его лучше ржа съест.

Денисов в сердцах так дернул тесемки, что они лопнули.

— Эх, Пантюха, высоко метишь, родные корни рубишь!

2

Мрачнее тучи возвращался Денисов домой. Тяжелые, неповоротливые думы обуревали его, и, завидев государев кабак, мастер обрадовался. Намотал вожжи на руку, круто развернул меринка в узкую улочку, огрел кнутом, гикнул:

— А ну, ну, лешай!

Меринок прыгнул зайцем и полетел меж черных заборов, испещренных мерцающими точками заиндевелых гвоздей.

— Куда это мы? — крикнул Бориска, но Дементий, не отвечая, продолжал гнать коня.

Наконец остановились возле тына, доски в котором были местами выломаны. Дементий спрыгнул с розвальней, привязал меринка к коновязи.

— Пойдем, согреемся.

Через распахнутые ворота — калитку до половины занесло снегом — вошли на кружечный двор. Меж высоких сугробов, источенных желтыми дырками, вела к кабаку протоптанная тропинка. У самого крыльца лохматый мужик в одной рубахе и обрезанных катанцах на босу ногу, вихляясь и приплясывая, гнусавил:

Как у мене теща была

Ворожина, старая карга.

Я у тещи в работе ходил,

Я у тещи сорочку пропил.

На обледенелом загаженном крыльце сидел другой. Обхватив грязными пальцами плешивую голову, дрожа всем телом, он раскачивался взад-вперед. На нем, кроме исподнего, ничего не было. Дементий с Бориской толкнули дверь и вошли с облаком пара. В нос шибануло дымом, крепким сивушным духом и какой-то кислятиной. В колеблющемся свете лучин качались, мотались черные тени, под потолком клубился серый дым, уходя в невидимую дыру. Копоть и сажа густо лежали по углам.

За одним столом спали, ругались, размахивали кулаками питухи, за другим — скромно сидели двое посадских и поп в замаранной рясе и душегрейке. Поп приставал к посадским, тыча в лица большим деревянным распятием, скрипучим голосом говорил:

— …Перед мором самым бысть затмение солнцу. А случилось то перед Петровым днем недели за две…

Посадский с досадой отталкивал попа.

— Осади, не слюнявь кожуха!

Дементий шагнул к стойке, бросил на изрубленный мокрый прилавок деньгу. Она зазвенела подпрыгивая. Целовальник — сплошь лысый, с оттопыренными ушами — прихлопнул монету пухлой ладонью, подал Дементию ковш водки и пирог с треской.

— Кушай, мастер лодейной. Никола зимний на носу, в праздник питья не будет — не велено.

Бориске было тошно от кабацкого смрада. Огляделся с тоской. Уронив голову на руки, поп скрипел:

— …Солнце померче, от запада луна подтекала, и мор зело велик был… — сжав пальцы, рванул себя за волосы. — Никон-отступник в те поры веру и законы церковные казил![80] Николи забыть, все помним!

Целовальник, делая вид, что не слышит поповских слов, вполголоса говорил что-то Дементию. Тот молча, не торопясь, жевал пирог.

В другом углу рослый долгорукий питух в убогом вретище[81] — на груди крестик поблескивает — страшно матерился, стуча в грудь ядреными кулаками.

— Эй ты, заткни пасть! — крикнул ему целовальник. — Тут государев кабак.

Питух повернулся на лавке, оперся спиной о грядку стола, раскинул ручищи.

— Ха! Государев… А я сам себе царь-государь!

Целовальник подмигнул стоявшему у выхода молодому парню в нагольном полушубке, и тот бочком скользнул за дверь. Посадские, с опаской поглядывая на дерзкого питуха, поднялись, заторопились к выходу.

Дементий, бросив остатки пирога облезлому коту, который терся об его сапоги, кивнул Бориске:

— Идем! Тут сейчас худо начнется.

На улице Бориска всей грудью вдохнул морозный воздух. У ворот повстречали двух стрельцов, которых вел за собой парень в нагольном полушубке.

— Отпировался детина, — сказал Денисов, когда стрельцы, топая по ступеням, взошли на крыльцо, — теперя в съезжую сволокут, а то и драка зачнется. Пойдем от греха.

Отвязав меринка, Дементий повел его в поводу. Кругом было синё. В ясном ночном небе висела метлой мутная хвостатая звезда. Дементий хмуро поглядел на нее, пробурчал что-то, плотнее натянул треух.

У Бориски замерзли руки. Он сунул их в рукава тулупа и плелся сзади, уставив взор в пустые розвальни. Съездили, называется, откупились. Ни скоб, ни гвоздей не достали, в торговый ряд не попали…

Миновали пятиглавый с отдельной колокольней Преображенский собор. К нему тащились по дороге немногие люди, все больше нищие, убогие. Юродивый Фомка Немой в рубище — сквозь бесчисленные прорехи виднелось темное, в струпьях тело — звенел веригами, подпрыгивая, воздевал тощие язвенные руки, мычал, ворочая белками. Впереди всех широко шагал, вскидывая здоровенный посох, матерый чернец. На широченные плечи накинута овчинная душегрейка, ноги в драных улядях[82]. Время от времени чернец тыкал перстом в небо, где висела хвостатая звезда.

— Зрите, православные! Зрите знамение гнева и ярости спасителя нашего!

— У-о-о! — выли нищие, трясясь от холода и страха.

— Всеблагий творец наказует род христианский за многие грехи, понеже[83] подались вослед врагу господа и пресвятой его матери и заступницы — волку Никону! — гремел мощный бас монаха.

— Будь проклят, антихрист окаянный!

— Пес смрадной, ужо взыщется с тебя!

И снова трубил чернец:

— Семь лет, дети мои, голодовать будете, и станет пищей вашей мох-ягель болотный да кора березовая…

Бориска пригляделся, узнал чернеца.

— Власий! Стой-ка.

Чернец остановился, хмуро посмотрел на помора, наконец признал:

— Эва… Ишь, где оказался.

— Откуда сам-то?

Власий оглянулся на толпу.

— Подите к храму, дети мои, помяните раба божьего Стефана Вонифатьева.

— Так откель же взялся? — тормошил Бориска чернеца. — Ведь с Нероновым ушел.

— Не поминай сего человека. Слаб душой оказался отец Иоанн. Да и какой он к бесу отец! Инок Григорий — вот он кто нынче.

— Какой инок? — удивился Бориска.

— Да ты не слыхал?.. Был Иван Неронов, да весь вышел. Как на Москву заявились, он к другу своему Стефану Вонифатьеву, духовнику царскому, на двор. Сховался незнаем. Нас ежедень подсылал ко Кремлю выведать о Никоне, как да что. Видать, не верил другу-то. Мне такая жизнь надоела, плюнул я и убрел, куды глаза глядят. А под рождество покаялся Неронов перед Никоном, смирил его патриарх и постриг в чернецы… Вонифатьев же помре ноябрем.

— А Евсей где?

— Бес его знает, прости господи. Я сюды возвернулся, сошелся со старцем одним кожеозерским. Выполняя волю его, брожу по уездам и волостям, не даю нашей вере угаснуть… И то — стоит Север незыблем. Ну, спаси тя господь! Чую, свидимся еще, Бориска.

— Прощай, Власий, храни тебя бог!

— Держись веры истинной, парень. Прощай!

Яростно заскрипел под тяжелыми шагами сухой снег. Ушел Власий. Мимо, матерясь и звеня оружием, стрельцы проволокли питуха. Голова у мужика со спутанными мокрыми волосами низко висела, и на дорогу капала черная кровь…

3

Не успели захлопнуться за Денисовым двери в сенях, как Пантелей Поздняков, бурея и без того сизыми щеками, вскочил с лавки, забегал по горнице взад-вперед, бросился было следом за Дементием, но, добежав до дверей, остановился, обмяк. Уткнувшись лбом в холодный косяк, поносил себя последними словами.

«До чего ж погано все получилось. Думал окольными путями уговорить Дементия вперед других заказов построить крепкую кочмару[84], да тот ни с того ни с сего принял все по-своему. И вторая промашка: не продан товар. Теперь уговору с Денисовым насчет кочмары не быть. И вроде бы верно сказывал, расписывал перед Дементием, как жить надо, а все напрасно. Ах, жалость какая! Так нужна кочмара, так нужна… Другие-то мастера есть не хуже, да важно, что с Денисовым о цене договориться можно было. Придется, видно, другим кланяться, хоть и отвык шапку ломать. Надобно судно, надобно, чтоб в богатые края сибирские выйти, а годика через три махнуть в Москву, записаться в гостиную сотню… Тьфу ты, угораздило своими руками верное дело загубить!..»

Скрипнув, тихо отворилась дверь, и на пороге предстал монах с пегой бородой, согнувшийся под тяжестью небольшого короба.

— Мир дому твоему, Пантелей Лукич, — проговорил он, щурясь одним глазом.

Поздняков отступил на шаг:

— Герасим! Когда успел? Кто тебя здесь видел?

— Дай пройти, чай, не пух гагачий в корзине-то.

Фирсов тяжело бухнул короб об пол. Звякнула на полках и в поставце посуда.

— Ну? Что молчишь? — подступил к нему Поздняков.

— Не нукай, не запряг! О-ох, спинушка моя бедная, — чернец выгнулся в пояснице. — О-ох! И за кого ты меня принимаешь, Пантелей Лукич. Племяш твой ворота открыл только что.

— Не слыхал.

— И хорошо. Стало быть, нешумно въехал.

Герасим врал напропалую. Сидя в подклете, он успел опрокинуть добрый ковш браги с дедом Захаркой, тестем Позднякова. Дед Захарка, обычно молчаливый, выкушав бражки, любил рассказывать всегда одну и ту же историю о том, как холмогорцы осенью тринадцатого года дали от ворот поворот разным ворам и ляхам-разбойникам. Герасим об этом тыщу раз слыхал, но пил с дедом терпеливо, потому как тот и другое сказывал — про дела поздняковские.

Пантелей Лукич, косясь на короб, скликал Егорку и велел передать кузнецам, чтоб работу кончали.

— И мне можно? — спросил Егорка, блестя глазами.

— И тебе. Брысь!

Егорка исчез, будто его и не было.

— Садись, Герасим, — сказал Пантелей, проходя мимо короба и тщетно пытаясь сдвинуть его ногой, — садись, святой отец, да сказывай, как там у вас на Соловках, каково спасение владыки и братии, служите ли по-новому.

— Некогда лясы точить, — сердито ответил чернец, — давай дело делать. Он склонился над коробом, снял замочек и открыл крышку.

— Сколько? — Пантелей обтер о портки разом вспотевшие ладони.

— Два пуда да четыре фунта.

— «Доска»?

— Есть и «доска», а больше кусками.

Поздняков сунулся было в поставец, где на полочке лежала ровная кучка свечей, но раздумал и, взяв с запечка огарок и засветив его, заглянул в короб. Рыжими углями вспыхнула в коробе медь.

— Считай, Поздняков, считай, — проговорил Фирсов, — можешь взвесить, обману нету.

— Знаю я тебя, Герасим, — бросил через плечо Пантелей Лукич, — ты уж, коли не обманешь, так и не проживешь.

— Нехорошо, недобро говоришь, Пантелей Лукич, — глядя в сторону, сказал чернец, — доверять должон святым отцам.

— Доверяй, да проверяй. — Поздняков опустил крышку. — Бери-ка медяшки, волоки в кузню. Да не охай, небось не переломишься.

В кузне медный лом и шведские талеры — «доски» — высыпали на утрамбованную выжженную землю. Поздняков плотно запер двери и встал к весам…

— Эх, и гуси вы лапчатые, святые отцы! Ровно двух фунтов не хватает, сказал Пантелей Лукич, взвесив последнюю горсть медяшек. Задрав рубаху, он вытащил кису, отсчитал серебро и протянул Фирсову: — Держи, Герасим, пять рублев. Цена государева.

У Фирсова закрылся один глаз.

— Может, оно и так, да ты не государь. Нашел дурака! Медью-то ноне торговать запрещено. Аль не слыхал?

— Слышал, потому и плачу пять рублев.

— Клади обратно или плати десять! — взвился Герасим.

Лицо у Позднякова стало жестоким, глаза выпучились.

— Да ты рехнулся, монах! — рявкнул он и оглянулся на дверь. — Медь-то нонче, слава тебе господи, выше двенадцати копеек за фунт не поднималась.

— За пять рублев хочешь все четыреста получить. Ишь ты… А вот этого не видал? — Герасим сложил кукиш и повертел им перед носом Пантелея Лукича.

— Сравнил! Те четыреста рублев — деньги медные. Я же серебром плачу.

— Да ты из этого лома и пять сотен начеканишь.

— Тише! Орешь, как на торжище.

Фирсов не унимался:

— А у нас и есть торжище. Выкладывай десятку, не то заберу товар и продам хотя бы твоему соседу. Уж он-то из когтей не выпустит.

— Погоди! Куды торопиться? Бери седмь рублев.

Фирсов махнул рукой, опустился на корточки перед коробом и стал ссыпать туда медный лом.

— Эх, Пантелей Лукич, да рази ж я не ведаю, что на денежки, кои из этой меди выкуешь, собираешься ты в Сибири мех да рыбий зуб[85] куплять. В купцы собираешься, а за три рубли удавиться готов.

Поздняков затряс ладонями:

— Тихо, тихо!.. Головы-то, чай, у нас с тобой одни. Опять, видно, тестюшка язык распустил. Поил его?

— Жалко старичка.

Поздняков дробно рассмеялся.

— Вот и связал нас черт веревочкой.

— Гнилая та веревочка. Возьму да дерну — и конец.

В руке у Позднякова оказались клещи:

— Ты на что намекаешь, святая образина?

Герасим проворно вскочил, сунул руку за пазуху.

— Но-но-но… Фирсов еще никого не продавал. А медь эту продам, да не тебе.

— Черт упрямый! На, подавись!

Фирсов тщательно пересчитал деньги.

— Гривенничек недодал, православный.

Поздняков молча сунул в жесткую ладонь чернеца гривенник, оттащил короб куда-то в темноту. Пыхтя, долго возился с ним. Прятал.

— Любопытно мне глянуть, что за деньги из-под твоего чекана выходят, сказал Герасим, когда Пантелей Лукич вернулся весь в пыли и саже.

— А что на них глядеть. Слава богу, пока еще вам в руки не попали. Наплакались бы.

— Потому и спрашиваю, чтоб знать, чем они от истинных, от государевых отличаются. Ну как попадутся мне… Дай поглядеть-то.

Поздняков вздохнул, ушел в самый дальний угол кузницы. Герасим тем временем снял скуфью, надкусив нитку, оторвал край подкладки и снова надел скуфью на голову.

Пантелей Лукич принес увесистый мешочек, поставил на наковальню, развязал. Глазам Фирсова предстали блестящие медные копеечные монеты, на первый взгляд ничем не отличимые от настоящих.

— Ловко, все как надо, — проговорил чернец и вдруг, сорвав с головы скуфейку, закрыл ею мешочек, загородил спиной от двери, зашептал: — Ходит кто-то!

Пока Пантелей Лукич, раскорячившись, выпятив зад, глядел в щель сарая, Герасим высыпал пару горстей поздняковских монет за подкладку скуфьи и спокойно надел ее.

— Кто там?

— Нет никого.

Поздняков, вернувшись, убрал мешочек.

— Где же ты их пользуешь? — спросил Герасим, тоскливым взором провожая мешочек. — И пошто в кузне, а не в избе прячешь?

Пантелей долго не отвечал. В темноте слышалось только сопение и постукивание каких-то вещей.

— Отвяжись! Не приставай боле, — наконец бросил он.

Герасим развел руками:

— Да это я так… Не боись, тайну твою сохраню.

— И то! Помнишь притчу Соломонову: «Веди тяжбу с соперником твоим, но тайны другого не открывай, дабы не укорил тебя услышавший это, и тогда бесчестие твое не отойдет от тебя…»

Пантелеевы слова вспомнил Герасим, когда, приехав на подворье и уединившись в отведенной для него келье, высыпал на стол фальшивые деньги. Горькая усмешка скривила его бледные губы.

Везет Позднякову, ох, как везет! А его, Герасима, всю жизнь преследовали неудачи. Уж такой он невезучий уродился. Другие крадут сотнями, и все с рук сходит.

…Будучи приказчиком монастырским в Варзужском усолье, он хитро и тихо продал на сторону выловленную семужку. Никто из своих не ведал, куда рыба могла подеваться. И все было бы шито-крыто, да по пьяному делу сболтнул он дьячку, тот и выдал его с потрохами. Как ни отпирался Герасим, как ни клялся на образах, что никакой рыбы видеть не видывал, а пришлось возвращаться в обитель скованным. Ну там, конечно, учинилось наказание вспомнить тошно. Но архимандрит Илья благоволил к любимцу, и покатил Герасим опять же в должности приказчика в усолье Яренское. Повел Фирсов деяния кипучие в усолье, однако уже не мог равнодушно смотреть на доходы монастырские, поступавшие от церквей, с промыслов и оброков. «Семь бед один ответ», — решил Герасим и, не раздумывая больше, запустил руку в казенную мошну, взял «пригоршню малую», да оказалось в этой «пригоршне» как на грех — ни много ни мало — пятьдесят рублёв. Кончилось все битьем на «козле»[86], и дал себе слово Герасим никогда боле не красть казенного. Стал пытать счастья среди братии. У старца Исайи стянул сто двадцать рублев да еще его же и обвинил в незаконном присвоении тех денег с мельничного сбора. Не помогли пылкие обличительные речи — снова выдрали Герасима. Но — лиха беда начало — страсть к чужому добру не унималась, а разгоралась пуще. Тихим обычаем украл он у келейного брата Нектария семьдесят рублев, у черного попа Игнатия, пока тот рот разевал, двадцать рублев уволок… И били его и смиряли жестоким наказанием, но уж такой был Герасим Фирсов книгочей, ярый поборник древнего богослужения, сочинитель «Слова о кресте», — что не могли остановить его никакие жестокости. И всё ж терпелся он в старцах соборных, и щадил его архимандрит Илья за книжность и хитроумие…

И сидел ночью морозною Герасим в курьярецкой келье и гадал, как-то обошлась его проделка с полуслепым старцем больничным Меркурием: всучил он Меркурию за медный лом вместо денег кружочки, из белого железа самолично вырезанные…

4

Архимандрит Илья полулежал в кресле, запрокинув голову, и горячая волна печного жара обдавала худое костлявое тело. Из печки с треском вылетали раскаленные угольки. Жадно пожирая поленья, гудело, бесновалось пламя, и чудовищная тень отца Ильи вздрагивала на багровой стене. Холщовые штаны архимандрита закатаны до колен, у ног — корытце с горячей водой. Сидящий на корточках служка больничный макал в воду полотенце, рывком расправлял его и прикладывал к желтым ступням настоятеля.

Тепло размеряло, клонило в дрёму, но мешал ножичек, которым служка срезал и скоблил размягченные мозоли. К тому же в голову лезли беспокойные мысли.

…Осенью после Покрова с величайшим бережением доставили в монастырь богослужебники новой печати и суровый патриарший наказ пользовать их в церковной службе. Приняв их, отец Илья почувствовал себя как на острие ножа. С одной стороны, чтобы не накликать беду на себя, он не прочь был распорядиться начать новое богослужение. А что делать? Неронов не выстоял, хоть и покровителей у него хватало, и каких! Но лишь попадала на глаза подпись — «Великий Государь и Патриарх всея Руси Никон», рассудок уступал место гневу. Архимандрит и раньше недолюбливал Никона. С того часа, когда был отец Илья поставлен игуменом соловецкой обители и вместе с саном ощутил всемогущество власти, стал он воспринимать оказываемые ему почести как нечто само собой разумеющееся. С той поры, уж если он кого и просил, то лишь самого государя. С той поры другие просили у него. Но гордец Никон, нищий кожеозерский пустынник, при встречах держался наравне, не выказывая почтения. А потом… Потом каждый шаг Никона к вершине духовной власти вызывал у отца Ильи уже не досаду, а ненависть к удачливому мордовскому смерду. И даже титул архимандрита, выхлопотанный Никоном, принял он без особой радости и смотрел на него, как на подачку. Будучи человеком неглупым, догадывался он, что за этим следует ожидать событий куда более важных, чем вывоз мощей святого Филиппа в Москву. И вот как гром с небес указ о новом богослужении. Хаос! Содом и Гоморра! Но и тут отец Илья не потерял головы. Невидимый червь подтачивал отлаженное монастырское хозяйство, и это беспокоило больше всего. В конце концов было отцу Илье все равно, по каким книгам служить молебны. Однако ему было ясно, что виновник хозяйственных невзгод — патриарх, и любая борьба с ним на пользу обители…

Велел он тогда казначею прибрать присланные книги в казенную палату да запереть покрепче. Служба в храмах шла по-старому. Вместе с тем настоятелю было хорошо известно — на примере других епископов, — как поступает патриарх со своими противниками. Над головой сгущались тучи. Повсюду шныряли доброхоты Никоновы, и уже за почетный прием, оказанный Неронову, заслужил отец Илья епитимью. Удары стали сыпаться один за другим. Из-под власти настоятеля выскользнули анзерские пустынники, а он, архимандрит могущественного монастыря, как последний служка, должен был доставлять им всякие припасы безвозмездно. В бешенстве сжимал отец Илья кулаки, узнав, что отныне и навеки мог он обращаться к государю не иначе как через новгородскую митрополию. Но пальцы разжимались, едва вспоминал он о судьбе Павла, епископа коломенского. Правдами-неправдами хотел Павел посадить в патриархи вместо Никона своего родственника, иеромонаха Антония, но Никон упредил удар, низверг с престола старика, святительские одежды содрал при народе, предал его лютому биению и сослал в Хутынский монастырь. Люди бают: сошел Павел с ума.

Нет, негоже под старость срам имать. А годы брали свое: схватывало сердце, ныло тело, отекали ноги… Не в благочестивом спокойствии, а в многосложном борении с патриархом приходилось доживать век…

Архимандрит открыл глаза, увидел, как по потолку прыгают мутные багровые пятна, и припомнил: вчера на малом черном соборе так и не смог рассмотреть как следует ни одного лица.

Зима проходила в хлопотах. О книгах, что были спрятаны в казенной палате, чего только не болтали шептуны-заугольники, и доносы на строптивцев поступали чуть не ежедень. Помолиться было некогда: твори суд, чини расправу, увещевай, наказывай. А за всем этим явственно проступала угроза опалы и отречения. Надо было ограждать себя от вящей напасти, и вчера заставил он соборных старцев и священников подписать приговор о неприятии новых богослужебных книг. Старцы не противились, но и радости не выражали. Малый черный собор безмолвно подписал приговор. Когда все удалились, архимандрит подвинул бумагу ближе, взялся за перо, чтобы вывести свою завершающую подпись, и тут пришла в голову мысль: «А стоит ли самому-то? Так-то оно лучше, вроде бы и дело не мое…» Он отложил перо, скатал приговор в свиточек и запер в подголовник[87]. Однако на душе легче не стало. Угнетало разумение собственного бессилия…

В келью постучали. Незаметно и тихо сидевший в темном углу послушник скользнул к двери, потом тенью приблизился к настоятелю:

— Брат Варфоломей просит дозволенья, владыко.

Ага, наконец-то! Какие-то вести принес сей пронырливый брат. Архимандрит чуть качнул головой:

— Пусть войдет с богом.

Послышались мягкие шаги. Кося взглядом, отец Илья видел крючковатый нос, воспаленные веки иеромонаха. Варфоломей, сотворив уставной поклон, выжидал молча.

— Сядь.

Старец присел на низенькую скамеечку.

Вытерев сухим полотенцем ноги настоятеля, служка натянул на них короткие меховые сапожки, подхватил корытце с ножичком, бесшумно вышел из кельи, за ним — послушник.

Варфоломей с брезгливостью глянул на дряблое тело архимандрита, но тут же опустил глаза, затеребил холмогорские лестовки из рыбьего зуба.

— Волею божьей прознал я, владыко, что зреет в обители заговор. Есть противники соборного приговора о Никоновых богослужебниках, других мутят.

— Реки поименно.

— Священники, черные попы Герман, Виталий да Спиридон, дьякон Евфимий да чернецы, дети их духовные. Всего десятка с четыре наберется.

— Миряне как?

— Служки да служебники — людишки презренные, сам ведаешь, за тем тянутся, кто силен, бельцы — тож. С трудниками худо: зрима среди них шаткость немалая.

— Голова всему кто?

Варфоломей усмехнулся:

— Нет у них головы, каждый по-своему гнет, однако духом едины и тебя во всем винят.

Архимандрит задумался. Затея с непринятием новых богослужебных книг оборачивалась не так, как было умыслено. Опасения стали подтверждаться на деле.

Под Варфоломеем скрипнула скамейка.

— Дозволь, владыко, слово молвить — задумка есть.

— Сказывай.

— Могу стать той головой, повести куда надо. Мне многие верят…

Настоятель впервые за долгое время улыбнулся:

— Дело. Прими на то благословение… Чую, еще что-то замыслил.

— Не по чину говорить.

— Велю!

— Недалек день, егда богомольцы начнут наезжать, а кой извет на тебя случится, то может он уйти на Москву с клириками… — Варфоломей умолк, пряча глаза.

— Не молчи, сказывай!

— С каждого человека надобе клятву брать, что никакого письма с ним на матерую землю нету. Хоть это и хлопотно, да верно. Тебе не солгут.

Отец Илья, почувствовав озноб, повел плечами. Зоркий глаз Варфоломея уловил это движение. Проворно поднявшись, старец взял с лавки теплую шубу, набросил на плечи настоятеля. Архимандрит, недовольно подергивая уголком рта, торопливо запахнулся.

— Ты ведаешь мои думы, брат Варфоломей, но не в силах постичь главного: нет во мне страха перед патриархом.

Стоя за спиной настоятеля, иеромонах[88] не скрывал злорадной усмешки.

— Смельство твое всему братству ведомо, и я, раб никудышный, пред тобой склоняюсь. Однако береженого бог бережет. Митрополит-то новгородский, Макарий, да вологодский епископ Маркел зело колеблются в принятии новопечатных книг. Вятский же епископ Александр и вовсе в сторону их отложил, служит по-старому. Это слухи, опосля водополья проверим. Коли подтвердятся, надобе принимать общий приговор… на большом черном соборе.

Архимандрит молчал, и Варфоломею не видно было его лица.

— В Ниловой пустыни монаси творили службу по-старому, тихо да мирно, продолжал он вполголоса. — Откуда ни возьмись — «черные вороны», слуги патриаршие с батожками, с топориками. Схватились прямо в алтаре, вывалились на улицу… Монаси крепко дрались — у «черных воронов» перья повыщипали.

— Недалек день, — вздохнул отец Илья, — подымем Север — Никону конец.

— Государь поймет, чья правда. Тебе, владыко, в патриархах быти.

Архимандрит снова глубоко вздохнул и едва не закричал от резкой боли в пояснице. Закусив губу, задержал выдох, ждал, когда утихнет острая колющая боль…

— Не льсти, брат Варфоломей… Ладно. Я тебя не забуду. А сейчас уходи. Ступай… Ну что еще?

— Объявился Герасим Фирсов… — начал было Варфоломей, но оборвал себя на полуслове, увидев исказившееся лицо архимандрита.

— Сей старец, — проговорил настоятель, едва сдерживая себя, — должен предстать перед черным собором за бессовестный обман бедного брата Меркурия.

— Однако он ждет за дверью. Видно, неспроста.

Архимандрит погладил кисти рук, костлявые, с сухой кожей — как птичьи лапы.

— Зови.

Герасим, войдя в келью, старательно отбил поклоны в ноженьки настоятелю, скромненько встал неподалеку. У Герасима не лицо — пряник медовый, до того радешенек зреть своего владыку в добром здравии.

— Явился, — произнес отец Илья сквозь зубы, — справил делишки-то?

Фирсов коротко махнул рукой:

— Мои дела — тьфу! Видимость одна.

— «Видимость», говоришь! Братия от тебя ответа требует за неслыханную татьбу.

— «Так они умствовали и ошиблись, ибо злоба их ослепила их, — вздохнул Герасим, — а души праведных в руке божьей, и мучение не коснется их». Твои же дела, владыко, пожалуй, похуже будут.

— Что?! — хрипло выкрикнул архимандрит.

Всем нутром он почуял недоброе: «Неужто опала? Отречение?.. Нет, не похоже. Что тогда?..»

— Не молчи! — приказал.

— Да уж чего там молчать. В Суме повстречался со старцем Нифонтом. Он нонче у патриарха в приближении, а ездил он сей год на остров Кий, что в Онежской губе…

— Сатана!.. — прохрипел настоятель, непонятно к кому обращаясь.

Будто не слыша архимандрита, Герасим бесстрастно продолжал:

— Приехавши на остров Кий, Нифонт смотрел и мерил его трехаршинной саженью не в одном месте. Вымеряв, записывал, где какое место широко и высоко на все стороны от востока и запада, от лета и севера. А потом в тетрадях записал, где голой камень, где земля, где лес и болото, и губы сколь выдалось на остров, и в которую сторону…

Кулак настоятеля опустился на подручку кресла.

— Кто позволил? — крикнул и сразу понял: нет, не станет у него Никон позволения спрашивать.

— …А все для того, чтобы патриарху ведомо было, где монастырю Крестному пристойно быти — на каковом месте.

«Вот чем обернулся сан архимандрита с шапкою, с палицей, и с бедренником[89], и с осеняльными свечами[90]… Вот какой подкоп ведет патриарх под обитель соловецкую! Только подумать — дрожь пробирает: захиреет монастырь, отнимут у него угодья, отберут усолья, присвоят мельницы и промыслы… Господи, за что наказуешь!..»

А Герасим ронял слова страшные и тяжелые, словно пудовые гири:

— От того же Нифонта выведал за немалую мзду, что Никон уговорил государя отписать ему из соловецкой вотчины Кушерецкую волость да Пильское усолье.

В глазах у настоятеля потемнело. «„Устами своими враг усладит тебя, но в сердце своем замышляет ввергнуть тебя в яму; глазами своими враг будет плакать, а когда найдет случай, не насытится кровью…“ Правду глаголишь ты, господи! Внемлю слову твоему и не уступлю Никону… Ни куска не получишь, патриарх собачий! Моя вотчина! Моя…» Грудь перехватило железными клещами, Герасим Фирсов нелепо вильнул всем телом, закачался и поплыл наискосок в дальний угол, потолок кельи неудержимо повалился под ноги…

Герасим успел подхватить архимандрита, боком сползающего с кресла. Старик синел на глазах, царапал ногтями грудь, судорожно разевал рот.

— Меркурия сюда, старца больничного! — закричал Фирсов. — Да живее, олухи!

Глава четвертая

1

Первым словом у Степанушки было «тятя». Второй годик пошел парнишке. Отец в нем души не чаял, мастерил ему судёнышки, туесочки, корзинки, большого деревянного коня вырезал, да только был тот конь Степанушке ни к чему. Парнишка смышленым рос, но зимой стряслась с ним беда. Играл он на куче бревен, а они возьми да раскатись. Завалило Степанушку по пояс. Милка, услыхав крик, выскочила на улицу, дитя из-под бревен вызволила. Хорошо, что был тепло одет Степанушка: наставило ему синяков да шишек, могло статься и хуже. А ножку все-таки сломало. Денисиха, как всегда, ругаясь под нос, долго врачевала его, но парнишка остался хромым: кость неверно срослась. С грустью поглядывал Степанушка то на деревянного коня, то на зажатую в досочки ногу и целыми днями лежал на печи.

Вечерами Бориска сказывал ему сказки, а потому как знал их немного, то переводил говорю[91] на другое: рассказывал о море, о том, как суда строят, как рыбу ловят, лес рубят…

…Денисов полдня выхаживал по берегу, что-то прикидывая в уме, вымеряя, потом взял аршинную палку и прямо на песке стал рисовать план судна. Вдоль берега воткнул два колышка, натянул бечеву и по ней отмерил, сколько нужно, длину коча. По этой бечеве отрезали матицу — киль и положили его на заранее сложенные городки. А дальше Денисов прикинул ширину, разделив длину на три части, и по одной трети вырубил шаблоны перешвов, поперечных кровельных балок — бимсов. Сказал Бориске, что будут они устанавливаться на высоте — от киля, равной половине ширины судна…

Хлопот было много, особенно с бортовыми упругами — шпангоутами: вытесывали их из особо подобранных кокор. Чтобы тес плотнее прилегал к упругам и обшивка бортов была гладкой, парили каждую доску в длинной деревянной трубе, через которую шел пар от большого котла. Тут и Милка помогала — поддерживала огонь, чтоб котел все время кипел. Все части соединяли без гвоздей — деревянными коксами, которые расклинивались на концах и закрывались плотными просмоленными пробками. Конопатили и смолили втроем, даже Степанушка помогал: стучал маленькой киянкой[92] по обшивке…

И вот коч, пока еще без мачты и оснастки, покоится на городках и ждет того часа, когда примет его Двина-река. А ждать осталось недолго — ледоход на носу.

Однако ледоход запоздал. Оттепели сменялись заморозками, остервенело дули северные ветры. А когда вздувшаяся река начала наконец ломать лед, случилась беда.

Ночью завыли, заскреблись в дверь собаки. Бориска, спросонок схватив дубинку, выскочил в сени, поднял щеколду. Вмиг вырвались из рук двери, грохнули в стену. Могучим тугим кулаком ветер двинул Бориску в грудь. В седой вихрящейся тьме виднелась бурлящая река. Бесформенные льдины, громоздясь одна на другую, в мутном водовороте неудержимо надвигались на берег. Вздрогнул под их напором и медленно завалился крутоносый коч, следом — дощаник. Раздался раздирающий душу треск, вздыбились, как руки утопающих, бортовые упруги, изломанный тес обшивки — и тут же были погребены под ледяной кашей. Льдины вставали на попа, переворачивались, дробились и с потоками воды шли напролом, круша впрок заготовленные доски, кокоры, сметая навесы и костры дров.

Отпихнув собак, которые с визгом жались к его ногам, Бориска кинулся в избу. Милка в одной сорочке стояла посреди горенки, прижимая к груди плачущего Степанушку.

— Живей на угор! — крикнул Бориска и, видя, что жена не двигается, схватил обоих в охапку и вытащил на двор. Под ногами уже шипела и пенилась мутная вода. Не успели они добраться до пригорка с одинокой сосной, как водяные валы швырнули громады льда на сруб. Под их ударами он осел и разъехался по бревнышку.

С ужасом глядел Бориска на великое разорение и дрожал от холода и горя. Он понял, что где-то внизу по течению, совсем недалеко, образовался затор и, надо же было такому случиться, что на пути разбушевавшейся стихии оказался его дом.

Сорвав с головы плат, Милка вскидывала руки к небу, истошно вопила:

— Владычица моя, пресвятая богородица! Покажи мне, за какое прегрешение наказуешь нас! Клянусь пред тобой и сыном твоим, впредь того не станем делать!..

Темные волосы ее развевались по ветру, мокрая сорочка облепила тело. У ног, закутанный в отцовский тулупчик, надрывался в плаче Степушка. Хлестал ливень. Низко над землей неслись рваные черные тучи, и слышались Бориске сквозь вой ветра слова Неронова: «Всем вам будет худо! Нет больше на земле спасения. Покайтесь, люди!..»

Под утро кое-как добрались до Африкановой избы. Дом встретил запахом запустелого жилья, пылью и мышами. Жить стали в светелке. Ежедень топили печь, дров хватало, а вот есть было нечего.

Вскоре приехал Дементий, привез харчей. В косматых волосах мастера прибавилось седины, под глазами мешки, и весь он обмяк, сник.

— Здорово живете, — проговорил глухим голосом. Не перекрестившись, опустился на лавку, сумрачно глянул на Бориску.

— По миру пустило нас водополье. Намедни был приказчик с подворья. Подавай, грит, суда либо задаток верни… — Дементий выжидающе замолчал, нахмурил брови.

Бориска, не подымая головы, стругал топорище. Ему и без Дементьевых слов было ясно, что придется до осени жить впроголодь.

Закашлялся, заплакал Степанушка, и кашель этот болью отозвался в сердце у Бориски. Той бурной ночью застудился парнишка, лечить его надо, да кто станет лечить даром.

Прошлепали по лестнице босые ноги, и в светелку ворвалась Милка, подхватила ребенка, стала укачивать, успокаивать.

— Захворал парень-то? — спросил Денисов и опять не дождался ответа. Ну что вы словно мертвяки! Языки поотсыхали?

— Да не ори ты, леший! — огрызнулась Милка. — Хворое дитё. Аль оглох? Я и то внизу у печи заслышала.

Денисов виновато шмыгнул носом, поскреб в затылке.

— Эх, жизня! За едину ночь нищими стали, тетка твоя мать. Приказчик, сука, за глотку взял, а я еще с вами не расплатился…

Бориска поднялся, отряхнул с порток стружки.

— Будет тебе прибедняться да плакаться. Хоть я и не шибко твоим слезам верю, но скажу: на нет и суда нет. Поеду на Соловки. Там братуха мой сулил помочь, ежели что… А ты, Дементий, уж не откажи, приюти женку с дитем, покуда не вернусь.

— Это можно, — облегченно вздохнул Денисов. Милка же, услыхав Борискины слова, взвилась как подстегнутая.

— Ой, лихо мне! Борюшка, что ты удумал?! Неужто покинешь нас? Ой, беда!

— Ну погоди. Ну тише, — пытался остановить ее Бориска и наконец не выдержал. — Да замолчь! Корней, он такой, коли обещал — сполнит.

— Что ты мелешь, непутевая твоя голова! Дитя едва дышит, огнем горит, а ему хоть бы хны. На Соловки собрался. В экое время нас бросаешь!

— Полно, утихомирься. И без крику тошно, — Бориска обнял ее за плечи. — Степанушку вылечим и поеду. Это уж верно — я упрямый.

Милка уткнулась в тряпье, которым был укутан Степанушка, заплакала горько:

— Как же мы без тебя?..

— Ништо, обыкнешь. Не на смерть еду.

— Ой, не загадывай! Тошнехонько мне, чую, не скоро свидимся.

— А ты не каркай. Другое чуять надо. Жить вон у них будете.

Дементий высморкался в угол, вытер пальцы о полу однорядки, шагнул к порогу.

— Чего там, — проговорил он, — свои люди…

2

В июне на Соловках что днем что ночью — светлынь. В ясную погоду солнце чуть пряталось за лес и спешило подняться, посвежевшее, будто умытое. Начинался день, и длился он семнадцать часов по московскому счету. А потом колокол бил отдачу дневных часов, и наступали ночные, хоть и вовсю светило солнце. С отдачей дневных часов закрывались тяжелые крепостные ворота Соловецкого кремля, и до благовеста обитель отрешалась от мира: не было для нее ни неба, ни моря, протекала за непробиваемыми стенами своя таинственная жизнь…

Один за другим лязгали, задвигались воротные запоры, когда лодья, на которой ехал Бориска, подходила к причалу.

Лодья привезла много богомольцев, и в заборнице было душно и тесно. Бориска, забрав тулупчик, пошел вздремнуть на берег: вечер выдался теплый. Удобное место нашлось под Прядильной башней в молодом березовом вакорнике. Раскинув тулупчик, Бориска лег на спину, заложил руки за голову. Сон не шел. Сначала нахлынули думы об оставленной семье, о том, что Степушка, слава богу, поправился… Вспомнилось детство — родной дом, родители… Сквозь березовые ветви виднелось зеленоватое небо и в нем тонкое облачко и одинокая чайка, легкая, невесомая. Неподалеку глухо шумела в мельничных колесах вода, доносилась песня.

На лодье послышалась перебранка, и песня смолкла. Словно передразнивая людей, за Вороньим островом всполошились, загалдели чайки. Бориска повернулся на бок. Что-то кольнуло под ребро. Сунул руку за пазуху вспомнил: ладанка! Перед отъездом повесила Милка на шею рядом с крестиком серебряную коробочку с резным образом богоматери на крышке и помянула, что досталась ладанка от бабки…

Внезапно рядом послышались приглушенные голоса, доносились они из бойницы первого яруса, и среди них явственно прозвучал голос Корнея. Приподнявшись, Бориска прислушался.

— …Отца Германа не будет: слаб еще от побоев.

— Дернуло его не вовремя отслужить по новым богослужебникам. Однако ты, Евфимий, здесь.

— Мне что, — пророкотал зычный бас, — у нас, архидьяконов, кожа дубленая.

— Потише, чай, не на молебне.

— Ох, мнится мне, добром сие не кончится.

— Не кликай беду, Феофан. Сколько братьев удалось уговорить?

— С десяток послушников да служек пяток.

— Не густо… Что с челобитной?

— Отец Герман у себя сховал, а надо бы уж отправить патриарху. Время торопит.

— Не по душе мне нрав отца Варфоломея. В любимцах у архимандрита ходит и живет уж больно незазорно, пьяного питья в рот не берет.

— Что из тою! Я тож не пью. За отца Варфоломея не боись, ведаю о нем лишь добро — не зря под его началом был.

— Ты, Феофан, в обители без году неделя, ручаться тебе за кого-либо рано.

— Обижаешь, Корней.

— Держи ухо востро, брат. Завтра соберешь остатние подписи к челобитной… Тише! Никак шаги…

Голоса смолкли.

«Видно, не расходится у Корнея слово с делом. Но заварил кашу братуха! Как бы голову не сломил, — думал Бориска. — Куда прет, чего ищет? Делать, что ли, ему нечего, кроме как гусей дразнить. Побывал бы в моей шкуре, не то бы запел. И единомышленники его тоже, видать, не краше: с жиру бесятся, друг на дружку изветничают… Да разве можно с имущими силу спорить? С сильным не борись, с богатым не судись. Добром надо, добром. На добро-то что зверь, что человек — завсегда отзывчивы. Ладом да миром горы повернешь, а бунтом все загубишь и сам пропадешь. Эх, люди…»

Бориска пробудился с первым ударом колокола. Звонили к благовесту. Распахнулись Святые ворота, и в город потянулись богомольцы. Нищие были тут как тут, канючили:

— Во имя спасителя Исуса Христа подайте, хрещеные!

Глядя на них, Бориска подумал, что впору самому милостыню просить, прикинуться калекой, язык вывалить, глаза вывернуть, — потому как в одном кармане вошь на аркане, в другом — блоха на цепи. Отпихивая тянущиеся к нему худые грязные руки, он чуть не бегом миновал ворота и направился к монастырским кельям, где жил Корней. Несмотря на ранний час, двор был полон народу. Почему-то никто не шел в храмы. Собирались кучками, оживленно переговаривались. Суетились, шныряли по двору служки, растерянно пожимали плечами прибывшие богомольцы.

Около трапезной собралась большая толпа. Бориска подошел ближе. Черные рясы перемешались с мирскими кафтанами, однорядками[93], азямами. Тут уже вовсю спорили, кричали, брали друг друга за грудки.

— …А те книги печатные, что патриарх прислал, почто упрятали?

— Честь не дают, в сундуках держат!

— Видно, худое в них написано, потому и не дают.

— Коли худое, так объяви, в чем оно состоит!

— Нам никонианство опостылело, новых служб не хотим!

— Зазорно соловецким монасям веру менять! От Соловков православие истинное, дети мои…

— Чем новая служба худа? Отец Герман отслужил — и вовсе в ней недобра нет.

— Всыпали ему за ересь, и поделом!

— А кто по новой службе плачется? Ну-ко, объявись!

Толпа волновалась, обрастала любопытными.

На колокольне ударил, сотрясая воздух, большой колокол, гул голосов на минуту смолк, потом весь двор пришел в движение, люди забегали, как муравьи.

— Собор! Большой собор!

Толпа хлынула к дверям трапезной. Бориска, подхваченный людским потоком, не противился, не старался вырваться: на соборе, верно, будет Корней — искать не надо.

В трапезной толпа расплескалась надвое: в одной стороне чернецы, в другой — миряне Бориску сжали, но он подвигал плечами, стало посвободнее.

— Чаво распихался? — пробасил кто-то сзади.

Бориска оглянулся, увидел рыжебородого мужика, вспомнил чеботную палату и мастерового в окне, Сидора Хломыгу. Тот тоже признал помора:

— Здорово, детина!

— Здравствуй и ты!

— Давно ли ты в святом месте, слуга Неронова?

— Вчерась приехал… А Неронову я не служу. Пошто собор-то?

— Доподлинно не ведаю, да поглядим. Вон архимандрит идет.

Отец Илья, худой, бледный и возбужденный, опираясь на посох, прошел к своему месту, благословил братию, потом — мирян, подал знак рукой. Все, кто смог, разместились на лавках.

Архимандрит положил обе руки на посох, остался стоять. Шум утих. Стало слышно, как за открытым окном чвиркают воробьи, гуркают на карнизах голуби. Кто-то тяжело вздохнул.

Бориска нашел глазами брата. Корней стоял неподалеку от настоятеля, прислонясь спиной к простенку между окнами и скрестив на груди руки. Недобрый взгляд его был устремлен на архимандрита.

По правую руку настоятеля сидел знакомый пегобородый старец с прищуренным глазом и беспокойно поглядывал по сторонам. Слева горбился другой, изредка поглаживая пышную бороду.

Настоятель с печалью во взоре заговорил негромко:

— Братия во Христе, миряне и богомольцы, чада мои, пробил час. Боле нет сил молчать, надобно спасать души.

Собор заволновался, задвигался. Отец Илья поднял руку, в глазах стояли слезы:

— Грядут, чада мои, тяжкие времена, понеже восстали новые учителя, и они же нас от веры православной и от преданий отеческих отвращают, — голос настоятеля крепчал, — велят нам служить на ляцких крыжах[94], по новым служебникам, кои неведомо откуда взялись.

— Взялись знамо откуда, с Иверской! — загремел по трапезной голос могучего чернеца. — А почто те книги прячете, то нам неведомо.

— Архидьякон Евфимий, — шепнул Сидор, — ухитрился службу по-новому справить. Наказан был.

— …Коли скрывают, — гремел Евфимий, — знать, нечисто что-то. Обскажи, отец архимандрит, люди зело любопытствуют.

Настоятель пронзительно глянул из-под бровей ни архидьякона, но в следующий миг лицо и взгляд его вновь стали печальными:

— Чада мои! Всех еретиков от века ереси собраны в новые книги. Не мало чего сатанинского понаписано в них. Верьте мне, братия, сам чел, ведаю. Нашу веру вам в руки отдаю, решайте сами, как быть дальше…

— А кому сие выгодно? — звонко выкрикнул Корней.

Отец Илья сверкнул глазами, тихо сказал:

— Речи крестоотступника слышу, ибо нет в вере выгоды. У всех еретиков женская слабость: якоже блудница желает всякого осквернить, тако еретик с товарыщи тщится перемазать всех сквернами любодеяния своего. Негоже, свидетельствуя о Христе Исусе, господе нашем, глаголить про выгоду.

По трапезной пробежал ропот.

— Верно бает монах. Почему не кажут служебников?

— Осенью привезли после Покрова — до сих пор бог весть где хоронятся.

— А и добро, что прячут. Неча сатанинской ересью прельщаться.

— Еще неведомо, есть ли в них ересь!

Пегобородый старец привстал с места — один глаз вовсе закрылся, другой глядит поверх голов:

— Так-то вы, самовольные отметники[95], бога боитесь! Зрите ли сами, что сотворяете? Всю поднебесную прелесть погибельную таковыми речами умножаете.

Справа и слева полетели негодующие вопли:

— Так, отец Герасим, истинно так!

— Нам латинских служб не надобно!

— Причащаться от них не хотим и не станем. Не емлем чину еретического!

Повскакивали с мест, гвалт поднялся — хоть святых выноси. Затрещало сукно на рясах, полетели на кирпичный пол скуфьи, мурмолки, кто-то злобно матерился во весь голос.

— Чада мои, братия! — восклицал архимандрит, вздевая длани.

Его кое-как послушались. Один священник в фелони[96] выбрался на середину, протянул руки к архимандриту:

— Владыка, и вы, братия, будем же служить по старым служебникам, по которым учились и привыкли к коим. И по старым-то книгам нам, старикам, очереди недельные держать тяжко, а уж о новых и говорить нечего. Где уж нам, чернецам неприимчивым да косным, ко грамоте ненавычным, учиться-то заново! Лучше в трудах монастырских пребывати…

— Отец Леонтий, — опять зашептал Хломыга, — его трудиться и батогом не заставишь… А это, — он незаметно кивнул в сторону смуглого с худощавым лицом чернеца, — отец Геронтий, грамотный до чего — страсть!

Чернец окинул взглядом собор:

— Ежели мы, священники, станем служить по новым служебникам, то все вы причастия от нас не принимайте, а нас бросьте псам на растерзание. А коли на отца нашего, архимандрита Илью, придет какая кручина али жестокое повеление, то нам надобно всею братией стоять заодно и ни в чем архимандрита не выдать!

В толпе одобрительно откликнулись:

— Лю-у-бо!

— Ай, добро сказал златоуст наш соловецкой!

Архимандрит кивнул пегобородому старцу. Тот вытянул из-за пазухи свиток, развернул, откашлялся:

— Слушайте, братия и миряне, приговор соборный! «Благоверному и благочестивому и в православии светлосияющему, от небесного царя помазанному в царях всей вселенной, Великому Государю нашему и Великому князю Алексею Михайловичу, всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержцу пишут приговор сей большого собора Соловецкого монастыря соборные старцы, протопопы и попы, и братия вся, и холопы, и сироты твои…»

Нудно читал приговор о непринятии новых богослужебных книг Герасим Фирсов. Бориска глядел на Корнея и поражался бледности его лица. Темные глаза монаха полыхали огнем и были устремлены на старца, сидевшего слева от настоятеля. Старец прикрыл глаза перстами, сидел, не шевелясь, опустив голову.

— Кто это? — толкнул Бориска Хломыгу.

— Отец Варфоломей, соборный старец, иеромонах.

— Лицо почто прячет?

— Должно, студно ему. Слух есть, будто супротив приговора он.

— Что ж не скажет?

Хломыга ничего не ответил.

— «…а Христос Иисус наш, — бубнил Фирсов, — ныне царствует над верными и покоряющимися ему, а над инакомыслящими не царствует совершенно. Тако и мы, смиренные, вдругоряд говорим: новой веры не емлем и рады свой живот положить за предания старые отцов наших и святых чудотворцев и угодников. А в том руки свои к сему приговору приложили».

Откуда-то появились перо, чернильница, песочница.

Отец Илья устало опустился на стул, молвил:

— В соблюдение устава первыми к приговору ставят подписи священнослужители. Подходите, отцы духовные, пишитесь сами и за детей ваших духовных, кои в грамоте немощны, подписи проставляйте.

В трапезной прошелестел шепот и смолк, нависла гнетущая тишина: одно дело глотку драть, другое — подписывать челобитную самому государю.

Зашаркали подошвы по кирпичному полу: поп Геронтий в парчовой фелони, расталкивая других священников, протискивался вперед, не терпелось ему первым подписаться. Но прежде, чем он добрался до стола, иеромонах Варфоломей подтянул приговор и взялся за перо.

— Не по чину, да бог простит. Господи, помяни царя Давида и всю кротость его!

Нагнулся, старательно вывел подпись.

Бориска заметил, как исказилось лицо у Корнея, шевельнулись губы. Один за другим подходили к столу чернецы, крестились, кося взглядом на настоятеля, брали перо. Подписав приговор, отходили в сторону, глядели в землю.

Один священник с суровым лицом, прямой и сухой, твердо сказал:

— Не дело творишь, архимандрит! Вдругоряд под плети лягу, а приговора не подпишу.

— Отец Герман, опамятуйся! — воскликнул Фирсов, подымаясь со стула.

— Стой, Герасим, — настоятель вскинул руку, сжал плечо советника, заговорил, брызгая слюной:

— Срамники! Хотите латинскую службу еретическую служить? — вскочил с места, крикнул так, что все вздрогнули. — Караул, запереть двери! Живых из трапезной не выпускать, покуда не подпишутся!

Бухнула входная дверь, щелкнул засов.

— Мое слово крепко, — заявил настоятель, — быть вам в посечении, смертью погибнете, коли не будет вашей подписи, противцы!

От дверей сквозь толпу, позвякивая оружием, проталкивались к священникам несколько служек.

— Ей-богу, посекут попов. — Хломыга схватил Бориску за запястье. — Ох, святые угодники, быть беде!..

Поп Герман точно пьяный шагнул к столу:

— Ну, архимандрит, зачтется тебе…

У отца Ильи перекосилось лицо:

— На соборе противитесь, и с нами в соединении быть не хотите, да латинские крыжи хвалите! Братия, миряне, чего достоин раб божий, хулящий святой крест?

Толпа всколыхнулась. На лавку, придерживая саблю, вспрыгнул служка Васька, которому Бориска в прошлый раз по уху врезал, ткнул кулаком в сторону отца Германа:

— Достоин анафемы вечной! А уж я ему… — из ножен со свистом вылетел клинок.

— Да что с ним возиться, пометать[97] в воду — и все тут!

Поп Герман чиркнул по бумаге. Перо сломалось. Ему протянули другое. Подписал и бросил перо. На приговоре зачернела клякса. Поведя вокруг тоскливым взором, поп Герман сказал:

— Мне латинский крыж ни к чему, но и бестолочь церковную на молебнах також отрицаю. Закоснели вы в старине, новое вам глаза ест и до скудного ума вашего не доходит. Нам же страшно проклятие святой соборной апостольской церкви, и святейшего патриарха, и всего великого собора, обернувшись к архимандриту, глянул на него в упор, — а твое проклятие нас не страшит. Не дано тебе такой власти ни от бога, ни от святителя. Не можно тебе не только проклинать, но и низвергать.

Неторопливо поправил он на груди фелонь и направился к выходу. И, странно, перед ним расступались. Проходя мимо Васьки, сплюнул под ноги, служка очумело глядел ему вслед. За отцом Германом двинулись еще несколько священников и рядовых монахов, торопливо поставивших подписи. Последним шел Корней, на нем лица не было.

К столу подходили другие чернецы, кланяясь архимандриту, выводили подписи за себя, за детей духовных, за больничную братию.

Отец Илья сидел насупившись, зорко следил за каждым, и взор его был угрюм и темен…

3

Над Белой башней повисло маленькое злое солнце. Откуда-то тянуло гарью. Было знойно, пыльно и душно. «Быть грозе», — подумал Бориска и, увидев, что Корней уже проходит Святые ворота, бросился за ним.

Выйдя из крепости, Корней свернул к часовне, белевшей на берегу бухты, и Бориска решился окликнуть брата. Тот в недоумении остановился.

— Ты… — молвил и, помолчав, спросил: — Был там?

Бориска понял, кивнул головой.

— Так-то, братуха, — ноздри у Корнея раздувались, лицо было мрачным.

— Бросил бы ты эту затею, — проговорил Бориска, — живи тихо…

— Дурак! — оборвал его старший. На губах появилась вымученная улыбка. Он положил руку на Борискино плечо.

— Прости, братуха. Не в себе я.

Они побрели к часовне. Корней толкнул дверь, сбитую из толстых скрепленных коваными жиковинами[98] досок, и первым вошел в небольшое, пахнущее сыростью помещение.

На полках по всем стенам стояли иконы старых[99] и вторых[100] писем. Штилистовые[101] и средние иконы старых писем резко отличались от других обилием зеленого света, красочным фоном и четкими тенями. Их было много наверное, часовня давно выстроена, может быть, еще во время игумена Филиппа, — стояли тут иконы в серебряных ризах с подвешенными пеленами, парчовыми и бархатными, перед ними в тяжелых подсвечниках — пудовые свечи. С потолка свисало паникадило[102] с репьями, перьями и витыми усами на бронзовых цепях.

— Посидим, — произнес Корней опускаясь на истертые каменные ступени. Зачем приехал?

Бориска сбивчиво рассказал про свои мытарства, лишь умолчал о жене и сыне — постеснялся. Корней, казалось, не слышал брата. Не отрываясь, глядел он в узкое решетчатое оконце, и Бориска вконец сбился, кончил кое-как. Зря он сюда приехал: братухе не до него, своих дел по горло.

— Ты мне брат родной, — молвил Корней, не поворачивая головы, — от одной матери мы, одним молоком вскормлены. Не должно быть промеж нас ни стены, ни розни. Я тебя выручу, но и ты помоги мне.

— Спаси бог, братуха, говори — сполню.

— Зрел, что седни в трапезной творилось?

— Все видел. Шумел на вас архимандрит и верно шумел: нечего зря народ мутить. Без того тошно. Звезды хвостатые на небе появляются. Пропадем с вашей верой никонианской.

Корней криво усмехнулся, поглядел на брата с сожалением:

— Тебе ли судить о правоте веры.

— А что? Мастер лодейный Дементий сказывал, что до Соборного Уложения жить было сносно, ныне же дыхнуть не дают.

— Так ведь не Никон же Уложение утвердил, до него бояре старались. Патриарх нынче как раз хулит законы поносными словами, о народе печалится.

— Кто его знает, я с ним беседу не вел.

Помолчали.

— Не могу я в толк взять, — проговорил Бориска, — для чего запонадобилось тебе в эту свару лезть.

— Нашу говорю в келье помнишь?

— А то… Не каждый день ноне видимся.

— Так еще слушай, может, поймешь. Старцы наши соборные, иеромонахи да приказчики нынче словно белены объелись: глядя на архимандрита, устав ни во что не ставят, опиваются и объедаются в пост и не в пост. Приметил Фирсова, того пегобородого, который десную от настоятеля сидел? Всем ведомо, какой он бражник и мошенник, да молчат, потому что весь черный собор таков. Александр Стукалов, будучи приказчиком в Лямецком уезде, прихоти своей ради мужика на огне жег. Отцы Дионисий да Евдоким на отводе дел в усолье друг друга так обсчитали, что до сих пор не могут разобраться, кто же внакладе остался. В великий пост на наши трапезные столы, окромя как в четверток, субботу да воскресенье, выдают обедишки пустые, в другие дни и вовсе голодом морят: черный хлеб едим с соленым грибом. А в кельях старцы скоромное жрут, пиво хлещут и опосля в непотребном виде по городу шляются. Думал я, что трезвенник Варфоломей — честный человек. Ныне убедился — иуда он: втерся к нам, насулил всякого и предал седни.

Бориска пораженный молчал: вон, оказывается, какие дела творятся под сенью монастырской, не станет же врать братуха.

— О преступлении устава писал им Никон и грозил страшно, да патриарх далеко. Они его не слушают и нам, рядовой братии, рты затыкают. Чуть что епитимья, а то и батоги или плети, тюрьма тож бывает.

— Опять говорю, ушел бы ты.

— Эх, Бориска! Чую в себе силы, могу большое хозяйство вести дельно и толково. В миру оного не добьешься. Там нужны большие деньги, знакомцы, иначе, не успеешь оглянуться, съедят и костей не оставят.

— Так ведь из одного дерева и икона и лопата.

— Верно. Однако по усольям иной раз посылают и таких приказчиков: по образу — Никола, по усу — Илья, а по уму — свинья. Вместо дохода один разор приносят, радеют о своем чреве, на крестьян плюют.

— Бог-то видит.

— Бог один, а нас тьма тем[103]. Где ему за всеми усмотреть. Будем бить челом патриарху. А ты, братуха, окажи милость, свези Никону челобитную, передай из рук в руки. Иному доверить трудно.

Бориска такого оборота не ждал.

— Бона как обернулось. В Москву, стало быть. А вдруг упрячет меня патриарх в тюрьму…

— За что же? Ты не изветчик, лишь наказ сполняешь. Да о том, что мы братья, никому не говори.

— Опасно, брат.

— Не опасно только дома на печи, да и то угореть можно. Чего тебе бояться? Силой бог не обидел, ума тоже хватает. Москву поглядишь, потом обскажешь, как там, в Москве-то. Коли все слава богу будет и я выйду в приказчики, то возьму тебя в службу. Станешь жить как у Христа за пазухой.

Бориска замялся.

— Мне бы работу какую…

— Это и есть первая работа. Получишь за нее больше, чем твой лодейный мастер за то же время.

Над головой грянуло, прокатилось эхом по округе. Крупные капли дождя стегнули по вагалицам. Потемнело. Сквозь низкие тучи едва проглядывало солнце, как налитый кровью глаз.

Бориска был в смятении. «Отказаться, значит, поддержки от братухи не видать. Он, конечно, даст взаймы, не откажет, но просить сейчас стыдно. А ежели дать согласие, то бог знает, как обернется поездка в Москву и останется ли голова на плечах. Незадача! И все же, видно, ехать надо: Милка с дитем голодом сидят, братуха помочь просит. Эх, волков бояться — в лес не ходить!»

— Ладно, — сказал Бориска, — давай челобитную.

— Пожди маленько, — Корней встал, прислушался.

На улице зашаркали шаги, дверь распахнулась, и на пороге появились несколько монахов. В одном из них Бориска узнал попа Германа. Чернецы, увидев мирянина, в нерешительности остановились.

Корней успокоил их:

— Входите, сей человек наш.

Чернецы вошли в часовню, оставляя на ступенях, на полу грязные мокрые следы. Отец Герман сказал:

— Обещал ты, брат Корней, сыскать человека, коего можно без опаски отправить с челобитной.

— Вот он, — Корней указал на Бориску, — дойдет хоть до турской земли.

— До турской не надобно. Челобитную переписали, добавили, что седни было. Чту, слушайте пристрастно: «Великому солнцу сияющему, пресветлому богомольцу и преосвященному Никону бьют челом и извещают богомольцы твои, Соловецкого монастыря попы Виталий, Кирилл, Садоф, Никон, Спиридон и Герман, на архимандрита Илью и его советников. В прошлом году присланы в Соловецкий монастырь служебники твоего государева исправления, архимандрит Илья принял их тайно со своими советниками и, не объявя их никому из нас, положил в казенную палату, и лежат они там другой год непереплетенные. Но когда о них узнали, то стали говорить между собой: для чего это служебников нам не покажут?..»

— Всё так, истинно.

— Писано, как было.

Бориска, слушая отца Германа и видя, как одобрительно качают бородами монахи, думал: «Может, и впрямь недобро замыслил настоятель с соборными старцами. Видать, правду молвит Корней, ишь ведь до чего дошло».

— «…но мы у него служебников просили посмотреть, а он нам и посмотреть не дал. Меня, попа Германа, дважды бил плетьми за то только, что обедню пропел по новым служебникам. Как начали с Руси в монастырь приезжать богомольцы и стали зазирать[104], что в Соловках служат по старым служебникам, то архимандрит, услыхав это, вымыслил новый приговор, уже не тайно, а объявил братии, что отнюдь нынешних служебников не принимать, а нам, всей братии, за архимандрита стоять. Написав приговор, собрал он всю братию в трапезу на большой черный собор. Случилось в то время богомольцев немало из разных городов, и произошел шум великий…»

— Все верно, отец Герман.

— Лжи в челобитной нету.

— О вотчине писал ли?

— Писано и о вотчине. «Да и все Поморье он, архимандрит, утверждает, по волостям монастырским и по усольям заказывает, чтоб отнюдь новых служебников не принимали. Мы к такому приговору рук прикладывать не хотели, так на нас архимандрит закричал со своими советниками, как дикие звери… Живых де не выпустим из трапезы! Мы послушались и приложили руки».

Отец Герман умолк, свернул столбец в трубочку, перевязал шнурком, протянул Бориске:

— Как тебя звать, раб божий?

— Бориской.

— Братья, станем ежедень молиться о здравии Бориса. Дай благословлю тебя, детина. А теперь — с богом! Оружен ли ты?

— Не, и не надо мне оружия, пойду богомольцем.

— Добро! Деньги вот на дорогу. И деньги, и челобитную спрячь подале, чтобы поближе взять. Сполнишь наказ, господь тебе воздаст! Прощай. Мы уходим.

Бориска был как во сне. Голос попа Германа звучал властно, перечить не моги, все едино без пользы… Когда Бориска распахнул на груди азям, пряча бумагу с кисой, один из чернецов уставился на ладанку, висевшую у помора на шее.

— Откуда у тебя эта ладанка? — спросил он.

Отвечать не хотелось, да и нельзя было: он ничего не говорил Корнею о семье. Бориска промолчал, запахнул азям, затянул потуже пояс.

— Что привязался к человеку, Феофан? — сказал Корней. — Иди, брат, иди, не заставляй отца Германа ждать.

Феофан пристально глянул на Бориску нагловатыми водянистыми глазами и пошел к выходу. У двери оглянулся:

— Родом-то из каких мест?

— Корнею земляк.

Чернец недоверчиво покачал головой, скрипнул дверью.

Когда братья остались вдвоем, Корней, взяв Бориску за плечи, повернул его к себе.

— Феофан пришел в монастырь из Холмогор. Ты ведь жил там, и ладанки этой в тот приезд у тебя не было.

Бориска обнял брата:

— Когда-нибудь расскажу про ладанку. Прощай, братуха! Доставлю вашу челобитную.

— Я верю. Храни тебя господь!

Уже в дверях Бориска спросил:

— Как того Феофана в миру звали?

Корней ответил:

— Федькой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СОЛЬ ЗЕМНАЯ

Глава первая

1

Долог путь от Белого моря до Москвы белокаменной. Каргопольский обоз, к которому пристал Бориска, двигался по древнему, проторенному новгородцами, исхоженному поморами торговому тракту. Скрипел обоз тележными колесами в дремучих лесах, чавкал по грязи моховых болот, катил вдоль берегов леших озер, плыл по Онеге-реке, бурливой и порожистой. Версты, версты… Мерились они, бесконечные, не полосатыми столбами, не дощечками с цифирью — знали путники, коли показалась изба Мокейки Дрючка, стало быть, отмахали от Кривого урочища десять верст, а минуют Дикое болото, значит, до заимки Будилки-охотника рукой подать — всего-навсего тридцать четыре версты. По дороге попадалось дичины всякой: пестовала птица своих птенцов, зверь — детенышей. Учуяв человека, звери со всех ног убегали в спасительную чащобу, да никто за ними не охотился — не подошло время. Зато на людей набрасывались тучи гнуса, и не было от него спасу ни днем, ни ночью.

Везли каргопольцы соль в рогожах с соловецких варниц и всю дорогу подсчитывали, какую корысть получат от продажи ее белозерцам да вологжанам. Сами деньгу немалую платили и продавать будут лишь за серебро с малой толикой меди. Не брать-то медь нельзя — живо в съезжую поволокут, а возьмешь маленько — и расспросных речей избежать можно…

В Каргополе распростился Бориска с обозниками, побрел искать попутчиков до Москвы либо, на худой конец, до Вологды. Одному пускаться в путь было опасно: озоровали по тракту лихие люди, не щадили ни купца, ни нищего…

От набегов воровских людей и неприятеля построен в Каргополе город деревянный с девятью башнями. Крепко рублены те башни, особливо Троицкая да Воскресенская, венцы выложены осьмериком, плотно посажены.

На берегу Онеги-реки грузно утвердился на века собор Рождества Христова. С высоты его во все стороны просматривается заонежская даль.

Бориска постоял на берегу, поглядел на сизые волны Онеги, вспомнил Ивана Исаича Болотникова, о котором слыхивал от своих родителей. Где-то здесь стрелецкий бердыш столкнул в прорубь человека, которого боялся сам царь…

На торговой площади, возле собора, где по понедельникам шумит торжище, сегодня тихо. Видно, придется бродить по городу да искать пристанища. Огляделся Бориска, увидел: выкатила из переулка телега, затарахтела колесами, за ней — другая, третья… В передней на груде пустых мешков сидел мужик в расстегнутом плисовом кафтане. Лицо у мужика тощее и злое, долгий нос на сторону сворочен, как кочерга. В других телегах — кули, бочонки, рогожи, на полвоза в каждой, правят мужики сумрачные, рослые, в длинных посконных рубахах и лаптях.

— Куда путь держите, православные, не на Москву ли? — окликнул их Бориска.

— А тебе что? — ни с того ни с сего взъелся кривоносый возница.

— Возьмите с собой, Христа ради.

— Бог подаст, — бросил через плечо мужик, проезжая мимо.

Бориска забежал вперед.

— Да что вы, некрещеные, что ли? Возьмите! Авось пригожусь.

У возницы совсем исказилось лицо, он взмахнул кнутом, заорал:

— Уйди с дороги, ожгу!

«Ну и люди, чисто собаки!» — Бориска отступил, пропуская телегу.

Последним трясся одноглазый старик в надвинутом на брови рваном треухе. Он молча кивнул Бориске: садись, мол. Не раздумывая, помор вскочил на телегу.

— Спаси тя бог! Имени не знаю.

— Антипком зовут. До Москвы, значит, шагашь?

— Туда, дед.

— И откеда?

— Ходил на поклон к Зосимовой обители, наказ родительский сполнял. Теперя домой ворочаюсь.

Дед Антипка обшарил его единственным слезящимся глазом.

— Доброе дело совершил, паря, доброе. Как там Соловки-то, крепко стоят?

— Как стоят? — не понял Бориска.

— В вере православной, вестимо.

— А-а, крепко. Даже твердо!

— Ну и слава богу! — старик перекрестился двуперстно. — Сильна, стало быть, заступа наша.

— Кривоносый-то у вас на первой телеге больно злющий, — сказал Бориска, — лаял меня ни за что ни про что.

Старик рассмеялся коротким хрипловатым смешком:

— С него станется! Купец это, Рытов Харитон. Клюнет его жареный петух, так он хоть кого обматерит, не убоится.

— Не удалось дело какое?

— Не удалось, паря. Поехал наш Рытов хлеб покупать. А хлеба-то тю-тю! — ни привозного, ни здешнего. Который и продавали, так по двойной цене. Два лета назад стоил он пятнадцать алтын за четверть, а ноне ту же меру по тридцать продают. Во как! Погодка стоит — видал? — все пожухло, урожаю в этом году не быть… А Харитон-то ошалел вовсе: корысти никакой с торгу не емлет, один разор. Сейчас в Вологду кинулись, да, по моему разумению, башку он начисто потерял. Где это видано, чтоб в Вологде хлеб дешевле каргопольского был? Лошадей только морим. Д-да-а! Насидимся сейгод на мякине.

Обоз выехал из города, запылил по тракту, а старик, обрадовавшись собеседнику, говорил без умолку.

— …вот и мыслю я, от чего это вдруг деньги медные пошли. Ну копейка там али денежка — куда ни шло, в оборот пойдут. А рубль? Отковали экой агромадный: уронишь на ногу — так и нога прочь. Рази ж он с серебряным на одну доску встанет? И все от Никона, прах его забери. Извратил православие — тут все и началось. Нашему брату вовсе житья не стало. Бывало, на серебряный-то рубль чего не накупляшь! А на медный? Шиш! Чарки не изопьешь. Целовальники, сукины дети, медных денег не берут, подавай им серебро. А где я его возьму? У меня и меди-то кот наплакал. Я вот, старик, говорю: добром такая житуха не кончится. Звереет народ. Друг другу глотки готовые перервать.

У Бориски занемела нога. Поворачиваясь, он уперся ладонями в мешки и ощутил длинный твердый предмет. Потянул на свет — самопал! Видно, не шутя баяли каргопольцы, что озоруют по дорогам лихие, — дед и тот с ручницей ездит.

Тихо пришла белая ночь с лесным шелестом и комариным звоном, скрасила тени, и, казалось, редкий ельник стоит теперь вдоль тракта сплошной стеной.

Бориска отчаянно бился с гнусиной и завидовал вознице. Кожа на лице, шее, руках старика была такой жесткой, такой дубленой, что ее не мог пробить ни один комариный хобот. А еще дед Антипка закурил трубку. Впервые в жизни видел Бориска, как курят, и удивлялся. Дед Антипка был весь в дыму, и комары, удвоив силы, ринулись на Бориску. Он зарычал, с головой закутался в тулупчик. Под тулупчиком было душно, но зато это спасало от гнуса. «Бог с ней, с духотой, не помру», — подумал он… А потом к нему подсела Милка и стала кормить грудью Степушку. У парня ноги до земли, а он титьку сосет. Бориска рассердился, Милка же отвечает: «Ты не сюда смотри, на двор погляди: худо на дворе-то». Хочет Бориска выглянуть за дверь, а она не поддается, и уж на улице грохочет что-то, гремит… Бориска сорвал с головы тулупчик, и его на миг оглушила ружейная пальба. Телега неслась, подпрыгивая на корневищах, ухала в колдобины, моталась из стороны в сторону. Дед Антипка, стоя на широко расставленных коленях, целился из самопала поверх Борискиной головы. Помор едва успел согнуться, как грохнул выстрел.

— Ах, разбойники, ах, тати окаянные! — бормотал дед Антипка, заталкивая в ствол здоровенный кусок свинца.

Бориска глянул назад. Следом за ними бежали страшные на вид люди в черных лохмотьях и размахивали кистенями и рогатинами. В это время дорога свернула в сторону, преследователи пропали за поворотом. Впереди на узкой тропе в беспорядке сгрудились возы, лошадь встала на дыбы, правые колеса въехали в канаву, телега наклонилась — и Бориска с дедом Антипкой выкатились на мягкий мох. Обоз полыхал огнем самопалов, раздавались истошные вопли.

Пока Бориска подымал деда, пока искали самопал, пули и порох, появились преследователи и с криками устремились к ним. У деда Антипки задрожали руки — порох высыпался. Бориска выхватил у него самопал, взялся за ствол: «Ну, держитесь, лихие!»

Первым на него наскочил, крутя кистенем, долговязый и лохматый мужик, сквозь прорехи в рубахе заметил Бориска болтающийся крестик на шнурке. Наверное, этот крестик заставил помора изменить свое решение. Он перекинул самопал в левую руку и, быстро сунувшись долговязому под мышку, легко отшвырнул его в сторону. Но другого, коренастого и широкоплечего, Бориска так ударил самопалом, что сломался приклад. Разбойник без звука рухнул в пыль. Третий, совсем сосунок, потихоньку пятился, неумело держал перед собой длинную рогатину. Бориска пошел на него.

— Не подходи! — завизжал парень. — Ой, не подходи — порешу! — А у самого тряслись руки.

Бориска стукнул ружьем по рогатине, и парень, охнув, выронил ее. Из ельника, бранясь последними словами, выбирался долговязый, но Бориске уже не хотелось драться.

Пальба смолкла, и раздался голос купца Рытова:

— Эй, все целы?

— Уходите! — сказал Бориска разбойникам. — Да бегите же, дураки!

Разбойники, переглянувшись, нырнули в чащу и бесшумно исчезли.

— Это ты добро сделал, что отпустил их, — произнес дед Антипка, повесили бы сейчас «голубков».

К ним подбежали Харитон Рытов и другие возницы.

— Сколько убили? — Купец увидел Бориску: — А-а, ты здесь оказался.

— Со мной ехал от Каргополя, — ответил за него дед Антипка.

Глаза Рытова недоверчиво полоснули по Бориске.

— Самопал сломали, курьи головы! — он склонился над лежащим в пыли разбойником: — Ну и ну! Кто ж его так?

— Да вот, богомолец, — дед Антипка указал на Бориску.

Купец выпрямился, еще раз цепко оглядел помора:

— Удар у тебя — ой-ой-ой! Чем же ты его саданул?

Бориска молча протянул сломанный самопал.

— Да-а… Весь черепок раздробил. Силища у тебя, брат…

Бориске было нехорошо. Вызволяя телегу из канавы, он старался не глядеть на убитого. Купец велел бросить тело в лес, но сердобольные мужики похоронили его православным обычаем: чай, тоже человек, даром что лихой.

«Худо я жить начинаю, — думал Бориска, трясясь в телеге, — человека загубил. Жил он себе, жил и вдруг перестал. Кем он был? Ведь не всю жизнь в лихих обретался. Может, и семья где есть, а я его…» У Бориски и в мыслях не осталось, что разбойник мог его убить. Он казнился тем, что поневоле стал убийцей, и всю дорогу мучился и каялся в содеянном.

2

Расставшись в Вологде с дедом Антипкой, Бориска отправился в Москву с богомольцами. Толпа была немалая: старики, мужики, бабы и девки тащились кто в белокаменную, кто в Сергиеву лавру.

Стояла невыносимая жара. Трава побурела, хлеб горел на корню. Прошел день пресвятой богородицы Казанской — самое время жать, а жать-то нечего. Слабый горячий ветерок гнал по полям горькую пыль…

Чем дальше шли, тем больше встречалось хмурых неразговорчивых жителей, недобрыми взглядами провожали они богомольцев. По вечерам у деревенских околиц не было слышно песен, не водились хороводы. Ночевать богомольцев не пускали. Деревни и села словно вымерли, обезлюдели, даже собачьего лая не слышно было. На ночлег приходилось располагаться в чистом поле, на лесных полянках. Вставали с солнцем. Дорога тянулась по луговинам, косогорам, лесам, перешагивала через обмелевшие реки и речушки. Поля были напоены пряным духом разнотравья, а в лесу стоял крепкий запах смолы. Иногда явственно пахло гарью: от великой суши горели леса, торфяные болота…

В чаще тревожно и звонко кричали незримые пичуги, а однажды услыхали путники вороний грай. Подошли ближе, увидели: висит на дубовом суку труп человека и над ним черно от ворон. Лица удавленника не разглядеть — все исклевано, руки назад заломлены, скручены толстой веревкой, и сам он, длинный-предлинный, синими пальцами ног почти касается земли. Тать лесной. В ужасе закрестились богомольцы и поспешили покинуть страшное место. Едва вышли на лесную опушку, навстречу из густого орешника высунулась лошадиная морда, фыркнула, прянула ушами и сказала:

— Эй, что за люди?

Богомольцы обомлели. Тут лошадь сделала шаг вперед, и взорам странников предстал дородный детина, сидящий верхом: глазки заплывшие, бородища распушена на груди, суконный кафтан перепоясан тонким ремешком, на голове потрепанная мурмолка. Сидел он в седле плотно, словно приколоченный.

— Ну, чего молчите? — гаркнул он сиплым голосом.

— С Вологды, милай, на богомолье идем, — ответил старшой, согнутый в дугу старикашка (ему и кланяться не надо было, навек в поклоне застыл).

— «На богомолье», — передразнил его всадник, — много тут шляется вашего брата. Я вологодских ведаю: на устах мед, а в сапоге нож. — Детина тронул поводья и выехал из зарослей. — А не видали близко крестьян с телегами?

— Нет, милай, не видели. Окромя татя казненного никого не зрели.

Окинув острым взглядом толпу, всадник повернул было коня, но в этот миг увидел что-то далеко в поле. Он оглушительно свистнул, раздался топот копыт, и на опушку вылетели еще четверо конных.

— Вон они! — заорал детина, тыча рукой.

Обдав странников острым запахом лошадиного пота, всадники пронеслись мимо — за своим вожаком. Следом устремились снедаемые любопытством богомольцы.

С бугра стало видно: по дороге, вьющейся в низкорослой поникшей ржи, пылили две телеги, сидящие в них люди, судя по одежде, крестьяне, безостановочно лупили лошадей кнутами, стараясь уйти от погони. Да где там! Пятеро конников со свистом и улюлюканьем неслись, как стрелы, мелькали, взметываясь, черные ниточки плетей.

— Догонють, как пить дать догонють, — проговорил скрюченный старик.

Передний всадник, тот самый детина, поравнялся с задней телегой и, не останавливаясь, начал хлестать возницу плетью. Четверо других, обогнав первую телегу, остановили ее и тоже принялись орудовать плетьми. До странников донеслись отчаянные вопли, ругань. Потом возниц связали, бросили в повозки, и малый обоз тронулся в обратном направлении.

Когда обоз был совсем близко, из лесу выехали верхами еще несколько человек. Один из них, маленького росту, щуплый и сухой, неторопливо приблизился к передней телеге.

— Попался, дошляга, — прошепелявил он, склоняясь над связанным, теперь доподлинно выведаю, у кого хлебушко куплял.

Крестьянин приподнял голову — через все лицо пробегал багровый вспухший рубец.

— Ты, староста, еси волк поганый. У кого хлеб купил, того не скажу. Не хочу, чтобы ты, выродок, глумился над добрыми людьми, которые моих детей пожалели.

— У-у, стерва, скажешь! — староста взмахнул плетью, но конь, испугавшись ременного свиста, отпрянул в сторону, и плеть ударила по оглобле.

— На боярский двор их! — крикнул староста, едва сдерживая горячего жеребца.

— Вона как с хлебом-то нонче, — молвил старик-богомолец, — с голоду дохни, а купить у суседей не смей.

— Да разве можно так с людьми обращаться! — негодующе воскликнул Бориска. — Неужто на этих волков и управы нет?

— И-и, милай, обычай старше закона. Плакали крестьянские денежки, отнимут хлебушек. А пожалуются, так и вдругорядь достанется…

Незадолго до Москвы повстречали на ямy[105], где проезжие меняли лошадей, запыленного московского гонца со страшной и непонятной вестью. Стуча зубами о край бадьи, обжигаясь, гонец жадно глотал ледяную воду и бросал короткие странные слова:

— Патриарх Никон из церкви ушел… Клобук черный надел… Мантию…

Над его распахнутым воротом дергался заросший сивым волосом кадык, струйки воды расплывались черными пятнами на кафтане.

Гонца слушали, разинув рты.

— Господи, да на кого же он нас, сирых, оставил?

— Теперича уж верно — всем пропасть.

— Догосударился патриарх, довеличался.

— Кто ж у церкви ныне, добрый человек?

Гонцу подвели свежего коня. Он сунул ногу в стремя, упал животом в седло, крикнул:

— Питирим Крутицкий, вот кто! Пасись, раздавлю!

Конь с места взял наметом, сверкнули подковы. Нагнув голову, гонец вихрем пролетел под тесовой кровлей ворот.

Бориска забеспокоился: челобитная была написана на имя Никона. Коли верить гонцу, нынче все не так стало. Повернуть бы в обрат, но что скажут Корней и другие челобитчики? Они на него надеются. Надо искать способ доставить грамоту…

3

Москва начиналась Скородомом, Земляным городом. Строенный еще патриархом Филаретом, отцом Михаила Федоровича, Скородом был похож на бесконечную гряду холмов, окружающих Москву. Этот земляной вал хорошо защищал от огненного боя: пушечные ядра зарывались в землю, вязли в ней, не причиняя крепости никакого урона. С внешней и внутренней стороны вал опоясывался глубокими рвами. Многие иноземцы, посещавшие Москву, удивлялись простоте и надежности насыпной крепости, длина которой была около тридцати верст.

Войдя в город, Бориска незаметно отстал от богомольцев, углубился в кривые московские улицы и переулки. Что там Каргополь, Вологда! Где тягаться древнему Ярославлю с первопрестольной! Бориска брел, как в лесу, и скоро окончательно заблудился. Большие и малые избы, заборы и изгороди боярских и дворянских домов, церкви и соборы, лавки и мастерские окружали его со всех сторон. Улицы и переулки, переплетаясь, кончались глухими тупиками. Стояла невыносимая вонь от помоев, которые лежали у ворот. Пыль, поднятая копытами лошадей, повозками и телегами, висела в воздухе, не успевая оседать на выщербленную бревенчатую мостовую. Народу было много, шатались больше те, кому приткнуть себя было некуда, да кто смекал стянуть что плохо лежит. У некоторых дворов челядь лузгала семечки, играли в свайку дворовые, задирая прохожих. Зубоскалили нагло: не дай бог пройти молодой женке или девке. Бориску не раз обругали за здорово живешь Он было кулаком погрозил — куда там! — закидали сухими конскими яблоками. Хохот, свист, матерщина… «Ну, народ! Видать, перегрелись на солнце…» Мимо мясных и рыбных лавок он проходил, зажав нос. Жирные синие мухи тучами носились над дохлой собакой — убрать некому. Лавочники лениво зазывали покупателей, и ежели те откликались на их призыв, выскакивали из-за прилавков, тащили к товарам.

Наконец за круглыми чадящими постройками пушечно-литейного двора выросли кремлевские башни. И народу стало гуще. Чаще начали попадаться стрельцы, солдаты, конные и пешие дворяне. У Неглинной суматоха — ловят шиша[106]. Зайцем мечется бедолага, да разве уйдешь! Схватили, замелькали кулаки… Красная площадь как в огне: среди лавочных рядов мельтешат пестрые бабьи сарафаны, жаркие платки. Шумит многоязыким говором Красная площадь, а за ней бурые от пыли стены и башни Кремля.

Бориска двинулся дальше. За речкой Неглинной, тихой и мутной, стены и вовсе были высокие, рыбьими хвостами торчали на них боевые зубцы с бойницами. У башенных ворот — стража, стрельцы, опираясь на бердыши, хмуро посматривали по сторонам.

Над стенами сверкали купола соборов и тянулась к небу высоченная колокольня, которую Борискины спутники поминали Иваном Великим. А на Ризположенской — Троицкой башне под каменным шатром — ух ты! — часы с голубым указным кругом, расписанным золотыми и серебряными звездами с солнцем и луной, по кайме выкованы из меди указные слова. Круг незаметно вращался, над ним — неподвижная звезда с лучом для отсчета времени…

Бориска так загляделся на часы, что не заметил, как из Кутафьей башни стали выходить стрельцы и строиться в два ряда от ворот к Пречистенской.

Внезапно ударил колокол на Иване Великом, его подхватили малиновой пересечкой колокола поменьше. Звон повис над Москвой, увязая в горячем мареве. Народ хлынул к Кремлю.

— Крестный ход, православные!

— Государь изволил помолиться о дожде.

— И то — третью неделю засуха, поля горят.

— Что поля! Скоро от этакого зноя вся Москва запластает[107].

— Никон беду накликал, а сам утек!..

Бориску подхватила, понесла толпа. Он протолкался, отругиваясь, и оказался недалеко от стрелецкого строя.

— Шапки ломай!

— Иду-ут!

Под башенной аркой показались стрельцы с золочеными пищалями на плечах, белокафтанники Полтевского приказа, человек около двухсот. Следом вышагивало столько же в голубых лопухинских кафтанах с протазанами[108] в вытянутых руках, древки алебард были обтянуты червчатым[109] атласом, перевиты золотым галуном, украшены шелковыми кистями.

Невыносимым блеском вспыхнули в воротах ризы святых икон, золото и каменья крестов, вздрагивала парча хоругвей. Заблистали жесткие фелони, саккосы священников, епископов, митрополитов. Попы размахивали кадилами, тянули псалмы. Запахло ладаном. Отдельно шел Питирим Крутицкий, насупленный, вялый, глядел под ноги, словно боялся оступиться.

Появился важный боярин, постельничий, в объяринной[110] ферязи, с посохом в сухой горсти. За ним стряпчие несли большой носовой платок, стул с изголовьем. Подножье — коврик, на который государь соизволит встать во время молебствия, и зонт-солношник от палящих лучей июльского солнца.

Выходили по три человека в ряд стольники, стряпчие, дворяне… Мягко переливался шелк ферязей, кафтанов, охабней.

Вдруг всколыхнулся народ, завытягивались шеи. — Государь, государь!

Тучный человек с одутловатым, нездоровым лицом, в легком шелковом опашне[111] выступал, поддерживаемый под руки двумя стольниками. Пухлые, словно без костей, бледные пальцы сжимали инроговый — из бивня нарвала — длинный посох. Голову прикрывала сияющая золотая шапка с меховым околом. Взгляд царя ничего не выражал, губы застыли в странной улыбке, государь глядел поверх голов в знойную белизну московского неба. За ним повалило из ворот чревастое, пестрое, бородатое — бояре думные, окольничие, ближние люди… Шествие охраняли с боков стрельцы стремянного полка с пищалями и батогами, с золочеными звездами на колпаках…

Рябило в глазах, от тесноты людской было душно.

4

Толпа тянулась к Пречистенской. Бориска не пошел туда, еле выбрался из толчеи.

— Эй, помор! Вот уж не чаял встретить.

Оглянулся — стоит Евсей в худенькой однорядке — долгополом, без воротника кафтане, на голове мурмолка с потертым лисьим мехом.

— Давно ли в тутошних местах? — улыбается криво.

Ишь, до чего любопытный стал, бывало, слова через зубы цедил.

— Нечего с тобой говорю разводить. Бросили меня тогда в Курье, теперя нам не по пути.

Бориска двинулся было дальше, но Евсей поймал его за рукав:

— Ой ли! Кто, как не ты, убег ночью с изветом к воеводе.

— Одурели вы с Нероновым. Спал я в сарае, проснулся, а вы — тю-тю! Меня кормщик обругал за вас.

Евсей захохотал.

— Ах ты!.. Бес тебя возьми! А Неронов-то весь до пят перепугался… Знаешь что, покалякать охота. Зайдем в одно место, тут недалече.

Сказать, что некогда, привяжется как репей. Лучше уж пойти. А вдруг поможет Евсей…

Поколесив по переулкам, вышли на улочку с глухими заборами, облепленными струпьями засохшей грязи. Через несколько шагов Евсей ткнулся в калитку и поманил Бориску за собой.

— Сегодня праздник, царевы кабаки закрыты, а сюда я частенько забегаю в любой день. Больно уж тут калачи с маком добрые и питье всегда есть, проговорил он, подходя к низкой избе с подслеповатыми окнами. Пустили их после долгих расспросов.

Внутри полутьма, духота. Вонь стоит от онучей, потного тряпья. Вышедший к ним хозяин, точно рыба, беззвучно разевал рот. Ситцевая рубаха расстегнута, полотенцем он поминутно обтирал потную жирную грудь.

Принесли два ковшика медовухи — водки с медом, калачи с маком.

— Пьем за встречу, Бориска!

— В такую жару только водку и пить.

— Ништо, обойдется.

Выпили. Обошлось.

— Как же ты из чернецов-то ушел?

— А вот так… Взял и ушел. Потому как я беглый инок, терять мне все одно нечего. Кормлюсь пером, в подьячих пребываю. Живу, конечно, не ахти как, однако сносно. Да-а, все переменилось: Неронов в чернецах пребывает, Никон в Воскресенском монастыре укрылся. — Евсей метнул на Бориску косой взгляд. — Бают, будто у него с государем нелюбовь получилась.

— В Воскресенском… — повторил Бориска, вертя в пальцах ковшик и пристально разглядывая обкусанный ободок.

У Евсея дернулся уголок рта, он вытянул шею и зашептал:

— Нынче поди-ка покричи о вере на площади — мигом в пытошную угадаешь.

Бориска усмехнулся:

— Ты, стало быть, отступился от старого-то обряда.

Евсей кольнул его острым взглядом:

— Трудно сейчас. Тут не северная пустынь, в буреломах не спрячешься весь на виду.

Бориска совсем загрустил: как передать челобитную?

— Давай-ка еще по единой, — предложил Евсей.

Бориска огляделся. За соседним столом, уронив кудрявую голову в ладони, дремал мужик, по одежде — монастырский служка. В углу босоногие питухи тискали кабацких женок, те лениво отругивались, стучали питухов пальцами по лбам. Одна, растрепанная и черноглазая, бросала взгляды на Бориску. Он отвернулся…

— Пьем, Бориска! — Евсей подсунул ковшик.

От духоты да с непривычки водка размеряла. Евсей придвинулся ближе.

— Чую, не зря ты здесь, — вполголоса проговорил он, — может, помочь в чем? Я могу — есть знакомцы.

Бориске опротивели водка, кабак.

— Пойдем отсюда, на воздух…

— Как там Соловки?

— А что Соловки… Держатся старой веры. Это у вас тут леший знает, что творится.

— Тише ты! — одернул его Евсей. — Значит, оттуда?

— Ну.

— Привез чего?

— Наказ сполняю. А так с чего бы я стал ноги ломать.

Евсей заглянул Бориске в глаза, махнул кулаком:

— Эх, помогу, друг! Пьем еще.

— Не, будя! Дело надо кончать. Грамота у меня для патриарха.

— Для какого?

— Ясно, Никону. Теперя не ведаю, как и отдать.

Евсей постукал ногтями по столу, поднялся.

— Добро, что ты на меня налетел. Пойдем со мной, все справим, как надобно.

Бориска нахлобучил шапку. Уходя, они не видели, как кудрявый мужик, оторвав голову от стола, проводил их взглядом и, пошатываясь, подался следом.

Прошли какими-то запутанными улицами и оказались перед тесовым тыном, за которым виднелся большой дом и верхняя часть сломанного крыльца.

— Жди тут, я — живо, — быстро проговорил Евсей и рысцой, будто не пил водки, затрусил к воротам, мелькнул на крыльце, бухнул тяжелой дверью.

Бориска перешел на другую сторону улицы, прислонился к забору, пощупал письмо — на месте, слава богу. Кажется, кончаются его мытарства, передаст грамоту — и домой. Очертенела эта Москва, хотя он и первый день в ней, уморила суетой до головной боли…

— Эй, земляк! — из пролома в заборе поманил его пальцем тот, кудрявый, что в кабаке за столом спал.

— Чего тебе?

— Беги отседа, земляк, покуда цел!

Бориска осмотрелся: по улице ходит народ, никому до него дела нет.

Кудрявый не отставал:

— Беги, дурачина, не то в пытошную попадешь. Тот подьячий — я знаю гад, иуда, в Земском приказе служит.

Страх стиснул холодом сердце. А ну как в самом деле… Пролез в дыру. За частоколом начинался обширный пустырь с обгоревшими, полуразрушенными срубами.

— Ты кто? — спросил Бориска.

— Потом, потом… — кудрявый схватил Бориску за руку, потянул за собой к пепелищу. Юркнули в обвалившийся обугленный амбар.

— Гляди на крыльцо!

Через дверной проем было видно, как в большом доме отворилась тяжелая дверь и наружу выскочило с десяток стрельцов с бердышами, при саблях, за ними — вприпрыжку Евсей. Что-то говорил подьячий, указывая пальцем туда, где только что стоял Бориска. Застонали под каблуками ступени, стрельцы и Евсей сбежали с крыльца и пропали за тыном.

— Видал, как он дельце-то обстряпал? — шепнул кудрявый.

Бориска кивнул головой, с трудом проглотил комок в горле. Кудрявый подмигнул помору:

— Давай-ка ноги уносить.

Попетляв меж опаленных огнем сараев, конюшен, амбаров, — видно, большое было хозяйство, — выбрались на длинную, ныряющую из стороны в сторону улицу, шли долго, пока не оказались у ворот какого-то монастырского подворья.

— В Москве тебе никак неможно. Сейчас всех, кто хочет видеть Никона, ловят, — сказал кудрявый, — а у меня подвода есть. Коли хошь, едем в Саввино-Сторожевский монастырь. Там всегда соловчан приветят.

5

Кудрявого звали Фатейкой Петровым, был он служкой у саввинского архимандрита Никанора. Дорогой, рискуя при тряске откусить язык, словоохотливый Фатейка долго рассказывал про странную судьбу своего господина, бывшего соловецкого монаха.

— Лет пяток назад сидел отец Никанор строителем на соловецком подворье в Вологде и вдруг получает указ патриарший: быть в Москву борзо, дабы ставиться в архимандриты соловецкие. Старец всполошился — шутка ли: на Соловки настоятелем! Собираясь, всех загонял — того неси, этого подай. На Тихона день, слава богу, выехали. Патриарху в почесть повезли рыжичков солененьких, а государю в дар — образ чудотворцев в серебре и злате. Но, видно, с этими дарами и обмишурился отец Никанор.

Ну, прибыли мы в Москву. Я по ней так же, как ты, разинув рот, ходил. А старца тем временем в архимандриты поставили, да на том и заколодило. День ждет, неделю, месяц — не отпускают. Никон молчит, а государь — тем более. Только слышно стало, что в Соловках архимандрит Илья на прежнем месте оставлен. Отец Никанор загоревал. Вдруг повеление вышло — ехать настоятелем в Саввино-Сторожевский монастырь, что в Звенигороде. Вроде бы честь великая: обитель-то у царя любимая для молебствий, для отдыха, архимандрит к государю в любое время вхож, и везде ему двери открыты. Однако недоволен отец Никанор своим почетом, все о Соловках думает. Я на эти Соловки сколько денег, образов да всяких вещей перевозил ради прихоти его… Тыщи рублев прошли через мои руки.

Я это к чему говорю: поелику отец Никанор заботы о благоденствии соловецкой обители не оставил, стало быть, умыслил вскорости туда вернуться. А уж соловецких-то монахов зело любит…

Фатейка все рассказывал и рассказывал, поворачиваясь то к Бориске, то к сидевшему на передке вознице с унылой спиной. За всю дорогу возница только раз обмолвился. Показал кнутовищем на белевший на высоком холме одноглавый храм со звонницей:

— Звенигород. Храм Успенья. — Потом ткнул в другую сторону, в белые крепостные стены: — Саввина обитель.

Прокатили по улицам посада, миновали тот самый Успенский собор, что был построен еще сыном Дмитрия Донского князем Юрием Дмитриевичем, углубились в рощу и незаметно оказались перед воротами монастыря.

Соскочив с телеги, они вошли в просторный и чистый двор. У конюшни распрягали небольшой возок. Увидев его, Петров сказал:

— Отец Никанор здесь, — и повел Бориску прямо к архимандриту.

В келье настоятеля было просторно и светло. Тяжелый стол был завален книгами. Архимандрит читал, придерживая пальцами левой руки круглые очки. Лицо у него было худощавое с большим крупным носом. Глаза смотрели умно и прямо, но временами взгляд настоятеля уходил куда-то вовнутрь, становился невидящим.

Когда Петров поведал о случившемся с Бориской, отец Никанор отложил очки, усмехнулся:

— Да уж так оно: на Москве не зевай. Не токмо письмо, голову потерять можно. Что там в Соловках стряслось?

Бориска решил, что скрывать перед старцем нечего:

— На Стратилата день лай был великой в трапезной. Кликнули большой собор да почали решать, как служить молебствия. Одни хотели по-новому (тех немного), другие — по-старому. А за свою шкуру всяк дрожит. Архимандрит силой принудил приговор подписать, чтоб служить как прежде. Ну а те, кто супротив был, написали челобитную да упросили меня до Никона ее донести.

Отец Никанор в упор глянул на Бориску:

— Сам откуда?

— С Холмогор.

— А на Соловках как очутился?

— Богу молиться ездил, — соврал помор.

— И согласился извет везти аж до самой Москвы.

Бориска замялся:

— Так ведь денег дали… А как они хотят молебны служить, не ведаю. Темен я в этих делах. Однако скажу тебе по чести, отец архимандрит: не знаю теперя, у кого и причащаться. Крутятся люди, как черви на крючке, все извертелись.

Архимандрит стал выбираться из-за стола:

— Чего-то ты недоговариваешь, молодец. На богомолье ходил, а как молиться — щепотью аль двухперстно — не разумеешь.

Бориска с тоской оглянулся на Фатейку, потом на дверь: дерака дать, что ли? Кажется, не то наплел.

— Ин ладно, бог с тобой, — сказал настоятель, — но нехорошо, недобро творит архимандрит соловецкий. Надо выполнять решения московского собора. Письмо с собой, не выкинул по дороге?

Глаза архимандрита глядели так сурово и требовательно, что Бориска, не мешкая, достал челобитную.

Отец Никанор принял грамоту, не срывая печати, положил на стол.

— Ведаешь, что в ней?

— При мне читана.

— Добро. Но вот какое дело… Патриарха Никона с нами нынче нет, но есть всесвятейший собор. Ты же свое свершил — молодец. За грамоту не бойся и можешь с чистой душой ступать в обрат. Однако опасайся: ежели знает тот подьячий, где живешь, то домой не вертайся — сцапают, вздернут на дыбу, кости будут ломать. А тебе это вовсе без надобности.

— Куда ж мне теперя? — растерялся Бориска. — Домой нельзя, в Соловки тож.

— В Соловки? — отец Никанор сел к окну, подумал. — Зрю, неискушен ты, молодец, и, видимо, нет в тебе хитрости, свойственной изветчикам. Однако хоть ты и сер, да ум у тебя волк не съел. Жаль, коли загинешь… И все же ступай на север, найди место потише, пережди мало. К примеру, в Колежме усолье есть тихое и приказчик там, Дмитрий Сувотин, пристойный старец. А годичка через два объявись в Соловках.

— Зачем? — недоумевая, спросил Бориска.

— Придешь — не пожалеешь.

Оставшись один, отец Никанор снова сел было за работу, но отложил перо и закрыл книгу: не до нее сейчас. Сильно потер лоб ладонью, задумался, поглядывая на помятый свиточек.

«Видно, худо стало на Соловках, потому как Илье приходится силу применять к собору. Нашлись и там Никоновы доброхоты, и не дураки к тому же: Илья на них с палкой, а они — челобитную. Но нет теперь Никона, жалобиться некому…

Что говорить, замахнулся Никон далеко: исправления церковных обрядов и книг по греческим подлинникам очень нужны Алексею Михайловичу, дабы объединить русскую церковь с православными церквами Украины и балканских славянских стран. Вслух-то о том не говорят, да и не каждому это уразуметь дано. А Никон царскую мысль на лету схватил, однако тут же и зарвался, присвоил титул Великого Государя и пытался сам дела государственные решать, без царя. И на том разъехалась у него с Алексеем Михайловичем дружба-любовь. А ныне же Никон престол патриарший покинул[112] и разом всем насолил: такого еще не бывало, чтоб на Руси церковь оказалась беспризорной. Собор не ведает, что дальше делать. Одни бояре ошалели от радости, другие в затылках чешут. В церкви смута: разве что ножами не режут друг друга в беспамятстве епископы. Дал им задачу Никитка Минич… Ну да бог с ними, с епископами. Надобно думать, как же дальше самому быть…»

Отец Никанор поднялся из-за стола. Глядел в пространство, ничего перед собой не видя.

«Ах ты, господи, ум за разум заходит, когда мыслишь о том, что потерял… Свято место не бывает пусто. Пока словесный огород городили с боярами Морозовыми, тестем царским Ильей Даниловичем да Салтыковым, клобук патриарший оказался на голове Питирима Крутицкого. Осталось руками развести: голова-то у того хоть и не умна, да высока — теперь до клобука не дотянуться долго.

Больно уж короткую жизнь дает бог людям, иной ничего в ней не успевает. А ведь как все близко было! Ныне один путь остался: начинать сначала и борзо. Соловки! Там народ свой, суровый и твердый, коли захотятподдержат. В боярах опора тоже требуется, бояр забывать нельзя: смерды в архимандриты не ставят. Только б сесть на Соловки да заварить кашу, а там само покатится. Надо в Соловки, надо…»

Совсем разволновался отец Никанор. Легким шагом прошелся по келье, толкнул створки оконницы. За стенами монастыря поднимались густые рощи, но листва на деревьях съежилась, омертвела. Архимандрит подумал: «Злосчастный год — ни урожая, ни надежд. А грамоту прочесть надо. Все сгодится в грядущем — и дела, и имена».

Он дунул в серебряную свистелку. На пороге появился служка Петров.

— Фатейка, беги на конюшню, вели запрягать.

— Куда ж ты, владыка, на ночь-то глядючи! Дороги нонче опасны.

— Сам соберись да возьми охраны с пяток людишек. Поедем к Морозовым…[113]

Глава вторая

1

У Нила Стефанова брали недоимки. Два выборных сборщика выносили из амбара шестипудовые мешки с рожью — жалкий запас на зиму, — укладывали на подводу. За ними зорко следил, поминутно заглядывая в амбар, приказчик Афанасий Шелапутин. Выпятив нижнюю слюнявую губу, он старательно отмечал свинцовым карандашиком на гладкой дощечке каждый мешок. Сборщики работали молча, нехотя.

— Хватит, что ли? — спросил один, проводя тылом ладони под пушистой бородой.

— Помалкивай, — сказал приказчик, — знаю, сколько брать.

— Да там и осталось-то всего ничего. Помрут зимой…

— Носи! — прикрикнул Шелапутин.

— Эх, наш Фаддей — ни на себя ни на людей! — сборщик махнул рукой и полез в амбар.

Сам Нил Стефанов, прислонившись к бревенчатой стене, немигающими глазами смотрел на бурое поле, над которым хрипло галдели стаи ворон, на дрожащую в сыпавшейся мороси сизую полосу дальнего леса. После несусветной жары пали холода. Всю ночь хлестал ливень, а к утру, обессилев, он превратился в нескончаемый мелкий дождь. Этим летом так и не дал господь жатвы. Все, что удалось собрать, едва позволило бы дотянуть до весны. Немало зерна погибло в поле, пока скрепя сердце работал Нил по четыре дня в не делю на помещика Мещеринова, а теперь тот велел вернуть лонешний[114] долг…

Хлюпала, чавкала под ногами сборщиков жидкая глина. Рассыпанные зерна светились в ней, как крупинки золота. Нил нагнулся, поднял одно зернышко и растер его крепкими мозолистыми пальцами. Не будет у него в эту зиму хлеба. Придется перебиваться с репы на брюкву вместе с женой и тремя ребятишками. Вон они, несмышленыши белоголовые, пригорюнились на пороге, глядят, как столетние старики. Неужто чуют, что их ждет?

Старший сын Евлашка кутался в ветхий отцовский армяк, прутиком выковыривал глину из лаптей. Обличьем он весь в отца: то же заостренное книзу лицо, широко расставленные серо-зеленые глаза, льняной волос. Помощник: и лошадь запрячь может и боронить выучился, даром что осьмой годок пошел; да вот силенок маловато и от худых харчей в рост не идет.

Евлашке было непонятно, почему хлеб, который он помогал убирать, куда-то увозит чертов Шелапутин, а тятька молчит, будто так и надо. И чего молчит! Евлашка шмыгнул носом, поднялся с порога и, путаясь в полах армяка, приблизился к приказчику.

— Ты зачем наш хлеб увозишь? — спросил он, сдвигая густые брови.

— Что-о-о?! — Шелапутин выпучил на мальца рачьи глаза. — А ну отойди, пока ухи не оторвал.

Евлашка не испугался, подбоченился:

— Попробуй-ко!

— Эй, Нил! — крикнул Шелапутин. — Укажи своему щенку место. Ишь, старших не почитает!

К Евлашке подбежала мать, ухватила сына за рукав, поволокла к избе.

— Не вяжись ты к нему, ироду! И впрямь уши отвернет…

Пышнобородый сборщик присел на приступок амбара, снял шапку, обтер подкладкой лицо. Второй остановился рядом, опустив голову, нарочито пристально разглядывая ладони.

— Всё, Афанасий, — проговорил пышнобородый, — в амбаре как опосля татар… Не подняться теперь мужику.

Шелапутин, недоверчиво косясь на сборщиков, заглянул внутрь сруба, потом, шевеля толстыми губами, подсчитал по дощечке и спрятал ее за пазуху.

— Десяти пудов недостает, то бишь двух мешков. — Он обернулся к Нилу: — Может, схоронил где? Отвечай!.. Не желаешь, значит… А вы что расселись, как на посиделках! Живо несите на подводу репу, брюкву, морковь…

— Побойся бога, Афанасий, — сказал второй сборщик, однако не глядя в глаза приказчику, — не по-православному это.

— А долги не платить — по-православному?

— Так ведь не тебе он должен, — молвил пышнобородый, — плюнь ты на эти десять пудов, хрен с ними.

Приказчик задрал бороденку, брызгая слюной, зашипел:

— Ты на что меня толкаешь? На обман толкаешь! — Он погрозил пальцем: Гляди у меня! То-то… Я миром выбран, я — честно.

— Эх, поистине: чужой дурак — смех, а свой дурак — грех. Пышнобородый подтолкнул локтем другого сборщика. — Идем отсюда, пущай сам носит, сам и возит.

Шелапутин кинулся было следом за уходящими со двора сборщиками, но остановился, вернулся к подводе, потряс кулаком:

— Ну вы у меня!.. Все как есть выложу хозяину про вас! Слышите? Вертайтесь!

Сборщики, не оглядываясь, подняв плечи, широко зашагали от хутора. Приказчик растерянно захлопал глазами, позвал:

— Нил, поди сюды.

Стефанов оторвался от стены, на негнущихся ногах приблизился к приказчику.

— Бери вилы, Нил, ссыпай в подводу репу… Да ты оглох, никак?

Нил не двигался с места, по-прежнему смотрел на дальний лес, но в глазах у него начали загораться недобрые огоньки.

— Господи! — вдруг раздался пронзительный вопль жены Стефанова Маремьяны. — Да что же такое деется-то? Где это видано, чтоб люди сами себя грабили! Да рази ж можно этакое! Ой, помрем мы все как есть голодной смертью! — Она упала на колени, поползла по грязи к ногам приказчика. В один голос заревели младшие ребятишки.

— Афанасий, смилуйся, Христа ради, не дай погибнуть!

Ребятишки цеплялись за однорядку Шелапутина, вторили матери:

— Хлиста лади, не дай!

Приказчик на минуту остолбенел, потом рывком высвободился из цепких ребячьих рук, выдернув из-под телеги вилы, замахнулся:

— Пошли прочь, я вас!

Ребята заверещали в страхе. У Нила кровь бросилась в голову. Не помня себя, ринулся он к Шелапутину, хотел вырвать вилы, но подошвы сапог скользнули по глине, приказчик мигом провалился куда-то, в глазах вспыхнуло множество звезд…

Когда Стефанов очухался, он увидел, как приказчик выезжает со двора. Рядом с Нилом сидела растрепанная, без платка Маремьяна и голосила. Прижавшись к ней, подвывали перепачканные в грязи ребятишки. Евлашка осторожно трогал волосы отца.

В башке гудело. Нил пощупал затылок — крови нет, зато шишка с кулак. Шатаясь, поднялся, бесцельно побродил по двору. «Что же теперь делать? Дожил, нечего сказать: одежи что на себе, хлеба что в себе — и голо, и босо, и без пояса. Хоть Евлашку в кабалу отдавай. Нет уж дудки! Уходить надо. Но куда. Податься бы в южные окраины — там жить легче, но скорее сыщут и обратно вернут. А может, — на Север… Старики говорят, что уходят туда люди, несогласные с Никоном, с новыми законами. Однако житуха там тяжкая… Думай, Нил, думай…»

Горько причитала Маремьяна. Прикрикнул на нее:

— Да заткнись ты!

Маремьяна спрятала в ладонях исхудавшее лицо.

Красивая была девка Маремьяна, а ныне от красоты одни глаза остались, да и те провалились в темные глазницы. В бедности, нужде беспросветной проходило замужество. Однако Маремьяна не жаловалась: Нил оказался работящим мужем, бил ее редко да и то, когда уж самому невмоготу бывало, ребят зря не забижал и все, что нарабатывал, в дом приносил. Но, видно, так водится: все любят добро, да не всех любит оно. И вот сегодня впервые дохнула на них могильным холодом смерть.

Нил вывел из сарая Серка, погладил седую гриву, стал запрягать в фуру.

— Собирай пожитки, — сказал он жене.

Маремьяна, опираясь рукой о землю, тяжело поднялась, заправила под платок волосы. Ребятишки швыркали носами, не выпускали из ручонок материного подола.

— Какие у нас пожитки, — вздохнула Маремьяна, — сам знаешь: в баню собраться — из избы выехать. Куда же теперь-то?

Глядя, как Нил зло затягивает гужи, она подумала, что, может быть, он верно замыслил, ведь на хуторе ждет их голодная смерть, никто не сможет помочь, никому до них дела нет… И все же куда уезжать? Зима на носу, ребятишки босы, не одеты.

— Стало быть, в бега… — тихо промолвила она. — Поймают — на козле забьют.

— Не твоя печаль, — огрызнулся Нил.

— Боязно. Коли что случится, куда ж детишки денутся? По миру пойдут, горемычные, в кабалу вечную…

Нил резко обернулся, и Маремьяна испугалась его гневного взгляда.

— Ведь околеем тут!

— А изба, а двор?

— Спалю! Пропади все пропадом!

Маремьяна подошла к мужу, погладила по плечу:

— Не надо, Нилушка. Вдруг кто-нибудь сюда поселиться захочет. Место доброе…

Нил молча налаживал сбрую. Когда кончил, буркнул:

— Ладно, быть по-твоему.

Доехав до опушки леса, Нил спрыгнул с фуры в жухлую мокрую траву, снял с задней стенки топор и сунул его за пояс под армяк. Два младшеньких спали, убаюканные качкой, посапывали и причмокивали во сне. Рука сама потянулась погладить их по льняным головкам, и тут же Нил рассердился на себя за свою слабость. Он торопливо обошел фуру, дотронулся до жениного плеча.

— А? Что? — встрепенулась Маремьяна.

— Ждите меня тут, — хрипло проговорил Нил, — да никуда не отъезжайте. Скоро вернусь.

— Куда же ты?

— На кудыкину гору…

Он поглубже натянул шапку и быстрым шагом двинулся вдоль опушки, не оглядываясь.

А Евлашка не спал. Он видел, как отец брал топор, и притворился спящим, когда его головы коснулись отцовские пальцы, а теперь молча глядел вслед тятьке. Недоумевал Евлашка, зачем отцу понадобился топор — в темноте дров не нарубишь, раньше надо было думать, а то попросил бы его, Евлашку, он бы мигом… Глаза у отца страшноватые, злые, ушел в ночь…

Евлашка забился в угол, устроился поудобнее. Веки слипались подкатывал «тихон». Рядом глухо шумел ночной бор.

…Изба приказчика Шелапутина чуть виднелась за высоким тыном, и узнать, почивает хозяин или бодрствует, можно было по поведению Шелапутинских кобелей. Перед сном приказчик спускал их с цепей, и они бродили по двору, голодные, злющие, отзываясь остервенелым лаем на каждый шорох у забора. Сидя на привязи, они вели себя тихо, пока обманутый этой тишиной гость или путник не входил в калитку. Хорошо, если отделывался он порванными портками…

Нил осторожно приблизился к тыну, чутко прислушиваясь к тому, что делается во дворе. Там было тихо. Видимо, хозяин еще не спал и псы были на цепях. Нил опустился возле ворот в сырые увядшие лопухи, судорожно сжимая топор, затаился.

Прояснилось: хитро ухмыляясь, глянула из-за дальнего леса скособоченная луна. Где-то далеко, в болотах, стонала выпь…

Время шло, приказчик не выходил из дому, и Нилом овладело странное беспокойство. Дело, которое он задумал, могло кончиться плохо для него, и тогда ни жена, ни дети никогда не узнают, что с ним случилось. А самое страшное то, что пропадут они без него, погибнут. Может быть, потихоньку уйти из здешних мест, запутать следы, чтоб сам черт не нашел. Но ведь останется жить злодей Шелапутин, будет и впредь лиходейничать, измываться над народом, еще не одного по миру пустит… На детишек с вилами! Да за это…

Новый прилив ярости охватил Нила. Неужто никто и ничто не в силах избавить землю от такой сволочи. Ведь дохнуть нельзя, живешь, как в петле, чем больше барахтаешься, тем туже она затягивается…

Летом Нил продал всю скотину, оставил только лошадь. На вырученные деньги купил у одного знакомого крестьянина из дальнего села немного хлеба на зиму, да не сумел увезти купленное. По причине недорода помещики и воеводы понаставили на дорогах и тропах заставы, чтоб ни один золотник зерна не ушел из их владений. Поймали Нила, поймали и его соседа бобыля. Сытые дворовые прихвостни секли их плетьми прямо в телегах, потом доставили на воеводский двор обоих и били их там батожьем без пощады. А за что?.. Голым бедняком стал Нил: ни скотины, ни денег, ни хлеба. И жаловаться некому. Отлежавшись, он поехал к своему хозяину Мещеринову просить отсрочки долга. Дальше крыльца не пустили. Сыто отрыгивая, рыжеволосый Мещеринов высунулся в окно, кивнул дворне: «Выбейте его за ворота!» Накостыляли Нилу по шее. Лежа в фуре, в бессильной ярости грыз он кулаки, едва удерживаясь, чтоб не разрыдаться от горя и обиды. А когда приехал домой, содрал со стен иконы святых чудотворцев и под причитания жены разбил их топором на колоде в щепки… Не прошло и недели, как заявился Шелапутин с выборщиками. А ведь на свою погибель пришел…

«Не-ет уж, хватит, глядел я на вас, живодеров, терпел всякое, да лопнуло терпение. Начну с прихвостня Афоньки, а там и до Мещеринова доберусь».

У Нила затекли ноги, он пошевелил ими и огляделся. Кругом было тихо, лишь где-то вдалеке слышался волчий вой. Ночная бабочка замельтешила перед глазами, собираясь пристроиться на носу. Нил отогнал ее и неосторожно задел рукой частокол. Звякнула за тыном цепь — и снова тишина.

Тишину разодрало дверным скрипом, пьяными голосами, дребезжащим знакомым смехом сельского попа. Нилу удалось через щель разглядеть две спотыкающиеся тени, которые двигались к воротам. «Провожает гостя. Тем лучше, не придется воевать с собаками…»

— А за службу господину нашему воздается тебе, Афанасий… — икая гнусил поп.

Послышался смешок Шелапутина:

— Как он, Нилка-то, башкой оземь. Хе-хе! Наказал господь. На приказчика руку не поднимай, то-то.

— Не обижай раба, трудящегося усердно. Мужики, брат, кормят тебя.

— А тебя не кормят?

— По нонешним временам я сам за сохой хожу.

— Словами-то раба не научишь.

— Ду-урак! По тонку надо.

— Я господину служу. На том помру!

— Помрешь, это верно, — пробормотал Нил, вытягивая из-за пояса топор.

Из ворот хозяин и гость вывалились вместе. Поп заскользил каблуками по траве и шлепнулся задом. Шелапутин пытался ухватиться за воротный столб, но промахнулся и полетел на попа. Барахтались впотьмах, ругались, поминая бога и черта. Наконец вздынулись. Поп размашисто перекрестил упершегося лбом в забор приказчика:

— Не злословь раба пред господином его, чтоб он не проклял тебя.

— Убирайся к лешему!.. Надоел, — промычал Шелапутин, тщетно стараясь оторваться от забора.

Поп еще покачался над ним, потом махнул рукой и попер прямо по лужам, шатаясь из стороны в сторону.

«Пора!» — Нил поднялся, держа топор за спиной, шагнул к приказчику. Тот услышал, проговорил:

— Спать надо, святой отец… Спать.

Нил молчал, ожидая, пока Шелапутин повернется к нему лицом.

— Ты что… Язык заглонул. — Приказчик оторвался в конце концов от изгороди, обернулся, — Постой, постой! Ты не поп.

Он вытянул шею, вглядываясь, и вдруг узнал:

— Нил!.. Ты того… Ты не подходи, Нил… А-а, знаю. — Он покачал пальцем и внезапно взвизгнул. — Убить меня пришел, смерд! Эй, Швырко, Пунька, куси его!

Он бросился было в калитку, но Стефанов цапнул его за плечо, рванул назад, притянул к себе близко. И только в эти мгновенья почуял Шелапутин, что и в самом деле пришла к нему смерть и вовсе не Нил, а она, костлявая, крепко держит его за ворот. Хмель вылетел из головы, и он заверещал тонким голосом, отмахиваясь руками, силясь избавиться от железной хватки. Захлебываясь лаем, собаки рвали цепи.

Нил взмахнул топором…

— Н-на!

2

У околицы села Дымово, на краю оврага, поросшего бурьяном, лопухами и крапивой, куда сельчане сбрасывали всякий хлам, раскорячились, задрав к небу оглобли, приземистые, ладно скроенные возы. На возах ядра, пули ружейные, зелье, фитили — огневой запас пехотной роты нового строя, команда над которой поручена капитану Онисиму Панфилову. И хотя врага рядом нет, все это снаряжение держать в деревне не велено, согласно уставу. Стреноженные лошади деревянно подпрыгивали, тряся гривами, хвостами, отбиваясь от наседающих оводов и слепней. Солнце вспыхивало на остриях воткнутых в землю копий, на измятых латах и шлемах, брошенных на подводы. Охрана, спасаясь от полуденного зноя, расположилась кто под телегами, кто прямо в лопухах. Лишь один солдат, обливаясь потом, бродил с копьем на плече, поглядывая в сторону села, чтобы не прозевать появления начальства и вовремя предупредить товарищей. По кривой улице деревни протянулась вереница телег с холодным оружием, землекопным и плотничьим инструментом. Слонялись одуревшие от жары копейщики — там не задремлешь… Вдалеке, за пригорком, за унылой поникшей рощицей, изредка раздавались беспорядочные ружейные залпы солдаты-пищальники постигали премудрость огневого боя. Глухое эхо шарахалось по селу, тычась в избяные стены, проваливаясь в раскрытые окна…

У одного такого окошка на широкой лавке сидел в расстегнутом мундире капитан Онисим Панфилов. У капитана длинные усы и короткая черная борода, а волосы русые с рыжиной. Его пальцы выбивали по скамье походную барабанную дробь. На крупном носу блестели капельки пота. Одним ухом Онисим прислушивался к далекой бестолковой стрельбе, другим — ловил путаную речь прапорщика Кондратия Песковского.

— …Провка Силантьев — тать. Украл господскую утку, значит, казни достоин. Неповадно чтоб другим было шишевать-то. Я поручика не нашел, потому сам указал дать Провке двадцать батогов. А еще бы надо убыток вдвое увеличить — доправить, чтоб по закону-то было.

Прапорщик, дворянский сын, был здоровенный увалень с огромной, как котел, головой и тупым взглядом бесцветных свиных глаз, весь налитый дикой, необузданной силой. От Панфилова не укрылись свежие ссадины на крутых кулаках: снова дал волю рукам Кондратий.

Капитан дернул себя за ус.

— Ты вот что… Насчет поручика неправду молвишь. Он в ту пору в роте находился, право дело.

Глазки Песковского загорелись лютой злобой:

— Брешет все собачий сын! У моего родителя в задворниках[115] жил, а теперя — поручик. Он передо мной шапку ломать должон.

Панфилов устало прислонился спиной к стене. Душно в избе, воняет прокисшими щами, гнилой капустой. Сколько им еще стоять в деревне — один бог ведает. Выборный полк Аггея Алексеича Шепелева[116], в который входит рота Панфилова, плетется где-то с обозом, отстал, растянулся по дорогам и гатям поморских лесов. Ждать да догонять — хуже нет. От безделья солдаты начинают лихо чинить, в татьбу ударились. Урядники[117] самовольствуют. Онисим оглядел прапорщика: этот — тоже. Из захудалого рода, а спеси поверх головы. Вслух сказал:

— Тебе, Кондратий, ведомо, как роте урядниками устроенной быть и что надо поручику и прапорщику помнить. А чтобы сие засело в башке накрепко, повторю. Капитану, то есть мне, приказано о солдатах своих пещися[118] и беречь их, как отцу детей своих, поручику — остереганье и труды, тебе же знания и смелость поручаются. Потому в роте у меня не будет, чтоб заднее на перед ворочали, а лошадь позади телеги впрягали.

Песковский, наморщив низкий лоб, соображал:

— Это я-то телега, выходит…

Панфилов с досады крякнул, встал, застегивая мундир на множество мелких деревянных пуговиц, проговорил:

— Неумен ты, Кондратий, право дело. Прапорщик — при знамени, сиречь при прапоре, и до солдатов ему заботы нет. И коли капитан и поручик в лицах есть, не доводится тебе ни словом, ни делом солдатами владеть, пусть хоть боярин ты. И запомни, — он слегка стукнул костяшками пальцев в лоб Песковскому, — зол нынче солдат, жалованье ему задолжали, а что и платим, то медными деньгами. Так что же доправлять с них будем? Ступай-ка к себе. Да поручика чтоб слушаться непременно!

Глядя вслед Песковскому, думал: «Никак не могут в толк взять, что полки нового строя — не стрелецкое сборище, не дворянская конница. Устава не ведают. Чванятся родством. Случись воевать теперь же — сраму не оберешься».

Опять вдали врассыпную ударили выстрелы.

«Худо стреляют, право дело. Надо бы сходить глянуть: порох зря переводят».

Панфилов прицепил к поясу короткий палаш, надел медный шишак[119] и шагнул за порог. В сенях на табурете сидел немолодой солдат, узкоплечий, с орлиным носом и цыганскими глазами. Звали его Лункой, родом из Архангельска. Был он сметлив и расторопен, и капитан держал его при себе для разных поручений. Лунка вскочил с табурета, поклонился, сняв круглый шлем.

— Пройдусь по караулам, а ты займись, чем хочешь, — сказал ему Панфилов.

С воинской службой Панфилов давно связан. Мужицкого роду-племени, был он в драгунах, в рейтарах, ныне дослужился до капитанского чина пехотной роты. Бояре да дворяне по своей воле в солдатские полки и вовсе не идут, уж разве только те, кому самому не вооружиться и людей не выставить Смотрят они на солдат, как на быдло, на смердов, черных лапотников. А куда они гожи без мужиков-то? Государь велит в офицеры иноземцев ставить, а те русского человека не иначе как свиньей кличут и — чуть что — за трость да по мордам. В полку Аггея Алексеевича Шепелева иноземца ни одного нет. Полк выборный, набранный из других полков, и состоит сплошь из людей северных городов и сел. Все урядники — русские. Одно нехорошо: попадаются среди них дубины вроде Песковского — всю обедню портят. Оно конечно, драть солдата надо, чтоб строгость чуял, но делать сие следует в меру, по заслугам, и поручать нужно наказание тому, кто для этой цели уставом определен…

Чтобы сократить путь и незаметно подойти к караулам, он пошел огородами, подлезая под изгороди и вызывая лютый брех цепных собак. Так, сопровождаемый собачьим лаем, и добрался до околицы. Вот тебе и незаметно! Однако, перевалив через последнюю изгородь, он чуть не наступил на спящего в лопухах солдата. Копейщик безмятежно посапывал. Лопухи закрывали почти все его лицо, виднелась только кудлатая борода, в которой безнадежно запуталась зеленая гусеница. Тяжелые руки с мозолистыми ладонями хлебопашца были раскинуты, могучая грудь под кургузым грубого сукна мундиром, сшитым на манер немецкого колета[120], вздымалась ровно.

Капитан потянул себя за ус, разъяренно огляделся. Одинокий часовой стоял, опираясь на копье, и задумчиво глядел на вьющуюся среди холмов и шапок кустарников пыльную дорогу, заросшую глянцевыми полосами упрямого подорожника.

«Дрыхнут в карауле, черти!» — капитан хотел было гаркнуть: «Встать!», но тут до него донесся тихий разговор из-под ближайшей телеги. Панфилов прислушался — говорили трое.

— Стало быть, Провка, не привелось тебе попробовать ути.

— Не. Прапорщик Песковский забрал. Сожрал, дьявол, я видел. Когда мне спину батожьем гладили, он утку на барабане хрупал.

— Спымал-то как, небось петлей? — спросил молодой голос.

— Не. Взял с собой двух мальцов. Говорю им: «Не зевайте, пока буду хозяину зубы заговаривать, крутите башку либо гусю, либо утке и сразу дерзка давайте». Посулил им лапки за то отдать. И все бы ништо, да сплоховали мальцы. Как почали утке башку вертеть, она возьми да крякни. Понятное дело, шум-крик поднялся. На беду прапорщик проходил. Может, и не драли бы, да двор-то старостин оказался.

— Этот Песковский — зверюга. Кулак у него что молот. Намедни Фомке одним ударом морду разворотил. Верно, Фомка?

— Угу. Четыре жуба вышадил.

— Все от него плачут. Слышь, Провка, я бы на твоем месте порешил этого Песковского.

— Он урядник. Чего ради я за него на смерть пойду. Сказнят, и все тут… Вот здесь, пониже, помажь-ка маслицем-то. Во-во! Кожа, поди, сорвана.

— Мясо видать. Неужто нет зла на него?

— Молод ты еще. Кровь в тебе играет. Куды ж супротив господ попрешь? У них сила. Да и не дело это — баловство.

— Мало тебя били. Обидно ведь.

— Так бог велит. Терпи.

— Когда утку крал, о боге не думал.

— Хе! Забыл, потому и промашка вышла.

— Я б не простил. В первом бою провертел бы дырку в башке Песковского.

— Поглядывай! — вдруг раздался оклик часового: солдат, очнувшись от дум, узрел начальство и заорал первое, что пришло на ум.

Панфилов не успел оглянуться, как из лопухов мгновенно выросли копейщики. Капитан свирепо вращал глазами, но гнев уже проходил. Больше всего хотелось ему сейчас поглядеть на собеседников Провки Силантьева, особенно на того, кто намеревается стрелять в начальство.

Провку он знал давно. Это был простодушный исполнительный солдат, пинежанин, а то, что он решился на кражу, вероятно, было вызвано вынужденным бездельем и скудным харчем. Рядом с Силантьевым стоял длиннорукий Фомка из Тотьмы с разбитым заплывшим лицом. Этот слова лишнего не скажет, но ленив, за что и бит. А вот еще один — Егорка Поздняков, холмогорец. В роте он недавно, в кузнечном тонком деле горазд: любой ружейный замок исправить может. Значит, он…

Капитан впился взглядом в рябоватое Егоркино лицо, но тот смотрел как ни в чем не бывало, ясно и чисто. «Ладно, — решил Панфилов, — пущай думают, будто не слышал я вовсе их беседы и не видел, как дрыхли другие в лопухах. Только за этим Егоркой глаз да глаз нужен… Кстати, говорят, он отменно стреляет. Копейщик ведь, к ружью непривычен. Так отчего ему хорошо стрелять?»

— Подойди ко мне, — позвал он Егорку.

Тот приблизился, волоча за собой длинное копье, перехваченное в нескольких местах железными кольцами. Мятые латы — панцирь и юбка железные — были велики для него и болтались, звякая кромками.

— Ведаешь, как с копьем обращаться супротив пехоты? — спросил Панфилов, хмуря брови.

Егорка слегка улыбнулся.

— Противу пехоты копье надо ставить острием в горло.

— Почто не в лоб?

— Отбить легко копье вверх либо на сторону.

— А против конных?

— Целить надо острием в грудь либо в шею лошадиную. А еще можно одной рукой копье держать, а другой — саблю.

Капитан дернул себя за ус:

— Верно ли, что можешь с ружьем управляться?

Глаза у Егорки блеснули задором.

— Из самопалу стрелял многажды. Зверя в глаз бил.

— Самопал — детская забава, легок, не по мужской руке. Пищаль или мушкет — вот что для солдата надобно.

Егорка пожал плечами.

— Ежели спробовать…

— …то и в голову попадешь? — продолжал капитан. Егорка настороженно, исподлобья глянул на Панфилова:

— Угадать нетрудно, особливо ежели дюже хочешь, — сказал он тихо, но твердо.

— Ну вот что, — проговорил капитан, — думал послать тебя на выучку в пищальники, да вижу — бахвал ты и кость тонка. Такие опосля седьмого выстрела с ног валятся от мушкетной отдачи. Послужишь с копьем, право дело.

Круто повернувшись, Панфилов направился к дальним холмам, над которыми стлался синий пороховой дым.

— Что это он про ружье спросил? — произнес Провка. — Неужели слыхал, как ты про Песковского-то?

Егорка пожал плечами, приподнял копье, с силой всадил в землю тупым концом.

— Может, и слышал… А пущай его!

Провка согнулся и, кряхтя и охая, снова полез под телегу.

В это время на пригорок въехала запряженная в буланую лошадку подвода. Колеса у нее вихляли и скрипели, словно их сто лет не смазывали. Справа с вожжами в руках вышагивал невзрачный мужичонка в справной однорядке, новых лаптях и остроконечной войлочной шапке. Стороной брел, хмуро глядя под ноги, старик-стрелец в распахнутом кафтане. Пищаль и сабля его лежали на подводе, а рядом с ними — что-то длинное, завернутое в черную холстину.

Позади шел еще один человек. Когда подвода подъехала ближе, оказалось, что это крепкий широкоплечий детина, на лице которого запеклась кровь, виднелись синяки. Руки скручены за спиной, а конец петли, накинутой на шею, привязан к задней грядке подводы.

Лицо связанного детины показалось Егорке знакомым, и когда подвода поравнялась с ним, он вспомнил: «Холмогоры. Кузня дядьки Пантелея. Лешачьего вида лодейный мастер и его помощник… Бориска!.. Точно он. Но почему здесь, связанный, как разбойник?» На раздумывание времени не оставалось. Он выдернул из земли копье и побежал наперерез подводе.

— Стой! — закричал он, хватая лошадку под уздцы. — Стой!

К нему подскочил мужичок с вожжами.

— Чего орешь, солдат? Уйди с дороги!

Егорка весело расхохотался:

— Эх ты, ворона! Куда прешь? Не видишь, рота стоит.

— Ну и стойте, — кипятился возница, — хоть провалитесь. Куды хочу, туды и еду. Берегись!

Егорка выставил копье, как учили, крикнул:

— Фомка, сюда!

Пока Фомка вылезал из-под телеги, подошел стрелец, взялся за копье:

— Ты, датошный[121], пустяй нас, пустяй. По государеву делу едем. Чуешь, датошный?

— Ах, черт! — Егорка почесал за ухом, соображая, как быть дальше: надо было как-то выручать Бориску.

— А што вежешь? — сказал подошедший Фомка, кивая на подводу.

— Не твое дело! — огрызнулся стрелец и съязвил: — Много, видно, знать хотел, оттого и рожа бита.

Фомка побагровел:

— Рожа моя не по душе пришлась? Ах ты шпынь[122]! Отвечай, когда спрашивает караул, а то…

— Да отстаньте вы, ребята, — умоляюще затянул возница, — едем мы точно по государеву делу. Эвон на телеге приказчик господина нашего Мещеринова лежит, Афанасий Шелапутин. А тот детина — лихой, вор: до смерти изрубил приказчика-то, деньги у него забрал, серебро, и немало. Вот ведем теперя на суд к Мещеринову Ивану Алексеичу.

— Изрубил? — не поверил Егорка. Откинув холстину, он отшатнулся и зажмурился. В воздухе поплыл приторный дух мертвечины.

— Вот дурачье, — сплюнул Фомка, — надо же додуматься возить мертвое тело в этакую жару! Да закрой ты его!..

— А как же иначе? Нужно показать Ивану Алексеичу, чтоб суд сотворил праведный, — сказал возница, поправляя холстину на мертвеце.

— Неправда, — произнес, разлепив запекшиеся губы, Бориска, — не убивал я его. Истинный Христос, даже пальцем не задел.

— Молчи, тать! У-у! — возница замахнулся на него кнутом, но Егорка не дал ударить, перехватил руку.

— Постой! Ведь я его знаю. Это земляк мой, лодейный мастер. Не мог он убить. Не верю.

— Что из того? Что из того? — кричал мужик. — Знаем вас, датошных. Сами тати и татей защищаете.

Стали подходить другие солдаты.

— А ну заткни пасть! Ишь, расшумелся.

— Нашего брата лает!

— Братцы, секите мне голову — не поверю, что Бориска человека жизни лишил!

— Егорка не брехун, ведаем. А вот мужичка потрясти следует.

— Сам-то кто таков?

Возница затравленно озирался, лицо его посерело и вздрагивало.

— Доводчик я, при убиенном состоял.

— А-а, так ты доводчик! — обрадовался подоспевший Лунка и, обернувшись к солдатам, широко улыбаясь, закричал: — Ой, братцы, мне доводчики всякие во где! — он провел ребром ладони по горлу. — Сверзнем-ка его в овражек. Пущай ведает наперед, как солдат лаять. Э-эх!

С хохотом солдаты подхватили доводчика и потащили его, брыкающегося, к оврагу. Лунка на ходу подмигнул Егорке: мол, не зевай! Стрелец тем временем под шумок куда-то исчез, оставив на подводе оружие.

— Ну, Бориска, счастье твое, что нас повстречал, — молвил Егорка, разрезая веревки на руках помора. — Давай за мной!

Перепрыгивая через изгороди, прямо по грядкам с репой, луком и морковью пронеслись они, распугивая скотину и птицу, и нырнули в густой ивняк, тянувшийся по берегу узкой речонки. Упав в траву, тяжело дышали.

— За что приказчика-то кокнул? — спросил, переведя дух, Егорка. Он расстегнул латы, сбросил сапоги и сидел на траве, шевеля пальцами ног.

— Да не убивал же, говорю.

— А вон кровь на одежде. Чья?

— И моя, и его. Меня тоже били, — Бориска потрогал распухший нос, потом решительно встал, сдернул с себя рубаху, скинул портки и с разбегу плюхнулся в речку. Егорка торопливо, словно куда-то опаздывая, тоже разделся, нырнул и щукой заскользил в искрящейся прозрачной воде.

— Хватятся тебя. Ведь с караула убег, — сказал Бориска, застирывая пятна на рубахе.

Егорка попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из ушей, рассмеялся:

— Скажу, что за тобой гонялся, да, вот жалость, не догнал… Крепко досталось?

Бориска улыбнулся:

— Будь здоров!.. — он скрутил рубаху жгутом, выжал и раскинул на траве. Сам прилег рядом, пожевал былинку, сплюнул.

— Да, Егорка, хреновая пошла на Руси жизнь, коли мужики промеж собой смертным боем бьются. Искал я вчерась ям, чтоб домой с попутчиками добираться, и заплутался. Всю ночь бродил — ни жилья, ни людей не встретил. Под утро вышел к деревне. Туманчик, мглисто. Иду это я по дороге, гляжу мужик валяется. Думаю, пьяный. Подошел ближе, толкнул легонько — молчит. Стал поднимать, а у него башка и развалилась, и сам он весь в глубоких ранах, застыл. Ох, чую, худое дело, никак разбойнички озоровали. Одначе вижу, все при нем: и однорядка новехонькая, хоть и порубленная, и сапоги, и даже перстень на пальце. Золотой. Мужик-то, видно, из важных, смекаю. Начал я орать, звать на помощь. Охотники нашлись, да только ни с того ни с сего скрутили меня и давай дубасить. Едва не прибили вовсе, но доводчик со стрельцом решили, что надо волочь меня на господский двор вместе с убитым и там суд чинить. Деньги при мне нашли. Мои деньги-то, а они вопят, что украл я их у этого приказчика. Отняли, только я и видел денежки-то.

— Дела-а… А я ведь чуял, что не мог ты лиха сотворить… Куда ж тебя носило? В эку даль забрался.

Бориска перевернулся на спину.

— Эх, Егорка, не спрашивай! Далеко я ходил. Теперя — домой… Сам-то давно ль в солдатах?

— Месяца два прошло, как отдал меня благодетель Пантелей Лукич. Стоим вот. Бают, скоро на Москву двинем.

— Служить-то, поди, нелегко.

— У дядьки тоже не сладко было. Чуть не ежедень лаял да за волосья таскал. Здесь тоже попадает, за дело, однако.

— На войну небось поведут. Ляхов бить или еще кого…

— А кто знает, все может быть.

Егорка привычно быстро оделся, застегнул латы, нахлобучил шишак со сплошным козырьком и продольным гребнем, протянул ладонь:

— Ну, друг, прощай!

— Погоди, — Бориска задержал его руку в своей, как же мне отсюда выбраться на тракт наш северный?

— Махнешь через речку, вон той рощицей на восток версты две отшагаешь — там и дорога.

— Спаси тя бог, Егорка. Прощай!

Проводив взглядом солдата, Бориска свернул одежду, поднял ее над головой и вошел в воду. До него донесся отдаленный грохот. Плывя на боку, он видел поднимающиеся к небу тучи пыли в стороне от деревни, но не знал, что это означало. А к Дымово в это время подходил выборный полк нового строя полковника Аггея Шепелева.

3

Утренние сумерки уползали в лесную чащобу, прятались под широченные юбки вековых елей, прикрывались волглой бахромой папоротников. Острее становился дух гниющего дерева, прелых прошлогодних листьев, хвои, железистый запах болота. Над головой, изрезанное вдоль и поперек еловыми лапами, тихо бледнело худосочное северное небо. Лениво и неохотно просыпался лес.

Мокейка-скоморох остановился возле сухой березы, обросшей трутовиками, стащил с головы видавший виды треух, прислушался к звукам пробуждающегося леса. В слабом шелесте листвы и шорохе ветвей, в поскрипывании древесных стволов, в теньканье невидимых пичужек мерещилась ему чудная музыка, которую и не передать на гуслях. А попробовать надо. Мокейка снял с плеча тощий мешок, вытащил на свет старые, с бесчисленными выщербинами гусли. Улавливая чутким ухом лесные звуки, он привычно пробежал пальцами по струнам. Где там! Далеко ему до деда Куземки. Вот уж чует естество старый: коснется струн — запоет в камнях ручеек, проведет жесткой ладонью — глухо дрогнет земля под копытами резвых казачьих коней. Да что говорить… А песен сколько знает дед Куземка — не счесть.

Из-за деревьев показались еще двое. Как и Мокейка, были они одеты в пестревшие заплатами азямы, головы покрыты ветхими войлочными колпаками, на ногах вконец сбитые сапоги, за плечами мешки, в руках свежесрезанные посохи. Впереди шустро шагал сутулый старичок с постным, как у апостола, лицом и жидкой белой бородкой. Был он худ и сух, лопатки торчали, оттопыривая азям, словно два маленьких горба. Следом, зло поглядывая по сторонам кошачьими глазами, поминутно оступаясь, тащился молодой парень, черный, как грач. Увидев Мокейку, парень остановился, приподнял правую ногу, потряс ступней и сплюнул вязкую слюну.

— Эй ты, гусляр! — крикнул он Мокейке. — Долго еще плутать будем? Взялся, так веди, неча по гуслям бренчать.

Старичок тоже оперся на посох, однако молчал, опустив веки.

Мокейка вздохнул, сунул гусли в мешок, огляделся. Кругом дремучий лес, тишь, глушь, и провалилась куда-то охотничья тропинка. Эка, занесло же их…

Почитай, с неделю скоморохи — петрушечник Мокейка, дед Куземка-гусляр да Ермилка-гудец — бредут в полуночную сторону, в Поморье.

Откуда ты взялось на Руси, скоморошье племя, испокон веков привечаемое и гонимое, горемычное и счастливое? Не от обрядов ли языческих в древних капищах[123] начинается твой славный тернистый путь в вечность? Не ты ли вопреки церковным догматам жизнестойкостью и действом веками утверждало единение человека с природой? Давно уничтожено язычество, но живет и здравствует скоморошье племя, ибо нельзя уничтожить память людскую, как и сам великий народ, а скоморохи — это и есть народ, хранитель памяти.

Лицедействуя, радовались скоморохи жизни и несли эту радость другим, и забывал человек на время и царя я бога. И тогда обвинили скоморохов в самом худшем: в лихих делах, воровстве и разбойничестве, грабежах и насильстве. Точно зловещие вороны, разлетелись по Руси указы царя Алексея Михайловича, запрещающие пляски и песни, сказки и кулачные бои, качели и игры на домрах, гудках, сурнах и гуслях. Короткой стала расправа со скоморохами: батогами и плетьми, тюрьмой и ссылкой давили скоморошью вольность — тошно становилось на Руси…

Из скоморошьей компании деда Куземки, бродившей по уездам средней Руси, из шестнадцати человек остались на свободе лишь сам дед, Мокейка да Ермилка. Остальных похватали неделю назад стрельцы вкупе с ярыжками, выследив скоморохов на ночлеге в одной захудалой деревне, где некому было за бедолаг заступиться. В темноте да неразберихе кое-кто сумели-таки уйти, но были пойманы. Дед Куземка и его спутники сошли с большой дороги и двинулись на север, тем и спаслись. Шли они лесом. Мокейке места были знакомы, чем дальше к Белому морю, тем лучше знал он охотничьи тропы. Не раз бродил с родителем из родной деревни Заостровье, что под Архангельским городом, в северную тайгу за пушным зверем. Взялся вести приятелей короткими путями, да опростоволосился, заплутал.

— Ну дык что делать-то будем, поводырь?

Я да я… — сказал Ермилка. Опустившись на моховую кочку, он стащил сапог, начал перематывать портянку.

— Где-то тут гать должна быть, — произнес Мокейка, — вот ей-ей, рядом где-то.

— То-то что рядом, — бурчал Ермилка, — только в обратной стороне. Эх, мать честна, и куда же нас понесло! Чтоб я тебя еще когда послушал…

— А и не слушай, катись куда подальше! — обозлился петрушечник. — Уж кому-кому, а тебе в губную избу попасть, что волку в пасть.

— Смотри, договоришься! — угрожающе прошипел Ермилка.

— Эй, не ссорьтесь! — посох деда Куземки чавкнул в сыром мху. Помните: дружно — не грузно, а один и у каши загинешь. Неча горячку пороть. Небось вместях отыщем гать эту — не дети малые. А ты, Ермилка, замолчь! Первым шумел, что в Поморье уходить надо.

— Ну… — угрюмо проговорил гудошник.

— Вот те и «ну»! — сказал Мокейка. — Нам-то с дедком не впервой плутать по тропочкам. Зато береженого бог бережет, и уши у нас не резаны.

Кошачьи глаза Ермилки вспыхнули, он надвинул колпак на левое ухо, вернее, на то место, где была черная дыра с багровой окаемкой, кольца волос не могли скрыть ее.

— Ух, гаденыш, договоришься ты!

— Ты етта брось, миленок, — промолвил дед Куземка, щуря выцветшие слезящиеся глаза, — не в московском кабаке, чай. Хорохориться не дадим. И про ножичек свой забудь…

Ермилкина рука, тянувшаяся к голенищу, из которого выглядывала рукоятка ножа, замерла на полпути. Мокейка зорко следил за этой рукой, готовый в любой момент броситься на буяна. Старик же невозмутимо опирался на посох.

— Куды денешься, миленок? — тихо проговорил он. — Ухи-то сызнова не растут.

— Да что вам уши мои дались?! — Ермилка затравленно глядел исподлобья, однако к ножу больше не тянулся.

— А то, что по дуроти своей лопуха лишился. Таись теперя и от царских слуг, и от честных людей. — Дед Куземка замолчал, вспоминая что-то свое, и затем твердым голосом сказал: — Бывало, молодцы-удальцы сирых и нищих в обиду не давали, голов своих не жалели. Доброй памяти Хлопка-богатырь за народ жизнь отдал… А тебе, миленок, бархатная мурмолка чести дороже оказалась.

Набычившись, смотрел Ермилка под ноги, а в голове вихрем проносились суматошные картинки беспутного московского житья-бытья. С малых лет озоровал Ермилка, от родителей отбился, к лихим людям попал, и пошла у него жизнь опасная да развеселая. О завтрашнем дне не думал, о вчерашнем не вспоминал. Вышагивал в козловых сапожках, под кафтаном синего сукна за широким шелковым кушаком прятал кривой острющий нож да турский пистоль, украденный в базарной толчее у какого-то краснобородого мусульманина. Тем пистолем дырья вертел в головах у одиноких ночных прохожих, кто не желал добром с платьем и деньгами расставаться. Однако чуял каким-то звериным чутьем, что не долго ему этак-то безнаказанно озоровать, мыслил на Дон податься, но не успел — бес попутал: пристрастился Ермилка к картишкам. Однажды играл в тайном кабаке. Пили водку, табак[124]. Ермилке не везло. Все проиграл он тогда — и кафтан, и пистоль, и сапоги. Под вечер, злой и пьяный, вывалился на улицу в одной рубахе, как голодный зверь, высматривал добычу. Перед тем, как сторожам рогатки ставить, увидел: идет по улице дворянин, невелик ростом, в плечах узок, пошатывается. А кругом ни души. Такого раздеть — раз плюнуть, но Ермилка смекнул, что ему, пьяному, и с мальцом не совладать, а вот шапку рытого бархата, жемчугами шитую, сорвать с головы дворянина очень нужно, чтобы хоть одежу отыграть. И стал Ермилка красться за дворянином. Улучив время, кошкой прыгнул, сорвал мурмолку, но тут заборы и избы скособочились, в голове словно колокола ударили… Крепко держал его узкоплечий дворянин, загнув руку с шапкой за спину, с силой совал лицом в мокрые, слизкие от грязи и навоза бревна мостовой… Очухался Ермилка в Земском приказе. Суд был короткий: дали плетей, отхватили левое ухо и кинули в тюрьму. Два года вшей кормил. Сняли кайдалы[125] — отправили в Вологодчину, там и сошелся он со скоморохами.

Думал Ермилка: житье у скоморохов привольное — пой, пляши да деньги собирай. Однако скоро понял, что дело их не простое, во всем толк нужен. Скажем, в одной деревне, прежде чем веселить народ, разузнают скоморохи что к чему, кого высмеять нужно, какие песни спеть или игрища затеять. В другой — свадьба, и тут уж по-иному надо к делу подойти, чтоб молодые всю жизнь добром вспоминали. А где похороны, туда не суйся. И стало Ермилке не по себе. С одной стороны, он как есть тать: резано ухо, головы приклонить некуда — всяк на него косится, всяк его сторонится. А с другой — не приучен Ермилка трудиться, привык жить чужим горбом, не важно чьим — боярским ли, крестьянским ли. И начал подумывать Ермилка: «В миру спасу нет, для обители тож не гож, скоморох из меня не вышел. Уж лучше за кистень да на большую дорогу, а там видно будет…» Однако уйти покуда не удавалось. К тому же затащил Мокейка в чащу, куда и ворон костей не заносил.

— Ладно, — примирительно сказал он деду Куземке, — только ты не очень усовещивай меня. Ухо-то мое палач ссек, а вот ты со своим Хлопкой, видно, сам головы тяпал.

— Тяпали, миленок, хорошо тяпали. Славное было времечко, — глаза старика вспыхнули давней удалью, словно выше ростом стал дед Куземка, и посох в его руке показался Ермилке острым бердышем. — Рубили окаянных, да не из-за угла, как ты, а в честном бою. Однако, замолчьте-ка! Стойте тихо!

Старик снял шапку, медленно ворочая головой, прислушался:

— Кабыть плачет ктой-то, не разберу токмо, человек ли, зверь…

Снова сгорбившись, придерживая колпак, он пошел через ельник. Мокейка не отставал от него ни на шаг. Последним, как всегда, кляня все на свете, плелся Ермилка. Он охотно остался бы на месте, да уж больно было боязно одному в лесной чащобе. Под ногами захлюпало сильней прежнего, захрустели иссохшие ветки валежника, и тут въявь услыхали скоморохи, как кто-то плачет невдалеке — тоненько скулит да всхлипывает. Ермилка замер с раскрытым ртом:

— Ну вас к ядреной бабушке, не пойду дальше!

На него даже не оглянулись.

Высветлило. Впереди показался рыжий кочковатый торфяник с редкими осинками и елочками. Дед Куземка остановился так неожиданно, что Мокейка, наткнувшись на старика, чуть не сбил его с ног, но тут же сам присел в сырой мох.

— Батюшки-светы! — прошептал дед Куземка. — Никак, дите…

И верно. На краю торфяника — издали и не разберешь, — прижавшись к черному стволу вековой ели, скорчился мальчонка. Из-под ветхой шапки блестели испуганные глазенки. Подбирая ноги в грязных онучах и разбитых лаптях под большой, явно не по росту армяк, он прижимался к ели и уже не всхлипывал, а лишь широко открывал рот, видно, пытаясь заорать что есть мочи.

Дед Куземка распустил морщины, ласково спросил:

— Ты чей? Как сюды попал?

Малец молчал, но рта на всякий случай не закрывал.

— Вот те на! Да ты немой, что ли? Откель будешь-то?

Парнишка, кажется, сообразил, что перед ним живые люди, а не нечистая сила. Он шмыгнул носом и пробормотал что-то.

— Громче, дитятко, — попросил дед Куземка, — не слыхать мне. Вишь, какой я старый. — А сам лукаво улыбался.

— Евлашкой звать, — дрожа губами, повторил парнишка.

Скоморохи, осторожно ступая по кочкам, приблизились к нему. Заплаканное, в грязных подтеках и заплесках лицо его болезненно кривилось. Присев перед ним на корточки, дед Куземка коснулся кончиками пальцев льняных волос.

— Ах ты, Евлашка — белая рубашка! У тебя зубы-то есть?

— Есть.

— Ну тогда давай-ко пожуй что бог послал. — Старик раскрыл свой мешок, и оттуда появились горбушка черствого хлеба, синяя луковица и репка. Поди, давно не кусал-то?

— Давно, — Евлашка впился острыми зубами в горбушку.

— Мокеюшко, запали-ко костерчик, — сказал старик, — продрог парнишка, как бы хворь не одолела.

Скоро затрещал в огне хворост, и Евлашка впервые улыбнулся.

— Доколе тут торчать будем? — опять забурчал Ермилка. — Благодетели! Связались с младенцем. Куды его денете? Неужто с собой потащим!

Дед Куземка, глядя на желтые языки пламени, тихо промолвил:

— Лихой ты человек, Ермилка, и, окромя себя, никого тебе не жаль. Все вы, тати, таковы: друзей по деньге считаете, а за добро злом платите.

— Ну-ну, ты того… полегче, старичина! — угрожающе проговорил Ермилка.

— Не грози мне, паря. Я ли тебя не знаю. Ты ведь трус последний, а лес таких не любит. Ой, не любит! И попомни, молодец-рваное ухо, без мальца не двинемся. Негоже дитя в лесу бросать, грех это великий, непростимый. Евлаша с нами жить будет, научим его всякой премудрости. Пойдешь с нами, дитятко?

Евлашка проглотил последний кусок и снова насупился.

— Мне бы мамку найти, братиков, тятьку тож, — печально промолвил он.

— А ты доведи, что стряслось-то, — сказал дед Куземка, подбрасывая в костер веточки хвороста, — авось и поможем.

— Отнял у нас приказчик Шелапутин весь хлеб без остатку, и тятька сказал: «Давай уедем, все равно пропадать». Бросили и дом и двор. У лесной опушки тятька взял топор и ушел. По дрова, видно. Долго его не было. А тут волк объявился. Наш Серко испужался да как чесанет! Мамка с ним управиться не может, а Серко несет по лесу — откуда только прыть взялась. Сначала по какой-то тропе неслись, потом по гати. Мамка орет: «Держись крепче!» Я держался, держался, да — не помню где — меня как подбросит, как швырнет в сторону! Башкой брякнулся оземь и, наверно, долго лежал, потому как очухался и вижу — никого. Один лес кругом. Куда идти, не ведаю. Ночь, темно, зверье скулит в чаще. Страшно. Я на дерево залез, всю ночь глаз не сомкнул. А потом уж не помню, сколько дней по лесу бродил, все дорогу искал и думал: «А вдруг мамку или тятьку встречу…» Медведей видал, рысей, сохатых, а лисиц и зайцев без счету. Ел ягодки, да с них понос один и не сытно. Вот седни вы меня нашли…

— Дела-а, брат, — протянул Мокейка. — Как же место называется, откуда ты родом?

Евлашка пожал плечами. Это было ему ни к чему — живет и ладно.

— А батьку как звать? — не отставал петрушечник.

— Нилом Стефановым.

— Плохи твои дела, Евлаша, — сказал дед Куземка. — Утешать не стану, потому что родителей твоих отыскать — дело нелегкое. Может, господь и выручит, найдутся тятька с мамкой, а искать их в тайге… Знаешь что, Евлаша, пойдем-ко, дружок, с нами.

— А вы кто?

— Скоморохи мы. Везде бываем, людей потешаем, вслед боярам свищем, матку-правду ищем. Мир-то тесен, авось отыщутся твои сродственники сами… Ну как?

У Евлашки захватило дух: скоморохи — веселый народ! С такими не пропадешь и, точно, везде побываешь.

— Я согласен, дедушка. Берите меня с собой. А уж я для вас расстараюсь и похарчить и постирать…

— Что ты, что ты, дитятко. Это мы и сами умеем. Ты нам помогать будешь. — Дед Куземка разбросал ногами костерик и положил коричневую в жилах руку на плечо Евлашки. — Пойдем, Евлампий, в большой мир, ибо должен ты познать, что есть зло и что есть добро. Сидючи на печи того не уразумеешь.

4

До дому оставалось рукой подать.

Бориска шел скорым шагом, не ощущая усталости. Правда, возвращался он домой еще более бедным, чем уходил. Руки пусты, ноги избиты дорогой, а в голове ералаш. Сотни верст отмахал, а братнина наказа не выполнил, одежду износил, деньги потерял, нажил только синяки да шишки. Зато крепко уразумел, глядя на людскую жизнь, что не ко всем одинаково бог милостив. Кто в довольстве живет да в достатке, к тому господь благоволит, а кого нужда грызет, про тех запамятовал. Попы учат: не возропщи, ибо легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай. Можно подумать, что бедняку голому туда угодить ничего не стоит: ложись на лавку и помирай скорее — в аккурат там окажешься. А вот хорошо там или плохо, в раю-то, никто толком не ведает, одни попы бают, что уж больно там привольная жизнь. Откуда им сие ведомо?.. Опять же говорят, что в рай улетает душа человечья, а тело бренное в земле остается гнить до конца, до тлена. Оно, конечно, душу напитать — ерунда, много ли душе надо. А тело…

Так и шел Бориска, думал, по сторонам поглядывал.

В стороне от дороги, за огородами, зачернела избами деревня. Над драночными крышами стлался белесый печной дым. Ветерок доносил запахи печеного да жареного. «Ну, видать, здесь хорошо живут», — подумал Бориска, услыхав к тому же обрывки песен и веселый гогот. Не успел помор пройти еще несколько шагов, как шум превратился в страшный грохот. Навстречу ему вывернулись из-за пригорка легкие повозки, в которых кривлялись и приплясывали, свистели и орали на разные голоса ряженые с вымазанными сажей лицами, в масках, в тряпичной пестрой одежде, с хвостами и гребнями. Для большего шуму били в сковородки, горшки, печные заслонки, листы железа, жаровни, казаны… Гром стоял — хоть уши затыкай. «Оженили кого-то, догадался Бориска, — гости на горячие едут». Он посторонился, пропуская повозки, но тут чьи-то длинные руки подхватили его, и не успел он глазом моргнуть, как очутился среди ряженых. Кто-то провел по его лицу перепачканной в саже ладонью, а в руки ему сунули палку, горшок.

— Давай, Бориска, бей, не жалей! — пробасил один верзила, черный, как арап. — Не узнаешь? — и он загоготал, показывая белые зубищи.

Бориска силился вспомнить, где слышал этот медвежий голос…

— Да я же Самко! Васильев я! — гаркнул «арап» и треснул ручищей, словно оглоблей, по Борискиному плечу.

— Самко! Тьфу ты леший!

Оба начали ударять друг друга по плечам, стучать кулаками в груди.

— Вот так-так! Кой шут занес тебя в нашу волость? — орал Самко.

— Да вот занес шут. — Рассказывать о своих злоключениях не хотелось, и Бориска поспешил сменить разговор. — Горячие у вас, что ли?

— Они, Бориска! Женили тут одного. Давай с нами. А не захочешь, все одно не отпущу.

Голод не тетка. Забыл Бориска, когда ел в последний раз, а тут угощенье подворачивается — дурак откажется.

— Я согласный.

С шумом, с гамом, до полусмерти перепугав скотину, вкатили в деревню, попрыгали с повозок, побежали кто смотреть, как молодые будут из бани выходить, кто домой переодеваться.

— Входи, входи, не робей, — Самко подтолкнул Бориску в спину, сам, согнувшись, полез в низкий дверной проем, как в берлогу.

Изба у Самко дряхлая, одним углом в землю ушла. Черные стены обвиты хмелем. В окошечках волоковых бычьи пузыри, как бельма. Однако имелись грабли, лопаты, сани водовозные новые, ладно сработанные. Изба состояла из сеней и полутемной горницы. Справа — белая печь с намалеванными яркими петухами, слева, под лавкой, — аккуратно свернутая упряжь, корзины и короба. Бабий кут — стряпной угол — отгорожен от горницы расписными досками. В красном углу в свете лампадки — образа богоматери и соловецких чудотворцев, все иконы древних писем.

С печи свесилась седая старушечья голова:

— Позабавились-то как?

— Добро, мама. Едва горшки не побили.

— Надо было, надо было… Бывало, как я замуж выходила, так у суседей-то — андели! — сколь горшков переколотили на горячих-то. Горшки бить к счастью…

Самко рылся под лавкой, передвигая короба, звенел какими-то железками.

— И много ты его видала, счастья-то? — спросил он, не разгибаясь.

— Да уж какое было, все мое… Тебе бы тож надо ожениться. Больно хочется на внучат поглядеть, покуда жива еще.

— Поспею нищих-то наплодить, — Самко выволок из-под лавки малый короб, достал оттуда полотенце, бросил Бориске: — Держи, сейчас умоемся.

Затем на свет появились два серых азяма, цветные кушаки и две шапки.

— На себя наденем. Негоже в драной одеже по гостям ходить.

— Это что за молодец, откель взялся? — спросила старуха. — Гляжу я, будто не из наших.

— Приятель мой, — сказал Самко, задвигая короб под лавку. — Ты, мама, лежи пока. Нюрка придет, щей разогреет, поедите.

— На блины, значит?

— Не каждый день едим.

— И то верно. У Митьки-то у Звягина в дому достаток. Ему блинами попотчевать — плево дело.

— Да уж оно так, — вздохнул Самко. — Ну, мы пойдем. Без Нюрки с печи не слезай.

Умывшись в сенях, они расчесали кудри, надели азямы, подпоясались и отправились на горячие, на почетный обед, который молодые устраивают для родителей невесты.

Возле большой пятистенной избы Митьки Звягина, старосты промысловиков, собралась густая толпа, однако пускали не всех. Те, кому хода в избу не было, точили лясы, балагурили беспечно, будто им и дела нет до происходящего. Ребятишки шныряли в толпе, не обращая внимания на толчки, тычки и подзатыльники. С ними, заклубив хвосты, носились раскосые промысловые лайки.

Приглашенные чинно всходили на крыльцо, кланялись высокой тощей бабе, Митькиной матери, ныряли в настежь распахнутую дверь.

— Проходьте, гостюшки, проходьте, любезные, — без конца повторяла Митькина мать. Лицо у нее сухое, строгое, с долгим носом, на щеке темнело пятно, из которого рос черный волос.

— Будь здорова, Евдокея! — пробасил Самко, подходя к ней и кланяясь большим поклоном. — Жить тебе сто лет, да еще полстолько, да четверть столько.

— Благодарствую, — Евдокея поджала губы. — А это кто с тобой?

Самко незаметно подмигнул Бориске и тихо сказал:

— Это, тетка Евдокея, приятель мой, дюже опасный и полезный, с Земского приказу.

Евдокея всплеснула руками — важности как не бывало:

— Куды ж его посадить-то? — зашептала она. — Ахти мне, старой дуре! Место у образов я старосте волостному посулила.

Самко склонился к ее уху:

— Он человек скромный, не любит, когда на него глаза пялят. Служба такая…

— Господи спаси! — перекрестилась Евдокея. — Уж ты с им побудь, Самко, поухаживай. Всё будет как надо.

— Насчет закусочки расстарайся, — сказал Самко и повел рукой, приглашая Бориску в дом. В сенях расхохотались.

— Пожалуй, зря этакое выдумал, — засомневался Бориска.

— Иначе б на блины не попал. Евдокея — баба крутая, да перед начальством робкая до смерти. А ты, как сядем, меньше говори, на еду нажимай. Попривередничать тоже можешь — это им нравится.

— Не умею я привередничать-то, не приучен…

Просторная в два света горница заполнялась народом. Вдоль стенных лавок были сдвинуты покоем тяжелые столы, по другую сторону столов расставлены переметные широкие скамьи. На лавках и скамьях — полотенца для утиранья. На столах — снедь всякая, грибки разные соленые — груздочки, волнушки, рыжички — один к одному, моченая брусника, пряники, клюква с медом, рыбы какой только нет — треска, зубатка, палтус, камбала, семга, стерлядь вяленая, копченая, соленая, вареная. Солнечные лучи из окошек сверкали в ярко начищенных медных обручах на жбанах с пивом и брагой…

Гости сгрудились у порога, ждали выхода молодых.

Наконец в боковых дверях показались молодые. Митька Звягин, саженного роста мужик, был собой неплох: лоб высокий, кудрявые темные волосы переходили в рыжеватую бороду, взор пронзительный, строгий, как у матери. Могучий Митькин стан обтягивал зеленый кафтан тонкого сукна со стоячим воротником, обшитым по краям корельским жемчугом. Ноги обуты в сафьяновые сапоги на каблучках и с загнутыми вверх носками. Не староста промысловиков — столбовой дворянин.

Рука об руку с ним выступала невеста: на круглом нарумяненном лице нос репой, толстые губы мокры, глаза — бусинками, белобрысые волосы забраны под кику, с которой по бокам свисали рясы[126] с жемчугом и золотыми шариками. Сарафан на ней голубой перехвачен под огромными, как куличи, грудями, с покатых плеч ниспадала жаркая накидка с долгими частыми кистями.

У двери две круглощекие румяные девки громко шептались:

— Откопал же Митька суженую, будто, окромя этой дурищи, на деревне никого и нет.

— На приданом женился. Теперя богаче его в волости мужика не найдешь. Ишь, теща-то до чего радехонька. А пыжится как, того и гляди лопнет.

— Цыц вы, сороки! — оборвал их мужик в поддевке. — Косы оборву!

Тем временем молодые остановились перед необъятной бабищей, лицом схожей с невестой. Митька Звягин с поклоном протянул ей глиняную кружку с пивом и сверток узорочья — дорогой узорчатой ткани. Откашлялся, сказал звучным голосом:

— Любезная тещенька, прими от чистого сердца, от души благодарной.

Вьющиеся кудри закрывали ему лицо, и, не понять было, говорит Митька серьезно или дурака валяет. Теща единым духом выпила пиво, обтерла губы рукавом сорочки, полезла целоваться с зятьком. В толпе кто-то хихикнул. Кружку выхватили, начали смотреть, нет ли трещины, выбоинки какой — не приметил ли молодой князь у княгини изъяну, случается и такое на веку. Щупали, мяли в заскорузлых пальцах ткань, придирчиво разглядывали на свет. Передохнули, удовлетворенно кивая убрусами[127], покачивая бородами: узорочье цельное, стало быть, девка непорченая.

Митька Звягин вышел на середину горницы.

— Дорогие гости, присаживайтесь к столу да отведайте, что бог послал.

Дважды просить не потребовалось. Рассаживались шумно, покрякивая, потирая руки, расправляя бороды.

Самко с Бориской присели было к торцу стола, но Евдокея провела их ближе к красному углу. Справа от Бориски сидели два мужика. Один, в чистом синем армяке, поминутно проводил пальцем под ядреным красным носищем. Другой, сухонький, с елейным личиком, часто-часто моргал короткими ресничками, шевелил сморщенными губами. Носатый, оглядывая застолье, сказал:

— Ну, Митька, ну, молодец! Этаких горячих давно не видывал.

Сухонький хитро улыбнулся:

— Обошлись они ему в копеечку.

— Небось еще осталось. У невесты сундуки ломятся от добра.

— Теща-то сама не своя от радости.

— Как не радоваться — выдали тетерю за орла! Бить ее будет Митька-то. Уж я его знаю.

— Наше дело сторона. Пущай их как хотят…

Напротив, наискось, почти под самыми образами важно восседали несколько монахов. В одном из них Бориска узнал отца Варфоломея, который первым подписал приговор в трапезной. Бориска толкнул Самко локтем:

— Монахи здесь почто?

— А как же! Наша деревня с землей к Соловкам отписана. Они тут хозяева.

— И этот тоже? — Бориска кивнул на Варфоломея.

— Красноглазый-то? Нет. Это вологодский приказчик, вновь поставленный, в Вологду едет. Знакомый тебе?

— Видал ни Соловках, — уклончиво ответил Бориска.

В это время все зашевелились, завставали. Совсем пунцовая от пива и радости, в горницу вплыла теща, держа в вытянутых руках здоровенное блюдо с горой блинов, над ними поднимался пар.

Мужу и жене дружки поднесли по большому блюду с кубками, в кубках пьяное зелье. Молодые приняли с поклоном, пошли вдоль столов, угощая гостей. Начались пиршества горячи. Раздавались здравицы в честь молодых и родителей.

Не успели расправиться с блинами, с закусочкой, как на столе появились кулебяки с грибами, с селедочкой, пироги тресковые, капустные…

Гости распускали кушаки, обтирали потные разгоряченные лица. Уже проливали зелье на столы…

У выхода возникла ссора: двое таскали друг друга за бороды, били по щекам. Митька Звягин, хмурый и бледный, вышел из-за стола, неспешно подошел к драчунам. Взяв обоих за воротники, встряхнул, как щенят. Один костистый с изможденным лицом мужик страшно ругался, рвался из железных Митькиных пальцев. Митька молча поволок мужиков к выходу. За стеной по лестнице загремело, послышались истошные вопли, глухие удары…

Митька вернулся, встал в дверях, окинул исподлобья застолье и так же молча прошел к своему месту.

— Сорвал злобу Митька-то, — проговорил соседу красноносый мужик, — а зря. Без драк ни свадьбы, ни горячих не бывает.

— Дело житейское, — сухонький согласно покивал головой, — но ни к чему было мужиков выгонять.

— Гнать-то надо, да не жениха это дело. А он, вишь, сам.

Самко достал из-за пазухи платок и завернул в него несколько блинов, кулебяку и полпирога. Заметив недоумевающий взгляд Бориски, объяснил:

— Матери да сестренке. Пущай попробуют.

Отец Варфоломей сидел как истукан, изредка прикасаясь к пище. Глядя на него, остальные монахи поступали так же, зелья совсем не пили. А застолье становилось все шумнее. Подошло время грянуть песню, но при святых отцах никто не решался затянуть первым.

Наконец отец Варфоломей поднялся — за ним поднялись все чернецы, благословил хозяев, трапезу и скромно подался к выходу. Как только смолкли их шаги за стеной, на середину горницы выступил широкогрудый мужик в распахнутой однорядке. Расправив седеющую бородищу, он возвел очи горе, подбоченился — и в наступившей тишине пророкотал мощный бас:

— О-о-о-й да!

Голова певца упала на грудь, веки опустились, казалось, он задремал… И в этот миг словно загрохотал отдаленный гром, переливаясь раскатами, становясь все сильнее и могучее:

По горнице-то столовой, да столовой,

Да по светлице пировой, да пировой,

Да стоят столики дубовы, да дубовы,

Да на столах ковры шелковы, да шелковы,

Да на коврах стоят чары золоты, да золоты,

Да полны меду-то налиты, да налиты

В дверях торчали ребячьи головы, и на лицах детей застыли удивление и восторг. Их никто не прогонял — все были поглощены песней. Крохотный малец прополз в горницу и, положив палец в рот, склонив набок беловолосую головку, уставился на певца.

А певец широко раскинул руки, запрокинул голову, словно подставляя ее свежему морскому ветру, грудь его мерно вздымалась. Он пел самозабвенно, отдавая себя во власть все убыстряющемуся песенному разбегу.

Да если любишь ты меня, да ты меня.

Да прими чарочку от меня, да от меня,

Да выпей, золото, всю до дна, да всю до дна,

Да принеси мне-ка сына сокола, да сына сокола…

Митька Звягин вертел в пальцах большую медную ендову, невидящим взглядом смотрел мимо певца. Молодая жена не сводила взора с муженька, томно вздыхала. Он толкал ее коленом: «Отвернись, дура, люди видят!»

Гости забыли о выпивке. Красноносый мужик, сосед Бориски, согнутым пальцем вытирал уголки глаз, а его приятель тихонько всхлипывал, покачивал головой и, моргая, шептал:

— Как поет, ах ты господи, ведь как поет!

Примолкло застолье, зачарованное пением. Переливчатые раскаты мощного голоса бились в тесной горнице, вырывались через раскрытые окна на волю и неслись над избяными крышами, замирая далеко за деревенской околицей…

— Варлаам Канин поет, — говорили жители, — наш Варлаам…

На следующее утро, напившись квасу, Бориска заторопился в путь. Самко проводил его за деревню, расставаясь, сказал:

— Хлебопашество я забросил: в земле нашей сеешь зерно, а жнешь чертово семя. По весне пойду на Нову Землю с Митькой Звягиным. Берет меня в дружину промышлять белуху. Тебе ведь судовое дело знакомо, может, махнем вместе… Подумай. Ежели что, я за тебя горой.

Бориска поклонился ему:

— Спаси бог, Самко! Приспичит — приду.

Оглянувшись шагов через сотню, Бориска увидел, что Самко все еще стоит на пригорке, и стало ему хорошо на душе, потому что есть на свете такие люди, как Фатейка Петров, Егорка, дед Антипка, Самко, и добрых людей, наверное, все-таки немножко больше, чем дурных.

Глава третья

1

Окна были плотно затворены, и в келье стоял тяжелый затхлый дух. Слюда худо пропускала свет пасмурного дня, а лампадка перед образом Спаса нерукотворного не могла развеять полумрака.

Отец Илья лежал глубоко в постели, желтый и высохший, как мощи, глаза ввалились и потускнели, грудь почти не приподымалась, были слышны лишь короткие вздохи.

У изголовья, перебирая лестовки и шепча молитвы, переминались соборные старцы — дюжина в полном сборе. Больничный старец Меркурий сидел у постели и изредка дотрагивался пальцами до иссохшего запястья архимандрита, покачивая головой. Меркурий совсем ослеп, и сейчас ему ничего не оставалось делать, как сидеть да щупать пульс умирающего.

Черный собор ждал: хватит ли сил у настоятеля выразить предсмертную волю, на кого жестокий старец укажет возложить сан архимандрита.

Клобук лежал на столе рядом с Евангелием, из-под него золотым ручейком по зеленому бархату скатерти пробегала нагрудная цепь панагии[128].

Келарь Сергий бросал в ту сторону косые взгляды, кончиком языка незаметно облизывал сухие губы и тотчас же благочестиво опускал веки.

Уж он ли не был правой рукой владыки! Почитай, всем монастырским хозяйством ведал, все учитывал, рассчитывал, взвешивал. Лучше его никто хозяйства не знает, а в игуменском деле это куда важнее, чем с патриархами воевать. Неужто на этот раз обойдет его судьба? От этих мыслей холодело у келаря сердце: «Ведь коли не поставят в архимандриты, так и с келарей погонят. Кабы еще Фирсова поставили, то, куда ни шло, с ним спеться можно. Однако кукиш Герасиму, а не архимандритский титул. Про его плутни не только Москве — самому господу богу все доподлинно ведомо. А если Боголеп?.. Ну в таком разе хоть караул кричи. Уж постарается старый пройдоха свести со мной счеты за то, что я наотрез отказался поделиться с ним поминками от сумпосадских купчишек. Да и поминки-то были — тьфу! Ах, господи, кабы знатье, разве бы не поделился? Да все бы отдал!..»

Келарь бросил на отца Боголепа недобрый взгляд и снова опустил веки.

Старец соборный Боголеп, возведя к потолку очи, шевелил губами, делая вид, что творит молитву. На душе у старца было муторно. Неделю назад отправил он письмо благодетелю своему, саввинскому архимандриту Никанору, с известием, что настоятель Илья зело плох и недалек тот час, когда призовет его к себе господь. Однако бог своего слугу призвать поспешил, и теперь Боголеп каялся, что не известил Никанора раньше… Сам Боголеп ни на что не надеялся. Куда ему, старому, в архимандриты. Не хватало вляпаться в церковную свару — тут головы не сносить. А не своей смертью или за тюремной решеткой помирать ему не хотелось. Не дай бог, конечно, ежели поставят келаря Сергия: уж этот постарается его раньше времени в гроб вогнать… А при отце Никаноре, духовном брате, славно бы он пожил остатние годы. Сел бы в какое-нибудь усолье приказчиком и жил себе припеваючи. А теперь неведомо, что будет…

Опираясь на посошок, горбился казначей, почтенный старец Гурий. Ему было не до клобука, не до умирающего, лишь бы присесть на минуту: под просторной рясой мелко дрожали колени.

Герасим Фирсов щурил глаз, теребил пегую бороду. Весь его вид красноречиво говорил, что ему на все наплевать: и на старцев, и на клобук, и даже на умирающего благодетеля — хоть передеритесь все, хоть передушите друг друга. А вот солоночка золотая в поставце ему давно покою не давала: на полфунта в ней золота будет…

Однако даже себе Герасим не в состоянии был признаться откровенно, что его ни с какой стороны не волнует, кого выберут в настоятели. Где-то в глубине души шевелилась черная зависть к будущему владыке, кто бы он ни был. И хотя он твердо знал, что никогда не быть ему не только настоятелем, но и келарем, в нем бродило безотчетное чувство обиды за несправедливое к нему отношение. «В конце концов могли бы и обмолвиться: дескать, а почему бы и не быть Герасиму Фирсову архимандритом. Так нет же! О себе радеют, не до Фирсова им… Черта лысого вам, а не сан владыки! Никто из вас, олухов, не получит его, если отец Илья успеет высказать свою волю. Притупилось чутье, и не ведаете, откуда ветер дует, а Герасим хучь и бражник, чутья не потерял и, здраво поразмыслив, знает: быть в архимандритах Варфоломею, иеромонаху, приказчику, тайному советнику Ильи. Так станется, не будь я Герасим Фирсов!»

Один хлипенький Исайя, уронив голову в ладони, беззвучно плакал, всей душой скорбя об уходящем в мир иной благодетеле и заступнике. Судьба Исайи была предрешена: кончать ему жизнь в обычных старцах среди рядовой братии. В черном-то соборе, бывало, всегда ему лишний кус перепадал. А после смерти отца Ильи всяк его, Исайю, обидеть сможет, и заступиться будет некому. Кому ж он станет надобен, архимандритов наушник? У сильных мира сего есть свои слуги, чужие им не нужны…

Старец Меркурий снова дотронулся до запястья архимандрита — рука была холодна: жизнь медленно покидала настоятеля.

На какое-то время отцу Илье показалось, что он уже умер. Кругом было темно и глухо, он ощутил себя как бы повисшим в пространстве. Затем тело опять приобрело вес, и чугунно-тяжелыми стали руки и ноги — не шевельнуть. Грудь словно обхватило железными обручами. Он пытался вздохнуть, но с каждой попыткой в сердце безжалостным острием впивалась дикая боль. Он задыхался. «Все, — мелькнуло в голове, — это смерть». Он уже перестал противиться неизбежному, как вдруг перед глазами с изумительной четкостью возник рисунок оконной решетки, проявились мелкие трещинки в стенной штукатурке. Боль в сердце исчезла, и ему удалось наконец вздохнуть полной грудью. И все же он внутренне чувствовал, что это лишь малая отсрочка. Нужно было что-то сказать. Он хотел припомнить, что именно сказать, но не мог: голова была светла и пуста. Последним усилием он приподнялся, увидел удивленные лица соборных старцев и вспомнил.

Голос его зазвучал ясно и чисто, но ему показалось, что говорит вовсе не он, а кто-то другой, завладевший его телом.

— Велю освободить из тюрем братьев, коих посажал по дурной своей прихоти.

Пораженные старцы молчали — удивлял архимандрит: сначала помирать раздумал, потом впервые в жизни, хоть и косвенно, покаялся в содеянном.

Келарь Сергий, придя в себя, поспешил заверить:

— Сполним, владыко.

— Последняя воля, братья. Внимайте!

Старцы обратились в слух. На дворе по лужам звенел дождь.

— Не предавайте веры отцов наших, крепитесь, стойте твердо на старом обряде, братья. А чтоб жить вам в благоденствии, — голос настоятеля стал срываться, — просите ставить настоятелем… приказчика… Варфоломея…

Вздохнули враз шумно, наперебой приглушенно заговорили, заспорили, мало заботясь об умирающем.

Отец Илья рухнул в подушки, и снова наступил мрак. Он отчетливо слышал голоса спорящих и, вникая в смысл перепалки, поражался кощунству своих бывших соратников. Он всегда знал, на что они способны, но никогда не допускал мысли о подобном святотатстве, не думал, что на смертном одре услышит, как поносят старцы его последнее решение.

Келарь Сергий мрачно глядел на освещенный лампадкой образ, в споре не участвовал. Герасим Фирсов достал из поставца чернильницу, перья лебяжьи, столбцы бумаги (опять кольнула глаза золотая солоночка). Присев ко краю стола, локтем отодвинул в сторону клобук с панагией, мелкой скорописью стал строчить соборный приговор. Рядом присел старец Гурий, голова у него тряслась, он часто и тяжело дышал.

У старца Боголепа не было желания ни говорить, ни двигаться. Глядя, как Герасим нанизывает одну за другой буквы приговора, он думал: «Опоздали! Ах, как опоздали они с Никанором! Надо искать другой выход… Надо искать… Искать…»

Кто-то нечаянно уронил подсвечник, и все, вздрогнув, замолчали. Слышался только скрип Герасимова пера. Этот скрип все громче и громче отдавался в ушах умирающего, нарастал подобно лавине — и превратился в оглушительный грохот. И не успел он догадаться, что это такое, как со страшным треском вспыхнуло в глазах ослепительное пламя и обогнало мысль…

Поднялся со стула старец Меркурий, осторожно положил руку покойного на одеяло, перекрестился. Вслед за ним истово закрестились остальные царствие небесное рабу божьему Илье.

Наскоро прикладываясь к ледяной руке архимандрита, старцы торопливо, не глядя друг на друга, выходили из кельи. Меркурий ощупью добрался до двери, никто ему не помог. Следом, заплетаясь ватными ногами, убрался всхлипывающий старец Исайя.

Последним уходил Герасим. Свернув столбцы с недописанным приговором, он скользнул по лицу бывшего благодетеля и собутыльника равнодушным взглядом, огляделся…

Когда за Герасимом закрылась дверь кельи, солоночки в поставце уже не было. В дрожащем свете лампадки мелкой рябью отсвечивали серебряные оклады икон.

За стеной темницы послышались возня, сдавленный кашель. Ключ, царапая железо замка, наконец попал в скважину — раздался тихий щелчок, и, противно визжа петлями, отворилась тяжелая тюремная дверь. Колченогий сторож прохрипел:

— Выходи!

Серый дневной свет ослеплял. Корней поднялся со скамьи, нашарил скуфью, нахлобучил на голову.

— Давай шевелись! Велено боле не держать.

Значит, свобода. Надолго ли?.. Пьянея от свежего воздуха, врывавшегося через открытую дверь в темницу, чернец стал подниматься по ступеням к выходу.

На дворе, в пятиугольнике крепости, между строениями метался ошалелый осенний ветер, разбрасывал во все стороны холодный дождь. Корней задрал голову, подставив струям лицо. Потом встряхнулся всем туловищем, как собака, и побрел потихоньку к своей келье. Во дворе пусто: кому охота вылезать из теплого жилища в такую погоду.

Навстречу попался с сундучком на плече Васька, служка монастырский. Остановился, с любопытством разглядывая чернеца.

— Эх-ма, да это же Корней! Ну и оброс ты, брат, в тюрьме-то сидючи.

— Тебе бы так, милый. Куда вприпрыжку-то?

— Да ты не слыхал… Архимандрит Илья преставился.

— Вот оно что, — пробормотал Корней. Рука потянулась привычно сотворить крестное знамение, но вместо этого пальцы лишь коснулись лба и замерли. Корней провел по лицу ладонью. — Почил в бозе, стало быть, государь, отец наш, архимандрит соловецкий Илья. А ты на поминки торопишься…

Васька не понял.

— Не, нас не зовут. — Он половчее пристроил сундучок на плече и не без важности заявил: — С келарем Сергием да старцем Боголепом в Вологду едем за отцом Варфоломеем. Оттуда его на Москву повезем ставиться.

— Так-таки и повезете? — насмешливо спросил Корней.

— Ну сперва объявим решение черного собора, — замялся Васька, — а там видно будет, кого он с собой на Москву возьмет.

— Вот именно, видно будет…

Васька глупо хихикнул:

— Завидуешь?

Корней уныло покачал головой.

— Что ты, милый! Где мне с вами равняться? На серьезное дело едете, без вас отцу Варфоломею, поди-ка, и не управиться.

— Варфоломей — муж трезвый, благочинный…

— Во-во, — оборвал Ваську Корней, — поистине, снес яичко черный собор, хоть и тухло, да снаружи красно.

Васька нахмурился.

— Воровские речи говоришь, чернец. Обратно под землю захотелось? Гляди, я нынче у келаря служу.

Корней грозно глянул на служку:

— Иди-ка ты, раб божий, куда подальше…

Васька попятился:

— Но-но, чернец, не замай!

— В землю вобью! — заорал Корней и двинулся на Ваську. Тот ойкнул и припустил по двору, точно заяц, а вослед ему гремел хохот монаха. В первый раз за долгие месяцы от души смеялся Корней…

Войдя в келью, Корней остановился на пороге, мрачно разглядывая свое обиталище. Со стола шмыгнула под топчан крыса. По углам паутина, кругом пыль: архимандрит не велел убирать в кельях у тех, кто сидел в тюрьме.

Корней нашел тряпицу, принес воды, дров, вымыл пол, протер стены, окно. Отодвинув топчан, забил крысиную дыру еловым колышком, вытряхнул бумажник. Перед затопленной печью повесил сушиться ветхое свое вретище. Упал на топчан, закинув, как когда-то в детстве, руки за голову.

Итак, пока он пребывал в заточении, власть в обители сменилась, но ничего доброго эта перемена Корнею не сулила. Околел старый волк, на его место сядет другой, помоложе, похитрее. А жить надо. Как? Кого держаться? Один пропадешь.

После памятного дня, когда был подписан приговор о непринятии нового богослужения, обитель выглядела притихшей: о челобитной, отправленной в Москву, как-то прознали старцы соборные и, затаясь, ждали, чем это может обернуться… Обернулось ничем, и архимандрит Илья распоясался вовсю. По монастырям пошел сыск. Всем сторонникам новопечатных книг богослужебных учинялся пристрастный допрос. Искали главного заводчика, добивались признания чуть ли не в крамоле, а потом посажали всех Никоновых доброхотов по темницам.

Москва — ни гугу.

Сидя в каменном мешке, Корней ругал себя лишь за то, что поручил опасное дело с челобитной Бориске. Парень мог сгинуть безвестно, а может быть, его кости уже клюют вороны где-нибудь подле кремлевской стены. В такие минуты Корней исступленно молился и каялся в страшном грехе братоубийстве. Со временем он перестал молиться и предался размышлениям, благо торопиться было некуда. Его уже не смущали ни грязь, ни крысы, ни скудные тюремные харчи. Досаждали многочисленные чирьи, но и к ним привык Корней. Его занимало другое: чего добивался архимандрит Илья, силой принуждая подписывать приговор? Какую цель преследовал стоящий одной ногой в могиле старец, пряча своих противников по темницам? Ужели только исправление печатных книг вызвало в нем протест и лютую злобу на патриарха и его сторонников?.. Много размышлял Корней, стараясь отыскать бесспорные ответы на эти вопросы.

Цель у старого волка была, и немалая, и, по-видимому, дело заключалось не только в его личной неприязни к Никону, но в гораздо большем. В чем?.. Много витийствовал настоятель о старых и новых церковных канонах, не единожды ради того проповеди произносил. Призывал он беречь старые обряды церковные и предания святых отцов-чудотворцев, противиться нововведениям, идущим от испроказившейся обасурманенной греческой веры, утверждал, что иначе не спасешь души, обречешь ее на вечное мучение. Твердил владыка, что чины богослужебные из века в век повторялись, свято хранились и передавались от поколения к поколению и менять и нарушать их — грех, хуже которого и не бывает. Тут рассуждать нечего: слушай архимандрита и принимай все как есть на веру. Однако только ли по причине боязни этого страшного греха затеял настоятель смуту в монастыре, ведь сам творил не меньший грех, пьянствуя в келье, давя крестьян немилосердными поборами, без пощады наказывая братию, чиня за ними слежку… Власть у архимандрита была большая, но хотелось еще большей. Или, может быть, он боялся ее потерять? Но ведь смута в обители, перенесшаяся далеко за ее пределы, могла стоить ему не только власти, но и головы…

Концы с концами не сходились, смутные догадки ужами выскользали, и Корней решил подойти к делу с другого конца.

По его представлению, монастырская вотчина напоминала египетскую пирамиду. На самой верхушке — архимандрит, полновластный хозяин, пониже черный собор, под ним — обитель со всеми службами и, наконец, в нижней и самой большой части пирамиды — огромное вотчинное хозяйство, и состоит оно из многих отдельных кирпичиков, а кирпичики — это усолья, промыслы разные, мельницы, пахотные земли… Для того, чтобы верхушка упала, нужно либо сшибить ее, либо разрушить основание. Сброшенную верхушку легко заменить другой, но если развалится основание, то рухнет все — тут уж менять будет нечего.

Нет, не был глуп настоятель, ежели, жертвуя собой, спасал вотчину. А может, он вовсе и не думал о самопожертвовании, может, у него в запасе были иной важный ход или окольные пути, позволяющие избежать позора? Чужая душа — потемки, но бесспорно одно: главная цель настоятеля — удержать вотчинное хозяйство в своих руках, не допуская до него ни патриарха, ни новгородской митрополии, ни самого царя.

Кто поймет эти действия архимандрита? Братья не способны оценить их: зело темны и неграмотны чернецы, кроме молитв и благовествований апостолов ничего не ведают. Для них вера в бога — все, без веры — ничего. Об остальных монастырских и вотчинных черных людях[129] говорить и вовсе не приходится. Для того, чтобы вникнуть в суть деяний архимандрита, понадобилось бы усомниться в боге…

Спасение вотчинного хозяйства… Как? Каким способом?.. И снова встала перед глазами пирамида. Кирпичики, кирпичики… Великое множество их в хозяйстве вотчинном, и каждый надо беречь. Вот, скажем, кирпичик — усолье, там не одна варница соль варит, и варят ее не архимандрит с братией мужички поморские бьются у кипящих цренов[130]. А где их возьмешь, мужичков-то? Бывало, когда закон был не столь лют, бегали мужички от боярского да дворянского притеснения, нанимались на солеварни, на промыслы. А ныне закон о сыске таков, что помещик волен искать и возвращать своих беглых людей хоть до конца их жизни. Новые законы, новое богослужение. Одни народ давят, другие церковь возмущают. По новым законам станут изымать беглых мужичков, и потихоньку посыплются кирпичики из пирамиды, содрогнется она, закачается… И ежели работник потеряет копейку, а рядовой монах — алтын, то у соборного старца сотни рублей вылетят… Веруем мы, веруем! Возносим молитвы господу, но только по-старому, ибо новое богослужение защищает новые законы, а по новым законам жить не хотим!.. Но новый закон хулить нельзя: угодишь в пытошную — живым не уйдешь.

Но что же делать, ежели кирпичики начинают вываливаться чохом? Вырастет Крестный монастырь, возводимый Никоном вблизи Соловков, — и захиреет соловецкая обитель. Старая вера, которая, точно известковый раствор, прочно держит кирпичики, раскрошится, выветрится, и обрушится пирамида — только пыль пойдет тучами. Стало быть, раствор нужен ядреный, и замешивает его монастырь по всему Поморью. А противцев вроде Корнея посадил архимандрит в тюрьму, чтобы не мешали, — благо, в темницы заключать уставом не возбраняется…

Пораженный своими умозаключениями, Корней чуть рассудка не лишился. Он пытался спорить с собой, находил хитроумные доказательства, способные, казалось, развеять в прах сделанное открытие, но они рассыпались, как дома, построенные на песке, стоило лишь поглубже вникнуть в деяния монастырской епархии… Он решил ни с кем не делиться своими мыслями, потому что вряд ли бы его поняли, а поняв, убили бы за кощунство…

Дверь скрипнула, распахнулась, вошел кто-то незнакомый, до самых глаз бородой заросший, оборванный и грязный. Стал у порога молча.

— Феофан? — Корней едва узнал монаха.

Вошедший хрипло рассмеялся:

— Дожили мы с тобой, брат! Искали правду, а нашли… — он махнул рукой и, подойдя к печке, присел перед раскрытой дверцей на корточки, протянув к огню темные от грязи руки.

— Еще кого выпустили?

— Ослобонили всех по велению покойного Ильюхи, кол ему в печень! Видать, совесть перед смертью загрызла.

— Тебе горевать боле не о чем. Слыхал, Варфоломея на монастырь садят, учителя твоего?

— Ну да!

— В гору пойдешь, Феофан.

Монах молчал. Бесцветными глазами, не мигая, смотрел на огонь, и не понять было, обрадовался он известию или воспринял его как должное.

— Ежели вдругоряд зачнут в тюрьму пихать, ты уж будь ласков, заступись, — съязвил Корней.

Феофан поднялся, сощурился.

— Смеешься али завидуешь?

— Где уж там… Не до смеху. Смешно теперь одному Варфоломею.

— Чую, опять за старое хочешь приняться. Только меня, — Феофан покачал пальцем, — ни-ни, не впутывай. Я сюда пришел грехи замаливать, а не в темницах сидеть.

— И много их у тебя, грехов-то?

Феофан засопел, повернулся и пошел к выходу. У дверей остановился, взялся за косяк.

— Не дает мне покою тот парень, который грамоту к Никону повез.

— А твоей-то голове почто болеть, не ты же отправлял с ним челобитную?

— Я також при том был, но ты о нем должен многое знать, коли доверял.

— Ну и что?

— А то, — глаза у Феофана сверкнули недобрым огнем, засветились, как у волка. — Сдается мне, братуха он твой. Рожи у вас больно схожи.

Корней едва удержался, чтобы не вскочить и вышвырнуть наглеца из кельи.

— Не злобись, он тебе на ногу не наступал.

— На ногу… Может, он мне на что другое наступил.

— Мели, Емеля… Свихнулся, чай, под землей-то? Смотри, Варфоломею дурни ни к чему.

— Ин, ладно, — сквозь зубы проговорил Феофан, — встренемся еще на одной дорожке, рассудимся.

2

На всю округу скрипел под саночными полозьями молодой снег, на нем, ярко-белом, необычно черными казались дальние постройки монастырского усолья, кострища пригнанных сплавом дров, сараи солеварен.

Бориска остановил сани возле сарая, надел на морду лошади торбу с сеном. Лошадь захрумкала, вздрагивая ушами, заиндевелыми ресницами.

Бориска распахнул двери сарая — оттуда пыхнуло жаром, клубы пара вырвались наружу; в огромном црене — сковороде длиной и шириной по двенадцать аршин — выпаривалась соль. Црен был сделан из длинных полиц железных досок, которые скреплялись между собой загнутыми краями при помощи особых гвоздей. По краям црена толстым слоем белела соль.

Скинув тулуп, Бориска стал бросать в закопченное устье привезенные из кострища длинные березовые поленья. Разбрасывал с толком, так, чтобы они легли по всему печному поду. Пламя сначала съежилось, потом, словно опомнившись, алчно охватило поленья, с гулом выросло, начало лизать обширный црен с соляным раствором. В црене клокотала и пенилась морская вода, которая подавалась через деревянные трубы из отстойных колодцев.

Покончив с дровами и поколотив длинной кочергой пылающие головни, Бориска выпрямился, окинул взглядом сарай.

Вдоль стен стояли лари, плотно сбитые железными обхватами, в ларях еще раз отстаивался раствор из колодцев.

Добра была солью губа Колежма, до пятнадцати пудов добывали за одну варю.

Собранная из црена соль сушилась на сугребах — долгих полатях, пристроенных вдоль стен и над печью, потом ее, высушенную, уносили в амбары.

Со следующим возом можно было не торопиться. Бориска развернул лошадку, пустил ее мелкой рысцой к берегу. Упав на ходу в сани, он вытащил из-за пазухи краюху хлеба с куском лосятины. Медленно жуя, призадумался Бориска…

Возвратившись из Москвы, Бориска, помня совет отца Никанора, велел Милке собирать Степушку. На другой же день простившись с Денисовым, они втроем ушли в Колежму. Милка все поняла и покорно последовала за Бориской. «А, знаешь, это даже лучше — по свету-то бродить, — сказала она, — чего только не увидишь, кого только не услышишь. Да еще страшно отпускать тебя одного на долгое время: кто знает, что может случиться…»

И вот уж второй год пошел, как работает он на Колежемской солеварне.

Усолье было не из последних. Варку соли останавливали весной, а сызнова начинали под осень: по весне-то вода была мутной и опресненной, кроме ила да песка ничего не выпаришь. В усолье стояло восемь цренов: четыре из них были монастырскими, другие — за крестьянами на оброке. Из моря вода поступала по трубам в колодец и там отстаивалась, а уж из колодца шла по цренам.

Хозяйство монастырское в усолье было поставлено нехудо и походило на маленькую обитель. Во дворе церквушка со звонницей, монастырские хоромы, поварня, хлебный и товарный амбары, баня, погреба. Работные люди жили в людской избе, приказчик же с келарем, дьячком и слугами — в братской келье, большой пятистенной избе с обширным подклетом.

Когда Бориска впервые предстал перед приказчиком усолья Дмитрием Сувотипым, тот оглядел помора с ног до головы подслеповатыми глазами и покачал головой, увидев перевязанные везивом сапоги. Показывая на них пальцем, он сказал дьячку:

— Лазарко, передай-ко келарю, пущай детине сапоги выдаст да валенки. А в тетрадь-то запиши, запиши: «На покрут в соль». Стало быть, из жалованья вычтешь.

Дьячок, хилый мужик с плутоватым взглядом, ущипнул себя за жидкую бороденку:

— Будем писать порядную?

Сувотин покрутил пальцами на животе.

— В каком деле горазд, детинушка?

— От работы ни от какой не бегал, а твердо знаю плотницкое дело, корабельное…

— Плотницкое — это добро, — приказчик расцепил пальцы, послюнявил один, полистал толстую тетрадь с мятыми страницами. — Плотницкое, говоришь… Во! Пойдешь в дружину к Нилу Стефанову лес рубить. Пиши, Лазарко, порядную.

— Дровенщиком? — недоумевая, спросил Бориска. — Какая же это плотницкая работа?

Сувотин строго поглядел на него:

— Я тебя, детина, не пытаю, кто ты, да откуда, да почто в тутошних краях работу ищешь. В Новгород посылать к расспросным речам тоже не стану. Однако помни, воровства или татьбы не прощу: Как тя звать?

— Бориска Софронов сын Степанов, вольной человек.

— Ишь ты, вольной… Пиши, Лазарко, порядную на молодца.

Поглядев перо на свет, дьячок снял с него невидимую соринку, почистил жало о волосы.

— Готов, отец Димитрей.

— Пиши: «Се яз, вольной человек Бориско Софронов сын Степанов, дал есми на себя порядную запись государю нашему Соловецкой обители архимандриту Илье и всем соборным старцам в том, что порядился в дровенщики за архимандрита Илью на три года впредь и взял яз, Бориско Софронов сын Степанов, у государя своего, у отца настоятеля, подмоги пару сапог, да пару валенок, да тулуп бараний. И мне, Бориске, по сей порядной записи, жити в дровенщиках тихо и кротко, и, те лета выжив, могу пойти, куда похочу, коли не станет за мной какого долгу. А коли долгу будет, яз должен его вернуть. А не похочу яз, Бориско Софронов сын Степанов, в дровенщиках быти, то мне оставить в свое место дровенщика лучше себя, кто монастырю люб, да и то, егда долгу за себя не иму. Да в том яз, Бориско Софронов сын Степанов, на себя порядную и запись дал».

Дьячок едва успевал записывать. Склонив голову набок и высунув кончик языка, он ловко бежал пером по бумаге. Кончил лихим росчерком, схватил песочницу, посыпал написанное.

— Пишись, детинушка, — сказал Сувотин.

Дьячок макнул перо в чернильницу, протянул Бориске. Тот неумело сжал в пальцах гусиное перо, не зная, что делать дальше.

— Эка, — недовольно пробурчал дьячок, — сущий медведь, перо изломил. На тебя гусей не напасешься Бориска огорченно вздохнул:

— Не умею я.

— Придется тебе, отец Димитрей, руку приложить за него.

Старец вывел витиеватую подпись. Рядом расписался дьячок.

Спрятав порядную в поставец, приказчик подумал немного и сказал:

— Женку твою можно пристроить прачкой. Кормить будем, а денег пусть не просит, потому как сынка твоего надо зазря питать. А вот жить… Жить дозволяю в подклете, там чуланы есть. Семейных-то я туда пущаю: с мужиками вместе — не дело.

Соль в Колежме варили давно, и лес был вырублен на многие версты. Поэтому дрова заготовляли далеко от солеварен. Заготовленные свозили из лесу на берег реки и складывали в костры. Весной, в половодье, дрова метали в реку, и плыли они с вешней водой до самых варниц. Там их ловили, снова складывали в кострища на возвышенных местах для просушки. Тогда топоры дровенщиков умолкали, и лишь после таяния снега начинали они свой звон, не умолкавший все лето…

Нил Стефанов оказался небольшого росту жилистым мужиком. Был он силен и ухватист, на работу жаден, но делал все с таким отчаянием, словно стремился заглушить в себе какую-то душевную боль. Не приходилось видеть Бориске в серо-зеленых глазах Нила искорки смеха, строгие были глаза, и сидело в самой глубине их тщательно скрываемое от людей горе.

Напарники Нила были рослые как на подбор, молчаливые мужики, и слушались они Стефанова с полуслова.

С первого дня Нил отрядил Бориску на рубку одного. Остальные работали парами. Сто потов пролил Бориска, пока научился владеть дровосечным топором на длинном топорище, отскакивать в нужную сторону, чтоб не зашибло падающим деревом… Нил молча следил за ним, редко говорил два-три слова, показывая, как лучше взяться за топорище, как поставить ногу, как ударить, чтоб лезвие не скользнуло по стволу да не тяпнуло по ноге. И как-то сказал:

— Ну, парень, кончилась наука. Теперя ты рубака лихой.

Бориска обтер потное лицо рукавом:

— Эко диво — дерево срубить. За день выучился.

Нил усмехнулся странно:

— Верно. Однако ствол — не шея, дерево — не голова. — Повернулся и ушел к своим великанам.

А Бориска смотрел ему вслед, разинув рот: что-то страшное почудилось ему в словах Стефанова.

Чуть не ежедень занимались дровенщики удивительной игрой: доставали из туесков толстые шапки и рукавицы, брали в руки длинные обструганные дубинки, становились друг против друга — и ну наносить удары. Бились всерьез один на один, трое на одного, трое на трое. Кого задевали дубинкой — сильно ли, легко ли, — тот из игры выбывал. Редко кто мог выстоять против Нила: дубинка в руках Стефанова мелькала, как спицы в колесе. Глядел, глядел Бориска на потеху — и разобрала его охота потягаться с Нилом.

— А ну-ко, давай стукнемся!

Стукнулись. После первого выпада Бориска получил такой удар в лоб, что бросил дубинку и присел под дерево. Добро, что шапка была толстой — спасла.

Нил опустился перед ним на корточки, оглядел шишку на лбу:

— Немятое тело попало в дело. Силы в тебе на двоих, а ловкости маловато.

— Это еще бабушка надвое сказала. Ежели бороться или на кулачках, тогда держись.

— Верю. А на дубинках драться научись.

— Зачем?

— Да хотя бы затем, чтобы меня поколотить.

— Очумел. С какой радости я тебя бить стану.

Нил пристально поглядел Бориске в глаза:

— У тебя в жизни худо бывало?

— Ох, все было…

— А отчего, смекаешь?

— Судьба такая. Против судьбы не попрешь.

— Эх ты, живешь среди людей, а на судьбу киваешь!

И опять Нил отошел от него, оставив в замешательстве: никак не мог понять Бориска скрытого смысла Ниловых слов.

На зиму дровенщики переезжали в усолье, потешали всех жителей «сражениями» на дубинках, но держались особняком, пускали в свой круг только Бориску с Милкой. Степушку не забижали и другим не давали в обиду, любили парнишку, баловали…

Вспомнив о сыне, Бориска нахмурился и загрустил поневоле. Степушка подрастал медленно, тихо. То ли хромота смущала, то ли сказывалась излишняя материнская опека — туда не ходи, сюда не ползай, с тем не водись, на этого не гляди, — а был Степушка робким с людьми, застенчивым: в шумные игры с ребятней не играл, собак не гонял, нищих не дразнил, блинов с кухни не крал — ну что это за парень! Не о таком сыне мечтал Бориска, но в то же время не хотелось ему обижать жену, которая так пеклась о Степушке. А парнишка неприметным слонялся по усолью, свел дружбу с собаками, с кошками бездомными, даже с зеленобородым старым козлом Грызлой, первым злюкой и задирой, которого и дровенщики обходили стороной. С этим Грызлой бродил Степушка в поле, валялся там на травушке-муравушке, разглядывал цветики, листики, травиночки. Дошло до того, что Грызла стал возить его на спине, и пропах сыночек козлятиной, едва отмыла его мать. Но ласковый был малец: поглядит синими глазенками, улыбнется тихо, погладится щекой об руку — тут ему все простишь, не только Грызлу. Опять же хроменький — плеткой учить грех. И блаженный какой-то. В кого он только уродился? Что из него станется, будет ли толк?..

Совсем пришел в расстройство Бориска.

— Но-о, дохлятина, двигай, двигай! — заорал он на лошадь и хватил ее, ни в чем не повинную, вожжами по крупу.

3

Бориска вернулся домой не в духе. К нему на дворе потянулась собака огрел по ребрам. Увидел у дверей бадью с помоями — дожили, до поганой ямы дойти лень! — поддал ногой, измазал валенок. Сплюнул, ввалился в подклет и стал у порога в удивлении. В жарко натопленном подклете было необычно светло. За столом посреди людской, куда выходили двери чуланов, сидели их обитатели, семейные люди с женками и детьми. На дальнем конце стола горело несколько свечей в тяжелых бронзовых подсвечниках из братской кельи. Сидела и Милка, держа на коленях Степушку. «Обалдели соседушки, — подумал Бориска, — молчат, свечи жгут. Что за праздник?» И тут услыхал негромкий незнакомый голос. Говорил высокий плечистый человек в старой опрятной распоясанной однорядке, из-под которой виднелась белая полотняная рубаха, расшитая курами. У человека была длинная редкая борода, протягновенный с горбинкой нос, продолговатое умное лицо с глубокими глазами; седоватые волосы, словно пылью припорошенные, перехвачены по лбу тонким ремешком. Перед ним на столе и горели свечи, отражаясь в глазури глиняных чашечек, в которых тускло блестели краски, тертые на яичном желтке. Рядом лежали яичная скорлупа, деревянные расписные ложки, кисточки, резцы, древняя книга с деревянными корками и серебряными застежками.

— Для того, чтобы краска ровнее на доску ложилась, я досочки под рядовые иконы готовлю просто. Жиденький гипс мешаю с клеем и намазываю на одну сторону, — человек поднес к свету доску, одна сторона которой была белой, — а потом рисуночек подберу. Этот образ небольшой, три вершка вышиной, «листушка»[131]. Однако знаменить[132] его много труднее, чем образа большие — работа тоньше.

Он отложил доску в сторону и стал на свет просматривать листки бумаги, сплошь исколотые иголкой.

«Изограф! Здесь, в усолье». Бориска скинул тулуп и валенки, босиком, тихо ступая на носки, приблизился к иконописцу. «Вот чудо! Неужто при всех знаменить икону станет?»

— Трудно, поди-ка, выучиться такому ремеслу, — вздохнул краснорожий мужик с кривым глазом, Аверка, у которого было с полдюжины детей.

— Научиться можно, — сказал иконописец, аккуратно совмещая выбранный рисунок с краями доски, — но для всякого дела божий дар надобен. Вот, скажем, примешься ты за иконопись, будешь днями сидеть и кой-чему, конечно, научишься. А на самом деле сокрыта в тебе божья искра иная. Может быть, дано тебе воеводою быть, полки водить. Тут-то сила твоя и проявилась бы.

— Скажешь тоже, — польщенный Аверка стал еще краснее, — «воеводою». Сладки речи, да не лизать их. Для этого не дар божий надо иметь, а боярином родиться.

— Как знать, — уклончиво молвил иконописец и оглядел всех, — бывали воеводы из народа.

В людской стало тихо. Иконописец усмехнулся, и глаза его лукаво блеснули. Он закрепил рисунок на доске, взял в руки черный мешочек и, отойдя в сторонку, начал хлопать им по рисунку. Поднялось облако черной пыли.

— А это зачем? — спросил снедаемый любопытством Бориска.

— В мешочке угольный порошок, тонкий, тертый. В любую щелку пролезет, — ответил иконописец и стал чихать. Прочихавшись, добавил: — Через дырочки в рисунке попадает он на доску, на белый слой, еще не просохший, и к нему приклеивается. Вот глядите.

Он поднес доску к свету и осторожно снял бумажный рисунок. На доске осталось четкое, состоящее из крохотных точечек, образующих линии, изображение Николы-чудотворца.

— А потом красками? — не унимался Бориска.

— Верно, — согласился иконописец.

Бориска аж вспотел:

— Рисовать прямо по доске не проще?

— Образы не рисуются, а знаменуются. Рисуют с живой природы, а на иконах — лики святых. Однако сразу по доске писать долго. Такие образы я знаменую для соборов, для монастырей. А тут вишь какое дело: приказчик ваш, Димитрий Сувотин, увидал меня в Суме и говорит: «Поедем, Северьян Лобанов, в Колежму, мне „листушка“ надобна с образом Николы-чудотворца». Ну я и поехал. Старый знакомец, Димитрий-то, отказать не могу.

— Что же знакомец в келье места не дал? — с усмешкой спросил Бориска.

— А я сам не похотел. Чванно там. С вами-то и поговорить можно. Теперь знаменить начнем, — иконописец потянулся к краскам и растерянно огляделся. — Была тут охрица, да куда-то девалась. Не брал никто?

Обитатели чуланов стали переглядываться, пожимать плечами, пучить глаза.

— Степунька, где ты? — вдруг всполошилась Милка. — Господи, ведь только что на коленях сидел!

— Я тут, под столом.

— А ну вылазь оттоль! — рассердился Бориска и, нащупав мальчишеские вихры, выволок сынка на свет божий. В руках у Степушки оказались чашечка с охрой, кисточка и обрезок сосновой дощечки.

— Красть выучился! — гаркнул на него отец и уж собрался отпустить мальцу подзатыльника, как под руку сунулся Лобанов.

— Постой-ка, постой, — торопливо проговорил он. — Да ты, брат, изограф. А? Зрите-ка, люди добрые, что парнишечка нарисовал.

Одной рукой он обнял Степушку за худенькие плечики, другой поднял над головой дощечку. На струганной ее поверхности золотистой охрой был нарисован цветик на тонкой согнутой ножке с листиками. Один листик свернулся, зачах.

— Кой же тебе годик? — спросил иконописец, улыбаясь в бороду.

Степушка наморщил лобик, что-то шепча, стал загибать пальцы.

— Четыре, — наконец молвил он после некоторого раздумья.

— Четыре, — повторил иконописец. Он сел на лавку, поставил мальчика между коленями и опять спросил: — У кого рисовать учился?

Парнишка струсил, приготовился зареветь, нижняя губа и подбородок задрожали:

— Н-ни у к-кого…

— Прости ты его, Северьян, — взмолилась Милка, — несмышленыш еще.

Иконописец глядел на Степушку восторженными глазами.

— А лошадь нарисовать можешь?

Мальчик понял, что ни ругать, ни бить его не собираются. Он шмыгнул носом и произнес:

— Не. Я козла могу. Грызлу.

— Давай козла, — иконописец вскочил, раскрыл древнюю книгу и достал зажатый между страницами обрывок бумажного столбца.

Степушка положил локти на стол, сдвинул брови, надул губы и, подцепив на кончик кисточки краску, не спеша нарисовал козла, длиннорогого, лохматого. Потом оглядел краски, выбрал зеленую и подрисовал козлу бороду. Получился Грызла. За столом ахнули, повскакивали с мест. Козел больше походил на собаку, но у собак бороды и рогов не бывает, так что все признали Грызлу. Иконописец подхватил Степушку под мышки, поставил на лавку.

— Глядите, люди! — вскричал он. — Перед вами дите не простое, не обычное. Как тебя зовут, отец сего чада? — обратился он к Бориске.

Тот ответил, находясь в полном недоумении.

— Слушай, Бориска Софронов, береги чадо, пестуй его. Большой изограф может получиться из парнишки. Но наперед учиться ему надобно.

— Скажешь тоже — учиться! — Бориска почесал в затылке. — В тутошнем краю мухи с тоски дохнут. Вот ты не погнушался нами, а мы рады нового человека послушать, и спать никто не идет. Учиться… Где? У кого? Да и мал он еще для учебы-то.

Лобанов положил ему на плечо тяжелую ладонь:

— Велик грех гасить в человеке божью искру… Надоест сидеть в Колежме, поезжай в Архангельский город, спроси меня, там всякий укажет. Научу твое чадо, чему смогу. Платить мне за то не нужно. Не выйдет из него изографа, значит, я сам ни на что не гож, а перерастет он меня в мастерстве, так это мне лучшей наградой будет.

Бориска с сомнением покачал головой:

— Мыслил я, помощник в семье будет, а ты хочешь из него изографа сделать.

Лобанов взялся за кисти, стал наносить на икону золотистый охристый слой краски.

— Эх ты, человече! Лес рубить да соль варить большого ума не надо. Попробуй души человеческие потрясть, как в старые времена Андрей Рублев. До сих пор восхищаются люди творениями рук его. Книгами для неграмотных называл изображения Иоанн Дамаскин. А величайший Платон сказал, что творение изографов живет вечно и величия ради не говорит, но молчит.

Сроду не слыхивал Бориска таких речей. Куда там Ивану Неронову с его проповедями да сказками о змеях и ефиопянинах. Большой человек Лобанов мыслями. Нет в его словах корысти, и, видно, добрая у него душа…

Пламя свечей затрепетало, стукнула дверь, и с клубами пара вошел Нил Стефанов, постучал валенками о косяк, спросил:

— Бориска тут?

— Здесь я, — отозвался Бориска, — чего тебе?

— Твой црен погасили — потек. Приказчик велел нам обоим завтра в Суму ехать за железом цренным. Когда двинемся?

— Велено так ведено. С восходом поедем. Эй, Степка, айда спать! Бориска вылез из-за стола и уже дошел до своего чулана, но вспомнил о рисунках сына, вернулся и осторожно, боясь смазать краску, понес их в каморку. Вслед ему добрыми тревожными глазами глядел Северьян Лобанов.

4

В дороге Нил был угрюм и молчалив. Бориске тоже разговаривать не хотелось, и он был даже рад молчанию спутника. Из ума не выходила вчерашняя беседа с иконописцем, думалось о судьбе сына. Надтреснуто позванивал поддужный колокольчик, всхрапывала лошадка. Зимний северный день короток, как воробьиный клюв, а если закроет небо тучами, то и вовсе его не видать сумерки, серятина. Тусклой и темной, как этот день, показалась Бориске жизнь в усолье. Ложишься спать и знаешь, что будет завтра, послезавтра: сарай солеварни, црен с кипящим раствором, дрова… Живешь как в мешке завязанный. Скука непереносная, выть хочется. Того и гляди, одуреешь от этакой житухи. Махнуть бы в Архангельский город, оттуда поморы ходят для моржевого и белушьего промысла в море, на Новую Землю, и в Югорский Шар, и на Вайгач-остров… Степушке, конечно, моря не видать по причине хромоты, забьет его море, слабенького. Северьян говорит — дар божий у парня. Может, и впрямь отдать его к Лобанову в науку…

Бориска сидел в санях, понурившись, свесив ноги, валенки чертили по снегу кривые борозды. До ночи еще было далеко, а небо хмурилось, наливалось зловещей тьмой. Закружилась поземка, в лицо швырнуло жесткой снежной крупой.

— Пурга-завируха собирается, — нарушил молчание Нил, — тут неподалеку есть крестьянский двор, надо успеть к нему.

Бориска кивнул головой, вытянул шею, но ничего не мог разглядеть в сгустившейся темени.

— Правей бери! — крикнул Стефанов.

Сойдя с дороги, сани пошли по заснеженным ухабам. Лошадь едва вытягивала их из невидимых ям и колдобин. Вот впереди — толком не разберешь близко ли, далеко ли — мелькнул огонек, но тут же по-лешачиному свистнул, захохотал ветер, и в один миг все вокруг пропало в крутящемся мраке. Нил спрыгнул с саней и, взяв лошадь под уздцы, побрел в ту сторону, где только что виднелся огонек.

Ветхий, дрожащий под напором ветра заборчик возник внезапно. Это был угол тына; если бы взяли правее, то прошли бы мимо, не заметив. Ощупью добрались до ворот, изо всех сил начали орать и греметь железным кольцом в тес.

Наконец ворота распахнулись, отбросив в сторону человека в долгополом тулупе. Въехали во двор, втроем еле заперли ворота. В снежной кутерьме смутно виднелись колодезный журавль и низкая изба.

В сенях трясли полушубками, сбивали голиком снег с валенок. Человек, встретивший их, посветил лучиной, потом сбросил тулуп и малахай — оказалась баба с остроскулым суровым ликом.

— Входите! — отворила дверь в избу.

Чадно, дымно. В светце потрескивает лучина, угли в трубочку скручиваются — к морозу, — шипят, падая в ведро с водой. Вместо потолка серыми волнами колышется печной дым, ест глаза — какая там тяга в пургу, все в обрат тащит. Прямо на полу, на овчине, натянув на носы лоскутное одеяло, блестят глазенками пятеро ребятишек, похоже погодки. Под божницей на лавке надрывно кашляет костистый с впалыми щеками нестарый еще мужик.

Нил отодрал с усов и бороды сосульки, не глядя на образа, перекрестился, будто паутину смахнул.

— Здорово живете, хозяева!

Мужик под образами медленно повернул к нему исхудавшее лицо, долго всматривался, потом тихо сказал:

— Хрещеные, а бога не поминаете.

— Аза что его поминать-то? — усмехнулся Нил. — Бог мил тому, у кого много всего в дому.

Хозяйка исподлобья глянула строгим взором, отошла к прялке:

— На жратву не надейтесь — сами голодаем.

— Вижу, хреновая у вас житуха, — согласился Нил.

— А ты не зубоскаль, — опять строго сказала хозяйка, — выискался шпынь.

— Вы кто — лихие? — спросил из угла мужик.

Нил быстро ответил:

— Не боись, худа не сотворим. Переждем пургу да уйдем — вот и весь сказ.

Мужик опустил голову на тощую подушку в алой наволочке, хрипло вздохнул:

— Ждите…

Трещала лучина, кашлял хозяин, под одеялом вертелись чада, изредка попискивая. Безостановочно крутилось в пальцах у женки веретено. Печка протопилась, и дым потихоньку уносило наружу.

— Сколь же земли у вас? — спросил Нил, расстилая на полу у дверей полушубок.

Не оборачиваясь, женка ответила:

— А тебе зачем знать?

— Просто так. Четь, что ли?

— Четь[133].

Нил уселся на разостланный полушубок, кряхтя, стал стаскивать валенок.

— Тягло монастырю, верно, боле рубля в год платите?

— Платим, что делать, — вздохнула хозяйка, — платим и с голоду мрем. Дани да оброку осьмнадцать алтын, сошных денег и за городовое, и за острожное дело, и за подводы — осмь алтын да две деньги. Стрелецкий хлеб натурой отдаем, а свои дети тощают — кожа да кости. Еще доводчику отдай по две деньги ни за что ни про что на Велик день да на Петров день, а в Рождество — аж четыре деньги. Где ж их напасешься, денег-то…

Нил наконец устроился: на одну полу прилег, другой накрылся, воротник — под голову. Бориска, глядя на него, сделал все так же, но не столь ловко. Пока он возился с полушубком, Нил переговаривался с бабой:

— Хозяин-то надорвался, никак?

— Связался с рыбной ловлей. В студеной воде забор колил, а опосля слег, которую неделю не встает, — хозяйка ладонью вытерла глаза, высморкалась в подол. — Ох, горе горькое!.. А рыбы-то — будь она неладна! монастырь две доли берет, а мужику всего одна остается…

— Да уж такое оно, тягло-то, — пробормотал Нил, — и кровь и соки из человека сосет. Черносошным-то государевым крестьянам еще хужей приходится. Взять бы того, кто все эти подати выдумал и людей закабалил, да башкой о пень…

— Страшно ты говоришь, — прошептал Бориска. — Слыхал я, что сие в соборном Уложении записано, а писали его бояре, царь да патриарх. Кого же ты хочешь о пень головой?

— А ты погляди на этих зайчат, — в голосе Нила зазвучала злоба, — в чем они провинились перед боярами, что должны сидеть голодом в дрянной избе?! Не ведаешь. То-то!..

К ночи метель не утихла, а наоборот — разбушевалась вовсю. Бориска, лежа с Нилом у порога, слушал, как воет на чердаке вьюга, стучит по бычьему пузырю в окошке снежная крупа. Беспокойно ворочались под лоскутным одеялом и посапывали ребятишки, в трескучем кашле заходился хозяин. В избе в темноте хозяйничали тараканы, падали сверху на лицо. Бориске спать не хотелось.

— Нил, — прошептал он, — а, Нил! Ты почто не похотел назвать себя.

Стефанов долго не отвечал, но Бориска чувствовал, что тот не спит.

— Что же мне свое имя на каждом углу орать? — отозвался наконец Нил.

— Мужик усомнился, подумал — лихие мы.

— Леший с ним, пущай думает…

— Нехорошо как-то, не по-людски.

Нил резко повернулся к Бориске лицом:

— На тебе крови ничьей нет?

Перед глазами у Бориски встали вологодская дорога белой ночью, разбойники с рогатинами, драка и человек, которому разнес он голову ударом самопала…

Нил понял его молчание по-своему:

— Стало быть, никто тебя не ищет. Кому ты нужен? Вот коли меня поймают, то уж мне верно не жить. Хочешь знать, как помрет Нил Стефанов?.. Будут на мне в тот день лишь рубаха да портки, на запястьях — цепи тяжелые, под ногами — досочки тесовые. Чужие руки сорвут с меня рубаху, схватят за плечи, поставят на колени перед чурбаном дубовым. Тот чурбан кровью залит, волосами облеплен, и смрадно от него. Положат мою голову на чурбан да взмахнут вострым топором. Тут мне и конец.

Бориска про себя подумал: «Наговаривает страстей на ночь». Вслух сказал:

— За что ж тебя этак?

— За дело, — после некоторого молчания проговорил Нил. — Был я крепок за воеводой Мещериновым Иваном Алексеичем. Ох и зверюга он — не приведи господь! А приказчик у него был и вовсе аспид да к тому же еще и дурак. Драл нашего брата за любую вину, а то и совсем безвинно, прихоти ради. Зад оголят, на козел вздынут и давай греть почем зря. Терпели… Думали, так и надо, на то и господин, чтобы мужику вгонять ум через задницу. Однако лопнуло терпенье, когда отнял он у меня все подчистую — хоть ложись в домовину и помирай. Словом, вышиб я из него дух и ушел. Но тут беда приключилась другая. Как отправился подкарауливать приказчика, оставил бабу свою с детьми на лесной опушке, а вернулся — нет никого. Как чумовой, по лесу носился, искал… Где там! Проклял я все на свете и пошел куда глаза глядят. Случай свел с дровенщиками, которые бродили по заработки, — так и в Колежме очутился. Чуешь теперь? — Нил глубоко вздохнул: — Словно ношу тяжкую с плеч уронил. Тебе открылся, потому как доверяю. Понял?

— Как не понять. А дальше как мыслишь?

— Дальше-то… Дровенщики — ребята бравые, всего навидались. Думаешь, зачем на палочках бьемся?.. То-то. Людям это потеха, а нам: седни палочки, завтра — топоры да сабли.

«Отчаянный мужик Нил, но не туда забрел. Ему бы на Дон. Там, говорят, казаки чуть что за сабли хватаются. А поморы к воровству не привычны. Вон мужик в кашле заходится, можно сказать, одной ногой в могиле стоит, а разве поднимет он топор на хозяев… С другой стороны, конечно, какая уж у него жизнь, коли в доме пусто, как в кузнечном меху… Но бога боятся люди».

— Задумал ты, Нил, лихо, — молвил Бориска, — да ведь сила солому ломит.

— Мы и есть сила. Нашего брата, крестьянина, куда больше, чем боярского да дворянского отродья. Вот мы и будем ломить… Ну ладно, спать надо. Утро вечера мудренее. Спи.

Но Бориску уже разобрало любопытство кого все-таки собирается воевать Стефанов?

— Погоди. Сказал ты насчет бояр, дворян. А купцы, а гости, а с царем как быть?

— С царем… Без царя, брат, худо. Слыхал я от одного книжного человека, что лет с десяток назад аглицкие люди своего царя Карлуса до смерти убили. Ну и началась там у них всякая гиль, пошло все вкривь да вкось, и до того они дожили, что выбрали нового царя… Это у аглицких людей, которые все одно что нехристи: бороду бреют и бесовское питье кофею — пьют. А русскому мужику без царя не жить. Ну, ежели он худ, посадить другого, а иначе нельзя, иначе никогда и не было… Ну будет тебе. Спи!

5

Торжественный колокольный звон еще долго отдавался в ушах музыкой. Казалось, не было ни шумной встречи на пристани, ни пышных проводов к храму, ни песнопений, ни литургии — все это промелькнуло мгновенно, и остался только надсадный звон колоколов соловецких, возвестивших округу о вступлении на землю Зосимы и Савватия нового владыки.

Отец Варфоломей взялся было за дверную ручку, но вспомнил, что открыть дверь архимандритовой кельи должен один из соборных старцев. Кто именно, он не знал, а потому нахмурился и прикусил губу. Текли мгновения, никто не проявлял желания отворить для отца Варфоломея дверь, и смутная догадка промелькнула у него: пышность встречи — ложь, истинное отношение к нему кроется в поведении черного собора здесь, у порога обиталища настоятелей соловецких. Ух как ненавидел он в эту минуту соборных старцев!..

У казначея Боголепа беспокойно бегали глазки, руки чесались услужить новому архимандриту. Он видел, что ни келарь Сергий, ни Герасим Фирсов не собираются чествовать Варфоломея, и в конце концов решился — распахнул дверь, застыл в поясном поклоне.

Ничего не изменилось с тех пор, как был тут в последний раз отец Варфоломей. Тот же стол, поставец в углу, лавки, кресло, кровать… Только нет старого хозяина, ибо хозяином ныне стал он, Варфоломей[134]. Слово-то какое — «хозяин»!.. Варфоломей попытался охватить умом всю необъятную соловецкую вотчину с людьми, промыслами, угодьями, оказавшимися теперь в его руках, и… не смог. Мысли путались, душу наполняло довольство собой, и захватывало дух от высоты, на которую вознесло его провидение. Незаметно для себя он стал улыбаться, как дитя, которому неожиданно подарили дорогую хрупкую цацку, — бери, но играй осторожно, — и, подобно тому дитяти, отец Варфоломей был беспредельно восхищен свалившимися на него почестями и не знал, как поступать дальше. Он хотел представить всю полноту данной ему власти над людьми и пьянел от этих мыслей…

На зеленом бархате скатерти возлежали приготовленные для него регалии: клобук соловецких настоятелей с золототканым деисусом[135], усыпанная диамантами[136] панагия на золотой цепи и золоченый жезл — символ сана архимандрита. Все сверкало и переливалось сказочным светом под косыми лучами апрельского солнца, проникавшими через оконные вагалицы. Отец Варфоломей, задержав дыхание, приблизился к столу. За ним неслышно проследовали казначей Боголеп и келарь Сергий, остальные остались за дверью.

Сбросив московскую шапку, Варфоломей обеими руками поднял соловецкий клобук и с благоговением надел его. О вожделенный миг, наконец-то он наступил!

У келаря на губах мелькнула ухмылка: клобук был великоват для нового архимандрита, съехал на уши, на глаза.

С панагией на шее и жезлом в руках отец Варфоломей влез в кресло с высокой спинкой и подручками, попробовал задом сиденье — удобно ли? оказалось впору. Откинулся на спинку, поправил сползший на глаза клобук, поджав губы, оглядел стоящих смиренно келаря и казначея.

У старца Сергия взгляд насмешливый, дерзкий. Смешно ему: упомнил небось, что нынешний настоятель, бывало, в неприметных на клиросе трудился. Двери опять же не потрудился отворить. Вспоминай, вспоминай, старый пень, только соловецкому архимандриту Варфоломею этакие памятливые вовсе без надобности — он сам памятлив. Настала пора кое с кем посчитаться… Боголеп — лис коварный. Однако трогать его опасно: духовным братом приходится Саввинскому архимандриту Никанору, а тот с самим царем ежедень видится. Неможно пока Боголепа трогать, пущай в казначеях побудет… В келари ж надо брать преданного инока, да чтоб не шибко умен был, а среди братии почетен. Умный да хитрый, пожалуй, вокруг пальца обведет и не заметишь. Кажется, Савватий Абрютин подойдет. Правда, и совсем не умен, скорее глуп, да зато осанист, лесть любит и ему, Варфоломею, в рот глядит, готов любое желание исполнить…

— О чем говорилось на московском соборе, отец архимандрит? — внезапно спросил келарь.

Варфоломей вздрогнул, собираясь с мыслями, молвил:

— Говорили много… о том, о сем… — заметив откровенную усмешку Сергия, сказал жестко: — Никону хребет сломили. За самовольное оставление патриаршего престола признали его чуждым архиерейству, почестям и священству. Теперь дело за государем, что он скажет.

— Коли так, ныне никто не станет заставлять нас по новопечатным книгам служить, — проговорил Боголеп. — Слава тебе, господи!

— Истинно так, истинно, — пробормотал архимандрит, но было ли это истиной, он и сам толком не знал.

Старообрядцев на Москве более не преследовали, даже поговаривали, что прощен и дожидается лишь одного указу, чтобы вернуться из ссылки сибирской, поборник старой веры отец Аввакум. Его приезда многие ждали с нетерпением, были среди таких и бояре. Времена наступили непонятные. Никона лишили патриаршего сана, но он и не думал так просто оставлять престол. На московский собор он не явился, изругал его участников, а патриарха Питирима предал анафеме. На Руси только руками развели. Патриарх Питирим — ни рыба ни мясо — жил как оплеванный. Хуже нет судьбы призрачной. А Никон, не покорясь решению собора, грозит издаля пальцем: «Ужо я вас, богохульники!» Вот и не ведаешь ныне, как в церкви-то все обернется. Одно остается удержаться на месте. Тут, в Соловках, зевать нельзя: кому — кнут, кому пряник. Грамотеев, вроде Геронтия да Фирсова, надо к рукам прибрать, пущай трудятся во славу архимандрита и обители…

— Когда изволишь собирать черный собор, отец архимандрит? — опять спросил келарь.

— О том скажу особо, — проговорил Варфоломей и подумал: «Так-то вот! Попрыгаете у меня нынче». Вслух же добавил:

— Подите, боле не надобны.

Старцы, земно поклонясь, с достоинством удалились из кельи.

Оставшись один, отец Варфоломей снял клобук, с любопытством стал рассматривать мелкое шитье деисуса. Засосало под ложечкой. Что ж, теперь и поесть и выпить можно вволю, и не в трапезной, а не сходя с этого кресла. Потянулся к свистелке из рыбьего зуба, чтобы позвать служку, — жезл выскользнул из пальцев, зазвенел по полу. Захолонуло сердце: примета дурная — не долго величаться архимандритом соловецким… Ему показалось вдруг, что, стоит оглянуться, и перед ним возникнет его преемник. По спине пробежали мурашки — почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Тихонько перекрестился, повернул голову и наткнулся взглядом на стоящего в дверях перепуганного юношу.

— Тебе что? Ты кто?

Парень оробел вовсе, упал на колени, стукнулся лбом о пол.

— Служка я тутошний, Ванькой кличут Торбеевым. При дверях состою… Слышу, пало что-то, я — сюды…

Варфоломей перевел дух, мысленно посмеялся над своими страхами. Прищурив воспаленные веки, оглядел парня: узкоплеч, волосы тонкие, шея, словно у девки, белокожа…

— Подымись, Ванька! С сего дня про двери забудь, келейником моим станешь. А сейчас беги в поваренную, скажи: архимандрит Соловецкой обители отец Варфоломей желает откушать.

Он вылез из кресла, шагнул к служке, дотронулся пальцами до льняных волос юноши:

— И сам будь сюда, подавать станешь. Чуешь, Ванюшка?

— Чую, отец архимандрит, — еле слышно молвил Торбеев.

6

О том, что в монастыре поставлен архимандритом отец Варфоломей, в Колежемском усолье стало известно не скоро. Работному люду было все одно, кто там в обители выше всех сел, лишь бы держался старого обряда да людей не притеснял. Однако из монастыря до усолья доносились тревожные слухи.

Дьячок Лазарко, съездив по делам в обитель, вернулся сам не свой. Вечером в людской при скудном свете свечного огарка рассказывал, что творится в монастыре. Мужики слушали молча, жарко дышали, сгрудившись вокруг дьячка.

— Отец Варфоломей многим известен, — говорил дьячок, — в обители более десятка лет жил незазорно, пьяного питья не пивал. Ну, ет-та, думали все, что и впредь не изменит своего обычая и учнет жить по преданию великих чудотворцев и станет сохранять монастырское благочиние. Однако ж ошиблись. Обернулся трезвенник пьяницей. С безнравственными молодыми монахами зелье глушит, их же в соборные старцы возводит, а у старцев-то молоко на губах не обсохло. Наглеют прихвостни младые, стариков за бороды деруг, непослушных наказывают жестоко, а отец Варфоломей только посмеивается. Был в монастыре служка Ванька Торбеев, хрупенький, как девка. Так теперь тот Ванька в любимцах у архимандрита, сделался советником и споспешником. А недавно настоятель постриг его, пьяного, в чернецы и в собор взял, ходит ныне соборный старец Иринарх — глаза наглые, распутные, — стариков по щекам хлещет. А жалобиться не моги, архимандрит повелит жалобщиков плетьми бить.

— Ты обскажи, вера-то какая ныне в монастыре, — попросил кривой Аверка.

— Служат по-старому. Новый архимандрит поначалу, то ли начальства боясь, то ли по своему почину, заикнулся было о новом богослужении. Где там! Возроптала братия, и отец Варфоломей перечить не стал. Бывало, архимандрит Илья за старую веру бунтовал, на рожон лез, а этот, видно, отмахнулся: делайте, мол, что хотите… Ох, мужики, хлебнем с ним горя!..

Время шло. Колежма жила в блаженной дреме, куря дымами солеварен, и в усолье стали забываться Лазаркины россказни. Но вот поздней осенью потребовали приказчика Дмитрия Сувотина в монастырь с отчетом, а через несколько дней привезли обратно едва живого. Неделю отлеживался Сувотин, стонал и охал, кляня судьбу и злодея настоятеля. Так-то попотчевал его архимандрит Варфоломей за то, что отказался старец дать ему посулы и гостинцы. Сперва настоятель намекал на взятки, и Сувотин, сообразив, что от него хотят, стал держать речи о былом благочестии соловецких игуменов и чудотворцев… Кончилось все тем, что били старца Димитрия плетьми, и не одного били: лежал рядышком еще пяток приказчиков с других усолий — тоже осмелились ершиться перед настоятелем и ничего ему добром дать не хотели. Всыпали благочестивым по первое число, и велел им архимандрит возвращаться в усолья свои и ждать его решения. Какое могло быть решение, Сувотин догадывался: пришлют нового приказчика — и прощай тихое денежное местечко в Колежме. Дернул же черт за язык, молчать надо было и посулы дать — теперь потерянного не воротишь.

И, впрямь, вскорости, после Покрова, прикатил в усолье новый приказчик, молодой, с наглыми водянистыми глазами, по имени Феофан. Приехал и сразу же начал торопить Сувотина со сдачей дел, а старец только-только с постели встал. Феофан был неумолим, тянуть с отводом не желал. Самолично прочитав повеление архимандрита, добавил, что ждать да догонять не в его обычае и пойдет он не мешкая смотреть хозяйство с келарем. Сувотин только рукой махнул…

Поскрипывая по снегу серебряными подковками новых юфтяных сапог, в наброшенной на плечи шубе, крытой тонким черным сукном, Феофан шествовал по двору, самодовольно поглядывая по сторонам. Степенно заходил в амбары, окидывал хозяйским оком уложенное добро, проверял, не испортилось, не провоняло ли.

— Мышиного помету много, — сказал он келарю Евстигнею, на дряблом лице которого торчал утиный нос.

— Куды ж от них денешься, от мышей-то? — гнусавил Евстигней. — Тоже ведь тварь божья.

— Кошек бы завели, — пробурчал Феофан.

— Были кошки, были и коты, да почитай всех крысы сожрали.

— Бреши больше!

— Молод ты еще, приказчик, мне выговаривать, ибо брешет пес, а я человек есмь. — Келарь нацелился в Феофана утиным носом, усмехнулся: — А крысищи-то у нас — во! — он поднял руку от земли на добрый аршин.

— Да ну тебя! — рассердился Феофан. — Веди показывай службы.

Перед Милкой лежала куча выстиранного и высушенного исподнего белья, рубахи, портки, монашеские подрясники. Милка накручивала их на валек и раскатывала по столу рубчатым катком, когда дверь подклета отворилась и на пороге появился Феофан. Каток выпал из ее рук, она отпрянула, быстро затянула ворот сорочки: «Федька!» На мгновение страх сдавил ей грудь, перехватило дыхание. Она не задавалась вопросом, почему и зачем оказался здесь Федька-душегуб да еще в иноческом обличье. Он тут, и уж коли явился, добру не быть. Бориску надо известить. Далеко он: лес рубить уехал с Нилом и другими дровенщиками. Степушку оберегать нужно: не приведи господь, сотворит с ним этот аспид что-либо неладное…

Следом за Феофаном в двери пролез келарь, стал что-то говорить монаху, тыча пальцем в углы. Однако Феофан не слышал, о чем гнусавит Евстигней, не отрываясь, глядел он на Милку, и мысли его путались… Сколько лет прошло, а она ничуть не переменилась, лишь краше стала, руки-то словно точеные… А ведь он отныне над ней хозяин! Ах, гордячка, пусть-ка попробует теперь поерепениться!..

— Эй, женка! — крикнул келарь. — Чего буркалы выставила? Кланяйся, дура, новому приказчику Феофану!

У Милки кровь отхлынула от лица: «Федька — Феофан, приказчик… Ох, лихо нам!»

— Вот баба, — рассмеялся Евстигней, — увидала молодого да сытого ошалела. Добро тебе, приказчик, девкам да бабам головы крутить. Зато на меня ни одна не позарится…

— Идем дальше! — оборвал его Феофан. — Да впредь велю монашеского бабам не стирать.

Выходя, он еще раз оглянулся на Милку, и недобрым светом полыхнули жадные глаза его…

Ночевать в братской келье Феофан наотрез отказался, бесцеремонно сославшись на стоящий там тяжелый дух, забрал бумажник с одеялом и ушел в трапезную. Там, на широкой лавке стенной, расстелил он кое-как постель и, не раздеваясь, повалился на нее. Слюдяные вагалицы просеивали зеленоватый лунный свет, и в трапезной искажались очертания вещей. И когда редкие быстрые облака, гонимые шелоником, проносились под луной, виделись Феофану в темных углах смутные тени, которые лениво шевелились. Он старался не глядеть туда. На душе у него было неспокойно, он читал про себя молитвы, но сон не приходил.

Феофан поднялся и сел на лавке, прислонясь пылающим лбом к холодной окончине. Произнося затверженные наизусть молитвы, он никак не мог избавиться от настойчивого желания обладать Милкой. И ни иноческое отрешение от мира, ни исступленные взывания к богу не могли затушить в нем дикой, необузданной страсти…

Когда отец привез Милку в дом и сказал, что женится на ней, Феофан возненавидел его. Не могло быть и речи о том, чтобы отговорить старого вдовца от безумной затеи: Африкан был упрям и становился все более жестоким и непреклонным, когда пытались ему перечить. Учимый батькиным тяжким кулаком, сын рос хитрым и жадным, и когда в доме появилась Милка, Феофан твердо решил добиться ее во что бы то ни стало. Сначала его помыслы были направлены лишь на то, чтобы досадить отцу, однако день ото дня в нем разгоралось желание обладать робкой и беззащитной девушкой.

Любил ли он ее?.. Живя в постоянном общении с суровой природой, лишенный самостоятельности во всем, придавленный жестоким нравом отца, он не ведал других чувств, кроме стремления избавиться от родительского гнета любыми средствами. Любовь, сострадание… Феофану неведомы были эти чувства. Однажды отец привез с охоты десяток живых серых гусей. Птицы беспокойно, словно чувствуя, что их ожидает, сновали в большой деревянной клетке. Африкан велел сыну выбрать из привезенных пленников пяток самых жирных и скрутить им головы. Феофан, которому шел тогда седьмой год, заплакал — ему стало жаль этих больших длинношеих птиц. Отец взялся за кнут, и мальчик покорился. Он вытащил из клетки гуся и стал неумело крутить ему голову. Гусь бил его крыльями, пытался кричать, наконец вырвался и неуклюже заковылял прочь, дергая изуродованной шеей. Отец взял топор и, придавив гусиную шею к земле, коротким ударом отсек клювастую голову… Остальных птиц убил Феофан.

Потом он топил щенят, потрошил теплых полумертвых птиц, снимал шкуры с животных. Первого убитого медведя, который едва не сорвал кожу с его головы, он освежевал с нескрываемой радостью. Он уже твердо усвоил, что в этом мире могут быть только победители и побежденные, и победитель торжествует, как может, ибо и ему в конце концов когда-нибудь придется стать побежденным.

Нет, он не любил Милку. Феофан жаждал овладеть девушкой и насладиться ее унижением.

В тот роковой день, когда отец собрался на охоту, чтобы добыть к свадьбе лося, Феофан поехал с ним, потому что не хотел оставаться с Милкой один на один: он не ручался за себя и страшился отцовского гнева.

Сохатого они загнали в топкий торфяник к вечеру. Зверь вязнул в болотине и силился вырваться. Ноги его дрожали, мокрая шерсть была похожа на свалявшийся войлок. Лось бился со смертью отчаянно, испытывая ужас перед беспощадной бездной, засасывающей его. Людей он презирал, рыжую собаку, которая остервенело лаяла на него, он попросту не принимал в расчет…

В последний рывок лось вложил весь остаток сил — и выбросился на твердое место. В изнеможении рухнул он на колени, из ноздрей хлестнули темные струи крови.

Африкан, доселе равнодушно наблюдавший поединок животного с болотом, прислонил к дереву ружье, вытащил кинжал и вразвалку направился к лосю. Увидев приближающегося человека, зверь поднял морду, и в глазах у него загорелась злоба. Он поднялся, шатаясь, нагнул массивную голову и шагнул навстречу охотнику. Африкан в нерешительности остановился. Опытный зверобой знал, насколько опасен загнанный сохатый, а ружье осталось у дерева, около которого стоял сын. «Федька, — крикнул он, — стреляй лося! Стреляй, сукин сын!» Феофан поднял тяжелую кремневую пищаль, сыпанул на полку порох. Отец медленно отступал перед сохатым, силы которого, казалось, не убывали, а, наоборот, росли с каждой секундой. Феофан тщательно выцеливал зверя, надеясь поразить его с одного выстрела.

И вдруг в голову ему неожиданно пришла совершенно шальная мысль. Он переместил ствол правее, и когда мушка закрыла отцовскую шею, нажал спусковой крючок…

Дальше все было как во сне… Милка с топором в руках, горящие ненавистью глаза ее, поиски денег, которые сумел где-то припрятать отец, постыдное бегство из дому…

Отцеубийство не давало покоя, каждый день он ждал возмездия за совершенный грех. Наконец решил уйти в монастырь, дабы искупить вину перед господом. Но неистребимым осталось неутоленное желание овладеть девкой, бывшей невестой покойного родителя. И вот сейчас, когда архимандрит Варфоломей, памятуя о старательности ученика, отправил его приказчиком в одно из богатых усолий, он, встретив Милку, увидел в этом волю рока…

От келаря он узнал, что Милка ныне мужняя жена и у нее есть хромой сын, а муж служит монастырю в дровенщиках и сейчас далеко, зовется Бориской… Да, должно быть, это тот самый Бориска, брат Корнея, который повез челобитную в Москву — недаром на груди у него была Милкина ладанка. Значит, жив остался, не сгинул, не попался в руки палачей.

Феофан жаждал мести. За что? Он и сам бы не смог на это ответить. Ему не терпелось мстить за свои неудачи в жизни, которые он приписывал кому угодно, только не себе. Сегодня, в эту лунную ночь, он свершит задуманное. Если Милка откажет и на этот раз, он опорочит ее, он сделает все, чтобы очернить ее имя.

…В доме было тихо. Сняв сапоги, Феофан на цыпочках прошел в сени и осторожно тронул дверь, ведущую в подклет. Скрип петель прозвучал как гром небесный. Феофан замер, готовый шмыгнуть обратно. Так простоял он в неподвижности, затаив дыхание, еще некоторое время.

Из чуланов доносился храп обитателей. Где-то в темноте возились и пищали крысы, и Феофан боязливо переступил босыми ногами — крыс и мышей он боялся с детства.

Мелкими шажками двинулся он в людскую, тихо ощупывая и считая про себя двери чуланов. Вот наконец пятая дверца. На минуту он остановился, сдерживая дыхание, затем проскользнул внутрь. Где же топчан, на котором спит Милка? Или, может статься, рядом с ней сын? А, была не была…

Пальцы коснулись грядки топчана, пробежали по чему-то ворсистому очевидно, это было одеяло — и вдруг зарылись в ворох волос.

— Кто? Кто тут? — спросил Милкин голос, и Феофан прямо на этот голос сунул ладонь, зажал ей рот. Милка забилась — он даже не ожидал, что баба может быть такой сильной. Одной рукой он скинул одеяло, и пальцы сразу же ощутили горячее женское тело.

— Маманя! — разрезал ночную тишину детский крик. — Маманя, я боюсь! Где ты, маманя?

Этот крик словно удвоил Милкины силы. Одним рывком она освободилась от ладони, зажимавшей ей рот, а потом пружинистым толчком отбросила Феофана к двери. Тот не удержался на ногах и вывалился наружу.

Громко плакал Степушка. В соседних чуланах загремело, затопало. Феофан, ничего не соображая, ринулся в сторону, налетел впотьмах на стену аж искры из глаз посыпались. Вспыхнул свет, и он увидел, что находится далеко от входной двери и стоят перед ним бабы и мужики в исподнем и с любопытством его рассматривают.

— Вот… заблудился малость, — скривил губы чернец в дурацкой ухмылке, — не обвык еще.

Почему-то он был твердо уверен, что Милка не выйдет из своего чулана, и потому хотел спросить, где тут можно справить малую нужду, но перед ним появилась Милка, простоволосая, державшая на руках бьющегося в плаче мальчика. Подойдя вплотную к чернецу, она некоторое время в упор глядела в его бегающие водянистые глаза. И опять Феофан струсил, снова испугался он разъяренной бабы.

— Убирайся, кобель! — проговорила Милка. — Вон отсюда, падаль паршивая!

И Феофан побежал, проклиная собственную неосторожность, гадину Милку, дураков работников, высыпавших из чуланов. Кровь бросилась в лицо, стучала в висках, и казалось, что вот-вот она, клокочущая, как кипяток, брызнет из глаз…

Степушка заходился в плаче.

Жена кривого Аверки, дородная бабища, распоряжалась, точно воевода на поле боя:

— Милка, давай скоре ковшик, готовь чисту сорочку!

Принеся уголек из печи, она вздула его, бросила в ковшик, налила туда чистой воды, потом набрала ее полный рот и неожиданно спрыснула лицо мальчика. Степушка замолчал, а она, умывая его оставшейся водой, приговаривала:

— От встречного-поперечного, от лихого человека помилуй, господи, раба твоего Степана! От черного человека, от рыжего, завидливого, угодливого, от серого глаза, от карего глаза, от синего глаза, от черного глаза… Соломонида-бабушка, христоправушка, Христа мыла, правила, нам окатышки оставила!.. Запираю приговор тридевяти тремя замками, тридевяти тремя ключами… Слово мое крепко! Аминь…

Взяв у Милки чистую сорочку, изнанкой обтерла лицо Степушке, передала притихшего мальчонку матери.

— А ты чего встал как пень! — Грозно глянула она на мужа. — Собирайся тотчас да езжай в плавежну избу. Скажешь: новой приказчик к мужней бабе пристал. Уж я этих приказчиков знаю: не отступятся, покуда своего не добьются.

— Так-таки и знашь? — съязвил Аверка.

— Поезжай, говорят! — и жена треснула мужа могутным кулаком промеж лопаток.

На утро невыспавшийся и злой Феофан просматривал в братской келье кабальные записи, которые по одной передавал ему Дмитрий Сувотин. Старец сидел в своем кресле, ссутулившись, то и дело хватался за поясницу. За его спиной, хитро ухмыляясь, стоял дьячок Лазарка и делал отметки в толстой тетради. У окна пристроился и от нечего делать ловил мух слуга, конопатый парнюга с тупым взглядом бельмастых глаз.

За стеной простучала копытами, заржала лошадь.

— Принесла кого-то нелегкая, — заметил Лазарка.

Ступени крыльца заскрипели под тяжелыми шагами, обитая войлоком дверь с визгом распахнулась, и на пороге объявился Бориска, следом за ним — Нил. Сзади виднелось бледное лицо Милки.

— Который? — спросил у нее Бориска.

Она молча показала на Феофана.

— А-а, старый знакомый, — проговорил Бориска и не торопясь приблизился к новому приказчику.

Феофан нагнул голову и, глядя исподлобья, угрожающе сказал:

— По какому праву врываешься в братскую келью без спросу?

Бориска сгреб его за подрясник на груди, приподнял с лавки:

— А по какому праву ты, сукин сын, по ночам к чужим бабам таскаешься?

— Отпусти! — Феофан рванулся, но не тут-то было, крепко держали его поморские руки. — Эй, люди, хватайте татя!

— Я тебе сейчас покажу «татя»! — Бориска выволок приказчика из-за стола и потащил в сени.

Феофан сучил ногами, хрипел:

— Помогите же, черти!

Старец Сувотин глядел в окно безучастным взглядом, тихо покряхтывая, усиленно тер поясницу. Дьячок Лазарка застыл с раскрытым ртом, с пера капнули и растеклись по странице жирной кляксой чернила. Вскочил было с места слуга, но на пути встал Нил, подбоченился, посмеиваясь. Тем временем, протащив Феофана через сени, Бориска приподнял его и вдарил ядреным кулачищем в грудь. Приказчик пролетел через входные двери, врезался в дощатые перила крыльца, проломил их и с грохотом рухнул на землю. Соскочив следом за ним, не давая прийти в себя, Бориска встряхнул его, поставил на ноги и от души приложился к монашеской скуле — Феофан покатился как бревно.

— Собирайся! — крикнул Бориска жене. — Тут нам делать больше нечего.

— Куда направишься? — спросил подошедший Нил.

— А леший знает, — признался Бориска, — подумать будет время, путей-дорог много на свете.

— Я с тобой. Эй, Лазарко!

На крыльце, пугливо озираясь, появился дьячок.

— Сколько Бориска и я заробили на вашем поганом усолье? Да живее, некогда нам. И деньги тащи, не то, гляди, сами вытрясем.

Дьячок скрылся в избе. Над стонущим Феофаном хлопотали двое слуг, остальной люд стоял поодаль. Негромко переговаривались мужики, но, видно, никто из них не сочувствовал новому приказчику.

Милка выбежала из подклета, держа в одной руке узелок, в другой замаранную ладошку Степушки. Мальчик, ничего не понимая, растерянно таращил глазенки.

Лазарка снова вынырнул на крыльцо, поднес к глазам тетрадь, молвил:

— Бориске — два рубля да пять алтын. Тебе, Нил, — два рубли тож да десять алтын с денежкой.

Нил поднялся к дьячку.

— Давай их сюды. Так. На-ко вот, держи три рубли. Держи, говорят!

Изумленный дьячок принял деньги.

— Бориска! — крикнул Нил. — Выводи кобылу, запрягай в повозку, а лучше — в сани, что мы с тобой мастерили.

Дьячок наконец пришел в себя.

— Опамятуйся, Нил! Кобыла все пять стоит.

Нил сложил заскорузлые пальцы в кукиш, повертел им перед носом дьячка:

— По Соборному Уложению — три. Вот и получай! Всё по закону… Запрягай, Бориска!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВЗВОДЕНЬ[137]

Глава первая

1

Девятый год длится беспрерывная изнурительная война то с Речью Посполитой, то с коварным шведским королем Карлом X, то вновь с чванной и спесивой польской шляхтой[138]. И гниют тысячи мертвецов на полях многострадальной Украины, в белорусских болотах, среди песчаных дюн Прибалтики, пылают города и деревни, с бешеным воем сверлят воздух пушечные ядра, звенит сталь о сталь, и над пепелищами разносится нескончаемый стон ограбленных и разоренных войной. И в той стороне, куда не докатывается эхо пушечных выстрелов с западных рубежей, война людям тоже ведома. Почитай, в каждой десятой избе ждут сыночка изболевшие сердцем старики, в каждой пятой голосят вдовы и осиротевшие ребятишки, в каждой третьей — калека. И стучится в двери голод, ибо нет уж никаких сил платить ненасытной, прожорливой войне все новые поборы. Будьте прокляты новые законы! Будь проклята освятившая эти законы новая Никонова вера! Будь проклят тот, кто выдумал медные деньги! За хлебушко привозной купцы в городах медью платят, где рубль серебром требуется, рубль медью дают. А продают-то свои товары только на серебро, и коли не имеешь серебряных денег, смилостивятся, возьмут вместо серебряного рубля пятнадцать медных. Разор, грабеж, лиходейство! И жалиться некому, управа-то ныне только на простой люд. Купцам да лучшим посадским людям что! — они откупятся, благо мошна пузата.

Голод, голод! И гудит, волнуется по городам черный люд, солдаты и рейтары полков нового строя, молодшие посадские люди, а пуще всего — в Москве, на московских торгах, кружечных дворах, в казармах, на улицах и площадях:

— Крестьяне хлебушко в город не везут, разора боятся, а у наших купцов, гостей московских, анбары от зерна ломятся!

— Бояре, чтоб им пропасть, тыщи накопили!

— Братцы, из Кольского острогу я, там с полста наших стрельцов померли голодной смертью, подайте Христа ради!

— А Милославский Илья Данилович, денежным двором заправляя, выбил себе монет медных на сто двадцать тыщ рублев!

— Ртищев, злотворец, их выдумал!

— Гости Васька Шорин да Сенька Задорин[139] новый побор собирают! Ужо им, проклятым!..

И сжимались ядреные кулаки, полыхали запавшие, в темных кругах, исступленные глаза, накопившиеся ненависть и страдания искали выхода…

Над Москвой-рекой висела розоватая кисея легкого утреннего тумана. Тихое течение чуть колыхало зеленоватые космы водорослей, облепивших почерневшие сваи. На них, съежившись от холодка, сидели ребятишки, удили рыбу, не сводя глаз с поплавков. На другой стороне, откуда должно было скоро выкатиться июльское солнце, смутно проступали стены и башни Новоспасского монастыря, темнела разорванная руслом гряда Скородома.

Егорка Поздняков враскорячку, боясь наколоть босые ноги, сбежал к реке, торопливо разделся, перекрестился и с разбегу плюхнулся в воду, остывшую за ночь. Мальчишки заругались было, но, узнав солдата, махнули рукой — все одно не уйдет, пока всласть не наплавается.

Москва просыпалась, скрипела воротами, звенела петушиной перекличкой. От кожевенных рядов тянуло кислятиной сырых выделываемых кож и острым запахом дегтя.

На ходу натягивая рубаху, Егорка вбежал во двор, где уже слонялись полуодетые невыспавшиеся солдаты. Рота капитана Онисима Панфилова располагалась в Кожевниках, близ Земляного города. Другие роты размещались в разных местах, и, чтобы собрать их в случае нужды, требовалось немало времени.

Едва Егорка появился во дворе, как его окликнул дозорщик над оружием хромоногий Савва Левонтьев:

— Эй, Поздняков, поди сюды!

Егорка неспешно приблизился к каптенармусу, как на немецкий манер называли еще дозорщика.

— Ходишь, как сытая вошь, — проворчал дозорщик, — солдат, знаешь, как летать должон!

— Знаю, — бойко ответил Егорка, — как птица стриж.

Если так ответить, то Левонтьев распустит морщины, ощерится довольно и уж браниться не станет. Так оно и получилось. Дозорщик улыбнулся, показав ровные, как у девки, зубы под седыми усами, подтянул сапоги, приосанился.

— Ты вот что, Поздняков… Вчерась капитан баял, будто собираются нашу роту переводить куда-то в другое место, дескать, шибко розно мы живем. Велел послать утром гонца к Григорью Юшкову, сторожеставцу, и получить у него письменный указ от полковника о новом постое. Ты парень молодой обернешься скоро. Одна нога здесь, другая там. Чуешь?

— Чую!

— Жми, Поздняков.

— Может, еще кого пошлешь? Нонче на Москве озорство, а я без оружия.

— Ну что ж, давай с Лункой на пару Лунка, дуй с Егоркой к сторожеставцу!

В то раннее утро народ потихоньку, с ленцой, с потягушками приступал к своим обычным делам. Выгоняли на выпасы, на пустыри скотину, раздували горны в кузницах, били по щекам холопов за дело и просто так, на всякий случай, чтоб не воровали, точили косы — сенокос на носу, мычали с похмелья, отпиваясь кваском, пылили голиками во дворах, переругиваясь, собирались к заутрене. Скоро к ней ударят — точно маленькое светило, вспыхнула золотая шапка Ивана Великого. Торопились — всяк к своему храму — нищие да убогие, толкались, ссорились, дрались клюками. Шли к площадям торговцы взваром и квасом, на рынок везли кур, уток, гнали гусей. Сторожа убирали рогатки, крестились на церкви, стоящие посреди жилых и хозяйственных построек…

И вдруг все заволновались бестолково, невидимая волна тревоги прокатилась по кривым улицам. Забегали бабы, хватая на руки младенцев, запричитали старухи, ошалело залаяли собаки, пятясь в подворотни. Какая-то старуха, простоволосая, разлохмаченная, как ведьма, вскинув к небу тощие желтые руки, вопила:

— Конец света, спаси нас, господи!..

Из калитки выбежал посадский в прожженном фартуке, с клещами и молотом, столкнулся с солдатами:

— Почто орут, служилые?

— Не ведаем, дядя, — отозвался Лунка, — самим до смерти охота узнать.

Мимо протрусил сухопарый подьячий, чернильница подпрыгивала на груди, из-под меховой шапки пот — градом. Крикнул:

— На Лубянку! Бегите на Лубянку! Там письмо чтут про измену государю! — и скрылся в переулке.

Все трое переглянулись. Лунка — мужик не промах, где смута, там он первый, — предложил:

— Айда на Лубянку!

— А как же с поручением? — засомневался Егорка. — Накажут ведь…

— Где наша не пропадала! Успеем к сторожеставцу. Давай до Лубянки!

Пустились вдоль пыльных улиц: впереди Лунка, придерживая заткнутый за пояс клевец[140], за ним, работая локтями, Егорка, сзади пыхтел, но скоро отстал посадский. Со стороны Лубянки вдруг зачастил набат. Что-то дикое, суматошное слышалось в непрерывном тревожном звоне церковного колокола.

Наконец вырвались на площадь, переводя дух, огляделись. Народ валил к церкви Феодосия, с колокольни которой звенел набат. У церковного крыльца двое мастеровых — видны были их головы с ремешками вокруг волос и широкие плечи, запорошенные кирпичной пылью, — держали за руки сотского Сретенской сотни. Голова его, без шапки, была опущена на грудь, белела бритая шея. На крыльце, потрясая какой-то бумагой, дергался сутулый стрелец в кафтане приказа Артамона Матвеева. Неподалеку, возле приказной избы, переминались стрельцы, о чем-то переговариваясь, но близко к толпе не подходили. Им кричали:

— Эй, стрельцы, чего мнетесь, давай к нам!

— Ну да, они пойдут…

— Переметчики, сукины дети!

Сутулый стрелец на крыльце поднял обе руки. В толпе одобрительно загудели:

— Чти письмо, Нагаев!

— Люди знать хотят, в чем вина боярская состоит.

— Эй, каменщики, вздыньте Григорьева — сотского — повыше!

— Сам честь не хотел, пущай слухает.

Нагаев стал читать бумагу. Егорке было плохо слышно. Он пытался пробиться поближе, но — где там! — толпа стояла густо, обругали, стукнули по железной шапке. Он притих, вслушался.

— «…а та хлебная дороговь, — читал Нагаев срывающимся голосом, — от медных денег пошла, что велел окольничий Федор Ртищев чеканить на денежных дворах… Медные деньги делались по тайному сговору с королем польским, дабы подать Москву и все государство российское ляхам…»

— У-у-у! — загудела толпа.

— «…Милославские Илья Данилович, Иван Андреевич… переметнуться к Польше… Вор Васька Шорин удумал сбор пятинной деньги, а с теми деньгами мыслит податься к ляхам и государю изменить… Православные, хватайте изменников, бейте челом государю о милости!..»

Толпа глухо ворчала, раздавались отдельные выкрики:

— Истина в письме говорена!

— Раскрыли глаза наконец-то.

— Идем к Шорину, ужо ему, вору!

— Эх, любо! Подымай народ, лупи сполох!

— Пономарь, бесова курица, бей в набат!

Нагаев кончил читать, нахлобучил на голову засаленный колпак, взмахнул бумажным столбцом:

— К Земскому приказу, браты, там читать будем!

Толпа пришла в движение. Рядом с Егоркой очутился Провка Силантьев.

— Егорка, Лунка, вы здеся…

— Что же деется, брат?

— В Котельниках тако ж письмо объявилось. Там нашего полку солдаты лавки громят, купцов выносят.

Лунка перекрестился:

— Слава богу, видать, наступила пора. Долгонько дожидались.

К Земскому тянулись мукомолы, квасники, каменщики, плотники, мелкий посадский люд, некоторые стрельцы шли без оружия. Сполох висел над Москвой.

Из-за угла вылетел на гнедом коне Григорий Юшков, откидываясь в седле, натянул поводья, остановился, пропуская толпу.

— Эй, служилый, с нами давай! — кричали ему из толпы.

Он вертелся в седле, щерил мелкие зубы. Увидев солдат, двинулся на них:

— Сей же час в полк!

Приятели остановились.

— А что нам в полку-то делать? — спросил Провка, придурковато глядя на майора.

— Службы не знаешь!.. — ревел Юшков. Жилистая рука сжимала плеть, но он не поднимал ее, чуял: может худом обернуться горячка.

В это время из переулка выбежало еще несколько солдат из роты Панфилова. Впереди несся Фомка, блестя шальными глазами.

— Стой! — опять заорал Юшков, багровея лицом.

Фомка остановился, замедлили шаг и те, кто бежал за ним.

— Становись шеренгой! — вопил сторожеставец.

— Будя! — оборвал его Лунка, подходя к коню и беря его под уздцы. Слазь с животины!

Юшков задохнулся от ярости, поднял было нагайку, но тут его мигом стащили с лошади. Лунка изловчился и с силой пнул сторожеставца под зад. Юшков растянулся на бревнах мостовой, но быстро вскочил и, не оглядываясь, побежал в ближайшую улицу. Вслед ему свистали, улюлюкали солдаты. Их собралось человек сорок.

Лунка скомандовал:

— Други, Москва поднялась. Айда в Кожевники, в другие роты! Подымем полк!

— Веди, Лунка!..

Григорий Юшков как был — в замаранном мундире, без шлема, прихрамывая, добрался до церкви, где на молебствии находились полковые урядники. Полковник Аггей Алексеевич Шепелев, густобородый осанистый мужчина, истово клал поклоны, размашисто осеняя себя крестным знамением. За его спиной усердно молились капитаны, поручики, прапорщики… Священник в блистающей жесткой фелони кадил, не жалея ладана, во здравие великого государя Алексея Михайловича.

Распинав нищих, облепивших паперть, как мухи падаль, Юшков трижды перекрестился, цыкнул на загомонивших убогих и, как в холодную воду, ринулся в храм. Протиснувшись к полковнику, привстал на цыпочки, зашептал в самое ухо:

— У мужиков на Москве гиль[141] учинилась. Нашего полку солдаты спознались с черными худыми людишками, начальства не слушают, меня едва не убили до смерти, да бог спас…

Рука полковника замерла у левого плеча. Глядя на качающееся кадило, Шепелев мысленно повторил слова сторожеставца, стараясь постичь суть. Сзади послышался ропот, беспокойно зашевелились урядники…

Шепелев наконец понял, резко повернулся и широким шагом, давя каменные плиты, направился к выходу. За ним повалили урядники, наступая на ноги богомольцам. Служба смешалась. Поп растерянно продолжал кадить. Затворя огромный рот, таращил и без того выпуклые глаза великан дьякон.

На паперти Шепелев остановился, схватил за плечи сторожеставца, глянул в побелевшее от страха лицо пронзительными зрачками:

— Брешешь!

Тот перекрестился:

— Истинный Христос! Роты Онисима Панфилова солдат ударил меня…

— Я не о том! Что тебя едва не прибили, мне дела нет: какой ты, к бесу, урядник, ежели тебя любой солдат поколотить может!

Юшков молчал, опустив глаза. «Самому бы тебе оказаться там, черт здоровый!» — подумал он.

Полковнику пришлось снова встряхнуть его, и сторожеставец залепетал.

— Гиль… толпа к Земскому подалась… Черный люд поднялся, подметные письма читают, бояр, купцов побивать хотят…

Полковник задумался, стал медленно спускаться с крыльца. Прапорщик Песковский торжествующе поглядел на хмурого Панфилова:

— Ну, капитан, дожили! А я-то сколько раз твердил, секи солдатню, покуда страсть к воровству не вышибешь.

Панфилов дернул плечом, досадливо поморщился.

— Не по ндраву, вишь! — усмехнулся Песковский и, отвернувшись к другим капитанам, вполголоса, так, чтобы не слышно было полковнику, быстро заговорил:

— Чую, надо отсюда убираться в Коломенское.

Один из капитанов, по лицу которого пробегал белый шрам, сказал:

— Дурь! Неможно солдат одних оставлять, надо уговорить их вернуться в полк.

— Дурь у тебя! — вскинулся Песковский. — Гиль по всей Москве идет. Останемся тут, запишут потом в гилевщики. А в Коломенском — государь, он увидит, кто с ним, а кто против…

Капитан со шрамом фыркнул, махнул рукой и вместе с Панфиловым поспешил за полковником. Шепелев, поддерживаемый конюхом, грузно сел в седло, зычно подал команду:

— Солдат собрать в роты. Весь полк в Кожевники! С богом!

Ротный капитан князь Кропоткин лежал на лавке у себя в горенке и от скуки глядел в потолок, считал мух. Происходил Кропоткин из захудалого рода, до того разорившегося, что к государеву смотру князь не мог вооружить не только холопов своих, но и себя. Хозяином он был никудышным: почти все крестьяне разбежались от него, земля была в запустении, животина передохла, — и пришлось ему идти служить государю не в дворянскую конницу, а в пешие полки нового строя. Пожаловали князя чином капитана над ротой, доспехом и оружием, и начал он тянуть лямку урядника. Единственное, на что он был способен, это часами мечтать о неожиданной царской милости, которая, по его скудному разумению, когда-нибудь да должна же на него свалиться… Но вот беда, отличиться не в чем, хотя князь даже и не ведал, как можно отличиться перед государем.

Кропоткин вздохнул, повернулся на бок, уставился в бревенчатую стену, по которой деловито бегал голенастый паук…

Сквозь сон услышал капитан какой-то неясный шум во дворе. Открыл глаз, потом — другой, спустил ноги с лавки. Со двора вдруг хлестнуло, как выстрел:

— Барабан! Бей в барабан!

Князь обомлел. Тревога? Что за черт!.. Стал быстро натягивать сапоги, перепутал, сбросил, надел снова. Напяливая мундир, силился разглядеть через волоковое окошко, что там, на улице. Схватил шишак, цепляя на ходу палаш, выскочил за дверь.

Солнечный свет больно резанул по глазам. Капитан зажмурился на миг.

— Эй, князь, будя спать! Набат!

Перед Кропоткиным, приплясывая от возбуждения, размахивал руками солдат роты капитана Панфилова холмогорец Егорка Поздняков.

— Как набат, почто набат? — забормотал ошарашенно князь.

— Измена! — орал Егорка. Вокруг него собирались копейщики, пищальники, обозники.

— Да говори толком! — взмолился князь.

Егорка перевел дух, оглянулся, словно желая убедиться, много ли народу собралось, торопливо заговорил:

— На Лубянке, в Котельниках, еще в иных местах на Москве письма объявились про измену боярскую, про деньги медные. Народ лютует. Сейчас пошли двор Шорина грабить. На Красной площади лавки громят. Пойдут в Коломенское, к государю, правды искать…

Бунт! Гиль! Кропоткин лихорадочно соображал, что делать. В собиравшейся толпе он не видел ни одного урядника. Вспомнил: ушли все к литургии. Что делать?

Тем временем двор наполнялся солдатами, вооруженными и без оружия. Толпа ворочалась, голоса все громче гудели, надрываясь, гремела литавра.

И тут в голову капитану пришла дерзкая мысль, которая положила конец его нерешительности и заставила воспрянуть духом. Вот он, счастливый миг! Князь Кропоткин, капитан роты выборного пехотного полка, спасет государя от разгневанной черни. Под его командой, а не под чьей-либо другой, все роты, расположенные в Кожевниках, уйдут в Коломенское и грудью защитят царский дворец. И быть капитану Кропоткину полковником!

Он подбоченился, крикнул, пуская петуха:

— Коня! Белого!

Ему подвели оседланного меринка. Капитан взгромоздился в седло, расправил длинные усы, взрыхлил бородку:

— А ну становись! Сержанты, сюда!

Сквозь толпу продрались несколько сержантов из разных рот.

— Стройте всех, кто есть. Выводите на улицу.

Один сержант со злыми, как у ястреба, глазами, спросил:

— Куды поведешь, капитан?

— В Коломенское, братцы, в Коломенское!

— Ур-ра-а! — раскатилось хрипло, многоголосо. — Ай да князь! С нами капитан!

Воспринимая восторг солдат по-своему, князь горделиво улыбался и отдавал команды направо и налево.

Через полчаса худо-бедно собранные несколько неполных рот запылили по дороге, ведущей в Коломенское. Впереди, полный радужных надежд, ехал на белом коне капитан Кропоткин.

2

Огромная тысячная толпа двигалась к Коломенскому по другой дороге. Разгоряченные, распаленные дракой в торговых рядах на Красной площади, неудержимые в выплеснувшейся наружу ярости ремесленники, солдаты, драгуны, рейтары, молодшие посадские и черные люди скорым шагом шли к государю требовать выдачи бояр-изменников, казнокрадов, отмены пятинной деньги. Среди них мелькали одинокие стрелецкие кафтаны, цветные купеческие однорядки. Купцов вели с собой силой. Одного такого в разодранной одежде с разбитым лицом поминутно толкали в шею. Он брел, спотыкаясь, но как только замедлял шаги, получал в спину тумак.

— Двигай, гнида! — кричали ему.

— Поглядим, как он у царя насчет медных денег говорить станет.

— Тоже, поди, скопил тыщи.

Купец стонал, охал, жаловался в тесную жаркую толпу:

— Ох, разорили!.. Ох, ограбили!.. Куда ж мне теперь?..

В ответ зло смеялись:

— Ништо, еще наживешь!

— Небось по сусекам-то пропасть добра всякого.

Купец хныкал:

— В лавке, в лавке все было, православные. А ее, почитай, по бревнышку раскидали…

— Да замолчь ты, душу твою!.. Надоел.

Впереди толпы семенил коренастый нижегородец Мартьян Жедринский. Из-за пазухи у него торчал конец свернутого в трубочку подметного письма. Жедринский о чем-то оживленно переговаривался с десятским Сретенской сотни, посадским человеком Лучкой Жидким.

Потирая вспухшую скулу, вполголоса ругался Провка Силантьев.

— Будет тебе, — подмигнул ему Лунка, — наша служба солдатская — головы не сносить. А щека…

— Ты вон куды гляди, — сказал Фомка, тыча пальцем в сторону.

Одновременно с ними к воротам Коломенской усадьбы подходила вереница людей, возглавляемая трясущимся на белом коне всадником.

— Мать честная! — воскликнул Лунка. — Да это никак князь Кропоткин наших ведет!

— Эге-гей, братцы! — заорал Фомка. — Шибче шагай, не то обгоним!

— Молодец Егорка, — проговорил Лунка, — поднял-таки товарыщей. Нашей силы прибавилось.

Когда подошли к воротам, капитан Кропоткин выехал вперед, напыжился.

— Солдаты полка Аггея Шепелева здесь?

Раздались редкие отклики:

— Тута!

— А чего надоть, князь?

Кропоткин подбоченился, выставил бородку.

— Приказываю встать строем на охрану дворца.

— Хо-хо-хо-о!

— Как бы не так!

— В шею его!

Капитан растерянно замолчал. Из-под железного шишака по запыленному лицу струился пот, пересохшие губы неслышно шевелились. Ему говорили солдаты, состоявшие под его командой:

— Уйди, князь, уйди от греха. Неровен час, зашибут насмерть.

Капитан уже не различал в толпе тех, кто пришел с ним, и с ужасом соображал: «Батюшки! Да как же это я опростоволосился?.. Ведь не я, они меня сюда привели!..» Чьи-то узловатые пальцы с грязными ногтями осторожно, но сильно взяли его за запястья, и он тут же выпустил поводья. Потом он уже не помнил, как очутился на земле. Мимо проходили, посмеиваясь, мужики, посадские люди, какие-то оборванцы, солдаты из его роты и роты капитана Панфилова. Князь стоял как оплеванный, и, когда наконец полностью осознал, что произошло, чувство стыда и детской беспомощности охватило его. Ничего не видя перед собой, он доплелся до ограды, прислонился лицом к холодному камню и, опустив голову, тихо заплакал…

Навстречу толпе спешил грузноватый седеющий боярин в шелковом опашне Стрешнев. Не отступая от него ни на шаг, придерживая короткие шпаги, двигались несколько урядников из полка Шепелева. Среди них выделялся своей громадной рыжей головой Кондратий Песковский — удрал-таки в Коломенское.

Боярин бесстрашно остановился перед толпой, развел короткие руки.

— Люди московские, ай случилось что?

Мартьян Жедринский, нехорошо усмехаясь, сказал:

— Ты, боярин, дурнем не прикидывайся.

Стрешнев сжал зубы, глаза беспокойно обегали толпу. Он и сам понимал, что задал дурацкий вопрос. Опустив руки, он уставился в рябоватое лицо Жедринского.

— К государю челом бить? Нет здесь государя. Уехал…

— Брешешь, боярин! — выкрикнул Нагаев. — Сей же час доложи царю, что московский люд желает с ним побеседовать.

Стрешнев отпрянул в сторону.

— Эй, стрельцы, ко мне!

— Я тебе покажу стрельцов! — из толпы вывернулся Лунка и с клевцом в руках бросился к боярину.

Стрешнев и урядники, толкая друг друга, кинулись в ворота, заперлись. В это время раздался крик:

— Государь тут, обедню стоит в Вознесенской!

Народ хлынул к церкви Вознесенья. Обступили храм, лезли на крыльцо, карабкались по карнизам. Егорка протиснулся по лестничным переломам в первые ряды. Охрана, состоящая из десятка стрельцов, была смята, народ подступил к притвору. В густом полумраке церкви были видны лишь переливающиеся тусклой позолотой и серебром боярские и церковные одежды, поблескивали золотые росписи на стенах, лепные украшения царских врат, древний иконостас, паникадило.

Некоторое время горожане и бояре молча смотрели друг на друга.

Но вот золотисто-парчовый рой расступился, и перед Егоркой появился человек в богатой одежде. И хотя Егорка не мог разглядеть как следует его лица, он сообразил, что это — сам царь. Государь сделал еще шаг, и солдат увидел бледное лицо, на котором посвечивали бисеринки пота, вздрагивали тяжелые веки. Глаза Алексея Михайловича пробегали по лицам мужиков, но ни на ком не останавливались.

— Государь, — раздался голос Жедринского, — народ московский требует предстать перед ним.

Всколыхнулась парча на царской груди, вспыхнули лалы[142]. На мгновение загорелись гневом царские очи, но сразу же ласковая улыбка зазмеилась на тонких губах.

— Ступайте на двор, — тихо проговорил он, — я следом.

Народ попятился от дверей. За спиной государя торопливо зашептал тесть, Илья Данилович Милославский:

— Алеша, милый, не ходи туда! Ох, не ходи… Разорвут!

Царь, не оборачиваясь и продолжая улыбаться, зло оборвал тестюшку:

— Молчи! Наворотил дел — сам нынче берегись. Слышишь, о чем чернь вопит? Головы твоей требует! Скажи Ртищеву, Хитрово Богдану, родне своей пущай прячутся у царицы, у царевен, хоть у черта, прости господи, но сидят тихо. Сам пасись пуще всего. Поймают — убьют… Ты тут, Собакин?

— Тут, государь, — по-змеиному гибкий узколицый стольник, словно крадучись, приблизился к царю.

— Что есть духу скачи незаметно в Москву, собери стрельцов, всех собери — и сюда!

Илья Данилович схватил было зятя за рукав, чтобы остановить, но царь вырвался и не спеша стал спускаться с крыльца.

Остановившись на нижней паперти, царь глянул вокруг себя, и сердце у него задрожало, ноги стали ватными. Всюду, куда ни падал его взор, видел он свирепые разгоряченные лица и тысячи глаз, горящих страшным огнем. Он отшатнулся, но остался на месте, понял, что стоит ему сейчас повернуться спиной, как его убьют. Для этих людей нет сейчас ничего святого, и царь им не царь — одна видимость. Он снова выдавил слабую улыбку, всем своим видом постарался выразить добросердечие и кротость. Чему-чему, а этому он выучился за семнадцать лет царствования.

Видя, что Жедринский медлит, Лучка Жидкий выдернул у него из-за пазухи подметное письмо, положил в шапку и с поклоном подал государю. Безотчетным движением царь принял бумагу, а Жедринский сказал:

— Государь, весь мир требует, чтоб ты это письмо вслух прочитал и велел тотчас изменников, виновных в чеканке медных денег, пред собой поставить.

Стоявший рядом Егорка заметил, как мелко дрожали пухлые, с веснушками царские пальцы, и вдруг до него дошло: «А ведь он нас боится, государь-то!.. То-то! С народом не шути!» И он смело глянул в глаза Алексея Михайловича.

Мысли у царя путались. Он продолжал улыбаться и к ужасу своему понимал, что выглядит дурак дураком. Шум в толпе усиливался.

— Выдай нам Ртищева!

— Милославских подай, кровопивцев, мы им суд учиним!

— Эй, государь, решай поскорее, некогда нам!

— Изменникам — смерть!

Царь словно очнулся от тяжелого сна, стал тихо говорить:

— Идите с миром домой, люди московские. Верьте моему слову: разберусь. Ступайте по домам. Просьбишки ваши сполню. Возвернусь в Москву — суд учиню…

— Не желаем в Москву!

— Деньги медные отмени, через них с голоду пухнем!

— Отмени, государь, помилуй!

— Пятинную деньгу не вели брать!

— Житья от купцов не стало, разорили, окаянные!

Толпа напирала. Передние ряды едва сдерживали хлынувшую к паперти массу народа.

— Разберусь, во всем разберусь, — бормотал царь, прижимая к жирной груди короткопалую ладонь, — слово даю государево.

Егорка ухватил царя за дутую золотую пуговицу:

— Эх, государь, чему верить-то? Нам, солдатам, и вовсе невмоготу стало, ни тебе пожрать, ни попить. Купчишки, целовальники медных денег против твоего указу не берут. Чему верить?

Вперед вытолкнули купца с разбитым лицом.

— Покайся перед государем в воровстве, гнида! — Лунка пригнул купца к царским ногам. — Кайся, вор!

— Не виновен я, невиноватый! — визжал купец. Его оттащили в сторону, замелькали кулаки. Царя оттолкнули, и золотая пуговица осталась в кулаке у Егорки. «Счастье принесет», — подумал про нее солдат и опустил пуговицу за голенище.

— Берегись! — раздались зычные оклики.

Рассекая толпу, отряд стрельцов подводил к царю оседланного, под дорогим арчаком[143] коня. Алексей Михайлович, увидев его, взбодрился.

— Верьте мне, миряне, слово сдержу! — выкрикнул он.

— А чтоб слово было крепко, давай ударим, — предложил Лунка и протянул ладонь. Ударили по рукам царь и архангельский мужик, сжали друг другу ладони, поглядели в глаза.

«Попадись ты мне, шпынь, — думал царь, глядя в веселое Лункино лицо, не до смеху станет».

«Ох, государь, — думал Лунка, — чую, нет тебе веры ни сегодня, ни завтра. Рука потная, скользкая, точно гадюку держишь».

Толпа одобрительно загудела: всем было видно, как на крыльце мужик с царем об руку бился. Царя подсадили в седло, и он, сопровождаемый стрельцами, шагом двинулся на свой, государев двор. Народ бросился следом.

— Государь, милости просим, не дай загинуть!

— Детишек спаси от смерти голодной!..

Захлопнулись ворота, тяжелые, железные, с облупившейся краской. Мрачные грозовые тучи надвигались со стороны Москвы. С высоты Коломенского холма многие увидели, как вспыхнула синим огнем шапка Ивана Великого и погасла. Пророкотал далекий гром…

С уходом царя в толпе начался разлад.

Вездесущий Егорка торопливо выкладывал приятелям новости:

— Ногаев, Жедринский и Жидкий, а с ними еще многие люди порешили уходить на Москву. Прошел слух, будто кто-то видел, как ускакал из усадьбы стольник Собакин. Не иначе как за подмогой.

Лунка, выслушав, сплюнул:

— Нам уходить рано. Дождемся, как царь поедет. Следом пойдем.

Провка Силантьев снял железную шапку, почесал в затылке:

— Не мешало бы от греха…

— Вечно ты сумлеваешься, — накинулся на него Фомка, — царь с Лункой об руку бился. Это знаешь… Царево слово.

Лунка угрюмо глядел на запертые ворота, думал о своем.

Поигрывая чеканом[144], к ним подошел знакомый рейтар из полка Тарбеева галичанин Федор Поливкин, красивый чернявый парень с белозубой улыбкой.

— Что носы повесили, датошные?

— А ты чему радуешься?

— Чую, быть потехе. — Поливкин взмахнул чеканом.

— Никак драться собрался… Вечно они так, рейтары-то, им бы лишь рожу бить, неважно за что, за царя, за бабу ли…

— А вам только водку жрать, кисла шерсть.

Взвизгнули ворота, отворились. Показались несколько всадников. Впереди опять боярин Стрешнев, но уже в кольчуге, при сабле. Сзади тряслись в седлал урядники полка Аггея Шепелева.

— Глянь, братцы, снова Стрешнев пожаловал!

— И Песковский Кондратий… У-у, рожа поганая!

— Их-то нам и надобно!

Чалый конь с золотистым хвостом и гривой приседал под боярином, косил на людей глазом, испуганно всхрапывал. Стрешнев приподнялся в стременах, надсаживаясь, заорал:

— Эй, гилевщики, государь велел вам разойтись! Ступайте по домам!

— Во-она, государь велел…

— Хватай его, гадину!

— Он тоже в письме помянут, смерть ему!

— Это не тот, другой…[145]

— А нам все одно, коли боярин. Берите Стрешнева!

Конь Стрешнева взвился на дыбы, сверкнули подковы. Толпа отхлынула. Стрешнев, бледнея, припал к лошадиной шее, с силой вытянул по крупу нагайкой. Выдирая комья земли с травой, конь круто развернулся и исчез в воротах. Урядники тоже пытались скрыться за спасительным железом ворот, но лошади слушались худо. Люди окружили их, стали теснить к реке.

— В воду их, аспидов!

— Топи-и-и!

Брызги, ржание, дикие вопли, матерщина… Песковский, захлебываясь, выпутал ногу из стремени, вскочил. Вода ему была по пояс. Не успел разглядеть налетевшего на него человека, как получил сокрушительный удар по лбу… Повезло Кондратию с черепом — хоть и маленький лоб, да кость бычья. Упал, снова поднялся и, превозмогая тяжесть намокшей одежды, часто окуная рассеченное лицо в воду, поплыл на другую сторону реки.

3

— Ушел гад, — произнес Егорка, глядя, как рыжая голова Песковского красным поплавком уплывает все дальше к другому берегу.

— Ништо, попадется еще. Жалко, мало я ему треснул. — Лунка уселся на траву, стащил сапоги и вылил из них воду. — Что же теперь делать будем? Царь-государь в тереме заперся, бояре-изменники бог весть где обретаются…

Приятели молчали. Провка Силантьев хмурил брови, грыз былиночку. Запал у него пропал, и больше всего хотелось ему сейчас пожрать. Фомка задумчиво плевал в воду, а Егорка мучился в мокрых сапогах — снимать боялся: увидят царскую пуговицу, привяжутся, откуда да зачем.

Народ на берегу волновался, но уже по одному и группками люди стали уходить от дворца.

Фомка кончил плевать, потянулся и, словно собираясь улететь, взмахнул длинными руками.

— Эх, товарыщи, докричались мы дальше некуда. Смекаю, и в самом деле по домам надо. Ничего путного не добились, поозоровали только…

— Как же так, — встрепенулся Егорка, — почто уходить? Нет, братцы, не тоже этак-то. Пущай хотя бы жалованье серебром дадут.

Лунка насмешливо глянул на него.

— Это кто же такой жалованье тебе даст, уж не царь ли?

Рябоватое Егоркино лицо порозовело.

— Эх ты, красна девица! — Лунка вскочил, притопнул каблуками. — Так он и вывалил тебе свою казну. Вот это видел? — показал Егорке кукиш. — Того и гляди стрельцов сюда пригонят, а уж они-то с нашим братом солдатом шутковать не станут.

— Стрельцы? — недоверчиво спросил Фомка. — Так ведь и они — мужики.

— Мужики, да не нам ровня. Какие такие у тебя есть животы[146]? Порты, да рубаха, да крест нательный. А у стрельца — хозяйство. За него он любому голову отвернет. Тронет боярин стрельца, он и на боярина с бердышем полезет. Одарит его боярин рублем, он за этот рубль кого хошь удавит.

— За рубль-то, пожалуй, и я подерусь, — сказал Фомка.

— Рубль рублю рознь. Мне он нужен, чтобы с голоду не подохнуть.

— У нас на Севере стрельцы худо живут, — проговорил Провка, перебиваются.

Напомнил Провка про родную сторонку, и замолчали солдаты, думая каждый о своем горе, оставленном далеко за сотни верст от Коломенского…

Егорка вдруг стукнул себя по лбу.

— Задумка есть. Надо стрельцов, что в Москве остались, подговорить сообща стоять. Обсказать им, так, мол, и так, мы супротив вас, стрельцы московские, ничего худого не держим, только помогите с боярами управиться или уж совсем ни во что не встревайте…

— То верно, — медленно проговорил Провка, — им бояре тож опостылели. Потолковать стоит со стрельцами.

— А иноземцев забыли, — сказал Фомка, — Патрик Гордон[147] недавно тут вертелся, ускакал, видать, за своими немцами.

— Соединимся со стрельцами — с иноземцами управимся, — убежденно произнес Егорка.

Лунка, слушая их, крутил головой, наконец плюнул с досады.

— Эк вас разобрало! Ничего у вас не выйдет. Ну, да как хотите.

И пошли Егорка Поздняков с Провкой Силантьевым к Москве, не оглядываясь. А стоило бы оглянуться, еще раз посмотреть на своих однополчан, ибо со многими из них не суждено было им встретиться на этом свете.

Чтобы сократить путь, двинулись они буераками да оврагами и не видели, как пропылила к Коломенскому телега с захваченным восставшими сыном Василия Шорина, как бросились за ней следом возвращающиеся в Москву люди, как снова подступил народ к дворцовым стенам, вновь требуя выдачи ненавистных бояр. Не видели этого Егорка с Провкой. А очень скоро, когда продрались они сквозь кустарник, в грудь им уперлись острия стрелецких бердышей.

Егорка отшатнулся, но его ухватили за руки. На Провке тоже висели двое в белых полтевских кафтанах.

— Что вы, робята! — взмолился Провка. — За татей пас посчитали? Заплутали мы, отпустите Христа ради.

Стрельцов было десятеро, и не могли знать Егорка с Провкой, что нарвались они на головной дозор, который шел впереди спешащего на помощь царю большого стрелецкого отряда из Москвы.

— Да это солдаты, — сказал один из стрельцов, сухой плечистый старик с длинной редкой бородой, — я знаю, они в Кожевниках стоят. Пущай себе идут.

— Ишь ты, солдаты, — скороговоркой заговорил другой, низкорослый, губастый, — отколь видно, на лбу, что ль, написано? Может, они гилевщики, что государя убить хотели на Коломенском! Ишь ты, отпустить… Пустим, а что тогда?

Пока стрельцы препирались, на бугор взбежал темнолицый десятник, осмотрелся, махнул рукой. Скоро послышался звяк железа, топот сотен каблуков, и один за другим стали появляться стрелецкие отряды (в белых кафтанах — приказа Ивана Полтева, в клюквенных- Артамона Матвеева, в голубых — Аврама Лопухина) в полном вооружении — словно на войну.

«Вот и договорись тут», — подумал Егорка и, переглянувшись с Провкой, тихонько вздохнул.

Старик стрелец побрел к десятнику, стал что-то объяснять, показывая сухим пальцем на солдат. Десятник ругался, тряс кулаком…

Вернувшись, стрелец всадил в землю бердыш, стараясь не глядеть в глаза солдатам, вытащил из-за пазухи кусок веревки.

— Ничего не поделаешь, солдатушки. Велено вести вас связанных в Москву… Эх, пропади все пропадом!..

Егорку с Провкой посадили под замок в глухом подклете какой-то избы неподалеку от Разбойного приказа. Подклет не отапливался ни зимой, ни летом, было в нем сыро и холодно даже в жаркие дни, стены были покрыты вонючей плесенью, и приятели поняли, что изба не жилая, — какой добрый хозяин станет гноить дом за здорово живешь. Единственное волоковое окошко, похожее на дыру, пропускало скудный свет. А когда глаза привыкли к темноте, увидели солдаты вбитые в стены толстые ерши и на них в кольцах ржавые цепи…

Вдвоем оставались недолго. К вечеру с ними сидели уже десятка три человек. Те, кого приводили, торопились рассказать о том, что случилось в Коломенском.

— …Сына-то Шорина на улице в Москве спымали да к царю повезли. А он уж переоделся в крестьянское, лыжи навострил в Польшу, ну его и цоп!..

— …Народ, который в Москву вертался, назад побег, в Коломенское. Шоринского сынка перед государем поставили, и тот признался, что батько его за рубеж утек[148]. Ух, и закипел мир. Охрана, челядь дворцовая попрятались кто куда. Начали было бояр искать, да, откуда ни возьмись, — стрельцы: полтевцы, лопухинцы, матвеевцы — злые, как черти, ох, батюшки, вспомянешь мороз по коже. Вместо бояр, они по нам вдарили…

— …Братцы, народу погубили в Коломенском тыщи: кому руки отсекли, кому головы, а кого в Москва-реке утопили. Ни один живым не ушел!

— А ты как здесь оказался?

— Я плавать умею, меня не утопишь.

— Стало быть, не всех же потопили.

— Может, и не всех, однако много…

Егорка тронул за плечо приятеля:

— Как мыслишь, живы Лунка с Фомкой?

Провка ничего не ответил. С той минуты, как взяли их стрельцы, Провка двух слов не сказал, совсем духом упал солдат. Егорка обиженно замолчал.

К ночи в подклет впихнули рослого человека. Он вырывался, ругал стрельцов матерно, но кто-то из караульных ударил его тупым концом бердыша, и он кулем повалился на землю.

— Никак, Федька Поливкин, — сказал Егорка, вглядываясь в лицо лежащего. — Помоги, Провка.

Вдвоем оттащили рейтара к стене; он охал, одежда была на нем разодрана, один глаз подбит, но солдат узнал их, улыбнулся, показывая полый, без единого переднего зуба рот.

— А-а, трескоеды, и вы тута… Вот как меня! Был рейтар, а стал калекой. По печенкам били, сволочи…

— Не ведаешь, как там наши, Лунка да Фомка? — допытывался Егорка.

— Не-е-е, не видал. Там такое творилось… Мужичье бестолковое. Резали их, как баранов…

Ночь была тревожной, где-то до зари стучали топоры.

Егорка вслушивался в этот стук и недоумевал: кому понадобилось строить в ночной темноте? Спать не хотелось.

Он тихонько стащил сапог, размотал портянку и нащупал царскую пуговку. Вот она, круглая, с выпуклыми полосками. Осторожно завернув пуговку в угол портянки, Егорка натянул сапог, прислонился к сырой стене… В полку сейчас дрыхнут, гороховой каши наелись и дрыхнут. Проглотив слюну, он стал думать о другом. Завтра их выпустят: зачем столько народу держать в тюрьме — обуза да и только. В роте им, конечно, достанется. Капитан Панфилов разгорячится, велит дать батогов, а сам уйдет со двора и сержантов с собой уведет. Солдаты же, свои ребята, постучат для порядка по свернутой овчине, на том и кончится наказание. Скорей бы уж утро да в роту, кваску испить, закусить хлебушком… Опять еда на ум пришла. Надо спать, хоть немного, да подремать, чтоб о жратве не думать… Топоры проклятые стучат — провалиться им, плотникам полуночным!..

Однако утром их не отпустили. Приходили караульные стрельцы, недобрые, угрюмые, выводили из подклета мужиков по одному, по два, пихали в спину бердышами, прикладами пищалей — так на волю не выпускают. Федьку Поливкина под руки выволокли — сам идти не мог. Сгорбленный старик, караульный при дверях, печально покачал ему вслед головой:

— Отгулял детинушка…

— Что ты говоришь, дедко? — забеспокоился Егорка. — Куда же его теперь?

Старик посмотрел на солдата слезящимися глазами.

— Эх, парень, много за ночь виселиц да плах понастроили. Мно-ого…

Так вот почему стучали всю ночь топоры! Стало быть, царь-государь разобрался, как обещал, да только с другого конца.

Старик запер двери снаружи, но Егорка, приложившись к щели, спросил:

— Дедушка, а дедушка!

— Что тебе, сынок?

— Неужто в самом деле?.. — голос у Егорки сорвался.

— Да уж так оно. Вешают вашего брата, головы рубят. Мартьяна Жедринского да Мишку Бардакова, который сына Шорина в Коломенское привез, удавили, словно собак. Куземку Нагаева, стрельца, да Лучку Жидкого сказнили, да еще многих других. По Москве кровища хлещет, удавленники болтаются… Страшно жить стало, сынок…

— А Поливкина как?

Но стрелец уже отошел от двери, потому что на дворе раздался злобный окрик:

— Эй, караульный, ты о чем там шепчешься? Вот я ужо!..

Провка обхватил голову ладонями, закачался из стороны в сторону, замычал, вдруг вскочил, бросился к окошку, надрывая горло, закричал:

— Отпустите нас! Не виноватые мы! Не виноватые!

Егорка оттащил его от окна, и Провка, бородатый мужик, расплакался, уткнувшись лицом в трухлявую солому.

— Да полно тебе, авось обойдется. Да, конечно же, обойдется, — Егорка неумело, как мог, утешал товарища…

К вечеру их вывели из подклета и провели в низкую, сложенную из толстенных бревен избу. Пройдя несколько ступенек вниз, они очутились в просторном помещении с закопченным потолком. Пол и стены в одном углу были сплошь в каких-то темных пятнах. Там горел очаг, освещая мрачную горницу трепещущим багровым светом, из очага торчали железные пруты, над огнем на крюке висел большой котел с кипящим маслом. С потолка свисала толстая веревка с петлей, под ней лежало бревно обхватом в аршин, обвязанное ремнями. Рядом на лавке валялись клещи, кнуты, ремни… Солдаты в страхе перекрестились, ибо сразу же сообразили, что попали в пытошную: отсюда, говорят, если и выйдешь живым, то на всю жизнь — калекой.

В глубине избы за длинным столом грузно опирался на локти думный дворянин, за высоким воротником и низко опущенной на глаза шапкой не разглядеть лица. В сторонке на маленькой скамье пристроился молодой подьячий, на колене чистый столбец бумаги, за ухом перья. А у самого входа сидел капитан Онисим Панфилов, поставив меж ног тяжелый палаш.

Солдат подтолкнули в спину, поставили лицом к дворянину. Тот долго молчал, исподлобья разглядывая узников.

— Кто? — наконец спросил он глухо.

Егорка собрался с духом, превозмог страх:

— Солдаты полка Аггея Шепелева, — громко и отчетливо произнес он.

— Твои? — обратился дворянин к Панфилову.

Капитан нехотя поднялся, подошел к узникам, пристально поглядел на них.

— Мои, Иван Офонасьевич, копейщики это — Егорка Поздняков да Провка Силантьев.

— Который Егорка?

Капитан ткнул пальцем, отошел, снова сел у дверей.

— Отвечай, образина, что делал в Коломенском?

Егорка тряхнул кудрями.

— Ничего не делал. Как пришел, так и ушел с ним, с Провкой. Нас стрельцы по дороге домой взяли.

Подьячий, склонившись, строчил пером по бумаге, перо поскрипывало, потрескивали в очаге поленья.

— Думаешь, поверю?

— Воля твоя, думный…

— Моя, то верно, — дворянин поднял голову, и Егорка узнал в нем Прончищева.

«Теперь пропадем, — с тоской подумал он, — этот из нас душу вынет».

— Коська! — позвал Прончищев.

Из темного угла появился медвежьего вида, в рубахе до колен, лысый, с растрепанной бородой заплечных дел мастер, глаза под низким лбом были тусклы, как у покойника. Солдаты глядели на него как завороженные, тесно прижавшись друг к другу плечами.

— Иван Офонасьевич, дозволь слово молвить, — раздался голос Панфилова.

Прончищев запыхтел, потом высморкался на сторону, подумав, кивнул головой.

— Молви.

— Это добрые солдаты, право дело. Знаю их давно. Надежные. Так мыслю по глупости ушли в Коломенское.

— По глупости, — пробурчал Прончищев, — вот за ту глупость и ответ держать станут.

— Истинный Христос, то добрые солдаты, право дело.

— Добрые! — вскричал дворянин и с силой ударил по столу. — Государя чуть до смерти не убили. А кто из них царя за грудки брал, кто об руку с ним бился? Они мне все скажут!

«Кончено, — мелькнуло в голове у Егорки, — разденут — пуговицу найдут, тут мне и смерть…»

— Не веришь ты мне, Иван Офонасьевич, — с досадой сказал Панфилов, — а надо бы поверить-то. Я слуга великого государя верный.

— Песковского, прапорщика, небось не выгораживал, когда его под батоги послали.

— Я и этих не выгораживаю. Знаю — не виновны. А Песковский невесть зачем в Коломенское подался, приказ полковника не выполнил, солдат бросил. А я роту собирал, в Москве держал, чтоб не встревали.

— А этих?

— Эти… Эти были посланы к сторожеставцу, да толпа их силой захватила, право дело. Силой-то даже купцов вели, лучших посадских людей.

Опять замолчал надолго Прончищев, спрятав лицо в воротник.

Коська тем временем, не торопясь, обтирал ветошью кнут, гладил рубцеватые грани.

— Будь по-твоему, капитан, — промолвил наконец Прончищев. — Пиши, подьячий: царским указом обоих в ссылку, в Астрахань. Коська, в кайдалы их! Да попятнать не забудь.

Железные обручи обхватили запястья и лодыжки. Несколькими ударами Коська расклепал кандалы кусками железа. Потом сгреб Егорку за волосы, пригнул голову к огню. Выхватив из очага железный прут, раскаленным концом прижал к левой щеке парня. Егорка дико закричал, забился, упал, звеня кандалами…

Навек осталась на левой скуле холмогорского парня багровая буква «Б», чтобы все видели и знали: перед ними бунтовщик, вор, осмелившийся поднять руку на государя, на боярство.

Глава вторая

1

Серое мглистое утро. Моросит нудный дождь. Зябко и сыро. По берегам озера чернеет оголенный лес. Осень, глубокая осень засиделась на Соловках. Вот уж и Покров прошел, а снега нет и в помине. Тихо кругом, только звенят по канавкам вдоль стен ветхой избы падающие с кровли увесистые капли.

Показалась узконосая лодка. Два человека в черных от дождя полушубках качались в ней взад-вперед, закидывая высоко, по-бабьи, длинные весла.

Поп Леонтий углядел через мутное окошко приближающуюся лодку, накинул на плечи дерюжку, распахнул скособоченную дверь. Сырость ударила в нос, и поп Леонтий, сморщившись, чихнул — прыснул по-кошачьи — и тут же осенил себя крестом, пробормотав скороговоркой:

— Ангел Христов, хранитель мой святой, покровитель души и тела моего, прости мне все, в чем согрешил я в прошедшую ночь…

Поплелся встречать рыбаков. Скользя подошвами сапог по мокрой жухлой траве, бочком спустился к воде, присел на корточки. Вода в озере темная от ила, у самого берега дна не видать. Отец Леонтий зачерпнул пригоршню, оплеснул лицо, утерся полой подрясника.

Лодка с ходу выехала на берег. Придерживая нос лодки и часто мигая припухшими глазами, поп Леонтий спросил дребезжащим голосом:

— С уловом али как?

— Есть кое-что, — ответил один из приехавших, крутогрудый и рыжебородый мужик, — какая уж сейчас рыба, да и погода — не приведи бог.

— А ты, Сидор, не возропщи, не возропщи на погодку-то, ибо так господу угодно, — наставительно сказал поп Леонтий и обратился к другому мужику в лодке: — Игнашка, тащи-ко рыбку.

Небольшого роста Игнашка-пономарь с серыми, как пенька, редкими волосами, которые сосульками свисали из-под скуфьи, подхватил корзину с трепещущим рыбьим серебром и враскорячку стал подниматься к избе. Сидор Хломыга остался в лодке. Ежась от сырого холода, он неторопливо перебирал снасти.

— На печку не клади снасти-то, погубишь, на чердак неси, там проветрит, — сказал поп Леонтий и поспешил в избу.

— Знаю без тебя, — буркнул Сидор.

С недавних пор расстался он с чеботной палатой и стал служить у старшего священника Леонтия. В нарушение всяких правил поп тайно приплачивал ему денег за службу. Тут-то и сплоховал Сидор Хломыга. Славился он по обители справедливостью и честностью, но зазвенело в мошне серебро, и от прежнего Сидора ничего не осталось. Сделался наушником и за это получал от попа Леонтия еще и еще… А сегодня тайком ловили рыбу в братском озере, грабежом, значит, занимались. Однако Сидор чуял, что не только свежей рыбки захотелось отцу Леонтию, что-то иное замыслил священник…

Поп Леонтий, обогнав Игнашку, первым заскочил в избу, схватил кочергу, разгреб жар в печи.

— Кабы согреться, отец Леонтий, — несмело произнес Игнашка, ставя корзину на лавку.

— Рыбку надо поначалу чистить, потом греться.

— Да ить продрог до костей.

— Сидор тоже озяб, однако дело делает.

Игнашка вздохнул, вытащил из-за голенища ножик.

— Мелковата рыбка попалась. Надо было на другое озеро идтить, где шшуки водятся.

— А куды нам больше-то. И этого не съедим. Наварим, нажарим, напарим, остатнее куды денем?

— Неужто за два дня не осилим?

Поп Леонтий сощурился:

— А кто тебе сказал, что мы тут два дня будем сидеть?

— Дак ить недельная очередь наша послезавтра наступает…

— То моя очередь, а твоя завтра. Служить станешь не со мной.

Игнашка-пономарь, одурело глядя на священника, почесал щеку, переступил хлюпающими сапогами.

— Чтой-то я не уразумею…

— Уразумеешь. Ты у меня понятливый.

Игнашка расплылся в дурацкой ухмылке до ушей, унес корзину на порог, заскрипел ножом по чешуе.

От горшка с ухой, от противней с жарким потек по избе вкусный запах. Все трое потянулись к столу. Поп Леонтий возвел очи горе, наскоро прочитал молитву, благословил трапезу. Уселись. Игнашка с Сидором нажимали на пиво, поп Леонтий цедил квасок, заедал жареной рыбкой, шумно обсасывая косточки…

Игнашку все мучило, почему священнику вздумалось отсылать его служить кому-то. Однако помалкивал, знал, что, только начни спрашивать, старик взбеленится, отругает, еще и плетью может огреть. А плетка у отца Леонтия крученая и всегда при себе.

Поп Леонтий расчесал бороду, выгреб рыбьи кости.

— А ну-ка, чада мои, поведайте, кто из священнослужителей ныне у архимандрита в чести.

Игнашка еще рот раскрывал, а Сидор уже:

— Окромя Геронтия, быть некому. Даже тебе, отец Леонтий.

У попа сделалось скорбное лицо.

— Ох, верно баишь, Сидор. Хучь я и духовный отец архимандрита, а не мне почет. Истину баишь, сын мой. Бывало, при отце Илье, царство ему небесное, жили припеваючи. Строг был Илья, непереносен порой, да нас, стариков, жаловал. Теперя же младые иноки в чести, безнравственные бражники. Старую веру забывают, того и гляди станут служить по новым служебникам. А надоумливает на это архимандрита черный поп Геронтий.

— Полно, так ли уж? — усомнился Сидор.

Поп Леонтий недовольно сверкнул глазками.

— Ведаю доподлинно, потому как яз есмь духовный отец владыки. Возвысился Геронтий над всеми нами. А кто он был до пострига? Обыкновенный подьячий чебоксарский. Сидючи в приказах да в губных избах, учился лукавству. Заносится златоуст своей грамотностью, тщится нашего брата за пояс заткнуть, в уставщики попал. Ты говоришь — «полно»! Вот погодите, возьмет он весь монастырь за глотку, наплачетесь, обратит он вас в никонианскую веру…

Игнашка переводил выпученные глаза с отца Леонтия на Сидора, его так и подмывало сказать свое. Наконец не выдержал:

— Надо с Геронтия спесь сбить!

— Молчи! — цыкнул на него поп Леонтий — Молчи! Ты меня слушай, а сам нишкни.

Игнашка захлопнул рот, вобрал голову в плечи.

— Так-то лучше, — сказал отец Леонтий, — завтра чуть свет явись пред старцем Савватием, пади в ноги и проси слезно: служить-де у отца Левонтия боле невмоготу, замучил вовсе. Клепай на меня. Да с умом клепай-то. Чуешь? Языка особо не распускай. Проси, моли келаря, пущай сам али другой властью поставит тебя на службу к Геронтию.

Игнашка в волнении опорожнил ковшик пива, обалдело заявил:

— Ну уж дудки! Чего я у Геронтия не видал?

Поп Леонтий удрученно покачал головой.

— Дал бог помощничка…

— Да я…

— Молчи, дурак! Так надо.

— Дак ить я…

— Плеть возьму, Игнашка, коли еще какую дурь ляпнешь!

Пономарь присмирел.

— То-то. Уйдешь к Геронтию, станешь служить ему честно. Прикинься овцой, исполняй все, что укажет, добейся милости. А меня избегай.

Игнашка хлопал белесыми ресницами, поп Леонтий продолжал, жмуря глазки:

— Но помни, ежели меня слушать не станешь, быть тебе биту. Все, что от тебя потребуется, через Сидора передам. Уразумел?.. А ты, Сидор, веди речи меж мирянами по-тонку, намекай, что, мол, Геронтий хочет служить по-новому, случая ждет, надо следить за ним позорче.

Сидор покачал головой.

— Многим люб Геронтий, потому не станут меня слушать.

— Надо, чтобы слушали. Вода и камень точит. Зарони искру сомнения в людях, и она даст плоды скорые. С одним тайком поделишься, с другим, с третьим — глядишь, люди призадумаются, а там и сами начнут твои басни перепевать. Нет ничего проще, как испачкать человека, — попробуй-ка потом, отмойся…

«Ох и стерва старикашка! — думал Хломыга, слушая попа. — Черт меня дернул связаться с ним. Улестил, деньги давал. Из-за них, из-за денег окаянных, теперь вот пляши под его дудку, черни людей. Ох, закрутила меня судьбина, дальше некуда».

— …И вот еще что, — журчал поп Леонтий. — За Никанором присмотреть не мешало бы — больно уж тихо живет бывший царский духовник, незазорно, мне такие тихие не по душе.

— Отец Никанор — старец благочестивый, содержит себя в большой строгости, — проговорил Хломыга, — но, коли уж тебе свербит, последить можно. Есть у меня на примете один человек, да за здорово живешь палец о палец не ударит.

— А ты посули, посули. Очень мне хочется знать, что у отца Никанора на уме.

— Посулить-то можно… — Сидор почесал в затылке, сощурился насмешливо: — Самого-то тебя небось отец Никанор к себе не допущает?

— «Не допущает, не допущает», — забрюзжал поп Леонтий. — Твое какое дело? Ладно уж, за мной не пропадет. Расстарайся, Сидореюшко. А что с Геронтием делать, я знак подам.

2

Сразу после смерти архимандрита Ильи стал отец Никанор докучать государю просьбами, дабы отпустил Алексей Михайлович его, старого, на покой в родную соловецкую землю, и в конце концов добился своего. Царь милостиво разрешил своему духовнику ехать на вечное жительство в древнюю обитель, и Никанор, теперь уже бывший саввинский архимандрит, в сопровождении верного Фатейки Петрова подался в полуночную сторону, где за поморскими лесами и болотами, за кипенью сулоев — водоворотов Онежской губы — ждала его беспокойная и странная жизнь.

Сошедши на святую землю Зосимы и Савватия, Никанор распростерся на ней ниц и поцеловал ее. Он не стал ликоваться с ней по-монашески, а благоговейно поцеловал, как сын целует свою мать. Теперь можно было обо всем неспешно подумать, рассудить и взвесить.

Уже в первые месяцы Никанор узнал, что назначение Варфоломея в обители встретили по-разному. Одни вздохнули, освободившись от тирании Ильи и ожидая установления строгих, но справедливых порядков, другие восприняли это как оскорбление их собственного достоинства, а среди третьих обнаружились великое шатание и разброд, и они готовы были поддержать того, кто окажется сильнее…

Шли годы. Черный собор обновился. В усолья, на промыслы и подворья назначались новые приказчики, любимцы архимандрита, и оттого число недовольных новым настоятелем росло.

Никанор притаился, выжидая. Он умел ждать. Слишком велика была цель заполучить сан соловецкого архимандрита, чтобы делать поспешные, опрометчивые шаги.

«По образу черный собор с Варфоломеем во главе — это сборище зеленых, неотесанных горлопанов, опьяневших от власти, которая свалилась на них, как манна с неба, а по сути он — гниющая сердцевина еще здорового внешне дерева, — рассуждал про себя Никанор, неторопливо прогуливаясь по узкой снежной тропинке. — Не узнать монастыря. Настоятель проводит время в пьянстве, в разгуле, с безнравственными собутыльниками разъезжает по вотчине, посулы и поминки берет, казну пустошит… Ладно. Все это мне на руку, ибо всякая смута, всякое недовольство размывает почву под Варфоломеем. Переспеет яблочко — свалится, а я тут как тут…»

— Подай, святой отец, на пропитание, — внезапно раздался за спиной простуженный голос.

Через сугроб, протягивая грязную ладонь, пробирался юродивый. Сквозь лохмотья синело немытое костлявое тело в рубцах и язвах, за спутанными серыми волосами не было видно лица, лишь глаза горели, как у дикого зверя.

— Здравствуй, Федот, святая душа. Давно ль с Москвы? — тихо молвил Никанор, невольно вздрагивая от омерзения.

— Не здесь, владыка, не здесь, — юродивый быстро оглянулся и торопливо шепнул: — Письмо тебе принес от отца Аввакума.

— Чего же ты боишься? Протопоп Аввакум нынче по всей Москве в чести[149], а ты словно о разбойнике шепчешься.

— Эх, отец Никанор, был он в Москве, а ноне в другом месте обретается. Сызнова сослали отца нашего, благодетеля, на сей раз в края холодные и темные, в Мезень дикую.

Отец Никанор прикусил губу. Недолго тешился свободой любезный друг Аввакум. Стало быть, снова началось на Москве лихо.

— Ступай за мной в келью, — сказал он юродивому и скорым шагом направился к Святым воротам…

Оставшись один, отец Никанор осторожно развернул послание, стряхнул в огонь вшей, прятавшихся в складках бумаги, водрузил на нос очки и углубился в чтение. Потрескивали угольки в печи, за стеной слышались мягкие шаги Фатейки Петрова, тикали часы в футляре, похожем на гагачье яйцо. Несколько раз в келью заходил Фатейка, зажег свечу, спрашивал, не надо ли чего, но отец Никанор не слышал его, не отвечал. В сбитом, путаном слоге, так непохожем на четкий и ясный язык протопопа, нить повествования терялась, рвалась, уступая место негодующим выпадам и страстным проповедям, — видно, ударили Аввакума крепко, — и, лишь в третий раз прочитав письмо, отец Никанор понял смысл Протопоповой просьбы.

«…коли же изволишь ты богу служить, о себе не тужи и за мирскую правду положи душу свою, якоже на Москве супротив опричнины святый Филипп. Против церковного разврату много не рассуждай, иди в огонь. Бог благословит и наше благословение есть с тобою во веки веков. Аминь!..»

— Давно ли, друг мой, призывал ты изменить нравственность, а ныне кроме борьбы выхода не видишь, — прошептал отец Никанор. — Но рано мне идти в огонь. Рано.

Снова вошел Фатейка, неся охапку дров, бросил их перед топкой Отец Никанор вздрогнул.

— Напугал, бес! Потише не можешь?

— А я уж подумал, не помер ли у меня хозяин. — Фатейка опустился на колени, полез под кровать, вытащил оттуда мягкие оленьи туфли. — На-ко, надень, застынут ноги-то.

Отец Никанор уложил послание в шкатулку немецкой работы.

— Ты, Фатейка, поди-ка сейчас в кельи да передай дьякону Силе, братьям Корнею и Феоктисту, что после вечерни буду я молиться в приделе Иоанна Предтечи, в соборе…

Это было привилегией, купленной за деньги, — молиться в приделе собора, когда в том станет нужда. Поднимаясь по крутой лестнице, выложенной в толще стены, отец Никанор услышал внизу какой-то шорох. «Крысы», подумал он и продолжал подъем, осторожно нащупывая носками каждую ступень…

В приделе могильная тишина. Чуть теплится огонек в закопченной лампаде, освещая слабым светом лик мученика. Остальные иконы в тени.

Отец Никанор прислонился к косяку решетчатого узкого окна, сильно потер лоб и стал ждать.

Вскоре появились иноки, молча остановились посреди придела. Отец Никанор заговорил, словно продолжая прерванную беседу:

— Протопоп Аввакум пишет: Никону готовят судилище, однако на Москве вновь смутно, поборники истинной веры отринуты от церкви. Еще не забыт медный бунт, и народ обретается в страхе. Знамя же старой веры упало, и некому его подхватить. И я, человек смертный, подобный всем, потомок первозданного земнородного, скорблю о том. Но наступила пора вступить в борьбу соловецкой обители, вспомнить благодатные деяния архимандрита Ильи и завершить славное дело, иначе беззаконие опустошит землю и злодеяние ниспровергнет престолы сильных.

Бледный долгоносый инок с густыми сивыми бровями, нависшими над глазами, как крыша, сказал:

— А разве сейчас монастырь не стоит твердо в старой вере, ужели станем сомневаться в деянии архимандрита Варфоломея и черного собора?

Цепко ощупывая чернеца взглядом, отец Никанор проговорил:

— В том не приходится сомневаться, но запомните мои слова: пройдет совсем немного времени, и Варфоломей отречется от истинной веры и от вас всех. Так-то, брат Феоктист.

— Но это нужно доказать, — упрямо молвил монах.

— Неужели мало того, что Варфоломей был поставлен в архимандриты никонианской духовной властью. Дьякон Сила, не он ли велел тебе служить по новым богослужебным книгам?

— Да, было так, — подтвердил дьякон, — но я того не сделал и назвал его еретиком при всех священнослужителях.

— Вот видишь, Феоктист, — мягко произнес отец Никанор, — зря усомнился ты в моих словах.

— Однако что можем сделать мы одни?

— Верно, — поддержал Феоктиста Корней, — без бельцов, без мирян, без крестьянства вотчинного нам не обойтись.

— Наступает пора будоражить людские умы. Возьмите всеоружие — ревность свою, облачитесь в броню — в правду, возложите на себя шлем нелицеприятный суд, поднимите непобедимый щит — святость, и изострит, как меч, свой строгий гнев господь, и мир ополчится с вами против безумцев.

— Значит, будут жертвы, — произнес Корней.

— Будут, — уверенно сказал отец Никанор.

— И нельзя без них обойтись? — задумчиво проговорил Корней.

— Вспомните, сколь кровавой и жестокой была борьба католиков и гугенотов у франков. А война в Англии? Ведь аглицкие протестанты убили до смерти своего короля Карлуса, потому что тот похотел просить помощи у католиков.

— Если открыто выступить сейчас, — твердо сказал Корней, — то у нас получится то же самое, только головы-то полетят наши.

— У архимандрита много людей, сила окажется на его стороне, — двигая густыми бровями, заявил Феоктист.

Отец Никанор тихо улыбнулся.

— Рано. Рано говорить о том, у кого сил больше. Не время. Наперво не мешайте тем, кто высказывает недовольство настоятелем. Когда охотятся на крупного зверя, вперед выпускают свору собак.

— Это нечестно, — заупрямился Корней, — в открытой борьбе охотник выходит на зверя один с рогатиной.

Отец Никанор укоризненно покачал головой.

— Брат Корней, ах, брат Корней, мне ли не знать твоих тайных помыслов… Ведь тебе скоро предстоит славно потрудиться на благо обители и преумножение ее богатств, а потому не выбирай дорог для достижения цели, ибо все они хороши.

Дьякон Сила, стараясь говорить вполголоса, прохрипел:

— Скоро Варфоломей уезжает в Москву, а я прослышал, что против Геронтия затевается заговор.

— Надо помешать, — решительно заявил Корней.

Отец Никанор пожал плечами.

— Как хотите, дело ваше. Но я не стал бы вмешиваться. До времени должны мы оставаться в тени. Мы поклялись не выдавать наших замыслов ни словом, ни делом.

— Но Терентий нам пригодился бы: весьма грамотный и начитанный муж.

— Ну что же, я не могу благословить на то, чтобы спасать Геронтия, ибо не в состоянии нарушить клятву, но также не в состоянии и наложить запрет. Мы одинаково отвечаем перед богом за свои поступки. Однако мой совет: спасти Геронтия от убийства может лишь один из вас, и ему долгое время придется носить печать никонианина.

Нахмурившись, отец Никанор замолчал. «Как сказал господь, так и я скажу: один из вас предаст меня», — подумал он с горечью.

— Что нам делать дальше, отец Никанор? — спросил Феоктист.

— Я добьюсь, чтобы вас отправили в вотчинные места. Там укрепляйте истинную веру в народе, призывайте людей к мятежу тайно и явно… Тс-с! Тише!.. На лестнице кто-то есть…

В несколько прыжков Корней достиг выхода. В черном провале схода ничего не было видно.

— Огня!

Дьякон Сила выхватил из-за пазухи свечу, запалил от лампады, сунул Корнею. Чернец нырнул в сход и увидел, как у поворота метнулась быстрая тень. «Лазутчик!» — Корней бросился вниз, срываясь с крутых ступенек, и в этот миг за поворотом что-то глухо стукнуло, покатилось, раздался короткий вопль, и вновь наступила тишина.

Сквозняком задувало свечу. В ее колеблющемся свете Корней разглядел на узкой площадке перехода лежащего человека в монашеской одежде: ноги были раскинуты в стороны, голова неестественно повернута лицом к спине.

— Инок Григорий! — прошептал подоспевший Феоктист.

— Варфоломеев собутыльник. Подслушивал нас, — сказал дьякон.

Корней пощупал запястье у Григория — пульса не было. Поднявшись, чернец растерянно оглянулся.

— Шею сломал. Упал и сломал шею. Жаль… Надо убрать.

— Не надо, — остановил его отец Никанор, — обойдется без нас. Идем отсюда и встречаться здесь больше не будем…

3

В ту ночь Корней долго не мог уснуть. Нелепая смерть Григория мало трогала его, ведь могло случиться и так, что завтра пришлось бы им нести ответ. Он размышлял о другом. Перебирая в памяти события последних лет, он к удивлению своему убедился, что ни в чем не успел и ничего не достиг.

После того, как выпустили его из подземной тюрьмы, долгое время жил он затворником, старался избегать людей и усердно читал книги, которые брал у отца Никанора. Много их было у бывшего Саввинского архимандрита — с полтретья ста[150] печатных и рукописных.

Когда Никанор появился в обители, многие стали искать его расположения: что ни говори, влиятельный человек, был духовным отцом у самого царя. Потому старались угодить ему. Отец Никанор ко всем относился ровно и благосклонно, но дружбы ни с кем не водил.

Однажды, уединившись, бродил Корней по берегу бухты Благополучия. Был ветреный осенний день, но в заливе, как всегда, волна была ленивой и тихой и глухо бормотала в прибрежных камнях. Внезапно Корней увидел неподалеку одинокую фигуру. Отец Никанор сидел на большом валуне, наблюдая за стайкой диких уток, плескавшихся на мелководье. Корней хотел было повернуть обратно, чтобы не нарушать покой старца, но тот, заметив чернеца, поманил его к себе.

— Сдается мне, что где-то я уже встречал подобное лицо, — сказал он, пристально вглядываясь в Корнея.

Чернец пожал плечами и счел за лучшее промолчать. Отец Никанор мягко улыбнулся.

— Однако ты не разговорчив, брат. Зовут тебя Корнеем?

— Да, — ответил монах.

— А в миру?

— Зачем тебе это, отец Никанор?

— Хочу знать, какого ты роду-племени.

— Я тутошний, беломорский. Помор.

Отец Никанор с силой провел ладонью по лбу.

— Довелось мне как-то в Звенигороде беседовать с одним молодцом-помором, звали его Бориской. Случаем, не сродственник твой? Уж больно вы схожи, токмо тот помоложе да посветлее.

Корнея охватило волнение: оказывается, Никанору что-то известно про брата! Очевидно, встречались они в том злосчастном году, когда Бориска был послан с челобитной к Никону.

— Где он? — сдавленно спросил монах.

— Ага, — обрадовано сказал отец Никанор, — стало быть, он тебе братом приходится…

— Где он? — переспросил Корней.

— Вот как оно получается, — словно не слыша настойчивых вопросов монаха, тихо проговорил отец Никанор, — старший брат отправляет с младшим челобитную к патриарху. Младший едва не попадает в Земский приказ, но чудом спасается и оказывается с глазу на глаз с саввинским архимандритом…

— Господом богом прошу сказать, где Бориска! — оборвал старца Корней.

— А ты горяч и невоздержан, инок. Горячность твоя — враг твой. Из-за нее и пришлось тебе томиться в тюрьме. Сдерживать надо чувства свои… Где сейчас твой брат, я не знаю, но ежели внял он моим советам, то, наверное, варит соль на солеварнях в Колежме.

— В Колежме… — повторил Корней и вдруг вспомнил: — Да ведь там!..

— Что там? — мягко спросил отец Никанор.

— Нет, ничего, — замялся Корней.

В Колежму был послан приказчиком Феофан, и Корнею вскоре стало известно, что какие-то работники крепко избили Феофана за то, что приставал он к мужней женке. Называли даже имена разбойников — Нил и Бориска — и говорили, что оба скрылись куда-то… Значит, снова затерялись следы братнины, но он жив, слава богу, и, сам того не ведая, посчитался с Феофаном и за него, за Корнея.

— А ведь ты у меня ни разу не был, — заметил отец Никанор, — книги читаешь?

— С превеликой охотой.

— Приходи, у меня их много, — и отец Никанор, спустившись с валуна, неспешно пошел прочь.

После этой встречи Корней часто заходил к Никанору, но от бесед с ним уклонялся, брал книги, возвращал прочитанные и быстро уходил, пока не припер его бывший архимандрит к стене.

— Послушай-ка, брат Корней, — сказал он как-то, — не спеши уходить. Ты уже прочел немало книг, а что уразумел в них?

— Я не хочу ни говорить, ни спорить о вере, — решительно заявил монах.

— Но я как раз и не спрашиваю тебя о том, какой обряд должны предпочесть православные.

— И жизнь и книги говорят об одном, — подумав, молвил Корней, — богу богово, кесарю кесарево, и незачем роптать на судьбу.

— Страшна подземная тюрьма соловецкая, — после некоторого молчания проговорил отец Никанор, — любого сломить может. Одни становятся после нее предателями, другие стараются уйти от суеты мирской, закрыть глаза и заткнуть уши, но мало кого ожесточают ее сырые стены.

Корней угрюмо молчал, но в душе поражался необыкновенной прозорливостью старца.

— Тебе ненавистен архимандрит Варфоломей, — очень тихо сказал отец Никанор и поднял руку, останавливая Корнея. — Ты ненавидишь его за предательство, за то, что он оказался хитрее многих, в том числе и тебя, за то, что он бездарный настоятель, а жестокость и трусость его не знают границ. Ведь так, брат Корней?

— Так, — прошептал, разлепив сухие губы, чернец.

— Не наполняется ли сердце твое страданием, когда ты зришь, сколь много разорения приносит вотчине бездарное правление архимандрита Варфоломея?

— Мне горько это видеть.

— И ты молчишь…

— Молчу, — согласился Корней.

Отец Никанор поднялся с кресла, скрестил на груди руки и зашагал по келье из угла в угол. Внезапно он остановился перед монахом и пристально глянул на него.

— Что б сказал ты, если б узнал, что недалек тот час, когда найдутся люди, способные возглавить братию, потребовать к ответу тирана и изгнать его за монастырскую ограду?

Корней все понял, взгляд его оживился.

— Неужто… Господи, неужто ты, отец Никанор, свершишь это славное деяние? Коли так, тебе не найти более преданного и верного помощника, чем я. Я пойду с тобой до конца и, если понадобится, до дна изопью горькую чашу позора.

— Да будет так! Но скажи мне, что движет твоим желанием: месть Варфоломею, стремление преумножить силу и славу соловецкой обители или обыкновенное корыстолюбие.

— И то, и другое, и третье, — твердо сказал Корней, — я верю в свое предназначение.

Старец приподнял брови.

— Ну что же, — проговорил он медленно, — по крайней мере честно и открыто. Редко приходится слышать столь прямой ответ. В свою очередь, я обещаю сделать для тебя все, что будет в моих силах. А теперь помолимся господу, дабы укрепиться в своих силах и помыслах…

4

Помер старец Гурий, известный своими пророчествами, кои нет-нет да и возвещал миру, и синяками, которыми щедро награждался за чрезмерно длинный и острый язык.

Останки умершего были перенесены в храм Благовещенья, что над Святыми воротами, и туда на заупокойную молитву валом повалили слуги монастырские и трудники. Не только жажда воздать последнюю дань умершему влекла в храм толпы простых людей. По монастырю распространился неизвестно кем пущенный слух, будто службу готовил уставщик Геронтий и, пользуясь отъездом из обители архимандрита, велел править заупокойную литургию по новым служебникам. Потому всяк торопился в церковь, чтобы убедиться в святотатстве и покарать отступника.

Над обителью плыл заунывный погребальный звон, хрипло кричало воронье. Церковь была полна народа. Несмотря на холодный февральский день, в храме от великого стечения людского стало душно и жарко. Стояли плотно, во все глаза следили за каждым жестом священников, вслушиваясь в каждое слово дьякона.

Наконец дьякон Иов, растворя огромный рот, в котором шевелился толстый красный язык, стал читать Евангелие. В толпе ахнули: Евангелие лежало на аналое, не покрытом пеленами, не было и свечи. Но когда дошла очередь до заамвонной молитвы и пономарь со святыней так и не появился из алтаря, стены храма дрогнули от негодующих воплей:

— Никониане проклятые, службу казите!

— Пономаря сюда, Игнашку!

— Дьякон, покажи служебник, по коему службу ведешь.

— Ой, братья, новой служебник-то, но-о-овой!

— Пономаря давай!

Несколько человек из первых рядов, сбив с ног священника, бросились в алтарь и выволокли оттуда Игнашку-пономаря.

— Отвечай, сукин сын, пошто святыню не вынес!

— Где-ка пелены к Евангелию?

Игнашка висел на руках дюжих мужиков, дрожал всем телом, под глазом у него расплывался и рос лиловый синяк, из носу текла сукровица.

— Говори! — гаркнул один из мужиков и треснул пономаря по уху.

— Ни при чём я, братья! — завизжал пономарь. — Так Геронтий велел!

— А-а-а! Геронтий! — ревела толпа. — Давай его!

Сшибая друг друга, метались по церкви, искали Геронтия, но он исчез. Опрокинули аналой на лежащего в беспамятстве священника, дьякона Иова спустили с лестницы.

— К келарю! К келарю Савватию челом бить! — кричал Сидор Хломыга, размахивая тяжелыми, как молоты, кулаками.

— Ищите Геронтия! — вопил страшенного вида, весь обросший цыганским волосом мирянин Гришка Черный.

— Геронтий у келаря, — запыхавшись, произнес Федотка Токарь, — заступы ищет, иуда.

— К келарю-у-у!

Зажав под мышкой книгу, Корней медленно брел по двору от трапезной, когда на него налетел Хломыга.

— Эй, чернец, идем с нами. Уставщик Геронтий по новым служебникам велел службу править. Ужо ему покажем!

Геронтий… Просил не мешаться в это дело отец Никанор. И все-таки Геронтий — мудрый чернец и всегда может пригодиться. Прибавив шагу, Корней пошел за толпой.

Пробиться к келарю было трудно. Кругом стоял шум, в келье Савватия Абрютина ругались. Визгливым голосом божился Игнашка-пономарь, поносил Геронтия и кричал, что делал все так, как велел ему монастырский уставщик. Смуглое худощавое лицо Геронтия нервно дергалось, он что-то возражал, но его не было слышно. Орали трудники, звали побить уставщика.

— Каменьями его, стервеца!

— Бей никонианина!

— Братья, стойте твердо! Стойте твердо!

«В чем стоять твердо? — думал Корней. — Вот ведь бестолочь какая. Но Геронтий здесь явно ни при чём. Дело рук попа Леонтия это».

— У-ув-ва-а-а! — ревела толпа. Через нее продирался Геронтий, без скуфьи, волосы всклокочены, на лице ссадины, кровоподтеки. Его били в шею, в спину, пинали ногами.

— Еретик!

Геронтий вырвался. Взгляд его карих глаз на миг встретился со взглядом Корнея, и чернец увидел в них животный страх и немую просьбу о помощи, но тут сильный удар бросил Геронтия на пол. Он проворно вскочил и побежал к выходу, толпа за ним. Люди спотыкались, падали, ругались, и вся эта орущая, неистовствующая куча народу вывалилась на монастырский двор.

Геронтий бежал прихрамывая, утопая по колено в сыром снегу. Вслед ему летели камни. Его догоняли двое: один — Сидор Хломыга, другой — Гришка Черный с дубиной в ручищах, но уставщику удалось проскочить в сени своей кельи и захлопнуть дверь перед носом преследователей. Зазвенели оконные стекла под градом камней.

Федотка Токарь сбегал в заход и вернулся, неся на длинном черенке ведро, наполненное дерьмом. Подбежав к келье Геронтия, он вывалил содержимое ведра в разбитые окошки сеней. Потом стал кривляться перед дверью, понося последними словами несчастного уставщика. В толпе хохотали, свистели…

Корней осторожно положил книгу на снег, подошел к Федотке, ухватил за ворот и дал по шее крепкого леща. Трудник покатился с крыльца. Свист и гогот смолкли.

— Ну ты, монах, — угрожающе проговорил Хломыга, надвигаясь на Корнея, — ты не замай, а не то знаешь… — И показал обросший рыжим волосом кулак.

— Худо человеку, егда один остается и весь мир против него, — сказал Корней. — А ты бы поведал народу, сколько получил за свою шутку. Отвечай, Сидор, какими деньгами платил тебе поп Леонтий!

— Иди ты к черту, монах, — угрюмо проговорил Хломыга, однако отступил на шаг.

— В судьи записался, — продолжал наступать на него Корней, — но кто ты такой, чтоб судить?

— Уйди от греха, монах… — бормотал Сидор, но было видно, что пыл у него пропал.

Слуги и трудники окружили их кольцом.

— Не вам судить священников, миряне, — звонко сказал Корней, уймитесь господа ради. Вы осквернили храм божий и жилище инока…

— Да что мы его слушаем, — раздался сиплый голос Федотки, — он с Геронтием заедино. Он супротив отца Ильи шел!

— То верно!

— Приспешник Никонов, душу твою!

Корней поднял руку, хотел сказать, что… В этот миг чем-то тяжелым ударило в висок, и все померкло перед глазами…

Толпа отхлынула, оставив лежать посреди двора недвижное тело монаха.

«…А Геронтия, уставщика монастырского, оправдать и признать невиновным, ибо сказил службу Игнашка-пономарь по своей дурной прихоти. Сей приговор вычесть перед всем собором, при братии и при мирских людях, чтоб отнюдь подобному дурну потачки не давали. И от кого какой мятеж учинится, велеть посадить их в тюрьму до нашего указу, ибо по государеву указу велено в обители ведать нам, а не Сидору Хломыге со товарыщи… А Сидора Хломыгу, Гришку Черного, Федотку, по прозвищу Токарь, да Игнашку-пономаря смирить монастырским жестоким смирением, чтоб такого мятежу боле не было и другим людям к мятежникам приставать было бы неповадно. И быть во всем по-прежнему тихо и немятежно…»

Келарь Савватий Абрютин прочитал приговор и кивнул кудлатой головой. Монастырские палачи сдернули с Сидора Хломыги рубаху, бросили его на «козла», прикрутили ремнями руки и ноги. То же самое сделали с Гришкой Черным, Игнашкой-пономарем и Федоткой Токарем.

— Давай! — Абрютин махнул пухлой ладонью. Засвистали батоги, зачмокали по голым спинам мятежников. По-заячьи завизжал Игнашка-пономарь.

— Замолчь, гад! — проговорил сквозь зубы Хломыга.

Падал тихий снежок, капала в пушистый снежный покров темная кровь…

Сильно заболела голова. Придерживая пальцами сползавшую повязку, Корней отвернулся от жуткого зрелища и побрел прочь. Ему повезло: если бы камень попал чуть повыше, то унесли бы его не в больничную палату, а прямо на жальник[151]. Не зря предупреждал отец Никанор: мало того, что едва не убили, теперь всяк косится, поминая старое. Черт с ними! По крайней мере больше никто не лезет в душу, не набивается в приятели…

— Эй, брат, — перед Корнеем появился нагловатый Иринарх Торбеев, владыка велит тотчас быть к нему.

«Брат, — усмехнулся про себя Корней, — даже этот сопляк по имени назвать не желает».

В келье архимандрита — только настоятель и Геронтий. При виде Корнея уставщик улыбнулся и сказал:

— Владыка, вот единственный человек, который вступился за твоего верного слугу, хотя и сам пострадал от мятежников.

Отец Варфоломей сумрачно глянул на чернеца.

— Знаю, знаю… Ну что, брат Корней, все еще сердишься на меня?

В келье было жарко, и Корней, внезапно почувствовав себя плохо сказывалась потеря крови, — прислонился спиной к дверному косяку.

— За Терентия благодарю тебя, — сказал настоятель. — Мятежники решили, что ты убит, и оставили тебя в покое. Да спаси тя бог, и давай кончим нашу недомолвь. Ведь я не сделал тебе ничего дурного, а ты на меня злобишься.

Корней с досадой поморщился.

— Да, да, Корней, не надо. Забудем старое. Хочешь, в собор введу?

Монах насторожился: хорошо были известны ему повадки архимандрита Варфоломея — попусту ничего не делал настоятель.

Отец Варфоломей выбрался из кресла, шагнул к чернецу, положил на плечо руку. Корней явственно ощутил противный запах перегара.

— Хочешь в собор?.. Вижу, хочется до смерти. Аль в приказчики желаешь? Завтра же укажу выставить твоего дружка Феофана из Колежмы, тебя пошлю. Ведь вы, кажется, друзья?

— А выкуп? — спросил сквозь зубы Корней.

— Какой выкуп? — удивился настоятель.

— Кого я тебе продать должен за милость твою?

Настоятель рассмеялся, но глаза под воспаленными веками оставались настороженными.

— Зачем же так, брат Корней? Я ничего не требую. Ты вступился за Геронтия, и он просил отблагодарить тебя… Впрочем, должность приказчика почетная должность и — хе-хе! — прибыльная, и это само собой разумеется за добро платить добром.

Он отошел к окну, долго разглядывал что-то на дворе, потом проговорил:

— Вижу, не веришь ты мне. И верно, не верь, никому не верь. Не пошлю я тебя в усолье и в собор не возьму, — он круто повернулся лицом к монаху, выкатывая глаза, крикнул: — Я сам гордый! Сам!

Обойдя вокруг стола и поправив и без того ровно лежащую скатерть, он сказал тихо, со злобой:

— Убирайся с глаз моих, гордец! Вон!

Когда дверь за Корнеем закрылась, настоятель рухнул в кресло, сгорбился.

Геронтий укоризненно поглядел на владыку, молвил:

— Пойду я, отец Варфоломей. Некогда мне.

Долго еще настоятель сидел один, и тяжкие думы одолевали его. Иринарх Торбеев, заглядывая в дверную щель, покачивал головой, удрученно вздыхал, пока наконец не услышал:

— Ванька, пива!

Радостно перекрестившись, Торбеев понесся в квасную службу.

Глава третья

1

В десяти верстах от обители, в Исаковской пустыни, на берегу чудесного озера стоит старая часовня Исакия Далматского. Неподалеку от нее — добротно рубленная изба. В той избе останавливаются рыбаки-трудники, которые приезжают по велению собора и ловят рыбку к столу братии для отправления постных дней. В избе выгорожены архимандричьи покои, и туда частенько наезжает отец Варфоломей со сворой любимцев. Приезжает он в Исаковскую пустынь вовсе не для того, чтобы тихо любоваться чудной природой, — для пьянства да разгула лучшего места по всему острову не сыскать: и удобно, и лишних глаз нету, и свежая рыбка под боком, и в квасной варят для настоятеля особое исаковское пиво, хмельное, крепкое, и варят столько, хоть топись в нем.

Памятна была эта изба и Герасиму Фирсову не раз бывал он здесь с благодетелем своим архимандритом Ильей, где отдыхали они от тяжких монастырских дел. Но с тех пор, как не стало благодетеля, дорога в Исаковскую пустынь для Герасима была заказана, и был он весьма удивлен, когда наглый и высокомерный Иринарх Торбеев передал ему повеление архимандрита Варфоломея приехать, не мешкая, к столу в заветную избу.

Поначалу Герасим оробел. И было от чего. Весной тяжело заболел старец Боголеп, и вскоре после пасхи попросил соборовать его перед переселением на тот свет. Соборные старцы собрали комиссию для описания имущества умирающего, включили в нее и Герасима. И все было бы хорошо, если б снова не попутал бес Фирсова, охочего до чужих редкостных и дорогих вещей: часы Боголепа оказались за пазухой у сочинителя «Слова о кресте».

«Неужто пронюхал кто, что часы у меня? — думал, собираясь в дорогу, Герасим. — Нет, не может быть. К столу ведь зовут». И даже не проверив, на месте ли украденная вещь, пустился Фирсов в недалекий вояж: пиво пить — не дрова рубить. Десять верст отмахал, будто молодой. Раскрасневшийся от ходьбы, с шуточками-прибауточками ввалился в покои, когда там уже кипело застолье. Однако на Герасима поглядывали косо, посадили в дальний конец стола. Но не унывал Герасим, ел и пил за двоих и замечал, как нет-нет да остановится на нем тяжелый взгляд настоятеля.

Да, не таков был отец Варфоломей, чтобы ни с того ни с сего поить мошенников, подобных Герасиму Фирсову. Зело худо приходилось архимандриту в последнее время. Чуял он, что не туда свернула его дорога в управлении вотчиной, не тем он занимается, чем нужно, но остановиться уже не мог и с тоской ждал, куда вынесет его течение судьбы. Молодые чернецы, собутыльники, которых насажал он в собор, ни одного дела решить толково не могли, потому как не было у них ни знаний, ни опыта, и среди братии своим пьянством и бездельем вызывали они лишь недовольство и неприязнь. Не могли они стать опорой архимандриту в непрестанной борьбе с противниками, умными, хитрыми, осторожными. Нужны были ему для этого люди, способные принимать и отражать удары. Промахнулся в свое время архимандрит, когда почти поголовно очистил черный собор от стариков, приверженцев покойного Ильи, насадив в него зеленых олухов, и не скоро понял, что нажил себе тем самым многих врагов. Смирял противников жестокостью, но что сходило с рук Илье, то не прощали ему, и врагов становилось все больше. Зашатался клобук на Варфоломее. Что ни день, то вести одна хуже другой доходили до архимандрита: братия ропщет, старцы собираются тайными собраниями, пишутся мерзкие челобитные… И догадывался Варфоломей, что за всем этим стоит один человек — Никанор. Но о том лишь догадывался настоятель, ибо ни в слове, ни в деле нельзя было уличить бывшего архимандрита.

Решение привлечь на свою сторону Герасима Фирсова пришло к Варфоломею не сразу, после долгих раздумий. «Черт с ним, — думал он, — пущай погряз Герасим в разных мошенничествах — глядел же на это покойный Илья сквозь пальцы, — зато у братии он по-прежнему в чести. И грамотен. Да, грамотен: челобитная, которую Савватий отобрал у старцев, его рукой писана. Попади такая челобитная к царю, не миновать расплаты…»

К вечеру архимандрит дал знак, и скоро всех выпивох выгнали из покоев подышать вечерней свежестью. За столом остались только Варфоломей, келарь Савватий, казначей Варсонофий и уже порядком захмелевший Герасим.

В затуманенном мозгу Фирсова мелькнуло: «Ох, неспроста я тут потчевался, неспроста!» Некоторое время за столом молчали, и Фирсов, тяготясь этим молчанием, потянулся было с ковшичком к пиву, но его остановил голос архимандрита:

— Погоди, Герасим! Разговор есть.

— Беседа так беседа. Наш Герасим на все согласен, — отозвался Фирсов, но пива все-таки зачерпнул и, прихватив ковшичек, переместился ближе к настоятелю.

— Что же ты, Герасим, вытворяешь? Состоишь в соборе ближайшим моим помощником, а под дудку моих врагов пляшешь, — проговорил отец Варфоломей.

— Ты уж скажешь, владыка, — попытался отшутиться Герасим, — неужто не ведаю, чей хлеб ем.

— Да, видно, не ведаешь. С князем Львовым почто якшаешься?

— Ах, с князем, — облегченно вздохнул Фирсов, — так ведь покойный отец Илья, царство ему небесное, не воспрещал этого. Наоборот, поощрял даже. Опять же, ежели подумать как следует, князь Михайло Иваныч за что пострадал… За веру старую. И ты за нее горой. Скажешь тоже — «якшаешься». Да я, может, этой самой близостью в гордость прихожу…

Архимандрит переглянулся с келарем Абрютиным, и тот подмигнул ему.

— Ладно, Герасим, — сказал настоятель, — хоть князь и мутит воду на Соловках, да не страшен, потому как обретается в ссылке. Страшно другое, когда своя же братия, близкие люди на тебя поклеп начинают возводить.

— На меня? — усмехнулся Герасим.

— Не валяй дурака! — повысил голос архимандрит. — Хорошо знаешь, о чем речь идет. Челобитную на меня кто писал?

— Какую челобитную, о чем ты, владыка? Не уразумею я что-то. — Герасим сделал обиженное лицо.

— Дай-ка сюда челобитную-то, брат Савватий, — архимандрит протянул руку, и келарь подал ему два листа бумаги, исписанных мелким почерком.

— Ай-ай-ай, Герасим, — укоризненно покачал головой настоятель, — а ведь рука-то твоя.

Фирсов в волнении опорожнил ковшичек, обтер пегую бороду, прикрыл один глаз.

— Как же получается, Герасим? Хлеб мой ешь и на меня же брешешь.

— Бес попутал, владыка, — пробормотал старец. Хмель начал выходить у него из головы. Челобитную и в самом деле писал он под диктовку чернецов Корнея, Феоктиста и других монахов, недовольных архимандритом. Но каким образом оказалась она у келаря? Наверное, попался изветчик…

— И кто же этот бес, как звать его? — ехидно улыбаясь, спросил настоятель.

— Да рази ж у бесей имена есть, — Герасим решил не сдаваться, — бес как бес, с рогами…

— Значит, сам по своей воле… Ну, не хочешь говорить, не надо, согласился настоятель, — про тех бесей нам известно. А ведомо ли тебе, что полагается за поклеп на архимандрита?

Фирсов вздохнул.

— Не первый день в обители.

— Верно. И не раз бит бывал.

— Было такое, владыка, было.

— И сызнова быть может.

Фирсов сидел как в воду опущенный. Внутренне он уже смирился с тем, что опять его станут драть «на козле». Он мог бы в конце концов спастись от наказания, выдав главных составителей челобитной, но почему-то ему не хотелось этого делать, не хотелось доставить архимандриту удовольствие лишний раз поиздеваться над людьми. И без того всяких притеснений от него довольно в монастыре. Никто не просил Фирсова писать челобитную, сам вызвался. Пускай уж одного плетьми дерут…

— Послушай, Герасим, — настоятель нагнулся к нему через стол, — не хочется мне наказывать тебя. Ведь ты — соборный старец, а соборные старцы мне дороги. Я ценю тебя и хочу, чтобы ты стал моим ближайшим советником. Закинь гилевать, Герасим, помогай мне и станешь жить, ни в чем не нуждаясь. Ты уже в годах, и надобен тебе покой, а со мной будет житье нехлопотное. Скажи «да» — и тотчас уничтожу я эту окаянную челобитную, и ничего дурного меж нами не станется.

Фирсов устало подпер голову кулаками. Так вот зачем позвал его сюда архимандрит!.. Не выгорело у владыки с сопляками, решил на свою сторону старцев привлечь. Сначала помыкал, а ныне нужду возымел в них. «Худы твои дела, архимандрит, ой как худы! И всем вам скоро будет крышка, ибо слабы вы духовно. Прижмут вас государь, и патриарх, и всесвятейший собор вкупе. Больно уж гнилая голова у обители, не чета покойному Илье».

Подняв голову, Фирсов глянул в упор на отца Варфоломея.

— За хлеб-соль благодарствую, владыка. А коли нужен тебе мой совет, слушай: пока не поздно, не ершись ты перед духовной и светской властью и приступай-ко служить по новым служебникам. Тогда и поддержку патриарха получишь, и с врагами своими управишься. Вот тебе и весь мой сказ.

Архимандрит откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но закричали келарь и казначей:

— Вор! Измену затеваешь!

Абрютин, дрожа грузным телом, будто выплевывал ругательства, ему вторил Варсонофий.

Архимандрит, словно очнувшись от глубокого сна, выкатил налитые кровью глаза, стукнул кулаком по столу.

— Заткнитесь!

Старцы притихли и только бросали на Фирсова гневные взгляды.

— Нет, Герасим, ты не вор, — тихо сказал настоятель, — ты самый обычный тать. Ты позарился на часы старца Боголепа и украл их.

— Ложь! — Герасим попытался разыграть возмущение, но архимандрит отмахнулся от него.

— Брат Варсонофий! — обратился он к казначею.

Варсонофий суетливо поставил на стол шкатулку, открыл ее и вытащил оттуда часы Боголепа.

Герасим молча глядел на них, вытаращив глаза.

— Теперь что скажешь, соборный старец Герасим Фирсов? — сказал архимандрит. — Часы изъяты у тебя в келье при свидетелях.

Хмель окончательно вылетел из головы несчастного Фирсова. Он понял, что это конец. Архимандрит отплатил ему сторицей.

— Так-то, Герасим. Не похотел служить у меня, придется обретаться в рядовой братии до конца дней своих. И выгоню я тебя из собора не как врага своего, а как разбойника, крадущего у ближних своих. Брат Савватий, читай приговор.

Келарь тяжело поднялся, развернул столбец бумаги и, щуря медвежьи глазки, толстым голосом стал читать соборный приговор.

У Герасима уши словно ватой заложило, в висках гулко стучала кровь. Он медленно встал и уже стоя выслушал последние слова приговора.

— «…и впредь нам, соборным старцам, с Герасимом Фирсовым за татиные дела его у монастырских дел быть нельзя».

Герасим покачнулся, но тут же взял себя в руки, наметил одну половицу и двинулся по ней к выходу. Его едва не сшибли дверью. В покои ворвался монах в забрызганных грязью сапогах и подряснике. Разлетевшись, монах с ходу грохнулся в ноги владыке.

— Отец архимандрит, в обитель прибыл стольник государев, привез грамоту, требует осмотра и проверки казенных палат…

Герасим выбрался на крыльцо. Низкое багровое солнце высвечивало верхушки деревьев, с озера веяло свежестью: белая ночь властвовала над Соловками.

Бурча под нос, из покоев вывалился казначей Варсонофий, кое-как сполз с крыльца, забрался в колымагу — поехал принимать царского посланца.

Мимо Герасима, похохатывая, проходили в избу хмельные молодцы из архимандритовой своры, оставляли на ступеньках грязные следы.

«Ну, вот и все, тебе и в самом деле пора на покой, Герасим», — подумал Фирсов и направился по размытой весенним дождем дороге к монастырю.

2

С тяжелым сердцем уезжал архимандрит Варфоломей в Москву на святейший собор. Сопровождали его лишь самые близкие люди, да и тех осталось немного. А число врагов росло не по дням, а по часам. Думал — уберет Фирсова, другие устрашатся, бросят противиться. Однако все получилось наоборот. Стали сочувствовать мошеннику, и уж совсем неожиданно на защиту его встал уставщик Геронтий. Отмежевался от настоятеля, забыл, как спас его архимандрит от наказания, смирив других, и оказался ныне златоуст в стане врагов. Все четче представлялась главная фигура, главный враг — Никанор. «Ну погоди, святоша, будет и о тебе на Москве сказка!»

Глубоко запали в душу слова Герасима: «Не иди поперек власти духовной и светской, служи по новому обряду и избавишься от врагов своих…» Что же делать? Что делать? «Господи, наставь меня на решимость, да не в суд или в осуждение будет мне причащение святых тайн твоих…»

Церковный собор в Москве развеял все сомнения Варфоломея. Перед ним не было даже выбора. Он должен был отречься от старого обряда, иначе его ожидало заключение и другом монастыре. Так требовали князья церкви, и соловецкий архимандрит Варфоломей раскаялся на церковном соборе[152], и вместе с ним — все его спутники.

Вызванный в Москву по доносу архимандрита Герасим Фирсов тоже вынужден был покаяться, и его отправили на жительство в Волоколамский монастырь.

Теплым июльским утром с колокольни Никольской церкви внезапно ударил набат. Такое бывало не часто: сполох били, когда на острове случался пожар. Но в то утро не видно было ни дымных хвостов, ни языков пламени. А колокол звенел, и частые звуки его сливались в один тревожный и жуткий гул.

В Спасо-Преображенском соборе готовились к заутрене, и богомольцы, смешавшись с монахами, повалили из храма. Бросая дела, спешили на монастырский двор трудники и работные люди. Ошалев от колокольного звона и людской беготни, испуганно ржали лошади у коновязей, бились и рвали уздечки. Народ стекался к паперти собора, извечному месту всяких сборищ.

В притворе храма появился, колыхая чревом, келарь Савватий Абрютин. Расправив на жирной груди пышную белую бороду, он обратился к народу:

— Что стряслось, братья, пошто бьют в набат?

На него не обращали внимания. Толпа, в которой перемешались черные подрясники монахов с пестрой мирской одеждой, находилась в движении, ворочалась, кипела. Никто не мог понять, почему сполох, кто звонит. На колокольню побежал звонарь, вскоре вылетел оттуда, потирая зад и грозя кому-то кулаком…

Но вот смолк колокол, лишь медноголосое могучее эхо долго еще звучало в ушах. Рассекая толпу, к паперти приближалась цепочка людей.

Сердце у Абрютина тревожно застучало в предчувствии непоправимого. Он даже прижал пухлую ладонь к левой стороне груди, словно хотел проверить, не ускакало ли сердчишко в пятки. Рядом тревожно вертел головой казначей Варсонофий, поминутно спрашивая:

— Господи, что же это?..

Первым на паперть поднялся чернец Корней, следом за ним ступили поп Геронтий, монах Феоктист, слуга Никанора кудрявый и веселый Фатейка и еще несколько рядовых монахов и мирян.

Келарь в изумлении вылупил глаза.

— Эт-та что? — затрубил он.

— Помалкивай! — прикрикнул на него Феоктист.

— Да кто ты такой!.. — начал Абрютин, но его отпихнули в сторону.

— Замолчь, толстобрюхой!

Все с удивлением глазели на невиданное зрелище: при всем честном народе хаяли келаря, и кто! — простой чернец.

Корней вытащил из-за пазухи бумажный столбец и поднял его над головой.

— Братия и миряне! Вот письмо, доставленное сегодня в ночь. Стало доподлинно известно о черной измене настоятеля Варфоломея. Будучи в Москве на церковном соборе, Варфоломей отрекся от истинной веры и принял никонианство!

— А-а-а-а! — прокатилось над толпой. Словно кто-то громадный обхватил народ на площади перед собором и разом притиснул к паперти.

— Брехня! — выпалил Абрютин, стараясь выхватить у Корнея бумагу.

— Прочь руки! — Феоктист резко ударил Абрютина под локоть. — И о тебе речь будет!

Корней оглядел толпу темным взглядом.

— Нет, это не брехня. Церковный собор заставил отречься также старца Герасима Фирсова и сослал его, бедного, в другой монастырь на вечное жительство.

Люди стояли, пораженные неслыханным святотатством владыки; жуткая тишина, нарушаемая лишь хриплыми криками чаек, нависла над крепостью, но буря вот-вот должна была разразиться, и Корней, не давая опомниться людям, бросил в толпу, как бомбу:

— Царь и церковный собор подписали для всех монастырей соборное повеление о принятии новоисправленных книг и чинов!

Взорвалось наконец-то, грянуло:

— Не же-ла-а-а-ем!

— Доло-о-ой Варфоломея!

— Долой повеление!

Теперь уже Корней кричал, надрываясь:

— Братья, миряне, слушайте челобитную государю!

Где там! Меж высоких монастырских построек металось и билось громовое эхо.

На паперть влез дьякон Сила, растворил огромный рот:

— Нам с Варфоломеем не жить!

— Не жива-а-ать!

— Нам Никанор люб! Хотим Никанора! — ревел дьякон.

— Ни-ка-но-о-ора!

— Слушайте челобитную!

Напрягая горло и багровея лицом, Корней стал читать челобитную. В передних рядах закричали:

— Тихо, братья! Слушайте!

— «…и архимандрит Варфоломей приходит в денежную казну без соборных старцев и емлет всякие вещи, что хочет. Берет платье казенное, которое христолюбцы отдавали в обитель по вере своей, и отдает любимцам своим молодым…»

— Верно-о!

— «А платье то — кафтаны атласные, ферязи камчатые, однорядки сукна дорогого, шапки с петлями жемчужными…»

— Истинно так!

— «А приказчиков, которые ему посулы давали и монастырскую казну с ним делили, посылал он в большие службы. Которые же не хотели посулы приносить и вина возить, тех бьют на правеже по целым зимам без милости…»

— И то верно, замучил аспид!

— «В Москву ездил со свитой, брал деньги в вотчинах, заочно продавал слюду, оставляя деньги у себя, а отчетов в расходах не давал никому…»

— То известно! Давай дальше, Корней!

— «Его угодники следят за братией, роются в письмах, отдают ему и назад не возвращают. А сам он ест и пьет в келье и ночами бражничает. Немецкое питье и русское вино, которое привозят ему из Архангельска, пьет он с молодыми чернецами. В Исаковской пустыни варят пиво и ловят рыбу для его прихоти…»

— Было попито!

— Собаки, срамники!

— «И на церковный собор монастырский приходил пьян, безобразно кричал и непригодными словами на братию орал. Про пьянства его, про посулы всякие и бесчинства вели, государь, сыскать, а на его, Варфоломеево, место вели, государь, быть в архимандритах нашему же соловецкому постриженнику, бывшему саввинскому архимандриту, Никанору». — Корней взмахнул бумагой, давая знать, что читать кончил.

— Любо-о-о!

— Хотим отца Никано-о-ора!

— Пущай покажется людям.

— Слава новому архимандриту!

— Сла-а-ава!

Отец Никанор, чуть побледневший, взошел на паперть, поклонился на четыре стороны, подождал, пока утихнет шум.

— Спаси вас бог, братья! Спаси вас бог, миряне! Любо мне служить обители. Дорога мне ваша любовь, дорого доверие. Однако до поры не носить мне клобук соловецких настоятелей. Лишь патриарх может поставить меня на монастырь.

— Мы ставим, отец Никанор!

— Плевать нам на патриарха. Он — никонианин!

— Не езди на Москву, там лихо!

Никанор развел руками.

— Я супротив государя идти не могу. Ему решать. Однако пока суд да дело, пущай дела вершит черный собор.

— Добро-о-о!

Абрютин с налитыми кровью глазами вырвался вперед, раскинул в стороны короткие толстые руки.

— Как вы смеете? Чернь! Поганцы! Приговора не знаете. Вспомните: «А кто чинить мятеж станет, то за такое бесчиние смирять монастырским смирением без пощады».

— Хватит, наусмирялся! — крикнули ему из толпы.

— Держись, боров, сейчас из тебя сало топить станут!

— А что касается Савватия Абрютина и казначея Варсонофия, — голос Корнея зазвучал ясно и чисто, — то ведомо, что не так давно царский стольник, который приезжал проверять казенные палаты, увез на Москву двадцать тыщ рублев серебром да две сотни золотых монет, кои Варфоломей и эти два изменника подарили никонианам.

— Разоряют обитель, разбойники!

— Денежки наши кровные в отступную Москву уплывают, миряне!

— Долой келаря!

— Варсонофия в тюрьму!

— Обоих под замок!

— Есть приговор касательно келаря и казначея, — провозгласил Феоктист. — Указано: келаря Абрютина и казначея Варсонофия от дел монастырских отвести и кинуть в тюрьму за измену и поставить келарем инока Азария, будильщика[153], а казначеем отца Геронтия. И впредь старой веры держаться твердо и ни в чем собор монастырский не подать.

— Любо-о!

— Опомнитесь! — завопил Савватий. — Это может делать только архимандрит по разрешению государя. Опомнитесь!

— Убрать его! — сказал Корней и отвернулся от Савватия.

В это время из притвора выволокли спрятавшегося там Варсонофия. Обоим заломили за спину руки и потащили с паперти.

— Стойте! — сквозь толпу пробирался служка монастырский Васька. Погодите! Вы кого слухаете? Этот Корней — Никонов приспешник, он Геронтия спасал, а тот тоже переметнулся к никонианам. Ой, не верьте им, братцы!

В толпе засмеялись.

— Эх, Васька, опоздал малость!

— Геронтий-то — наш!

— И Корней — тоже! Он отцу Никанору помощник.

— Да пустите вы меня! Ну отчепитесь, чего пристали! — горячился Васька. — Корней за что в тюрьме сидел? За то, что отцу Илье перечил.

— А где сейчас твой Варфоломей, который первым подписал приговор о непринятии новых служебников?

— А чо мне Варфоломей? — Васька шагнул на паперть. — Корнея проверить надо.

— Я тебе проверю! — Фатейка Петров коротко ударил Ваську в грудь, и тот кувырком слетел на землю. — Беда с ними, с этими левонтьевскими олухами. Им бы только людей пачкать. Еще Хломыга такой есть. Эй, Сидор, ты где? Покажись народу!

Но Сидор не откликался, смешался в толпе.

— Не хочет Хломыга свою рожу людям казать. Студно[154] ему!

Раздался дружный хохот.

— Тише, братья! — Корней положил руку на плечо Фатейки. — Челобитную на Варфоломея надобно отправить в Москву. Думали мы гадали и порешили, что для этого дела лучше Фатейки Петрова никого не найти. Он там все ходы-выходы знает.

— Добро!

— Пущай Фатейка везет!

— Да будет так!

…В ту ночь Корней долго не спал и думал, думал, думал…

Переворот удался. Даже удивительно, как все прошло легко, беспрепятственно. Правда, где-то впереди, в неясной дымке грядущего, предстояла схватка с Варфоломеем, но есть время подготовиться. А сейчас архимандрит Варфоломей смещен, изгнаны из черного собора все его ставленники. Нарушен закон, устав монастырский? Да. Но какой переворот, совершаясь, не идет напролом через закон?.. Теперь Корней — соборный старец, и, по указке отца Никанора, ему вручены ключи от оружейной палаты. В его руках оружие, а если смотреть здраво, в будущем без драки не обойтись. Ведь суть не только в том, как креститься. Ни царь, ни патриарх не захотят терять лакомые куски — усолья, промыслы, угодья, мельницы соловецкой вотчины, — и за них придется бороться. Но тут загвоздка: трудно доказать это своим единомышленникам. На соборе ратовал он, не теряя времени даром, как можно скорее сменить варфоломеевских приказчиков, доказывал, что если царь захочет как следует взять их за горло, он прежде всего захватит в свои руки вотчинное хозяйство и обескровит монастырь. Однако его не поддержали, промолчал и Никанор, сделав вид, что начисто забыл, как сам совсем недавно велел бунтовать Поморье. Неужели помыслы старца оказались столь куцыми, что не идут дальше захвата монастыря? Стоило ли только ради этого прилагать столько сил и говорить так много слов?.. Нет, сдаваться нельзя. Надо еще и еще убеждать черный собор в том, что на местах в вотчинном хозяйстве должны сидеть свои люди… Ну а если не удастся убедить? Что ж, они сами поставили его оружейным старцем, а оружия и людей в монастыре достаточно…

3

Ждать государевых гостей пришлось недолго.

В начале октября в гавань Благополучия вошла большая лодья, на кровле которой толпились попы, подьячие, вооруженные стрельцы. На самом носу, чинно сложив на тощем животе восковые руки, торчал старец со слезящимися глазками, ветхий и щуплый, — архимандрит ярославского Спасского монастыря отец Сергий.

С изумлением взирало с лодьи пестрое людское сборище на мощные крепостные стены с могучими башнями, на древние храмы, но уж вовсе удивились гостеньки, обнаружив, что ни одна душа не вышла встретить их. А ведь отправлен был гонец, дабы упредить братию соловецкую о приезде царских посланцев. И вот — на тебе! На пристанях было чисто, белели днищами аккуратно сложенные новые бочки, розовели груды кирпича, тихо покачивалось у причалов несколько мелких суденышек. И кругом ни души, будто вымерла обитель. Лишь высоко в небе хохотали над гостями беломорские чайки…

К отцу Сергию приблизился стрелецкий сотник Елисей Ярцев, косолапый и приземистый, с обвисшими щеками.

— Отец архимандрит, дозволь прогуляться со стрельцами до города, разузнать, в чем дело.

Пожевав морщинистыми губами, отец Сергий проскрипел:

— Пожди малость. Не пристало государевым слугам до просьб унижаться.

— А мне сдается, недоброе замышляют соловчане, — настаивал сотник.

— Что могут сделать мне плохого в Зосимовой обители? Подумай, не могли же соловчане дойти до того, чтобы угрожать нам смертью.

Вмешался Успенского собора поп Василий:

— Полно тебе, отец архимандрит! Ты, видно, решил, что нас колокольным звоном встречать будут, а мы ведь не мед везем.

— Не год же тут сидеть, у подворотни! — зашумели другие.

Отец Сергий помигал глазками, пожевал губами.

— Ин, ладно. Отпущаю сотника со стрельцами на берег. Сам, однако, пойду с ними.

— Отец архимандрит! — решительно заявил поп Василий. — Мы тебя одного не пустим и пойдем все вместе.

Так они препирались некоторое время, пока отцу Сергию не надоело, и он махнул рукой: делайте, что хотите.

Вся свита повалила на берег и направилась к Святым воротам, которые оказались запертыми.

Ярцев попробовал плечом, створки не поддавались. Тогда он взял у одного стрельца ружье и стал изо всей силы бить прикладом в железные жиковины ворот.

Медленно приоткрылось крохотное окошечко, хриплый голос спросил:

— Чего надо?

— С государевым указом архимандрит Сергий! — рявкнул в окошечко сотник. — Отворяй!

— Таких архимандритов не ведаем, — прохрипело за воротами, и окошечко захлопнулось.

Ярцев заорал:

— Да что вы, черти! Мы по государеву указу прибыли! — и снова принялся колотить прикладом.

Внезапно ворота распахнулись, взвизгнув петлями, и пришлось царским посланникам еще раз удивиться. Перед ними во всю ширину арки стояли вооруженные соловчане: монахи, трудники, работные люди — лица суровые, неприветливые. Вперед выступил широкоплечий остроглазый чернец. Широкая ладонь его покоилась на рукоятке большой старинной сабли.

— Кто привез государев указ? — строго спросил он.

Архимандрит Сергий, совершенно обескураженный тем, что никто не подошел к нему для благословения, произнес запальчиво:

— Аль забыли чин и устав, братья иноки? Не велика честь этак-то встречать государевых слуг.

— Все мы — царские слуги. — Корней протянул руку. — Давай сюда указ.

Отец Сергий аж побелел от ярости, вздернул козлиную бороденку, зашипел:

— Убери длань, нечестивец! Я послан государем и патриархом и указ прочту самолично черному собору. Прочь с дороги!

Корней усмехнулся.

— Пропустите старца и проводите в Преображенский собор. Елизар, обратился он к рослому улыбчивому мирянину, — ударь в колокол для большого собору.

Елизар Алексеев побежал к звоннице.

— Они со мной, — кивнул отец Сергий на свою свиту, — впустите их.

— Не выйдет, архимандрит, — сказал Корней, становясь на пути старца, видишь ли, у нас в обители гостям жить негде. Впрочем, для дюжины человек место найдется.

Стрельцы с сотником подались было вслед за архимандритом, но их бесцеремонно оттеснили в сторону.

— Эй, служилые! Ай-ай, нехорошо… В святую обитель с оружием лезете, рази ж можно?..

Человек шесть все же пропустили, отстегнув у них сабли и отобрав ружья. За воротами их окружили и повели в дальний угол двора.

— Куда вы нас, братцы? — стрельцы беспокойно вертели головами.

— Отдохнуть вам не мешает. Поди-ко, приустали с дороги. А вот для вас келеечки. Сосните часок-другой…

Затолкав стрельцов в каморки, которые когда-то использовались как чуланы, миряне заперли двери и поставили надежный караул.

Остальной свите пришлось вернуться на лодью: ворота перед ними захлопнулись, и на стук никто не отзывался.

— Как бы не убили в самом деле отца Сергия, — волновался поп Василий. — Ох, господи, спаси и сохрани его!

— И нас тоже заодно! — подхватил один подьячий и показал пальцем. Глянь на стену — никак в нас целят…

Из крепостных бойниц прямо в души государевым посланцам смотрели черные ружейные зрачки.

Спасо-Преображенский собор был полон народу, стояли даже на клиросе, на амвоне.

— Уговаривать прикатил архимандрит-то.

— Стукнуть его — и вся недолга!

— Куды его стукать, суховздоха, дунь — и улетит.

— На ладан дышит, а тоже в послы лезет.

— Занесла его нелегкая на Соловки, как бы шею не сломил.

— Всех их, посланничков, к ногтю, чтоб не прельщали антихристом…

В сопровождении нескольких чернецов появились отцы Никанор и Сергий. У отца Сергия на морщинистых губах блуждала улыбочка, Никанор же был сосредоточен и хмур. Взойдя на амвон, он поклонился большому собору и сказал:

— Братия, миряне! Государь наказал нам с сего дня начать новую службу по новоисправленным книгам и греческим чинам. Ваше дело решать, мое исполнять. Однако то учение, которое велит креститься тремя перстами, есть предание латинское, ибо троеперстие — печать антихристова, кукиш, который показал православию освободившийся от оков сатана. И коли вы, братия и миряне, того учения не примете, я за вас готов к Москве ехать и за правое дело пострадать.

Так загремело в соборе раскатистое эхо, что отец Сергий слегка присел и зажал ладошками уши.

— Мы сами готовы пострадать!

— Ни книг, ни учения нового не принимаем!

— У них главы — патриарха нет, и без того соборы их не крепки!

— А поглядим, крепка ли башка у посланника!

— Катись отсюда, собака!

Отец Сергий, бледнея, вобрал голову в плечи. И клял он себя, и ругал за то, что согласился поехать в эти чертовы Соловки — пропади они пропадом! Но уж раз приехал, надо было доводить дело хоть до какого-то конца, и как только шум поутих, он выкрикнул петухом:

— Выделите двух либо трех человек, с кем о церковном деле было б можно говорить немятежно и благочинно. Я человек старый, и вы меня вовсе оглушили.

— Ого-го-го! Мы тебя оглушим ослопом[155] по башке!

— Ату его, братцы, ату!

Приподнявшись на цыпочки, отец Сергий прокричал в самое ухо Никанору:

— Этак-то нельзя ничего решать! Пущай придут ко мне на беседу.

Никанор, подумав немного, согласно кивнул головой…

В келье, отведенной для государева посланника, всю ночь горели свечи и не утихали споры. Отец Сергий, несмотря на преклонный возраст и хлипкое здоровье, искусно вел словесный бой с черным попом Геронтием. При сем присутствовало несколько соборных старцев и Корней, лично посланный Никанором. Корнею было наказано следить за тем, чтоб в пылу спора не возникло драки, — и на старуху бывает проруха: разгорячатся старцы, вцепятся в бороды — хлопот не оберешься. Все-таки, что ни говори, отец Сергий самим государем послан, а Никанору ссориться с Алексеем Михайловичем было ни к чему…

Поблескивая карими глазами, Геронтий наскакивал на отца Сергия, как боевой петух. А уж заносчивости у нового казначея было хоть отбавляй.

— Прежде от Соловецкого монастыря вся русская земля всяким благочестием просвещалась. Стоял Соловецкий монастырь, яко столп и светило, и свет от него сиял. Вы же ныне у греков новой вере учитесь. А бывало, греческих-то властей к нам под начал присылали. Они и креститься-то не умели, так мы их тому учили. Потому запомни и передай на Москве, что мы не хотим нарушать древних преданий святых апостолов, святых отцов и святых чудотворцев Зосимы и Савватия и во всем будем им следовать.

Отец Сергий сощурил глазки, вытер платочком накопившуюся слезу и хитро глянул на Терентия.

— А скажи-ка мне, священнослужитель, наш великий государь — царь Алексей Михайлович благоверен ли, благочестив ли и православен ли?

Не посмел Геронтий возвести хулу на государя, хотя давно считал его не вполне православным, поелику[156] насаждает он на Руси новую веру.

— Благоверен, благочестив и православен и христианский есть царь.

— Та-ак, — потирая восковые ладошки, промурлыкал отец Сергий, — а повеления его и грамоты, которые к вам присланы, как думаете — православны ли?

Геронтий, поняв, что попал впросак, угрюмо молчал.

— Да какой он к бесу православный царь! — вдруг взорвался старец Епифаний. — Предал истинную веру! Никона осуждает и сам же догматы его по русским церквам вводит. Не царь — перевертыш!

Отец Сергий даже рот раскрыл, а Епифаний шпарил дальше.

— А что, — обратился он к старцам, — разве не правда? Ну-ка, скажите мне, где сейчас протопоп Аввакум? В Мезени протопоп. Вдругорядь сослали его за правду, кою он государю в глаза говорил. Так вот, я тоже на Москву пойду и заместо отца Аввакума стану государя-еретика в глаза корить. Пущай-ка ведает о себе, каков есть! А вы тут сидите, турусы разводите со старым дураком. Тьфу на вас, словоблудов!

Епифаний натянул потертую скуфейку, обдал притихших спорщиков брезгливым взглядом голубых, по-юношески чистых глаз и вышел, хлопнув дверью так, что посыпалась со стены штукатурка и усеяла плешь отца Сергия белой пылью.

Отец Сергий невозмутимо стряхнул пыль и как ни в чём не бывало обратился к Геронтию:

— Ин, ладно. Теперь обскажи мне, православны ли четыре восточных патриарха и наши российские преосвященные митрополиты, архиепископы, епископы и весь преосвященный собор?

Слова Епифания как-то повлияли на монастырских старцев. Стыдно им стало за свои сомнения, но они все еще осторожничали, и Геронтий проговорил:

— Прежде-то святейшие патриархи были православны, а ныне — бог их ведает. Российские же архиереи и весь священный собор православны.

Опять отец Сергий весь расплылся в улыбочке.

— Так почто же опасаетесь принять повеление, за их святительскими руками присланное?

Геронтий выглядел дурно. Прежде чем ответить, чесал в затылке, смотрел в угол, словно там было написано, что надо говорить.

«Припер его отец Сергий к стенке, — думал Корней, с усмешкой наблюдая за потугами уставщика, — а еще златоустом кличут».

— Повеления их не хулим, но новую веру их и учение не приемлем, промямлил Геронтий.

— А разве это не одно и то же? — живо спросил отец Сергий.

— Держимся мы старых преданий святых чудотворцев, и за их предания хотим все умереть вожделенно.

Корней смотрел на Геронтия и удивлялся: «Да что он, ошалел совсем? Несет ересь какую-то. Надо же!»

Отец Сергий положил перед собой на стол толстую книгу.

— Вот, привезли мы псалтирь со восследованием святого Зосимы-чудотворца. Приемлете ли ее как святую и честную?

Геронтий обалдело посмотрел на книгу.

— Слыхали мы, что такая книга есть, а кто написал, нам неведомо.

— Так ведь по ней Зосима правил службы всякие.

— И это нам неведомо. То делалось давно, егда нас и не было.

Отец Сергий вздохнул, пожевал губами и сказал:

— Не разберу я, вы все в самом деле дураки али только притворяетесь оными.

— Ну ты, сморчок, не замай, дух вышибу! — вскочил с места дьякон Сила и двинулся к архимандриту, но на пути встал Корней.

— Вижу я, далеко зашли, преподобные, дальше некуда. Пора и отдохнуть.

— За никонианина вступаешься, Корней!

— Я послан сюда отцом Никанором и несу перед ним ответ за ваше благочиние. Ступайте все спать, поздно уже…

Выпроводив старцев, Корней запер отца Сергия в келье и, оставив у дверей караул, пошел отдыхать…

Через неделю был готов ответ государю. Корней в сопровождении вооруженных мирян прошел в келью отца Сергия и вручил ему челобитную, подписанную всей монастырской братией и мирянами. В челобитной говорилось, что братия и мирские монастырские люди впредь обещают быть покорными и послушными государю, но просят не принуждать их к перемене предания и чина основателей монастыря Зосимы и Савватия, не присылать новых учителей, а лучше прислать на них свой меч царский и от сего мятежного жития переселить их в иное, безмятежное и вечное житие…

Дул холодный ветер с дождем. Отца Сергия вывели из кельи и повели под стражей к воротам, где ожидали его, трясясь от холода, разжалованные старцы Савватий Абрютин и Варсонофий и опухший от запойного пьянства князь Михаиле Львов, которых отец Сергий согласился взять с собой на Москву.

Корней побежал в дом, где в каморках содержались под караулом обезоруженные стрельцы. Подойдя ближе, он услышал разговор.

— А что, братцы, не учинить ли нам тем стрельцам свой указ? Побить их к бесовой матери — и дело с концом.

— Верно! А потом и Сергию, архимандриту, камень на шею да в воду.

— Хо-хо-хо! И концы в воду.

— Опасно, царю доложат — нам смерти не миновать.

— А мы и других, которые в лодье, на тот свет отправим. Скажем, морем, мол, разбило ихние суденышки, потонули царевы слуги.

— Эт-то можно…

— Значит, порешили! Пойду я гляну, нет ли кого…

Корней притаился за углом, видел: из дверей на крыльцо вышел служка Васька, зыркнул по сторонам глазами, успокоившись, потянулся и юркнул обратно. Корней — за ним. В полутьме разглядел, как Васька, согнувшись, отпирает замок, а трое караульных с обнаженными саблями напряженно ждут за его спиной.

— Самовольничаешь, Васька, — сказал Корней.

Служка вздрогнул, уронил отмычку, выпрямился. Те трое, завидев оружейного старца, замялись, вставили сабли в ножны.

— Да вот… — сбиваясь, проговорил Васька, — видим, что уезжают гости, решили проводить стрельцов.

— Добро, — насмешливо молвил Корней, — да не убейте по дороге. Ты, Васька, за них в ответе. Коли что с ними стрясется, первому башку снесу…

У ворот Ваську кто-то потянул за рукав. Оглянулся — поп Леонтий.

— Не удалось, голубок?

— Не вышло. Корней помешал.

— Опять этот Корней. Ох, дождется он, миленький, доиграется!

— Встретится он мне на узкой дорожке…

— Дай бог, голубок, дай бог.

И поп Леонтий засеменил прочь от ворот, огибая лужи и бормоча под нос не то молитву, не то ругань.

4

Незадолго до рождества собор десяти архиереев низложил Никона, лишил его почестей и сана и отправил на жительство в белозерский Ферапонтов монастырь. Не стало у церкви Никона, но реформы его ни архиерейский собор, ни царь отменять не собирались. Было разослано по всем монастырям и приходам соборное решение, что реформа Никона не его личное дело, а дело великого государя и православной церкви. Добивался Никон для себя единой высшей власти и думал, что уж достиг небывалых вершин, как папа Римский. Но Алексею Михайловичу надоело забавляться игрой в двух великих государей на Руси — он хотел царствовать один.

Пригодилось царю учение бывшего собинного друга, возводящее в божественные каноны неограниченную власть великого государя, а сам Никон стал ни к чему, только мешал патриарх и был непереносим из-за своего строптивого нрава. Не сумел Никон обуздать царскую власть, не удалось ему и церковь поставить над государством, зато, пользуясь его догматами, подмял под себя церковь Алексей Михайлович. Один Соловецкий монастырь ершился, выворачивался из-под царской длани и торчал, как бельмо в глазу…

Алексей Михайлович угрюмо глядел сквозь стеклянные вагалицы на монастырский двор. Март на дворе, капель, навозные лужи; черные, как уголь, галки кувыркаются в небе, воробьи суетятся над конскими яблоками точь-в-точь люди: каждый норовит урвать побольше. Пойти бы прогуляться, подышать весенним воздухом в звенигородских рощах, забыться на время, да в часовне ожидает протопоп Андрей Постников, новый духовник. Раньше-то здесь, в Саввином монастыре, его духовником был архимандрит Никанор… Ах, да! Ведь он вызван в Москву, самозванный соловецкий настоятель. Чёртовы Соловки! Хлопот с ними не оберешься. Давно бы надо прижать поморскую обитель да заодно и поморов. Но разве хороший хозяин бьет на мясо дойную корову? А корова-то с норовом.

Не давалась в руки Зосимова обитель. Была она вроде дрожжей: бунтовала сама и будоражила Поморье. А уж народец там подобрался — не приведи господь! По своей воле архимандрита скинули, выставили за порог царского посланца с указом и уж совсем спятили, самовольно поставив над собой в архимандриты отца Никанора, а черный собор разогнали и созвали новый; решениям церковного архиерейского собора не подчиняются и емлют под свое крыло раскольников… Сил нет — до чего обнаглели.

Не-ет, не быть Никанору соловецким архимандритом. И Варфоломею тоже не быть, поелику перепачкался в дерьме по макушку. Надобна туда метла новая, чтоб чисто мела. А Никанора следует заставить покаяться. Небось крикуны соловецкие как узнают об этом, так Никанору от ворот поворот дадут. У них там за измену строго спрашивается.

И добить, добить нужно старообрядцев во что бы то ни стало, проклясть расколоучителей… Аввакум… Вот еще заноза. Но много заступников у протопопа среди бояр, а князья спят и видят не тишину, но смуту, для того и нужны им Аввакум да Никанор. Ничего, можно отвести душу на соратничках, всяких там лазарях да епифаниях. Петлю им на шею и… Нет, петлю не надо, довольно их было в Медный бунт — до сих пор удавленники мерещатся. Языки, языки надо резать, чтоб не смущали народ. А безъязыких сослать к черту на кулички, на Север дальний, куда Макар телят не гонял!.. «Ох, опять сердце! Крови много, надо лекаря звать, пущай кровь-то пустит. Тяжело…»

Хмурым пасмурным днем из Боровицких ворот Кремля, скрипя колесами, выехала в сопровождении стрелецкой сотни черная телега. Моросил дождь. Чавкала грязь под каблуками стрельцов, под копытами каурой лошадки, влекущей повозку, в которой, тесно прижавшись друг к другу, сидели поп Лазарь и соловецкий инок Епифаний — соратники пылкого Аввакума, не пожелавшие понести раскаяния перед государем и архиерейским собором.

Телега спустилась с Боровицкого холма и направилась через Москву-реку на Болото, где белел свежими досками сколоченный на скорую руку помост. Процессия обрастала народом, как снежный ком. То и дело раздавались грозные окрики стрельцов:

— Раздайсь! Не напирай!

Мужики и бабы, старики и старухи, посадские, черные люди, боярские дети и дворяне — кого только не было в толпе, провожавшей телегу с двумя узниками. Мелькали проворные шиши, охотились за кошельками. Особенно много было нищих, калек и убогих. Эти ухитрялись пролезть между стрельцами, цеплялись за края телеги, кричали:

— Благослови, отче!

Их гнали, били древками бердышей, но они лезли, как мухи. Казалось, собрались они со всех московских церквей и кладбищ. В толпе стоял гул голосов, раздавались восклицания, плач, хохот, ругань, причитания.

— Что же с ними сделают, родненькими?

— Как что? Оттяпают головы да и весь сказ.

— Господь с тобой! За что этакое?

— За то, не ходи пузато!

— Молчи, шпынь! Мученики это христовы.

— Ой!.. Ногу отдавили, сволочи!

— Огради меня, господи, силою честного и животворящего креста твоего…

— Говорят, языки будут резать!

— Ой, матерь божия! Бедные, бедные!

— Поделом расколоучителям. Церковь смущают!

— Эй, ты, ворона никонианская, заткни пасть!

— А в рожу хошь?

— Благословенная богородица, уповающие на тебя, да не погибнем…

Медленно вращались облепленные глиной тележные колеса, переваливалась по колдобинам повозка, покачивались в ней старцы, звеня цепями, сковавшими их исхудавшие руки и тощие шеи. Сквозь рубище проглядывала желтая кожа со струпьями грязи. Но очи ясные у обоих, и благословляли старцы людей двумя перстами. Но вдруг вспыхнули презрением голубые глаза Епифания: заметил он в толпе высокого человека в рогатом греческом клобуке. Никанор! Взгляды их встретились, и Никанор опустил голову.

Было отчего прятать взор свой отцу Никанору. Не расскажешь, не объяснишь старцу Епифанию, что мнимо покаялся на соборе. Ради Соловков на все пошел — на клятвопреступление, на обман. Но какие могут быть теперь надежды на то, что поставят его на монастырь… Надо быть дураком, чтоб верить князьям церкви. Рухнули планы, исчезли мечты. А планы были широкие, дальние!.. Поставь его государь сейчас в соловецкие архимандриты, и года через два монастыря было бы не узнать. Первой опорой стала бы соловецкая обитель государю, сам Никанор — первым помощником в церковных делах новому патриарху Иоасафу, а вотчина — крепким хозяйством для пользы государства. Но бранили и лаяли его заносчивые архиереи, государь не пожелал даже выслушать. Одна царица по старой памяти в день своего ангела не забыла пригласила старого во дворец. А государь разговаривал сквозь зубы, все больше молчал да глядел, как сыч. Вовсе опух Алексей Михайлович. Мало двигается, много жрет. Крови избыток. Так-то недолго протянет Тишайший. «Эх, государь, государь, напрасно полагаешь, что смирился Никанор, что не примут его на Соловках. Примут!.. И будет тебе от меня тошно…»

Никанор очнулся от дум, огляделся. Рядом был только верный слуга его Фатейка, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу. Толпа с телегой переместилась на Болото и теперь приближалась к помосту, где расхаживал молодой подьячий в меховой шапке и палач, длинный сутулый мужик, у которого под рубахой выпирали широченные лопатки.

— Идем ближе, владыка, — тормошил Никанора Фатейка, — это нам видеть надо.

— Да, Фатейка, то верно. Поглядим, как государь российский жалует своих подданных.

Они взошли на бугорок, откуда было видно и узников, и вершителей казни.

Телега остановилась возле самого помоста. Палач, согнувшись, перекладывал свой инструмент. Подьячий достал из висящей на боку сумки длинный бумажный столбец — приговор и, пряча от дождя, начал читать. Поднявшийся ветер относил слова.

— Эва! А ведь я его знаю, — сказал Фатейка. — Помнишь, владыка, помора Бориску? Так этот подьячий хотел парня в Земский приказ прибрать. Ишь ты, каким стал. Важная птица — государевы приговоры читает.

Никанор помнил Бориску. Вспомнил он и брата его, Корнея. Верный человек — Корней, хотя и непонятный. Никак его не раскусить. Однако решительный. Надо бы приручить монаха…

Подьячий кончил, скатал приговор в трубочку, сунул в сумку и отступил на край помоста.

Двое стрельцов вскочили в телегу и подхватили Епифания. Он что-то закричал, вырвался из стрелецких рук и сам шагнул из телеги на помост. Старец стоял прямо, ветер развевал черные лохмотья монашеского подрясника.

На плечо ему легла рука палача, но Епифаний рывком сбросил ее. Стрельцы, от которых он вырвался, взбежали на помост, заломили ему руки, схватив за волосы, задрали голову, перегнули через козлы. Потом Епифания заслонила фигура палача, на сутулой спине которого шевелились лопатки. И вдруг толпа охнула.

Палач выпрямился, высоко поднял в окровавленной руке что-то маленькое и красное, показал людям и небрежно бросил на помост. Из раскрытого черного рта Епифания хлестала кровь.

Никанор в ужасе повернулся и, спотыкаясь, путаясь в рясе, побежал прочь от страшного места.

— За что? За что? — шептал он, а в невидящих глазах его мельтешил трепещущий окровавленный язык соловецкого старца…

5

Фатеика Петров мчался в Соловки. Где-то впереди ехала туда же шумная орава во главе с двумя архимандритами, бывшим — Варфоломеем и новым Иосифом. Фатейке было наказано не только догнать их, но и прибыть в монастырь первым и вручить келарю Азарию письмо, в котором Никанор упреждал братию о скором появлении архимандритов никониан, едущих якобы без царского указа, и говорил о своей верности старому обряду и всей соловецкой братии.

Дорогой архимандриты не скучали: везли они с собой сорок бочек вина, да пива, да еще меду пятнадцать бочек и, конечно, прикладывались на радостях. Варфоломей был рад, что избавился наконец от мятежной обители. Разумеется, велика честь пребывать в архимандритах Соловецкого монастыря, да уж больно беспокойно там стало. А Свияжский монастырь, куда надлежало ему ехать игуменствовать, место тихое, благопристойное.

Новый архимандрит Иосиф все еще не мог прийти в себя от столь удивительного превращения — угодил из грязи да в князи, с подворья на Москве прямехонько в настоятели — и на советы Варфоломея мало обращал внимания.

Ехали долго. Чтобы пить да отлеживаться, время нужно. И когда, наконец, блеснули на солнышке купола соловецкой обители, возблагодарили рабы божии своего господа за счастливое прибытие.

Однако в тот день в крепость их не пустили…

Только через два дня обоих потерявших терпение архимандритов под караулом доставили в храм Спасо-Преображенья.

В соборе, несмотря на большое стечение народа, было тихо. Слышалось только тяжелое дыхание сотен людей, редкий простудный кашель да шуршание дождя по окнам.

Архимандритов провели на амвон, велели оборотиться лицом к народу. Иосиф приосанился, важно выпятил животик, половчее перехватил шкатулочку с государевыми указом и грамотами. Варфоломей же сразу почуял беду, затравленно озирался. Жутко было видеть ему хмурые, недобрые взгляды людей, которыми недавно повелевал он и с которых взыскивал, не страшась ответа…

Келарь Азарий, небольшого роста старец с круглым лицом, испещренным мелкими морщинками, откашлялся.

— С чем вы, архимандриты, приехали? Привезли али нет указ? И как в Соловецком монастыре службу наладить хотите, по старому али новому обряду? — он оглянулся, словно хотел справиться, ладные ли вопросы задал настоятелям. — Дак вот, ежели по-старому служить будете, милости просим, примем с честью, а уж коли по-новому, то вы нам тут не надобны, сидите себе тихо в келье, какую дадим, и в церкви ничем не ведайте до указу великого государя.

— Какой вам еще указ нужен? — удивился Иосиф и вынул из шкатулки свиток. — Вот он, указ-то. А прибыли мы по благословению святейших патриархов восточных и всего священного собора. Что касаемо службы, так на то есть указ, повелевающий служить по-новому. И крещусь я, как ведено на соборе, и служу, как апостольская московская служба требует.

— Ну так и крестись кукишем, коли есть охота, да других не прельщай, и не в нашей обители! — вскричал Геронтий.

— Прокляты расколоучители ныне и присно и во веки веков! — сказал Иосиф. — Живете тут, как во сне, ничего не ведаете.

— Ты, Иосиф, дай-ка грамотки-то, — попросил Азарий, — мы их изочтем да подумаем, что с вами делать.

Иосиф с готовностью вытащил из шкатулки ворох бумаг и передал их Азарию. Тот повертел их в руках и передал Терентию, потому что был вовсе неграмотен.

Долго длилось чтение грамот, и все это время народ молча слушал витиеватые указы и повеления. Наконец была прочитана последняя грамота. Зловещая тишина наступила в храме, даже не кашлял никто. Иосиф воспринял это по-своему.

— Ну что, — торжествующе заявил он, — ясны вам теперь указы?

Азарий скомкал бумаги и сунул их в руки оторопевшего Иосифа.

— Ты, архимандрит Иосиф, с такою службою нам не надобен. Вот… Грамоты писаны и указ есть, только нам на них плюнуть да растереть… Идите-ка вы оба в свои кельи да ждите приговора. Вот…

И тут раздался в храме такой хохот, что дрогнули и заплясали огоньки свечей в паникадилах.

Этого Иосиф вынести не мог и, как ни удерживал его Варфоломей, разъярился:

— Да почему вы великого государя указа и святейших патриархов не слушаете? Что вам еще надо?

— А надо вам еще морду набить! — из толпы вырвался Гришка Черный и под хохот, свист и улюлюканье собравшихся ударил отца Иосифа по зубам. Иосиф тоже мужик не промах — влепил кулаком Гришке под глаз. И пошло… Надежа государева, «новая метла», отбивался шкатулкой от наседавших противников, пока не раскололась она. Тогда Иосиф обнаружил еще одно достоинство длинные ноги и сиганул прямо через алтарь…

Когда Иосифу расквасили нос, Варфоломей понял, что ему грозит что-то и похуже. Не успели оглянуться, как Варфоломея в храме уже не было. Бочком, ползком, на четвереньках бывший архимандрит, перед которым в страхе тряслась вся обитель и который, бывало, мнил себя и царем и богом для своих подданных, выбрался из собора и присел у надгробия Авраама Палицына[157], соображая, куда бежать дальше.

— А-а, вот ты где, старая каналья! Ужо припомню, как ты меня батожьем потчевал! — закричал над его головой Игнашка-пономарь.

Варфоломей нырнул под надгробие, Игнашка — за ним. Бегали вокруг каменного на круглых ножках гроба, лаяли друг друга. Игнашка вдруг подпрыгнул и, очутившись рядом с Варфоломеем, вцепился ему в бороду, повалил на землю. Барахтались в луже, отчаянно ругаясь и осыпая друг дружку ударами. Варфоломею удалось вырваться. Краем глаза он заметил, что к ним спешат из храма люди. Он пнул поднимающегося Игнашку в живот и, подхватив полы рясы, со всех ног кинулся за угол под арки.

Сапоги скользили по мокрой желтой траве, сердце бешено колотилось вот ведь как приходится под старость лет! Увидев перед собой какую-то узкую открытую дверь, он влетел в нее, заложил засов и, хватаясь рукой за сердце, ощупью побрел по переходам…

6

Отец Никанор тоже торопился в Соловки и по дороге ломал голову над тем, какая встреча уготовлена ему в монастыре. Никаких известий из обители не было, и это настораживало. А вдруг архимандритам удалось настоять на своем, или братия по каким-то другим причинам подчинилась решению государя и церковного собора? Ведь прокляты расколоучители, и запрещен старый обряд. Хватило ли сил и упорства у братии выстоять и не поддаться на прелести антихристовы? Все надежды возлагал Никанор на черный собор монастырский, но опять же состав собора незаконный — государь не стал его утверждать… Пойдет ли за собором братия?

На ум шло только плохое, и, прибыв в гавань Благополучия, Никанор велел кормщику не подходить к причалу, а встать на якорь. К тому же наступала темнота, а на ночь глядя идти в монастырь Никанор побаивался.

Проснулся от легкого толчка в борт. Вскочив с койки (дремал всю ночь одетым), замер, как собака на охоте, прислушиваясь к каждому шороху. Вот кто-то вспрыгнул на кровлю.

— Здоров ли, архимандрит Никанор? — спросил знакомый голос, и старец узнал Корнея. Но слышалось в голосе чернеца нечто такое, что заставило Никанора внутренне подобраться, невыносимой тоской защемило сердце.

Корней, увидев старца, поклонился. Не здороваясь, сказал:

— Черный собор ожидает тебя, отец Никанор.

Архимандрита от такого обращения покоробило, однако он — тертый калач — не подал виду и, стараясь уловить во взгляде Корнея что-либо, подтверждающее его сомнения, спросил:

— Как тут, в монастыре-то, брат Корней?

— Слава богу.

Ох, не так мнилась отцу Никанору встреча с единомышленниками! Бывало, Корней в рот ему глядел, а ныне слова сквозь зубы цедит без всякого уважения. Черт их знает, — господи прости! — какому богу они ныне молятся! А уж самому-то помалкивать надо про свои грехи, помалкивать…

Всю дорогу до соборных сеней — особой кельи, где собирался для всяких обсуждений и принятия приговоров черный собор монастыря, — Корней молчал, изредка коротко, односложно и непонятно отвечая на бесконечные вопросы Никанора.

Черный собор был в полном составе, но тут же в соборных сенях находилось несколько мирян — незнакомые лица, все как один при оружии. Никанор в недоумении озирался. Оружные миряне на черном соборе! Зачем? Неужто готовится над ним расправа? А Корней-то хорош! Не с соборными старцами рядышком сидит — посреди мирян пристроился.

Старцы соборные о чем-то перешептывались, бросая на Никанора косые взгляды, и от этих взглядов Никанор стал чувствовать себя все хуже и хуже. Но вот поднялся келарь Азарий и сказал:

— Ты не серчай, отец Никанор, мы люди безнавычные, порядков не ведаем, которые, значит, при царском дворе бывают. Вот.

«И этот владыкой не называет», — с досадой заметил Никанор.

— Что скажешь собору, отец Никанор? — продолжал Азарий. — Али указ какой привез, так покажи.

Никанор помедлил, соображая, о каком указе хотят услышать старцы, и проговорил:

— Нет у меня никаких таких указов, по которым велено бы вам служить по-новому. Есть токмо грамотка, коя велит мне быть в своей келье, а вам давать мне покой по-прежнему.

— Вручали ли тебе указ о новом богослужении? — спросил Терентий.

— Давали, да я не взял, — не моргнув глазом, соврал Никанор.

Старцы опять пошептались, и Геронтий, прищурившись, сказал:

— А почто ты, Никанор, клобук переменил?

Никанор спохватился: «Тьфу, дурень старый! Как же это я обмишурился, не ту шапку напялил? Однако же, в каком клобуке я ныне быть должен?..»

— Мы знаем, что ты покаялся на церковном соборе и от старой веры отступил, — молвил Феоктист и, как бы приходя на помощь старцу, добавил: Это нам ни к чему.

«Фу ты, пронесло! — обрадовался Никанор. — Держатся Соловки старого обряда!» Он встал, стащил с головы московский клобук и кинул его на пол.

— Возложили сей убор на меня силой, и я ему не рад! — воскликнул он, широко двуперстно перекрестился к огорченно подумал: «Израсходовался я на него, зря деньги бросил…»

Геронтий потрогал носком сапога клобук, хмуро заявил:

— Надеялись мы на тебя, Никанор, что станешь заступой нашей перед государем, как сам сулил, а на деле привез нам неведомо что.

«Все вынюхали, обо всем наслышаны», — сокрушенно подумал Никанор и произнес:

— А поезжай-ка ты, Геронтий, к Москве и отведай с мое. Я погляжу, как-то тебя употчуют никониане.

— Однако Епифаний стоял крепко, — возразил Азарий.

— А где ныне Епифаний-то? Язык отхватили да в Пустозерск сволокли старца. А мы здесь объединимся и государю с никоновской церковью откажем. Никанор вытянул из-за пазухи кису, развязал, высыпал на стол деньги. — Брал я у вас на поездку двести рублев, возвращаю сто двадцать восемь копейка в копейку.

Старцам это понравилось: не транжирил Никанор всуе казенные деньги, не беспутствовал вроде Варфоломея, остатние сдал, как положено.

Еще опосля отчет принесу, — посулил Никанор.

— Дай-ка сюда грамоту о том, как тебе жить велено, — попросил Азарий.

Никанор торопливо достал бумагу и передал келарю. Он был противен самому себе. Чего ради он суетится, спешит с оправданиями? Неужто вид оружия навел на него безотчетный животный страх?

Келарь Азарий принял грамоту и оглянулся на Корнея. Никанор в недоумении смотрел на обоих. Корней медленно качнул головой, и келарь, высоко подняв бумагу, разорвал ее на узкие полоски.

— Жить тебе, владыка, в архимандричьей келье, печься тебе о соловецкой братии. Мы государю непослушны учинились, а потому государев указ для нас не указ. — Азарий кашлянул, опять оглянулся на Корнея. — Вот… Да… А ты ведай нами, как поставлено черным собором, а мы тебя ни в чем не подадим.

У Никанора выступили на глазах слезы. Он низко поклонился, сказал растроганно:

— Буду стоять с вами до конца и, коли надо, смерть приму за истинную веру.

Старцы одобрительно кивали головами, миряне же с Корнеем хранили гробовое молчание, и старцы быстро притихли.

«Господи! — сообразил тут Никанор, — да ведь черный-то собор ни дать ни взять — Петрушка на руке скомороха! Не черный собор дела вершит, а эти вот смерды с саблями. И Корней. Так кого же я выпестовал?! Доигрался сборищами на дворе монастырском, черных мужиков к кормилу поставил своими руками…»

Заговорил Геронтий:

— Люди зело озлоблены на отступников — архимандритов Иосифа и Варфоломея. Намедни Иосифа чуть не убили до смерти. Мы написали государю новую челобитную, что в старой вере будем стоять крепко и пастыри, присланные им, нам не надобны.

— Пора Иосифа и Варфоломея убрать из монастыря вкупе со свитой, чтоб не смущали народ, — согласился Никанор. — А мыслю я, дети мои, что ныне у нас с государем нелюбовь пойдет, да бог не выдаст. Не отступайте вы от старого благочестия и велики будете у Христа человеки. За то ныне мы страждем и обращаемся ко всем, чтоб от прелести отступления оберегались, и врагов креста Христова не устрашались, и мужски за благочестие предавались на разные муки и терзания или как кому бог благословит. Так учит нас великий мученик отец Аввакум. Аминь!

— Аминь! — хором отозвался черный собор.

Звякнуло оружие. Миряне поднялись с мест, словно нехотя подходили под благословение архимандрита и один за другим оставляли келью. Только один Корней стоял у дверей и, приподняв бровь, испытующе глядел на Никанора.

— «На муки и терзания за благочестие…» — медленно повторил он слова архимандрита и вдруг резко спросил: — А благословит ли архимандрит на оружный мятеж?

Снова в смертной тоске застыло сердце Никанора. Старцы, потупившись, молчали, за дверью слышалось приглушенное звяканье железа.

— То-то, — тихо, но твердо проговорил Корней и, уже шагнув через порог, добавил, обведя темным взглядом притихший собор: — Народ благословит!

* * *

Летели комья снега из-под копыт ямских лошадей, визжали полозья на крутых поворотах северного тракта по укатанной ветром снежной целине замерзшего двинского русла. Сотник московских стрельцов, понаторевший в разных щекотливых поручениях, Василий Чадуев кутался в овчинную шубу, дышал на застывшие пальцы и часто ощупывал в суме государевы грамоты[158], которые вез он по царскому указу двинскому воеводе и мятежным Соловкам. А в грамотах говорилось:

«…За противность нововыбранных своевольством келаря, и казначея, и их единомышленников ко святой соборной и апостольской церкви и за непослушание Нам, Великому Государю, и Святейшим Вселенским Патриархам, того Соловецкого монастыря вотчинные села и деревни, соляные и всякие промыслы, и на Москве и в городах дворы со всякими запасами, и соль отписать на нас, Великого Государя. И из тех сел, и деревень, и от всяких промыслов денег, и всяких запасов, и соли, и разных покупок с Москвы и из городов в тот монастырь пропускать не велели до нашего, Великого Государя, указу».

«…А вы бы, слуги, служебники, и богомольцы всякого мирского чину, и работники, келаря и других соборных людей ни в чем не слушали и — до нашего, Великого Государя, указу — из Соловецкого монастыря вышли все в монастырские села, и в деревни, и на соляные промыслы, а им, противникам и непослушникам, келарю и казначею и их единомышленникам, наш, Великого Государя, указ за их непослушание и противность будет вскоре…»

Заносило снегом соловецкую землю, сковало крепким льдом Онежскую губу. Все побелело, заиндевело. Лишь сурово чернели могучие стены Соловецкого Кремля, наглухо были заперты его ворота.

Маленький островок, осмелившийся перечить церкви и государю, готовился к открытой борьбе, и никому не ведомо было, куда заведет эта борьба и чем кончится.

Примечания

1

Побережник — северо-западный ветер.

2

Шняка — промысловая лодка

3

В 1654 году на Руси свирепствовала чума, которая истребила в некоторых деревнях все население поголовно.

4

Скуфья — остроконечная мягкая черная монашеская шапка.

5

Борзо — быстро, скоро, резво.

6

Варовина — веревка.

7

Баклыш — большой надводный камень.

8

Уветливый — ласковый, приветливый.

9

Голомянь — открытое море.

10

Сопец — руль

11

Никон был поставлен в патриархи в 1652 году. Описываемые в главе события относятся к августу 1655 года.

12

Епитимья — церковное наказание.

13

Утеклец — беглец

14

Неронов Иван (1591–1670) — московский протопоп, один из идеологов раскольнического движения.

15

В 1648 году Никон был возведен в сан митрополита Новгородского и принял активное участие в подавлении народного восстания в 1650 году.

16

Собинный — личный

17

Лахта — небольшой мелководный залив.

18

Шелоник — юго-западный ветер.

19

Лешие озера — глухие, дикие.

20

Емлить — брать, взымать.

21

Саккос — парадное, с круглым воротом облачение церковников.

22

Поставец — большой ящик с полками без дверец.

23

Вакорник — низкий кривой лес.

24

Мурмолка — шапка с меховой опушкой.

25

Сукман — кафтан из крестьянского домашнего сукна.

26

Куколь — монашеский головной убор.

27

Чревастый — пузатый.

28

Лестовки — чётки

29

Литургия — церковная служба, обедня.

30

Ручница — пищаль.

31

Белец — монастырский житель, не постриженный в монахи.

32

Ваглать — есть, принимать пищу.

33

Вахлак — деревенский мужик.

34

Пастись — беречься, остерегаться.

35

Татьба — кража

36

Поелику — потому что.

37

Коварник — сплетник, доносчик, наушник.

38

Никон действительно отрицательно относился к Соборному Уложению 1649 года, но единственно в той части, где оно запрещало духовенству приобретать вотчины и учреждало Монастырский приказ, ограничивавший судебные привилегии духовенства и власть патриарха Корней тщится видеть в Никоне защитника народных масс.

39

Подручки — подлокотники у кресла.

40

Десную — справа.

41

Вагалицы — маленькие куски слюды или стекла, которые вставлялись в оконную решетку — окончину.

42

Шандал — подсвечник.

43

Суды — посуда столовая.

44

Мальвазия — сорт вина, ввозимого из Европы.

45

Клобук — высокий монашеский головной убор с покрывалом.

46

3ане — потому что.

47

Ложница — спальня.

48

Рака — гроб, в котором помещались святые мощи.

49

Ферязь — верхняя мужская одежда без воротника и пояса.

50

Тафья — головной убор наподобие современной тюбетейки.

51

Порато — очень.

52

Брашно — еда, пища.

53

Зело — весьма, очень.

54

Заборница — помещение в носовой части судна.

55

Бумажник — тонкая постель.

56

Грядка — жердь, шест, перекладина, край какого-либо предмета.

57

Бахарь — говорун (от слова «баять» — говорить).

58

Азям (озям) — мужская верхняя одежда, кафтан до колен, с узкими рукавами.

59

Утка — двурогая деревянная или металлическая планка на судне для крепления снастей.

60

Повалы башенные — верхние расширения у крепостных башен, брустверы.

61

Бус — мелкий дождь с туманом, морось (кошек с дымчатой шерстью на Севере называют бусыми).

62

Корга — 1) каменистый островок или мель вблизи берега; 2) нос судна, форштевень.

63

Потес — плотницкий топор с длинным лезвием.

64

Кокора — ствол дерева с изогнутым корневищем.

65

Кика — головной убор замужних женщин.

66

Шалга — поляна, образовавшаяся в результате вырубки леса.

67

Привздынуть — приподнять.

68

Баклага — фляга, деревянная посудина.

69

Ендова — медная посудина в виде чугуна с рыльцем (для пива, например).

70

Схима — монашеский чин (схимник — монах)

71

Сканная работа — составление узоров и сетки из крученой проволоки

72

Печуры — углубления в русской печи для сушки валенок и других вещей.

73

Черкасс — украинский казак.

74

Бабить — принимать роды.

75

Мыльня — баня.

76

Свеи — шведы.

77

Пикинер — воин с пикой.

78

Долонь — ладонь.

79

Окончина — здесь — оконная решетка.

80

Казить — искажать.

81

Вретище — рубище, грубая одежда.

82

Уляди — опорки, чаще валяные.

83

Понеже — потому что, ибо.

84

Кочмара — палубное двухмачтовое морское судно.

85

Рыбий зуб — моржовый клык.

86

Осужденного привязывали к доске на ножках и били батогами либо плетью (в монастырях).

87

Подголовник — маленький сундучок с наклонной крышкой.

88

Иеромонах — монах-священник.

89

Бедренник — набедренник.

90

Осеняльные свечи — обрядные свечи при архиерейском служении.

91

Говорю — разговор, сказ.

92

Киянка — двухобушный, деревянный тупой молоток.

93

Однорядка — долгополый кафтан без воротника.

94

Крыж — католический четырехконечный крест.

95

Отметник — отступник.

96

Фелонь — священническая риза.

97

Пометать — здесь — побросать.

98

Жиковина — металлическая полоска или фигура для оковки ворот.

99

Иконы старых писем — писанные до XVII века.

100

Иконы вторых писем — писанные в первой половине XVII века.

101

Штилистовая икона — икона высотой в шесть вершков.

102

Паникадило — люстра церковная.

103

Тьма тем — бесчисленное множество.

104

Зазирать — замечать.

105

Ям — почтовая станция, где меняют лошадей.

106

Шиш — вор.

107

Пластать — гореть широким сильным пламенем.

108

Протазан — копье с широким клинком.

109

Червчатый — багряный.

110

Объярь — шелковая ткань с золотым или серебряным узором.

111

Опашень — широкий долгополый кафтан с широкими короткими рукавами.

112

10 июля 1658 года по окончании торжественной соборной службы Никон объявил, что оставляет патриаршество, и уехал в Воскресенский монастырь. Причиной тому были обострившиеся отношения с царем, который воспрепятствовал возвышению Никона и становлению духовной власти выше светской.

113

Морозовы — бояре, крупнейшие вотчинники, бывшие в родстве с царем. Борис Иванович Морозов был женат на сестре царицы — Анне Ильиничне Милославской и в первые годы царствования Алексея Михайловича фактически управлял делами государства. Саввинский архимандрит Никанор состоял в близком знакомстве с Морозовыми и пытался использовать их влияние на царя в своих целях, одна из которых — заполучить сан соловецкого архимандрита.

114

Лонешний — прошлогодний.

115

Задворник — задворный человек, дворовый, живший на барском задворке.

116

Выборные полки нового строя составлялись из солдат, выбираемых из других полков, и являлись особой частью русского войска Таких полков было два.

Одним из них, состоящим из солдат, набранных в северных уездах, был полк Аггея Алексеевича Шепелева, бессменного его командира с 1657 года В 1677 году Шепелев получил чин генерал-майора, в 1678 — генерал-поручика, в 1680 — генерала. Состав полка: 1600 рядовых и 176 начальных людей урядников; 8 рот, каждая — во главе с полковником, полковым большим поручиком (подполковником), майором (сторожеставцем или окольничим) и пятью капитанами, кроме того в каждой роте полагалось быть поручику, прапорщику, трем сержантам (пятидесятникам), квартирмейстеру (окольничему), каптенармусу (дозорщику над оружием), шести капралам (есаулам), лекарю, подьячему, двум толмачам, трем барабанщикам, 200 рядовым солдатам: 120 пищальникам (мушкетерам) и 80 копейщикам (пикинерам). Обязанности служилых людей определялись уставом.

117

Урядник — так называли всех начальных людей в полках нового строя XVII века.

118

Пещися — печься, заботиться.

119

Шишак — металлический шлем с острием, оканчивающимся шишкой.

120

Колет — форменная короткая облегающая куртка.

121

Даточные люди — солдаты, проходившие службу по наряду от городов или мирских общин.

122

Шпынь — насмешник, шут.

123

Капище — языческий храм.

124

Пить табак — курить через воду.

125

Кайдалы — кандалы.

126

Рясы — серьги, жемчужные к ним подвески.

127

Убрус — женский головной убор.

128

Панагия — нагрудная икона, носимая высшими церковными чинами.

129

Черные люди — низшие и средние слои посадского тяглого населения.

130

Црен — плоский чан, в котором выпаривали соль из морской воды.

131

Листушка — небольшая икона от 1 до 4 вершков высотой.

132

Знаменить — писать.

133

Четь — полдесятины, примерно 1400 квадратных саженей.

134

Варфоломей был поставлен в соловецкие архимандриты в марте, в вербное воскресенье 1660 года.

135

Деисус — три иконы: Спасителя, Богоматери, Предтечи, стоящие вместе; здесь — вышитые образы.

136

Диамант — алмаз, бриллиант.

137

Взводень — сильное волнение на море, крутой вал.

138

Война России с Речью Посполитой за освобождение Украины и Белоруссии началась весной 1654 года. Война Русского государства со Швецией происходила в 1656–1658 годах. В 1658 году польские магнаты и шляхта вновь открыли военные действия в Белоруссии и на Украине, и русское правительство вынуждено было заключить со Швецией перемирие, а затем договор о мире (в 1661 году в Кардиссе), по которому снова Россия лишалась выхода в Балтийское море. Описываемый в главе период относится к июлю 1662 года.

139

Милославский Илья Данилович — тесть царя Алексея Михайловича. Милославских ненавидел народ за чинимые ими притеснения и спекуляцию деньгами «— Ртищев, злотворец». Приближенный царя, один из активных инициаторов выпуска медных денег, который преследовал цель — выкачать серебро из народного кармана для ведения войны. «…Васька Шорин да Сенька Задорин.» Именитые московские купцы, владевшие многими промыслами и торговыми заведениями, особенно ненавистные народу и усугубившие эту ненависть сбором «пятой деньги» (20 % с торгов и промыслов).

140

Клевец — молоточек с клювом на древке, оружие.

141

Гиль — смута, мятеж.

142

Лал — род желтого яхонта.

143

Арчак — седло.

144

Чекан — клевец — (молоточек с клювом на древке, оружие).

145

Речь идет о боярине Р. М. Стрешневе. В толпе же вместе с именами Милославских, Ртищева и других было названо имя Семена Родионовича Стрешнева.

146

Животы — имущество.

147

Патрик Гордон — выходец из Шотландии, переехавший в Россию и служивший в полках нового строя (состоявших из иноземных наемников) при царях Алексее Михайловиче, Федоре Алексеевиче и Петре Первом.

148

В. Шорин на самом деле прятался в доме князя Черкасского, двор которого, как и дворы других высокопоставленных противников Милославских, остался нетронутым во время Медного бунта.

149

В 1662 году Аввакум, глава русского старообрядчества, был возвращен из сибирской ссылки В Москве он продолжал выступления против церковных реформ и 29 августа 1664 года был вторично сослан, на этот раз в Мезень, а оттуда в 1667 году — в Пустозерск. Там в 1682 году Аввакум и его ближайшие единомышленники были сожжены в срубе по царскому указу.

150

С полтретья ста — 250.

151

Жальник — кладбище.

152

Варфоломей отрекся от старообрядчества 13 июля 1666 года.

153

Будильщик — монах, который поднимал звонком братию, распределял по службам.

154

Студно — стыдно.

155

Ослоп — дубина.

156

Поелику — поскольку.

157

Авраам (Авраамий) Палицын — автор ценного памятника русской литературы начала XVII века «Сказания Авраамия Палицына»; умер на Соловках в 1626 году.

158

Речь идет о царских грамотах, подписанных 27 декабря 1667 года.

Content

Владимир Толмасов
СПОЛОХИ
Исторический роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ СМУТА

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

Глава четвертая

1

2

3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СОЛЬ ЗЕМНАЯ

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВЗВОДЕНЬ

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

5

6

Примечания