Лев Трахтенберг

На нарах с дядей Сэмом

Предисловие

Ярко, иронично и честно написанная книга Льва Трахтенберга будет одинаково интересна и американофилам, и американофобам. Это практически «энциклопедия американской тюрьмы», весело рассказывающая о невеселом опыте автора, столкнувшегося с правосудием США, об особенностях которого мы либо не знаем, либо не хотим знать. Она поучительна для одних читателей, разрушительна для иллюзий других и, если бы не была документальной, выглядела бы комедией положения, в которой бывший воронежский филолог неожиданно для себя оказывается на нарах в качестве «русского мафиози – работорговца». Уникальность книги не только в бойкости авторского пера, но и в том, что происходящее в тюрьме читается и осознаётся главным героем сквозь богатство нашего родного русско-советского ассоциативного ряда. И это обаятельно подчеркивает и то, что роднит нас с американцами, и то, что делает нас непреодолимо разными».

Мария Арбатова

Приветствую всех, кто начинает читать мои американские тюремные хроники!

20 августа 2002 года в пять часов утра в мою нью-йоркскую квартиру на 20-й авеню ворвались двадцать вооруженных агентов ФБР. Весь квартал был окружен, соседи вываливались из окон. «Сегодня – самый главный день твоей жизни», – сказал начальник ареста. Через несколько часов американские телеканалы сообщили об очередной победе над «русской мафией».

С тех пор я прошел через несколько тюрем, семерых адвокатов, второе уголовное дело, трехлетний домашний арест с электронным браслетом на левой лодыжке и полное банкротство. 3 июня 2005 года американский федеральный судья Джон Лифланд приговорил меня к 60 месяцам тюрьмы. Мои обвинения выглядели пугающими: «преступный сговор с целью вымогательства и обман правительства Соединенных Штатов Америки».

Сейчас мой главный прокурор, которого я видел почти на всех своих судебных слушаниях, – один из кандидатов на пост Президента США, и его показывают по американскому телевидению каждый день. Это – Крис Кристи, нынешний губернатор штата Нью-Джерси. Воистину – пути господни неисповедимы…

В силу многих гуманитарных причин и прямого шантажа со стороны президентского кандидата я был вынужден признать себя виновным. Если бы я пошел на суд присяжных и если бы я его проиграл, то мне грозило бы 30 лет тюрьмы. Тем не менее с переездом на нары к дяде Сэму моя жизнь не закончилась, а лишь временно перешла в другую систему координат. На протяжении четырех лет в двух основных русско-американских изданиях и в Интернете на сайте www.NaNarah.com публиковались мои записки. На основании этих рассказов из-за решетки и была написана моя книга.

Искренне ваш, Лев Трахтенберг

Основано на реальных событиях

Глава 1

В последний путь

Новые трусы «Келвин Клайн» мне так и не пригодились.

Накануне моего ухода в Федеральную тюрьму Форт-Фикс я позвонил Галке. Было пол-одиннадцатого вечера:

– Слушай, делай, что хочешь, но когда ты за мной заедешь завтра утром, мне нужны две пары новых трусов».

«Хотя бы буду в своих собственных», – подумал я.

Когда нас арестовали три года назад и отправили в мою первую в жизни тюрьму графства Эссаик, единственное, что мне оставили охранники, были трусы. Еще я вспомнил свою бабушку, которой пришлось уходить в эвакуацию пешком. Тогда она надела на себя все свои пять платьев. Я хотел последовать ее примеру и пронести на себе как минимум две пары трусов.

Кроме своего прямого назначения, они должны были стать воспоминанием о жизни на свободе. В Форте-Фикс мне предстояло провести пять лет.

Рассуждения будущего зэка сводились к следующему: «Хорошим поведением я могу заслужить условно-досрочное освобождение и получить «гуд тайм[1]» – девять месяцев. Три месяца я уже отсидел в СИЗО округа Эссаик во время предварительного следствия. Итого – год долой. К сожалению, трехлетний домашний арест властями не учитывался. Поэтому я выйду на свободу года через четыре. Все зависит от тюремной администрации и совсем чуть-чуть от меня. Приложу усилия – оно того стоит».

…Первого июля, рано утром, ко мне на 20-ю авеню в нью-йоркском Бруклине приехали Галка, Мишка и Тимур. Я загрузил в «Тойоту» своих друзей остатки вещей, которые ребята должны были сохранить у себя до моего возвращения в Нью-Йорк. Куда именно я вернусь и где буду жить, пока было неизвестно. Держать свою достаточно дорогую квартиру все это время не имело смысла.

Две недели до «дня Х» происходила безжалостная чистка Авгиевых конюшен и полнейшая эвакуация нажитого. Около дома стояло двадцать огромнейших мусорных мешков. Хулиганистые дети и китайцы-побирушки уже успели проделать в них дырки в поисках ценностей: из черного пластика торчала всякая всячина.

Я безжалостно все выбрасывал и раздавал. В одной из кладовок даже обнаружилось югославское пальто и костюм, которые я привез тринадцать лет назад из России. Улетели телик, кое-какая аппаратура, мебель, практически вся одежда и великое множество книг. Себе я решил оставить только самое ценное из моей достаточно хорошей библиотеки. Сказалось советское воспитание: «берегите книгу – источник знаний».

Десять ящиков с самым дорогим чтивом («зарубежно-антисоветских» издательств «Ардис», «ИМКА-пресс», имени Чехова) уже стояли компактной горой в сухом подвале дома у моего друга Саши. Там же лежали мои архивы, сохранялась «меморабилия»[2] – любимая мелочовка, а также нашла временный приют коллекция сумасшедших фарфоровых коров.

Раньше я собирал кое-какую живопись, в основном художников-примитивистов, но за годы домашнего ареста почти все было распродано по дешевке. Квартира казалась пугающе пустой: остались стоять никому не нужные диваны, кровати, столы и книжные шкафы. Во внутреннем дворике, на патио, уныло ютились лежаки, стулья и белый пластмассовый стол под выцветшим зонтом.

Итальянец Марио – владелец квартиры – требовал вывезти и это, но сил, времени да и особого желания у меня уже не было. Последние три года я жил в страшном напряжении, а несколько месяцев между двумя судами и до сегодняшнего дня выжали из меня последние соки.

Сил оставалось только на тюремную акклиматизацию.

К тому же я себя чувствовал свободным от всяческих обязательств: за квартиру платил вовремя, а залог – «секьюрити депозит» оставался у хозяина. Чтобы избежать ненужных разборок, пришлось сказать, что до конца рабочего дня, уже после моего отъезда, за оставшейся мебелью заедут польские грузчики. Для очистки совести я оставлял на столе подарочный набор из соседнего «ликер стора» – русского винно-водочного магазинчика.

Ребята уже сидели в машине и показывали на часы. «Лева, давай, закругляйся! Ты опаздываешь», – торопили они.

Еще раз я прошелся по своему любимому гнездышку, вышел, взглянул на гору мусорных мешков, попрощался с соседкой-китаянкой, которая почему-то называла меня «синьором», прекрасно зная, что я – «рашен».

В голове была полнейшая пустота, сочетающаяся с сентиментальными порывами и жуткой концентрацией. Было тоскливо и грустно, почему-то вспомнил свой отъезд из России и трехлетнюю тогда дочку Соню. Она стояла во дворе, держалась за руку своей няни, а я уходил в компании друзей и тихо всхлипывал. «Сиреневый туман над нами проплывает»… – мысленно запел я и на этот раз прощальную песенку, залезая в «Тойоту» и садясь за руль.

С Галей мы договорились заранее, что машину напоследок поведу я. Никто и не спорил – на меня натурально смотрели, как на человека, уходящего в тюрьму, и выполняли «последние желания».

На сиденье лежала компьютерная распечатка из Интернета с ярко-желтым жирным червяком: «7311 20-я авеню, Бруклин, Нью-Йорк – Форт-Фикс, Нью-Джерси».

Два дня назад мой добряк-адвокат Дэвид, похожий на Карабаса-Барабаса и Геннадия Хазанова одновременно, посоветовал позвонить в тюрьму «Форт-Фикс» напрямую:

– Лев, ты обязательно должен уточнить, до которого часа они принимают новых заключенных первого июля. Не забудь, что день твоего приезда и добровольной сдачи властям – это пятница перед Днем независимости. Учти, к ним опаздывать нельзя. К тому же я не советую тебе заявляться туда хотя бы немного пьяным или с запахами вчерашнего алкоголя. Ты сразу же пойдешь в штрафной изолятор за нарушение режима.

Пришлось оставить картинную домашнюю заготовку – распитие шампанского перед воротами тюрьмы.

Но полностью послушать своего адвоката на этот раз мне не хотелось. Не в русской традиции – проводы в неизвестность без той самой пресловутой стопки. Особенно в тюрьму, хоть и в Америке.

…Вот уже две недели каждый вечер ко мне приходили не знающие, что сказать, друзья и приятели, и все приносили «выпить и закусить». Отказаться «бухнуть на дорожку» было нельзя, да и неудобно. К тому же, по большому счету я не особенно сопротивлялся и прощался с подобающими случаю чувством, толком и расстановкой.

Вот и вчера, напоследок, приехали самые близкие друзья и папа с моей доченькой. Мы цивильно попивали холодный «Русский стандарт», заедая арбузом и остатками последней закупки из брайтонского магазина «Интернейшнл». Папа делал ревизию шкафов и ругал меня за тысячу мелочей, которые я в них оставил.

Я старался шутить и обещал, что буду держать «хвост пистолетом», хотя мысленно был уже в 150 километрах от Нью-Йорка.

В тот злополучный день дозвониться до «Форта-Фикс» было тяжело. Минут пятнадцать телефон тюремного коммутатора выдавал только длинные гудки. Наконец трубку сняли: «Федеральное исправительное заведение Форт-Фикс. Чем могу помочь?»

Я попросил переключить меня на отдел приема новых заключенных:

– Офицер, я завтра самостоятельно сдаюсь в вашу тюрьму. Номер моего дела 24972-050. Скажите, что можно взять с собой и до которого часа вы принимаете?

– Можете привезти 300 долларов наличными, Библию, обручальное кольцо не дороже 100 долларов, а также религиозную атрибутику: крестик на цепочке, ермолку или куфью. Это все, – отрапортовал незнакомый охранник.

– Вы принимаете до?.. – спросил я, надеясь услышать: до пяти вечера.

– Ровно до часу дня. Вы не должны опаздывать, иначе вас не примут, и вы будете вынуждены вернуться домой. Но это уже нарушение судебного решения, – закончил он и повесил трубку.

Такого боевого развития событий я не хотел абсолютно, поэтому Галя была вызвана на восемь утра. «Перед смертью не надышишься», – повторял я уже несколько дней. Именно так в последнее время я обычно заканчивал свои телефонные разговоры.

На самом деле я понял, что все звонившие мне друзья терялись. В большинстве случаев не могли мне сказать ничего мало-мальски вразумительного – общие, не слишком жизнерадостные слова. Приходилось идти им на помощь.

Сложилось несколько стандартных ответов и бодреньких сентенций, которые я выдавал на полуавтомате. «Минус на минус дает плюс, – обещал я своим друзьям. – Я буду не я, если не переверну даже эту ситуацию в свою пользу. Других вариантов нет: брошу пить, курить, займусь спортом, напишу пару книг, буду пописывать в русские газеты, отшлифую английский, заведу новых друзей и, наконец, полюблю рэп».

Я думал по-американски в русле «позитивного мышления».

На самом деле, морально к тюрьме я уже был готов. Три года назад, сразу же после ареста, во время предварительного расследования моего дела, я провел несколько месяцев в нью-джерсийских следственных изоляторах. Как и во всем мире, американские прокуроры пытались сломить подследственного, поначалу помещая его в самые ужасные условия. Даже при воспоминаниях о двух тюрьмах – Эссаик-Куанти-джейл и Хадзон-Каунти-джейл – у меня пробегал мороз по коже.

После того как мои друзья заложили свои квартиры и дома и собрали полмиллиона долларов требуемого залога, судья перевел меня под домашний арест. На такой вот полусвободе я пробыл еще почти что три года. С тех пор на моей левой лодыжке неудобно висел электронный браслет. Сначала – размером с наручные часы. Каждые 90 минут я подносил телефонную трубку к черному аппаратусу и нажимал на «циферблат». Раздавался электронный треск и сигнал уходил на неизвестный пульт. За последние полтора года коробочка увеличилась и сравнялась с пачкой сигарет, но вставать ночью и отвечать на звонок с охраны больше было не нужно.

Новое устройство работало четко и по-американски. К домашнему телефону была подключена антенна, похожая на метроном. Она посылала сигнал мне на ногу. Уйти от антенны дальше определенного расстояния, отмеренного приходившими ко мне домой полицейскими, было нельзя.

Я мог выйти на улицу только к врачам, адвокату, в церковь-синагогу-мечеть и в редких случаях в магазин за едой или к Соне в школу. Каждый четверг я садился за компьютер и печатал свое расписание на следующую неделю. Электронное письмо уходило в адвокатскую контору.

Секретарши моих последовательно меняющихся семи защитников перепечатывали его на бланке той или иной лоерской[3] фирмы. За три года сменились адреса и бланки: Нью-Джерси, Лонг-Айленд, Бруклин, Манхэттен. Подписанное адвокатами официальное письмо-запрос факсовалось в Нью-Джерси прокурорше Лесли Кац и в «претрайл» – Нью-Йоркскую Службу досудебного контроля.

Прокурорша, как правило, возражала («почему нужно столько времени проводить у врача») и по-гаденькому пыталась ограничивать меня всеми возможными способами. В «претрайле» я был прикреплен к двум милым дамам-полицейским, которые могли мне позвонить или в любое время заявиться в гости.

Раз в месяц я сам приходил в их контору на пятом этаже здания Окружного федерального суда в даунтауне Бруклина. За три года жирная тетка-секретарша из окошка начала узнавать меня в лицо и протягивала пустую анкету. Потом меня принимала какая-нибудь из двух кураторш и справлялась о новостях жизни под домашним арестом.

За обладание волшебным водоустойчивым браслетом и антенной-метрономом приходилось платить 105 долларов в месяц. Это очень веселило и меня, и всех моих знакомых. Чек отсылался в охранную фирму в Калифорнии, которая входила в контакт с одним из спутников, обслуживающих домашних арестантов по всем Соединенным Штатам.

Система работала четко и практически без сбоев.

Если бы я хоть раз вернулся домой позже времени, согласованного со всеми сторонами, моя карета превратилась бы в тыкву, как в сказке о Золушке. Я моментально оказался бы в тюрьме, а несколько домов, поставленных в качестве залога моими друзьями, были бы конфискованы.

И я, и они подписывали соответствующие обязательства-контракты. «Против лома нет приема», – часто говорил мне один мой приятель, познакомившийся с американской Фемидой немного раньше меня.

…Машина переехала мост Верразано, Стейтен-Айленд, и влилась в поток, уходящий на юг по шоссе Нью – Джерси – Тернпайк. Тюрьма «Форт-Фикс» расположилась на полдороге от Нью-Йорка к Атлантик-Сити, совсем неподалеку от океанского побережья.

На нервной почве в животе у меня было неспокойно.

Остановившись у одного из придорожных комплексов быстрого обслуживания («Макдоналдс» – туалет-телефон), я вдруг вспомнил, что бывал здесь и раньше. По этой наезженной дорожке я время от времени мотался с друзьями в Атлантик-Сити на русские спектакли и концерты.

Стало грустно. Боевой дух и настрой постепенно улетучивались, жутко хотелось пить.

Через тридцать минут мы съехали с хайвэя и оказались в небольшом захолустном, типично американском городке. Огромный зеленый указатель показывал направление к военной базе ВВС США Форт-Фикс.

Тюрьма находилась на территории базы и была защищена от «свободы» двойными стенами.

Здесь компьютерная карта местности неожиданно заканчивалась. Местоположение базы и моей тюрьмы не попало ни в одну поисковую систему. Федеральные власти скрывали Форт-Фикс от «Яхуу» и «Гугла». Одновременно с интернет-картой исчезли всяческие указатели, и мы начали блуждать по лесным дорогам.

– Хорошо бы напоследок пообедать в нормальном месте, – сказал я, мечтая об уютном сельском ресторанчике.

– Ну уж нет! Давай сначала доедем, а там видно будет, – почти одновременно возразили ребята.

Всю дорогу от Нью-Йорка до Форта-Фикс они пытались меня развлекать и положительно влиять на мое слабеющее биополе. Вспоминали какие-то вечеринки, общих знакомых, совместные бизнес-проекты.

Немного взбудораженная Галя одновременно выполняла роль штурмана и телефонистки-междугородницы. Я во всю эксплуатировал ее мобильник, раздавая последнее «прощай» родственникам и друзьям в Нью-Йорке и Москве.

Неожиданно на обочине появился необычный красный указатель: «Вы находитесь на территории военной базы США. Ваши права могут быть ограничены в соответствии с законом». За щитом начиналась колючая проволока, и был виден КПП с бронетранспортером и солдатами в камуфляже.

Я остановил нашу «Тойоту» и достаточно нервным голосом спросил:

– Офицер, эта ли дорога ведет в тюрьму?

Чернокожий солдат был приветлив и дружелюбен; воспоминания о тюремных охранниках, и особенно судебных приставах, были полностью противоположными.

– Нет, мой друг, – улыбнулся чернокожий, – вам надо проехать вдоль того лесочка и колючей проволоки еще пару миль на восток.

Последний раз живого солдата в полной военной форме я видел в Нью-Йорке после 11 сентября 2001 года. Интересно, улыбнулся бы он, если бы знал, что сейчас разговаривает с без пяти минут заключенным?

– Почему-то сильно в этом сомневаюсь, – размышлял я вслух, разворачивая машину в восточном направлении.

…Мы сразу поняли, что оказались на подъезде к тюрьме.

Три ряда колючек и устрашающие таблички не требовали лишних объяснений. Вдоль правой обочины теснилась длиннющая очередь припаркованных автомобилей. Люди стояли рядом с ними или прогуливались по сосновому лесочку и явно чего-то ждали.

До моего часа «икс» оставалось около полутора часов. Я перестал волноваться, что опоздаю, но захотел в туалет и в ресторан еще сильнее.

Я не люблю нью-йоркское лето.

Вообще-то лето мне нравится, но жару под 40 градусов с почти что 100-процентной влажностью я на дух не переношу. С мая по сентябрь в моей квартире, не выключаясь, работали два кондиционера. «Ты хорошо выглядишь, – всегда шутили мои друзья, – потому что держишь себя в холодильнике».

К сожалению, в Форте-Фикс кондиционеров не было.

Готовясь к отсидке, я провел пару десятков часов на самом крупном американском тюремном интернет-чате, связываясь с бывшими зэками из этой тюрьмы. Я пытался заранее узнать, что меня здесь ожидает и к чему надо быть готовым. Среди прочих неудобств и ограничений отсутствие кондиционеров пугало меня по-настоящему. До ужаса.

Я открыл дверь «Тойоты». В машину моментально влилось раскаленное облако жидкого тумана, пахнущее океаном и грибами. Я зашагал в сторону посадок. Злобные мухи кружились и садились на моментально вспотевшее тело. Опять стало не по себе.

Я понял, что не меньше жары я просто боюсь и не хочу провести в тюрьме еще четыре года.

Все было совершенно непредсказуемо и непонятно.

«В принципе могло быть и хуже, – успокаивал я себя, подходя к хвосту раскаленной на июльской жаре очереди, – ведь не на войну в Ирак все-таки ухожу». Почему-то этот аргумент, часто приводимый моей мамой, сегодня не срабатывал и облегчения не приносил.

Очередь посетителей не двигалась, но никто, кроме нас, кажется, не нервничал. Без пятнадцати час я понял, что надо начинать действовать и что-то предпринимать. Идти в карцер или возвращаться в разграбленный дом мне совершенно не хотелось. Я вновь набрал номер тюремного коммутатора.

Телефон опять долго не отвечал. Когда до часу дня оставалось три минуты я все-таки смог пробиться к дежурившему в приемном отделении офицеру. Сбиваясь, и с жутким от волнения акцентом, я буквально выкрикнул свою историю про «добровольную сдачу» и многочасовую очередь.

– Немедленно подъезжайте к КПП, вы стоите в очереди на свидания. Я предупрежу охрану, – раздраженно ответила трубка.

– Ребята, вперед! Кажется, я уже влетел, – сказал я Галке и Тимуру, выруливая на середину дороги.

Через три минуты я повторил свою жалостливую историю охраннику – вахтеру, одетому в форму Федерального бюро по тюрьмам.

– Поставьте машину здесь и прощайтесь, – равнодушно пропел тюремщик с южным акцентом. – Сейчас за вами придут.

На мне были бананарепабликовские[4] джинсы и голубая, уже мокрая от пота майка. Под джинсами – две пары трусов «Келвин Клайн». На ногах – проверенные временем и двумя предварительными тюрьмами, замшевые саламандровские мокасины.

Я стоял у машины и не знал о чем говорить.

– Лева, не волнуйся, все будет хорошо, – не совсем уверенно успокаивали меня ребята.

Голова была абсолютно пустой, страх куда-то ушел. Я понимал, что надо собраться и сконцентрироваться. В очередной раз просматривал ксерокопии судебных документов и справок, которые собирался пронести с собой в застенок.

Внезапно около нас затормозил грузовой «Додж»-пикап белого цвета. Из него лениво вылезли два мордастых дуболома в серой офицерской форме.

– Это ты Трахтенберг? Давай живо в машину, – приказал один из них, с трудом произнося мою фамилию.

Я обнял Галю и Тимура.

Моя расчувствовавшаяся подружка заплакала. Я натужно улыбался и что-то говорил. На нас смотрели десятки глаз из автомобильной очереди. Все, конечно же, понимали, что происходит.

Я отошел на несколько шагов от машущих мне ребят на прощание и сдался охранникам.

Меня быстро обыскали, похлопывая по всему телу и ногам.

– Надеемся, ты будешь вести себя хорошо. Ты меня понял? – сказал молодой ухмыляющийся охранник. – Садись ко мне в кабину.

Я сел рядом с водителем, а второй полицейский запрыгнул в кузов. «Додж» тронулся, и мы поехали в сторону трехэтажного корпуса из красного кирпича.

На лужайке перед главным входом в тюрьму развевался звездно-полосатый стяг на тонкой серебряной мачте. Мое отношение к этому флагу менялось на глазах.

Глава 2

Теплая встреча

Тюремный «Додж» затормозил у здания администрации.

– Выходи, приехали, – достаточно дружелюбно приказал надзиратель. Наверное, сказывалось предпраздничное настроение и ожидание длинного уик-энда.

Совершенно непонятно почему, но мне самому захотелось заложить руки за спину. То ли сказывался мой печальный тюремный опыт во время предварительного следствия, то ли просто стереотипы из каких-то непонятных кинокартин.

Страх, слава богу, куда-то ушел. На первое место выступили инстинкт самосохранения и совершенно неподобающее ситуации нездоровое любопытство. Я четко понял, что именно с этой минуты перестал принадлежать себе по крайней мере на четыре года и стал тем самым классическим «рабом системы».

Большой брат перестал лишь присматриваться ко мне – он меня съел окончательно. «Ты находишься в животе у чудовища» – это крылатое тюремное изречение я слышал от своих новых приятелей почти каждый день.

…Я шел в пенитенциарную неизвестность в сопровождении охраны. Один дуболом впереди, другой – сзади. Перед входом курили другие надсмотрщики: женщины и мужчины в серой форме. На их массивных ремнях висели стандартные рации и длинные блестящие ключи, один к одному, как показывают в кино.

Краем глаза я заметил жирнющего чернокожего охранника в темно-синих форменных шортах и голубой рубашке-поло. Он явно заигрывал с одной из дуболомш. Охранники улыбались, громко приветствовали друг друга и выглядели добрыми деревенскими парнями. Я представил их на лужайке около какого-то дома, жарящими праздничное барбекю.

Неожиданно для меня самого у меня появилась мысль о своей «второсортности». В то же время я понимал, что их власть надо мной – явление временное. Именно с такими мыслями без пяти минут зек и входил в широкие стеклянные двери здания тюремной администрации.

Никто из окружающих меня охранников в этот момент не догадывался, кто сейчас сдается в Форт-Фикс.

Это был не Лев Трахтенберг, а трехголовая гидра: Робинзон Крузо на необитаемом острове, Миклухо-Маклай в окружении дикарей и Шурик из «Кавказской пленницы» в поисках фольклора. А вокруг этой троицы благородно клубились образы графа Монте-Кристо, Ивана Денисовича и Нельсона Манделы.

На самом деле я не сдавался в тюрьму, как думали моя прокурорша и оба судьи. Я четко знал, что уезжаю в этнографическую экспедицию, хотя мое командировочное удостоверение было выписано именно ими.

«Все проходит, пройдет и это», – повторял я про себя слова царя Соломона.

Меня ввели в большущую комнату, почти до отказа забитую людьми в гражданском. Мужчины, женщины и дети всех возрастов и расцветок, приехавшие на свидание к своим близким, медленно проходили через металлодетектор и личный досмотр.

Они привычно входили в одну дверь и, как артисты какой-то запредельной и безумной массовки, скрывались в другой. Кондиционер с июльской жарой не справлялся, дети хныкали. Пахло вонючей дезинфекцией, как в туалете советского плацкартного вагона, и человеческим потом. Офицеры нервничали и периодически выкрикивали какие-то фамилии: «Гонзалес, Смит, Патерсон, Мелендез!»

Почти все посетители Форта-Фикс были либо чернокожи и жопасты, либо по-латиноамерикански горласты и смуглы. Приблизительно такая же толпа собирается по летним воскресным дням на конечной станции сабвея[5] на Кони-Айленде в Нью-Йорке. Там они спешат на пляж, а их аппетитные национальные формы едва удерживаются легенькими бретельками.

Здесь же бросалось в глаза неожиданное и странное отличие. Несмотря на жару, черные и смуглокожие девушки и дамы были одеты, как в церковь, и застегнуты на все пуговицы. Я понял, что вольности в экипировке тут явно не приветствовались.

Меня тоже провели через металлодетектор и посадили на пластиковый стул внутри тюремного предбанника.

От нечего делать я внимательно рассматривал посетителей федерального исправительного заведения. Большинство из них здоровались со знакомыми дуболомами в сером, те кивали им в ответ – все чувствовали себя почти как дома.

– Трахтенберг, пойдем, – достаточно грубо позвала меня совершенно новая охранница в штатском, открывая какую-то неприметную металлическую дверь.

Мы оказались в еще одном предбаннике, на этот раз явно предназначенном только для работников тюрьмы.

Справа, над маленьким окошком, как в театральной кассе, висело объявление в красной рамке. Оно гласило: «Не будет цепочки – не будет ключей!»

За окном сидела чернокожая офицерша пенсионного возраста, которая принимала и выдавала блестящие связки. Входящие в противоположные двери дуболомы либо пристегивали, либо отстегивали тяжелые карабасо-барабасовские ключи. Громоздкие связки были прикреплены к ремням длинной железной цепью. У некоторых коротышек цепочки висели ниже колен и болтались туда-сюда, в зависимости от скорости передвижения ее владельца, поэтому на проходной было необычайно звонко, как от купеческой тройки.

Позже именно по этим звукам я и мои новые друзья в любой момент знали о приближении охраны, когда нелегально курили или делали что-то полузапрещенное.

Я протянул в окошко свои водительские права, контролерша внимательно вчиталась в мою длинную фамилию.

– Ты кто, немец? – спросила меня любопытная тюремная бабушка.

Последний раз окончание «берг» признавалось за немецкое, когда мне было лет десять, а вся страна смотрела фильм про Штирлица и Шелленберга с Мюллером. Это случилось в пионерлагере «Восток» под Воронежем во время летних каникул. Вот и сейчас я разулыбался совершенно на ровном месте: неужели лингво-страноведческие познания советских пионеров и американской черной тюремщицы были настолько близки? За все время между этими двумя эпизодами ни у кого и никогда не возникал вопрос о происхождении фамилии «Трахтенберг».

Меня передали еще одному полицейскому, который открыл передо мной следующую дверь. Вернее, открыла ее бабушка из «кассы», нажав на невидимую мне кнопку.

Мы спустились вниз – в службу приема новых арестантов. По всему было видно, что в этом отделе все было рассчитано на одновременную обработку пары десятков «новых поступлений» в течение получаса.

Полуподвальный зал был разделен на несколько секций, отгороженных друг от друга железными шкафами и офисными перегородками. Слева от входа пустовали три зарешеченные комнатушки размером с небольшой вольер в передвижных зверинцах. В углу каждого загона приютились знакомые мне по прежним узилищам чисто тюремные устройства: сделанные из нержавейки блестящие гибриды унитаза и раковины.

В стены обезьянников были вмурованы такие же блестящие скамейки. Четвертая, «парадная» сторона была зарешечена и выкрашена в грязно-зеленый туалетный цвет.

Опять, как и три года назад, я оказался в клетке.

Между тем мой провожатый ушел. По другую от решетки сторону копошились двое – белый мужичок и чернокожая тетка – все в такой же форме тюремного департамента. Они живо обсуждали свои планы на приближающийся День Независимости.

Кроме нас троих, в подвале не было никого, а я своим присутствием не особенно им и мешал. Толстожопая офицерша носила типично «черную» прическу – тонюсенькие хвостики-косички бились о ее плечи; в такт им позванивала цепь и прикрепленные к ней ключи.

Неожиданно она развернулась, подошла ко мне и протянула через решетку какие-то бумажки и карандаш.

– Заполнишь анкету – позовешь, – сказала она, возвращаясь к прерванной светской беседе.

За последнее время я заполнил уйму таких же или более изощренных государственных анкет. Обычные вопросы-ответы: как зовут, где жил, номер социального страхования и тому подобное. На этот раз появилось и что-то новое, требующее моей подписи в конце каждой страницы.

«Я понимаю, что моя входящая и исходящая корреспонденция может быть досмотрена. Я понимаю, что мои телефонные переговоры могут быть прослушаны». Все в таком же духе.

В случае если бы я отказался все это подписать, мои почта-телеграф-телефон были бы перекрыты. Так в тюрьме не поступал никто.

Меня вывели из клетки-загона и сразу завели за полутораметровую кирпичную перегородку. Я оказался в маленьком закутке, из-за которого виднелись только голова и грудь.

– Давай, переодевайся, – конвоир бросил на пол какие-то вещи, уставившись на меня в упор. Это были безразмерные брюки защитного цвета на резинке. «Талия уника», – говорили про такие на распродажах в Италии – «универсальный размер».

Три белые застиранные футболки, две пары заношенных трусов «боксерс»[6], четыре пары старых безразмерных носков и оранжевые китайские чешки 14 размера[7] составили мою новую экипировку.

Охранник не уходил и равнодушно смотрел в мою сторону. К тому времени на мне почти ничего не оставалось, кроме двух пар «Келвин Клайнов», надетых друг на друга.

– Трусы снимай тоже, – продолжал он.

В этот момент я понял, что моя затея с контрабандными трусами в федеральной тюрьме провалилась. Таможня «добро» не дала. Более того, она потребовала от меня покрутиться, показать пятки и поприседать перед ней голым.

Минуту спустя я нехотя и брезгливо влез в тюремное исподнее, оно тоже было в пятнах и застиранных катышках.

– Ты хочешь, чтобы мы отправили твои гражданские вещи тебе домой? – продолжал приемщик. – Тебе ничего не придется платить, посылку оплачивает государство.

Я заранее знал, что от этой любезной услуги я откажусь:

– Спасибо. Не нужно. Можете все выбрасывать.

Новые трусы и многострадальные замшевые туфли полетели в мусорный ящик. В голове зазвучал старушечий и скрипучий голос любимой мной певицы Дины Верни, жившей когда-то в Париже:

И вот его побрили,

Костюмчик принесли.

Теперь на нем тюрееемные одеееежды.

В студенческие годы ее репертуар был крайне популярен на факультете романо-германской филологии Воронежского универа, где я и учился.

Однако расчувствоваться мне не удалось, так как в следующий после карнавала момент менты поставили меня к стенке. В самом прямом смысле этого слова.

Позади висел старый заляпанный пластиковый экран с нанесенными на него делениями в фунтах и дюймах. Тетка установила фотоаппарат и нажала на кнопку. Потом она села за стол и начала вводить какие-то данные в компьютер. Минут через пять мне выдали пластиковую красную кредитку – мое новое тюремное Ай-Ди[8].

Слева красовалась усталая физиономия з/к № 24972-050 с опухшими от трехлетнего стресса глазами. Верх головы совпадал с делением 6’2”[9]. Под фото был нанесен индивидуальный штрих-код, как на магазинных ценниках и этикетках.

Сверху на красном фоне оставил автограф мой новый хозяин – «Департамент юстиции США. Федеральное бюро по тюрьмам». Самым крупным шрифтом был набран мой тюремный номер. Посредине в белом прямоугольнике стояли исходные данные: ФИО, дата рождения, цвет глаз и особые приметы. Цвет глаз тетка-приемщица недоглядела, и я из голубоглазого превратился в зеленоглазого. В самом низу, наверное, чтобы не перепутать мой новый «статус кво», таким же шрифтом, как и номер, красовалось слово «заключенный» – «inmate».

Мои приемщики начали торопиться, и я был препровожден в новый загон. В белой комнате без окон и с кафельным полом уже сидели двое в штатском вполне цивильного вида. Худощавый очкарик с семитским носом, как у орла с герба американской почтовой службы, и молоденькая блондинка, явно похожая на девчонку-практикантку.

– Заключенный Трахтенберг, я-веду ваше дело, – достаточно злорадно начал он. – Меня зовут мистер Кэрпман, и я буду курировать вас, пока вы находитесь в Форте-Фикс. Не волнуйтесь, вам здесь будет совсем неплохо и должно понравиться.

Yes, right[10]…

На столе лежала какая-то книжка, распечатанная на ксероксе.

– Возьмите это и внимательно изучите. Здесь правила поведения в тюрьме и ответы на все возможные вопросы. Очень рекомендую полностью придерживаться наших правил игры, – ведущий, или по-английски «кейс воркер», хитро улыбнулся и протянул мне брошюрку.

– Да, кстати, у меня к вам есть несколько вопросов, – продолжал управляющий моей тюремной жизнью. Он вытащил из ящика еще одну анкету.

– Сотрудничали ли вы с правоохранительными органами и ФБР в ходе следствия? Есть ли у вас причины бояться кого-либо из заключенных? Давали ли вы показания против кого-либо? Нет ли у вас желания покончить жизнь самоубийством? Не хотите ли вы кого-нибудь убить в настоящее время?

Поскольку на все вопросы я ответил: «Нет, нет, и еще раз нет», мистер Кэрпман удовлетворенно хмыкнул и протянул мне листок:

– Распишитесь внизу, заключенный Трахтенберг. Вы поступаете в корпус 3638 на Южной стороне тюрьмы. С вами мы увидимся через месяц-полтора. Пока что вашим канцлером[11] будет мистер Смит, но это временно. Сейчас вы пройдете в госпиталь, а потом – в карантин для новых заключенных. Ну что ж, удачи вам и с наступающим Днем независимости.

Наверное, Кэрпман не понял, что последняя фраза прозвучала двусмысленно, ведь я окончательно потерял свою собственную независимость в канун американского праздника свободы.

Размышляя о превратностях судьбы, я попал в какое-то другое помещение.

Новый веснушчатый охранник пересчитал мои триста долларов, выдал расписку и бросил конверт в щель в стене.

– Слушай, парень, – достаточно дружелюбно произнес он. – К сожалению, воспользоваться своими зелеными ты сможешь только через неделю. Это все из-за долгого уик-энда и праздников. Не переживай, найдешь своих земляков – «хоум бойз»[12], и они тебе помогут на первых порах. Пойдем, а то до проверки остается совсем мало времени.

Он достал из кладовки куль с тоненьким хлопчатобумажным одеялом и застиранным постельным бельишком, передал его мне, и мы вышли на зону.

Я шел впереди, охранник сзади. Из окон выглядывали чернокожие физиономии, редкие встречные зэки рассматривали меня в упор и не отводили глаз.

Белых лиц пока я не видел.

Кто-то показывал на меня пальцем, кто-кто посмеивался. Я чувствовал себя в совершенно враждебном окружении. «Ну вот, сейчас все только и начнется», – жалел я себя.

В то же самое время я старался идти как можно увереннее и наглее. Такую походку я выработал три года назад в своей первой тюрьме. Она напоминала поступь самцов человекообразных приматов, которых я видел на канале «Discovery».

Я немного пружинил, свел плечи вперед и слегка согнулся. От осознания нелепости и абсурдности всей сегодняшней ситуации я слегка улыбнулся.

Еще через десять минут мы оказались в больничке – «медицинском департаменте» Форта-Фикс. Приемную эстафету подхватила не менее заторможенная тюремная эскулапша.

Несмотря на ее медлительность, медицинское освидетельствование заняло не более пяти минут.

Дежурная чернокожая санитарка засунула мне в рот термометр и измерила давление. На столе лежала очередная анкета: «Этим болел? А этим? А вот этим? На что жалуешься? Какие лекарства принимаешь? Употреблял ли наркотики?» – бормотала она с сильным ямайским акцентом.

Я что-то отвечал, она что-то помечала в своем списке.

– У меня кое-какие проблемы со спиной», – осмелел я перед Человеком в Белом Халате и достал одну из справок, выданных моим многолетним семейным врачом.

«Докторица» быстро и явно машинально выписала мне пропуск на нижнюю койку.

– Все, тебя вызовут к нам через пару недель. Смотри свое имя в списке. Добро пожаловать в Форт-Фикс!

Напоследок она улыбнулась большим зубастым ртом, вывела меня из больничного блока и объяснила, куда идти.

Я зашагал в свой корпус «временного проживания», который назывался достаточно просто: «Прием и ориентация». Под мышкой был зажат мешок с бельем, в левой руке – конверт с документами.

Начинался легкий дождь. Из-за угла показалась трехэтажная казарма из красного кирпича.

У входа стояла толпа моих новых друзей и соседей.

Глава 3

Максимка и другие…

Было начало пятого. Я медленно пробивался через толпу зэков, теснившихся у входа в корпус 3638. Они явно нервничали в предвкушении раннего тюремного ужина.

По-прежнему ни одного белого лица.

Я волновался и проклинал себя вместе со всеми заинтересованными лицами, из-за которых оказался в тюрьме. Что-то похожее испытывал герой Леонова из «Джентльменов удачи» перед входом в свою камеру.

Тем не менее разрывать на себе майку с истерическими криками «скольких я порезал», мне не хотелось – я рассчитывал на спокойный и беспроблемный прием. Хотя план «Б» с участием активных боевых действий в голове существовал.

Вдруг откуда-то слева и сверху раздался чей-то хриплый молодой голос. Кто-то громко и заинтересованно спросил меня на великом и могучем: «Ты русский?»

Я удивленно поднял голову: совершенно не рассчитывая, что меня раскусят так быстро.

Из окна второго этажа свесилась крайне деловая и коротко остриженная пацанья голова.

У меня перед глазами сразу же всплыл образ какого-то лихого беспризорника из «Педагогической поэмы» великого воспитателя А.С. Макаренко. Эта книга мне нравилась, и я ее даже пару раз перечитывал. Последний – лет пятнадцать назад.

И в книжке, и здесь на первое место выступал плохо управляемый мужской коллектив.

– Да! – обрадованно ответил я, разглядывая моего нового знакомого.

Сказать, что я возликовал, встретив русского в самом начале моего заточения, – не сказать ничего! Мой увядший было боевой дух начинал опять приходить в норму.

В тот момент он скорее играл марш Преображенского полка и громко дул в фанфары: «Ура, я не один!»

– Ты в какой камере? – по-деловому спросила голова. Мимолетом я успел рассмотреть, что ее хозяину лет 25–28.

– Не помню, кажется, в двести пятнадцатой. Ты не знаешь, где это? – ответил я, глядя вверх и продолжая сжимать свои пожитки в правой руке.

– Это здесь, недалеко от меня. Поднимайся, я тебя сейчас встречу, – любезно закончил черноголовый беспризорник, ловко выбрасывая сигаретку из окна.

За нашим иноязычным диалогом заинтересованно наблюдало как минимум человек тридцать черных и латиноамериканских зэков. Кто-то из них не удержался и спросил:

– Ты откуда, парень?

– Из Нью-Йорка, но вообще-то родился в России, – сдержанно процедил я домашнюю заготовку. Хотя краем рта я и улыбался, но одновременно продолжал играть роль «крутого парня», еще более сводя плечи вперед.

– Икскьюз ми, гайз[13], – раздавал я налево и направо потоки суровой вежливости, пробираясь через плотно стоящую в коридоре толпу зэков.

За моей спиной слышался громкий шепот: «Рашен, рашен».

В этот момент я с радостью понял, что «русскую мафию» в тюрьме, кажется, уважали.

На лестничной площадке второго этажа меня уже поджидал новый знакомец. Он был среднего роста, с темной, густой, коротко стриженой шевелюрой и трехдневной щетиной на молодой физиономии.

Соответственно сезону и надвигающимся выходным шкидовец был одет в просторные серые шорты ниже колен и белую майку с пятном пота на груди. На загорелых ногах – белые резиновые шлепки. Он выпячивал несуществующий живот и, прищурившись, рассматривал меня. Я как можно дружелюбнее улыбнулся и представился:

– Привет, меня зовут Лева.

– А я Максим, – ответил паренек, протягивая руку.

Ему было 25 лет, в Форт-Фикс попал из Бостона. Здесь он находился уже вполне солидное время – целых полтора месяца. Поэтому моментально показался мне опытнейшим зэком и наимудрейшим тюремным мэтром.

Максим Шлепентох был похож на загорелого солдата из Французского легиона и беспризорника одновременно. Большие улыбающиеся карие глаза со смотрящими вверх, как у щенка, бровями, напоминали мне глаза Антуана де Сент-Экзюпери.

Еще большее сходство с колониальным военным Максиму придавала тюремная форма цвета хаки, которую я увидел на нем пару дней спустя. Макс любил немного по-реваншистски закатывать рукава на своей темно-защитного цвета рубашке.

…Мой первый тюремный приятель выхватил у меня тюк с постельными принадлежностями и уверенно повел за собой по длинному коридору.

Мы громко шлепали резиновыми подошвами по цементному полу, а эхо уносило эти странные звуки вперед. Навстречу нам шли, спешащие на ужин мои новые товарищи по несчастью, которые выходили из своих камер, расположенных по бокам коридора.

По пути мы коротко обменялись понятной каждому заключенному информацией: кто, откуда, за что и, самое главное, на сколько.

– Слушай, а твоя фамилия случайно не Трахтенберг? – спросил меня Максим.

– Да, – уже совершенно ничему не удивляясь, ответил я.

– А мы тут про тебя читали в газетах. Наши ребята так и говорили, что скоро увидимся в Форте-Фикс.

Моя камера оказалась последней в гулком и слабо освещенном коридоре.

Прямо у входа, на торцевой тупиковой коридорной стене, висел огромный промышленный вентилятор; в диаметре он был почти полтора метра и зычно гремел, как прокатный стан.

В тюремном корпусе стояла несусветная жара.

Я моментально вспотел до абсолютно неприличных размеров. Вентилятор едва-едва разгонял застоявшийся коридорный воздух, пропахший дешевой едой, масляной краской, человеческими экскрементами и нашим потом.

Жаркий искусственный ветер бил в лицо, и лишь каким-то чудом часть бесценного сквозняка, попадала в мою камеру. Я справедливо посчитал это уже второй за сегодня удачей после встречи с Максимом.

В моем новом жилище, квадратной камере десять на десять метров карантинного корпуса, находилось двенадцать лежанок. Шесть двухэтажных нар с провалившимися сетками, затертыми матрасами и алюминиевыми табличками на спинах: «Мейд ин Ю.Эс. Эй[14]. Собственность армии США».

Пол был безумно покрашен в черно-зеленую клетку. Между нарами громоздились потрепанные шкафы – узкие, металлические, почти до потолка. Пеналы-небоскребы.

Два небольших зарешеченных окна безуспешно боролись с июльским пеклом. Возле них торжественно стоял задрипанный стол с ножками, обмотанными широким скотч-тейпом[15]. Его окружало несколько таких же колченогих и разноцветных стульев.

Стены и потолок были выкрашены в некогда белый, а теперь грязно-серый цвет. Общая атмосфера, смешанная с запахом человеческих выделений и нью-джерсийской жарой, напоминала прифронтовой госпиталь. Не хватало Павки Корчагина, сестриц милосердия и носилок с тяжелоранеными. В роли революционных солдат и матросов выступал люмпен-пролетариат Нью-Йорка, Филадельфии и Бостона.

Мне опять стало очень тоскливо.

Максим бросил мои пожитки на нижнюю койку самых близких к входу нар. Сюда слегка попадал «веселый ветер» из коридора. Я обрадовался своей удаче, получив доступ хоть к какому-то источнику воздуха.

Увидев, что я немного торможу, мой новый приятель взял инициативу в свои руки.

Я покорно и с радостью, как в садомазохистских сценах, разрешал ему мною командовать.

– Так, что тебе нужно? Хотя у тебя совсем ничего нет, зачем только спрашиваю, – пожал плечами мой благодетель и снова скрылся за дверью.

У меня же появилась возможность рассмотреть своих новых соседей. Я медленно и с опасением посмотрел по сторонам.

Несколько черно-коричневых и кофейно-шоколадных физиономий сокамерников напряженно и с какой-то нездоровой усмешкой глядели в мою сторону.

Рядом со столом я увидел огромную гориллу сорока лет в белых трусах «боксерс». Вожаком этой небольшой стаи явно был он. Как выяснилось позже, до тюрьмы Рубен жил в Филадельфии и сидел за вооруженный грабеж. Он и несколько его дружбанов напали на инкассаторскую машину, выезжавшую из «молла»[16].

Проведя в разных тюрьмах больше шестнадцати лет, досиживать оставшийся ему срок он приехал в Форт-Фикс. Несмотря на абсолютное несходство, с Рубеном мы подружились практически сразу же.

Позже я встречался с ним на зоне или проходил мимо его корпуса, где он всегда тусовался на лавочке, совсем как российская бабушка у подъезда пятиэтажки.

Мы затевали громкий и достаточно демонстративный разговор, приветствуя и похлопывая друг друга по плечам.

– Как дела, дружище Рубен?

– Отлично, Лио! Проблем нет?

– Твоими молитвами, приятель. Хочешь сигаретку?

– Не откажусь, спасибо тебе, Россия! Если что – заходи. Все будет ОК.

На наше теплое общение и непонятную дружбу с удивлением поглядывали его страшнолицые и трудно различимые между собой друзья.

Расизм и сегрегация с обеих сторон расцветала в Форте-Фикс пышным цветом. При этом чернокожие явно брали реванш за все годы унизительного американского рабства.

– Я видел этого русского по телевизору, а потом мы были соседями по камере. Он свой, – обычно с гордостью и улыбкой уже позже отвечал своим приятелям Рубен, размахивая, как бабочка, своим огромными ручищами.

… Я начал знакомиться со своими новыми соседями. Как мне казалось, всем своим видом я излучал потоки доброжелательности и человеколюбия. Я хорошо знал, что первое впечатление важно, как никакое другое.

Относительное радушие проявил только Рубен, остальные отнеслись ко мне по-тюремному: полузлобно и настороженно.

Кратко сказав «здрасьте», я обошел всех по кругу и крепко пожал желающим их мокрые и неприветливые ладони. Некоторые от приветствия уклонились, другие – сжимали руку в кулак и в ответ слегка ударяли по моей дружественной пятерне.

После вручения верительных грамот я скромно уединился у своей шконки и пока пустого шкафа.

В дверях появился по-прежнему взъерошенный и деловой Максим.

Он принес кусок мыла «Дав», пару пачек красного «Мальборо», рулон туалетной бумаги и еще кое-какую мелочовку.

Я разложил свои немногочисленные сокровища на одной единственной полке в незакрывающемся шкафу-локере[17], кое-как заправил койку, и мы вышли из корпуса.

Я чувствовал, что Максиму явно не терпится представить меня русской общине Форта-Фикс.

Макс говорил не переставая: на меня беспрерывно лился поток новой информации. Я, в свою очередь, задавал свои глупые вопросы, казавшиеся мне в тот момент жизненно важными. На многие из них моему великодушному тюремному гуру приходилось отвечать дважды.

Как и в первые дни эмиграции в Нью-Йорк, поток поступавшей извне информации превышал способности моего восприятия. Я хотел знать и понять все – «здесь и сейчас»…

…Русских, то есть выходцев из бывшего Союза ССР, на двух с половиной тысячной Южной стороне тюрьмы Форт-Фикс вместе со мной было человек двенадцать. Большинство из них в столовую не ходили или приходили в последнюю очередь в самом прямом смысле этого слова. Чтобы свести стояние в ней к минимуму.

Максим и я вошли в скорбную тюремную столовую.

Как ни странно, но пахло в ней достаточно аппетитно, особенно принимая во внимание мое многочасовое голодание.

В гудящем на всех языках зале, рассчитанном человек на 250–300, было еще жарче, чем на улице или в корпусах. Вторая за этот вечер тишортка (футболка) за пару минут превратилась в противную мокрую тряпку, плотно облегающую живот, спину и грудь.

Мы уже были на полпути к блестящей стойке, у которой происходила раздача «тюремных макарон», как вдруг Макс начал отчаянно размахивать руками. Он явно пытался привлечь внимание четырех русских зэков, сидящих за отдельным столом в глубине ярко освещенного неоном зала.

Я медленно, как и вся очередь, продвигался вперед, мысленно готовясь к ответственному знакомству.

Наконец нас заметили, и Максим, показывая на меня рукой, как на экзотическое животное, прокричал кому-то вдаль: «У нас новый! Это Лева Трахтенберг!!!»

Четыре головы быстро повернулись в мою сторону.

Я, как и мой благодетель, тоже махнул им рукой, улыбнулся и, как мне показалось, даже присел в почтительном реверансе. В ответ нас позвали присоединиться к ужину за соседним от старожилов столом.

За блестящей двухметровой «раздачей» стояли трое чернокожих заключенных в белых рубашках с короткими рукавами и таких же белых брюках. На их головах озорно примостились полупрозрачные газовые колпаки. Рот и лицевую растительность прикрывали такие же стерильные маски на резинке, только надетые на подбородок. Создавалось полное впечатление, что еду раскладывали три черных Деда Мороза с седыми головами и окладистыми бородами.

Получив в пластмассовом подносе с выдавленными в нем углублениями по паре половников какой-то еды, мы перешли к стойке, гордо называвшейся «салатным баром».

Я моментально заметил разницу в зэковской кормежке между федеральной тюрьмой и двумя следственными изоляторами в Нью-Джерси, где я провел три месяца сразу же после ареста.

Мои глаза приятно радовали какие-то склизкие салатные листья и замызганные огурцы, стоящие рядом с огромными подносами риса, перемешанного с маленькой черной фасолью. Смесь «райс энд бинз»[18] в основном подавали для «латиносов», испаноязычных зэков.

Для них эта тюря была настолько же священна, как борщ для русских или суши для японцев. Как я потом узнал, в некоторых тюрьмах отсутствие этого простого белково-углеводного блюда приводило к забастовкам или восстаниям.

В тот день еды подавали много, но ее качество едва-едва соответствовало кормежке в плохой институтской столовке во времена моего студенчества. Тем не менее я радовался относительному тюремному изобилию – голодать в Форте-Фикс мне, по всей видимости, не придется…

Мы с Максимом добрались до русского стола, когда сидящие за ним зэки уже собирались уходить.

Меня рассматривали почти в упор, но, как ни странно, никаких отрицательных эмоций это не вызывало. Думаю, что я вылупился на своих новых знакомых в точности так же, как и они.

Через пару секунд мы все разулыбались и по очереди начали представляться: Лева – Саша, Лева – Боря, Лева – Славик, Лева – Семен.

Пожав всем руки, мы с Максимом уселись за освободившийся стол.

С русскими мы договорились встретиться после ужина на «Брайтоне»[19].

– Где-где? – не понял я, явно не поверив своим ушам.

– Где-где. В жопе труде! Здесь у нас местечко имеется, где мы тусуемся и играем в карты. Называется Брайтон, – улыбаясь, бросил напоследок мой новый знакомый с уменьшительно-ласкательным именем Славик.

Максим похлопал меня по плечу и успокоил:

– Не переживай, они нормальные ребята.

Он начал рассказывать, «кто за что» сидит и «кому сколько» осталось.

Я честно пытался следить за его мыслью, но информации было слишком много, и она незаметно для нас обоих вылетала из другого моего уха.

После ужина неожиданно испортилась погода: жара не спала, но началась гроза.

Зону закрыли для внутренних переходов. Народ сидел по корпусам, поглядывая на небо через немногочисленные окна. Влажность усилилась до предела; находиться в камерах стало совершенно невозможно. В ожидании окончания ливня многие сидели на холодных и потных ступеньках между вторым и третьим этажами.

Там же примостились мы с Максимом.

Периодически мой наставник выводил нас в один из туалетов на запрещенный в корпусах перекур. Теперь на вопросы отвечал я.

Оказалось, что благодаря «Новому русскому слову» мое «дело» было известно Максу более-менее хорошо. Новые сообщения и подробности он схватывал просто на лету.

Следуя наказам своих более опытных товарищей о многочисленных стукачах в американских тюрьмах, я выдавал информацию весьма избирательно. Однако открытость собеседника вступала в явное противоречие с образом доносчика, и вскоре мы заговорили откровенно.

Неожиданно я вспомнил фильм и детскую оперу советских времен о чернокожем юнге Максимке. С того момента я называл своего добродетеля только этим именем.

Он не обижался и реагировал на мои шутки вполне адекватно.

По-русски Максимка в отличие от киногероя говорил достаточно грамотно и без акцента, присущего детям иммигрантов, которых привезли в Америку в нежном возрасте.

Его родители были врачами и имели практику неподалеку, в Северном Нью-Джерси. Сам он жил в Бостоне со своей герлфрендшей[20], пока не был арестован и посажен под домашний арест на «исправление» к маме с папой.

Сидел Максимка за попытку получить деньги от пославшего его «куда подальше» должника. Судья дал ему 36 месяцев[21].

Помимо официальной службы в автомагазине «Ниссан», мой новый товарищ держал небольшой подпольный тотализатор и принимал ставки на основные спортигры. Работа букмекера оказалась явно неблагодарной – один из его клиентов, проигравший около сорока тысяч, решил вместо расплаты сдать Максимку властям.

Повесив на шею фэбээровский микрофон, должник начал действовать по составленному агентами сценарию. Он в наглую отказался платить по векселям и вел себя, как боевой петушок.

Изюминкой любой подстроенной беседы является с трудом выжатый ответ на вопрос: «А что будет, если я не заплачу, не сделаю, не рассчитаюсь и т. п.»

Ничего не понимающий Максимка (с чего это вдруг давнишний клиент в одночасье стал таким непонятливым) что-то в сердцах ему сказал. Этого было достаточно, чтобы обвинить и позже засудить Максимку по «волчьей» статье: «Вымогательство с использованием угроз».

Что в сердцах может сказать русский человек, когда ему в наглую заявляют, что платить не будут? Обратиться в полицию или суд (особенно в случае с не совсем официальным бизнесом) ему придет в голову в самую последнюю очередь. Сначала он попытается решить вопрос самостоятельно.

Я бы сказал – «по-русски»…

На этом мой Максимка и попался.

В судебных бумагах стояла фраза «возможное насилие» – черная метка для каждого зэка. Из-за нее многие тюремные поблажки для него, меня и еще нескольких русских заключенных, были недоступны.

В глазах правосудия и общества мы принадлежали к грозной «рашен мафиа». Во всяком случае, под таким клеймом мы проходили в американской прессе.

…С того первого дня в Форте-Фикс мы с Максимом и подружились.

Глава 4

Первое тюремное утро

Настало первое тюремное утро. Меня разбудил вчерашний благодетель – полузаспанный и слегла опухший Максимка. Он был одет в серые замызганные шорты, на шее висело коротенькое полотенце, а в руках была небольшая сумка из дешевого кожзаменителя. Из нее торчали всяческие умывалки-расчески.

– Лева, давай, скорее вставай! К десяти часам надо убрать кровать, и все такое. Сегодня суббота, так что первая проверка будет ровно в десять. Учти, что в будние дни, хочет твое величество или нет, но вставать надо к восьми. И то, пока на работу не погонят. Тогда – хочешь не хочешь, но в шесть надо быть на ногах, – умничал Максим.

– А в чем здесь заключается проверка? – спросил я, пытаясь вспомнить, как проходили расчеты-пересчеты в моих прежних тюрьмах.

В своей первой тюрьме графства Эссаик я носил на запястье красную пластиковую полоску с фамилией, датой рождения и номером федерального заключенного. Пять раз в день приходил один из дуболомов и зачитывал список всех обитателей камеры. Когда наступала моя очередь, я подходил к зарешеченной стене и протягивал вперед руку. Охранник смотрел на мой потертый браслет и ставил в списке какую-то закорючку.

То же самое было и во время кормежки: рука – список – получи поднос.

Вторая тюрьма, расположенная там же, в Нью-Джерси, была более «демократичной». Несколько раз в день двести зэков загонялись на второй ярус нашего отсека. Стиль этой ответственной процедуры сильно отличался от предыдущего.

Проверяющий охранник стоял внизу, у самого начала единственной лестницы, и пальцем пересчитывал спускающуюся толпу. Фамилии не проверялись. Если цифры не сходились, то мы опять поднимались наверх и, как стадо, спускались вниз.

Процедура могла повторяться по несколько раз, поскольку часть зэков на нее все время опаздывала.

– Самое главное во время «каунта»[22], – наставлял меня мой новый друг, – находиться в своей камере, стоять у койки и быть полностью одетым. Если опоздаешь, тебя почему-то не будет или проспишь, автоматически получишь «штраф». Ну типа как за парковку в неправильном месте, только посерьезней. Эти гады здесь не шутят, а особенно если нарвешься на сволочного офицера.

– А что они могут сделать?

– Ну, наказаний у нас тут целая куча. Начиная от «экстра дьюти»[23] – уборки зоны, заканчивая «дыркой»[24] – штрафным изолятором. А вообще-то официально это херня называется «SHU» – «special housing unit»,[25] – заумно продолжал Максимка. – К тому же могут лишить телефона, посещений, ларька, забрать десять процентов условно-досрочного освобождения, перевести в более строгую тюрьму или даже добавить срок. Да ты сам лучше почитай, тебе же твой ведущий должен был дать вчера книжку!

Ровно без трех десять я закончил свои мойдодырские процедуры и, как штык, встал у своей шконки. Кое-как заправив тонюсенькое одеяльце, я приготовился к процедуре проверки личного состава.

– Каунт, проверка! – в коридоре раздался оглушительный голос одного из вертухаев.

На этаже хлопнула тяжелая железная дверь. Зазвенели бубенцы ключей и привязанных к ним блестящих цепочек.

Мои соседи и я машинально развернули наши полусонные головы в сторону дверного проема.

В отличие от первых тюрем усиленного режима в Форте-Фикс камеры на замок не запирались. За исключением времени проверок, в коридор можно было выйти практически всегда. Ибо сортиры в жилых помещениях отсутствовали.

В нашу комнату быстрым шагом вошел один из надзирателей. В отличие от принимавших меня накануне полицейских этот дуболом был одет немного по-другому. Те же серые брюки с ремнем, тюремными причиндалами и наручниками. Вместо серой рубашки – белая. На шее расслабленно болтался тонкий бордовый галстук.

Как потом объяснил гориллообразный Рубен, сегодняшний проверяющий был прикреплен к нашему жилому корпусу. Те дуболомы, которые обслуживали жилые помещения тюрьмы, включая и мой «карантин», одевались в бело-серую форму с галстуком или скромным бантом у охранниц.

Они выглядели более-менее цивильно.

Зольдатен, обслуживающие территорию зоны и отвечающие за внутренний порядок, носили полувоенную серую форму с цветными нашивками и блестящими бляхами на груди.

Первые подчинялись гражданскому начальнику тюрьмы, вторые – главному офицеру нашего заведения: лейтенанту или капитану. Таким образом, в Форте-Фикс царило двоевластие.

Между двумя службами шла негласная борьба за власть. Галстучные подсмеивались над «солдатами», военные недолюбливали цивильных. И те и другие в большинстве своем ненавидели нас.

Вошедший в камеру надсмотрщик явно спешил. Для проверки 350 заключенных трехэтажного карантинного корпуса ему отводилось минут пятнадцать. Естественно, никаких разговоров и «здрасьте»-«до свидания».

В левой руке конвоир держал пластиковую дощечку с прикрепленным к ней общим списком. Правой он быстро пересчитал зэков в нашей камере. Это заняло меньше минуты, все десять человек оказались на месте.

Он вышел, и я сразу же присел на нары, поскольку после жаркой бескислородной ночи чувствовал себя абсолютно разбитым.

– Эй, Раша, – замахали черные руки сокамерников. – Вставай! Ты что, в «дырку» захотел?

Я едва успел подняться, как к нам почти вбежал еще один дуболом. Он встал на самую середину комнаты и вытянул вперед худощавую руку. Пальцы – в пучок, как для благословения. Вере тухай закрутился на месте, подсчитывая своих подопечных. Повернув голову, я заметил, что первый конвоир ждал его в дверях.

Закончив проверку, оба сверили цифры и скрылись в следующей камере. Мои соседи моментально расслабились и продолжили прерванные занятия и разговоры.

Я опять начал рассматривать своих сокамерников. Вчерашнее мимолетное знакомство и полупредставление в расчет не принимались.

Огромный черный Рубен общался на достаточно непонятном мне языке: жуткой смеси филадельфийского и нью-йоркского городских жаргонов. Именно так говорили в американских городских гетто и в «проджектах»[26].

Именно в тех краях зародился рэп, вся хип-хоп культура, и вот уже много лет ковались кадры для Федерального бюро по тюрьмам.

Как я понимал мяукающие и проглатываемые звуки, для меня так и осталось непонятным. Тем не менее Рубен донес до меня свою мысль:

– Слушай, парень, тебе ведь нужны полки в твой шкаф? Могу найти парочку и недорого возьму – всего по пятерке за каждую.

Я сразу же согласился, так как прожить в карантине мне предстояло два-три месяца, и с моей единственной полкой я бы не разгулялся.

На вновь прибывших неопытных лохах наподобие меня старожилы корпуса и делали свой «гешефт»[27].

Пользуясь тем, что население в карантине все время обновлялось, несколько рубенов моментально выкручивали полки из освободившихся шкафов. После того как зэк переходил на ПМЖ в постоянный корпус, полки по-новой поступали в открытую продажу. Для следующих тюремных новичков.

Увидев мою покорность и желание купить, Рубен начал втюхивать заношенные черные туфли:

– У тебя какая нога? Вижу, что большая. Эти тебе как раз подойдут. Всего 40 баксов.

Из противоположного угла и незаметно от Рубена мне подавал какие-то знаки тридцатилетний белый парень с аккуратной козлиноподобной бородкой «гоати»[28]. Он сидел, свесив ноги на верхней шконке у самого окна и молча, но энергично, раскачивал головой влево-вправо.

Я вежливо отказался.

Когда чернокожий коробейник наконец понял, что продажа сорвалась, он воззвал к моей покупательской способности.

– Русский, тебе сидеть еще долго, и у тебя должны водиться денежки, как и у всякого другого белого парня. Слушай внимательно: я смогу достать все, что захочешь, – сказал он. Затем, подойдя почти вплотную, Рубен наклонил свою потную бычью физиономию к моему уху. Он прошептал: – Если нужна травка, тоже могу устроить. Еще есть брага, которую делают мои братки из Филадельфии. Только свистни – у тебя все будет. Ну и обо мне не забывай – мой процент за доставку товара вполне доступный. – И уже громко, показывая скрюченным пальцем на настенный календарь, прикрепленный к двери кусочком скотч-тейпа: – Так ты сам будешь мыть полы в камере и туалете во время своих дежурств? А как насчет стирки? Слушай, Лио, в двести восьмой живет Хосе, я его к тебе приведу после обеда. За пару баксов он все за тебя уберет! Тебе понравится. Он и за меня вкалывает!

Зная от Максимки и своего адвоката, что внутреннюю тюремную работу по уборке и стирке обычно выполняют латиноамериканцы, я согласился встретиться с трудолюбивым Хосе…

Над Рубеном, на сильно провисшей верхней койке, расположился такой же, как и он, иссиня-черный Патрик. В отличие от своего жизнерадостного соседа-коммерсанта этот поглядывал в мою сторону без малейшей улыбки, а скорее, наоборот – недоброжелательно и подозрительно.

– Русский, ты вообще чем занимаешься, за что сел? Поделись уж с братвой! Мы теперь вроде как одна семья.

На этот случай у меня имелась, как в КВН, домашняя заготовка.

…Свой монолог я мысленно проговаривал несколько раз и в нескольких вариантах еще в Нью-Йорке. В зависимости от ситуации и личности собеседников текст слегка варьировался.

Одно я знал четко – врать не следует, как, впрочем, и приписывать себе несуществующие криминальные заслуги.

Мое уголовное резюме и так выглядело достаточно «внушительно»: две предварительные тюрьмы; три года домашнего ареста; семь адвокатов; два дела в двух разных штатах; два сообщника, один из которых начал сотрудничать со следствием, и шесть «жертв». А в завершение картины – обвинения в ужасном ужасе: «Преступный сговор с целью вымогательства и обмана правительства Соединенных Штатов Америки».

Недолго думая я доступно и достаточно громко выдал свою домашнюю заготовку.

Я понимал, что сегодняшняя презентация будет разнесена сокамерниками практически по всей зоне. Поэтому, стараясь казаться спокойным, а скорее даже равнодушным, я неторопливо пересказал свою криминальную биографию.

Кроме пары испанцев, не говорящих по-английски, мой небольшой поток сознания на тему «преступления и наказания» был выслушан и, как мне показалось, принят весьма доброжелательно.

Имена индифферентных соседей-латиноамериканцев для меня так навсегда и остались тайной.

Следуя примеру остальных, я называл их «Гватемала» и «Мехико». В случае неожиданного приступа братской любви я вставлял одно из немногих знакомых мне испанских слов: «амиго».

Двумя другими хорошо мне знакомыми фразами были «бесаме мучо»[29] и «мучо трабахо»[30].

Как и большинство здешних латиносов, мои испаноязычные сокамерники сидели либо за множественные нелегальные переходы американской границы, либо за то, что работали «мулами»[31] – перевозчиками кокаина.

– Слушай, Россия, я же тебя по ТВ видел! Ты когда про свое дело рассказывал, то вспомнил сразу же! – воскликнул Рубен после моего выступления. Он начал мерить комнату огромными шажищами, энергично размахивая руками.

Он по очереди подходил к нашим соседям, дотрагивался кончиками пальцев до их груди, и говорил:

– Нет, ты представляешь, я его видел по ТВ. Он свой! Нет, ты представляешь? Вот здорово!

Когда очередь дошла до меня, Рубен протянул руку, как для рукопожатия. Я в ответ протянул свою, радуясь, что моя домашняя работа не прошла даром, и ее оценили.

Вместо рукопожатия он сжал руку в кулак. Я сделал то же самое. Мы быстро свели кулаки на уровне груди и стукнулись костяшками.

Атмосфера в камере разрядилась.

В противоположном углу, рядом с недоступным для меня окном, сидел Элвис. Тот самый, который жестами отговорил меня купить рубеновские ботинки. Ему было лет тридцать, и в Форт-Фикс он попал из больничной тюрьмы Форт-Деванс. Когда требовалось серьезное медицинское вмешательство, то в этот зарешеченный центр свозили тяжелобольных зэков со всей страны.

Элвис был одним из официальных тюремных больных.

Свои 48 месяцев он получил за хранение оружия. До своего ареста парень жил в Айдахо – абсолютно сельскохозяйственном штате, где пистолеты и ружья разрешены и так же естественны, как бродвейские шоу в Нью-Йорке.

Как-то раз его машину остановила полиция. В «бардачке» нашли незарегистрированный пистолет, и он быстренько заработал свой срок.

Через пару месяцев пребывания в СИЗО Элвиса избили. На ногах напавшего на него зэка оказались бутсы со стальными вставками в носах. Менты что-то не доглядели и оставили опасную обувь, запрещенную в городских тюрьмах.

Бедный Элвис получил сотрясение мозга, ему сломали нос и пробили череп. Чтобы избежать неприятностей, его немедленно переправили в Форт-Деванс. На лечение и реабилитацию.

Валяясь на больничных нарах, пострадавший сиделец подал в суд на Бюро по тюрьмам. Его папаша нанял адвоката, специализирующегося на подобных исках.

Теперь Элвис спокойненько обживался в карантине Форта-Фикс, ожидая суда над администрацией своей первой тюрьмы, многотысячной компенсации или досрочного освобождения. Всем желающим он с гордостью показывал свой новый розовый пластиковый черепок и шрамы на лице…

Элвис дружил с Элтоном.

По удивительному совпадению на соседних с ним нарах расположился парень, названный в честь сэра Элтона Джона.

Элтон, как и его тюремный товарищ, до ареста жил в какой-то дыре в Вермонте. В Форт-Фикс он перевелся из тюрьмы строгого режима, где отсидел лет восемь.

Тех зэков, которые «становились на путь исправления», отправляли в менее строгие зоны. Мой Форт-Фикс был одной из них. Ниже следовал лагерь.

Еще ниже – в полушаге от свободы – стояли тюремные общежития, уже непосредственно в городах. Там полусвободным зэкам разрешалось работать на воле, но спать они приходили на нары.

Как и Элвис, Элтон попал к нам на карантин из-за своей любви к оружию.

И не только к нему.

Элтон с напарником грабили сельские и пригородные банки. Войдя в помещение, мой новый сосед надевал маску и требовал от кассиров деньги. Элтон показывал небольшой пистолет или его игрушечный заменитель. Подельник стоял на шухере у заведенной и готовой к отступлению машины. В соответствии с внутренними банковскими правилами кассиры были обязаны отдавать грабителям деньги, не задавая лишних вопросов. Никому не нужно убийство или героизм работника и как результат – многомиллионные иски от их родственников. К тому же ни один банк не был заинтересован в антирекламе, так как после ограбления многие взволнованные клиенты закрывали счета и переводили свои тугрики в более спокойные места.

Хотя у каждого кассира под боком была спрятана связанная с полицией тревожная кнопка, но пользовались ею далеко не всегда. Из десятков банковских ограблений, проходивших волнами по Америке, общественности становились известны лишь единицы.

Чтобы хоть как-то остановить эпидемию банковских грабежей, властям пришлось придумать одну небольшую «игрушку».

По требованию полиции и ФБР в каждый банковский сейф начали вкладывать денежный муляж. В «куклу» вмонтировалась небольшая бомбочка, в нужный момент стрелявшая несмываемой краской. После того как она взрывалась в руках грабителя или в сумке, деньги и все вокруг окрашивалось в полицейский ультрмарин.

На седьмое ограбление это приключилось и с Элтоном. Несмотря на хорошую добычу и, казалось бы, благополучное завершение операции, мини-бомба сработала.

Деньги оказались испорчены.

Элтон, будучи человеком нежадным, свою долю сжег. При попытке расплатиться за покупку нового «Лексуса» некошерными купюрами в синих разводах попался его подельник.

Через сообщника вышли и на Элтона. В Форте-Фикс он говорил, что теперь будет работать только в одиночку.

С Элтоном мы подружились легко и быстро.

…Неподалеку от меня расположился чернокожий мусульманин Абдул. Двухметрового роста, с широченными плечами, лысой головой и черной блестящей бородой, доходившей ему почти до груди.

По опыту моих первых отсидок я абсолютно точно знал: наибольшую опасность (во всяком случае – для меня) представляли чернокожие американцы, принявшие ислам. Обычно они держались группами, были агрессивны и враждебны ко всем неверным.

К моей неописуемой радости, Абдул оказался каким-то исключением из правил.

Большую часть времени он молчал или ходил со склоненной головой, перебирая маленькие бордовые четки своими огромными ручищами.

Абдул получил 18-летний срок за перевозку кокаина. На внутренней стороне его прикроватного шкафа была наклеена фотография жены и двоих детей. Через пару месяцев я увидел его жену в комнате для свиданий – во всем черном и с паранджой на лице. Абдул представил мне ее, я в ответ представил ему свою дочку.

С ним я решил подружиться из чисто тактических соображений, тем более что после карантина мы должны были перейти в один и тот же корпус.

Список моих сокамерников завершал еще один чернокожий ньюйоркер. Мак сидел за торговлю наркотиками, как, впрочем, и шестьдесят процентов заключенных Форта-Фикс. Поскольку его нехило помотало по тюрьмам и пересылкам, он выступал в роли уважаемого тюремного эксперта. Консультировал всех желающих. Меня в том числе.

До ареста Мак жил в Южном Бронксе[32] с шестью братьями, сестрами и мамой Патришией. Семейка была веселой – через тюрьму прошли два его брата и младшая сестра. Дружная бригада торговала героином внутри и вокруг своего многоэтажного комплекса, расположенного в одном из городских гетто.

Однажды он продал наркотик переодетому агенту и с песнями получил семь лет.

Отсидев положенный срок, Мак вернулся в объятия мамы Патришии и к семейному бизнесу. Однако во второй раз он попался на другом – нарушил строжайшие правила послетюремного гласного надзора. «Пробейшена»[33], как говорили русские зэки.

Помимо тюремного срока, практически каждому американскому зэку суд назначал несколько лет полицейского надзора. Год, три, пять – кому сколько. Бывший заключенный был обязан ежемесячно отмечаться в комендатуре, получать разрешение на выезд из города, рапортовать о зарплате и работе. К нему могли прийти в любое время, и он был обязан открыть дверь и впустить полицейских в квартиру.

И самое главное – регулярно сдавать анализы на наркотики и содержание алкоголя в крови.

Мак попался на «грязной моче», бесшабашно и абсолютно по-глупому покурив накануне проверки марихуану. Хотя до конца «пробейшена» ему оставалось всего четыре месяца, впереди замаячил новый срок.

В подобных случаях считалось, что бывший заключенный нарушил условия послетюремного надзора и доверия больше не вызывает. В результате мой говорливый сосед присоединился к огромной армии зэков, отправлявшихся на нары к дяде Сэму за нарушение режима.

Слушая подобные истории, я сразу же вспоминал Ивана-Царевича из сказки «Царевна-Лягушка». И думал, что буду умнее. Осторожнее – так точно.

Глава 5

Русская улица

Русские Форта-Фикс работать не любили. Это было понятно по их расслабленному поведению, свободному персональному графику и принципиальным комментариям. «Работа – не член, стояла и будет стоять, – любил повторять Славик Вассерман – один из четырнадцати русских преступников с Южной стороны моей тюрьмы. – За восемь долларов в месяц я лучше займусь собой, любимым, чем буду горбатиться на ментов».

Славика я видел вчера в столовой. Сейчас вместе с другим русскоязычным контингентом Форта-Фикс он завис возле одного из столов на тюремном Брайтоне.

Я, как пионер, вытянулся перед группой «наших» пацанов. Для самоуспокоения и уверенности засунул руки в карманы и попытался шутить. Завязался диалог: вопрос-ответ, вопрос-ответ, вопрос-ответ.

Выходцы из Советского Союза в большинстве своем держались вместе. Нас навеки объединил язык межнационального общения, водка и кинофильм «Семнадцать мгновений весны».

С «русскими» по доброй советской традиции дружили бывшие граждане социалистического лагеря: поляки, албанцы, румыны, чехи, болгары и венгры. Многие из них знали «великий и могучий» и время от времени говорили по-русски даже на американской зоне.

Мне довелось встретить и других русофилов – любителей и ценителей всего русского: нескольких шизанутых продвинутых американцев; двух африканских наркокурьеров, когда-то учившихся в СССР; весь израильский контингент, а также нескольких европейцев – голландца, англичанина и примкнувшего к ним немецкого дедушку.

Отдельно стоящей союзнической группировкой выступали итальянцы. Вернее – итало-американцы. Мы однозначно питали друг к другу нескрываемые теплые братские чувства – как две дружественные этнические мафии…

…Разговор с русскими постепенно раскручивался. С первых же секунд общения я понял, что бояться мне нечего. А уже через полчаса взаимных допросов мы составили первичное впечатление друг о друге.

– Кажется, ты не очень-то раскаиваешься в своих преступлениях, как об этом писал Ословский в «Новом русском слове», – сказал с хитрой усмешкой Дима Обман – шестидесятилетний седовласый атлет, «смотрящий» за русской улицей в Форте-Фикс.

Я пожал плечами – понимай как хочешь.

– Пойдем-ка ко мне, паря. Тебе, наверное, нужны какие-то шмотки. Кажется, у меня есть шорты как раз на тебя.

Дима Обман слыл легендой русской преступности в Америке. Свои двадцать пять лет он получил двенадцать лет назад. За наркотики.

Во время Диминого ареста ни денег, ни порошка при нем не нашли. Поэтому поначалу Обман не очень-то и переживал за исход суда – доказательств у прокуроров не было. Как и другие, уверенные в себе (или не очень дальновидные) подследственные, Дима отказался от досудебной сделки с прокуратурой и преступником себя не признал.

Тогда власти применили свой излюбленный прием – теорию и практику «преступного сговора», при котором особых доказательств не требовалось, – достаточно лишь слов сдавшегося соучастника. В результате Дима, смело пошедший на суд, получил максимально возможный срок и загремел в одну из самых серьезных зон особо строгого режима – «пенитенциарный центр Аленвуд».

В этой тюрьме он оказался после нескольких лет на «строгом» и «среднем» режиме. В Форте-Фикс условия содержания зэков определись как «низкие», то есть мы были зоной «общего» режима.

Несмотря на название, мы куковали за двойным забором, колючей проволокой по периметру и внутри зоны, автоматчиками на вышках и злобными немецкими овчарками из отдела К-9.

Дима позвал меня в свой, как он говорил, «пентхауз» – прохладный двухместный «номер» на первом этаже трехэтажного корпуса. В камере было чисто и не по-тюремному уютно. В буквальном смысле этого слова.

Пока Дима занимался поисками подарка, я рассматривал фотографии семьи, приклеенные на внутренней стороне металлической двери его шкафа.

Родители, сын, бывшая жена…

Через десять минут я выходил из корпуса счастливый и довольный.

Улыбаясь во весь рот, я держал в руках свернутые в рулон форменные тюремные штаны. На мне красовались серые хлопчатобумажные шорты из весенне-летней коллекции от Димы Обмана.

Легкие белые кроссовки сменили казенные оранжевые чувяки-чешки. Пожертвования в пользу доходяги-первоходки сделал 300-фунтовый[34] штангист и весельчак Вадюша Поляков.

Вадик уже отсидел семь лет, но впереди ему светила еще пятерка. Он был апологетом тяжелой атлетики и проводил бесконечные часы в тюремном тренажерном зале. Остальное время он распределял между игрой в шахматы и чтением.

В Форт-Фикс этот тридцатисемилетний одессит попал за «преступный сговор и попытку вымогательства» – типичное русское преступление в США.

Саша Храповицкий вынес упаковку хлопчатобумажных трусов неизвестной мне доселе компании «Хейтс». Я оценил его подарок, ибо тюремное исподнее было не только старым, но и на семьдесят пять процентов искусственным.

В результате местные трусы натирали все, что только можно было натереть. Не помогала и детская присыпка, одолженная у соседей. Местное бельишко совершенно не пропускало воздух и не давало телу нормально дышать в почти стоградусную[35] жару с почти стопроцентной влажностью – типичную летнюю погоду южного Нью-Джерси.

Саша Храповицкий – успешный московский предприниматель, сидел все по той же «русской статье» – преступный сговор с целью вымогательства. Сидел не только он, но и его бывшая жена Вика, с которой они разбежались лет пять назад, но остались в хороших отношениях.

На свободе у них остался восемнадцатилетний сын.

Экс-супруги могли переписываться только благодаря общему ребенку и вовремя не произошедшей процедуре развода. Другим зэкам, находившимся в разных тюрьмах, обмениваться почтой категорически запрещалось – приходилось пользоваться посредниками на воле.

Наличие бывших жен, попавших в жернова американской Фемиды, и детей, в подростковом возрасте столкнувшихся с арестом обоих родителей, сразу сблизило Сашу и меня.

По началу – так точно.

До ареста Саша жил в Нью-Йорке и мотался между Москвой и США. В один прекрасный день ему позвонила Вика, которая обосновалась вместе с их сыном в Майами. Она рыдала в телефонную трубку – ее изнасиловал их общий приятель.

На следующий день Саша был уже во Флориде. Бывшие супруги решили, что в полицию они не пойдут, а «решат вопросы» самостоятельно. Одна-единственная встреча с паскудой-насильником стоила ему десяти, а Вике – девяти лет тюрьмы.

После «разговора по душам» с Сашей и Викой их бывший приятель прибежал в полицию. Там он рассказал историю о вымогательстве «компенсации» и наезде «русской мафии». Этого волшебного словосочетания было достаточно, чтобы моментально арестовать бывших супругов и прикрепить к делу красный ярлык «организованная преступность».

Как и в случае с Димой Обманом, Саша с Викой решили идти на суд присяжных.

Вместо предложенных прокурором трех лет и полного признания вины, оба – и Саша, и Вика – дело проиграли. «Потерпевший» плакал крокодиловыми слезами, и заседатели ему поверили – «невинный доктор столкнулся с русской организованной преступностью».

А мы все были ее частью.

Высокий и поджарый ньюджерсиец Боря Глухман, обладатель тонкого чувства юмора и пятилетнего тюремного срока, внес свою лепту в дело спасения утопающего.

От него мне досталось несколько хэбэшных маек и спортивные штаны. Уже на следующий вечер, на праздничный салют в честь Дня независимости, я вышел именно в Борином прикиде.

С ним мы сошлись буквально за несколько минут – я, как ненормальный, смеялся над его шутками и байками из тюремной жизни. Он позволял себя подкалывать и сам легко над собой шутил.

Интеллигентный молодой человек сел за бензин.

Имея бензозаправку в Нью-Джерси, Боря покупал горючее у поставщиков в Мэриленде.[36] При этом он «забывал» оплачивать налоги за ввоз товара из другого штата. За обман всемогущей «священной коровы» Ай-Эр-Эс[37] горе-махинатор и получил свой пятерик.

На свободу он выходил через 30 дней.

…Харизматичный и вечно со всеми спорящий 60-летний Семен Семенович Кац узнал о поступлении в Форт-Фикс нового русского заключенного от своего знакомого приятеля из Мексики. Как и Шерлок Холмс, он нарезал круги вокруг карантинного отряда, пытаясь напасть на мой след.

Казалось, что Семен Семеныч, бывший главный инженер черновицкой галантерейной фабрики, обладает какой-то Военной Тайной и Особыми Знаниями. Он и вправду обо всем имел свое мнение и очень любил поучать других.

За пятнадцать лет пребывания в Америке Семен Кац стал владельцем небольшой поликлиники. «Докторского офиса», как говорили русские американцы.

Как и десятки других врачей, его контора обслуживала пострадавших в липовых автомобильных авариях.

За обман страховых компаний, которым выставлялись кругленькие счета за несуществующие процедуры и исследования, его и взяли. Контору, знамо дело, распустили.

«Доктор Айболит» сразу же признал свою вину и получил трехлетний срок.

Семен любил вспоминать советские времена и свой родной завод. В тюрьме он активно оздоравливался. После многолетнего и ежедневного употребления алкоголя он начал бегать и занялся легкой физкультурой. Параллельно с этим он ударился в религию – без него не обходилась ни одна служба в тюремной синагоге.

Немного по-птичьи вытянув вперед свою седую голову, Семен отвел меня в сторону и с важностью произнес:

– Молодой человек, вам к шортам обязательно нужно пришить карманы. У меня тут есть один шварц[38], который за пять долларов это может устроить. К тому же я просто обязан рассказать обо всем, что происходит в этой тюрьме. Как интеллигентный человек – интеллигентному человеку.

Я с благодарностью согласился получить и карманы, и экскурс в тюремные тайны. Хотя потом об этом не раз пожалел – во мне он нашел доступного собеседника и до бесконечности плел свои истории и навязывал семеновское видение мира.

…Сережа по кличке «Капитан» не подарил ничего. Я нисколько не обиделся: подарки – дело добровольное.

Когда же я узнал, что тридцатитрехлетнему бывшему капитану дальнего плавания дали почти сорокалетний срок, всякие дальнейшие вопросы закончились. Американские судьи часто давали сроки из расчета средней продолжительности человеческой жизни лет так в 150–200.

Серегу мне было жалко. Очень жалко.

На небольшом корабле, где он служил первым помощником, перевозили кокаин. Много кокаина – несколько мешков.

Панамский корабль с украинским экипажем остановили катера и вертолеты американской береговой охраны в совершенно нейтральных водах. В нейтральных!

Груз нашли и под прицелом пушек и автоматов «Звезду Атлантики» отконвоировали в Майами. Небольшой экипаж арестовали.

Капитан вместе с семнадцатью украинскими моряками, верившими в американскую юридическую систему и презумпцию невиновности, решил пойти на суд. Ни он, ни его экипаж не знали, что именно заказчики погрузили в трюм – по бумагам это был выращенный в Никарагуа рис для Кубы.

Как обычно, Сережу обвинили в преступном сговоре. Единственным доказательством его вины стало выступление на суде капитана корабля. Чтобы спасти свою шкуру и получить меньший срок, тот показал, что наш Капитан и его земляки знали о грузе. Ударил деревянный молоток, и все получили «по заслугам».

Бедный Серега не отчаивался и надеялся на «трити трансфер»[39] – перевод в тюрьму на родину. В Украине о подобном тюремном заточении и не слышали – перемещенным зэкам засчитывали американский срок и, как правило, сразу же отпускали на свободу.

Капитан уже трижды подавал прошения в главный Вашингтонский офис Федерального тюремного бюро. Два раза ему отказывали, но особые надежды он возлагал на новую петицию. Он и его государственный защитник ждали ответа – процесс рассмотрения просьбы занимал почти год.

…Форт-фиксовские Чук и Гек, Саша Комарковский и Роберт Обман, тридцатилетние подельники и друзья неразлейвода, выставили мне в подарок безалкогольный лосьон после бритья, зубную щетку Palmolive в полупрозрачном тубусе и резиновые шлепки для душа.

И тот и другой прожили в Америке лет по двадцать пять и выступали великими специалистами по русским и американским тюремным «понятиям». Что есть «западло», а что нет. Чего можно, а чего нельзя.

Саша обладал чувством юмора и крепкими мозгами. Это не помешало ему пройти через американскую «малолетку» и зарекомендовать себя в качестве отъявленного «траблмейкера»[40].

Помимо общего уголовного дела – все той же русской организованной преступности – друзей сближал другой немаловажный факт: их отцы были известны не менее своих нашумевших во всех иммигрантских газетах сыновей.

Сашин папа, изящный интеллектуал, был популярным нью-йоркским врачом-психиатром. Он выступал на радио и ТВ, писал в газеты и активно тусовался.

Папа Роберта, основатель славной династии русских мафиози, отбывал срок в нашей же тюрьме.

Дима Обман нежно и по-отечески называл Робика «сынкой» и целовал при утренних встречах и вечерних расставаниях. Всемогущее провидение восстановило справедливость: после тринадцати лет разлуки папа и сын встретились на два года в американской тюрьме.

Роберта Обмана и Александра Комарковского арестовали в один день как членов знаменитой «бригады» Зиновия Малея. По словам прокуроров банда несколько лет третировала нью-йоркский Брайтон-Бич.

Их босс находился здесь же, в тюрьме Форт-Фикс, но только на ее другой стороне. С ним я должен был познакомиться через пару месяцев, сразу после перевода на Северную сторону зоны.

Несмотря на обещания прокуроров засадить всех членов организованной преступной группировки лет на пятьдесят, благодаря известным адвокатам дело практически развалилось. Тогда прокуратура предложила бригадиру и его подельникам года по два-три.

И Малий, и ребята решили не рисковать и приняли условия сделки. Сказался опыт и полученные знания – власти выигрывали девяносто пять процентов всех федеральных судебных процессов.

…Два грузина – Коба и Ираклий – на мой приход не прореагировали никак. Никаких даров «волхвы» не преподнесли. Подошли, поздоровались, представились и сразу вернулись за соседний стол, где с утра до вечера дулись в карты и нарды с гортанными израильтянами. Что вполне нормально. Каждому – свое.

Мне тут же рассказали, за что они попали в Форт-Фикс.

Ираклий получил восемь лет за вымогательство полумиллиона долларов у собственного дяди. Сорокалетний Ираклий и его подельник инсценировали «похищение» племянника и от лица несуществующих вымогателей требовали выкуп у бессердечного родственника-миллионера. Тот оказался «честных правил» – денег не дал и связался с ФБР, которое радостно довело дело до логического конца.

Коба, бывший житель Кутаиси, а потом израильской Кфар-Сабы, несколько лет назад перебрался в Лос-Анджелес. Он сидел за продажу «экстази» – популярного клубного наркотика. За веселые таблетки в Америке с конца девяностых давали «много и долго». Кобу взяли с небольшой партией товара, поэтому он получил всего сто двадцать месяцев.

Ему явно подфартило, не то что Капитану, Обману и окружившим меня новым друзьям-приятелям. Теперь, помимо генерального консультанта Максимки, я заполучил целое созвездие тюремных товарищей.

Пару дней назад, еще дома, я пытался представить, как произойдет сегодняшняя «встреча на Эльбе». В глубине души я надеялся на хороший прием, но на подарки и такой кредит доверия однозначно не рассчитывал. Наверное, помогли газетная шумиха и куча статей, появившихся за три года моей борьбы с ветряными мельницами.

Народ явно приготовился к встрече с известным разбойником…

…Жара и влажность усиливались. Я без перерыва бегал то к фонтанчику с водой, то в туалет.

Корпус, около которого тусовались русские зэки, находился в самом конце зоны. Именно в нем занимал номер-люкс Дима Обман. Напротив него стояло аутентичное трехэтажное строение из красного кирпича. Там квартировали Саша Вербицкий, Семен Семеныч и Капитан. Остальные русские были разбросаны по другим корпусам. Мы с Максимкой жили в карантине, а Боря со Славиком – в «юните»[41] для алкоголиков и наркоманов.

Между двумя корпусами тюремного Брайтона расположился классический российский двор – 60 метров в длину, 30 – в ширину. За покрашенными бордовой краской деревянными столами сидели зэки.

По-тюремному унифицированные и похожие друг на друга. Все как один: белая котоновая футболка плюс серые хэбэшные шорты.

Несмотря на отчаянную жару и всеобщую липкость, народ за столами отчаянно резался в карты и домино. Интеллектуалы же разложили шахматы или нарды.

На весь двор приходилось одно захудалое дерево, и под ним сидело несколько человек. В двух противоположных углах загона красовались два потрепанных временем газибо. В Беловежской Пуще такие нехитрые постройки ставили для зимней кормежки диких зубров и оленей. В наших навесах вместо сена висели старинные телики и были установлены огромные урны для окурков. На территории тюрьмы курить разрешалось только в газибо.

За курение в неотведенных для этого местах: бараках, учебном корпусе или на спортплощадке – попавшиеся заключенные сразу же отправлялись в карцер. Это правило дуболомы соблюдали безупречно.

Даже накануне главного праздника страны.

Глава 6

В преддверии Четвертого июля

Самая большая федеральная тюрьма США готовилась отметить День независимости. Самый праздничный летний праздник.

2,500 зэков с Южной и 2,500 с Северной сторон, а также 500 человек из примыкающего к нам лагеря ожидали Особого Обеда. Самого лучшего обеда в году.

Справлять американский «красный день календаря» в компании преступников мне доводилось впервые, и я внимательно присматривался и принюхивался к своим новым ощущениям.

Разговоры о Дне независимости я слышал буквально с первых часов своего заточения. В тот злополучно-незабываемый год 4 июля выпало на понедельник, поэтому «контингент» расслаблялся три дня подряд.

На выходные и праздники администрация тюряги вводила некоторое послабление: мы могли оставаться без синтетической тюремной формы весь день – с утра и до позднего вечера.

Вот уже три дня как я мотал свой срок, а униформу, можно сказать, так и не «нюхал». Несмотря на липкую июльскую жару и влажность, ходить в шортах и футболке в будние дни можно было только после 5 вечера и в выходные.

Или как сейчас, на праздники…

Когда я впервые увидел зэков в тюремных «хаки», то понял, что красота мир не спасет. Огромные пятна пота на спине и под мышками на грязно-защитном фоне только подтверждали мои наблюдения.

С другой стороны, я не мог утверждать, что одинаковые белые футболки, серые шорты или треники делали из нас расписных красавцев.

Пять тысяч уродцев под одной крышей.

Поскольку наша одежда (не важно: форма или свое «родное», из тюремного ларька) была похожа как пресловутые две капли воды, то на первый план выступало Лицо.

В большинстве своем арестантские физиономии выглядели достаточно отталкивающими. Я сразу же заметил этот любопытный физиологический феномен.

Никаких греческих профилей или римских носов, никакого благородного овала или горящих глаз, никаких волевых подбородков или интеллектуальных лбов. Из сотен зэков я насчитал всего лишь несколько десятков внешне более-менее располагающих к себе людей.

И тут меня осенило: на свободе именно одежда вносила определенное благообразие и миловидность. И скрывала природные недоработки.

В Форте-Фикс напрашивался другой вывод: «Печально я гляжу на наше поколенье. Его грядущее – иль пусто, иль темно…» В тюремной библиотеке труды Михаила Юрьевича отсутствовали, приходилось цитировать по памяти.

Как и три года назад, в своих первых СИЗО, я сам с собой начал играть как бы в детскую игру. Рассматривая окружающих меня сидельцев, я представлял себя по очереди то капитаном шхуны, то каким-нибудь плантатором.

Очень веселенькая тюремная забава, рекомендую!

В первом случае в задачу капитана входил отбор латиноамериканцев или жителей Карибских островов в экипаж парусного фрегата. Они должны были быть надежными морскими волками, не способными к бунту.

Думая о бригантинах и Веселом Роджере, я внимательно вглядывался в лица латиноамериканских и вест-индских заключенных. Выходцы из Доминиканской Республики, Кубы, Ямайки, Гаити, Гондураса, Колумбии, Пуэрто-Рико, Сальвадора, Никарагуа, Бразилии, Чили и Аргентины давали богатую пищу для воображаемой игры.

На самом деле родиной классического пиратства была именно Центральная и Южная Америка, откуда и происходила половина заключенных Форта-Фикс. Они и выглядели по-пиратски: не хватало только косынки на грязную голову, повязки на глаз, «черной метки» вместо тюремного ID и той самой знаменитой бутылки рома.

Когда же я рассматривал чернокожих зэков, составляющих другую половину тюремного контингента, то игра была уже другой. На этот раз я был не капитаном шхуны, а богатым плантатором – производителем сахарного тростника.

Я видел себя в пробковом шлеме и с плеткой-семихвосткой на рынке рабов-невольников, только что привезенных из Африки. В мою задачу входила покупка нескольких десятков негров для работы в поле.

С одним важным условием: будущие рабы не должны поднять восстание. Таким образом, мне требовались доброжелательные и трудолюбивые персонажи, не способные к жестокости и предательству.

Рассматривая своих сокамерников и соседей по заключению, я пришел к совершенно нерадостному выводу. Почему-то так складывалось, что надежных моряков и верных рабов насчитывались буквально единицы.

Большинство фортфиксовцев не выдерживало конкурса на замещение вакантных должностей из моей сказки. И не то чтобы требования были особенно завышенными.

Недаром при входе в наше печальное заведение висел транспарант – «Это тюрьма, а не загородный клуб», то есть «This is jail, not a country club».

Поэтому душа и отдыхала с русскими.

Во всяком случае – поначалу.

… Достаточно рано, часов в девять утра, наиболее активная часть русско-американских зэков подтянулась на место встречи, запланированное еще накануне.

Небольшой овальный лужок с пожухлой травой окаймлялся задрипанной беговой дорожкой. По утрам и вечерам под спортивные знамена Форта-Фикс выходили наши местные легкоатлеты.

Спорт и более-менее активный образ жизни привлекал одну четвертую – одну шестую часть тюремного населения. Карты, телик, 24-часовое поглощение «джанк фуда»[42] были несравненно популярнее диетических ограничений, тренажерного зала и бега трусцой.

У русских в отличие от распухающего от нездоровой пищи большинства проглядывалась некая любовь к физкультурным утехам. Ровно в шесть утра открывалась зона, а вместе с ней – заброшенная беговая дорожка и «джим»,[43] заполненный сломанными тренажерами.

Первым на «стадион», как молодой огурец, выскакивал неугомонный Семен Семеныч Кац. Несмотря на предпенсионный возраст, он упрямо накручивал круг за кругом. К концу занятий бывший гэтэошник и алкоголик выжимал мокрую от пота майку и готовил свою любимую овсянку.

Столовский завтрак его не устраивал ни под каким соусом.

В утреннюю кашку Семен с любовью добавлял украденное из столовки яблочко. Потом – пару ложек арахисового масла и горсточку обезжиренных хлопьев «гранола». Сверху все посыпалось орешками с изюмом и настаивалось минут 10–15.

Умытый и раскрасневшийся брайтончанин, благоухавший туалетным мылом «Доув», выходил из своего корпуса во второй раз ровно в 7.30 утра.

В одной руке он нес затертый пластиковый контейнер с любимой кашкой, в другой – круженцию с декофенированным кофе «Тестерз Чойс»[44]. Под мышкой – очередная книжица с популярными и несложными кроссвордами.

За одним из свободных карточных столов его неизменно поджидал Капитан. Высокий блондин Сережа, природный русак, нежно дружил с тщедушным, но мудрым семитом Семеном Кацем.

Они всегда были вместе – форт-фиксовские Самуэль Паниковский и Шура Балаганов.

Одновременно с Семен Семенычем в корпусе напротив вставал законник Дима Обман. На стадион он не ходил. Прихватив с собой сына и его друга, он отправлялся в тренажерный зал.

Дима, коренастый и подтянутый шестидесятилетний боровичок, находился в отличной спортивной форме. Наравне с молодыми зэками из качалки он вовсю тягал многофунтовые гантели и тяжеленную штангу.

– Слушай меня внимательно, Лева, – делился своими секретами многоопытный арестант. – Движение – это все! Раз менты отобрали у нас столько лет, мы должны зарядиться за это время, как гребаные аккумуляторы! И назло этим скотам прожить на двадцать лет больше запланированного. Посмотри на меня – не пью, не курю, джим каждый день. Ты просто обязан воспользоваться этим отпуском и взяться за себя. Посмотри, еще немного, и придется надеть лифчик – разве это дело?

– Дим, я же просидел под домашним арестом три года. Из дома – почти никуда, только к врачу и адвокату! К тому же постоянный стресс, и все такое. Вот и набрал вес, – начал я оправдываться.

– Знаю, знаю, встречал пацанов в твоей шкуре, – продолжал Дима. – Наверное, зашибал водяру-то?

– Было дело! Пил почти каждый день – иначе не мог успокоиться и заснуть. А выпьешь – хочется есть. Вот и набрал за это время сорок паундов[45]. Но теперь уж я точно завязал!

– Правильно базаришь, парень. Займись собой, потом ментам еще спасибо скажешь. Тебе сидеть недолго, всего пятерик, выйдешь на улицу, твои ровесники с животами и гипертонией по лепилам бегают. А ты только помолодеешь лет на десять!

Дима Обман и правда выглядел значительно моложе своих ровесников, оставшихся на воле. Посвежевшими после тюрьмы выглядели и Марта Стюарт, и Вячеслав Иваньков и даже Пал Палыч Бородин.

Мои новые герои.

Всех троих приводила в пример моя мама. Она явно была озабочена моей предтюремной депрессией и активным «лечебным» потреблением «Гжелки», «Хеннеси» и прочего алкоголя.

– Посмотри на меня – ни единой морщинки, – продолжал Дима, – спорт и витамин Е!

– И это все? – спросил я, внимая поучительной информации.

По опыту своих первых тюрем я уже знал, что ухаживать за лицом и телом «западло» не считалось. Я сразу же вспомнил первых чернокожих сокамерников, разукрашенных, как Пьеро, белой чистилкой «Нокзима»[46]. Они экзотично белели под вечно горящими лампами дневного света.

Итак, секрет вечной молодости Димы Обмана заключался в постоянном движении и внутренне-наружном применении знаменитого антиоксиданта – витамина Е.

– Будешь пить по 4 таблетки в день и мазать лицо и руки, особенно зимой. Немного накладно, но это лучшее из того, чем торгуют в ларьке. Все остальное – американский «булшит»[47], – наставлял меня Дима.

Он вынес показать и попробовать волшебное средство для красоты. В прозрачных ампулах блестело ярко-желтое масло. Надломил одну: теплая вязкая жидкость плавно потекла мне на пальцы.

Я твердо решил поступать так, как научил меня Дима. Тем более что жизненно-важные перемены в лучшую сторону были запланированы на ближайшую пятилетку и мною. Помимо приема витаминов я намечал заняться ежедневными силовыми упражнениями, бегом и прочая, и прочая.

Начинать с нуля.

Омолаживаться – так омолаживаться!

Вслед за старшим поколением в кружки и спортивные секции подтягивались и остальные русские зэки.

Саша Храповицкий каждое утро играл в большой теннис. С 7 до 8 утра, всего на час в день, наш спортзал превращался в теннисный корт. Конкурентная борьба за тюремный Уимблдон и место под солнцем достигала неимоверных высот. В ход шел активный подкуп, занятие очереди, отправка посыльных, подарки, угрозы, посулы и далее по списку.

Саша получал площадку всегда, ибо деньги решали все!

Особенно за забором.

Пару раз в неделю бывшего бизнесмена ублажал черный массажист – бывший спецназовец из морской пехоты. Усталое тело тюремного гедониста требовало постоянного ухода. Впрочем, не только тело – он по-барски держал личного повара и ежедневного помощника по хозяйству.

Александр Храповицкий был человеком с широкой русской душой и к тому же щедр на подарки. Перепадало не только всем русским, но и его вассалам.

Ближе к обеду на свет божий показывались остальные русские спортсмены. В зависимости от рабочего графика к семи вечера физкультурную барщину отрабатывало практически все взрослое русскоязычное население Форта-Фикс.

Разговоры о спортивных достижениях и зарядке велись не переставая.

Максимка, будучи таким же карантинщиком, как и я, уже вовсю вставлял в разговоры умные мысли из журналов Men's Journal или Men’s Health. Бывший Мишка Квакин тоже встал на путь физического исправления.

Я жутко завидовал его целеустремленности и движению к совершенству – он отчаянно боролся со своей ленью. Уже со второго дня заключения Максимка начал меня стыдить и требовал взяться за себя. При этом он сам мог полдня валяться на койке, а другие полдня загорать на лужайке около тюремного стадиона.

Времени оставалось много – в карантине вновь поступивший на зону контингент не работал.

Опытные Боря и Славик советовали мне «осмотреться, оклематься» и никуда не спешить. К тому же последний раз активной физкультурой я занимался на третьем курсе университета.

На самом деле моя голова была забита вопросами адаптации и понимания основ тюремной жизни. Поэтому мое «Динамо» пока еще не бежало.

В тот день, 4 июля, народ был еще более расслабленным, чем обычно – шел третий подряд выходной день. Спортивная жизнь явно замедлилась, как, впрочем, все живое и разумное в такую жару.

Наши шорты и тоненькие маечки постоянно прилипали к потному телу – народ мечтал о пляже и прохладной воде. Я периодически бегал в свой корпус и бросался в побитую временем и зэками душевую – слава богу, проблем с водой не существовало.

Холодный душ спасал лишь на несколько минут.

В мгновение ока я опять превращался в амебообразное и потное существо. Хотелось, чтобы тебя поливали из шланга холодной водой двадцать четыре часа в сутки – как белых медведей в знаменитом зоопарке Бронкса.

Оставалось радоваться, что в кранах еще текла прохладная вода и что морозильные машины периодически выплевывали ледяные кубики на первых этажах наших казарм.

Хоть и с очередью, но приятно.

Периодически кто-то из нашей компании собирал пустые пластиковые бутылки и отправлялся по воду. Мы активно поливали друг друга, засовывали лед за воротник, и даже мастерили некое подобие брызгалок образца 1978 года.

Наши игрища напоминали поведение мальчишек, еще не вступивших в пору гормональных взрывов. Всё, как в детстве, в парке Дома офицеров на воронежском проспекте Революции.

Не хватало лишь большого пионерского костра и песни про «картошку-объеденье». И почему-то отсутствовали вожатые с алыми галстуками.

Вместо пионервожатых по нашему «компаунду»[48] маршировали надсмотрщики, которые и выводили нас на торжественные построения.

«Не верь, не бойся, не проси» – гармонично служило нам лагерным девизом.

Речовка была не менее проста и доходчива: «Expect the worse, but hope for the best» – «Ожидай худшее, но надейся на лучшее».

Как учили зэки-мудрецы.

По большому счету именно так мы и поступали – были готовы ко всему и пытались найти радость в малом.

Вот и сегодня тюремный народ активно загорал.

Исключительно по выходным и праздникам власти проявляли чудеса человеколюбия. Неухоженный, заплеванный и затоптанный лужок посредине разбитого стадиончика превращался в тюремный «солярий». Несмотря на то что оголяться нам разрешалось только по пояс, латиноамериканские зэки метко прозвали его «Пинга-Бич» – «Пляж половых членов».

Подразумевался абсолютно мужской состав загорающих.

В соответствии с приказом начальника тюрьмы Рональда Смита, заключенным Форта-Фикс изредка разрешалось принимать солнечные ванны. При этом в меморандуме четко оговаривалось место (вышеуказанный лужок), время (с 7 до 15.30), дни (суббота – воскресенье) и форма одежды (снимать можно только майку).

…Через год пляжную казачью вольницу отменил новый директор нашего заведения. Как, впрочем, и много других поблажек, включая табакокурение, цветочные клумбы и скамейки перед отрядами…

…Время приближалось к проверке.

Через полчаса тюремные громкоговорители должны были взвыть пронзительным криком одного из ополоумевших от жары офицеров: “Recaaaaaaaaaal”[49], то есть – «Назааааааааааад!»

Услышав команду «Recall», зэк был обязан немедленно обо всем забыть, бросить любые дела и пулей лететь на перекличку к себе в корпус. Если во время проверки кто-то отсутствовал, вся тюрьма сидела по камерам и неоднократно пересчитывалась злыми, как черти, ментами.

Рано или поздно нарушитель находился, но автоматически попадал на полгода в карцер.

…Народ активно обсуждал приближающийся обед. Из разговоров я понял, что сегодня на кухне должно было произойти что-то совершенно неординарное.

Как бы, между прочим, я спросил у лежащего рядом Славика:

– Слушай, а что здесь подают в дни всенародных праздников?

– Тебе это вряд ли интересно. У тебя в животе еще перевариваются котлеты по-киевски из брайтонского «Интернейшнл фудз»[50]. Это для нас праздничная жрачка – большое дело, – с легким надрывом в голосе ответил обычно улыбающийся Славик. – А я вот забыл, какой у винограда вкус. Или у киви. Или у груши. Или у редисочки простой… И вообще, что это такое? Ты, Лева, только с улицы, не напомнишь, какого они цвета? Это фрукты или овощи? Все на фиг менты повыбивали!

Эх, где вы мои заварные пирожные, пельмешки и окрошечка, – подхватил эстафету вечно голодный штангист-вымогатель Вадюша.

Тюремного рациона ему явно не хватало, и от этого он очень страдал.

Боря был реалистом и за несколько дней уже успел дать мне много разумных советов.

– Лева, кого ты вообще слушаешь? Посмотри на их заплывшие рожи – ничего ценного они тебе не скажут. Короче, тебе ведь дали вчера вечером номерок?

– Да, точно! Приходил какой-то филиппинец и по списку их раздавал прямо перед последней проверкой, – ответил я, вспоминая полученный вчера небольшой голубоватый билетик.

Лет семь назад я пускал в дело в точности такие же талончики. Во время русских дискотек на яхте вокруг Манхэттена, они служили контрмарками на бесплатные дринки[51].

– Это талон на сегодняшнюю курицу. Радуйся своей удаче – пришел и сразу такое! Братва гуляет несколько раз в году. Столовая вечером закрыта, после обеда дадут пакет с ужином. Кстати, а ты же на кошерное[52] еще не перешел?

– Нет пока, – неуверенно произнес я.

– Это хорошо, а то не смог бы получить курицу. В кошерном наборе ее нет. Сегодня за раздачей и у входа в столовку будет много ментов. Следить, чтобы вот такие шустрые уродцы, как наш Славик, не влезали в очередь по второму разу. Вот для этого и талоны.

На взаимные подколки никто не обижался.

– Сам урод, – безразлично и мирно ответил Славик. Его срок заканчивался через две недели, и проблемы питания его больше не заботили.

Боря продолжал:

– Видишь, Лева, в честь твоего прихода менты разродились жареным цыпленком, а после обеда будет концерт. Но самое главное – ночью устраивают праздничный салют. Так что наслаждайся жизнью!

Я не знал, шутил Боря по поводу концерта и салюта или нет. Чем черт не шутит: все-таки тюрьма – американская, со всеми капиталистическими вытекающими.

Тем временем мой новый тюремный товарищ продолжал с достаточно серьезным видом:

– Не переживай. Из пяти лет ты отсидишь четыре с небольшим. Увидишь – четыре года пролетят, не успеешь заметить. А сейчас пока что расслабься, тебя и так промариновали три года под домашним арестом. Энджой[53], насколько это здесь возможно!

Пойми, сейчас ты ни на что повлиять не можешь. Ни здесь, ни на свободе. Ну, почти ни на что. Думай о семье и занимайся собой! Присмотрись, устройся на нормальную работу, займись спортом. Выстрой свое расписание. И вперед, с песнями!

У меня был такой же, как у тебя, срок, так я даже его и не заметил. Увидишь, недели будут просто улетать, если правильно ко всему подойти. Все зависит только от тебя! Лес валить здесь не надо, а со всем остальным можно на время смириться. Не отчаивайся, ты вроде бы парень крепкий и с мозгами. К тому же, судя по всему, ты – человек творческий. Напиши книжку об американской зоне и обо всем, с чем столкнешься.

– Был бы с мозгами – сейчас здесь не сидел. А по поводу книженции, я и сам уже думал. Даже название готово: «На нарах с дядей Сэмом», – ответил я.

И Славик, и Вадюша согласно кивали головами, поддакивая Бориным мудрым мыслям.

Несмотря на туманность тюремного будущего, я чувствовал себя более-менее уверенно. Особенно после наставлений Димы и Бори и собственной накрутки.

…Дневная проверка начиналась через пятнадцать минут. По спортплощадке уже ходили конвоиры и грубо загоняли разнежившихся зэков по камерам. Рядом раздавался лай овчарок из охранного отряда К-9. Даже они напоминали, «чьи в лесу шишки» и кто здесь хозяин.

Глава 7

Пикник на обочине

Праздничная курица, как и ожидалось, удалась на славу.

После трехчасовой очереди русское землячество наконец просочилось в столовку.

Часы показывали почти два часа дня, хотя праздничные пайки начали выдавать ровно в одиннадцать, с момента начала обеда.

На подходе к раздаче напряжение в очереди нарастало. Заключенные ожесточенно тянулись к стойке и подталкивали впередистоящих.

Говорили, бывали случаи, когда из-за каких-то просчетов администрации и повышенной изворотливости зэков, праздничного куриного обеда на всех не хватало. Тогда несправедливо обделенным арестантам раздавали самые обычные рыбные консервы, чипсы и тому подобные несравнимые заменители.

Ее Величество Курицу подавали крайне редко, но каждое ее появление подданные встречали как настоящий праздник, и выстраивались к ней на поклон. У вожделенной зажаристой четвертушки аппетитно хрустела коричневая корочка. Непередаваемый аромат витал над кухней и соседними с ней корпусами.

Сухим пайком к куску праздничного гормонального цыпленка выдавали другой тюремный дефицит – остывший пережаренный гамбургер. К нему полагались ватная булочка и пачка картофельных чипсов.

Дешево и сердито.

Вместо ужина в столовке.

Спецпаек дополняли побитое яблоко и теплая банка неизвестной «колы».

Выйдя из столовой, мы не стали дожидаться массового пикника, а уселись за один из уличных деревянных столов.

Началась праздничная трапеза, посвященная американскому Дню независимости.

Русские зэки с искренним трепетом обгладывали крылышки и обсасывали косточки. Никогда до этого я не видел таких чистых куриных скелетов. Это явно доказывало, что курица и вправду являлась местным гастрономическим деликатесом.

Мои новые товарищи вовсю хлопотали над «цыпленком жареным», я же таким энтузиазмом пока похвастаться не мог. Поэтому мой гамбургер и подозрительная «кола» попали в общий котел.

Оголодавший Вадик в одну минуту разобрался с пожертвованием. Я не возражал и смотрел на происходящее во все глаза. Наблюдал и за своими пацанами, и за инородцами. Незаметно заглядывал в рот и слегка крутил головой.

Вокруг расположились похожие на нас и такие же живописные таборы.

Группки из 5-10 зачуханных и побитых жарой заключенных устраивались за соседними столиками или прямо на желтоватой траве. Обстановка напоминала костры отдыхающих волжских бурлаков или казаков в Запорожской Сечи. Неспешное чревоугодие, громкая отрыжка, миролюбивый треп, истории из жизни…

После курочки с котлеткой народ явно подобрел: Боря со Славиком пустились в воспоминания о прошлых пикниках. Дима Обман, совсем как в нравоучительной сказке Салтыкова-Щедрина, по-генеральски вспоминал, что подавали у него на Подьяческой. На свободе он был большим гурманом и завсегдатаем многочисленных русских ресторанов южного Бруклина[54].

– Помню, как-то раз гуляли мы с друзьями в «Национале» («Арбате», «России», «Распутине», «Одессе», «Зодиаке»). Подавали совершенно исключительную жареную картошку (цыпленка-табака, котлету по-киевски, баранью ногу). А на сцене и у стола весь вечер нам пел Миша Гулько (Вилли Токарев, Люба Успенская, Миша Шуфутинский, сестры Роуз).

Саша Храповицкий вспоминал лучшие московские кабаки пятилетней давности. Семен Семенович – стряпню своей супруги, Саша Комарковский – японские рестораны Манхэттена, Робик Обман – любимые заведения Лондона.

Я пока не вспоминал ничего.

В то же время я все лучше и лучше понимал, что бал в Форте-Фикс правит именно еда. О ней говорили больше всего.

На втором месте шли бесконечные рассуждения о преступлениях и наказаниях. О чем бы мы ни беседовали, вольно или невольно мы всегда возвращались к прокурорам, судьям, свидетелям и нашим уголовным делам.

«Женская тема» приютилась лишь на третьем месте. Сопутствующие ей сексуальные воспоминания были не часты и, к моему удивлению, – не ярки. Наверное, «запретная тема» не обсуждалась в компании пацанов-по-понятиям.

Четвертую строчку в списке тюремных вербальных приоритетов (во всяком случае – у русских) занимали физкультура и спорт. Через воздержание и полный контроль над телом мы уверенно тянулись к «здоровому духу».

Расстановка тем, как правило, не менялась. Недаром одним из наших основных вопросов оставался самый насущный: «Что сегодня дадут пожрать?» Хлеб уверенно обошел зрелища и на десять голов – сексуально-половую сферу.

Правильно говорили основоположники марксизма-ленинизма – «бытие определяет сознание».

Особенно в тюрьме.

После пикника и праздной болтовни наша тусовка медленно перетекла в сторону тюремного Брайтона – небольшого пространства между двумя корпусами у западного забора зоны.

Два карточных стола «застолбили» еще с утра – они были покрыты привязанными по углам казенными простынями. На белом фоне красовались два штампа: «Собственность правительства Соединенных Штатов Америки» и «Изготовлено корпорацией «Юникор» в федеральном исправительном учреждении Льюисбург».

Обычно по утрам играющее население Форта-Фикс высылало на улицу гонцов. Постоянные игроки в карты, китайское и обычное домино, шахматы, нарды и ямайские кости могли не волноваться: если к столу вовремя привязывали простыню, то посторонний за него уже не садился.

Особенным изыском у местных зэков считались игральные скатерти, сшитые из темно-зеленых шерстяных армейских одеял.

Даже самому затрапезному и зачуханному тюремному столу они сразу придавали вид цивильного казино из соседнего Атлантик-Сити[55]. К тому же для удобства игроков к скатерти пришивали четыре больших кармана. Если нужно было отлучиться из-за стола, туда можно было положить карты. Самые продвинутые столы отличались яркими аппликациями на вольные тюремные темы. Большинство зэков и без скатерок знало, кто обычно тусовался в том или ином углу зоны.

Основные пятачки, местечки, скамейки и столики закрепились за той или иной этнической общиной или на худой конец группой по интересам. Переменить негласного собственника могли только военные действия.

Дима Обман мне объяснил:

– Лева, пойми. Нас здесь мало, но кто на нас с мечом пойдет, от меча и погибнет! И ты конкретно должен делать все, чтобы русских на зоне уважали. Не только сейчас, но и на годы вперед! Ты меня послушай, Дима плохого не скажет и плохому не научит!

Мои уши все больше и больше превращались в авиационные радары. Я начинал понимать, что внешнее спокойствие и тюремная идиллия – явления очень относительные. Устоявшийся «статус кво» и политика мирного сосуществования были субтильны и хлипки – в любой момент снизу и сверху, слева и справа могла начаться очередная Пуническая война.

Именно так много раз потом и случалось.

Но только не Четвертого июля. Народ барствовал, переваривал курочку, ждал концерта и вечернего салюта.

Несмотря на праздничный день, карточные баталии не прерывались. Я, пожалуй, был единственным «русским», кто относился к картам совершенно равнодушно. Пока за столами проигрывались очередные несуществующие коровы, я сидел неподалеку с книжицей.

И в начале срока, и потом читалось мне легко – обычно книга «улетала» за несколько дней. В какой-то степени я даже наслаждался возможностью немного расслабиться и хотя бы недолго побыть эгоистом. Пожить, не о чем не думая. Как в детстве.

Три года борьбы с «нечистой силой» – крысоподобной прокуроршей и всемогущим ФБР – порядочно истощили Леву Трахтенберга и загнали начинающего сидельца в несвойственную ему депрессуху.

Поэтому я тихо радовался и проглатывал книжку за книжкой.

Степень восприятия прочитанного возросла в сотни раз. Три года назад, в своих первых следственных изоляторах, читалось мне на «слабую троечку».

Тогда это занятие походило на название ленинской работы: «Шаг вперед, два шага назад». Прочитав страниц десять любой книги, я вдруг понимал, что совершенно не врубаюсь в ее содержание. Приходилось возвращаться и перечитывать.

В то время мои мысли плавали в совершенно другом измерении – все еще только предстояло.

Как только судебная тяжба и «Mein Kampf»[56] прекратились, я вновь начал читать запоем. Как в студенческие и раннеперестроечные годы.

Три года назад моими первыми тюремными книжками стали жизнеутверждающие «12 стульев» и «Похождения бравого солдата Швейка». На этот раз в репертуаре появились Татьяна Толстая, Леон Урис, Людмила Улицкая, Василий Аксенов, Дина Рубина, Ромен Гари, Оскар Уайльд и неизвестно откуда взявшийся Аркадий Петрович Гайдар.

В тот день я ностальгически перечитывал «Чука и Гека». Неожиданно у моего уха раздался голос Бори Глухмана, бензинового жулика и хорошего человека:

– Слушай, Левка, я что-то подустал дуться в карты, пойдем лучше погуляем. Тебе как прокатчику артистов будет интересно. Ты такого никогда в жизни не видел – концерт художественной самодеятельности! В тюряге! Пойдем, не пожалеешь.

– Конечно! Здорово! Кстати, а ты знаешь, что в Москве проводят настоящий песенный конкурс «Калина красная»? Я сам по телику недавно видел, в российских новостях показывали. Но самое главное – трех победителей выпускают из тюрьмы прямо на сцене. Представляешь, если такое устроили бы здесь? – предавался я праздным разговорам.

– Я вам не скажу за всю Одессу, но впечатления от концерта в Форте-Фикс обещаю, – сказал улыбающийся Боря. – Все, хватит, еще начитаешься!

Он протянул руку и сильным рывком поднял меня с травы.

Мы пошли в сторону тюремного спортзала и тренажерки. Именно там, на центральной площади, происходило праздничное действо.

В отличие от «Славянского базара», Евровидения и конкурса «Американский Идол» в Форте-Фикс сценой и не пахло. Выступление десятка тюремных ВИА проходило на фоне побитого временем спортзала и двух баскетбольных вышек.

На безрыбье и рак рыба.

Метрах в пятидесяти от «концертного зала» начинался первый из пяти заборов, сделанных из особо прочной сетки. Над ними закручивалась спиралью колючая проволока, утыканная острейшими стальными лезвиями.

Она празднично блестела на солнце и красноречиво предупреждала: «Не влезай – убьет».

Серебряная колючка окружала нас повсюду. Как будто мы находились на съемочной площадке старой советской киносказки «Снежная королева».

Вообще цветовая палитра этой тюрьмы легко умещалась в шести основных красках: серебряной (колючая проволока и заборы из сетки), бордовой (кирпичные стены всех построек), зеленой (пожухлые лужайки и спортивное поле), серой (бетонные дорожки и площадки), хаки (официальная форма заключенного) и белой (футболки зэков на выходных).

Как правило, отклонений в этой веселенькой радуге-шестицветке не случалось. Любая цивильная одежда (даже самая простая: джинсы и цветная майка), которую мы видели на тюремных посетителях, воспринималась нами как крутой многокрасочный экспрессионизм.

Мы с Борей влезли в потную толпу зрителей, стремясь спрятаться под огромнейшим платаном – единственным на площадке деревом.

В это время тюремные группы выдавали американские эквиваленты «Мурки» и «Не жди меня, мама». На моем лице появилась глупейшая улыбка, которая не сходила с лица до самого конца этого запредельного концерта.

Сама ситуация казалась мне невероятным «сюром»: еще недавно я был на свободе, а теперь – на шоу-программе в тюрьме.

Американская зона, русские зэки, многочисленные негры, праздничная курица, необыкновенный концерт с участием иноязычных ВИА и предполагаемый вечерний салют. Такая жуткая жуть могла свести с ума любого начинающего арестанта.

Тем более меня, с пока еще неустоявшейся психикой.

Я невольно сравнивал российский и американский тюремный шансон. Отличие было налицо – никакой трагедии и надрыва, полнейшее отсутствие образа «старушки-матери» и «стервы-жены».

Наоборот – да здравствует жизнь!

В ритме рэпа, рока и латиноамериканских напевов. Песни – на любой цвет кожи и этнические корни. Практически на все вкусы.

Плавильный котел по-форт-фиксовски.

Каждая группа музыкантов развлекала ликующую и танцующую на жаре публику минут пятнадцать. Программу вел настоящий конферансье – здоровенного вида доминиканец. Похоже, что народ его знал и любил.

Как и положено, он активно шутил и развлекал публику во время смены коллективов.

Отыграв свое, «артисты» моментально растворялись в толпе. На их место сразу же залезали участники и техперсонал следующей группы.

Процесс лениво контролировали несколько местных «секьюрити». Толстозадые ВОХРовцы получали по случаю праздника двойное жалованье.

Воспользовавшись сменой караула, я внимательно рассмотрел концертную площадку – «Зеленый театр» Форта-Фикс.

Под бордовой кирпичной кладкой соседнего спортивного зала, как кубики, одна на другой стояли колонки. На «сцене» – настоящие подзвучки для выступающих и несколько микрофонов на стойках. В глубине расположилась скукоженная ударная группа и нагромождение разновеликих барабанов-конго. Слева – электропианино.

Вся аппаратура дышала на ладан. Тем не менее и вопреки всякой логике звук по каким-то непонятным причинам получался вполне приличным.

А может, мне так хотелось…

Периодически мы с Борей обменивались комментариями по поводу происходящего.

Во мне продолжал говорить промоутер: «Вот такое тюремное шоу из Америки взять и покатать бы по России. Что-то типа: «от нашего стола – вашему столу»… А назвать так – первый российско-американский фестиваль тюремной песни и пляски имени графа Монте-Кристо. В финале все участники, одетые в тюремные формы, размахивают горящими зажигалками. Американцы поют попурри из песен «Лесоповала» и Миши Гулько, а русские – рэп из жизни страдальцев Южного Бронкса.

– А если бы туда добавить и подтанцовку… Вороваек таких с сиськами шестого размера… Представь: голые бабы и все – в наручниках! – подхватил мою мысль Боря.

После почти пятилетней отсидки в Форте-Фикс он был несколько сексуально озабочен. «Несколько» – еще мягко сказано.

Я это понимал и не мешал полету его воображения.

Постепенно мы перемещались к центру балагана. Вокруг нас активно выплясывала разношерстная тюремная толпа. Чудо-перформанс явно напоминал какую-то запредельную «gay beach party» – пляжную гей-вечеринку.

Танцующие мужчины и ни одной женщины!

На сцене появился почти настоящей биг-бенд. Ведущий перешел на «спэнглиш»[57] – смесь английского и испанского языков и по очереди начал представлять музыкантов. «Хосе из Колумбии, Рикардо из Мексики, Флако из Бразилии, Санчес из Доминиканской Республики»…» Началась настоящая латиноамериканская вакханалия.

Естественно – с «аморами»[58] и «коразонами»[59].

Боря объяснил, что зэки-музыканты готовились к этому концерту несколько месяцев. При спортзале притулилась крошечная «мьюзик рум»[60], где до бесконечности репетировали участники художественной самодеятельности. Каждая песня оттачивалась до блеска, и на четвертое июля одна за другой следовали «премьеры песни».

На эстраде сладкоголосо выводил трели латиноамериканский соловей.

Вместо обычных красоток у Хосе на подпевке работали четыре смуглолицых качка. Они не только пели, но и активно двигали пятыми точками в ритме сальсы.

Напоследок группа завела «Бесаме мучо». Я слышал много вариантов этого Гимна Любви, но тюремное исполнение затмило всё.

Солисту подпевала и собственная подтанцовка, и толпа арестантов, и даже мы с Борей.

Я верил и не верил.

После оваций площадку заняли представители самой шумной тюремной популяции – выходцы с Ямайки. Регги в таком крикливом исполнении у меня лично возбуждения не вызвало. Тем не менее публика встречала и этот ансамбль с подобающим моменту энтузиазмом.

Шесть негров в разномастных серых шортах повышенной длины и безразмерных белых футболках выглядели крайне экзотично. Удивляли две вещи.

Во-первых, масса их тел. Во-вторых, длина многочисленных косичек и косиц. У троих артистов перекрученные гривы достигали задниц, а у главного солиста они висели ниже колен.

Обладатели подобных волосяных достоинств запихивали свое хозяйство в специально сшитые шапки-чехлы. Они ходили по зоне, таская на голове внушительные мешки с собственными волосами.

В столовку и на работу простоволосыми появляться было строго запрещено, поэтому любители косичек красовались и выпендривались на сцене по полной программе.

Никакой охранник не мог придраться к длине волос ямайцев. Чуть что – они сразу объявляли себя верующими растафарианцами[61] и говорили о высоких религиозных материях.

Вера в тюрьме приветствовалась и защищалась целым сводом инструкций…

Жара стала абсолютно невыносимой, и я отпросился у Бори пойти принять очередной, мало охлаждающий душ.

Мы договорились увидеться позже вечером, прямо перед началом салюта. Я ждал 10 часов вечера, хотя до конца и не верил, что такое может произойти.

Как оказалось, мои новые друзья-приятели меня не обманули! На двери моего корпуса висело объявление, что вечерняя проверка переносится на час раньше, а отбой – на час позже.

И все из-за праздничного фейерверка!

Южная и Северная половины исправительного заведения Форт-Фикс и прилегающий к нему лагерь составляли самую большую федеральную тюрьму США. За заборами и колючей проволокой одновременно содержалось больше пяти тысяч начинающих преступников, опытных нарушителей закона и неисправимых рецидивистов.

Мы находились в тройном окружении – наш острог расположили в самой середине огромного военного комплекса, состоящего из двух баз: военно-воздушных сил и пехоты.

При всем желании из Форта-Фикс убежать было невозможно, ибо за одной охраной следовала другая, а за второй – третья. На подступах к моему заведению висели многочисленные дорожные «кирпичи» и всяческие устрашающие таблички. Помимо многочисленных КПП, солдат и военной полиции.

Примыкающий к комплексу захолустный городок Fort Fix дал имя не только моей тюрьме, но и соседним военным базам. Попасть в населенный пункт Форт-Фикс было не менее проблематично, чем во времена СССР в засекреченные Арзамас-16 или Красноярск-48.

Над головами заключенных каждые десять минут взлетали военные и транспортные самолеты – аэропорт располагался под самым боком у тюрьмы. С третьего этажа одного из корпусов я собственными глазами видел взлетно-посадочную полосу. Ненавистный мною вонючий запах авиационного керосина и могучий гул ревущих моторов сопровождали нас с раннего утра до поздней ночи.

Однако раз в год соседство с ВВС возвращалось сторицей.

Четвертого июля армейцы радовали местных поселян и поселянок, а заодно и нас, зэков, настоящим праздничным салютом. В этот день мы ждали не только курицу, но и вечернее развлечение.

Как говорится – нет худа без добра.

Такого скопления заключенных, как в тот вечер, я больше никогда не видел!

Жилые бараки были совершенно пусты – все вывалили на улицу: в жаркую и липкую ночь. Из-за салюта вечерняя поверка и отбой были перенесены на час, поэтому никто в свои корпуса не спешил.

До этого момента я совершенно не мог представить, насколько нас здесь много. Толпы умирающих от духоты зэков медленно стекались на все более-менее открытые тюремные пространства: дворики, стадиончик и футбольное поле.

В толпе заметно увеличилось число взволнованных дуболомов. Они нервно раздавали приказы, активно регулируя передвижение масс заключенных.

Между двойными заборами острога медленно дефилировали белые пикапы охраны. На вышках появились дополнительные автоматчики. Внутри зоны на гольф-мобилях разъезжали дежурные начальники. Прожекторы выхватывали из полутемноты отдельные островки с зэками.

Присутствие низкорослых, но горластых немецких овчарок из охранного отряда К-9 придавало событию особо праздничную атмосферу.

Вместо обычных в этот день американских патриотических песен повсюду звучал достаточно нахальный смех заключенных и переговоры ментов по воки-токи.

Все смешалось в доме Облонских!

…Русская группировка собралась на забитом людьми футбольном поле практически в полном составе. Семен Семенович и Капитан захватили пару простыней. Мы с трудом нашли место среди подстилок других «отдыхающих».

Первым улегся Дима Обман, рядом с ним Саша Храповицкий, потом – неразлучные Саша и Робик. Кто-то присел с другого края. Максимка, Вадюша, Боря и я устроились на соседней подстилке.

Ровно в десять грянул первый взрыв.

Именно взрыв, поскольку салютные пушки, как оказалось, установили от нас всего метрах в двухстах.

Шизофреническое состояние эйфории и запредельного сюра усилилось до заоблачных пределов.

Салют в тюрьме был выше моего понимания!

Особенно на третий день срокомотания.

Конечно же, я знал, что ночное шоу устраивалось не для нас, и что зэки – чужие на празднике жизни. Тем не менее и я, и окружавшие меня пять тысяч арестантов толкали друг друга и вытягивали вверх исколотые наколками и наркотиками руки: «Смотри, как офигенно!»

Вернее – «факинг офигенно».

Слово «фак», его эквиваленты и производные звучали в Форте-Фикс налево и направо. Утром, днем, вечером и ночью. Всегда, присно и во веки веков.

Салют и, правда, был грандиозным!

«Факинг грандиозным»!

Мы, не отрываясь, смотрели в небо на разноцветные шары, цветы, веточки и букеты, появляющиеся прямо над нашими головами. Никогда раньше так близко к эпицентру фейерверка я не приближался.

И тут я осознал, что этот тюремный салют оказался самым красивым из всех, что я видел до сих пор.

В таких случаях американцы говорят: «It's pаthetic»[62].

Мои соседи и я живо обсуждали каждый новый заряд. Превосходная степень восторга выражалась в матерной радости – обычной лексики нам явно не хватало.

Народ активно шутил и подкалывал друг друга. Любая, даже очень посредственная шутка, вызывала взрывы смеха.

В тот вечер я понял, что хорошее настроение не обязательно находится в прямой зависимости от места обитания или выпитого алкоголя. Моя мама могла радоваться и гордиться необратимыми изменениями, происходившими в моей голове.

Неожиданно Семен Семенович Кац – неисправимый коммунист и король махинаций со страховками – проявил праздничную инициативу. Сначала тихонечко, потом все громче и громче он запел: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье – Белой армии оплот!» К моему удивлению, у него оказался вполне приятный тенор, чем-то напоминающий голос Георгия Виноградова[63].

Революционную песню подхватил улыбающийся Дима Обман. Он повернулся к нам и, подмигнув, сказал:

– Ну, что молчите, молодые? Давайте, подхватывайте!

К дуэту присоединился почти весь русский контингент. Закончив с песнями Александрова и братьев Покрасс, «хор мальчиков» перешел на блантеровскую «Катюшу». В десять луженых глоток мы задушевно выводили историю о любви пограничника и простой девушки.

Гордая советская песня звучала в день рождения Америки под залпы праздничного фейерверка в самой большой федеральной тюрьме США!

Я окончательно понял, что попал в какое-то зазеркалье.

Примерно такое же ощущение запредельности со мной случилось в 1998 году, когда я летел из Нью-Йорка в Питер на перезахоронение останков императора Николая II.

Если бы мне лет в шестнадцать, в самый разгар развитого социализма, кто-нибудь сказал, что я из Америки, в составе делегации какого-то там иммигрантского «Союза соотечественников» поеду в Санкт-Петербург (а не в Ленинград) на похороны царя и его семьи, я счел бы этого человека сумасшедшим.

Вот и на этот раз я бы, наверное, не удивился, если бы над футбольным полем зависла летающая тарелка.

Я должен был свыкнуться с мыслью, что с подобным сюрреализмом на День независимости США я столкнусь еще как минимум четыре раза.

Глава 8

Тюремная рутина

Наступили тюремные будни.

Вернее – так: и вот наступили тюремные будни…

Жизнь в моем заведении в один день изменилась на 180 градусов. Никакой праздничной расслабухи – все по строгому распорядку и строжайшим правилам тюремного поведения. Шаг влево, шаг вправо – расстрел!

Не до такой степени, конечно, но почти…

Штрафной изолятор, он же ШИЗО, он же карцер, он же «шу»[64] всегда стоял наготове и ежедневно принимал новых провинившихся.

Мне выдали тюремную форму – штаны и рубашки цвета хаки.

Без нее мы не могли попасть ни в столовую, ни на работу, ни в школу, ни в больничку, ни на прием к любому «исправительному офицеру». Вертухаи принимали нас только в полной «парадке», – исключение не делалось ни для кого.

К «хаки» полагались неподъемные ботинки-говноступы, за отсутствие которых тебя легко могли сослать в ШИЗО, запретить пользоваться телефоном-автоматом или лишить свиданий и «ларька» на несколько месяцев.

Я влез в жаркие и толстые брюки: 75 % синтетика, 25 % – хлопок. Они мне явно были велики. Выдававший их зольдатен сказал, что надо брать больший размер, так как многие в тюрьме толстеют.

Ничего не понимая, я получил то, что мне бросили на затертый прилавок склада-прачечной.

Федеральное бюро по тюрьмам от имени американского правительства и народа США обеспечило меня джентльменским набором заключенного: двумя парами брюк, тремя рубашками, парой синтетических трусов и тишорток (футболок), тоненьким пояском, осенним болоньевым дождевиком ярко-оранжевого цвета, темно-зеленой зимней телогрейкой на желтой канареечной подкладке и в довершение ко всему серой вязаной шапочкой.

Вся амуниция была пошита американскими заключенными на тюремных фабриках государственной мультимиллионной компании «Юникор». Об этом сообщали кое-как пришитые этикетки: «Made in USA by Unikor».

Я сразу пошел к себе в отряд переодеваться.

Надев потовызывающую форму и нахлобучив тяжеленные башмачищи, я заспешил вниз, где меня уже давно поджидал мой сосед и верный товарищ Максимка Шлепентох.

Я аккуратно спускался по ступенькам в непривычных и неудобных колодках, одной рукой придерживаясь за лестничные перила.

Неожиданно левая нога заскользила вниз, я упал, сильно ударившись копчиком, и проехал на заднице несколько ступенек.

Сзади громко захохотали – ни о каком сочувствии бледнолицему речи быть не могло.

Несмотря на боль, я быстро поднялся. Руки сами рвались вверх, как у советской гимнастки Ольги Корбут, только что триумфально закончившей олимпийское выступление.

Я на ходу учился делать хорошую мину при плохой игре и молча переносить тюремные невзгоды.

…Подъем – обед – ужин – отбой…

В этой незатейливой формуле, из которой по моей лени пока что выпадал завтрак, заключалось новое тюремное существование.

Подъем – обед – ужин – отбой – подъем – обед – ужин – отбой.

Формула стремилась к бесконечности.

Прелестью и одновременно наказанием пребывания в карантине и программе «прием и ориентация» являлось отсутствие ежедневной работы. Мне официально разрешали бить баклуши.

Мы с Максимкой нарезали круги по раскаленному «компаунду», валялись по выходным на Пинго-Бич или до бесконечности тусовались со своими земляками по СССР. Я запоем читал, знакомился с обстановкой и заводил новые знакомства.

Отрицательной стороной карантина стала проблема излишнего свободного времени и как ее результат – пессимистическое настроение.

Время тянулось долго и противно.

Я с нескрываемым ужасом подсчитывал в уме, сколько похожих и бесконечных суток мне предстоит провести на нарах с дядей Сэмом.[65] В отрыве от всего нормального и привычного.

К большому огорчению, меня переводили из полюбившейся угловой камеры в середину коридора. В новой комнате я лишался спасительного потока воздуха, задувавшего из огромного коридорного вентилятора. К тому же все предстояло заново: знакомство, обустройство, возможные конфликты и т. д., и т. п.

Как только вертухай ушел, я побежал к своему главному пенитенциарному консультанту Максиму Шлепентоху.

– Слушай, Максимка, у меня проблемы. Менты приказали перебираться в 230-ю. Представляешь, только устроился, установил новые полки в шкафу, достал офигительную кровать – и все насмарку! Таких коек почти нет: она твердая и совсем не прогибается! К тому же я заплатил за ее ремонт. Один мекс ее полностью перетянул. Слов нет, как обидно, теперь все «снова здорово», – сокрушался я.

Максим попытался меня успокоить.

– Лева, не поднимайся на ровном месте. Из-за какой-то фигни будешь расстраиваться! Ты лучше обрати внимание, что некоторые таскают за собой койки и шкафы из камеры в камеру. Мы тебя тоже с песнями перевезем. Пошли!

Новая камера была такого же стандартного размера, как и обжитая 215-я. Такое же количество нар, зэков и стульев. Такое же число любопытных глаз. Такой же цвет кожи ее обитателей.

Мы вошли в мое новое жилище. И тут я понял, что с койко-местом мне повезло и во второй раз. На маленьком бумажном пропуске красовалась темно-синяя цифра, поставленная дежурным вертухаем: «4 Low». Аббревиатура означала: нижняя койка четвертых нар. Мое новое прокрустово ложе располагалось в полуметре от окна, хотя присутствие уличного воздуха в бесконечно жаркий и влажный день не спасало.

Однако моя койка была занята.

На нарах сидел противнейшего вида доминиканец и ковырялся в пальцах своих безволосых ног. Периодически он находил что-то интересное, с наслаждением выковыривал пахучую субстанцию и подносил ее к своему запотевшему носу. Параллельно с раскопками, санитарной обработкой и взятием проб сорокалетний захватчик вел беседу с одним из своих соседей.

Я вежливо представился, мысленно подготавливая себя к роли Александра Невского в борьбе за свободу и независимость своей койки. Мне очень хотелось получить это место, выписанное ментами с подачи медиков, – во мне опять начинал срабатывать доисторический животный инстинкт.

Продолжая искусственно улыбаться и выражать официальное дружелюбие, я протянул потенциальному противнику «черную метку» на спорную койку. В воздухе запахло холодной войной и Карибским кризисом.

Взгляд доминиканца не предвещал ничего хорошего. Так же враждебно встречали шаманы Заилийского Алатау известного путешественника Семенова Тянь-Шаньского, почувствовав в нем угрозу своему авторитету.

Захватчик моего места в длинные объяснения пускаться не стал:

– Послушай, «гринго»[66], можешь передать своим ментам и себе лично, что я никуда от окна не уйду. Ты меня хорошо понял?

Он огляделся по сторонам в поисках поддержки. Черно-испанское большинство услужливо молчало. Белый полудохлый рахит в расчет не принимался.

Почувствовав массовое попустительство соседей, которое не раз в мировой истории приводило к военным действиям, пальцековырятель поднялся со спорной койки, громко выпустил газы и медленно пошел в мою сторону.

Я испугался.

Драки никогда не были моей самой сильной стороной. В то же время я уже знал, что в отличие от российских тюрем «прописка» в камеру в Форте-Фикс отсутствовала и местные зэки в большинстве своем подчинялись приказам администрации. По большому счету никто не мог занять выписанные мне нары. Оставалось только два варианта: вступить в бой или ретироваться. «Если побоище – то один на один, по-тюремному. – Я быстро прокручивал в голове «защиту Трахтенберга». – Никто ни за кого вступаться не имел права. К тому же мой верный Максимка весьма некстати отсутствовал. Если я отступлю, то буду выглядеть хреново в глазах доминиканцев и черномазых до конца карантина – со мной будут обращаться как с тряпкой!»

Время истекало – последняя песчинка просочилась вниз.

В этот же момент я получил сильнейший удар в грудь. Я упал и на секунду отключился. Краем глаза увидел оживление в рядах зрителей и услышал многочисленные восклицания и «маза факи».

Вспомнив все свои скудные, в основном теоретические, познания в боксировании, я встал в агрессивную позу самца орангутана.

В классе девятом меня немного учил драться грузчик Володя по кличке Вольдемар. Он разгружал машины, завозившие еду и алкоголь в соседнее с домом кафе «Россиянка». В свободное от перетаскивания ящиков время Вольдемар попивал дешевый портвейн и выступал в роли тренера-общественника.

Выставив левой рукой подобие блока, неожиданно для себя я отразил новый подлючий удар противника. Одновременно моя правая рука ушла вперед и вверх. При этом я громко выкрикивал какие-то ругательства.

Поскольку все происходящее совершалось на подсознательном уровне, то и матерился я по-русски. Как и радистка Кэт, звавшая маму на родном языке.

За первым ударом последовали другие. В них сконцентрировались мои оставшиеся сила и обида. Ничего подобного з/к № 24972-050 от себя совершенно не ожидал: последний раз я дрался три года назад в своей первой американской тюрьме Эссаик-Каинти-Джейл.

Время абсолютно классически остановилось, я не понимал, что со мной происходит и жив ли я вообще. В какой-то момент я почувствовал, что меня оттаскивают от доминиканца. На помощь пришел мой верный Максимка. Я не особенно сопротивлялся – за свое койко-место я уже постоял, хотя и получил несколько болезненных тумаков.

– Лева, ты обалдел, что ли? Хватит, заканчивай на фиг! Сейчас менты придут, кто-нибудь обязательно настучит. Все, уходим! Ты что, хочешь в «дырку» попасть в самом начале? Пошли, он и так все понял! – успокаивал меня Максим, оттаскивая с поля боя.

Я тяжело дышал и автоматически вырывался.

– Мерзкая свинья, – продолжал я. – Решил, что я испугаюсь? Ни фига, пусть знает, как со мной связываться. Думает, если я единственный белый, значит, ему, сволочи, все можно. Не на того напал!

– Пойдем скорее ко мне, кофе попьем, – продолжал Максимка, уводя меня из камеры. – Подумаем, что теперь нам делать.

Мы гордо вышли из негостеприимной комнаты.

Внутренние переходы зэков из камеры в камеру в пределах одного этажа совершались беспрепятственно. Двери на замок не запирались – туалеты находились в коридоре.

Это было и хорошо, и плохо одновременно.

С одной стороны – относительная свобода передвижения. С другой – в мою 12-местную камеру мог войти почти любой желающий. Это провоцировало бесконечные кражи, драки и многочисленные «разборы полетов».

Кофейничая, Максим и я вырабатывали несколько возможных сценариев и планов поведения, в том числе и с ментами, на случай расследования драки и моего попадания в карцер.

В случае больших неприятностей со стороны доминиканцев было решено искать подмогу у своих ребят.

Когда происходили подобные заварушки, враждующие стороны начинали играть в русскую народную сказку «Репка»: бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку и так далее. Из запаса призывалось народное ополчение.

Национальная принадлежность и цвет кожи служили главным определителем тройственных союзов и коалиций. Пойдут ли русские за меня в бой, я до конца не знал. Максим был настроен воинственно и уверял, что «на все 100 %».

Я пока что в подобной ситуации не был.

В то же время мы оба понимали, что доминиканцы – самая многочисленная тюремная стая после американских чернокожих. «Кровавый вопрос» мог перерасти в политический.

Время шло, и мне надо было возвращаться в свою новую камеру… На этот раз Максим, как верный Санчо Панса, не отставая, следовал за мной. Мысленно собравшись, я нырнул в номер 230.

Больше половины зрителей отсутствовало, не было и главного соперника. Из угла высунулась чья-то голова. На очень плохом английском, с добавлением испанских слов, голова решила нас предупредить:

– Эй, руссо[67]! Muchos problemas[68]! Когда ты уходить, пришел полиция и говорить с Эдамом. Он его спрашивать, отчего есть проблема. Эдам молчал, он говорить, что все ОК. Он переезжает на другую койку. Твоя свободна. Но Эдам очень злой на тебя, руссо. Полицейский хотел забирать его в «дырку», он спрашивать у всех, кто видел что. Пока все человеки молчали.

– Спасибо, амиго! Все понял, – поблагодарил я своего информатора. – Я твой должник, за мной – сигареты! Если что-нибудь узнаешь еще, то дай мне знать. Договорились? ОК?

– ОК. Русо, я понимать тебя, – ответил сосед. – Меня зовут Карлос. Я хочу быть тебе друг!

– Ноу проблем, Карлос! Давай дружить, – сказал я по-детсадовски. – Ты не знаешь, кто такой этот Эдам?

– Я не знать много. Он есть из Доминики. Наркотики. Скоро ехать домой – депортация. Он не нравится мне. Я имел русские друзья в другой тюрьме. А я из Куба, – закончил он и с уважением пожал нам руки.

– Послушай, Куба, – обратился я к своему собеседнику по-тюремному. – Помоги, пожалуйста, перенести мою койку и шкаф из старой камеры.

«Куба» – Карлос сразу же согласился. Нас стало уже трое. Четвертым грузчиком вызвался поработать мой страшный и громогласный чернокожий приятель Рубен.

Движение народных масс через карантинный корпус происходило в режиме нон-стоп – с понедельника по пятницу, с 8 до 5. Зэков принимали и выпускали в общую зону только через обязательные «прием и ориентацию».

В отличие от других отрядов камеры нашего карантина оставались да конца не заполненными. Тридцать процентов коек и металлических шкафов обычно пустовало. Именно это позволило мне пристроиться под вентилятором в первой комнате, на чужие нары к окну.

К тому же в конечном итоге у меня оказалась более-менее упругая койка и я хотел незаметно для контролеров перетащить ее на новое место жительство. То же самое касалось и моей металлической тумбы – второй раз за полки я платить не собирался.

Побитые временем двухэтажные койко-нары успели послужить на благо американской армии, а потом пару десятков лет – тюремному ведомству. На это указывали алюминиевые бляшки с выбитым на них годом изготовления:1969.

Большая часть коек была растянута до неприличных размеров «экстра-экстра-экстра лардж». Если такое лежбище располагалось во втором ярусе, а на ней возлежал какой-нибудь очередной тюлень, то зэку внизу приходилось по-настоящему плохо.

– Эй, Мексика! – несколько дней назад позвал Максим одного из карантинщиков. – Получишь три упаковки рыбных консервов. Моему другу надо перетянуть кровать!

Один из многочисленных муравьев-мексиканцев с радостью бросился выполнять поручение Максимки.

Многие зэки не получали никаких переводов с воли. В особенности, латиноамериканские наркокурьеры. Поэтому они без разговоров и с энтузиазмом соглашались на любую черную работу. Потомки гордых майя и ацтеков делали все самое неприятное: уборку сортиров и душевых, мытье камер и коридоров, стирку белья, глажку формы, чистку кроссовок и тому подобное.

Этот мекс специализировался на подтяжке кроватей.

Помню, в глубоком детстве к моему дедушке, университетскому профессору, приходил какой-то деревенский долгожитель в валенках. Он занимался перетяжкой и ремонтом диванов. Теперь, тридцать лет спустя, я сам обратился за подобной услугой. Чувствовалась преемственность поколений.

Бесшеий мексиканец по стандартной кличке «Мексика» хорошо знал свое дело и являлся настоящим койко-пружинным профессионалом.

С любезного разрешения моего соседа сверху, наши двухэтажные нары были полностью разобраны – рамы отдельно, спинки отдельно.

Чтобы хорошенько натянуть сетку, мастер избавился от лишних секций. Работа велась при помощи веревок, сплетенных из старых маек, а также целлофановых мусорных мешков, превращенных в прочнейший канат.

Мексиканец стянул боковые секции и сетка значительно ужалась в ширину. Таким образом, получилось три дополнительных ребра жесткости.

Такую чудо-кровать я просто не имел права оставлять в старой камере, и она переехала в новую. Вместе с металлическим шифоньером.

Тайком от ментов.

Откуда в тот знаменательный день во мне взыграла повышенная драчливость и наглость, я так и не понял. Как в классической истории о старушке, легко вытаскивающей из горящего дома свой неподъемный сундук. Очевидное – невероятное: Лев Трахтенберг постепенно превращался в какого-то Джеймса Бонда. Хотя обычно мы с Бондом стояли по разные стороны баррикад.

…Наступившая ночь прошла крайне неудачно.

Несмотря на выигранную в боях шконку у окна, мерзкая духота и непроверенные соседи уснуть мне не давали.

Я давно так не задыхался. Наверное, со времен первой тюрьмы Эссаик-Каунти-Джейл.

Было два часа ночи, я еще не спал и слегка прикрытый ворочался на своей неуютной койке. Несмотря на недавнюю реставрацию тюремных перин, каждое утро у меня болела вся спина.

Снотворное в тюрьме не полагалось, хотя я бы прописывал всем «карантинщикам» двойную или тройную дозу самого сильного успокоительного. Полуспящий народ громко храпел и ворочался, пытаясь забыться на скрипящих пружинах. Раскачивал старые кровати и разговаривал во сне.

Застоявшийся, пропахший человеческими выделениями и какой-то карболкой воздух. Так пахли все тюрьмы, через которые мне пришлось пройти за последние три года.

Этот же запах присутствовал и в закулисье солидных федеральных судов. Стоило конвоиру открыть тяжелую потайную дверь из обшитого дубом судебного зала, и в ту же минуту закованный в наручники арестант оказывался в другом мире.

Невидимый для своих друзей и родственников, униженный и оскорбленный заключенный попадал в полутемные и грязные некондиционированные коридоры с характерным воздухом.

Примерно так пахло и в моей новой камере.

Там же поджидал меня еще один сюрприз.

Нежданный-негаданный.

Им оказался молодой бородатый негр под два метра ростом. Периодически, примерно раз в полчаса, Джей Эн непроизвольно подпрыгивал на свой койке и громко выкрикивал одну и ту же гортанную фразу. Звучала она примерно так: «Кииик-кааа-фееек» и напоминала знаменитый вскрик Рикки-тикки-тави.

Но ночью дело не ограничивалось. Днем, в тюремной столовке, библиотеке или на прогулке, Джей Эн на несколько секунд прерывал любое свое занятие, строил страшную физиономию, и его перекошенный рот выдавал коронную фразу: «Ки-ка-фе».

На самом деле мой сокамерник страдал «синдромом Тюррета»[69], как я потом вычитал в тюремной библиотеке. Как и страшилище Вервольф,[70] в такие моменты Джей Эн себя не контролировал. Поэтому обижаться на орущего по ночам пацана и на всех храпящих сокамерников я не имел никакого права.

Хотя очень хотелось. Очень.

В дополнение к жаре, неуходящей тревоге, выкрикам «Рикки-Тикки-Тави» и храпу, в тюремных коридорах до четырех утра орали и перекликались темпераментные и неотягощенные умом товарищи из соседних камер.

Вот и попробуй уснуть в такой обстановочке.

Индивидуальных вентиляторов, которые хоть как-то облегчали бы ситуацию в сорокоградусную жару при девяностопроцентной влажности, в нашем бараке не было. Только попав на ПМЖ в один из настоящих корпусов, я мог бы рассчитывать на некоторое улучшение ночной жизни.

При наличии денег и связей зэки перекупали друг у друга старые пластмассовые вентиляторы, которые не продавались в тюремном магазине уже несколько лет. Администрация Форта-Фикс решила экономить на нас электричество и вместо нормальных аппаратов пустила в продажу портативные, на батарейках. От жары они не спасали, батареек требовали немерено, и поэтому их никто не покупал.

За 100 баксов (а в сезон – за 150) серые б/у вентиляторы ублажали состоятельных зэков.

Меня лично мог спасти не вентилятор, а нечто более радикальное.

Гильотина.

Глава 9

Кому в Форте-Фикс жить хорошо

На себе любимых тюремные власти денег не экономили. Все без исключения комнаты, кабинеты и малюсенькие закоулочки, куда ступала нога вертухая и «исправительного офицера», имели мощные кондиционеры. Даже внутри наших бараков помещения охраны и ведущих охлаждались по полной программе.

Единственным тюремным помещением с «климат-контролем» был карцер, поэтому некоторые особо умные зэки шли на нарушение режима, чтобы провести там жаркое нью-джерсийское лето.

Я их понимал и сам начинал подумывать в этом же направлении.

Пока же, за неимением технических средств и снотворного, я не пытался изобретать велосипед, а повторял опыт предыдущих, докондиционерных поколений.

Когда-то мои бабушка и дедушка, геологи-нефтяники из душного послереволюционного Баку, рассказывали, как они спасались от местной жары. Рядом с кроватью они ставили тазик с холодной водой и периодически мочили в нем простыню или полотенце. Мокрую тряпку клали на живот и так они засыпали.

Почти через сто лет после описываемых событий их неразумного внука спасло то, что он всегда любил слушать истории «давно минувших лет».

С бакинским «ноу-хау» я научился хоть ненадолго отключаться, нахлобучив на свою горящую от жары и стресса грудь мокрое зачуханное тюремное полотенце.

Еще одним незабываемым испытанием на пути к крепкому духу и железной выдержке стали мерзопакостные американские членистоногие и перепончатокрылые.

Наши освещенные окна служили мощнейшим магнитом для местных насекомых, начиная от малюсеньких мушек-дрозофил, заканчивая страшнейшими десятисантиметровыми летающими тараканами. Про обычных цокотух, которых здесь оказалось великие тыщи, говорить и не приходилось.

В южном Нью-Джерси мухи превратились в агрессивных хищников-кровососов, и поэтому все мое тело постоянно чесалось. Божьи коровки, сороконожки, майские, колорадские и прочие жуки летали и ползали в Форте-Фикс повсюду. Они скрипели и лопались под нашими ногами.

Хрусть-хрусть-хрусть.

Иногда по ночам тюремные жучки-паучки падали на лицо или тело, а один раз какой-то жучара умудрился залезть мне в ухо. Я проснулся от непонятных ощущений и сходу, в испуге, раздавил его пальцем, при этом непроизвольно протолкнул мерзкое существо вглубь. После экзекуции над обнаглевшим насекомым я еще полчаса выковыривал его раздавленные останки.

Из человека, с детства относящегося к пауку со священным ужасом, я превращался в профессора Паганеля, прыгающего по камере в поисках особо ценных экземпляров.

Без страха и с радостью идиота неюный натуралист сажал себе на руку по несколько гигантских зеленых богомолов (когда-то эти твари в изобилии населяли среднюю полосу России, потом исчезли вместе с бабочками-махаонами и сморчками).

Северо-восточное побережье Атлантического океана в двух часах езды от Нью-Йорка, получаса от Филадельфии, четырех от Вашингтона и семи от Бостона, являлось настоящим экологическим раем для всевозможных летающих и ползучих гадов.

Именно так, и явно по заслугам, называл эти пренеприятнейшие существа великий естествоиспытатель Альфред Брэм, дореволюционный трехтомник которого мне запретила вывозить в Америку российская таможня.

Я соглашался с авторитетным ученым.

Точно гады!

В результате ежедневных атак членистоногих на моем теле появились многочисленные красные точки и целые созвездия от укусов.

Все это приобретенное хозяйство неимоверно чесалось – на моих руках и ногах красовались классические болячки, которых у меня не было со времен отдыха в пионерлагере «Восток».

Как атомной войны, зэки Форта-Фикс боялись «Черной вдовы». Так назывался маленький черный паучок, укус которого, как говорили, был опаснее, чем укус некоторых ядовитых змей.

Время от времени в тюрьме появлялись специалисты-экстерминаторы и обрабатывали зону от всяческих черных вдов, а заодно от тараканов, мух, вошек, мышей и крыс.

Живности у нас водилось великое множество, но мерзкий паучок в тюремных страшилках занимал первое место. Русские «Черную вдову» почему-то не боялись и считали эти рассказы тюремными байками из разряда историй о «черном-черном человеке из черного-черного гроба».

Своего мнения по данному вопросу я пока что не выработал и, как всегда, к паукам относился весьма настороженно.

Особенно к особам женского пола.

…Во время очередного собрания русского землячества на тюремном Брайтоне мы с Максимкой сделали доклад об имевшем месте конфликте с доминиканцем и моем бое за вожделенную койку. Дима Обман и Саша Храповицкий высказались одновременно и почти одинаково.

– Не волнуйся. Будут проблемы – решим. Все по мере поступления. Вел ты себя правильно. Если потребуется помощь, поговорим с нужными пацанами. И босса ихнего мы знаем. Он неправильно себя повел на все сто процентов. Короче, если этот гад будет на тебя хоть немножко наезжать, сразу дай знать! И ничего не бойся. С боевым крещением, Левчик!

Между прочим, доминиканец вел себя на редкость спокойно. Во всяком случае – внешне. Мы не разговаривали и делали вид, что друг друга не замечаем, хотя в небольшой камере это было достаточно трудно. Тем не менее я радовался затишью, понимая, что плохая дружба лучше хорошей войны.

…Шли дни, а мы с Максимом все еще не находили наших имен в списках переезжающих на другую тюремную половину.

С «Севера» на «Юг».

Максим должен был уйти первым, мне же еще предстояло пройти официальную учебную программу «Прием и ориентация». Полноценной группы из меня и пары таких же новичков, которые самостоятельно сдались в тюрьму, явно не получалось – зольдатен ждали свежего пополнения.

Уже дней десять в Форт-Фикс не поступал новый этап.

Зэки попадали на нары к дяде Сэму только двумя способами: либо их привозил автобус Федерального бюро по тюрьмам, либо они сдавались сами.

Большинство будущих заключенных всеми возможными способами пытались избежать многодневной гонки по этапу через пересыльные тюрьмы. Адвокаты всегда пытались договориться с судом о самосдаче. Далеко не всем это удавалось: 80 % зэков поступали к нам по этапу – их арестовывали в зале суда после вынесения приговора. Я избежал этой участи только потому, что был «отличником» по трехлетнему домашнему аресту.

После того как в мою квартиру ввалился эскадрон вооруженных фэбээровцев, я провел три месяца в двух нью-джерсийских тюрьмах.

Седовласый дядька судья все-таки выпустил меня на «свободу» под полумиллионный залог, который с трудом собрали мои друзья. Благодаря этому я сдался в тюрьму самостоятельно.

Как Генрих Айзенштайн из «Летучей мыши».

Яркий образ графа гипнотизировал меня с детства, когда я впервые лет в двенадцать попал на оперетту Штрауса в Воронежский театр оперы и балета. В моей юной голове никак не укладывалось, насколько сильным должен был быть этот изящный человек, чтобы перед тюрьмой пойти на бал.

Айзенштайн шутил и веселился, хотя и знал, что его ожидает. То, что я когда-нибудь повторю его славный путь, я не мог себе представить и в самом страшном сне.

Все равно мне повезло в отличие от большинства других.

Американских зэков везли по этапу на специальных вэнах, автобусах и самолетах. Путь из соседней Пенсильвании в Нью-Йорк мог занять несколько недель. У тюремного ведомства существовали раз и навсегда отработанные маршруты, и ради десятка арестантов транспорт не гоняли.

В Форт-Фикс зэков доставляли из двух ближайших пересыльных централов Нью-Йорка и Филадельфии.

Обычно раз в неделю прямо к «приемному отделению» подъезжал замаскированный автобус или вэн. Иногда – несколько. Внешне они ничем не отличались от своих уличных собратьев – таких же блестящих и чистеньких городских или туристических автобусов. Кроме одного – все стекла были тонированы в густой темно-серый цвет.

Подойдя к автозаку почти вплотную, можно было разглядеть, что внутри на окнах красовались прочнейшие металлические решетки. Вырваться из передвижной тюрьмы было невозможно: закованных каторжан сопровождали приставы и офицеры Бюро по тюрьмам, вооруженные автоматическими винтовками М-16.

Зэки были связаны по рукам и ногам в самом прямом смысле этого слова.

Помимо наручников и ножных кандалов, каждый арестант нес на поясе крупную тяжеленную цепь. Отдельное цепное устройство соединяло руки, пояс и ноги в единое целое, как я называл – в «тройной тулуп».

В результате одетый в оранжевую униформу арестант шел на полусогнутых и сильно ссутулившись – выпрямиться ему мешала вертикальная цепь. Длина шага составляла максимум сантиметров двадцать – особенно в бега не пустишься.

Когда меня возили из предварительных тюрем на слушания в суд, я постоянно находился в позе эмбриона, скованный промасленными цепями по горизонтали и вертикали.

Такое не хотелось вспоминать.

Хотелось другого – поскорее перебраться на ПМЖ на другую сторону зоны.

В один из однообразных и лениво-жарких дней ко мне подошел всезнающий Семен Семенович Кац. Он по-заговорщицки взял меня под левую руку и заговорил полушепотом:

– Лева, слушай сюда, я могу тебе помочь остаться на этой стороне. От добра добра не ищут, поверь опытному человеку! Зачем тебе новые переживания? Весь «цурес»[71] ты и так достаточно получил!

В принципе меня эта история более чем устраивала. Здесь находились более-менее нормальные люди, которые проявили по отношению ко мне чудеса гостеприимства. Поэтому я с готовностью кивнул: «А вдруг что ценное скажет?»

– Значит, так. Я все уже придумал, комар носа не подточит! Будешь оставаться здесь по еврейской линии – фамилия у тебя подходящая. Моя жена даст телефон главного тюремного раввина, он имеет контору в Бруклине! Пусть ему позвонит твой отец и пожалуется, что ты верующий и тебе нужна Тора[72]. На этой стороне она есть, а на другой пока еще нет. Надо спешить, юноша, и срочно закосить под пейсатого[73]. Кстати, почему ты до сих пор не заказал себе кошерную еду? – спросил он, вывернув по-куриному свою седую голову на тонюсенькой шее.

– Еще не успел, Семен. На той стороне собирался, – ответил я, отойдя от напирающего Семена на пару шагов.

– Ты лучше меня послушай, – продолжал он. – Я прошел огонь, воду и медные трубы. И здесь, в Нью-Йорке, я тоже хорошо поднялся, и у себя в Черновцах был уважаемым человеком… Так о чем я говорил? Да, о кошерной хавке. Иди в понедельник к капеллану в церковь. Скажешь ему, что еще с детства ел только кошерное и соблюдал все наши посты. Научила тебя всему этому… пусть будет бабушка, – наставлял ментор.

Я представил свою бабушку по папиной линии – Иду Соломоновну. Всю свою жизнь она проработала директором школы, а потом, на пенсии – цензором в областной газете и, думаю, самозабвенно любила советскую власть. Ее муж, мой дедушка Иосиф, был коммунистом и комиссаром. Законы кошрута они явно не соблюдали.

Семен продолжал:

– Ну и про праздники еврейские что-нибудь добавишь: маца[74], гументашен[75] там всякие и прочие пасхальные куличи. Короче, так этому пастору Шлагу и скажешь – лучше будешь голодать, но из общего котла есть не будешь. Еще не раз вспомнишь с благодарностью Семена Каца!

Начали за здравие, кончили за упокой – опять съехали к разговору о еде.

– Ты думаешь, что стоит? – спросил я, чтобы как-то отойти от этой темы.

– Ты настоящий цудрейтер[76]! Слушай сюда. Если на обычного зэка на еду тратят пару долларов в день, то кошерная стоит пять восемьдесят! Разницу чувствуешь?

– Да, конечно, – согласился я, кивая.

Семен продолжал кипятиться и наседать.

– Нет, вы только посмотрите на него! На «общей очереди» ты ешь из многоразовых подносов – тебе ложат, как хазерим[77]. Ты бы видел, как и кто их моет! Я целых три дня проработал по своей же дурости на кухне, так зато все разведал. Эти шварцы с мойки палец о палец не ударяют, машина посудомоечная не справляется, так они полугрязные подносы обратно отвозят на раздачу. А ты и остальные это хаваете!

А у нас, богоизбранных – белая пластиковая торбочка, любо-дорого посмотреть! Одноразовая упаковка, да еще и ножик с вилочкой дают пластмассовые. Все в целлофанчике, как настоящим белым людям, ну, почти как дома. Кстати, ты где жил в Нью-Йорке?

– В Бенсонхерсте[78], – отчитался я.

– А я на Брайтоне. Трехбедрумный[79] кондоминиум в «Ошеане»[80] дожидается… Другую сладкую квартирку пришлось отдать этим сволочам из ФБР – она на меня была оформлена. Все равно, есть место, где встретить старость – рядом океан, бордвок[81], «Золотой ключик»[82] и театр «Миллениум»…

– Фирочка тааааак ждет Семочку домой, – размечтался шестидесятилетний Ромео. – Как она у меня готовит! Эхххх…. Так вот, здесь у кошерников все не так уж и плохо. Правда, хавки дают мало, но можно подкупать. Гарантировано два фрукта в день, овощи всякие, хоть и полугнилые, но зато все равно витамины: капустка, брокколи, полпомидорчика, листики салатика всякие. Все русские на кошерном сидят, этим черным бандитам такое и не снилось, – горячился он, думая о наших соседях по тюрьме.

– Еда, слава богу, есть! И курочки масенький кусочек по субботам, и рыбка соевая – полезнейшая вещь, и омлетик с сыром. Я очень поесть люблю. Я и в столовую хожу, и в ларьке покупаю, если чего еще захочу. Я такую овсянку по утрам варганю!.. Приходи завтра же, угощу!

Я пообещал, что как-нибудь зайду и отведаю его стряпню.

Чтобы закончить еврейско-гастрономическую беседу с неугомонным жизнелюбом и знатоком тюремной жизни, мне пришлось сослаться на вызов к ведущему.

Тем более меня и правда давно ждал Максимка.

Я медленно входил в свой раскаленный корпус и на автомате бросил взгляд на доску объявлений. За стеклом висел новый листок с выведенным на нем жирным черным маркером объявлением:

«Attention![83] Завтра в 10 утра занятия по программе «Прием и ориентация». Явка обязательна!»

Дальше шел список из 37 фамилий. Девятнадцатым был я, Lev Тrakhtenberg, № 24972-050.

Пока я слонялся по зоне и беседовал с Семеном Семенычем, в Форт-Фикс прибыл новый этап…

Глава 10

Курс молодого бойца

Несколько часов назад замаскированный тюремный автобус привез в Форт-Фикс новую партию арестантов. На этот раз из нью-йоркской тюрьмы ЭМ-ДИ-СИ[84], одного из самых больших централов на Восточном побережье.

До ареста я несколько раз в неделю проезжал мимо огромного тюремного комплекса, стоящего на Четвертой Авеню вдоль шоссе Бруклин – Квинс – Экспрессвей. По каким-то совершенно непонятным причинам мой синий «Лексус» там всегда немного притормаживал, а я, его владелец, вытягивал голову, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь решетки и заборы. Ничего не было видно, но тюрьма действовала на меня как загадочный магнит.

Такое же случалось со мной и в далеком Воронеже. Проезжая по Донбасской, я также пытался заглянуть в зарешеченные окна и с каким-то ужасом рассматривал очередь посетителей городского следственного изолятора.

В Форте-Фикс мое нездоровое любопытство (наблюдаемое, кстати, у большинства законопослушных обывателей) удовлетворилось полностью.

Надеюсь, что раз и навсегда.

Тюрьма преследовала меня совершенно мистическим образом.

Лет в двадцать, когда я был студентом-филологом Воронежского университета, я три раза видел один и тот же сон: непонятным образом я попадал в тюрьму, причем совершенно четко, – самую настоящую американскую! Ни о какой иммиграции речь тогда не шла, а с законом я старался дружить.

В другой раз меня посетило озарение за несколько часов до ареста.

26 августа, уже лежа в постели, я просматривал кое-какую местную русскоязычную прессу. В «Вечернем Нью-Йорке» под статьей о русской мафии красовалась большая фотка: два фэбээровца в куртках и бейсболках с надписью FBI вели какого-то мужичка в спортивном костюме и наручниках. Почему-то подумалось, что меня так тоже могут повязать, хотя особой вины за собой я не чувствовал.

В шесть утра 27 августа ко мне в нью-йоркскую квартиру на 20-й Авеню ввалилась вооруженная автоматами ватага спецагентов и полицейских. Что в конечном итоге и привело меня в карантинный корпус тюрьмы Форт-Фикс. На занятия для вновь прибывшего контингента.

…На следующий день «новое поступление» и я сидели в гулком учебном классе на первом этаже карантинного барака.

Учиться, учиться и еще раз учиться!

Как и в обычной школе, на стене висела белая пластиковая доска, на которой дуболом-инструктор что-то писал жирным фломастером. Слева от доски радовала глаз карта-схема всех тюремных подразделений. На вершине пирамиды красовалась фотография Рональда Смита – нашего главного тюремного начальника. От него шли стрелочки вниз: зам по режиму и охране, зам по приему и быту; зам по связи, зам по оборудованию. Отдельное место в таблице занимали «канцлеры» и «ведущие», которые полагались каждому зэку. Именно к ним предписывалось обращаться в первую очередь.

Зольдатен написал на доске свое имя – «исправительный офицер Родригес». К своим слушателям, развалившимся за старыми столами в фривольных позах, он обращался на удивление вежливо и политкорректно: «джентльмены».

Это меня развеселило – подобное обращение, как мне тогда казалось, большинство из нас не заслужило. По крайней мере выглядели мы не как джентльмены.

Впрочем, на зоне с нами обращались отнюдь не как с господами, а скорее как с холопами.

– Господа, добро пожаловать в Форт-Фикс! – начал Родригес свой неоднократно опробованный спич. – Надеюсь, что вы уже знаете, что наша тюрьма – зона «общего» режима. Средний срок заключения – всего сто два месяца, средний возраст арестанта – тридцать восемь лет. Тюрьма Форт-Фикс расположена на территории военной базы ВВС США и открылась в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Мы являемся самой большой федеральной тюрьмой в Америке, в которой содержится около шести тысяч заключенных. На Северной и Южной сторонах, а также в примыкающем лагере-поселении «минимального» режима…

Мы слушали статистическую презентацию с подобающим случаю вниманием – почти никто не разговаривал. Осоловевший от жары народ наслаждался кондиционированным воздухом.

После бессонной и душной ночи всех страшно тянуло в сон. Тем не менее поток информации не давал новичкам заснуть.

– Синьор Родригес, – обратился к учителю сидящий недалеко от меня какой-то пуэрториканец. – I not speak English![85]

Зольдатен-инструктор нисколько не растерялся.

Испанский являлся вторым официальным языком в моей тюрьме. Все без исключения приказы писались и на том и на другом для стопроцентного понимания.

В течение пары минут Родригес нас умело перетасовал – впереди сел англоязычный контингент, а сзади, в кружок, – латиноамериканцы.

В середине второй группы уселся усатый тараканообразный мексиканец, который свободно говорил на двух языках. Начиная с этого дня я заметил, что любое выступление любого офицера по любому поводу переводилось на испанский.

Большинство латиноамериканских заключенных не могли связать по-английски и пары слов и, как следствие, не понимали самую главную команду наших зольдатен: «Шаг влево, шаг вправо, стреляю без предупреждения».

Родригес разговорился на несколько часов, с перерывами на обед и туалет.

Я, как и другие вновь поступившие, с интересом поглощал тюремные «можно» и «нельзя».

По каждому из пунктов вертухай распространялся долго и со вкусом, немного вращая глазами и размахивая в воздухе вытянутой правой рукой. Каждое правило сопровождалось правдивой историей о том, что произошло с тем или иным зэком, когда тот нарушил ту или иную тюремную инструкцию.

Подобное шоу ежегодно устраивал Василий Иванович Нерубенко, мой школьный учитель по труду. Мы слушали его бредни о шестикласснике Сереже, у которого на токарном станке оторвало руку, или о Коле, чьи неопрятные волосы попали в сверлильный станок, или о Мише с коварными металлическими стружками в глазах. Апофеозом сдвоенного школьного урока становилось подписание важнейшей бумаги: «инструкцию по технике безопасности прослушал, теперь за все отвечаю сам».

То же самое подготовили на закуску и нам, новобранцам Форта-Фикс.

Еще в самом начале «урока» Родригес раздал всем «ученикам» четырехстраничный документ, в котором мы должны были проставить раз тридцать свои инициалы, собственноручно вписать имя и трижды расписаться внизу.

В самом конце, рядом с финальной подписью, оставлялось место для «свидетеля». В почетной роли выступал сам мистер Родригес.

Нетрудно было догадаться, что администрация тюрьмы придумала эту вводную хренотень, чтобы избежать возможных проблем, а самое главное – судебных и денежных исков от сутяжных американцев.

Зэков в том числе.

В тот день мы узнали много «полезного»:

– распорядок дня (зона открыта с 6 до 9:30);

– приказы офицеров (за малейшую оговорку или малейший обман – карцер);

– штрафной изолятор (вакансии и места есть всегда);

– проверка личного состава (5 раз в сутки);

– личная собственность (практически отсутствует – только то, что купил в ларьке на свои кровные);

– проверка на наркотики и алкоголь (возможны в любое время суток);

– порядок подачи жалоб (трудно, с препонами и почти нереально добиться результата);

– общение с «ведущим» (раз в полгода, остальное время – только при ЧП);

– общие собрания отряда (раз в неделю, явка обязательна);

– уборка корпуса (ежедневное мытье полов и мест общего пользования);

– контрабанда (наркотики, алкоголь, наличные деньги, сотовые телефоны);

– юридическая библиотека (по закону – в каждой американской тюрьме); – тюремные свадьбы (раз в год, в июне, по разрешению начальника тюрьмы);

– посещения (3 дня в неделю, не больше 20 часов в месяц, по заранее утвержденному списку);

– телефон (25 центов в минуту по США, один доллар – за границу при лимите 300 минут в месяц);

– почта (всю переписку перлюстрируют);

– штрафы, назначенные судом (вычитают из зарплаты и всех денежных поступлений);

– работа (обязательна и малооплачиваема – $5-25 в месяц);

– посылки и передачи (строго запрещены);

– денежные переводы (не более $300 в месяц на покупки в ларьке);

– религиозная атрибутика (ермолки, кресты, Библии, четки, коврики можно хранить в шкафу);

– одежда (либо форма «хаки», либо серые спортивные костюмы и шорты вечером или на выходные);

– медицинское обслуживание (как бы существует);

– зубоврачебный кабинет (очередь на год вперед);

– магазин (раз в три недели);

– отдел психологии (помощь при психических расстройствах);

– отдел образования (окончить среднюю школу – обязанность);

– отдел по отдыху (спортивные соревнования, тренажерный зал, кружки: рисования, поделки по дереву, ВИА);

– тюремная церковь (священная корова – полная свобода вероисповедания, более 20 различных религиозных групп и пять работающих капелланов);

– реабилитация алкоголиков и наркоманов (еще одна священная корова – за участие в программе могут «скинуть» часть срока);

– сексуальное насилие внутри тюрьмы (немедленно заявить на обидчика – зэка или офицера).

И так далее, и тому подобное…

– А теперь перейдем к самому главному – наказаниям, – улыбаясь, сказал Родригес.

Он достал из ящика стола небольшую книжицу в зеленом переплете.

Система наказаний была четкой, продуманной и неоправданно жестокой, вполне достойная известной помещицы Салтычихи.

В федеральном исправительном заведении Форт-Фикс запрещалось многое – 186 преступлений, проступков и мелких правонарушений.

Среди прочего, мы не имели права:

– прятать лицо под маской;

– бегать по территории тюрьмы;

– организовывать беспорядки и восстания;

– подписывать коллективные заявления;

– отказываться от сдачи анализов на алкоголь и наркотики;

– употреблять алкоголь и наркотики;

– пользоваться сотовым телефоном или хранить его;

– использовать телефон-автомат для угроз и противозаконных дел;

– драться и заниматься вымогательством;

– принимать участие в несанкционированных митингах;

– предлагать и давать взятки персоналу тюрьмы;

– красть или просто выносить еду из столовой;

– оказывать любые платные услуги;

– демонстрировать или учить боевым приемам и боксу;

– находиться в запрещенных местах, особенно вдвоем;

– заниматься сексом и принуждать к нему;

– передавать и использовать лекарства не по назначению;

– одалживать или получать услуги, вещи, продукты в долг;

– находиться в чужой камере или отряде;

– отказываться от работы или учебы;

– опаздывать или пропускать работу или учебу;

– опаздывать или пропускать проверку личного состава;

– симулировать болезни;

– наносить татуировки;

– заниматься любым видом бизнеса в тюрьме и за ее пределами;

– кормить или приручать животных;

– не выполнять любые приказы работников тюрьмы;

и прочая, и прочая, и прочая…

«За нечаянно бьют отчаянно», – говорили шестилетние карапузы в дворовой песочнице, нанося друг другу удары железной лопаткой по голове.

То же самое полагалось и в моей тюрьме – за любую из 186 официальных провинностей зэк из Форта-Фикс получал одно или комбинацию из нескольких наказаний:

– перевод в тюрьму строгого режима;

– дополнительный срок;

– потеря условно-досрочного освобождения (15 % за хорошее поведение);

– отправка в ШИЗО (карцер) на срок до 1 года;

– выплата дополнительных штрафов;

– отключение телефонной связи;

– запрет на получение почты;

– запрет на покупки в магазине;

– запрет на посещение кружков;

– перевод в другую камеру;

– исключение из учебной программы;

– увольнение с работы;

– перевод на более тяжелую работу;

– еженедельные обыски и проверки;

– конфискация несанкционированных предметов;

– ограничения в передвижении по зоне;

– выполнение работ по уборке территории.

В зависимости от серьезности проступка наказание определял либо дежурный надзиратель, либо лейтенант – начальник охраны, либо «Ди Эйч Оу»[86] – региональный офицер по дисциплинарным слушаниям.

Последний служил зэкам судом высшей тюремной инстанции. Он заезжал в тюрьму раз в месяц и обычно выносил неоправданно строгие решения. Русские называли его «чмо», что вполне оправдывало его мерзопакостную сущность.

«Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», – крыловская фраза служила для местного вершителя судеб и большинства «исправительных офицеров» девизом и руководством к действию.

Говорить, что американская тюрьма хоть кого-то исправляла, явно не приходилось. Наоборот, она становилась местом, где происходил бесконечный обмен опытом между нарушителями закона, своеобразный «факультет повышения квалификации».

Я называл это необыкновенное для меня явление «Fort Fix University».[87]

Попавший в тюрьму человек, как правило, озлоблялся и строил не совсем кошерные планы на будущее, а самые длинные в мире сроки заточения только обостряли это чувство.

«Исправительную» систему устроили так, что у зеков отсутствовал и стимул, и самый малюсенький шанс на выход на свободу раньше срока.

Кроме стандартных 15 процентов «условно-досрочного освобождения».

Будь ты хоть мальчиком-паинькой, семи пядей во лбу, отличником боевой и политической подготовки, тюремным стахановцем или Эйнштейном, олимпийским чемпионом, заслуженным артистом, народным учителем или Героем тюремного капиталистического труда – никогда и ни при каких условиях американский заключенный поблажек не получал.

А отсутствие стимулов привело к падению рабовладельческого строя и развитого социализма!

В результате уравниловки мои товарищи мотали срок с минимальными потерями в массе тела, при активном бездействии гипотоламуса и серого вещества.

Карты, домино, телик, работа «не бей лежачего», продавленная койка и сон разума продолжали рождать чудовищ.

Выпущенные из тюрьмы, ничему не научившиеся и без перспектив на работу экс-зэки через несколько месяцев пребывания на свободе стройными рядами возвращались на нары на более длительные сроки по новым путевкам американских прокуроров.

Вечная кормушка для тюремной системы и околотюремных прихлебателей – ФБР, прокуратуры, судов, полиции, приставов, поставщиков еды, журналистов – крутилась, не переставая…

Пока что на серьезные наказания я лично не нарывался.

Зато уже трижды толкал перед собой тяжеленную доисторическую газонокосилку.

Чахнущие на жаре зеленые газоны – гордость и забота начальника тюрьмы Рональда Смита – требовали постоянного ухода. Поэтому на покос барских лугов староста ежедневно выгонял несколько десятков провинившихся перед помещиком крестьян.

В первый раз меня сцапали за тридцатисекундное опоздание на проверку личного состава – я задержался в душе и не слышал грубого окрика дуболома: «Count!»

Во второй раз я на минуту опоздал в свой корпус после радиообъявления о запрещении внутренних переходов: «Compound is now closed!»[88]

В третий раз я отделался легким испугом – меня поймали курящим в туалете. На самом деле – за достаточно серьезным нарушением режима.

– Как твоя фамилия и из какого ты отряда? – допрашивал меня заставший на месте преступления надзиратель.

Я представился и протянул ему пластиковую карточку – тюремное ID, выданное в первый день:

– Трахтенберг, отряд 3638.

Статью и срок в таких случаях не называли. Более того, администрация тюрьмы не приветствовала, когда охранники интересовались, за что «чалился» тот или иной зэк.

– Придешь в лейтенантский офис после ужина, ровно в шесть вечера, – приказал либеральный надсмотрщик. Чин «лейтенант» был самым высоким в местной пенитенциарной иерархии.

– All right, officer[89], – ответил я, прикидывая, чем мне будет грозить совершенный проступок.

Если бы у вохровца имелись серьезные намерения, то меня бы забрали на разборку полетов в тот же момент. Слава богу, этого не произошло, и я немного расслабился.

Каждый день в назначенное время у одноэтажного домика в центре зоны выстраивалась очередь из нарушителей внутритюремной дисциплины. После пятиминутной лекции дежурный дуболом или сам лейтенант в белой форменной рубашке отводил провинившихся на склад газонокосилок и грабель. Каждому под расписку вручался агрегат и определялись границы покоса.

Зимой зеки получали лопаты, скребки, соль и щетки-метелки.

В тот вечер я получил тяжелый чугунный агрегат.

Моя машина была проста и неприхотлива в обращении и чем-то напоминала портативный советский каток для укладки асфальта. На длинной металлической ручке крепился цилиндр с тупыми лезвиями. Аппарат походил на упрощенный вариант комбайна «Колос»: при движении тубус вращался и подрезал траву.

«Хлеба – налееево, хлеба – напраааво…» – вспоминал я Людмилу Зыкину, толкая газонокосилку впереди себя.

Одновременно с легендарной певицей из забытья возникло стихотворение «Песня пахаря» моего земляка Алексея Кольцова: «Весело на пашне. Ну, тащися, сивка!»

Я намеренно абстрагировался от ситуации, начиная медитировать и «растекаться мыслею по древу»…

Пятьдесят метров вперед, шаг вправо, разворот, пятьдесят метров назад…

Пятьдесят метров вперед, шаг вправо, разворот, пятьдесят метров назад…

Пятьдесят метров вперед, шаг вправо, разворот, пятьдесят метров назад…

Глава 11

Долгие проводы на волю

Не успел отстрелять салютами День независимости, а в наших желудках перевариться праздничная курочка, как на Северную сторону тюрьмы Форт-Фикс обрушились еще два праздника.

Событие номер один: 60-летие нашего парторга Семена Семеныча Каца. Событие номер два: торжественные проводы на волю бывшего наркоторговца Славика Вассермана.

Если про юбилей мудрого арестанта – грозы американских страховых компаний – мы узнали накануне самой даты, то во втором случае только подготовка подпольного банкета заняла по крайней мере пару недель.

Федеральная тюрьма Форт-Фикс регулярно провожала своих непутевых голубей в прощальный полет. За полгода до выпускного бала расчувствовавшиеся зэки, как зомби, шатались по территории зоны. В течение последнего месяца отсидки ажитация обострялась.

Американские доктора пенитенциарных наук, Doctors in Criminal Justice – шесть лет учебы в университете – заявляли в один голос: тяжелее всего зэку приходилось в начале и в конце срока.

В среднем по полгода активной депрессухи и вытекающих из нее проблем.

Что-то подобное происходило и со мной – я медленно и с трудом привыкал к жизни за решеткой и исключением из правил не был.

Практически каждый день я видел новые лица – черные перестали сливаться в единое целое и стали чем-то отличаться один от другого. Вместе с тем постоянно обнаруживалась пропажа кого-либо из соседей.

Иностранцы-безлошадники, не имеющие американского гражданства и закончившие отсидку в казематах цитадели свободы, отправлялись в иммиграционные тюрьмы.

Некоторые освобождались в связи с «окончанием срока», кто-то уходил на повторный суд и переселялся в городской СИЗО, часть «выпускников» переводилась в «half way house»[90] – общежития тюремного типа.

В этих тюрьмах-общагах зэки проводили только ночь – в дневное время они работали. Половинчатая свобода, но все равно лучше, чем круглые сутки в тюрьме.

По логике Федерального бюро по тюрьмам эта программа давала возможность «вернуться в свою общину» и постепенно привыкнуть к свободному образу жизни.

Тем не менее, по рассказам бывалых рецидивистов, найти работу, даже самую простую, было крайне тяжело – никто не хотел брать на службу бывшего зэка. Скрыть прошлое не получалось – тюремное ведомство требовало указывать в резюме тюремный срок.

Для пущей гадости Служба послетюремного надзора периодически звонила потенциальным работодателям и удостоверялась, что подопечный соискатель места действительно приходил на интервью, а не праздно шатался по городу. Шансов самостоятельно трудоустроиться было ничтожно мало – требовалась помощь друзей или знакомых.

Тем не менее все арестанты, включая меня, стремились попасть в эти богоугодные заведения. Для этого требовалось примерное поведение и отсутствие нарушений режима во время основного срока.

Славик Вассерман оным не отличался: пару раз его анализы на наркотики возвращались «положительными», и в результате он несколько раз и многомесячно гостевал в тюремном карцере.

К тому же он отказался выплачивать назначенный судом штраф – полтинник в месяц. Он гордо сказал «нет» и пошел в отрицаловку.

В надежде вставить мозги худощавому светловолосому пареньку его вызвали к ведущему на «педсовет», а после перекрыли кислород – отказали в ларьке и телефонной связи на полгода. Славик все равно гнул свою линию.

Тогда менты забрали у него несколько месяцев из условно-досрочных пятнадцати процентов. Он по-прежнему продолжал сопротивляться.

Во время последнего, решающего наступления тюремная администрация лишила непокорного заключенного шестимесячной полутюремной общаги. Поэтому неунывающий и непобежденный Славик мотал свой срок на полную катушку. Поскольку терять ему было нечего, он заранее решил, что свое последнее танго он исполнит «по-пацански».

…Как и положено на образцовых деревенских свадьбах, прощальный банкет заключенного Вассермана проходил «как у людей» – в два дня.

В первый день «гуляли» самые близкие, на второй день торжество приняло всенародный характер с последующим праздничным променадом между тюремным Брайтоном и столовкой.

За две недели до события Славик начал вести переговоры с Сашей Храповицким – признанным тюремным гурманом.

За пять лет срокомотания бывший московский предприниматель научился неплохо готовить. Он досконально изучил кухню, основанную на украденных с кухни продуктах и консервах из ларька.

– Лева, с каждым годом приготовить что-то стоящее все труднее и труднее, – жаловался мне Саша.

– Почему? Вроде бы в магазине что-то продается, – не понимал я.

– Ты просто не видел, что в ларьке продавали раньше и какой говенный выбор у них сейчас! Ты же знаешь, что я сидел в трех федеральных тюрьмах? И это не штатные и не городские тюрьмы! Так вот – продукты в ларьке исчезают прямо на глазах! Помню, в Форт-Девансе продавали двенадцать сортов консервов, пасту, специи, даже кое-какие морепродукты… Ты уже ведь понял, что я люблю вкусно поесть, и поэтому знаю ассортимент ларька как свои пять пальцев. Так вот, как только в тюрьму присылают нового хозяина, сразу же все ухудшается: и режим, и еда.

– Слушай, Саня, а что здесь, в Форт-Фиксе, раньше тоже было лучше? – продолжал я свои ежедневные рутинные допросы окружающих.

– Ты даже не представляешь, насколько здесь все изменилось, после того как назначили комендантом этого гребаного Смита. Ты только посмотри на его самодовольную мерзкую рожу – ничего хорошего от него ожидать не приходится! По всей зоне понаставил внутренние заборы, все в колючей проволоке, ввел «десятиминутные переходы»[91] и ужесточил, сука, наказания. А по поводу хавки – так он сразу же половину товара из ларька убрал. Видите ли, слишком хорошо живем, а из консервных банок вроде можно делать заточки.

На кухне тоже стали кормить на порядок хуже – только одни мексы и островитяне довольны. Так они ничего слаще репки не ели в своей жизни, – возмущался Саша.

Мы сидели на скамейке у его корпуса и курили самокрутки из пачечного табака «Бьюглер» – нормальные сигареты в магазине на этой неделе не продавались. Чтобы смастерить сигаретину требовались сноровка и опыт – ни того ни другого у меня пока не было. Поэтому Саша крутил цигарки и для меня.

– Но я видел, что люди постоянно что-то готовят, значит, есть из чего, – не успокаивался я.

– Смотри, Лева, в столовке еды дают много, но есть ее нельзя. Она жирная, невкусная и вредная, не тебе об этом говорить. Я стараюсь совсем не ходить в этот гребаный ресторан «Мечта латиноамериканского идиота». Мне приносят оттуда кое-какие продукты, я покупаю что-то из овощей. Готовлю сам, и еще пара испанцев помогает. Я подбрасываю им немного бабла и продуктов. Они так довольны, что нарадоваться не могут. Женам в свой Сальвадор пишут, что у них белый благодетель и кормилец имеется. Ангел-хранитель, на фиг! Ну а мне хорошо, – продолжал делиться своим опытом Саша.

– А как и на чем вы готовите?

– Когда как: в микроволновке или в ведре с кипятильником. Но учти: если тебя с кипятильником накроют, полетишь сразу же в «дырку».

– А почему нельзя готовить в микроволновке? – не до конца понимал я. – Менее опасно и более качественно, мне кажется.

– А ты, Лева, посиди немного, сам до всего и дойдешь. Обрати внимание, сколько «майкровеев» в каждом корпусе? Видел уже, наверное, – по одной штуке, да и то не во всех. Раньше в каждом отряде штук по пять стояло. На всех хватало, очередей не было. С приходом Смита перестали покупать новые, а старые сломались, и их не чинят.

Не поверишь, года два назад половина отряда в столовую не ходила, все сами себе готовили. Ты бы только попробовал, какие я тогда блюда выдавал! Спроси у ребят, они скажут. Теперь оставили по одной вшивой печке, очереди к ней безразмерные, драки – каждый день! Ты бы видел, скольких человек из-за микроволновки закрыли в ШИЗО, – начал горячиться Саша.

– Ни черта не понимаю. – Я пытался уловить логику в поступках администрации зоны. – Почему нельзя установить новые печки? Они же копейки стоят! Им самим должно быть выгодно – продадут в ларьке больше своего же товара! Я тут на досуге посмотрел список с ценами. Они же на все делают какие-то сумасшедшие наценки. Как за Полярным кругом каким-то!

– Для меня это тоже загадка. Полгода назад мы на собрании предлагали, что сбросимся по доллару с наших счетов и купим еще несколько майкровеев. И с кондиционерами так же можно было сделать. Ведь себе они тухесы[92] охлаждают! Ответ один – не положено. Вот и приходится гонца иметь, чтобы очередь у печки занимать. Особенно сейчас, когда я взялся Славику банкет делать, – закончил расстроенный стряпчий.

…На выпускной банкет Славик потратил не меньше 800 долларов.

Уже несколько дней ему из столовой выносили овощи и фрукты. В ларьке закупалась еда в неимоверных количествах.

Славик потерял присущие ему спокойствие и чувство юмора.

В эти дни он мог говорить только о еде, рецептуре, тарелках и ценах на продукты. Даже свобода его интересовала меньше – гастрономические проблемы явно стояли на первом плане!

Это настораживало.

Я вместе с Максимкой, Борей и Сашей помогал переносить яства в тайник – заранее очищенный шкаф в одной из мало проверяемых каптерок. Туда со всего корпуса были собраны пластиковые ведра и всевозможные емкости.

В сетках для стирки висели яблоки и апельсины. На льду лежали яйца и какие-то вареные мясные ингредиенты. На нижней полке громоздилось самое большое ведро, надежно прикрытое подушкой.

В огромном пластиковом мешке, которым плотно выложили изнутри некогда половое ведро, солились помидоры и огурцы. Причем по высшему разряду – с чесночком, сельдереем, морковкой и цветной капустой. Присутствовал и укроп, тайно выращенный из нелегальных семян на одной из клумб в самом конце тюрьмы.

Огородничеством занимался бывший наркоторговец Джеймс, уже однажды попавшийся на домашней выгонке марихуаны. Пучок укропа обошелся Славику в тридцать долларов.

…За два дня до банкета к работе серьезно подключился шеф-повар Александр Храповицкий. Он пропадал у Славика с утра до вечера. Кулинары колдовали над закупленными и украденными продуктами и при расспросах о меню молчали, как молодогвардейцы.

Их помощники, два колумбийских ваньки жукова, сутками дежурили у двух микроволновок. Причем одна печка стояла в корпусе Славика, другая – у Саши.

Приготовление еды без плиты, ножа и холодильника было особым тюремным искусством, требующим мастерства, любви и, самое главное, бешеного спокойствия и усидчивости.

Если ты не мог часами заниматься монотонной работой и посвятить салату полдня, то из тебя вряд ли мог получиться тюремный кулинар или кондитер.

Чтобы изготовить самое простенькое едово, не говоря уже о пельменях, плове или чизкейке, требовалось более чем продолжительное время.

Каждая операция занимала часы.

Особенно шинкование, нарезка или измельчение исходного продукта.

Обычные ножи в тюрьме практически не водились, а для нанесения ударов по врагам использовались шилоподобные заточки. Поэтому для гастрономических нужд в ход шли сложенные вдвое старые металлические крышки от консервов, тупые пластиковые ножи или лезвия из одноразовых бритв.

Повар зажимал бритву между большим и указательным пальцами и начинал монотонную работу. Каждые пять минут он останавливался и делал производственную гимнастику. Как в первом классе школы: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали; мы немножко отдохнем и опять писать начнем».

За час работы при красивом «мелком измельчении» получалась лишь небольшая горка продукта. Обычным ножом, да на хорошей доске, да под водочку и с предпраздничным настроением я сделал бы ту же самую работу минут за пятнадцать.

Несмотря на очевидные производственные сложности, конфликты у микроволновки, опасности загреметь в карцер за нелегальный самопальный кипятильник, тюремная кулинария процветала в Форте-Фикс пышным цветом!

Китайцы специализировались на грибных блюдах из сухих шампиньонов в жареном рисе. Черные любили приготовить «начо», – залитый горячим сыром рис с канцерогенной копченой колбаской. Испанцы делали смеси – тюри из риса и всего, что попадется. Итальянцы слыли мастерами по пасте с чесночно-помидорным соусом. Гаитянцы готовили умопомрачительную аджику. Поляки лепили пельмени из хлеба и ворованного мяса.

Но все это – по выходным и праздникам.

Да и то – ненадолго.

Через три месяца после моего поступления в Форт-Фикс ларек перестал продавать все овощи-фрукты и полностью перешел на нездоровые консервы и печенья с чипсами.

Не все коту масленница.

Глава 12

Тюремные банкеты

Наступило время «Х» – первый день прощального банкета Вячеслава Вассермана.

Славик заранее обошел избранных русских и лично пригласил на торжество. Поскольку стопроцентной «дружбы, мира, жвачки» между нами не наблюдалось, то VIP из СССР набралось человек девять. Остальные на «первый день» не попали.

Ну что ж, хозяин – барин.

Из рассказов героя дня я понял, что, кроме русских, Славик позвал своих избранных друзей-итальянцев и примкнувшего к ним китайца Ли, с которым он соседствовал в камере.

Для прощального «пати» Славик арендовал одну из четырех «тихих комнат» в своем бараке. На официальном тюремном языке – «quite rooms».

Обычно они служили для коллективных молитв мусульман, игр в карты и шашки, учебы или какого-нибудь скромного тюремного рукоделия.

В дверном проеме появилось объявление: «Reserved for praying. 6 РМ – 9 РМ. Thank you. Slava, cell № 208»[93].

К назначенному времени мы с Максимкой появились у корпуса, где Славик доживал последние зэковские деньки. Все уже собрались и сидели на лавочке, покуривая купленные втридорога у тюремного барыги «Мальборо».

Мы – Дима Обман с сыном Робертом и Сашей Комарковским, Саша Храповицкий и Боря Глухман, большой Вадик, верный Максим Шлепентох и я – ждали команду сверху.

За соседним дворовым столиком ожидала приглашения наверх весьма колоритная компания итальяшек. Мы обменивались недвусмысленными дружескими и полными глубокой симпатии взглядами.

Мафия мафии – друг, товарищ и брат!

Из окна третьего этажа высунулась голова Славика. Он близоруко щурился и жестами звал нас наверх.

Народ с живостью потушил сигареты, бросил окурки себе под ноги и потянулся на «Тайную вечерю».

Уселись мы живописно и весьма картинно: итальянцы по одну сторону стола, мы – по другую. В торце у самого окна устроился Славик. Гости и хозяин могли составить здоровую конкуренцию шедевру Леонардо да Винчи.

По колоритности – уж точно.

Набралось девять русских и десять итальянцев. Между собой мы их называли «итальяшками», а в особо секретных случаях, когда те могли нас услышать, употреблялось слово «курносые». Естественно, ни о какой вздернутости аппенинских шнобелей речь и не шла. Скорее – наоборот.

Пришедшие в гости «курносые» выглядели постарше нас: самому младшему из мафиозников был полтинник. Помимо возраста, представители дружественной криминальной структуры отличались от нас и объемами – они все обладали раблезианскими формами.

Любовь к красивой жизни и вкусной еде, безусловно, объединяла русских и итальянцев. Сегодняшнее тюремное пиршество служило тому наглядным примером.

На фоне бесконечного столовского риса с бобами, кукурузной каши, дешевых соленых сосисок, резиново-вонючих гамбургеров, арахисового масла, соевой рыбы, жирного вареного фарша наша трапеза выглядела роскошно и могла составить конкуренцию знаменитому ресторану «Tavern on the Green» в нью-йоркском Центральном парке.

Мой дедушка – антисоветчик-сибарит со стажем – в таких случаях говорил, что «подобные закуски подавали к столу мучителя испанского народа генералиссимуса Франко». Я ничего не понимал, но с детства знал, что некий Франко, как и я, любил ситро, салат «Оливье», отбивные и яблочный пирог.

Наполнял пластиковые тарелки Саша, бывший бизнесмен, а ныне шеф-повар банкета.

И русские, и итальянцы были до отвращения вежливы друг с другом. За столом только и раздавалось: «Thank you, еxcuse me, sorry и be so kind»[94]. Почему-то все говорили шепотом, что совсем было не характерно ни для нас, ни для курносых.

Не зэковские проводы в мужской тюрьме, а благотворительное чаепитие в Смольном институте!

Три составленных вместе стола были покрыты белыми чистыми простынями. Напротив каждого стуло-места изящно красовалась праздничная сервировка: пластиковая тарелка, по бокам – настоящие цветные салфетки и одноразовое столовое «серебро» – вилка, ложка, нож. Рядом с этой неземной красотой гордо возвышались ледяные бутылки пепси-колы, спрайта и кренберри-джуса[95].

Водка, наливки, самогон и прочее градусосодержащее питье отсутствовало: наш стол был чист и алкогольно-девственен. Славик, как никто другой, знал, что участников банкета в любой момент могут повести «пописать» и «подышать» – сдать анализы на наркотики и наличие алкоголя в крови.

При обнаружении запрещенных субстанций в крови каторжанина немедленно отправляли в карцер, лишали ларька и телефонной связи. Потом его судьбу решал один из лейтенантов или тюремный судья Ди-Эйч-О.

Рисковать никто не хотел, ибо наше коллективное сборище и без того могло привлечь внимание дуболомов. Какой-нибудь недружественный мент мог расценить наш ужин как «нелегальный», а его участников – строго наказать.

Мы ходили под Дамокловым мечом 24 часа в сутки, 365 дней в году.

Тем не менее мы, как и всегда, надеялись на лучшее.

Стараниями шеф-повара Александра Храповицкого и при активной поддержке юбиляра Вячеслава Вассермана судьба-злодейка послала на ужин русско-итальянской организованной преступной группировке незаслуженные тюремные яства: нежнейший салат «Оливье» с куриным мясом, яйца, фаршированные луком и грибами, рассыпчатый ближневосточный кус-кус, самодельную буженину, соленые помидоры и огурцы, деликатесную пасту в чесночно-помидорном соусе и еще кое-какую мелочовку.

Рядом со мной очутился энергичный Саша Комарковский, представитель молодого поколения хранителей тюремных понятий и обычаев. Он с пиететом прислушивался к разговору Димы Обмана и седых итальянских мафиозников, не забывая при этом налегать на угощение.

– Смотри, Левчик, сегодня ты попал на очень необычное застолье, – начал он, вполголоса обращаясь ко мне. – Таких курносых в новостях показывают, о них книжки всякие пишут, да и вообще кино снимают. Серьезные дяди. И с едой тебе повезло, как и с салютом недавним. Ешь и запоминай! Подобное не повторится!

Я мысленно согласился с Комарковским и взялся за нож с вилкой – народ активно уплетал редчайший гастрономический дефицит.

И итальяшки, и мои «хоум бои» восторженно цокали языками. Славик улыбался, довольный собой и нешумным банкетом.

Я повернулся к сидящему рядом Боре:

– Я чего-то не понимаю, почему никто ничего Славику на прощание не скажет? Тост поднимет хотя бы. Все-таки ведь собрались по его поводу, а не только животы набивать.

– А фиг его знает, – ответил Боря. – Пусть Дима начинает, он и старше, и солиднее – ему и говорить.

Как будто услышав наш разговор, Дима поднял стаканчик с пепси и по-английски произнес короткий тост. Он говорил с сильным акцентом, но бойко и легко – сказывалась многолетняя тюремная практика: «Пацан! (это слово он произнес по-русски). Завтра для тебя откроются тюремные ворота, и ты, наконец, выйдешь за забор. Живи с уважением в сердце и не забывай нас! Удачи тебе в новой жизни. На здоровье». – Дима закончил по-русски свой безалкогольный тост, явно пытаясь соответствовать американским стереотипам.

И добавил: «Чин-чин!»…

И мы, и курносые подхватили: «Ура! Чин-чин! Ле хаим![96] Чиэрз![97] На здоровье!» Все присутствовавшие поднялись из-за стола и, как в «Карнавальной ночи», одновременно подняли пластиковые бокалы.

Злоумышленники наперебой славили Славика, тайно мечтая о собственном освобождении. Во всяком случае, я думал именно об этом.

Далее тюремная пирушка пошла поживее.

Несмотря на полное отсутствие стимуляторов, за столом начали завязываться непринужденные дружеские разговоры. Общались в основном со своими, – мостом и народным дипломатом служили авторитетный Дима-Дейвид и скромный улыбающийся Славик.

Напротив Димы Обмана сидел его ровесник – шестидесятилетний седовласый Телло – один из приближенных знаменитого Джона Готти.[98] Говорили, что на воле он имел неограниченную власть – ему напрямую подчинялись многочисленные солдаты мафиозного клана. Таким же могуществом он обладал и в Форте-Фикс.

Недалеко от меня устроился скромный дедушка. Пасечник, да и только! На самом деле до тюрьмы Антони владел вашингтонским элитным эскортсервисом, которым пользовались многие политики и знаменитости.

Рядом с ним – Лоренцо, совладелец нью-йоркской компании по уборке мусора – вотчины итальянской братвы. Слева по диагонали – ресторатор из Нью-Йорка, каким-то боком тоже связанный с коза ностра.

От обилия экспрессивных и ярких мафиози мне нестерпимо захотелось замурлыкать музыкальную тему из «Крестного отца». В крайнем случае – песню итальянских коммунистов «Бандьера Росса»[99].

После очередного перекура Славик и помощники сменили скатерти. Делегация бывших итальянских «трудящихся» выставила на стол свой подарок – два вкуснейших и нежнейших чизкейка, сделанных из сладкого творога, фруктового джема и теста, извлеченного из магазинного хлеба.

Воистину, нужно было быть настоящим чудотворцем, чтобы в тюрьме изготовить такой шедевр!

Позже Славик объяснил, что кондитеров «экстра класса» – всего два на всю зону и что за свою работу они берут долларов шестьдесят. Процесс приготовления занимал несколько часов, последние два – у микроволновки. При этом повар-кондитер – фальшивомонетчик из Кореи – не только следил за поспевающим тортом и отгонял потенциальных воров, но и сдерживал напирающую очередь.

И я, и Максимка были потрясены банкетом – мы совершенно не могли себе представить, как в тюремных условиях при официальном отсутствии многих продуктов, под носом у дуболомов состоялся такой пир.

О «смычке города и деревни» – охранников и заключенных – во имя получения взаимной выгоды я узнал через несколько месяцев, когда на территорию тюрьмы Форт-Фикс был введен американский спецназ. Солдаты с овчарками искали сотовые телефоны и наркотики, а также арестовывали своих «иуд», снабжавших зэков запрещенными плодами цивилизации.

Через полчаса мы уже прогуливались по периметру тюрьмы. Раблезеанство и гедонизм надо было незамедлительно «отработать». Саша, Робик и Вадюша в едином порыве приняли решение объявить на следующий день голодовку ради здоровья.

Я к такому экстриму пока еще не был готов. Как учил Дима Обман – всему свое время, даже в тюрьме.

Особенно в тюрьме.

…Через два дня состоялась вторая часть Марлезонского балета – проводы Славика широкой тюремной общественностью.

По непонятным для меня причинам администрация в подобные массовые мероприятия старалась не вмешиваться или вмешиваться по крайней мере избирательно, чтобы избежать революционной ситуации. На этот раз после двухминутных разборок с героем дня дежурный лейтенант ограничился тем, что выставил дополнительные посты дуболомов неподалеку от места проведения «се си бона»[100].

На «второй день» Славик позвал сокамерников, коллег по работе, партнеров по картам, соседей по бараку и просто местных приятелей.

Пикник проходил на улице – у двух отдельно стоящих доминошно-карточных столов.

Мы с Максимкой вошли в «группу поддержки» – доставали из отмытого мусорного контейнера ледяные бутылки с соком и газировкой; разрывали пакеты с чипсами, сухариками, печеньем, сладкими булочками «хани бан»[101] и прочей «здоровой» снедью из тюремного супермаркета.

Гости потчевали себя безалкогольными напитками и пионерлагерными закусками. Они, не стесняясь, подходили по нескольку раз, пользуясь широтой души и кармана отъезжающего сидельца.

Меня, как дружинника-добровольца, это страшно выводило из себя, но Славик на безобразия внимания не обращал. Он вовсю наслаждался прощальной тюремной тусовкой и светской «теркой» на свежем воздухе.

…Буквально через несколько дней после Славкиного банкета и последующего за ним пикника всех озадачил наш неисправимый тюремный парторг Семен Семеныч Кац.

Почти каждый вечер «русская» ОПГ[102] тусовалась на тюремном «Брайтон-Бич», в самом конце зоны. Народ резался в карты, громко обзывая своих партнеров; кто-то болтал; Вадик разыгрывал шахматную партию с очередным чернокожим; я забивался в угол под навес и читал.

Неожиданно возле нас появился хитро улыбающийся черновчанин. Как обычно, по-птичьи выворачивая загорелую морщинистую шею, тщедушный гроза страховых компаний объявил:

– Внимание, товарищи зэки! Я таки завтра справлю свой юбилей, чтоб я так жил! Вашему покорному слуге исполняется ровно шестьдесят лет! В Черновцах я бы уже выходил на пенсию, и на банкет бы пришла вся городская администрация. Семена Каца уважали и знали все! Сейчас – другая ситуация. Во-первых, на пенсию я не собираюсь, есть еще порох в пороховницах. Во-вторых, до американской пенсии я еще не дорос, да и эти гои[103] мне вряд ли что начислят. В-третьих, я в тюрьме, а не на юбилейном круизе на Багамах. Поэтому Семен Кац имеет честь пригласить досточтимый цвет русской организованной преступности на мое праздничное мероприятие! Завтра, сюда же, в это же время. Всем «зай гизинт»[104]! – закончил он, подняв свою сухощавую руку.

Семеновский указательный палец смотрел на едва появившуюся луну. Он хитро и торжественно улыбался, напоминая мне артиста Милляра из детской киношки «Варвара-краса, длинная коса».

– Урааааа! Слава КПСС! Поздравляем! – раздалось со всех сторон. – Научи, Семен, как с девчонками кружиться в твоем возрасте!

Семен Семеныч радовался возможности оказаться в центре внимания. Себя он считал крупным бизнесменом, заслуживающим соответствующего внимания со стороны общественности.

На самом деле я вполне отдавал ему должное. Семен приехал в Штаты всего лет восемь назад, к тому же с нулевым английским. Тем не менее он развернул в Бруклине весьма кипучую деятельность.

В начале девяностых бывший коммунист и хозяйственник заработал 200 тысяч долларов на поставках спирта и сахарной свеклы на «ридной матке Украiне». И сразу же перебрался в Нью-Йорк вместе с женой Софой и сыном-студентом.

Почувствовав своим еврейским чутьем, что капиталистическая медицина может принести хороший доход, Семен Кац вложил все свои деньги в собственный “докторский офис”.

Он стал владельцем мини-поликлиники с тремя работниками: приходящим врачом, массажистом-физиотерапевтом и секретаршей Оксаной.

Получив все лицензии и мечтая о «свечном заводике» в теплой Флориде, Сема завязал знакомства с русскими адвокатами. И пошла писать контора: «бегунки» приводили в офис «жертв» автомобильных аварий, за которых неплохо и в обязательном порядке платили страховщики.

Однако большинство аварий являлись подставными.

За многомесячные, порой несуществующие посещения врача и многостаночника-физиотерапевта Семен получал неслабые чеки от страховых компаний.

Часть денег возвращалась жертве аварии, кое-что шло адвокату и «бегункам».

В итоге все были довольны: за самую незначительную бумажную аварию липовый пострадавший получал тысяч десять, адвокат – пятерку, ну и автор медицинского заключения – тысяч семь.

В то время только ленивый не стал жертвой русского ДТП…

Тем не менее что-то в устоявшейся цепочке не сработало, и бедный Семен попал под колпак ФБР. Сценарий грустного падения бизнесмена мистера Каца был, как всегда, прост: его сдал собственный друг.

Ментам попался один из адвокатов партнеров Семена по «шахер-махерам»[105]. Тот недолго думая, и ради спасения собственной задницы начал «добровольно сотрудничать» с властями.

Семена записали на магнитофон вдоль и поперек.

Что именно наговорил Семен, я так и не узнал, но бизнес пришлось закрыть, персонал срочно распустить и нанять дорогущего адвоката за изначальные двести тысяч.

В результате тяжелых переговоров с прокуратурой и маневров «туда-сюда», Семен Семенович получил достаточно небольшой срок. С учетом пятнадцатипроцентного условно-досрочного освобождения он собирался покинуть Форт-Фикс уже к концу года. Однако переезд к жене Софе в кондоминиум «Оушеана» на Брайтон-Бич выглядел достаточно проблематичным.

Семена Каца арестовали в Шипсхедбее[106] всего за неделю до принятия присяги на гражданство.

…После семилетнего житья-бытья в благословенной Америке Семен заполнил заковыристую анкету, в которой изложил историю своей жизни и пообещал, что его совесть была и есть чиста. Он съездил в Гарден-Сити[107] и с грехом пополам со второго раза сдал простенький экзамен по английскому языку и государственному устройству США.

Без пяти минут гражданин со дня на день ожидал повестку на торжественное принятие присяги на верность флагу и президенту. Соискатель объявлялся стопроцентным гражданином со всеми вытекающим отсюда правами только после слезоточивой процедуры с пением гимна и сладкими речами местных политиков.

Арест подкрался незаметно…

Если доблестные американские органы заводили уголовное дело на негражданина США, то после отбывания срока человека почти всегда депортировали на родину. Под это же правило попадали и легальные иммигранты – обладатели вожделенных грин-карт,[108] не успевшие получить американское гражданство.

Стоило им нарушить закон до принятия присяги, и гражданства США горемыкам было не видать как собственных ушей. После отбывания срока их отправляли в «страну исхода».

То же самое случилось с Семеном Семеновичем Кацем.

Как в сказке о «Царевне-лягушке» он не дотянул совсем немного: буквально каких-нибудь пару недель. Поскольку Семен не приложил правую руку к шестидесятилетней груди, то после отбытия срока, он подлежал депортации на Украину, которая о нем и думать забыла.

В последний день форт-фиксовской отсидки за гордым парторгом должен был приехать наряд из нью-йоркской иммиграционной тюрьмы «Галифакс».

Ждать решения своей судьбы.

Жена Софа не бездействовала и уже наняла иммиграционного адвоката, который пообещал, что Семен останется в Штатах. Как бывший политический беженец. Как почти гражданин.

Юбиляр надеялся на лучшее, выдавал супруге и сыну ценные телефонные указания и раз в две недели встречался со своим новым защитником.

Не унывал и даже решил отметить свой день рождения.

Через день я ел праздничное мороженое из тюремного ларька. Наличие в Форте-Фикс освежающего лакомства меня удивляло не меньше, чем автоматы с пепси-колой. Продукция «Pepsico» сломила сопротивление «Кока-колы», во всяком случае, в моей отдельно взятой темнице.

Это радовало, поскольку еще с советского детства я симпатизировал именно «Пепси».

Семен и компания с аппетитом поедала холоднющий пломбир с шоколадным печеньем. Небольшие коробки извлекались из мешка с дефицитным льдом. Там же в больших пластиковых бутылках из-под питьевой воды охлаждался кофе «глясе» рецептуры неугомонного юбиляра.

Изнывая от жары и влажности, которые к вечеру не уменьшались, мы славили именинника, желая ему остаться в Америке и открыть новую «обкомовскую» спецполиклинику на Брайтоне. Раскрасневшийся именинник обещал лечить «братву» бесплатно до конца жизни. Нас такой расклад устраивал, и мы мечтали о предстоящих вечерах встреч выпускников Форта-Фикс.

Слово для заключительного доклада взяли штангист-вымогатель Вадюша Поляков и партнер Семена по утренним кроссвордам Сережа-Капитан.

Они достали выкрашенную в красный цвет самодельную папку и начали читать вслух:

– Уважаемый Семен Семенович Кац! Поздравляем вас со славным шестидесятилетним юбилеем! Вы прошли достойный путь от простого еврейского паренька, рабочего и комсомольца с Западной Украины до настоящего американского бизнесмена. Ваша яркая жизнь служит нам путеводной звездой в жестоком мире каменных джунглей, золотого тельца и капиталистической эксплуатации человека человеком.

Желаем Вам отменного сексуального и психического здоровья и многочисленных успехов на славной ниве американского здравоохранения. С уважением, ваши коллеги и поклонники по факультету повышения квалификации.

Форт-Фикс, число, подписи.

Со слезами на глазах Семен принял подарочный адрес.

– Служу Советскому Союзу, – догадался ответить он и поднять руку в пионерском салюте.

Кто-то запел гимн СССР. «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»

К Семен Семенычу подошел улыбающийся человеколюб Саша Храповицкий. Он протянул небольшой сверток, обернутый в «Новое Русское Слово», и две зеленые веточки, заменяющие подарочные гвоздики.

Торжественный и возвышенный Семен достал из свертка белую тюремную майку с серпом и молотом и самопальной надписью: «Слава Семену Кацу!»

В ту же секунду юбиляр натянул подарок Саши поверх своей старой тишортки.

Все захлопали и подхватили знакомые слова:

– Да здравствует созданный волей народов великий, могучий Советский Союз!

Семен встал по стойке смирно и повернулся к несуществующему Красному Знамени…

…Придя в камеру, я обнаружил на своей койке распечатанный приказ.

Вести принес дежурный по отряду: на следующее утро в 7 часов, «с вещами» меня переводили на Южную сторону.

Я покидал своих русских «comrades in armes»[109] и более-менее привычную обстановку. Стало немного тоскливо – меня ждали новые охранники и новые соседи. Собственно говоря – новая тюрьма.

Но самое ужасное, что я этого хотел!

Глава 13

Переезд в Южную зону

«Да сбудутся мечты Билли Бонса!» Я повторял знаменитую фразу из «Острова сокровищ» и не верил своей удаче: впереди – переезд на другую сторону тюрьмы.

Не пробыв в карантине и трех недель и значительно обогнав Максимку и многомесячную очередь, меня, как по блату, переводили на ПМЖ. Я тихо радовался и не требовал объяснений переезду – искать хоть какую-то логику в броуновском движении Федерального бюро по тюрьмам строго воспрещалось.

Наконец я мог обустроиться и начать обживаться по-настоящему: дом, работа, друзья-товарищи.

Ровно в 7 утра мне предписывалось стоять внизу у кабинета дежурного надзирателя в полной боевой готовности со всеми вещами, постельными принадлежностями и в форме: неподъемных бутцах-говнодавах, белых носочках, брючатах цвета хаки и такой же синтетической рубашке.

Накануне вечером мой верный тюремный инструктор и друг проявил свою обычную и даже в чем-то нездоровую активность.

Совершив пару изящных проходов по тюремным коридорам и поучаствовав в некоторых междусобойчиках, Максим выложил передо мной плоды своих трудов: огромный а ля армейский рюкзак и несколько мусорных мешков, свернутых в упругий рулон.

– Вот, Левик, достал! – гордо произнес он.

Наставник пытался хоть напоследок помочь своему непутевому подопечному.

– Надеюсь, что ты меня будешь встречать на той стороне с оркестром и цветами! По понятиям, короче!

Максимку, как и меня, должны были перевести в южную зону Форта-Фикс.

Мы оба узнали о своем распределении во время первых собеседований, когда нас переодевали и фотографировали при поступлении в тюрягу.

– Будь спок! Все будет на высшем уровне, – кривил душой я.

В глубине души я надеялся, что Максимка останется верным Афанасием Никитиным и персональным Христофором Колумбом и на загадочном «юге».

Wishful thinking[110].

На этот раз мне предстояло все делать самому и вдобавок подготовить плацдарм моему новому другу.

Несмотря на полную неизвестность, я надеялся обойтись малой кровью. В конце концов, трехнедельную школу молодого бойца я окончил вполне успешно. К тому же у меня появились хоть и противоречивые, но вполне исчерпывающие сведения о поджидавшем меня русскоязычном «ограниченном контингенте».

Ни один зэк не мог попасть на Южную сторону, не пройдя «карантин» и «ориентацию» на Севере и не задев, хоть краем, своих земляков – народ знал друг друга довольно хорошо.

…И вот наступило утро.

The Утро[111]!

Мы спустились вниз – сонный Максимка вызвался меня сопровождать. Как и знаменитый тренер Тихонов, он пытался наставлять меня до самой последней минуты.

– Как придешь в свой новый «юнит», сразу иди к ведущему. Покажешь ему докторский «пропуск» на нижние нары – ему будет не открутиться! Найдешь русских – передай им приветы от местных пацанов, они тебе помогут. – Инструкции напоминали прощание пастора Шлага и Штирлица в швейцарских горах. – И сразу же ищи работу и себе, и мне. Готовь почву, короче! Не расслабляйся и жми вперед! Срок надо делать правильно!

Последняя фраза о «сроке» стала Максимкиной визитной карточкой. Он употреблял ее по делу и без.

Все русские ее моментально переняли и чуть что подкалывали ею автора мудрого изречения. Очень часто – было за что, ибо периодически теория расходилась с практикой.

…Отъезжающих целинников завели в единственную классную комнату. С нами остался сидеть и скучать один из дуболомов охраны.

Поскольку в помещении благодатно работал кондиционер, я успел немного вздремнуть и даже увидел какой-то сумасшедший сон о покупке деревенского дома в России.

По русскому соннику, пролистанному в библиотеке неделю спустя, меня ожидала «яркая, но скоротечная любовь».

Это забавляло.

– Выноси вещи! Живее! Живее! – раздался громкий приказ появившегося в дверях розовощекого лейтенанта. Очередной начальник носил усы, как, впрочем, и большинство его коллег.

Казалось, что мода в тюрьме (как и дизайн тяжелейших черных телефонных аппаратов в кабинетах охраны) остановилась на отметке 1976–1977 годов.

Форт-Фикс представлял собой настоящий заповедник «ред неков»[112] – «красношеих» мужиков, гордо носящих свои вторичные половые признаки на откормленных физиономиях.

Это касалось как звероподобных заключенных, так и наших жлобоватых охранников. Девяносто пять процентов цветных обитателей Форта-Фикс имели под носом ту или иную черноволосую щетку. Бледнолицые носили ее значительно реже, а русские с европейцами почти все как на подбор были девственно чисты.

Растительность на лице служила подтверждением мускулинности и мачизма ее владельца-самца и в чем-то выполняла роль боевой раскраски. А в некоторых случаях она заменяла рыцарские доспехи.

Нахлобучив на себя тяжеленный рюкзак с пожитками и запасами еды из местного ларька, я заковылял к выходу.

Коридор был перекрыт одним из зольдатен – с «отъезжающими» всяческие контакты строго-настрого запрещались. Несмотря на запрет, из окон карантинного корпуса торчали физиономии моих бывших товарищей и соседей.

– Раша, давай! Встречай меня на «юге»! See you later![113] – завывал басом мой чернокожий приятель Рубен.

– Лева, не забудь передать ребятам, что за тобой следует совершенно офигительный паренек. Это я о себе, конечно! Настоящий авторитет, можно сказать, – веселился Максимка из своего окна. – Выше голову, не отставать!

Караван переселенцев медленно ковылял к тюремным воротам. Они находились совсем рядом, за соседним поворотом. Я уже слышал приближающийся лай немецких овчарок – подобные проводы никогда не обходились без ментов из отряда К-9 и их верных псов.

На небольшой бетонной площадке столпились конвоиры и собачники.

При появлении головного зэка из нашего взвода межтюремных мигрантов, зольдатен встали по углам мини-плаца, а злобные дрессированные рексы залились мерзким лаем.

Во мне опять, как и в первых двух тюрьмах, сработала генетическая память.

Я стоял на площади, окруженный товарищами по несчастью, а вокруг нас, как в концлагере, злобствовали немецкие овчарки.

«Недаром в Израиле не разводят эту породу. Что-то в этом, несомненно, есть», – попутно размышлял я.

Сегодняшняя фантасмагория в очередной раз напоминала мне фильмы «Список Шиндлера» и «Пианист». Конечно, все не так трагично, как в кино, но весьма похоже. Однозначно – смерть мне не грозила, но благодаря режиссуре прокуроров и судей обстановка была приближена к боевой.

Нас пересчитали и тотчас дали команду «открыть ворота», вдоль и поперек обмотанные американской колючей проволокой. Местная «колючка» отличалась от российско-советской: там на проволоку насаживались шипы – противотанковые ежики; здесь – острейшие лезвия для бритья.

Ажурные ворота, празднично блестящие на утреннем летнем солнце, медленно отъехали влево, и нас ввели в «дьюти фри»[114] – зону-шлюз между тюрьмой и свободой.

Охранные фортификации тюрьмы Форт-Фикс были неприступны, как легендарные Линия Маннергейма[115] и Великая Китайская стена. Кроме пограничных псов, нас неотступно охраняли автоматчики с окружающих ворота и всю зону вышек. Вместо «калашниковых» местные вертухаи пользовались автоматическими винтовками М-16, которые иссиня-черно мерцали на фоне голубого неба.

Как только мы оказались на «нейтральной территории», между многочисленными внутренними и внешними заборами, нас моментально «взяли на мушку».

До этого в меня никогда и никто всерьез не целился, поэтому стало как-то не по себе.

С одной стороны, захотелось под крылышко, с другой – крикнуть что-то героическое типа: «коммунисты, вперед!» и броситься на первую попавшуюся амбразуру.

Тем временем в шлюз въехал белый тюремный микроавтобус с зарешеченными тонированными стеклами. Ворота медленно заняли свое исходное положение, и мы оказались в двойном окружении из мощной сетки-«рабицы» и колючей проволоки.

Из местного автозака, рассчитанного на одиннадцать человек, медленно вывалился вальяжный белорубашечник с золотыми позументами и бляхой капитана – самое высокое тюремное звание.

Моя давешняя охрана моментально взяла под козырек и выразила новому начальнику свое полнейшее почтение. «Генералиссимус» стал в позу и царственно объявил:

– Заключенные! Вы переводитесь на Южную сторону тюрьмы Форт-Фикс! Сейчас на вас наденут наручники и кандалы, и вы быстренько погрузитесь в этот гребаный автомобиль! Ваше вонючее имущество поедет на грузовике. Свои мешки вы получите уже на новом месте. За попытку побега – новый суд и новый срок. Оружие заряжено и будет применяться по необходимости! Шаг влево, шаг вправо считается побегом и является нарушением режима безопасности! Вопросы есть? Нет! Охрана, приступайте!

Где-то седьмым по счету вызвали меня. Молодой чернокожий дуболом громко объявил:

– Трахтенберг!

Я пошел к центру площадки, где вовсю трудились два других охранника. Протянул руку с зажатым в пальцах тюремным ID.

Меня опять обыскали. К этой унизительной процедуре я привык очень быстро, тем более что она совершалась несколько раз в неделю. Иногда я даже жалел, что мои друзья с воли не могут видеть этот живописный тюремный ритуал.

«Обыскиваемому» надлежало вести себя чрезвычайно аккуратно и в чем-то даже трепетно по отношению к «обыскивающему».

Любое неловкое шевеление, когда голова мента оказывалась на уровне твоей пятой точки, расценивалось как нарушение процедуры. И даже как возможное нападение на охранника.

Как в детской игре «Морская фигура, замри»!

Некоторые особенно зловредные вертухаи вовсю пользовались обысками: они вызывали неугодных им зэков на шмон и затем запросто отправляли их в карцер. Доказательств или свидетельств в таких случаях не требовалось – слова охранника сомнению не подвергались.

Я встал спиной к позвавшему меня «исправительному офицеру» и принял исходное положение.

«Руки в стороны, ноги на ширине плеч», – не хватало только голоса диктора из «Производственной гимнастики».

Вертухай занялся рутинной проверкой.

Он быстро прошелся по моим плечам и горизонтально расставленным рукам, тщательно ощупывая мокрое от пота тело. Вот его руки в прозрачных резиновых перчатках коснулись моих подмышек, облапали грудь и живот, слегка дотронулись до спины. Далее – легкие шлепки по ягодицам и тазобедренному суставу.

До гениталий дотрагиваться было запрещено, поэтому именно рядом с мужским достоинством многие зэки и выносили из столовки еду, а также переносили по зоне полузапрещенные ценности.

На «посошок» – легкое скольжение по ногам вниз и приказ снять обувь.

Можно сказать, что на этот раз я отделался «легким испугом».

На самом деле унижения меня абсолютно не напрягали – я начисто выключил чувство стыда, неудобства и стеснения на время своей «тюремной командировки».

Тем временем другой полицай готовил мне самую настоящую сбрую: «тройной тулуп» из наручников, кандалов и тяжелого металлического пояса, соединенных между собой в единый агрегат.

Окольцованный и запряженный, я гусиным шагом поковылял в сторону автозака. Водитель, одетый в стандартную форму тюремной охраны со связкой блестящих и звонких ключей на поясе, принимал и усаживал живой улов.

Я занял последнее вакантное место: остальные зэки остались ждать второй ходки. Вместе с нами в душном фургоне уселось трое усатых охранников. Они явно были не в духе, хотя насильно на эту весьма специфическую работу их никто не тянул.

Что толкало человека поступить на службу в тюремное ведомство в России, Америке или в какой-нибудь забитой Монголии, для меня навсегда осталось тайной Мальчиша-Кибальчиша.

Одно я понимал хорошо: за выбором профессии вертухая, по всей видимости, стояли детские обиды и подростковые комплексы.

Стань профессиональным надсмотрщиком – забудь о всяких там психотерапевтах и всякой глупой неполноценности! Теперь ты вершитель судеб, начальник из начальников, Бог и Дьявол в одном лице!

Исправительный офицер, нах…

Микроавтобус тронулся и выехал из вновь открывшегося шлюза. Мы медленно миновали бетонный забор, заграждения из сетки рабица, колючки и внешние «противотанковых ежей».

Тюрьма осталась позади, а законспирированный вэн уже ехал по охраняемой территории авиабазы ВВС США.

Как в другой детской игре «Попробуй, убеги!»

К вящему сожалению этнографа Трахтенберга и к радости зэка с аналогичной фамилией, наша поездка оказалась крайне недолгой. С въездами-выездами, выкрутасами у ворот и мудреными разворотами – на все про все ушло минут пятнадцать.

Я и мои товарищи по переселению не успели еще вволю покрутить головами, как наш автозак подъехал к тюремным воротам «Южного» Форт-Фикса.

Охрана сообщила по рации о прибытии очередного мини-этапа с рабами Федерального бюро по тюрьмам.

Створки открылись, за ними оказались шлагбаум и еще одна гигантская калитка. «Приехали, вылезайте!», – объявил нам начальник конвоя. Дверь автозака распахнулась, и мы вновь очутились в «дьюти-фри» зоне.

На нас опять смотрели заряженные дула автоматов, а вокруг лаяли «южные» овчарки.

Вслед за микроавтобусом в ворота въехал белый пикап «Додж»[116]. В его кузове высились горой наши пластиковые мусорные мешки и рюкзаки с тюремным барахлом.

Процедура падения «тяжких оков» прошла значительно шустрее – всем хотелось побыстрее разойтись по отрядам и начать новую жизнь в новой тюрьме.

Я взвалил на плечи неудобный рюкзак и потащил по бетонке мешок с постелью и зимней одеждой. Как и три недели назад – под многочисленными любопытными взглядами южан.

Некоторых черных переселенцев встречали местные друзья-товарищи с тележками для мусора, в которые они с удовольствием засунули свои манатки. Меня же никто не ожидал – «маляву» или гонцов вперед выслать не получилось.

Я плыл во влажном мареве, приволакивая правую ногу, поскольку это же плечо оттягивал безразмерный вещмешок. По бесконечной дороге жалко плелся взмокший дервиш-побирушка с котомкой и переметной сумой на спине…

…Мой новый корпус носил загадочное четырехзначное имя – «36/38» с совсем уж непонятной литерой «E». Типичная трехэтажная казарма с зарешеченными окнами – такая же, как и все бараки на Северной и Южной сторонах.

Я ввалился в душный холл, и у комнаты дежурного ИО[117] сбросил свою ненавистную поклажу. Впереди предстояли «разборки» с моим новым и теперь уже постоянным ведущим мистером Робсоном.

В отличие от своего известного чернокожего однофамильца и почитателя Страны Советов Поля Робсона мой тюремный начальник был белолиц и относительно строен.

На стенах его прохладного офиса висела пара десятков почетных грамот, свидетельств и благодарностей Стэнли Робсону от тюремного начальства.

Отличник боевой и политической подготовки в прямом смысле этого слова.

С первой минуты нашего знакомства контакта между нами не случилось, и отношения начали развиваться по принципу «лед и пламень». И немудрено – Робсон популярностью у зэков не пользовался.

Наоборот, к его имени почти всегда добавляли американскую ненормативную лексику, а самой эмоционально легкой приставкой служило словосочетание «ass hole»[118].

«И этот х…й должен будет курировать мою жизнь на зоне все четыре года», – мысленно сокрушался я.

Тем не менее я вежливо представился весьма деликатно положил на стол чиновника-вертухая конверт с волшебным пропуском на нижнюю койку.

Робсон залез в компьютер и занялся какими-то рокировками. Я видел, как он стер чье-то имя и впечатал мое.

– Пойдешь в 315-ю камеру на третьем этаже. Твоя койка «3 Low»[119]. Покажешь вот этот пропуск Марио Санчесу, он там сейчас спит. Пусть перейдет на «6 Upper»[120]… Завтра зайдешь ко мне сразу после обеда, оформлю все бумаги. До пятницы трех часов ты обязан трудоустроиться. Если не найдешь работу сам, с понедельника выйдешь туда, куда я тебя поставлю. Вопросы есть?

– Все понятно, – устало и без особого энтузиазма ответил я.

Мне предстояло во второй раз отстаивать свое место под солнцем. «Сам Господь Бог опять выделил мне нижнюю койку у окна, – думал я. – Там был доминиканец, здесь – какой-то Марио. Наверное, тоже из тех краев будет. Опять начнутся разборки…»

С этими грустными мыслями я и вышел из кабинета надзирателя.

В лицо сразу ударила смесь из душной влаги и человеческого пота.

Около моего скарба стоял какой-то дедок с прокуренной коричневой бородой и седыми волосами до плеч. Тюремный Санта-Клаус.

– Эй, парень, это твои вещи? – начал он.

– Да, только что переехал с той стороны. Сейчас все соберу и пойду в свою 315-ю, – машинально отчитался я перед незнакомцем.

Через пару минут мне еще раз предстояло разыграть шоу «Прибытие капитана Кука к злым людоедам из Полинезии», и поэтому было совсем не до Деда Мороза.

– Ты что, из Европы? Польша, Германия, Югославия? – продолжал доставать меня он.

– Не угадал. Вообще-то я из России, но последние 13 лет прожил в Нью-Йорке. Так что, вроде бы и местный тоже.

– Понял тебя, Раша! Кстати, в нашем корпусе еще пара русских живет. Два Алекса и один, кажется, Роман, – неплохие ребята! – ударение в последнем имени он поставил на первый слог.

Имя Алекс я не переносил на дух. Выходцы из Союза и России – гордые Александры и милые Саши – в Америке в одну минуту превращались в безликих Алексов. В эту кучу-малу добавлялось еще немного Алексеев, Антонов, Аркаш и Артуров.

«Имя тебе – легион!» – это о русскоязычных Алексах в США.

Тем не менее я искренне обрадовался, что нарвался на «земляков» в своем же «юните» и попытался вспомнить, что мне говорили об этой троице русские «тюремные инструкторы» с той стороны.

Как часто со мной бывает, в голове все смешалось в самый неподходящий момент. Информация об Алексах полностью забылась, зато сразу же вспомнил про Рому.

Роман Занавески был братом эстонской поп-дивы 80-х и жил в Штатах уже лет пятнадцать. Сорокалетний арестант сидел за торговлю прибалтийскими женщинами у себя в Бостоне. О его деле я читал еще на свободе, шаря в Интернете страницы с ключевыми словами «современная работорговля».

Вот уже три с половиной года, как меня самого активно волновала эта тема.

– Слушай, русский, – по-тюремному обратился ко мне доброжелательный старичок-лесовичок, подхватывая один из моих мешков. – Я тебя, конечно, не учу, но не забывай, что мы находимся в тюрьме. Вокруг тебя сплошные гребаные преступники и еще черт знает кто. Зачем оставил свои вещи без присмотра? Ты бы видел, сколько черных и испанцев я отогнал от твоего рюкзака. Теперь ты мне должен!

Я готов был расцеловать своего нового добродетеля.

«Все-таки мир не без добрых людей», – тихо радовался я, двигаясь по тюремным коридорам за добрым дедушкой.

Как и на улице, на меня вовсю пялились многочисленные карие глаза из открытых дверей камер.

Я толкнул вперед незапертую задрипанную дверь в свое новое жилище с металлическим номерком «315». «Звонить 12 раз», – мрачно пошутил я над собой и вынужденным коммунальным житьем-бытьем.

Вместе со мной нас стала ровно дюжина.

Глава 14

Тюремный интернационал

«Дети разных народов, мы мечтою о мире живем!»[121] Это о моих новых друзьях-товарищах и обо мне.

Хотя, конечно, они и я мечтали не о мире во всем мире, а о собственной свободе. Еще – о вкусной еде, многочасовом сексе и сказочном богатстве. Совсем немного – о неминуемом возмездии врагам и новых планах на жизнь: легальных и не очень.

Моя 315 камера являла собой настоящий капиталистический интернационал – двенадцать разношерстных братьев-архаровцев.

Лук Франсуа Дюверне – бывший гаитянин, Марио Санчес из Мексики, Роберто Лопес и Кочетон из Колумбии, Чанчи из Доминиканской Республики, Сэл и Джонни – итальянцы из Нью-Джерси, Флако – коренной филадельфиец, Джуниор – чернокожий из Южного Бронкса, Блайнд – вашингтонская штучка, Уай Би – мой сосед по Бруклину и, наконец я, Лева Трахтенберг, – обладатель паспортов Соединенных Штатов и Российской Федерации.

Как семья является ячейкой общества, так и камера – ячейкой тюрьмы.

«Типические герои» в «типических ситуациях» американского «преступления и наказания».

Четверо испанцев из Латинской Америки, пять чернокожих и трое бледнолицых. С последними в нашей комнате был явный перебор, ибо по статистике Форта-Фикс в стандартной камере полагалось иметь только одного или половину белого зэка.

Семьдесят процентов моих соседей сидело за продажу наркотиков, один кадр – за финансовые махинации, пожилой итальянец торговал оружием, его юный компатриот – за содержание подпольного казино и, наконец, я – за «обман правительства США и преступный сговор с целью вымогательства».

С нашими сроками все тоже было в полном порядке и вполне «типически».

Четверых сокамерников приговорили к 15 годам и выше, троим влепили по десяточке, двое сели лет на 7–8, один – всего на два года. Мы с соседом получили по пятерке.

Я находился в районе между самым маленьким из больших сроков и самым большим из маленьких.

По официальной статистике Форта-Фикс средний зэк «мотал срок» семь лет. По-американски – мало, по-российски – много, а по-моему – бесполезно, ибо длинный срок только ожесточал человека.

По большому счету – горбатого исправляла только могила.

Среди зэков моей тюрьмы на путь праведный собиралось становиться процентов двадцать пять. Остальные планировали продолжать в том же духе и с новыми силами.

Каждому – свое…

…Войдя в новую камеру, я увидел одиннадцать пар глаз, направленных в мою сторону.

Все brothers[122] были в сборе и с любопытством разглядывали новичка.

Я с достоинством поздоровался с новым коллективом и протянул широкоплечему испанцу Марио пропуск на его койку. Как выяснилось – на одну из лучших в камере.

У окна.

Как и в карантине, на ПМЖ койки не «завоевывались», а назначались начальством.

Длинноволосый субъект громко выругался: «Коньо!»[123] – и бросил на пол книгу. Как выяснилось позже, мексиканец сидел в третий раз и был зол на «весь крещеный мир».

С Марио я разыграл сценку искреннего мужского раскаяния: вел себя искренне, просто и брутально.

Начал с обращений и фраз, никогда не употребляемых мной в обычной жизни: «Извини, старичок», или «Ты же знаешь, дружище, что это не моя вина», или «Спасибо, братан!»

В соответствии с подаваемыми репликами разводил руками и понимающе кивал.

Я всегда считал, что КПСС была права, придумав теорию «мирного сосуществования», ибо иметь плохого друга, безусловно, мудрее, чем хорошего врага.

Через полчаса, устроившись на новом месте и закончив отработанное представление новым соседям, я подводил предварительные итоги.

«One man show»[124] главного героя прошло более чем успешно – многоуважаемая публика даже улыбалась мне в ответ. Это первый плюс.

Зорро съехал с элитной койки почти без проблем, и никаких эксцессов при этом не возникло – второй плюс.

Нижние нары у окна совсем неплохо – третий.

Наличие в камере еще двух белых – уже четвертый плюс.

Соседство с музыкантом-гитаристом – бальзам на душу – пять с большим плюсом.

Учитывая все вместе взятое, получалось, что я заехал на зону вполне удачно, если не сказать больше. «Все-таки есть бог на свете и хотя бы минимальная справедливость на Земле!» – радовался я своей удаче.

– Русский, ты куришь? Пойдем, пообщаемся, – неожиданно прервал мои мысли чернокожий сосед справа.

Я сразу же согласился.

Мы вышли на перекур в соседнюю уборную, которая оказалась достаточно грязной и некомфортабельной. Место общего пользования в самом прямом смысле.

За курение в туалетах менты моментально давали «тикет»[125] – официальный штраф, предусматривающий обязательное, вплоть до карцера, наказание. Чувствовалось, что моего визави[126] это явно не смущало.

Лук Франсуа, 50-летний мулат с фигурой Арнольда Шварценеггера, музыкант и программист, бывший житель гаитянского Порт-о-Пренса и американского Чикаго, обладатель добрейшей улыбки и впечатляюще высокого IQ, говоривший на семи языках, солист местной рок-группы и некогда успешный бизнесмен, отец четырех детей и… наркоторговец со стажем не боялся никого и ничего.

Лук отсидел одиннадцать лет, еще четырнадцать маячило впереди, Несмотря на чудовищный срок, он сохранял тот самый пресловутый солнечный оптимизм и веру в лучшее – к нему тянулись все и вся.

Я не составил исключения – его харизма завлекла и меня. Он ответил тюремным теплом и взаимностью – мы подружились буквально с первых минут.

Лук и Лев вместе ходили в столовку, занимали друг другу всевозможные очереди, готовили общую еду, бегали по стадиону, занимались утренней физкультурой, слушали музыку, разминались в джиме, нелегально курили и, конечно, были в курсе всех домашних и личных дел друг друга.

На нашу дружбу с некоторым недоверием смотрели и белые, и черные, а сокамерники стали называть нас «Бэтмен и Робин».

Часто при виде Лука Франсуа Дюверне, его широкой негритянской улыбки и многочисленных косичек, спускающихся на железные плечи, я вспоминал одну дворовую песенку, услышанную мною в глубоком детстве: «На острове Гаити / Жил негр Титти-Митти, / Жил негр Титти-Митти / И попугай Нанэ!»

С детских пор и до моего приезда в Америку судьба Гаити меня особенно не интересовала. Знал что-то о «папе Доке»[127], президенте Аристиде и бесконечных переворотах на некогда гордом острове на Карибах.

Впервые «вживую» с выходцами из этой страны я столкнулся в 1994 году, работая «специалистом по трудоустройству» в одной из общественных организаций в соседнем Джерси-Сити.

Тогда Штаты предоставили политубежище нескольким тысячам гаитянских беженцев, добиравшимся до Флориды на плотах и разбитых вдребезги лодках. Чернокожих политэмигрантов газеты прозвали «люди из лодок»,[128] а в мою задачу входило их трудоустройство в благословенной Америке.

Помню, что гаитяне меня поразили.

Несмотря на то что многие из них попали в страну «в чем мать родила» и по-настоящему бежали от войны, от них исходила глубокая положительная энергия, в которой я с удовольствием купался.

Мне так понравились эти светло-коричневые люди, говорящие на «полуфранцузском» креольском языке, что я оставался с ними даже после работы, что на меня не похоже в принципе.

Теперь понятно, почему, как только я узнал про гаитянские корни Лука, в моем сердце ожило «все былое».

Мой чернокожий друг бескорыстно и по-доброму учил меня тюремному житью-бытью, местным порядкам и понятиям, правилам и обычаям. Я внимал и даже в чем-то пытался ему подражать. К тому же с ним я чувствовал себя достаточно защищенным – у местной братвы Лук пользовался безграничным авторитетом.

– Ты попал в очень хорошую комнату, Лев, – часто повторял мой новый друг во время перекуров и разговоров по душам. – У нас подобрались неплохие ребята – почти все как одна семья. Если будешь вести себя правильно, все и всегда будут на твоей стороне: помогут, чем смогут.

– Лук, что ты имеешь в виду? – пытался определить я свой modus vivendi[129] на ближайшие несколько лет.

– Этому не научишь, но с тобой вроде бы все ОК. Относись к людям с уважением и так, как бы ты хотел, чтобы относились к тебе, и все будет нормально, Русский! – сказал он, слегка грассируя по-французски английские слова.

– Да, да, понимаю, – подтвердил я, невольно погружаясь в ненужные рефлексии.

– Ты сам видишь, я делаю все, чтобы в камере было «one for all and all for one»[130], – произнес он знаменитую фразу д'Артаньяна по-английски.

Почему-то у артиста Боярского она звучала по-другому, как-то пошлее и мельче. Здесь, в тюрьме, девиз мушкетеров приобретал более глубокий смысл.

– Напротив тебя нары Марио, ну того мексиканца, которого ты уже успел назвать Зорро. Был тут недавно с ним один случай, который здорово сплотил нашу камеру.

– Что случилось? – спросил я, настраиваясь на рассказ и прикуривая очередную сигарету.

Лук курил ароматизированные самокрутки «Бьюгалз», я подсел на безналоговые «Мальборо», которые на федеральной территории Форта-Фикс стоили в два-три раза дешевле, чем «на воле».

Помимо тюрем такой же неслыханный демпинг творился в американских индейских резервациях и в магазинах «duty free».

Похожими льготами пользовались и сотрудники аппарата ООН с 42-й улицы в Нью-Йорке, а также посетители буфета в Российской дипмиссии в Ривердейле[131]. «Наши» дипломаты, не стесняясь, снабжали недорогим табачком своих вольных друзей – «предателей Родины».

…Лук продолжал:

– Ты заметил напротив нашей камеры пустую комнату со столом? Ну, там еще один испанец гладил форму? Это «тихая» комната[132], так и называется. Для учебы, молитвы и всяких там нешумных занятий… Так вот, по ночам там собирались доминиканцы и играли в карты. А они вообще всегда орут! Они и еще эти, с Ямайки… Спать по ночам в нашей камере стало невозможно.

Тут я вспомнил свой печальный опыт пребывания в первых следственных изоляторах и в «карантине» Форта-Фикс. Крики обезьян и уханье каких-то громогласных филинов не могли даже сравниться с ночными воплями арестантов.

По ночам в тюрьмах стоял непрекращающийся ор, и мне это жутко мешало.

Наверное, доминиканские картежники были не менее шумными и, вполне вероятно, могли «достать» любого.

– Мы с Марио решили разобраться с этими ребятами по-хорошему, но Зорро, как ты его называешь, не выдержал. Он влетел в «тихую» комнату и отделал троих картежников как следует. А их главного он повалил на пол и придавил ему голову своими тяжелыми бутсами. Тот, конечно, заорал, а Марио им всем прочитал лекцию, что шуметь нельзя! Он вернулся в камеру, а на рев раненого доминиканца сбежались его земляки. Что тут началось, Лио! Человек шесть ворвались к нам в камеру и хотели порезать Марио – уже даже заточки достали… Флако – мощный парень из Филадельфии, тот, который спит у самых дверей, перекрыл им ход назад и задвинул дверь железным шкафом. Как только мы отрезали доминиканцев от поддержки, вперед выступили я, Марио, Джон и все, кто был в камере.

Мы их так отдубасили, что они готовы были выпрыгнуть из окна третьего этажа, если бы там не было решеток! В дверь вовсю барабанили, а они в это время просили у нас прощения и извинялись за нарушение тишины. В тюрьме максимального режима, где я просидел пять лет, их бы сразу порезали за такое неуважение к ребятам! Это они здесь расслабились… Короче, двое все равно плевались кровью, и, слава богу, полиция ничего не успела услышать и заметить – иначе всю камеру отправили бы в карцер…. Марио, увидев кровь, стал настоящим «loco»,[133] так что мне самому пришлось его успокаивать. Мы так их отделали, что они еле живыми вылезли на карачках из нашей комнаты. Еще бы немного – и до встречи на небесах! Ты меня еще не знаешь, Лио! Это я с виду расслабленный и добрый, а на самом деле – всегда начеку и готов постоять за себя и своих друзей… Так вот, после того случая мы еще пару недель разбирались с доминиканцами из других отрядов и выясняли с ними отношения. До карцера и больших разборок было очень близко – приходили поболтать их самые крутые мужики из других «юнитов»… Зато теперь нашу 315-ю все уважают! – закончил свой рассказ мой кровожадный, но справедливый друг.

Я постарался проникнуться сознанием своего счастья от удачного попадания в штаб блюстителей тюремного «респекта» и цитадель борьбы за лагерные понятия.

Несмотря на тюремную мудрость «не верь, не бойся, не проси», я почему-то безоговорочно верил Луку с первого дня нашего знакомства.

Верил как надежному и близкому другу.

Лук Франсуа Дюверне родился на Гаити в семье дипломата и архитектора; детство провел во Франции, юность – в Мексике и Европе, потом учился в Чикагском университете, там же работал программистом в IBM, а параллельно сочинял музыку и играл на гитаре в ночных клубах города. Как и положено в добрых сказках, группу Лука заметили, музыканты записали два диска и через год сотрудничества с продюсером из Гамбурга отправились на гастроли в Европу.

«Жизнь на сцене» занимала все больше и больше времени, но денег пока что не приносила. К тому же Лук женился на красавице-креолке, и у них родились сын и дочь. Срочно потребовались финансовые вливания. Забыв о карьере программиста, Лук вспомнил о своих товарищах-земляках из родного Порт-о-Пренса.

Гаити, Доминикана, Ямайка издавна служили складом, перевалочным пунктом и трамплином на великом кокаиновом пути из колумбийских «варяг» в американские «греки».

Скоро из столицы Гаити Порт-о-Пренс через Майами в Чикаго пошли поставки дорогого товара. Принимали его Лук и его самый близкий друг Роберт, с которым он дружил с детства.

Через пару лет партнеры решили расширить свой бизнес и перенесли свои операции в Майами, став «региональными дистрибьютерами» кокаина.

Лук развелся, женился во второй раз, завел еще двоих детей. В свободное от «работы» время он записывал музыку и много выступал – его песни попали в какой-то серьезный хит-парад, и диски успешно продавались.

В какой-то момент Лук «завязал». Но через четыре с половиной года с момента получения последней посылки Лука и Роберта арестовали.

В деле отсутствовали какие-либо видео– или аудиодоказательства, у прокуроров были только свидетельские показания.

По драконовскому закону о «преступном сговоре» никаких вещдоков и не требовалось – достаточно заявлений свидетелей обвинения. Прокуроры, верные заветам своих советских коллег конца 30-х годов, хорошенько испугали младшего партнера и лучшего друга.

Испугали, пообещали – и тот заговорил.

Рассчитывая на победу и отсутствие против него каких-либо серьезных доказательств, Лук пошел на суд присяжных, который с треском проиграл. Он никак не ожидал появления своего лучшего друга на стенде для свидетелей, а не на скамье подсудимых.

Предательство полное, окончательное и бесповоротное!

При помощи «звездного свидетеля» Лук Франсуа Дюверне получил 24 года федеральной тюрьмы. О скандальном процессе писали и говорили все.

Роберт получил полтора года специальной тюрьмы и позже бесследно растворился в бескрайних американских прериях и лесах по программе защиты свидетелей.

Ему и его жене с сыном поменяли имена, биографию, переселили, устроили на работу и дали денег. Роберт не имел права общаться даже с собственными родителями, хотя в этом не было большой необходимости: его мать, гаитянка, так никогда и не американизировавшаяся, прокляла своего сына за предательство друга.

На момент нашей встречи Лук уже отсидел 11 лет и с тоской думал о предстоящей второй декаде в федеральном заточении. Его спасали «пламенный мотор» вместо сердца, утренняя физкультура, бешеное жизнелюбие и ежедневная – по несколько часов – игра на гитаре.

Лук заведовал «музыкальной комнатой» Форта-Фикс – американским подобием тюремного клуба.

В «мьюзик рум» с утра до вечера репетировали наши местные вокально-инструментальные ансамбли. Мой друг был главной заводной пружиной этого механизма – он сочинял песни, аранжировал мелодии, «выставлял» звук, учил игре на гитаре, консультировал начинающих «артистов» как заправский выпускник института культуры.

И конечно, Лук собрал свою собственную рок-группу, играющую классику всех музыкальных жанров.

Любой праздничный концерт, проходивший зимой в спортивном зале или летом на баскетбольной площадке, заканчивался выступлением лучшего тюремного коллектива художественной самодеятельности – группой «Fusion».

Впереди на боевом коне и с гитарой наперевес в лучах заслуженной славы купался Лук Франсуа Дюверне – мой близкий тюремный друг. В такие моменты я по-детски радовался за него, и вместе со всеми выбивал ладонями дробь.

Чувствуя мои флюиды, он всегда посвящал одну из своих песен «своему русскому другу» – Лук находил меня взглядом в толпе зэков, махал рукой и объявлял в микрофон: «For my Russian friend Leo!» Я смущался и радовался одновременно, вспоминая позабытые на время гастроли, которые провел в Союзе и США.

…По вечерам перед отбоем Лук доставал из шкафа свою гитару и устраивал мини-концерты для своих сокамерников.

Он виртуозно исполнял классику, не говоря уже о своих собственных песнях-балладах. По моей просьбе мой креольский друг всегда пел песни «Битлз» и лучшее из Шарля Азнавура и Эдит Пиаф, которых, кроме нас двоих, никто в камере не знал.

Лук не позволял себе распускаться и в картинках представлял, как он выбросит в Атлантический океан свой американский паспорт. Он мечтал переехать на виллу на берегу Карибского моря недалеко от Порт-о-Пренсо и зажить там припеваючи.

В американскую мечту он уже наигрался.

– Лио, представляешь, мы с тобой сидим в креслах у моего бассейна, слушаем музыку, отдыхаем. Ты пьешь свой любимый Long Island Ice Tea[134], я – местный ром. Нам делают массаж, а мы с тобой вспоминаем Форт-Фикс. Фантастика!

– Конечно, представляю! И все это будет обязательно! А потом я тебя повезу в Москву и Санкт-Петербург. Русская культура, русская баня, русские женщины – все, что захочешь, – подбадривал я своего друга много раз, абсолютно веря в мою поездку на Гаити и его в Россию. – То ли еще будет, Лук!

Говорят, что товарищи, дружба которых окрепла на войне и в тюрьме, – самые верные.

Со временем я понял почему.

Глава 15

Собаки, убийцы и ниггеры из 315-й…

«Мне хорошо, я сирота!»

Примерно так начинается роман «Мальчик Мотл» гениального рассказчика Шолом-Алейхема.

Я радуюсь тоже:

– Мне хорошо, я в тюрьме! – И добавляю: – У меня новые впечатления и новые друзья!

Причем среди друзей все больше «dogs, killers and niggers» – «собак, убийц и ниггеров». Именно этими словами называли себя и своих приближенных мои новые сокамерники по 315-й.

Велик и могуч «ибоникс»[135] – язык американских городских цветных гетто и субсидируемых властями многоэтажек.

Я начал изучать этот любопытнейший жаргон с первого же дня своего переезда на ПМЖ на Южную сторону. Ибо, как говорили классики марксизма-ленинизма, «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя».

Как Доцент из «Джентльменов удачи», я заучивал новые слова из американской фени: девушка – чувиха, ограбление – гоп-стоп, столовая – chow-hall[136], спасибо – good looking[137], извините – my bad[138], вагина – pink eye[139], иметь секс – to punish the bitch[140].

Моим первым Учителем и Гуру в тюремной лингвистике стал балагур по кличке Джуниор[141] – тюремный Эдди Мерфи. После него у меня было много инструкторов по «ибониксу», но олимпийское золото принадлежало только ему.

Языковые выкрутасы интересовали меня профессионально – где-то в недрах прокуратуры и ФБР завалялся мой синий университетский диплом.

Пять лет я изучал романо-германскую филологию, но только сейчас, в федеральной тюрьме Форт-Фикс, у меня появилась уникальная возможность стать лингвистом-исследователем.

За неимением специальных карточек, на которые я должен был заносить примеры из американского блатного жаргона и черного «ибоникса», новые слова и выражения записывались в общую тетрадь и распределялись по категориям.

Была еще одна причина, по которой я решил заняться прикладной тюремной филологией.

Как правило, людям нравилось рассказывать о себе и давать советы. Следуя заветам мудрого Дейла Карнеги и вспоминая этнографа Шурика из «Кавказской пленницы», который на радость другим записывал тосты, я стал прилежным учеником и студентом – ибониксоведом.

И раскрыл уши.

Как-то раз еще на той стороне, стоя в очереди в тюремную лавку, я разговорился с одним чернокожим. Когда я слышал незнакомые слова, то переспрашивал своего болтливого собеседника. Причем по многу раз.

Выяснилось, что Шон «выдает перлы» на городском негритянском сленге – том самом ибониксе.

Когда же я повторил что-то простенькое из его репертуара, то нам обоим стало необычайно смешно. Веселились и он, и я, и все окружавшие нас черно-испанские зэки.

Аналогично потешались русские иммигранты в Нью-Йорке, научив своих американских коллег по работе говорить по-русски слова «жопа» или «пидарас».

Я нарочно утрировал свои реплики, произнося их с сильным русским акцентом, но, к моему большому удивлению, этого балагана почти никто не замечал.

Через полгода усиленных тренировок ситуация достигла своего абсурдного апогея: большая часть моих чернокожих товарищей по Форту-Фикс называла меня только так: «Gangsta L.», то есть «Гангстер Л.»

Самое забавное и невероятное – я начал отзываться на это имя!

В моем новом лексиконе – «золотом фонде зэка» – появились самые настоящие перлы. Например, два простеньких приветствия.

На стандартный вопрос: «What's up, what's up?», то есть «Как дела?» – отвечать следовало только так: «Same shit, different toilet» («То же самое дерьмо, только другой унитаз»).

Любимая фраза моего гуру Джуниора звучала следующим образом: «What's the story?» – «Как поживаешь, какие истории»? Ответ был трагичен и прост: «Ain't no glory in my story!» («История моей жизни бесславна»).

Высшим шиком в ибониксе считалось умение сочинять новые слова и фразы, которые потом были бы подхвачены народом.

Сленг Филадельфии, Чикаго или Нью-Йорка мог различаться, хотя основной костяк вокабуляра был понятен всем. От Вашингтона до самых до окраин.

Рэп-певцы приложили свою руку к делу популяризации общеамериканского цветного жаргона. Так, одна фраза кочевала из песни в песню, была любима всеми и использовалась зэками направо и налево. Мне она нравилась необычайно, поскольку была настоящим бриллиантом в короне афроамериканского инглиша[142].

Писалась и произносилась она одинаково ярко и необычно: «Fa shizzle, ma nizzle!»[143], означала: «For sure my nigga!» и переводилась: «Конечно, мой ниггер!»

В значении – «друг».

Лингвист Трахтенберг подумал и сделал пометку в своем кондуите: «Ebonics – это особая языковая форма, употребляемая афроамериканцами и заключенными американских тюрем, со своим уникальным синтаксисом, фразеологией, грамматикой, фонетикой, ритмом и семантической системой, отличающейся от логического и общеупотребительного английского языка, служащая замаскированной формой протеста против стигматических и расистских установок в современном обществе, а также для передачи закодированной информации между членами одной социально-возрастной или этнической группы».

Я остался доволен собственным научным выводом. Оказалось, что уроки из Воронежского универа даром не прошли.

Апофеозом наших с Джуниором занятий ибониксом и негритянско-тюремной субкультурой было совместное исполнение рэп-песен.

По вечерам от своих соседей мне волей-неволей приходилось слышать очередную «горячую десятку» хип-хопа, рэпа и «Ар энд Би».

Иногда, как заправский исследователь Миклухо-Маклай, я просил исполнителей написать или медленно проговорить слова того или иного шедевра.

Через несколько месяцев я уже мог поддержать светский разговор – «table talk»[144] о композиторах и поэтах-песенниках, популярных в моей 315-й: Фифти Сенте, Джей Зи, Бигги Смолзе и прочая, и прочая, и прочая.

Джуниор явно гордился своим студентом.

Когда мы с ним прогуливались по зоне, он любил останавливать каких-то своих черных друзей и просил их узнать у меня «как дела»?

Подыгрывая своему 25-летнему профессору, я как собака Павлова, натренированно выдавал один из отскакивающих от зубов ответов про «унитаз» или «глорию мунди»[145].

Успех шоу был гарантирован!

При этом все стороны (каждая на свой лад) получали удовольствие от этих добрых и незлобивых лингвоэтнографических игрищ.

Безусловно, гвоздем программы для сокамерников и особо близких товарищей было мое сольное исполнение популярной рэп-песни Бигги Смолза «Who the fuck is this / Calling me at 5.46 in the morning? / I am yawning![146]»

Иногда по просьбе американских трудящихся я повторял эту композицию о трудной жизни чернокожего наркоторговца на «бис».

Хохот переходил в стон, народ отчаянно бил себя по коленкам или подвернувшимся нарам, а мы с Джуниором снисходительно кланялись «многоуважаемой публике».

При этом мой эксцентричный наставник картинно протягивал мне свою темно-коричневую руку, а я ему – свою.

Как на открытке или политплакате советских времен о дружбе народов, мы застывали в межрасовом рукопожатии и экстазе интернационализма.

При этом мы громко, серьезно и с выражением произносили политически корректную американскую белиберду: «Плавильный котел», «Расовое разнообразие», «Отсутствие предубеждений», «Межэтническая дружба» и тому подобное.

Нами могли бы гордиться доктор-мечтатель Мартин Лютер Кинг-младший, Нельсон Манделла или моя классная руководительница Ольга Николаевна Гранова, навсегда вбившая в меня основы марксизма-ленинизма.

При всем при том и несмотря на показное братание, никаких особых иллюзий о коварстве большинства моих чернокожих соседей-каторжан я не имел.

Для «белого брата» у них зачастую находился увесистый камень за пазухой, хотя в глубине души я надеялся, что и Лук, и Джуниор – исключение из правил.

К тому же Джуниор был моим верхним «банки»[147] – то есть сокоечником и сонарником, а это ко многому обязывало. Более чем близкое соседство.

Джозеф Чарльз Джефферсон – он же Слим[148], он же Джуниор, бывший студент-правовед, сумел поразить мое почти что девственное тюремное воображение.

Это был не просто 25-летний высокий негритос, напоминающий страуса «эму» из-за оттопыренной пятой точки, а ходячий фонтан красноречия, эксцентрики и остроумия.

Наверное, благодаря этому «фонтану» я выбрал именно его своим учителем зэковского жаргона и ибоникса.

Мой новый тюремный дружбан одевался в соответствии с «черной» тюремной модой – его штаны были максимально приспущены и держались на честном слове.

Вернее, на его солидных размеров мужском достоинстве.

Чернокожая молодежь и копирующие ее пуэрториканцы с доминиканцами любили приспустить свои штанцы и за пределами тюрьмы. Взору окружающих открывались либо подштанники-кальсоны, либо трусы-боксерс, либо полуголые темные задницы.

На самом деле история со спадающими безразмерными штанами, захватившими Америку и Европу, весьма любопытна.

Как часто случалось в последние десятилетия, все началось в черных городских кварталах Нью-Йорка. Почти в каждой семье, проживавшей в запущенных городских многоэтажках, кто-то либо сидел, либо ожидал скорой посадки.

Южный Бронкс, Гарлем, Бедфорд-Стайвесант, Ист Нью-Йорк, Краун-Хайтс, Флатбуш, Фар-Раквей, Джамейка[149] – адреса моих новых приятелей и замкнутого круга, из которого выбраться очень и очень трудно: наркотики, безграмотность, многолетняя привычка жить на социальные пособия.

Об институте семьи в этих «нейборхудах»[150] вообще никто не вспоминал.

Почти ни у кого из моих чернокожих товарищей по Форту-Фикс не было жен – их место занимали герлфрендши или «baby mamas»[151]. С первыми тусовались и развлекались, вторые (после тусовок и развлечений) растили будущих бандитов и бандиток.

Многодетная мамаша получала городскую квартиру и социальное пособие – «велфэр»[152] на себя и всех своих разномастных детей – безотцовщина ее нисколько не пугала. Так жили все ее соседи, друзья, родственники и знакомые из поколения в поколение.

Время от времени между отсидками появлялись ветреные папаши и подбрасывали деньжат от торговли крэком на соседнем углу.

Иногда чернокожие «мурки» выходили на дело сами: они шли куртизанить на те же самые углы или воровать шмотье в универмагах.

Попадая в городскую тюрьму или СИЗО, цветные жители гетто лишались шнурков на ботинках, ремней на поясе и в некоторых случаях пуговиц на ширинке.

Через какое-то время в зинданах ввели обязательную форму и заключенных начали переодевать в колючие тюремные рубища.

В моих первых тюрьмах, принадлежащих нью-джерсийским графствам Эссаик и Хадзон, я тоже был расшнурован, а мои штаны были на восемь размеров больше положенного 34-го размера.

При ходьбе я придерживал свои зеленые застиранные панталоны руками, в то время как «черные» себя этим не утруждали. Забыв о приличиях, они шлялись по камерам, тюремным коридорам и прогулочной площадке со спадающими форменными-фирменными брючатами.

Оказавшись на воле, бывшие зэки хоть каким-то образом пытались подчеркнуть свою крутизну и принадлежность к касте «brothers», прошедших через тюремные огонь и воду.

Самым простым и естественным «ноу-хау» стали спадающие при ходьбе безразмерные штаны.

Как и в случае с рэпом, финансово поддержанным музыкальными ротшильдами, запах сверхприбылей почувствовали модные дизайнеры одежды.

Изысканные итальянские дома мод срочно создавали современные урбанистические линии, рассчитанные на молодых гангстеров и их безмозглых апологетов.

Подростки-недоумки всех цветов кожи по всему миру облачились в стилизованные одежды американских заключенных.

Некоторые из моих новых соседей умудрялись следовать моде и в Форте-Фикс.

Заключенным, как при коммунизме, раз в полгода выдавали новый боевой комплект: две рубашки, две пары штанов, два полотенца, носки, трусы, пояс и даже мини-тряпочку, годившуюся для использования в качестве мочалки или махрового носового платка.

Зэки сами заказывали необходимый им размер одежды на тюремном складе-прачечной.

Поэтому мои чернокожие друзья-товарищи и примкнувшие к ним латиноамериканцы ходили по зоне, как и на воле, – в безразмерных штанах.

Я догадывался, что немногие из них знали, что спущенные на заднице штаны вернулись туда, откуда пришли лет двадцать пять назад – в «старую и добрую» американскую тюрьму.

Во всяком случае, Джуниор эту историю не знал и был страшно удивлен, узнав о происхождении своего прикида от бледнолицего ученика.

В отличие от 95 % черных зэков, агрессивно настроенных и закомплексованных по отношению к белым, Джуниор время от времени пытался вырваться из заколдованного круга и «держал свои уши открытыми».

Я всегда отдавал должное его любознательности, желанию узнавать новое и серьезно учиться. Подтверждением тому служила стипендия для оплаты частной школы в Верхнем Манхэттене и двух курсов Университета штата Нью-Йорк в Олбани[153].

На третий год учебы дыхания у Джуниора – Джозефа Джефферсона – не хватило: в нем заговорили Южный Бронкс и попадания по малолетке в детскую комнату полиции.

Как-то раз мой сосед по верхним нарам рассказал мне свою историю, отличающуюся от банальных в тюрьме наркотических крайностей.

Преступная группа, возглавляемая им и его подругой, состояла из студентов своего же университета, расположенного в пяти часах езды на север от Нью-Йорка. В криминальные студенческие сети, раскинутые Джуниором в забытых богом городках, попали несколько доселе невинных поселян и поселянок. Все они работали в деревенских банках, окружавших далекую столицу имперского штата.

Джуниор сотоварищи был пойман через полтора года после первой аферы и осужден на три года за «обман банков и почтового ведомства», что являлось серьезным федеральным проступком.

Молодые заговорщики и юные робин гуды крали из почтовых ящиков богатых «колхозников» письма с банковскими распечатками и чеками.

По мере пополнения коллекции мой «банкир» передавал добычу двум студентам – компьютерным дизайнерам, и скоро студенческое научное общество заработало на полную катушку.

Из лазерного принтера, как горячие пирожки, выскакивали липовые чеки, которые тут же «раскешивались» через дружественных и продажных банковских клерков.

Ленивые корпорации и ротозеи из среднего класса месяцами не замечали появление, поддельных чеков и снятых с их счетов тугриков.

Как и многие преступные сообщества, моего тюремного приятеля погубила жадность, вернее даже, наглость.

Молодой фальшивомонетчик полюбил расчетный банковский счет местного отделения Bank of America, с которого еженедельно улетали кругленькие суммы.

Когда же наконец ФБР и полиция «взяла» кассира-соучастника, тот, недолго думая, в течение получаса раскрыл всю подпольную сеть, возглавляемую Джуниором – талантливым чернокожим студентом-юристом.

Студентом-юристом!

Агенты его арестовали в комнате студенческого общежития. Наверное, детективов развеселило место проведения операции по захвату главаря шайки – кампус юридического факультета известного вуза…

С тех пор карьера стряпчего или правоведа, а также все работы на американское правительство, его под– и субподрядчиков закрылись для Джуниора навсегда.

Впрочем, не только для него: у нас, фортфиксовцев и всех двух с лишним миллионов американских зэков – рабов Федерального бюро по тюрьмам, компьютерный «номер заключенного» не вытравливался до конца жизни.

Меня этот факт по большому счету не напрягал, ибо работать на государственной службе я никогда и не собирался.

В отличие от космополита Трахтенберга мой другой тюремный товарищ и сосед по 315-й, горячо любил свою родину.

Что для русского водка, то для колумбийца – кокаин: и то и другое являлось национальной гордостью и валютной ценностью обеих стран.

Поэтому Рубен Ривьера начал трудиться на благо страны и себя в 13 лет, сбежав со своим двоюродным братом от родителей и подавшись в колумбийские джунгли. Перед побегом Рубен посчитался с ненавистным ему насильником-отцом и напоследок прострелил ему ногу.

Юный Ривьера провел свой переходно-отроческий период на подпольных плантациях коки – в нескольких забытых богом лабораториях, на горных тропах, засекреченных аэродромах и тайных морских причалах.

В перерывах между сбором урожая и работой на кокаиновом току Рубен подавался то в отряды партизан марксистов-маоистов, то в бригады Пабло Эскобара – главного наркобарона Колумбии из Медельинского картеля.

Истории Рубена я слушал широко открыв рот.

Наверное, из-за необычности и экзотичности пленэра вспоминались романы Жюль Верна, Майн Рида, Фенимора Купера, Конан Дойля – вся двадцатитомная «Библиотека приключений».

Я не мог забыть ощущение торжественного праздника, когда мой дедушка открывал книжный шкаф и доставал с верхней полки один из разноцветных томов. Даже через много лет, в тюрьме Форт-Фикс, я прекрасно помнил, что «Шерлок Холмс» и «Копи царя Соломона» имели ярко-желтую обложку.

С таким же удовольствием и интересом я узнавал о жизни, полной опасности и необычайных приключениях Рубена в джунглях Колумбии.

К тому же мой рассказчик обладал редким искусством перевоплощения – он удивительно хорошо показывал забитых полуграмотных сборщиков волшебных листьев, солдат-эскобаровцев или буржуазию Боготы.

Рубену недавно исполнилось 44 года, семь из которых он провел в «системе» – заведениях Федерального бюро по тюрьмам. Перед ним маячил еще пятерик, но, как и Лук Дюверне, мой новый приятель из Колумбии источал жизненный оптимизм. Он не переставая улыбался.

В такие моменты его щеки превращались в смешные подушечки, подпирающие прищуренные карие глаза. За это он, не смущаясь, носил кличку «Кочетон», означающую на испанском языке слово «щечки».

Несмотря на фривольность и игривость своего тюремного прозвища, Рубен на все 300 % был гетеросексуален и дважды женат.

К девятнадцати годам молодой, полный сил и денег Кочетон окончательно встал на ноги и поехал искать счастья в далекий американский Детройт, где в замужестве проживала его старшая сестра Анна. Он окончил колледж, получил грин-карту и необходимые лицензии и вложил плоды трудов неправедных в строительное оборудование и землю.

Но дело развивалось слабенько, поэтому прежние успехи на кокаиновом поприще подтолкнули Кочетона взяться за старое – сон разума породил очередное чудовище.

В Америку и далекую Румынию потекли кокаиновые ручейки, направляемые мастером шпионско-контрабандного дела Рубеном Ривьерой.

Грузопоток измерялся килограммами или, как говорили специалисты-наркоторговцы по всему миру – «КИ».

Шесть «ки», двадцать «ки», триста «ки» и так далее по восходящей…

Наконец недалеко от побережья Флориды нанятый им фрегат задержала Береговая охрана США. Несмотря на богатый «экспириенс»[154] американских таможенников, в лодке ничего не смогли найти.

Мой сосед-оптимист уже вовсю готовился испытать многочисленные оргазмы от невероятной удачи и явного «лопухизма» сыщиков, как обстановка резко усложнилась.

Рассказывая эту историю сначала мне, а потом и другому вновь поступающему контингенту, Рубен заводился не на шутку.

Бывший наркокурьер почему-то называл меня русским именем Владимир, причем ударение по-американски падало на последний слог.

Как и многое другое на «Острове неведения», меня это только забавляло и в чем-то даже веселило:

– Владимѝр, ты только представь! Пошла вторая неделя после моего ареста, а они ни черта найти не могут! Ни команда, ни кто-либо другой крысятничать не стал – все делали вид, что мы просто занимались парусным спортом в этом гребаном Мексиканском заливе…. У копов на меня не было ничего – ни свидетелей, ни телефонных прослушек, ни видео уж тем более – ну, ничего совершенно! Я уже готовился выходить из той дыры, но полицейские ищейки все-таки нашли мой тайник! Гребаная агентша заметила свежий лак около одного из шурупов, крепившего внутреннюю панель на моем «Летучем голландце». Она полезла вглубь и, конечно, нашла весь груз – двадцать КИ «белого». На какой-то ерунде попался, вот что обидно! Так запечатал, что собаки не почувствовали, а эта сука все дело испортила. Карамба![155]

Мне очень нравилось экзотическое восклицание «карамба».

Последний раз до Форта-Фикс я слышал это слово в историях о пиратах и, кажется, бармалее, и всегда был уверен, что этого полусказочного словечка не существует в реальной жизни. Оказалось, что «карамбой» ругаются во всех латиноамериканских странах.

На суд присяжных Кочетон не пошел, и еще до суда заключил стандартное соглашение о признании вины.

За это и за публичное раскаяние судья дал ему всего 15 лет – почти по году за каждые полтора килограмма кокаина. Поэтому к стране с «мощенными золотом тротуарами» Рубен относился весьма и весьма сдержанно.

Как и мой гаитянский друг Лук, Кочетон мечтал о своей родной Колумбии, где «люди живут, а не существуют, и где с утра до ночи не заканчивается народное гуляние». Он постоянно вспоминал свою боевую партизанскую юность и на досуге обдумывал, как получше переквалифицироваться в колумбийские управдомы, поскольку американского графа Монте-Кристо из него не вышло.

В США он разлюбил «все и вся» – начиная с огромных машин и уютных пригородов, заканчивая McDonald's и белокурыми красавицами с Мидвеста.

Его понимали почти все заключенные тюрьмы Форт-Фикс, прошедшие через судебную и пенитенциарные системы самой свободной страны мира.

Несмотря на мою жуткую обиду на беспринципные прокуратуру и ФБР, на суд, закрывавший глаза на многие прозрачные факты, на продажных свидетелей, желающих получить американские грин-карты, – все равно категорических выводов об Америке я никогда не делал.

Ибо кто-то весьма мудро сказал: «Там хорошо, где нас нет».

Поэтому я перестал спорить на тему «где лучше» – в Америке или в России – ровно через полгода после своего приземления в нью-йоркском аэропорту JFK 14 мая 1992 года.

Глава 16

Новые тюремные русские

Как и в дни карантина, «первое собрание» нетрудового коллектива – местных русских арестантов, включая меня, состоялось в самом центре тюремного организма, просторной и вонючей столовой. Несколько недель назад «первый бал Наташи Ростовой» прошел успешно благодаря шпрехшталмейстеру Максимке Шлепентоху. На этот раз меня выводила в свет целая тройка соседей по новому отряду 3638. С Сашей, Ромой и еще одним Сашей я успел познакомиться сразу после четырехчасовой переклички.

Как только в допотопный хриплый коридорный репродуктор объявили, что «каунт» прошел без эксцессов и завершен, в дверь моей камеры постучались.

Поскольку туалетов в наших апартаментах не было (сказывалось военное прошлое исправительного заведения), то входные двери на замок не закрывались. После завершения проверки арестантам дозволялось выходить в длинный и узкий коридор.

В соответствии с внутренним этикетом, открывать дверь в жилое помещение без предварительного стука разрешалось только его обитателям. Никто и никогда это правило не нарушал.

Аналогичный тюремный закон о предварительном «тук-тук-тук» действовал и в уборных – там, как и в камерах, замки напрочь отсутствовали.

Тридцать лет назад из наших казарм выехала доблестная американская армия. После реконструкции и новоселья все щеколды и запоры были уничтожены. На их месте красовались дыры, кое-как заделанные подручным материалом: пластиком, жестью или ДСП. Дыра присутствовала и на двери нашей камеры. После вежливого стука в камеру вошла русская троица.

Саша, он же Санька, он же Моряк, был улыбчив, сед и забит. Колхозный пасечник, а не зэк. Приключения пятидесятилетнего худощавого симферопольца очень напоминали похождения бывшего капитана Сережи с Северной стороны тюрьмы.

Слушая их рассказы, читая прессу и рассуждая в духе теории вероятности, я пришел к выводу, что в мировых тюрьмах сидят десятки российско-украинских моряков и рыбаков.

Про кого-то забыли далекие славянские родины, кто-то попал в казематы, благодаря алчным судовладельцам, кто-то вляпался по собственной глупости в желании быстренько обогатиться.

Одним из них и был тюремный дворник и мой сосед по этажу Санька-Моряк.

Саша Степаненко подался в мореплаватели в 1993 году, как только обанкротилось его родное СМУ[156]. Из стандартной «хрущевки», подальше от мегеры-жены, через ускоренные курсы – прямо в пропахший маслом и потом матросский кубрик.

Где-то в южных морях и теплых странах либерийский пароходик с предприимчивым «самостийным» экипажем загрузили злым колумбийским порошком. Через несколько дней в районе Кубы Сашину шхуну задержала американская береговая охрана. Корабль, экипаж и кокаин доставили в Пуэрто-Рико, в полунезависимый американский протекторат, предоставляющий полукомфортабельные туристические услуги полуобеспеченным жителям США.

Там же состоялся скорый суд, во время которого звездно-полосатая Фемида хищно улыбнулась и отвесила всему экипажу по «пятерке».

Украинские морские волки быстро врубились в ход судебного процесса. Через час после его начала на авансцене федерального суда Сан-Хуана[157] в качестве свидетеля обвинения появился их бывший батька-капитан. Не мешкая, он во всем сознался.

За быстрое признание вины, помощь в расследовании и оказание психологического давления на бывших сослуживцев он избежал тюрьмы, получил грин-карту и поселился в Штатах. Увидев «звездного свидетеля», бесплатные государственные адвокаты симферопольцев остановили процесс и быстренько договорились с прокурором о признательной сделке. Всем влепили по пятерке. Горе-наркокурьеров разъединили и распределили по многочисленным федеральным тюрьмам континентальной Америки.

Огромная карта страны «United States Federal Correctional Instutions»[158] висела в Форте-Фикс у входа в библиотеку. Около нее всегда толпился наш преступный народ и водил пальцами по маршрутам своих пересылок и одиссей.

Сюда, в Нью-Джерси, Санька попал, отсидев по полгода в Пуэрто-Рико, Флориде и Джорджии. В Форте-Фикс он безрезультатно пытался учить не дававшийся ему английский, работал уборщиком и рисовал популярные в тюрьме открытки с голубками и сердечками. Иногда в их незатейливый сюжет вплеталась Богородица, а также имена или фотокарточки каторжан.

Что-то подобное продавали цыганские и псевдонемые фотохудожники в советских электричках и южных поездах.

За праздники (Рождество, Новый год, Пасху, Дни матери и отца) Саня по тюремным меркам вполне прилично зарабатывал и даже умудрялся отправлять денежный переводик жене в Симферополь на улицу Гагарина. За одну открытку он брал 15 долларов, но перекупщикам-брокерам-оптовикам мог отдать товар и дешевле.

Моряк был безвреден, добр и неинтересен, во всяком случае, мне, ибо все его рассказы сводились к описанию соседей по пятиэтажке и садово-дачному участку. Долго слушать эту мутотень я не мог. В то же время мне было его жаль – я вполне допускал, что о наркотиках на своей шхуне он и вправду ничего не знал.

С Санькой-Моряком дружил другой русско-американский Саша-Алекс. Он недавно отпраздновал свое тридцатитрехлетие, из которых первые четыре года прожил в легендарной «жемчужине у моря». По-русски Алекс говорил с сильным акцентом и все время переходил на английский.

В подарок от родной Одессы ему досталась еврейская фамилия Брадис, которую у нас в тюрьме принимали за любую другую, но только не «русскую». Наверное, поэтому Алекс большую часть времени тусовался с американскими зэками, а из русских по-соседски выделял только украинца Сашу Степаненко и эстонца Романа Занавески.

Алекс Брадис был женат на пуэрториканке с забавным именем Чита, с которой нажил двух очаровательных полукровок. Через полгода заканчивалось его трехлетнее заключение, и он планировал прилететь на крыльях любви в свое семейное гнездышко в родной Шипсхедбей[159].

Как и Санька-Моряк, Алекс был незлобив и безвреден.

Несмотря на иисусовский возраст, он напоминал розовощекого карапуза в шортиках из детской книжки Маяковского «Кем быть». Кто такой Маяковский, Саша не знал, как, впрочем, не знал он и большинство других русско-советских реалий. Он категорически отказывался верить, что Саша и Шурик – одно и то же имя, и страшно на меня обижался, когда я его так называл.

При всей своей кажущейся детскости, Саша-Алекс обладал высокой для среднего американца эрудицией. В местных зэковских кругах он ценился как эксперт и знаток, читающий научно-популярные книги и не пропускающий премьеры на «Дискавери» и «Хистори ченал»[160].

По вечерам он обсуждал со своими друзьями (бледнолицыми «синими воротничками»[161] за пятьдесят) содержание прочитанного и увиденного за день.

За эту миссионерскую деятельность я его уважал.

Саша-Алекс попал на нары из-за неукротимого еврейского желания «принести в семью копейку».

По его рассказам выходило, что ничем выдающимся на воле он не занимался: работал то там, то здесь, а то и вообще нигде. Дом содержала жена Чита – обладательница сказочных форм и бывшая его одноклассница по нью-йоркской школе «Линкольн-хай-скул»[162].

Она работала операционной медсестрой, неплохо зарабатывала, а Саша обломствовал: сидел дома с детьми и занимался бесплодными поисками себя. В один прекрасный день он нашел сказочный способ обогатиться. Вернее, «нашли» его: неприхотливого и неиспорченного Шурика Брадиса.

За стыдные пять процентов Алекс обналичивал «левые» чеки через свой банковский счет в «Чейз Манхэттен бэнк». Подобные услуги невероятно ценились у многочисленных американских жуликов и брокеров.

Какой-то добрый дядечка втянул неразумного Шурика в процесс отмывания неправедных доходов. Не получив из этой денежной прачечной и шести тысяч, Сашок схлопотал три года федеральной тюрьмы общего режима.

Как говорил известный карбонарий Александр Андреевич Чацкий: «И вот – за подвиги награда!»

«Тройку» русских соседей по моему новому отряду замыкал и возглавлял Роман Занавески, сорокалетний бостонец и бывший таллинец.

Его сестра, звезда эстонской эстрады, гремела на весь Союз лет 25 назад. В отличие от нее Рома был скромен в быту и до своего неожиданного ареста в «связях, порочащих его», замечен не был.

Тем не менее в соответствии с пресс-релизом бостонской прокуратуры в тихом омуте водились черти.

Во всяком случае, Ромино криминальное дело преподносилось именно так – доблестное американское ФБР и дружественная эстонская полиция задержала «современного работорговца»!

На торговле живым товаром наши с Ромой интересы однозначно пересекались.

С первой же минуты знакомства мы наперебой и по-братски обменивались конфиденциальными рыночными сводками: на каком таком острове Буяне, на каком таком рынке невольников можно прикупить «рабынь» подешевле, порумянее и пожирнее. И еще: как провести самую изощренную пытку или грамотнее поджечь дом с автомобилем.

Мой тюремный друг Рома был высок и по-спортивному худощав – когда-то бегал на лыжах за сборную Эстонской ССР на общесоюзной спартакиаде. Он оказался первым настоящим эстонцем, с которым меня столкнула судьба.

К моему великому стыду, до этого из «чухонцев» я знал только Тыниса Мяги и Урмаса Отта, которых периодически показывали по Первому каналу. Еще я слышал не особенно смешные анекдоты о медлительных эстонцах и умел по-кавээновски пародировать прибалтийский акцент.

Роман Занавески тугодумом не был – он говорил на шести языках и обладал неплохим чувством юмора.

Тем не менее в его случае анекдоты про эстонцев явно имели под собой основания.

Чтобы привыкнуть к Роминой скорости «приема и передачи» информации, всем и всегда требовалось определенное время. Меня это немного забавляло, как, впрочем, и постоянные ошибки в мужском-женском роде.

Поскольку на работе Рома был приписан к спортивному залу и отвечал за вывоз мусора, то по вечерам он тягал на помойку огромную пластиковую тележку.

Если она не стояла в положенном месте за углом тренажерки, то мой новый приятель не на шутку раздражался, жутко нервничал и выдавал одну и ту же незабываемую тираду: «Где мой гребаный тачка?»

По-русски Рома хорошо ругался матом, так как два года отслужил в армейской спортивной роте под Ярославлем.

Роману Занавески дали четыре года, на год меньше, чем мне.

Чтобы не идти на непредсказуемый суд, он, как и я, сознался «в преступном сговоре с целью вымогательства» и в «белой работорговле».

И он, и я знали, что такое крокодиловы слезы «жертв человеческого траффикинга» во имя получения вожделенной грин-карты.

…Рома и его бывшая жена владели популярным в Бостоне массажным салоном. Не каким-то левым эскорт-сервисом, а самым настоящим лицензированным заведением. В нем работали девушки из Эстонии, которые соглашались трудиться за весьма скромную зарплату в обмен на возможность потусоваться в Америке.

Хозяин заведения оформлял на них некошерные бумаги как для «бизнес-поездки». Иначе молодых женщин в Америку не пускали, и это знали все.

Девушки с далекой эстонской родины отличались от американских массажисток: они были трудолюбивы, неприхотливы и нуждались в деньгах. За несколько месяцев интенсивного труда они что-то зарабатывали и счастливые и довольные возвращались восвояси.

Некоторые из них цеплялись за любую возможность остаться в Штатах – выходили замуж, заключали фиктивные браки, начинали учебу в колледже или что-нибудь в этом же духе.

Роман содержал салон, оплачивал рекламу и накладные расходы, связанные с приездом эстонок в Бостон. Процветали «мир, дружба, жвачка» – девушки жили вместе с Романом и его женой, ели-пили с одного стола, отмечали эстонско-американские праздники и составляли одну дружную общину.

Но в семье – «не без урода».

Как-то раз в Америку по приглашению Ромы приехала массажистка с говорящей фамилией Рэбане, что по-эстонски означало «лиса».

Анжела-Лиса проработала в салоне десять дней, сослалась на болезнь сестры и улетела рейсом Finnair назад в Таллин. За это время она успела зарекомендовать себя, как «гребаная ленивый алкоголичка».

Рассказывая о ней, из спокойного эстонца Рома превращался в горячего осетинского парня.

Улетая домой, Анжела Рэбане взялась передать восемь тысяч родителям одной из эстонских девушек-массажисток, которая осталась в Бостоне на второй срок. Вдобавок она одолжила у Занавески еще две тысячи долларов – якобы на операцию сестре, умирающей от рака.

К сожалению, отец трудолюбивой подруги зря прождал Анжелу Патрикеевну в международном аэропорту Таллина. Девушка скрылась, а вместе с ней и десять тысяч.

По тысяче за день пребывания в Штатах плюс непогашенный долг за визу и авиабилеты.

Совсем неплохо!

Телефоны юной аферистки не отвечали, со съемной квартиры она съехала. Еще через месяц до Ромы дошло наконец, что его «развели как лоха». Замедленный Роман уже собирался забыть о своих расходах, списав их на «досадный недоразумение».

В то же время его обманутая работница плакала навзрыд, не смирившись с коварством нечистоплотной товарки. Как и у Кая из «Снежной королевы», сердце холодного эстонского парня дрогнуло – он позвонил своему приятелю в Эстонию с просьбой разыскать беглянку и напомнить о долге.

Во время того телефонного разговора Роман Занавески и подписал себе приговор.

Еще через месяц поисков Анжела нашлась – пьяная и на кокаине, а Ромино доверенное лицо было послано куда подальше.

Протрезвев, девушка сделала необходимые, поистине ленинские выводы, что «промедление смерти подобно», а нападение – лучшая защита, и побежала в таллинскую полицию.

Сенсация! В сонной столице молодого европейского государства свила гнездо самая настоящая работорговая сеть!

Независимая Эстонская Республика решила «прогнуться» и немного полизать задницу мировому жандарму. Быстренько и со вкусом была спланирована и проведена блестящая совместная операция эстонской полиции и американских ФБР, Службы иммиграции и натурализации и, «не пришей кобыле хвост» – Diplomatic Security Services[163].

Анжеле-Лисе нацепили на силиконовую грудь микрофон, дали государственных денег для возврата долга и получения аудиокомпромата против Романа.

И она пошла на встречу с таллинским другом «рабовладельца».

Одновременно с этим в Бостон на работу к Роме отправили еще одну эстонскую Мата Хари и тоже с микрофонами в лифчике. Ничего не подозревающий Занавески дал ей исчерпывающие телефонные инструкции, как обмануть американских таможенников, что отвечать на их каверзные вопросы и как будет обустроена жизнь массажистки, не имеющей официального права на работу.

Мышеловка захлопнулась, компромат собрали, лавочку можно было закрывать!

Как и положено, Рому и девушек арестовали на рассвете.

Через день работниц отпустили, взяв необходимые показания о пытках и угрозах эстонского маркиза де Сада. В одночасье «жертвы работорговли» позабыли совместное житье-бытье, общий стол и заверения в вечной благодарности «международному сутенеру» за редкую возможность попасть в Америку.

Прокуроры быстро объяснили «горячим эстонским девушкам» их status quo.[164] За сотрудничество с властями «современным рабыням» и их семьям в Эстонии пообещали грин-карты.

Совсем неплохо и абсолютно бесплатно! Вместо того, чтобы платить по тридцать тысяч фиктивным американским мужьям или нанимать дорогущих иммиграционных адвокатов. Более того, «несчастным» предоставили государственное жилье, медицинскую страховку и социальные пособия. Эстонские иуды в мини-юбках получили все на блюдечке с голубой каемочкой благодаря закону «О защите жертв человеческого траффикинга» и модным установкам Белого дома.

Поскольку Ромина сага очень напоминала мои собственные «хождения по мукам», мы с ним быстро нашли общий язык.

С двумя другими соотечественниками из моего отряда я практически не общался.

Итак, судьба свела меня еще с тремя новыми «русскими» – Алексом, Санькой и Ромой.

На тюремном языке и они, и я проходили под общей кликухой «Russian». Туда же автоматически попадали все прочие «шведы» – выходцы из Союза ССР, независимо от срока их пребывания в Новом Свете. Насильственная русификация иммигрантов наблюдалась как «на воле», так и в тюрьме Форт-Фикс, «за забором».

Дело доходило до абсурда. Как-то раз мне пришлось обратиться к дежурному надзирателю. У меня спросили фамилию, и, услышав в ответ «Трахтенберг», образованный офицерен воскликнул:

– Ты, наверное, русский? Работаю здесь уже двенадцать лет и все время удивляюсь – почему ваши русские фамилии такие сложные?

Я мысленно умирал от смеха.

Рассказывать ему о «Поправке Лаутенберга»[165], на которую должны молиться все иммигранты-евреи из СССР, а также объяснять, что большинство «русских» в Форте-Фикс имеют «джуиш рутс»[166], я не стал. Пусть остается в сладостном неведении, что Трахтенберг – это типичный славянин.

Поначалу подобное русофильство выглядело как недоразумение. Но уже через пару месяцев пребывания в США новый американец осознавал, что Циля Шлемовна Моргенбессер и Ицык Хаимович Альтшулер были самыми настоящими русскими.

Говорили, что в Америке насчитывалось три миллиона человек выходцев из СССР. И вполне естественно, что какой-то мини-процент этой популяции окопался и на Южной стороне Форта-Фикс.

В столовой мы с Ромой оказались за соседним столом с еще одной группой славян.

Настоящее «дежавю».

Еще человек шесть. Опять короткие представления, дружеские рукопожатия, осторожные взгляды, дежурные шутки с обеих сторон: типичное вручение верительных грамот.

Nothing is new[167].

Один из вкушавших – деловой, коротко стриженный и неулыбчивый сорокалетний крепыш, он же руководитель бандитской бригады собственного имени, слегка приподнял голову от тарелки и посмотрел в мою сторону:

– ЗдорОво, здорОво, Левчик, коли не шутишь! Значит, чалиться вместе будем? Слышали о тебе всякого, читали статейки Ословского и Гранта. Пообщаемся, побазарим по душам, времени у нас много, – сказал Зиновий Малий, об аресте которого четыре года назад писали все русские газеты.

На Северной стороне я познакомился с его подельниками Робиком Обманом и Сашкой Комарковским. Теперь судьба свела меня с их боссом.

– Это, пожалуйста, – сказал я бодреньким голосом, пытаясь при этом сохранить спокойствие, ибо знал, что первое впечатление – самое важное. – С хорошими людьми никогда не против поговорить. Давайте сразу после ужина и встретимся – покурим, я новости «с улицы» расскажу, приветы с той стороны передам.

– Хорошо, договорились. Заметано! Ты сам-то как устроился, вопросы есть? Я понял, что ты в 3638-м, раз тебя Ромка привел.

– Да, вроде бы все нормально, камера – ОК. Вместе со мной – трое белых. Если что, попрошу ребят, чтобы помогли или подсказали на местности, что к чему, – незаметно для себя я заговорил в каком-то былинном стиле, как убеленный сединами старец. – Спасибо, ребятки.

– Слушай, Левчик, раз такое дело, ты только на зону въехал, просьба у меня к тебе будет, – сказал Зиновий и посмотрел куда-то вдаль, в сторону мойки, а затем на сидящих за его столом ребят.

– Пожалуйста, «ноу проблем», – ответил я, готовый выказать образцово-показательное дружелюбие своим будущим товарищам по американской каторге.

– Ты понимаешь, какое дело, Левчик. Я тут договорился с черными пацанами с кухни, что они мне и ребятам нашим баранинки поджарили к ужину. Ее уже полгода на зону не завозили, а вчера мы вдруг прикупили кило шесть… Помните, мужики, какие шашлычки нам корейцы под Новый год зафигачили? Пальчики оближешь, я так вкусно давно не ел! Помните? – спросил сидящих с ним за столом тюремный гурман.

Те послушно закивали головами.

По внушительным формам Зиновия можно было понять, что он любил хорошо поесть. Несмотря на то что в моем желудке еще не переварились утиные ножки и украинский борщ из брайтонского гастронома «Интернешнл», от сочной баранины я бы тоже не отказался.

– Короче, нас тут менты знают как облупленных, наши рожи они за три версты узнают. Нужна твоя помощь, Левчик.

За своих новых товарищей по заключению, с которыми, как в песне, «эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать», я был готов броситься на амбразуру. Тем более по просьбе такого уважаемого тюремного авторитета, как Зина Малий.

– Что надо делать, говори, – согласился я на подвиг.

– Посмотри вот туда. Видишь, у раздачи стоит высокий негр в белом и с фартуком в руке? Недалеко от «копа». Ну вот он сейчас залезает в ихний шкаф какой-то? Испанец с ним рядом еще.

Я приподнялся с липкого пластикового стула, намертво соединенного железной «ногой» со столом, и посмотрел в туманную даль. Черный повар и вправду стоял в заранее обусловленном месте.

– Сейчас ты подойдешь к нему и скажешь пароль: «Майами». После этого он спросит, от кого ты пришел. Ответишь, что от «Большого русского» из двенадцатого юнита». Это я… Он либо сходит на кухню, либо из ихних заначек достанет готовую баранину. Не ссы, все будет упаковано в целлофан. Сразу же засунь пакет себе под рубашку, незаметно уходи и иди к нам. Только смотри, не попадись ментам! За воровство с кухни – карцер, а тем более за мясо… Все понял, пацан? Не передумал? Ну, давай, с богом! Ни пуха ни пера, – произнес напоследок Зиновий Малий и слегка подтолкнул меня в спину.

– К черту! – автоматически ответил я, переживая за потенциальную возможность залететь в «дырку» в первый же день.

После прощальных банкетов Славика и кулинарных подвигов Саши Храповицкого я бы не удивился оленине или страусятине, а тут какой-то обыкновенный баран.

Думая так, я подошел к блестящему парапету, отделяющему запретную зону и «танцпол».

Около металлических перегородок и шкафов из нержавейки толпились кухонные рабочие и дежурные по общепиту, надзиратели в темно-синих форменных бейсболках с гербом тюремного бюро. Мой чернокожий «контакт» стоял на прежнем месте и продолжал разговор с потным испанцем.

Скажу вам честно – из меня получился бы плохой Штирлиц. Как говорится, богу – богово, Кесарю – кесарево. Я совершенно не замечал фэбээровской слежки, которую вели за мной спецагенты в течение последнего перед арестом года. Вместе с обвинением я получил пачку «протоколов слежки» – иногда за мной по пятам двигались одновременно три-четыре машины, периодически меняясь местами в шпионском эскорте. А одну из моих встреч с «жертвой преступления» в манхэттенском ресторане обеспечивало без преувеличения человек 15 переодетых полицейских!

Я мог только догадываться – каких страшилок и бредней сумасшедшего нарассказывали про ужасного русского работорговца мои «жертвы преступления»!

Вот и в тюремной столовке я напоминал рассеянного профессора Плейшнера из «Семнадцати мгновений весны», явившегося на проваленную гестапо явку.

Сильно волнуясь, я подошел к приятелю Зиновия – специалисту по тюремному «седлу барашка». Органы зрения прикидывали расстояние до ментов и скорость, с которой они время от времени поворачивали головы в мою сторону. На всякий случай я придумывал глупые ответы на вопрос: «Что у тебя в руках?»

Внутренний голос подсказывал: «Поворачивай назад!»

Ладони неприятно покрылись потом. Я в последний раз оглянулся на Зиновия и ребят – они знаками подбадривали меня и кивали.

– Будь что будет, – подумал я, повторяя подвиг Александра Матросова.

Остановившись в полуметре от болтающего повара, на которого мне указал преступный авторитет, я, как Али-Баба, произнес волшебное слово: «Майами».

Кулинар сделал вид, что не замечает чужестранца, и вновь повернул голову к своему собеседнику, чтобы продолжить разговор.

Я посмотрел по сторонам, на ментов и, самое главное, на ребят: «на миру и смерть красна». Набрав в легкие побольше воздуха, я повторил заветный пароль значительно более громко:

– Майами!

На меня посмотрели не только повар с испанцем, но и несколько окружавших нас зэков.

Менты тоже заметили нас, – теперь они уже бросали в мою сторону подозрительные взгляды.

Еще до конца не понимая, что явка провалена, а разведчик не хочет выходить на связь с эмиссаром из «Центра», я продолжал упорствовать.

И уже в третий раз произнес все тот же пароль – «Майами».

Чернокожий посмотрел на меня как на больного, и весьма воинственно спросил:

– Какого черта ты разорался мне на ухо? Какого фига ты вообще здесь стоишь, и какого хрена мне сдался твой Майами?

– Я от Большого русского, Зиновия. Он из твоего же отряда и послал меня за бараниной, которую ты обещал ему приготовить, – пустился я в ненужные объяснения. – Посмотри, вон слева, он в углу сидит!

Развернувшись в сторону русских, я встретился с ними взглядом и увидел их реакцию.

В следующий момент меня затрясло – все русские, включая Зиновия, ржали, как ненормальные.

Они просто умирали со смеху!

И тут я понял, что меня просто-напросто гнусно разыграли.

Сразу же вспомнился городничий из «Ревизора»: «Мошенников над мошенниками обманывал… Трех губернаторов обманул… Выжил, глупый баран из ума!..»

Пробормотав непонятливому негру какую-то извинительную мутотень, я вернулся к своим обидчикам.

Как ни странно, но злости на земляков у меня не было. Я во всем винил только себя и свою чертову доверчивость. Прокручивая в голове события последних пятнадцати минут, мне тоже стало смешно. Ну и вляпался!

По дружественным приветствиям, легким тычкам в бок, незлобливым подбадриваниям моих новых товарищей я понял, что «вступительный экзамен» сдал.

Хотя на какую отметку – так до конца и не разобрался.

Ничего, времени у меня было предостаточно…

Глава 17

Бригадир по имени Зина и другие авторитеты

После незабываемого ужина и «вкуснейшего» виртуального барана меня окружили новые тюремные русские.

Кроме уже знакомой мне тройки соседей, при «русском посольстве» состояло еще несколько колоритных личностей: «Ум, честь и совесть» Южной стороны – представитель организованной преступности Игорь Лив, брокер-биржевик-аферист Давид Давыдов, «Гроза Брайтона» Зина Малий и неразлучные тезки, два Лени – местные Добчинский с Бобчинским.

Вместе с Максимкой Шлепентохом и бандитствующим интеллигентом Сашей Комарковским нас должно было стать почти дюжина – целых полпроцента!

Мы отошли от столовки, чинно устроились на трибунке около футбольного поля.

Увидев, так сказать, вживую кое-кого из героев программы «Их разыскивает милиция», я улыбнулся. Калейдоскоп наших преступлений был ярок, весьма типичен и, как в зеркале, отражал интересы и чаяния русско-американского народа.

Почти о каждом из нас писала местная пресса: как по-русски, так и по-английски. Почти каждый из нас в той или иной степени являлся криминальной звездочкой местного значения. Почти у каждого из нас хранились вырезки из The New York Times, Daily News, New York Post, «Нового Русского Слова» или «Вечернего Нью-Йорка».

Американцы, как правило, просто перепечатывали пресс-релизы ФБР и обвинительные заключения прокуратуры. Иногда они добавляли от себя набившие оскомину страшилки о Russian Mafia в духе «Золотого теленка»: «Эту легенду, овеянную дыханием веков, рассказал мне старый каракалпак Ухум Бухеев…»

Русские журналисты оказывались более въедливыми и пытались докопаться до истины. Александр Врант и Владимир Ословский выступали в роли мастодонтов и недосягаемых авторитетов по «русской» преступности в Америке. 60-летние «Шерочка с Машерочкой» являлись конкурентами по жизни. Оба журналиста работали политобозревателями на враждебные друг другу русскоязычные радиостанции, газеты, TV и информагентства. Оба были умны, циничны, остры на язык и носили на лице богемную небритость цвета «соль с перцем».

Волею судьбы и из-за тонкости иммигрантской прослойки они вращались в одной и той же тусовке, их приглашали на одни и те же «круглые столы» и приемы, и даже интервьюировали они зачастую одних и тех же героев каптруда.

И Ословский, и Врант посещали все нью-йоркские судебные процессы, где хоть как-то «засвечивались» наши люди.

На слушания, проходившие в солидных зданиях федеральных и штатных судов, Вова Ословский часто приезжал прямо со своей дачи в Лонг-Айленде. На ногах сияли светлые кроссовки, а на гедонистическом теле красовался темный костюм, застегнутый не на ту пуговицу.

Мы познакомились с ним году в 95-м. В то время я работал директором по маркетингу на русско-американском радио и телевидении WMNB в городке Форт Ли.

«Сумасшедший Влад» (а именно такое имя он использовал для своего электронного адреса) писал для «Нового Русского Слова» и собкорствовал для русской службы Би-би-си. Мы оба патронировали модное в те годы манхэттенское кафе «Anyway» в Ист-Виллидже, где собиралось прогрессивное русско-американское «антифамусовское» общество.

Несмотря на десятилетнее знакомство, Володя зачастую переворачивал факты в описании событий моего уголовного дела. Впрочем, именно этим он и славился: как правило, его материалы были сумбурны, чересчур саркастичны и отражали позицию прокуратуры.

Своими статьями он вызывал справедливый гнев моих товарищей по заключению. Почти каждый из них брутально признавался, что при случае был готов «набить ему рожу».

Иногда у Ословского получались настоящие шедевры, как его умопомрачительно веселое эссе «В защиту ослов». Я прочитал его несколько раз и хранил номер «Нового Русского Слова» в своем тюремном шкафу.

Элегантный Александр Врант на судах и телевизионных экранах появлялся в черном костюме в тончайшую белую полоску от Giorgio Armani.

С ним я познакомился в те же годы, что и с Ословским, во время бесплатного трехдневного круиза по раскрутке гигантского корабля-казино, отплывавшего с пирса № 57 в Верхнем Манхэттене. И Врант, и я состояли в теплой компании двадцати «избранных» представителей русско-американских СМИ и в ту поездку от души погуляли по буфету.

Судебные статьи и репортажи Вранта сильно отличались от репортажей Ословского, были доступны широким слоям населения и несли в массы мнения обеих сторон. Наверное, потому, что еще в советские времена Саша проверил тюрьму на собственной шкуре и знал о лицемерии любых властей не понаслышке.

Именно за объективность зэки уважали Александра Вранта. Человек писал по «понятиям» в лучшем значении этого слова.

Мой новый знакомый Игорь Лив дал много поводов для криминальных репортажей обоим журналистам. И тот и другой выдали на-гора по несколько статей о его деле. Наверное, было за что.

Мне лично Игорь казался ожившим монументом Карлу Марксу, установленным в Москве напротив Большого театра. И Карл, и Игорь были могучи, солидны и бородаты. Он ходил по зоне, как бронзовый король из незабываемого советского мультика 50-х годов «Приключения Нильса с дикими гусями».

Он никогда никуда не торопился и в то же время, как никто другой, ценил каждую свободную минуту. Обладая хорошим чувством юмора, Игорь редко улыбался, думая обычно о чем-то своем.

На момент нашей встречи он сидел уже восемь лет. Приговор судьи был страшным и, как во многих случаях, рассчитан на среднюю продолжительность человеческой жизни лет в 150.

Мои отношения с 35-летним Памятником выстраивались медленно и неравномерно, несмотря на, как мне казалось, взаимную симпатию. Наверное, сказывались «краткосрочность» моей 5-летней отсидки, разница в темпераментах и мое категорическое нежелание поддаваться какой-то тюремной дрессуре.

Во время наших нечастых, но «качественных» встреч форт-фиксовский граф Монте-Кристо пытался вправлять мне мозги.

– Пойми Лева, это не пионерский лагерь и не турбаза, хоть все и ходят в шортах и майках. Это самая настоящая тюрьма со своими правилами и всеми вытекающими отсюда последствиями… Мы никогда не узнаем, чего можно ожидать от окружающего нас народа. Будь готов к худшему и всегда держи ухо востро… К тому же не забывай, что ты русский, и по тебе судят обо всех нас. Ты уйдешь из тюрьмы, а уважение к тебе и русским должно остаться.

То, что Форт-Фикс – это не хиханьки с хаханьками и не «пикник на обочине», я с каждым днем понимал все лучше и лучше. Каким-то шестым чувством з/к № 24972-050 начинал предвидеть всевозможные жизненные перевороты, включая и тюремные катаклизмы.

Впервые подобное произошло во время предварительного следствия и усилилось в уединении трехлетнего домашнего ареста.

Будто обладая способностями Нострадамуса, я чувствовал, когда в очередной раз на меня наедет прокурорша или уже в Форте-Фикс, когда случится многодневный «лок даун»[168], закрытие тюрьмы из-за очередного ЧП. В такие моменты все переходы зэков по зоне и корпусам перекрывались, а коридоры и входные двери в барак запирались на ключ.

Как только в спецчасть тюрьмы поступала информация о готовящейся или случившейся многолюдной драке, или когда охрана находила зэковский труп, или когда в больничку приносили полуживое тело, то по нашим коридорам начинали патрулировать спецназ и злобные немецкие овчарки.

Часть историй о тюремных ЧП я впервые услышал именно от Игоря Лива, поэтому, несмотря на некоторое внутреннее сопротивление, я старался прислушиваться к его советам и замечаниям. Тем более что буквально на второй день нашего знакомства Памятник предупредил меня, чтобы в случае каких-либо эксцессов я сразу обращался к нему.

Благо, опыта во всевозможных «разборках и терках» Игорю было не занимать…

…В 1998 году молодой отдел ФБР «по борьбе с евразийской преступностью» (известной широкой общественности под именем «русского» отдела или неширокой – «Отдела С-24») отрапортовал о разгроме знаменитой «бригады Татарина».

Как и в легенде о «Летучем Голландце», главарь организации бесследно исчез. Подобное с ним случалось и раньше, когда он «подельничал» еще с Япончиком-Иваньковым.

К моему новому тюремному товарищу судьба была менее благосклонна – его поймали, арестовали, велели паспорт показать.

Пятнадцать человек, в основном двадцати – двадцатипятилетних головорезов обвинили в серьезных преступлениях: рэкете, грабежах, вымогательстве, похищениях, финансовых махинациях, обмане государства, захвате заложников, мошенничестве и прочая, и прочая, и прочая.

Одним из тех головорезов и был Игорь Лив, приехавший в Америку из Ташкента в 18-летнем возрасте.

Внутри бригады Татарина и вокруг Игоря сплотилась «подбригадка» его друзей, с которыми он вместе бандитствовал по «малолетке» еще в Средней Азии.

В Америке наследники Робин Гуда наезжали в основном на тех, с кем еще недавно совместно прокручивали кое-какие полулегальные гешефты[169]: владельцев магазинов, бизнесменов и даже на «людей в белых халатах».

В Квинсе от зари до зари на группу Татарина работала медицинская поликлиника, обслуживающая «жертв» липовых автомобильных аварий.

Тридцать русских танцовщиц, работавших в стриптиз-клубах Нью-Йорка и Нью-Джерси, платили дань другу Игоря – Витасу, «координатору» проекта.

Трое бандитов были обвинены в убийстве известного русского боксера Корзева.

И т. д., и т. п., и т. д…

«Сдал» неспокойную бригаду попавшийся на пустяке Александр Сличенко – правая рука неуловимого Татарина.

Находясь в спецблоке Нью-Йорского централа Эм-Си-Си, он в течение нескольких месяцев давал показания на нескольких процессах над русской организованной преступностью. Позже за заслуги перед следствием раскаявшийся информатор попал в программу защиты свидетелей.

После разоблачений Сличенко ни Игорь, ни большинство его подельников на суд присяжных не пошли, а подписали стандартные договоры о признании вины. В ответ прокуратура отозвала многие обвинения и оставила лишь серию менее тяжких «преступных сговоров».

Всем русским гангстерам влепили как минимум по 120 месяцев тюрьмы. Многим – значительно больше, а некоторым – пожизненное заключение.

Кажется, было за что…

На воле Памятник носил кличку «Большой Китаец» из-за своих размеров и в силу того, что его родной дедушка был самым настоящим уроженцем Манчжурии.

Тем не менее на жителя Дальнего Востока внук не был похож совершенно и с тюремными китайцами не тусовался. Игорь Лив дружил с Сашей Комарковским и с нетерпением ждал его возвращения с Северной стороны.

Там, на Севере, находился спецотряд, попасть в который было так же невероятно сложно, как поступить в МГИМО. За участие в девятимесячной программе для бывших алкоголиков и наркоманов снималась часть срока.

Молчаливый Лив работал в конторе тюремной фабрики «Юникор»; по вечерам занимался супертяжелой атлетикой, учил языки и много читал.

Что по-настоящему творилось у него внутри, я не знал совершенно. Чужая душа – потемки. Особенно в случае с Игорем Ливом.

В отличие от Большого Китайца другой форт-фиксовский гангстер и криминальный авторитет Зина Малий был открыт обществу и мне, соответственно.

Арест Зиновия Малия и его подельников в 2003 году был преподнесен властями чуть ли не как окончательная и бесповоротная победа над гидрой русско-американской преступности.

Показывая вырезки из газет, Зина рассказывал, что когда в день ареста их выводили из здания ФБР на Федерал-Плаза в Нью-Йорке, менты постарались на славу.

Появление «тройки» и их проход до «черного воронка» снимали десятки телекорреспондентов и криминальных фотографов. Шумиха по всем правилам прокурорского пиара – бить в фанфары об искоренении жуликов и бандитов всех мастей.

Все без исключения правоохранительные агентства ежедневно выпускали и рассылали многочисленные пресс-релизы для местной и общенациональной прессы. Таким образом, осуществлялся наивыгоднейший симбиоз ментов и журналистов.

Для удобства последних вся информация пестрела ужасами, которые так любил читатель и зритель. В результате обывателя подвергали насильственной кормежке, к которой он, как собака Павлова, достаточно быстро привыкал. Половина всех американских новостей составляли сообщения о преступлениях – средних, мелких и малюсеньких. Большая часть промытых мозгов не понимала простой истины: самые страшные преступники, получавшие суперсверхприбыли, как правило, в этих новостях не фигурировали. Они сидели в государственных и правительственных офисах, в совете директоров мультимиллионных монополий и дергали за веревочки послушных марионеток. Посылали людей на войну. Начинали ее из-за нефти. И блюли свои собственные корыстные интересы.

«Капитал» в чистом виде!

С неимоверным трудом, пробивая плотины цензуры, к простому американцу попадали скандальные новости вроде сообщений о пытках в секретных тюрьмах ЦРУ. О которых прекрасно знали первые лица государства. На моих глазах Америка превращалась в весьма и весьма лицемерную страну, отвергающую прогресс во имя бога, а демократию – во имя национальных интересов.

Но это проблема любой сверхдержавы на самом деле.

Чтобы донести настоящую правду до «потребителя» новостей, требовались невероятные усилия, которые часто терпели фиаско.

Я и сам с этим столкнулся.

Из моих интервью в американских СМИ убирались многие скандальные детали, рассказывавшие о нарушении законов моими «жертвами» и свидетелями, а самое главное – самими спецагентами и прокурорами.

Так было с The New York Times, Daily News, CBS, Fox News и ABC. Некоторые собкоры позже извинялись и, как в Союзе, поднимали глаза вверх; некоторые в открытую говорили, что зрителя/слушателя/читателя интересует только «клубничка», а некоторые бросали в лицо, что за «просто так у нас не судят» и что они безгранично верят именно прокурорам.

В таких случаях я вспоминал карикатуру, которую как-то увидел в либеральном журнале «New Yorker». В студии художника в качестве модели сидел милый добрый песик, совсем еще щенок, и играл с мячиком. Однако на мольберте живописца он превращался в старого злобного пса с оскалившейся мордой и капающей от ненависти слюной. Над входом в помещение висела табличка: «Полицейский художник».

К сожалению, большинство журналистов, работавших в детективно-правовом жанре, занимались именно таким делом.

Безусловно, 42-летний Зиновий не был похож на девственного щенка из карикатуры. Прожив в Нью-Йорке лет десять, он заимел кое-какие связи и восстановил завоеванный еще в Киеве авторитет. Зина Малий, бывший профессиональный физкультурник, в Америке начал работать в секьюрити и личной охране. Клиентов он не искал – заинтересованные в «крыше» товарищи шли к Малию сами.

За некоторое время до ареста к Зиновию обратился загнанный жизнью в угол хозяин подпольного публичного дома. Потрепанное третьесортное заведение на четыре кровати было замаскировано под массажный салон, располагалось на шумном пересечении Кони-Айленд Авеню с Кингс Хайвей[170] и обслуживало русских, китайцев и враждующих между собой хасидов с арабами.

Как мне рассказал Зина, на нью-йоркской блатной фене такие места назывались «точками» или «массажками». На заведение наехали полицейские, напугали хозяина и потянули за все ниточки.

Поскольку «крышевание» точки осуществлял авторитет с Брайтон-Бич Зина Малий, то менты из «русского» отдела ФБР нацепили на запуганного владельца борделя и на пойманную там же проститутку радиомикрофоны. Отправили на встречу с Зиновием.

Бизнесмен-провокатор и зашуганная куртизанка жаловались на беспредел каких-то «кавказских налетчиков во главе с каким-то Георгием». Кроме них двоих, никто больше обидчиков «массажки» не видел, а если бы это произошло, то было бы настоящим чудом, ибо рэкетиров придумало Федеральное бюро расследований.

Подобная ловля на несуществующего живца являлась одной из его самых любимых и изощренных практик.

Жаждущий справедливости и денежной благодарности бригадир Зина Малий не догадывался, что «чеченов» в природе не существует.

В течение нескольких недель он разговаривал с кем-то из ментовских подстав по телефону. В конце концов, полицейские мейерхольды организовали встречу наивного Малия с русскоязычными офицерами ФБР, переодетыми в рэкетиров.

Рандеву обеспечивали двадцать вооруженных агентов, законспирированных под прохожих и автолюбителей. Они же проводили документальные съемки «Операции Зи», позже ставшие доказательством номер один.

Несмотря на ожидания ментов, никаких эксцессов не произошло, и вмешательства ожидавшего спецназа не потребовалось: Зиновий приехал на стрелку вдвоем с товарищем, не имея при себе никаких «волын»[171] и требовал одного – «оставить массажку в покое».

Дальше шли стандартные провокационные вопросы: «А что будет, если…» со стандартными объяснениями: «Лучше до этого не доводить, иначе…»

Иначе и короче – через неделю после злополучной маскарадной встречи у еврейского общинного центра Shore Front на Брайтонской набережной имени Ригельмана Зиновия и троих членов бригады арестовали. Вдогонку им влепили еще парочку давних эпизодов, включая участие в ресторанной драке с целью проучить тайного осведомителя полиции.

Не мудрствуя лукаво Mr. Zinovy Maliy решил не испытывать судьбу и, как большинство американских бандитов, на суд присяжных не пошел.

Представлявший Зину нью-йоркский адвокат-небожитель Антонио Ди Пиетро, специалист по мафиям, выторговал для своего русского подзащитного всего три года.

Сказочная удача. И все благодаря авторитету уважаемого и опытного защитника.

«Бригадир» провел восемь месяцев в бруклинском централе MDC, а сейчас заканчивал «делать срок» у нас в Форте-Фикс. После этого ему светила депортация на родину, прямехонько на родной Крещатик, где «деревья выше и трава зеленее».

С самых первых шагов Америка и Зиновий Малий не полюбили друг друга, и, кроме родных людей, их ничто не объединяло. Как говорится, «не сошлись характерами!»

В тюрьме Зиновий (Зи, Зюня, Зяма, Зина) числился на самой блатной работе – в вечернем отряде бездельников на уборке территории. Члены команды «ух» не делали ничего, а лишь отмечались у дежурного по зоне.

По утрам он ходил в тренажерку, в дневное время постоянно дулся в карты, а вечером прогуливался, если позволяла погода.

По выходным Зюня играл в футбол по-американски – саккер. Сказывался физкультурный факультет Киевского пединститута.

Его наперебой приглашали в наши местные тюремные команды: «Лучшие из Европы», «Дьяволы из Сальвадора», «Сборная Колумбии», «Китайские атлеты», «Бразильские крылья», «Западное побережье».

Зина предпочитал быть вратарем. Гулливером у говорливых лилипутов из «сборной Центральной Америки». Те уважительно обращались к не знавшему ни английского, ни испанского Зиновию – «Ruso»[172].

В морально-политическом плане гангстер Zi был махровым русофилом и агрессивным апологетом Владимира Путина и как другой Владимир, Жириновский – пламенным недругом США.

Ему раз и навсегда промыли мозги в комитетах ВЛКСМ армейского стройбата, индустриального техникума и пединститута. Я бы не удивился, увидев на дверце его шкафа вместо глянцевых полуголых теток из журналов фотографию усатого генералиссимуса с трубкой в руке. Как некогда у водителей-дальнобойщиков.

Взгляды, познания и мировосприятие криминального «гомо советикуса» меня поражали!

Через какое-то время я перестал с ним о чем-либо спорить. Во всем остальном мой тюремный друг Зина, как и Владимир Ильич, был «самым человечным человеком».

У нас с ним получалось совсем неплохо исполнять дуэтом старые советские песни, начиная с детских «Бременских музыкантов» и заканчивая «Не плачь, девчонка» Владимира Шаинского.

А один раз мы совместно провели сутки в двухместной холодной камере тюремного штрафного изолятора. Полночи мы громко пели, пугая соседей и вызывая недовольство охраны.

Пути господни неисповедимы…

…В одном отряде с Игорем – «Большим Китайцем» – состоял 30-летний Давид Давыдов, он же Давидка, он же «Де Вито».

Полутораметровый накачанный карапуз с еврейско-грузинско-харьковскими корнями жил в Нью-Йорке уже 23 года. В двенадцать мальчишеских лет его мать неожиданно ушла из семьи, оставив Давидку с безутешным отцом – владельцем желтого такси.

В пятнадцать старшеклассника Давида исключили из еврейской частной школы после того, как раввин застукал его с подружкой, когда молодые сионисты постигали основы взаимоотношения полов.

В девятнадцать Mr. Davydov стал учеником брокера и уже через три месяца начал ворочать на бирже деньгами своих клиентов.

В двадцать шесть бизнесмен и горе-биржевик осуществил молниеносную операцию, которая и привела его в Форт-Фикс, а бывшую жену – к немедленному побегу из Нью-Йорка через мексиканскую границу и Украину в непробиваемое договорами о выдаче государство Израиль.

Несмотря на солидные заработки, в один прекрасный день Давидка устал работать на дядю – президента компании и обладателя брокерской чудо-лицензии.

Раньше он накручивал телефон и агитировал лопоухих американских поселян и поселянок покупать акции от имени солидной нью-йоркской фирмы с Wall Street. Теперь многочисленные доверчивые «буратино» со всей страны переводили деньги Давиду лично. На этот раз его бешеная энергия была направлена на собственное обогащение.

Схема была проста и рассчитана на невнимательного и доверчивого обывателя. Нью-Йоркский Остап Бендер зарегистрировал совершенно новую компанию и открыл банковский счет. Настоящая, лицензированная и проверенная брокерская фирма называлась ADGL, Inc. и была зарегистрирована на бирже ценных бумаг – New York Sock Exchange. Там мистер Давыдов работал раньше.

Новая липовая фирма начинающего афериста существовала только на бумаге, размещалась в давидкиной квартире и называлась ADGL Energy, Inc. От настоящей легитимной организации ее отличало дополнительное слово Energy, на которое никто не обращал внимания.

Все вкладчики и клиенты Давида были уверены, что ведут дело с «правильной» компанией, имеющей и головной офис, и веб-сайт и представительства по всему миру.

Подобные незамысловатые ловушки широко распространены и в розничной торговле. К именам известных компаний и дизайнеров добавляли слово, а иногда просто одну букву. В некоторых случаях использовали похожий логотип или эмблему.

Насмотревшись на окружавший его «самопал» и «левый» товар, Давид Давыдов решил замутить нечто аналогичное, но в знакомой ему финансовой сфере.

Компания-призрак просуществовала всего двадцать восемь дней, но собрала за это время 453.000 американских долларов.

По наводке «доброжелателя», заодно работавшего на нью-йоркских ментов, к концу второй недели фирмой заинтересовалась NASD[173] – общегосударственная ассоциация дилеров ценных бумаг. К концу третьей – FBI[174] – Федеральное бюро расследований, а к концу четвертой – FDIC [175]– Федеральная банковская страховая корпорация.

К началу пятой недели счет ADGL Energy Inc. в Сити-банке был закрыт, а на «родителей-основателей» (Давидку и его супругу) были выписаны ордера на арест.

Властям потребовалось еще полгода, чтобы разыскать предпринимателя-афериста.

После многочисленных визитов к его престарелой бабушке с расспросами о блудном внуке, Давидка сдался. С повинной головой и в компании известного адвоката он появился в 61-м отделении полиции и осуществил «самосдачу» в руки приставов.

Через несколько часов арестант предстал перед дежурным федеральным судьей-магистратом для официального предъявления обвинений.

Мистеру Давыдову инкриминировалось многое: обман клиентов с биржевыми бумагами, обман банков, обман при переводе денег, обман государственной почтовой службы.

Короче – полный обман по всем статьям!

По совету своего сверхдорогого криминального стряпчего, Давид быстренько вернул часть денег, признал свою вину, за что получил всего 30 месяцев общего режима.

По рассказам маклера из Квинса выходило, что на воле он только и делал, что катался как сыр в масле, пил-гулял по буфету и лишь иногда работал.

В основном мой товарищ «инджоил лайф»[176], и в этом я ему почему-то верил.

Несколько раз Давидка показывал мне свои фотографии, на которых он с головы до ног был укутан в Версаче и Гуччи. Окружали его длинноногие модели из Лас-Вегаса и Атлантик-Сити.

В тюрьме его как родного встретил старый товарищ «по воле» Саша Комарковский из бригады Зины Малия. В честь новенького он устроил праздничный обед, а уже на второй день взялся за прочистку его мозгов. В результате десятидневной учебно-воспитательной работы Давид Давыдов начал на глазах превращаться из Обломова в энергичного Штольца.

Почем зря он занимался самобичеванием, ругал свою прошлую жизнь, читал детективы, много и вкусно готовил, ходил по пятницам в синагогу и пропадал в тренажерном зале.

Иногда в программе перевоспитания и исправления случались срывы.

Тогда Давидка до обеда спал; не занимался спортом и пялился в «ящик», упиваясь конкурсом «Американский идол». Но в общем и целом тюрьма явно шла ему на пользу.

Мне нравилась исходящая от него бесшабашная положительная энергия. Боровичок упруго перекатывался по зоне, рассказывал анекдоты и в стиле барона Мюнхаузена трепался о прошлом.

Узнав, что, к моему «великому стыду», у меня до сих пор нет ни одной татуировки, он пообещал подарить мне на день рождения сертификат на услуги местного «тату-художника». В Форте-Фикс Давидка полюбил запрещенный в тюрьме перманентный татуаж, и время от времени добавлял себе ту или иную картинку.

Все татуировки составляли настоящий телесный ребус «по понятиям», выполненный по его же собственным эскизам. На момент нашего знакомства замышлялось гигантское наспинное живописное полотно с участием популярной у зэков статуи Свободы, нью-йоркских небоскребов, колючей проволоки и какого-то мудрого изречения на иврите.

Меня обещали позвать в качестве VIP-гостя на открытие чудо-выставки.

Я любезно принял приглашение…

Глава 18

Тюремный жилкомхоз: сортир, телеграф, телефон…

Крови было много. Очень много.

Темно-красная липучая и вязкая субстанция образовала внушительное озеро, залившее серый цементный пол. Пятачок перед четырьмя телефонными будками на первом этаже моего корпуса изменился за несколько минут. Еще каких-то полчаса назад я вместе с другими зэками подпирал там стену и периодически присаживался на холодные ступеньки лестницы. Человек пятнадцать «инмейтов»[177] дожидались своей очереди на звонок на волю. Официально эта приятная процедура называлась пользование «ITS – Inmate Telephone System»[178]. Но сейчас ни о каких телефонных разговорах речь уже не шла. 2500 человек, все население Южной стороны Форта-Фикс, сидело под усиленной охраной в своих душных камерах, а по коридорам стучали тяжелые подошвы сделанных в Китае американских армейских бутсов.

Взволнованные дуболомы переговаривались по рациям «воки-токи» и громко матерились на арестантов, подающих из-за дверей неприветливые восклицания:

– Shut the fuck up![179]

Я смотрел в свое замызганное и затянутое металлической решеткой окно. Третий этаж и угловое расположение здания позволяло мне вести наблюдение за тюремным плацдармом. Такое я видел впервые: из армейских закомуфлированных микроавтобусов лениво высаживался одетый в синее спецназ. Из джипа появились незнакомые вертухаи в сером. Неподалеку лаяли служебные овчарки. По всему было видно, что «буржуинам» пришла подмога – убийство в тюрьме Форт-Фикс считалось крайне серьезным ЧП с многочисленными последствиями и оргвыводами.

У Федерального бюро по тюрьмам и зондеркоманд гестапо совпадал принцип наказания. За совершенное преступление существовала коллективная ответственность.

За «партизанен» расплачивалось полдеревни – в нашем случае, за «базар отвечал» весь контингент Форта-Фикс. «Матко, млеко, курка, пуф-пуф-пуф» – плавно перетекало в «Compound is closed! Recall! Census count![180]»

«Исправительные офицеры» и не думали скрывать свое вѝдение второй части д'Артаньяновского девиза «Один – за всех и все – за одного!» И считали, что за одного и отвечают все, конечно.

Нарушители режима моментально выявлялись, и помимо наказания от зольдатен, на них натравливали их же собственных товарищей: «Смотрите, заключенные, этот обыск (дополнительная перекличка, внеплановый труд, шмон камеры, лишение прогулки) только из-за такого-то и такого-то!»

Беспринципные, агрессивные и озлобленные дикари, как пауки в банке, готовы были сожрать своего же товарища. Манипулировать эмоционально неразвитыми и духовно отсталыми приматами, оказывается, было достаточно легко…

…В тот день извержение вулкана началось с самого обычного телефонного звонка.

И мы, и местная администрация знали, что очереди к автоматам являются «горячими точками». Стычки, драки, удары заточкой и прочие конфликты повторялись там с завидной регулярностью.

Я это познал на собственной шкуре.

Пройдя две тюрьмы строгого режима предварительного содержания, я, наверное, перестал чего-либо бояться.

Моя первая «крытка» располагалась в самом центре нью-джерсийского графства Эссаик, афроамериканском анклаве неподалеку от моста Джорджа Вашингтона. Полтора месяца пребывания в этом страшном и вонючем заведении превратились для меня в ежедневную битву за существование.

За пользование телефоном приходилось отталкивать прущий на меня «чернятник», а в некоторых случаях было бесполезно взывать к их совести.

На сотню человек – всего два телефона-автомата, а испано-черные очереди к ним напоминали поток трудящихся в Мавзолей Владимира Ильича. При этом меня полностью игнорировали, по-наглому передавая освободившуюся трубку какому-нибудь из своих соотечественников. И меня, естественно, подобное нецивилизованное поведение крайне расстраивало, особенно в силу полнейшего отсутствия тюремного опыта. Приходилось нервничать, повышать голос и дергаться, ибо связь с волей давала мне «веру, надежду, любовь», а также возможность переговорить с адвокатами.

Вторая тюрьма тоже располагалась в получасе езды от Манхэттена, около выхода из туннеля имени Холланда. В этом складском районе «Садового Штата»[181] я провел еще полтора месяца. Золотая осень 2002 года меня явно не баловала положительными эмоциями. Мой новый СИЗО, подчинявшийся уже другому нью-джерсийскому графству, был чуть-чуть получше и посвежее. Тем не менее проблема с телефонией там тоже стояла весьма остро.

Вроде бы по сравнению с первыми казематами, телефонов-автоматов на душу населения было побольше. Секрет заключался в другом – очередь звонивших контролировалась известной «черной» бандой Crips. Чтобы позвонить, зэку требовалось внести посильную лепту в бандитский общак: пачку сигарет, упаковку печенья, банку супа.

После этого разрешалось звонить сколько душе угодно и насколько позволял твой карман, вернее, кошелек принимавшего звонок, поскольку все разговоры оплачивала другая сторона по системе «collect call»[182].

За три месяца бесславного первичного заточения мои скромно живущие родители и некоторые друзья потратили почти 8000 долларов на тюремные телефонные переговоры.

Администрации обеих тюрем, на пару с гигантом AT&T[183], занимались самым обыкновенным грабежом, ибо конкуренция отсутствовала напрочь.

Первая минута звонка из нью-джерсийских СИЗО в более чем соседний Нью-Йорк (полчаса езды на машине) стоила пять долларов. Каждая последующая – в районе восьмидесяти центов.

На воле подобная связь обходилась всего в 25 центов или того меньше.

Отказаться от «золотых» звонков не получалось – я во всю ивановскую стрессовал. Плюс требовалось строить защиту и собирать полумиллионный залог.

По сравнению с предварительными «крытками» северного и центрального Нью-Джерси тюрьма Форт-Фикс поначалу показалась мне настоящей казачьей вольницей. Однако, несмотря на кажущуюся простоту и доступность, великая тюремная битва за телефон не прекращалась и здесь.

…Зэки Форта-Фикс проживали в паре десятков совершенно одинаковых стандартных трехэтажных казарм из красного кирпича. За свою сорокалетнюю жизнь наши печальные жилища не знали ни одного капремонта – все было разбито, обшарпано и еле-еле функционировало.

«Приятное» исключение составляли заборы, колючая проволока и многочисленные замки, которые работали, как по маслу. Они легко запирали 350 заключенных моего или любого другого отряда.

Первый этаж стандартной жилой казармы отдавался под телевизионные комнаты и комнаты для собраний. Там же расположились и отрядные менты.

Второй и третий этажи отдали зэкам.

По обе стороны длинных коридоров, выкрашенных в веселенький темно-зеленый туалетный цвет, располагались стандартные двенадцатиместные камеры, заставленные двухъярусными нарами.

Раньше, в дотюремные времена, в период авантюры американской военщины во Вьетнаме, в комнате проживало по шесть солдат. После передачи власти Федеральному бюро по тюрьмам нас уплотнили ровно в два раза.

По «компаунду» ходили слухи, что и это не предел – говорили, что администрация вынашивала коварные планы по увеличению койковместимости до 16 человек на 64 кв. метра. З/к № 24972-050 этим слухам верил, ибо количество зэков в Америке росло не по дням, а по часам. Я сам видел, что все двигалось только в одном, весьма печальном направлении…

Те, кто избежал 12-местных камер с грязным цементным полом и островками кое-где сохранившегося линолеума, жили в двухместных «пентхаусах».

Привилегированные апартаменты застенчиво присоседились к главному коридору, по шесть камер с каждой стороны. Итого – 24 счастливчика на этаж, 48 «ветеранов» или жополизов на отряд.

Жизнь зэковской номенклатуры разительно отличалась – у них было чище, прохладнее и тише. Очередь на элитную жилплощадь тянулась в среднем по 5–6 лет, но в случае особых заслуг перед местным начальством – отрядным канцлером, ведущим или «кейс-менеджером»[184] – некоторые заключенные умудрялись получить ее в течение нескольких месяцев.

Мне эта лафа не светила.

Помимо камер, на этажах присутствовали КУТэПы: купально-умывально-туалетные помещения.

По одному ватерклозету и стоячему душу располагалось в «блатных» крыльях корпуса. Основные коридоры дали приют еще двум уборным-душевым с когда-то кафельными полами и стенами.

На стандартный тюремный сортир приходилось по 6 раковин и 6 унитазов. В боковой заплесневелой теплице по выращиванию ножного грибка уныло приютилось по 3 душевые кабинки. Половина «удобств» все время находилась в нерабочем состоянии. Среднестатистически на одном унитазе сидело по 20, а в каждом душе омывалось по 30 заключенных.

Дефицитные раковины для умывания оказались многофункциональными.

Несмотря на то что почти всегда они были забиты пищевыми отходами и волосами со всех концов земли, мы все равно умудрялись чистить над ними зубы и бриться. А мои соседи из стран Ближнего Востока в них же полоскали потные ноги перед каждой из пяти ежедневных молитв.

Все подтекало, нещадно воняло и выполняло функцию гигантской чашки Петри.

В тюрьме я заставил себя забыть, что на воле был «белым и пушистым».

Стремление к чистоте на время осталось в прошлом.

Но даже через год пребывания на американских нарах я так и не научился пользоваться туалетом в качестве джентельменского клуба. То есть вести соседские и приятельские беседы, восседая на унитазе, при этом тайно покуривая, а иногда еще и читая или жуя, как это делали другие.

В отличие от большинства моих товарищей по корпусу я старался пользоваться уборной в помещении школы или церкви. Приватно, сравнительно чисто, более-менее цивильно и всегда свободно.

С необходимым в жару купанием оказалось посложнее – мне приходилось пользоваться общественными душевыми. Там пахло хлоркой и воронежским бассейном «Спартак», куда я в детстве ходил учиться плавать.

В небольших «тихих комнатах», притулившихся в конце коридоров, хлоркой не пахло. Но в них там почти всегда толпился и шумел неприкаянный тюремный народ, вызывая злость обитателей камеры напротив. Кто-то играл на гитаре, кто-то молился, кто-то делал домашнюю работу для местной школы, кто-то дулся в карты, кто-то выяснял отношения, а кто-то гладил ненавистную темно-защитную форму.

На глажке специализировался и держал монополию пожилой доброжелательный колумбиец Гектор. Из подручных средств он смастерил гладильную доску и взимал по доллару за рубашку или брюки.

Почему-то запах свежепроглаженного белья у меня ассоциировался с детскими поездками в Сочи и проживанием у «хозяйки» тети Нины. Обоняние приносило в тюрьму забытые сюжеты из прежней жизни – советской, российской или американской.

В Форте-Фикс я окончательно убедился, что лучше всего человек «помнит носом»… Как у Маяковского, «у каждого дела – запах особый».

Первый этаж пах по-другому.

Нечистотами, гниющим мусором, текущей сантехникой, потом и испражнениями там не воняло. На первом этаже размещались офисы дуболомов, отвечающих за наш отряд, а также центральный командный пункт дежурного охранника. Из их кабинетов цивильно веяло кондиционированным воздухом.

«Что позволено Юпитеру, не позволено быку».

В левом крыле, в самом тупике, располагалась наша мини-прачечная на шесть машин.

За постирушки нужно было платить. Постирать небольшой мешок грязных вещей стоило один-два доллара. Там хозяйничал негр по имени Конго, прозванный так в честь «страны исхода». К услугам расторопного коммунальщика я прибегал каждый понедельник, выставляя на ночь заполненную сетку возле своей койки.

«Черный прачка» возвращал пахнущий «ландроматом»[185] мешок ровно в 10:30 утра.

Рядом с прачечной гостеприимно распахивал свои разбитые двери отрядный «красный уголок» – пустая звонкая комната с низким потолком, выкрашенная все в тот же темно-зеленый цвет. Главное место там занимал древний бильярд. Из другого культинвентаря присутствовал разбитый стол, перекладина для подтягиваний и неработающий велотренажер.

Пять раз в неделю, ровно в 5:30 утра, я, как штык, оказывался в «красном уголке» и начинал свою физкультминутку.

Моими партнерами по первым физкультурным утехам выступали мой друг Лук Франсуа и мой другой чернокожий приятель, нигериец Майкл.

«Миша» был умницей: получил два образования в Кембридже, имел брокерскую компанию на Уолл-стрит, публиковал собственные книги и занимался спортом.

К сожалению, таких, как Лук и Майкл, в моей тюрьме насчитывались единицы. Поэтому я очень дорожил нашими отношениями.

Чернокожие «иностранцы» отличались от наглых и циничных афроамериканцев как небо и земля. Особо искренней дружбы с последними у меня не получалось, хотя по большому счету я к ней и не стремился.

Пошутить – пожалуйста, но не более того…

Телевизионные комнаты или «TV rooms» завершали список служебных помещений моего трехэтажного барака. Их было ровно пять, причем в каждой висело по два телевизора. Итого: 10 каналов в соответствии с древнеримской концепцией для рабов и плебса – «хлеба и зрелищ».

Столовка обеспечивала «хлеб», телекомнаты – «зрелища».

Чтобы смотреть TV, зэк надевал наушники и настраивал свое радио на определенную волну. Поэтому в одной комнате соседствовали зрители двух TV-программ.

Самую большую ТV комнату отвели громкоголосым латиноамериканцам. Другая, чуть поменьше, называлась «General TV Room»[186] и поставляла низкосортную американскую дребедень с драками и погонями. Два других помещения собирали любителей спорта и были вечно заполнены под завязку. Пятая, самая «младшенькая» комнатка, оказалась самой непопулярной.

Там шли новости, показывали общественное TV и образовательные программы каналов «Дискавери» и «Хистори ченел». В более-менее «интеллектуальной» элите отряда 36/38 насчитывалось аж человек пятнадцать.

Испаноязычная популяция с утра до ночи смотрела бесконечные мыльные оперы и эстрадные концерты с сисястыми ведущими и полуголыми певицами. От восторга латиносы стонали и темпераментно обзывали друг друга «кабронами»[187].

Латиноамериканские ТВ-шоу напоминали российскую развлекаловку с участием бесконечных «Сливок», «Блестящих» и «Виагр».

Афроамериканцы были зациклены на американском футболе, бейсболе и, особенно, баскетболе. Во время переходящих из одного в другой чемпионатов и «сезонов», от ора чернокожих зэков в наших зарешеченных окнах по-настоящему дрожали стекла.

«Болы» я не любил тоже.

В «общей ТВ-комнате» нон-стопом шли англоязычные ток-шоу, сериалы и третьесортные фильмы. По уик-эндам по одному из телевизоров в General TV room показывали «institution movies» – художественные фильмы, транслируемые по внутреннему телевидению нашего заведения. Как правило – более-менее свежий детектив, action movie[188] или science fiction[189] из популярной у зэков горюче-развлекательной смеси.

За «ремоут контрол» – пульт управления – любым из десяти телевизоров шла борьба не на жизнь, а на смерть. Арестанты заводились с «пол-оборота» и сразу же лезли в драку. В зависимости от программы или фильма, в TV-комнаты набивалось до двухсот зэков. Каждый из них приносил из камеры железный складной стул и «столбил» место у «ящика».

Стульев на всех заключенных не хватало так же, как и многого чего другого. Поэтому периодически их друг у друга тырили, перекрашивали и перепродавали. Рыночная цена предмета первой необходимости постоянно держалась в районе десяти – пятнадцати долларов.

Из-за возможных краж все спинки и сиденья стульев были разукрашены, или на худой конец подписаны. Типичная надпись могла гласить: «C.L. RapStar»[190] или «Y.Bizzle Philadelphia»[191].

На моем стуле красовались «три веселые буквы»: LEO, для простоты и доступности замещавшие мое настоящее имя.

«Львом» меня звали более продвинутые заключенные – выпускники колледжей и европейцы.

Чемпионом «наскальной живописи» однозначно являлась надпись на стуле одного из мусульманствующих соседей. Она была проста и незатейлива – Allahu Akbar[192].

Я очень волновался, что потрепанный железный табурет принадлежал террористу-самоубийце. В таком случае случайно севший на него нечестивец мог запросто взлететь на воздух.

Почему-то, кроме меня, эта фраза никого не удивляла, я же любил играть словами и выстраивать нелепые аналогии.

В моем воспаленном мозге родились коварные настульные дизайны: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа». Или на иврите: «Шма, Исроэл» – «Слушай, Израиль». Хотя арабский вариант выглядел однозначно более эффектно.

Если по телику шла какая-нибудь «супер-пупер»-популярная программа, то мест для всех желающих не хватало, и сразу же начинались конфликты. В дни любимейшего в тюрьме сериала «Prison Break»[193] стулья сносили вниз сразу же после завтрака, и только к 8 вечера они наконец дожидались своих хозяев.

Лично я телевидение игнорировал почти полностью и лишь иногда, once in a blue moon[194], смотрел новости ВВС и CNN. Сидеть на жестком стуле в душном, непроветриваемом помещении, в окружении толпы пукающих, рыгающих и поедающих «джанк фуд» дядек меня не прельщало.

Особенно с учетом качества любимых ими передач.

В Форте-Фикс я с удовольствием взял почти стопроцентный телевизионный тайм-аут на несколько лет.

В семье моего дяди, харизматичного и всезнающего физика-альпиниста-ядерщика из Дубны, долгое время телевизора не было вообще. В советской юности меня это удивляло и возмущало, во времена американской зрелости я его стал понимать.

«Суета-сует… Лучше почитать, желательно, что-нибудь «вечное» или прикладное. Или на худой конец что-нибудь удивительно-саркастически-смешное, a-la Татьяна Толстая или ранний Владимир Сорокин».

Я устраивался с очередной книжицей где придется, хоть на лестничных ступеньках, пока ждал, например, своей очереди позвонить на волю.

На первых этажах форт-фиксовских жилых корпусов были установлены телефонные будки, сделанные из когда-то блестящего дюралюминия. Они сиротливо приютились под лестницами, ведущими на второй этаж и жутко напоминали своих советских двухкопеечных родственников.

Двери в мини-будке складывались, как в троллейбусе, – пополам и внутрь. На уровне задницы прилепилась малюсенькая, как для шампуня и мочалки, полочка. Если я на нее садился, колени упирались в противоположную стену.

Стеклянные стены пестрели нелегальными разноцветными наклейками, рекламирующими самопальные маршрутные такси из основных городов северо-востока США к нам, в Форт-Фикс.

«На современных 12-местных микроавтобусах миссис Эльзы! Ежедневные поездки в тюрьму прямо от вашего дома в Вашингтоне и Балтиморе! Теперь это реальность! Звоните по-английски или по-испански 24 часа в сутки! Взрослые – $50, дети – половина стоимости. Мы действительно заботимся о вашей связи друг с другом!»

Телефон агентства мадам Эльзы был заботливо разодран до блестящей стены «дружелюбной» рукой конкурентов и их представителей. Периодически дежурные охранники объявления соскабливали, но через пару часов реклама появлялась вновь.

Там же, в телефонных будках, а также на стенах туалетных кабинок, подпольно вывешивались листовки-призывы к забастовкам и маевкам.

Одна из них, состоявшаяся годом позже, привела к отправке 300 человек из Форта-Фикс в тюрьмы с более строгим режимом.

Иногда в духе американской законотворческой демократии на стенах автоматов появлялись обращения к родственникам «на воле» – поддержать тот или иной проект закона на уровне штата или страны.

Все поползновения хоть как-то подмаслить жизнь 2,5 миллионов американских зэков, «промотивировать» их исправление и уменьшить драконовские сроки уже лет 15 заканчивались полным фиаско.

С каждым днем жизнь за решеткой становилась все тяжелее. Страна впустую расходовала по 40 тысяч в год на каждого зэка – реабилитацией и подготовкой к жизни на свободе у нас и не пахло. Для 95 % заключенных тюремное заточение становилось пустой тратой времени.

Поэтому я лично драгоценные «телефонные минуты» на малоэффективную политическую борьбу не тратил. Элементарно не верил в ее успех, особенно после трехлетней безуспешной борьбы с ветряными мельницами.

Предпочитал говорить с любимыми и родными, друзьями и семьей.

Inmate Telephone System – «Телефонная система заключенного» любезно позволяла федеральному арестанту совершать звонки «на волю» из расчета 300 минут в месяц.

«Ура, целых пять часов!» – с радостью подумал я, узнав о «потолке» за полгода до ухода в тюрьму.

Но после первого же звонка доченьке и родителям еще из карантинного отряда на Северной стороне я понял, что десяти минут в день мне будет не хватать.

До своего памятного и печального ареста я пользовался двумя сотовыми и одним городским телефоном со всеми возможными на то время «прибамбасами». Об электронной почте я даже и не говорю.

…Через три месяца отсидки в следственных изоляторах я все-таки попал под вожделенный домашний арест.

Федеральный седовласый судья Браун из Ньюарка и хиппующая 30-летняя офицерша Службы досудебного содержания Южного округа Нью-Йорка миссис Веласкес отобрали у меня почти все «телефонные привилегии». Получив один-единственный телефон на проводе, я понял, что связь с миром являлась роскошью.

Которую до ареста я не ценил.

Доисторический 12-долларовый аппарат из магазина «Радио Шек» периодически падал и разбивался, поскольку его хозяин никак не мог привыкнуть к тянущемуся за ним многометровому проводу. Тогда кто-нибудь отправлялся в магазин за новым телефоном и кабелем.

Радиотелефон с «базой» и трубкой мне запретили – волны создавали помехи и мешали ФБР слушать разговоры. К тому же что-то нарушалось в налаженной цепи электронной слежки за преступником: окольцованная нога – приемная антенна на книжном шкафу; телефонный аппарат – спутник в космосе – пульт вневедомственной охраны – компьютер миссис Веласкес в Нью-Йорке – соседнее отделение полиции на 23-й авеню.

Человек привыкает практически ко всему.

Уже через полгода я свыкся с телефонными ограничениями и вместо сотового заново научился пользоваться уличными телефонами-автоматами. Более того, по собственному горькому опыту зная на себе всеобъемлющую систему слежки, подтвержденную видео-, аудио– и фото– доказательствами, я на глазах превращался в какого-то паранойствующего шпиона Гадюкина. Поэтому вот вам лирическое отступление: безумный сон Льва Маратовича…

Песня о Слежке.

«Дамы и господа, пожалуйста, отнеситесь к моему дружественному предупреждению со всей серьезностью! Если, конечно, вас интересует собственная свобода на ближайшие несколько лет, и если у вас хотя бы немножко (как писал поэт Михалков) «совесть не чиста». Даже в совсем малом – аппликейшенах[195] на получение кредиток или медстраховки для малоимущих, бизнесе на кэш[196] или иммиграционных шурах-мурах. Не говоря уж о чем-то другом.

Особенно если вы живете в Соединенных Штатах Америки…

Профессор Преображенский призывал не читать перед едой большевистских газет. Я иду дальше: все конфиденциальные переговоры и встречи надо проводить только в парилке, где нательные микрофоны практически невозможны! Идите в баню!

Также в обязательном порядке – забудьте про имейлы, сотовые и уж тем более домашние или рабочие телефоны!!!

Купите самую простую телефонную карточку, отойдите от вашего дома или офиса на 500 шагов, оглядитесь по сторонам, наберите пин-код и вызываемый номер в уличном телефоне-автомате.

Даже если вы звоните в ваш же город.

При этом, пожалуйста, говорите шепотом, а при особой необходимости – шифруйте сообщения.

Во время разговора желательно выставить на шухере сообщника, который будет следить за обстановкой и что-то громко напевать, чтобы заглушить возможную внешнюю прослушку из соседнего авто.

Фэбээровская или полицейская машина может быть замаскирована подо что угодно, вплоть до нью-йоркского желтого такси, «Скорую помощь» или даже ковра-самолета.

Со мной бывало и не такое. Кто бы мог подумать!

И пожалуйста, никогда не думайте, что все обойдется и вы никого не интересуете!

«Старший брат» не дремлет: ему надо знать о вас любую мелочь. Повторяю – любую!

Уверен, что это только начало, нас ждет много «прекрасных» разоблачений и информационно-шпионских уотергейтов.

Господа-товарищи, привыкайте к новым реалиям! Предохраняйтесь!

И это не бред сумасшедшего, а обращение жизнелюба-реалиста, прошедшего через тернии и огонь и воду.

Не мне вам говорить – законы США в той или иной степени нарушают практически все, от сенаторов-конгрессменов до уборщика в сабвее.

Включая и нас, русских американцев.

Я не знаю ни одного человека, кто был бы стопроцентно чист перед несуразным американским законом.

Повторяю, ни одного!

Просто кто-то попадается, а кто-то нет; у кого-то есть деньги на адвокатов, а у кого-то нет; кто-то следит за своим «базаром», а кто-то – нет!

Поэтому, мои дорогие, будьте бдительны!

То ли еще будет!

Бля буду!

Вечно ваш,

маниакальный параноик Лева Трахтенберг»…

…«Звонки на волю» из федерального Форта-Фикс стоили не так дорого, как в первых двух тюрьмах. Но в то же время в несколько раз дороже, чем на свободе.

Если не звонить в Россию, то при существующем лимите в 300 минут, народ обходился 75 долларами в месяц.

В златоглавой проживали моя сестра и мама, поддерживающие своего нерадивого сына-брата словом и делом. Поэтому в их телефонных трубках время от времени раздавалось мое далекое приветствие: «Говорит голос Америки»!

Разговоры с мамой в Москве, доченькой и папой в Нью-Йорке плюс надежное плечо младшей сестры давали мне ту самую надежду, без которой было бы тяжелее во сто крат.

Часто гуляя перед отбоем по вечерней опустевшей зоне, я в одиночестве пел русские песни. «Надежда» была одной из самых любимых.

«Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома…»

Я знал, что меня «помнят, любят и ждут».

Здесь, в Форте-Фикс, я многое переоценил и периодически отделял зерна от плевел. Иногда от беспомощности, тоски, обиды и осознания того, сколько проблем я принес семье, доченьке Соне и очень небольшой группе настоящих друзей, мне хотелось выть на Луну. В такие моменты я молился всем известным мне богам и просил их дать спокойствия, здоровья и благополучия близким и любимым мною людям. Сознание, что дома все хорошо, моментально убивало любую депрессивную поросль в моем закаленном тюрьмами духе.

Если же «на воле» случались проблемы, в ту же секунду у меня предательски начинало дергаться правое веко, перехватывало дыхание и болела левая рука – классические симптомы невроза.

Тогда я «дышал глубже» и шел на беговую дорожку.

Неожиданно для себя я полюбил долгий «джоггинг» трусцой и во времена приливов «сумасшествия» спасался им и физкультурой. От занятий спортом в кровь поступали гормоны счастья, аналогичные алкогольно-наркотическим.

Получалось дешевле, полезнее и в духе журнала Men's Health…

…Просто так набрать любой пришедший на ум телефонный номер нам не разрешалось. Всю мою коммуникацию утверждал ведущий Стэнли Робсон. Я мог звонить всего 20 абонентам, а ответственная тюремная барышня-телефонистка заранее заносила их номера в тюремный компьютер. Чтобы что-то изменить в согласованном списке, требовалось как минимум ждать пару недель. К тому же мистер Робсон повышенным трудолюбием явно не страдал.

Всем двадцати я все равно не звонил – трехсот месячных минут едва хватало на семейные и самые-самые необходимые деловые звонки.

Federal Bureau of Prisons[197] неприятным и холодным автоматическим голосом начинало за меня любой разговор. У англоязычной телефонной бабы существовала такая же, только «испанская» сестра – с ней болтали выходцы из Южной Америки.

Я набирал номер, вводил полученный от Робсона персональный код, и при подъеме трубки вызываемым абонентом столь ненавистная мною полицейская дикторша объявляла: «This is a call from a Federal Prison – Это предоплаченный разговор, и вам за него платить не нужно. Это звонок от… (тут я за пять секунд умудрялся назваться как-нибудь повеселее). Если вы хотите говорить, нажмите 5, если нет – 7».

Пока что никто от соединения не отказывался.

Далее в разговор вступал я сам.

Правда, через 7 минут 30 секунд противная тетка прорывалась снова и напоминала обеим сторонам, что это «звонок из федеральной тюрьмы». Наверное, чтобы еще больше обезопасить абонента от далекого зэка.

И наконец, на 15-й минуте разговора и после двух негромких щелчков все обрывалось. Кто не успел (сказать последнее «прости») – тот опоздал! Следующий раз заключенный мог позвонить только через час – за нас считало минуты тюремное реле времени.

Уступи дорогу другому!

По поводу звонков на свободу администрацией зоны были написаны вагон и маленькая тележка всевозможных инструкций, меморандумов и правил. Самым страшным нарушением считался разговор – «конференция» с участием трех и более человек. Где-то на форт-фиксовском коммутаторе работала сверхчувствительная контролирующая аппаратура, реагирующая на малейшую полулегальную фривольность. Зэк не мог говорить с двумя людьми одновременно, даже если они находились в одной квартире на параллельных аппаратах.

Ни в коем случае абонент «на воле» не имел права переводить звонок на посторонний, «незадекларированный» у отрядного канцлера номер.

Мы не могли обсуждать никакие деловые вопросы, которые хоть каким-то образом вели к зарабатыванию денег. Даже если арестант выдавал на свободу самый либеральный совет, ничего при этом не получая взамен, это каралось внутренними драконовскими законами.

Подготовка к «воле», поиск работы, восстановление деловых контактов полностью блокировались какими-то «умными головами» из Федерального бюро по тюрьмам.

Ни при каких обстоятельствах заключенный Форта-Фикс не мог звонить в свои рабочие часы или из другого корпуса.

И куча всего другого.

В деле прослушивания и телефонного контроля исправительное заведение Форта-Фикс явно преуспело. Кадры «любопытных варвар» – офицеров отдела связи – были полностью укомплектованы.

От «холодных рук» этого подразделения пострадало много моих соседей и товарищей.

Так, мой добрый приятель Вэл, 38-летний бизнесмен-натуропат из нью-йоркского района Квинс, отбывал, как и я, пятилетнее заключение. За решетку он попал «за торговлю препаратами, не утвержденными FDA[198] – Администрацией по контролю за пищевыми продуктами и лекарствами.

По словам Вэла, десять лет назад он вылечил себя от злокачественной опухоли почки, а исцелившись сам, начал помогать другим. Панацеей от страшного заболевания стали продукты из абрикосовых косточек.

Не мудрствуя лукаво Вэл открыл интернет-магазин, не имея на руках соответствующего разрешения от FDA. За это его и взяли.

Авантюрный предприниматель был настолько уверен в своей победе над прокурорами, что не только пошел на суд присяжных, но и отказался от услуг адвоката. Жизнерадостный ньюйоркец защищал себя сам. Такое случалось крайне и крайне редко.

Несмотря на то что в манхэттенский окружной суд даже пришли бывшие пациенты, Вэл суд проиграл. В какой-то рекламе он не указал, что его препарат не лекарство, а «пищевая добавка». И этого оказалось более чем достаточно, чтобы схлопотать «пятерик».

Вэл не унывал и в тюрьме. Перед началом отсидки он что-то доделал-подчистил и перевел свой гуманитарный бизнес на имя бабушки, и время от времени закамуфлированно инструктировал свою партнершу по тюремному телефону.

Вэла три раза лишали телефонных разговоров, покупок в магазине и посещений на несколько месяцев. Тем не менее он не унывал и закамуфлированно общался с волей по почте и через телефонный список «безлошадника» с Вирджинских островов. Последний внес телефонный номер его бабушки в свой список.

Когда наконец власти вычислили Вэла, то он моментально отправился в карцер «на расследование». Оттуда его перевели в тюрьму строгого режима, и мы потерялись.

На телефоне прокалывались многие зэки. Мой другой приятель и коллега по работе, канадец польского происхождения Питер, жутко ругался «курвой» и прочим восточно-европейским матом 24 часа в сутки.

Сорокалетний «Пан Петька» сел в тюрягу на долгие 19 лет за таблетки «экстази».

В Форте-Фикс он заглотнул крючок, коварно заброшенный тюремными ментами. За какие-то нарушения во время свидания Петьку лишили всех «привилегий» на полгода. Включая связь и ларек. При этом его личный телефонный код не заблокировали – зэк должен был сам себя сдерживать и контролировать.

То есть по закону звонить нельзя, но при желании – можно. Именно это и являлось кровожадной пыткой тюремной конторы!

В общем, Питер не выдержал и набрал номер своей второй половины, которая на воле не справлялась с обязанностями «жены декабриста».

До окончания запрета на телефонные переговоры ему оставалось совсем немного, но уже через 15 минут после звонка домой Петьку отправили в карцер. Когда через 4 месяца он вышел из ШИЗО, у него опустились руки – жена перестала отвечать на письма.

К сожалению, разрыв связи между супругами случался сплошь и рядом – испытание неволей выдерживали далеко не все.

Мой тюремный друг и учитель Лук Франсуа служил исключением, только подтверждающим это правило. Жена Мария ждала мужа уже 11 лет, и еще столько же оставалось. Лук часто звонил своей семье в Майами и почти всегда выходил из телефонной будки улыбающимся и окрыленным.

Тем не менее именно он дал мне один сверхценный совет:

– Brother, ты же знаешь, я хочу предостеречь тебя от любых возможных неприятностей в этом аду. Ты же мой друг, и если, не дай бог, с тобой что-то случится, я первым встану на твою защиту. Поэтому я и учу тебя тюремным понятиям – хочу, чтобы ты был прав в любом возможном конфликте… Будь осторожен, когда проходишь рядом с телефонными будками. Смотри, Лев, мы бывая рядом с ними несколько раз в день, и там всегда кто-то либо говорит, либо стоит в очереди. Так вот, брат, всегда обращай внимание на эмоции тех, кто выходит из будок… Не у каждого на воле все хорошо – ситуации бывают разные, поэтому некоторые готовы отыграться и врезать по шее первому попавшемуся или тому, кто, по их мнению, не показал в нужный момент должного уважения. Или тому, у кого некстати на лице появилась улыбка… Взрыв может произойти по любому поводу и в любой момент, а у телефонов – в особенности! В очереди народ «стрессует» и нервничает – там тоже возможны конфликты… поэтому будь осторожен. Ты парень умный, но тюремного опыта у тебя нет, поэтому лучше, если я тебя предупрежу!»

Лук Франсуа как в воду глядел.

Через неделю у наших телефонных будок произошло убийство. Тюремное – очередное, а при мне – первое.

Причем я чуть не угодил в карцер как свидетель происшествия…

Глава 19

И вновь продолжается бой!

Часы показывали 7.30 вечера. Совсем недавно закончился очередной малорадостный тюремный ужин, и народ лениво растекся по территории зоны. Несмотря на раннюю осень, жара и влажность не спадали, и мы изнывали и от того и от другого. Я по-прежнему менял по 3–4 футболки в день и никак не мог дождаться окончания горячего бабьего лета.

Расхлябанный, как черноморская медуза, я сидел на теплом бордюре и лениво почитывал запоздалый номер ежедневной русской газеты. Почта отставала как минимум на неделю.

За старые «заслуги перед отечеством» и старейшим в мире русскоязычным изданием главный редактор «Нового русского слова» оформил мне подарочную подписку. Это радовало, поскольку я опять мог следить за событиями в далекой метрополии и на «русской улице» по всему миру.

К тому же в газете периодически печатался «любимый» всеми русско-американскими зэками Вовка Ословский. Из его ядовитых публикаций под рубрикой «Криминал» мои новые друзья-товарищи с радостью узнавали, что творится в преступных сообществах США. Остальное додумывалось, сопоставлялось и разбавлялось информацией из писем, телефонных разговоров и новых «поступлений» в Форт-Фикс.

Слова «закрыли», «волына», «бригада», «суд», «подельник» и их английские эквиваленты не сходили у них с языка. Волей-неволей я тоже входил в эту специфическую тему, ежедневно общаясь с другими «рашами», обитающими на нашем «компаунде». Мой изысканный русско-американский суржик приобретал все более заметную фене-криминально-блатную окраску.

Спасали книги и «Новое русское слово», за чтением которого я пытался проводить тот достопамятный вечер.

Вспомнив, что мне нужно было позвонить подруге Гале и утрясти кое-какие бытовые вопросы, я отложил газету, пошел в свой корпус и встал в телефонную очередь. На два работающих автомата нас набралось человек пятнадцать.

Я притулился в уголке «пятачка» и извлек из-за пояса газету. Однако не читалось: смотрел в книгу и перед собой упрямо видел ту самую легендарную «фигу».

В очередной раз я тупо рассматривал своих товарищей по несчастью – двое белых и парочка испаноязычных зэков. Чернокожие, как всегда, составляли подавляющее большинство.

Кого-то я знал лично и успел поприветствовать, слегка мотнув головой в стилистике тюремного театра мимики и жестов. Руки друг другу пожимали только бледнолицые каторжане.

Как и в любой нормальной очереди, время тянулось архимедленно.

Из негерметичных будок доносились обрывки чужих разговоров: арестанты ворковали, ненавидели, жаловались, воспитывали, просили, радовались и занимались телефонным сексом.

Кто-то выходил из кабин с улыбкой Моны Лизы и «летящей походкой», кто-то, наоборот, – темнее тучи и злой.

Подобное случалось и со мной: все зависело от обстоятельств и личности абонента.

«Если бы я был волшебником», то установил бы на всех тюремных телефонах-автоматах фильтры, не пропускающие за решетку плохие новости. Мы и так находились в состоянии круглосуточного стресса, усугубленного полной беспомощностью.

Я ужасно переживал, что из-за решетки не мог помочь в решении даже самой пустяковой проблемы. Особенно меня будоражило будущее моей Сони – «взрослой дочери молодого человека». Несмотря на пережитый пару лет назад кризис среднего возраста, я по-прежнему нагло считал себя если не пионером, то по крайней мере комсомольцем. «Буду вечно молодым!» – повторял я вслед за Иосифом Давыдовичем слова патриотического шлягера 70-х, наяривая очередной круг по «треку»[199], или поднимая сорокафунтовые гантели.

Главное – как сам себя воспринимаешь.

Пока с этим особых проблем у меня не возникало: 16-летняя доченька папы Левы не стеснялась, наоборот, приводила своих подружек познакомиться и показать им своего «cool and crazy dad»[200].

Мы с Соней дружили, и мне ее ужасно не хватало.

Время от времени моя кровинушка повышала своему папашке боевой дух: «Папа, выйдешь из тюрьмы, так мы с тобой вместе по клубам будем ходить!»

Это радовало.

Не радовала длинная очередь к заветным телефонам. Она едва шевелилась.

Неожиданно раздался крик и громкая ругань.

Я моментально поднял глаза от «Нового русского слова»: молодой накаченный негр ростом под метр девяносто оттеснил невысокого пятидесятилетнего латиноса и вместо него вошел в телефонную будку.

Обиженный дядечка страшно ругался, пытаясь открыть стеклянную дверь, забаррикадированную спиной мощного человекообразного существа. Из-за разницы в силе и весе у него ничего не получалось. Ни обидчика, ни жертву я до этого не видел или просто не обращал на них внимания. Несмотря на повышенную «либеральность», я тоже думал, что многие черные и китайцы похожи друг на друга как две капли воды. Особенно в тюремных одеждах.

Я перевел глаза на своих соседей. Они оставались невозмутимыми, как и длинноухие статуи с Острова Пасхи. По форт-фиксовским понятиям все проблемы решались один на один. Во всяком случае – поначалу.

На пионерских сборах в советской школе нас учили абсолютно противоположному. Активная жизненная позиция «человек человеку – друг, товарищ и брат» в тюрьме не канала.

В бессильном раздражении я качал головой то влево, то вправо и растягивал губы в саркастической улыбке, одновременно ища глазами поддержку. Таковая отсутствовала.

Пока я предавался ненужным в тюрьме рефлексиям, обиженный перестал колошматить в дверь телефона-автомата и взлетел вверх по лестнице. На ходу он проклинал захватчика, употребляя всевозможные производные от слова «fuck» и «fucking».

Не прошло и трех минут, как он вновь появился на пятачке и с утроенной силой начал стучать кулаком по телефонной будке.

Предчувствуя надвигающийся взрыв и не дожидаясь развязки, я бросил очередь и пошел к себе на третий этаж.

В открытом дверном проеме стояло ярко-желтое «фирменное» ведро на колесиках с торчащей из него шваброй. Дежурный по камере, вашингтонский наркодилер по кличке Уай-Би, решал половой вопрос и никого внутрь не впускал.

Я развернулся и медленно пошел назад, намереваясь выкурить папироску и дочитать газету на железной лавочке у подъезда.

Спустившись вниз на один пролет, я услышал нечеловеческие вопли, идущие откуда-то снизу. Так же страшно ревели подбитые браконьерами слоны в передаче «В мире животных».

Навстречу мне, перепрыгивая через ступеньки, неслись какие-то люди и недавние соседи по очереди. Еще до конца не понимая, в чем дело, я продолжал спускаться.

На мой вопрос: «What's going on?»[201] никто не отвечал: зэки разбегались в разные стороны, как тараканы от внезапного потока света.

Еще десять секунд, и я оказался на последнем лестничном пролете, откуда хорошо просматривалась давешняя площадка у телефонов-автоматов.

Меня всего передернуло, а тело покрылось гусиной кожей.

Внизу в луже крови сидел чернокожий нарушитель очереди. По всей видимости, он уже умер или был критически близок к этому печальному состоянию. Мускулистая неподвижная туша грузно прислонилась спиной к застекленной двери одной из четырех будок. Голова с большими вывернутыми губами безжизненно опустилась вниз. Подбородок касался груди. Тоненькие косички сосульками свисали с неподвижной головы. Совсем как в кино, из приоткрытого рта тянулась красная нить самой настоящей крови.

Но самое страшное творилось на уровне аппендикса.

Некогда белая майка сползла в сторону, обнажая блестящее черное тело. Живот был разворочен – из продольной раны вываливалось что-то необычайно мерзко-противное: желтоватый жир и какие-то окровавленные потроха.

Кровь залила пах чернокожего, его одежду и пол. Одна рука бессильно распласталась на грязном холодном цементе, другая прижимала вылезшие из живота кишки.

Зрелище явно не для слабонервных.

Увидев остатки побоища собственными глазами, я почувствовал, что в мое вспотевшее за секунду тело выбросилась шестимесячная доза адреналина. Я моментально вышел из заторможенного состояния, со свистом развернулся на месте и взлетел к себе, наверх, на третий этаж. Причем взлетел не просто так, а с «суперскоростью». Как в мультиках Диснея: голова зверушки находилась в левой части кадра, шея неестественно удлинялась вправо, принимая параллельное земле положение, а тушка с бешено вращающимися ногами уже выпрыгивала с правой стороны экрана. Как правило, такая картинка сопровождалась бравурным маршем.

В тот вечер вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, бежал не Лев Трахтенберг, а удирающий от погони кролик Багз Банни.

Я боялся только одного – попасть в «дырку» как свидетель происшествия.

По рассказам-страшилкам старших товарищей я уже знал, что в подобных случаях в ШИЗО забирают всех, кто мог хоть что-то знать или видеть. Такую роскошь я позволить себе не мог, точнее – не хотел, ибо, среди прочего, я автоматически терял вожделенную койку у окна и как минимум половину личных вещей, которые наверняка растащили бы мои честные друзья-товарищи. И наконец, мне совсем не хотелось влезать в межплеменные черно-испанские разборки: «милые бранятся – только тешатся». Они явно не нуждались в бледнолицых третейских судьях и русско-еврейских царях Соломонах.

Подлетая к камере, я заметно сбавил темп. Показывать своим непроверенным в деле соседям, что я мог что-то видеть, не хотелось. Буквально с самого первого дня пребывания в Форте-Фикс меня со всех сторон предупреждали: «Учти, эта зона так и кишит «крысами». На американской тюремной фене так называли стукачей и предателей.

В российских реалиях слово «крысятничать» обозначало совершенно другое – кражу у друга/товарища/соседа.

…«Раша, ты что такой?», – не понял моей загадочной и дурацкой улыбки доминиканец Чанчи.

Ответить я не успел: в хриплых коридорных репродукторах раздался истошный радиовизг дежурного дуболома: «Recall, recall, recall!!!»

Команда «назад!» требовала моментального сворачивания всех дел и стойки «смирно» у своих нар. Особенно – в случае ЧП.

По коридору по-муравьиному быстро передвигались отозванные приказом администрации зэки. Из открытой двери и от входящих в камеру соседей слышалось повторяемое многократно и на все лады: «stabbing»[202], «нож», «банда», «телефон», «проблемы».

Из зарешеченного окна доносился голос нью-джерсийского Левитана. Тюремный диктор с ярко выраженным южным мяукающим акцентом повторял каждые две минуты сообщение о полном закрытии зоны: «Rеcall, lockdown[203]!»

Как эхо ему вторили появившиеся в коридоре вертухаи, отрядные канцлеры с ведущими, и даже менты из находившейся поблизости столовой.

Я подошел к окну.

Чтобы хоть что-то увидеть и как-нибудь вклиниться между возбужденными сокамерниками, мне потребовались особые акробатические способности. Все лучшие места были заняты.

– Все, мы в заднице, – печально констатировал черный филадельфиец Флако.

Он уже отсидел лет шесть и знал, о чем говорит.

– Сейчас закроют зону на несколько дней, а ко мне завтра друг должен был приехать… Дальше сортира из камеры не выпустят!..

– А кто знает, что точно произошло, амигос? – обратился к нам на своем ломаном Spanglish[204] мексиканец Марио по кличке «Зорро».

Кажется, кроме меня, никто ничего не знал.

Я же по-партизански молчал, впитывал новые впечатления и с опаской поглядывал то в окно, то на дверь.

Последним в камеру ввалился запыхавшийся и взбудораженный Уай Би: «Niggas[205], там такое творится! Все гребаные копы здесь, у нас в юните! Корпус закрыт, ни войти, ни выйти! Лестница и первый этаж полностью перекрыты… Там внизу, у телефонов, в гребаной крови лежит гребаный Али-Бин. Ну этот, мой брателла из 207-й, светлокожий нигга из ДиСи[206]. Кто-то его пырнул заточкой и хорошенько порезал. Все, гребаному спокойствию fucking крантец! Тут сейчас такое начнется!»

На Уай Би, как в детской игре, посыпались вопросы: кто, с кем, где, когда, почему? Он прилежно пытался на них отвечать, но стопроцентного попадания не получалось. Догадки и «испорченный телефон» – ничего более.

Этот аппарат творил настоящие чудеса по превращению черного в белое и с легкостью менял изображение ровно на 180о. В безвоздушном пространстве Форта-Фикс зэки с удовольствием сплетничали по любому поводу, достигая в этом недосягаемых для женщин высот.

Тем не менее самого главного Уай Би не знал.

Кто именно попытался убить Али-Бина, гангстера из крупнейшей банды Bloods, имеющей влияние во всех тюрьмах Америки.

Я же не кололся, играя в Ивана Сусанина. Мой наадреналиненный мозг самопроизвольно прокручивал события последних 30 минут – кто видел меня стоящим в очереди к телефону-автомату?

Понимая, что в любой момент начнется дознание, я подсел на краешек соседней койки, где квартировал мой гаитянский друг и криминальный авторитет Лук Франсуа Дюверне.

– Слушай, Лукас, – обратился я к нему, – кажется, твой друг вляпался по-крупному. Совершенно не знаю, что мне делать. Пожалуйста, посоветуй! При этом я шепотом пересказал ему свою недавнюю «Сагу о телефонах».

– Да, ситуация нехорошая, брат! – покачал головой Лук.

При этом его слегка тронутые сединой и достигающие плеч косички, летали вслед за головой то влево, то вправо. – Значит, поступать будем так: ты ничего не видел и не слышал, иначе загремишь в карцер. Думаю, свидетели вряд ли найдутся – никто ничего не видел: дураков нет. Все равно, моли бога, чтобы никто не скрысятничал и не раскололся. Хотя этот хренов Али-Бин состоял в банде «Бладз» – с этими отморозками никто связываться не захочет, все будут молчать.

– А если меня «копы» конкретно спросят, стоял ли я в очереди к телефонам? Что мне отвечать?

Во мне говорил начинающий зэк, не обладающий достаточным тюремным «экспириенсом».

– Скажешь, что да, стоял, но раньше. Учти, ты не видел ни того ни другого. И из очереди никого не помнишь тоже… Жми на плохой английский, на стресс и на то, что здесь ты еще никого не знаешь… В полную отрицаловку не уходи, в наглую им лучше не врать. Смешивай правду и липу. Но самое главное – закрой рот, никому ничего не рассказывай, пока все не успокоится… Не трепись даже своим парням из России, – наставлял меня на путь истинный Лук-Франсуа.

При этом его правая рука дотронулась до губ и изобразила, что закрывает рот на застежку-молнию.

Я кивал головой, впитывая всеми порами необходимый мне совет. Рекомендации дружественного тюремного академика совпадали с моими собственными мыслями и «коммон сенсом»[207].

Всякое хождение зэков по коридору прекратилось. Вместо арестантов появились зольдатен. Мы их видели через открытую дверь камеры.

Старший по званию офицер-белорубашечник закричал своим хриплым прокуренным басом: «Count! Проверка личного состава! Всем по камерам и стоять около своей койки! Всем приготовить свои удостоверения личности! Мы проверяем имя, вы называете свой номер заключенного! Всем раздеться до трусов и полная тишина! За нарушение приказа сразу же отправляетесь в карцер!»

Тираду офицерена заканчивало многословное и многозначное нецензурное обращение ко всем арестантам.

– А зачем раздеваться? Я такого еще никогда здесь не видел, – тихонечко спросил я своего соседа по койке сверху. Иногда за обилие вопросов тюремного исследователя Трахтенберга поначалу называли «One More Question»[208].

– Тихо, Лио! – зашептал в мою сторону преподаватель ибоникса Джуниор, облокотившись своим черным плечом на нашу фирменную вертикально-двуспальную кровать. – Раздевайся быстрее! «Копы» сейчас злые, будут цепляться к любым мелочам! В штрафной изолятор можно загреметь с полпинка! Охрана сейчас будет проверять, есть ли на твоем теле кровь, раны, следы ударов. Последствия драки, короче…

Джуниору я верил. До поступления в колледж за ним имелись приводы в детскую комнату полиции, а перед попаданием в Форт-Фикс он потоптал зону в специальном военизированном лагере-тюрьме.

На последнем слове моего соседа у входа в камеру зазвенели предупреждающие «колокольчики».

Связки непропорционально больших металлических ключей в обязательном порядке украшали ремни каждого работника Форта-Фикс: дедушки-дантиста, протестантской капеланши, сантехэлектростоляра, офисной бухгалтерши, ларечного продавца.

Про обычных охранников говорить и не приходилось: у них на поясе в обязательном порядке висело по паре килограммов блестящей стали.

На этот раз звон известил о появлении четырех конвоиров, возглавляемых дежурным по зоне начальником-капитаном. Обычно нас пересчитывала только парочка отрядных дуболомов.

Один из ментов в серой тюремной униформе и нелепом бейсбольном кепи держал в руках кожаное устройство, сходное с папкой для хранения билетов у советских железнодорожных проводников. В небольших прозрачных карманчиках спецфотоальбома находились копии наших пластиковых ID.

Удостоверения содержались в образцовом порядке – карточки строго соответствовали номерам наших нар.

Все происходило быстро и четко.

Чернокожий зольдатен шустро вертелся посередине камеры, выкрикивая и коверкая наши имена.

Услышав еще один вариант своей фамилии, я быстро назвал номер заключенного: 24972-050.

Три последних номера обозначали один из пятидесяти американских штатов. На нашивке с моим именем красовалась зашифрованная цифра 050 – код штата Нью-Джерси, где я и совершал свои преступления.

Все форт-фиксовские зэки прекрасно разбирались в тюремных криптограммах и зачастую искали земляков по номерам. «Inmate Number»[209] присваивался американскому федеральному преступнику раз и навсегда, на первую и все последующие ходки.

…Начался экспресс-медосмотр, состоящий из достаточно нелепых телодвижений. Нам приказали поднять и показать ладони рук, медленно покрутиться вокруг собственной оси, повращать головой во всех возможных направлениях и по очереди задрать для осмотра наши разноцветные ноги.

Всё вместе, особенно с учетом скорости медицинской проверки, превращалось в веселый детсадовский танец «утят», исполняемый попахивающими потом взрослыми мужиками. Изюминку тюремному балету придавало отсутствие одежды – я впервые видел своих сокамерников в исподнем. По нелепым тюремным «понятиям» Форта-Фикс дать увидеть себя в трусах считалось большим «западло». В этом невинном вопросе солидные и накачанные преступные дядечки превращались в воспитанниц института благородных девиц, еще не познавших плотской любви. Excuse mua, mille pardon![210]

Надевание штанов и шорт происходило молниеносно и в обстановке полной тишины и секретности. Причем особо стыдливые субъекты прикрывались еще и полотенцем, хотя только что стояли в трусах у всех на виду.

Несмотря на адскую жару и влажность, подавляющее большинство зэков надевало поверх трусов неудобные синтетические шорты. В этих же шортах 90 % обитателей Форта-Фикс укладывались спать.

Для выхода на улицу поверх трусов и шорт, уже третьим слоем, напяливались форменные брючата.

Наверное, мои товарищи по нарам как огня боялись «нападения» нескольких субтильных и женоподобных отрядных гомосексуалистов.

Меня же волновал один вопрос: почему в исподнем или в шортах выше колен засветиться перед «однополчанами» считалось неприлично, но в то же самое время вполне допускались другие фривольности? Например, спускать штаны на заднице так, что пятая точка оказывалась наполовину открытой всем окружающим? Или заниматься телефонным сексом и мастурбировать в будках, лишь слегка прикрывшись какой-нибудь тряпицей? Или постоянно держать руки в брючатах и без остановки, в открытую, «наяривать» свое хозяйство, держа его (хозяйство) в постоянном полувозбужденном состоянии?

И многое, многое другое.

Ответов на эти вопросы у меня не находилось, хотя все вышеперечисленное наверняка привлекало внимание очаровашки Люси и десятка других тюремных геев. Во всяком случае, уж точно не жалкие тюремные трусы в желтых от мочи разводах…

Поскольку раненых и покалеченных экспресс-медосмотр в нашей камере не выявил, то сразу за ним начался экспресс-допрос по экспресс-методу дежурного капитана.

Бог и судья поставил вопросы ребром: «Кто видел, что произошло у телефонов? Кто знал Али-Бина? Кто и где находился час назад?»

Мы молчали.

Не получив ответы прилюдно, главный тюремный дознаватель объявил, что вызовет нас по одному. «Пока подумайте хорошенько!» – закончил он, покидая камеру.

Мы расселись по колченогим шатающимся стульям и начали рассуждать по поводу нашего прошлого и будущего. Колумбиец Рубен дежурил у окна, докладывая о ситуации на фронтах. Я пытался успокоиться и перестать «стрессовать», просматривая какой-то журнал.

Неожиданно разведчик доложил:

– Brothers, ведут собак! И вижу машину армейской «Скорой помощи».

Я вскочил со своего места и тоже выглянул в окно.

Зона была девственно чиста – ни единого зэка. К нашему корпусу направлялась группа охранников с немецкими овчарками на коротких поводках. Животные рвались вперед и нещадно лаяли. Мимо входных шлюзов в сторону «больнички» медленно ехал белый медицинский микроавтобус с надписью шиворот-навыворот: Military Ambulance[211]. У входа в отряд толпилась группа инопланетян – спецназовцев, одетых в темно-синюю униформу и с касками на голове. Таких навороченных зольдатен я раньше в тюрьме не встречал…

Через пять минут и в тревожно молчавшем коридоре вновь послышались звуки какой-то возни, сопровождаемые топотом солдатских ботинок и перезвоном ментовских ключей-вездеходов.

Мы опять выстроились напротив своих нар.

Еще через минуту в дверном проеме показалась серая собачья морда в сопровождении двух спецов из отряда К-9.

Процессия вошла в нашу камеру. Вооруженные менты в синем и сером остановились в дверях и где-то в коридоре.

Мы не двигались – овчарка была без намордника, а ее чувствительный нос почти касался нашей одежды.

Я впервые в жизни подвергался следственному обнюхиванию на предмет убийства и не знал, чего можно ожидать. «Пронесет или нет, пронесет или нет?» – с неприятным ощущением внизу живота размышлял я, на всякий случай прокручивая в голове свою версию событий.

Лет шесть назад такая же процедура чуть не стоила мне двухтысячного штрафа и шестимесячной отсидки.

Возвращаясь в Нью-Йорк из Москвы, я умышленно нарушил американский закон и попытался нелегально ввезти в страну три килограмма жирненьких и пахучих фейхоа. Этот экзотический для Америки фрукт был куплен за день до отлета у кутающегося в махровый шарф дядьки на одном из рынков столицы.

Фейхоа предназначались для доченьки и домочадцев в качестве познавательно-ностальгического витаминного подарка. В Нью-Йорке они тогда не продавались, поэтому у меня и возникла идея с «контрабандой».

В таможенной декларации при въезде в Америку задается конкретный вопрос: «Ввозишь ли ты в страну овощи-фрукты и флору-фауну?»

Делать этого нельзя, во всяком случае, без особых бумаг и справок.

Поскольку заветные фейхоа я предусмотрительно упаковал в несколько целлофановых мешков, то рассчитывал, что пронесет: подумаешь, какие-то киви-клубнико-сливы!

На таможне аэропорта JFK я поставил крестик на слове NO, забрал поклажу и двинулся на выход.

Неожиданно около моего чемодана появился недружелюбный пограничный Полкан. В одно мгновение пес оперся на чемодан передними лапами, вызывая на подмогу добрых молодцев из таможенной службы.

Как и во всех подобных ситуациях (дорожная полиция, гражданские слушания и пр.), я перешел на ломаный-переломаный английский.

Меня спасло «незнание» языка и система Станиславского.

«Офицер, – начинал я почти по-русски и с ударением на третий слог, – no understand English[212]. Me – Russian, сэнкю вери мач! Сорри!» – И меня волшебным образом отпускали…

После приключения в аэропорту и первых СИЗО, к служебно-розыскным собакам я относился с пиететом.

Собаки – не люди, хрен их поймешь.

…Никого не вычислив, длинношерстная ищейка помахала хвостом и побежала к двери. «Пронесло», – подумал я, заваливаясь на свою нижнюю койку.

Минут через сорок процедура явно завершилась. Результатов спецоперации я не знал, зато из окна было видно, что зверушки и их проводники уселись на лужайке прямо напротив корпуса.

Они не уходили и чего-то ждали.

Глава 20

Обыски и допросы, или Тюремный ГКЧП

…Году в 75-м, неразумным младшеклассником воронежской школы № 1 имени Алексея Васильевича Кольцова, я вместе с такими же «внучатами Ильича» из клуба интернациональной дружбы посылал письма поддержки бесшеему чилийскому коммунисту Луису Корвалану. Кровожадный диктатор Пиночет, позже оказавшийся спасителем нации и создателем экономического чуда, содержал генсека компартии Чили на стадионе, временно превращенном в концлагерь. Где-то там же с советским «калашниковым» в руках бегал латиноамериканско-еврейский феномен Володя Тетельбойм. Наши детские открытки не помогли, поэтому Корвалана обменяли на «антисоветчика» Владимира Буковского. Но фотографии и кадры хроники тех лет вместе с песнями протеста Виктора Хары я запомнил на всю жизнь.

В Форте-Фикс я вживую увидел «копию» знаменитого концлагеря.

Похожие сюжеты показывали и с новоорлеанского стадиона «Супердоум» после нашествия урагана «Катрины» – повсюду море валяющихся усталых людей.

Сразу же после импровизированной медпроверки и посещения собачников, наш отряд загнали в душный и раскаленный тюремный спортзал.

Все 350 человек, тютелька в тютельку.

В это время наш барак отдали на разорение и надругательство. На безжалостный обыск и полную перетруску. На «shake down»[213] на американской тюремной фене.

В самый разгар осени матушка-природа раздухарила свою печь в южном Нью-Джерси на полную катушку. Даже вечерами термометр не опускался ниже 90 градусов по Фаренгейту[214], а днем зашкаливало за 100[215].

В такие дни герр комендантен Рональд Смит перекрывал всяческое тюремное движение.

Кроме столовки на 400 посадочных мест, закрывались все службы: фабрика «Юникор», ларек, школа и мастерские. Наступала сиеста, ибо кондиционирование воздуха для зэков не предусматривалось.

Тем более в спортзале.

…Несколько раздолбанных промышленных вентиляторов, гонявших туда-сюда раскаленный и мокрый от жары воздух, народ не спасали. Открытые окна, расположенные под самым потолком, оказались бесполезны – стоял полный штиль.

Вместе с остальными товарищами по несчастью я медленно плавился, превращаясь в умирающего тюремного лебедя.

Теплый питьевой фонтанчик не помогал, говорить ни с кем не хотелось. Оставалось только ждать: приближалось время ежевечерней десятичасовой проверки. Я надеялся, что дяденьки-милиционеры наконец и отпустят нас домой, то есть по камерам.

Еще ни разу за пределами отряда пересчет личного состава меня не заставал. Тем более на дворе была ночь.

Однако я просчитался. Проверку начали проводить прямо в тюремном спортзале.

В компании охранников произошло прибавление: в пять минут одиннадцатого появилась чернокожая бабища с задницей необъятных размеров.

Я ее узнал – иногда она замещала наших отрядных ментов и впускала-выпускала зэков из «юнита». Черные зэки прозвали ее Big Mama, я ее про себя называл «рабыней Изаурой».

За ней поспешал коротконогий мексиканский полицай, приписанный к нашему отряду в этом квартале. Мы его звали Карлито. Испанский вариант слова «карлик».

Чтобы избежать симпатий и ненужных фройндшафтов[216] между охранниками и заключенными, ментов раз в три месяца «передвигали» по зоне. Вернее – по месту несения службы. Поэтому за календарный год зэки могли оценить общечеловеческие характеристики и душевные качества практически всех форт-фиксовских дуболомов.

Я лично различал четыре вертухайские группы: а) «старая школа» – охранники уважали своих подопечных; б) «новая школа» – конвоиры унижали свои жертвы; в) «запредельщики» – зольдатен были кровожадны; г) «пофигисты» – надзиратели служили ради зарплаты и страховок.

С последними жилось лучше всего, но на всю тюрьму таких насчитывалось единицы.

Изаура принадлежала к отряду «пофигистов» и классу «ленивых». Мексикашка Карлик тяготел к «новой школе».

Но вместе они выглядели весьма живописно: наши усталые глаза с жадностью пожирали легавую пару и перемену декораций.

«Count!» – в два голоса запричитали тюремщики. К ним присоединились несколько давешних ментов из спецназа: «Построиться по этажам и камерам!»

До этого момента нам никогда не приходилось организовываться по кучкам и строиться в колонны. К моему большому удивлению, «процесс пошел» – мы довольно шустро нашли своих соседей по нарам.

Более того, пчелино-муравьиные разумные перестановки вызывали у каторжан восторг, похлопывания по плечам, рукопожатия и детскую радость. Как и в пионерлагере, вожатые-дуболомы играли с ребятами в новые и веселые игры. «Ментовские салочки», «Полицейские догонялки» и «Легавые разрывные цепи».

Наконец наш отряд построился и занял требуемое дуболомами положение посередине зала. Выдвижные трибуны для зрителей, занимавшие всю стену, где еще недавно мы ютились, были пусты. Деревянные скамейки гордо хранили отпечатки потных зэковских спин и задниц…

Парижские и все мировые экскурсоводы водили за собой толпы туристов, высоко поднимая над головой зонтики, таблички или флажки, чтобы никто случайно не отбился от группы.

Почти тоже самое предприняла и наша счетная комиссия.

Коротышка-латинос и женщина-жопа о чем-то быстренько между собой договорились, вытянули вверх руки и начали выстраивать нас по номерам камер. За 216 стояла 217, далее 218, потом 219 и так далее.

Меня и сокамерников сдвинули влево, а потом завели в тыл 215, которая в отрядном здании располагалась строго под нами на 2-м этаже. Я опять столкнулся с Луком, своим гаитянско-чикагско-флоридским другом.

– Слушай, почему-то я нигде не вижу того мужика, из-за которого все началось, – я имел в виду черного дядечку, которого вытеснил из очереди афроамериканский захватчик Али-Бин.

– Лев, думай о себе, чтобы тебя не забрали в дырку, как гребаного свидетеля. За убийцу беспокоиться бесполезно: если его еще не выдали, то выдадут наверняка! Ты же знаешь, что на каждого нормального зэка приходится по две «крысы»… Если б ты знал, как иногда я скучаю по «максимальному» режиму. Вот там был порядок и «респект», а стукачей мочили вовсю! – разоткровенничался Лук-Франсуа.

Между тем надзиратели обходили наши шевелящиеся виртуальные камеры и выкрикивали зэковские имена. После каждого «взвода» надзиратель что-то помечал в своих бумажках, а черная Big Mama пересчитывала нас, размахивая своими могучими руками, совсем как полковой дирижер.

Через сорок минут, к нашей великой радости, проверка закончилась. Компьютерные списки, распечатываемые несколько раз в сутки, совпали с поголовьем отрядных заключенных!

Мы переступали с ноги на ногу, шумно потягивались и выгибали спины, демонстрируя зольдатен свою усталость. Хотелось побыстрее вернуться «домой», в родную, обжитую и милую сердцу камеру.

К своему великому ужасу, уже через три недели пребывания на зоне, я начал называть свою 12-местную тюремную комнату словом «дом».

Скорость привыкания человека к новым правилам игры иногда меня поражала…

В дверях «джима»[217] вновь появился герр комендантен: «Заключенные! Тюрьма находится на особом режиме! За малейшее нарушение – карцер! Магазин, телефон и посещения временно отменяются! Зона, за исключением столовой, закрыта! Я ввожу три дополнительные проверки личного состава, всего – восемь в сутки. Из камеры можно выходить только за едой, в туалет и к дежурному офицеру… А сейчас вы возвращаетесь к себе в корпус. Предупреждаю: этой ночью я и дежурный капитан будем вызывать вас вниз на собеседования! Идти по территории тюрьмы молча, любые разговоры считаются нарушением режима!»

…Через пятнадцать минут я уже стоял около своего несгораемого металлического шкафа. Метр в ширину, полтора в высоту.

На несколько лет он заменил мне джентльменский набор частной собственности русского ньюйоркца: дом в Сигейте[218], машину «Лексус» и дачу в Катскильских горах[219].

Снаружи наши «локеры» были унитарно выкрашены в грязно-белый цвет, зато внутри они представляли собой чудеса дизайна: дверцы шкафов пестрели голыми и полуголыми бабами всех цветов радуги. Мои соседи ласково называли их «суками».

Вообще слово «bitch»[220] широко употреблялось в тюрьме для обозначения любых особ женского пола. С наклеенными бумажными «суками» разговаривали, ими хвалились перед друзьями, они исполняли роль тюремной иконы. Мои туземцы могли часами вырезать фривольных дам из журналов, обмениваться ими с друзьями или приклеивать их зубной пастой в самые дальние уголки своих шкафов.

Помимо изображений особ женского пола, в «локерах» хранились наши жалкие тюремные пожитки, строго оговоренные в соответствующих меморандумах администрации.

К примеру, нам разрешалось иметь пять пар носков, четыре футболки, пять пар трусов, три пары обуви, пять книг, два куска мыла, одну расческу, три пачки печенья, тридцать упаковок консервов и все в таком же духе.

Излишки продуктов, одежды, книг, галантереи и постельных принадлежностей нещадно экспроприировались дуболомами во время частых обысков.

Тюремная продразверстка была безжалостной и внезапной и напоминала монголо-татарское нашествие. По материальным потерям – уж точно.

Однако на этот раз все выглядело куда как серьезнее.

Я даже боялся набирать секретный код на блестящем вращающемся диске умного замка, увидев на полу около шкафа явно свои вещи.

Со всех сторон камеры и из слабоосвещенного коридора неслись громкие «маза факерз», его производные и прочие нелестные эпитеты в адрес охраны.

Я набрался мужества и влез в «локер» с головой. Увиденное там напомнило мою нью-йоркскую квартиру после фэбээровского обыска.

Все – верх дном!

Тюремные форменные шмотки кучей-малой смешались с нехитрой цивильной одеждой из ларька. На проржавевевшем днище шкафа валялись трусы, носки и почему-то разорванные белые тишортки. Пакеты с непритязательной тюремной бакалеей-гастрономией оказались открыты, а их сыпучее содержание (кофе, сахар, супы) образовало липкий и противный «гоголь-моголь», смешавшись с разлившимся оливковым маслом и вьетнамским соусом «чили».

С таким трудом доставшаяся нелегальщина: купленный или украденный с кухни провиант, легкие одеяла, лежавшие под матрасом и выпрямлявшие мне спину, старый термос, писчая бумага, пакетики-резиночки-скрепочки – была безжалостна конфискована. Аналогичной обструкции подверглись все 350 шкафов нашего отряда.

Мы убирали и матерились. Матерились и убирали…

В половине пятого утра в камере зажегся совсем недавно погашенный свет. В дверном проеме стоял какой-то незнакомый коп: «Триста пятнадцатая! Через минуту всем стоять внизу в большой телевизионной комнате! Живее поднимайте свои гребаные задницы! А может, кто-то захотел в «дырку»? Видно, вам нравится пердеть под одеялом больше, чем разговаривать с лейтенантом! Короче, засранцы, все вон из камеры!» – взревел солдафон, обладатель популярной у армейцев прически «крю кат»[221], напоминающей сапожную щетку.

После такого ласкового выступления никого дважды упрашивать не потребовалось – в мгновение ока мы оказались на первом этаже. Я опять превратился в сверхскорость и кролика Багз Банни.

Плотная металлическая дверь в кабинет дежурного «correctional officer»[222] открывалась и закрывалась каждые три минуты. Очередь каторжан постепенно уменьшалась.

Минут через двадцать кто-то неумело выкрикнул и мою фамилию.

Я вошел в неуютный кабинет, набитый железными шкафами, противопожарным оборудованием и громадным пультом управления с кнопками, лампочками и тумблерами образца 1980 года. На весьма и весьма старом двухтумбовом столе стоял включенный компьютер, в экран которой пялился уставший пятидесятилетний рыжеватый капитан, начальник Отдела тюремной безопасности. Именно он занимался на зоне всеми расследованиями, выполняя функции внутренней полиции, ФБР, ЦРУ и АНБ одновременно. Рядом с контрразведчиком в сломанном и зачуханном кресле на колесиках сидел какой-то незнакомый «кагэбэшник» в штатском. Он и начал мой утренний «допрос коммуниста».

– Фамилия, имя?

– Трахтенберг, Лев, – четко проговорил я.

– Знаешь ли ты заключенного Али-Бина? – спросил подключившийся капитан.

– Нет, – почти не соврал я. До вчерашнего дня ни с ним, ни с «неуловимым мстителем» мне даже вскользь пересекаться не приходилось.

– Звонил ли ты по телефону после вчерашнего ужина, – продолжал он утро вопросов и ответов.

– Нет. – Здесь я говорил чистую правду – просто не успел. А почему они не могут проверить список звонивших по компьютеру? – подумал я, отвечая на вопрос дознавателей.

– Где ты находился в это время?

– Гулял с друзьями по зоне, с Максом Шлепентохом. Потом был у себя в камере.

– У тебя есть свидетели? Они смогут подтвердить твои слова? – спросил кагэбэшник, дописывая что-то в свой кондуит.

– Конечно, офицер!

– Знаешь ли ты что-нибудь о конфликте около телефонных будок? – задал он новый коварный вопрос.

– Никак нет, сэр, – с почти чистой совестью ответил я. Самого главного я ведь так и не видел.

– Понимаешь ли ты, что дача ложных показаний наказуема законом?

– Да, очень хорошо, – сказал я звонким пионерским голосом, предварительно прокашлявшись.

– ОК, свободен. Можешь идти в камеру. Если потребуется, мы тебя вызовем. Крикни там Марио Санчеса. Ты еще здесь?

Я медленно побрел наверх в свою камеру, анализируя свои расплывчатые ответы и в целом «собеседование». Понятно было, что я канал под «трех обезьян»: ничего не видел, ничего не слышал, ничего никому не скажу…

«Как в кино, – глупо усмехнулся я своим нерадостным мыслям, привыкая к тюремному реализму. – И в этом дерьме мне сидеть еще целых четыре года!»

После унизительных обысков, бессонной ночи, разгрома «локера» и раннего допроса, оптимизма у меня явно поубавилось: «Карету мне, карету!»

* * *

Прошло четыре недели. Мы успешно пережили чрезвычайное положение, объявленное Смитом сразу же после «телефонных событий».

Из всего произошедшего я понял только одно: человек разумный привыкает ко всему – 24-часовому перекрытию зоны, отсутствию ларька, телефона и свиданий, участившимся обыскам и допросам, запрету на занятия спортом и просмотр ТВ, задержке с почтой, сухому пайку и прочая, и прочая, и прочая…

…Однако загонять арестанта в угол и долго злоупотреблять терпением тюремного люмпена властям не рекомендовалось. В противном случае возможны непредсказуемые последствия и революционные ситуации: менты не могут, а зэки не хотят.

Ровно через год мне довелось пережить и стать участником «восстания Емельяна Пугачева» – тюремного бунта-забастовки, начавшегося из-за неразумного приказа нового Хозяина.

Великая форт-фиксовская революция была проиграна, а я загремел в карцер…

… Герои осеннего телефонного инцидента и последовавшие за ним репрессии попали в тюремные былины: «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой».

Через работавших в медсанчасти однополчан мы узнали, что в тот вечер за Али-Бином приехала «Скорая» и увезла его в реанимацию в соседний армейский госпиталь. Там его попытались зашить, но рана и потеря крови оказались несовместимы с жизнью – агрессивной, бестолковой и озлобленной.

По почившему в бозе была отслужена протестантская панихида в нашей мультиконфессиональной церкви.

Много народу на нее не пришло – коллеги Али-Бина по тюремной банде не особо хотели себя афишировать. Собралась пара калек: соседей по камере и несколько завсегдатаев всех форт-фиксовских церковных служб – наши местные блаженные кликуши.

Воспользовавшись убийством и расследованием, тюремный ГКЧП избавился от пары десятков неблагонадежных зэков, преимущественно афроамериканцев. Сначала, под шумок, их отправили на несколько месяцев в карцер, а потом перевели на «строгий» режим. Эта «новость» до нас дошла с опозданием на полгода, от возвращавшихся из «дырки» арестантов.

Что произошло с обидчивым черным дядечкой, так лихо посчитавшимся с Али-Бином и раскроившим ему живот, до конца было неизвестно. В конце следующего за убийством дня за ним пришли зольдатен из «лейтенантского офиса», чтобы «упаковать» и отправить в «дырку».

Как на него так быстро вышли, узнать мне не удалось.

То ли помогли носатые собачки, то ли корыстные «крысы», получившие за наводку какую-нибудь мизерную подачку вроде сотни 40-центовых почтовых марок. На стукачей тюремное ведомство раскошеливаться не любило.

Вместе с подозреваемым в карцер на время расследования попало еще несколько зэков: пара соседей по камере, кое-кто из приятелей и все звонившие по телефону из нашего корпуса в тот веселенький вечерок.

Последних все-таки вычислила компьютерная программа, обслуживающая Inmate Telephone System.

Мне опять повезло – меня не сдали, не захапали под шумок в «дырку», и я не успел «наследить», набрав в телефоне-автомате свой персональный код. Недаром моя сестра мне всегда говорила, что я везучий.

Лев Трахтенберг в который раз бил поклоны, возносил молитвы и курил фимиам своему трудившемуся в поте лица ангелу-хранителю. С таким нестандартным клиентом, как я, работы у моего защитника и благодетеля было невпроворот.

В тюрьме особенно.

Глава 21

Право на труд

В один прекрасный вечерок я обнаружил свою фамилию в «Списке изменений» – «Change List».

В конце трудового дня пять дней в неделю дежурный мент вывешивал на пустующей доске объявлений два списка – побольше и поменьше.

Священной обязанностью каждого форт-фиксовского зэка было ежевечерне проверять свое имя в обоих списках. Несоблюдение этой славной тюремной традиции каралось дополнительной работой или попаданием на недельку в карцер. Несмотря на природную рассеянность я, как ни странно, не забывал ознакомиться с содержанием списков. Наверняка срабатывала угроза наказания.

На всякий случай мои новые друзья-товарищи и я подстраховывали друг друга, высматривая на доске знакомые фамилии. При встрече в вечернее время мы не говорили «Привет» или What's up, а задавали вопрос: «Ты видел себя в списке на завтра?»

Я был одним из тюремных чемпионов по попаданию в «Call Out List»[223]. Обычно он состоял из 150–200 имен в день, пяти – десяти процентов от общего населения Южной стороны Форта-Фикс.

…Через полгода пребывания на зоне мою долговязую личность, постепенно превращающуюся из опарыша в Муху-Цокотуху, знало большинство местных дуболомов.

Меня это нисколько не удивляло, поскольку с детства я был «фигурой заметной».

Хорошо это или плохо, я не знал, хотя мой последний адвокат категорически рекомендовал на время отсидки «забыть про амбиции, не пытаться открывать тюремную театральную студию и слиться с окружающими».

Кажется, заветам бородатого Дэвида Льюиса я не следовал…

Аналогичная картина наблюдалась с моим космополитичным дедушкой-профессором, филателистом, поэтом и полиглотом; бизнесвумен мамой – университетским преподавателем английского, одной из первых в Воронеже севшей за руль «Москвича»-412 и надевшей настоящие штатовские джинсы еще в начале 70-х; со мной самим и, наконец, с подрастающей дочерью Соней, в тот год окончившей экстерном нью-йоркскую школу и помимо колледжа подрабатывающей моделью в одном из агентств.

В общем, внимание окружающих для моей семьи было делом привычным. Тем не менее прозябать или даже «вонять», как часто говорил о нашей жизни один из русских психически неуравновешенных арестантов, я не собирался. Его фразочка: «Ну что ж, еще поживем, еще повоняем…» вызывала у меня рвотный рефлекс…

Несмотря на искренние советы доброжелателей, «быть, как все» я не любил и просто не мог. Свою позицию я никогда не скрывал, хотя и не выпячивал. Даже в американской тюрьме.

Как говорили американцы: «Why should I settle for less?»[224]

Подобные умные рассуждения пришли к з/к Трахтенбергу с опытом, с годами и многочисленными боями местного значения в России и США.

Плюс – сказывалось положительное влияние «эффекта Золушки» – кропотливого занятия по отделению злаковых культур от плевел. Именно этим я самозабвенно и занимался последние три с лишним года домашнего ареста.

За месяц до ухода в тюрьму на свой день рождения я позвал человек десять. Пятилеткой ранее список гостей зашкаливал за сотню.

Тем не менее и несмотря ни на что, людей я любил. Особенно добрых и умных. Иногда – откровенно шизанутых или маргинальных. Происхождение, образование или социальный статус моих друзей-товарищей меня не волновали никогда. Тем более деньги, которые по большому счету портили и развращали слабого человека. Но больше всего меня отталкивали предательство и ханжество, с которыми я периодически встречался.

Слава богу, что хороших людей вокруг меня все равно насчитывалось на порядок больше. В тюрьме подобным я похвастаться не мог…

…Если в «списке вызовов» я появлялся как минимум раз в неделю, то в «список изменений»[225] попал впервые.

Тюремная компьютерная система, носящая гордое название Century[226], позволяла любому менту вызвать к себе на рандеву какого угодно зэка.

Прием у фельдшера или медбрата, приглашение в тюремный кружок или познавательную секцию, аудиенция у ведущего или канцлера, занятия в группе аэробики или ОФП, сессия в обществе анонимных алкоголиков или наркоманов, участие в католическом празднике или иудейском посте, интервью на работу, возврат просроченной книги в библиотеку, посещение школы или допрос в «лейтенантском офисе» – всему этому предшествовало появление имени зэка накануне вечером в «списке вызовов».

Манкировать запланированную «исправительным офицером» встречу или мероприятие не рекомендовалось. Мы были обязаны быть в назначенном месте в назначенное время – нарушителя, как всегда, ожидали «казни египетские».

Если кто-то опаздывал, его начинали разыскивать по громкой связи. К тому же в любое время дня и ночи начальник тюрьмы или дежурный лейтенант мог начать «Census Count» – всеобщую проверку.

В таком случае железные входные двери всех тюремных помещений одновременно запирались по радиокоманде из ЦУПа.

Нас начинали пересчитывать и сверять с компьютерными распечатками. Зэки должны были находиться в отряде, на работе или любом другом месте, утвержденном «командованием».

В том самом «списке вызовов».

Все прогульщики и нарушители режима немедленно вычислялись ответственными за проверку зольдатен. Через пару часов бедные родственники толпились у центрального офиса для получения «Документов о происшествии» и наказания.

Рецидивистов немедленно отправляли в ШИЗО на месячишко-другой, а попавшихся впервые – на чистку очередных Авгиевых конюшен…

На этот раз я попал во второй список – в «Change List», в котором, среди прочего, фиксировались переходы заключенных с одной работы на другую. Около моей фамилии, лишенной последних двух букв RG, красовалось весьма трагическое назначение: food service – общепит.

Последний раз я испытывал похожие чувства после неудачного распределения по окончании своей любимой alma mater – романо-германского филологического факультета ВГУ. Несмотря на предварительные договоренности, отличные отметки и запрос из управления культуры Воронежского облисполкома, я был распределен в сельскую школу деревни Синие Липяги Верхнехавского района означенной области. Исправить ситуацию мне помогли мамины связи, французские духи «Клима» и подарочное издание «Мастера и Маргариты» из магазина «Березка» при сочинской гостинице «Жемчужина». Легкая взятка была элегантно вручена грудастой и дебелой замдеканше – я остался в городе, где вскоре и началась «моя жизнь в искусстве…»

…На этот раз ситуация выглядела намного сложнее: чем и как ублажить канцлера Робсона, ответственного за трудоустройство, я не знал. Логические объяснения, принципиальные рассуждения о «пользе дела», суровые медицинские справки с воли, отработанные и многократно проверенные шутки-прибаутки и жалостливое выражение лица с ним не проходили. В ответ на мой тихий ропот, что меня готовы взять на другую работу, ветеран тюремного ведомства по-бульдожьи брызнул слюной и категорически покачал головой: «Кухня и еще раз кухня!»

Я по-прежнему сопротивлялся и отчаянно совал ему под нос подписанное заявление о приеме на работу тюремным дворником в вечернюю смену.

Робсон не поленился и залез в один из ящиков своего металлического шкафа-сейфа. На свет божий был извлечен один из томиков «Правил внутреннего поведения».

Начальник шустро открыл нужную страницу тюремной Библии и ткнул жирной культяпкой в верхнюю строчку устава: «Заключенный, получивший распределение на работу в одно из подразделений Федерального исправительного заведения, обязан отработать в нем не менее шести месяцев».

Спорить с упрямым канцлером было совершенно бесполезно.

Труд считался почетной обязанностью каждого раба Федерального бюро по тюрьмам.

От этой повинности освобождались только стопроцентные калеки или зэки за семьдесят. Всем остальным арестантам легко находилась какая-нибудь тюремная работенка: по силам и не очень.

Буквально с первого дня на зоне меня начали учить уму-разуму местные кураторы и воспитатели: Дима Обман, Игорь Лив, Саша Храповицкий и примкнувший к ним Максимка Шлепентох. Они предупреждали и наставляли буквально в один голос: «Лева, выстраивай ежедневную рутину и имей хорошую работу!»

Эта фраза, как и брайтонское «имей хороший день», являлось прямой калькой с английского. Разговаривать русско-американским новоязом и вставлять английские слова многим из нас оказывалось проще и удобнее.

Несмотря на многолетнее пребывание на колоритном, противоречивом и любимом мною «острове Крым», я изо всех сил сопротивлялся влиянию American English и вызывающему улыбку арго русскоязычного района Нью-Йорка.

Хотя периодически я тоже испытывал временные проблемы с переводом и порядком слов в предложении, невольно выстраивая их на английский лад. Но при этом надеялся, что мне все-таки далеко до тех, кто через полгода по приезде в США специально начинал говорить по-русски с акцентом, работая в абсолютно «русском» заведении.

Ханжой я не был: «парковался», просил взвесить в магазине «полпаунда»[227] сыра и звонил в «кар-сервис»[228]. Однако тотального смешения «французского с нижегородским» у меня не наблюдалось, что и было «передадено» любимой дщери. Акцент и русско-американский суржик выжигался каленым железом: «Соня, сейчас получишь по жопе, если не перестанешь так разговаривать».

И это срабатывало…

В Форте-Фикс о сохранности русского языка я не думал, поскольку передо мной стояли другие задачи. Среди прочих – получение хорошей работы, позволявшей совмещать все задуманное.

Предел мечтаний – стать уборщиком территории, как бывший авторитет Зюня.

Великодушный бригадир Зиновий Малий трудился в многочисленном отряде тюремных дворников. Официально это подразделение называлось «трудовой группой»[229]. Члены этого коллектива явно не перетруждались, особенно те, кто работал в вечерние часы – с 18 до 21.

Зону прибирали в четыре смены с продолжительностью рабочего дня всего в три-четыре часа.

На воле, в окружавшем нас Нью-Джерси, государство обязывало работодателей выплачивать минимальные $8.25 в час.

На зоне подметальщики-убиральщики получали $10 в месяц.

Поэтому, рассказывая друзьям и знакомым о тюремных заработках, я все время подчеркивал: «в месяц, а не в час».

Соответственно оплате арестанты и трудились – рабовладельческий строй никогда ни к чему хорошему не приводил.

Тюремные дворники, одетые в ненавистную форму цвета хаки, еле-еле передвигались по закрепленным за ними территориям. Особенно трудолюбивые время от времени медленно склонялись к земле и подбирали арестантский мусор. Его в изобилии производили не привыкшие к чистоте парнокопытные зэки – бывшие обитатели городских гетто Северной и Южной Америки.

В одной руке уборщик держал пластиковый мешок и небольшой веничек на палочке, в другой – прикрепленный к длинной ручке совок.

Почему-то это шарнирно-санитарное устройство зэки гордо называли «Кадиллаком» – так же, как и известное авто от «Дженерал моторс». Ответить на этимологический вопрос о происхождении слова мне не мог никто…

На долю утренней и дневной смен приходилась основная часть работы – как правило, начальство и высшие офицеры покидали тюрьму после 5 вечера. Из-за их присутствия арестантам, как при развитом социализме, приходилось изображать активную трудовую деятельность.

Собранный в целлофановые пакеты мусор демонстрировался ответственному менту – в списке ставилась «галочка», и зэка отпускали.

Вечерняя смена, куда волшебным образом устраивались русские дворники, считалась самой блатной.

С шести до девяти о работе речь не шла: из положенных трех часов рабочей смены десять минут уходило на стояние в очереди в конце дня. Два пятьдесят занимало личное время. Поэтому в эту трудовую синекуру стремились попасть самые ленивые или занятые своими делами зэки.

Я был в их числе.

– Левчик, не ссы, сейчас все устроим, – успокоил меня Зина Малий. – Ни в какой «фуд сервис» ты не попадешь!

Я начал приходить в себя – перспектива работы в вонючем и раскаленном на солнце ангаре меня отнюдь не радовала.

– Зиновий, делай, что хочешь, все в твоих руках! Помоги! – сдался я на милость многоопытного зэка, знавшего в Форте-Фикс все ходы-выходы.

– Короче, дело к ночи! Слушай сюда: сейчас пойдем побазарим с одним черным хреном. Он, кстати, из твоего «юнита», со второго этажа. Да ты его, наверное, видел: мордастый такой, лет пятидесяти, с пузом – беременный гвоздь, короче. Не помню, как зовут… Кажется, Шорти.

– Хорошо, хорошо, – заранее согласился я с Зининым планом.

– Он там главный, в ихнем отряде уборщиков. Шорти сидит в будке с ментом и отмечает всех по списку… У него все схвачено, вась-вась, в натуре. Я уже сам как два года дворником гребаным работаю, через него устроился. Он до хрена народа туда пропихнул, – продолжил благодетель.

– Сколько будет стоить похоронить? – спросил я, заранее готовый дать взятку могущественному чернокожему.

По опыту пройденных мною тюрем я успел хорошо понять, что бесплатно за решеткой не делается ничего. Даже один из «земляков» не брезговал зарабатывать на своих русских ребятах. Лысый Ленчик и шагу без этого не ступал – хоть 50 центов, но урывал пренепременнейше.

– Долларов семьдесят, а может, и в сотенную обойдется. Я не знаю его последних расценок. Инфляция, бляха-муха, – улыбнулся мне кровожадный рэкетир, отправляясь вместе со мной на поиски Шорти.

Нашли мы его быстро. В дневное время Главный-По-Дворникам отдыхал от трудов праведных и возлежал на своей койке в привилегированной двухместной камере.

Чернокожий заступник и «отец родной» принял челобитную и согласился поспособствовать моему зачислению в службу тюремных уборщиков.

До этого момента я и в самом страшном сне не мог себе представить, что когда-то буду мечтать о подобной карьере.

– All right, Russia, – подытожил наш разговор Шорти.

По дурацким правилам тюремной фонетики это популярное междометие прозвучало без «л» и без «р»: «оайт». – Завтра принесешь мне заявление, что хочешь работать в этом отряде. У тебя бланк есть?

– Ноу проблем, – ответил за меня Зина Малий. По-английски он «спикал» едва-едва, но благодаря таким фразам, все окружающие думали, что он говорит по полной программе.

– Thank you, thank you, – поблагодарил я всемогущего Шорти. На ибониксе, черно-тюремном жаргоне, подобное проговаривалось дважды. – Слушай, brother[230], а сколько это будет мне стоить?

Алчный пузан не задумываясь назвал свою цену.

– Для тебя, как для друга Big Russia, все обойдется в сотенную. Когда все срастется, то я дам тебе список для покупки в магазине. ОК?

Я понимал, что Шорти меня нещадно грабил, пользуясь бедственным положением и страстным нежеланием идти на работу в столовую. Других вариантов, однако, у меня не было – почти все новички проходили через злополучный тюремный общепит. «Сэкономлю на чем-то другом. Здоровье и моральный дух важнее денег, – размышлял я, – ведь сам Шорти гарантировал трудоустройство в беззаботную вечернюю смену».

«Целый день будет свободным… Займусь спортом, самообразованием и писаниной… Вечером буду делать вид, что работаю… Не то что в food service пахать целый день… Чего ради, спрашивается в задачке?»

…На следующий день я держал в руках подписанное лейтенантом заявление, удачно плывя по течению в русле советов, полученных от тюремных долгожителей.

С волшебной бумагой я заявился в офис Робсона.

Однако моим дерзким дворницким мечтам сбыться не удалось.

Канцлер Робсон проявил себя с самой худшей стороны: «Меня не волнует подпись лейтенанта! Неизвестно еще, как ты его уговорил… Это я распределяю тюремные работы! У уборщиков свободных мест нет! Я это знаю лучше, чем кто-либо – все в моем компьютере! Тоже мне, решил прыгнуть через голову – ничего у тебя, Трахтенберг, не получится! В общем, даю тебе еще полтора дня… Если не найдешь настоящей работы – с понедельника выходишь на кухню! Все, иди!»

У Шорти сорвался солидный куш и приработок. Я тоже был расстроен, чувствуя к себе особые «симпатии» солдафона Робсона. Все советчики находились в полной растерянности, особенно Зина-бригадир.

– Ни хрена не понимаю. – Он качал головой во время внеочередного срочного «совета в Филях». – Давай ты подойдешь в спортзал… Там народу работает до хрена, должно и тебе местечко найтись!

В разговор включился бывший финансовый махинатор, а ныне «техник по уборке отряда» Давид Давыдов и спец по спортзалу рабовладелец Рома Занавески.

Последний состоял на работе при «спортивно-развлекательном департаменте». Он выносил и вывозил мусор из тюремной «качалки».

– Лева, – сказал Роман с сильным эстонским акцентом и, как всегда, путая мужской и женский род, – я могу говорить о тебе с офицер из спортзалы. Но ты понимай, пожалуйста, что там нужно находиться весь рабочий время. Два смены: с восьми утра до трех дня, или с часу дня до восьми вечера. Работа – бей лежачую!»

Мой новый товарищ, как всегда, смешно переврал известную русскую поговорку.

По его словам выходило, что побитый спортивный зал, заржавевшие тренажеры, баскетбольная площадка и вытоптанные поля для бейсбола и американского футбола обслуживало человек двести.

Однако первое место по количеству тюремных трудящихся занимали мастерские – самая настоящая «тюрьма в тюрьме». Они находились в двух бесконечно длинных одноэтажных бараках, построенных из стандартного красного кирпича.

Прилегающая к ним захламленная территория была затянута трехметровым забором из сетки «рабица» и колючей проволоки. Это и создавало впечатление дополнительной внутренней тюрьмы. Ворота в мастерские открывались три раза в день: в 7.30 утра, чтобы принять темнокожий пролетариат, с 11 до 11.30, чтобы пустить его на кормежку, и в 3.30 дня, чтобы выплюнуть его по отрядам для «всеобщей четырехчасовой проверки личного состава заключенных США».

В 4 дня по вашингтонскому времени по всей стране проводился самый тщательный пересчет контингента. Ежедневные результаты зэковской проверки были доступны каждому желающему на сайте «Bureau of Prisons» – www.BOP gov.

На портале тюремного ведомства присутствовал еще один любопытный виртуальный прибамбас: набрав в поисковике фамилию любого федерального заключенного США, можно было получить информацию о его месте заточения и дате выхода на свободу.

До моего ухода в Форт-Фикс игрушка показывала, что я нахожусь «в дотюремном транзите», поскольку трехлетний домашний арест как часть срока не засчитывался.

Я вовсю развлекался, вводя имена Марты Стюарт[231], Вячеслава Иванькова[232] и прочих крутых американских зэков в качестве познавательного и наглядного примера…

…Время от времени в течение дня дежурный зольдатен открывал шлюзовую камеру мастерских и выпускал очередную техническую команду на диверсионное спецзадание.

Мы располагали целым созвездием «мастеров-ломастеров», как бы отвечавших за починку электропроводки или сантехнического инвентаря, за столярные или слесарные работы и прочие побелки, покраски, шпаклевки.

Через какое-то весьма короткое время все опять ломалось и выходило из строя – диверсанты знали свое дело.

Never ending process[233]…

В мастерских не было практически ни одного белого работника.

Исключение составлял неугомонный розовощекий 65-летний Профессор.

В первой половине дня он инженерствовал: читал чертежи и объяснял недорослям «откуда берется ток в проводах». С 6 до 9 вечера Ричард безвылазно просиживал в юридической библиотеке, работая одним из «домашних адвокатов». Так называли бывших американских стряпчих и доморощенных умельцев, готовивших за мзду апелляции другим заключенным. Многостраничный документ стоил от нескольких сотен до пары тысяч зеленых – на порядок дешевле, чем у «уличных» законников.

Ричард был явно не от мира сего. Седовласый «божий одуванчик» обладал энциклопедическими познаниями в точных и естественных науках, был дважды доктором наук, а за тринадцать лет отсидки досконально изучил криминальную юриспруденцию. Он любил говорить латинскими изречениями и рассказывать исторические байки, поэтому вокруг бескорыстного Профессора всегда толпился любопытствующий народ и приживалки. Он практически никому не отказывал в помощи, работая за «просто так».

В Форте-Фикс ему оставалось сидеть еще двенадцать лет – небывалая плата за научное «открытие» в области неорганической химии.

Благодаря профессорскому «рационализаторскому предложению» от таблеток «экстази» как-то особенно хорошо вставляло и плющило танцующую молодежь Восточного побережья США.

Ричард проиграл суд присяжных, которые не поверили, что за изобретение он не получил ни цента.

Я в это верил на все сто процентов – мимо его носа в тюрьме проплывали великие тыщи от отправленных в суды документов о пересмотре срока.

Ученого подставил его бывший сосед, ставший драгдилером[234] и попросивший Профессора провести пару опытов. Чтобы сократить свой собственный срок, «друг» дал показания на Ричарда, и тот с песнями отхватил свой четвертак.

Попасть в мастерские, где трудился Профессор, я не хотел не из-за «голубой крови», а из-за сознания напрасно прожитого дня.

Хотя местный гегемон (за исключением Ричарда) не перетруждался, а большее время возлежал на лавках и верстаках, это занятие было явно не по мне. Читать или писать в мастерских строго воспрещалось, поэтому время там тянулось в десять раз медленнее.

К моему большому удивлению, многим зэкам там «трудиться» нравилось, как, впрочем, и в заранее ненавистной мне столовке.

В первом случае умельцы выполняли спецзаказы состоятельных арестантов, производя «сувенирку» и популярные на зоне запрещенные электрокипятильники. Во втором – нещадно тащили с кухни провиант для оголодавших тюремных буржуинов и «аппер миддл класса»[235].

…У Давидки Давыдова наличествовало свое видение мира: «Левик, братишка, тебе надо идти уборщиком в свой корпус! Тебе это точно подойдет – отвечаю за базар… Заодно через годик двухместный апартмент получишь! Смотри на меня – живу, как принц, ни хрена не делаю! И ты ничего делать не будешь, найдем какого-нибудь мекса, так он за тебя лизать ихние коридоры и сортиры будет!.. Надумаешь – так я подведу тебя к старшему нарядчику по отрядным уборщикам Торресу. Дашь ему на лапу, он все устроит сам, тебе даже с канцлером говорить не придется… Этот Торрес напрямую подчиняется твоему хренову Робсону. Увидишь – все будет зашибись… Все, пошли к нему – Торрес меня сильно уважает, я попрошу за своего пацана!»

В предложении биржевого авторитета явно что-то было. Об этой же работе мне рассказывали и Лук Франсуа, и Саша – «Моряк», и двадцатилетний Джованни – мой полумафиозный итальянский сосед. В должности корпусного уборщика и вправду имелись определенные преимущества.

Самое главное – льготная очередь на двухместную жилплощадь повышенной комфортности и обилие свободного времени.

Тюремные коридоры и места общего пользования время от времени подвергались нашествию бесшеих уборщиков с мексиканского Юкатана. За несколько веков пирамидостроения гордые ацтеки полностью извели «на нет» свои шеи – их головы росли прямо из плеч.

На воле, в Нью-Йорке, носатые и небреющиеся мексиканцы оккупировали ресторанные подсобки, овощные склады и автомойки. В Форте-Фикс им предназначалось новое амплуа – «unit orderly»[236].

Несмотря на то что корпус подметали, мыли и надраивали в шесть смен, эта работа являлась самым настоящим сизифовым трудом.

Все было старым, разбитым и не подвергавшимся капитальному ремонту уже несколько десятилетий. Как исправить остатки линолеума, разбитый кафель, колченогую мебель и потрескавшиеся стены я совершенно не представлял. Легкий косметический «пилинг» и чистка были бесполезны, грим и помада не приставали к потрескавшейся коже Форта-Фикс. Федеральной тюрьме, достигшей своего бальзаковского возраста, требовалось серьезное хирургическое вмешательство…

О том, чтобы я намывал кишащие микробами «дальняки», души и коридоры, речь не шла. Мне предназначалось лишь числиться на ответственной службе и вовремя оплачивать труд своего двойника из племени майя…

…На безграничных просторах Союза ССР в будках холодных сапожников и чистильщиков обуви зачастую сидели черноокие и колоритные ассирийцы.

С раннего детства я чувствовал какую-то особую симпатию к представителям этого древнейшего народа. На углу Комиссаржевской и проспекта Революции напротив друг друга размахивали щетками дружившие с мальчиком Левой золотозубые тетя Ахтамар и дядя Артур.

Аналогичную профессиональную монополию в тюрьме Форта-Фикс получили местные итальянцы. Солидные и мафиозные «доны»[237], не державшие на воле ничего тяжелее столового серебра и пистолета, всем преступным землячеством «трудились» отрядными уборщиками.

Правда жизни: ассириец = сапожник, курносый = шнырь.

Благодаря продажному Торресу двадцать пять тюремных «крестных» или «полукрестных» отцов числились на работе по уборке жилых помещений. За это удовольствие полагалась одноразовая взятка в сто долларов и по пятьдесят зеленых в месяц. Из них 40 шло трудолюбивому мексиканскому безлошаднику, а десятка – прикрывавшему схему Торресу. Подобный симбиоз более чем устраивал все высокие договаривающиеся стороны.

С замиранием сердца я навострил свои криминальные лыжи к своему новому возможному благодетелю.

– Слушай, Раша, что ты там такое сделал этому Робсону? Почему он тебя так не любит? У вас были проблемы? Когда только ты успел? – забросал меня вопросами сорокалетний лысоватый доминиканец Торрес.

Я не знал, что ему сказать. Взаимная астральная неприязнь с первого взгляда – понятие достаточно тонкое и в общем-то субъективное. Поймет ли его практик-реалист и бывший наркодилер Торрес? Я глубоко и искренне сомневался.

– Да так, какая-то непонятка у нас с ним вышла… Наехал ни за что, ни про что… Не подписал мое первое заявление, когда я хотел в дворники попасть, маза факер, – ответил я, настраиваясь на худшее.

– И у меня тоже ни черта не вышло! Первый раз за год! Он даже начал на меня кричать… Странно, к итальянцам у него вопросов не возникает, все проходит без проблем. Ты уж прости, брат, тебе нужно искать другую работу…

Поблагодарив Торреса за хлопоты, я по-настоящему пригорюнился.

Времени у меня оставалось мало – нужно было срочно что-то предпринимать.

Побитый неудачами и обложенный со всех сторон сволочью Робсоном, я поплелся в медвежий угол Форта-Фикс.

Там, вдалеке, в отряде 3603 квартировал Игорь Лив. Он работал в «Юникоре» – государственной корпорации-мультимиллионере, входившей в список самых успешных компаний Америки – «Топ 500». Как и могущественный многорукий Шива, она доставала почти до всех тюрем США – везде имелись ее заводы, фабрики, цеха и подразделения.

Хотя зэкам в «Юникоре» платили на порядок больше, чем на любой другой тюремной работе, все равно, по сравнению с вольными зарплатами, это были сущие капиталистические слезы. В среднем арестант получал $70 в месяц – наверное, больше, чем в Северной Корее, но меньше, чем в Зимбабве. Государство нещадно наживалось на рабском труде своих заключенных…

В Форте-Фикс трудились в четырех «юникоровских» филиалах: в первом шили форму для армии и тюрем. Во втором клепали почтовые ящики и металлические коляски для почты США – US Postal Service. В третьем разбирались на составные части старые армейские и государственные компьютеры и электроника.

В четвертом, самом интеллектуальном, почти как в гулаговских шарашках, в общенациональную базу данных вносились описания патентов и изобретений. Для работы в нем требовались «диплом школы, знания компьютера и офисные навыки…»

Биться за заказы «Юникору» не приходилось – тюремный гигант без проблем получал многомиллионные контракты от правительства страны и без дела не простаивал.

– Лев, все зависит от тебя самого: от того, какие цели ты себе ставишь на время отсидки, – рассуждал вместе со мной бывший гроза Ташкента и Нью-Йорка. – Я тут разных людей повидал, насмотрелся… Работа обязательно должна гармонировать с твоими собственными планами. Понимаешь, о чем говорю?

– В принципе да! – согласился я, еще раз прокручивая в голове свои, пока что неудачные поиски работы.

– Так вот, возьмем, к примеру, меня. Ты думаешь, меня спасут эти несчастные восемьдесят долларов в месяц? К тому же ровно половину забирает хренов дядя Сэм… Штрафы и компенсация жертвам… Остается сорок. Ты уже сам понял, что на это здесь без поддержки не проживешь. Получается, что я добровольно сдал себя в рабство, вкалываю с «овертаймами»[238], как папа Карло, вместо того чтобы хрен валять, наслаждаться жизнью и фуфловой работой.

– Получается так, – ответил я, давая высказаться Игорю и уже понимая, к чему он клонит.

Он явно не был дураком. Я это понял в первую же неделю пребывания – Лив поделился со мной книгами из своего запаса.

Кафкой и Набоковым.

– Мне сидеть еще долго, поэтому ни хрена не делать и пялиться, как некоторые, в ящик – не по мне. Я создал вокруг себя и для себя почти что настоящую рабочую обстановку… Как в «корпоративной Америке»… На несколько часов в день меня в тюрьме нет! Это, во-первых. А во-вторых, большую часть времени я занимаюсь самообразованием. – При этом он достал из шкафа-локера учебники по программированию. – Свободное время есть, с шефом отношения хорошие, компьютер передо мной, кондиционер только посвистывает… Лучше я узнаю что-то новое и полезное, чем просто буду транжирить время. Так что, включай мозги и делай выводы».

Позиция Игоря сводилась к простому: использовать тюрьму себе на благо. Каждый возможный момент. Не опускаться, как большинство зэков. Не лениться, не психовать, делать невозможное «вопреки».

Так поступал мой чернокожий гаитянский друг и гуру Лук Франсуа Дюверне, предававшийся любимому делу и сочинению музыки в «мьюзик рум»; Рома Занавески, занимавшийся спортом и учивший испанский язык; умничка Майк, нигериец по кличке «Миша», писавший на печатной машинке популярные на воле детективы. Каждый их них являлся исключением из правил. Целеустремленной и сильной личностью, не похожей на тюремных картежников, телезрителей и прочих прожигателей жизни…

Поговорив с Игорем Ливом, я еще раз убедился в правильности своих собственных дотюремных установок.

Оздоровление, самообразование, литературное творчество входило в планы Льва «Штольца». Офисная работа, как и всякая другая, занимавшая много времени, – не входила. Я нуждался в свободном времени больше, чем в семьдесят долларах юникоровской подачки.

Поэтому я решил действовать самостоятельно и нетрадиционно, отбросив проторенные русскими зэками пути-дорожки. Тем более путь индивидуалиста-авантюриста мне всегда удавался лучше всего.

«Недостающую интеллектуальную обстановку, ее подобие или имитацию я получу в библиотеке или тюремной школе», – подумал я.

Написав несколько одинаковых заявлений, соискатель уверенно зашагал в сторону трехэтажного корпуса Отдела образования – «Education Department». По пути я заглянул в «ларек» – одноэтажный барак складского типа с окошечками, как у советских вокзальных касс. На тюремном языке магазин назывался «коммиссарией»[239], а трудящиеся в нем десять грузчиков – подавальщиков считались счастливчиками, имевшими доступ к товару и кондиционерам.

Я постучал в дверь и чудом, буквально через пару минут, получил аудиенцию у худосочной бледной спирохеты с небритым лицом в серой дуболомовской униформе.

Обрадовавшись нежданной удаче, я живенько рассказал о своей первой американской работе. В 1992 году, через три месяца после приезда в США, я устроился менеджером в отдел дамских сумок в нью-йоркский дизайнерский универмаг Century 21, столь любимый русскими иммигрантами и гастролерами «второго эшелона». Следующий 1993 год я проработал замдиректора огромного магазина игрушек Toys'R'Us.

Именно с торговли будущий преступник и рабовладелец Трахтенберг начинал свою американскую эпопею…

…Как и на воле, «нет» мне не сказали, а достаточно вежливо и с непонятной улыбкой попросили оставить заявление. Я понял, что перестарался, рассказывая деревенскому зольдатену о своем бесценном опыте управляющего в нью-йоркской рознице и о количестве подчиненных мне продавцов.

В тюремной «комиссарии» требовались подносильщики и подавальщики: «уууууупс, вышло недоразумение – буду умнее».

Расстраиваться было некогда, да и непродуктивно.

Через полчаса я оказался на приеме у тюремного капеллана имама Сабира, чем-то напоминавшего театрального Мефистофеля с нарисованными бровями из оперы Гуно.

Опыта работы в учреждениях культа у меня не было никакого. Разговаривать с мусульманским священником, к тому же наполовину полицейским, мне доводилось, скажем прямо, нечасто. Я был скромен, благочинен и даже в чем-то набожен, что и требовалось будущему церковному работнику.

Спрашивать «почем опиум для народа» и вспоминать Ходжу Насреддина я в этот раз не стал.

Мефистофель был приветлив, что-то проверил в компьютере и пообещал поставить меня «на очередь»: «Где-то через полгода загляните отметиться! Сейчас вакансии нет!» – расстроил меня капеллан в конце разговора.

Еще через полчаса я зашел в «Отдел образования».

На его первом этаже расположились две тюремные библиотеки – обычная и юридическая. Там же притулились читальные зальчики с подшивками газет, комнаты для машинописи и две учебные мастерские. Второй этаж занимали кабинеты учителей и обшарпанные классы. На третьем этаже хозяйничал «Отдел по досугу и отдыху».

В лучших традициях дворцов и домов культуры там работали кружки изобразительного искусства, каллиграфии, кожгалантереи, бисерный, истории кино, хоровой и даже танцевальный. Для полного счастья не хватало традиционных секций мягкой игрушки, фотостудии и какого-нибудь клуба «Солнышко».

Заведовала трехэтажным очагом культуры пятидесятилетняя Сарра Блейк – ветеран тюремной реабилитации и «Главный супервайзер отдела образования и досуга».

Я ткнулся носом в закрытую дверь ее офиса, где на уровне глаз висела выполненная лобзиком табличка с именем и должностью, а ниже прилепленная тейпом неприятное для меня объявление, что миссис Блейк в настоящий момент находилась в отпуске.

Ее замещал Роберт Гринвуд.

Я бросился вниз к кабинету мистера Гринвуда – «специалиста по образованию и суперинтенданта библиотеки».

Соискатель работы совершенно взмок из-за этой поисковой беготни – синтетическая защитная рубашка прилипала к спине и животу.

Моя нервная система взбунтовалась.

Учитывая свои предыдущие ошибки, на этот раз я был скромен, конкретен и заранее трудолюбив. Разговор-интервью с завбиблиотекой, незлобивым усатым сорокапятилетним толстяком с чувством юмора занял целых пятнадцать минут!

Роберт Гринвуд мне понравился – он резко отличался от других тюремных работников: в нем ощущались определенный интеллект и запрещенная надзирателю доброжелательность.

– Ну что ж, есть у меня местечко для тебя! Ты – счастливчик! – улыбнулся в гусарские усы офицер. – Давай заявление, я подпишу. Подождешь недельку приезда миссис Блейк, она его завизирует, а потом отдашь канцлеру Робсону. Проблем не будет! Поздравляю!

– А нельзя без утверждения? – взмолился я, увидев, что такая замечательная работа готова сорваться с крючка из-за отсутствия тетеньки-шефа.

– Нет, порядок есть порядок, – по-армейски ответил Блейк. Лет двадцать он отдал службе американской родине: сначала морским пехотинцем, потом тюремным педагогом и библиотекарем. – Хотя, давай сделаем так… Я сейчас пошлю «и-мейл» твоему канцлеру, что ты ждешь формального утверждения. В крайнем случае поработаешь временно в каком-нибудь другом месте, а потом переведешься в библиотеку. Don't worry[240], Трахтенберг!

Переживай – не переживай, но я заранее чувствовал одним местом, что Стэнли Робсон зашлет меня куда-нибудь подальше и погаже.

Хотя в запасе уже имелось местечко библиотекаря, я совершенно не знал, как мне поступить дальше. Ноги опять понесли меня наверх – я собирался поискать счастья на учительском поприще.

Восемьсот форт-фиксовских зэков регулярно и в две смены посещали двуязычную тюремную школу. Получение школьного диплома для зэков – граждан Америки было делом обязательным. В случае отказа от учебы арестанты лишались 15 % условно-досрочного освобождения, поэтому они «учились, учились и учились».

Я часто проходил мимо здания школы. На переменках зэки выходили покурить и размять конечности. Черные, мексы и белые почти никогда не смешивались – все стояли своими тесными кучками: 95 % «цветных», 5 % белых. 95 % – ученики, 5 % – учителя и помощники учителей… Мне срочно захотелось попасть в заветную «процентную норму».

Сразу же вспомнилось, что на четвертом курсе университета студент Трахтерберг писал научную работу на кафедре педагогики и психологии у интеллигентнейшего профессора Симона Моисеевича Годника.

Во мне все горело, я чувствовал, что наступила пора применить теорию на практике. Пестолоцци, Ушинский, Ян Амос Каменски, Трахтенберг… Я неплохо смотрелся в списке великих педагогов-новаторов.

На преподавательской работе в вузах служили мои дедушка и мама, бабушка была директором школы. К тому же во имя городского распределения я год проработал воспитателем группы продленного дня и даже военруком в одной из воронежских школ…

…Я сунулся в первый попавшийся кабинет. За столом сидела тридцатилетняя чернокожая красавица мисс Макдуггел.

Русско-еврейский Макаренко вежливейшим образом представился и напросился на работу в тюремные учителя. Я чувствовал в себе силы вести Social Sciences – общественные науки – смесь из американской и мировой истории, экономики, географии, социологии и демографии. По большому счету я мог бы справиться и с точными предметами и даже с ESL[241]. Работая первые полтора американских года в торговле, по вечерам я преподавал английский в одном из второсортных нью-йоркских колледжей.

«В тюремной школе планка требований должна быть еще чуть-чуть пониже», – думал я…

«Наоми Кэмпбелл» широко улыбнулась.

Взращенный российской высшей школой и коммунистической педагогикой «молодой специалист» ее явно устраивал. Она изящно подписала мое очередное заявление.

– Когда вы хотите, чтобы я начал? – спросил я, мысленно прощаясь с уютным библиотекарем Гринвудом.

– В любое время, – обрадовала меня непонятно что делавшая в тюрьме модель. – Единственное, надо подождать недельку, пока из отпуска не вернется моя начальница миссис Блейк. Она официально утверждает любого нового учителя.

– Oh, no! – сорвалось у меня. – Пока она вернется, я попаду на какую-нибудь другую работу и застряну там на полгода! Пожалуйста, я вас очень прошу, мисс Макдуггел, позвоните моему канцлеру Робсону, объясните ситуацию, попросите сделать исключение! Увидите, я буду очень хорошим работником, – не стесняясь, врал я.

Ставка делалась на возможные дамские чары красавицы и ее потенциальное влияние на всемогущего Робсона.

К сожалению, телефон канцлера не отвечал.

Макдуггел оставила весьма вежливый и политически корректный мессидж о заключенном Трахтенберге и его желании работать при тюремном гороно. Мы тепло распрощались и оба вышли в коридор…

…На следующий день я проверял вывешенные на доску объявлений списки «Вызовов» и «Изменений». Напротив моей фамилии стояла дата ближайшего понедельника и место первой тюремной работы – «Food Service».

Визит к самодуру и садисту Робсону ни к чему не привел.

Несмотря на послания от Гринвуда и Наоми Кэмпбелл, мой канцлер был неуязвим – подпись главной супервайзерши отсутствовала. На «коммиссарию» я не рассчитывал, «опиум для народа» инициативу не проявил, в дворники и уборщики меня не приняли…

«Предчувствия его не обманули!» – я попал туда, куда мне меньше всего хотелось.

Сам того не зная, з/к Трахтенберг повторял путь многих. С кухни начинали его будущие тюремные знакомцы: бывший мэр Провиденса, вице-президент Энрона,[242] радиоведущий NBC, владелец нью-джерсийского стадиона…

Ничего не бывает просто так, – в очередной раз настраивал себя Миклухо-Маклай, – значит, так нужно!

Для чего именно – в тот момент я не знал.

…Ночью мне снились ведра с пищевыми отходами, защита курсовой работы у профессора Годника и Владимир Конкин в роли Павки Корчагина.

Глава 22

…Трудовые будни – праздники для нас!

В4 утра моя продавленная койка затряслась, и кто-то дернул меня за ногу: «Trakhtenberg, get up[243], подъем!»

Я не сразу понял, что происходит, поскольку в это время нас обычно не пересчитывали. На часы посмотреть не успел.

Ночные проверки личного состава проходили четыре раза: в 10 вечера, 12 ночи, 3 и 5 часов утра. В зависимости от настроения, обстановки на компаунде и личности дежурного дуболома нас либо освещали мощными фонарями, либо включали верхний свет, либо светили в лицо и спрашивали фамилию, либо поднимали с нар.

Любая из ночных счетных процедур была неприятна и даже в чем-то болезненна. Особенно с учетом того, что в 12-местной душегубке без кондиционера с испорченными шконками и при постоянном шуме заснуть было очень нелегко. Популярное в тюрьме снотворное – таблетки от аллергии – на меня не действовали.

Несмотря на усталость и стресс, я был постоянно перевозбужден – сон по-подлому не шел.

Я не хотел, чтобы беспокойные ночные дозоры в Форте-Фикс привели меня к каким-нибудь ненужным неврозам и легким психическим расстройствам. К сожалению, «уколоться и забыться», то есть игнорировать активную полуночную жизнь было опасно для жизни.

Один из первых уроков, преподнесенных мне в карантине Сашей Храповицким, заключался в следующем: зэк не имел права крепко спать. «Моргала» и «ухи» должны были быть начеку всегда!

Я пытался превратиться в осторожное ночное животное с постоянно работающей радарной установкой. Даже во сне я не мог полностью расслабиться – недоброжелатели из числа темнокожих соотрядников могли появиться у твоей койки в любой момент.

К сожалению, это была не паранойя рефлекcирующего новичка, а суровые тюремные будни Федерального исправительного заведения…

– Что происходит? – довольно громко спросил я, увидев в метре от нар зольдатена в сером с фонариком в руках.

– Одевайся быстрее и иди в столовую. Ты что, забыл о своей работе? – спросил он.

– ОК, ОК, офицер, – пришел я в себя, сразу вспомнив о сегодняшней премьере, I got you![244]

Молниеносно приняв душ и почистив зубы, я напялил тяжеленные говнодавы и ненавистный хаки-мундир. Еще через пять минут я открыл дверь в столовку и предстал под светлые очи дежурного офицерена из «Отдела питания».

Мент был в два раза ниже меня ростом и страшно напоминал Микки Мауса, только без огромных ушей. Темные латиноамериканские глаза, два выпирающих вперед резца и мышиноподобная мордашка. На впалой подростковой груди блестел форменный жетон: «Carlos Sanches, Food Service Supervisor».

– В следующий раз опоздаешь – получишь штраф и наказание, – пропищал диснеевский персонаж. – Как твоя фамилия? Ага, вижу, Trakhtenberg… Пока что будешь убирать остатки еды и чистить столы. Днем придет мисс Фрост, ты работаешь в ее смене с 10 до 7. Все, иди одевайся, и за работу! Эй, Рамирес, покажи ему все.

– Я не понял, офицер… Так я буду работать в дневную, а не в утреннюю смену, isn't it? – решил уточнить я.

В глубине сцены раздался угодливый смех чернокожих статистов в белых одеждах. В дружной компании поваров-жополизов я невольно ощущал себя бледнолицым гадким утенком.

Единственное, что меня успокаивало, – сознание того, что в смене Микки Мауса я пребывал временно.

Как, впрочем, и в тюрьме… «Все проходит, пройдет и это»…

Я все глубже проникался мудростью притчи Соломона, сына Давидова, царя Израильского.

… Я напялил на себя одноразовый пластиковый фартук и белый газовый колпак, полностью закрывавший мою шевелюру. «Такие беретки любили носить ленинградские бабульки и американские медсестры», – подумал я и улыбнулся.

Мой выбритый подбородок и нос прикрывала такая же белая газовая вуалька в духе «Гюльчатай, открой личико!» Несмотря на отчаянные попытки объяснить Санчесу, что бороды или усов у меня нет, упрямый дуболом запретил снимать неудобный намордник.

В результате этого маскарада открытыми остались только глаза: слегка испуганные, по-еврейски печальные и не знающие, чего ожидать от работы в американском тюремном общепите.

До шести утра – часа, когда двери столовой открывались на завтрак – мы еле двигались. Работа кипела только за кулисами, где кухонный завпост и монтировщики что-то парили и жарили.

Особо избранные из шестидесяти работников первой смены допускались к ручке зэков-поваров, что оборачивалось для счастливчиков горячими бутербродами и аппетитной яичницей.

Из кухни что-то постоянно выносили – утренние дуболомы-супервайзеры на это внимания не обращали. «Работа у них тяжелая, – объяснил мне коллега-официант, – зарплата маленькая, а дело ответственное. Часто остаются на всю ночь, внеурочно работают, вот Санчес и не обращает внимания. У остальных – не сорвешься!»

– ОК, Let's go! Поехали! – громко объявил второй кухонный вертухай в начале седьмого.

Как по команде, наружные конвоиры открыли две двери, ведущие в святая святых любой из тюрем. В столовку воодушевленно повалил только что проснувшийся народ.

Из двух с половиной тысяч зэков Южной стороны регулярно «службу питания» посещало где-то три четверти контингента. На завтрак процент оголодавших падал до 50 процентов. Остальные спали, завтракали у себя в отрядах или просто ленились.

До этого дня я тоже рано не вставал.

В 7.30 я аккуратно (с «воротничком») заправлял свою койку и вновь заваливался спать поверх одеял. В любой момент в камере могла появиться могущественная и страшная Инспекция, раздающая наказания направо и налево. Поэтому мой утренний сон был особенно чуток.

…Через несколько месяцев ситуация «трагически» изменилась: ровно в 5:30 утра, за полчаса до подъема, з/к № 24972-050 спускался на первый этаж и целый час мучил свое нетренированное тельце в компании друзей – двух чернокожих атлетов: Лука-Франсуа из Гаити и Миши из Нигерии.

После усиленной зарядки, по преданию, заимствованной у американского спецназа «Морские котики», я едва успевал попасть к концу завтрака. Начинающему амбалу для запуска дневного метаболизма, как воздух, требовалось утреннее обезжиренное молочко и немного углеводов.

…Как и Земля вокруг Солнца, ежедневная жизнь зэков весьма серьезно вращалась вокруг тюремной столовой.

Бытие определяет сознание, особенно арестантское, а хлеб и в Америке – «всему голова»!

Худо-бедно, но хотя бы раз в день зэки либо поедали краденое, либо появлялись в Food Service лично. Тюремная столовая одновременно вмещала в свое запотевшее влагалище 370 особей мужского пола, еще столько же стояло в двух очередях, тянувшихся как минимум метров на пятьдесят.

Нехитрым подсчетом «сидячих» мест я занялся в первые полтора часа вынужденного простоя в ожидании «кастамеров»[245].

Сказывалось мое театрально-концертное прошлое.

Настоящий администратор вместо таблицы умножения должен был знать количество мест в том или ином зрительном зале. Даже находясь в американской тюрьме, я помнил вместимость Воронежского театра оперы и балета, где начиналась моя «жизнь в искусстве» в нежном возрасте семнадцати с половиной лет.

За исключением двух «обкомовских» и двух «главлитовских» кресел в седьмом ряду партера в зале насчитывалось ровно 1101 место. О «русско-американских» концертных площадках по всей Америке даже не приходилось говорить.

Отскакивало от зубов.

Поэтому, принимая участие в какой-то сюрреалистической игре в столовой тюрьмы Форт-Фикс, я мысленно представлял себе «Националь» – старейший русский ресторан на Брайтон-Бич.

Стараниями легендарных владельцев: Софы, Бэллы и Марика – «Гнома», нижний зал знаменитого заведения тоже вмещал в себя где-то под 400 посетителей.

Позже, в поту и мыле, вынося мусор, смешивая салаты или раскладывая еду по затертым зэковским подносам, я неоднократно вспоминал этот ресторан. Вместо одетых в Версаччи, Гуччи и Москино русских брайтончан перед моими глазами мелькали одинаковые угрюмые лица зэков… спешащих на очередной прием пищи…

… Итак, она звалась Столовой!

Я загремел в большущий ангар с двумя крыльями в форме подковы, «салат-баром» посередине, несколькими «раздачами», кают-компанией для офицеров, кухней, посудомойкой и складом.

По периметру заведение было обнесено дополнительной сеткой с колючей проволокой в тщетной предосторожности избежать тюремных краж. Однако ни сетка, ни «колючка», ни карцер, ни даже ежедневные обыски результата не давали – кухонные несуны всегда оказывались хитрее и шустрее дуболомов.

«Этот идол золотой» решал все!

Две двери в фуд-сервис полностью контролировали менты. Они регулировали движение и обыскивали выходящих: еда на вынос не пропускалась.

Профессиональные несуны, зарабатывающие на транспортировке, ежедневно рисковали. В случае поимки с поличным как минимум им грозило длительное пребывание в «дырке», а как максимум – потеря заветных 15 процентов условно-досрочного освобождения.

Тем не менее преступная цепочка: работник склада – повар на кухне – уборщик зала – контрабандист – отрядный перекупщик – потребитель не прерывалась ни на сутки. Спрос превышал предложение – дефицита на всех не хватало.

Хотя охранники арестовывали в день по несколько человек, в ряды кухонных контрабандистов ежедневно записывались новые добровольцы из числа бывших наркокурьеров.

«Горбатого могила исправит», – говорила в таких случаях моя бабуля Вера.

…Лысеющий сорокалетний бодрячок – сосед и добрый приятель Виктор, мексиканский житель калифорнийского Сан-Диего, в тюрьме занимался молочным промыслом. Его все так и звали – Молочник, Milk Man. В холодное время года он снабжал молоком четверть моего отряда.

Небольшая упаковка, вмещающая один стаканчик молока, у Витьки стоила 50 тюремных центов. Через несколько месяцев я и мои коллеги по утренним самоистязаниям стали к нему «на контракт», ибо иногда на завтрак мы не успевали. Охлажденное молоко, помещенное в пластиковый термос со льдом, доставлялось прямо в камеру любому страждущему.

При этом Молочник проявлял чудеса эквилибристики по «проносу» ценного напитка через полицейский кордон. Набив карманы синенькими обезжиренными упаковками, Виктор выжидал удобный момент.

Он не шел на выход, как это делали все и как предписывала инструкция, а двигался против потока, через входную дверь. Смешиваясь с прибывающими в столовку зэками, он, как лосось на нерест, упрямо плыл навстречу течению, пока не оказывался на улице.

Поскольку смелый кульбит Молочник проделывал к самому концу завтрака, то все внимание пятерки ментов сосредоточивалось на выходящих каторжанах.

Дуболомы самозабвенно ощупывали арестантов на предмет запрещенного кусочка хлеба, булочки, яблочка или молочка. На это и рассчитывал мой поставщик: он шустро нырял за угол и уходил тюремными задворками.

Позже, когда нас вместе возили к хирургу в соседний с тюрьмой Принстон, Витька признался, что контрабанда молока, помимо солидного подспорья, давала ему дневную порцию адреналина: «Я и наркотики любил перевозить, потому что это – и деньги, и ощущения!»

Как в том анекдоте про кавказский ресторан: «Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь остренького, национального, грузинского…»

«Кинжал в жопу хочешь?»

Роль такого кинжала и выполняла работа Виктора, неисправимого контрабандиста, уроженца мексиканской Тихуаны.

…Я достаточно быстро наблатыкался убирать со стола остатки завтрака. В левой руке халдей Трахтенберг держал симпатичную пластмассовую торбочку – фиолетовый ящичек с ручкой, отделением для воды и тряпочек.

До этого мне никогда не приходилось пользоваться таким удобным уборочным агрегатом. Оказалось, что этот американский прибамбас был куда вместительнее и многофункциональнее, чем обычная ладошка.

В моей правой руке пованивала грязно-белая тряпица, бывшая когда-то стандартным полотенцем. Когда вода становилась до неприличия грязной, я шел в «посудомоечный цех», сливал хлорированные обмылки в канализацию и набирал новую порцию Н_2О.

Необычность утреннего занятия меня неприятно удивила и одновременно развеселила. Впрочем, как и весь остальной тюремный сюрреализм.

– Раша, пойдем завтракать, – позвал один из дружелюбных уборщиков, с головы до ног в синих татуировках. Так любили себя разукрашивать пацаны из Мексики. – Смотри, не переработай, а то объедки придется есть!

– Да, да, иду! – ответил я, вытирая стахановский пот тыльной стороной ладони.

Мы вымыли руки и стали в очередь, каждый в свою: беззубый синюшный мекс в общую, а я в специальную. Там столовались и мирно сосуществовали иудеи и мусульмане. Чтобы получить кошерно-халяльную пищу, требовалось письмо-распоряжение от одного из тюремных капелланов. Просто так на «спецдиету» было не попасть. Поэтому, как и все другие богоизбранные, я прошел интервью у тюремного капеллана на знание основ иудаизма и законов кашрута. У меня упрямо допытывались, почему нельзя смешивать мясное с молочным и почему евреям запрещено есть свинину.

Свиные шашлыки я весьма и весьма ценил. Тем не менее, воспитанный в лучших традициях страны советов и находясь в поисках тех тюремных мест «где глубже», я решил воспользоваться своей фамилией и происхождением.

Из-за этого з/к Трахтенберг мог рассчитывать на спецпаек, выдаваемый в белых одноразовых контейнерах представителям двух семитских групп: арабам и евреям.

No passaran – cвинья не пройдет!

99 процентов «русских» заключенных (русских-русских, русских-армянских, русских-грузинских, русских-эстонских, русских-азербайджанских) без зазрения совести причисляли себя к иудеям. Особенно поначалу, ибо «кроличья еда» (а именно так зэки называли между собой нашу еврейскую хавку) быстро приедалась.

Нас кормили однообразно, безвкусно и с упором на сою.

Единственным преимуществом белых упаковок было наличие в них кое-какой зелени, недоступной другим каторжанам. Раз в день я получал свою богоизбранную порцию с гарантированными кусочками болгарского перца. Иногда его заменяли половинкой подгнившего помидора, желтым соцветием брокколи, черноватенькой цветной капустой или склизкими листиками салата.

Воспитанным в традициях мясоедства и обжорства «русским» зэкам спецпайка однозначно не хватало. Мы рисковали по нескольку раз в день, набирая в пластиковые коричневые стаканы запрещенный горячий гарнир из общего салат-бара. Если кошерника-неудачника застукивали за этим небогоприятным занятием, его немедленно лишали «религиозной диеты» и выписывали штрафную квитанцию.

Многие из нас не выдерживали стресса, связанного с ежедневным воровством, и пыток здоровой холодной пищей. Поэтому некоторые со спецпайка соскакивали.

Я часто об этом думал, минимум – раз в день, завистливо наблюдая, как соседи по столу поедали жирный френч-фрайз, бумажные сосиски или какой-то мясной гуляш. В таких случаях я медитировал, стараясь думать в русле статей из журнала Men's Health, или пытался прикупить у кухонного дилера полдюжины вареных яиц.

Чаще дело заканчивалось последним.

Жители Форта-Фикс 365 дней в году питались убийственно однообразно. Уже через пару месяцев пребывания на нарах, на большую часть подаваемых блюд мы смотрели если не с отвращением, то точно с раздражением.

Это касалось обеих диет – общей и «религиозной».

Поэтому бывалые и более-менее состоятельные зэки переходили на подножный корм, питаясь продуктами из ларька и купленными полуфабрикатами с кухни.

…Отметившись в кошерном списке у дежурного дуболома, я получил свой обычный утренний паек. В него входили две коробочки кукурузных хлопьев «Чириоз», пакетик дешевого кофе, два кусочка хлеба, немного джема и молоко.

Иногда нам добавляли пачку быстрорастворимой кашки: манной или овсяной. В случае особой удачи в запаянной от нечестивцев целлофановой упаковке красовался перезрелый и подгнивший фрукт: апельсин, банан или яблочко.

Начитавшись умных журналов, я понял, что даже тюремный завтрак являлся самым полезным приемом пищи за весь день, и старался попасть на него во что бы то ни стало.

До Форта-Фикс по утрам я почти никогда не ел, а обходился неспешным кофе часам к 11-ти.

«Лева, завтрак – это святое», – наставлял меня Игорь Лив, добровольный диетолог-инструктор. Он питался архиправильно, вдохновляя собственным примером неразумных зэков, недавно расставшихся с уличным гедонизмом.

Неевреи и неарабы завтракали сказочно вкусно. Во всяком случае, именно так мне поначалу казалось.

В обычной очереди, «main line»[246], по утрам подавали холестериновые деликатесы: поджаренные в многоразовом масле две аппетитно-коричневые гренки, залитые вязким и сладким сиропом. Иногда – перезрелую фруктозу в сочетании с манной, кукурузной или овсяной кашей.

Существовали и отклонения: бублики-«бейглз», засахаренные кукурузные хлопья, тонюсенькие гамбургеры, яичница или оладьи.

Утренняя закуска сопровождалась американским кофе – отвратительной бурдой из общего котла, разливаемой в не отмывающиеся от жира пластиковые стаканы. Чай почему-то отсутствовал – русские, китайцы и прочие любители приносили пакетики с собой.

Меню не менялось из недели в неделю. Мы наизусть знали, чем будут кормить в столовке сегодня, завтра и послезавтра. Я мечтал о бутербродике с индюшатиной, домашнем творожке, йогурте с кефирчиком, свежем соке и настоящих фруктах. Увы – в ближайшие четыре года ничего подобного мне не светило…

И по причине скудного завтрака я неожиданно полюбил ранее ненавистную мне овсянку. Этот «досадный» факт я упрямо скрывал от своих родителей, чтобы в очередной раз не услышать их подковыристую сентенцию: «Ведь мы тебе говорили!»

С выполнением родительских рекомендаций и советов («не пей, не кури, делай зарядку») я опаздывал на пару декад.

Не я первый, не я последний.

Доченька Соня также, как и ее папашка, ненавидела кашку, и во всем другом предпочитала учиться на собственных ошибках. Наблюдалась преемственность поколений, которой меня неодократно пугали мама и папа.

…В 10 утра появилась мисс Фрост – мой будущий босс.

Я сразу же запомнил ее в общем-то простую фамилию. Американский поэтический авторитет Роберт Фрост был у меня на особом счету. Когда-то я выиграл конкурс на лучший перевод его стихотворения, с которым будущий зэк гордо выступил на университетском фестивале «Студенческая весна».

Мисс Фрост оказалась невысокой тридцатилетней лесбиянкой с походкой Чарли Чаплина.

Офицерша носила низкосидящие темно-синие форменные панталоны, белую рубашку с вечно закатанными рукавами и короткую блондинистую прическу a la Гаврош. Бейсбольная кепка с карающим орлом на эмблеме, по тюремной моде повернутая козырьком в сторону, никогда не снималась с ее бледнолицей головы.

Она выглядела не как надзиратель, а как приблатненный подросток в колонии для несовершеннолетних.

Моя новая начальница была брутальна, маргинальна, нетривиальна и гомосексуальна.

Заключенные ее уважали – в отличие от других ментов, она работала с нами на равных, а может, даже и больше.

Несмотря на видимую невооруженным глазом и за три версты сексуальную ориентацию, зэки любили обсуждать, что бы они с ней сделали в постели. Почему-то все сходились во мнении, что именно с «ним» она бы обязательно переспала, забыв про свою природную девиацию.

Мне лично мисс Фрост представлялась с плеткой-семихвосткой в черном латексе и здоровенным дилдо в теле какой-нибудь пышнотелой гурии.

Именно от мисс Рост зависела участь моего дальнейшего кухонного трудоустройства.

Либо я, как Орфей, должен был спуститься в ад – раскаленный и мокрый посудомоечный департмент, либо в «святая святых» – внутреннюю кухню, либо на прибыльную «раздачу», либо на грязную уборку зала.

Поэтому по доброй советской традиции и по совету Зины с Давидкой я решил просить протекции у старшего товарища.

На этот раз моим заступником и благодетелем должен был стать старейший кухонный работник, бывший раввин и бывший цветочный король из Нью-Йорка Мойше Рубин.

К нему на аудиенцию я и попал накануне вечером.

Мойше сидел на шконке своей камеры – «люкс» для больных зэков на первом этаже отряда 3603.

Он читал Тору и на умирающего совершенно не смахивал. Наоборот, пылал оптимизмом, здоровьем и прущим отовсюду авантюризмом.

Особо талантливые зэки пробивали себе льготные двухместные камеры благодаря познаниям системы Станиславского. Рыжебородый пейсатый Мойше находился в их первых рядах.

Бесконечные посещения больнички, припадки, обмороки, конвульсии и битье в падучей иногда срабатывали – зэк отправлялся в спецблок для больных на первый этаж.

В Форте-Фикс мой новый знакомый досиживал свой восьмилетний срок и через месяц-другой возвращался к своему цветочному бизнесу. Он держал несколько магазинов в нью-йоркском «flower district»[247] Седьмой авеню, и импортировал в Америку цветы со всего мира.

Выпускник Вашингтонской школы раввинов погорел за финансовые шуры-муры и нелегальные безналоговые гешефты[248] на васильках и ромашках…

Шестидесятилетний Мойше пообещал невозможное – договориться с мисс Фрост о хорошей позиции для своего протеже: «Начнем с салат-бара, потом переведем тебя на кухню, а перед тем, как я уйду, попробую поставить тебя на свое место. Лучше и чище работы не бывает! Согласен, русски[249]?»

Криминальный ребе-цветовод заведовал приготовлением кошерной хавки для семитов и диабетчиков.

В дальнем конце внутренней кухни притулилась отдельная, герметически закрытая и сверхчистая комната. Именно там царствовали Мойше и его трижды очищенный помощник.

Никто другой туда не впускался, в противном случае приготовленная еда считалась «нечистой» и «несъедобной».

…За несколько лет до моего попадания на нары Верховный суд США обязал тюремное ведомство предоставлять своим «клиентам» кошерное питание.

Мои интересы в Вашингтоне отстаивал «АЛЕФ Институт» – крупнейшая правозащитная организация заключенных иудеев. Ей помогал гигант международного сионизма «Ю Джи Эй Федерэйшн»[250] – «Объединенный Еврейский Призыв».

Как мне позже рассказывал Мойше, сразу же после победы еврейских активистов в кошерной упаковке всего было «много» и «эксклюзивно». На момент моего заточения из-за дефицита госбюджета зэки-иудеи довольствовались остатками былой роскоши. Но даже эти «слезки» готовились особо чистым способом. Для разделки продуктов в обязательном порядке использовались различные доски, ножики, кастрюльки и контейнеры. Все – как на воле.

Смешать мясное с молочным или даже положить «врагов» на соседние полки в холодильнике считалось серьезным религиозным преступлением. За соблюдением строгих религиозных предписаний и следил бывший ребе Рубин.

Мойше по-еврейски мыл овощи-фрукты, нарезал жидкий еврейский салатик и герметично закатывал еврейскую пайку в еврейский целлофан.

Когда все было готово, кошерный специалист творил молитву, устанавливал упаковки в шкаф на колесиках и вывозил на авансцену. Он становился рядом с дежурным дуболомом и выдавал спецпаек.

На это теплое местечко мне и предстояло пройти интервью у мисс Фрост.

Однако смелая еврейская затея успехом не увенчалась. Несмотря на наши логические объяснения и призывы к разуму, з/к Трахтенберг не получил заветного распределения в кошерный отдел.

Не мудрствуя лукаво живописная кухонная надзирательница распределила меня в «салат бар».

Я должен был следить за тем, чтобы на прилавке всегда стояли алюминиевые поддоны с нехитрой овощной нарезкой и гарниром.

После экспресс-трудоустройства мисс Фрост направила меня в тюремную прачечную для получения белой «поварской» униформы.

…Уже через несколько дней с начала службы в общепите мне понравилось надевать на себя скрипучие белые одежды и хоть на несколько часов отличаться от моих соседей по нарам. От темно-защитного цвета униформы и светло-серых вечерних трикошек с потными белыми маечками меня подташнивало.

В «белом» я чувствовал себя капитаном круизного судна, гордо посматривающим на своих нелепых подопечных стюардов и запредельных пассажиров…

…В столовке Форта-Фикс я проработал несколько месяцев.

Иногда, при запарке, меня отпускали из салатного бара и отправляли на обработку овощей. Тогда я размахивал тупыми ножами, привязанными (из соображения безопасности) к длинному металлическому столу.

Иногда выдавалась особая «честь»: на время превратиться в уборщика-многостаночника и надраивать «палубу» вонючей химической водой.

Управляться американской шваброй, имеющей на конце внушительный пучок из летающих туда-сюда хлопчатобумажных косичек-хвостов, приходилось нелегко. Аппаратус меня не слушался и вырывался из рук, оставляя на полу непонятные разводы.

В своем нью-йоркском жилище я по старой российской традиции пользовался зачуханным махровым полотенцем. Профессиональный полотер был из меня никакой.

При «salad bar» я чувствовал себя значительно увереннее и даже в чем-то «общественно полезным». Последний раз такие светлые ощущения охватывали меня на весенних субботниках в моей далекой воронежской alma mater.

…Дни замелькали как бешеные…

Я уставал.

В голове постоянно шумело, тянуло спину, от многочасового стояния болели ноги. В какой-то момент я испугался, что начинаю слегка сходить с ума – мне слышались «голоса». Сказывался постоянный шум от одновременных громких переговоров нескольких сотен посетителей заведения.

Тем не менее особого выбора у меня не было – я постепенно привыкал к физическому труду, некогда превратившего обезьяну в человека.

Практически ежесекундно я переживал о напрасной трате своего времени. Тупая механическая работа меня раздражала. Мне требовалось время для настоящего, а не «фуфлового» развития личности. Запланированная физкультура откладывалась, на чтение не оставалось сил, «тюремные хроники» застряли на второй главе…

Я мечтал о работе в пыльной библиотеке или в отделе образования. Труд в вонючей и шумной столовке с 10 утра и до 7 вечера высасывал оставшуюся жизненную энергию, не допитую прокуроршей и ее стаей из ФБР…

…Через три недели после моего бесславного трудоустройства в тюремный общепит с Северной стороны поступил неизменившийся шкидовец Максимка Шлепентох.

Он невероятно долго засиделся в карантине и весь пылал желанием наконец-то, приземлиться и начать правильно «делать срок».

Подготовительные курсы мой друг окончил с отличием. Теперь дело оставалось за малым – получением достойной работы и выработкой той самой ежедневной «рутины» – почасового жизнеутверждающего расписания.

По опыту старослужащих и своим собственным наблюдениям я уже знал, что время летит быстрее, когда зэк постоянно чем-то занят…

Мой целеустремленный товарищ занялся поисками работы с вечера первого же дня.

Несмотря на дружеские предупреждения, он пошел абсолютно теми же тропами, что и я. Максимка разыскал очередных «благодетелей», которые, как и мне, пообещали трудоустройство на блатную работу. Следуя стереотипам и советам старших, он тоже навострил лыжи в «вечерние дворники» и «уборщики отрядных помещений».

…Через неделю после переезда Макс Шлепентох поступил в распоряжение моей начальницы мисс Фрост.

Here we go again![251]

Для него назначение на кухню стало настоящим шоком. Для меня – неожиданным подарком – я эгоистично радовался, что теперь мне будет с кем перекинуться словом: добрым и не очень.

…Спустя год тем же комсомольско-молодежным составом – Максим и я – дружно загремели в карцер за участие в тюремной забастовке. Но это еще было впереди, и тогда об этом мы не могли и подумать.

Мой верный дружбан угодил в самый настоящий ад – «посудомоечную комнату».

Постоянно текущая горячая вода и идущий от нее пар нагревали небольшое помещение до температуры русской парной. Избранники судьбы становились полностью мокрыми в течение минуты. Настоящая работа «для негров» и желающих хорошенько прочистить поры на лице. Ни тем ни другим русский посудомойщик не страдал.

Рядом с рабочим местом Максимки прямо в торец обеденного зала смотрели два окна.

Около них было особенно грязно и тошнотворно. Быстрые руки подхватывали у зэков подносы с остатками еды и вываливали их в бурлящий ручей, текущий по блестящему желобу.

Поток с нечистотами поразил мое воображение – такого я не видел никогда.

Словосочетание «пищевые отходы» в моей памяти ассоциировалось с безразмерными кастрюлищами с рвотной массой. Их доверху наполняли остатками борщей, макарон и несъедобных котлет в пионерских лагерях моего детства.

В одно время для выполнения «Продовольственной программы СССР» ведра для отходов появились и в моем подъезде, а во дворе, на «мусорке», подванивал гигантский накопитель. Граждане Страны Советов по-отечески и в принудительном порядке заботились о корме для пригородных поросей.

До попадания за решетку я не имел ни малейшего представления о том, как поступают с объедками в Соединенных Штатах.

В Форте-Фикс в пищевые отходы уплывали великие килограммы неиспользованной еды. Как от самих зэков, так и остатки с кухни.

Посередине посудомойки стоял небольших размеров пресс, куда и впадала кухонная Вонючка. Когда емкость наполнялась до краев, из нее отжимался «сок», а жмых из объедков отправляли на помойку.

Этот удивительный и бесконечный процесс по каким-то совершенно непонятным причинам меня гипнотизировал. Чудо чудное, диво дивное.

Американский уголовник Мax Shlepentokh трудился в лучшей части ада – он вынимал горячие пластмассовые подносы и стаканы из гигантской посудомоечной машины и устанавливал их на тележку.

Когда она наполнялась, работники выкатывали ее на авансцену – блестящую от хрома «раздачу».

Коричневые затертые подносы с углублениями для пищи служили зэкам тарелками для первого, второго, «салата» и редкого десерта.

Круг замыкался.

От посудомойки до моего «салатного бара» было подать рукой, поэтому ухандокавшийся Максимка время от времени заглядывал ко мне в гости.

По сравнению с ним я был сух и чист, а мои обязанности требовали университетского образования.

Перед началом трудовой смены салатчики запасались большими металлическими контейнерами с провиантом.

Я, как и мои коллеги, таскал их из-за кулис на вытянутых руках и оттопыренном животе. Черные повара и поварята наполняли емкости едой и передавали нам в руки.

Мы отвечали за раздачу народным массам гарниров, гнилых овощей, соли-перца и «дрессинга»[252].

Самые шустрые из нас пользовались «салат-баром» как крайне удобной торговой точкой. Удаленный от вертухаев прилавок позволял более-менее безопасно устраивать распродажу государственных продуктов.

Менты это прекрасно знали и несколько раз в день устраивали проверки и обыски. Я в товарообмене участия не принимал – им занималась местная латиноамериканская мафия, и чужака в прибыльный бизнес не впускали.

Скажу честно – не особенно и хотелось.

Моя «секция» выполняла важнейшую физиологическую функцию. На «главной» раздаче арестанты получали небольшую порцию «белка» и за ее размером следили дуболомы.

У меня зэки ублажали себя по полной программе.

И на обед, и на ранний пятичасовой ужин главным тюремным гарниром выступала смесь риса и фасоли.

В странах третьего мира эта комбинация заменяла оголодавшему населению и рыбу, и мясо. Заключенные жадно накладывали себе на подносы целые горы из «rice and beans»[253], чтобы хоть как-то заглушить чувство голода.

Иногда мы раздавали «макарони сэлад» – холодные рожки, перемешанные с морковкой и майонезом. Еще реже – варенную в кожуре гнилую прошлогоднюю картошку. Совсем изредка – быстрорастворимое искусственное пюре.

Овощная часть «салатного бара» тоже не блистала особым разнообразием. Подпорченного салата-латука всегда выдавали много. Пару раз в неделю появлялись витаминосодержащие деликатесы: рубленная капуста, натертая морковь, безразмерные куски безвкусных огурцов и любимый в Америке сельдерей.

Случалось, что зэков радовали супчиком, сварганенным по принципу «что боже тебе не гоже».

Я любил эти редкие фантазийные похлебки, хотя Лук Франсуа мне их есть запрещал: «Лео, это – сплошной жир и мука для густоты. Ты же, кажется, сбрасываешь вес, а не набираешь?»

Мне становилось стыдно, и я нехотя проходил мимо пахучего варева.

Евро-арабо-диабетичкам, получавшим специальное кошерное питание, есть с «общего стола» категорически запрещалось. Мы были привязаны к белым пластиковым контейнерам с соевыми котлетками, соевой рыбкой и соевой отбивной.

Белковая часть семитской жрачки экспортировалась из нью-йоркского района Вильмсбург, где в мире и согласии проживали хасиды, богема и хипстеры. Там-то и размещалась заветная фабрика по производству и упаковке религиозной еврейской еды. Как сообщала небольшая наклейка на хрустящем пластике: строгий религиозный контроль над процессом осуществлял некий ребе Соломон Виткинд. Мне на его месте было бы стыдно за крошечные порции невкусного провианта, поставляемого соплеменникам в темницы США. Я зачастую игнорировал кошерную еду – мои глаза не хотели смотреть на всеобъемлющею и всепоглощающую сою и арахисовое масло.

Как и многие другие «кошерники», процентов на пятьдесят я питался приобретенным на кухне и купленной в ларьке провизией. Плюс время от времени я совершал запрещенные набеги на «общий стол».

За этим непочтительным, но крайне необходимым для вкусовых сосочков занятием меня ловили несколько раз.

Надзиратели ходили мимо столов и искали нелегальную еду.

Поэтому я часто превращался, как говорил мой друг Лук Франсуа, в «stress box», то есть в «ящик со стрессом».

Как минимум раз в день я что-то покупал у испаноговорящих торговцев – вареные всмятку яйца, более-менее нормальные сосиски, ветчину или рыбные котлеты из офицерской части столовой.

При этом никакой скидки «для своих» я не получал. Тем более потом, когда мне все-таки удалось перебраться на другую работу.

Латиносы видели во мне «белого человека», который по определению должен был иметь тугую мошну.

Кусок курицы уходил по три доллара, пять яиц – за доллар, ветчина – за полтора.

Я вовсю пользовался своими кухонными связями – ворованного на всех желающих не хватало. Еда однозначно была в дефиците.

Сверхнаглостью у «кошерников» считалось получение какой-нибудь вкуснятины (наподобие подаваемой раз в неделю курицы) прямо в «основной очереди», под самым носом у мента.

Дуболомы не оставляли зэков на раздаче без присмотра ни на минуту. Если полицай отворачивался, то за это время часть «дефицита» сразу же куда-то улетала.

Кухонный офицер не только следил за раздатчиками, но и собственноручно отмечал семитов и мусульман в особой компьютерной распечатке.

Иногда мне самоуверенно казалось, что очередной дежурный дуболом не помнит заключенного Трахтенберга в лицо. Тогда я пытался раствориться в толпе из двух с половиной тысяч зэков и какое-то время устраивал Хэллоуин местного значения.

Я снимал или, наоборот, надевал темные очки, закрывал салфеткой свою фамилию над карманом рубашки или телогрейки или подозрительно по-шпионски смотрел себе под ноги.

Каждый раз, как и Альхену из «Двенадцати стульев», мне было ужасно стыдно перед самим собой за позорное театральное действо.

Иногда проделки удавались, но большей частью меня ловили.

Я зарабатывал «тикет»[254] – сверхурочную работу по уборке зоны и имейл капеллану, что нарушил «религиозную диету». Новая церковная начальница, горбатая и сердобольная протестантка миссис Флюгер, относилась ко мне как-то по-матерински и лишь делала очередное внушение.

…Один из ментов дежурил на переднем кухонном фланге чаще других. Улыбающийся пончик в вечной синей бейсболке мистер Рэд ловил меня несколько раз, но всегда отпускал с миром в соседнюю еврейскую очередь.

За безуспешную попытку получить редчайший кусок свинины в кисловатом томатном соусе я получил от него кличку «Pork Chop», то есть «свиная котлета».

Мистер Рэд любил здороваться со мной нарочито громко: «Как дела, Котлета! Знаешь, что сегодня на ужин? Вареная ветчина из свинины»

Я на него не обижался – у нас шло негласное соревнование кто кого перехитрит. Побеждал он, ибо человек-невидимка получался из меня хреновый.

Через полгода с общепитовскими играми я завязал окончательно и бесповоротно…

…Меню вожделенных обедов и нерадостных тюремных ужинов повторялось с завидной регулярностью. Зэков кормили американской народной кухней – «мечтой» среднестатистического обывателя.

Несмотря на аппетитные названия подаваемых блюд, большинство из них были весьма малосъедобны: резиново-вонючие гамбургеры, «начоc»[255] из жирнющего мясного фарша, макароны с расплавленным сыром, вареная третьесортная ветчина, сверхмайонезный салат из тунца, слипшиеся спагетти с кислыми мясными тефтельками, зажаренные в жире соленые сосиски.

Обсуждая очередную продовольственную тему тесным русскоязычным кругом, мы пришли к неутешительному выводу: ни один человек на воле (не зависимо от его местожительства) нас бы не понял. В телефонных разговорах и в письмах мы стеснялись озвучивать столь разнообразные и красивые названия блюд.

На самом деле я бы тоже удивился или даже возмутился: «Да они там с жиру бесятся… Им бы в российскую или какую-то другую тюрьму…»

По сравнению со многими местами зэки из Федерального исправительного заведения Форт-Фикс должны были быть на седьмом месте от пищевого счастья.

Я прекрасно отдавал себе в этом отчет.

Еще я знал, что многие латиносы, мексы и островитяне с Карибских островов у себя дома так «хорошо» не питались.

Тем не менее я однозначно попал на дно американского общепита.

Ниже падать было нельзя. Нам скармливали продукты второй свежести и десятого сорта.

Следующей ступенькой вниз являлась сочная капиталистическая помойка…

В святая святых – зале приготовления пищи, расположенном позади раздачи, кашеварили чернокожие повара и поварята.

Они же служили на складе, в разделочном и салатном цехах.

Задворки общепита я знал с детства. Двадцать два года своей жизни молодой Трахтенберг прожил над «Россиянкой» – центральным молодежным кафе на воронежском Бродвее – проспекте Революции.

С младых ногтей я познал расположение его кухонь, цехов, подсобок и посудомоек. В младших классах мальчик Лева обожал помогать разгружать товар, получая за это вожделенные заварные пирожные.

С годами интересы сместились – ради дефицитного сервелата и зеленого горошка «Globus» я подружился с завскладом Клавдией Петровной и экспедитором Романычем.

С грузчиком Вольдемаром мы периодически отмечали мои зачеты с экзаменами ворованным портвейном «777»…

В Форте-Фикс никаких привычных электроплит не было и в помине. В центре кухни, в небольшом кафельном углублении, стояли шесть гигантских скороварок. Каждый из котлов мог легко вместить в себя и Иванушку-Дурачка, и Царя-Батюшку, и Конька-Горбунка вместе взятых.

Блестящие скороварки зловеще шипели и выпускали нескончаемые клубы белого пара. Над ними шаманили лоснящиеся от пота и жира темнокожие кашевары.

Они периодически шуровали в котлах гигантскими половниками, размером с очень большую лопату.

Любой кухонный инструмент выдавался только под расписку. Обязательный и самый опасный атрибут – ножи, тесаки, топорики – менты не доверяли никому. Они были намертво привязаны короткими металлическими канатами к полированным столам из нержавейки.

За кулисами сцены я появлялся крайне редко. Посторонним вход воспрещен!..

В середине рабочего дня, с 2-х до 4-х, в харчевне «Трех пескарей» объявлялся неофициальный перерыв. Еда выброшена, стойки надраены, полы вымыты, а ужин только в пять, но по отрядам нас не отпускали. Видимо, боялись, что говорливые и жизнерадостные латиноамериканцы не вернутся к обслуживанию ужина.

Поэтому наше свободное время менты занимали общественно-полезным трудом.

Мы крутили «silverware»[256] – упаковывали пластиковую ложку и вилку в единый набор, туго завернутый в салфетку. Это занятие я ненавидел всеми фибрами души, ибо время тянулось астрономически долго.

Официально читать запрещалось, поэтому приходилось вертеть ненавистное «столовое серебро».

Латиносы, наоборот, обожали эту послеобеденную сиесту.

Они усаживались группами по интересам – по четыре человека за стол. Руки были заняты работой, а мозги погружались в какую-то латиноамериканскую эйфорию.

Как в сельском ресторанчике далекой Коста-Рики или Сальвадора, усатые «кукарачи»[257] – юноши, дядечки и дедушки пели народные песни, громко смеялись и что-то живо обсуждали.

На «Руссию», то есть меня, они никакого внимания не обращали.

Я с удовольствием пользовался этим и незаметно укладывался на пол – поспать…

Пятичасовой ужин был самым быстрым приемом пищи: спешили рабочие кухни, хотели домой дуболомы – наши интересы совпадали.

За 20 минут до закрытия столовой легавые швейцары громогласно кричали внутрь заведения: «Закрываемся! Finish it up!»[258]. В ответ раздавалось дружное анонимное улюлюканье заключенных, усиленное звонким эхом.

Несмотря на все ментовские старания, звуковые неповиновения продолжались изо дня в день. Я злорадно улыбался и радовался за тюремное движение Сопротивления.

Как только мимо салатной стойки проходил последний зэк, мои коллеги и я, с радостью рабов выбрасывали в мусор оставшиеся килограммы невкусного гарнира. Из раздавальщика я превращался сначала в уборщика, а потом в полотерщика.

Поддоны с прилавка отодвигались в сторону, а в ход шли щетки и тряпки.

Через полчаса все сверкало. Можно было удаляться.

Спектакль подходил к концу.

Звучала бравурная музыка. На сцену выходили духовой оркестр и массовка. Главный герой и хор заключенных исполняли «Марш коммунистических бригад».

«Трудовые будни – праздники для нас!»

Занавес опускался…

Глава 23

Круговорот з/к в природе

Тюрьма Форт-Фикс являла собой сложнейший механизм, находившийся в постоянном броуновском движении.

Пенитенциарный «перпетум мобиле» ежедневно, за исключением праздников и выходных, проглатывал и выплевывал энное количество арестантов, действуя по закону о сохранении энергии.

Определение «все течет, все изменяется» как нельзя лучше подходило под описание моего американского острога.

Ушел на свободу краснощекий Шурик Брадис. Несмотря на клятвенные обещания писать письма своим великовозрастным «красношеим» приятелям и нам, он замолчал, как коммунист на допросе.

Горе-бизнесмен погрузился в нью-йоркскую жизнь с головой.

Вслед за ним «откинулся» Саша-Моряк, обладатель вечно глупой улыбки и опыта контрабандиста.

Через три месяца он выполнил обещание и прислал с воли одну-единственную маляву – открытку с видом родного Симферополя, отпечатанную в какой-то «образцово-показательной типографии имени Н.К. Крупской» в 1982 году. Завязав с морскими одиссеями, Моряк устроился разнорабочим на местную мебельную фабрику. Он остался доволен необычной шустростью украинских консулов и чиновников из СИН[259] – Службы Иммиграции и Натурализации США. В промежуточной иммиграционной тюрьме он отсидел рекордно короткие три недели.

Умышленно застрял на Северной стороне Форта-Фикс Саша Комарковский.

Готовился к уходу в иммиграционный «джойнт»[260] и Зина Малий.

В отличие от других зэков в аналогичной ситуации он не сел на диету и не зачастил в джим. Зюню не покидало чувство тревоги – он подлежал депортации на родину, хотя в Америке оставалось его еврейская мама, блондинка-жена и трехлетний ребеночек. Поэтому он психовал по полной программе.

Как и многие другие зэки, не успевшие получить американское гражданство, Зиновия Малия ожидали иммиграционные центры – сначала на севере Нью-Джерси в Миддлсэксе, потом в центре Америки – Луизиане, и в самом конце, перед посадкой в украинский самолет, – пару дней в нью-йоркской тюрьме Галифакс.

В отличие от Саши-Моряка криминальный бригадир собирался бороться с высылкой из страны, идя по стопам Семы Каца.

В соответствии с международными конвенциями американская СИН была обязана получить предварительное согласие на «посылку» из США от властей принимающей страны. Моему тюремному товарищу, можно сказать, повезло: он эмигрировал в США в 1991 году, еще из СССР. Найти несуществующего советского чиновника и саму страну спустя 15 лет было задачей нелегкой. Именно на это он и рассчитывал.

В случае отказа Украины Зину могли выпустить на американскую полусвободу. Незалежный Киев особых симпатий к американским мафиози советско-еврейского происхождения не испытывал.

…Как в кинохронике или при ускоренной перемотке, мимо меня проскочила еще пара-тройка русскоязычных зэков. Кто-то из них приходил на несколько месяцев, кто-то – на несколько лет. Мы были далеки друг от друга, как декабристы от народа, английский королевский двор от Элизы Дулиттл или Моника Левински от Хиллари Клинтон.

Несмотря на язык межнационального общения и мое дотюремное желание понравиться всем, контакта между нами не происходило. По этому поводу я перестал переживать достаточно быстро – искусственные союзы были обречены на смерть во все времена. К тому же мне не нравились хамство и жлобство, прикрытые «псевдопонятиями». Я тщательно отбирал своих тюремных знакомцев, устраивая невидимые им проверки на вшивость. При всем своем желании некоторых соотечественников я никак не мог отнести к уважаемой в тюрьме категории «good people». Дружной и могучей кучки из форт-фиксовских «рашнз» явно не получалось…

В один прекрасный день мой друг Максимка Шлепентох молча толкнул меня в бок и сверкнул в сторону своими большими печальными глазами. Сюсюкающие сентиментальные американцы называли их «щенячьими» – «puppy dog eyes».

Мы стояли в очереди на получение обеденного кошерного спецпайка.

Где-то впереди нас отчетливо раздавался сильный восточноевропейский акцент, на который я был натренирован, как местные овчарки – на зэков и наркотики.

На форменной рубашке, прямо над грудным карманом новичка, красовался фирменный лейбл Федерального бюро по тюрьмам: Dubrovskiy K. Под фамилией разместился номер заключенного – inmate number.

Гениальный Максимка моментально разобрался, что к чему, и успел быстренько шепнуть мне в ухо: «Лева, он майамский, из Флóриды».

По устоявшимся русско-американским фонетическим правилам ударение в названии штата падало на первый слог. Продвинутые жители далекой метрополии, претендующие на иностранный флер и знание американских реалий, тоже ударяли Флориду на букву «о»…

Как и в моем случае, представление новичка прошло за безрадостным арестантским обедом. Уточнение деталей и второй акт состоялись в тот же вечер в телевизионной беседке у отряда 3641.

Константину Дубровскому по кличке «Костян» оставалось сидеть чуть меньше года. «Дизель-терапия» тюремного ведомства перенесла Костю из известного централа в субтропическом Майами в мой Форт-Фикс.

Кочевой маршрут по городам и весям занял больше двух месяцев, включая посещения промежуточных тюрем Оклахома-Сити, Атланты, Нью-Йорка, Филадельфии и чего-то еще.

…36-летний москвич и бывший слушатель Плехановской академии занимался нелегальным бизнесом с младых ногтей. На заре перестройки молодой Костик промышлял на Арбате и в окрестностях, впихивая «америкосам» и «бундесам» хохломские ложки-матрешки, ушанки, тишортки и прочую горбачевскую хренотень.

Майки с аляповатой и некачественной надписью «СССР», «Mosсow State University»[261], «Perestroika» и эмблемой «Столичной» водки производились в подпольных цехах в районе Речного вокзала. При себестоимости в 75 центов они с легкостью улетали по 15–20 долларов.

Особо доверчивые фирмачи с радостью обменивали у будущего федерального заключенного твердую валюту на деревянную.

Вскоре сфера интересов Дубровского переместилась в гостиницы «Интурист» Москвы и Питера, где его с радостью привечали продажные советские менты и военные отставники – швейцары.

На третьем курсе Плехановки Костя открыл трэвел-агентство, разместившееся в престижной тени нового английского посольства, неподалеку от любимого им Старого Арбата.

Несколько лет Дубровский был прилежным российским предпринимателем. Он отправлял страждущих и неизбалованных москвичей в турции, египты, доминиканы, а настоящих ценителей – в Северную и Южную Америку. Во время одной из ознакомительных поездок в Перу и Колумбию Костя понял, что можно «делать бабки» значительно быстрее и с такой же бешеной прибылью, как и его давешние перестроечные футболки.

Кокаин, кокаин, кокаинище…

Традиционный маршрут традиционного товара пролегал через традиционные Карибы и традиционный Майами. Оттуда самолетами «Аэрофлота», «Люфтганзы» и прочими разными шведами – в город-герой Москву.

В Перу был срочно командирован младший партнер, в Майами на переброске служил старый школьный товарищ. Предприятие заработало на полную катушку.

После первой же пробной партии на след русских вышло недремлющее ФБР – оказывается, за южноамериканскими продавцами давно следила местная и американская полиция.

Костян и его московское бюро путешествий попали под колпак Министерства юстиции США.

…В ту поездку в Америку на встречу 2003 года Костю активно зазывал его товарищ и партнер из Майами.

«Лева, поверь, будто чувствовал одним местом, не хотелось лететь совершенно, – рассказывал мне мой новый приятель, прогуливаясь по предвечерней зоне. – Два раза переносил дату вылета, чуть не опоздал на самолет – на Ленинградке вдруг сломалась тачка. Даже двери на посадку закрыли, пришлось дать таможенникам полтинник. Какого черта я только прилетел в эту Америчку?»

Через неделю отдыха в Майами Дубровского арестовали.

Одетого в бразильские шлепки и шорты «Ральф Лорен» преступника внезапно окружили агенты ФБР. Дело происходило в прибрежной кофейне Starbucks на Коллинз-авеню, где он неспешно завтракал со своей пассией.

Сопротивление оказано не было.

Вместо новогоднего поздравления мама Кости Дубровского получила звонок с телефона тюремного социального работника.

Еще через месяц состоялся скорый суд. Ввиду моментального признания вины и мизерности первой партии, дистрибьютор-любитель получил сказочно короткий срок – четыре года, большую часть которого он отсидел в тюремном небоскребе в даунтауне[262] Майами.

В Форт-Фикс он попал на досидку, и первое время не переставал восхищаться размерами нашего нестандартного компаунда. В больших централах и в городских следственных изоляторах настоящего прогулочного двора не предусматривалось. Зэкам приходилось выгуливаться по часу в день, три дня в неделю на забетонированных и зарешеченных крышах.

Я тоже на всю жизнь наигрался в Карлсона и Спайдермена, наяривая по крошечному пятачку и разглядывая самолеты с крыши моей первой тюрьмы в графстве Эссаик. Поэтому, как и Косте, нынешняя тюрьма мне весьма импонировала большой прогулочной зоной.

Иногда в удовольствие, иногда заставляя себя, но я ежедневно накручивал по компаунду солидный километраж.

Как-то попутно я занялся прикладной тюремной арифметикой, применяя в расчетах достаточно скромные изначальные данные.

На форзаце учебника по математике для пятого класса советской школы был нарисован пешеход – шагающий дядечка с подписью под ним: 5 км/час. Умножив дневной километраж на 30 суток (на выходных я обычно гулял больше – часа 3–4), получилось, что за месяц я легко «делал» 250 км!!! За год отсидки в Форте-Фикс з/к Трахтенберг проходил и пробегал как минимум 3000 км!!!

Авиационное расстояние между Москвой и Нью-Йорком, выверенное по библиотечному атласу мира, составляло 7,536 км. Таким образом, за два с половиной года я пешком и с песнями проделал весьма солидный маршрут!

Без особого фанатизма, себе в радость и на пользу здоровью тюремное заключение на пять лет каралось пешей прогулкой от Нью-Йорка до Москвы и обратно!

Внушительные цифры меня гипнотизировали, как и работающий на местной стройплощадке экскаватор, мусорный пресс в кухонной посудомойке, страшная униформа спецназовцев или вигвам для тюремных индейцев во дворе церкви…

Костя Дубровский тоже любил тюремные забеги и заходы, во время которых мы вспоминали былое и думали о будущем.

Мы регулярно выгуливались по компаунду утренней тройкой: Рома Занавески, Костя и я.

Максимка, Зюня и большинство других русских в 6:30 утра еще видели десятый сон.

На взаимную притирку Дубровскому и мне потребовалось кое-какое время. Порой у него случались непредсказуемые перепады настроения, к которым я никак не мог привыкнуть. Тем не менее общего у нас с ним все же было больше.

Костян обладал обостренным чувством юмора, что я в тюремных условиях особенно ценил. Мы с наслаждением упражнялись в остроумии, разглядывая и раскладывая на три составные части всех встречных-поперечных.

Зэк Дубровский был неприкрытым расистом, а от его язвительно-саркастических комментариев даже у меня поднимались брови.

К сожалению, после пребывания в трех американских тюрьмах знатный либерал Трахтенберг медленно, но верно превращался в апологета сегрегации и почитателя шовинизма.

Костя меня переплюнул:

– Лева, этих животных надо селить вместе с семьями вот на таких же закрытых территориях за высоким забором… И никуда их, на хер, не выпускать – все свое, местное… Открыть фабрику типа нашего «Юникора», бары с дешевым виски, публичный дом, детсад для безотцовщины, начальную школу, чтобы только научить читать и считать… И ввести для всех постоянное военное положение. Выход в город – раз в месяц и только для отличников. В резервацию их! И на пушечный выстрел к белым не подпускать! Нет, ты только посмотри на них!

При этом он по-ленински прищуривался и делал отмашку рукой, как солист ансамбля Игоря Моисеева.

Мы наблюдали за повадками товарищей по несчастью то со смехом, то с плохо скрываемым раздражением.

Афроамериканцы общались между собой, как клоуны в цирковых репризах начала ХХ века: «Эээээээээээээй, Бим! Привеееееееееет, Бом!»

Перед обращением друг к другу черные делали минутную задержку, как будто забывали имя собеседника.

Вместо этого раздавалось длительное заикание междометия «эй», и только после этой увертюры говоривший разражался собственно именем. Вместо звучных библейских имен, полученных от родителей-христиан (Джозеф, Эдам, Эбрахам); нейтрально-современных (Патрик, Эрик, Роберт); африкано-мусульманских (Аким, Каид, Рафик) мои черные соседи употребляли только инициалы.

По зоне ходили толпы всевозможных НВ («Эйч Би»), YZ («Уай Зи»), RA («Ар Эй»). К ним присоединялись отряды из многочисленных Коротышек, Длинных, Худых, Лысых, Жирняков, Горбатых, Левшей и прочих человеческих мутантов.

Ничего примитивнее, чем инициалы в качестве имен, я не встречал.

Русские кликухи и погонялы, как мне казалось, отличались большим разнообразием.

«Варвары, господа, варвары», – приговаривал в таких случаях поручик Ржевский.

Cреди афроамериканцев в качестве тюремных обращений особой популярностью пользовались слова «gangsta»[263] или «nigga»[264]. Они заменяли русское «мужик» или «парень».

Иногда так называли даже меня: «What’s up, Russian nigga»[265] или «What’s popping, gangsta L»[266].

Однако частотным лидером и тюремным чемпионом выступала всеобъемлющая фраза «This shit is crazy!»[267] В зависимости от ситуации и совсем как в случае с Эллочкой Людоедкой она означала совершенно противоположное: от вселенской радости до мировой скорби.

Мне лично больше всего нравился ее прямой перевод на русский: «Это говно – сумасшедшее!»

Простенько и со вкусом!

…Костя Дубровский продолжал:

– Помнишь, Лева, на днях показывали новый «Кинг Конг». Бля, я посмотрел эту хренотень минут пятнадцать. Не выдержал, ушел… Зато моим соседям-идиотам – зашло офигительно! Понравилось так, что два часа не могли успокоиться. Короче, эти козлы уже несколько дней спорят до хрипоты. Как будто корову последнюю проигрывают. Никак не могут решить – кто сильнее и кто кого победит: Кинг Конг из этого фильма или Годзилла из другого. Сравнивают их размеры и силу! Я вначале не поверил, когда услышал, о чем спор. Ну было известно, что баклажаны трахнутые, но не настолько! Здоровые лбы, тридцати-сорокалетние придурки. Анбеливбл,[268] Лева…

Я понимал, что творилось на душе у Кости, поскольку на днях мне пришлось выяснять отношения со своими соседями по камере.

«Шварцы»[269] (как называли чернокожих американские евреи), все как один, оставляли на ночь на нашем единственном столе грязную и вонючую пластмассовую посуду.

После очередного вечернего супа из «пачки» и канцерогенной колбасы Summer Sausage амбре не выветривалось несколько часов. Засыпать в таких условиях было достаточно противно. Несколько раз я пытался донести до неомойдодыренных соседей свою позицию по данному санитарно-гигиеническому вопросу. Несколько раз во время разговора мне хотелось назвать их свиньями. Несколько раз я был на грани жизни и смерти – назвать чернокожего негром или свиньей для меня являлось абсолютным табу.

В ответ на мои упреки афроамериканский звеньевой с раздражением заметил:

– Лио, оставь нас и посуду в покое! Пойми, мы привыкли так делать у себя дома, в «худах»[270]… Мы легко можем выбросить остатки еды из окна… И вообще это тюрьма, не мешай нам «делать срок», как мы привыкли и умеем. Понял, Раша?

Я понял одно – переучить их мне вряд ли удастся. Поэтому я не отказывал себе в малой радости: отважный дрессировщик Лев Трахтенберг не одалживал черным однокамерникам кофе, сахар или кример, если те не произносили заветное слово «please».

Хамство просящих меня возмущало.

В результате опытов черные выработали условный рефлекс быстрее, чем собаки Павлова.

«Спасибо» и «пожалуйста» вошли в их небогатый лексикон, и я этим по праву гордился.

Два негра меня так и называли: «Say please» – «Скажи, пожалуйста».

Почти у каждого из нас была своя ежедневная «черная» история, быль или байка.

Однажды, во время утреннего моциона вдоль тюремного забора и спортплощадки, своей болью поделились эстонский рабовладелец и мой коллега Рома Занавески. Ко всем русским особям мужского пола независимо от возраста он обращался только «мааааалчики». Слово «сапоги», обозначающее любую обувь и вынесенное со службы в советской армии, стояло у него по популярности на втором месте. Третьим выступал глагол «приходить», причем он всегда употреблялся в прошедшем времени, совершенном виде, мужском роде и единственном числе: «Когда она пришел в Америку на следующий год…»

С голубоглазой бестией – бостонцем Ромой – соскучиться было невозможно: «Маааааааалчики, мне пиздец как неприятно смотреть густые кучерявые кусты у ниггеров под мышками! Они не следят за собой в тюрьма, ни хрена не бреют! Пришел из гетто и живут как в пещере! Весь раковины в их волосах – я рвать хотел даже! У них на голове волосы, как у нас в трусах!»

И с этим тоже нельзя было поспорить.

Бытовой расизм у русских зэков расцветал пышным цветом.

Тема «черные – белые» не оставила в стороне и Максимку Шлепентоха.

…В тот субботний день он совершил насилие над собственной личностью и встал на завтрак. Обычно Макс просыпался значительно позже, так как допоздна я пребывал в «ночном» – в ТВ-комнате своего отряда.

Днем он как бы самообразовывался, работал и ходил в спортзал, ночью – заслуженно расслаблялся, посещая у себя под боком филиал казино Атлантик-Сити. Игрища в тюремном катране затягивались до двух-трех утра, но Максимка время не замечал.

Поскольку по субботам на завтрак подавали лакомый зэковский деликатес – запаянный в целлофан кексик «мафин», то к нашей обычной тройке присоединялся мой верный друг Максим:

– Пацаны, вы лучше послушайте меня. Помните, у меня сосед есть из Филадельфии, черный. Его зовут Red[271], лысый такой, весь в прыщах.

Мы закивали, как благодарные лошади после ведра овса.

– Так вот, вчера он принес свои «пикчерс»[272] – он и его друзья-гангстеры из нашего юнита… Стоят на лужайке у качалки, яркий солнечный день, зеленая трава, сзади, как всегда, кирпичная стена… Ничего нового: изображают из себя крутых парней, руки на яйцах… Ну я тоже решил взглянуть внимательнее на фотку. Представляете, пацаны, поскольку все лица темно-коричневые, почти черные, ни у кого не видно ни черта. Голяк! Шесть гребаных черных пятен с белыми точками вместо глаз… Так вот, этот Рэд вышел немножечко посветлее остальных. Он это заметил, тычет в фотку пальцем и говорит: «Смотри, а ведь я светлокожий!» Представляете, как им живется и что у них внутри? Пи…ц полный!

Мы разулыбались и опять по-лошадиному закивали.

Так как мои уши-локаторы были всегда включены на прием, я тоже успел заметить, что среди негров шло негласное соревнование – кто светлее. Счастливчиками считались те, кто по окрасу приближался к европеоидной расе.

В активном лексиконе моих чернокожих соседей насчитывалась как минимум пара десятков слов, описывающих оттенки темного цвета. Светлокожие афроамериканцы нещадно, по-ку-клукс-клановски издевались и подкалывали выходцев из Африки в первом поколении. Мой черный руммейт Уай Биззл называл африканцев не только иммигрантами, но и «угольками» и «поджарками». Те вполне заслуженно обижались – их IQ был значительно выше, чем у большинства местных соплеменников.

Внутрисемейный черный расизм меня особенно забавлял.

Что-то подобное происходило и с темнокожими латиносами из Южной Америки и Карибских островов. И сознательно, и подсознательно жители Западного полушария тяготели к белому цвету.

Как в математике: стрелочка вправо – стремление к бесконечности.

Эта нездоровая тенденция порождала всяческие перегибы, ведущие к нарушению психики и самовосприятия.

…В Нью-Йорке на пересечении центровых 34-й стрит, Бродвея и 6-й авеню, в центре Хералд-сквер свили себе гнездо странные афроамериканские сектанты.

Уличные проповедники самовозбуждались, время от времени воодушевляемые толпой темнокожих кликуш, туристов и всеядных городских люмпенов. По мнению воинствующих фанатиков, время от времени бивших в два барабана, Иисус Христос был негром! Тут же висел громадный портрет Богочеловека с золотым нимбом вокруг головы и с лицом некогда популярного в СССР чернокожего певца Аврика Симона. Последнего периодически показывали в наипопулярнейших «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады» с суперпесней «Аврелла-Кукарелла-Хабанана»…

Я впервые увидел это религиозное святотатство в мае 1992 года, в первую неделю после прибытия в столицу мира на ПМЖ.

В то время я квартировал в манхэттенском отеле «Летхам» на 28-й улице, известном благодаря шпиону Киму Филби, дешевым проституткам, наркоторговцам, Эдичке Лимонову и иммигрантам из Союза.

Днем я изучал город, подрабатывал на раздаче листовок стриптиз-клуба Paradise и посещал НАЯНУ[273]. Вечером гулял по тогда еще очень неприветливой 42-й улице, выискивая чернокожих продавцов ворованных телефонных карточек для звонков на родину. Экономия была существенной: 10 долларов за весь разговор вместо трех долларов за минуту у тогдашнего монополиста АТ&Т.

Дозвонившись, я взахлеб рассказывал своим друзьям о черном Христе и таких же черных «апостолах». Это звучало сверхэкзотично и очень по-американски. Как мне тогда, во всяком случае, казалось.

Национально-расовые девиации продолжали интересовать меня и спустя годы в американской федеральной тюрьме. В этом вопросе мы сошлись с Костей Дубровским.

В свободное от прикладного тюремного расизма время Костян выступал по спортивной части. Благодаря своим знаниям, умениям и навыкам в соккере – европейском футболе – его взяли на работу в спортзал.

Мой товарищ по каторге был единственным белым тюремным судьей. Он с утра до вечера пропадал в спортивном зале и на футбольном поле, обслуживая три тюремные лиги: А, В и «40 лет и старше». В перерывах Костян тренировал собственную команду – там играли русские, поляки, словак, румын и кубинец Хосе. Сборная Варшавского договора называлась очень просто и органично: Red Army[274]. Почти всем выходцам из Восточной Европы было лет по 35–40 – все застали времена развитого социализма и СЭВа. Благодаря общим генеалогическим корням, автомобилю «Lada – Жигули» и фестивалю в Сопоте мы относились друг к другу с особой нежностью и пониманием. При встречах в столовке или на компаунде мы часто называли друг друга русским словом tovarisch. Спасибо Яношу Кадару, Эдварду Гереку, Николаю Чаушеску, Тодору Живкову, Фиделю Кастро Рус и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу за нашу тюремную дружбу и взаимную симпатию!

… Приближался День благодарения.

«Воздух усталые силы бодрит…» – пел о конце ноября любитель детишек и зайцев Николай Некрасов. Зона постепенно пустела: теплолюбивые негритосы, выходцы с Карибов и южные американцы все реже и реже показывались на улице. Мнимая пустота мне нравилась необычайно.

Как говорили в моем дворе на воронежском проспекте Революции, «меньше народа, больше кислорода».

Однако на каждого убывающего зэка приходилось по одному прибывающему…

За жестокую драку в столовке (когда кто-то пытался нарушить очередь) мой сокамерник Марио Санчес загремел в карцер. Учитывая пролитую кровь, крейзанутый мексиканский Зорро предстал перед тюремным судьей «DHO»[275] в рекордно короткие 10 дней.

Как позже доложила разведка и «малява» из «дырки», Марио потерял заветные 15 процентов условно-досрочного освобождения, на год лишился телефона, свиданий и ларька, а также пошел на повышение режима.

За особую жестокость проступка и физические увечья пострадавшего Марио очутился в тюрьме максимального режима – пенитенциарном центре Валенвуд.

На самом деле я нисколько этому не удивился: мой сокамерник был мужиком психованным, явно страдающим от раздвоения личности – «dual personality disorder». Как он оказался в тюрьме общего режима, а не на «строгаче», я не понимал с самого начала…

Через несколько суток к нам, в 315-ю, вместо ушедшего мекса поступил новичок.

В мою камеру попал жгучий брюнет в титановых очках явно дорогого дизайнера и пятидневной щетиной на полном лице.

«Лио, у тебя новый сосед-итальянец», – предупредил меня один из «старичков», молодой филадельфийский негр Флако, встретившись со мной в парадном подъезде.

Я поспешил к себе на третий этаж – Трахтенберга одолевало здоровое любопытство.

Бывало, что вновь прибывший зэк менял атмосферу камеры на 180 градусов.

«Hey, you never know»[276], – гласил о подобном многолетний рекламный слоган государственной лотереи штата Нью-Йорк.

Я вошел в камеру и остановился в дверях. Недалеко от моих нар стоял незнакомец и вытаскивал свои многочисленные манатки из зеленого армейского рюкзака и громадного целлофанового мешка.

Итальяшке было лет 35–37, и он явно не страдал от хлипкого телосложения. Сквозь густую щетину проступали упитанные щеки явного знатока la dolce vita[277]. Большие карие глаза несли в себе печальный средиземноморский отпечаток. На его груди и мощных руках кустилась густая растительность – в общем, чувствовался человек горячих кровей и южного происхождения.

Я попытался вспомнить что-то из своего итальянского лексикона, полученного во время пребывания на Апеннинах. К сожалению, кроме «кванта коста»[278] и «манджаре» [279]на ум ничего не приходило.

Итальянец меня опередил.

– Левка, привет! What’s up! Как дела? – весело сказал он по-русски. Иностранцы так не разговаривали – у новичка чувствовалось особое знание предмета.

Его произношение отдавало южно-русским говором в аранжировке русско-американских интонаций.

– Привет, привет, – ошалело ответил я, удивляясь попаданию двух русских в одну камеру.

Один шанс из тысячи.

– Я Алик Робингудский. А ты Лева Трахтенберг, ведь верно? Слушай, так вот ты какой вживую… Я про тебя столько читал и такого наслушался…

– Плохого или хорошего? – автоматически ответил я, привыкнув за много лет к подобным заявлениям.

– Разного, мэн, разного. И на улице, и в бруклинской тюрьме MDC[280], и на той стороне зоны. Кстати, могу по-дружески предупредить – кое-кто из пацанов с «Севера» недоволен твоими тюремными рассказами в журнале «Метро». А кому-то из дома прислали твои распечатки с Интернета…

– А в чем проблема? – не удивился я вопросу.

– Говорят, что ты слишком плохо о них отзываешься… Вместо того чтобы «приподнимать» русских, ты их «опускаешь». Мол, тон твоих репортажей – очень «саркастик»[281] энд «айроник»[282]. Уважения не хватает. И вообще – серьезнее надо… Понимаешь, мэн? – ответил Алик.

Поначалу я пытался оправдываться перед русскими Форта-Фикс, но скоро оставил это неблагодарное занятие. Объяснять авторскую задачу, нехитрые стилистические приемы, подбор слов и мои шутки было совершенно бесполезным делом.

Половина русскоязычных зэков были не в восторге от моего «Тюремного романа».

Получалась парадоксальная ситуация.

С одной стороны, журналисты на воле писали, что я «приукрашиваю своих соседей по бараку». Им не нравились мои нападки на Америку, а также посылы, что все мои товарищи по зоне «осуждены безвинно».

Неправда – мы все, так или иначе, преступили американский закон. Я возмущался другим: драконовскими сроками, стукачеством и беспрецедентной практикой наказания за часто недоказанный «преступный сговор».

С другой стороны, мои «Тюремные хроники» задевали самолюбие некоторых русских фортфиксовцев. Они с радостью читали о сидящих с ними зэках или зольдатен, находя мои описания точными и даже в чем-то смешными. Когда же дело доходило до них самих, ситуация менялась на противоположную. Классическая реакция на живое слово напоминало только одно – последнюю сцену из «Ревизора», когда чиновники читали вслух письмо Хлестакова Тряпичкину.

Недаром Николай Васильевич в эпиграф пьесы вынес поговорку: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива».

С третьей стороны, я лично не мог перечитывать свою эпопею без дрожи. Почти в каждом абзаце чувствовались ненужная бравада и какая-то корявость – большее время я говорил все-таки по-английски. Из-за этого мне часто хотелось все бросить к чертям собачьим и вместо тюремных дневников заняться чтением и расслабухой.

И наконец, с четвертой стороны, мои заметки раздражали тюремные власти.

Проблемы начались через несколько месяцев после первой публикации. Бюро по тюрьмам потребовалось какое-то время на перевод «русских опусов». Меня несколько раз вызывали в спецчасть – «Special Investigation Service»[283] и требовали прекратить «безобразие».

Апофеозом антиконституционных гонений стало заключение «писателя» Трахтенберга в карцер.

Я на собственной шкуре и несколько раз проверил действие любимой американским народом Первой Поправки о свободе слова.

Назад в камеру я попадал после очередного вмешательства правозащитных организаций и прессы из-за «забора».

Безоговорочно «На нарах с дядей Сэмом» нравилось только моим родителям, сестре с дочкой и поддерживающей меня из Чехии доброй университетской подруженции и «няне-по-переписке» Наташе Шубной.

Ну и еще паре десятков читателей «Метро», «Вечернего Нью-Йорка» и «Нового русского слова», которые периодически присылали мне в Форт-Фикс письма поддержки и «восхищения».

Собственно, для них я и старался.

…Поэтому я широко улыбнулся, слушая донесения Алика Робингудского о недовольных моих писаниной русских зэках.

К сожалению, ничего нового он мне не сказал, о чем и был моментально проинформирован.

Поэтому во избежание ненужных пауз мы с радостью переключились на другое – решение хозяйственно-бытовых вопросов моего нового соседа, сопровождаемое краткой историей очередного «преступления и наказания».

Алик слегка суетился и распространял вокруг себя высокочастотную энергию, как турбинный зал Днепрогэса.

…Тридцать лет назад упитанный карапуз Алик вместе с обожающими его родителями покинул столицу Украинской ССР. Как и многие другие, семья новых иммигрантов поселилась в славном русском гетто Нью-Йорка – на знаменитом Брайтон-Бич. По окончании «кузницы русских американцев» – школы имени Абрахама Линкольна на Оушен Парквей – продолжать какую-либо учебу юноша отказался.

Как Максим Горький и другие представители критического и социалистического реализма, Алик Робингудский предпочел «хождение в народ» и свои собственные «университеты».

В конце восьмидесятых в Нью-Йорке, как после дождя, начали возникать брокерские конторы, торгующие акциями на бирже NY Stock Exchange[284]. Некоторые из них специализировались на торговле валютой разных стран на виртуальной бирже FOREX[285].

Оба вида контор в народе назывались «бойлерными», поскольку и там, и там страсти накалялись до предела. В одночасье делались состояния или спускались сбережения всей жизни. Азартные брокеры, проводящие перед компьютерами своих контор сутки напролет, играли деньгами своих клиентов из одноэтажной Америки.

Алик Робингудский был суперброкером и Продавцом с большой буквы. Настоящим, классическим «сейлзмэном». Он мог продавать все: никому не нужные пылесосы «Рейнбоу», гербалайф или страховки. Ему легко удавалось уболтать и живого, и мертвого, причем делал он это мастерски.

Я в это охотно верил, поскольку сам несколько раз попадался на его удочку.

Со временем я научился не поддаваться «чарам» и даже легкому прессингу со стороны моего нового соседа и товарища по несчастью.

«Ушки были на макушке…»

…Наигравшись в биржевого брокера, Алик Робингудский поступил на службу в манхэттенский дилершип «Мерседес». За пару лет он стал менеджером и одним из «чемпионов» по продажам. Но ненасытная натура звала его в свободное плавание – Алик уже давно мечтал о собственном «свечном заводике»…

Молодой золотоискатель вложил заработанные в бойлерных и «Мерседесе» деньги в верное дело – медицинское обслуживание четвертой волны иммиграции.

Государственные страховки с лихвой оплачивали работу десятка микроавтобусов, развозивших пациентов по врачам в Нью-Йорке и Нью-Джерси.

С появлением свободных средств артистическая душа моего приятеля потянулась к прекрасному. Алику захотелось «золота-бриллиантов», живописи-антиквариата.

Американский Третьяков начал вкладывать деньги в собственную коллекцию, став завсегдатаем аттракционов, магазинов, барахолок и нелегальных торгов.

В детстве Робингудский собирал комиксы и бейсбольные карточки, в дотюремный период – произведения искусства, в Форте-Фикс – подшивку журналов о сладкой жизни: Robb’s Report, Architectural Digest, Florida International, Dupont Registry.

Изучив новый номер вдоль и поперек, он клал его на общий стол у окна:

– Лева, пусть эти животные посмотрят мои журналы и увидят, что есть еще и другая жизнь… Эх, мэн, куда мы попали…

В такие моменты я, как Чацкий, саркастически улыбался.

Насмотревшись глянцевых журналов, Алик периодически предавался легкой тюремной депрессухе. Тогда он лежал на койке, слушал клубную танцевальную музыку на филадельфийской радиоволне и запойно читал со скоростью один детектив в два дня.

Причина попадания коллекционера в Форт-Фикс была окутана легким туманом. Одно было известно наверняка – не мудрствуя лукаво Алик Робингудский налево и направо скупал ворованный антиквариат. Что-то он оставлял себе, что-то отправлял за границу, что-то выставлял на интернет-аукционах, что-то перепродавал другим любителям прекрасного.

По-кащеевски чахнуть над златом мой новый однополчанин не хотел – он с удовольствием осуществлял благородную миссию по круговороту антиквариата в природе.

В результате эстет-самоучка за свою любовь к прекрасному получил шесть с половиной лет и штраф в полтора миллиона…

…Через пару недель после прихода коллекционера на зону с воли поступила малява от «доброжелателя»: «Внимание, братва! Алик – стукач»!

Поскольку 90 процентов преступного контингента оказались за решеткой благодаря «Made in the USA» павликам морозовым, сотрудничавшим с полицией и ФБР, то к предостережению отнеслись серьезно.

Расширенный совет стаи Форта-Фикс принял внеочередное и экстренное постановление: затребовать с гражданина Робингудского доказательства его «чистоты». В подобных случаях принцип презумпции невиновности не работал – спасение утопающих являлось делом рук самих утопающих.

Прошел месяц.

За это время инициаторы разборок провели с Аликом несколько часов, накручивая круги по пыльной спортплощадке. Информация сопоставлялась, проверялась и анализировалась с разных сторон, благо общих знакомых оказалось в избытке.

Большинство русско-американских «гангстеров» или персон, хотевших ими быть, если не знали товарищей по оружию лично, то хотя бы слышали друг о друге.

Он медленно, но верно проходил «проверку на вшивость» – предварительное расследование показывало, что «крысой» был не он. Банду сдали другие брайтонские бармалеи.

Чтобы раз и навсегда очистить свое имя, Робингудский пошел на крайние меры. Он заказал с воли сверхконфиденциальные документы. Это говорило о многом.

«Presentence Investigation Report» являл собой краткую историю жизни и похождений любого федерального зэка. На его основании судья выносил свой приговор.

Многостраничный «Доклад о досудебном расследовании» тщательно выверялся его составителями – офицерами службы гласного надзора, следователями и судебными приставами. Основываясь на фактах или липовых признаниях, прокуратура, полиция и ФБР выстраивали свою версию преступления. В зависимости от тяжести содеянного они требовали от судьи то или иное наказание.

Мой последний адвокат Дейвид Льюис, некогда защищавший никарагуанского президента Даниэля Ортегу, знал, что самые простые факты можно интерпретировать по-разному.

Высшее образование, заботливые родители, внушительное резюме для суда являлись недостатком. Побои, юношеский алкоголизм, безотцовщина и Welfare[286] считались основанием для смягчения приговора.

Из-за этого многие из нас пытались косить под каких-то бездомных наркоманов и шизофренствующих клошаров.

Предприимчивые преступники шли на все – лишь бы уменьшить свой срок.

Задача не из легких.

На каждый чих или факт биографии требовалась справка, заверенная нотариусом, свидетелями и «круглой печатью». Врачей досконально проверяли – «офицеры суда» требовали истории болезней, начиная с младых ногтей. То же касалось образования, налоговых деклараций и банковских распечаток врагов народа США.

Палочкой-выручалочкой и «золотым ключиком» к серьезному сокращению тюремного заключения являлись заветные «План 5К1» и «План 5К2» – «сотрудничество со следствием» и «очень хорошее сотрудничество со следствием».

В особых случаях с победителей прокурорского капиталистического соревнования снимали все обвинения, выдавали денежные премии, засовывали в программу защиты свидетелей и предоставляли американское гражданство.

На русско-американском преступном арго обладатели 5К1 («файв кей уан») звались «кооператорами»[287]. Американские зэки назвали их «rats» – крысами. Менты и прокуроры – «cooperating victims и confidential informer» – «сотрудничающие жертвы и конфиденциальные информаторы».

Если подследственный активно саморазоблачался и помогал властям упечь за решетку врагов американского народа, его славный поступок обязательно фиксировался в спецдокладе для судьи…

Такое произошло и с моим подельником.

Как только Сергей Пальчиков начал «кооперироваться», на меня сразу же открыли второе уголовное дело в Федеральном суде Манхэттена.

Он добился снисхождения при вынесении приговора и был освобожден значительно раньше срока. Однако его «соглашение о сотрудничестве» и речь адвоката на последнем судебном заседании попали в газеты – секрет Полишинеля был раскрыт! Поэтому во избежание огласки информаторов-стукачей суперсекретный документ в одном-единственном экземпляре хранился в спецчасти тюрьмы. На руки заключенным его не давали.

Мой друг и тюремный долгожитель Лук Франсуа рассказывал, что раньше эти документы были на руках у каждого зэка:

– Лев, когда я был на максимальном режиме, то там за крысятничество полагалось перо в бок… Пенитенциарный центр – это тебе не игрушки, не то что Форт-Фикс… Здесь убийства редки – раз в месяц; там – несколько раз в неделю. Пойми, там ребятам нечего терять… Подумай сам, Лио, если у тебя пожизненный срок, или два пожизненных, или лет 40… Там люди живут одним днем, о «воле» большинство даже и не думает… Я тоже поначалу, знаешь, каким был, после того как гребаный судья объявил мне 24 года… Из карцера не вылезал, меня боялись и зэки, и охрана!

Мне в это верилось и не верилось…

Иногда я замечал, как в моем гаитянском друге невольно просыпался озлобленный на весь мир зверь. Однако значительно чаще Лук Франсуа все-таки был доброжелательным и спокойным «авторитетом», за советами к которому и на поклон шли многие арестанты.

Дюверне был непреклонен, жесток и агрессивен, только когда дело касалось предателей-стукачей.

Не жаловал он и зольдатен, особенно молодых карьеристов-беспредельников, не дающих ему достаточно «респекта».

От моего гаитянца, как от черта, прятался сидевший в Форте-Фикс бывший прокурор и мэр Провиденса.

Лысоватый шестидесятилетний маразматик Кианси, некогда попавший в ежегодную энциклопедию Who is Who in America[288], все время просил меня познакомить его с Russian women[289].

Как-то в очереди на обед Лук Франсуа услышал его похотливые шутки и мечты о русской женщине.

Мой мускулистый друг с фигурой Сталлоне резко развернулся и посмотрел на «мэра» сверху вниз. При этом спокойное лицо Дюверне исказилось совершенно жутким оскалом – он растянул темные губы в страшной «улыбке смерти» и выдавил из себя самый настоящий звериный рык: «рррррррррррр».

Кианси был готов раствориться в воздухе – он как пробка выскочил из очереди и за секунду скрылся в тюремных пампасах.

Отрицающий насилие либерал Трахтенберг присоединился к компании гогочущих преступников – моя кожа постепенно превращалась в носорожью.

…Лук Франсуа продолжал:

– Раньше вместо представления вновь приходящий зэк клал на стол камеры свое личное дело. Конечно, если ему было нечего скрывать от братвы! Без этого нормальные люди с тобой не стали бы разговаривать… Все было предельно просто, как one-two-three[290]: доклад не показал, значит, ты – крыса! И обращались с тобой соответственно…

Когда в 2000 году Федеральное Бюро по Тюрьмам наконец сообразило, что причиной многочисленных драк и ранений служило «Личное дело заключенного», все имеющиеся на руках бумаги изъяли. Прошлое арестантов и их поведение во время следствия покрылось тайной. Количество «кооператоров» увеличилось. Живущим по понятиям зэкам приходилось задействовать внутренние резервы и пускаться во все тяжкие, чтобы выявлять «крыс» и тюремных доносчиков.

Я всегда помнил слова своей бабушки и мамы, вбитые в меня в глубоком детстве: «Доносчику – первый кнут».

Через два года после начала следствия обольстители-прокуроры предложили пойти на «кооперацию» и мне.

Им требовались показания на нескольких русско-американских бизнесменов, а также на моего друга-адвоката Соломона Розенфельда.

Я отказался, а через месяц с помощью менее принципиального Сергея Пальчикова на меня открыли второе уголовное дело.

В глубине души я гордился своим выбором, несмотря на обещания всяческих поблажек…

…Алик Робингудский решил пойти ва-банк и воспользоваться своей козырной картой. Всеми правдами и неправдами он умудрился получить свое личное дело через специальную «юридическую» почтовую доставку.

И он, и его адвокаты шли на риск. Хотя входящая в тюрьму корреспонденция с грифом «Legal Mail»[291] официальной перлюстрации не подлежала, шансы на вскрытие все же были высоки.

Дежурный офицер звал зэка в свой офис и в его присутствии открывал письмо от адвоката. Содержимое проверялось на наркотики, документы же мента, как правило, не волновали.

Обычная почта поступала распечатанной, проверенной и скрепленной степлером.

Часто вместо невинных вложений в пакете красовался «ордер о конфискации контрабанды».

Несколько раз подобное случалось с нью-йоркским журналом «Метро», где регулярно, раз в неделю, печатались мои тюремные зарисовки. Подозрительные документы и поступления шли напрямую в SIS – Special Investigation Service, «спецчасть» моего исправительного заведения, а оттуда – в ФБР.

…Алик Робингудский, мой тюремный сосед и сокамерник, «крысой» не был.

Его доклад в разделе «Сотрудничество со следствием» был девственно чист! То же самое касалось и стенограммы последнего судебного заседания – никаких разговоров о смягчении приговора как «кооператору».

Робингудский подлежал немедленной и полной реабилитации.

Кого-то эти факты полностью удовлетворили, кто-то по инерции продолжал коситься в его сторону, с кем-то Алик перестал общаться сам. В Форте-Фикс я не раз становился свидетелем, как черное превращалось в белое, а соринка в чужом глазу – в бревно.

В одном чудном и жизненном еврейском анекдоте Рабиновича обвинили в краже серебряных ложек. Скоро столовые приборы нашлись, но «осадок остался».

…Вакуумная обстановка закрытого заведения провоцировала совершенно невероятные сплетни, байки и истории. Почти все они базировались на «достоверных» и «надежных» источниках.

Как минимум раз в полгода активно будировалась новость, что срок федеральной отсидки «вновь вернется к 65 процентам» вместо нынешних 85. Раз в квартал кто-нибудь из отсутствующих охранников попадал в зэковский список «попавших под следствие» за контрабанду. Про какую-нибудь жопастую афроамериканскую дуболомшу непременно говорили, что она тайно сожительствует с десятком зэков.

В том же правдивом ключе раз в два месяца появлялись «новые коменданты» тюрьмы.

Сооружение лишних заборов и ужесточение правил указывало на «скорый перевод зоны в тюрьму строгого режима».

Личные истории форт-фиксовских сидельцев также подвергались многоразовым обсуждениям и обсасываниям. С очередным рассказом количество заработанных денег или спрятанных сокровищ увеличивалось. Жены заменялись любовницами, а любовницы – гаремами.

Совершенные преступления становились все более и более благородными – в стиле разбойника из Шервудского леса или Владимира Дубровского.

Почти в каждом отряде время от времени объявлялись дальние родственники Билла Гейтса и Уго Чавеса, «постельные» друзья Шакиры и Пэрис Хилтон, внучатые племянники владельцев транснациональных корпораций и международных наркобаронов.

Все переворачивалось с головы на ноги, начиналась совершенно запредельная фантасмагория a la Владимир Сорокин.

Тюремный сон разума с легкостью и песнями продолжал порождать чудовищ…

Глава 24

«Праздник Святого Йоргена» или почем опиум для арестанта?

Каждую субботу, ровно в 8 утра, бледнолицый русско-еврейский американец Лева Трахтенберг загадочным образом превращался в краснокожего индейца племени сиу.

Я пел странные песни, курил настоящую трубку мира, стучал в барабаны и сидел в вигваме.

У меня не поехала крыша – федеральный з/к № 24972-050 всего-навсего записался в группу «Native Americans»[292] при тюремной церкви.

Часовня-капелла занимала второй этаж стандартного трехэтажного барака, построенного из темно-красного «военного» кирпича. О куполах, колоннах, башенках, колокольнях, статуях и прочих религиозно-архитектурных излишествах речь и не шла. Все было по-тюремному аскетично и решено в традициях минимализма и схимничества.

Часть церковных помещений «Служба капелланов» Форта-Фикс по-нищенски делила с таким же убогим «Отделом психологии». Последний аннексировал уютное крыло у церковного этажа во время кампании по искоренению у арестантов депрессии и последствий алкоголизма и наркомании. Результаты вынужденного религиозно-психологического соседства проявились весьма неожиданным образом: в комнате буддистов и кришнаитов три раза в неделю собирались «АА» – анонимные алкоголики, в католическом зале квартировали «NA» – анонимные наркоманы, а в протестантском помещении занимались «успокоительные» секции ситха-йоги и стресс-контроля.

Еврейские владения предусмотрительно не трогали, видимо, опасаясь за кошерность «неправильных» собраний. К тому же образованные иудеи чуть что – строчили жалобы влиятельным вольным раввинам и вашингтонским лоббистам «еврейской мафии».

Тюремная церковь подвергалась «психологической» агрессии не только на своем собственном втором этаже. Снизу на нее давила «больничка» – медсанчасть «Health Service»[293], а сверху – почтовый отдел «Mail Room»[294] и отделение телекоммуникации. В особых случаях зэков не возили в суд или на допрос в ФБР – их принимали на третьем этаже «церковного» барака для прямого эфира через спутники и Интернет.

Там же как у Христа за пазухой свил гнездо начальник спецчасти – «Special Investigation Service».

Как и положено спецслужбам, свет на секретном объекте горел всю ночь. Контролировать мозги и поступки 5000 зэков было дело трудоемким, требующим людских и материальных ресурсов.

…В первый раз церковный подъезд встретил меня запахом пахучих буддийских палочек и мусульманских масел, чистейшим линолеумом и гигантским плакатом. На синем фоне улыбался ярко-желтый «смайлик». Его размер раза в три превышал человеческую голову, а левый глаз задорно подмигивал входящим зэкам. Внизу самодельного транспаранта кто-то вывел человеколюбивый лозунг: «Улыбнись! С нами Бог!»

Этот простой призыв шел вразрез с человеконенавистнической политикой Федерального бюро по тюрьмам. Библейское «возлюби ближнего своего» и жестокая тюремная реальность были понятиями-оксюморонами.

Поэтому улыбаться не хотелось.

…Со второго этажа билдинга раздавалась громкая латиноамериканская музыка. Я слышал многоголосное пение, звуки электрогитары и горячую барабанную дробь. Совершенно непонятным образом уроженец центрально-черноземного региона Средне-Русской возвышенности Восточно-Европейской равнины Лева Трахтенберг любил латиноамериканскую музыку. С советских времен меня возбуждали румбы-самбы и сальсы с меренгами. В Америке эта любовь только окрепла – в моей машине одна из радиостанций всегда ловила «мьюзика романтика»[295], а время от времени я тусовался в нью-йоркских «латинских» клубах.

Неудивительно, что заколдованный этими звуками я с таким энтузиазмом зашагал по новому для меня церковному коридору.

Открыв тугую дверь, я попал на абсолютно невероятный тюремный концерт. Смуглые зрители восседали на черных пластмассовых стульях, а на небольшой сцене азартно наяривал латиноамериканский ВИА.

Я примостился в уголке и огляделся.

Как минимум сто пятьдесят латиноамериканцев активно подпевали церковной рок-группе. Многие зэки стояли и размахивали над собой руками, а некоторые из них даже пританцовывали. Подобной религиозной фривольности ранее мне видеть не приходилось.

Единственным отрезвляющим моментом служил вид улыбающегося протестантского священника в блестящей серой робе и слово «Dios»[296], повторяющееся раз в минуту. Для доступности и лучшего восприятия народными массами религиозные гимны пелись на знакомые эстрадные и народные мелодии Латинской Америки. Такой нестандартный и веселенький подход к вере мне весьма импонировал.

Уже через минуту рядом со мной сидел седовласый и низкорослый доброволец-активист по имени Хуан и нашептывал на ухо перевод службы.

– А сейчас поприветствуем новых братьев, пришедших в нашу церковь впервые! Пожалуйста, братья, встаньте и представьтесь, – объявил на двух языках южноамериканский священник.

В зале поднялись четыре человека, включая и меня, абсолютно не понимающие испанский язык.

– Хосе, Гиереро, Микеле, – по очереди объявляли себя новые прихожане. Дальше шел номер отряда и город «исхода».

– Лев, отряд 3638, я из Нью-Йорка, но изначально из России, – скромно по-английски представился любитель румбы.

На меня одновременно посмотрели сто пятьдесят латиноамериканских прихожан. В тот момент мне очень хотелось исчезнуть или по крайне мере объяснить, что я чужой на этом празднике жизни.

Тем не менее падре принял меня за своего, ласково улыбнулся фальшивой улыбкой и торжественно сказал:

– Рады видеть тебя на нашей службе! Братья, примите его в свои ряды с любовью!

Раздались громкие аплодисменты.

Оркестр (две гитары, барабан и электропианино) заиграл бравурную карибскую кадриль. Мелодию подхватил церковный хор, не покидавший «алтарь» в течение всей службы.

Восемь одетых в хаки арестантов пританцовывали на месте, слегка покручивая пятыми точками. Я опять услышал знакомые слова: «диос» – бог, «хермано» – брат и международное «Хесус Кристо»…

Такого неожиданно горячего приема в тюремной церкви латиноамериканских протестантов я не ожидал никак. В тот же вечер друзья с воли услышали мой взволнованный телефонный рассказ о «празднике Святого Йоргена» в Форте-Фикс.

С тех пор ко мне не раз подходил мой личный церковный переводчик Хуан и звал то на протестантскую службу, то на заседание кружка по изучению Библии, то на вечернюю спевку в отряде.

Каждый вечер ровно в девять в двух «тихих комнатах» второго и третьего этажей собирались англо– и испаноязычные христиане. Обычно кто-нибудь играл на гитаре, остальные умильно подпевали и с надеждой смотрели в потолок.

После хорового пения активисты и их приспешники становились в круг, брались за руки, раскачивались и коллективно медитировали на сон грядущий.

Я считал себя малосознательным и «запущенным случаем», поэтому в тюремный «орлятский круг» меня не тянуло.

Лев Трахтенберг находился в индивидуалистических поисках смысла жизни и самого себя – «грустного беби» тюремного ведомства…

Тем не менее пасторы, ксендзы и их клевреты в покое меня не оставляли. Хоть я и объявил несколько раз, что я – «Jewish»[297], все равно мне на койку подкладывали книжки-малышки с пасторальными голубками и розовыми восходами.

В Форте-Фикс процветала религиозная активность.

По вечерам на оживленных тюремных перекрестках – у входа в спортзал или на подходах к столовке – стояли местные «крестоносцы», раздавая проходящим мимо зэкам умные мысли из Нового Завета. Микроскопические шпионские листовки очень напоминали мне мудрые бумажные вложения в «fortune cookies»[298] – китайский хрустящий десерт.

Церковники искали новых «паниковских». Протестанты занимались религиозным рекрутингом более активно, чем любая другая тюремная конфессия.

Раз в месяц миссионеры выходили на спецзадание. «Армия спасения заключенных» раскладывала на самых видных местах стандартные заявления, размноженные на тюремном ксероксе.

Операция «Мышеловка» отличалась особым коварством.

«Прошу включить меня в список приглашенных на торжественный обед (ужин), посвященный Рождеству (Крещению, Пасхе), который состоится в столовой Федерального исправительного заведения Форт-Фикс… такого-то числа. Предполагаемое меню: жареная курица со сладким картофелем, кофе и прохладительные напитки».

На куриную приманку клевали многие оголодавшие и беспринципные арестанты.

Далее мелким шрифтом шло дополнение – рекламно-маркетинговый трюк, когда-то широко использовавшийся американскими телефонными компаниями. Хитроумные коммуникационные гиганты рассылали настоящие пятидесятидолларовые чеки, расписавшись на которых и задепозировав в банке, обыватель «разрешал переключить его телефон на такого-то провайдера на один год».

То же самое делали и протестантствующие миссионеры.

Если соблазненный курицей зэк расписывался на хитром заявлении, он попадал в компьютерную систему Форта-Фикс.

Тюремная электронная система Century описывала любого американского зэка вдоль и поперек.

Место пятой графы занимал раздел «вероисповедание». В дни светлых престольных праздников попавшие в Century последователи той или иной религии получали спецпайки и прочие «нечаянные радости Божьей Матери»…

Начиная с 4 класса воронежской средней школы № 1 имени А.В. Кольцова я неровно дышал к православию. Совсем юный предприниматель Левушка Трахтенберг, будучи членом Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина, по воскресеньям тайно продавал самодельные церковные календари.

Для зарабатывания денег я использовал подаренный на день рождения фотоаппарат «Смена 8М». Государственный атеизм и повальный советский дефицит работали на меня.

Нащелкав со всех сторон главный в городе Покровский кафедральный собор, юный ленинец напечатал несколько десятков черно-белых фоток. Самодельные открытки наклеивались на двойной ватманский лист. Там же рисовались жирный черный крест и скромная подпись, выполненная венгерскими фломастерами: «Церковный календарь».

Внутри, на расчерченных простым карандашом строчках, начинающий каллиграф переписывал с оригинала список православных праздников. Старательная детская рука аккуратно выводила: «Рождество Христово», «Святая Великомученица Варвара» или «Нечаянная радость Божьей Матери».

Чудо-календари с легкостью улетали за три рубля. Скоро к ним добавился еще один ценный продукт – Иисусовские ясли, сделанные из развертки, опубликованной в одним из номеров сверхдефицитного журнала «Америка».

Вышедшие с заутрени покупатели непременно умилялись, увидев юного продавца, и гладили его по головке. Все были довольны.

В те же годы за неимением в городе работающей синагоги я время от времени стал ходить в православную церковь. Особым шиком у моих одноклассников и друзей считалось проникновение в храм во время праздников, когда дружинники и милиция устраивали заграждения и кордоны. Для нас это превратилось в многолетнее своеобразное соревнование: кто хитрее.

К воронежской синагоге подойти было гораздо проще – рядом с ней ментов не было никогда. В роскошном старинном здании размещались службы и склад Горгазтехнадзора. Поэтому интересующийся религией агностик Трахтенберг несколько раз в год совершал культовые набеги в Московскую хоральную синагогу на знаменитой улице Архипова. В еврейском простонаречии это называлось «пойти на горку», поскольку небольшой переулок был весьма крут.

Девятиклассник Лева умно и скромно молчал, слушая молитвы столетних московских евреев и разглядывая две светящиеся молитвы по бокам центрального алтаря.

Они поражали мое юношеское бунтарское воображение своим конформизмом. Одна называлась «Молитвой о мире», зато вторая была весьма смешна – «Молитва о здравии Правительства СССР, оплота мира во всем мире».

Советским ребе явно приходилось нелегко.

Подрастающий сионист и антисоветчик по вечерам в компании своего папы слушал и впитывал «голоса»: «This is the Voice of America», «Говорит Коль Исраэль», «Вы слушаете Би-би-си. Передаем хронику текущих событий «Глядя из Лондона», «Бодался теленок с дубом» по «Свободе», и для развлечения – Ватикан с Китаем.

Начались контакты с иностранцами из Западной Европы. Предпочтение отдавалось евреям, которые и стали моими учителями основ иудаизма. Тогда же я начал изучать иврит, посещать подпольные лекции и еврейские кружки, читать и даже (о, ужас для моих родителей) распространять самиздат.

Открыв уши, я слушал рассказы своего дедушки и его старозаветного друга Давида Исааковича.

Несколько раз проведя ночь в поезде, я приезжал в Москву на международную книжную выставку-ярмарку. Начинающего сиониста Трахтенберга интересовали только два павильона, около которых стояли многочисленные очереди страждущих.

Очереди охраняли и фотографировали тучи кагэбэшников в штатском.

Антисоветские толпы с еврейским упрямством пытались попасть в павильон Израиля и Ассоциацию еврейских издателей США, которые превращались в полулегальные точки по распространению «враждебной» литературы. Сотрудники павильонов не успевали выставлять книги на полку – их моментально «сдувало» смеющимися и азартными советскими семитами.

Домой я возвращался «усталый и довольный», прихватив для себя и друзей запрещенные кассеты, книги и журналы.

Моя нездоровая сионистская активность не могла пройти незамеченной воронежским «серым домом». Несколько раз моего папу вызывали на ковер в Первый отдел его КБ и требовали приструнить юного антисоветчика. На 3-м курсе универа я чудом избежал отчисления из любимой alma mater. На добрых десять лет КГБ приставил ко мне постоянного куратора, который время от времени появлялся на моем небосклоне с очередными угрозами.

Дело доходило до вопиющего парадокса.

Когда я открыл первый в городе концертный кооператив и наводнил Воронеж московскими артистами, подполковник Иванов просил у меня контрамарки и билеты на дефицитные представления для своей конторы и сына. Я важничал и просил принести в кассу официальную заявку на фирменном бланке Комитета.

Абсурдность ситуации меня забавляла, и «Лев Маратович» таял.

В Нью-Йорке я делал честные и отчаянные попытки влиться в жиденькие толпы прихожан многочисленных синагожек Южного Бруклина. Хасиды меня не вдохновили, старческая атмосфера удручала, а консерватизм активистов отпугнул.

Только через несколько лет после приезда в США агностик из сочувствующих нашел свое религиозное прибежище. Несколько раз в год по самым «высоким» праздникам я примыкал к еврейской конгрегации «Бет Симхат Тора», квартировавшей в Нижнем Манхэттене.

На еврейский Новый год зал синагоги не вмещал всех желающих – мы снимали пятитысячное помещение в Джавитц-центре на 33-й улице и 10-й авеню.

Актовый зал главного выставочного центра Нью-Йорка полностью застекленной стеной выходил на Гудзон. Вид заходящего солнца на фоне трогательных богослужений вызывал нужный в той ситуации трепет.

Ультрареформистская община с женщиной ребе, смешанной толпой, фольклорными песнопениями и поразительным человеколюбием меня полностью устраивала.

Иудейские запросы Левы Трахтенберга наконец были удовлетворены.

Тем не менее, воспитанный родителями и Америкой в духе либерализма и религиозной терпимости, я все равно держал глаза и уши открытыми.

Благодаря русским корням мне нравилось православие. Протестантизм радовал своим весельем и открытостью. Еврейство тянуло в иудаизм. Католицизм привлекал аскетизмом. Из-за Тибетских гор мне таинственно улыбался буддизм. Кришнаиты интересовали своей простотой. Несмотря на «9/11», ислам интриговал восточной мудростью…

Во мне вновь заговорил Семенов-Тяньшанский, Синдбад-Мореход и Юрий Сенкевич.

Я четко понимал, что был просто обязан воспользоваться интернациональной тюремной обстановкой и в очередной раз расширить свои жизненные горизонты, в том числе и религиозные.

Поэтому воспользовавшись навязчивым приглашением англоязычных протестантов, воодушевленный Луком Франсуа, в одно из осенних воскресений я пошел на их англоязычную службу. Тем более мой гаитянский друг наяривал на церковной электрогитаре и возглавлял протестантский оркестрик «под управлением любви».

На этот раз службу вела улыбчивая капелланша Флюгер, одетая в голубую шелковую ризу с золотым парчовым крестом, как у Арамиса. Ей помогал однорукий «брат» – з/к Донован. Вторая рука церковного служки представляла собой короткий сухой корешок, едва достающий до локтя. Это не мешало ему активничать и даже хлопать в экстазе в «ладоши».

Зрелище, от которого я не мог отвести глаз.

…Заиграл оркестр.

По команде с кафедры зэки поднялись и раскрыли лежащие до этого на стульях красные молитвенники.

– Страница тридцать семь, – объявила умиленная пасторша.

Я тоже поддался общему чувству и автоматически открыл «Книгу гимнов».

Слева и справа от меня запели. Мелодия была простая, тональность низкая, а несколько куплетов перемежались простеньким припевом.

Советские эстрадно-патриотические напевы середины семидесятых…

Через несколько строчек мой голос влился в раздольное песнопение на свободную религиозную тему о Спасителе, любви и мировой радости. Такой прыти я от себя не ожидал никак, поэтому во время пения я непроизвольно улыбнулся и начал крутить головой, пытаясь увидеть себя со стороны.

«Пути Господни неисповедимы», – радостно рассуждал я, старательно и громко выводя третий и четвертый куплеты.

Дальше дело пошло пошустрее.

Флюгерша обратилась к собравшимся с еженедельной порцией мудрости, о которой предупреждала размноженная на ксероксе программка.

Через десять минут Лук Франсуа заиграл очередной мотивчик. Я сразу узнал мелодию с пластинки голубоглазого красавчика Дина Рида, в свое время убежавшего от ФБР в «свободную» ГДР.

На третьем курсе факультета романо-германской филологии ВГУ мои однокурсники и я вовсю распевали эту популярную песенку на уроках английского и страноведения.

«Когда святые маршируют»[299] – оказался самым настоящим американским христианским гимном!

В Воронеже я воспринимал ее по-другому.

От этого открытия во мне все возрадовалось, а подсознание уносило то в «Тома Сойера», то в «Хижину дяди Тома».

Протестантские гимны у тюремного летописца упрямо ассоциировались со «спиричуэлс», неграми и Анжелой Дэвис.

«When the Saints Go Marching In» настолько воодушевила меня, что время от времени я захаживал к протестантам послушать Флюгер и посмотреть на приходящих с воли священников и волонтеров.

Но больше всего я ценил веселое хоровое пение, коллективные рукопожатия и выступления голосистых жопасто-сисястых чернокожих певиц из соседнего городка.

Я легко совмещал старозаветные еврейские догматы, отвергающие Иисуса Христа на пятничных иудейских службах, и его восхваления у протестантов по воскресеньям.

…Из семи дней недели у религиозно-активного зэка Трахтенберга незадействованными оставались еще пять. Мои взоры устремились к другим мировым религиям, представленным в Federal Correctional Institution Fort Fix[300].

После протестантов второе почетное место по многочисленности и популярности занимали мусульмане.

Я был на короткой ноге с некоторыми из их «руководства».

«Чудовища вида ужасного» обладали двумя видами бород – длинными и острыми, как у старика Хоттабыча, и круглыми окладистыми, как у великана Дермидонта Дермидонтовича из старого советского мультика про Незнайку.

Длиннобородые имели агрессивную ментальность, круглобородые – пацифистскую. Первые втихомолку восторгались бен Ладеном, вторые были более человечны.

Во всяком случае, при мне.

Из 2500 зэков Южной стороны нашей зоны настоящих стопроцентных арабов или персов было не больше пары десятков: сирийцы, пакистанцы, афганцы, иорданцы, ливийцы, иракцы и доблестные погонщики верблюдов из Саудовской Аравии.

Небольшой филиальчик «Абу Грейб» и «Гуантанамо»[301]…

Как и положено, все они получали религиозный безсвинячий спецпаек, были между собой относительно дружны, крутили в руках четки, а по вечерам до бесконечности пили чай и кофе во дворе 41-го отряда.

Каждую пятницу форт-фиксовские мусульмане официально освобождались от любой тюремной поденщины.

Возле их имен в компьютерном «списке вызовов» стояло слово «джума». То есть намаз. Так называлась торжественная еженедельная послеобеденная служба и коллективная молитва исламистов всех направлений.

К полудню вся площадка перед «религиозным отделом» заполнялась толпами арестантов в тюбетейках и закатанных до щиколоток штанцах.

В остальные дни недели почитатели Аллаха и любители Акбара громко молились либо в «тихих комнатах» своих отрядов, либо прямо на рабочем месте.

Пять раз в день они поворачивались в сторону Мекки и творили свою заунывную молитву. При этом они бухались на колени, бились головой о пол и поднимали вверх внушительные пятые точки.

По пятницам перед своим господом богом и пророком Мухаммедом мусульмане представали с блестящими пятками. Омовения ног в наших многофункциональных и разбитых раковинах для них было делом обязательным.

Мне лично их режим с гигиеной нравился, по крайней мере от мусульман не так сильно смердело.

Прости меня, господи!

…Тюремными чемпионами по зловонию однозначно являлось многочисленное племя мартышкоподобных, наглых и крикливых доминиканцев.

Даже в самую жаркую жару они редко появлялись в душе, а зимой и в непогоду вообще переходили на европейский график – четыре банных дня в месяц.

Уроженцы карибского острова по утрам принимали «доминиканский душ» – слегка мочили пахучие подмышки и свои слабонегроидные волосы на голове. В мои времена подобным славились советские пионерлагеря.

Во время молитв хасаны, абдуллы и мухаммеды опускали свои задницы на чудные разноцветные культовые коврики.

Произведения плюшевого исламского искусства продавалось в тюремном ГУМе за доступные 16 долларов. Вместо лебедей или косолапых мишек на ковриках изображались радужные минареты Мекки и Медины в окружении арабской вязи.

Глядя на них и изучая тюремных мусульман, я почему-то часто вспоминал любимый мной в детстве шеститомник «Тысяча и одной ночи» издательства «Художественная литература».

Примерно в те же годы во мне пробудилась тяга к эротической литературе.

«1001 ночь» вместе с «Пышкой» Мопассана и «Ямой» Куприна будили во мне подростковые желания. Я окончательно заболел Востоком, читая сладкие описания сексуальных утех визирей и падишахов.

Последующий ближневосточный кайф был немного другим – семейная поездка в Израиль совпала с началом второй интифады Аль-Акса.

Гусиная кожа появлялась не только от посещения Стены Плача или крепости Моссада: иерусалимские и прочие арабы в те дни как-то особенно не жаловали евреев и американцев.

Из-за наличия рядом со мной юной дочери приходилось двурушничать и выдавать себя за россиян, прицепив к рюкзаку российский триколор. С советских времен мировое арабство относилось к русским крайне дружелюбно.

Мой тюремный приятель Рафик, ожидавший скорой отправки в иммиграционный «джойнт», а потом – на родину в Сирию, был ошарашен, узнав о моих еврейских корнях.

Как многие местные мусульмане и менты, он пребывал в сладком неведении об этническом происхождении большинства «русских».

Благодаря русскоязычным зекам, мой сосед по отряду был абсолютно уверен, что все «русские», как и мусульмане, не едят свинины. Чтобы окончательно не сбить его с панталыку, я решил не колоться, что под холодную водочку я изредка мог съесть и сала – pig’s fat[302].

Возглавляли исламскую колонию десяток-другой выходцев с Ближнего и Среднего Востока, носивших в Форте-Фикс белые или черные вязаные шапочки. Как и в войсках северян во время гражданской войны, ее костяк составляли толстогубые американские негры.

Пагубная и массовая трансформация чернокожих США из христиан в мусульман началась в середине ХХ века. За Малькомом Эксом и Мохаммедом Али потянулись великие тыщи праздношатающихся и маргинальных афроамериканцев.

Христианские имена менялись на экзотические мусульманские, а их обладатели стройными рядами проходили шахаду – обряд посвящения в ислам. Новая религия вдохновляла на борьбу с сегрегацией и за мировое господство «правоверных».

Чернокожие мусульмане нашли в исламе близкую себе революционную идеологию.

Социалистические идеи популярностью у них не пользовались. Коммунизмом с радостью самоубийц увлекались американские евреи и либеральная вузовская профессура…

Походы на пятничную джуму, коллективное дневное голодание во время святого месяца Рамадан и прочее участие в исламских пирушках автоматически давали любому зэку покровительство и защиту.

Произносившие волшебное слово «салям алейкум» моментально попадали в самую многочисленную и зловещую тюремную шайку-лейку.

Желающих поднять руку на мусульман почти не находилось, так как их ожидали серьезные разборки с афроамериканскими «черными дьяволятами».

Я здоровался и слегка приятельствовал с пятидесятилетним ирландцем Джерри. На моих глазах он переметнулся из католицизма в ислам.

Стоило ему надеть заветную белую тюбетейку, как всяческие наезды на него соседей-доминиканцев немедленно прекратились. В искренность действий Джерри ни я, ни многие другие не верили. Но с «правоверными» было спокойно, факт оставался фактом.

Как говорили древние – «где хорошо, там и родина».

При тюремной мечети сосуществовали четыре исламские «группировки»: мусульмане-суниты (их было большинство, и с ними можно было говорить); «Нация ислама»[303] (куда входили самые озлобленные и ненавистные мною чернокожие зэки); «Нация бога»[304] («туши свет» – объединение самых настоящих экстремистов) и «Американский Храм Мавританской Науки»[305] (доселе неизвестная мне малочисленная реалия современных США – восемь калек – последователей загадочного черного дяденьки в бордовой турецкой феске).

У каждого из четырех направлений был свой зэковский имам, свой муэдзин и своя теологическая доктрина.

По большим праздникам и в пятницу главный зал нашей церкви едва-едва вмещал всех правоверных. Тюремный хадж объединял разрозненные мусульманские течения, как и призыв Карла Маркса – пролетариев всех стран.

Одним из местных исламских старейшин был Каид – некогда владелец большой овощной лавки в соседнем со мной районе Бей-ридж[306]. Мы не раз до хрипоты обсуждали с ним арабо-израильскую войну, Америку, терроризм и мировую политику. Однажды вечером он мне поведал секретную историю.

Наверное, как семит – семиту.

– Лио, помнишь, ты меня спрашивал про класс арабского языка, который я начал вести пару месяцев назад? Ты ведь, кажется, хотел преподавать русский? Так вот, не знаю, как у тебя, но мои занятия вчера прикрыли, – грустно поделился со мной неудавшийся тюремный учитель.

– Что случилось, друг? – искренне спросил я Каида.

– Раша, учти, это разговор между нами.

– Конечно, ты же успел меня изучить! Рассказывай, не волнуйся.

– После обеда меня вызывает дежурный по отряду мент. Сказал, чтобы я шел в лейтенантский офис… Ну, я докладываю о себе, меня проводят в кабинет спецотдела. Сидит их босс, училка из отдела образования и еще кто-то. Завели разговор: что мы делаем на уроках, о чем говорим, что обсуждаем, какие слова учим.

– Да, контроль еще тот, – сочувственно промычал я слабоутешительную реплику. Ты же понимаешь, что все это из-за одиннадцатого сентября и идиотского экстремизма многих ваших «братьев»!

– Да, конечно, – ответил Каид. – Ну я им все рассказал, мол, ничего постороннего, никакой истории, культуры, а уж тем более политики. Только язык в чистом виде… Знаешь, у меня сложилось впечатление, что серьезно они меня не слушали, а все решили заранее… Короче, класс закрыли без объяснений! Сказали, что с сегодняшнего дня занятия прекращаются – и все. Даже объявление не разрешили повесить!

Я не был удивлен антифилологическим решением властей. Прикрыть неформальные мусульманские сборища среди озлобленных на американское правительство зэков было не такой уж и плохой идеей.

Можно сказать – даже прогрессивной! Этнические арабы подвергали «черных дьяволят» усиленной обработке.

Гориллоподобные негры с приспущенными штанами и постоянно открытыми ртами бездумно восклицали несколько раз в день: «Аль Хам Дулиллах!» В переводе с арабского языка эта присказка означала «на все воля Аллаха!»

Циркуляры Федерального бюро по тюрьмам совершенно открыто предписывали предотвращать расширение пятой колонны зэков-исламистов. Об этом я узнал из всезнающего «Нового русского слова» в корреспонденции судебно-криминального корреспондента Ословского.

В первых американских «крытках» вместе со мной сидело великое множество персидско-арабских нелегалов.

В результате фэбээровских зачисток и избирательного правосудия 2001–2002 годов, их по-собачьи хватали на улице, отправляли в иммиграционные темницы, а оттуда – в пакистаны-шмакистаны.

Депортационные самолеты улетали забитыми под завязку: Америка выплевывала нежелательные элементы, даже не дожидаясь свободных мест в авиакомпаниях принимающих стран. Попавшие под раздачу виновные и невиновные иноверцы укатывались восвояси на деньги американских налогоплательщиков.

Во мне безуспешно боролись две противоположности – пожизненный либерализм и антитеррористический консерватизм.

…Третью ступеньку пьедестала почета после протестантов и мусульман занимали католики.

На воскресные утренние мессы, проводимые тюремным святым отцом, обладателем смуглой кожи и филиппинских раскосых глаз, собиралось человек сто.

Многострадальный главный молитвенный зал Форта-Фикс украшали аляповатой Мадонной и искусственными цветами. На середину авансцены выдвигались три стула с длинными готическими спинками и межконфессиональная деревянная кафедра.

Католическим хозяйством и электроорганом заведовал тридцатилетний Крис – субтильный наркоторговец с Йельским образованием и папой-миллионером, совладельцем известного сайта Hotels.com.

Крис был мужчиной умным и немного эксцентричным – и за то и за другое я ему симпатизировал. Бедолага сидел восьмой год, а впереди светило еще столько же.

Свободное время католический активист проводил за ежедневной слабохристианской настольной игрой «Dungeons and Dragons» в компании ему подобных бледнолицых молодых американцев с мозгами, чувством юмора и сумасшедшими сроками.

Восемь любителей «Темниц и драконов» в теплое время года всегда сидели на одном и том же месте во дворе моего отряда. В осенне-зимний период они перемещались в элитные двухместные хоромы Криса, заслуженные им благодаря многолетнему пребыванию на нарах у дяди Сэма.

Игру всегда вел сам Крис, поэтому фишки он не переставлял и кубик не бросал. Заводила придумывал многочисленные задания и препятствия для других, выходя к игре с исписанными листами домашних заготовок.

Действие популярных в Штатах «Темниц и драконов» происходило в волшебной стране с замками, подземельями, разномастными чудовищами, рыцарями и человекоподобными гоблинами и эльфами. Размахивая руками и издавая удивительные звуки, Крис создавал для игроков полную иллюзию происходящего и погружал их в страшную сказку.

От компании «ненормальных» исходили громкие выкрики – участники виртуальных сражений по-детски имитировали звуки битв, завывающих снарядов, крики чудовищ, боевые возгласы воинов. Услышав впервые эту сумасшедшую какофонию и многоголосицу, я немного растерялся, не зная, что и думать о странных игроках.

Я отболел чем-то подобным лет в десять.

Несколько дней я рассматривал странную настольную игру издалека, постепенно приучая ее участников к виду «русского» с улыбкой Моны Лизы.

Что-то подобное совершали над собой Лис и Маленький Принц.

Еще через неделю я изучал большущие книги с картинками, описаниями битв, таблицами и сложными расчетами, которые каждый игрок имел по несколько штук. В отличие от домино, шахмат и карт «Темницы и драконы» требовали значительных материальных затрат на игровой инвентарь.

Обычно бледнолицая восьмерка к столу никого не подпускала, обдавая всех «ледяным душем» и полностью игнорируя.

В моем случае произошло явное исключение из правил: сработали какие-то тайные внутренние механизмы. Мы почувствовали взаимную симпатию и расположение.

При ближайшем рассмотрении мои новые приятели оказались на редкость приятными, интеллигентными и мягкими молодыми людьми с высшим образованием и чувством юмора.

Из восьми человек четверо сидели за хакерство. Крис – за наркотики, двое – за финансовые преступления и ставший моим близким другом вашингтонец Брайан – за расизм.

Шестеро из восьми были католиками.

Время от времени я с большим удовольствием общался со смешными и умными «драконами». Проходя мимо их стола, я практически всегда останавливался, вытягивал руки над головой в позе летящего Супермена и издавал трубные звуки.

При этом я произносил с утрированным русским акцентом: «My crazy American friends»[307] и далее по-русски голосом Арнольда Шварценеггера, имея в виду их странную игру: «Американский пропаганда!»

Игроки на пару минут останавливались, и я слышал дружественный хор ответных приветствий: «Crazy Russian friend»[308], «Kak dela, tovarisch» и прочую американо-русскую словесную хренотень.

Два раза в месяц всей честной компанией посещали открытые лекции и практические занятия в тюремном «Отделе психологии». Заразившись их дурным примером, я благородно записался в группу наблюдения за самоубийцами – «Suicide Watch Team»[309].

Стоило врачам или дуболомам выявить потенциального самоубийцу, несчастных помещали в специальную камеру «за стекло».

Дружинники-вуайеристы осуществляли за ними визуальный контроль в шесть смен. За это санитарам-добровольцам хорошо платили – целых 9 долларов в день!

Я добровольно покинул группу, отработав только две смены – у меня не исчезало чувство, что я подсматривал за бедолагами в замочную скважину.

Католик Крис это дело любил. Как многое другое, включая и игру на фортепиано.

Несколько раз я заставал его в церковном помещении абсолютно одного, наигрывающего популярную классику.

В религиозно-музыкальном экстазе тюремный органист поднимал глаза и закусывал нижнюю губу: больше для него не существовал никто.

Католики Форта-Фикс обладали небольшим конфессиональным преимуществом. Одна из мини-комнаток тюремной церкви выполняла роль постоянно действующей часовенки. Гипсовая Богоматерь, раскрашенная яркой гуашью, в окружении уютных лампадок неожиданно создавала необходимую для костела атмосферу.

Из-за размеров помещения (наверняка бывшей кладовки) в ней едва помещались трое молящихся. В капеллке почти всегда кто-то находился и разговаривал с богом. Еле слышным шепотом.

Как правило, в церковном коридоре, окруженном по бокам комнатами разных конфессий, почти всегда было тихо.

Около главного входа, прямо под улыбающимся «смайликом», висело большое объявление в черной металлической рамке: «Дорогие заключенные! Вы пришли в Храм. Пожалуйста, не разговаривайте громко, не ешьте и не пейте, сохраняйте молитвенную атмосферу. Большое спасибо!»

Просьба от службы капелланов резко отличалась от тона приказов и объявлений, к которым мы привыкли и которые вывешивали зольдатен унд офицерен.

Никаких «цирлих-манирлих»!

Над главным входом в концлагерь Освенцим красовался лицемерный девиз: «Труд освобождает». Над воротами Форта-Фикс был приколочен стихотворный призыв: «Don’t commit a crime, if you can’t serve the time»[310]. Рядом с тюремным штабом – лейтенантским офисом висел другой человеколюбивый транспарант для непонимающих: «Welcome to jail. Jail is your Hell»[311].

Но больше всего любили цитировать в здании школы.

На стенах длиннющего коридора и предбанников висело великое множество стандартных плакатов – совсем как во второразрядном корпоративном офисе в далеком американском Мухосранске.

Меня умилял большущий плакат с фотографией горнолыжника, летящего вниз по склону горы. Под картинкой на черном фоне напечатали слово Courage – «мужество». Далее шло объяснение: «Ключ к счастью – это свобода. Клюк к свободе – это мужество».

На редкость удачная мудрость. Особенно за решеткой. Как говорится, «спасибо за напоминание!»

…За протестантами, мусульманами и католиками в списке популярных форт-фиксовских религий шли растафарианцы. Их можно было легко распознать по длинным свалявшимся косичкам, в некоторых случаях достигающих выпуклых смуглокожих задниц.

Расслабленные выходцы из Африки, Ямайки и других Карибских островов выделялись на тюремном «компаунде». Помимо плохо ухоженных волос, я узнавал их по четырехцветным шапкам, которые они почти никогда не снимали и в которых выносили продукты из столовой.

Объем вязаного головного убора раз в десять превышал дамскую мохеровую шапочку «Made in the USSR». Черный фон головного мешка символизировал мировое «негритянство», зеленый цвет – «украденную землю», желтый – «похищенное колонизаторами золото» и, наконец, красный – «кровь чернокожих».

Растафарианцы обожествляли бывшего эфиопского царька Хайли Селасси Первого. Наивные чернокожие дяденьки считали, что негры – это подвергшиеся реинкарнации израильтяне, заколдованные гадкими белыми врагами.

Я в этом глубоко сомневался.

Окончательной целью и мечтой патриотического религиозного течения, принимавшего одновременно Ветхий Завет, философию Вуду и Черную магию, была репатриация на африканскую историческую родину и возвращение Мессии в Эфиопию.

Для растафарианцев и американских негров политически корректные власти США в конце шестидесятых годов ввели специальный праздник. В декабре, между еврейской Ханукой и христианским Рождеством, им была дарована Кванзаа – дни памяти африканского наследия и происхождения.

Чернокожие этот праздник не жаловали, открыток «Happy Kwanzaa»[312] друг другу не посылали, а лишь говорили о насильственном характере их переезда в Северную Америку из благословенной Африки.

Более того – некоторые особо активные прапраправнуки бывших рабов требовали денежной компенсации за подневольный труд своих давно умерших родственников. Среди ответчиков числились известные банки, страховые компании и даже пароходства, перевозившие чернокожих рабов в XVIII веке.

Зная маргинальных негров не понаслышке, их претензии меня нисколько не удивляли…

В ответ на корыстный демарш афроамериканцев я подумывал о подаче своего иска в Верховный суд Египта.

Несколько тысяч лет назад еврейские родственники з/к Трахтенберга бесплатно вкалывали на Каирского фараона Рамзеса II. В моем случае я собирался получить компенсацию не только за многолетнее египетское рабство, но и засудить действующего президента страны как правопреемника жесткого правителя.

Менее перспективными выглядели будущие попытки з/к Трахтенберга засудить правительство Монголии. Моя русская «четвертушка» возмущалась и кипела: мне до слез было обидно за державу, перенесшую монголо-татарское иго и Чингисхана.

С американскими неграми меня объединяла принципиальная жизненная позиция.

Они не хотели возвращаться в Африку, а я не имел ни малейшего желания иммигрировать ни в Египет, ни в Монголию…

…Другие тюремные религии равнозначно занимали 5, 6, 7, 8, 9-е и прочие места. Число последователей оставшихся форт-фиксовских конфессий колебалось между десятью и тридцатью.

Номером «пять» в табели о рангах шли вероисповедания Юго-Восточной Азии и Китая – буддизм и индуизм.

Всех «узкоглазых» и «желтолицых» заключенных во всех американских тюрьмах невежественные зэки принимали за «китайцев». «Chinese» то есть.

Думаю, что о существовании лаосцев, филиппинцев, камбоджийцев, бирманцев большинство из них даже не догадывались. Американское невежество не уставало меня удивлять.

Один мой сокамерник не знал, что такое «Берлинская стена» и с чем ее едят. Другой никогда не слышал про Сибирь – традиционный русский стереотип; третий не мог показать на карте Чикаго и Бразилию, четвертый совершенно не представлял, кто такой Эйнштейн.

И так далее, и тому подобное…

Несмотря на свою «высокую» образованность, американские зэки относились к китайцам высокомерно и с чувством глубокого колониального превосходства.

Абсолютно зря и незаслуженно…

Англоязычные арестанты обзывали их «чайнами», испаноязычные – «чинами». Рома, Костя, Максимка и я – дружественно и с совсем легкой подковыркой – «кинчиками». «Китайцами» по-польски. Этому забавному словечку нас научил Петр – товарищ по Варшавскому договору, сидевший 20 лет за злые таблетки «экстази».

Я глубоко симпатизировал своему польско-канадскому приятелю – бывшему владельцу ресторана в Торонто и как ненормальный смеялся его тонким антиамериканским и антироссийским шуткам.

Петя и я выработали специальный польско-русский язык, совершенно непонятный нашим соседям. «Пан Петька» (так же, как и я) любил рассматривать окружавший люд и саркастично язвить, при этом обсуждение велось на нашей секретной славянской фене.

Варшавянин, как и цветочник Мойше, был великим специалистом по системе Станиславского. Время от времени он давал мне уроки, как лучше провести тюремных социальных работников, врачей, капелланов или ментов.

При этом пан Петька хитро говорил по-русски, поднимая вверх худую руку: «Наколка – друг чекиста».

Нас с Петей объединяли социалистическая изворотливость, любовь к хорошей жизни и умение сопротивляться тоталитарному режиму…

…Тридцать форт-фиксовских кинчиков и сочувствующих собирались по пятницам в «oriental room» – восточной комнате – на буддийскую службу.

Последователи умершего в доисторические времена Сидхарта Гаутамы верили в «Четыре Святые Истины», связанные с разочарованием в жизни и страданиями. Попадание на «правильный путь» буддисты достигали медитацией, чем они активно и занимались в тюремной церкви.

Курился фимиам, а в пластиковые стаканы разливался дефицитнейший на зоне «религиозный» зеленый чай.

За полгода до моего попадания в Форт-Фикс из ларька изъяли любимый мною на воле напиток. Смышленые зэки, узнав на практике об очищающем-актиоксидантном эффекте зеленого чая, по нескольку раз в день промывали им свои внутренности после героина.

Говорили, что после чая анализ мочи на наркотики выходил отрицательным. Для меня этот факт так и остался непроверенным.

Вслед за медитацией, главный китайский кинчик – «классика жанра» – зэк из Гонконга, каратист и наркодилер, шестидесятилетний Ли, включал подвешенный к потолку телевизор. Начинался религиозно-познавательный просмотр бесконечного 168-серийного фильма о жизни Будды.

Тюремного исследователя Трахтенберга заумный и занудный буддизм не вдохновил.

У нас водились и последователи индуизма – несколько иммигрантов и нелегалов из Индии, Пакистана, Бангладеш и острова Цейлон.

На время своих заседаний криминальные махараджи украшали «восточную комнату» разноцветными электрическими гирляндами и блестящими подвесками.

Мне эта пенитенциарная иллюминация напоминала горячо любимую нью-йоркскую Шестую улицу между Первой и Второй авеню, заполненную недорогими и пахучими индийскими ресторанами.

…Председателем совета отряда тюремных кришнаитов и главным тюремным брамином был избран 80-летний дедушка с «редкой» фамилией Сингх. Он имел двойное гражданство: Америки и Индии, носил огромную белую чалму Маленького Мука и сидел за наркотики уже 16 лет.

Последователи многоруких богов Кришны, Шивы и Вишны старательно изучали Бхавад Гиту, пели бесконечную «Хари Раму», занимались умеренным миссионерством, раздавали сладкие печенья и стучали в бубны.

Камасутра в тюрьме не приветствовалась…

Пару небольших, но теплых гнездышек свили в Форте-Фикс и американские «сектанты». Как и их единоверцы во времена СССР, адвентисты седьмого дня и свидетели Иеговы были почти незаметны. И те и другие признавали протестантские службы, поэтому их собственные молитвенные собрания проходили нерегулярно.

Как будто в компенсацию своей малочисленности головные сектантские офисы из Вашингтона и Солт-Лейк-Сити высылали на имя «Службы капелланов» тонны разноцветной религиозно-подрывной литературы и журналов «Сторожевая башня».

Вместе со слащавой католической газетой «Prison Life»[313] агитационные спецматериалы доступно лежали при входе в тюремную церковь.

Большинство зэков их игнорировало.

Мои маргинальные и сексуально озабоченные однополчане однозначно предпочитали запрещенные «мягкие» порножурналы Buttman или Hustler со «спецэффектами».

Их сдавали в аренду по вполне доступной цене: доллар за сеанс…

…Сборы адвентистов и свидетелей Иеговы проходили за раздвижной ширмой в главном церковном зале. В том же загоне по понедельникам и пятницам собиралась экзотическая группа индейцев, исповедовавшая шаманизм.

Несколько месяцев подряд я состоял в отряде «краснокожих» и прилежно выполнял заветы Чингачгука и Оцеоллы.

К сожалению, пятничное курение трубки мира с большим трудом совмещалось со встречей Шабата[314] у тюремных иудеев.

Налицо присутствовал внутренний религиозный конфликт…

Форт-фиксовское еврейское землячество включало в себя не только американскую «мишпуху»[315], но и выходцев из бывшего СССР.

Обязанности раввина исполнял седовласый и бородатый евреец Джордж Гринберг, тихо семенивший по зоне женской монашеской походкой. Мне он чем-то напоминал горьковского Луку.

Каждую пятницу наш «ребе» искренне недоумевал: почему такой хороший «аидыше ингеле»[316] и «шейне пунем»[317] Лева Трахтенберг вдруг срывался с середины службы и позорно примыкал к краснокожим идолопоклонникам.

Я и сам не знал, что проморгали мои еврейские спонсоры из ХИАСа[318] и НАЯНЫ, приютившие меня в Нью-Йорке в мае 1992 года.

Во мне неожиданно взыграла далекая кровь воинов-кочевников, к которым относился и злой монголо-татарский хан Батый, и легендарный индеец Виннету, сын Инчу-Чуна.

Глава 25

Верный Трахтенберг – друг индейцев

Оказалось, я не потерял способности чему-либо удивляться.

Периодически прибрежные волны Федерального бюро по тюрьмам выбрасывали к моим ногам какое-нибудь очередное диво дивное.

Игру в тюремного Чингачгука я однозначно приравнивал к восьмому чуду света!

Напротив трехсотметрового трека и вплотную к церковному бараку была разбита тюремная индейская резервация. Официально она называлась «религиозной площадкой коренных американцев», хотя от названия ее сущность не менялась.

Краснокожий десант племени cиу в Форте-Фикс устроился совсем неплохо!

…В одну из первых тюремных суббот, отдыхая от ненавистного кухонного рабства, я не спеша прогуливался по компаунду. День выдался на редкость удачным: спала жара, а с недалекой Атлантики поддувал приятный морской бриз. Слава богу, авиационным бензином и выхлопами самолетных двигателей в тот день не пахло – можно было наслаждаться настоящим благоуханием природы.

Как папанинцы на льдине, в тот день я мысленно дрейфовал далеко от Форта-Фикс. В копеечных наушниках «Koss» ловилась местная ретростанция. Я потихоньку передвигал ноги под музыку Ната Кинга Кола, Пегги Ли и Билли Холидей.

Неожиданно мой нос почуял самый настоящий запах костра и шашлыков.

Я не поверил своим ощущениям, списав их на естественную тюремную фата-моргану, вызванную долгим воздержанием и стрессом.

«Бум-бум-бум-бум-буууууууум», – отчетливо услышал я громкую барабанную дробь совсем неподалеку.

Моя голова завращалась, как локатор радарной установки соседней авиабазы ВВС. Я развернулся и пошел на звук.

За прозрачным трехметровым забором из популярнейшей на зоне сетки «рабица» копошилась пара десятков полуобнаженных каторжан.

Наверное, я бы удивился меньше, вдруг увидев в американской тюрьме саму Аллу Пугачеву с шефским концертом или полковника Муаммара аль Каддафи, лидера Социалистической народной Ливийской Арабской Джамахирии.

Проходящие мимо старожилы объяснили неразумному новичку: за забором справляли религиозные нужды тюремные индейцы.

Я застыл и битый час не сходил с места…

На следующей неделе я развернул кипучую деятельность – точно президент Джимми Картер в преддверии «сепаратной кэмп-девидской сделки» между Бегиным и Саддатом. На американской тюремной фене подобная активность называлась «to make moves» – «делать движения» во имя достижения какой-либо высокой или корыстной цели.

Русско-еврейский американец Лева Трахтенберг поставил перед собой непростую задачу – немедленно записаться в тюремное индейское племя.

Как и для приема в КПСС, будущему краснокожему требовались рекомендации нескольких соплеменников.

Я рассчитывал на снисхождение из-за моего индейского детства.

Как и любой нормальный среднесоветский мальчик, я обожал книги про индейцев. «Последний из Могикан», «Оцеолла – вождь семинолов», «Следопыт» из разноцветной «Библиотеки приключений» были зачитаны до дыр. О редких художественных фильмах не приходилось даже говорить: вся индейская тематика просматривалась в кинотеатре «Пролетарий» по нескольку раз.

Мои друзья знали наизусть все киношные диалоги, а за великого Гойко Митича мы готовы были просто умереть. Горбоносый югослав с накачанным телом и черными волосами до плеч из киношедевров «Киностудии DEFA» Германской Демократической Республики являлся для нас самым настоящим богом.

Мой старший друг и сосед из десятой квартиры Сашка Колесников, ставший позднее следователем-VIP Воронежского УВД, был дворовым организатором детских индейских «Зарниц». Он знал о краснокожих все, чем вызывал мое бесконечное уважение.

Сашка ввел в обращение разноцветные «доллары», которые мы по-настоящему зарабатывали, сдавая ему «звериные шкуры» – кусочки меха от старых воротников и линялых шапок.

Именно с ним я впервые попробовал «огненную воду» и «Трубку мира».

Однажды за курением «Беломорканала» в самодельном вигваме нас застукал мой папа. Мне и Сашке не поздоровилось, но, несмотря на все трудности, мы продолжали жить насыщенной индейской жизнью.

Окна нашего дома выходили на парк Дома офицеров – безразмерные просторы для индейских игрищ. Как только в октябре закрывалась танцплощадка, советский парк культуры и отдыха превращался в бесконечные прерии и каньоны Северной Америки.

По ночам мы заготавливали «бизоньи шкуры» для наших вигвамов: рекламные холсты индийских, чехословацких и довженковских фильмов вырезались из рекламных рам безжалостной детской рукой. Из столярной мастерской многострадального Дома офицеров воровались длинные деревянные брусья. Дверной дерматин шел на замечательную бахрому, пришивавшуюся вдоль лампас серых джинсоподобных штанов производства местной фабрики «Работница».

В дальнем конце парка, рядом с общественными туалетами и диаграммами об успехах Страны Советов в очередной пятилетке, дворовая команда ежегодно строила индейский поселок. В вигвамах с безобразными изображениями героев очередной «Зиты и Гиты» или «Неуловимых мстителей» юный Левочка Трахтенберг проводил все свое свободное время.

Напялив на себя «индейский» головной убор из голубиных и вороньих перьев, взяв в руки самодельный лук и стрелы с наконечниками из гвоздей, мы до бесконечности разыгрывали сюжеты из «Приключений на берегах Онтарио», «Золота Маккены» или «Сокровищ серебряного озера».

Старшие индейцы – Сережка и Мишка из четвертого подъезда – снимали черно-белое немое кино про наши индейские будни.

Потом во двор выносили кинопроектор, на турник вывешивали белую простыню, и мы до бесконечности наслаждались нашими киноопусами, кинокомедией про пса Барбоса, мультфильмом «Шпионские страсти».

Парковый сторож, хромоногий старичок по кличке Жорик, декорации воронежского Голливуда не разрушал всю зиму.

Периодически юные индейцы ставили Жорику «магарыч» – отлитое из родительских бутылей домашнее вино, медицинский спирт или украденный при разгрузке из кафе «Россиянка» вермут «Абрикосовый аромат».

Остатки индейской деревни уничтожались только 22 апреля, во время очередного всесоюзного коммунистического субботника…

…Немудрено, что я так разволновался, увидев самых что ни на есть настоящих Чингачгука, Виннету и «Верную Руку».

Я встретил вас, и все былое…

В одну из пятниц, сразу же после ужина, я предстал перед индейским племенем федеральной тюрьмы Форта-Фикс.

Вождем краснокожих оказался шестидесятилетний худощавый бледнолицый Джим по кличке Sunshine[319], получивший 38 лет за марихуану.

Речь шла о тоннах волшебной травки, перевозимой нью-йоркским морским волком на арендованном баркасе.

По доброй американской традиции Джимми сдал его собственный родной брат. Добрый самаритянин выступил главным свидетелем обвинения на судебном процессе.

Страна могла гордиться очередным американским Павликом Морозовым!

…Вместе с главарем меня рассматривали человек 25. По данным разведки, я уже знал, что настоящих индейцев в тюремном племени было раз два и обчелся.

Национально-этнический состав удивительной группы «коренных американцев» был изумительным: 45 % латиносов, 45 % белых и только 10 % краснокожих.

У меня складывалось впечатление, что на настоящих Native Americans распространялась такая же процентная норма, как и на евреев в царской России.

Это и забавляло, и настораживало одновременно.

Наличие двух вшивеньких индейцев (один из которых – алеут, в моих глазах казался «неполноценным») только подчеркивало запредельность ситуации. В голове соискателя моментально родилась крамольная мысль, что собравшиеся, как и я, не наигрались в индейцев в детстве.

Правильность столь смелой гипотезы начинающему этнографу Трахтенбергу предстояло проверить на практике.

Как только «племя» собралось в полном составе, мы спустились вниз, повернули налево и очутились у калитки резервации, обнесенной сеткой и колючей проволокой.

…В середине 90-х годов Федеральное бюро по тюрьмам проиграло иск, поданный в Верховный суд США какой-то исторической краснокожей личностью. Арестант, исповедовавший шаманизм-идолопоклонничество – религию коренных жителей Америки, требовал равноправия: «Почему христианским тюремным группам предоставляют купели для крещения, мусульманам – ковры, иудеям – особую пасхальную хавку, а индейцам – zero?»[320]

Политически-корректная Америка сказала «I am sorry»[321] и дала тюремным волхвам путевку в жизнь.

В разрешенный список попали не только индейцы, но и вуддисты, и язычники – pagans со своими бело-черными магиями.

Эти три религии объединяла одна существенная деталь: для колдовских шур-мур и вхождения в транс требовались галлюциногены и огонь.

Костер Верховный суд разрешил, чем с радостью первобытных людей и воспользовались «неверные». «Мухоморы» и LSD в тюрьму не прошли.

…Года за два до ареста я единственный раз в жизни попробовал «легендарные» грибы. Экспериментальный завтрак состоялся в компании шести приятелей на территории одного из русских резортов в Катскильских горах под Нью-Йорком.

Засушенные шляпки и коричневые ноги произвели на нас неизгладимое впечатление – всю честную компанию «вставило» в середине обеда, когда подали отбивные.

Мой старый товарищ Вовочка заметил удивительный феномен первым: «Смотрите, котлеты живые, они шевелятся!» Ошарашенные появлением на тарелках загадочных существ, мы срочно покинули ресторан, так и не притронувшись к «опасной» стряпне.

Дабы избежать свидетелей и возможных неприятностей, группа исследователей скрылась в каминном зале, рухнула на диваны и кресла, стоящие вокруг камина.

Чудо чудное продолжалось и там…

Над каминной полкой висел безвкусный пейзаж, сработанный мэтром из близлежащего поселка. Эта картина, как и давешние отбивные, оказалась живой! В течение часа наркоманы-любители «смотрели» на ней кинофильмы с захватывающим сюжетом.

В течение дня все вокруг меня сверкало яркими флуоресцирующими красками, мои движения были резкими, как в «брейк-дансе»[322], тело – невесомым, голова кружилась…

Накачавшись на детских качелях, я благоразумно удалился в свой номер – особого кайфа словить не удалось.

Марихуана на меня действовала и того хуже. Трижды в разное время и в трех разных странах (СССР, Италии, США) я пробовал чудо-самокрутки.

Эффект был одинаковым и малоутешительным – полное отсутствие эйфории или хоть какого-нибудь идиотского смеха! Меня так «колбасило», что я на коленях уползал к себе «в койку» с непременным желанием вызвать «Скорую помощь».

В рамках научно-познавательной программы «В жизни все надо попробовать хотя бы раз, я принимал приглашения на дегустацию белого порошка.

Знатного наркомана и тут из меня не вышло!

Кокаиновое похмелье, спорадическое носовое кровотечение и беспощадная головная боль на следующее утро портили все впечатление от вчерашнего… Поэтому я традиционно нажимал на «сладкую водочку», следуя старинной мудрости «In vino veritas»[323]. Несмотря на многолетнее бытовое пьянство (как утверждала моя мама) я «бухал» весьма умеренно, то есть «socially» по-английски.

Исключение составляли тысяча и одна ночь домашнего ареста. 365 дней, помноженные на 3 года.

Алкоголиком я не стал – через пару дней пребывания в Форте-Фикс всяческая тяга к спиртному волшебным образом улетучилась. Пить не хотелось совершенно, хотя вокруг меня народ вовсю потреблял «хутч»[324] – тюремный самогон.

С табакокурением дело обстояло значительно хуже. Бросив курить через три месяца после начала отсидки, я еще долгое время испытывал бешеную тягу к заветной цигарке.

Несмотря на запрет на курение в американских тюрьмах, введенный через полгода с начала моего срока, зэки продолжали курить астрономически дорогие самокрутки из жиденького табачка, смешанного с чаем, свернутые из упаковок от туалетной бумаги.

Особенно этим славились тюремные индейцы, ибо ритуал предполагал обязательное курение «трубки мира». Под шумок в священную трубку забивался табачок из затыренных Marlboro – в резервацию зольдатен заглядывали редко…

…Пятничная индейская служба много времени не заняла.

Двадцать косящих под туземцев неверных расположились кружком на деревянных скамейках. Слово «круг» было символическим, означающим общее собрание коллектива.

– Те, кто не пришел сегодня на «круг», завтра потеть не будут! У кого-нибудь есть другие мнения, братья? – спросил бледнолицый вождь краснокожих, внешне очень похожий на Кису Воробьянинова.

– Нет, нет, Джимми, все правильно, – раздалось со всех сторон.

– Тогда начнем, братья, – объявил уверенный в своем авторитете седой и морщинистый «шаман».

Алтарный мальчик, мексиканский ацтек с огромным носом, без шеи и с красной повязкой на лоснящейся от жира голове, достал из потертой и длинной замшевой кобуры трубку.

Не дыша, он передал ее Джимми.

В киножурнале «Хроника дня» доблестные воины-саперы так же бережно передавали невзорвавшиеся немецкие фугасы.

Впервые в жизни я так близко видел настоящую индейскую трубку!

Чьи-то умелые руки заботливо украсили ее разноцветными рисунками и птичьими перьями. Я сразу же вспомнил свои детские самопалы – качество воронежских трубок мира почти не уступало настоящим! Во всяком случае, перьев у нас было поболе, а изолентные узоры – явно побогаче.

Джимми поднял трубку над головой и посмотрел в беззвездное небо:

– Братья, давайте поблагодарим Великого Деда за прошедшие семь дней! – Тюремный вождь опустил руки: ритуальный прибор оказался на уровне груди. – Братья, у меня была хорошая неделя. Никаких происшествий, все спокойно. Полиция меня не доставала, я много читал и думал. Позавчера меня, наконец, вызвали в медчасть. Я ждал приема у глазного врача семь месяцев! Спасибо тебе, Великий Дед, за все! Митакиясен![325]

Как учебный автомат Калашникова на принятии присяги, «трубка мира» торжественно перешла в руки сидящему слева от главаря краснокожему.

Настала очередь смотреть в небо другому члену тюремного индейского племени.

Говорящий с сильным испанским акцентом индеец повторил ритуал и отчитался о проделанной за неделю работе.

Как и в случае с Джимми, религиозное представление заняло всего пару минут:

– Братья, у меня все вроде бы ОК. Приезжала на свидание подруга, мы с ней не виделись восемь месяцев… Говорил по телефону с отцом, он сейчас живет в Никарагуа… К сожалению, я не так часто думал о четырех элементах, как положено настоящему индейскому воину. Спасибо за все, Великий Дед! Митакиясен!

Дальше все было, как во много раз сыгранной пьесе: разноцветные «краснокожие» с проникновенным лицом смотрели на небо и саморазоблачались перед индейским Всевышним и товарищами по отряду.

Никаких долгих молитв, никакой Библии, никаких псалмов.

Я понял, что индейский «кружок» плавно и уютно ложился на мою ленивую душу агностика-многостаночника.

С перерывами на вздохи коллективная индейская исповедь заняла меньше часа пятничного вечера.

В отличие от «воли» конец недели в тюрьме был временем массовых молитв без всяких там TGIF[326] – Thanks God It’s Friday.

…«Трубка мира» вернулась к сорокалетнему алтарному мальчику.

Из большой картонной коробки он вынул маленький голубенький мешочек, разукрашенный бисером и пушинками. Смуглые корявые пальцы шустро доставали пахучую индейскую махорку и умело набивали заветную трубочку…

…«А с кисетом… С кисетом было трудно, мил человек», – вспомнил я один из запредельных рассказов любимого Владимира Сорокина и широко улыбнулся.

Я гордился собой: импресарио – «просветитель» Трахтенберг впервые показал ньюйоркцам сорокинскую пьесу «Достоевский trip» в исполнении артистов Московского театра на Юго-Западе. В 2000-м году имя писателя еще мало что говорило широкой общественности, и я с большим удовольствием нес «высокую культуру в массы».

…И тут мой нос почувствовал какой-то резкий запах – в табак явно что-то подмешали!

Я был готов дать голову на отсечение, что в «трубке мира» курилась марихуана. Наркотики в тюрьме водились, но были доступны только для «upper middle class»[327].

Я тихонечко толкнул локтем своего соседа по «орлятскому» кругу и заговорщицким шепотом спросил:

– Друг, ты случайно не знаешь, что в трубке? Марихуана, травка?

– Ты что, Раша! Какая марихуана. – Зверобой посмотрел на меня как на полного идиота. – Это полынь! Табака в трубке тоже почти нет! Джимми смешивает несколько трав, и мы это курим!

– Аааа, понятно, – процедил я сквозь зубы, мысленно обзывая себя всеми возможными словами за неумный вопрос.

До тюрьмы мне никогда не приходилось нюхать тлеющую полынь. Это седоватое растение ассоциировалось с песней «На дальней станции сойду» и летним отдыхом в лесостепях родного Центрального Черноземья, а не с американскими краснокожими.

Вождь хорошенько раскурил индейский чубук.

«Митакеясен!!!» – в экстазе, наверное, в сотый раз за сегодняшний вечер воскликнул Джимми-Sunshine.

Каждое обращение к индейскому Дедушке, отчет перед соплеменниками, пожелание или молитва сопровождались этим заклинанием. Для себя эту абракадабру я обозначил простыми словами «аминь» или «да будет так».

Трубка в полном молчании пошла по рукам.

Я исподтишка поглядывал на товарищей по «кругу», следил за их телодвижениями и реакцией наблюдавших за нами арестантов за сеткой.

Торжественности момента прочувствовать не удавалось – у меня не проходило ощущение какой-то игры. Я упорно пытался влезть в головы стоящих рядом со мной бледнолицых краснокожих и понять, почему они здесь.

Заветная трубка бережно прижималась к очередной груди, а затем очередной Виннету делал несколько сильных затяжек. Задерживая дыхание, индеец совершал странные телодвижения, пытаясь «искупаться» в выходящем из носа дыме. Краснокожий начинал быстро размахивать руками, направляя волшебный дым вниз и как бы пытаясь взлететь.

Через несколько минут очередь дошла до меня.

Стоящий рядом соотрядник Примо – худой и большеголовый доминиканский сперматозоид, умевший говорить по-английски несколько стандартных фраз, – сунул мне в руки культовый агрегат.

Как и все до меня, я поднял глаза вверх.

Тюрьма, индейцы, отсутствие близких, безразмерность срока…

В течение нескольких секунд мой ернический настрой куда-то улетучился. Я, забыв обо всем, смотрел в вечернее небо.

В голове всплывали пронзительные строчки Лермонтова: «Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман тернистый путь блестит…»

Я их часто вспоминал, разглядывая звезды и думая о человеческом одиночестве. Особенно в последнее время.

… З/к Трахтенберг помолился индейскому Деду на чисто русском языке. Как всегда, я просил за разбросанную по континентам семью, доченьку и близких друзей.

В моей модели мироустройства Высшая Сила была многолика, но едина: Христос, Аллах, Будда, Иегова, Адонай…

Так почему бы и не индейский Дедушка?

Я мог вполне допустить существование Господа Бога даже в форме какой-нибудь морщинистой старушки – доброй, умной и справедливой. Самое главное, чтобы она была всепрощающей и не особенно требовательной.

Мой личный андрогинный небесный Хранитель был именно таким…

…У накурившихся полыни индейцев дело пошло значительно живее. Алтарный мексикос куда-то живо сховал кисет, трубку и прочие причиндалы.

Религиозная часть сходки с радостью завершилась. Народ приступил к неформальному обмену мнениями. На повестке дня стояло несколько важных вопросов, включая меню субботнего пиршества и рассмотрение личного дела «кандидата в члены племени сиу» Льва Трахтенберга.

Кашеварил у краснокожих 56-летний хиппи с длинными русыми волосами и бородой до отвисших сисек. Рольф провел большую часть жизни, ночуя в коробках на пляжах и в парках сверхлиберального Сан-Франциско.

На несколько последних перед долгой отсидкой лет судьба забросила его в индейские резервации Аризоны и Оклахомы. Несмотря на немецкие корни, Рольф плавно вписался в экзотический пленэр и даже успел поучительствовать в сельской племенной школе.

Хиппующий педагог нашел себя, перепродавая галлюциногены и афганский гашиш своим спивающимся соплеменникам. За эту благородную деятельность его и повязали.

Я начал подозревать, что и в Форте-Фикс он сидел на каком-то зелье или тайком покуривал какой-то неизвестный злой «табачок», замаскированный под полынь.

Движения Рольфа были замедленны, а глаза затуманены.

Немецкий Оцеолла разобрался с меню достаточно легко:

– Братья, принесите завтра по «две рыбы», чеснок и по пачке супа. Я достану кое-какие овощи из столовой. Мне друзья пообещали зеленый перец, лук, помидоры… Будем варить похлебку!

Индейцы послушно закивали.

По всему было видно, что они не впервой выполняли ценные указания Рольфа. В толпе начался разброд и воспоминания о предыдущих индейских обедах…

Рукой дирижера Джимми успокоил публику:

– Тихо, братья, тихо!

Я напрягся, поскольку почувствовал приближение своего «звездного часа».

«Предчувствия его не обманули».

– Братья, я рад протянуть руку нашему новому другу! Вы все его уже видели, а многие успели и познакомиться. Его зовут Лио, и он хочет войти в наш круг. Пусть расскажет нам о своем пути к Деду, – почти приказал седоголовый лунь.

– Здравствуйте, братья-индейцы! – неожиданно для самого себя начал я свой спич, одновременно соображая, о чем говорить дальше.

Просто так лобызаться с краснокожими не хотелось, трепаться о бешеной тяге к небесному Деду тоже не входило в мои планы. Поэтому я решил рассказать о своем советском детстве и наших дворовых игрищах.

– Я приехал из холодной России, но прожил в Нью-Йорке тринадцать лет. Зовут меня Лио или Лев – так по-русски называют животное Lion. Первый раз я узнал об индейцах Северной Америки, когда мне было шесть лет. О них мне рассказал мой дедушка. Потом мой папа показывал диафильмы про индейцев. Это что-то среднее между книжкой с картинками и немым видео… Потом я немного повзрослел и начал играть в индейцев со своими друзьями… Я прочитал почти все книги, которые печатали о краснокожих в России…

Далее последовал проникновенный рассказ о воронежских прериях, голубиных и вороньих оперениях, «снятие скальпа» с бледнолицых пацанов из соседнего двора и прочие индейские подробности.

Политически корректный соискатель не упустил шанс рассказать туземцам о поддержке советским народом справедливой борьбы коренного населения США против дискриминации; акциях в защиту Леонарда Пелтиера[328] и даже о своем докладе на уроке географии в 7 классе.

За то школьное выступление мне хорошенько влетело, ибо оно строилось на «индейском спецвыпуске» журнала «Америка», а не на Большой советской энциклопедии. Любящая меня географичка Валерия Викторовна несколько раз перебивала доклад и вставляла политически грамотные комментарии многолетнего члена КПСС.

После урока она отвела меня в сторону, обняла и сказала незабываемое:

– Лева, пожалей родителей и себя! Ты же мальчик умный, у тебя вся жизнь впереди! Запомни раз и навсегда – так про Америку говорить нельзя. Она плохая, и там всем живется плохо. Кроме капиталистов!

Тем не менее в классном журнале появилась пятерка.

…Индейцы Форта-Фикс слушали меня в течение 15 минут, не перебивая.

Кто-то переводил мое страстное выступление на испанский. Время от времени латиноамериканские краснокожие кивали. Англоязычное большинство, включая лысого морщинистого венгра-рецидивиста, тоже, как мне казалось, находилось под впечатлением.

Именно этого я и добивался.

– Спасибо, Лио! Я думаю, ты можешь приходить к нам по понедельникам и пятницам! И мне кажется, ты заслуживаешь потеть вместе с нами и разговаривать с Дедом по субботам. Что вы думаете, братья? Джимми очень вовремя высказал свое мнение первым.

– Да, да, Солнечный Свет, ты прав, – согласились с ним его соплеменники.

– Так теперь я член вашего племени? – не скрывая радости спросил я.

– И да и нет, – немного расстроил меня шаманствующий предводитель. – Ты почти стал нашим братом, но мы должны провести вместе много времени. Мы должны лучше узнать тебя и твои мысли. Я хочу увидеть и услышать, как ты говоришь с Великим Старцем! И самое главное – мы будем вместе потеть! От того, как ты выдержишь все это, – зависит очень многое… Твой интерес и любовь к индейцам говорят о правильном выборе пути! Поэтому мы протягиваем тебе руку! Ты почти стал нашим братом, Лио! Поздравляю тебя!

Вождь торжественно и нараспев закончил представление моего личного дела. Характеристика была подписана – я стал «кандидатом в члены индейского племени сиу»!

На следующий день новоявленному индейцу предстояло пройти боевое крещение – коллективное посещение местной религиозной парной.

Тюремная сауна Форта-Фикс была достойна Книги рекордов как ярчайшее проявление «политической корректности» и конфессионального равноправия. Не воспользоваться этим беспринципный этнограф и острожный жизнеописатель не мог.

«Митакиясен!!!»

Глава 26

С лёгким паром, или в бане с ку-клукс-кланом

Каждую субботу, сразу же после шестичасового завтрака, тюремные виннету и чингачгуки собирались у обнесенной высоким забором резервации.

На фоне остальной части зоны индейские земли выглядели волшебным ботаническим садом.

Разнообразием флоры тюрьма Форт-Фикс похвастаться не могла. Особенно моя, Южная, часть, куда проверяющие комиссии обычно не доходили.

Как только доблестная американская армия покинула эти благословленные богом места, новые хозяева – коменданты тюремного ведомства пошли в активное наступление на природу. Огромные площади обносились заборами, сетками и колючкой. Уничтожались ненужные здания и возводились новые, сугубо специфические.

В результате зачистки и повальной асфальтизации с бетонизацией армейское парковое хозяйство было разрушено до основания.

Бастилия пала.

С тех благодатных времен до наших времен дошло немногое: укрепленные решетками казармы, еле-еле функционирующая столовая, разбитый спортзал и… военные позывные.

С окружавших мою тюрьму военных территорий ровно в 7 утра и в 5 вечера разносились усиленные громкоговорителями звуки армейского рожка: «Ту-ту, ту-ту, ту-ту-ту-ру-ту-ту-уууууууууууууу». Вслед за ними раздавался пушечный выстрел, от которого всегда дрожали наши зарешеченные стекла.

Труба мне напоминала фильмы-вестерны, а пушка – Питер.

Эта история мне нравилась.

«Traditions, traditions»,[329] – как пелось в знаменитой песне из «Скрипача на крыше».

Также традиционно, каждый вновь приходящий комендант тюрьмы считал своим долгом напомнить, где мы находились. Помимо усиления режима, первыми шагами любого директора становилась уничтожение растительности.

Деревья вырубались, а газоны ужимались.

Вместо садово-парковых радостей кое-где у входа в бараки притулились недоразвитые посадки из оранжевых бархатцев.

Но даже их я мог рассматривать часами – махровые темно-красные и бордово-желтые соцветия напоминали мне мою далекую дачу в деревне Шуберка под Воронежем… Небольшой домик, купленный на первые «кооперативные» деньги и расположенный на краю соснового леса, на семь лет превратился в место беззаботного отдыха моей семьи и друзей.

Рабочие выкрасили дачу, надворные постройки и забор в диковинный в то время «буржуазный» бежевый цвет. Новая беседка покрылась разноцветной подсветкой. Вздыбились альпийские горки.

На смех окружавших «фазенду» поселян и поселянок бывший огород был засеян газонной травой. В силу отсутствия технического инвентаря и газонокосилок на покос приглашались соседский пьяница Витюня и две коровы от местной молочницы тети Кати.

По совету закаленных Советами родителей я скрывал свою настоящую фамилию от соседей. Поначалу колхозники знали только, что «этот городской работает следователем в милиции».

Нелепая дезуха[330], сочиненная и распространенная моим заботливым папой, меня самого крайне веселила. Особенно с учетом многочисленных и громких праздников непослушания.

Как только вскрылось, что я – «кооператор» и еврей, на постоянную работу был принят сторож-истопник.

Несмотря на высокую зарплату, импортные лекарства для старушки-матери, завалы турецкой косметики для злобливой жены и еженедельную алкогольную пайку для него самого, сорокалетний Витюня, как оказалось, особой преданностью не отличался.

Вскрытие показало, что самый большой набег на «барскую усадьбу» совершил мой собственный работничек в компании таких же местных проспиртованных «робин гудов».

Не делай добра – не получишь зла. Истина, которую я никак не хотел принять и усвоить.

Даже в условиях американской федеральной тюрьмы.

… Итак, на фоне всеобщего ботанического упадка резервация индейцев показалась мне бесконечным оазисом с курившимся фимиамом и райскими птицами на высоких деревьях.

Уходить из тюремного Эдема не хотелось.

На самом деле форт-фиксовским язычникам выделили всего каких-то несчастных 100 квадратных метров казенной земли, окруженной колючкой и сеткой.

Стараниями верховного шамана Джимми пустыня превратилась во что-то отличное от всего остального. Там он проводил все свое время.

Слева от калитки расположился квадратный «священный круг», образованный из четырех самопальных скамеек. Именно там и проводились еженедельные слеты тюремных оцеол и курилась трубка мира.

Посредине пятачка стоял «жертвенник» – небольшая раковина для сушеных благовоний.

За «кругом» был устроен небольшой хоздвор, где в двух пластиковых бочках хранился всякий полезный культовый специнвентарь.

Еще дальше, вдоль забора из рабицы, совсем как на реалистичных картинах передвижников, притулилась поленница самых настоящих деревенских дров. Мирные запасы меня приятно удивили, и я сразу же вспомнил о «дровяном ступоре», нашедшем на меня в первую американскую неделю 1992 года…

В свободное от посещения иммигрантских собесов время начинающий иммигрант исследовал достопримечательности города, расположенные поблизости от манхэттенского отеля «Летхам».

В нескольких цветочных лавках я натолкнулся на аккуратные вязанки дров. Десять небольших брусочков были аккуратно запаяны в целлофан с удобной ручкой сверху. Упаковка для городских каминов стоила долларов двенадцать – огромные по моим понятиям деньги!

Воспаленный постсоветской инфляцией и абсолютным российским дефицитом, мой мозг прокрутил уравнение без неизвестных.

Получалась, что проданная месяцем ранее «Нива» стоила 200 вязанок американских дров!

Такого подарка от капитализма я не ожидал никак!

В ту же секунду у меня родился, наверное, традиционный для вновь прибывших иммигрантов бизнес-план о сухогрузах с копеечными российскими дровами в одну сторону и выброшенными на тротуар американскими телевизорами и мебелью – в другую.

К сожалению, дровяного или мусорного магната из меня не вышло. Вместо этого я превратился в знатного американского Жана Вальжана…

В середине резервации «отверженные» краснокожие оборудовали выложенное кирпичами и булыжниками священное кострище. Небольшая мощеная тропинка соединяла между собой два главных индейских объекта.

Костер и святая святых – вигвам.

Индейский домик выглядел для меня непривычно. Вместо знакомого с детства конуса – какая-то непонятная полусфера. Как юрта или чум.

Как мне позже объяснили знатоки, в вигвамах индейцы жили, а молились они в «ниппи», в специальной постройке для «потения», общих собраний и обращений к Деду.

У входа в религиозную парилку чьи-то заботливые руки насыпали небольшой курганчик. Сверху, вместо каменной бабы или изваяния Перуна, красовалось аналогичное индейское божество. А именно – потрепанный нью-джерсийской непогодой огромный череп бизона!

Каждая индейская служба начиналась с торжественного курения полыни вокруг этого палеонтолического дива дивного. А заканчивалась – продуктовым подношением идолу.

Новоявленный индеец Лева Трахтенберг от коллектива не отрывался и обязался почитать безобразную бизонью черепушку.

Однако без фанатизма.

… Плотно спрессованная резервация резко отличалась от всей остальной зоны. Каждый квадратный дюйм цвел, зеленел или колосился. Вдоль дорожки и по периметру пестрели простенькие, но разнообразные цветы. Кое-где разбились мини-клумбочки и высадились кусты. Все три низкорослых дерева радовали глаз разноцветными индейскими тряпицами. За ниппи и около хоздвора шевелилось какое-то подобие ковыля.

Дальняя часть загона отводилась под нелегальный огород. Мне до конца не было понятно, почему менты его не трогали. Я тихо радовался и по-мичурински умилялся виду неспелых огурчиков, помидорчиков и даже арбузиков.

Секрет раскрыл вашингтонец Брайан, один из бледнолицых краснокожих:

– Лев, полиция лишний раз сюда не заходит. Как и в другие помещения церкви. Чуть что – оскорбление религиозных чувств верующих, скандал! Жалобы, разборки, проверки… Ты же знаешь – те, кто сидит по десять – двадцать лет, их хлебом не корми, только дай к чему-нибудь придраться. Поэтому охранники стараются не вмешиваться в дела капелланов. В общем, тут они нас особенно не трогают. Но на всякий случай у индейцев всегда готов ответ – это жертвенные плоды для Бизона и Деда…

Брайановские аргументы показались мне железными.

Я был рад знакомству с этим 28-летним парнем, который резко отличался от большинства других зэков.

Как и мои чернокожие друзья и партнеры по физзарядке Лук-Франсуа и Майкл, Брайан Вудз был образован, доброжелателен, космополитичен и смешлив. Мы нашли общий язык буквально за несколько минут и, как мне казалось, испытывали взаимную симпатию.

Во время одного из вечерних променадов по сумеречной тюрьме я наконец узнал историю моего нового товарища.

Сказать, что она поразила, – значит ничего не сказать!

Байки про разнообразные наркотики, их добычу, транспортировку, продажу и связанные с этим погони и перестрелки мне порядком поднадоели. Девять из десяти фортфиксовцев сидели за всевозможные «drugs»[331]. Поэтому каждый необычный рассказ, который отличался от других историй «преступлений и наказаний», я с трепетом и нежностью заносил в свою коллекцию.

А уж такой, как у Брайана, – особенно.

…В то лето Брайану Вудзу исполнилось двадцать лет. Позади – престижная школа и поступление в недорогой, но «качественный» колледж.

Почти каждый вечер он проводил в компании друзей детства – белых тинейджеров: школьников, студентов и работающей молодежи. Их папаши и мамаши причислялись к костяку американского общества – среднему классу, живущему в городских пригородах в собственных одноэтажных домах с обязательным ковриком у входа «Home, sweet home»[332].

Мечта многих…

В молодых жилах Брайана и его друзей текла горячая кровь, требующая своей порции развлечений. Поэтому в поисках острых ощущений Брайан со товарищи наматывали мили по тихим пригородным дорогам, тусовались во временно свободных от родителей домах, но чаще всего – на «блатхате», заброшенной ферме на берегу Потомака.

Там младое племя выпивало, покуривало травку и училось любить.

…В тот злополучный вечер на «малину» прикатил один из Брайановских дружбанов.

Случилось ЧП!

В единственной на весь городок школе, с которой, так или иначе, были связаны все члены гоп-компании, произошло невероятное событие! Чернокожий двенадцатиклассник назвал одну из белых одноклассниц нехорошим и обидным словом «бл. дь», при этом ударив ее по гормональной девичьей попке.

Класс и вся школа моментально возбудилась и разделилась по расовому признаку. Приехала полиция. Если бы не вовремя увезенные на школьных автобусах чернокожие, их ждало бы небольшое, но качественное линчевание…

В начале восьмидесятых годов министерство образования США приняло судьбоносное постановление. В хорошие школы, расположенные в благополучных «белых» кварталах, решили привозить шаловливую ребятню из «черных» районов. Кто-то посчитал, что таким демократичным образом все детишки получат равные возможности и равное образование. На практике вышла заминка. В хороших школах упала успеваемость и повысилась преступность, а в плохих школах – ничего не изменилось.

Вместо дополнительного финансирования школьных программ и учителей в городских гетто, строительства новых учебных корпусов, уменьшения учеников в классах и прочих прогрессивных мер чиновники понадеялись на автобусы. «Busing» по-английски.

Хотели как лучше, а получили как всегда – в результате насильственных мер негритята умнее не стали, а межрасовые проблемы только обострились…

…Как только вашингтонские тимуровцы узнали о проделке чернокожего квакинца, ими было принято решение о вендетте.

Брайан и два его друга договорились: физическую силу не применять. Им хотелось придумать что-то особенное.

В ближайший вечер они заехали на какую-то отдаленную лесопилку и стащили оттуда несколько длинных досок. Позже за кражу частной собственности им добавили еще по два года.

Водрузив пиломатериалы на пикап, заговорщики тайно подъехали к школьному двору. Юные куклуксклановцы дружно взялись за исполнение своего коварного плана.

Через полчаса около школы красовалось пять новеньких крестов. Еще через полчаса они горели ярким пламенем в самом прямом смысле этого слова.

Но безумных подростков около них уже не было. Как, впрочем, и массовых скоплений зрителей – безумный шабаш прошел практически незамеченным! Только пара калек, которые и вызвали пожарную команду.

Целых полгода поселковые пинкертоны не спеша расследовали «причины возгорания». Ни о какой уголовке речь и не шла, пока в дело не вмешалась политика…

Окружная прокурорша, баллотировавшаяся в местную легислатуру, решила под шумок и на халяву завоевать голоса чернокожих. Пойти с козырной «расовой карты», столь любимой американскими политиками-популистами.

Брайан Вудз и его товарищи по оружию были объявлены опасными государственными преступниками. О причинах «акции протеста» уже никто не вспоминал – электорату вбивали в голову «расистские» последствия, к тому же весьма приукрашенные.

Прокуроры и их пиарщики свое дело знали. Чтобы придать вес разросшемуся расовому скандалу, власти ловко перевели дело из юрисдикции штата Мэриленд в разряд федеральных.

Юридическая система США для меня оставалась на редкость удивительным механизмом: за одно и то же преступление в разных штатах полагалось разное наказание. Единый государственный закон, как таковой, отсутствовал – судьи основывали свои приговоры на «прецедентном праве».

Несоответствие между федеральными и штатными наказаниями за аналогичные преступления было и того хуже. Иногда разница в приговорах составляла десятки лет.

С федеральных преступников спрашивали куда строже.

Белые дьяволята установили зловещие кресты в паре метров от школьной территории. Это была земля штата Мэриленд, со всех сторон окружавшего столицу США. Прогорев, они упали и коснулись школьного забора, а школы – учреждения государственные, т. е. федеральные.

Расследование получило вторую жизнь, теперь им занялись важные следователи и спецагенты из ФБР…

При большом желании властям почти всегда удавалось перевести дело в разряд федеральных. Умелые прокуроры могли притянуть за уши любую ситуацию.

Еще один мой приятель сидел за финансовое мошенничество. Он и его «жертва» жили в соседних городках одного и того же штата. По логике дело подпадало под юрисдикцию местной полиции и, соответственно, – штата.

Тем не менее его передали федералам только из-за того, что общение между участниками событий велось через Интернет.

Сервер компании, предоставляющей соединение, находился в другом штате. Этого было вполне достаточно для перевода дела в более серьезную категорию.

Пересечение границ 50-ти штатов и округа Колумбия любым способом: виртуальным, по воздуху, земле, воде или в почтовой посылке обслуживалось и каралось федеральным законом.

Я лично такую юридическую разношерстность не понимал и не принимал. По моему разумению, закон для всех один независимо от всяческих дурацких юрисдикций.

Американские законники почему-то так не считали…

На защиту Брайана Вудза поднялось все белое население городка. Занятия в школе на время прекратили. Жители писали письма поддержки и подписывали петиции в суд в пользу неразумных народовольцев. Автобусы телевизионщиков не покидали злополучный район.

Вместо изначального «диагноза» (разведение костра в неположенном месте) на свет появилось федеральное обвинительное заключение. Моего нового друга обвинили в преступлении ненависти, сговоре с целью поджога и воровстве дров для крестов. После года борьбы и размышлений Брайан решил на суд присяжных не идти.

Как и большинство федеральных обвиняемых, он согласился подписать договор признания вины. За это с него сняли часть обвинения, оставив лишь одно – crime of hate[333].

За неразумное мальчишество и попытку защитить честь подруги столь идиотским способом Брайан Вудз получил 10 лет!!!

Мне его было жалко, хотя я относился к его «преступлению» неоднозначно. Все-таки плохо заниматься расовым шовинизмом, плохо…

Во мне говорили еврейская историческая память, неисправимый либерализм и приобретенный космополитизм.

В общем, в рассуждениях на тему «расист – не расист», «хорошо – не хорошо» я запутался окончательно.

Тем не менее, мы с Брайаном подружились и тесно общались и за пределами индейского круга. Но в резервации – особенно.

…Каждое субботнее утро, как домой, я спешил к себе в вигвам.

В руках или на плечах краснокожих висели замызганные сетки для стирки белья. В тюрьме их использовали в качестве универсальных рюкзаков или барсеток.

В индейские дни в них лежали полуфабрикаты для священного кулеша и незамысловатые предметы гигиены для посещения священной парилки.

Входящие в оазис зэки приветствовали друг друга особыми индейскими объятиями, что в условиях 100 % мужского коллектива выглядело весьма «подозрительно».

Затем мы курили трубку мира и, как пасечники, окутывали себя белым полынным дымом. После этой процедуры, как и после еврейской миквы, индейцы считались чистыми и могли общаться с Дедом.

В момент, когда все общество было в сборе, идолопоклонники гуськом шли в соседнее здание «религиозного департамента» за культовыми декорациями и хозинвентарем. Груженые объемными тюками с армейскими одеялами, мы, как послушные ослики с греческого острова Санторини, возвращались к себе в загон.

Начиналась подготовка индейской парилки: молитвы к Деду лучше всего доходили из спецсауны.

Невысокая ниппи строилась из настоящих ивовых прутьев, специально завозившихся в Форт-Фикс раз в два года. Максимальная высота в центре полусферы едва достигала полутора метров. Сидеть или передвигаться в индейской церкви можно было только на корточках или коленях.

Джимми-«Солнечный Свет» дал отмашку своим соплеменникам. Невысокие мексикосы и смуглые колумбийцы с приплюснутыми затылками засуетились. Из безразмерных тюков на свет появились шерстяные, невиданные зэками Форта-Фикс одеяла с большими белыми буквами US Army[334].

Одеяла выполняли роль бизоньих шкур – мы в несколько слоев бережно укутали ими наш вигвамчик-ниппи. В результате получилось на редкость теплоустойчивое сооружение.

Я тоже не остался в стороне от строительства языческого объекта.

Учитывая рост и длину конечностей, меня пристроили вместо подъемного крана. Совсем как в любимой мною поэме Сергея Михалкова: «Не опишешь, что тут было – дядя Степа руки вниз; перегнувшись за перила, как над пропастью повис».

Пока мы трудились над строительством бани имени Гойко Митича, другая краснокожая группировка готовила стряпню, опустошая консервные упаковки и нарезая овощи.

Остальные суетились около костровища или стучали в барабаны. Бездельников среди индейцев не было!

…По четвергам к резервации подъезжал один из ментовских электромобилей.

Зольдатен патрулировали зону и передвигались между соседними корпусами в основном на тележках для гольфа. Из-за этого большинство охранников страдало одышкой, ожирением и повышенным потоотделением. В Америке нормы ГТО охрана не сдавала.

К ментовозу цеплялась мусорная тележка, доверху наполненная дровами и чурочками для огнепоклонников. В дело шел местный строительный мусор, деревянные поддоны с продуктового склада и распиленные на части деревья, планомерно уничтожаемые герр комендантен.

Вертухаи матерились всевозможными «факами»[335], но все равно обслуживали краснокожих зэков.

На поддержание Святого Огня и разогрев банных камней заранее избирались «костровой» и его помощник. Они укладывали дровишки особым образом: слой дров – слой камней, слой дров – слой камней. В конструкции оставляли «коридоры» для воздухозабора и католической тюремной газеты «Inside Journal»[336].

– Братья, давайте начнем наш великий поход к Деду по Красному Пути, – объявил ровно в полдень Главный Шаман. К этому времени все было готово: камни раскалились докрасна, супец закипал, а «трубка мира» была забита «спецтабаком».

Мы разделись до серых тюремных шорт и выстроились друг за другом у входа в вигвам. Настоящие индейцы на воле обнажались до «ню»[337]. Мальчики и девочки парились отдельно.

Я ждал своей очереди.

Язычники один за другим становились на коленки около зловещей бизоньей черепушки, били ей поклоны и подползали к дырке в ниппи. При входе кланялись еще раз и громко, с чувством – толком – расстановкой, произносили священную мантру «Митакиясен».

Индейские игрища меня забавляли все больше и больше!

…В течение нескольких минут все пространство молитвенного вигвама заполнилось шевелящимися и сидящими друг у друга на головах арестантами.

Небольшое углубление в середине чума оставалось пустым и ждало камней. Мы в два круга расселись вокруг него: задница на земле, колени у подбородка. В таких позах первобытные люди обычно хоронили своих сородичей – приходилось мириться с тяготами индейской тюремной жизни.

Последним, рядом с входным лазом, уселся шаман Джимми.

Дежурные костровые с трепетом передали ему языческий специнвентарь: мешочек с табаком – священным растением коренных американцев, а также целую коллекцию бубнов, барабанов, трещоток, погремушек. Сделанных из чего придется.

Мне тоже попал в руки индейский музыкальный инструмент – погремушка из пустых тыквочек.

Наступила торжественная минута.

Дежурные начали доставать из костра раскаленные оранжево-красные обломки породы и на ржавой лопате проталкивать их в ниппи.

Как только в ямке оказалось ровно 16 больших камней (по четыре на каждую сторону света), Джимми плотно закрыл входное отверстие.

Вокруг меня стояла полнейшая темнота со зловещей бордовой подсветкой из углубления посередине.

Рядом дышали и упирались в меня коленками и плечами соплеменники…

Мне захотелось срочно покинуть жаркое пространство.

Но я не успел…

– Братья, наступил день большой молитвы нашему великому Деду! Поблагодарите его за прошедшую неделю своими песнями и музыкой! Настройтесь на искренний разговор с Дедом! Бейте в барабаны – пусть он нас поскорее услышит! Митакиясен!» – начал банную церемонию бледнолицый предводитель.

На камни посыпался табачок из заветного кисета. Он по-новогоднему вспыхивал и на секунду оживал. Джимми от восхищения цокал языком.

Время от времени шаман поливал камни водой – она шипела и превращалась в раскаленный влажный пар, бешено обжигавший мое тело.

Для начинающего индейца такая экстремальная парная в условиях абсолютной темноты стала серьезным испытанием. В русской бане или финской сауне все было значительно комфортнее.

Выходить из ниппи во время беспощадного праздника Святого Йоргена категорически не рекомендовалось! В противном случае Джимми и его камарады считали тебя слабаком, не достойным гордого звания «Индейского Воина».

«Погибать, так с музыкой», – подумал я и затряс погремушками, присоединяясь к страшному оркестру.

От нестерпимого жара мои потные соседи не только музицировали, но и, как положено по ритуалу, издавали жуткие горловые звуки: они лаяли, блеяли и кукарекали, уподобляясь разным животным.

Этот форт-фиксовский экзорсизм каждый раз производил на меня неизгладимое впечатление. В такие моменты мне хотелось побыстрее вылезти на свет божий. Некоторые новички именно так и поступали – с этого момента дорога в резервацию для них закрывалась навсегда.

После пятиминутной увертюры начиналось слаженное хоровое пение, сопровождаемое обильным потоотделением, ритмическими ударами в барабаны, сопением в дуделки и жалейки.

Со временем я полюбил простенькое народное произведение про медведя, пробиравшегося сквозь кусты, и отважного воина Сиу, следящего за ним. Аиде Ведищевой с ее «Песенкой о медведях» до индейского шедевра было далеко…

Первый банный раунд занял минут двадцать.

Все это время я просидел скрючившись, как твердый знак, время от времени открывая рот и постукивая тыковками по раскаленным коленкам. Соседский пот смешивался с моим собственным, дышать становилось все труднее, шум от оркестра и кукареканья усиливался.

Что ощущали настоящие индейцы на «воле», накурившись перед баней марихуаны или наевшись грибов, даже не хотелось представлять.

Попросить Джимми закончить издевательства я не мог. Громкость издаваемых звуков слегка намекала начальнику, что «раунд» надо прекращать. Заранее зная об этом, я начал что-то выкрикивать тоже, подозрительно напоминающее русское слово «бл. дь».

Через секунду пытка неожиданно прекратилась. Джимми дал команду, и двадцать пять глоток громко выкрикнули спасительное заклинание «Митакиясен». Костровые были начеку и быстренько откинули десятислойную шерстяную дверь.

Наступила божья благодать!

Между каждым из четырех раундов (в честь четырех «святых элементов»: земли, воздуха, огня и воды) устраивалась пятнадцатиминутная передышка. Из открытой двери валил пар, и мы хотя бы чуть-чуть охлаждались.

Параллельно с релаксацией индейцы устало посасывали «трубку мира».

Как и накануне вечером, перекур сопровождался краткими индивидуальными молитвами и воззваниями к Деду. Через четверть часа неугомонный Солнечный Свет давал команду на погружение.

Я опять попал в Королевство Клаустрофобии.

Во втором «раунде» дело пошло чуть веселее.

Жуткой жути Джимми уже не устраивал, и я наконец смог расслабиться и получить кайф.

Под хоровое пение заунывных индейских шлягеров я уносился далеко-далеко. При этом я не забывал время от времени прихлопывать в ладошки и постукивать в колотушки… Еще через двадцать минут наступил второй антракт, и Джимми голосом инспектора манежа громко объявил перерыв…

…В детстве я сначала мечтал стать машинистом электровоза, затем следователем и продавцом газированной воды, но особенно мне хотелось работать в цирке. Шпрехшталмейстером.

Элегантные дядечки в черных фраках с блестками на атласном воротнике всегда говорили низким красивым баритоном, были остроумны в спорах с бедными клоунами и совершенно необыкновенным образом произносили слово «антракт».

У индейцев оно заменялось словосочетанием «все связано» – «Митакиясен».

На этот раз помощники подали нам охлажденную «лекарственную воду» – настой из все той же полыни, чая и кое-какой доступной мелочовки с собственного огорода.

Мы отдавали дань еще одной традиции допенициллиновых времен, когда краснокожие лечили травами все свои кочевые болячки и недооскальпированные головушки.

Третий акт опять был раскаленным.

Кочегары и Джимми чуть не довели меня до состояния «пошли эти гребаные индейцы куда подальше – все, хватит, не могу больше, выхожу на фиг!»

Бледнолицый вождь не унимался, хотя и чувствовал страдания соплеменников: «Братья, покажите Деду, как вы его любите! Проявите себя настоящими воинами, – заводил он провокационную песню. – Попросите меня добавить жару! Братья, возлюбите Деда!»

К этому моменту я лично Деда и Джимми уже ненавидел, как, впрочем, и их верноподданных мазохистов.

На этот раз вместо песен индейцы опять начали молиться.

По рукам, как переходящее красное знамя, пошла особо большая погремушка. Краснокожие о чем-то просили вслух своего всемогущего бога, но о чем именно – я не соображал абсолютно. Мои мозги расплавились окончательно. Индейская парная «вставила» меня значительно мощнее, чем любой известный доселе стимулятор.

Перед четвертым, заключительным актом нам опять наливали теплые травяные чаи. Честно говоря, облегчения от них не наступало.

Я с ужасом думал о предстоящей финальной сцене.

Чтобы порадовать соплеменников, Джимми-Солнечный Свет начал с песенок и умеренного пара.

Но не прошло и пяти минут, как жара резко усилилась – новые камни поливали водой без остановки.

Я, как страус, старался спрятать голову между ног и вообще мечтал раствориться.

Под парок вождь краснокожих заключенных завел какую-то древнюю индейскую легенду про Деда, животных и, конечно, смелых воинов. Я опять ничего не понимал – жар проникал внутрь через уши, горло, нос, и голова работала только на самосохранение.

Сразу после байки мы опять запели. Я с остервенением выкрикивал незнакомые слова, вставляя между ними родные русские ругательства.

Мне часто говорили, что я ругаюсь «не пошло». И даже изысканно. В банном вигваме со мной произошла трансформация – под действием обжигающего пара, ора соседей и абсолютной темноты я превратился в грязного и черноротого сапожника.

После исполнения пары заключительных песенок в ниппи опять начался зверинец.

Джими наяривал, мы дружно завывали и крякали. На апофеозе все прекратилось – главный жрец дал команду, и нас наконец «освободили».

Снаружи команду спасшихся встречали двое костровых.

Как только в лазе появлялась чья-то очередная голова, услужливые руки бережно принимали обгоревшее тельце и ставили его на ноги.

Как и космонавтам, самостоятельно подняться на затекшие конечности не удавалось почти никому. Некоторых волокли отлеживаться на заботливо расстеленные армейские одеяла.

На горе-краснокожих было жалко смотреть: мокрые шорты облепили красные и ослабевшие человеческие тушки. Колени подгибались, как у Христа после распятия.

Как правило, посмотреть на эту патетическую сцену стекались зрители.

Не понимающие жизни каторжане окружали резервацию и подбадривали индейцев разнообразными выкриками.

Я на это внимания не обращал, ибо меня ждали водные процедуры, торжественный обед у костра и послеобеденный сон в законный выходной.

На индейском хоздворе стояли две пластиковые бочки, оставшиеся от каких-то лакокрасок-ядохимикатов.

Пока мы умирали в волшебной юрте, дежурные по отряду наполняли их чистой холодной водой.

Любители прекрасного (а зимой – острых ощущений) по очереди прыгали в их освежающую прохладу, хотя два с половиной настоящих индейца считали эти водные процедуры излишеством.

Я лично их обожал! Процедуры то есть.

Несмотря на небольшие размеры бочек, мы умело группировались так, что над водой торчала только голова. Кто-нибудь из идолопоклонников направлял на купающегося шланг и тот окончательно «отлетал».

Только ради этого момента стоило попасть в федеральную тюрьму Форт-Фикс!

…А на остатках священного костра уже томился кулеш, сработанный нашим отрядным шеф-поваром и его помощниками.

На фоне столовской хавки фантазийный обед из «дай вам боже, что нам не гоже», зато с настоящим «дымком» казался мне изысканнейшим произведением кулинарного искусства.

Я смаковал каждую ложку пахучей тюремной амброзии и мечтал о добавке.

И так – каждую неделю в течение шести месяцев…

Тем не менее идиллией мою жизнь с туземцами назвать было нельзя.

За полгода «индейства» меня несколько раз вызывал на ковер верховный вождь Джимми – Солнечный Свет. Он высказывал недовольство поступками начинающего краснокожего – моими походами в синагогу и к протестантам.

Строгого и принципиального дядечку интересовало одно – когда наконец я официально изменю свое вероисповедание в тюремной компьютерной системе.

Я обещал подумать, сославшись на трудность выбора: фамилия – Трахтенберг, вероисповедание – индеец/коренной американец. Этот постулат, безусловно, впечатлял и меня, и моих друзей на свободе, но отдавал каким-то не совсем здоровым компромиссом. Притворяться я не хотел, меня вполне устраивала роль простого «кандидата в члены» племени сиу.

Но так думали не все.

Венгерский еврей Иштван, сорокалетний неисправимый жулик из предместья Будапешта, легко перешел из иудаизма в «индейство» ради субботней сауны.

Поначалу он даже пытался учить меня жизни. От дремучего невежи Иштвана исходила отрицательная энергия, находиться в более чем тесном кругу с такими людьми мне не хотелось совершенно.

Масла в огонь добавило и зимнее происшествие, когда я пошел ва-банк, чувствуя закипание разума и приближающуюся «финита ля комедия»[338].

…С наступлением холодов у индейцев ничего не изменилось.

Особенно теплолюбивые арестанты ходить в парилку перестали. Оставшиеся энтузиасты, так же как и летом, обнажались на морозе и, прыгая с ноги на ногу, подползали к бизону и ниппи.

В самом вигваме было по-прежнему жарко до невозможности. Холодным оставался лишь только пол индейской молельни.

Помня родительские заветы, советы многоуважаемого нью-йоркского доктора Джозефа Клейнермана и автора статей в умных мужских журналах, я старался не сидеть на холодном. Ибо это грозило весьма неприятными последствиями.

Оздоравливающаяся особь мужского пола этого не могла допустить!

По выходу из тюрьмы я планировал продолжить жить долгие годы и с повышенным КПД. Как в том самом олимпийском девизе – Citius, Altius, Fortius![339]

Два часа в позе зародыша, «голой жопой на ледяной земле», являлись наипреступнейшим преступным преступлением против собственного здоровья и мужского светлого будущего.

Поэтому на ближайшем совете стаи, сразу же после отчетов и «трубки мира», я вынес мучавший меня вопрос на обсуждение «братьев» – индейцев. Мне хотелось получить благословление на поджопное одеяло от принципиального и строгого шамана – вождя тюремных краснокожих.

К великому ужасу медицинского популяризатора Трахтенберга, собравшиеся в тот вечер идолопоклонники проявили себя на редкость необразованными и не желающими образовываться личностями. Тон ответов задал сам Джимми, который видел во мне ненужного племенного карбонария и угрозу своему авторитету.

Несмотря на десятиминутную презентацию о вреде холода для мочеполовой и репродуктивной системы, невежественные индейцы подняли меня на смех. К сожалению, ни Брайана, ни парочки «моих» людей в тот вечер на «кругу» не было.

– Лио, ты изнеженный белый! Настоящие индейцы такого не боятся, – с дрожью в голосе возмущался мексиканский ацтек.

– Я никогда про такое не читал и не слышал, – вторил ему старухошапокляпистый Иштван, как всегда подлизываясь к индейскому предводителю.

– Мы должны себя во всем ограничивать, чтобы превратиться в настоящих воинов! – провозгласил, поставив точку в споре, «Верховный Жрец».

Сначала я что-то отвечал, рассказывая, что зимой индейцы сидели на бизоньих шкурах, а не на земле. Этот факт я заранее почерпнул из библиотечной «Энциклопедии коренных американцев».

Увидев продолжающееся сопротивление, мне все стало неинтересно и противно.

Какие-то непонятные полуграмотные люди, которых я почему-то должен называть «братьями», к тому же сосать одну трубку, до сумасшествия жариться и бить в барабаны…

Why???[340]

Я понял, что в тот вечер у меня благополучно закрылся индейский «гештальт», открытый в шесть лет на другом конце Земли.

Все-таки древние были правы: Suum cuique – «Каждому свое», включая и круг общения: индейцу – индейский, а Трахтенбергу – трахтенберговский…

…С тех пор я никогда больше не заходил в тюремную резервацию, хотя и здоровался с бывшими «единоверцами».

В краснокожих я наигрался на всю оставшуюся жизнь.

Лично из меня Оцеоллы так и не получилось.

Ну и хрен с ним. Митакиясен!

Глава 27

«Mein Kampf» Льва Горыныча

«Зэк спит, время идет» – перефразировал я в самом начале отсидки известную солдатскую мудрость.

С наступлением зимы, морозца и ранних сумерек я ложился в свою полупродавленную койку еще до 10-часовой проверки.

Свет выключался в 11, поэтому целый час я читал или летал «во сне и наяву».

Иногда из-за непрекращающегося шума в камере или особенно интересной книженции «уколоться и забыться» не получалось. Тогда чтение затягивалось на несколько часов. Отца русской демократии спасала подслеповатая лампочка о двух батарейках за $3,95 из тюремного ларька.

Крики постепенно умолкали, полиция нас не беспокоила, а храп с выхлопными газами, как правило, появлялся после полуночи.

В полутора метрах от меня на соседних нарах с очередным детективом возлежал Алик Робингудский. Желтые фонарики горели только у нас – еврейских представителей самой читающей страны в мире.

По ночам в моей двенадцатиместной камере начинался перезвон тюремных курантов.

Каторжане не снимали пятидесятидолларовые пластиковые часы «Timex-Ironman», продававшиеся в местной лавке. Каждый час они противно, но привычно пищали сигналы ночного времени: «пи-пи». Днем на пиканье я внимания не обращал. Зато ночью из всех углов и с интервалом в несколько секунд оглушительные позывные били по голове.

Мои соседи спали тревожно и нервно, громко поскрипывая кроватями и разговаривая во сне.

Сказывались пенитенциарная депрессуха, многолетняя безысходность и пресс дневных проблем. Хотя бы раз за ночь кто-нибудь обязательно кричал или издавал страшные звериные звуки.

Спокойному отдыху не способствовали дружеский храп и четыре ночные проверки личного состава. Дежурные дуболомы не церемонились: звенели ключами, светили фонариками и хлопали дверью.

…В Форте-Фикс я изобрел свой собственный способ засыпания.

Из-за дневного перевозбуждения мне приходилось мучиться по нескольку часов. Любимое на свободе снотворное «Ambien» в тюрьме считалось сильным «наркотиком» и было запрещено. Поэтому требовалось надежное и доступное «ноу-хау».

Вместо тупого подсчета никому не нужных коров, бормотания йоговских мантр и научного расслабления членов я вспоминал.

Вспоминалось в основном «детство, отрочество, юность».

В зрелость с ее проблемами и переживаниями меня ничуть не тянуло.

Чаще всего я попадал в пионерлагерь «Восток» или на базу отдыха «Факел» на берегах подворонежской речки Усманки. Иногда – дачу, студенческие «вылазки» на природу, первые нелепые дискотеки и даже в стройотряд филфака ВГУ «Каравелла».

За строительство коровников в деревне Старая Чигла я получил бешеные по тем временам деньги – 700 рублей, а также бидон меда и Почетную грамоту от колхоза им. XIX съезда партии.

Секрет виртуального снотворного заключался в восстановлении в памяти мельчайших подробностей.

Я переносился в приятное прошлое – «За детство счастливое наше спасибо, родная страна». Через 15 минут я засыпал с улыбкой на лице…

Перед сном, кроме всего прочего, я просил боженьку, чтобы меня перевели на другую работу.

Столовка мне опротивела. До тошноты. Тем более что мирного сосуществования с моими коллегами – чернокожими мусульманами из «Нации ислама» у меня не получилось.

Конфликт обострялся не по дням, а по часам.

Эскалация мини-войны началась с выходом на волю моего кухонного ментора и благодетеля Мойше Рубина. Его многолетняя отсидка подходила к логическому финалу.

– Русский, ну что, пойдешь на мое место в кошерный цех? Лучше работу не придумаешь! – спросил меня как-то жулик-цветовод.

За кулисами кухни освобождалась сверхблатная работа «специалиста» по кошерному питанию. Я на нее метил с первого дня своего заточения в злополучный «фуд-сервис».

До конца шестимесячного распределения в столовку у меня оставалась еще куча времени.

Я мечтал о собственном закутке, где мог бы спокойно читать и писать. Пищевой цех три на три метра для евро-арабо-диабетчиков для этих целей подходил превосходно.

Мойше приходил на работу с черно-золотой Торой – Пятикнижием Моисеевым. Я планировал приносить приятную уму и сердцу беллетристику, а также блокнот и ручку.

На «Тюремный роман» времени по-прежнему катастрофически не хватало.

– Ребе, – с энтузиазмом улыбнулся я, одновременно пожимая ему руку, – готов приступить к работе в твоем многоуважаемом департаменте прямо с этой минуты!

– Гут, шейне пунем, – ответил на понятном даже мне идише ребе Рубин, похлопывая меня по плечу.

– Прощай, салатный бар, let my people go![341] – торжественно пропел я последнюю строчку известной песенки.

Дело оставалось за «малым»: согласовать и утвердить наше принципиальное решение у мисс Фрост и у Главного Кухонного Супервайзера, появлявшегося в столовке пару раз в неделю.

Мойше пообещал все утрясти и принять удар на себя.

Однако ни он, ни я недооценили Ахмеда, чернокожего подмастерья Рубина – у того был собственный взгляд на вещи.

Обычно молчаливый балтиморец, несколько лет назад примкнувший к «Нации ислама», совершенно неожиданно подал голос. Предварительные договоренности между ним и Мойше были забыты в одночасье. Пакт о ненападении на деле оказался «пшиком».

– No, no, no, Russia, – достаточно безапелляционно заявил черный и блестящий, как донбасский антрацит Ахмед. При этом он снял с вытянутой микроцефальной головки белую шапчонку и сложил руки на груди. Коричневые глаза горели огнем классового врага. – No, no, no, Rubin!

– В чем проблема, brother? – по-отечески спросил Мойше, стараясь разрешить конфликт дипломатическими методами. – Не волнуйся, Русский будет делать всю мою работу, а ты сможешь расслабляться, как и раньше. Ведь правда, Раша?

Поскольку я уже знал, что работа у Мойши занимала максимум час в день, я поспешил кивнуть.

На моем лице появилось какое-то подобие дружелюбия. Я понял, что Ахмед разволновался не на шутку, подозревая, что я буду претендовать на часть сворованного у кошерников товара.

При Мойше ему доставалась почти вся выручка от распродажи «диетических» продуктов питания. Ребе Рубин у своих не воровал принципиально.

– Слушай меня, Рубин, – начал чернокожий мусульманин. – Ты уходишь, вот и уходи себе спокойно. Никого за собой не тяни. Твой русский друг останется в салатном баре. Никаких перестановок! Теперь здесь будет работать «Нация ислама». Короче, к мисс Фрост не ходить и ни за кого не просить! Поняли?

Мойше и я молчали и смотрели друг на друга. В глубине души мы прекрасно понимали, что нормальных отношений между белыми иудеями и черными мусульманскими фундаменталистами быть не могло. Особенно в тюрьме.

«Мирное» сосуществование на деле оказалось весьма призрачным – любое неосторожное движение немедленно запускало план «Барбаросса».

Закончив неожиданную для нас тираду, Ахмед удалился медленной развязной походкой гангстера-супермена.

Не прошло и пяти минут, как дверь в подсобку снова открылась. Вместо орангутанга Ахмеда в проеме возникло несколько столовских осамов бен ладенов в белых униформах:

– Слушай, Рубин! Listen up! И ты, Раша, тоже. Если не хотите проблем на свои белые задницы, то вы сделаете так, как вам сказал наш брат. Кухня – это наше место, и хозяева здесь мы. Не копы, не испанцы, не вы… Вам все ясно?

Не дождавшись ответа, они демонстративно и театрально развернулись и вышли из злополучного цеха.

Из-за территориальных притязаний начинались многие войны. Нота была вручена, дипломатические отношения разорваны: «Вставай, страна огромная!»

– Русский, не переживай, я все устрою, – попытался успокоить меня Мойше. – Я знаю, что делать: мы вместе с тобой сходим к Кариму, главному в «Нации ислама», и все обсудим. Мы с ним два месяца просидели в карцере в одной камере. Он, бог даст, не откажет.

– Хорошо, спасибо, понял, – автоматически ответил я. – А почему мы должны слушаться каких-то козлов? Почему они, а не мы? Давай наплюем на них и сейчас же поговорим с мисс Фрост о моем переходе.

– Эээ, молодой человек… Сразу видно, что ты в тюрьме недавно… Во-первых, тебе с этим «козлом», может, придется работать – из-за одного этого ссориться не рекомендуется. Во-вторых, взвесь их и наши силы. Сколько белых и сколько черных, сколько иудеев и сколько мусульман. Сколько джентльменов и сколько озлобленных на весь мир «шварцев»[342]. Если идти на них в открытом бою, то поражение обеспечено! Ты что, драться с этим «поцем»[343] будешь? В госпитале или в «дырке» давно не был?

В карцер мне совсем не хотелось.

В случае любого конфликта, драки или «потенциальной угрозы насилия» в Special Housing Unit[344] забирали всех – и правых, и виноватых. Затем, после пары недель отсидки в каменном мешке, когда горячие головы достаточно остужались, офицеры из спецотдела начинали расследование. «Следствие» зачастую тянулось по нескольку месяцев и заменяло само наказание. Позже я все это испытал на собственной шкуре и по полной программе. Причем несколько раз. За все тот же «Тюремный роман»…

– Ладно, Мойше… Может, ты и прав… Знаешь, я тоже кое с кем поговорю по своим каналам. Попробуем развести ситуацию, – сказал я немного успокоившись и прикинув в голове соотношение сил.

Кандидатов для разговора было трое: Лук-Франсуа Дювернье, Игорь Лив и Мухаммед, один из лидеров местного мусульманского «коммюнити»[345].

В тот же вечер я разыскал моего бородатого приятеля – вечно улыбающегося сирийца с двойней в животе. Пришлось поплакаться в арабскую жилетку и рассказать о нарушенных договоренностях. Мухаммед слушал внимательно, одновременно перебирая зеленые четки из какого-то заморского малахита.

Потом он долго говорил, периодически вставляя фразу «На все воля Аллаха».

К сожалению, никакого реального влияния на шайтана Ахмеда сириец не имел. «Нация ислама» с местными мусульманами-сунитами особенно не дружила, несмотря на совместные пятничные молитвы.

Лук-Франсуа принялся рассматривать ситуацию с разных сторон, ставя себя на место каждого из нашей троицы.

Мой безотказный друг предложил поговорить с Ахмедом по душам, tete-a-tete. Мужской разговор представителей одной расы, но абсолютно разных полюсов – «добра» и «зла».

Я тут же согласился.

Игорь Лив посмотрел на «дело» по-своему:

– Лева, тут можно пойти тремя путями. Выбор за тобой – как у богатыря на распутье… Первый: положить на твоего Ахмеда с прибором, несмотря на их гнойные выступления. Им с высокой горы наплевать на ваши договоры. Но учти, если ты так поступишь – это открытый конфликт… Второй вариант: попытаться их убедить – и сказать, что, мол, ребята, вы не правы. Ну и, наконец, третий. Посчитай, сколько тебе осталось работать в фуд-сервисе. Месяца полтора? Ты же все равно оттуда свалишь. Стоит ли в таком случае гнать волну и поднимать кипиш?

…Тем временем обстановка в столовке накалялась.

Чернокожие мусульмане из внутренней кухни перестали здороваться не только с Рубиным и со мной, но и с моим верным оруженосцем Максимкой. Проходя рядом с салат-баром, где я по-прежнему трудился в поте лица, они строили устрашающие рожи и подолгу многозначительно смотрели в мою сторону.

Во всяком случае, именно так мне казалось.

…Через несколько дней после стычки с Ахмедом я, как всегда, перед началом смены, запасался большими металлическими бадейками с нарезанными овощами. З/к номер 24972-050 летал между кухней и своей «рабочей станцией», как трудолюбивая пчелка Майя.

Я уже подходил к салатному бару, зажав в руках очередной тяжелый поднос с провиантом, как в меня влетел один из дружков Ахмеда. Агрессор прекрасно меня видел и, как истребитель-перехватчик, шел навстречу своей цели.

От резкого удара «лоб в лоб» мои пальцы разжались. С жутким грохотом поддон с овощами полетел на серый бетонный пол. Около ног медленно расползалась серо-оранжевая куча капустно-морковного салата «коулеслоу»[346].

Майонезные брызги расплескались во все стороны как минимум метров на пять. Я растерянно замер в центре фонтана и стоял как «статуя в лучах заката». Чернокожий обидчик явно торжествовал! Сложив руки на гедонистическом животе, он не только не извинился и не произнес положенного «my bad»[347], но и сделал вид, что не имеет к случившемуся никакого отношения.

Огромная двухметровая горилла с гладко выбритой головой и кучерявой бородой вокруг противной прыщавой физиономии похлопала меня по плечу:

– Давай, Раша, вызывай подмогу! Да не забудь постирать штаны – майонез плохо отстирывается! – Он заржал и медленной «гангстерской» походкой потопал за кулисы кухни.

Во мне все кипело, как в «Интернационале». Больше всего мне хотелось дать обидчику крепкий пинок под раскормленную задницу!

…Еще полгода назад я бы сам удивился своему тюремному «бесстрашию» и агрессивным мыслям. Несмотря на то, что в моих бумагах везде стояло безжалостное прокурорское клеймо «арестованный Трахтенберг – greater severity public safety factor»[348], я был абсолютно мирным человеком.

За всю жизнь, в дофортфиксовские времена, мне приходилось драться от силы пару-тройку раз. В большинстве же случаев я был соглашателем-конформистом и всегда старался идти на компромиссы ради мира и спокойствия. Бармалейская характеристика, выданная прокурорско-фэбээровской командой, «веселила» и меня самого, и всех, кто хотя бы хоть раз со мной пересекался. Абсурд, нонсенс, гротеск и абсолютный оксюморон!

Львом Горынычем я стал с подачи нескольких «жертв» моих преступлений – танцовщиц из родного Центрального Черноземья…

…Как-то раз театрально-концертному импресарио Льву Трахтенбергу, привозившему на гастроли в Америку достаточно известных российских артистов, «доброжелатели» насоветовали новое направление в бизнесе.

Вместе с академическим театрами и звездами эстрады за два преступных года через мою беспринципную фирму в США въехали два десятка длинноногих россиянок. Как говорилось перед судьей в заключительном слове – «я принял неверное решение». То есть был последним мудаком и идиотом в переводе на человеческий язык.

Абсолютным и стопроцентным.

Абсолютным и стопроцентным!

Абсолютным и стопроцентным!!!

Восемьдесят процентов из «моих» танцовщиц мечтали остаться в стране на ПМЖ. Некоторые из них настолько полюбили свою работу в дорогих нью-джерсийских клубах, что возобновляли свой «рабский» контракт и приезжали к «современному рабовладельцу» по 2–3 раза!

Пара месяцев ударной работы в «Delilah’s Den» и «Frank’s’s Chicken House» (с заработками, иногда доходившими до $2,000 за смену), обеспечивали им несколько лет жизни в далекой России. По истечении контракта виртуозы стриптиза покупали квартиры, делали евроремонты, облачались в меха, увеличивали бюсты – короче, наслаждались жизнью по полной программе.

В отличие от Турции-Шмурции, Эмиратов и Тайландов ни о какой нелегальщине (не дай бог, проституции!) речь в Америке не шла. Воронежские девчата – мастерицы экзотического танца живота, демонстрировали на подиуме и на блестящем шесте эротические половецкие пляски. Сексуально озабоченные американцы не могли устоять перед статными чаровницами Центрально-Черноземного розлива. Они только и делали, что открывали свои пухленькие кошельки, чтобы продлить волшебный танец еще на несколько минут.

Герлз знали свое дело на твердую «пятерку» – «Western Union» не успевал отправлять переводы в какой-нибудь неведомый доселе «Voronej».

В роли генерального директора русского народного ансамбля эротической песни и пляски я выступал впервые. Из-за незнания специфики жанра руководство коллектива не учло особенностей загадочной души российских стриптизерш.

Я напрочь забыл про старинную максиму: «сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит». На русско-американские праздники и дни рождения «рабынь» я устраивал корпоративные «именины сердца» – походы в лучшие русские рестораны Брайтон-Бич, экскурсии по Нью-Йорку и окрестностям, покупки шмоток и ювелирно-золотых побрякушек.

Про шампанское, шоколадки «Godiva» и разноцветных плюшевых животных и говорить не приходилось – они сыпались на россиянок как из рога изобилия.

На «человеческий фактор» я возлагал особые капиталистические надежды!

Некоторые «рабыни Трахтенберга» понимали, что к чему, и ценили подобные отношения. Другие (через месяц с момента высадки десанта) чувствовали вкус быстрых денег и, заполучив несколько постоянных клиентов, превращались в столбовых дворянок и владычиц морских. Третьи – просто исчезали с горизонта, не пожелав расплатиться за визы и авиабилеты в Америку. Настоящим плевком в мою рабовладельческую душу стало то, что многие дамы напрочь забывали, откуда растут ноги в программе «доллары в обмен на танцы», и как они высаживались в аэропорту JFK[349] без цента в кармане. Барышням начинало казаться, что их, молодых и незамужних, впустили бы в США и дали въездные визы без спонсорства моей продюсерской компании, просто за красивые глаза.

Как говорится: «свежо предание, да верится с трудом…»

Через три года я получил дополнительный срок именно за некошерные визы. По такой же статье проходили супруги Розенберги, передававшие американские атомные секреты советской разведке в пятидесятых годах. Официально и наше, и их преступление звучало угрожающе: «Обман правительства Соединенных Штатов Америки»!

Рано или поздно перед воронежскими девчатами вставала задачка не из самых сложных. Или всеми правдами и неправдами оставаться в США, или спускаться на грешную землю в родное Центральное Черноземье.

Как правило, Америка побеждала – начиналась взрослая и самостоятельная жизнь в Соединенных Штатах. Оставшиеся в стране девушки переходили на полный хозрасчет и самоокупаемость. Легализация и получение официального «вида на жительство» становилась задачей номер один. Вожделенная грин-карта манила сильнее Вифлеемской звезды! Самым простым способом зацепиться за Америку был старый и добрый фиктивный брак с гражданином США. Это стоило $25–30,000 и занимало три года. Некоторые танцовщицы с радостью бросались в объятия новых американских мужей, нежданно-негаданно получивших от юных россиянок и хлеба, и зрелищ.

Другие нанимали дорогостоящих и не всегда честных иммиграционных адвокатов. Начиналась многолетняя канитель со Службой иммиграции и натурализации за почетный статус «политической беженки» по еврейской, религиозной или лесбийской легенде. Третья группа поступала на бумаге в полулевые колледжи и получала на время учебы студенческие визы. Четвертые находили брайтонских работодателей, открывавших за солидную мзду рабочие контракты по какой-то выдуманной специальности. Самые жадные оставались в нелегалках, ежедневно рискуя быть отправленными на родину. Как выяснилось позже, именно они и получили от властей США «Гран-при За Сообразительность».

Все варианты по легализации (за исключением последнего бесплатно-призового) требовали валюты, причем в больших количествах. Несмотря на имеющиеся сбережения, расставаться с долларами бывшим служащим танцевального агентства не хотелось.

Впрочем, как и всему прогрессивному человечеству.

Именно в этот момент срабатывали механизмы, заложенные семьей и школой. Жизнь в экстремальных условиях быстро расставляла все по местам и четко показывала «who is who»… В 2001 году, за месяц до ухода из Белого дома, беспринципный эротоман Билл Клинтон подписал «Акт о защите жертв торговли людьми» – «Victims in Human Trafficking Protection Act». Из суровых положений нового закона вытекала весьма незамысловатая истина. Если какого-нибудь человека привозили в США для трудовой «эксплуатации и рабства», то он мог претендовать на защиту властей и получение статуса «беженца». Более того, в случае помощи прокуратуре и ФБР по разоблачению рабовладельцев и работорговцев, жертвы преступлений легко, быстро, а главное – БЕСПЛАТНО получали вожделенную грин-карту и гражданство самой свободной страны в мире. Не только для себя, но и для оставшихся в России и мечтавших об Америке домочадцев!

Не воспользоваться законом, так и плывшим к ним в руки, некоторые особо «честные» стриптизерки просто не могли! Подобное было бы выше их сил!

Четыре россиянки, сидючи за рюмкой холодного «Абсолюта» в их любимой бруклинской таверне «Red Crab», на досуге придумали коварный план…

В тот вечер в «Красном крабе» правил бал Сатана, хотя по сравнению с воронежскими девчатами Мефистофель, наверное, был безусым пацаном!

Вместо скупых слез благодарности за возможность заработать, (а также себя показать и на других посмотреть) моя бывшая жена и я получили 50-страничные обвинительные заключения. Нас обвиняли во всех смертных грехах. Современное рабовладение, преступный сговор, нелегальное пересечение границ, подделка документов, насильственный и подневольный труд, вымогательство и, самое главное, – создание «угрозы жизни и благополучию» четырем трепетным ланям и членам их семей в далекой России.

Я узнал много нового и интересного о своей жизни.

Коварный и жестокий русский мафиози сотоварищи заставляли сопротивляющихся барышень дрыгать ногами «помимо их воли». Оказалось, что бедные овечки приезжали в США, чтобы трудиться училками-сиделками и официантками-полотерками. Именно так они и писали в своих показаниях.

Нежданно-негаданно с ними приключилась напасть. Американский Карабас Барабас угрозами и психологическими пытками вынудил бедных мальвин трудиться в «грязных стриптиз-клубах помимо их желания». О том, что все без исключения работницы шеста и подиума проходили на родине несколько коллективных тренингов-коллоквиумов и даже посещали уроки английского языка с углубленным изучением стриптиз-вокабуляра, почему-то забывалось.

Все переворачивалось с ног на голову по принципу «чем страшнее, тем лучше».

Для ФБР и иммиграционного дела, конечно.

Даже говорящий сам за себя факт – приезд на работу в Америку по нескольку раз – истолковывался против меня. Оказалось, что «жертвы работорговли» очень боялись, что в случае отказа от очередной поездки с ними в России случилась бы серьезные неприятности.

У мафии – руки длинные! А «жадный, нехороший, гадкий» Трахтенберг обладал обширными преступными связями и в США, и в России. Вооруженные бандиты по приказу из Америки угрожали не только четырем femme fatale[350], но и их воронежским родственникам: горели дома, взрывались машины, вызывались «Скорые». Я только и делал, что размахивал бейсбольной битой и рассказывал девицам страшные истории о выброшенных в Атлантический океан и какие-то «канализационные канавы» трупах несговорчивых артисток…

Чем нелепее выглядели обвинения, чем горче и горячее струились крокодиловы слезы из глаз «жертв траффикинга», тем сильнее затягивалась веревка на моей в общем-то совершенно не злобливой и мирной шее.

Эх, какого черта я занялся этим бизнесом?..

Ох, не с тем контингентом связался!..

Ах, захотел побольше денег!..

В общем, «поделом тебе, акула, поделом»!

…И тут началась трехлетняя «Mein Kampf» Льва Трахтенберга. После трехмесячного пребывания в двух СИЗО меня выпустили под домашний арест. Я сидел дома и одновременно вел боевые действия. Выяснилось, что бороться с коллективным (и индивидуальным) оговором в Америке крайне тяжело. А иногда – бесполезно. К сожалению.

Этим вовсю пользовались сутяжные народные массы США, засаживая в кутузку (на несколько дней или надолго) партнеров, соседей, супругов, недоброжелателей, конкурентов. В 95 % случаев для ареста требовался один-единственный звонок или приход в компетентные органы. Обвиняемый в преступлении попадал в полицейский участок, потом – в городскую тюрьму – «накопитель», затем – пред ясные очи дежурного судьи. По решению последнего – либо назад, в «крытку», либо – домой, под залог и подписку о невыезде.

Все летело в тартарары. Нанимались отнюдь не дешевые адвокаты, обещавшие молочные реки и кисельные берега. Начиналось хождение по мукам…

Что-то похожее произошло и со мной.

Несмотря на показания вернувшихся в Россию шести танцовщиц, дело против нас раскручивалось по полной программе. Мы активно сопротивлялись, соглашаясь только с визовыми нарушениями и доказывая свою невиновность во всем остальном. В это же самое время находящиеся на гособеспечении «рабыни Трахтенберга» продолжали свои «плачи ярославны». Под давлением прокуроров и под мощное хныканье «униженных и оскорбленных» дядечка-судья сделал принципиальное заявление: «обвиняемые могли обижать одних своих работниц (т. е. четырех жертв преступления) и хорошо относиться ко всем остальным». Уголовное дело номер 02-538-Cr. «Соединенные Штаты Америки против Льва Трахтенберга и др.» превращалось в знаковое и образцово-показательное!

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Тем временем власти давили не только на меня и мою бывшую жену, но и на другого соучастника – Сергея Пальчикова, не имевшего американского гражданства и продолжавшего сидеть в тюрьме графства Эссаик. Как это часто случалось, мой бывший товарищ «перевернулся», то есть начал сотрудничать с прокуратурой и ФБР. В результате он прикрыл свою задницу, получил «соглашение о сотрудничестве» и меньший срок, а я – второе уголовное дело с аналогичными обвинениями.

С того исторического момента за меня взялись прокуратуры, ФБР и федеральные суды двух округов – Ньюаркского в Нью-Джерси и Манхэттенского в Нью-Йорке.

…В жаркий августовский день, ровно через два года после первоначального ареста, мне позвонил Ларри Бронсон, мой четвертый по счету адвокат. В то время я пребывал в легком маниакально-депрессивном состоянии, вызванным затянувшимся домашним арестом и ментовским прессингом.

– Лев, – сказал Ларри расстроенным и не боевым голосом, – я только что получил второе обвинительное заключение… Не из Нью-Джерси, где у тебя четыре фигурантки… На тебя открыли еще одно дело… Завтра утром ты должен предстать перед судьей в Нью-Йорке, а потом сдаться приставам из маршальской службы… Надеюсь, тебе разрешат остаться дома под залог от первого дела, но возможно всякое… Против тебя начал давать показания твой друг Сергей… Крепись!

Я не выдержал и первый раз заплакал – во время телефонного разговора с мамой…

В тандеме с Сережей Пальчиковым неожиданно подала голос еще одна беспринципная лиса Алиса. Рыжеволосую Анжелу я не видел несколько лет, с момента приезда самой первой группы воронежских девчат… Узнав из газет об аресте «работорговцев», бедняжка решила подзаработать и получить халявную грин-карту. Анжела стала пятой жертвой кровожадного Льва Горыныча. На этот раз, помимо традиционных угроз, взрывов, поджогов и прочей гангстерской хренотени, я услышал нечто совершенно новое. Оказалось, что бедная девица настолько боялась меня и «русской мафии», что в течение трех с половиной лет заметала следы, переезжая из одного курортного города в другой. На проживание в отелях, аренду квартир и склада вещей, транспортные расходы, врачей и психотерапевтов Анжела потратила 140 тысяч американских долларов!

Кипящая гневом молодуха требовала у суда не только наказания своего бывшего «хозяина», но и возмещения всех расходов, включая стоимость сгоревших у родителей в деревне под Воронежем старых «Жигулей» – ВАЗ-2111.

Я не мог поверить своим собственным ушам…

Теперь мне приходилось вести оборону на двух фронтах.

Для обслуживания выросшего «дела» теперь уже рецидивиста Трахтенберга, был приглашен еще один адвокат, умница и бородач Дейвид Льюис. Четыре недели совместной работы с короткими перерывами на сон, сабвей и прием пищи привели к появлению на свет 260-страничного меморандума. Документ с приложениями являл собой удивительный и впечатляющий сборник доказательств моей невиновности. Я категорически отказывался от мифических угроз, не говоря уж о конкретных бармалейских действиях. В очередной раз я признавал за собой только нарушения, связанные с получением виз.

Мой стоумовый защитник разложил по полочкам события последних лет, включая истории жизни и «творчества» пяти воронежских танцовщиц. Более того, мы перешли в наступление!

С помощью многочисленных свидетельств, справок и логических выводов мы объясняли уже двум американским судьям причины, по которым российским девушкам было выгодно стать «жертвами работорговли».

К документам прилагалось пятьдесят заявлений от хорошо знавших меня людей: в жестокость и насилие с моей стороны не верил никто!

На закуску, практически одновременно с основным документом, прокуроры получили сверх важные показания из России. Адвокат номер семь, воронежец Роман Курчатов, разыскал и сумел разговорить вернувшуюся на родину одну из «свидетельниц» моего преступления.

Заявление Ольги Почковой было заверено у нотариуса и записано на видео. В «бомбе» говорилось о методах работы американских специалистов из ФБР.

До всех воронежских девушек власти довели простую, но неприятную мысль: в случае отказа от сотрудничества прокуратура грозилась обвинить их в нелегальном пересечении границы, обмане властей, незаконной трудовой деятельности и «распространении проституции».

Если же «жертвы работорговли» включат свои мозги и, самое главное, начнут коллективно дудеть в одну дуду, их по-царски отблагодарят социальными пособиями, бесплатным жильем и, самое главное, – заветными «грин-картами»!

Беспринципный стриптиз-контингент в одночасье забыл библейскую заповедь номер девять «не лжесвидетельствуй». И пошло-поехало, один ужас страшнее другого!

С ними и предстояло побороться моему последнему американскому защитнику…

Меморандум адвоката Льюиса и заявление Почковой окончательно вывели из себя прокуроршу Кац. Уже на следующий день моего защитника вызвали на срочное рандеву в Федеральный комплекс на Честнат-стрит[351] в Ньюарке. Защита Трахтенберга получила красную карточку – ультиматум. Если в течение двух недель я не признаю себя виновным по обоим делам – в Нью-Джерси и Нью-Йорке, то против меня примут «спецмеры».

Последние заключались в отзыве предложений прокуратуры о сроках моего тюремного заключения.

Теперь мне грозило двадцать пять лет тюрьмы!

…Чтобы не доводить дело до дорогостоящего суда присяжных, американские менты предлагали всем без исключения подследственным досудебную сделку – «Договор о признании вины».

Как правило, из обвинения исключалось несколько пунктов и мизерабли отправлялись за решетку на значительно меньший срок, чем могли бы после возможного проигрыша в суде присяжных.

Взаимовыгодным «перемирием» заканчивалось 90 процентов всех криминальных «кейсов». Большинство обвиняемых боялось испытывать судьбу – на соперничество с государственной машиной отваживались единицы…

«Тройка» из двух федеральных окружных и одного специального прокурора из Вашингтона на этот раз не шутила. Либо я незамедлительно подписываю бумаги (пять лет по первому делу и три с половиной по второму, с возможным поглощением одно другим), либо…

…Либо против меня и моих близких будут приняты новые карательные санкции – дополнительные обвинения, лишение гражданства, увеличение штрафов и прочая, и прочая, и прочая.

– Мы не позволим русскому криминалитету издеваться над американскими властями и правосудием! ФБР никогда не занимается подтасовкой фактов или нечестной игрой! – пролаяла, теряя терпение, разъяренная чиновница.

Обвинения в процессуальных нарушениях не любил ни один прокурор, ни в одной стране мира.

Я оказался загнанным в угол.

Конечно, можно было продолжать войну и со смелостью трехсот спартанцев идти на суд присяжных. С другой стороны, я уже хорошо понял, что слезы «жертв» и свидетельниц обвинения будут литься не в три, а в тридцать три ручья. Идущим по трупам девицам будет абсолютно наплевать, на чем клясться перед дачей показаний: на Библии, «Русских народных сказках», учебнике английского языка Илоны Давыдовой, анекдотах о новых русских, стихах Агнии Барто или романе Даниэллы Стилл.

Статистика выигранных у государства федеральных дел была неутешительной: 5 % против 95 %.

Против какого-то там зачуханного рабовладельца выступала целая страна – обложка моего уголовного дела открывалась устрашающей фразой: «Соединенные Штаты Америки против Льва Трахтенберга и др.»

В случае проигрыша я мог легко получить четвертак и плюс (чтобы жизнь медом не казалась) исполнение последних прокурорских угроз в отношении моей семьи. С другой стороны, мне очень не хотелось подписывать совершенно нелепые договоры о признании вины и соглашаться со всеми небылицами.

Правила игры в американской юриспруденции оказались до банальности просты.

Либо ты во всем «признаешься» и на все без исключения вопросы отвечаешь судье: «да, делал», «да, совершал», «да, участвовал», «да, да, да, да»… и получаешь меньший срок на основании досудебной «сделки». Либо тебя ждет суд присяжных, седые волосы, многотысячные затраты и неизвестность, граничащая с безумием.

«Система» упрямо подталкивала обвиняемых к первому варианту. И не только «система», но и мой собственный, полностью опустошенный кошелек.

Позже, в благословенном Форте-Фикс з/к номер 24972-050 бил поклоны и молился всем богам, что в тот критический момент нашел в себе силы, мозги и рассудок вовремя остановиться. Подавляющее большинство моих соседей по нарам поступили так же. Мы «признались» в своих злодеяниях и получили меньшие сроки. Неразумные и наивные понадеялись на американское правосудие, адвокатские байки, собственные силы и пошли на суд.

«Безумству храбрых поем мы песню!» – проигрыш оборачивался, в лучшем случае, пятнадцати – двадцатилетней отсидкой…

Поэтому набравшись у буревестника храбрости и после нескольких бессонных ночей в самом прямом смысле этого слова, я дал ЦУ своему адвокату Льюису звонить прокурорше.

В тот момент я чувствовал себя фельдмаршалом Кутузовым, сдававшим Москву французам в 1812 году. Решение было принято: я признавал себя виновным и согласился подписать все бумаги.

С моих плеч, наконец-то, свалилась многотонная тяжесть!

В тот исторический весенний вечер промокший до нитки будущий зэк медленно спускался по пустому Бродвею и громко пел. Вернее – орал во все горло. Это была знаменитая песенка Джина Келли: «Singing in the rain… Yes, singing in the rain… What a wonderful feeling, I am happy again!»[352]

Я на глазах превращался в графа Айзенштайна из «Летучей мыши». Острог стал неотвратим, надежды на спасение и правосудие растаяли окончательно. «It is… what it is!»[353] – как говорили в подобных случаях философствующие заключенные моей тюрьмы.

Со следующего дня я начал играть по правилам прокурорско-фэбээровско-судебной команды. Компрометирующие власти и свидетелей документы были отозваны. С покорностью овечки из басни Крылова я согласился с ролью злодея-рабовладельца в обоих открытых против меня делах… Присутствовавшие на окончательном слушании друзья терли глаза… Замаскированные в очки и косынки «жертвы» тупо смотрели перед собой… В такт моим песнопениям судьи по взрослому кивали головами… Прокуроры и агенты ФБР злобно усмехались… Судебные стенографистки и секретари были профессионально невозмутимы… Журналисты вертели головами… Громилы-приставы из маршальской службы готовились надеть на меня наручники и отправить в КПЗ…

«По большевикам прошли рыдания».

В тюрьме Форт-Фикс я старался не вспоминать трехлетнее противостояние с властями и предательство «рабынь Трахтенберга». Многовековая и многокультурная народная мудрость учила тому же: «Благословенны препятствия, ибо ими мы растем». На доступный русский она переводилась брутально-маргинально: «Нас е…т, а мы крепчаем…»

К тому же я полностью отпустил ситуацию.

«Что было, то было, и нет ничего». Как в той песне Людмилы Зыкиной…

Тем не менее совершенно забыть о своих страшных преступлениях у меня не получалось. Каждый раз при общении с тюремным канцлером, ведущим или начальником отряда рядом с моим именем у них в компьютерах «выскакивал» красный флажок. Из-за этого опасного клейма я не мог рассчитывать на перевод из Форта-Фикс в лагерь, на сокращение срока и прочие пенитенциарные поблажки.

По внутренней классификации меня формально приравняли к серийным убийцам и лучшим представителям американского гангстеризма…

…Чернокожие работники столовой Форта-Фикс о существовании у меня в деле красного флажка еще не знали. Поэтому и вели себя соответственно. Не давая должного крутому парню «респекта».

…Прошло еще несколько дней.

В ближайшую пятницу Мойше Рубин освобождался, я должен был что-то решить. Либо биться за кошерную кормушку до конца, либо принимать альтернативное решение.

Я до бесконечности перебирал в уме варианты развития кухонных событий. Главным авторитетом выступал мой тюремный ментор Лук Франсуа Дювернье.

– Лио, если вкратце, то все очень просто: давай не будем тратить время. Ахмед хочет место Рубина. И если честно, я его понимаю! Он два года у твоего Мойше в подмастерьях проходил… Видно, когда вы там обо всем договаривались, вы не дослушали друг друга. Или не захотели услышать… Лио, короче – я бы на твоем месте уступил ему кошерный цех… Ты в столовке все равно не останешься, а ему еще семь лет сидеть… С чернокожими из кухни тебе не сработаться – теперь они могут тебя подставить в любой момент. Тебе это не нужно, поверь мне, друг!

Я мысленно приготовился к сдаче кошерных редутов неграм из «Нации ислама».

Описывая свои контакты с огнеопасным тюремным контингентом, Лук-Франсуа часто использовал прилагательное «vicious». Почему-то в дотюремное время слово «злобный» в мой словарный запас не входило. В Форте-Фикс оно употреблялось каждые пять минут.

После разговора с гаитянским гуру я окончательно понял, что входить в активную конфронтацию с башибузуками не стоит. В то же время проявить себя слабаком я тоже не имел права. Требовалась золотая середина, махатмы ганди в тюрьме не канали…

– Лук, слушай, если я откажусь от работы, то Ахмед должен хоть как-то извиниться. Иначе у него все чересчур гладко и просто получается. Ты согласен?

– Лио, Лио, Лио… Ты думаешь, что твой друг совершенно безмозглый? А может, ты считаешь, что я с ним не пообщался по душам? Ты бы слышал, как я с ним разговаривал! Мне он ничего ответить не мог – Ахмед прекрасно понимает, с кем имеет дело! Теперь – дело за ним, пара деньков, кажется, у нас еще есть. Но учти, Лио, на джентельменское «sorry» можешь не рассчитывать.

На следующий день, сразу после обеда, в самое запарочно-уборочное время у моего салат-бара появился глядящий в пол Ахмед. За его спиной слегка виднелся улыбающийся Мойше Рубин, который строил мне непонятные рожи а ля Луи де Фюнес и безмолвно шептал «yes», «yes», «yes».

– What’s up, Russia,[354] – как ни в чем не бывало приветствовал меня нарушитель конвенции.

– How are you doing[355], – ответил я, стараясь не смотреть Ахмеду в прыгающие туда-сюда карие глаза и по-учительски поджимая обиженные губки.

– Понимаешь, тут такое дело, – начал он какую-то непонятную и бессмысленную словесную шелупень, – я, вот тут, того, что-то, тебя, короче, ну, ты понимаешь, в общем, работа, и вообще… my bad!

Из бессвязного набора междометий и сленга я смог разобрать два ключевых слова – «работа» и «извини, пацан» – «my bad».

В соответствии с гангстерскими лингвистическими стандартами выражения «excuse me» или «sorry» в тюрьме не употреблялись.

На самом деле в тот момент мне было абсолютно все равно – что и в какой форме произнесет мой обидчик. Главное – чтобы прозвучало соответствующая моменту интонация, позволяющая сохранить лицо обеим сторонам.

Я молчал, чувствуя, что пауза затягивается. Что ответить коварному инсургенту, я абсолютно не знал, несмотря на предупреждения и миролюбивые инициативы Лука Франсуа.

Ситуация разрешались самым неожиданным для меня образом.

Увидев, что вместо «Раши» Ахмед имел дело с айсбергом, он поднял фартук и полез в засаленный карман. Мощная майклтайсоновская пятерня начала извлекать на свет божий завернутые в целлофан «ножки Буша».

Прижав зажаренную курицу к животу, Ахмед поправил свои белые одежды и активизировался.

– Russia, эта курица – тебе! Слушай, ты же все равно через месяц перейдешь в свою гребаную библиотеку. Мне же сидеть тут до хрена… Понимаешь, Раша, денег с воли я не получаю, кухня – мой единственный доход. Know what I’m talking ‘bout?[356]

В ответ на такое негангстерское признание, дружеское обращение и, самое главное, королевский куриный жест, я моментально растаял.

– Вас в порядке, brother, – дружески ответил я, употребив одно из самых популярных тюремных обращений. – Спасибо, это здорово, друг![357]

Стараниями переговорщиков конфликт был вовремя предотвращен. Мы заговорили на отвлеченные форт-фиксовские темы. Возле нас в безумном хасидском танце кружил улыбающийся и болтающий без остановки рыжий миротворец. Время от времени он останавливался, качал головой и по-тюремному задумчиво, но радостно произносил отнюдь не еврейское восклицание: «shit»[358].

Зэки почти всегда находили выход из самых дерьмовых ситуаций…

Глава 28

Пенетенциарная легкость бытия

…Вот уже почти месяц я трудился в библиотеке федерального исправительного учреждения Форт-Фикс. Говорят, что дважды в одну реку вступить нельзя. В моем случае эта народно-философская мудрость почему-то не срабатывала.

Первая запиcь в трудовой книжке 17-летнего Лёвы Трахтенберга была такой: «Воронежская областная детская библиотека. Принят на должность рабочего. Директор ОДБ Екатерина Шевцова».

Я и в Америке бережно хранил темно-зеленую гербастую реликвию, гордясь своей первой пролетарской специальностью. Проработав в стопроцентно женском коллективе всего четыре месяца, обладатель шила в одном месте умудрился поступить уже на новую службу.

Вторая запись в моей трудовой книжке гласила: «Воронежский государственный театр оперы и балета. Принят на должность администратора». Будущий импресарио-в-законе легко совмещал учебу на факультете романо-германской филологии университета с работой в учреждениях культуры. На бескрайних просторах Союза ССР профессия театрально-концертного администратора традиционно считалась «еврейской».

Моими учителями и коллегами стали видавшие виды наумы израилевичи, михаилы исааковичи и арнольды моисеевичи. Они знали все ходы-выходы и умели провести «левый» концерт незаметно для очередной проверки КРУ, или напечатать афишу за два часа, или достать билет на переполненный самолет и т. д., и т. п…

Приехав в Америку, я с радостью идиота понял, что эта «нездоровая» тенденция распространялась и на шоу-бизнес Западного полушария. Мне не давали покоя лавры Сола Юрока – пионера советской антрепризы в Америке. Поэтому отработав полтора года в нью-йоркской торговле, а потом шесть лет на первом русско-американском радио и телевидении WMNB, я вернулся на круги своя.

В горбачевские времена в духе исторического закона «О кооперации и ИТД» я основал кооператив «Рандеву» и наводнил родной Воронеж гастролерами всех мастей: Хазанов, «Ласковый май», Гердт, Газманов, Гурченко, «ДДТ», «Веселые ребята», Цой, Кинчев, Макаревич… В бушевские времена я проводил гастроли уже международного уровня, организуя концерты и спектакли российских артистов в США.

В тюрьме Форт-Фикс круг замкнулся.

Я попал на нулевую отметку и исходный трудовой плацдарм. Около моей фамилии во всех компьютерных распечатках красовалось новое место работы: «отдел образования, библиотека».

Положив руку на сердце, з/к Трахтенберг гордился своим тюремным трудоустройством. В самых смелых дофорт-фиксовских мечтах мне и не снилась такая удача. Один шанс из тысячи…

Библиотекарь в американской тюрьме… Инженер зэковских душ… Интеллектуальная элита заведения… Сливка общества… Наставник нерабочей молодежи… Кирилл и Мефодий в одном лице… Сеятель разумного, доброго, вечного… Жан Жак Руссо… Анатолий Луначарский… Екатерина Фурцева, наконец.

Десять тюремных библиотекарей с 7 утра до 9 вечера обслуживали 2500 зэков Южной стороны Форта-Фикс. Еще столько же состояли на службе в «юридической библиотеке». Из двадцати человек я был единственным «русским» и единственным иностранцем: «у советских собственная гордость – на буржуев смотрим свысока!»

Меня необычайно согревала мысль, что «Russian» имел минимальную, но все же реальную возможность манипулировать умами американцев.

А казачок-то засланный!..

Мой рабочий день начинался в 7 утра, сразу после раннего завтрака. Через три с половиной часа хрипящие громкоговорители истошно орали голосом дежурного лейтенанта: «Recall! Возвращение по отрядам и жилым корпусам!»

Мы с энтузиазмом выгоняли посетителей, громко передвигали стулья в небольшом читальном зале и слегка прибирались. Наступало время очередной проверки личного состава и обеденного перерыва.

В 12.30 я как штык вновь появлялся на своем псевдоинтеллектуальном рабочем месте. Библиотечные трудовые будни продолжались с новой силой.

В половине четвертого, после объявления очередного «реколла», моя смена заканчивалась, и я со спокойной душой возвращался в отряд на самую главную за весь день проверку личного состава.

На ее основании тюремное ведомство ежедневно обновляло данные о количестве федеральных заключенных США.

Вечером, после пятичасового ужина, и на выходных я мог заслуженно расслабиться.

В мою дневную смену за «источником знаний» и «лучшим подарком» народу приходило в общем-то немного. Активным передвижениям зэков по зоне и, соответственно, активному библиотечному патронажу мешали «10 minutes moves» – «десятиминутные переходы».

В будние дни с 7 утра и до 5 вечера американские тюрьмы для свободного передвижения зэков были закрыты. Каждый час, с «без пяти» и до «пять минут после», ровно на десять минут открывались двери всех жилых корпусов, школ, больничек, мастерских и прочих служб. В это время мы могли более-менее спокойно передвигаться из пункта «А» в пункт «Б». Большую часть суток наш «компаунд» был девственно пуст.

По вылизанным газонам и дорожкам вольготно бегали белки, сурки, полчища крыс и по многу раз перетрахавшиеся между собой многочисленные тюремные кошки. Иногда животных разгоняли пузатые охранники на зачуханных гольфмобилях…

Исключений из правил для зэков не существовало. Мы планировали свой день, исходя из наших весьма и весьма ограниченных возможностей. Только после ужина и до девятичасовой команды «отбой» арестанты могли гулять по зоне относительно свободно.

Меня лично эти дневные десятиминутки ужасно раздражали.

Достаточно часто я умышленно застревал где-то на середине маршрута. В «музыкальной комнате» при спортзале, где хозяйничал мой друг и сенсей Лук-Франсуа, или в открытой всем ветрам и дождям тренажерке.

Каким-то шестым чувством я предвидел коварные и неожиданные общетюремные проверки личного состава.

Во время этих мероприятий имя зэка сверялось с компьютерными распечатками и «листками отсутствия» из всех отрядов. Нарушители режима моментально отправлялись в «дырку» на месячишко-другой.

Я рисковал часто – иначе продуктивного времяпрепровождения у меня не получалось.

Из-за 10-минутных переходов и «проверок на дорогах»; внезапных радиокоманд «все назад, по корпусам»; закрытия зоны из-за драк, поножовщины и прочих ЧП зэковский день разбивался на непредсказуемые и неудобные фрагменты.

Пенитенциарный сумбур усугублялся тем, что даже законные десятиминутные переходы по «компаунду» открывались со значительным опозданием или отменялись вообще. Около многокилограммовых входных дверей, выкрашенных во всем Форте-Фикс в темно-бордовый цвет, в положенное время скапливались толпы зэков. Разноцветный фортовый люд стоял на изготовке и в нетерпении бил копытами.

Кто-то из нас, одетый в ненавистное «хаки», как Буратино направлялся в сторону школы, кто-то собирался в библиотеку или кружки и секции «отдела досуга», кто-то – в засаленных и дырявых серовато-коричневых трикошках – навострял лыжи в тренажерный зал, кто-то чинно шел на службу в тюремную часовню.

Как только из тюремного ЦУПа раздавалась команда «Внимание, зона! Внимание, жилые помещения! Ten minutes moves are now in progress![359]» – все моментально оживало. Тюрьма превращалась в гигантский муравейник, где каждый отброс общества двигался по строго намеченному им или конвоиром маршруту.

Несмотря на все неудобства и рефлексии, я упрямо двигался вперед, следуя латинской поговорке: «через тернии – к звездам».

Корпус – завтрак – работа – корпус – обед – работа – корпус…

На часах – половина четвертого, через полчаса – общенациональный ежедневный подсчет американских заключенных.

Нас много! Несколько миллионов! Америка и здесь была первой, поставив абсолютный мировой рекорд по количеству заключенных.

Федеральное бюро по тюрьмам США с садистской радостью перехватило переходящее знамя у советского ГУЛАГа.

Статистика обывателя нисколько не пугала. Скорее – наоборот: «собаке – собачья смерть» и «туда им и дорога»…

Число зэков в США с 1970 по 2008 год выросло на 700 % и продолжало расти теми же славными темпами. 2,7 миллиона арестантов стоили налогоплательщикам и казне 90 миллиардов долларов в год.

В Китае, втором по численности зэков государстве, в тюрьмах содержалось полтора миллиона (хотя две страны несопоставимы по населению: в Америке – 315 миллионов жителей, в Китае – примерно 1,4 миллиарда).

Ежегодно 14,5 миллионов американцев подвергались какой-либо форме ограничения свободы – тюремному заключению, домашнему аресту, гласному надзору.

7% из нас составляли женщины, а 5 миллионов детей имели родителей-арестантов.

Цифры в отчетах US Department of Justice[360] только и делали, что росли год от года. Многолетние драконовские сроки (тоже – самые длинные в мире) остановить преступность в Америке так и не смогли. Бывшие зэки выходили на свободу озлобленными на весь мир и с установкой срочно наверстать упущенное. Какими способами – не важно.

Соединенные Штаты лидировали по вторичным «ходкам» и рецидивизму.

Как говорится, – комментарии излишни.

Исправлением исправительные заведения не занимались совершенно. Вместо настоящей реабилитации, перевоспитания, учебы, профтехобразования, психологической помощи и последующего трудоустройства заключенные США получали «пшик», зеро, ноль на палочке.

Вернее – профанацию всего, в добрых традициях советского очковтирательства.

Какая-либо мотивация отсутствовала напрочь. Поэтому подавляющее большинство моих соседей по нарам чувствовали себя в тюрьме, как в родном доме – они бездельничали и разлагались.

З/к номер 24972-050 решил разорвать этот порочный круг.

В течение первого года я посещал общеобразовательные кружки и «программы» Отдела образования. Я не получил ни одного письменного штрафа. Я выполнял все идиотские предписания. Я делал вид, что ударно тружусь. Я старался попасть под определение «model prisoner» – «образцового заключенного».

Раз в 6 месяцев каждого федерального зэка вызывали на заседание тюремной «тройки» – канцлера, ведущего и начальника отряда. Мы отчитывались за прошедший отчетный период, а нам ставили индивидуальные задачи на следующие полгода.

Я готовился к первым двум встречам со своими «отцами родными», как Наташа Ростова к первому балу. Передо мной лежали выстраданные сертификаты о прослушанных курсах: как быть хорошим родителем; о «жертвах преступлений и насилия», а также по маркетингу; ведению малого бизнеса; бухгалтерии; финансовому планированию; аэробике; рисованию и даже – как делать искусственное дыхание и спасать жизнь в неотложных случаях.

Рапортовать и пускать пыль в глаза я умел. Сказывалось пионерское прошлое с бесконечными сборами и советами дружины…

…В назначенный час з/к Трахтенберг с гордостью рассказывал равнодушному триумвирату о своих достижениях и перевоспитании, тайно надеясь на теоретически возможное сокращение срока.

Меня прервали на середине. Даже не сказали «молодец». Дали стандартную распечатку с датой освобождения. Заставили расписаться – «комиссию прошел». Напоследок объяснили: «Trakhtenberg, не раскатывай губы!»

Больше в «кружки и секции» я не ходил…

… Каждый божий день в 16.00 по восточному времени рецидивиста Льва Трахтенберга и его товарищей пересчитывала двойка дежурных отрядных дуболомов. Иногда они сбивались со счета и начинали заново. Пару раз в неделю нас считали по три раза – цифры никак не хотели сходиться. Тогда на помощь американским митрофанушкам приходил сам лейтенант, временный глава зоны.

Как правило, к без пятнадцати пять проверка заканчивалась, и толпы зэков устремлялись вниз, на первый этаж. Часть из нас толкалась и гремела раскладными металлическими стульями, занимая лучшие места в «TV-комнатах». Другие выстраивались в длинную и нервную очередь к микроволновой печи, единственной на 350 зэков. Человек тридцать толпились у только что распечатанного «списка вызовов» на следующий день.

Оставшееся большинство собиралось в «Sports TV Room» за письмами и газетами. Начинался «mail call»[361]…

Через четыре месяца с начала пребывания в отряде № 3638 Форта-Фикс я вызвал почтовый огонь на себя.

Меня жутко раздражал полнейший бардак в столь ожидаемом зэками действии. Проявив инициативу, я стал отрядным почтальоном – волонтером.

Часть зэков так меня и звала – «mailman»[362].

Самое удивительное – мне нравились эти обязанности. Мог ли я когда-то предположить в самом жутком сне, что буду получать удовольствие от работы «письмоносицей Стрелкой» в американской федеральной тюрьме?

Пути господни неисповедимы – это уж точно…

…Дежурный надзиратель еще только заканчивал вводить результаты проверки в компьютер, а я уже был тут как тут.

Как правило, менты меня знали и подпускали к громадному пластиковому мешку с почтой, привезенному полчаса назад на гольфмобиле. Я бережно прижимал его к груди и торжественно доставлял в переполненную народом комнату.

Каторжане толпились вокруг потрепанного стола, выглядывая друг у друга из-за спин. Я вываливал содержимое ценнейшего мешка на стол, и вместе с подмастерьем Полом, дважды доктором наук, сортировал почту. Дальше – либо он, либо я громко выкрикивали странные басурманские имена наших однополчан и передавали адресатам вскрытые в тюремной спецслужбе письма.

Дуболом стоял рядом и контролировал ситуацию.

Все поступления тщательно проверялись на нелегальщину, порнуху и наркотики. Из-за публикуемых на свободе тюремных хроник, моя почта была у вертухаев и спецотдела на особом счету: письма пропадали, опаздывали или приходили лишь пустые конверты с приговором – «конфисковано».

Под разряд «контрабанда» попали совершенно невинный нью-йоркский журнал «Метро» и газета «Новое русское слово», где из номера в номер печатались мои пенитенциарные опусы.

После «мейл-колла», с 5 до 6 вечера в зависимости от результатов ежедневного соревнования на самый чистый отряд нас выпускали на ужин.

Я никак не мог привыкнуть к стадоподобному виду спешащих в столовку зэков. Все хотели прийти первыми, а бегать в тюрьме запрещалось. Поэтому жаждущие побыстрее добраться до тарелок шли самой настоящей спортивной ходьбой.

В своем жалком задоре они выглядели абсолютно ужасно. Из-за этого я специально притормаживал и шел медленным шагом – ассоциироваться с тремястами разноцветными скороходами мне не хотелось.

Поужинав, я отправлялся на прогулку по периметру зоны. Поначалу – в кружки, секции и вечерние университеты. Но в основном, «социализировался» с товарищами по несчастью.

Практически ежедневно – писал «мемуары» и читал, читал, читал.

Книжные запасы у меня не переводились, начиная от любимых Дины Рубиной, Игоря Губермана, Асара Эппеля и заканчивая ностальгическими Пришвиным, Тургеневым и Гоголем.

Во-первых, надо мной взяла шефство одна прогрессивная нью-йоркская книготорговая база. Во-вторых, я имел «эксклюзив» на все самое лучшее и дефицитное из книжного фонда родной тюремной библиотеки.

«Fort Fix Leisure Library» занимала половину первого этажа стандартного трехэтажного барака из красного кирпича. Помимо «обычной» библиотеки, где я имел честь состоять на псевдоинтеллектуальной службе, по утрам открывались двери двух соседних заведений.

Напротив моей «библиотеки досуга» разместилась «юридическая библиотека», а в бывшем армейском туалете – наш испаноязычный филиал «Spanish Library».

Картину форт-фиксовской «Ленинки» завершали три «читальни», они же – кабинеты машинописи, библиографический отдел, в котором работали двое дедушек, осужденных за педофилию.

Там тянущийся к знаниям тюремный народ листал разнокалиберные журналы, занимался прикладной графоманией, печатал официальные бумаги для судов-пересудов, ковырялся в подшивках USA Today и пыхтел над школьной домашней работой.

Бок о бок с затертой деревянной стойкой, отделяющей книгохранилище от помещения для публики, скромно приютились четыре малюсеньких телика. Хотя видеоколлекция исправительного заведения была совсем крошечной (120 DVD боевиков и фильмов «экшен»), TV-сервис пользовался бешеной популярностью.

Даже в «тепличных» условиях библиотеки, я практически не смотрел кино – не было ни времени, ни особого желания.

В моменты, когда «грусть-тоска» заставала меня на работе, я пару раз смотрел глупейшую «Полицейскую академию 7: Миссию в Москве», случайно затесавшийся мюзикл «Chicago» и близкую жуликам всего мира комедию «Heartbreakers»[363] с потрясающе смешной сценой в русском ресторане.

У наших крутых парней кино пользовалось особой популярностью. Поскольку очередь на кинопросмотры никогда не переводилась, я быстро сообразил, что «сижу на дефиците». Как в добрые старые времена, с билетами на концерты и спектакли.

Благодаря служебному положению, мои тюремные товарищи и интересанты обладали правом первой ночи на киносеанс. Принцип «услуга за услугу» являлся архиважным даже в тюрьме и позволял получить что-нибудь на халяву или сэкономить пару-другую долларов.

Телевизорами заведовал Рикки Пуэблос, двадцатитрехлетний мексиканец из солнечной Аризоны. Он и его сводный брат получили по десятке за продажу небольшой партии крэка.

Этот доступный наркотик, свободно гулявший по городским гетто, быстренько делал из «homo sapiens»[364] полоумных зомби. Он как-то по-особенному мощно влиял на клетки головного мозга. Поэтому отморозков-неандертальцев с единственной оставшейся в живых извилиной здесь в тюрьме презрительно называли «crackheads»[365].

На этом самом марафете и погорел мой новый сослуживец.

Наркоторговец Рикки никогда не унывал. Несмотря на шесть лет в «системе», его оптимизма хватало не только на него самого, но и на товарищей по библиотечной работе. Часто в припадке веселья и просто хорошего настроения он вдруг резко останавливался, поднимал руку к небу и торжественно произносил: «Спасибо тебе, дорогой бог, за то, что сделал меня таким жизнерадостным и за мое исключительно замечательное отношение к жизни! Аминь!»

В разговоре со мной он часто употреблял сакраментальную фразу, выученную у когого-то русскоязычного сидельца. При этом он по-итальянски складывал в пучок пальцы правой руки и размахивал ими перед моим носом: «Chto ty pizdish, blyad’!»

Не избалованный на тюремные развлечения з/к Трахтенберг таял и немедленно улыбался. I was very easy to please.[366]

Мой юный коллега был жутко сексуально озабочен. Сверх всякой меры.

Пользуясь доступностью DVD-плееров, он выискивал в фильмах мало-мальски «эротические» моменты. Или то, что можно было отнести к таковым ввиду почти полного отсутствия на компаунде прекрасных дульсиней, изольд или джульетт.

Например, плывущая под водой женщина (в купальнике). Или танцующая танго дама (в полузакрытом платье). Или идущая по улицу леди (в развевающемся по ветру костюмчике). Почти любое существо женского пола вызывало у него прерывистое дыхание, потоотделение и эрекцию.

Далее, как в видеомонтажных студиях, Рикки покадрово просматривал заинтересовавший его отрывок. В «критический» момент, когда нога артистки поднималась хоть немного выше 45 градусов или юбка случайно задиралась выше колен, мой гормональный коллега по кинг-конговски бил себя в грудь и издавал призывный выкрик: «Смотрите, я вижу ее штучку! Нет, вы только посмотрите – мохнатка!»

Как правило, эти невинные «порносеансы» привлекали множество народу, толпившегося рядом со стойкой.

Настоящую «хард кор»[367] порнуху, приносимую на зону продажными ментами, избранные из избранных просматривали на карманных DVD-плеерах.

Ночью, в одиночестве туалетных кабин…

…Кроме Рикки, бывшего налетчика – чернокожего «дядюшки Джона», восьмидесятилетнего хромого профессора Томми, еще одной достопримечательностью библиотеки Форта-Фикс заслуженно считался грязнуля Винсет Бадди Кианси.

Наши рабочие стулья стояли в двух метрах друг от друга, поэтому у меня была счастливая возможность наблюдать за одним из самых скандально известных политиков США в условиях «за колючей проволокой».

Мой шестидесятилетний сослуживец по кличке «Мэр», попавший во все справочники и энциклопедии «Who is Who in America», досиживал 5-летний срок. На зоне его активно не любили за снобизм и затянувшийся на десять лет печальный эпизод биографии. Когда-то, на заре карьеры, Бадди работал спецпрокурором по борьбе с оргпреступностью.

А в тюрьме это – не есть хорошо.

Однако мой зашуганный лысоватый коллега прославился не этим. С 1975 года Винсент Кианси неоднократно переизбирался на пост мэра Провиденса, столицы штата Род-Айленд. Бадди стал не только самым «долгоиграющим» мэром в истории США, но и самым продажным.

Коррупционные скандалы, взятки, откаты, вымогательства и протекционизм были тесно связаны с именем моего нового знакомца. В одном из многочисленных газетных сообщений говорилось о двадцати долларах, идущих напрямую в карман «Мэра» за каждую машину, эвакуируемую на штрафные стоянки штата. За время тридцатилетнего правления Винсента Кианси штат Род-Айленд превратился в «столицу коррупции США». Тем не менее местные поселяне и поселянки его весьма привечали, ибо город и штат процветали и становились краше день ото дня.

Взращенный в СССР и впитавший слова «взятка – магарыч – подарок» с молоком матери, з/к Трахтенберг к Мэру относился снисходительно. Наоборот, своей страстью к борзым щенкам он мне даже в чем-то импонировал.

В Форте-Фикс Бадди понемножечку сходил с ума. Или вполне удачно делал вид, выбрав безумие способом защиты от тюремных инсургентов.

Из относительного красавчика с накладкой на голове, ухоженного любовницами и разъезжавшего по Род-Айленду на открытом лимузине-кабриолете, он превратился в сгорбленного, лысого и морщинистого старика с безумным взглядом и трясущимися руками.

К тому же миллионер во втором поколении был хуже Плюшкина. Жадным по отношению к себе и к своим сокамерникам.

Однажды, когда на моем счету неожиданно закончились деньги, я по-соседски попросил Бадди заплатить за несколько ксерокопий. Каких-то вшивых 75 центов. Как говорят американцы – not a big deal[368] – подобные дружественные услуги зэки оказывали друг другу ежедневно и без особых проблем. В ответ он понес какую-то хренотень и начал плакаться о тяжелой жизни на зоне, но потом все же согласился – Мэр упрямо хотел познакомиться с «Russian woman».

Пять копий стоили 75 центов.

В течение недели, пока на мой счет наконец не поступили деньги, он ежедневно скулил, что у него не хватает денег. Это раздражало необычайно.

Не выдержав, я принес ему упаковку макрели, рыбных консервов за доллар пятнадцать. Только тогда Бадди успокоился и вновь начал посматривать по-товарищески в мою сторону.

Бывший мэр любил хвастаться своими прошлыми заслугами и положением в обществе. Он часто приносил фотографии и вырезки из газет, на которых улыбался с президентами США и кинозвездами. Я узнавал его с трудом.

Бывший денди, баловень судьбы, магистр итальяно-американской масонской ложи и рыцарь Мальтийского ордена в зоне выглядел зачуханным и неопрятным существом. До таких, как он, не хотелось дотрагиваться даже случайно. Одежда не стиралась и не менялась неделями. На груди и животе в несколько слоев расплывались жирные пятна от столовской жрачки. Темно-зеленая телогрейка и форменные рубашки цвета хаки были засалены до блеска. На серых тренниках, в которых он семенил по компаунду вечером, ярко желтели разводы от мочи, образуя на уровне гениталий странные острова и континенты.

В довершение картины печального падения форт-фиксовский Плюшкин не выпускал из рук калькулятор. Сутки напролет он барабанил по кнопкам и вычислял в тысячный раз, сколько месяцев, дней, часов и секунд ему осталось сидеть.

В психиатрии такое поведение называлось «obsessive compulsive disorder» – синдромом навязчивых состояний.

Мэр все же выделял меня из толпы, а иногда – делился планами на будущее.

Как «писатель – писателю», однажды он тайно показал мне «Договор о намерениях», полученный им от одного из самых известных издательств Америки. «История Винсента Бадди Кианси», оценивалась в 750,000 долларов!

После выхода на свободу, его ожидала работа ведущим на местной радиостанции, а «Коламбия пикчерс» планировала снять о его похождениях большое кино с совершенно не похожим на Мэра Расселом Кроу в главной роли.

По просьбе артиста Бадди выслал кинозвезде анкету для посетителей заключенного – «inmate visitor’s application». Главный американский гладиатор планировал посетить «вдохновителя» в начале следующего года.

Мэр оставался для меня «темной лошадкой» – в нем отлично сочеталось безумие и абсолютная трезвость суждений. Я сделал вывод, что амплуа форт-фиксовского городского сумасшедшего служило ему защитой от сотен зэков, ненавидящих его прокурорское прошлое. На душевнобольного и жалкого фарисея ни у кого не поднималась рука. Ни у заключенных, ни у охранников – его бывших коллег по борьбе с преступностью…

…Объединенной библиотечной системой Форта-Фикс заведовал мистер Гринвуд, специалист по образованию, он же educational specialist. Мой шеф являлся характерным представителем редчайшей породы хороших полицейских.

Главный книгохранитель внешне и внутренне походил на Винни Пуха. Ветеран тюремной службы командовал библиотеками «Севера», «Юга» и прилегающей к им колонии как минимум лет пятнадцать.

Полноватый и добродушный боровичок с бородкой «гоати»[369] страха не вызывал ни у кого, даже когда очень пытался:

– Если только я узнаю, что вы впускаете людей за стойку в книгохранилище или резервируете телевизоры для друзей, то все будете уволены! Ну, сколько можно повторять!

До работы в тюремном ведомстве мой босс отдавал долг американской родине, отслужив несколько лет в морской пехоте. Пятьдесят процентов надзирателей перешли на службу в Федеральное бюро по тюрьмам именно из армии. Дуболомы без армейского стажа начинали с 37,000 долларов в год, а бывшие солдаты и офицеры с 47,000. Через три года весьма специфического «экспериенса» зарплаты подскакивали тысяч на десять – пятнадцать.

Тем не менее ментов-охранников катастрофически не хватало, несмотря на многочисленные пиаровские ходы пенитенциарного ведомства.

Мистер Гринвуд (а именно так мы и обращались к охране: Мистер Такой-то или Mисс Такая-то) не любил республиканцев; по-меньшевистски считал, что сроки заключения в США неразумно большие; умел весьма складно говорить и даже антипедагогически рассказывал избранным подопечным о готовящихся руководством зоны «операциях».

Нестандартный исправительный офицер на самом деле хотел исправить хоть кого-нибудь из нас.

Он хорошо раскрылся передо мной во время полугодовой программы для родителей-зэков «Parenting Class»[370]. Изначально я записался на этот курс ради тюремного резюме и установления неформальных отношений со своим и без того неплохим работодателем.

Уроки мистера Гринвуда неожиданно оказались весьма и весьма полезными. После каждого занятия я спешил к телефону и пытался дозвониться-достучаться до своей доченьки, пребывавшей в то время в «черно-белом» подростковом возрасте.

Пузатенького библиотечного начальника я видел от силы два раза в неделю из-за его желания усидеть на трех стульях одновременно. В остальное время нас контролировали и проверяли настоящие «dubolomas vulgaris», не обремененные либерализмом и серым веществом.

Для подъема собственной самооценки им было просто необходимо хоть кого-нибудь унижать. Поэтому многие из зольдатен наезжали на нас по поводу и без. На нас, тюремных библиотекарей – интеллектуальную элиту Федерального исправительного заведения Форт-Фикс. Обидно, однако!

Глава 29

«Welcome party» тюремной инквизиции

75 % исправительных офицеров, так называемых correctional officers или просто «CO» (си-оу) обожали глумиться над заключенными. То есть над нами, отбросами американского общества. Особенно доставалось «прослойке» – зэкам, не похожим на «гангстеров». Чем приличнее и цивильнее выглядел арестант, тем больше к нему придирались. В ответ на наше «извините, пожалуйста или спасибо» дуболомы могли легко ответить: «засунь язык себе в задницу, мудак». Или и того поядренее.

Особенным коварством отличался коллега библиотекаря Гринвуда, работник отдела образования и исправительный офицер мистер Вилсон. Каждому новичку, поступавшему на работу в «Education Department»[371], он с радостью инквизитора устраивал welcome party – садистскую проверку на вшивость.

…Как-то раз во время своего очередного субботнего дежурства он неожиданно появился в моей «библиотеке досуга». Улыбающийся 35-летний уродец в титановых очках и нависающим над ремнем пузом коварно сжимал висящую у него на поясе связку ключей. Из-за этого мы не слышали обычного звона – предвестника приближающейся полиции. Таким приемом пользовались только самые озлобленные тюремные зольдатен.

Бесформенная гусеница вырядилась в темно-синюю форменную водолазку охранников с оранжевой надписью «FCI Fort Fix»[372] на узком воротничке. Около сердца полыхал желто-красный герб заведения: американский орел страстно метал вниз (считай, на нас) одну из зажатых в лапах стрел. Не гармонирующий по цвету цивильный коричневый костюм висел на Вилсоне мешком. В самой середине груди на блестящем новеньком ремешке красовался золотой полицейский жетон. В точности такой я видел у ментов во время моего бесславного ареста.

Руководитель захвата «русского мафиози» размахивал пистолетом, орал дурным голосом «не шевелиться, я из полиции» и совал мне в нос волшебную форменную бляху.

В общем – «не забывается такое никогда…»

Не попавший на работу в ФБР, ЦРУ или обычную полицию, тюремный учитель Вилсон оказался единственным в Форте-Фикс «цивильным» работником, носившим на груди жетон тюремной конторы. Он с особым удовольствием издевался над арестантами, унижал их по любому поводу, выписывал штрафы за мельчайшие нарушения и по полной программе отправлял народ в «дырку».

Классическая гнидоносная ВОХРа. «Miserable fuck»[373], как говорили о подобных в моей каталажке.

…К сожалению, я не заметил, когда Вилсон появился у библиотечной стойки. Я стоял где-то в глубине книгохранилища и что-то переставлял на книжных полках.

Неожиданно у меня за спиной раздался приказ:

– Всем стоять на месте и не двигаться. Я же сказал – не двигаться!

Мы замерли.

Кроме меня, в библиотеке находилось еще двое: Рикки Пуэблос и благообразного вида дедушка с дедморозовской бородой – Тим Вейл. Последний сел за подделку валюты, когда работал директором музея американской армии в далеком Сеуле.

Вертухай из отдела образования подошел и привычным движением начал лапать моих соседей. Мы встали в привычные позы – лицом к стене или стеллажам, руки в стороны, ноги на ширине плеч.

Шаловливые ручонки «ученого» дуболома двигались сверху-вниз: грудь, спина, живот, задница, ноги. Затем – содержимое карманов и выворачивание дырявых носков.

К моменту, когда завершился обыск Тима и Рикки, прошло как минимум минут пять. Несмотря на утреннюю зарядку, стоять с вытянутыми на уровне плеч руками мне было неудобно. К тому же дело усугубляли две книжки, оказавшиеся в левой руке на момент начала «операции».

Поэтому, пока я ждал обыска, я невольно немного опустил руки.

Как только охранник подошел ко мне, я снова услужливо поднял затекшиеся конечности.

Вилсон визгливо заорал:

– Не двигаться, идиот. Don’t move, butthead!

Я автоматически поднял руки еще выше над головой, чтобы случайно не задеть ощупывающего меня охранника.

– Ты что, совсем выжил из ума? Фамилия, номер? – спросил он, отступив на шаг.

Я слегка повернул голову в его сторону и ответил:

– Трахтенберг, номер 24972-050.

– Немедленно перестать двигаться! Ты, наверное, хотел напасть на офицера?

– Абсолютно нет, сэр! – четко ответил я, поражаясь кретинизму Вилсона.

Поскольку место моего обыска находилось в полуметре от рабочего стола, я абсолютно на автомате положил на него зажатые в руке книжки. Руки вернулись в исходную позицию на уровне плеч.

Вся операция заняла не больше пяти секунд. Мне хотелось показать солдафону, что никакого «оружия» при мне нет и что я абсолютно белый и пушистый голубь мира.

Вилсон закричал опять:

– Идиот, кретин, засранец! Делай, что я приказал! Ты издеваешься надо мной?

К этому моменту я окончательно запутался в его командах.

Из-за какой-то ерунды, раздутой до уровня «невыполнения прямых указаний офицера», идти в карцер мне не хотелось. Я не понимал, что от меня хотят и поэтому сделал пол-оборота в его сторону. Ноги оставались на месте, руки – над головой. Мне хотелось увидеть, не покажет ли герр офицерен жестами, что именно я должен сделать.

К сожалению, ситуация по-прежнему оставалась туманной.

– Вы хотите, чтобы я опять взял книги в руки?

– Откуда ты только взялся, такой безмозглый… Да! Да! Да! Все, как было в самом начале!

Я медленно опустил руки и потянулся к столу за злополучными книжками. В следующую секунду бумажные гантели опять были у меня в руках.

– Все, ты меня достал! Руки за спину! – приказал садист из тюремной школы.

Я вновь положил злополучные книги на стол и привычно прижал руки за спиной «запястье к запястью». Эту неприятную процедуру я знал назубок и выполнял автоматически.

Раздался щелчок…

Вилсон и закованная в холодные наручники жертва молча покинули «библиотеку досуга». Торжественно и минорно, как на похоронах главного чучхеиста Ким Ир Сена.

Мы поднялись на второй этаж в пещеру Чудовища.

Легавый учитель сел за большой стол. Я, как и предписано, остался стоять. Точно на знаменитой картине Иогансона «Допрос коммуниста».

– Тааак, сейчас мы проверим, кто ты такой, – злорадно сказал Вилсон, набирая на клавиатуре мой персональный «номер заключенного». – Вижу, вижу… Высокая степень опасности для общества… Ну, ты, парень, попался! Попытка нападения на офицера охраны. Невыполнение прямого приказа… Ты понимаешь, чем это пахнет?

– Yes, sir! – по-армейски отчеканил я, в целях самообороны переходя на ломаный английский a la Элиза Дулиттл. С такими, как он, спорить и что-то доказывать категорически запрещалось. – Я не понимать начало, офисер! Моя английский есть плохо! Please… Я хотеть помогать офисер обыскивать…

– Ладно, может, ты и не плохой парень… Давай с тобой договоримся по-хорошему, без ненужных проблем. Ты же в «дырку» не хочешь?

– Нет, офисер! – весьма понятливо ответил я.

Интересно, попытается ли он завербовать меня в местные осведомители?

После обвинения во всех антисоветских тяжких подобную тактику когда-то применял ко мне воронежский КГБ за общение с иностранцами и посещение сионистских квартирников.

– Ну ладно, даю тебе испытательный срок. Вернешься на работу… Но ты должен мне помогать, Трахтенберг… Если узнаешь, что кто-то прячет в библиотеке мобильники, наркотики или сигареты – немедленно доложить! Понял? И еще – о нашем разговоре никому ни слова. To nobody![374]

Я понял, что опять пришла пора выбирать «с кем вы, мастера культуры». До сего момента в стукачестве я замаран не был, несмотря на прокурорские обещания манны небесной. Стать «крысой» в тюрьме тоже не входило в мои ближайшие планы.

З/к номер 24972-050 поднял забрало:

– Офисер, вы просить – я не могу делать! Sorry, офисер… No speak English.

В глубине души я уже прикидывал свои потенциальные жалобы по инстанциям и «разборы полетов» с тюремным судьей: «Попрошу Рикки и Тима быть свидетелями. Пусть подтвердят, что никакого нападения не было и в помине. Что все это – плод больного воображения…»

Глаза садиста снова налились кровью и по-китайски сузились. Он явно не ожидал сопротивления, ведь по виду на гангстера я явно не тянул.

– Ну, хорошо (well, well, well…), – процедил он. – Я лично буду контролировать твою работу. Лично! Я тебе не мистер Смит. You’ll see[375]…

Он вскочил с вращающегося кресла и зашел мне за спину. Я почувствовал, что руки опять свободны.

– Thank you, sir, – без эмоций произнес я, до конца не веря в свое чудесное освобождения. – Я могу идти?

– Да, – прошипел он, открывая пинком дверь своего кабинета, – чтобы я тебя не видел! Get lost!!![376]

…В мгновение ока я оказался внизу и уже рассказывал окружившим меня Тиму и Рикки, что произошло.

Оказалось, что идиот Вилсон проделывал подобное почти со всеми, кто имел счастье трудиться с ним по соседству в отделе образования и досуга.

C того дня во время дежурств Держиморды мы выполняли все тюремные предписания и библиотечные инструкции. Посторонние в подсобку не допускались, а посетителей просили снять форменные оранжевые шапчонки и бейсболки.

Тем не менее, несмотря на злобствующего Вилсона, мне нравилась моя новая работа. Во-первых, она отличалась от рабства в тюремной столовой. Во-вторых, я был в знакомой с детства обстановке. В-третьих, я мог общаться с более-менее «нормальной» публикой, у которой уровень IQ отличался от отрицательного…

Читателей в Форте-Фикс было мало – процентов пятнадцать – двадцать от общезэковской популяции. Поэтому фонды библиотеки с трудом, но умещались в зарешеченной комнате десять на десять метров.

Расставляя книги по полкам, я часто вспоминал библиотеки детства и юности, где меня всегда принимали за своего. В стародавние времена я состоял в читательских советах нескольких воронежских библиотек, за что получал поблажки и списанные книги…

Никакой оргтехники, а тем более компьютера в библиотеке Форта-Фикс не было и в помине. Научная организация труда основывалась на допотопных читательских формулярах и бумажных каталогах.

В углу зала возвышался шкаф на тонких высоких ножках – «общий каталог фондов». Я радостно перебирал карточки с описанием той или иной книги. Навыки, полученные юным Левой в Воронежской фундаментальной научной библиотеке имени Ивана Саввича Никитина, спустя десятилетия пригодились в американской тюрьме.

Пути господни…

Тогда, в суровые застойные годы, я и не предполагал, что книжные фонды организованы так логично и разумно благодаря какому-то заморскому американскому дядечке. Странным образом имени Мелвила Дьюи, родившегося в Англии в середине XIX века и ставшего директором нью-йоркской публичной библиотеки, я не знал. Благодаря ему всем прогрессивным человечеством была принята «Десятичная система Дьюи», позволяющая распределять любые книги по дисциплинам и классам.

«Загадочные» цифры на книжных корешках означали ее принадлежность к одному из разделов науки: психологии, религии, медицине, истории, языкам, географии и т. п.

…В Форте-Фикс особой популярностью у завсегдатаев библиотеки пользовался стеллаж номер 300–399 «Общественные науки», секция номер 364 «Криминология», подраздел номер 364.1 «True crime» – «Настоящие преступления».

Итальянские мафиози, приходившие на отсидку в мой острог, начинали знакомство с книжным фондом именно с этих шести полок, выискивая фолианты с фотографиями подельников. Несмотря на запреты и угрозу увольнения, я пускал их в святая святых.

Кроме «курносых», иногда за перегородку допускались особо избранные: а) со следами интеллекта на лице; б) постоянные «кастемеры»[377]; в) особо пытливые и доставучие; г) 90 % белых; д) китайцы, поляки, израильтяне и пр. – в иностранный отдел; е) более-менее приличные негры в секцию «Black Interests» – «черные интересы»…

Любая американская библиотека вместо алтаря располагала своим собственным «черным отделом». Он заполнялся политически корректной белибердой и агрессивно-специфической литературой: труды Фаррахана, Кинга, Мальком Экса[378] вперемешку с гангстерскими детективами и энциклопедиями «Who is who in Black America».

Знакомясь с собранием негритянской спецлитературы, я раскопал удивительную книгу Алисон Блейкли «Russia and the Negro». К моей великой радости, теперь я знал, что отвечать на бесконечные вопросы темнокожих brothers, есть ли черные в России.

Главным российским чернокожим значился «писатель Пушкин», а также генерал Ганнибал, «Черноморские негры» из Абхазии, друг СССР Поль Робсон, Анджела Дэвис и несколько художников, разрабатывавших «черную жилу» – Маковский, Брюллов, Дейнека.

В общем, высасывание из пальца…

Во всех трех тюрьмах (включая Форт-Фикс), я без зазрения совести плел всевозможные байки о беззаботной и сладкой жизни черных россиян и туристов. Особенно всем нравилась мои бредовые рассказы о русских женщинах, просто обожавших чернокожую экзотику.

Мои сокамерники любили знаменитый коктейль «Black Russian»[379], но 95 % из них не имели ни малейшего представления о заокеанской стране.

Рассказывать о националистах и скинхедах, ненавидящих «черножопых», «зверей», «чеченов», «армяшек», «негров», «пидоров», «жидов», «чукчей», было не в моих интересах. Каждый заключенный иностранец, совсем как глава дипломатической миссии при ООН, представлял в тюрьме Форт-Фикс свою страну.

По нашему поведению, облику, повадкам и интеллекту остальные зэки делали выводы обо всем государстве и его народе.

Волей-неволей я гордо нес трехцветный флаг Российской Федерации!

Посол доброй воли в самом что ни на и есть прямом смысле этого слова.

В разговорах с русскими пацанами я часто и сильно критиковал «страну березового ситца». Для всех остальных (за исключением крошечной прослойки местных интеллектуалов, читающих «New Yorker», «Smithsonian» и «Wall Street Journal»), я был горячим патриотом России.

Этот парадокс, наверняка многим непонятный, лишь подтверждал известную истину, что в мире все относительно…

После моих историй Россию уважали все больше. И все больше народа просило меня познакомить их с русскими женщинами.

Я подумывал о самовыдвижении на какую-нибудь премию от «Интуриста» за пропаганду образа Российской Федерации и русской женщины…

«Дамская» тема, замешанная на гангстерах, наркотиках, тюрьме и хип-хопе, преобладала и в негритянской художественной литературе.

Хренотень в мягких обложках с зазывными названиями («Кровавый поцелуй в Филадельфии» или «Бриллиантовая братва») с гламурно-пистолетными коллажами на обложке, нормальному человеку читать запрещалось.

Чтобы быть в курсе, я пролистал несколько особо популярных повестух. Мат, ибоникс, знакомый с детства плэнер городских гетто делали свое дело – современные городские романы «за жизнь» пользовались у негров бешеной популярностью.

Отличительной чертой гангстерской литературы для черных являлся особо крупный шрифт.

Большинство окружавших меня афроамериканцев читали с трудом, по-детски водя пальцем вдоль строчек. В России я такого не видел, поэтому при виде читающей чернокожей неработающей молодежи мне сразу же вспоминался толстовский Филиппок и Маяковский со своим хорошим мальчиком, который «тычет в книжку пальчик».

А также политические карикатуры Бориса Ефимова и Кукрыниксов о плохих американских дядьках в белых балахонах, не пускавших в школу чернокожую ребятню. Вместо этого худых и изможденных негритят отправляли на фордовские конвейеры Детройта и хлопковые плантации Алабамы.

Несмотря на многочисленные законы о черно-белом равноправии и даже приоритете при поступлении на работу или на бесплатную учебу, американские негры работать или учиться не любили. Из-за этого многие из них время от времени попадали на нары к дяде Сэму. А следовательно – ко мне в библиотеку.

…Черные, белые и серобуромалиновые зэки раз сорок в день запрашивали у нас супер-дупер справочник и Книгу Номер Один – «Ежегодный гид по федеральным тюрьмам». 95-долларовый фолиант раз в год выпускала адвокатская контора Алана Эллиса.

Предприимчивые стряпчие (масло масляное, сладкий сахар…) скомпоновали в единое целое информацию обо всех американских «джойнтах»[380]: где располагаются, сколько народу, какие «программы», как размещены арестанты, что разрешается и тому подобное.

Вместо испорченного арестантского телефона, адвокатских басен и минимализма тюремного ведомства в жирненькой книженции ярко-красного цвета умные дяди собрали квинтэссенцию полезности и всякое разное «что угодно для души».

Поскольку 50 % зэков всегда куда-то переезжало (в основном из тюрьмы в тюрьму), то мы изучали «Книгу Эллиса» очень внимательно. Словно счастливые молодожены в преддверии медового месяца, читающие каталог круизных кораблей «Norwegian».

Кроме «Тюремной Библии», практически все заключенные обожали детективы и триллеры. Под них отводилась как минимум половина библиотечных полок. «Горячая десятка», покорившая умы и сердца умеющих читать зеков, выглядела следующим образом (версия тюремного вуайериста-библиофила Льва Трахтенберга):

10. Клайв Касслер – автор приключенческих романов a la Индиана Джонс.

09. Стефан Кунц – проживающий в Неваде вьетнамский ветеран, зациклившийся на самолетах, ракетах и NASA, писатель в стиле техно-триллер.

08. Дин Кунц – однофамилец номера девять и «триллер-мастер», продавший 200 миллионов копий на 40 языках.

07. Сидней Шелдон – самый «переводимый» писатель в мире и обладатель звезды на Голливудской алле славы.

06. Том Клэнси – профессиональный «антисоветчик», описывающий альтернативную историю, и автор книг о «русском Иване» – «Кремлевский кардинал», «Охота за Красным Октябрем».

05. Стивен Кинг – непревзойденный король детективов, фэнтези и триллеров, скрывающийся от поклонников в лесах штата Мейн. Погоняло – «Король ужасов».

04. Джек Хиггинс – безумно популярный в Америке ирландский писатель и сценарист, автор супербестселлера о попытках фашистских коммандос убить Черчиля «Орел приземлился».

03. Джон Гришем – специалист по криминально-судебной литературе из жизни простых американских юристов.

02. Стюарт Вудс – детективы, детективы, детективы с Большой Буквы…

01. Джеймс Паттерсон – самый продаваемый и самый высокооплачиваемый писатель-детективщик, не покидающий списки бестселлеров «The New York Times» и всех книжных обозрений Америки…

Особым внесезонным и внесписочным респектом у тюремных масс пользовались труды Дэна Брауна с его «Кодом да Винчи» (серебряная медаль) и самая богатая женщина в мире Дж. К. Роулинг с многотомной сагой о Гарри Поттере (заслуженное золото).

Ну а приз читательских симпатий и «Оскар» «по совокупности» тюремный библиотекарь Трахтенберг по-гангстерски присудил вечно живому Марио Пьюзо за роман «Крестный отец»…

Кроме «черных интересов» и «художественной литературы», оставшееся пространство поделили отдельчики «фантастика и фэнтези», «вестерны», «иностранная литература», «классика», справочники и «romance»[381].

Последняя секция с книгами о большой и светлой любви сплошь состояла из розовых «покетбукс»[382] с горячими кабальеро и хрупкими блондинками на обложках. Озверевший половой инстинкт заключенных превращал романтические повести в крутую порнографию. Бледнолицые арестанты, попадавшие под социально-культурное определение «white trash»[383], носившие харлей-дэвидсонскую растительность на обрюзгших физиономиях и насаждавшаеся телевизионными «боями без правил», обожали «вестерны» – книги про покорение Запада, ковбоев и индейцев. Ничего другого звероподобные мужланы с синими от наколок телами не читали.

Как-то раз тюремный антрополог Трахтенберг все-таки не удержался. Увидев Джона, постоянного читателя и пятидесятилетнего жлобину из Арканзаса, севшего на 18 лет за вооруженное ограбление инкассаторской машины, я задал ему мучавший меня вопрос – почему тот читает только вестерны.

Я был готов услышать о романтике «с большой дороги» или даже синдроме «раздвоения личности».

Все оказалось значительно проще:

– Лио, больше всего в этой жизни мне не хватает запаха лошадиного дерьма. Даже здесь, в тюряге, все очень приглаженно, легко и не щекочет мне нервы… Скука!

Как реагировать на подобное, я не знал.

…Сочинения фантастов-фэнтезийцев в основном интересовали молодых белых ботаников с безумием в очкастых глазах. Поклонники Роберта Джордана – автора известнейшего цикла «Колесо Времени», перед обожаемыми полками замирали в священном восторге.

Они медленно листали волшебные фолианты, улетая время от времени в другие миры. Таких приходилось будить и подгонять: «5 minutes, guys! Еще 5 минут!»

«Иностранный отдел» (вернее пять двухметровых стеллажей) обслуживал иноязычный преступный элемент, отправленный за решетку ФБР и ментовскими службами Израиля, России, Китая, Франции, Германии, Польши, Нидерландов, Японии, Албании и Кореи. В среднем на каждый язык приходилось максимум по 2–3 полки. Приятным исключением являлась процветающая «русская секция». В течение первой рабочей недели я внимательно изучил ее содержимое и сделал печальный вывод. «Наши» полки благодаря пожертвованиям от отечественных мафиози прошлых лет тоже были перенасыщены детективами.

«Записки беглого вора», «Женская зона», «Любовь Бешеного», «Волкодав», сборники анекдотов, а также труды мэтров – Марининой, Донцовой, Незнанского и многотомное фундаментальное исследование «Бригада» с изображением артиста Безрукова – составляли золотой фонд «Russian Department».[384]

Во время гастролей в Америке Московского театра имени Ермоловой начинающий Сережа Безруков прожил у меня в Нью-Йорке несколько дней. Мемориальный диван имени главного бригадира (а также – Романа Виктюка и Александра Домогарова) я оставил в подарок своему итальянскому лендлорду Марио…

Вспоминая в тюрьме Форт-Фикс свое недалекое прошлое, я загадочно улыбался…

За несколько первых месяцев з/к Трахтенберг прочитал и перечитал почти всю более-менее прогрессивную литературу на русском языке.

Если бы не постоянные бандероли с воли и периодический книгообмен с Игорем Ливом, Сашей Храповицким и Вадиком Поляковым, мне пришлось бы туго.

Прочитанные книги в моем металлическом шкафу не залеживались.

Инструкция разрешала иметь в «личной собственности» не более пяти книжных наименований. Стараниями нового работника фонд тюремной библиотеки начал стремительно пополняться более-менее качественной литературой, ибо в Форте-Фикс читалось мне на редкость хорошо и на редкость быстро.

С младых ногтей Лева Трахтенберг считал себя читателем-профессионалом. Поэтому вскоре после получения нового места я нашел свое собственное гнездышко, около которого и куковал все свое свободное время. По-домашнему уютно я чувствовал себя в самом дальнем углу родной тюремной библиотеки. Два шкафа заполняла «классика» – в основном книги знаменитого британского издательства «Penguin Books». Именно там я и оборудовал себе берложку – рабочее место.

Как только оживление у стойки прекращалось, я делал ровно пять шагов и незаметно исчезал в книгохранилище. Мой стул, сидя на котором будущий писатель упражнялся в пенитенциарной графомании, по-ньютоновски притулился под сенью мировой классической литературы.

«Classics»[385] у арестантов Форта-Фикс популярностью не пользовалась.

Моэма, Хэмингуэя, Уайльда, Шекспира, Толстого, Фитцджеральда, Твена, Диккенса, Чехова читали сверхсверх избранные. Поэтому я немедленно попытался завести знакомство с теми, кто запрашивал книги из этой секции.

К сожалению, среди любителей гомеров, апулеев, светониев время от времени попадались похотливые седовласые уродцы – совратители малолетних.

В тюрьме «чайлд мелестеры»[386] всегда держались вместе.

Рассматривая их, мой сосед по камере Алик Робингудский качал головой и говорил, что они «все, как на подбор, вылезли из одной вагины».

Они и правда были похожи друг на друга – возрастом, физическими недостатками и абсолютно бешеным нездоровым взглядом.

Меня как фрейдиста-самоучку всегда интересовали темы их дружественных междусобойчиков и мотивы преступлений. Я искренне хотел понять, что творилось в их тронутых гниением головах.

Обычно дальше «хотения» дело не двигалось – общаться с насильниками и извращенцами считалось «западло».

Тем не менее я по-оппортунистски продолжал надеяться, что когда-нибудь смогу разговорить кого-нибудь из них. Тем более и в Писании сказано: «Do not judge, or you too will be judjed» – «Не судите, да не судимы будете»…

Американские законы лицемерно карали и правого, и виноватого. И в этом щекотливом вопросе тоже.

Секс с лицами, не достигшими восемнадцати лет, грозил многолетнейшим сроком и клеймом на всю оставшуюся жизнь. Вспоминались возраст Ромео и Джульетты, Древняя Греция, а также официальная статистика – американцы теряли девственность в 15–16 лет.

Статус «совратителя малолетних» получали все: тихие и безобидные онанисты-интернетчики за просмотр запрещенного порно; отвратительнейшие эксгибиционисты, демонстрирующие свои достоинства на детских площадках; настоящие насильники и похитители детей и…любящие друг друга любовники с разницей в возрасте.

«Чайлд молестеры» являлись примерными поставщиками свежих журналов и газет в библиотеку Форта-Фикс.

За моей спиной, в метре от стойки, вздымался журнальный стенд.

Слово «magazine»[387] зэки не употребляли, вместо него упрощенно использовалось многозначное понятие «book»[388].

До тюрьмы я почему-то не представлял, что в США до сих пор издается такое количество журналов, и знал о существовании лишь самых популярных, выставленных в нью-йоркских киосках.

Время от времени, в зависимости от прихоти подписчиков в витрине библиотеки появлялись самые разношерстные и противоречивые издания – пожертвования от читающих сидельцев. Мы читали: «Consumer Report», «National Geographic», «Rolling Stones», «Food and Wine», «Trucks», «Esquire», «Latina», «Smart Money», «Jet», «XXL», «This Old House», «Maxim», «Black Enterprise», «Mental Floss», «Details», «Men’s Health», «Robb’s Report», «People», «Baseball Digest», «Sports and Exotic Cars», «Gorilla» и т. д., и т. п.

Особой популярностью пользовались журналы о роскошных яхтах, жизни на тропических островах, эксклюзивных путешествиях, коллекционных машинах и прочем «шоколаде».

Здоровенные лбы мужского пола, совсем как нимфетки и матроны-неудачницы, молящиеся на женский свадебный журнал «Modern Bride»[389], зачитывали шоколадно-гламурные ежемесячники до дыр.

Я лично на время отсидки запретил себе смотреть на любое проявление «красивой жизни». Меня раздражали цветные рекламы круизов по Карибам и черно-белые объявления русских домов отдыха в соседних Катскильских горах.

Всему свое время.

Мои соседи так, однако, не думали: им нравилось строить розовые воздушные замки и предаваться непродуктивным тюремным мечтаниям.

На самом деле – зря.

Вместо того чтобы превращать «отрицательное» в «положительное» и выжимать из вынужденного простоя все самое духовно-физкультурно-образовательно полезное, большая часть зэков стрессовала, жирела и дегенерировала.

По совету Дейла Карнеги и прочих психологов-авторитетов, я с большим усилием пытался пребывать только в «настоящем». Ради спасения тонущего корабля (читай – Л. Трахтенберга), мудрый капитан (читай – Л. Трахтенберг) закрывал перегородки на корме и носу (читай – «прошлое» и «будущее»).

Ежедневное сознательное истязание тела в сочетании с интеллектуальным онанизмом помогало мне значительно лучше, чем просмотр журналов с «дольче вита» или посещение коллективных тюремных медитаций.

Время от времени мои «продвинутые» товарищи, игроки в бесконечную и странную настольную забаву «Подземелья и драконы», звали меня на йогу в «психологический кружок».

В главном зале тюремной церкви, предварительно очищенном от мультиконфессиональных стульев, собирались любители экзотического расслабления и йоги.

Сеанс медитации проводил главный форт-фиксовский массажист Хуан. На старости лет бывший колумбийский партизан – «лесной брат», порешивший десятки своих соотечественников из китайского АК-47, вел занятия по сиддха– и хатха– йоге.

Приводил свою и наши души в порядок и умиротворение.

Мы раскладывали свои тряпицы на сером церковном полу и на целый час предавались серьезной работе. Через полгода я легко ориентировался в основных позах: «лотос», «собака», «гора», «змея», «воин один, воин два, воин три»… Как ни странно, но у меня почти все получалось. Начинающий гимнаст Трахтенберг поставил перед собой нешуточную задачу – к концу срока научиться садиться на шпагат.

Нахальства мне было не занимать.

Через час малоподвижных, но чрезвычайно потовызывающих упражнений начиналось самое экзотичное. Мы усаживались на полу, скрестив ноги «по-турецки» и положив руки на колени. Прямо – как хоботастый бог Ганеша, сын великого многорукого Шивы. Ведущий начинал, а мы хором подхватывали заунывную и самую главную индуистскую мантру: «Омммммм… Нава… Шивайа….»

О ее существовании я узнал там же, в Форте-Фикс, прочитав накануне первого занятия духоподнимательную «Сиддхартху» Германа Гесса.

Мы повторяли эту чужеземную молитву до бесконечности. Предполагалось, что из наших голов уходило все второстепенное и мусорное, а мы, таким образом, очищались и успокаивались.

Мелодия мантры мне до ужаса напоминала первую музыкальную фразу знаменитого романса из «Гусарской баллады». Уходящая на войну с Наполеоном Шурочка Азарова тире Лариса Голубкина жалобно прощалась со своей куклой: «Спи, моя Светлана…»

Я никак не мог избавиться от навязчивого сравнения, и время от времени переходил с одной «песни» на другую. Отделаться от всего наносного и мирского у меня получалось с трудом.

Вернее – не получалось вообще.

Некоторые зэки предпочитали расслабляться другими, более активными способами.

Как и положено любому порядочному поселению, у нас имелась собственная творческая интеллигенция. Музыканты самовыражались в нескольких ВИА при «музыкальной комнате», а чернокожие поэты-рэпперы группировались в «Отделе досуга».

Два раза в год в пропахшем потом спортзале проводился конкурс на лучшее рэп-стихотворение из жизни городских «гангстеров» и «brothers». Ни о каком ямбе-хорее у тюремных авангардистов речь не шла – поток черного сознания проявлялся в брутально-маргинальных нескладушках, которые я понимал только процентов на сорок.

В библиотеке кучковались местные солженицыны, к которым волей-неволей принадлежал и я. Самопровозглашенные «инженеры человеческих душ» в большинстве своем выглядели смесью из Квазимодо, Вудди Аллена и Ясира Арафата. Трое из них писали детективы, четверо – мемуары, двое – тюремные романы, а один красавчик – как герой мюзикла Мэла Брукса «Продюсеры» – фундаментальный труд о фюрере и Третьем рейхе.

У меня были свои герои, и я знал на кого нужно равняться.

В застенках Форта-Фикс творил мой иссиня-черный друг Майкл Пибби, а за пару лет до моего прихода – знаменитый на всю Америку заключенный Майкл Сантос.

Первый из них буквально на моих глазах написал и опубликовал книгу из жизни воротил Уолл-стрит и по требованию издателя заканчивал еще две. Он же консультировал меня – как не поиметь проблем с администрацией зоны и одновременно продолжать писать и публиковаться.

По вполне понятным причинам тюремная журналистика в Форте-Фикс не поощрялась. Поэтому на всех публикациях тюркора Трахтенберга из-за колючей проволоки всегда и везде стояла «спасительная» строчка: «This is the work of fiction. Names, characters, places, events and incidents are the products of the author's imagination, and are used fictitiously, and any resemblance to actual persons, business establishments, correctional institutions or locales is entirely coincidental» [390].

К сожалению, эта оговорка, как и смена имен героев, не спасали меня ни от карательных санкций, ни от попадания в карцер на перевоспитание.

Со вторым автором, Майклом Сантосом, я познакомился заочно, черпая дефицитнейшую и архиполезную информацию о Форте-Фикс с его интернет-сайта www.MichaelSantos.com еще до ухода в тюрьму.

Несгибаемый федеральный заключенный Сантос стал для меня самым главным авторитетом. Настоящим «нашим всем», лучом света в темном царстве…

В 1987 году, в возрасте 23 лет, Майкла приговорили к 45 годам тюрьмы за массовую продажу кокаина. С тех пор он прошел через огонь, воду и медные трубы, получил степень доктора наук, издал пять книг, консультировал на невидимом для него Интернете, ЖЕНИЛСЯ и не унывал.

Сантос однозначно заслуживал уважения. Причем, очень большого.

Книги обоих Майклов бережно хранились в моем несгораемом шкафу-«локере».

…Иногда в «библиотеку досуга» просачивались клиенты из конкурирующего, но дружественного заведения, расположенного буквально дверь в дверь – Fort Fix Law Library[391].

«Юридическая библиотека» была «обязательной и необходимой» частью любого, даже самого маленького американского исправительного заведения. Доступ к спецлитературе и соответственно – к защите, гарантировался законом даже в условиях карцера.

На отсутствие посетителей юридическая библиотека пожаловаться не могла никогда! Все шестнадцать посадочных мест были заняты с 7.30 утра и до 8.30 вечера, 7 дней в неделю с перерывом на обед, ужин и проверки личного состава.

Вместо моих разноцветных книженций, раздвижные стеллажи соседнего заведения заполняли тысячи томов «Federal Reporter», «Federal Supplement», «US Code Service»[392].

Я ненавидел эти горчично-коричневые фолианты с золотым и красным тиснением на корешках! При их виде в голове что-то замыкало, и сам я начинал дергаться. Волей-неволей вспоминая своих защитников и трехлетнюю Mein Kampf с американскими прокурорами.

Дабы потрясти будущих клиентов солидностью и мощью своих адвокатских контор, все без исключения стряпчие Америки выставляли собрания сочинений Фемиды США на самое видной место.

Именно эти, форт-фиксовские!

Слава богу, мне больше не требовалось («тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо») разбираться в уголовных делах и помогать адвокатам выстраивать «защиту Трахтенберга».

Апеллировать или обжаловать приговор я не мог из-за драконовского «Договора о признании вины», подписанного во имя светлого будущего меня самого и моей семьи.

Поэтому в юридическую библиотеку я заходил только для изготовления ксерокопий на стоявшем там дореволюционном аппарате. За каждую копию администрация Форта-Фикс по-бандитски требовала со своих подопечных целых 25 центов. О таких ценах «на воле» я не слышал уже лет десять…

Там же, по-соседски, я изучал многочисленные инструкции и новейшие правила поведения в тюрьме, издаваемые головным офисом Bureau of Prison в Вашингтоне.

На каждый циркуляр из «Центра» наш комендант выпускал собственное дацзыбао, адаптированное для местных условий.

Аналогичным образом с помощью «Основного Закона СССР» штамповались конституции и гербы союзных республик.

Поэтому любой тюремный «чих» подробно расписывался в двух документах – «Программном заявлении» из столицы и родном колхозном «Дополнении к Программному заявлению».

Некоторые предписания в целях самообороны я выучил практически наизусть.

Дело в том, что время от времени со мной случалось очередная напасть, и я попадал «под колпак» к начальнику тюрьмы и офицерам спецотдела. Власти каталажки были явно не в восторге, что на их территории, надежно окруженной забором и колючкой, появился еще один литературный диверсант.

В перерывах между отсидками в карцере и проработками-страшилками у местных фэбээровцев, я ходил по острию ножа, проверяя Bureau of Prison на выдержку.

Мне требовалось соблюдать особо повышенную осторожность и особо повышенную аккуратность буквально во всем.

Как минимум раз в неделю мама просила по телефону своего нерадивого сына, то есть меня, прекратить безобразничать и перестать обзывать охранников «зольдатенами» и «дуболомами», а еще лучше – вообще остановиться. Я, как всегда, ее не слушался, надеясь на свои мозги и русский «авось».

Нанятый незадолго до ухода на зону специальный тюремный защитник – «консультант-криминолог» Джон Сиклер, оказался профессиональным аферистом, кормящимся, как и многие адвокаты, на попавших в переплет согражданах.

Получив собранный по сусекам гонорар и пообещав «полный контроль над ситуацией в тюрьме, консультацию по всем вопросам и юридическую защиту во время всего срока», Джон нагло не отвечал на мои звонки и письма.

В Форте-Фикс я встретил еще пятерых зэков, включая и стоумового Семена Семеныча, попавших в сети графа Калиостро из Вирджинии.

Поэтому з/к номер 24972-050 приходилось заниматься пенитенциарным самбо.

Самообороной без оружия.

Мой личный экспириенс показывал, что тактика «спасение утопающих – дело рук самих утопающих» являлась самой продуктивной.

И на свободе, и за решеткой в тюремной библиотеке…

…За неделю до ухода на пятилетнюю отсидку у меня в «бэкъярде»[393] собрались друзья-товарищи.

Мы гуляли по буфету буквально, как в последний раз, – с песнями, танцами, шутками-прибаутками и дружескими наставлениями.

Пришел и Александр Рапопорт, нью-йоркско-московский психотерапевт, певец и актер, играющий в российских фильмах крутых и зачастую злобных американцев.

Он отвел меня в сторону и сказал:

– Лева, постарайся устроиться в библиотеку! Читай, пиши, занимайся спортом. Не обращай внимания на козлов вокруг себя – делай свое дело и двигайся только вперед! Никаких остановок и замедления движения. Любой опыт полезен, и забудь про сослагательное наклонение! Помни главное – человек может контролировать свою судьбу!

В Форте-Фикс я окончательно «въехал» в слова сэнсэя Саши.

Глава 30

Рождественские страдания

Вшивенький кусочек гормоносодержащего сухого индюка, купленного за шесть долларов во время праздничного обеда на День благодарения, показался мне вкуснее самых утонченных фуа-гра и консоме с профитролями. У «кошерников» меню не менялось даже на праздники – мы по-прежнему ели сою и зеленую «кроличью нарезку». Остальной народ наслаждался раблезианским подношением Федерального бюро по тюрьмам: мини-порцией индюшки, ложкой тушеных овощей, двумя гигантскими коровьими ребрами (в последний раз я видел такие еще в Союзе), кукурузно-тыквенным пирогом и банкой настоящей колы. Народ и правительство США в этот день не забывали даже преступников, следуя коммунистической формуле «каждому по потребностям»…

После Thanksgiving`a[394] и в преддверии Рождества – Нового года дни, к моей большой радости, полетели еще быстрее.

Я ходил на работу в библиотеку, постепенно втягивался в физкультуру и, наконец, занялся литературным трудом.

По вечерам я накручивал бесконечные круги по компаунду, слушая радиостанции из соседней Пенсильвании и окружавшего Нью-Джерси. Мой прозрачный (во избежание контрабанды) пятидесятидолларовый приемник «Sony» был запрограммирован на 10 радиостанций. Они по-дарвиновски отобрались самым естественным и тщательным образом в первые три месяца.

На 106.1 по утрам мне поднимали настроение Вупи Голдберг, диско и сверхпопсовая попса. Пробежки удлинялись под клубно-хаузную музыку из соседнего Бэрлингтон-колледжа. Думы окаянные и меланхолии сопровождались «софт-роком» и джазом. Ретрошлягеры 60, 70 и 80-х мне нравились везде, всегда и при любых обстоятельствах. Три классические радиостанции радовали звуками скрипок, трамбонов и валторн. Их я слушал часто и подолгу.

В декабре в меня лучше всего «входили» праздничные рождественско-санта-клаусовские напевы – знаменитые «Christmas carols»[395]. Одна из местных станций меняла свое вещание и полностью переключалась на соответствующий репертуар о Христе, снеговиках и «джингал бэллз»[396].

Я полюбил эти песенки еще со времен моего славного «торгового» прошлого в первые два года покорения Америки.

И в дизайнерском «Century 21», и в «Toys’R’Us» – американском игрушечном гиганте рождественские распродажи осуществлялись под ностальгическую музыку из детства покупателей. Благодаря такому музыкальному «соусу» доходы двух еврейских кланов увеличивались процентов на тридцать.

Поскольку филадельфийское радио не передавало «В лесу родилась елочка», «Пять минут» или «На Тихорецкую состав отправится», для меня рождественская музыка ни с чем трогательным или домашним не ассоциировалась. И слава богу! Я любил ее слушать, разъезжая в уютной и теплой машине по украшенному гирляндами и инсталляциями Нью-Йорку, показывая пряничные избушки Бэй Риджа[397] и витрины «Saks 5th Avenue» гостям Столицы Мира.

Как говорится – no strings attached.[398]

Однако резиденты «Острова Невезения» от этих песенок расстраивались.

Если не сказать больше.

Гангстеры и наркодилеры предпочитали рождественские мотивы не слушать. Большинству из них эти песни напоминали о родных «праджектах»[399], беби-мамаз, бесшабашном велферном[400] детстве и соседней круглосуточной едальне «Mama’s fried chicken»[401].

Как-то, во время ничего не значащей светской тюремной болтовни в очереди в «food service», я признался своим чернокожим соседям, что слушаю рождественскую радиостанцию. Реакция фартовых негров меня удивила: «Русский, ты – мягкий («soft»). Это не по-гангстерски и не по-зэковски. Cut this bullshit (Завязывай с этой хренотенью)!»

После таких дружеских комментариев своими радиопристрастиями я делиться перестал.

Русское радио из соседней Филадельфии у профессионального радиослушателя Л. Трахтенберга находилось на особом счету. К моему безграничному сожалению, нью-йоркские русскоязычные радиостанции, на волнах которых вещало много моих друзей, до Форта-Фикс почти не добивали. Далекие голоса и плохо различимые завывания Верки Сердючки были слышны только около больнички и то – при самых-самых исключительных погодных условиях. Из-за этого все мое внимание переключалось на подножный радио-корм. Владельцем, ведущим, рекламным агентом и главным редактором двухчасового колхозного вещания в Филадельфии и окрестностях служил Ефим Райц. Слушатели и редкие со-ведущие обращались к нему по-домашнему – Фима. Помимо радио он по-совместительству успевал обслуживать русскоязычную клиентуру в своей конторе по продаже недвижимости. Не удивительно, что реклама «Yefim’s Real Estate»[402] крутилась каждые 10 минут. Левая рука шепелявого Фимы мыла его правую руку. За такой бизнес-подход я его сильно уважал. Не развращенная столичными «голосами» публика была достойна своего кумира. В открытый эфир звонили одни и те же «пациенты» с характерными интонациями, возбужденно-дребезжащей речью и промытыми в СССР и США мозгами.

Пикейные жилеты знали все и могли заткнуть за пояс любого оппортуниста, включая самого Фиму Райца. Иногда, несмотря на призывы к многоуважаемой публике, телефон в студии предательски молчал. В таких случаях мне становилось немного не по себе.

Политобозреватель Райц, однако, не рефлексировал и в мгновение ока превращался в диск-жокея: «А сейчас по просьбе Муси (или Дони или Соломончика или Берточки) с Басселтон-авеню исполняется эта музыкальная композиция…»

В эфире звучала очередная ресторанная песня «за жизнь», спетая на одной ноте неизвестным приблатненным баритоном.

Я подозревал, что вечерами реалэстейтщик и радиоведущий Ефим Райц превращался в заслуженного артиста Пенсильвании и солировал в рекламировавшемся непропорционально часто и призывно ресторане «Киев».

Новостями на радиомеждусобойчике заведовал некто Семен. Ведущий Фима представлял его в открытом эфире по-родственному прямо: «Прослушайте политическое обозрение. У микрофона – Сёма Злотник».

Филадельфийский Сейфуль-Мулюков не выговаривал половину букв и говорил с ярко выраженным «южно-русским» акцентом. Слушая про очередную заварушку на Ближнем Востоке или о каком-то «светском» скандале с Борисом Моисеевым, я чувствовал, как у него во рту переворачиваются туда-сюда как минимум два грецких ореха.

Беспристрастность в подаче новостей Сема однозначно считал прошлым днем радиожурналистики. В отличие от дикторов «Би-би-си» он практиковал личностный подход к ушам своих слушателей. К каждому сообщению, взятому из вчерашнего Интернета и позавчерашних газет, он добавлял словечки, междометия и восклицания, делавшие радионовости еще более «свойскими»: «вы представляете», «как они посмели», «эти подонки», «смешная история произошла», «я не понимаю» и самый главный перл: «послушайте, что я вам скажу»…

Долго слушать эту похабень с хренотенью я не мог. Даже в условиях дефицита информации и трехдневного опоздания «Нового Русского Слова». Тем более что к «радийному» и TV-бизнесу я имел самое прямое отношение на протяжении нескольких лет.

…Через два года Великого Эммигрантского Пути из воронежских варяг в нью-йорские греки я натолкнулся на объявление в «The New York Times»: единственной в то время русско-американской телерадиостанции WNMB требовался Marketing Director.

На интервью я пришел с домашней заготовкой – планом «Барбаросса» по увеличению подписчиков на «русские каналы». Стратегия сработала, и я попал в культурно-журналистско-гламурный эпицентр четвертой волны иммиграции. Телерадиовещательную корпорацию, выходящую окнами на Гудзон и мост Джоджа Вашингтона, возглавлял знатный русофил и любитель русских женщин Давид Хлоро. Сорокапятилетний красавец в своем первом браке был женат на русской девушке Люде, привезенной им в Америку из студенческой языковой практики в СССР. С тех пор будущий президент Ethnic-American Broadcasting Co[403] был окружен гражданами Страны Советов: они только и делали, что попадались ему на пути.

История гласила, что в один прекрасный день Давид Хлоро наткнулся на худощавого диссидентствующего иммигранта, бывшего ленинградца и политзэка Пашу Трофея. Вернее – на Павла Давидовича, как впоследствии называли его «бешеные бабки» – обладатели заветных приемников, настроенных только на «русскую радиостанцию». Еще с восьмидесятых годов Паша разрабатывал русскоязычную медийную жилу. Сначала он выпускал газету, потом – почувствовав потребности рынка, – практически из ничего сгандобил первое «русское радио». Давид Хлоро со своими инвестициями и связями в шпионско-финансовом мире появился в «right time, right place»[404]. Из искры возгорелось пламя…

Пару лет подписное радио развивалось, как на дрожжах. К переводам американского ТV добавились передачи на все случаи иммигрантской жизни и как результат – многотысячная клиентура по всей Америке.

Технические гении компании Абрам и Изя, бывшие советские инженеры из пусконаладок Кишинева, разработали хитроумную систему доставки спутникового сигнала в многоэтажки, где проживали «наши». Так в дополнение к радио появилось и телевидение WNMB, принявшее, как родных, убежавших за границу дикторов, корреспондентов и журналистов из Останкино. Монополии нью-йорского конкурента, крошечной телекомпании RTV, работавшей несколько часов в день из подвала ее владельца, американского раввина Марка Соловейчика, пришел конец. Примерно в это самое время, в «золотой век» русскоязычного вещания в США, я поступил на престижную службу в «созданное ЦРУ» теле-радиогнездо. Во всяком случае, среди недоброжелателей и конкурентов ходили именно такие слухи.

Поскольку зарплата «маркетинг-директора» WNMB зависела от новых «кастомеров» (или даже «костюмеров», как их называли в отделе обслуживания), то мое больное и охочее на выдумки воображение выдавало на свет божий один «промоушен»[405] за другим: подписался на «канал» – получи часы (книги, телефон, майку, кредит, лотерейный билет, контрамарку на концерт и т. п.).

Раз в месяц я улетал в командировки «продвигать рынок» в какой-нибудь развивающийся и требующий моих ЦУ отдаленный район – Lоs Angeles, Chicago, San Francisco, Boston. Помимо сезонных скидок и подарков, я вдоволь наорганизовывал всяких презентаций, концертов, лотерей, ярмарок и «встреч с телерадиослушателями».

Я любил свою сумасшедшую работу на WNMB и чувствовал себя там как рыба в воде. Тем более я понимал, что наши журналисты, авторы и ведущие, знакомые всем телерадиоклиентам еще по «вражьим» голосам и Останкино, через меня прислушивались к гласу народа.

Телевизионные и радиобудни напоминали столь хорошо знакомое и понимаемое мною «закулисье». В театре (даже в бессловесном мимансе) трудились только великие актеры. Здесь – самые выдающиеся дикторы, комментаторы и ведущие.

Я вывел собственную формулу общения с творческими людьми – искренне их любить и уважать.

Искренне.

У меня это получалось неплохо, что выражалось в многочисленных внерабочих сесибонах, вечеринках, вылазках, днях рождения, сабантуях и прочих неформальных попойках со своими сослуживцами.

Тем более у них не было выхода – с моей помощью TV и радио персоналии получали всевозможную творческую халтуру и подработки – связь с внешним миром, как правило, проходила через мой отдел маркетинга и PR.

Правой рукой Давида Хлоро, вице-президентом WNMB и серым кардиналом компании служил бывший московский геолог и мастер на все руки Женя Львовский. Он заслуженно считал себя знатоком бизнеса и таинственной русской души, вкладывая в уши американского совета директоров ответы на вопросы «кто виноват» и «что делать». Без его «визы», явной или косвенной, всяческое творческо-административное телодвижение на станции строго запрещалось. Благодаря Львовскому моя американская карьера претерпела очередное изменение. Сам того не ведая, укротитель неуравновешенной творческой интеллигенции помог мне вернуться к профессии массовика-затейника – на WNMB был создан концертный отдел. А еще через год, рассчитавшись с родной компанией, я ушел на вольные импрессарские хлеба…

Все что ни делается – все к лучшему!

Вскоре после моего увольнения, из-за неумных амбиций руководства – появления дополнительных языковых сервисов, трест лопнул. Компания объявила банкротство. Медиа-рынок в очередной раз изменился – в Америку пришло NTV, возродилось TVR ребе Соловейчика, открывались и закрывались небольшие теле– и радиостанции, а из-за океана коварные московские гиганты вели сепаратные переговоры с Direct TV, Cablevision и Dish Network[406].

Готовился большой скачок.

Интернет, «цифра», новые технологии и спутниковая вседозволенность окончательно и бесповоротно «замочили в сортире» это сладкое слово – «монополия».

Я делал свое постороннее концертное дело и наблюдал за битвой гигантов со стороны, водя дружбу с белыми, красными, зелеными и голубыми. На моих днях рождения конкуренты совместно выпивали и веселились, забывая о боях местного значения в русско-американском эфире. Некоторые из них сохранили верность и навещали «Левку-рабовладельца» во время трехлетнего домашнего ареста, а особо преданные – в Форте-Фикс. Поэтому даже в условиях тюремной изоляции я знал ответы на вопрос – «кто с кем», а также кто что замышляет и кто куда переходит работать.

Хотя, если честно, в условиях ограничения свободы эти проблемы меня волновали «поскольку-постольку». На повестке дня стояли сугубо внутренние вопросы. Форт-фиксовские…

…Уходивший следующей весной на заслуженный капиталистический отдых «Главный Исправительный Офицер» – Герр Коммендантен Форта-Фикс поддался непозволительному приступу старческого либерализма. Маячащая на горизонте стотысячная пенсия и рождественские напевы что-то замкнули в его голове – старый каратель дал добро на проведение «праздничной недели».

Слово «Рождество» политически корректно не употреблялось, дабы никоим образом не обидеть «brothers» с Кваанзой[407], еврейцев – с Ханукой и прочих нечистивцев с их странными религиозными заморочками.

Какой-то особенно одаренный дизайнер (предположительно, один из «инструкторов» Отдела образования), слепил десятистраничный праздничный буклет.

На обложке красовался безвкусный, но зато всем понятный аляповатый коллаж: снеговик, Вифлеемская звезда, ясли с волхвами, еврейская минора со звездой Давида и африканские красно-зелено-черные свечи к Кваанзе. Сверху невообразимым шрифтом были выведены слова традиционного поздравления: «Seasons Greetings and Happy New Year»[408].

Хотя на каждую камеру полагалось только по одной брошюрке, я не по-товарищески незаметно ее умыкнул. Программка пошла в мой «архив», который новый американский Миклухо-Маклай начал собирать с первого своего пребывания в тюрьме.

Я периодически черпал из него вдохновение, сидя в раздумьях над чистым листом бумаги и пытаясь разродиться очередной умной мыслью для «Пенитенциарных хроник».

…На первой странице буклета вместо «колонки редактора» блистала «колонка коменданта» – обращение Главного Охранника к американскому и прочему тюремному люду. На двух тюремных языках – английском и испанском – Вертухай из Вертухаев призывал нас измениться, отречься от преступного прошлого и выйти на свободу с чистой совестью. Далее шли соответствующие наставления от руководства всех тюремных подразделений. Страница номер пять извещала о главном событии рождественской недели – приезде женского хора города Трентона с религиозно-шефским концертом.

Такое событие меня разволновало не на шутку, тем более с переходом на работу в библиотеку у меня появился излишек времени и сил. Совсем небольшой. Идя навстречу Кристмасу[409] и новому году, тюремный естествоиспытатель произвел саморокировку и решил посетить «избранные места» праздничного тюремного фестиваля. В первую очередь – концерт женской самодеятельности.

…В «день Х» спортивный зал Форта-Фикс был забит под завязку. Выдвижные трибуны и их окрестности возбужденно гудели в ожидании «сеанса». В воздухе пахло нездоровой ажитацией и мужским переполохом. Лук-Франсуа, мой друг и по совместительству заведующий музкомнатой, важничал, настраивая аппаратуру и электроинструменты – организатор шоу, капелланша Флюгер попросила его помочь самодеятельным артисткам.

Я тоже не мог усидеть на месте и мотался между входом, Луком-Франсуа, музыкальной комнатой и туалетом. «Пламенный мотор» театрально-концертного администратора Льва Трахтенберга работал на холостом ходу…

Как только на середине джима появились слегка испуганные протестантские певуньи, каторжане застучали ногами, захлопали и заулюлюкали.

Половина зрителей вскочила со своих мест, пытаясь получше разглядеть особ женского пола. Зэки вытягивали вперед указательные пальцы, активно переговаривались, похлопывали друг друга по плечам и время от времени размахивали руками, дабы привлечь внимание той или иной хористки. Двенадцать негритянок и ни единой белой дамы.

Сказывался национально-этнический состав соседнего Трентона – зачуханной столицы Нью-Джерси. Карта «Садового Штата»[410] пестрела черными анклавами, как моя кожа – непонятно откуда взявшимися тюремными прыщами и раздражениями.

Чернокожие дивы в ярко красных балахонах напоминали мне героинь фильма «Sister’s Act»[411]. И по формам, и по темпераменту…

Жопасто-сисястые певицы выстроились полукругом и по команде одной из «сестер» запели. При этом они пританцовывали, покачивали пышными бедрами и подыгрывали себе руками.

После каждой новогодней песни или рождественского гимна тетеньки долго раскланивались и улыбались нам во все 384 зуба.

Спортзал наполнялся все более усиливающимся сексуальным желанием. В условиях тюрьмы и воздержания самая страшная страхолюдина легко сходила за Елену Прекрасную. Об этом феномене предупреждали классики мировой спецлитературы и те, кто отсидел за решеткой хотя бы год.

Ведущая-дирижерка объявила последний номер и предложила многоуважаемой публике подпеть хору известный Кристмас-шлягер о Джисусе Крайсте «Silent Night»[412]. Я эту песенку хорошо знал по спевкам у протестантов и поэтому вместе со всеми заголосил во всю ивановскую.

– Раша, я не знал, что ты поешь такие песни… – удивился сидевший за мной совсем не глупый голландец Йоханн.

Я в ответ скромно промолчал.

Бурные продолжительные аплодисменты вынудили «ladies in red»[413] исполнить что-нибудь на «бис».

Знаменитые песенки про красноносого оленя Рудольфа и холодного снеговичка Сноумена разухабистые негритянки спели на одном дыхании – легко и весело. Еще чуть-чуть – и они пустились бы в пляс, как это делала народница Мария Мордасова со своей «Мотаней» или подвыпившие и горластые матроны на двухдневных деревенских свадьбах у меня на родине.

Концерт закончился…

Воодушевленные успехом и раскаленным приемом, солистки хора имени Нельсона Манделы зал не покидали. Спустившиеся с трибун арестантские зрительские массы активно братались с чернокожими толстушками. Как и положено в церкви, тетеньки по-христиански пожимали руки, приговаривая при этом главную мантру: «God Bless You»[414].

С именем бога на устах невинные рукопожатия становились подозрительно долгими, а их интенсивность вызывала у хористок все более продолжительные грудотрясения. Особенно продвинутые и сексуально озабоченные протестанты прикладывались к волонтеркам своей тюремной грудью, забывшей девичью ласку.

Поначалу голосистые манделовки никакого подвоха не заметили – обнять «брата во Христе» считалось абсолютно нормальным. На «воле», но не в тюрьме, где в нью-джерсийскую канализацию бесхозно утекали килограммы невостребованной спермы. Первыми забили тревогу и почувствовали что-то нехорошее несколько охранявших мероприятие дуболомов. Стараясь сохранять спокойствие, охранники попытались оттеснить напирающих христиан от певуний, тоже начинавших понимать что к чему. Я отчетливо услышал ментовские команды и их недобрые переговоры по рации. Однако на возбужденных самцов телодвижения ментов никакого впечатления не производили. К зольдатенским указаниям зэки оставались равнодушны, как и трахающиеся в скверике собаки – к крикам своих хозяев.

Изменившиеся в лице гостьи медленно отходили в сторону входной двери в «джим», на пути отклеивая от себя истекавших слюной и похотью разноцветных самцов. Навстречу им вбегали охранники в серой униформе. Из-за наличия ненужных свидетельниц активные боевые действия и обычные карательные акции пока что не применялись. Десяток конвоиров образовали живую стену между хористками и арестантами, улыбаясь одним и строя звериные рожи другим. Бедная Флюгерша со связкой блестящих ключей и «воки-токами» на боку, размахивая руками, что-то причитала, с кем-то пыталась объясниться и чуть ли не плакала: разрекламированное с такой помпой и пробитое с таким трудом мероприятие так бесславно заканчивалось!

С мольбой в голосе капеллан выкрикивала фамилии с именных бирок, украшавших наши форменные рубашки и брюки: «Johnson… Hewart… Young… Please, stop it![415]» Это помогало, но слабо. Я начинал подозревать, что подобные религиозные случки, не учитывавшие повышенный гормональный фон заключенных, проводиться больше не будут…

«Предчувствия его не обманули». Как только за сгорбленной капелланшей Флюгер и последней чернокожей певуньей захлопнулась тяжелая металлическая дверь, озлобленные спецназовцы взялись за привычную работу. Из толпы арестантов начали извлекать наиболее активных зэков. Как только один из ментов указывал на очередного нарушителя спокойствия, к жертве воздержания подбегали двое зольдатен, скручивали бедолаге руки и надевали наручники.

Сопротивлявшихся укладывали на пол при помощи резиновых дубинок, джиу-джитцу и мата. Минутой позже, но также неминуемо на их запястьях защелкивались холодные блестящие браслеты.

В правом углу спортзала, рядом с запасным выходом со светящейся табличкой «Exit», охрана устроила временное стойло – КПЗ. Через 10 минут там сидело, лежало и полустояло десятка два самых сексуально озабоченных зрителей. Их охраняли четыре разъяренных дуболома с дубинками и рациями.

Я, как и все находившиеся на трибунах зэки, с любопытством и легким испугом следил за разбушевавшимися конвоирами. Мы не двигались со своего насеста и только тихо переговаривались, провожая глазами оттаскиваемого в загон очередного сладострастца. Через полчаса арестованных увели.

Сидящий рядом со мной Лук-Франсуа покадрово описывал мне их дальнейшее скорбное путешествие: клетка в лейтенантском офисе – кандалы – проходка лилипутским шагом перед окном дежурного контролера – погрузка под автоматами в зарешеченный спецавтобус – десятиминутная поездка на «Северную сторону» – выкрикивание имени и номера – веселый лай овчарок из К-9 – невеселое приветствие охраны карцерного корпуса – переодевание в оранжевые комбинезоны – конвоирование по гулкому и улюлюкающему коридору – попадание третьим или четвертым номером в двухместный бетонный мешок. Ух…

…В тот вечер нас продержали в «джиме» ровно до без пятнадцати десять. Возбужденные концертом, но, главным образом, последующим коллективным наказанием, каторжане быстро расходились по своим отрядам. Менты были повсюду – у входа в корпуса, на территории, в отрядных «пультах управления». Мой барометр показывал на «бурю», «разборки» и «наказание». Все так и оказалось.

Федеральное исправительное заведение Форт-Фикс закрыли на три дня. Работали лишь столовая и тюремная фабрика «Юникор», выполнявшая заказ правительства и армии. Периодически зэков дергали на «интервью» в спецчасть или к отрядным канцлерам и ведущим. Все остальное не по-рождественски безмолвствовало, включая телефоны и телевизоры, которые нам запретили в отместку за нападение на черных хористок.

Предпраздничной суматохи не наблюдалось: мы с тоской в глазах слушали радио, валялись на койках и выглядывали в грязные окна.

Три дня взаперти, с перерывом на подконвойные и поотрядные походы в столовку…На четвертый день зону открыли. Зэки с радостью первоклашек выскочили на свежий воздух и разбрелись на работу, в школу, больничку, магазин, «джим» и тюремные кружки. До Нового года оставалось две недели, а соответственно – определенный запас менее торжественных мероприятий из программки герр комендантена и главного официрена.

Миклухе-Маклаю было чем заняться.

Глава 31

Здравствуй, жопа, Новый год!

Люси, Анжелина Джоли, Сахарок и еще пара «девиц» легкого гомосексуального поведения основали рождественскую дизайнерскую группу моего отряда. Волоокие умельцы с радостью Чука и Гека открыли «мастерскую Деда Мороза». С разрешения канцлера Робсона они оккупировали два угловых стола в отрядном «красном уголке» – самой большой из «TV Room». Несколько дней с утра до вечера там что-то вырезалось, склеивалось и варганилось. Украшения и гирлянды из старых журналов и туалетной бумаги аккуратно складывались в большой картонный ящик.

Миловидные зэки со слегка подкрашенными растворимым соком «Cool Aid» губами, напоминали пушкинских героинь: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком». Вокруг них все время толпились и балагурили соотрядники всех цветов радуги. Время от времени из «порочного» угла раздавались мощные взрывы смеха – форт-фиксовские «девчата» за словом в карман не лезли и хабалили по полной программе. Вся пятерка – юноши и молодые мужчины – тщательно выбривали свои латиноамериканские и негритянские конечности, летом, по-возможности, носили короткие обтягивающие шорты и «выступали, словно павы». На недостаток внимания мои соседи-геи пожаловаться не могли – с «девушками» заигрывали, дарили подарки из ларька, с ними искали знакомства и сердечных рандеву…

Идя навстречу Рождеству и Новому году, администрация зоны объявила межотрядный конкурс на лучший праздничный декор. Не вспомнить советские пионерлагеря с похожими затеями и инициативами я просто не мог. И там, и здесь активисты-поделочники проявляли чудеса изобретательности, создавая шедевры из подручных средств. Вернее, из говна делали конфетку.

…Через несколько дней, вернувшись из очередного библиотечного «забоя», я зашел в корпус и остолбенел от удивления. В углу главной «телевизионной комнаты» стояла украшенная самодельными игрушками задрипанная пластиковая елка с редкими ветками и ободранным стволом. В тот момент она показалась мне красивее, чем главная рождественская ель у Рокфеллер-центра в Нью-Йорке. Даже без разноцветных огней, стеклянных шаров и привычного «золота-серебра», произведение прикладного тюремного искусства светилось словно изнутри, напоминая елку из моего воронежского детства.

Это навевало грусть и совершенно ненужную ностальгию.

Небольшие ярко-желтые пузырьки из-под искусственного лимонного сока вполне удачно заменили подвески из хрусталя Сваровского. Вокруг дерева красиво лежали пустые разноцветные коробки для «подарков», украшенные коллажами из рождественских открыток. На зарешеченных снаружи окнах белели вырезанные из кухонных салфеток детсадовские снежинки. Стены «красного уголка» и главного коридора пестрели гирляндами, склеенными из красочных страниц глянцевых журналов. Повсюду пушилась туалетная бумага, выступая в новом для себя «снежном» амплуа.

Тюремная эклектичность, помноженная на мультикультурность и рождественский сюжет, раздвинула границы возможного и невозможного. Дизайнерское воображение в отсутствие самого необходимого породило абсолютно новое направление в оформительском искусстве: «пенитенциарный импрессио-примитивизм».

В тот же вечер в отряд пришла какая-то культурно-массовая комиссия, которая оценивала праздничное пенитенциарное украшательство. На следующий день нам объявили: cтараниями отрядных господ-оформителей мы выиграли общетюремное соревнование на лучший дизайн! Поэтому две праздничные недели отряд № 3638 выпускался на кормежку самым первым. В обычные дни очередь в столовку зависела от чистоты наших трехэтажных бараков и настроения проверяющей их дуболомши…

«Inspection»[416], представителем которой являлась тюремная садистка – плоскогрудая мужеподобная лесбиянка мисс Хокс, появлялась в корпусах в самое неожиданное время. Мне казалось, что ее боялись не только многочисленные мексиканские уборщики-«кукарачи», наяривавшие «билдинг»[417] в три смены, но и сам канцлер Робсон. Офицерша ходила по камерам и туалетам с настоящим платком в руках и, как гнойная помещица Салтычиха, искала пыль в самых заповедных уголках. Результаты ее проверок со списком нарушений немедленно вывешивались на главной доске объявлений рядом с приказами коменданта и «списком вызовов». Если в одном отдельно взятом помещении погрешностей уборки оказывалось больше, чем дозволено, то к делу подключался неулыбчивый инквизитор, он же отрядный канцлер.

Робсон вызывал уборщиков и виновных к себе в кабинет на мужской разговор, после чего те выходили со «штрафными квитанциями» в руках. Два-три таких «Документа о происшествии» – и зэк отправлялся в карцер, лишаясь телефона, ларька и свиданий на несколько месяцев.

Особенно грязная камера, как и потерявшая знамя опозоренная воинская часть, подлежала немедленному расформированию. Народ такие насильственные пертурбации очень не любил – провинившийся получал втык дважды: от Робсона и от бывших сокамерников…

…Ближе к Кристмасу и без того длинные и взрывоопасные телефонные очереди достигали своей критической отметки. Народ явно психовал. Из года в год добрые дяденьки и тетеньки из Федерального бюро по тюрьмам добавляли в декабре сто «праздничных минут». Теперь мы могли говорить не 300, а целых 400 минут в месяц – на все про все 13 с половиной минут в день.

Мне не хватало ни обычных трехсот, ни новогодних четырех сотен. Хоть убей, но я никак не мог понять простой вещи – зачем вообще вводились ограничения на звонки?

Программные заявления тюремного ведомства провозглашали, что власти поддерживали укрепление «связей заключенного с семьей и обществом». За десять дневных минут прослушиваемых телефонных разговоров особо крепких мостов построить было нельзя. Разве что подвесной мостик на соплях и лианах.

Тем не менее в Форте-Фикс я научился радоваться малому: новой «молнии» на телогрейке, вовремя полученной газете, хорошей песенке по радио и даже пресловутому солнышку над головой.

Полтора часа дополнительного декабрьского общения с семьей и друзьями з/к Трахтенберг воспринял с умилением и холопской благодарностью: «Спасибо, люди добрые – не ждали-с. Премного благодарны!»

Послабления наблюдались и в «visiting room» – помещении для свиданий. В рождественско-новогоднюю декаду (с 23 декабря по 2 января) «свиданка» работала сверхурочно – с 8 утра до 8 вечера. Менты тоже обожали такие поблажки – за дополнительные часы государство платило вдвойне. Поэтому некоторые вертухаи-стахановцы колымили сутки напролет, перетекая из одной смены в другую. Я их узнавал не только по звону ключей-вездеходов, но и по запаху пота, смешанного с дешевым дезодорантом «Old Spice» и позавчерашним перегаром от «Будвайзера».

Не остался в стороне от рождественской перестройки и наш скорбный тюремный ЦУМ. «Лимит» увеличили и в «ларьке» – с 290 до 340 долларов в месяц.

Бакалея-гастрономия-галантерея пополнилась «праздничным ассортиментом»: поздравительными открытками, медовыми пряниками, печенюшками, чипсами и конфетками.

Взращенные на «джанк-фуде» американцы и подсаженные на него иммигранты с восторгом забивали свои шкафы красочными хрустящими упаковками со снеговиками и снежинками.

Под воздействием всеобщего обжорства и запаха чеснока из праздничных тюрь я тоже иногда срывался с намеченного Светлого Пути.

Как-то раз, еще за месяц до Рождества, после очередной четырехчасовой проверки в камере номер 315 состоялся расширенный «совет коллектива». Все «базары» проходили сразу же после пересчета, когда все находились на своих местах еще минимум полчаса.

– Brothers, приближаются праздники… Предлагаю сброситься, кто сколько может и вместе поужинать… Никаких гостей, только сокамерники! Приготовление еды я беру на себя, – объявил чернокожий филадельфиец Флако, получивший 15 лет за вооруженные нападения на уличных наркоторговцев.

Несмотря на кличку, переводящуюся на испанский словом «худой», мой сосед весил под 300 фунтов[418]. Молчаливый и животастый Флако приглядывался ко мне несколько месяцев. Он прошел американскую «малолетку», исправительный центр штата Пенсильвании и два года назад попал в Форт-Фикс. Пронюхав про мой «Тюремный роман», сосед с койки «4 low»[419] захотел, чтобы о его жизни узнали и русские. Я клятвенно пообещал довести его биографию до сведения широкой русскоязычной общественности.

Чаще всего Флако говорил о двух вещах: его детской поездке во флоридский «Диснейворлд» и об аресте. Многие каторжане не могли похвастаться яркой и насыщенной дотюремной жизнью.

С юных лет мой тюремный приятель приторговывал всевозможным марафетом в злачных местах родной Филадельфии. Коробейник не брезговал ничем: ни марихуаной, ни крэком, ни кокаином, ни экстази. Сначала Флако торговал сам, но после очередной отсидки перешел в поставщики «товара». Через месяц после возвращения на волю он не только поставлял наркотики местным офеням из своего района North East Philadelphia[420], но и грабил других продавцов в соседних гетто.

Потрепанный внедорожник «Ниссан» появлялся в самое «ненужное» время, когда у очередного уличного наркоторговца уже скапливалось несколько сотен «зеленых».

Флако с напарником выскакивали из машины, размахивали автоматом и в мгновение ока обрабатывали очередного клиента. Знамо дело, на беспредельщиков в полицию не жаловался никто. Но сколь веревочке ни виться…

С подачи недружественной чернокожей братвы ФБР и менты вышли на след моего соседа по камере. Как и положено, копы в бронежилетах появились в его доме между 5 и 6 часами утра.

Крайне неприятная и запоминающаяся на всю жизнь процедура…

Громогласный стук кулаком в дверь: «Open up – police!»[421]; спецназовцы и агенты с оружием в руках изо всех окон и дверей; наручники на обитателей и гостей квартиры; многочасовой обыск; первый допрос: «You have the right to remain silent.»[422] Как пел когда-то ВИА «Самоцветы» – «не забывается такое никогда»…

…Инициативу Флако о проведении праздничного ужина поддержали 11 из 12 обитателей камеры.

Доминиканец Эдам отказался – он и остальные сокамерники уже несколько месяцев не могли найти общего языка. Мне он тоже не нравился: помимо буйного нрава Эдам по ночам страшно храпел прямо под моим чутким ухом.

23 декабря с раннего утра закипела работа. Мы жарили-парили в меру тюремных возможностей и 15-долларового вступительного взноса.

Технология варки практически любого горячего блюда оказалась совсем непростой и требовала особого мастерства. В пластмассовое половое ведро наливалась вода и вставлялся самопальный и запрещенный кипятильник. Предназначенные для приготовления продукты укладывались в «тройной» целлофановый мешок и аккуратненько опускались в бурлящий кипяток.

Выставлялись дозорные, включался секундомер, и через полчаса тюремная паста «альфредо» была готова.

Технология осталась без изменений и в тот декабрьский день.

Украденные из столовки жирненькие макарошки «зити» были тщательно перемешаны с доступными специями и кусочками консервированного лосося и тунца. Аппетитная паста благоухала молочно-чесночно-овощным соусом. На десерт Флако и его помощники подали холодную кока-колу и приторно-сладкий компот.

Праздничное меню радовало и глаз, и желудок. Я в очередной раз убедился, что вкусная еда в тюремных условиях с успехом заменяет все плотское и запретное.

Кто-то сидел на шконках, кто-то на колченогих стульях и торжественно, как на дипломатическом приеме, пережевывал рождественский ужин.

Витиеватая джентльменская беседа неспешно вращалась вокруг проблем мирового гангстеризма, преступлений и наказаний, а также новогоднего чемпионата в тюремном «джиме»…

Ленивые затейники из «Recreation Department»[423] подогнали под Рождество и Новый год финальные игры по мини-футболу и баскетболу. В «соккер» играли латиноамериканцы, африканцы и европейцы, в баскетбол азартно дулись местные негры. То же касалось и зрителей – кто на кого учился и кто к чему привык.

Зюня, Максимка, Костя и прочие «наши» в эти дни из «джима» не вылезали. Они то болели, то играли в составе «Красной Армии» – «Red Army» – европейской команды по футболу.

Я продолжал выгуливаться по холодному и ветреному компаунду, слушая американское радио и периодически напевая по-русски о рождении елочки в лесу.

Герр коммендантен не забыл и о любителях «тихого отдыха». Для них проводились тюремные турниры по шахматам-шашкам, нардам и домино. Вокруг седовласых игроков, совсем как в российских парках и скверах, собирались молчаливые болельщики и ценители старинных игр. Шумели лишь доминошники – преимущественно ямайцы, доминиканцы и кубинцы. Самая простая из всех игр почему-то вызывала самую большую ажитацию.

Картежники всех мастей – профессиональные каталы и любители, тоже участвовали в форт-фиксовском «празднике жизни». Из дальних берлог («тихих» комнат, двухместных «медицинских» камер и теплых коптерок) на свет божий вылезали игроки в бридж, покер, спейдз и пиннакл. Раз в год они забывали про корысть и катали не ради «гешефта», а во имя Олимпийского духа. Победитель чемпионата получал официальный «Диплом Лучшего Игрока в Карты» и фотографию на спортивную доску почета.

Слава богу, я азартные игры не жаловал – хотя бы к чему-то засасывающему я оставался равнодушен. Зато много раз видел, как каторжане (американцы и басурмане) влезали в многотысячные долги. За ночь в тюремных казино перетекали десятки и сотни долларов. Проигравший расплачивался тюремной валютой, походами в «ларек» или настоящим денежным переводом на лицевой счет победителя. Разорившиеся и не способные платить фуфлыжники-банкроты сдавались под защиту ментов и уходили в карцер «по собственному желанию».

В «дырке» демократично уживались не только хулиганы – драчуны – нарушители спокойствия, но и те, кому угрожала расправа. Администрация зоны не дискриминировала никого: разоблаченные стукачи, картежные должники, растлители малолетних и злостные хулиганы содержались в абсолютно одинаковых условиях «особо строгого режима».

…Вечером 24 декабря в многострадальном спортзале состоялся еще один праздничный концерт. На этот раз приглашенными актерками уже не пахло. Как и в «Карнавальной ночи», постановка была осуществлена собственными силами – мужским зэковским коллективом.

С раннего утра Лук-Франсуа Дювернье и я кантовали громоздкие репродукторы, разматывали и подключали провода, выставляли звук и настраивали инструменты. Выполняя роль «мальчика на побегушках», я радовался знакомой суете, периодически забывая, где нахожусь.

Чтобы придать концерту художественной самодеятельности правильное направление и выделить его из бренных буден, к делу опять подключились тюремные продюсеры из «Службы капелланов»…

Перед парадом-алле местных ВИА, коллектив «раскаявшихся» заключенных разыграл поучительную пьесу о Создателе и грешниках. Здоровенный лысый негр с лисьей физиономией играл Господа Бога. Он был одет в темно-синюю мантию выпускника тюремной школы.

Подобные накидки выдавали на два часа всем зэкам, получившим в застенках среднее образование. «Ученые мужи» получали дипломы, фотографировались на фоне американского флага и возвращали непривычные костюмы на склад – дожидаться следующего выпуска.

По протекции капелланши Флюгер для «Отца, Сына и Святого Духа» сделали исключение. На черной блестящей макушке Господа торчал вырезанный из светло-коричневого картона нимб. Совсем как у рассеянного дедушки Бога в веселом атеистическом спектакле театра кукол Сергея Образцова. По ходу забавной тюремной постановки к чернокожему Создателю подбегали грешники: наркоторговец, вор, гангстер, алиментщик, пьяница и наркоман. Каждый из них просился в рай, но после пятиминутной «терки» и под одобрительный смех неприхотливых зрителей справедливый дедушка отправлял их в ад.

Я давно не видел столь живой реакции у «достопочтимой публики» – ни в Америке, ни в России. Разве что у детишек в цирке при виде красноносых клоунов, лупящих друг друга поролоновыми дубинками. Такого эмоционального сюрприза от международной братвы я не ожидал.

Следом за религиозным спектаклем начался сам концерт.

Ансамбль сменялся ансамблем. У каждой группы были свои поклонники, не пропускавшие ни одной репетиции любимого коллектива в «music room». Они-то и устраивали овации своим кумирам, заводя весь зал.

Дабы порадовать своих земляков, пуэрто-риканская меренге-рок-группа «Caballeros Latinos»[424] пошла на неординарные меры. Под выкрики смуглокожих зрителей шестеро возбужденных зэков вынесли солиста на руках. Народ неиствовал, менты напряглись. Все еще помнили историю с недавними хористками.

Тюремный Энрике Иглесиас с ходу подхватил микрофон и слился с толпой в музыкальном экстазе. Радостные «испанцы» вскочили на ноги и задергались под его ритмичное пение, пританцовывая, хлопая и подпевая… Англоязычный контингент традиционно поддерживал и бисировал «Classic Fusion»[425], рок-группу моего доброго наставника Лука-Франсуа.

В отличие от «кабальеросов» он держался с достоинством и не заигрывал со зрителями, явно зная себе цену. Форт-фиксовские рокеры играли популярную классику от «Битлз» до «Роллингов». Я эту музыку любил, поэтому радовался знакомым песням, как ребенок.

Остальные коллективы у зеков массовым успехом не пользовались и напоминали колхозные ВИА времен моей молодости.

…Через полтора часа «усталые, но довольные» мы расходились по своим отрядам.

На следующий день нас ожидало совершенно особенное и долгожданное событие – рождественские подарки!

Как и обещала программа торжеств, 25 декабря – Christmas Day, стал «красным днем календаря» федеральной тюрьмы Форт-Фикс. По многолетней традиции, дарением занимались надзирательницы и тюремные «вольняшки» женского пола – бухгалтерши, секретарши и почтовички.

В застенках многое воспринималось по-другому. Полукилограммовый мешок с сомнительным содержимым представлялся абсолютно чудной подарочной корзиной с шоколадом «Godiva», а сухое бурчание в нос из уст полу-охранниц – благословением от матери Терезы.

При выходе из «Food Service» в том месте, где в обычные дни устраивалась дуболомовская таможня, стояли два длинных стола. Вокруг них высились штабеля картонных ящиков с праздничными подарками с «джанк-фудом». Однако основной рождественский «удар» приходился не на пищу физическую, а пищу духовную.

В ознаменование светлого праздника Рождества Христова межконфессиональный этнограф-самоучка посетил церковные службы и католиков, и протестантов. Даже в наших аскетических условиях месса католическая отличалась какой-то суровой торжественностью. Особенно меня умиляли шестидесятилетние и слегка помятые «алтарные мальчики», гордо семенившие за филиппинским падре-капелланом. Сексуального домогательства со стороны католических священников этим «пацанам» опасаться не приходилось. Протестанты, как всегда, дело обставили куда как живее.

Я с удовольствием и со знанием предмета (спасибо американской радиостанции 97,5 FM) попел рождественские колядки. Так сказать, и людей посмотрел, и себя показал.

Служба закончилась коллективным чтением «Молитвы заключенного на Рождество»:

– Дорогой Бог! Помоги нам принять этот бесценный подарок – рождение Спасителя! Никакие стены, никакие ограничения свободы и никакие обстоятельства не могут отделить нас от твоей всесильной любви и прощения. Пожалуйста, помоги нам почувствовать радость и любовь, исходящие от этого светлого праздника вместе со всеми братьями в Форте-Фикс. Благослови своим присутствием наши семьи и наших друзей. Во имя Христа мы говорим – аминь!

Я поддерживал слова молитвы обеими руками и ногами, несмотря на иудейское непризнание героической личности Джисуса Крайста…

Братья-жидовцы отмечали праздники особенно радостно и… сказочно долго.

Все восемь дней Хануки мы выходили на ужин вне очереди – после приема пищи иудейские узники спешили на коллективное зажигание меноры.

Я по-детски радовался веселым огонькам на наших жестяных подсвечниках, которые, как ни странно, напоминали мне православные храмы и иконостасы.

После раннего ужина и последующих молитв из капелланской кладовки извлекался старый аккордеон. Седовласый школьный учитель из Манхэттена, севший по неприличной статье – просмотр запрещенной порнухи в Интернете, виртуозно наяривал в полумраке хасидо-русско-израильские польки.

Равнявшиеся на иудеев заключенные негритянцы отмечали свою Кваанзу тоже несколько дней.

Хотя «Служба капелланов» активно рекламировала политически корректный недельный «фестиваль афроамериканцев», желающих праздновать набирался с гулькин нос.

Новый год, однако, любили все.

31 декабря, сразу же после ужина, начались праздничные арестантские гуляния. Особого участия я в них не принимал, стараясь быть лишь сторонним наблюдателем. По совету старожилов з/к Трахтенберг на время превратился в «умненького, благоразумненького Буратино».

Народ ударно бухал – кто в одиночку, кто в компании братьев-разбойников. Небольшая пластиковая бутылочка из-под «Пепси» с отвратительнейшим вонючим самогоном стоила от 10 до 50 тюремных долларов.

«Табуретовку» гнали буквально из всего – хлеба, сока, фруктов, овощей, консервов – кто во что горазд.

Мутное алкогольное пойло, которое хорошенько вставляло отвыкших от спиртного зэков, называлось «хучем»[426]. 99 % моих соседей не знали, что сладкое слово «hooch» пришло в английский из языка плосколицых алеутов еще во времена «золотой лихорадки».

Почитал, разузнал прямо на рабочем месте. Прикладная «исправительная» лингвистика у меня была уже в крови…

К десяти вечера, времени первой ночной проверки, пьющие арестанты «рассредоточивались и эвакуировались». Они и их непьющие друзья устраивали яростные «проветривания», распыляли антибактериальный дезодорант, разливали дурно пахнущие мусульманские масла и коллективно сосали ментоловые таблетки от кашля.

Входящая в камеру охрана ничего не должна была нанюхать или заподозрить.

Попавшихся на «хуче» (или того хуже – наркотиках) немедленно отправляли в многомесячное турне в карцер, лишали всех «привилегий» и части условно-досрочного освобождения. В новогоднюю ночь у тюремного штаба на всех парах и «запасных путях» стоял зарешеченный автобус местной «спецмедслужбы».

Мой чернокожий сосед по кличке «МТ» («эм-ти», он же «Майкл Тайсон») принимал на грудь каждую пятницу. Заветная «юникоровская» заначка переходила в алчные руки мексиканца Гонзалеса, главного этажного винокура. Уже через полчаса ЭмТи дебильно улыбался и приставал к братве с глупейшими разговорами.

Поначалу я попадался на его удочку, что-то вежливо отвечал и даже задавал вопросы. На следующий день гангстер из Южного Бронкса ничего не помнил.

В новогоднюю ночь мои фартовые сокамерники – Эм-Ти, Флако, Рубен и Чанчи оторвались по полной программе. Высосав по вожделенной бутылке апельсинового самогона, приправленного для цвета и вкуса малиновым концентратом, они с удовольствием влились в отрядный «праздник непослушания».

Компания кружилась по забитому зэками коридору, выражая неприязнь одним и расположение – другим.

Привыкшие к своему белому соседу, записывающему за ними их речевые «перлы», Флако и Эм-Ти хлопали меня по плечу и лезли обниматься:

– Русский, давай выпьем!

Время от времени один из них повторял гангстерскую мантру:

– I respect your G. В переводе с «фени» и ибоникса она означала «Я уважаю в тебе Г(ангстера)» и приравнивалась к серьезному мужскому комплименту.

Звания, выше чем Gangsta (Gangster) в Форте-Фикс не существовало. Каждый зэковский поступок оценивался и рассматривался через призму «гангстеризма».

Самым уважаемым членам преступного сообщества – аксакалам и «крестным отцам» присваивалось почетное звание OG («Оу-Джи» – Оld Gangsta – «Старый гангстер»). По табелю о рангах и уложению о наказаниях – эквивалент трижды «героя криминального труда»…

Ближе к полуночи народ потянулся вниз на первый этаж, в празднично украшенную «главную ТВ-комнату». И гангстеров, и негангстеров.

Оба телевизора настроились на канал АBC, Аmerican Broadcasting Corporation, традиционно вещавший в прямом эфире с нью-йоркской площади Таймс-сквер.

Возбужденные каторжане в Форте-Фикс и беззаботные гуляки в Нью-Йорке ожидали одного – «падения» по специальному «рельсу» огромного хрустального шара. Как только сверкающий огнями исполин касался земли, в Америке наступал новый год. Традиция «New Year Ball[427] «заменяла американцам звон кремлевских курантов под неувядающий гимн композитора Александрова.

Время от времени в забитое узниками помещение заглядывали дежурные менты. Периодически они вылавливали в толпе особо радостные экземпляры и отправляли их в отрядный ЦУП – «офис надзирателя». Всем попавшим под подозрение зольдатен предлагал «подышать в трубочку» – сдать экспресс-анализ на алкоголь. В отличие от привычного гаишного устройства супер-пупераппарат напоминал небольшой пистолет, в «дуло» которого надо было произнести пару слов. После пятисекундного «интервью» на ручке тюремного гаджета загоралась соответствующая лампочка – красная или зеленая…

Я стоял у окна в позе таинственного мизантропа-наблюдателя, рассматривая своих товарищей по несчастью.

Неожиданно ко мне подошел дежурный дуболом: «Trakhtenberg, let’s go!»[428]

Мы зашли в мигающий сигнальными огнями офис и через минуту около моего рта появился волшебный агрегат.

Ни с того ни с сего я произнес по-русски: «Раз, два, три, четыре, пять! Проверка связи». Почему я сказал именно эту фразу, мне было абсолютно непонятно. Что-то похожее со мной уже случалось.

Лет через пять после приезда в Америку как-то раз в моем джипе сел аккумулятор – фары горели всю ночь. Я позвонил в русскую автотехслужбу и попросил прислать машину «подкурить». На вопрос диспетчера о модели моего автомобиля я четко и громко произнес: «Нива».

Борьба с внутренним голосом, собственным подсознанием и советским прошлым проходила с переменным успехом…

Я оказался «чистым», хотя за попавшимися любителями вонючего напитка несколько раз приезжали на гольфмобилях дежурные по компаунду. Торжественно звенели цепи, как кастаньеты щелкали наручники, радостно проворачивались замки в «браслетах» – невезучих зэков отправляли в автобус-«накопитель», а потом – в карцер на другую сторону тюрьмы.

Ночь с 31 декабря на 1 января выдалась на редкость горячей…

По давнему циркуляру из «Центра» обычная полуночная проверка личного состава передвигалась на два часа ночи. До этого же времени горели все отрядные телевизоры – народ «гулял по буфету» и смотрел американские «Голубые огоньки».

На этот раз человеколюбие обернулось против самих же охранников. Мои соседи «перли напролом» и не понимали, что можно и чего нельзя. Как в том анекдоте о поручике Ржевском: «Варвары, господин поручик, варвары!..»

Без десяти двенадцать в основной телекомнате скопилось человек сто пятьдесят. Зэки почти касались друг друга, хотя тюремный этикет не допускал этого категорически. Коридоры первого этажа заполнились разбойниками и бандитами в состоянии повышенной ажитации. Переворачивалась последняя страницы календаря, уходил в прошлое еще один год за решеткой, свобода становилась ближе и реальнее…

Разноцветные заключенные отряда № 3638 вместе со слащавой парой Эй-би-сишных дикторов громко и самозабвенно отсчитывали последние секунды: «Ten, nine, eight, seven…»[429] Как только нью-йоркский шар окончательно опустился и зазвучала праздничная сирена, вокруг меня случилось массовое умопомешательство! Какие там брызги шампанского, какое там загадать желание, какие там «Карнавальная ночь» и «Ирония судьбы»! Извергся Везувий, закончилась Пуническая война, состоялось небольшая монголо-татарское нашествие в сочетании с «Маршем миллиона афроамериканцев на Вашингтон».

Толпа возликовала!

Мизерабли всех пород и экстерьеров оглушительно заорали «Ура» как минимум на пяти языках. Крик не стихал несколько минут. Я и сам заразился.

Обрадованные узники начали бросать в воздух все, что попадалось под руку – бейсбольные кепки, пропахшие потом футболки, пластиковые миски, ботинки и даже стулья.

Какой-то карбонарий из «умников» перевернул один из столов, за которым зэки с утра до вечера играли в карты. Дурной пример оказался заразительным – в течение пары минут на дыбы встали все столы первого этажа! По бараку прошел Мамай. Человеческое море и «плавающие» в нем посторонние предметы двигались в новогоднем броуновском движении. Я уже ничего не понимал.

В 12.15 ночи, к довершению печальной картины коллективного сумасшествия, какой-то идиот сорвал пожарную сигнализацию.

Пренеприятнейший рев мог дать фору реактивному двигателю челнока «Коламбия». Замкнутое бетонное пространство с невысокими потолками усиливало эффект конца света – звук детонировал от стен и разрушал до основания остатки зэковских мозгов.

Я обеими руками, совсем по-детски, зажал уши и выбежал в мигающий пожарными огнями коридор. По нему уже шлындали злые на весь мир зольдатены и загоняли каторжан по камерам. Неподалеку от меня через возбужденную толпу пробирались наверх Рома Занавески и Алик Робингудский, причем обычно спокойный Алик ругался матом и обзывал наших соседей «зверями».

Слившись с толпой беженцев, я просочился в свою камеру, не раздеваясь залез под одеяло и притворился спящим.

Ровно через минуту дверь распахнулась от громкого удара подкованного ботинка. На пороге стояли два дуболома и пытались рассмотреть наши лица.

«Вставай, пьяная жопа, по тебе «дырка» скучает!» – вежливо обратились они к «хорошенькому» и слабо понимающему, что к чему, ЭмТи. Вслед за ним в «спецмедслужбу» отправили доминиканца Эдама.

Я слышал крики охранников, доносившиеся из коридора и соседних камер, – зачистка шла ударными темпами. Любитель потусоваться Л. Трахтенберг избежал праздничной экзекуции просто чудом.

В ту незабываемую ночь только из моего отряда в карцер загремело человек сорок. Старожилы такого припомнить не могли – обычно менты закрывали глаза на новогоднее «безумство храбрых»…

…Часам к четырем утра мой «билдинг» начал постепенно приходить в себя. В ватерклозетах опять закурили злые табаки и марихуану, а из кабинок снова раздавалось еде слышное чириканье по контрабандным мобильникам: «Happy New Year, baby!»[430]

За окном лаяли собаки охраны…

В душевой радостно «трудилась» Анжелина Джоли…

Падал снег…

Глава 32

Товар – деньги – товар

Доллары США в тюрьме Форт-Фикс хождения не имели. Вместо них миллионы разноцветных «fleur du mal» – «цветов зла», в изобилии населявшие казенные дома Америки, пользовались валютой попроще. Роль денег выполняли рыбные консервы из макрели и почтовые марки USA First Class[431].

В доисторические табачные времена, краешек которых я застал в своей первой кутузке, – тюрьме графства Эссаик, взаиморасчеты зэков производились сигаретами Marlboro. С введением запрета на табакокурение в американском ГУЛАГе, никотиносодержащая валюта почила в бозе.

Раньше, к своему великому гастрономическому стыду, о славной заморской рыбке «mackerel»[432] я и слыхом не слыхивал. Последующие исследования пенитенциарного ихтиолога Трахтенберга выявили ее близкое родство с привычной уху и желудку скумбрией. Тем не менее оценивать товар или услугу я однозначно предпочитал в «мэках»: one mack, three macks, twenty macks, etc[433]… Обзывать твердую и свободно конвертируемую тюремную валюту «макрель» именем ее черноморской родственницы у меня не поворачивался язык. По лингво-экономическим понятиям «скум» как денежная единица звучала совершенно негламурно.

Для удобства «мэк» приравнивался к доллару: 1 mack = $1. Поэтому достаточно часто цены объявлялись в условных единицах – «тюремных долларах»: It will cost you six dollars»[434]. Все понимали, что речь идет не о зеленых казначейских билетах, а об упаковках скумбрии-макрели.

Как и любая уважающая себя валюта, обслуживающая страну Зэковию с двумя с половиной миллионами населения, «мэки» и почтовые марки знали свои взлеты и падения. Ничто политэкономическое нашим у.е. было не чуждо.

В зависимости от общей денежной наличности за колючей проволокой, удачи или неудачи нелегальных операций, ответных действий ментов, а также – самое главное – общего повышения мировых цен «на улице», братва знала об инфляции не понаслышке.

Раз в полгода цена на малюсенький пакетик макрели в тюремном ларьке росла центов на 15–20 и последнее время стабилизировалась на отметке в $1.75.

Старший брат рыбной валюты – блок самоклеющихся почтовых марок первого класса – тоже периодически обесценивался за счет повышения цен, исходящего от Главного Почтмейстера США. Из-за этого у нас водились марки двух номинаций. Блок «старых» марок стоил 5 у.е. (то есть «долларов» или «мэков»). «Новый» уходил по 7 у.е. за «книжку». Многофункциональное и многозначное слово «book» в данном конкретном случае означало двадцать скрепленных между собой марок с флагом США. Типичный вопрос: «How much would it cost?[435]» Традиционный ответ: «Four books». То есть четыре блока марок.

Тюремная фарца продавала «книжки» с марками дешевле, чем местный ларек.

Из-за ограничений (три блока в одни руки) и концентрации капиталов в хавырках у местных соросов стоимость марок падала на доллар с лишним, как только зэк отходил от заветного окошка.

Куда в конечном итоге девались «книжки», я так и не понял. На почтовые и бытовые расходы бывшие разбойники тратили не так уж и много. Большинство марок, по моему мнению, уходило на азартные игрища, ибо ставки за столами местных катал иногда превышали десятки и сотни тюремных долларов.

Несмотря на осторожные попытки, раскрыть «военную тайну» у меня не получилось: «Russia, mind your own business![436]».

На роль Вл. Квинта или К. Маркса я не претендовал. Поэтому в «Тюремном романе» протагонист занимался констатацией финансовых фактов, выступая в скромной роли счетовода Вотрубы.

Каждому – свое.

Лучше всех в тайной пенитенциарной экономике разбирался мой умнейший друг Максимка Шлепентох.

Поскольку любая купля-продажа и всяческие «quid pro quo»[437] карались заключением в карцер, то все операции с у.е. проводились по-большевистски подпольно.

По утопической задумке Федерального бюро по тюрьмам наше существование «за решеткой» должно было приближать зэков к безденежному коммунизму.

В очень многих вопросах им это вполне удавалось.

Мне лично заточение в Форте-Фикс напоминало предпоследнюю стадию «главной общественно-политической формации» – развитой социализм.

Расцвет черного рынка, очереди за едой и ширпотребом, дефицит самого необходимого в сочетании со всеобщим лицемерием и командными методами управления отбрасывали меня на тройку десятилетий назад.

Параллели между советским прошлым и американским тюремным настоящим возникали в моем возбужденном сознании постоянно. Чистый Оруэлл!

Максимка врубился в экономическое «что к чему» в первый же месяц отсидки и с удовольствием выполнял почетную роль персонального финансового консультанта. В особых случаях он не только объяснял, но и снабжал меня «книжками», мэками и всяческой другой запрещенкой.

Шустрый и неунывающий бостончанин, проходивший по популярной у русских и итальянцев статье «вымогательство», находился в постоянном броуновском движении.

Общаясь с торговым людом и прочими поселянами Форта-Фикс, он нетерпеливо пританцовывал и оглядывался по сторонам, пытаясь сделать одновременно десять дел. При этом Макс обладал большим и отзывчивым сердцем с солидным запасом жизне– и человеколюбия.

Для себя я сделал однозначный вывод: с этим Остапом Бендером можно было отправляться в разведку или при особом желании пускаться в послетюремные авантюры.

Заключенный Шлепентох волею судеб и отрядных канцлеров проживал в двух шагах от тюремного магазина. Окна его стандартной двенадцатиместной камеры смотрели на здание местного «ларька».

Location[438], location и еще раз location!

В промозглые, дождливые или морозные дни, несмотря на ментовские запреты, я отогревался горячим кофе у своего гостеприимного друга. Очереди в наш скорбный универсам обычно растягивались на пару-тройку часов. Половина времени уходила на прием заказа на спецбланке, еще столько же – на его медленную обработку и выдачу. При этом ни о каких наличных расчетах речь, разумеется, не шла. Все расчеты в тюремном ларьке в духе XXI века осуществлялись по безналичке с «личного счета заключенного». Вместо позабытых кредиток Visa жиганы «юзали»[439] пластиковые «удостоверения личности» зэка.

Ярко-красная карточка с омерзительным фотопортретом на фоне полицейской линейки в футах и дюймах была на редкость многофункциональной: это и обязательное к ношению ID, и ценный залог при получении гантелей в спортзале, и дебитный инструмент в магазине и даже (в особых случаях) – ложка для мороженого.

Хотя в ларек время от времени и завозили любимый десерт старика Хоттабыча, я старался покупать освежающий деликатес лишь раз в три месяца.

Жизнь по новым диетическо-физкультурным правилам расслабления не допускала. Из-за безумных установок на чудное омоложение з/к Трахтенберг пребывал в перманентном полуголодном состоянии.

Официально торговая точка Форта-Фикс называлась английским словом «commissary»[440]. На моем русско-тюремном – «комиссарией».

Что-то среднее между комиссионками и военкоматами. Во всяком случае – на ассоциативно-филологическом уровне.

Эстонец Роман Занавески по-армейски ходил за товаром в «комиссариат». Алик Робингудский, Игорь Лив, Костя Дубровский и остальные русские отоваривались в «кóммиссарии».

На мои расспросы о происхождении загадочного слова ответа я не получил. Вскрытие показало, что «commissary» существовали не только во всех тюрьмах Америки, но и в ее славных войсковых частях и военных базах…

В базарные дни, то есть с понедельника по четверг, во время выдачи продуктовых заказов с 17 до 19 часов, на пятачке перед местным ГУМом царило оживление.

«Толпа», черный рынок, вещевая толкучка середины восьмидесятых.

Роль цыганок исполняли шумные доминиканцы. Вместо «красочек» для «дамочек» латиноамериканские офени перепродавали отсутствующий в ту неделю товар. Разноцветные кухонные коробейники буквально из-под полы предлагали вареные яйца, жареную курицу, а иногда – какие-никакие овощи-фрукты. Они напоминали румяных рыночных колхозниц с салом и деревенской сметаной.

Служащие складов и прачечной – хитрожопые негритянские уголовники распродавали государственные запасы белых тишорток и носков. Ну, точно, как знающие себе цену западенские или прибалтийские фарцовщики.

Вся остальная арестантская масса создавала эффект гигантской и в чем-то даже апокалипсической тусовки.

Кто-то рассматривал или показывал сожителям только что купленные вещи. Кто-то навьючивал на мексиканских носильщиков тяжелые сетки с провиантом. Кто-то сортировал товар на «свой» и «чужой» – жиганы, получившие запрет на «ларек», отправляли деньги на арестантов-«безлошадников». Кто-то отсчитывал «мэки» и «книжки». Кто-то ублажал свой желудок, не отходя от кассы.

Жизнь буквально била ключом. Сорочинская ярмарка в чистом виде!

Несмотря на все дуболомские потуги – облавы, обыски и аресты, подпольный муравейник у «комиссарии» оставался непобедим. Мне – выходцу из Советской России, это было понятно, как никому другому.

Флэш-бэк в тюремном интерьере…

«Ларек» при Форте-Фикс настоящий магазин или даже вшивую лавчонку не напоминал ни на йоту. Скорее вызывал ассоциации с загаженными железнодорожными кассами на пригородном направлении в Урюпинске или с неухоженной автомастерской в Бронксе[441]. Шесть ментовских рук медленно обслуживали страдальцев через три крошечные амбразуры. Всяческие торговые примочки-прилавки, витрины или полки отсутствовали напрочь. Мы покупали товар вслепую и по-советски «хапали», что «выбрасывали», без буржуазных рефлексий, обменов и возвратов.

Я однозначно понял, что арестанты являлись самой выгодной и самой благодарной группой покупателей на развращенном потребительском рынке Соединенных Штатов.

В окошке № 1 царствовал и принимал заказы сам «завмаг» – злобный усатый ублюдок, «исправительный офицер Веласкес». Пятидесятилетний цербер ненавидел всех и вся и по-садистски смешивал заключенных с дерьмом. Иногда самодур отказывался обслуживать непонравившихся ему зэков и часто отправлял бедолаг «на следующую неделю». Например, когда заключенный якобы слишком долго мерил кроссовки. В результате те шли на поклон к спекулянтам, ведь мы могли отовариваться только два раза в месяц и только в «свой день».

Несмотря на многочисленные жалобы (только я подал по инстанциям два прошения), управы на эсэсовца не находилось. Наоборот, тюремное ведомство продвигало по служебной лестнице именно таких держиморд.

К сожалению, как говорили американцы, – «nice guys finish last»[442].

Во втором окне вальяжно расположилась негритянка «без возраста» по кличке Big Mama[443]. Ленивая продавщица никуда не торопилась, любезно шутила с избранными чернокожими покупателями и время от времени шустренько и незаметно обсчитывала менее удачливую братву. Особенно – состоятельных итальяшек и русских.

Просто что-то не додавала, но пробивала в кассе.

Работавшие подносчиками и подавальщиками арестанты ежедневно подворовывали и подъедали федеральный товар. Плюс всяческая усушка-утруска. В результате бремя компенсации перекладывалось на зэковские слои населения.

Америка не открывалась – таким же макаром действовали «на воле» страховые компании, выплачивающие тысячи долларов за подставные и срежиссированные автомобильные аварии.

В третьем окошке трудился доброжелательный дядечка предпенсионного возраста. Мне он всегда напоминал побитого временем сенбернара.

Я стремился попасть на спецобслуживание именно к нему.

Только мистер Паркер отвечал на наши вопросы, позволял быстро рассмотреть какую-нибудь этикетку или добавить к заранее поданному списку забытый шампунь.

К сожалению, магазинная фортуна ко мне не благоволила, и в большинстве случаев я попадал к черной расистке Большой Маме или к доктору Менгеле из первого окна.

Все три продавца в погонах устроились совсем не плохо. Можно сказать – сказочно. Особенно по сравнению с их вольными коллегами.

Каталажные приказчики-кассиры явно не перетруждались, работая спустя рукава всего лишь четыре дня в неделю. На воле продавцы за такой же труд получали в несколько раз меньше. Торгаши из ВОХРы, в первую очередь считались «федеральными исправительными офицерами» со всеми вытекающими из этого сладкими последствиями.

Короче, ребятам повезло – «жизнь удалась!»

Синекура синекуристая…

Рассматривая «крутых парней» – тюремных продавцов, учителей, кухонных завпроизводством, инженеров и социальных работников, посвятивших свою жизнь охране общества от преступников, я почему-то часто представлял их в кругу друзей и соседей за праздничным барбекю. Или в баре за бутылкой вонючего американского пива «Будвайзер».

На вопрос подвыпившего приятеля о месте работы в большинстве своем обрюзгшие и закомплексованные вспомогательные тюремщики наверняка гордо выпячивали грудь и показывали жетон офицера-героя: «I am a federal correctional officer!»[444]

Со всеми вытекающими последствиями – страховками, длительными отпусками, ранней пенсией и прочими благами.

Профессия надзирателя в США активно воспевалась и гламуризировалась. Газеты и телевидение, включая русскоязычный рупор «Новое русское слово», называли их «the baldest» – «самыми смелыми» и яростно зазывали в свои ряды.

…Ассортимент «товаров» и «продуктов питания», набранный крупным двенадцатым шрифтом, легко разместился на двух сторонах стандартного листа. Восемь с половиной инчей[445] в ширину и одиннадцать – в длину.

Чудо-список легко вобрал в себя все многообразие мирового капиталистического производства. На несколько лет меня избавили от дилеммы – что и где покупать. На самом деле в чем-то даже и удобно: что хавать или чем подмываться, за меня решало всезнающее Бюро по тюрьмам.

К тому же заботливые власти оберегали заключенных от утомительных походов по магазинам. Сказочная тюремная лавка вобрала под своей крышей все, как в той старой считалочке времен моей бабушки – «ленты, кружева, ботинки – что угодно для души»: галантерею – промтовары, бакалею-гастрономию, аптеку – парфюмерию, соки-воды, булочную-кондитерскую.

«Вы поедете на бал?»

Лично я магазинную терапию сильно уважал. Благодаря поддержке извне у меня была возможность тянуть пенитенциарную лямку более-менее достойно. Как, впрочем, и у 95 процентов русскоязычного преступного «коммьюнити»[446]. В отличие от прочих племен и этносов наши семьи и друзья регулярно подкармливали своих непутевых сидельцев.

Получив через вездесущий «Western Union» очередное денежное впрыскивание, я погружался в психотерапевтическое священнодейство – заполнение бланка заказа. Лист, простой карандаш, калькулятор, долговые расписки: свои и чужие. Вдохновленный исторической сентенцией М.С. Горбачева про «экономную экономику», я прилежно старался свести дебит с кредитом.

…Среди прочих благ «каталог» федерального исправительного заведения Форт-Фикс предлагал в самом минимальном ассортименте:

* напитки – пепси-колу, воду, искусственный апельсиновый и кошерный виноградный сок, сухое молоко, растворимый компот Kool-Aid;

* колониальные товары – кофе Maxwell и Espresso, чайные пакетики, какао-порошок, энергетическую смесь Gatorade;

* супы – знаменитая простотой приготовления и отвратительным вкусом продукция фирмы Ramen – куриные брикеты или пластиковые стаканчики с суповой заготовкой;

* чипсы – любимое кушанье местных бандерлогов – Nacho Chips и Herr`s Original – производства какой-то левой фабрики-кухни;

* закуски – попкорн, прецелз, кукурузные сырные палочки, арахисовое масло и прочие «здоровые и нежирные» перекусы;

* бакалею – мед, соль, перец, майонез, горчицу, джем, сахар, плавленые сырки, кетчуп;

* печенье и крэкеры – самый большой отдел – сверхизобилие сладких и вреднючих «кукиз»[447]: ванильных, шоколадных или фруктовых;

* зерновые – ватный хлеб Wonder Bread, бублики – «бейглз», пончики, рис быстрого приготовления, лепешки питы и сверхпопулярную 850-каллориевую сладкую медовую булочку в шоколадной глазури «Honey Bun» за два пятьдесят;

* по-настоящему здоровую снедь – хлопья Granola, протеиновые батончики Ultra Fit, орехи, овсянку, витамины С, В, Е. В этом отделе я старался затовариваться по полной программе. Как, впрочем, и в следующем;

* рыбу и мясо – валютную макрель-скумбрию, надоевший до тошноты серый тунец, дорогущую консервированную курицу, третьесортную горбушу-salmon и вариации на тему «завтрак туриста» в томатном соусе;

* колбасы – еще один любимый отдел афроамериканцев и берущих с них пример латиносов. Страшную на вид четырехдолларовую колбасную какашку Summer Sausage, резиновые вареные сосиски в пластиковой упаковке, а также запаянные в вакуум жирнючие-прежирнючие салями и пипперони.

Последние изделия, будучи разогретыми в единственной на 350 человек микроволновке, будоражили мое увядшее обоняние. Я продолжал упрямо держаться подальше от подкопченных соблазнов и в ужасе думал, как поведет себя мое тельце в будущем.

Чтобы хоть как-то разнообразить опротивевшие мне рыбные консервы – источник сверхполезных жиров «Омега-3» и необходимых для новообращенного силача Бамбулы белков – я пускался в эксперименты.

До попадания на нары я не очень-то верил в книжные рассказы магаданских политкаторжан, что даже красная рыба может надоесть буквально до тошноты. Но все оказалось чистой правдой.

Поначалу я легко поглощал тунец, мэки и салмон в чистом виде. В крайнем случае добавляя совсем немного риса и пол-ложечки майонеза. Через какое-то время с любимой русской «заправкой» я завязал и переключился на низкокалорийную смесь из горчицы или даже меда.

Далее в рыбу крошились сворованные на кухне и купленные у спекулянтов овощи и яйца. В результате получались достаточно полезные, но быстро приедавшиеся салаты, которые я называл «Весна».

Из-за этого мне пришлось переключиться на супы из все тех же рыбных консервов и всего, что «боже не гоже». Пищу здоровую, с минимальным содержанием углеводов и вреднятины.

Горячие фантазийные тюри надоели еще быстрее.

Тогда я занялся кулинарными изысками и кухней haute cuture. Рецептура дизайнерских блюд от «шефа» Трахтерберга была рассчитана на гурманов с крепкой нервной системой.

К столу подавали: тунец с виноградным джемом и перцем. Или мед, специи, лук в сочетании с макрелью и курицей. Или паштет из какой-то рыбки в томатном «луизианском» соусе с арахисовым маслом. Или…

После выхода на свободу я на полном серьезе подумывал об открытии в Нью-Йорке тематического ресторана «Тюрьма» с соответствующим антуражем, дизайном и атмосферой. Конечно, без моих собственных кулинарных наработок.

Еще до ухода за решетку я зарегистрировал идею и несколько названий в патентном бюро США. В успехе псевдотюремного общепита со стилизованным «зэковским» меню, умело раскрученным «бывшим федеральным заключенным», я ни минуты не сомневался.

Расчет делался на любопытных ньюйоркцев и гостей «столицы мира», которых бы обслуживали официанты-«охранники». Отпечатки пальцев при входе, фотография «заключенного», наручники за «провинности», еда из спецподносов, и прочие веселые прибамбасы.

Я с нетерпением ждал выхода на свободу. Оставалось найти достойных партнеров и поскорее приступить к делу…

…По странному совпадению производителем и расфасовщикам 90 % ларечного провианта являлась компания-миллиардер Keefe.

Бизнесмены из Сент-Луиса приходились родственниками дважды президентской семьи Буш. По вполне понятным причинам проблем с государственными контрактами на обслуживание многомиллионной штатовской «братвы» у Keefe не наблюдалось.

На зэках хорошо зарабатывали как ангажированные частные поставщики, так и само государство. Цены в «комиссарии» зашкаливали или, как говорили американцы, «skyrocketed» – «взлетали вверх, как ракеты». Причем не только на еду.

Вторую треть мини-каталога составляли предметы личной гигиены. При этом ни о каких косметически-парфюмерных разносолах типа L`ancome, Gillette или Nivea речь, естественно, не шла. Как, впрочем, и о массовом аптечном ширпотребе.

Имена неизвестных компаний-производителей чудо-пузырьков и упаковок наносились практически невидимым шрифтом.

Я не переставал удивляться, что от форт-фиксовской косметики у меня не выпали оставшиеся волосы и зубы, кожа не покрылась струпьями и чирьями, а после ужасающих «одноразовых» лезвий – голова вообще осталась на месте.

На помощь государству и озабоченным зэкам приходили тюремные умельцы-косметологи.

Испаноговорящие ученые моей шарашки производили волшебные кремы и лосьоны против «старения» и «облысения», пользовавшиеся бешеной популярностью у сентиментальных сидельцев, приближавшихся к кризису среднего возраста.

Среди прочих компонентов, оригинальная рецептура чудо-снадобий включала в себя толченый аспирин, витамин Е, мелко нарезанный чеснок, вазелин и цедру от апельсинов. Латиноамериканские эскулапы держали состав молодильных яблок в строжайшем секрете.

Не хватало лишь сушеных червей…

Непонятно, по какой причине, но у нас в кутузке не продавались даже самые паршивые дезодоранты против потения. Липкие подмышечные «мазилки» отдавали дезинфекцией. Из-за их неприятного запаха, а также отсутствия элементарных гигиенических навыков мои соседи по казенному дому смердели по полной программе.

Прокисший запах пота во всех его вариациях (смешанный с грязным бельем, немытым телом, «выхлопными» газами, прогорклой стряпней, не смытым туалетом, гнилым ртом) густо заполнял тюремные коридоры, каптерки и камеры.

Через какое-то время бывший гедонист, любитель кальвадоса и почитатель Вертинского с Кузьминым свыкся с каталожным амбре.

Выбора у него не было.

Следуя совету Сони Мармеладовой из «Преступления и наказания», з/к № 24972-050 кротко принимал страдания и ими себя искупал.

В принципе у меня это получалось совсем не плохо. Особенно для новичка, корректирующего свое мировоззрение.

Неожиданно я заново открыл для себя творчество Федора Михайловича. Романы зазвучали совсем по-другому, как-то очень жизненно.

Его «Записки из мертвого дома» вообще оказались сверхактуальны. По моей просьбе друзья прислали острожное повествование от Достоевского, и оно сразу же стало моей настольной пенитенциарной библией.

Я сделал неутешительный вывод, что российский каторжанин и американский заключенный имели много общего, несмотря на 200 лет разницы. Судите сами: «Человек есть существо, ко всему привыкающее – это самое лучшее его определение». И многое-многое другое.

Ничего не изменилось.

Увы…

Мой мозг требовал ответов на многочисленные «почему» в безуспешных поисках «смысла жизни» в Форте-Фикс. В вопросах обоняния – тоже.

Например, я не понимал, почему мусульманам Форта-Фикс повезло больше других? Почему только они могли купить ароматические масла в крошечных пузырьках по пять долларов за штуку, а мы – нет? Почему у меня начались обонятельные галлюцинации? Почему мой нюх обострился, как у Гренуэя из «Парфюмера» Патрика Зюскинда? Почему не хватало знакомых запахов?

Дело доходило до смешного.

Я беззастенчиво пользовался служебным положением и «кастрировал» некоторые поступления в библиотеку.

Глянцевые мужские журналы «Men`s Health`, «Esquire`, «GQ» сопровождали рекламу одеколонов вклеенной пробной полоской.

Через них я вдыхал запах свободы.

Эти надушенные «закладки» оказались ужасным дефицитом – нюхнуть хотели все!

Арестанты безжалостно вырывали пробники и продавали их «три бумажки на доллар». Заветную полосочку можно было положить в железный шифоньер, а можно – потереть о себя перед свиданкой – «визитом».

Каждому – свое…

Как-то раз я унюхал чудесный незнакомый запах, идущий от одного из чернокожих соседей. Невзначай спросил, чем он пользуется. Оказалось, религиозным ароматическим маслом для мусульман с экзотическим названием «Сомалийская роза».

Перед очередным приездом моих верных друзей Гали и Миши я одолжил у дружелюбного соседа-магометанина его заветный флакончик. Надушился от души.

Но ребята меня не поняли. На Леве чудненькая сомалийская роза пахла на редкость отвратительно. Как в том старом детском анекдоте про «говно под елкой».

После этого случая с мусульманскими экспериментами я завязал.

Хотя соблазны только и делали, что обступали слабовольного Нарцисса.

Наряду с «Сомалийской розой», «Черной гордостью», «Утром пророка» и «Восточной радостью», тюремный магазин торговал и вроде бы знакомыми названиями. Однако местные религиозно-мусульманские масла «Calvin Klein», «Armani», «Dolce & Gabbana» отличались от оригиналов, как небо от земли.

Я не мог понять одну простую вещь. Почему федералы, объявившие на свободе войну китайским и прочим подделкам, запросто продавали контрафактный товар в своей вотчине?

На самом деле я уже давно перестал задавать себе и окружающим глупые или риторические вопросы. А уж тем более – из серии «Почему одним можно, а другим нельзя?»…

Вслед за парфюмерией в «комиссарском» списке Форта-Фикс шли прочие предметы религиозного культа.

Ларечный каталог политически корректно предлагал пять видов головных уборов.

Белая кружевная шапчонка-макраме на чисто исламском языке обзывалась «куфия» и стоила $9.90. Ее обладатели пользовались неприкосновенностью – черные мускулистые мусульмане наводили на иноверцев вполне понятный страх.

Еврейская тюбетейка произносилась и на американском, и на идише с ударением на первый слог: «ермолка» и имелась в радующем душу ассортименте – белом и черном варианте. Благодаря «темным делишкам» мирового сионизма наши таблетки стоили всего лишь по доллару.

Четырехцветные – черно-зелено-красно-желтые мешки вмещали в себя свалявшиеся в коричневую паклю длинные косицы растафарианцев. Безразмерные шапки растаманов обходились неграм с Карибских островов дороже всего – в целый четвертак.

Индейцы племени сиу шастали по компаунду в красно-белых узорчатых косынках. Аztec Bandana повязывалась узкой полоской на нешироких лбах коренных американцев и канающих под них бледнолицых. Платочек отпускали по $3.50 за штуку.

Однако всех перещеголяли идолопоклонники – апологеты недавно введенного в Форте-Фикс вероисповедания.

Викингам (да-да, я не ёрничаю и повторяю – викингам), представителям новомодной религии «New age»,[448] полагались легкие пластмассовые шлемы с рогами, доставляемые в тюрьму по спецзаказу!

А из причиндалов – карты «Таро», коробочка с волшебными кристаллами и разноцветными стеклянными шариками «марблз».

Ва-а-а-а-у!

Спекулянты-товароведы из Федерального бюро по тюрьмам нещадно наживались на не имевших свободы выбора зэках. Среднестатистическая наценка вращалась в пределах пятидесяти процентов.

Мой приятель Джефф, худющий 60-летний мизантроп с повышенным IQ и ЧЮ[449], отбывал нешуточный 12-летний срок за неуплату налогов.

Семейный бизнес по «импорту-экспорту» позволял ему, даже находясь за решеткой, содержать армию адвокатов, которая моментально отзывалась на любой его чих или команду «фас».

Супержелчный заключенный не давал спуску ненавидящим его фараонам.

Only in America[450].

Благодаря «Акту о свободе информации» защитники 60-летнего Мальчиша-Плохиша получили преинтереснейший документ – годовой финансовый отчет «комиссарии» Форта-Фикс. Через неделю секретное донесение попало в руки Джеффа по неподцензурной спецпочте «клиент – адвокат». А уже на следующий день коварный диссидент с упоением играл роль горьковской Ниловны, распространяя ксерокопии отчета среди немногочисленной тюремной интеллигенции и ей сочувствующих.

Оказалось, что внушительная часть многосоттысячной прибыли от торговли в нашей лавке использовалась не по назначению. Администрация зоны нагло нарушала федеральный закон.

Вместо обязательной закупки инвентаря для форт-фиксовских острожников – книг, видео, тренажеров, микроволновок и прочей необходимой мелочовки, наши кровные доллары шли на премии и оплату развлечения вохровцев – пикников и корпоративных вечеринок.

В то время как охранники получали бонусы, 350 человек моего отряда дрались за единственную микроволновую печь. Да и та скоро сломалась…

Такого вопиющего надругательства над законом вредоносный активист вынести не смог.

Не получив членораздельного ответа на поданые коменданту запросы, его адвокаты открыли гражданское дело «Джефф Хатчинсон против федерального исправительного учреждения Форт-Фикс». Я в данном вопросе выступал пораженцем-пессимистом и (несмотря на горячее желание) в победу заключенного над «системой» не верил. На самом деле – мой приятель тоже: он занимался жалобным «искусством ради искусства» и вскоре планировал запросить власти о зарплатах наших охранников. Все в соответствии с тем же законом о свободе информации.

«It was his rec», – говорили о подобном поведении опытные сидельцы, имея в виду, что Джефф занимался этим ради собственного развлечения. «Recreation» по-английски.

… Третий и последний раздел каталога ларечных товаров назывался «Miscellaneous Items». То есть «разнообразные предметы».

Галантерейно-посудохозяйственно-писчебумажное ассорти Форта-Фикс особым разнообразием и изысканностью не отличалось. На «тысячу мелочей» оно не тянуло тоже – на все про все – 26 наименований. Бюро по тюрьмам и здесь решало: что такое хорошо и что такое плохо.

Итак, мелочовка из ларька: трусы, майки, носки, перчатки, кальсоны, шлепанцы, наручные часы Timex, лампа для чтения, очки, фотоальбом, пластмассовые миски, нитки, кружки, туалетная бумага, полотенца, вешалки, ленты для пишущей машинки, замки для шкафа-«локера», радио Sony ($92.50), наушники, вентилятор на батарейках ($41.80), ботинки (1 вид), кроссовки (2 вида), шорты, треники, тетради, конверты, открытки, ручки, батарейки, мячики, пояс для тяжелой атлетики, зеркало.

Последнее идеально подходило для «комнаты смеха» и декораций к «Королевству кривых зеркал». Власти пеклись о нашей безопасности – ничего острого или режущего нам не продавали.

Небольшие зеркальные прямоугольники 10х15 см легко гнулись и вдоль, и поперек. Даже при всем желании разбить такой предмет у нас бы не получилось.

Зеркала в полутемной парикмахерской тоже не отличались особым качеством. Как и их младшенькие братишки, прикрепленные скотч-тейпом к железным дверям арестантских рундуков, так и они сами делали из зэков то борцов сумо, то дистрофиков.

В моей первой темнице, окружной тюрьме графства Эссаик мне было не до самолюбования. Я психовал и боялся, что сойду с ума. В казенном доме № 2 – крытке графства Хадсон, я ждал освобождения «под залог» и рассматривая себя в вертикально висевшем малюсеньком пластиковом зеркальце, пребывал в полной уверенности, что теряю по фунту в день.

Кажется, так оно и происходило на самом деле.

В третьей тюрьме – благословенном Форте-Фикс – мне, наконец, стало ясно, что на время отсидки надо позабыть про адекватное отображение реальности.

Командировка в абсолютное, полное и окончательное Зазеркалье.

Скрепя сердце я перестал запрашивать у отполированных панелей из нержавейки, висевших над нашими зачуханными туалетными раковинами, ответа на вопрос – «кто на свете всех милее, всех румяней и белее».

…Поездка в городскую больницу соседнего Принстона стала приятным исключением из правил.

Это случилось через год после начала отсидки.

После мини-операции я отходил от наркоза и возлежал на волшебной электрокровати. В роскошной одноместной палате.

Прямо напротив меня по-хозяйски коротали время два вооруженных охранника, карауливших опасного преступника 24 часа в сутки.

На мне был надет веселенький халатик-распашонка с разрезом на спине. Никаких тебе трусов.

Ну и кандалы на ногах. Причем наножники соединяли меня и кровать в единое целое.

О побеге мог думать только сумасшедший.

Отпросившись в туалет своей же палаты, я застрял в нем на полчаса, так что дуболомы пару раз спрашивали, «все ли со мной ОК», и стучали в дверь.

У меня было все более, чем ОК!

Перед отвыкшими от самого себя глазами «энфант террибля»[451] предстало блестящее зеркальное чудо.

От пола до потолка!

Легким движением руки я решительно снял «халат наброшенный» и предстал перед зеркалом абсолютно в первозданном виде.

Первым делом обеспокоенные глаза проверили, все ли в порядке с длиной Того Самого Места. Убедившись, что вынужденное воздержание не привело к его усыханию, обнаженный Трахтенберг начал играть зарождающимися мускулами, позировать в стилистике древнегреческих амфор и строить самому себе глазки и рожи.

Забытое и невинное действо – разглядывание своего же собственного отражения – оказалось главным событием того месяца!

Я продолжал радоваться малому, с отвращением вспоминая форт-фиксовские зеркала и весь славный ассортимент тюремного «ларька».

Недаром мой соотрядник, хасид Иоселе Кац, предсказывал скорый приход Мессии, рассматривая в сотый раз наш каталог товаров. При этом он не по-божески ругался и говорил о долгожданном освобождении всего еврейского народа.

В религиозных пристрастиях мы с ним сходились: я, как и он, сильно уважал Любавичского ребе Менахема – Менделя Шнеерсона. Фотография доброго и мудрого еврейского дедушки украшала внутреннею сторону двери моего шкафа.

Бородатый старик в черной гномовской шляпе устало и с грустью смотрел не только на меня – блудного сына и непутевого «шлимазла»[452], но и на соседствующую с ним некошерную еду из тюремной «комиссарии».

Время от времени он мне подмигивал и вставлял мозги:

– Пойми, Лева, и чем быстрее, тем лучше! Главное – не место, где находишься, а состояние духа, в котором пребываешь!

С еврейским генералиссимусом федеральный заключенный № 24972-050 Лев Трахтенберг не спорил.

Глава 33

the контрабанда

Цена пачки «Мальборо» колебалась от 250 до 300 долларов – прямо пропорциональная зависимость от спроса и предложения. Спрос стабильно обеспечивали потакавшие своим прихотям и дурным привычкам зажиточные арестанты. Предложение исходило от желавшей разбогатеть американской ВОХРы. 85 % контрабанды попадало в Форт-Фикс через охранников. Еще 5 % – в плохо просмотренной арестантской почте. Остальное – в анальных отверстиях, ротовых полостях и испорченных желудках заключенных после свиданок с родственниками и друзьями.

Без сомнения, табачная запрещенка занимала первое по популярности место у тюремных контрабандистов. Бездонный рынок и умопомрачительная прибыль – «юбер аллес»[453]!

…Через полгода с начала отсидки до моих ушей дошел печальный слух.

В течение нескольких недель вводился полный и окончательный запрет на курение – федеральные тюрьмы Америки становились «tobacco free»[454].

Источник разведданных находился в ларьке – «комиссарии». Работавшее там зэковское кулачье растрезвонило по компаунду, что нового завоза сигарет больше не предвидится.

Меня охватило сверхдвойственное чувство.

Только за последнюю декаду я безуспешно бросал курить раз двадцать. Но, несмотря на научно-популярные страшилки, наличие мозгов и кашель по утрам, я упрямо холил свою давнишнюю слабость.

В 17 лет мне очень хотелось выглядеть взрослым. Самостоятельная поездка на «юг», в студенческий лагерь Ленинградского университета «Буревестник», обернулась многолетней пагубной привычкой.

В Форте-Фикс заветная цигарка тоже мне кое-что давала – какую-никакую расслабуху, новые знакомства и даже легкий допинг для литературного творчества.

Тринадцать глав «Тюремного романа» я произвел на свет с «Мальборо» в левой руке.

Заядлый курильщик Трахтенберг особой силой воли до тюрьмы не отличался. Меня не брали ни гипноз, ни иглоукалывание, ни таблетки, ни пластыри. Посещения знахарей, колдунов и добрых волшебниц убили окончательные остатки веры в сверхъестественное, инопланетян и лох-несское чудовище.

Один из «контактеров с космосом», принимавший наивных глупцов на 18-й авеню, долго размахивал руками и заряжал меня «антиникотиновой энергией». В качестве бонуса я получил «маячок привлекательности», привитый на животе рядом с Тем Самым Местом умелой рукой Мастера.

Мелочь, но приятно.

Другой волшебник, бостончанин по кличке Crazy Russian, обманывал страждущих на английском языке. Причем в массовом порядке и поточным методом. Участие в коллективном психозе стоило 200 долларов.

Несмотря на все потуги, результат оставался нулевым. Как говорили американцы, у меня была «безуспешная история борьбы с нездоровым пристрастием».

Поэтому, увидев в один прекрасный день эпохальный приказ, я запаниковал. Грозный меморандум Герр Комендантена гласил: «Smoking will be strictly prohibited», т. е. курение будет строго-настрого запрещаться.

Сигареты приравнивались к наркотикам – ни больше ни меньше!

За нарушение царской воли – наличие в шкафу одной-единственной сигаретки или самокрутки, полагалась нешуточная дисциплинарка с занесением в личное дело, а также карцер и лишение телефона – магазина – свиданий.

Рецидив грозил автоматическим переводом на строгий режим.

No questions asked[455].

После нервного и экстренного перекура с моим чернокожим ментором Луком-Франсуа Дювернье в туалете третьего этажа мы приняли историческое решение, чтобы доказать самим себе и друг другу, что мы еще на что-то способны.

Мой друг и я бросали курить уже со следующего дня!

Почти за месяц до часа «икс»!

Сигаретные запасы великодушно раздавались страждущим и тюремным побирушкам. Я был особенно человеколюбив, хотя до конца не верил в свое чудесное превращение в «Hombre Nuevo»[456].

Больше всего радовались мои родители.

То, что им не удалось в течение многих лет, получалось у Федерального бюро по тюрьмам – из курильщика и всего «прочего» вылуплялся обновленный Трахтенберг!

Мама пообещала «поставить свечку» в честь заботливой еврейской прокурорши Лэсли Кац. Я тоже планировал послать ей на Хануку открытку с большим и чистым «Thank you».

Все, что ни делается, все – к лучшему! Год Блэсс Амэрыка[457]!

Гип-гип, ура-а-а-а-а!!!

…Через четыре дня после выхода приказа, «комиссария» распродала месячный запас табака. Как и положено, львиную долю закупили работники ларька и приближенные к ним спекулянты-перекупщики. На антиникотиновом запрете планировали заработать все, кому не лень.

Продавцы в погонах вывесили на окошке до боли знакомое с советского детства объявление – «sold out»[458].

У курильщиков начиналась новая жизнь – подпольная и полная опасностей. У дуболомов прибавлялось работы и «овертайма»[459] – камеры обыскивали, а нас ощупывали практически через день. Народная тропа к карцеру не только не зарастала, но превращалась в широкий хайвей.

Несмотря на карательные акции зольдатен, узники продолжали активно дымить.

С закрытием официальных курилок – уличных беседок «газибо», братва перебралась в отрядные «дальняки».

Рядом с ватерклозетами устраивались хитроумные заставы в три слоя – у ментовского офиса, на лестнице и в коридоре. В девяти случаях из десяти курильщики избегали тюремных инквизиторов.

Унюхав сладковатый табачный или марихуанный дым, дуболомы нервничали, но ничего поделать не могли. Оказаться одновременно в восьми отрядных сортирах им не удавалось при всем желании.

Вместо стационарных электрозажигалок, намертво прикрепленных к бывшим «местам для курения», в ход пошел самопал.

Поскольку спички в ларьке не продавались даже в лучшие времена, то местные кулибины придумали компактный чудо-аппарат.

Шарашка forever![460]

Устройство состояло из батарейки «АА» с зачищенными контактами на обеих ее полюсах и тонюсенькой полоской фольги из-под все тех же многострадальных Marlboro или Newport. Двухсантиметровая «спиралька» умело зажималась прокуренными пальцами в свободных от изоляции точках батарейки. Ровно на пять секунд фольга загоралась ярко-оранжевым пламенем.

Время пошло!

Зэк осторожно тыкал в «зажигалочку» аккуратно зажатой в зубах самокруткой и в случае удачи жадно затягивался. Чаще всего процесс добывания огня повторялся по нескольку раз. Спиралька то слишком быстро прогорала, то обламывалась под давлением, то обжигала пальцы курильщика.

Меня «зажигалка Ильича» так ни разу и не послушалась, несмотря на упорные потуги моих «умелых ручек». С криком «бляааааа» я бросал раскаленную батарейку на потрескавшийся, весь в разводах от высохшей мочи кафельный пол, а уже через секунду смущенно разводил руками.

Якшавшиеся со мной жиганы (особенно соратники по тяжелой атлетике) постепенно привыкали к русскому мату, время от времени обрушивавшемуся на их закаленные уши. Изящная и звонкая славянская нецензурщина производила на моих монстроподобных соседей неизгладимое впечатление, хотя они и терялись в переводе.

Задорное русское «оху…ельно», «пи. ец», и «ё…нный в рот» приходилось переводить тупым английский словосочетанием «fucking shit».

В отличие от меня табачные контрабандисты матом не ругались и обладали хладнокровием истинных арийцев. Особенно шедшие на огромный риск менты.

Попавшиеся с поличным надзиратели получали солидный срок – «система» предателей не жаловала. Оборотней ловили либо на «живца», либо при выборочной проверке на супер-пупер-проходной. Исправительные работнички являлись на государеву службу с рюкзачками, переносными холодильниками и прочими американскими котомками. При большом желании охочие до зэковских денег коробейники в униформе могли заховать на себе не только сотовые телефоны, но и коньяк «Hennesy» ($800 за бутылку) на пару с полукилограммовыми пакетами с креатином – пищевой добавкой для состоятельных физкультурников.

Примерно раз в полгода легавые несуны попадались на удочку зэков-провокаторов. Беспринципный плебс даже в тюрьме умудрялся участвовать в прокурорско-фэбээровских «Зарницах» и подставлял своих же собственных благодетелей.

Nothing is new[461]…

…В один из очаровательных февральских вечерков (пурга и пронизывающий ветер с Атлантики) по компаунду со скоростью света пронесся очередной слух. В карцер загремел тридцатилетний наркоторговец с классическим именем Джон, до отсидки проживавший в забытом богом захолустье в Теннеси. Типичный «hillbilly» – деревенщина и лапоть. Одним словом, «Билли с холмов»…

В Форте-Фикс «Х. й-с-Горы» уютно устроился при прачечной и приторговывал левыми тишортками и носками. Белые майки уходили по стабильной цене – три штуки за пять «мэков». В «комиссарии» абсолютно такие же продавались в три раза дороже.

Безразмерные белые хэбэшные трубки-чулки без пяток и с грубым швом на пальцах стоили «две пары на доллар», т. е. одну тюремную у.е. Дырки на псевдоносках появлялись уже после нескольких носок. Поэтому в «лавке» Джона клиенты не переводились, и я был в их первых рядах.

Подпольная торговля почти всегда заканчивалась печально. Рано или поздно тюремные предприниматели попадали в «дырку» – трехэтажные казематы, построенные по последнему слову пенитенциарной мысли. Туда он и загремел. «Сик транзит глория мунди»[462]…

Информационная Хиросима случилась ровно через неделю после пропажи Джона.

Агенты службы внутренней безопасности, ФБР и армейская полиция с соседней авиабазы прихватили с поличным завскладом и прачечной, ветерана Форта-Фикс исправительного офицера Симпсона.

Этот чернокожий мент виделся мне живым воплощением исчадия ада как внутренне, так и внешне. Гоголь, описывая черта в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», мог запросто использовать его в качестве образцово-показательного натурщика. Слегка курносому «баклажану» с черепом микроцефала и длинными ресницами над маленькими злыми глазками не хватало малого: рогов и копыт. Таким же дьявольским был у вохровца и характер.

Охранник придирался к зэкам по малейшему поводу, а за невиннейшую провинность (или оговорку при получении белья) отправлял в карцер. Братва его ненавидела и старалась держаться от злыдня подальше.

Однако внешность «старого служаки» оказалась обманчивой.

Про подобное «инквизиторское» прикрытие я уже слышал и не раз: с одной стороны, дуболом злобствовал, с другой – выступал в роли контрабандиста. Симпсон попался при передаче «связному» зэку трех блоков сигарет и двух мобильников. На этот раз администрация зоны явно сработала не слишком чисто – телевизоры предательски показывали то группу захвата, то Симпсона в наручниках, то пресс-конференцию прокурора, то компромат, а то и стены родной каталажки. Обычно при подобных ЧП и кипишах-забастовках телевидение отключали на несколько дней.

Гадкий ренегат Симпосн опозорил честь мундира «исправительного офицера», вступив в преступную связь с зэками из нашей родной прачечной. Главным свидетелем обвинения выступал мой знакомец и коробейник Джон – «Хиллбилли», проработавший в подчинении у «оборотня» года три.

По всему выходило, что зэк ушел в «дырку» не за носочки-маечки, а под защиту администрации.

Такие вот дела наши скорбные…

Помогая следствию, он в первую очередь помогал себе: «спасение утопающих – дело рук самих утопающих». За участие в спецоперации, запись разговоров со своим продажным боссом Джон и ему подобная шушера значительно сокращала время своего заключения.

Вслед за корыстолюбивым дуболомом в карцер (а потом – в тюрьму строго режима) отправлялись и участвовавшие в сговоре жиганы.

Лес рубят – щепки летят: беспринципные павлики морозовы сдавали по цепочке не только ментов-контрабандистов, но и оптовиков, и ритейлеров из своего же сословия.

Уцелевшие в чистках предприниматели-антрепренеры на время затаивались.

На время следствия и карательных акций «дорога жизни» поддерживалась за счет запасов в тайных зэковских «нычках». Не по назначению использовались и арестантские анусы. Свиданки в «visiting room»[463] приобретали особую ценность.

На место сгинувших в зинданах товарищей и конкурентов, в бой вступали новые мальчиши-кибальчиши.

Через пару месяцев ситуация, как правило, устаканивалась. Взлетавшие на время цены на контрабандные услуги возвращались на круги своя. После периода кризиса, вызванного очередным ЧП, рынок внутри зоны волшебным образом самовосстанавливался. Как желудочная флора после тетрациклинового дисбактериоза. Народ закуривал с новой силой, хотя, на мой непросвещенный взгляд, заветные самокрутки стоили бешеных денег.

На поддержание никотиновых штанов требовались либо солидные вливания «извне», либо тюремное трудовое рабство, либо сказочное везение в картах. Пачка «Мальборо» или «Ньюпорта» стоимостью под 300 баксов являлась лишь исходным сырьем. Настоящую сигарету за 15 долларов – штука могли позволить себе только местные гарун-аль-рашиды, преимущественно итальянского и уолл-стритовского происхождения. Демосу требовался табачок попроще.

Из стандартной сигареты выходило три-четыре самокрутки. Два тонюсеньких самопала стоили либо восемь «мэков», либо «книжку» марок. Зэки называли их «rolly»[464].

На благородное дело всеобщей сигаретизации Форта-Фикс шла и туалетная бумага. Вернее – ее упаковка с безумными нежно-голубыми узорами. Хрустящая обертка прекрасно заменяла папиросную бумагу.

Рассматривая заветные цигарки, я в очередной раз убеждался, что население федерального террариума, как всегда, оказалось на редкость неприхотливым и изобретательным.

Зелье посерьезнее, покруче, позабористей да подушистее стоило на порядок дороже.

Супертонкий косячок с марихуаной, напоминавший по толщине «цыганскую» иглу, уходил за десять тюремных долларов.

Туда набивали травку самого низкого сорта, в американском простонародье именуемую «сommercial»[465]. Своеобразный «экономкласс», осетрина второй свежести, «бюджетный» уровень. Далее шли «джойнты», продававшиеся как минимум за две «книжки» – 15 тюремных долларов. Их волшебная начинка взращивалась на гидропонике, за что и получила название «hydro». Первосортная конопля «purple haze» в свободную продажу почти не поступала. Самоткрутки с «пурпурной дымкой», звучавшей для меня так же романтично, как и «Герцеговина флор», стоили 20–25 у.е. Такая роскошь местным бичам была явно не по карману, поэтому «туманы-растуманы» курила только форт-фиксовская номенклатура и приближенные к ней вассалы.

Время от времени я получал приглашения на товарищеские наркоперекуры. Слава богу, но «тащиться» мне абсолютно не хотелось.

Даже на халяву.

К тому же дуболомы-дозиметристы из лейтенантского офиса устраивали частые засады на потребителей «колес», травы, самогона или даже героина с кокаином. Через заднепроходные отверстия особо рисковых жиганов и их не менее шухерных посетителей в зону поступало «черное» и «белое». Менты от серьезных порошочков держались подальше, уступая дорогу зэковским родственникам и друзьям.

Мой тюремный сосед по трехэтажному бараку Гэрри Пиджон из далекой Оклахомщины употреблял и то и другое.

И героин, и кокаин…

Периодически по телефону и в зашифрованных малявах он посылал сигналы SOS своим братьям-фермерам и маме с папой. Какие именно Гэрри плел им байки, я так и не узнал, но результат был налицо.

Зажиточные и обожавшие своего отпрыска крестьяне не успевали отправлять денежные переводы «своему несчастному мальчику».

Из-за ограничений суммы перевода, вестерн-юнионовские вливания поступали на имя не только самого Пиджона, но и еще нескольких предприимчивых лишенцев. За 10–20 процентов те отоваривали всем желающим деньги с воли по выбору: товаром из «комиссарии», марками или рыбной валютой. Потратить больше трехсот долларов в месяц отдельно взятый федеральный заключенный права не имел.

Длинноносый и вечно бледный молодой разбойник, севший за грабежи банков, сразу же переводил финансово-товарные потоки на поставщиков наркотиков. Две вшивые понюшки «черного» (героина) отпускались за три «книжки», т. е. 20–25 у.е. Цена на «белое» (кокаин) превышала уличную раз в десять. Стоимость малюсенького пакетика с чудо-порошком зашкаливала за 120 долларов.

Как ни странно, но Гэрри ни разу не попался. Приняв «на грудь» порцию героина, он моментально залезал к себе на верхние нары и забывался в многочасовой летаргии. На поверки он заторможенно спускался вниз, а потом также автоматически и замедленно возвращался в гнездо. В «запойные» дни – в выходные и праздники – Пиджон не ел, не умывался и спал в грязной «защитной» униформе.

За горчично-серые разводы на его постельном белье и за исходящего от его тела сладковатого амбре парня презирали. «Лучше бы он пил», – вздыхали сокамерники…

Тюремный самогон «хутч» производили коренастые и прижимистые артельщики из Мексики. Я это помнил еще по встрече Нового года.

Из всё того же Федора Михайловича я с удивлением узнал, что на сибирских каторгах торговцев «вином» (читай – водкой) звали «целовальниками».

Наверное, самогонщики делали что-то еще… В порядке поощрения клиентов.

Форт-фиксовские целовальники излишним дружелюбием не страдали. Поддержка алкогольной монополии давалась им нелегко – в битве за эксклюзив пострадало порядочно кабальерос и мучачос. Безумные мексы дрались не на жизнь, а на смерть. Их боялись, и просто так с ними старались не связываться.

Мексиканские банды отличались особой кровожадностью и многочисленностью. Про «подвиги» знаменитой гангстерской группировки из Техаса и Калифорнии «MS-13» ходили легенды одна другой страшнее.

Мексы орудовали не только на свободе, но и за колючей проволокой.

На зов чем-то обиженного соотечественника, словно из-под земли, возникали обильно татуированные витязи с полуострова Юкатан. Они окружали жертву плотным кольцом и заталкивали ее в ближайший туалет. Как сперматозоиды, атакующие яйцеклетку.

Традиционно большинство «разборок полетов» и драк проходило в местах общего пользования, то есть в «дальняках». Богатырям из Форта-Фикс требовалась более-менее безлюдная территория: чтобы менты не увидели и чтобы свои же не вмешались. Подобную заботу о ближнем я принимал – в случае ЧП, в «дырку» отправлялись все случайные свидетели.

Многоопытный друг Лук-Франсуа категорически запрещал мне появляться в оживленном тюремном коридоре в резиновых шлепках. Первые полгода ему приходилось одергивать своего протеже почти ежедневно: «Put your shoes on!»[466] Пройдя через пенитенциарные огонь и воду, мой гуру знал, что для туалетных (или прочих других) сражений требовалась удобная обувь. В тапочках для душа на победу рассчитывать не приходилось.

Безапелляционный призыв «надеть ботинки» в Кодексе Чести жителей Форта-Фикс приравнивался к брошенной в лицо перчатке. Даже медленная и показушная шнуровка обуви служила делу устрашения будущего противника.

«Вжик, вжик, вжик – уноси готовенького»…

Как-то раз в дальнем сортире второго этажа я случайно застал подготовку к очередному сражению. Черные и мексиканские заключенные страстно ненавидели друг друга и время от времени выясняли антагонистические межрасовые отношения при помощи кулаков. Белые зэки сохраняли официальный нейтралитет, но в глубине души презирали и тех и других.

Горбоносый Челубей и чернокожий губошлеп Пересвет сидели на корточках в паре метров друг от друга и не спеша завязывали шнурки на казенных говнодавах. При этом они обменивались грязными англо-испанскими ругательствами, унижающими их гордое мужское самолюбие. Брань сопровождалась свирепыми взглядами и устрашающей мимикой из мира приматов.

Окружавшие их сородичи поддерживали доблестных «хоумбоев»[467] весьма воинственным улюлюканьем. Тем не менее болельщики в конфликт не вмешивались – бойцовые петухи почти всегда сражались один на один.

Бум-бум-бум-бум – раздались звонкие удары кулаков и еще чего-то тяжелого по разгоряченным физиономиям.

Дело мастера боится – первая негритянская кровь появилась уже через пару минут.

Как только «небо окрасилось багрянцем» (т. е. на полу появились красные пятна), боксеров растащили по углам. Мексикос по кличке Примо, означавшей по-испански не название отвратительных советских сигарет, а доброе слово «двоюродный брат», удовлетворенно прошествовал в свою камеру. За ним последовала возбужденная дракой свита. Честь и достоинство целовальника-самогонщика были с честью защищены. Провинившийся должник получил по заслугам.

Всю артподготовку и само сражение я простоял с зажатой в руке зубной щеткой. Не двигаясь абсолютно – как та самая «статуя в лучах заката». На вопрос этнографа-самоучки: «What happened?»[468], только post factum выяснились грустные подробности падения черного алкоголика. Душераздирающее зрелище… Вернее, история.

Джордж Смол, он же Джи-Эс периодически пользовался услугами подпольного винокура Примо.

В отличие от малодоступного коньяка или водки мексиканский самогон являлся самым народным напитком Форта-Фикс. Полуторалитровая пластиковая бутыль вонючей жидкости стоила 15 тюремных долларов или 2 «книжки» марок. Форт-фиксовские табуретовки гнались из сахара, редких фруктов, джема, хлеба, риса, картошки и дрожжей. Последние, уворованные с кухонного склада, ценились выше благородного злата-серебра.

На производство зелья обычно уходило дня три-четыре. О длительной ферментизации, классическом перегоне или благородной выдержке в наших военно-полевых условиях речь даже не шла.

Как в том старинном анекдоте про китайцев, которые выкапывали картошку уже на следующий день после посадки: «Оцен кусать хотца». Так и у нас – огненной воды на всех желающих не хватало, несмотря на «детские» (по моим стандартам) градусы. К тому же жажда быстрых макрелей затмевала глаза хитротрахнутых потомков ацтеков и майя.

Хуже евреев в самом деле…

Как и законопослушные сограждане на свободе, так и братва за решеткой изо дня в день нарабатывала свою «кредитную историю».

После нескольких беспроблемных транзакций (купля-продажа товара и контрабанды, «окешивание»[469] денежных переводов, оплата спортинструкторов и дворецких с поварами, пользование местным эскорт-сервисом) потребитель мог начать обслуживаться в долг.

Раз в неделю, в пятницу вечером, афроамериканский алкаш Джи Эс появлялся в камере мексиканского винокура, получал бутыленцию тюремной мадеры и скрывался от любопытно-жадно-завистливых глаз.

Поначалу бандерлог исправно платил Примо за изжоговызывающий напиток «не отходя от кассы». В результате целовальник расслабился и потерял бдительность – по просьбе уважаемого «кастомера» он начал отпускать заветный портвешок в кредит.

Прошел месяц-другой. Долг Джи-Эса перевалил за сто долларов, халявный самогон закончился – наступило время расплаты.

Однако коварный негритос не спешил к Примо с пачками макрели и блоками марок. Более того, продолжая кормить самогонщика «завтрами», он тайком переключился на продукцию конкурента из другого отряда.

Такой наглости Примо вытерпеть не мог. Подговорив на все готовых соплеменников и обеспечив необходимый тыл, он вызвал злостного неплательщика в туалет на разборки.

Особого выбора у Джи-Эса не было – либо драться (и скорее всего быть побитым), либо просить защиты у администрации.

Принимая во внимание гангстерское детство-отрочество-юность в трущобах Южного Бронкса[470], должник с группой поддержки появился на «гнилой стрелке». А в это самое время ничего не подозревавший Лев Трахтенберг чистил зубы, скреб кожу не бреющим лезвием, давил антисанитарные прыщи и выискивал на голове редкие седые волосы.

Обычный моцион, «утро аристократа», можно сказать. Ничего не делал, починял примусы.

А вдруг такое…

«Битва при Сортире» завершилась полным поражением Черной орды. Засунутый в носок замок от шкафчика, которым отважный мексиканский витязь размахивал перед лицом неприятеля, послужил во славу вино-водочному делу. Причем получше всяких там палиц и секир. Справедливость восторжествовала.

Долг списался кровью. Можно было начинать все сначала. До очередного неплательщика и следующих разборок…

…Табачок – хорошо, самогон – хорошо, а мобильник – лучше. Я б друзьям звонить пошел – пусть меня научат!

На самом деле, чтобы заполучить сотовый телефон, особых мозгов или связей не требовалось. Как и везде, деньги решали все!

В зависимости от спроса и предложения вшивенькая трубка стоила две – две с половиной штуки. Навороченный телефон-коммуникатор уходил за три тысячи. Малюсенькие SIM-карты – электронные карточки с памятью, продавались за две-три сотни баксов.

Предосторожность не мешала никогда и никому, а уж тем более в тюрьме. Правила пенитенциарной «техники безопасности» рекомендовали хранить телефонный «мозг» – чип 1х1 см – отдельно от трубки.

В случае провала явки – обыска, ареста и дознания в дуболомовском гестапо с пустым аппаратом был шанс выйти из воды наполовину сухим. Без отправки на строгий режим, но на полгода в местном карцере.

Если инквизиция обнаруживала телефон в местах «общего пользования», доступных каждому заключенному, доказать принадлежность «аппаратуса» почти никогда не удавалось.

Отпечатки пальцев снимались крайне редко. Почему – если честно – не знаю.

Мобильники прятали в пустых электророзетках, вентиляции, за трубами отопления и, конечно, на рабочих местах.

Оттуда их периодически похищали свои же братья-архаровцы или изымала ВОХР. Как правило, в этом часто был виноват сам владелец телефона.

Запредельное тюремное тщеславие, хвастовство («я – богаче, а значит, лучше тебя») и потеря бдительности приводили к неизбежному расставанию с любимой игрушкой.

В силу понятных причин профессиональных воров среди жителей Форта-Фикс хватало с головой. Иногда от обилия преступников даже мне становилось не по себе.

«Куда же ты угодил, мил человек? Что ты тут делаешь, Левочка? Как тебя угораздило, братишка?» – задавал я сам себе дурацкие риторические вопросы, по-паганелевски и с удивлением рассматривая живность из окружавшего меня парка – сафари.

Маргинальные американские гангстеры в случаях жалости к самим себе и о своем заключении выражались по-пацански конкретно: «I am fucking tired of this shit!»[471].

Как говорили в моем пионерском детстве – «два мира, две системы»…

… Я приятельствовал с Мартинесом, пуэрто-риканским жиганом из Нью-Йорка. Фразочку про дерьмо он очень уважал и часто ее употреблял.

Нашим отношениям способствовал «высокий статус» Мартинеса в тюремной иерархии.

Мой «земеля» по ньюйоркщине трудился секретарем и правой рукой отрядного канцлера Робсона. Многие вопросы отрядного общежития братва решала именно через него.

За определенную мзду в «мэках» или «книжках» Мартинес мог замолвить за просителя словечко злобному и несговорчивому начальнику. Таким образом, у моих соседей появлялись вторые подушки-одеяла, относительно новые стулья, а в особых случаях – царские хоромы, то есть двухместные камеры.

Хитроумная рокировка по переводу страждущих из 12-местной камеры – гадюшника в привилегированный «реал эстейт»[472] обычно занимала несколько месяцев и стоила в районе семи сотен долларов.

Сначала соискатель эксклюзивной жилплощади становился «уборщиком-полотером» первого этажа, но работать ему не приходилось – полы блестели стараниями нанятых на шабашку мексов.

Через какое-то время с подачи адъютанта Его Превосходительства канцлер Робсон переводил ударника пенитенциарного труда на новое место жительства. Мечты осуществлялись.

Позиция «старшего уборщика» требовала навыков выпускника МГИМО: умения балансировать между охраной и зэками.

Мартинес это дело знал и любил.

По утрам, в поисках беспорядка и утраченных иллюзий, он вместе с Робсоном обходил камеры и помещения отряда 3638.

Пока злобный Мамай наводил шорох, мой приятель с каменным лицом собирал выявленную нелегальщину в безразмерные пластиковые мешки. В конце обхода их содержимое вываливалось в огромный синий контейнер в каптерке Мартинеса.

А уже оттуда – либо на помойку, либо обратно на тюремный вещевой склад-прачечную.

После четырехчасового общенационального каунта активные телодвижения в полицейском отсеке прекращались. Исправработники расходились по домам, оставляя на хозяйстве лишь дежурных часовых.

Именно в это время открывалась дверь в каморке папы Мартинеса. Для избранной и платежеспособной публики со звонкими сольдо в карманах. Буратины отдыхали.

Отрядные бугры и атаманы разбойников получали отобранную во время проверки «contraband» – особо жирненькие подушки; лишние книги; перелицованную одежду; дополнительные х/б одеяла; картонки, поддерживающие кроватные сетки; свертки-заначки и прочие заветные торбочки.

Правила внутреннего распорядка строго регламентировали содержание железных шифоньеров. За настоящую нелегальщину – телефоны, табак, алкоголь и продукты с кухни, провинившиеся сразу же отправлялись в многомесячный карцер. На остальное людоед Робсон иногда закрывал глаза: «possession of unauthorized items»[473] грозил меньшими карами – лишением телефона, ларька и свиданий. Если нам везло, и канцлер пребывал в хорошем настроении («жена дала», – судачили зэки), то дело оборачивалось простой конфискацией.

В этот самый момент на выручку разоренным кулакам и приходил двуликий Мартинес.

Камарадам и соотечественникам пуэрториканец возвращал запрещенку бесплатно. Остальным приходилось пусть слегка, но раскошеливаться.

Я не платил ничего. Слуга двух господ уважал во мне тюремного летописца и, соответственно, какого-никакого карбонария.

…Скоро сказка сказывается, да не скоро ментовское дело делается.

«Пронеслись года, как гуси-лебеди, но поймали с поличным доброго молодца.

Потерял он страх перед Робсоном, схлопотал Мартын наказание!

Разыскали у него мобильник сотовый, посадили жигана в темницу ху…ву»…

Ситуацию усугубила злополучная SIM-карта со всеми телефонными контактами моего приятеля. Уверовавший в свою несокрушимость, Мартинес допустил непростительную ошибку. Тонюсенькая трубка, новинка сотовой связи того года, была оставлена на самом видном месте в его шкафу-локере. Обычно Мартинес прятал свой телефон в разрезанной подошве старых кроссовок, которые он «небрежно» хранил в дальнем углу рундука. Но на этот раз вышла осечка.

Доказательств было более чем достаточно, тем более мерзкий электронный чип аппарата предательски сохранил в своей памяти коллекцию интимных фотографий пуэрториканца, снятых в тюремном ватерклозете. Авторская порнуха отсылалась подружкам по переписке. Короче, компромат более чем внушительный.

С того самого дня Мартинеса больше никто не видел. Ходили слухи, что ему дали полгода карцера, а потом перевели в тюрьму строгого режима.

Ужесточились и тюремные правила в Форте-Фикс. Большинство «нычек» и «хавырок» были давно раскушены форт-фиксовскими ищейками – владеть контрабандой становилось все труднее и труднее. На моих глазах абсолютно все товары в «комиссарии» начали продаваться в прозрачных упаковках, баночках и коробках. Спрятать нелегальщину в просвечивающих пачках с кофе или контейнере с детской присыпкой не удавалось почти никому. За пользование сотовым телефоном федеральное бюро наказывало особенно сурово. Пацаны получали «штраф» самой высокой, «сотой» категории. К ней же относились драки с отягчающими последствиями, нападение на охранников и участие в бунтах. Мобильник приравнивался к «приспособлениям для совершения побега».

Несмотря на драконовские меры – лишение «визитов», телефона и магазина на годы, перевод на строгий режим а в исключительных случаях – новый срок, торговля «связью с миром» не прекращалась и вряд ли могла прекратиться в будущем.

Поэтому на месте тюремного начальства я бы давным-давно отменил нелепый 300-минутный месячный лимит на звонки из наших телефон-автоматов. Плюс разрешил бы пользоваться электронной почтой (пусть даже и подцензурной). И срочно бы ввел Интернет (платный и ограниченный фильтрами). Америка, все-таки, а не хрен собачий!

Остапа опять понесло…

Вплотную к коммуникационной контрабанде и перепрыгивая через уже описанные мной алкоголь с табаком примыкала другая хай-тек запрещенка: компактные видеопроигрыватели. На них зэки смотрели порнуху.

Сексуально озабоченным пацанам и дядечкам, вконец озверевшим от беспредметно-неодушевленного онанизма, требовался свежий визуальный ряд. На обычные порножурналы (тоже, кстати, контрабандные и запрещенные) у моих соседей уже «не стояло». Или «стояло» плохо. К тому же от долгого сидения за решеткой у многих отбивало память и они потихоньку забывали, как выглядит живая обнаженная женщина. Для остроты сексуальных впечатлений обеспеченные ветераны Форта-Фикс приобретали DVD-плееры в личное пользование. Случалось, что половые гиганты «соображали на троих» и заказывали «туалетный кинотеатр» вскладчину. Полторы тыщи баксов мог потянуть далеко не каждый.

А хотелось-то всем.

Ну, хорошо, почти всем…

Сопутствующие товары – диски с видеоразвратом – арестанты закупали за сто «мэков» штука. Порножурналы, стоившие на воле 10–15 долларов, в Форте-Фикс уходили по 150–200.

Вложенные в печатную продукцию средства быстро отбивались.

Обладатели «спецлитературы» сдавали заклеенные для сохранности широким скотч-тейпом номера в рент. Некоторые порнодельцы накапливали в своих потайных мини-библиотеках по десятке «крутых» журналов. Час проката заветной книжицы с «сиськами-письками» вполне доступно оценивался в пару «мэков». Было бы желание…

Работая над пенитенциарной «Жизнью животных», я все время пытался понять, что является основной «движущей силой заключенного». Хлеб (столовая, «комиссария»), зрелища (телевизоры, спортигры) или сводящий с ума половой инстинкт?

В ходе многочисленных экспериментов над подопытными млекопитающими и над самим собой новоявленный Брэм подтвердил смелую гипотезу. Выходило, что секс – всему голова. Даже в тюрьме.

Вернее так – особенно в тюрьме!

С мыслью о сексе зэк засыпал, с мыслью о сексе просыпался. Вокруг этого «солнца» всё и крутилось.

И часть контрабандного товара – включительно.

…Во время очередного гормонального выброса я шел на разбитую беговую дорожку сублимировать и самоистязаться.

После положенных двух с половиной миль и успокоив (вернее, прибив) ненужные желания, я невольно вспоминал одну из замечательных песенок Вертинского. О том, как два приятеля пьют «простой шотландский виски» и элегично вспоминают о былых победах. Все в прошлом…

Будучи стопроцентным Близнецом, я, как всегда, противоречил сам себе.

С одной стороны, занимаясь активной физической культурой и распрощавшись с подлыми привычками, Лев Маратович Трахтенберг ничтоже сумняшеся готовил себя к будущим сексуальным победам. Как принц Гарри – к престолонаследию Соединенного Королевства.

С другой, мне хотелось, чтобы всяческие «ненужные» желания (во всяком случае – на время заключения) меня оставили. «Покой и воля», nothing else[474]…

Поэтому натуралист № 24972-050 сформулировал очередную нехитрую аксиому: «В условиях заключения либидо есть дело деструктивное и взрывоопасное».

Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.

Вот если бы нам разрешили «ночные» свидания, как в фильме «Вокзал на двоих» или как это происходит в Голландии с Чехией…

И не обязательно с женами.

«Проститутку заказывали?» А как насчет «лямур де труа?» А может?..

Остапа понесло в третий раз. Вернее, окончательно и бесповоротно сорвало крышу.

Судя по всему, мне срочно требовалась лоботомия.

Или того хуже – временная кастрация.

Глава 34

Подпольный дебит-кредит

Чтобы жить в Форте-Фикс как у Христа за пазухой, требовалось полторы тысячи в месяц.

Как минимум.

И это – с учетом полного гособеспечения и довольствия. Без учета мобильника и наркотиков. Не играя в карты. Под 24-часовом дамокловым мечом за любые экономические «шуры-муры». Вернее под стрелами, посылаемыми на нас злобным носатым орлом с герба тюремного ведомства.

Полуторатысячный бюджет себе могли позволить единицы. В буквальном смысле – один процент «населения».

Обладателей тугой мошны я вычислял самым элементарным способом, не требующим дедуктивных способностей сыщика с Бейкер-стрит. Тюремные тузы в столовую не ходили, а в «коммисарские» дни изображали из себя погонщиков каравана. Коренастые латиноамериканские амбалы с мешками хозяйских закупок справлялись с задачей не хуже мозоленогих верблюдов.

Среди олигархов Форта-Фикс особенно выделялись несколько животастых донов «за 50». Даже за решеткой «курносые» не оставляли своих раблезианских привычек: с утра до вечера обжираясь пастой и самопальными лепешками под пиццу.

После очередного обеда – ужина «организованные преступники» выходили на променад тесной гоп-компанией.

Рассматривая шагающих в ногу итальяшек, а иногда по-соседски обмениваясь с ними дружескими «хай-ами»[475] или «бай-ами»[476], я не мог отделаться от навязчивого сравнения.

Одетые в безразмерные трикошки и такие же серые пижамного типа пуловеры, мафиози выглядели как пациенты санатория Минобороны в какой-нибудь Мацесте. Еще минута – и трамбующие бесконечную беговую дорожку здоровяки запоют песенку Николая Крючкова из «Небесного тихохода»: «Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки – потом!..»

…Помимо итальянских «летчиков-налетчиков» я знал о существовании еще нескольких богачей, для которых тысяча пятьсот в месяц считались жалкими крохами. Не серьезными деньгами, а cheap imitation[477] их прошлой жизни.

К финансовой элите заведения относились четверо серьезных наркодилеров (трое негров, один белый); десяток биржевиков, нагревших своих вкладчиков на миллионы долларов (все белые); парочка укрывателей доходов, не внесших в казну великие налоговые тыщи (тоже белые); а также взяточники, работники денежных «прачечных», нечистоплотные заводчики и фабриканты.

Из VIP – бывший мэр Провиденса Кианси, бывший владелец стадиона Бэртон, бывший баскетболист – профи Портер, бывшая кинозвезда Паласио, бывший ооновец Элиот, бывший медиакороль Блейт, а также примкнувший к ним Рашид Мафлахи, бородатый и загадочный басурманин из Саудовской Аравии.

В общем, все на редкость бескорыстные, отзывчивые и честные граждане.

«Майский день, именины сердца»…

…Как и в свободном обществе за воротами зоны, отъявленные ротшильды составляли меньшинство Форта-Фикс. По другую сторону баррикад пребывала американская и международная голытьба.

Некоторые «униженные и оскорбленные», принимая меня за «акулу пера», делились наболевшим. В частных разговорах они активно ненавидели тюремных буржуинов и по-марксистски желали им скорейшей экспроприации. Однако при встрече с «денежными мешками» безлошадники заискивали перед ними и по-холопски выпрашивали подачку или какую-нибудь поденщину.

Воспитанный на исторических решениях XXIV–XXVII съездов КПСС, я чувствовал в воздухе запах революции.

Буревестник гребаный, одним словом.

Вместо камня оружием тюремного пролетариата служили подброшенные охране анонимки, в которых вскрывались незаконные операции и склады контрабанды обеспеченных сидельцев. Популярнейшая ментальность «ни себе ни людям» расцветала в Форте-Фикс пышным цветом.

Среднего класса было немного поболее, чем богатеев, и немного поменее, чем лишенцев. По подсчетам въедливого мальтузианца-любителя процентов двадцать максимум. Все как на подбор – граждане США или огринкарченные «легальные резиденты».

Одним из них оказался мой новый товарищ, тридцатилетний Джордж Вусу – умница и светлая голова, выходец из африканской Ганы.

Классический представитель зэковского «аппер миддл»[478]-класса и анти-гангстер.

«Анти» в пятой степени.

Мне лично история Джорджа казалась на редкость поучительной. Особенно в эру высоких технологий и всепроникающей всемирной паутины. Как всегда – Америка во всей красе: обыденное преступление и необыденное наказание.

Я в очередной раз пытался учиться на чужих ошибках и делать соответствующие выводы. Как говорится – горбатого могила исправит.

Это я о себе, знамо дело…

…Семья будущего преступника перебралась в Америку, когда Джорджу исполнилось 14 лет. Отец получил работу в частном НИИ, не менее образованная мать – в университете Пенсильвании. Мальчику с раннего детства внушали простую ленинскую максиму: «Учиться, учиться и учиться», а для достижения успеха – быть первым из первых.

Аналогичным образом программировали своих чад еврейские мамы и папы. С доисторических времен, «через годы, через расстояния» – в XXI век…

Установка на победу «всем смертям назло» объединила двух иммигрантов – из Африки и России. Мы быстро нашли общий язык, вербально отражающий наше самоироничное и саркастическое мировосприятие. Увидев друг друга, мы непроизвольно превращались в язвительных салтыково-щедриных, беспечно смеющихся над очередной шуткой-прибауткой собеседника.

Предаваться летаргии и «грусти-тоске» ни Джордж, ни я просто не имели права. Угрюмый зэк – наказанный зэк, веселый зэк – свободный зэк.

Как бы парадоксально это ни звучало.

З/к Трахтенберг старался держаться только жизнерадостных людей, готовых пошутить над собой, нашей житухой-бытухой или по-доброму – над ближним.

Я шел на смех инстинктивно и подсознательно во имя собственного спасения. Как побитая собака, выискивающая подзаборный зверобой с мать-и-мачехой.

Недавно открытый первоисточник – «Записки из мертвого дома» Достоевского только подтверждал мою собственную теорию. Если при первой встрече мне был приятен смех прежде совершенно незнакомой особи, то на 99 % – это был более-менее хороший человек.

Джордж Вусу смеялся легко, часто и заразительно.

В Форт-Фикс мой африканский друг попал прямо со студенческой скамьи. Его, как и моего учителя ибоникса, федералы арестовали прямо в университетском кампусе, во время практических занятий по патологической анатомии. Джордж готовился стать нейрохирургом, которые в Америке легко зарабатывают по полмиллиона долларов в год. Дефицитнейшую специализацию и бесплатное обучение студент-отличник 4 курса медицинского факультета получил благодаря сверхусидчивости, самоограничению и абсолютному знанию предмета. Точнее, многих предметов, основных и сопутствующих. Последние вместо кабаков и баб и довели его до цугундера.

В свободное от занятий медициной время Джордж бродил по Интернету, занимался веб-дизайном и легким программированием. Но особенно он полюбил проникать в, казалось бы, наглухо закрытые компьютерные сети.

Бескорыстное хакерство стало его привычкой и «второй натурой».

Благодаря своему необычному таланту взломщика-виртуальщика Джордж мог бы легко и быстро озолотиться. Достаточно было сделать несколько «кликов», чтобы на его мониторе появлялась почти любая сверхконфиденциальная информация.

В отличие от настоящих интернет-мошенников на проделках будущего врача никто не потерял и цента. Не повезло лишь его родной alma mater…

…Время от времени шаловливые ручонки моего тюремного товарища выдавали «на гора» невинные и в общем-то подростковые шуточки. В русском фольклоре подобными безобразиями занимались юные кикиморы и беззлобные домовые. А у Оскара Уайльда – Кентервильское привидение.

Иногда на главной странице интернет-сайта солидного медицинского колледжа Джордж размещал какую-нибудь полуголую тетку или смешной коллаж с фотографиями своей профессуры. Иногда по просьбе влюбленного друга залезал в электронную почту соседки-вертихвостки. Иногда от имени декана менял номера аудиторий, в которых должны были принимать зачеты.

«That`s all, folks»[479], – как говорилось в классических мультиках киностудии «Уорнер бразерс».

Ни больше ни меньше.

Как и положено настоящему преступнику, гано-американский компьютерный Левша прокололся на досадном пустяке. Джордж сплоховал – не закрыл свой почтовый ящик и не вышел из Интернета на библиотечном компьютере. Через три недели его арестовали по обвинению во «взломе электронных систем» и «обмане при помощи средств связи».

Федеральные следопыты, сработавшие на редкость оперативно, проявили несвойственное им милосердие и провели ошарашенного и всхлипывающего парня по студенческому городку без наручников.

Пи…ец подкрался незаметно!

На этом много выстраданная медицинская карьера талантливого хакера оборвалась. Нелепо и по-глупому.

Зная о былых заслугах Джорджа, образцово-показательного студента и «ролевой модели» для афроамериканских недорослей, сам ректор университета соглашался взять Вусу на поруки. Более того – оставить учиться, несмотря на характер «преступления». Этому воспротивился директор службы охраны ВУЗа и вызванные им на подмогу менты из ФБР. Любое нарушение закона, связанное с Интернетом и межкомпьютерной связью, автоматически превращалось в серьезное федеральное преступление, выходящее за юрисдикцию города или штата.

В результате досудебной признательной сделки с прокуратурой, «хай-тек» жиган получил 52 месяца тюрьмы!

На вынесение приговора мой добрый товарищ, по собственному признанию, «cried like a baby», то есть плакал, как дитя.

Мне его было жалко.

Таким горе-преступникам хватило бы и недельного пребывания в обезьяннике-гадюшнике любой городской тюрьмы предварительного заключения. В городских СИЗО, воспетых в Америке в гангстерском рэпе, волосы непроизвольно становились дыбом. Причем на всем теле и у любого сидельца – опытного или у новичка!

Сочинители законов, в своей массе – популисты и ханжи, думали по-другому. Им подпевали не менее двуликие прокуроры.

В результате «первоходки» получали самые длинные сроки в мире, теряли связь с семьей и обществом, озлоблялись, заводили криминальные знакомства, тупели, «гангстеризировались» еще больше и стоили налогоплательщикам под 90 тысяч долларов в год. При нулевой реабилитации и профтехобразовании. Всех под одну гребенку. Waste of time and money![480]

Я уже по привычке конспектировал Федора Михайловича, как в школьно-университетские годы – Владимира Ильича. Слева, на одну треть разворота – тезис. Справа и подробно – первоисточник…

«Конечно, современные остроги и система насильственных работ не исправляет преступника, они только его наказывают… В преступнике же острог развивает только ненависть, жажду запрещенных наслаждений и страшное легкомыслие… Я твердо убежден, что существующая система достигает только ложной, обманчивой, наружной цели. Она высасывает жизненный сок из человека, нервирует его душу, ослабляет ее, пугает ее и потом – нравственно иссохшую мумию, полусумасшедшего представляет как образец исправления и раскаяния…»

Браво, Михалыч, лучше не скажешь!

Спасибо за авторитетный базар, век воли не видать…

…Джорджиевский арест изменил многое в жизни семейства Вусу. Родители федерального преступника и два его брата отъехали на историческую родину в Гану. «Счастливчики», столкнувшиеся или, не дай бог, попавшие в жернова американской юридической костедробилки, зачастую обижались на Штаты по-взрослому. Промытые мозги начинали мыслить более-менее критически. Глаза понемногу освобождались от звездно-полосатой ура-патриотической и шапкозакидательской катаракты. Как говорится, нет худа без добра, сам таким был: «Been there, done that»[481]. А ведь вроде бы и не дурак…

Многочисленные вскрытия в святая святых «мировой демократии» – конгрессе, министерствах юстиции и обороны США демонстрировали опухоли одну страшнее другой.

Скандалы, связанные с незаконной слежкой, избиениями, пытками, судебными подтасовками, враньем под присягой (привет Биллу Клинтоновичу), арестами, обысками, телефонным правом, протекционизмом и прочая, прочая, прочая.

Спасибо политической конкуренции и более-менее независимой прессе. Просветили чукчей наивных, рассеяли тьму египетскую! Мне, язве и насмешнику, особенно были любы сексуальные «оплошности» сильных мира сего. То ли в силу общей испорченности моего организма, то ли в виду совершенных правонарушений. Червоточинки и перчинки в частной жизни блюстителей законов я бережно лелеял. А также нежно смаковал и досконально штудировал.

Как в «Горе от ума»: «А судьи кто?»

Ну, как не порадоваться за федерального судью, пользовавшегося во время заседаний вакуумным насосиком для увеличения пиписьки? Или за принципиального губернатора штата Нью-Йорк, активного борца с проституцией и одновременно клиента элитного эскорт-сервиса? Или, к примеру, за прокурора из Флориды, вступившего в похотливую переписку, чтобы поиметь секс с 6-летней девочкой? А что за чудо-история с женатым и суперконсервативным гомофобным губернатором Нью-Джерси, публично объявившим о своей гомосексуальности только под угрозой шантажа? А может быть, вспомнить другую быль о сенаторе-тихушнике из Северной Дакоты и яром гомофобе, пристававшем в общественном туалете аэропорта к переодетому красавчику-менту? А еще вышла накладочка у конгрессмена из Флориды, председателя Комитета по этике, зазывавшего к себе в койку молоденьких волонтеров конгресса?

И так далее, и тому подобное.

В тихом омуте черти водятся… Рыба гниет с головы… Чья бы корова мычала, а чья бы молчала… В моей голове вертелся как минимум десяток пословиц на тему нездорового раздвоения личности.

Лев Трахтенберг не был ханжой, отрицавшим супружеские измены. Наоборот, я признавал, что в той или иной степени адюльтер был, есть и будет всегда. Как и проституция. Век воли не видать!

Что меня по-настоящему возмущало, так это американские двойные стандарты, цинизм, лицемерие и показное пуританство. Как на уровне обывателей, так и правителей.

Соединенным Штатам, как, впрочем, и другим сверхдержавам, издавна живущим под девизом «говорим одно, но делаем другое», было весьма далеко до Нидерландов или Чехии. Продвинутых и демократичных. Маленьких, да удаленьких. Более-менее свободных.

В Форте-Фикс я часто размышлял на тему свободы-несвободы. И не только я один. Наверное, поэтому особым успехом в тюремной библиотеке пользовались журналы левого толка с социал-демократической или красноватой окраской. Хотя я ценил комфорт и в меру эпикурейскую «dolce vita», но все равно оставался карбонарием и верным октябренком, категорически не принимавшим любую несправедливость. Агрессивное большинство, коррумпированные политики и «великие» державы с их шовинизмом, тоталитаризмом, национализмом и прочими «измами» вызывали во мне рвотный рефлекс. Поэтому до тюрьмы я периодически подписывал какие-то петиции, звонил сенаторам или выходил на демонстрации. То есть был в меру «политически активным» индивидуумом. Ну да не будем о грустном и фатальном…

…Anyway[482], из жаркой Ганы на имя Джорджа Вусу раз в месяц поступали денежные переводы. Через все тот же незаменимый Western Union, выделивший для федеральных тюрем отдельный «код города». Два с половиной миллиона потенциальных клиентов – это тебе не хухры-мухры. Заработанные в Америке деньги родители хакера-неудачника вложили в африканскую пятиэтажку в престижном пригороде Аккры. На стриженые купоны с выгодного реал-истейта жил и не тужил мой новый тюремный камарад. Умный Джорджик равнялся на лучших представителей американского капиталистического строительства – Дональда Трампа, Билла Гейтса и 37-летнего Дугласа Мэррилла, третьего человека в Google, вице-президента по оргструктуре и информатике. Будучи педантом и перфекционистом до кончиков розово-черных ногтей, Джордж скрупулезно записывал свои месячные расходы в микроскопическую амбарную книгу.

Можно сказать, шпионскую и тайную.

Однажды, застав товарища за подсчетом дебита-кредита, я моментально «сделал стойку» и вымолил у него разрешение на публикацию зэковской сметы в своих тюремных записках сумасшедшего.

Поскольку нелегальщиной африканец не баловался, джорджиевские расходы оказались более-менее типичными. Во всяком случае – для «законопослушного» среднеобеспеченного американского федерального узника. Курение, сотовый телефон, наркотики, биодобавки, алкоголь, предметы роскоши (часы, очки, DVD-плееры, телефонные коммуникаторы), а также азартные игры и услуги проститутов не декларировались в силу их полного отсутствия. Наоборот, львиную часть трат составляли расходы на спорт, усиленное белковое питание и здоровый образ жизни.

Как выяснилось, финансовая отчетность у заключенного Вусу находилась на самом высоком уровне. Я ее старательно переписал, сопоставил со своей собственной и выложил в «открытый доступ».

Итак, monthly spending[483] от Джоржика:

1. Предметы гигиены: стиральный порошок, шампунь, бритвы, зубная паста, крем, мыло, туалетная бумага и т. п. – $30.

2. Вода для питья (две бутылки в день) – $2.00 х 30 дней = $60.

3. Лекарства: гидрокортизоновая мазь, тайленол, ибупрофен, клетчатка, мазь от «грибка» и т. п. – $20.

4. Витамины (E, B, C и «мульти») – $20.

5. Тренажерный зал – оплата труда тренера плюс резервация снарядов – $70.

6. Столовая – покупка дополнительной еды (яйца, курица, мясо, овощи), в среднем $2 в день, $2x30 дней – $60.

7. Стрижка, уборка камеры, стирка – $30.

8. Почта и канцелярские расходы – $20.

9. Протеиновые батончики для занятий в джиме – $2x25 дней – $50.

10. Кофе, чай, молоко, какао, 2–3 раза в день – $30.

11. «Здоровая пища» (орехи, овсянка) – $20.

12. Рыба – главная еда, 4 вида консервов, в среднем $3 в день х 30 дней – $90.

13. Батарейки (вентилятор, ночник, радио) – $20.

14. «Комиссионные» за обналичку денег, переведенных на другое лицо (10–20 %) – $30.

15. Судебный штраф – $25.

16. Мелочовка (трусы, майки, галантерея) – $20.

17. Телефон внутри США – $50.

18. Телефон (международный) $1 в минуту – $50.

–

Итого: $695.

Однако все семьсот долларов напрямую Джорджу попасть не могли. Власти разрешали тратить зэкам не более $300 в месяц. Плюс еще сотню на телефон. Итого – $400. Все остальное получали нанятые по контракту «почтальоны». Друзья и родственники тюремной буржуазии высылали денежные переводы на счет доверенных лиц, которые потом отоваривались в лавке уже на свое имя. Но по списку, полученному от «буржуина». Операция стоила от 10 до 20 процентов от поступаемой суммы, кто как договаривался. Симбиоз был взаимовыгоден, хотя обе стороны втихую дулись друг на друга. Одни считали, что переплачивают, другие – что им не доплачивают. Истина, как всегда, находилась где-то посередине.

Мне лично с «почтальонами», слава богу, везло – все транзакции и последующие закупки проходили абсолютно без проблем.

Мой сосед Робингудский подобным похвастаться не мог – ему катастрофически не фартило. Получив деньги от родственников Алика, его «доверенные лица» либо переводились в другую тюрьму или сдавались в «помещение карцерного типа» под защиту администрации до намеченного похода в лавку.

Что с воза упало, то пропало…

Как правило, заключенные заранее знали о готовящемся трансфере, и самые нечистоплотные в эти дни одалживали у однополчан деньги, макрели и марки. Самые хитрые – пили, курили и наркоманили в долг.

Коварные «планы барбороссы» готовились заранее и требовали у исполнителей особой выдержки и смекалки. Обмануть тюремного кредитора было сложнее, чем знаменитый «полиграф-тест», проверку на детекторе лжи.

Хотя мне это когда-то удалось.

В первый и последний раз – перед приемом на первую американскую работу, менеджером отдела женских сумок в дизайнерский универмаг «Сentury 21». Я сумел убедить умную машинку, что в России всю жизнь проработал в каком-то «самом главном» ЦУМе-ГУМе и был без ума от торговли.

Перед проверкой я досконально изучил советы добрых людей.

Хотелось подстраховаться.

Усатый лаборант задавал два типа вопросов: простые и каверзные. Предполагалось, что в первом случае я должен был оставаться спокойным (сколько мне лет, как зовут, где живу, какой сегодня день и т. п.). Во втором случае, по логике изобретателей и проверяющих, я мог начать нервничать, поскольку вопросы касались моей биографии и опыта работа в торговле.

Самописцы фиксировали пульс, потоотделение, непроизвольные телодвижения и прочие извержения человеческого вулкана.

Мое «ноу-хау» заключалось в самоконтроле и изменении реакции. Там, где «объект» должен был быть невозмутимым, я, как Штирлиц, вызывал в себе неприятные ощущения. Для этого, отвечая на «легкие» вопросы, я со всей силой давил на металлические колючки, засунутые в носки в ближайшем туалете, а также останавливал дыхание и сжимался, где только возможно.

В хитреньких, то есть в вопросах «по существу», я наоборот, старался расслабить члены и медитировать. Все становилось с ног на голову и шиворот-навыворот. Невинные вопросы вызывали повышенную реакцию организма, хоть и искусственную.

В результате супер-пупер аппаратус перестраивался под меня и включал зеленую лампочку: «клиент говорит правду».

Я гордился собой, зная, что сумел приручить волшебную машинку…

В Форте-Фикс «детекторы лжи» в пользовании у заключенных не наблюдались. Поэтому, вступая в любые товарно-денежные отношения с «рассрочкой платежа», нам приходилось играть в Главное разведывательное управление и включать мозги на полную мощность. Пропан-бутан, огнеопасно!

…Майкл Браун досиживал 14-летний срок за торговлю крэком в далеком Сиэтле. С годами его официальный «уровень опасности для окружающих» падал и его переводили из более серьезных «джойнтов»[484] в менее серьезные. После Форт-Фикса следующей остановкой Майкла должен был стать «тюремный лагерь» – «minimum security camp»[485].

Я успел познакомиться с несколькими уголовниками, которые начинали топтать зону в «супермаксах» – пенитенциарных центрах строго режима еще лет 20 назад. Примерно раз в пятилетку при отсутствии нарушений вставший на путь исправления контингент двигался вниз в сторону свободы. Процесс, противоположный «алие» – «восхождению» евреев на историческую родину в Эрец-Исраэль. Иудеи поднимались, а американских зэков за хорошее поведение – опускали.

…Кривозубый лысеющий сорокалетний бледнолицый Майкл курил. Поэтому ему постоянно требовались деньги, а с воли переводы не шли. У большинства «фартовых пацанов» семейные и дружественные связи прерывались после пяти-семи лет отсидки. Дождаться суженого-ряженого были способны лишь единицы. В силу этого Майкл служил «почтальоном», отоваривая приходящие на его имя переводы от родственников богатеньких буратин. Иногда – готовил и продавал какую-то бурду. Плюс подхалтуривал на чистке кроссовок и стирке белья.

После очередного (кратковременного, но качественного) пребывания в карцере я тоже решил попробовать парня в деле и как-то поутру вручил ему две сетки с грязным бельем. Стирка одного мешка стоила полтора тюремных доллара, то есть три макрели за все про все. Постельное барахло, тюремная униформа «сафари», бесконечные трусы-майки-носки, грязнючая-прегрязнючая одежда для занятий в открытом «джиме» накапливалась в двух многофункциональных мешках, подвешенных на двери внутри металлического шифоньерчика. Летом товара для стирки увеличивалось наполовину: в день я менял четыре-пять маек и две-три пары трусов как минимум.

Первые этажи форт-фиксовских казарм были оборудованы мини-прачечными на три стиральные и три сушильные машины. Очереди на тюремные постирушки напоминали мавзолеевские. Чтобы пробиться к заветным аппаратам, требовалась масса времени и терпения. Как и в случае с микроволновкой и телефонами, 350 соотрядников были обречены на ненужную ажитацию, стресс и иногда – кровопролитие. Некоторые зэки очередь покупали. Другие мучились, отмечались и скандалили. Третьи пользовались услугами Майкла и его конкурентов.

Как и в эксклюзивных прачечных за забором, артельщики осуществляли полный комплекс услуг, включая «pick up and delivery»[486]. Чистые вещи возвращались к владельцу аккуратно сложенными, рассортированными и по-домашнему пахнущими стиральным порошком «Tide». Шик, блеск, красота!

Цех тюремных прачек и уборщиков-полотеров на 95 % состоял из безденежных «испанцев» – бывших «мулов» – наркокурьеров из Латинской Америки. Таким «отщепенцам» деньги из дома, как правило, не присылали. Майкл оказался исключением из правил – белые стирками не занимались, предпочитая подработки и бизнесы поизощреннее. У каждого из «лондримэнов»[487] имелось по десятку постоянных клиентов, которым они стирали, а за отдельную мзду – гладили, чистили, зашивали. Самые работящие и старательные зарабатывали по две-три сотни в месяц только на «бытовом обслуживании». Правда, при этом им требовались железные нервы и кулаки для гнилых разборок с очередью к стиральным машинам. К тому же прачки вставали в 4–5 утра, далеко до общего подъема, и кружились по казарме не покладая рук-ног весь день.

От услуг Майкла Брауна я отказался через пару месяцев. Что-то мне подсказывало: «Держись от него, брат Лева, подале».

Формально разрыв произошел после того, как он попытался поднять цену на стирку до 25 долларов в месяц.

Некоторые зэки заключали с артельщиками контракты, как в буфетах «all you can eat»[488]. За энную сумму клиентура получала неограниченное количество постирушек. Несмотря на привлекательность «спецобслуживания», я лично предпочитал оплату «по факту». Очень не хотелось оказаться дурачиной и простофилей.

…Как-то раз я возвращался с очередного занятия кружка по «финансам и недвижимости». На вечерних курсах тюремного отдела образования учительствовало несколько акул капитализма – бывших «воротил» с Уолл-стрит. Они бескорыстно делились с пытливыми остапами бендерами накопленными знаниями, умениями и навыками. Это меня искренне радовало и забавляло одновременно – наш профессорско-преподавательский коллектив на сто пятьдесят процентов состоял из VIP-аферистов. Такой вот веселенький народный университет.

На ярких примерах из собственных и соседских уголовных дел они предупреждали студентов о возможных мошенничествах. О лучшем и не мечталось. Методика для чемпионов!

Неожиданно мимо меня, в сторону лейтенантского офиса на всех парах пронесся Майкл Браун. На мое «Hello!» и «What happened?»[489] он не отреагировал.

«Гарун бежал быстрее лани» под защиту администрации зоны. В воздухе запахло ЧП.

Еще через пятнадцать минут возбужденный Алик Робингудский сидел на моей шконке и делился новостями. Передо мной вставала очередная печальная картина человеческого падения и последствий пагубной привычки тратить больше, чем зарабатывать.

Если на воле американец мог объявить через суд о «персональном банкротстве», то в тюряге за подобное мочили в сортире.

Алик пострадал больше других – за неделю до дня «Х» на расчетный счет Майкла родители Робингудского «заслали» на магазин дополнительные 300 долларов. Как позже выяснилось, пострадал не только Алик – Майкл получил переводы еще от двух человек: одного курносого и одного табачного барыги. Естественно, каждый из потерпевших думал, что «почтальон» в наступающий месяц будет отовариваться только для него.

Итого: $300 (Алик) + $300 (коза ностра) + $250 (сигаретчик) = $850 настоящих долларов. Такие деньги ценились куда как выше тюремных «мэков» и «книжек».

Но это было еще не все.

Американская «Манька-Облигация», воровка на доверии, вставила еще несколько клиентов-«контрактчиков», предоплативших беглецу свои месячные постирушки. То есть – еще полторы-две сотни. Не повезло и спекулянтам – «магазинщикам», торгующим нездоровой снедью и джанк-фудом[490] из своего «локера» в любое время дня и ночи. Майкл остался должен и им. Плюс полтинник за одолженные папироски-самокрутки. А еще – карточный долг месячной давности в 35 макарелей, который не давал покоя чернокожему Симпсону, держателю одного из покерных столов. Мелочь, а неприятно.

Коварный Майкл сумел обвести вокруг пальца даже хитрющего-прехитрющего пуэрториканца Филекса. Хотя кухонный торгаш был научен горьким опытом и дул на холодное, наш пострел и тут поспел. Три книжки марок за уворованный и не оплаченный провиант.

По моим подсчетам «неожиданное» банкротство хитрого Брауна обошлось его кредиторам в 1600 долларов. По понятиям казенного дома – сверхвнушительная сумма, «логично» обрекавшая должника сначала на 3-месячный карцер, а потом – на перевод в другую тюрьму.

Случай с Майклом был скорее исключением из правил.

Все-таки гастарбайтеров в Форте-Фикс насчитывалось на порядок больше, чем платежеспособных работодателей. Поэтому счастливчики, получившие контракт на обслуживание, как правило, клиентов своих ценили.

Афроамериканские бандерлоги отличились и здесь. У большинства из них наблюдалась повышенная идиосинкразия на чистоту и порядок. А также – на уважение к чужому труду.

Они создавали вокруг себя привычные гадюшники с грязью, пищевыми отходами и гангстерско-наплевательским отношением ко всему одушевленному и неодушевленному. Чернокожие человекоподобные существа (прости меня, господи, за такие слова), считали «западло» поднять с пола свой же собственный мусор, разобрать свой же «завал» около койки или вовремя вымыть свою же вонюче-превонючую пластиковую миску. Сказать, что это меня раздражало, значит, не сказать ничего… Я обслуживал себя без проблем, отдавая «на сторону» только еженедельную уборку камеры и стирку. Негритянские «баре», как и их сородичи на свободе, трудиться не любили. С самого раннего утра и до позднего отбоя они еле-еле передвигались и все время чувствовали себя как жирные сонные мухи. Ключевая фраза: «I am tired»[491].

При любой возможности они либо использовали работяг из Латинской Америки, либо по-наглому игнорировали принципы пенитенциарного общежития. Даже в тюрьме они пытались пустить пыль в глаза своим же ребятам.

Насмотревшись по «черному» каналу BET (Black Entertainment Television)[492] бесконечных TВ-шоу из сладкой жизни рэперов, баскетболистов и подпольных наркоторговцев, афроамериканская молодежь на последние деньги нанимала поваров, мойщиков кроссовок, галадильщиков формы, пришивальщиков пуговиц, заправляльщиков шконок и прочую челядь.

С голой жопой, но на «Мерседесе».

Большинство обитателей городских гетто поступали точно так же. Вернее, мои соседи копировали уличные порядки у нас в Форте-Фикс, создавая за решеткой «home away from home»[493].

Чернокожие эллочки-людоедочки в вечной погоне за «прекрасным далёко»…

Южноамериканские «пчелки» подобной фигней не страдали и брали на себя весь комплекс услуг тюремно-бытовой фирмы «Заря». Несколько раз в месяц заключенному Трахтенбергу выпадала очередь мыть полы и вытирать пыль в камере. Вместо того чтобы поутру бежать вниз в каптерку первого этажа за желтым ведром на колесиках и тряпкой-семихвосткой, я, как и другие, нанял колумбийца Хуана со странной двойной фамилией Хаиседо-Хаиседо. Про себя и в разговорах с русскими я его называл «Петровым-Водкиным». Хуан не только решал за меня половой вопрос, но и заодно подхалтуривал моим «почтальоном». То есть на него отправлялись деньги сверх разрешенного лимита. Колумбийский помощник по хозяйству был похож на Бабу-Ягу – щербат, косоглаз и «чернее трубочиста». Зато – отлично играл в футбол за тюремную сборную Южной Америки и выполнял любое поручение с улыбкой и задором.

Последним он мне и приглянулся.

Чернокожий испанец по-английски не говорил, но мы прекрасно изъяснялись на международном языке пальцев, гримас и первобытных междометий. Хотя каждый уважающий себя «работодатель» Форт-Фикса был просто обязан знать по-испански Главные Слова. Вместо «мамы» и «родины» необходимый минимум включал в себя следующие основополагающие понятия: работа – trabajo, мыть – para limpiar, стирать – para lavar, грязно – sucio. А также лингвистический Пик Коммунизма: слово basura – мусор.

«Офицер», «комиссария» и «макрель» оказались понятиями международными и при переводе не требовали от нас особых мозгов. Этот языковой парадокс, без сомнения, сближал Петрова-Водкина и меня. Макрель, она и в Колумбии макрель.

Глава 35

Нетрудовые резервы

Еще одним источником получения тюремных сверхприбылей служил наш спортивно-оздоровительный комбинат с входящим в него «джимом», доисторической «качалкой», складом гантелей-штанг-мячей и парикмахерской.

По уровню заработков – почетное третье место после контрабанды и столовой.

Заведующим цирюльней работал мой однобарачник Джон Галлиарди. Он возглавлял ударный коллектив из восьми разноцветных мастеров, обслуживающих в две смены представителей своего этноса. Там же служил подметальщиком-полотером мой друг Максимка Шлепентох.

Рассматривая пары «клиент – парикмахер», я иногда вспоминал старый кинофильм «Цирк». Артист Масальский, изображавший мерзкого американского расиста, держал на руках чернокожего пацаненка и взывал к советской публике: «У белой женщины – черный ребенок!» Что-то подобное происходило и со мной, когда я видел «непорядок» – чернокожий, стригущий белого или коричневый – желтого. Обычно «свои» обслуживали только «своих».

Администрация острога доверила брадобреям особо опасный инструмент – настоящие металлические ножницы, хотя и с обрезанными концами. Поэтому штат заведения проверялся на «вшивость» особенно тщательно и утверждался самим Капитаном, серым кардиналом при начальнике тюрьмы. Чтобы попасть в цирюльню Форта-Фикс требовался не только профессионализм, но и отсутствие некошерных статей в уголовном деле – совращение малолетних, применение оружия и «насильственные действия».

Соответственно, почти все работники заведения в прошлом занимались наркоторговлей.

Сорокапятилетний крепыш Галлиарди, италоамериканец из нью-йоркского Бенсонхерста, как оказалось, был моим бывшим соседом по микрорайону. Я жил на 20-й авеню между 73-й и 74-й улицами, он на 18-й и 70-й, десять минут ходьбы друг от друга.

Подобные совпадения в условиях тюрьмы сближали.

Как и в российской армии, американские зэки выискивали «зём» (или «земель») – выходцев из одного города или штата. Особого труда этот поиск не составлял – на наших грудях красовались «белые метки» с ФИО и номером заключенного, register number[494].

Иногда земляки проживали друг от друга в сотнях миль, хотя формально – в одном штате. Тем не менее при встрече в Форте-Фикс или любом другом заведении Системы, между ними сразу же пробивались ростки дружбы. Или по крайней мере – симпатии и интереса, как у обнюхивающих друг друга дворняжек.

Географический критерий при выборе друзей был особенно популярен у черных урок. Афроамериканские «земели» на ибониксе назывались «home boys» («ребята с нашего дома») или сокращенно – «хоуми». При этом последнее слово «homie» следовало отличать от созвучного ему оскорбительного понятия «homo» («гомик»).

В филологии такие непонятки назывались «ложными друзьями переводчика».

Еще одна лингво-гомосексуальная игра слов скрывалась в существительном «fam».

На американской тюремной фене оно означало «близкий друг», «член семьи», в общем – «family». На голубом жаргоне «фэмами» в Америке называли феминизированных и женственных геев.

Поэтому обижаться на «хоми» и «фэм» в Форте-Фикс не следовало…

…В деле выбора друзей-товарищей меня совершенно не воодушевляли коллективы, основанные на общности проживания или происхождения. Даже в тюрьме, несмотря на острейший дефицит духовно-культурно-морально-интеллектуальных единоверцев.

Это правило распространялось и на миниатюрное русское землячество Форта-Фикс. Я с удовольствием приятельствовал с открытыми, веселыми и доброжелательными соотечественниками. Недалекие самопальные гангстеры, настроившие свои «передатчики» только на «блатную волну», вызывали во мне антипатию. Причем это чувство было взаимным.

…С «курносым» Джоном никаких трений-разночтений не возникало – он стал моим парикмахером № 5. После парочки неудачных проб я доверил свою зэковскую шевелюру именно ему.

В очень далеком детстве меня стриг приходящий домой дядя Яша Спивак. Отрочество обслуживала толстозадая Галина Михайловна из парикмахерской при воронежском Доме офицеров. В юности и вплоть до отъезда на чужбину мною занималась волоокая Анька Мазурова. В Нью-Йорке я почти сразу попал в руки вальяжного владельца салона «Valdan» Левы Злотника. Он периодически передавал мне в тюрягу пламенные приветы и через знакомых вопрошал: «Не остригли ль тебя под ноль?»

До появления в журналах и газетах моих первых фотографий из Форта-Фикс этим вопросом меня доставали все друзья по переписке и перезвонке.

Ответ был простым и односложным: «Нет!»

Наоборот, мой острог приятно радовал зэковский глаз разнообразием причесонов и стилей. Я с удивлением обнаружил, что подавляющее большинство разноцветных и разноязыких жиганов следили за своей внешностью даже за колючей проволокой. Но без метросексуального фанатизма.

Один из педофилов моего отряда, 65-летний морщинистый рудимент по кличке Santa Claus, принимал душ раз в неделю, одежду не стирал, зубы не чистил и периодически выпускал ядовитые выхлопы. Любитель малолетних девочек смердел, как подлый северо-американский зверек скунс, и таким образом отпугивал от себя потенциальных врагов. Развратник малолетних использовал газовые атаки в целях самообороны, в перерывах между пребываниями в «дырке». Форт-фиксовский карцер служил уроду единственной защитой от благородной ярости арестантов. Шесть месяцев в каменном мешке – несколько дней на зоне – шесть месяцев в каменном мешке – несколько дней на зоне и так до конца срока.

«У попа была собака».

При вынужденном возвращении в свой отряд (инструкция предписывала «выход в свет» каждые полгода), «чайлд молестеров» ждали большие неприятности: заляпанные фекалиями койки, кража вещей, взлом шкафов, всеобщее отчуждение и мордобой в «дальняке». На строгом режиме их просто резали. Поэтому Санта Клаус и ему подобные извращенцы старались выглядеть так, чтобы даже прикасаться к ним было противно.

Прическа тому способствовала.

…Полной противоположностью завшивленным бледнолицым педофилам служила афроамериканская популяция Форта-Фикс. Элегантные бандерлоги всегда оказывались в первых рядах посетителей нашей цирюльни. Роль статусных «уличных» побрякушек выполняли фантазийные тюремные прически.

В зависимости от сложности и изощренности дизайна стрижка и плетение бесконечных кос стоила от 3 до 15 тюремных долларов. Платежеспособные чернокожие обслуживались местными брадобреями прямо в «салоне красоты». Лишенцы, не дотягивающие до прожиточного минимума, удовлетворяли друг друга в «тихих комнатах» и сортирах жилых корпусов.

Меня умиляли эти зоологическо-пасторальные «картинки с выставки». Представьте – чернокожая пара, в которой один зэк сидел на стуле, а другой шуровал в его курчавой голове, как бы выискивая «вошек и блошек». Я сразу же вспоминал либо передачу «В мире животных», либо сказки А.С. Пушкина и песни А.В. Кольцова. Их героини – белокожие «девицы-красавицы» так же любовно вплетали друг другу в косы «ленты алые», сидя под окнами своих горниц и светелок.

Ничего поновее человечество так и не выдумало. Салоны красоты кочевали через века в классическом первозданном виде. Так было в пещере неандертальца, так оставалось и в парикмахерской федеральной тюрьмы Форт-Фикс.

…Задрипанная цирюльня, богато украшенная вырезками из мужских журналов, приютилась в квадратной комнате 6 х 6 метров. Три полуразвалившихся кресла с потрескавшейся дерматиновой обивкой и забинтованными ручками, наверное, еще обслуживали солдат, отправлявшихся на колониальную войну в Сайгон. В славные дотюремные времена. С чудо-сиденьями идеально гармонировали три зеркала. Их черные периметры антикварно обуглились и облупились. Настенная керамическая плитка местами отвалилась. Разбитая раковина, к которой не была подключена вода. Хаос и разруха в ядовито-кислотных тонах яркого люминесцентного освещения. Декорации, достойные Хичкока и Альмодовара…

Тем не менее даже в этих полуфронтовых условиях брадобреи умудрялись творить чудеса и радовать зэков. При полном отсутствии вспомогательных косметическо-санитарных средств и с примитивными орудиями производства – вечно тупыми ножницами и неработающими машинками.

Большинство бледнолицых стриглись коротко.

Мы щеголяли по компаунду в «канадках», «ежиках» и в том, что на свободе называлось «professional look»[495].

Исключение составляли местные «хиппи» – апологеты «харли-дэвидсонов» и американские колхозники из Техассщины. Они навечно заморозились в 70-х годах, отращивали хвосты и усы в стиле польского маршала Юзефа Пилсудского.

За «белую» стрижку я платил Джону четыре мэка, что соответствовало ценам 1974 года, и меня это вполне устраивало. «Испанцы» из Латинской Америки обожали изящные бородки и тонюсенькие усики. На голове «спэниши»[496] носили «бориквочки»[497] – полубоксики, ультракороткие прически с идеально обработанными краями, как у Муслима Магомаева в юные годы.

По каким-то причинам латиноамериканские цирюльники выстригали на заросших лбах своих клиентов неестественные прямые углы. Из-за этого они все выглядели как франкенштейны из классической черно-белой киноленты.

Негритосы либо брились наголо, либо носили армейский прямоугольник «crew cut», либо изощрялись в косоплетении.

Такого обилия стилей я не видел даже в нью-йоркских горсобесах – знаменитых велферских[498] офисах или в сабвее после остановок в черных районах.

Однако настоящим откровением для меня стала прическа «негритянская каракульча».

Несколько раз в день и при любой погоде модные бандерлоги смазывали свои коротко стриженные кучерявые волосы жирнющим вазелином «petroleum jelly». После обильной смазки следовали интенсивные десятиминутные расчесывания от макушки в стороны. Полдела, считай, было сделано.

На ночь или «тихий час» на липкие от вазелина головы надевалась косыночка-бандана.

Самодельные гангстерские уборы, столь любимые чернокожей братвой, официально в тюрьме не разрешались. При обысках их изымали, но модные негры не унывали, без устали гандобя все новые и новые «платочки-веселочки».

В результате упорной многодневной заботы о волосяном покрове на свет рождались чудо-причесоны – начиная с макушек, черноволосые головы покрывали аккуратные концентрические круги. Мягкие волночки из навазелиненных волос выглядели, как мех молодого барашка на парадных генеральских папахах или шубах из каракульчи. Одну из таких шубок моя мама надевала «на выход» – в театр на сдачу спектакля, в гости или на ненавистные мною родительские собрания.

Было время…

…Из-за бесконечных прихорашиваний негров и их процентного соотношения на зоне черные кучерявые волосы, напоминающие проволочки или пружинки, я находил повсюду – в еде, раковинах, на полу, в туалетах, койках и даже библиотечных книгах.

Доходило до парадоксов.

Как-то раз я чистил зубы в туалетной комнате второго этажа. По соседству, в одной из шести раковин, плескался тридцатилетний негр по кличке Карлик. После его ухода потрескавшийся фаянс был буквально облеплен его волосами.

Через пять минут Карлик вернулся, чтобы забрать оставленное на полке мыло Dove. Увидев свои же волосы, лос-анджелесский торговец крэком воскрикнул: «What kind of pig was here before? They do it at home, they do it here»[499]

Я сделал вид, что ничего не понял и стал еще энергичнее чистить зубы…

Но больше всего афроамериканцы уважали косицы – плотно оплетающие голову и образующие на ней невероятные хребты, горы или ущелья. Дизайн тюремных тянь-шаней поражал своей неповторимостью и находчивостью. Лучше сказать – запредельностью.

Иногда от лба и до затылка шли параллельные косы. Причем – тонкие в начале и в конце, но жирненькие посередине, как на танкистском шлеме. Иногда от горных хребтов отходили ответвления и получалась «елочка». Иногда головы покрывали остроконечные пучочки волос, и тогда зэки выглядели как колючие киевские каштаны. Иногда волосяная поверхность была разбита на аккуратные квадраты, как в шахматах. Хотелось ходить е2-е4.

Иногда – в таких случаях я не мог отвести взгляд от «чуда-юда», проволочная шевелюра делилась на две равные части, и мастер заплетал их в две гигантские косицы. Далее они сворачивались в самые настоящие «бараньи рога», как у горных туров. Отростки гордо торчали в стороны в районе ушей.

Весьма впечатляюще.

Иногда на черных головах появлялись одиноко стоящие на макушках тридцатисантиметровые антенны, как плодоножки на головах сестер Вишенок из коммунистической сказки «Чиполино». Порой я восхищался старушечьими «корзиночками» на затылке. Порой – забавными плетеными «хвостиками», как у девчушки с конфеты «А ну-ка, отними».

И так далее, и тому подобное…

«Ноу-хау» негритянских причесок заключалось в сверхгибкости и жесткости их волос, которые в руках тюремных скульпторов-стилистов превращались в податливый поделочный материал. Шедевры требовали соответствующего ухода. То есть его полного отсутствия.

Чесать головушку с таким навороченным дизайном строго-настрого запрещалось. Из-за этого мои чернокожие сожители уморительно били себя ладонями по голове. Быстро и часто: хлоп, хлоп, хлоп…

Я изо всех сил старался сдерживаться и не смеяться, в тысячный раз вспоминая аттракцион московского цирка «Дрессированные обезьяны» и очаровательную шимпанзе Джуди в моменты радости и возбуждения…

«Черные» прически, как огня, боялись воды. При первом мытье дизайны пушились, словно июньские тополя моего родного Центрального Черноземья. При повторном – «проволочки» торчали уже во все стороны. Во время третьей головомойки происходило непоправимое – под атакой дешевого шампуня дизайн погибал. Из мыльной пены появлялись чернокожие Афродиты с одуванчиковыми головами a la Анджела Дэвис.

Теперь я понимал, почему диско-причесоны восьмидесятых годов назывались «afro». Не в силу «афро»-происхождения, а в честь древнегреческой богини. Бином Ньютона был успешно решен.

Круг замыкался: душ – «одуванчик» – цирюльня – душ – «одуванчик» – цирюльня…

Тюремные парикмахеры на жизнь не жаловались и жили весьма зажиточно. Как кубанские казаки под своими «цветущими калинами»…

Не менее прибыльной «точкой» комбината считался склад тюремного спортзала. Работавшие там антрацитовые качки являли миру чудеса предприимчивости и с легкостью фокусника Копперфилда извлекали из ржавых гантелей, штанг и блинов заветные «мэки».

Из-за чудовищной перенаселенности самой большой американской кутузки, спортинвентаря на всех не хватало. Причем катастрофически.

Тяжелая атлетика в Форте-Фикс пользовалась особой популярностью. Поднимая многокилограммовые гантели, микулы селяниновичи и силачи бамбулы боролись со стрессом и подавляли ненужные желания. Включая мордобитие, насильничество, восстания-забастовки и приступы беспричинной тюремной агрессии. Не говоря уж о сексуальных позывах.

Я не раз становился свидетелем, как через 20 минут занятий в джиме грусть-тоска переставала съедать даже самых хмурых жиганов.

Спасибо эндорфинам, «гормонам счастья», – мы волшебным образом оживали и вновь начинали улыбаться. Жизнь опять казалась медом. Вернее, искусственным сиропчиком на сахарине.

К сожалению, тюремную «майну-виру» невзлюбили на Капитолийском холме. В две тысячи каком-то году конгресс с сенатом приняли гениальнейший в своей абсурдности закон о реформировании физической культуры в американских тюрьмах. Народные избранники, как всегда, не смогли и не захотели влезть в шкуру арестанта. Или их раздражал достаточно подтянутый спортивный вид многих зэков. Особенно – на фоне разжиревших тюремных держиморд, с трудом бегущих по сигналу «тревожной кнопки».

«Акт о реформе тренировок заключенных» категорически запрещал применение в тюрьмах Америки любых снарядов, «направленных на увеличение или укрепление мышечной массы». В разряд «non grata» попали гантели, штанги, блины, турники, тренажеры, боксерские груши и прочее «силовое оборудование».

Сломанные машины и станки не чинились, а отправлялись прямо на свалку.

Пенитенциарная тяжелая атлетика доживала последние годы…

На моих глазах исчезла как минимум треть снарядов и «весов». От единовременной экспроприации остатков былой роскоши ментов останавливала только боязнь беспорядков и бунта. Бессмысленного и жестокого. Я пользовался моментом и с удивлением наблюдал за происходящими со мной метаморфозами. Как внутренними, так и внешними.

Нет, скорее внутренними.

Совершенно неожиданно я полюбил ранние подъемы. «Кто рано встает, тому бог подает», – любила приговаривать моя бабуля. В это я врубился только в Форте-Фикс. К половине десятого «пан спортсмен» успевал пробежать несколько миль и вдоволь поподнимать штангу и гантели. До попадания за решетку «спорт» и «Л. Трахтенберг» отталкивались друг от друга, как одинаково заряженные частицы. Школьная пятерка по физкультуре была получена благодаря вино-водочным подношениям Валерию Павловичу Матвееву, учителю физкультуры и скрытому алкоголику.

Почти всю жизнь – вместо занятий спортом – гедонизм и раблезианство.

…Мои первые робкие вылазки в тюремный джим – обнесенный сеткой «рабицей» пятачок под деревянным навесом – происходили в самое непопулярное время – в мороз и после 7 вечера. Выставлять на всеобщее обозрение полное отсутствие сил мне не хотелось. Я жутко комплексовал и стеснялся, так как уставал даже от подъема пустой штанги.

Лук-Франсуа, имевший в 50 лет фигуру киношного Тарзана, подбадривал своего русского друга и как в балете выставлял ему форму: «One, two, three. One, two, three. One, two, three…»

Держа над головой холодную и тяжеленную железяку, я каждый раз вспоминал одну из серий мультика «Ну, погоди!»

Волк поднимает многокилограммовый вес, но тут на один конец штанги садится бабочка. Он смешно балансирует то вправо, то влево и старается удержать равновесие. Что-то подобное происходило и со мной.

Поначалу, чтобы пойти в тренажерный зал, мне приходилось совершать над собой сверхнасилие, причем – в особо извращенной форме. Через несколько месяцев походы в тренажерку вошли в привычку, а через год – мне полюбилось это потогонное «занятие для настоящих мужчин».

Я был реалистом и понимал все сложности поставленной задачи. Стать Ильей Муромцем у меня вряд ли бы получилось. Даже несмотря на сходство биографий: Илюша пролежал на печи тридцать лет и три года, а Лева – проваландался в лени и неге целых четыре десятилетия. К тому же сказывалась генетика: восточно-европейские еврейцы (чуть не написал «овчарки») никогда не славились особой мускулистостью. Скорее наоборот. Мы были сутулы, близоруки и слабосильны – не поднимали ничего тяжелее книги. На протяжении веков семиты брали мозгами, усердием и верой. На веру рассчитывал и я, почти религиозно следуя спортивным заветам своих чернокожих тренеров-сэнсэев.

Через год-полтора с начала занятий «греческий бог» Лев Трахтенберг подтягивался 15 раз, пробегал милю за шесть с половиной минут и несколько раз толкал из «упора лежа» 185 фунтов[500] – свой собственный вес.

Тюремная Галатея являлась плодом коллективного труда. Над моими бедными и практически невидимыми бицепсами-трицепсами в разное время бились лучшие персональные тренеры Форта-Фикс. Я не имел права эксплуатировать доброту моего гаитянского друга и отрывать его от «музыкальной комнаты» и «персональной рутины». Поэтому нанял частников.

Услуги физкультурного наставника в тренажерном зале стоили пятьдесят-семьдесят «мэков». Бронирование дефицитнейших скамеек для упражнений, штанг, блинов и гантелей, как правило, в эту сумму не входило. Если тренером мог стать любой более-менее опытный тяжелоатлет, то резервировать спортинвентарь удавалось только работникам «нетрудовых резервов».

Служащие «гантельной» – пропахшей потом и выкрашенной приятной темно-зеленой сортирной краской коптерки, считались тюремной элитой.

Несмотря на ярые запреты, увольнения и периодические командировки в карцер, бронированием снарядов и скамеек для занятий занимались все работники «dumbell room»[501]. Эта услуга стоила четыре «книжки» марок, то есть почти тридцать у.е. в месяц. От таких шальных денег не отказывался никто.

Дабы избежать ненужных трат и быть поближе к физкультурному центру, я нанимал персональных тренеров из джимовской обслуги. В таком случае расходы на бронирование отсутствовали. В полтинник входило все.

Обновленный Трахтенберг проводил в качалке свой законный час с небольшим четыре-пять раз в неделю. Воскресенье – спина, понедельник – грудь, вторник – руки, среда – плечи, четверг – ноги, пятница – запасной день. Плюс «джоггинг». Охота пуще неволи, я сам поражался своему упорству. Иногда мне очень хотелось, чтобы во время физкультурного «процесса» меня увидели родители, доченька-нигилистка или друзья. В чудесное превращение из жабки в прынца им верилось с трудом. Помогали свиданки и Интернет, где периодически появлялись мои «официальные фотографии» из острога и новые главы «Тюремного романа». Парадные фотки, соответствующие строгому циркуляру «Inmate Photo Program»[502], не отражали черновую работу начинающего атланта…

… Кадры из документального фильма «Вечор, ты помнишь?»

Мотор! Камера! Начали!

Морозный вечер в тренажерном загоне. На цементном полу – снег и замерзшая серая грязь. Проржавевшие снаряды и колченогие скамьи для поднятия тяжестей. Рядом на подставке – обжигающе холодные гантели, трехметровая штанга и 45-фунтовые «блины». Всепроникающий ледяной ветер с океана. Пурга. Поземка. Настоящий «буранный полустáнок». Вода в бутылке на глазах превращается в ледяную кашицу. Психоделический синий свет. Четкие короткие тени. На переднем плане – в роли тяжелоатлета – штангист Лев Трахтенберг и его очередной замерзший чернокожий наставник. На спортсмене-экстремале – оранжевая шапочка. Тройные перчатки, сшитый по спецзаказу шарф-«труба», запачканные ржавчиной двойные серые трикошки, черные бутсы со стальными носами, болоньевая поддевка и темно-зеленая телогрейка. Движения Левы порывисты и схематичны, как в брейк-дансе.

С криком «… твою мать!» тяжелоатлет поднимает очередной вес. Камера наезжает на гигантские 65-фунтовые[503] гантели, зажатые в его руках. Закончив очередной подход «жима из положения лежа», главный герой отпивает из бутылки со льдом и вытирает пот. Ему жарко!!!

На сегодня занятия закончены. Легкий треп с превратившимся в сосульку тренером о русской погоде, водке и Сибири.

Стоп! Снято!..

Сюрреалистический видеоряд не являлся плодом моего больного воображения.

Как справедливо заметил 6-й Любавический ребе Иосиф Ицхак Шнеерсон после освобождения из питерской Шпалерки: «За пребывание в тюрьме – хвала богу!» Я с ним соглашался все чаще и чаще – мой дух закалялся день ото дня, а анализы крови показывали просто невероятные результаты. Болячки отступали. Мозги прочищались. Энергия прибавлялась. Сердце успокаивалось. Давление не скакало. Мышцы росли. Жир сжигался. Тестостерон вырабатывался.

Как говорил М.С. Горбачев: «Процесс пошел!»

На свободе о такой целеустремленности, мне – Великому Физкультурному Ленивцу и Пожирателю Запретных Плодов (все с большой буквы), мечтать и не приходилось. За такое чудо чудное и диво дивное мне не было жалко пятидесяти баксов. Еще заработаю, будет время! Наверстаю упущенное…

…По сравнению с околоспортивными «нетрудовыми доходами», содержание мини-магазинов было не менее выгодным бизнесом. В каждом отряде насчитывалось по три-четыре таких заведения. На Брайтоне говорили, что «если нет бизнес-идей, то открывай русский магазин». В тюрьме советовали открывать торговую точку, которая, как и предприятия на воле, периодически прогорала. «Выходила из бизнеса», как говорили на Брайтоне.

К этому прикладывали руку должники, конкуренты, вымогатели и офицеры охраны.

«Магазинщики» или «стормены»[504] (преимущественно все те же трудолюбивые испанцы, а также примкнувшие к ним арабы) обеспечивали потребности зэков в «джанк-фуде» и холодной «соде»[505] 24 часа в сутки.

Их личные и арендованные у нищих шкафы были под завязку забиты всяческим вкусненьким говном из ларька: печеньем, консервами, чипсами, конфетами, булочками и сладкими кексиками-коврижками. Цена товара отличалась спекулятивностью – к каждому «наименованию» добавлялся один тюремный доллар. Народ не роптал. Подпольные торговцы выручали в минуты голода и депрессушного обжорства. К тому же они отпускали в долг.

К магазинщику разрешалось постучаться даже ночью. Его можно было оторвать от телепередачи или увести с прогулки. Он не роптал, а, наоборот, проявлял чудеса услужливости и дружелюбия. В иные дни – во время летней жары или телетрансляции чемпионатов по футболу-бейсболу, магазинщики легко зарабатывали по полтиннику в день.

Умненький, благоразумненький Буратино, он же Лева Трахтенберг, держался от лавочников подальше. Сладости на ночь глядя сбивали с пути истинного. Хотя периодически хотелось, чего греха таить…

Слабохарактерных зэков поджидали засады не только в лице коварных магазинщиков, но и корыстных владельцев ночных казино-тотализаторов.

К тому же наши одиссеи не особенно и сопротивлялись чарующим призывам «сирен».

Азартные игры в Форте-Фикс уважали. Помимо многочасового «досуга» и выброса адреналина карты приносили избранным счастливчикам и «держателям столов» совсем неплохой доход.

После ужина и до отбоя все «тихие комнаты» – аскетические помещения для чтения, домоводства, глажки и прочих спокойных занятий – превращались в нелегальные филиалы Атлантик-Сити и Монте-Карло.

При появлении урядников возбужденные игроки делали вид, что играют в какого-нибудь американского «дурачка» или «ведьму».

«No money involved, Officer!»[506]

Резаться «просто так» в Форте-Фикс разрешалось. Более того, на Рождество и День независимости хозяин зоны устраивал официальные карточные турниры. Поэтому в летнее время дефицитнейшие уличные столики были оккупированы доминошниками и командами картежников-любителей.

Народ самозабвенно тренировался.

В безденежном, дневном варианте, после очередного сражения проигравшая двойка игроков принимала положение «упор лежа» и по приказу начинала отжиматься. Иногда часть «долга» победители коварно оставляли «на потом».

Команда «упал, отжался» могла застать проигравших зэков в любом месте – столовке, джиме, у ларька, на прогулке. Не выполнить ЦУ считалось «западло».

«Унизительные» отжимания на глазах у братвы служили платой за проигрыш. Победители громко и показушно «требовали денег» – «give me my money»[507]! По классическим правилам фразеологии популярнейшее среди местных катал идиома получила «путевку» в большую тюремную жизнь. Услышав фразу «give me my money», любой из трех миллионов американских зэков прекрасно понимал, что речь идет о простых отжиманиях.

Во время «мужских игр на свежем воздухе», то есть посещения загона с тренажерами, восклицанием «good money» – «хорошие деньги» мы подбадривали и вдохновляли друг друга на очередной спортивный рекорд. «Денежный» призыв означал только одно – «молодец, так держать!»

Об изначальном смысле фразы мы благополучно забывали.

…В «тихих комнатах» по ночам водились черти и все было «по-взрослому». На нелепые отжимания там не играли.

Иногда суточный выигрыш счастливчиков составлял сотни долларов. При больших транзакциях расчеты производились настоящими долларами. Родственники и друзья проигравших «засылали бабло» на банковский счет победителя или его доверенного лица. Звонок на свободу, подтверждение перевода и… понеслось по новой. Возбужденные лица, дрожащие руки… Ваше благородие, госпожа удача… Долгое оттягивание расплаты и фуфлыжничество считались одними из самых больших тюремных грехов. Прямая дорожка в «PC», «Protection Custody», то есть в карцер, под защиту администрации. Должникам и неплательщикам оставаться на «свободе» было опасно – через какое-то время их ожидала «классика жанра» – перо в бок.

«Был пацан и нет пацана»…

…Я в карты не играл. За исключением одного невинного раза, когда зона в очередной раз была закрыта на многодневный «локдаун»[508]. Из-за какого-то хипиша (черно-мексиканских «разборок» тюремных банд) работу и всё прочее отменили – мы безвылазно сидели по камерам. Читать я устал, участвовать в бесконечном и бессмысленном тюремном трепе отказывался. Тут и подвернулся Алик Робингудский с русским «дураком». Через полчаса с начала ностальгической забавы, мое «сердце успокоилось». Так же быстро мне недоедали автоматы в казино Атлантик-Сити. Я чистосердечно считал азартные игры тратой времени и денег. Подавляющее большинство зэков, включая моего друга Максимку Шлепентоха, со мной не соглашалось.

В силу возложенных на себя обязанностей тюремного антрополога-летописца, в чисто познавательных целях я периодически посещал «катраны». На современной русской фене, а также в широких народных массах этим словом называли сборища серьезных карточных игроков.

«Каталы катали на катранах» – я впервые в жизни сочинил скороговорку и страшно этим гордился.

200 лет назад (еще раз спасибо Ф.М.Д.) сибирские арестанты, «сидящие в углу казармы на корточках перед аршинным худеньким ковриком и самодельной свечой» и игравшие «засаленными, жирными картами», участвовали в «майдане».

Майдан – катран. Оба слова для моего уха звучали как-то по-тюркски. Я всегда обращал внимание на лингвистические трансформации – проникновения слов из языка в язык, из арго – в норму, из неологизмов – в категорию устаревших и на прочую филологическую байду.

…Братва, пришедшая на форт-фиксовские катраны – «майданы» дулась в «очко» – «блек-джек», а также в неслыханные мной ранее «пиннакл» и «спейдз».

Однако настоящие страсти разгорались только при игре в покер.

За покрытым отглаженной простынкой или темно-зеленым армейским одеялом столом царствовал крупье, он же «хозяин заведения».

В пустой каптерке, расположенной напротив моей камеры, после захода солнца командовал парадом тридцатилетний наркодилер Мэт. Бывший пожарный нашел самый верный способ транспортировки товара и его дистрибуции по «пушерам»[509]. Из пункта А в пункт В зелье перевозилось на ярко-красном служебном автомобиле. У американских гаишников и ментов такие машины вызывали понятный пиетет. На это Мэт и рассчитывал…

В Форте-Фикс рано поседевший балтиморец не унывал и за несколько месяцев сепаратных переговоров и подкупов картежных VIP, он по-кукушечьи отделался от старой гвардии.

Теплое местечко «держателя стола» перешло к Мэту.

Игроки приступали к делу часов в 7 вечера. К приходу дорогих гостей хозяин точки готовил угощение – охлажденную на льду кока-колу, развалы печенья, а иногда – сверхпопулярнейшее в застенках блюдо «начос»[510].

Вонючая бурда состояла из смеси риса, расплавленного сыра, варенной макрели и лука. Сверху чудо-плов посыпался раздавленными чипсами из кукурузы. Для красоты.

Вход в игру стоил 50-100 долларов. Ставки, как правило, не превышали червонца, что при определенном стечении обстоятельств все равно позволяло «фартовым» неплохо заработать.

В основном зэки продувались в пух и прах, хотя отсутствие удачи не останавливало Настоящих Игроков. Как и угроза карцера. Как и занятия в кружке «GA», «Gamblers Anonymos», «Анонимных игроков» при тюремном «психологическом департаменте».

Одним из постоянных катал Форта-Фикс оказался мой товарищ по несчастью, сорокалетний русский жиган и весельчак с условным именем Икс. Строго-настрого, под угрозой полного разрыва дипломатических отношений (и даже битья физиономии) он запретил освещать в печати его «роман со стирами». Оставшаяся на свободе жена скрупулезно читала мои тюремные хроники в Интернете и в русских газетах. Зная, что Икс питал преступную слабость к азартным играм, она отказывалась посылать ему деньги при малейшем подозрении, что он возвращается к пагубному пристрастию.

Однополчанин не унывал и во время свиданий и телефонных переговоров с женой бил себя в грудь кулаком уверяя, что «со старым покончено раз и навсегда». Наивная чукотская девочка верила и скрепя сердце ежемесячно переводила непутевому мужу 800 долларов. Еще штуку ему тайно высылали оставшиеся на свободе партнеры по бизнесу. В результате у Икса было с чем погулять по буфету. И к тому же – по полной программе.

Время от времени мой дружбан пропадал на несколько дней в одном из форт-фиксовских катранов. В точности как мартовский кот на весенних гулянках.

Из дружелюбного и жизнерадостного парниши Икс превращался, в никого не видящего вокруг себя зомби. Трагические перемены в поведении товарища меня по-настоящему пугали.

Ни уговоры, ни логика, ни «просветительские» беседы не воспринимались. Белый свет буквально клином сходился на карточном столе.

Запой Северо-Каролинского каталы длился неделю, не больше. За это время Икс успевал что-то выиграть, но через день-другой с треском проиграть и нажитое, и присланное. Все, до последней макрели.

Тюремные казино, как и их старшие братья за забором, в конечном итоге выигрывали всегда. Зэкам оставалось надеяться только на везение в любви.

Сами крупье не катали, а предупредительно обслуживали клиентов самодельными фишками-чипсами, сделанными из не участвовавших в игре колод. Они же следили за общим порядком на катране, выставляя линии Маннергейма по обе стороны наших зачуханных коридоров. В роли ночного дозора с удовольствием выступали отрядные нищие, зарабатывавшие за смену по несколько «мэков».

Заведующие отрядными казино кормили, поили, мирили, успокаивали, увещевали и ругали фартовых катал. Иногда принимали на себя долги самых нерадивых из них. И все равно в накладе не оставались – свои 5-10 % держатели катранов имели всегда. Плюс интерес за выданные во время игры ссуды. Ростовщичество приносило им и их помощникам – вышибалам долгов стабильный дополнительный доход…

На одном уровне с Мэтом и его коллегами в местном «Табеле о рангах» состояли держатели подпольных тотализаторов. И по уважению, и по доходам, и по проблемам. На почти пятитысячный Форт-Фикс их насчитывалось от силы человек восемь.

Причем высокий титул «bookie», произошедший от глагола «to book» – «бронировать, заказывать», шел за ними из тюрьмы в тюрьму. Фартовое столбовое дворянство пользовалось беспрекословным авторитетом и абсолютным доверием со стороны широких играющих масс. В отличие от «улицы» за спиной тюремных лотерейщиков государственные обязательства отсутствовали. По большому счету, все участники игры рисковали: если «буки» отправлялся в карцер или на «повышение режима», тысячи долларов с кона улетучивались вместе с ним. Предотвратить неприятность могли лишь его добрая воля, порядочность и благоразумие.

Поэтому после многочисленных проб и ошибок в сэрах Его Пенитенциарного Величества оставались только жиганы с идеальной криминально-кредитной историей.

Американские братья-разбойники и берущие с них пример международные дебоширы очень уважали тюремное «спортлото».

Лавры Нострадамуса и барона Ротшильда не давали спать играющей ребятне как минимум два раза в неделю. Специально для их нужд два телевизора «юнита» ловили только «спорт» – чемпионаты многочисленных лиг в американский футбол, бейсбол, баскетбол и прочую муру.

«Буки» – лотерейщики не утруждали себя черновой работой. В каждом отряде на них работали по несколько «агентов». Именно они распространяли среди желающих загадочные для меня листочки 5х10 см со списком игр на очередной уик-энд и понедельник – «Monday Night Football»[511].

Глядя на тюремных распространителей, я сразу же вспоминал Шуру Ивановну – легендарную билетную «борзую» из Воронежского театра оперы и балета. Напористая бабища умудрялась продать самый горящий спектакль на нелюбимую населением патриотическую тему.

На фоне атомохода в юбке спортлотошники Форта-Фикс выглядели дешевыми китайскими подделками. Масштаб продаж отличался, как небо от земли.

Разномастные игроки возвращали «агентам» билеты с отмеченными играми и вступительным взносом. Далее, совсем как во взрослых «уличных» лоттереях, марки, «мэки» и виртуальные доллары поступали в местный Центробанк – копилку одного из восьми Главнокомандующих.

Игры приближались – страсти накалялись.

В заветное время в «спортивных ТВ-комнатах» собирались возбужденные игроки и болельщики во главе с Высокопреосвященнным Владыкой Спортлотошным и находящимися под его благоденствием распространителями. Джентльмены удачи приносили с собой заранее приготовленную и архисмердящую жрачку из вареных рыбных консервов.

Еще одна «классика жанра» – хлеб и зрелища.

…Колченогие железные стулья сносились вниз с самого раннего утра. Опоздавшим сидящего места не доставалось, поэтому им приходилось стоять вдоль стенок. Народ это знал и бронированием не манкировал. Сдвинуть в сторону чужой стул даже на двадцать сантиметров считалось серьезным нарушением тюремного этикета.

Начиналась игра…

Несколько часов ора, аплодисментов, истерик и взаимных подколок на грани фола. Всё – в условиях абсолютной духоты. Независимо от погоды в Нью-Джерси в телевизионных загонах Форта-Фикс всегда было жарко и вонюче. Окна практически никогда не открывались, а громкое газопускание в закрытом помещении считалось в порядке вещей.

I don’t know[512]… Даже нормальные вроде бы с виду зэки не видели в публичном пердеже ничего зазорного. Они легко и звучно пукали во время совместных выгулов по зоне или просмотров телепередач.

Поначалу я спорил о «культурности» и публичной приемлемости этого физиологического процесса. Но вскоре перестал. Выпустив газы, мои сожители весело гоготали и тыкали друг друга разноцветными пальцами. Им было очень смешно.

Особо «чувствительные натуры», в которых я и подозревал источники очередного зловония, моментально и показушно прятали свои рожи в собственной одежде. Засовывали голову в воротник рубашки или тишортки.

Я к помощи таких сомнительных «противогазов» не прибегал, а стоически выдерживал очередную химическую атаку.

В «спортивных ТВ-комнатах» отравляющие газы применялись особенно часто. Теперь я знал, что «олимпийский дух» в тюремном спорте имел запах протухших яиц.

Отгадавшие исход матча потирали потные ручонки и готовились получать выигранное «лавэ». Невозмутимые букмекеры, не моргнув глазом, отсчитывали трясущимся от радости победителям марочные блоки.

Расчеты до пятисот у.е., как правило, проводились в течение одного-двух дней. Остальное зависело от сноровки и доброй воли доверенных лиц за тюремным забором.

Я знал о вращающихся вокруг меня великих тыщах тюремного тотализатора, но, несмотря на сладкие посулы агентов, вовремя уходил в сторону.

Во-первых, мне это было неинтересно, а во-вторых, гэмблинг[513] рано или поздно приводил участников азартной шайки-лейки либо в карцер, либо на строгий режим, либо к отмене пятнадцати процентов условно-досрочного освобождения.

Игра не стоила свеч. Во всяком случае – для меня.

Глава 36

Умелые руки Форта-Фикс

Тюремный «Дом быта» находился на третьем этаже здания тюремной школы. Еще одно Эльдорадо для рукастых мастеровых и поделочников-сувенирщиков.

В «Отделе досуга» нелегально «принимали клиентов» работники самого широкого профиля – портные, радиотехники, кожевники, вязальщики крючком, сапожники, открыточники, игрушечники, народные мастера художественных промыслов, рисовальщики карандашом и акриловыми красками, а также подпольные производители искусственных целлофановых вагин.

Чудо-пиписька, пользовавшаяся неизменным спросом у тюремного юношества, нежно называлась «фѝфи». С ударением на первом слоге.

На производство качественной «фифи» шли пластиковые или картонные рулоны от туалетной бумаги, резиновые перчатки, иногда – подушечная вата и поролон. Женозаменитель напоминал большой кусок копченной колбасы, завернутый в несколько слоев целлофана с отверстием посередине.

Именно туда, для пущего удовольствия, полагалось выдавить немного вазелина или крема. Желательно подогретого на батарее или в миске с горячей водой.

Хитрая выдумка сексуально озабоченной братвы…

…Вообще-то всем, кроме «кружковцев» и работников, вход на заповедный этаж строго запрещался. Нарушители границы объявлялись «out of bounds»[514] и могли легко загреметь в «дырку». Поэтому, прежде чем подняться наверх, мы заранее узнавали, кто из дуболомов работал в тот день.

Бытовое обслуживание населения Форта-Фикс было занятием рискованным. Причем для обеих сторон.

В случае поимки с поличным за любую левую работу следовала жестокая расправа: карцер, конфискация имущества и «лишение гражданских прав» – телефона, визитов и комиссарии на несколько месяцев.

Хорошо, что не ломали саблю над головой.

Тем не менее подпольный «Дом быта» процветал. Ибо дешевая амуниция и третьесортный ширпотреб имели свойство портиться, рваться и выходить из строя. К тому же зэков тянуло не только к плотским «фѝфи», но и к прекрасному, в мастерские тюремного худфонда.

Члены форт-фиксовских кружков и секций имели официальный доступ к «орудиям производства» – краскам, коже, ткани, поделочному материалу, швейной машине, верстаку, колюще-режущим инструментам и даже к цыганско-мексиканским блесткам.

Разноцветные конфетти из фольги я уважал тоже, особенно на грязно-сером общетюремном фоне. Последние шли на украшение аляповатых шкатулочек с фотографией зэка на крышке и голубками по бокам.

Специфический тюремный «палех» улетал, как горячие пирожки, за три «книжки», то есть чуть более 20 у.е.

Сувенир «на вечную память» и «с любовью» от Хосе Ромиреса или Педро Гонзалеса отправлялся прекрасным дульсинеям в Южную Америку и на Карибы. В ответ дамы сердца присылали любимым, но далеким мучачос и кабальерос свои фотографии.

Как правило, черноволосые, кареокие, задасто-сисястые знойные «мечты поэтов» снимались в весьма вызывающих позах. Часто – на фоне тропической растительности и рядом с чем-нибудь «богатым», но явно чужим: кабриолетом, виллой или яхтой.

Сказывались последствия воспитания на мексиканских сериалах и бразильских мыльных операх.

Более-менее обеспеченные испанские «кукарачи» недолго думая передавали полученные фотки дальше по цепочке – в художественную мастерскую, местным сикейросам и фридам кало. Для изготовления портрета «Незнакомки». Вернее – Знакомки.

…Изобразительное искусство федерального исправительного заведения Форта-Фикс узурпировали испаноязычные уголовники. Эксклюзивно и бесповоротно. Кружок Acrylic Painting[515] возглавлял не говорящий по-английски «синьор профессоре» из Сальвадора. Морщинистый-почти-лилипут с девичьей походкой и вечной шапочкой на лысой голове иноземцев не жаловал. Особенно – ленивую чернокожую братву из Америки, к которой испытывал перманентную неприязнь.

Часто в порыве гнева неуравновешенный «профессоре» обзывал афроамерианцев «марика хонорэа», что злобно переводилось неласковым словосочетанием «пидор гнойный» или даже «гонорейный».

…«Искусством ради искусства» в тюрьме, как правило, не занимались. Любое телодвижение – штрих карандаша или мазок кисти, подчинялось только одному – золотому тельцу и зарабатыванию у.е. Эту аксиому знали все, поэтому любители прекрасного шли на поклон к местным художникам с полными сетками макрели.

Живопись у нас любили. Прикладную и полезную.

Не более того.

Я часто поднимался на 3-й этаж школьного билдинга. Родная библиотека располагалась по соседству с художественной мастерской. Нас разделяло четыре лестничных пролета. Тридцать секунд, и мой нос улавливал запах краски, уши – испанскую речь, а глаза – цветовое изобилие. За время отсидки я абсолютно позабыл о существовании полного цветового спектра. Мое скорбное узилище довольствовалось темно-зеленой, серой и белой краской. Исключение составлял оранжевый цвет, которым окрашивали комбинезоны в карцере и вязаные шапочки зэков. А также болоньевые куртки, заменявшие нам демисезонную одежду, плащи и зонты одновременно.

В случае побега поймать яркое апельсиновое пятно ментам было проще.

До тюрьмы мне нравились оранжевый цвет и наивная «оранжевая песенка» в исполнении грузинской девочки Ирмы Сохадзе. В Форте-Фикс я иногда страдал от идиосинкразии на «солнечную» краску.

Между прочим, не я один – наши художники тоже старались обходиться без этого яркого «тюремного» цвета. Особое пенитенциарное восприятие действительности.

Радуга – шестицветка.

…Худфонд федерального исправительного заведения вольготно раскинулся в большущей комнате с некогда белыми стенами и заляпанным краской полом. Шестнадцать хромоногих мольбертов, разносортица из стульев, полочки, ящички, шкафчики и «проспект» посередине. По нему гордо вышагивал наставник из Сан-Сальвадора.

Тщеславный маэстро периодически останавливался рядом с кем-нибудь из подмастерий и важно тыкал в полотно оттопыренным мизинцем с длиннющим ногтем.

Некоторые зэки не только отращивали суперкогти, но и пользовались ими вместо ножа или вилки! Незабываемое зрелище, провоцирующее рвотный рефлекс…

Я подолгу бродил по центральному проходу «выставочного зала» и любовался произведениями искусства. Вместе со мной в дни работы «нормальных ментов» экспозицию посещали другие ценители прекрасного из Форта-Фикс – будущие заказчики «семейных портретов в интерьере». Посетители выставки-продажи вертели головами и тихо переговаривались между собой. Даже несмотря на отсутствие таблички «Соблюдайте тишину». Ну, просто пожилые ленинградки в беретках в Русском музее! Никакой наглости, привычного ора или гангстерского поведения из разряда «I don’t give a fuck»[516]. Наоборот, сплошные сантименты-комплименты, приступы интеллигентности и открытые рты.

По совершенно непонятным мне причинам подавляющее большинство афроамериканцев Форта-Фикс ходило по зоне с постоянно отвисшей челюстью и оттопыренной нижней губой. Как при хроническом гайморите. За забором негров с «забитыми носами» было значительно меньше. А может, мне так просто казалось? В тюрьме мое внимание не отвлекала одежда – на первый план выступало лицо в чистом виде…

В своей эклектичной коллекции тюремная галерея насчитывала как минимум семьдесят работ представителей «северо-американской пенитенциарной школы». Как и на настоящем арт-шоу, художественные шедевры висели «кучками», сгруппировавшись на стене неподалеку от авторского мольберта.

Живописцы рекламировали свои недешевые услуги на высоком профессиональном уровне при помощи самопальных каталогов. Реклама – двигатель торговли! Экскурсанты как бы со знанием дела листали стандартные тюремные «портфолио»: на одной странице размещалась фотография «модели или пейзажа», на противоположной – ее форт-фиксовская интерпретация.

Собственных мыслей у местных рисовальщиков, как правило, не существовало. Подавляющее большинство художников занималось в чистом виде ремеслом – клонированием фотографий, открыток или журнальных иллюстраций. В зависимости от уровня таланта или усердия получалось более-менее похоже. Сходство с оригиналом являлось основным критерием в оценке работ и, соответственно, – стоимости.

Несмотря на все старания усатых латиноамериканских художников, вожделенный «пенитенциарный капреализм» отсутствовал. Окончательно и бесповоротно.

Я отчетливо видел единую тенденцию к ярким расцветкам Энди Уорхола, примитивизму Нико Пиросмани, украшательству Юрия Горбачева и постимпрессионизму Винсента ван Гога. В результате получался какой-то псевдореалистический «фьюжн», пользовавшийся внесезонным успехом у неприхотливой форт-фиксовской братвы.

Майский день, именины сердца – по большевикам прошли рыдания…

Семьдесят процентов выставленной на обозрение коллекции составляли двухмерные изображения зэков и членов их семей. По желанию заказчика услужливые портретисты по-фотошоповски улучшали фигуры, меняли одежду и добавляли декорации. Nothing is new[517] – обычная практика придворных живописцев всех времен и народов.

Если даже у Михаила Сергеевича убирали родимое пятно, то приукрасить действительность в застенках – сам бог велел.

Изменение композиции – совмещение двух и более фоток в единое целое лучше всего получалось у самого «профессоре». В силу этого он препротивно важничал и как недобитый монополист получал сверхприбыль.

«Спецпортреты» – баба с воли, жиган с зоны, задник из пафосного журнала – стоили две-три сотни у.е. Картинки попроще, сработанные копировальщиками-середнячками ценились в два раза дешевле.

Тюремные художники придерживались строгой специализации и в чужой огород со своими акриловыми красками не лезли. Иначе брутально-маргинальные конкуренты могли запросто набить морду. Поэтому оставшиеся после «портретов» тридцать процентов арт-рынка были пропорционально разделены между тремя второстепенными течениями.

«Натюрмортщики-пейзажисты» творили в неестественно ярких цветах «заколдованного леса». Получалось весьма нарядно и мило. Подобные полотна завсегда украшали выставки художественных студий («Весна», «Родина», «Огонек») при дворцах культуры (железнодорожников, строителей, имени 50-летия Великого Октября). Вместо елок – пальмы, вместо снега – море. Все остальное – тоже самое, песнь торжествующей безвкусицы.

«Мультипликаторы-диснеевцы» массово штамповали веселые картинки с Королем Львов, Микки-Маусом и черно-белыми далматинцами. Под кальку и без учета «ненужных» законов перспективы. Лучший подарок чернокожему зэковчонку и родне на Чунга-Чанге.

«Анималисты» эксклюзивно разрабатывали тему лошади и кошки. Неестественно крупастые кони скалили зубы, пускали дым из носа и страшно изгибались как китайские драконы. В кота хотелось бросить монетку…

Гильдия художников зарабатывала огромные по тюремным понятиям деньги, позволявшие им жить на широкую ногу. Особо талантливые многостаночники умудрялись поддерживать свои многодетные семьи. Некоторые арт-стахановцы откладывали на черный день. Кто-то планировал открыть бизнес в родной банановой республике и так далее, и тому подобное. Для всех них пребывание за решеткой на всем готовом превращалось в многолетний стройотряд и «суперскую» шабашку.

God bless America![518]… «Боготворили» США и кухонные несуны, в чем-то напоминавшие героев советских карикатур из журнала «Крокодил». Такие же шустрые спекулянты с пренеприятнейшими физиономиями.

Околокухонная фарца зарабатывала на овощах-фруктах, курочках-гамбургерах, творожке-приправках, маслице-молочке, пончиках-булочках совсем неплохие деньги.

Периодически я тоже выступал в непростой роли «несуна». Во мне автоматически срабатывали наказы папы, чье раннее детство пришлось на военную годину: «Левоша, никогда не выбрасывай еду!»

Почти после каждого приема пищи на грязных столах оставались съедобные остатки: нелюбимые неграми и испанцами яблоки, а иногда – хлеб, упаковки хлопьев, пакетики с сахаром, молоко и прочая снедь. То, что не было съедено, выпито или обменено во время 15-минутного обеда.

А яблоки я любил. С дачных стародавних времен «Пепин шафранный», «Память Мичурина», «Победа», «Белый налив» вместе с неспелым крыжовником и красной смородиной в моем табеле о фруктовых рангах стояли на несколько голов выше, чем любые заморские апельсины, бананы или грейпфруты, обожаемые заключенными – потомками дяди Тома.

Я сделал вывод, что этногеографические вкусовые предпочтения сохранялись даже в тюремных условиях – «что для русского хорошо, то немцу – смерть».

Поэтому в силу происхождения – стоило мне увидеть бесхозное ватное яблочко, я вскакивал с места и бросался к нему, стараясь обойти конкурентов. Как Рики-Тики-Тави – на подколодную индийскую кобру.

Хорошо, что прыжки форт-фиксовского «мангуста» не видели мои знакомые.

В тюрьме подобное собирательство считалось в порядке вещей. «You do, what you have to do»[519] или сокращенно «You do you». В общем, «не обращай внимания на окружающих».

Кроме пожухлых и безвкусных яблок, иногда я запасался кое-какими овощами, оставленными на столах евро-арабо-диабетчиками, получателями кошерного «спецпайка». Таким образом, я готовил сани на голодное время суток – вечерний «кошерный» перекус.

К 8–9 часам мои соседи начинали стряпать свои вечные супы «из пачек», вонючий рис с вареной рыбой, макароны с плавленым сыром, жирные колбасные сэндвичи с белой булкой, самодельные ватрушки-тортики на арахисовом масле, «кремчизе» и виноградном джеме. На десерт шла пепси-кола с джинджер-элем, а также печенье – в ассортименте.

Одним словом, «полезный» провиант в самое «предпочтительное» время суток.

Я старательно избегал «быстрых» углеводов и трансжиров. Либо не ел после 7 вечера вообще, либо – чисто символически: 100 граммов тунца в воде (упаковка консервов) плюс, если повезет, уворованные или купленные овощи (кусочек брокколи или цветной капусты, четверть помидора, полперца, несколько листьев шпината или кружочков из длинных огурцов.

О, где же вы, мои бывшие друзья-товарищи, скрашивавшие «1001 ночь» домашнего ареста?! Жареная картошечка, сальце, буженинка с жирком, котлетка по-киевски со спрятавшимся в ее серединке сливочным маслицем, плавающие в майонезике вареные овощи (салатик «Оливье»), китайский «сезами чикен», пицца «папперони», заварные пирожные и тортик «Наполеон» из National Bakery[520] на Брайтоне? Прощайте, дорогие! Не поминайте лихом…

Вспоминая свои бывшие нездоровые пристрастия, я старался не превращаться в героиню басни Ивана Крылова «Лиса и виноград». В местной лавке и на черном рынке вдоволь хватало вкусного и нездорового провианта. Задача заключалась в перестройке всего гастрономическо-бакалейного менталитета и тренировке силы воли.

К счастью, во мне, по всей видимости, происходили необратимые процессы. От лишнего веса и лишних мыслей я избавлялся не временными диетами, а новым образом жизни. (Леонид Аркадьевич, разрешите передать привет моей прокурорше: «Спасибо, мисс Кац, премного благодарен!»)

…Во время ежедневных посещений фуд-сервиса, а также наблюдений за дуболомами и «контингентом» я мысленно оттачивал мастерство тюремного контрабандиста. Право на ошибку полностью исключалось. В случае «залета» я летел вниз, в тартарары, по полной программе. Местная охранка и герр коммендантен ненавидели меня всеми фибрами своих душ. Именно за эти строки. То есть за «Тюремный роман».

Если честно, меня немного удивляло поведение ментов.

Я никогда не думал, что администрация зоны и ее клевреты «за забором» отнесутся к моей писанине в русскоязычной прессе и в Интернете настолько серьезно. К тому же на иностранном языке.

Каждый раз, когда меня сажали в карцер или вызывали на проработку в «штаб», на столах начальников лежали распечатки очередных текстов и фотографий с моего сайта. Но самое главное – у них был и перевод!

Мне очень хотелось выпросить у них английскую версию моих «путевых заметок», чтобы потом не тратиться на переводчиков – с «паршивой овцы хоть шерсти клок»…

Зная, что мои невинные тексты отслеживаются «Третьим Отделением», мне приходилось проявлять особую осторожность и конспирацию. Причем во всем.

Несмотря на «вихри враждебные», я сделал неутешительный вывод – «единожды авантюрист, всю жизнь авантюрист». Поэтому з/к Трахтенберга так и тянуло на хищение капиталистической собственности. То есть федеральных овощей и фруктов.

Я очень собой гордился, поскольку разработал семь оригинальных вариантов контрабанды витаминизированной клетчатки. Какой картой бить столовских дуболомов зависело от совокупности множества факторов. Но самое главное – от вдохновения «Народного артиста Нью-Йорка и Нью-Джерси Льва Маратовича Трахтенберга».

Попрошу заметить, что все нижеследующие способы имели место быть в реальной жизни. То есть это не плод моего воображения и не очередная попытка схохмить.

Зуб даю. Вернее – «бля буду»…

Способ № 1 – «воздушно-капельный».

Провиант кладется в карманы куртки или засовывается в носки. При выходе из помещения держать в руках небольшой рулончик туалетной бумаги, которая, помимо прочего, служит нам салфетками. Подходя к полицейскому кордону, начинать чихать и сморкаться в медленно отрываемую бумажную ленту… При отсутствии туалетного рулона в качестве реквизита подходит и обычная салфетка, хотя ею так хорошо не сыграть. Желательно делать широкие пассы рукой, причем, как можно дальше от карманов и одновременно отматывать бумагу… При этом очень противно пуская слюни. Ставка – на нежелание охраны дотрагиваться до сопливого и, может быть, больного зэка. И на отвлекающие маневры в стилистике уличных наперсточников.

Способ № 2, летний. «Вежливость – оружие вора».

При входе в столовую необходимо остановиться на секунду около ментов и громко, и вежливо (!!!), с чувством, толком, расстановкой их поприветствовать: «Добрый день, господа офицеры». На 99,9 % они это запомнят, поскольку с дуболомами большинство зэков не здоровается… При выходе, несмотря на полную загруженность (яблоки на теле под рубашкой, в карманах и носках), проходить мимо ВОХРы, как почетный караул перед памятником Славы. Медленно с достоинством и равнением направо. Для полного эффекта желательно улыбаться как Софи Лорен и пожелать надзирателям хорошего дня: «Have a nice day»[521].

Способ № 3. «Хляби небесные».

Во время сверхлегкого дождя или практически незаметного снега все равно прийти в столовую в прозрачном целлофановом пончо. Можно не волноваться и затариваться по максимуму. Самое главное – не забыть надеть дождевик и натянуть капюшон до того, как покинул помещение. Стоящие под навесом зольдатен будут обыскивать только тех, кто без проблем встанет в «звездочку». Накидка может неприятно намочить проверяющего, поэтому зэков в пончо, как правило, не обыскивают.

Способ № 4, зимний. «Калинка-малинка».

С наступлением холодов, когда все арестанты переходят на зимнюю форму одежды и кутаются в шарфы-полотенца-телогрейки, изображая из себя боярыню Морозову и фрицев под Москвой, прийти в столовую в брюках и рубашке. Даже без оранжевой болоньевой штормовки. В крайнем случае – в перчатках и шарфе a la Остап Бендер. При входе в фуд-сервис вся зондеркоманда обратит внимание на одежду не по сезону. Кто-нибудь из охранников наверняка попытается подколоть «морозоустойчивого» зэка… На секунду остановиться (см. № 2), глупо и широко улыбнуться и произнести заранее приготовленную фразу с утрированным русским акцентом. Чем стереотипичнее и тупее – тем лучше… Например: «Сегодняшняя погода – это весенний день в Сибири» или «Для русского – это лето» или «Мы в такую погоду купаемся в реке (попробовал вариант с «Волгой» – никто не знает) или «Не хватает русской водки, чтобы согреться» и тому подобную пургу-хренотень… При выходе из столовой, вынося под брюками и на теле фруктово-овощные завалы, еще раз остановиться около блок-поста и произнести какую-то тупую «русскую» фразу. Все смеются, все довольны, все считают друг друга полными олигофренами… Особенно я – как артист Сухоруков, проходящий американскую таможню в кинофильме «Брат-2»!

Способ № 5. «Пионер – всем ребятам пример».

Прийти в столовую на завтрак или ужин в серых хлопчатобумажных трениках (на обед в food service пускают только в защитной униформе, поэтому данный вариант днем не катит). Необходимо иметь шаровары повышенного размера – ХХХ Large… В растягивающиеся трикотажные носки легко входит объем, равный четырем средним яблокам или апельсинам на каждую ногу. Было бы что проносить и собирать со столов… При выходе из дверей по-армейски заправить майку или толстовку внутрь штанов (99 % зэков не заправляются). Втянуть живот и предстать перед охраной в образе «спортсмена, комсомольца, активиста»… Не помешают скромная и доброжелательная улыбка и легкий кивок: «How are you doing, officer?»[522] или «Good afternoon, sir»[523]. Чем официальнее – тем лучше… Таких молодцов обычно не останавливают, так как, помимо общей харизмы, на туловище заключенного отсутствуют всяческие подозрительные припухлости и карманы, в которых обычно проносят контрабанду.

Способ № 6. «Туши свет»

Дождаться окончания приема пищи последним отрядом. За 5-10 минут до закрытия столовки надзиратели начинают поторапливать братву… Не спешить, сохранять спокойствие, заготавливать овощи-фрукты и ждать команду «осторожно, двери закрываются». Медленно встать и так же медленно выходить из помещения… Зольдатен озабочены, чтобы в здании остались только работники. На выходящих последними внимания не обращают – воруй, не хочу.

Способ № 7. Памяти Франклина Делано Рузвельта

Во время приема пищи или еще лучше – заранее договориться с кем-нибудь из немногочисленных (и оттого дефицитных) инвалидов-колясочников о том, что вы выходите вместе… В этом случае можно использовать не только собственные «емкости» на теле, но и черную раскладную коляску товарища… Сообщник, получающий от контрабандиста часть товара, при проходе через полицаев изображает из себя больного ДЦП в предсмертных судорогах. «Жил на свете человек – скрюченные ножки»… Посмотришь на такого инвалида, и слезы сами льются ручьем. Даже охранникам плакать хочется… Рядом с бедолагой – его верный пес Алый, он же мать Тереза, он же Лева Трахтенберг, скорбно и скромно толкающая тележку. От усердия и приливов милосердия у доброго самаритянина приоткрыт рот и выступает пот… Завернуть за угол, расслабиться и разделить партию овощей-фруктов 50 на 50… Как говорится – «don't try it at home»[524]

Помимо семи основных способов контрабанды, существовал как минимум еще десяток запасных вариантов: «Мы диалектику учили не по Гегелю…» Импровизации приветствовались, легкие отклонения от генеральной линии разрешались. Учение Трахтенберга являлось «не догмой, а руководством к действию»…

Периодически я с улыбкой представлял себя ворующим по мелочи в овощных магазинах Нью-Йорка. Как та самая Манька-Облигация, воровка на доверии. Я подозревал, что находясь в федеральной тюрьме медленно, но верно превращаюсь в неконтролируемого клептомана.

Нет повести печальнее на свете… Однако до классики жанра мне было еще далеко.

Работник кухни 30-летний детройтский негр по фамилии Тейлор попал в Форт-Фикс по чрезвычайно редкой статье: «вмешательство в авиационный полет». Как мне казалось, ему дали слишком мало – всего-навсего 18 месяцев.

Поведение безмозглого идиота, обожравшегося перед посадкой в самолет таблетками и наркотиками, поставило под угрозу жизнь 200 пассажиров. Причем вполне реально, а не игрушечно-теоретически.

Через полчаса после взлета Тейлора хорошенько «вставило». В его отъехавшей микроцефальной головке что-то перемкнуло. Он начал хамить и буянить. Сначала наговорил каких-то гадостей стюардессам, потом полез с кулаками на соседей.

Общими усилиями обдолбанного кретина повязали по рукам и ногам, надели наручники и вкололи снотворное. Вместо Финикса самолет сел в соседнем Чикаго, где сонный Тейлор и попал в руки местных копов.

Придя в себя, нарушитель спокойствия не помнил абсолютно ничего. Тейлора спасло то, что во время своего умопомешательства и грязной подсознательной ругани, он ни разу не произнес «заветные» слова. Если бы горе-пассажир только случайно сказал: «террорист», «взрыв», «захват», «смерть» и их производные, получил бы срок, исчисляемый десятилетиями. После 9/11 в Америке с подобным не шутили.

На захватчика или злоумышленника Тейлор не тянул. Жалкая, но все равно опасная имитация. Со смехотворным штрафом в пять с половиной тысяч долларов за авиационный бензин на незапланированную взлет-посадку.

История чернокожего микроцефала напомнила горячо мною любимый мультфильм про Бивеса и Батхеда. Эпизод, когда один из них, в точности как и Тейлор, объелся таблетками, ходил по самолету, подняв руки и натянув на голову майку: «I am Cornholio!»[525]

В тюрьме горе-террорист посещал обязательную программу для наркоманов и продолжал покупать втридорога доступные в Форте-Фикс наркотики. Для этого он устроился работать на кухню, откуда весьма мастерски тащил все подряд практически в промышленных масштабах.

…Перед каким-то очередным «красным днем» календаря власти решили порадовать отщепенцев куриной отбивной. Настоящей, жирненькой, в хорошем смысле этого слова.

На склад доставили несколько ящиков с забытыми диетическими белыми грудками. Предусмотрительные столовские менты дули на холодное – дефицит накрепко закрыли в холодильной камере.

Узнав о волшебном товаре (1 штука = 5 тюремным долларам и выше), Тейлор буквально вывернулся наизнанку и во время разгрузки незаметно умыкнул штук сорок отбивных.

Перед ним встала серьезная задача – не попасться на выходе и доставить товар к себе в отряд. Там его уже ждали предвкушавшие прибыль и ужин перекупщики. А также клиенты-буржуи.

Если в обычные дни полиция обыскивала каждого второго кашевара, то в сытые предпраздничные дни – практически всех без исключения. К тому же вскрылась давешняя пропажа – легавые неиствовали, выискивая воров и тайные нычки.

Бедолага Тейлор метался по подсобкам, стараясь найти выход из положения. Подгоняли срок реализации, легкая наркотическая абстиненция и природная жадность.

Контрабандист, ставший впоследствии живой легендой Форта-Фикс, пошел на экстраординарные меры. Из какой-то старой простынки находчивый бандерлог соорудил длинный кушак, которым обмотал свою темно-коричневую грудь и живот. В середине «корсета» находился не китовый ус, а заветные отбивные в несколько слоев. Ну точно – драгоценности на «бриллиантовой руке» Семена Семеновича Горбункова.

Естественно, в таком слегка беременном состоянии Тейлор через дуболомов не прошел бы. Тогда гениальный несун разыграл перед дежурными ментами острый приступ неизвестной «падучей». Заключенному резко «поплохело». Он медленно осел на бетонный пол недалеко от выхода из кафетерия и по-бабьи заохал. Охрана заметалась. ЧП на рабочем месте не нравилось никому.

Пока медленно увядавшего актера обмахивали и отпаивали, в столовку прибыл фельдшер.

Доходягу Тейлора, одетого в наглухо застегнутую оранжевую штормовку, бережно погрузили в задрипанный электрокар медслужбы. Два зэка вызвались сопровождать «больного». Фельдшер сел за руль. Кухонная полиция осталась в столовой.

Граф Монте-Кристо бежал…

На свежем воздухе Тейлору «стало лучше», и он буквально на глазах начал оживать. Еще не доехав до тюремной больнички, контрабандист полностью пришел в себя, сел на носилках и заверил счастливого медработника, что «все прошло».

Поскольку тюремная медицина особым человеколюбием не славилась абсолютно, то эскулап с радостью отпустил человека-отбивную. Сказал, что запишет его на прием к медбрату на следующее утро. Обе стороны легко сошлись на том, что Тейлора накрыл коварный «anxiety attack», то есть «приступ тревоги». Очень популярный тюремный диагноз.

Счастливчика довезли до отряда, вместе с необнаруженными куриными грудками и «санитарами-добровольцами». Последние страшно сокрушались: если бы они знали, что их не обыщут, они бы тоже вынесли полстоловой.

После этого случая король контрабандистов получил заслуженную кличку Чикен Брест («Куринная Грудка»).

До такого заоблачного профессионализма мне, любителю и жалкому подражателю, было расти и расти. Зато становилось ясно, в каком направлении двигаться. Я с ужасом осознавал, что мне это фартовое дело нравилось все больше и больше.

В общем, как в той песне: «Не жди меня, мама, хорошего сына…»

Жалкие оправдания моему поведению находились все у того же старины Федора Михайловича: «Контрабандист в остроге работает по страсти, по призванию. Это отчасти поэт. Он рискует всем, идет на страшную опасность, хитрит, изобретает, иногда даже действует по какому-то вдохновению. Это настоящая страсть».

Как говорится – дожили. Ушел в тюрьму исправляться…

…В отличие от меня серьезные кухонные пацаны легко зашибали несколько сотен в месяц. Все зависело от места в преступной цепочке и природных способностей.

Ценнейший провиант сразу же отправлялся постоянным заказчикам-«контрактникам», а в случае особого успеха операции – всем желающим.

Рисковые коробейники из фуд-сервиса ходили по коридорам, стучались в камеры и предлагали голодающим Форт-Фикса продуктовые излишки. Как всегда, особая ставка делалась на бледнолицую буржуазию, их помощников и отрядных шеф-поваров.

«Стряпки» (еще раз спасибо за слово Ф.М. Достоевскому) с радостью скупали выброшенный в свободную продажу сырец и полуфабрикаты, чтобы потом порадовать Хозяина и его друзей очередной пиццей, ленивыми пельменями, итальянскими макаронами, хитроумным пловом или тортиком-«чизкейком». А за одно и себя, любимого. Получалась двойная выгода – тут тебе и остатки харчей с барского стола, и вполне приличное денежное довольствие.

Смуглые или узкоглазые мажордомы холили и лелеяли своих состоятельных благодетелей. А также выполняли множество тюремно-бытовых поручений «отцов родных»: стелили постель, стирали одежду, гладили белье, чистили обувь, ходили в ларек, закупали провиант, добывали контрабанду, находили мастеров, бегали по поручениям, разбирали шкафы, шестерили-штопали-кружились, а в некоторых случаях и отмечались на работе.

Как правило, тюремные обломовы со временем начинали ценить своих слуг: особо приближенная челядь зарабатывала до 300 долларов в месяц, не считая бесплатного «стола» и звонков с хозяйского мобильника. Не жизнь, а малина.

В Форте-Фикс кабальерос-мучачос вызывали друг друга на дуэль не ради Дамы Сердца. Они мочили друг друга в отрядных сортирах во имя теплого местечка при очередном «денежном мешке». Ибо, как в очередной раз подметил классик, «деньги имели в остроге страшное значение и могущество. Положительно можно сказать, что арестант, имевший хоть какие-нибудь деньги, в десять раз меньше страдал, чем совсем не имевший их… К деньгам арестант жаден до судорог, до помрачения рассудка… А что выше денег? Свобода или хоть какая-нибудь мечта о свободе… Тратя деньги, каторжанин поступает свободно по Своей Воле. Для этого деньги и предназначались».

Лучше Достоевского не скажешь.

Вот уж никогда не думал, что сумрачный бородатый писатель и объект почитания интеллектуалов, окажется моим alter ego[526]. Я был готов подписаться под каждым его словом, пусть даже это и выглядело несколько заумно.

Житие мое…

…На «булку с маслом», ванильный пирожок c виноградным конфитюром хватало и тюремным дуремарам. Младший медперсонал специализировался не на лечебных пиявках, а на псевдолечебном массаже, хиропрактике и остеопатии. «Люди в белых халатах» принимали больных в своих двухместных камерах. Наши эскулапы жили зажиточно и макрелей до зарплаты явно не считали.

Получасовая «оздоровительная» манипуляция над распростертым на шконке зэком стоила книжку марок, то есть 7–8 форт-фиксовских долларов. Страховки не принимались.

Измученные невниманием и многодневным ожиданием в тюремной медсанчасти, урки вынужденно шли на поклон к частникам-костоправам. Зализывать истерзанные жизнью, качалкой и драками тела.

Иногда, в довольно редких случаях, после процедуры больному и правда становилось лучше. О походах к «хиропрактору» говорили месяцами. Лечебный массаж считался роскошью и показателем жизненного успеха. Вроде «бимера» или «мерса» за тюремным забором.

Мои «друзья – однополчане», пребывавшие в затяжной мозговой летаргии, изо всех сил старались произвести впечатление на окружающих. Кто одеждой пошире, кто большой сеткой с бакалеей из ларька, кто необычной татуировкой, кто купленным на глазах у всех тортиком, кто пьяной походкой. Даже напившись, особо «умные» показывали, что они «гуляют по буфету» и, значит, лучше других.

Даже под угрозой залета в карцер.

Во время этих выступлений «на публику» я в очередной раз вспоминал «гуляющих» купчин из пьес Островского, современных российских нуворишей и «светских львиц», ну и конечно, аляповатую буржуазию русско-еврейских анклавов Америки.

«Пафосные недоросли всех стран, объединяйтесь»! Я давно убедился, что чем глупее человек, тем больше он о себе мнит. И наоборот, соответственно.

Человеческая глупость в нашем казенном доме проявлялась весьма и весьма разнообразно. Особой популярностью у форт-фиксовского населения пользовались два подпольных лейбмедика. Доминиканец Гарсиа и хромоногий колумбиец с говорящей фамилией Хернандес.

Хирурги-самоучки специализировались на пенитенциарной косметической урологии. Мы их ласково называли «dick doctors» – «пенисные доктора».

Латинские ребята священнодействовали над пиписьками своих товарищей в четыре руки. Хотя операция стоила 200 долларов и выше, отбоя от желающих улучшить свое мужское достоинство не было. В таком наиважнейшем деле деньги играли далеко не главную роль.

Население федерального террариума готовилось к выходу «на волю» со всей ответственностью: «На свободу – с чистой совестью и обновленными членами».

Чудо-процедура заключалась во вживлении небольших пластмассовых горошин в мужской половой орган.

Некоторые недоумки довольствовались парочкой шариков, другие – десятком: все зависело от вкуса, степени дремучести, финансового благополучия и комплекса неполноценности заказчика.

Уходящие на волю или просто мечтающие о ней зэки хотели преподнести своим «bitches», то есть дамам сердца, что-нибудь экзотическое и памятное. Тюремные предания гласили, что после секса с «улучшенным» пацаном бабы забывали обо всей остальной братве на веки вечные.

Как-то раз я проходил мимо душа, и от неожиданного зрелища меня чуть не хватил кондратий: за потертой занавеской торчали сразу две головы. Причем одна из них подозрительно постанывала!

Хотя половые контакты между мужчинами в Форте-Фикс имели место быть, такой открытости в вечерние часы «пик» я от жиганов не ожидал. Как всегда, меня просветил всезнающий и вездесущий камрад Максимка Шлепентох, мой персональный «стол справок»: «Лева, там Хернандес закатывал кому-то в член шары. Big deal!»

На мою душу снизошло спокойствие, и все стало на свои места…

С тех пор я периодически замечал тюремных эскулапов в душевых кабинках на пару с очередной жертвой. Иногда они занимались «операсьона де труа», то есть медицинской групповухой. Хернандес работал, Гарсиа – ассистировал. При этом всяческая анестезия отсутствовала – сексуально озабоченный клиент стонал, а иногда и орал благим матом. Слышавшие это зэки беззлобно посмеивались и старались поддержать пациента какой-нибудь идиотской шуткой в духе Луки Мудищева.

В такие моменты я очень жалел, что у меня нет видеокамеры.

Чтобы узнать «технологию» операции, о которой я слышал еще от дембелей Советской армии, тюремный Миклухо-Маклай прикинулся потенциальным «кастемером» и попытался разговорить «доктора» Хернандеса.

В предвкушении выгодного клиента колумбийский хирург радостно раскрыл «Раше» секреты своего искусства. Подробности демонстрировались на 30-сантиметровом муляже. Деревянном, но очень натуральном.

Дилдо-ликбез оказался очень познавательным.

Из пластмассовых заготовок, вынесенных из мастерских Форта-Фикс, вытачивались горошины диаметром 5 миллиметров. Сначала об асфальт или кирпичную стену, потом – при помощи пилки для ногтей.

Позже, очищенные и многократно промытые, они вживлялись в половой орган заказчика.

Параллельно с шариками заготавливался «скальпель» – лезвие из раскуроченной бритвы BIC, иголка из «пуговицепришивального набора» и пошивочный материал – «dental floss», леска для чистки между зубов.

Асептиков-антисептиков, йода-зеленки-спирта не было и в помине. Как в Отечественную войну 1812 года. Или в нелегальных зимбабвийских абортариях.

На старт, внимание, марш – операция начиналась!

Вдоль и поперек удилища, в избранных и предоплаченных местах, Хернандес делал сантиметровые разрезы. Вглубь, в пещеристое тело, скальпель хирурга не проникал. В образовавшуюся кровоточащую щель опытные пальцы врачевателя вставляли приготовленные заранее горошины. В этот момент на помощь приходил ассистент Гарсиа, который зажимал пальцами ранку и делал несколько стежков. Накладывал швы. Тампон из полотенца, минута передышки. Наступало время очередного разреза…

Кровь, кровь, кровь, кровь…

Из-за болевого шока множественные «шары» вживлялись в несколько заходов. Иногда ранки гноились и долго не заживали. Тогда лейбмедики ходили по отрядам и выпрашивали у зэков остатки любых антибиотиков.

Некоторым самопальная медицина не помогала и бедолаги шли сначала в больничку, а оттуда – прямиком в «дырку».

Но в основном, и как ни странно, операции проходили без особых осложнений. Наши «доктора» наблатыкались на многочисленных подопытных крысках и оперировали довольно умело. Николай Иванович Пирогов в гробу не переворачивался.

Через месяц после последней манипуляции улучшенный пенис можно было выставлять на ВДНХ. Его украшали одиночные или многочисленные твердые бугорки. Ну точно – случайно оставшиеся зерна на обглоданном кукурузном початке.

Самым популярным дизайном являлось полное кольцо из восьми горошин. Авторы «Сатурна» гарантировали, что от такого шайтан-устройства женщины будут целовать пятки своих пацанов…

…Я пообещал подумать. Мне пообещали скидку. Покупаешь два «шара», третий – free[527]. Я пообещал подумать еще раз.

В человеке все должно быть прекрасно!

…Бродяги из Форта-Фикс трепетно следили не только за «хозяйством» в трусах, но и за своей внешностью.

Плеши обрабатывались хитроумной настойкой, секретный рецепт которой передавался из поколения в поколение. Как детсадовские стишки, загадки и считалки.

Несмотря на то что новый подшерсток не появлялся, лысые урки верили в магическую силу «лекарства». Волшебным эликсиром в основном пользовались мексы. Они вообще были весьма продвинутым сегментом населения.

Заключенные негры брали другим. Афроамериканские псевдометросексуалы периодически покрывали свои черные блестящие физиономии белыми чудо-масочками.

«Западлом» или «пидорством» это не считалось.

Предпочтение отдавалось «Нокзиме», чистилке – скрабу с сильным запахом камфоры. Некоторые пользовались ею и как кремом для бритья. Особо озабоченные негритята верили в магическую силу зубной пасты и обильно замазывали ею прыщи и угри, вызванные грязью и воздержанием.

В результате разнообразных «косметических процедур» черная братва щеголяла по отрядным коридорам с лицами Пьеро и классических «белых клоунов». Незабываемое, умопомрачительное и архиэкзотическое зрелище…

Мне лично не помогало ничего, и временами я выглядел как помятый 15-летний подросток, переживавший очередной гормональный взрыв. И это – при повышенных мерах санитарно-гигиенической защиты: полрулона многофункциональной туалетной бумаги в день, кусок мыла в неделю, упаковка кухонных целлофановых перчаток в месяц.

Несмотря на все старания не дотрагиваться до «грязного», я периодически покрывался розовыми и пурпурными созвездиями. «Нечистому трубочисту» не помогало ничего.

Вонючие и некачественные лосьоны из «комиссарии» только забивали поры. Выбитая с боями в больничке гидрокортизоновая мазь вызывала раздражение и дальнейшее покраснение. Витамины не работали. От мыла шелушилась кожа, а от шампуня появлялась перхоть. Антибиотики вызывали жуткий дисбактериоз со всеми вытекающими в буквальном смысле этого слова последствиями.

Всеобщая тюремная разруха и непобедимая антисанитария, помноженные на перенаселенность, некачественную еду, зараженные грунтовые воды южного Нью-Джерси, выхлопы взлетающих прямо над головой самолетов, повышенный маниакально-депрессивный фон и атаки вредных бактерий по всем фронтам, логично заканчивались стафиллококково-фурункулезной победой. Всухую, со счетом 100:0 в пользу Системы.

Тем не менее я не сдавался и продолжал сопротивление. Как всегда, з/к № 24972-050 помогали самовнушение, физическая культура, чтение-писанина, самоирония и вера в светлое будущее.

А также старая притча.

Однажды Царь Давид попросил своего сына Соломона, на то время – самого мудрого из людей: «Пожалуйста, принеси то, что поднимет мне настроение, когда я в грусти, или успокоит меня, когда я взволнован».

Через некоторое время Соломон принес ему кольцо с тремя древнееврейскими буквами: гиммел, заин и юд.

«О мой сын, – воскликнул царь Давид, – пожалуйста, объясни мне, в чем заключается секрет твоего дара?» Соломон ответил: «Отец, ты видишь начальные буквы трех магических слов Гам, Зей, Яаавор – И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЕТ».

Вот так я и жил… Поживал… И добра не наживал…

Хотя все в мире относительно.

Глава 37

Законы тюремных джунглей

Лев Трахтенберг постепенно превращался в хладнокровного хамелеона. Как классический Близнец и адепт адаптации.

«На зоне» требовалась особая психологическая гибкость. Депрессушники, нытики и мировоззренческие плакальщики вызывали огонь на себя и, как шахиды, самоуничтожались. Физически и морально. Об этом же говорила и Библия, которую я периодически изучал во время очередной командировки в тюремный карцер. Как только древние евреи начинали роптать по пути из Египта в Землю обетованную, бог их сразу же наказывал.

Манна небесная им, видите ли, не нравится…

…Как правило, в застенках выживали две противоположности: злыдни злючие и позитивисты позитивучие.

К последним я и принадлежал. Во всяком случае, мне так казалось.

«The glass is half-full, not half-empty». То есть – стакан наполовину полный, а не наполовину пустой. Закон тюремных джунглей номер один…

Некоторые ученые мужи призывали насильно улыбаться и, таким образом, через какие-то загадочные нейротрансмиттеры опосредованно влиять на свои мозги. В тюряге улыбка «не по делу» вызывала как минимум недоумение.

Джоконды не катили.

Поэтому з/к № 24972-050 настраивал себя «изнутри», повторяя умную мантру про стакан. А также истязал себя продуктивным (или не очень) мыслительным процессом, «работой над ошибками» и ежедневной физкультурой.

Поддерживал и Дейл Карнеги, которого я перечитывал время от времени. Умный дядька утверждал, что наше духовное спокойствие и радость бытия зависели исключительно от нашего умонастроения, а не от того места, где мы находились.

Я очень старался проникнуться и принять сердцем философию чеховского доктора Андрея Ефимыча из «Палаты № 6». При всякой жизненной передряге находить успокоение в самом себе. Быть самодостаточным, насколько это возможно. А уж тем более – за решеткой. Несмотря на дотюремную любовь к Празднику Жизни и Небу в Алмазах.

«Покой и довольство человека не вне его, а в нем самом…» Диогеновский приемчик для продвинутых homo sapiens вдохновлял меня на свободное мышление и презрение к суете сует.

Между прочим – очень удобно.

При этом чувствуешь себя этаким просветленным мудрецом. Схимником-отшельником. Так и хочется выражаться на церковно-славянском, одеться в рубище и, может быть, даже заполучить какую-нибудь благородную проказу.

В общем, из-за пребывания в застенках я заполучил как минимум манию величия. Как максимум – легкое сумасшествие и синдром раздвоения личности.

Последнее особенно заметно проявлялось в моих многочисленных кличках.

В силу вынужденной легкости характера и умения посмеяться над своей не очень-то веселой планидой тюремные имена сыпались на меня как из рога изобилия.

Через какое-то время я понял, что народные перлы надо записывать. Собирать нарцистический фольклор для будущих мемуаров. Ибо их авторский коллектив находился в постоянном и принудительном броуновском движении. Одних уж нет, а те – далече.

…Горячее всего уголовник Трахтенберг любил и уважал тюремное погоняло «Gangsta L». Думаю, что в силу его полной абсурдности и запредельности. Поначалу от такого милого обращения я шарахался как черт от ладана и на свое новое имя не реагировал. Тогда кто-нибудь из бандерлогов бил меня по плечу: «Ё, Раша, я же с тобой говорю, маза фака, Гэнгста Эл!»

Через полгода я легко откликался на веселенькую гангстерскую кликуху. Думаю, что высокую иронию, заключенную в моем новом имени, понимали процентов двадцать обращавшихся, не более. Остальные произносили погоняло на полном автомате, практически не задумываясь. Особенно золотозубые негритята с банданами на головах. Чернокожее юношество впитало слово «гангстер» и его производные с молоком матери.

Мне в очередной раз становилось обидно, что мои друзья-приятели на свободе и нигилистка-доченька не слышали столь уважительного обращения: «Гэнгста Эл, как дела?» или «Гэнгста Эл, передай ложку». Обыденность и рутина, проза жизни…

…Первое лирическое отступление.

Тюремный этюд «Люди и птицы», основанный на реальных событиях.

Иногда после обеда я кормил чаек, в изобилии населявших зону в осенне-зимнее время. Летом они зэкам изменяли и улетали на хлебные пляжи соседнего Атлантик-Сити. В межсезонье беспринципные божьи птахи возвращались из «мягких мурав» и довольствовались малым: остатками тюремной пайки. Оголодавшие чайки жадно хватали подброшенные в воздух кусочки хлеба. Прямо на лету. Иногда, пикируя у кормильца над головой, как на корме круизного лайнера или яхты. Или как на знаменитой картине художника Ярошенко «Всюду жизнь», на которой оборванные арестанты столыпинского вагона кормят голубей. (Очень правильное название у полотна. Очень!)

Возвращаясь к Форту-Фикс. Если на секунду закрыть глаза, то во время кормления птиц можно представить, что ты не в остроге, а где-нибудь на Лазурном берегу. В крайнем случае на побережье какого-то водохранилища. Только благодаря чайкам…

…Одна из птиц осмелела настолько, что подлетела ко мне почти вплотную и закружилась на уровне лица. В глаза заглядывала: накорми, мол, мил человек, сделай милость.

Я принялся ее кормить. Практически из рук, как попугая какого-то. Орнитологическое чудо-чудное увидела компания чернокожих обормотов. Они никогда не кормили чаек, ибо боялись, что те обязательно нагадят им на голову, если не сказать грубее. Очередной тюремный предрассудок – за все время отсидки со мной такого не произошло…

Афроамериканские пацаны остановились в нескольких шагах от отважного птичьего дрессировщика, и я услышал их комментарий на понятном с недавних пор жаргоне – ибониксе. Абсолютно серьезный базар, между прочим: «Ё, братва, смотрите! Эта хренова чайка ни черта не боится! Птица – гангстер!»

Я не поверил своим ушам. Оказалось, что титул «гангстер» распространялся и на животный мир!

Иван Сергеич Тургенев со своими «Записками охотника» мог отдыхать – в конце концов, дело происходило в исправительном учреждении. Как говорилось в форт-фиксовской присказке: «It's jail, not Yale» – «это тюрьма, а не Йельский университет».

Что верно, то верно. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

…Остальные погонялы падшего импресарио звучали менее хулигански. Но не менее колоритно.

1. Russian, Russkiy, Russia (Рашн, Раша, Руша – испанский вариант) и прочее… На этот призыв отзывались и одновременно поворачивали головы все «русские» зэки. Выглядело весьма забавно…

2. Vladimir (с ударением на последнем слоге – в честь В.В. Путина). Из той же оперы – Joseph Stalin и Gorby. Хреновы знатоки истории.

3. Big Russia, Big L., Super Leo. Big Dog (Большая собака – мне нравилось ужасно), Big Man, Russian Rambo (Русский Рэмбо – в стиле желтой прессы), Big Guy и т. п. – обращения к Здоровому лосю Трахтенбергу во время занятий в «качалке». Ирония судьбы.

4. Vicious или Vicious Leo (Злобный Лио). Очень позитивная гангстерская кличка. В том же духе: Your Viciousness («Ваше злобное сиятельство»).

5. Всевозможные карт-бланши на тему «Лева/Лев»: Leo, Leonard, Leonid, Lio, Leopold, Leo-Leo, Lu, Lou, Lev…

6. Too Cool, Cool Cat (Классный парень). Награда за умение носить убогие тюремные вещи, очки и самого себя (знамо дело…).

7. Mister Bean – за мое внешнее сходство с очень смешным английским артистом Р. Аткинсом, героем кинокомедий про недотепу Мистера Бина.

8. Russian Assassin, Russian Killer, Russian Mafia (Русский убийца или Русская мафия). По понятиям базар…

9. Моё фамилиё: Traki-baby, TrakhtenBERRY, TrakhtenBURGER, Track-a-whore, Tracktor (как во 2-м классе в Воронеже), Trakh (Трах, но без всякой глупой сексуальной коннотации) или просто Т (Ти). Как ни странно, но большинство зэков и вохровцев произносили мудреное слово Trakhtenberg почти что с первого раза.

10. Латиноамериканские мотивы: Patron, General, Papi, Don Juan, Maestra и т. п. непонятка.

11. Более-менее остроумные клички: Heady Murphy (намек на большую голову, навеяно Эдди Мерфи), Polar Bear (Полярный медведь – за зимнее моржевание), One Question (за мою способность задавать «всего лишь один» вопрос), Typhoon (Тайфун) – в честь советской подводной лодки), Turbo (за бешеную энергию), Pork Chop (Cвиная отбивная) – за мою нееврейскую любовь к крайне редкой свинине, Brains (Мозги – это не смешно, а очень серьезно, за мой офигительный IQ), Mailman (Почтальон – это тоже не смешно, а очень даже общественно-полезно), Cut This Bullshit («завязывай с этой хренотенью» или буквально – «отрежь это бычье говно»). Я очень любил эту многофункциональную тюремную фразу и употреблял ее направо и налево. За что и был ею же и наречен.

12. Уважительно-религиозные погонялы: Rabbi Leo (рабай Лио, раввин Лео). Так меня звали коллеги по работе, а через них – некоторые постоянные читатели тюремной библиотеки. Также – Siberian Rabbi (Сибирский раввин – в силу российского происхождения и январского закаливания – по Форту-Фикс в майке, шортах и перчатках). Апофеоз – God Lev (Бог Лев) – без комментариев…

13. И наконец, простое слово Sir (сэр). Это сверхуважительное обращение мне категорически не нравилось. Ка-те-го-ри-чес-ки! Так меня называли цивильные чернокожие подростки (раз и два-обчелся) и колумбийский стиральщик белья. Проходя через кризис среднего возраста, мне хотелось столь ненавидимого раньше панибратства. Седина в бороду – бес в ребро, короче.

…Соотечественники в изящной словесности в большинстве своем не упражнялись и звали меня ясно и просто – Лёва. Изредка добавляя уменьшительные, но не ласкательные суффиксы.

Никакой фантазии, никаких изысков, никаких инсинуаций. Скукотища.

Попробовали, правда, с «писателем» – не прижилось. Объект, мол, не дотягивал до «уровня». (Я, конечно, думал иначе – «пророк» и «Отечество» – тема вечная, сами понимаете…)

Тем не менее самопровозглашенный «тюркор» на русскую братву не обижался и продолжал свое дело. Тем более «круговорот з/к в природе» не останавливался ни на день.

В иммиграционные темницы отбыли Зина Малий, Костя Сосновский и еще несколько второстепенных русских жуликов.

После завершения отсидки в федеральной системе заключенных, не имевших американского гражданства, отправляли в спецтюрьмы для иностранцев. Ничего хорошего басурман там не ждало.

Некоторые из них сразу по прибытии подписывали документы о возвращении на родину. Другие, самые упорные, начинали ожесточенные сражения за вид на жительство в США. Порой борьба за вожделенную грин-карту растягивалась на многие месяцы.

Самые невезучие и упорные проводили в загаженных иммиграционных центрах года по полтора-два. Причем – без всяких гарантий. В результате у соискателей американского гражданства седели волосы. Зато обогащались нанятые адвокаты.

Затяжная агония, охота пуще неволи в прямом смысле слова. Прямее не бывает.

К моему великому огорчению Форт-Фикс покидал мой бескорыстный благодетель, славный наставник, заступник, учитель и отец родной Лук Франсуа Дювернье. Гаитянин ожидал перевода не в иммиграционный «джойнт»[528], а в другую федеральную тюрьму. После декады в острогах Среднего Запада и Восточного Побережья, контора наконец снизошла до многочисленных апелляций моего друга.

Следующие десять лет Лук мечтал провести поближе к дому, верной жене и стремительно взрослевшим детям.

Дорога в федеральную зону близ Майами была долгой и непростой. Тюрьма в Форте-Фикс находилась ровно на полпути (и географически, и по времени отсидки) между Чикаго, где он впервые загремел на нары, и вожделенной Флоридой, где он планировал выйти на волю через второе десятилетие своего двадцатилетнего срока.

В большинстве своем американские арестанты проходили через несколько следственных изоляторов, тюрем и лагерей. Мы обладали совершенно уникальными знаниями и опытом. О городах и весях Америки спецконтингент судил не по историческим достопримечательностям или музеям, а по тюрьмам. Окружным, штатным и федеральным.

Что-то наподобие игры в города в «Джентльменах удачи». Однозначно – не легкость бытия.

Ветераны пенитенциарной системы США выступали в роли экспертов по «тюремному туризму». Самому экстремальному из экстремальных. И очень нами ненавистному…

…Четыре часа утра, спящая камера, неожиданная побудка: «Собирайся, на сборы – 30 минут! На выход – с вещами!»

Куда, почему, зачем? Неизвестность и «сюрпризы» убивали.

Старожилы, проведшие за решеткой десяток лет, так и сыпали названиями каталажек и подробностями «обслуживания». Из этих былей я, к примеру, узнал, что Атланта славилась антисанитарией и отвратными дуболомами. А Оклахома-Сити – наоборот, чистотой и нормальным «сервисом». Нью-Джерсийский Патерсон считался воплощением ада на земле, а Чикаго – более-менее пригодным для «жилья» местечком.

На воле великий американский народ обслуживала мощнейшая сеть отелей и резортов компании Club Med. За забором ее роль выполняла система Club Fed. «Все включено».

Иногда элегичные воспоминания зэков («Где же вы теперь, друзья-однополчане?») напоминали мне солдатские истории времен Великой Отечественной («С боем взяли город Минск, город весь прошли…»). Иногда – классическую и не очень тюремную литературу из СССР и современной России. Иногда – праздные разговоры моей юности об отдыхе по линии молодежного турбюро «Спутник».

К великому сожалению, мне тоже было о чем поведать народу – «been there, done that».

От воспоминаний об аресте и первых месяцах в Системе у меня все еще выступали мурашки. В вопросах тюремного туризма я бы однозначно предпочел прослыть невежей. Домоседом и слушателем-виртуальщиком, а не автором этих записок. Заочником, а не практиком. Без «хождения в народ».

…Хотя мне вполне справедливо казалось, что з/к № 24972-050 съел «положенную» каждому зэку пресловутую порцию дерьма, оказалось, что я глубоко заблуждался. То есть мне было еще к чему стремиться. Особенно если верить рассказам «товарищей по оружию».

Написал и вспомнил «comrades-in-arms»[529], очень популярную фразу из англоязычной газеты «Moscow news»[530] во времена развитого социализма. Обычно так писали о каких-нибудь коммунистически настроенных или «прогрессивных» повстанцах в какой-нибудь Родезии, Никарагуа или Камбодже.

Бесконечная игра в «ассоциации»…

В Форте-Фикс я только и делал, что при помощи этой нехитрой забавы постоянно куда-то уносился. Подальше от «колючки», зольдатен, овчарок и соседей. В общем, классически витал в облаках и при этом загадочно улыбался, как Мона Лиза.

Нет, скорее я был похож на шагаловских еврейцев над крышами Витебска.

Все, знаю.

Я напоминал самого известного шведа. Не владельца и основателя IKEA Ингвара Кампрада, а другого, который поживее. С моторчиком. У нас и возраст даже совпадал – мы оба были мужчинами в полном расцвете сил. И даже думали одинаково: «Спокойствие, только спокойствие…»

…Так или иначе, но я понял, что мне каким-то чудом удалось избежать «дизельтерапии», то есть «лечения» при помощи двигателя – дизельного, электрического или авиационного. Мероприятия, наводящего ужас.

Пересылки по этапу из одной тюряги в другую. Иногда – в виде наказания.

Будучи не просто сидельцем, но и баснописцем, я в любой момент ожидал карцера и, вполне возможно, – последующей отправки в другую зону. В качестве воспитательной меры за «изящную словесность» в Интернете и прессе.

К великому ужасу моих мамы и папы, форт-фиксовский спецкорпус для провинившихся зэков меня так ничему и не научил.

Поэтому, руководствуясь принципом «единства места и времени», и описывая «географический аспект» Системы, я решил вставить в свои хроники рассказ моего кореша Хэгвуда, контрабандиста и солиста тюремного католического хора.

Новелла о путешествии авиакомпанией Con Air, второе лирическое отступление…

«Сидел я, значит, в Майами, в местном централе MDC. После суда в себя постепенно приходил. Свыкался с мыслью о «десятке». Знал, что на отсидку должны были отправить куда-то на северо-восток. Но куда именно – понятия не имел. На самом деле мне было все равно. После той страшной ночи, когда я застукал свою Синди с этим парнем у нас в спальне, жизнь закончилась.

С момента суда прошло месяца четыре, не меньше. Однажды утром копы пришли в мою камеру и приказали собираться. Ну, мне-то что? Я уже давно готов. Руки в ноги, шмотки в пластиковый мешок и пошел по этапу.

Набралось нас человек 40. Как раз на стандартный автобус. Сфотографировали и взяли еще раз отпечатки пальцев. На прощание, наверное. Надели кандалы и наручники. На поясе – тоже цепь, соединяющая руки и ноги в единое целое. Так, полусогнутыми мы и просидели на полу сборной камеры часа три. Всё маршалов ждали. Конвоиров, которые братву перевозят из тюрьмы в тюрьму.

Наконец они появились. В темно-синих комбинезонах. С автоматическими винтовками наперевес и пистолетами на боку. Злющие как собаки.

Построили нас в шеренгу и завели в автобус. Все окна в решетках. Но поскольку стекла с затемнением, то с виду ни за что не скажешь, что внутри зэки. В конце салона – клетка для охраны и сортир открытый. Без стенок и дверей – один унитаз торчит. Впереди еще одна металлическая перегородка, водитель и охранники под «защитой», значит.

Поехали. Скоро привезли нас прямо на взлетное поле в международный аэропорт Майами. Я терминалы узнал. Всё вспоминал, как раньше мы оттуда с Синди в отпуск летали. Теперь все в прошлом…

Вдруг почти вплотную к автобусу подруливает самолет. Огромный. Белый. Без единого опознавательного знака. Только номер на хвосте. На военных самолетах хотя бы флаг нарисован, а тут – ничего. Никогда такого не видел. Самолет-шпион, короче. Хорошо, ребята объяснили, что Con Air только на таких летает. Конфискованных и перекрашенных.

Вижу, русский, что ты не понял, что такое Con Air? На самом деле нет такой авиакомпании, конечно. Это название братва наша придумала. Con – сокращенно от слова «convict»[531]. Вот и получается – авиалиния «Зэковские небеса», что-то вроде этого…

Ну так вот. Смотрим, к самолету трап подкатили. Я их давненько не видел. Обычно ведь через трубу в салон попадаешь. Тут из самолета начали выводить баб и мужиков. Конечно, в наручниках и кандалах. Они еле-еле по ступенькам спускались. Женщин особенно было жалко.

Сошли 38 человек, я пересчитал. Почти что как в нашей партии. Построили их на бетонке, перекличку устроили. Они жмутся, головы в плечи втягивают, дождь сильный хлещет. Ждут, чтобы наши места в автобусе занять. Ну, тут и нас вывели на улицу.

Хоть и Майами, но на дворе ведь зима! Ливень холодный, наверное, как у вас в Сибири. И мы – в резиновых тапках, застиранных белых майках и оранжевых штанах не по размеру. В общем, через минуту полностью промокли. А ментам – по фигу, сами-то в плащах и накидках.

Пересчитали нас опять и начали фамилии выкрикивать. По одному к трапу семеним. Там – еще одна проверка. Открой рот, говорят. Это чтобы ничего на борт не пронесли, значит. Ну и ощупывают всего, как всегда. С головы до ног, хоть и мокрых.

А вокруг полиции и маршалов – вагон и маленькая тележка! Самолет и автобус окружили, стоят в пяти метрах друг от друга. На нас стволы направили. Рожи зверские. Орут, матерятся, поторапливают, в спину толкают. Рядом с трапом – две овчарки. Лают, на нас бросаются. Готовы сорваться с поводка. Очень неприятные ощущения, поверь, русский!

Поднялись мы в самолет. Мама родная, на такой развалюхе я еще ни разу не летал! Сиденья разорваны до дырок, куски дерматина висят. Грязища кругом. Багажники над головой – без створок. Ковер на полу протерт, в разводах, а кое-где – в блевотине. Зэков видимо-невидимо, почти весь самолет забит. Кое-где видны свободные места. Туда нас и рассаживали по одному. Чтобы соседи друг друга раньше не видели и не успели ни о чем договориться.

Три ряда кресел. Впереди бабы сидят – зэчки. Как и пацаны, одеты в оранжевые тюремные штаны и белые майки. Тоже в цепях. Головами крутят, но молчат. За разговоры наказывают. Запись в «личной карточке подконвойного». Прилетишь на место и сразу в карцер – за нарушение режима «транспортировки».

Ментов и внутри самолета немерено. Пост через каждые два-три ряда. Сидят на подлокотниках или по проходу вышагивают – с оружием, между прочим. Следят за братвой, головами все время крутят. Стюардессы хреновы. Чуть что – поднимают крик и пересаживают на новое место. А чтобы влезть или вылезти, приходится ребят беспокоить, чуть ли не на колени друг другу садиться. А все и без тебя усталые, как собаки. Психуют, готовы друг на дружку прыгнуть по любому пустяку.

В общем, затолкали нашу партию в салон, и мы, наконец, взлетели. Что тебе сказать, русский?.. Я давно богу не молился, а тут вдруг захотелось.

Самолет так дребезжал, что я все ожидал, когда он развалится. Смотрю по сторонам, а народу по фигу. Все спят от усталости. Только единицы, как и я, молитвы читают и в кресла вжимаются. Даже копы поутихли, рожи скривили. Наверное, работу проклинали.

Как только самолет выровнялся, так маршалы тележку с едой выкатили. Я даже не поверил вначале. В коричневых бумажных пакетах бутылочка воды, сэндвич захудалый и апельсин гнилой. Хоть и гадость, но все равно лучше, чем ничего. С раннего утра ведь не ели. Три жрачки в день государство гарантирует. Вынь да положь.

Ну, после обеда захотелось мне отлить. В сортир по очереди водят, ряд за рядом. Руки-ноги, сам понимаешь, от цепей не освобождают. Как хочешь, так и управляйся. Двери к тому же открытыми держат. Вообще-то с этим делом лучше потерпеть. Многие на пересылке так и делали. В день этапа не пили и не ели. Ждали, пока до места доедут. Правильно поступали, между прочим.

Мой черед наступил. Я тоже руки в наручниках над головой поднял – в туалет, мол, хочу. Мент подошел к нашему ряду, командует – вылезай! Я через пацанов пробираюсь, а они меня поддерживают, чтобы на них не завалился. Даже не спрашивай, русский, как я штаны снял. Руки в наручниках, на поясе цепь, а около члена замок висит. Я-то еще ничего, по маленькому ведь сходил. А что, если по большому приспичит? Попробуй подотрись, когда руки в браслетах впереди висят. Вот поэтому весь сортир в говне арестантском. Жуть…

Обратно на свое место я не попал. В хвост пересадили на всякий случай. С новым соседом разговорился. Шепотом, конечно, и головы не поворачивая.

Парень в тот день уже третий перелет совершал. С Западного побережья на юг, через всю страну – в Майями. Все на одном и том же самолете. В полете почти целые сутки! Выгрузка-погрузка-дозаправка и дальше – по маршруту. Их, бедолаг, из салона не выпускали. Столько часов скрюченным и в цепях! Он все дождаться не мог, когда в конечную точку прилетит. Вот так и о тюрьме замечтаешь.

Болтали мы недолго. Через час-полтора на посадку пошли. К Атланте, значит, приближаемся. Самолеты ведь тюремные, как челноки, по одному и тому же маршруту летают. Опытная братва знает, какая остановка следующая.

Приземлились, слава богу, нормально. Шасси и крылья не отвалились. Даже странно, что живыми остались – так все тряслось. Посильнее, чем при турбулентности.

Ну, смотрим мы в иллюминаторы, пытаемся что-то увидеть. Дождя нет, вечер уже, аэропорт большой, и нас прожекторами подсвечивают. Вокруг самолета, прямо на взлетном поле, автобусы и вэны стоят. Нас, значит поджидали, чтобы по тюрягам развезти. И ментов – до хрена. Как и положено, с оружием наготове. А некоторые – так вообще – с собаками. Чтобы нам страшнее было и чтобы бежать не вздумали. Ребята-то все отчаянные, некоторые – со строгого режима. Таким терять нечего.

Охрана орет – с места не вставать, пока команда не поступит! Сначала по проходу телок повели. Мимо нас идут. Пахнут женским чем-то, некоторые улыбаются, заигрывают с нами. Черные девчонки особенно. Грудь специально поправляют, хоть и в наручниках. Задами своими огромными виляют. Всем лет по 30–40, как и нам в общем-то.

Хоть все и устали, но тут сразу оживились. Пацаны губами чмокают, воздушные поцелуи посылают. Некоторые за члены держатся, как Майкл Джексон. И смех и грех. Та еще картинка!

А у одной – вся задница в крови, месячные, видно, начались. Белая баба, красавица, гордо идет, несмотря ни на что. Братва, увидев ее страдания, замолчала сразу, никто слова не сказал. Понимают, хоть и кобели… Несчастные, теткам в тюряге особенно тяжело.

Потом мужиков выводить начали. На бетонке нас выстроили. Устроили еще одну перекличку. Большинство в автобусы посадили, чтобы в централ главный везти. Остальных по мини-вэнам. Значит, их куда-то в другие крытки. Окружные, наверное. Или, может, на зоны постоянные. Ну а мы, всем скопом, – в пекло адское, «FCC Atlanta»[532]. Хуже не придумаешь.

Так оно и оказалось. Два с половиной месяца там просидел, пока дальше по этапу не повезли. Врагу не пожелаешь. В двухместной камере – четыре человека. Тараканы, грязь, двадцать четыре часа под замком. Менты – суки, делают с тобой, что хотят. Ты же у них «временно».

Телефона, прогулок и ларька нет. Поесть – подносы в кормушку засовывают. Хорошо, что письма писать можно. В одну сторону, правда.

Мы ведь никогда не знали, когда и куда дальше попадем… За это время я такой грипп от кого-то подхватил… На 20 фунтов похудел. Кошмар, русский!

Потом, как только собрался нужный этап, нас в Оклахому отправили. Все так же – самолет разбитый, охранников хренова туча. Там, правда, под автозаки автобусы желтые переделаны. School buses, школьные которые… Решетки припаяли прямо сверху и огромные буквы сбоку – Federal Bureau of Prisons[533]. Смешно даже.

В той крытке, в Оклахома-Сити, получше было. Тюряга относительно новая. Почти что в аэропорту местном находится. Жить можно, хотя все время тоже под замком. Ну, там я еще дней сорок просидел.

Дальше – перелет в Филадельфию. Три недели в местном централе. Хотя от него до Форта-Фикс полчаса езды оказалось. Но ждали, пока большой этап наберется. Я под конец совсем озверел от дизельтерапии. Как со скотом с людьми обращаются. Гады!

Ну а потом нас сюда доставили. Я поначалу все нарадоваться не мог. По Форту-Фикс, как по дворцу ходил. В себя приходил, с ребятами знакомился. Что верно, то верно: все познается в сравнении. Поверишь, русский, но до конца жизни не забуду, как сюда больше четырех месяцев добирался.

Хотя, о чем это я? Все в прошлом. Я – мертвец…»

Как говорится – no comments[534]. Иногда негативное мировосприятие побеждало по всем фронтам. На самом деле было от чего.

«Only the strong survive»[535].

Основополагающий принцип естественного отбора был вытатуирован на каждой пятой арестантской груди и являлся квинтэссенцией тюремной философии.

Еще один закон джунглей.

Глава 38

Past Indefinite Tense[536]

Через несколько месяцев готовились «откинуться» Давидка Давыдов и Роман Занавески, мой коллега-рабовладелец.

Первый истязал себя физически и наяривал круги по треку в тщетных попытках сбросить гедонистические килограммы. Пушечное ядро в чистом виде. Вернее – Винни-Пух с реактивным двигателей под хвостом. Утром – бег, вечером – жрачка от пуза. Вот и попробуй потерять вес с такой диетой.

Второй, эстонский лыжник-профессионал, со спортом дружил всегда. Поэтому никаких дополнительных усилий для «пляжного вида» ему совершать не требовалось.

Местные физкультурники занимались спортом не ради какого-то непонятного «здоровья», а чтобы по выходе на свободу поражать телесами «bitches», то есть особей женского пола. Занавески уже обладал вожделенными пропорциями и по этому поводу не парился. Бедолага Рома нервничал от ожидавшей его неизвестности и необходимости начинать все с нуля. Американский вариант «Калины красной», только без надежного плеча «заочницы». Он планировал возвратиться в город-герой Бостон и на паях с другом открыть баню – SPA. На этот раз – без восточно-европейского обслуживающего персонала.

Роман дул на воду, и я его понимал, как никто другой. От беспринципного спецконтингента, засадившего нас за решетку ради собственных грин-карт, можно было ожидать всего. If not to say more[537].

Хотя мой камрад в совершенстве изучил испанский язык и обладал солидным интеллектом, но все равно оставался типичным эстонцем. Слегка «подмороженным» и немножечко замедленным. Он часами рисовал схемы, планы и «виды с боку» будущего заведения. «Здееес, Лооова, двэрь будет. Здееес – джакузи, здееес – финский баня бууудет», – как всегда, путал он мужской и женской род.

Через несколько часов все перечеркивалось, и Роман принимался за новую планировку, расширяя парилку и урезая душевые. И так до бесконечности, день за днем, неделя за неделей последние полгода перед свободой.

Игры в архитектора с полетами во сне и наяву помогали Роме справиться с депрессухой, столь характерной для девяноста девяти процентов зэков. Даже выходивших на волю…

Хотя мне воздух свободы в ближайшее время не светил, периодически я тоже задумывался над своим будущим. Туманным-растуманным.

Многое пришлось бы начинать с чистого листа. Практически все.

После выхода из Форта-Фикс меня дожидался весьма избранный круг проверенных на вшивость друзей. Пресловутых «comrades-in-arms»[538]. Людей со знаком качества. На них я по большому счету и рассчитывал. Ну и конечно, на собственную живучесть. Впридачу к солидным знаниям, обновленному мышлению, нечеловеческой харизме, невъе…нной изобретательности, опиз…нитильной работоспособности и ох…тельной привлекательности. Ни больше ни меньше.

Но самое главное, я верил в Удачу.

Несмотря на научно-исследовательскую экспедицию в тюрьму, по жизни мне везло. Надо мною всегда летали херувимы из небесной секьюрити и всегда светила персональная Вифлеемская звезда. Оберегающая и направляющая. Я безоговорочно верил в ее защитную силу.

Однако особое причинно-следственное осмысление событий и особое просветление на меня снизошло только после ареста.

По возвращении из первых двух тюрем под домашний арест в моей голове произошла Великая Отечественная Работа Над Ошибками. Я еще и еще раз убеждался в правоте парадоксальной аксиомы: «все что ни делается, все к лучшему».

Начиная с рождения. Вернее, с появления на свет моих прародителей. Отцов и матерей-основателей рода Трахтенберговского.

Выразился пафосно, но верно…

… Бабушка и дедушка по маминой линии родились и выросли в интернациональном и космополитичном Баку начала ХХ века. Бабуля – в семье бедных нефтяников-промысловиков, дед – состоятельной дантистки и горного инженера. Как и положено настоящим бакинцам, оба поступили в Бакинский нефтяной институт.

Бабуля совмещала учебу с пионЭрвожатством, дедушка – с параллельной учебой на физмате в университете. Начало работы, трудовой энтузиазм на нефтепромыслах, поездки на отдых в Кисловодск, первый ребенок, переезд в Грозный, начало преподавательской работы, рождение мамы, война, эвакуация в Коканд, победа, переезд в Саратов. И вот уже дед – доцент в местном университете, потом – получение кафедры и должность профессора в Воронежском.

Любовь к литературе – это от дедушки. От бабули – семейные ценности.

Воспоминания детства: бесконечная любовь и тепло, большие семейные сборы, яблочные пироги, книги, гости-филателисты, странные дамы, студенты, вечера поэзии, пишущая машинка Erica, Би-би-си и самиздат…

… Бабушка и дедушка по папиной линии – типичные представители типичного местечка с типичным названием Вахновка. Черта еврейской оседлости, Винницкая область. Оба родились в многодетных семьях, оба не долго думая вступили в ряды ВКП(б), оба с восторгом распевали про паровоз и остановку в коммуне. Причем с неистребимым еврейским акцентом, которого я жутко стеснялся во время подростковых приездов в гости.

Бабушка закончила «Евпедтехникум» (еврейский педагогический техникум), а потом и Винницкий пединститут (русский язык и литература). В силу идеологически правильного происхождения ее назначили директором школы. Дед, окончив «мукомольный техникум», а потом заочно Технологический институт, пошел по административно-хозяйственной и мелко-партийной линии.

Городок Овидиополь Одесской области, рождение папы, война, эвакуация в городок Сырдарья, победа, возвращение на Украину, работа цензором в областной газете (бабушка), служба принципиальным фининспектором в райисполкоме (дедушка).

Воспоминания детства: старый домик на улице Островского в самом центре Винницы, туалет во дворе, слоники на этажерке, живые «куры» для будущего бульона «голден юх», непонятный мне идиш, объятия: «Левочка приехал!»…

Родители…

Мама родилась за месяц до начала войны. В юности – девочка-отличница и одновременно сорвиголова. Школа, пединститут – факультет иностранных языков, потом – частные ученики и преподавание английского в Воронежском университете. Женщина-ураган, женщина-интеллектуалка, женщина-противоречие. Красавица в джинсах за рулем «Москвича-412», одного из первых в городе, брала на себя обязанности семейного кормильца, успевая работать в ВГУ, репетиторствовать и заниматься бизнесом. Под угрозой тюряги, в расцвет застоя…

А еще мама держала «салон». В нашей квартире ежесубботне происходила смычка театрально-творческой интеллигенции, врачей и преподавателей разных городских вузов. Благодаря маме я получил навыки свободного предпринимательства, здорового авантюризма, трудолюбия и «лицедейства». С детства я не пропускал ни одного спектакля в ТЮЗе, а потом – в местном академическом драмтеатре.

Мама родилась лет на 20 раньше, чем ей следовало. Если бы перестройка совпала с ее молодостью, я уверен, что моя мамочка затмила бы славу самых крутых бизнесвумен России. Даже находясь на заслуженном отдыхе, моя дорогая родительница оставалась безапелляционным Главнокомандующим и Гранд-дамой.

Папа… После 10-го класса на деньги, вырученные от продажи золотых коронок своей «аидише мамэ»[539], в единственном костюме и с картонным чемоданом в руках будущий студент прибывает в славный татарский город Казань. Учеба в авиационном институте, начало космической эры, распределение в только что открывшееся Воронежское КБ ракетостроения, командировки на Байконур, альплагерь, песни Визбора, единственная запись в трудовой книжке – ведущий инженер. Состояние абсолютно непонятное непоседе-сыну.

Оплот семейной стабильности, «зам по тылу». Вкуснейшая жареная картошка заболевшему Левоше в три часа ночи. Готовность на самопожертвование ради жены, детей и внучек. Главная «Скорая помощь» для своего непутевого заключенного сына. Как и его давние ракеты «земля – воздух», мой папа днем и ночью – на боевом дежурстве.

…У меня, появившегося на свет божий ровно через 9 месяцев со дня свадьбы родителей, имелась в наличии и младшая сестра. Красавица – бизнес-леди с высшим филологическим образованием. Нежная мамаша. Верное плечо в деле борьбы с лживой американской юриспруденцией и «правосудием». Надежда и опора. Ум, честь и совесть. Горячее сердце. Образец для подражания…

Что касается автора этих строк, ему, конечно, очень хотелось, чтобы над его «героическим образом» поработали бы биографы-профессионалы. Но это относится к разряду «несбыточных мечт».

Спасение утопающих – дело рук самих утопающих…

…Итак, город Воронеж, центр Центрально-Черноземного региона. Миллион жителей, около двадцати вузов, несколько театров и музеев. Памятник Петру I в Петровском сквере. Памятник Ильичу на площади Ленина. «Красный пояс», лесостепи, родина космонавта Феоктистова, разудалой частушечницы Марии Николаевны Мордасовой и эстрадной певицы Началовой.

До поступления в 1-й класс особых событий в моей жизни не происходило. Не считая отчаянных попыток театралки-мамы научить меня игре на фортепиано. Музыкальную школу я ненавидел всеми фибрами своей юной души и по мере возможности старался ее прогуливать. Желательно – во дворе, где царствовали «догоны», «штандр», «море волнуется раз», «цвета» и другие подвижные игры.

Школе-десятилетке с «преподаванием ряда предметов на английском языке» повезло больше. За годы учебы я показал себя «крепким» учеником с удовлетворительным поведением и аттестатом с двумя четверками – по физике и химии.

Интеллектуальные предпочтения определились рано – школьник Лева был гуманитарием до мозга костей. А также – редактором стенгазеты, культмассовым сектором, знаменосцем, членом совета дружины и комитета комсомола.

До 8-го класса – обязательный летний отдых в пионерлагере «Восток» на Веневитиновском кордоне. Речка Усманка, конкурс строя и песни, КВНы, дежурство по столовой, художественная самодеятельность, кружки, концерт для родителей, барбариски и козинаки в прикроватной тумбочке, танцы на «пионерском расстоянии», сосны, один «банный день» в две недели, «Неуловимые мстители» на открытом воздухе, взвешивание «до и после» (молодец, мальчик, за месяц поправился на два килограмма)…

В отрочестве – увлечение туризмом и спелеологией. Походы на Кавказ, «Люди идут по свету», станция юных туристов. Первая публикация в областной газете «Молодой коммунар». За очерк «Хотите в сказочный мир?» юнкор Трахтенберг получил 16 рублей и страшно этим гордился…

Параллельно – первые шаги на сцене, острохарактерные роли в труппе театра им. Павлика Морозова при городском Дворце пионеров и школьников. Участие в конкурсах чтецов, агитбригад, написание бесконечных сценариев, подготовка и проведение вечеров и пр., и пр., и пр.

Первые любови… Время «ABBA» и «Boney M», кинофильмов «Розыгрыш» и «Школьный вальс», публикации в журнале «Юность» повести-откровения «Вам и не снилось», московской Олимпиады, кубика Рубика и репетиторов…

Плюс чтение запоем классиков и современников в книжках и толстых журналах, ежевечернее поглощение радиоголосов, ввод войск в Афганистан, первые контакты с иностранцами, осознание корней, самиздат и тамиздат, родительские страхи, первые вызовы в КГБ, застой…

К семнадцати годам я оказался вполне сформировавшейся личностью, а получение аттестата о школьном образовании было отмечено безумной пьянкой на выпускном вечере. В результате из памятного события я не помнил ровным счетом ничего. Кроме нетрезвой литераторши Ольги Яковлевны, распевающей вместе с нами «Подмосковные вечера» в гулком физкультурном зале, где и были накрыты торжественные столы.

Родители упорно «толкали» сына на юридический («Лева будет адвокатом»), но я предпочел романо-германскую филологию. Свой первый год в alma mater студент Трахтенберг провел на вечернем отделении и считался рабочей молодежью. Приятнейшая учеба совмещалась с приятнейшей службой в Воронежском государственном театре оперы и балета.

Вообще-то в храм искусства я пришел устраиваться монтировщиком декораций, но в отделе кадров меня вовремя перехватил замдиректора и мой будущий многолетний наставник Роберт Крайнович. После трехмесячного испытательного срока будущий импресарио получил пачку блестящих визиток (заверенных в «Обллите»), обращение по имени-отчеству (от бабушек-билетерш), кабинет с диваном (на всякий случай) и титул «администратора».

Мне всерьез завидовали сопливые одноклассники и однокурсники, получавшие от щедрот новоявленной «богемы» бесплатные контрамарки и возможность оставить пальтишко в раздевалке для «блатных».

По вечерам я учился, а в дневное время Лев Маратович занимался «организацией зрителя» – продажей неходовых постановок через школы, вузы и заводские профкомы. Нес высокое оперно-балетное искусство в широкие народные массы. А также – «пробивал» гостиницы, «доставал» ж/д билеты, «размещал» гастролеров и «печатал» афиши-программки-буклеты…

Два раза в неделю, на выходные, в костюме с выпускного вечера я встречал и рассаживал городских театралов. Оставался на хозяйстве за главного.

Запах кулис и портвейна из буфета перестал волновать восемнадцатилетние мальчишеские ноздри, а превратился в прозу жизни. Вместе с вечно звонящим телефоном, автобусом «Пазиком» и выездными концертами «Вечер оперетты» к пригородным колхозникам.

Со 2-го по 5-й курс я учился на дневном отделении, поэтому с «жизнью в искусстве» на время пришлось завязать. Хотя в стране шла пятилетка пышных похорон, на душе было весело. Учеба увлекала, истматы[540] и научные атеизмы серьезно не воспринимались. Студент Трахтенберг зачитывался «зарубежкой», при этом активничая в университетском театре миниатюр, «английском клубе» и на фестивале «Весна».

В свободное от художественной самодеятельности время я мотался по первым общаговским дискотекам, слегка подфарцовывал джинсами-бананами «Монтана», ходил в байдарочные походы, стройотрядничал и по мере возможности путешествовал по необъятной родине.

Откупившись от распределения пятимесячной работой военруком (!!!) и воспитателем группы продленного дня (!!!) в средней школе, с педагогической деятельностью я завязал. Меня тянула сцена, вернее – все, что было вокруг нее.

Оценив мое рвение, родной оперный театр пригласил молодого специалиста на должность главного администратора с зарплатой 160 рублей в месяц.

До более-менее нормального уровня я добивал свой бюджет поступлениями от бесконечных учеников. Большинство уроков английского репетитор-многостаночник давал прямо на работе. Иногда – во время спектаклей, в уюте своего кабинета. Того самого, с диваном, двумя креслами, портретом Федора Волкова и французскими шторами от потолка до пола.

На 5-м курсе, в возрасте двадцати двух лет, я женился. На своей однокласснице и будущей подельнице. Матери моей любимой и единственной доченьки. Сонечки Трахтенберг.

Молодая супружница благодаря мне получила дефицитную ординатуру в «Орловке», областной психбольнице, и стала врачом-психиатром. Не мудрствуя лукаво я использовал свое служебное положение. Комсомольская организация театра взяла шефство над Воронежским дурдомом. Раз в квартал молодые артисты выезжали на дружественный концерт. Главврач не смогла сказать «нет».

Тем временем моя беспокойная душа требовала движения вперед. Тут и подвернулась вакансия по «специальности» – главным администратором в областную филармонию. На этот раз я продвигал классическое искусство (симфонические концерты), народников (хоры и танцевальные коллективы), эстраду (гастролеров), а также местные ВИА и фокусников с «чтецами». В филармонии я прослужил недолго. Как только центральные газеты опубликовали сказочный перестроечный закон «О кооперации и индивидуальной трудовой деятельности», молодой советский бизнесмен ушел на вольные хлеба.

В двадцать три года я открыл первое в городе кооперативное кафе-клуб с живой музыкой и ежедневными тематическими вечерами – исключительную халтуру для голодающих артистов и музыкантов.

Правда, с названием «Рандеву» пришлось повозиться и пройти по столоначальникам – райисполком видел в слове «красный фонарь». Как будто чувствовали, что я через годы загремлю в американскую тюрягу за «экспорт» воронежских женщин…

…В один день молодого кооператора Трахтенберга совершенно неожиданно пригласили в обком КПСС. Нет, скорее вызвали. Перестройка – перестройкой, гласность – гласностью, но партия коммунистов была по-прежнему сильна.

Завотделом пропаганды и агитации, антисемит и невежа Сергей Иванович Застрожный, обратился к моим услугам с большой неохотой: «Слушай, Лев Маратыч, ты ведь там какими-то артистами занимаешься, какие-то концертики у себя в погребке на 50 человек устраиваешь. А размах где? Слушай, городу нужна твоя помощь… Скоро – Пасха, нам надо молодежь от церкви отвлечь. Директива поступила… Ты же, елки-палки, предприниматель – вот и пригласи на этот день какую-нибудь настоящую звезду из Москвы… Ты же знаешь, филармония может платить только по госрасценкам. Это вам, кооператорам, зеленый свет: делай что хочешь… Так ты и заплати хорошо, никто не откажется. Дадим лучшую городскую площадку, а концерт начнем в 11 вечера. Поддержим во всем, слово коммуниста!»

Я понял, что мой звездный час настал…

По приглашению «Рандеву» на два «пасхальных» концерта в Воронеж впервые приехал Андрей Макаревич. Три тысячи земляков вместо «Христос воскресе – воистину воскресе» распевали про птицу цвета ультрамарин.

Прости меня, Господи!

Сети сработали, план удался, все остались довольны – и зрители, и обком, и я. За несколько дней работы я заработал три тысячи рублей – больше годовой профессорской зарплаты.

Выбор был сделан!

Как пелось у Ирвинга Берлина – «There is no business, like show business»[541].

В кафе разместился банальный видеосалон. «Том и Джерри», Брюс Ли, эротика и ужасы с гнусавым переводом игрались на местных видиках ВМ-12. Я же, с легкой руки коммунистов, переключился на настоящие концерты. Короче, подался в антрепренеры.

В течение трех лет большинство гастрольных проектов в городе проводил мой кооператив. В Воронеж зачастили серьезные артисты, театры, рок-музыканты, а также сверхвыгодная звездная попса во главе с самим «Ласковым маем» и «Миражом». Хотя было что-то и для души – Виктор Цой, ДДТ, Зиновий Гердт, Людмила Гурченко…

Пятитысячный дворец спорта «Юбилейный» распродавался за несколько дней. Билеты на концерты оказались в жутком дефиците. Ко мне пришло наконец заслуженное уважение со стороны страждущих горожан и областной администрации.

Абсолютно по-райкински несколько первых рядов на все свои мероприятия я отводил под контрамарки «нужным людям» и «друзьям»: зав. югославского магазина «Морава», директору агентства «Интурист», «Салону новобрачных», ЦУМу, «Парфюмерии», гостиницам, ж/д вокзалам, магазинам «Диета», «Ветеран» и прочим «главным товароведам».

Естественно, взлет молодого кооператора со странной фамилией в русском городе многим пришелся не по вкусу. Из столицы приехал одиознейший шепелявый политобозреватель Виктор Бекетов со своим «Прожектором перестройки». Два вечера подряд, сразу после девятичасовой программы «Время», принципиальный партийный журналист возмущался «наглым кооператором» Трахтенбергом. Выходило, что я обкрадывал простой народ, подняв цены на билеты аж до 6 рублей в первом ряду (вместо обычных двух). При этом почему-то забывалось, что за один концерт по линии «Рандеву» популярнейший в то время артист Газманов получал 5 000 рублей, а не филармонические сто девяносто пять.

Бекетову активно подпевали подсадные утки, включая и моего «крестного отца» из отдела пропаганды и агитации. Как и следовало ожидать, начались бесконечные проверки и ревизии.

С одной стороны, на меня наезжала прокуратура и контрольно-ревизионное управление, с другой – местные гангстеры под руководством бывшего спортсмена Брыча. Пришлось обращаться за помощью к конкурирующей бандитской группировке – двум «братьям-акробатам». Начались мерзкие «разборки», «стрелки» и «базары», от которых меня тошнило все сильнее и сильнее.

В воздухе запахло СИЗО.

Когда я понял, что взятки и отстежки составляют треть доходов, аппетиты исполнителей вырастают многократно стриженая братва в турецких кожаных куртках мелькает чаще, чем творческая интеллигенция, а менты идут по следам бременских музыкантов, кооператив «Рандеву» самораспустился. Так сказать, почил в бозе.

Устав от проявлений народной ненависти при слове «кооператор», я мимикрировал, и на следующий год спрятался под вывеской «Молодежного центра при горкоме ВЛКСМ». Хозрасчетное «рекламное агентство» отчисляло 10 процентов комсомолу и еще 10 – лично второму секретарю. Зато теперь по телефону я мог говорить, что «вам звонят из горкома комсомола».

К тому же бывший кооператор стал умнее и в разговорах опускал свою фамилию. Торжественно-снисходительный красивый баритон срабатывал безотказно.

Новое комсомольско-молодежное подразделение специализировалось на популярной продукции – брошюрах, гороскопах, «Схемах метрополитена Москвы с магазинами» и прочей макулатуре, продававшейся в киосках «Союзпечати» Центрального Черноземья.

Однако основные деньги пришли от незамысловатого ватманского листа с напечатанной на нем «Детской игрушкой «модельер-конструктор» по оригинальным выкройкам журнала «Burda Moden».

Под импортным красным логотипом (за использование которого наивные немцы попытались подать на меня в суд) примостились фигурки мальчика и девочки, а под ними – яркие и современные костюмчики на клапанах. Гламурная «вырезалка» пользовалась заслуженной популярностью у советской детворы, благо мне удалось заключить договоры на поставку детской забавы с десятками баз «Роскульторга» по всему СССР…

А тут и доченька родилась. В избе достаток появился: дача – квартира – машина – домработница – японская техника – брюлики для будущей соучастницы – отдых по высшему разряду. Вплоть до исторического отъезда за кордон в 1992 году с работой на несколько лет я практически завязал. Превратился в бонвивана воронежского розлива, принимал бесконечных гостей, друзей и приживалок в городе и на уютной даче (которую в те бразильские времена называли не иначе как «фазенда»), а также путешествовал за границу.

С интуристовскими путевками по-прежнему была напряженка, а для выезда требовалась виза ОВИРа. Поскольку душа рвалась в Европу, то у меня не оставалось выбора, как придумать очередной «ход конем» и, как завещал великий Ленин, пойти другим путем.

На волне истеричной любви Запада к М.С. Горбачеву и обновленному СССР я написал сладкие «матрёшечные» письма в несколько зарубежных газет. «Молодая советская семья приглашает аналогичную иностранную семью обменяться поездками друг другу в гости». В общем, самые настоящие «мир-дружба-жвачка».

Gorby – perestroika – glasnost.

Мой призыв «From Russia with love»[542] опубликовали три кита: Correra Dela Serra (Италия), The Times (Англия), International Herald Tribune (Франция). Финт ушами удался по полной программе!

В результате изящно и вовремя спланированной акции за кордон многократно съездили не только мы, но и мое ближайшее окружение. Я превратился в маленького туроператора и обменный пункт валюты, устраивая гостям с Запада незабываемые «русские каникулы» в Москве, Ленинграде, Киеве и на «dacha» в Шуберке.

С обязательным катанием в каретах по Невскому, расписными самоварами с Нового Арбата, бандуристами в ресторане на Крещатике и русской баней на Венивитиновском кордоне под Воронежом.

Высокая цель была достигнута – и себя показали, и на других посмотрели.

Да так удачно, что задумались о ПМЖ.

А тут к тому же я не совсем удачно «вложился» в новое бизнес-направление. Пошли слухи о готовящихся погромах. Народ озлобился, магазины опустели, все разваливалось.

Я, как и прочий еврейский люд, потянулся на чужбину.

Как в анекдоте тех лет: «Я не знаю, о чем вы там говорили, но ехать надо!» Кто куда: в Германию, Израиль или Северную Америку. В общем – «спасайся, кто может»!

Я устал. Непредсказуемость убивала. Братва стреляла друг в друга. Хотелось спокойствия, цивилизации и уверенности. Без катаклизмов, путчей и всенародной злости. Я понял, что хочу обменять открывавшиеся возможности российского «дикого Запада» на что-то более человечное.

Родственников за границей «не имелось». Поэтому к иммиграционному вопросу требовался неординарный подход.

Как всегда.

Я до бесконечности заполнял всевозможные анкеты – американские, канадские, новозеландские, немецкие и австралийские. Настоящие и размноженные на ксероксе. Писал письма-воззвания к добрым правительствам, включая далекую и непонятную Ямайку («Уважаемый господин генерал-губернатор…»). Я получил аудиенцию у посла Зимбабве в России. Роберт Мугабе был готов принять молодых российских «учителя и врача» с распростертыми объятиями. Мы даже заказали авиабилеты на рейс «Москва – Африка».

Через Зимбабве планировался побег в ЮАР.

«За Израиль» я и не говорю. На всякий случай у меня было три вызова от несуществующих дядь-теть. Периодически волшебные бумаги продлевались в посольстве Нидерландов, представляющем в те годы «интересы Государства Израиль в СССР». Я медлил и выбирал между Ближним Востоком и ЮАР.

Однако основной упор делался на США.

На московскую улицу Чайковского, дом 19–21, почти каждую неделю уходило стандартное жалостливое письмо с анкетой и семейной фотографией. Чтобы на послание Трахтенберга обратили особое внимание (на фоне десятков тысяч других соискателей счастья), я красил конверты в ярко-красный цвет.

Как всегда, над моими затеями посмеивались…

Однако, как я и ожидал – тактика сработала. Мы попали в пять процентов беженцев, которых спонсировали не родственники, а какая-то загадочная, непонятная (и, «наверное, очень богатая») еврейская община Нью-Йорка. В лице ХИАСа[543] и замдиректора НАЯНы[544] Марка Хендельмана.

14 мая 1992 года будущий злоумышленник прошел таможню в нью-йоркском аэропорту JFK.

Я постепенно приближался к городку Форт-Фикс, штат Нью-Джерси. Колесо Фортуны вращалось все быстрее.

… Гостиница «Latham» на 28-й улице в Манхэттене. Та самая, о которой писал Лимонов в «Это я, Эдичка». Шок от грязи, наркоторговцев и городских проституток. Первая квартира с «руммейтом» в немецко-румынской части Квинса[545]. Первые полтора года – работа в торговле – «Century XXI Department Stores» и «Toy`s R Us». Специалист по женским сумкам и игрушкам. С тех пор ненавижу и то и другое… Переезд в Бенсонхорест на 20-ю и 73-ю…

Встреча с приехавшей позже и подзабытой супружницей. Неудачная попытка совместного житья-бытья. Разговор по душам. Юридическое оформление «отдельного проживания». Развод и девичья фамилия. Дружеские отношения «товарища и товарки». Нет, скорее – «высокие отношения», как в кинофильме «Покровские ворота».

Исследование Нью-Йорка и окрестностей. Расширение сознания и возможностей. Первые русско-американские друзья и привязанности.

Жизнь прекрасна и удивительна…

Работа в первой русско-американской телерадиокомпании WMNB. Пять лет я прослужил директором маркетинга и PR в самом эпицентре русской культуры. Новые люди, знакомства, опыт… Ни минуты покоя – вечеринки, клубы, гости, поездки, тусовки. Приезд родителей и сестры. Уход в самостоятельное плавание – организация рекламных акций для компаний, выходящих на русско-американский рынок. Творческие поиски, финансовые взлеты, падения и снова взлеты.

Продюсерско-антрепренерская деятельность, гастроли российских театров и исполнителей по городам и весям США и Канады: «Лев Трахтенберг представляет…» Театр Моссовета, театр на Таганке, театр Виктюка, театр на Юго-Западе и куча всего другого.

Начало преступного пути. Двухлетний «рабовладельческий строй». Арест, обыск, шок. Следственные изоляторы – «сижу на нарах, как король на именинах». Трехлетняя «Mein Kampf» из-под домашнего ареста. Приговор – 60 месяцев с конфискацией. Тюрьма…

Так проходит земная слава…

Почти три американские пятилетки легко уместились на одной страничке.

Не густо.

С другой стороны, некрологи в «Новом русском слове» выглядели еще короче…

Надпись на могилке: «Lev Trakhtenberg, Gentleman of Fortune[546]. № 24972-050». Все, решено, так и завещаем. Дописался, что называется…

Кстати, по поводу «номера заключенного» на памятнике. Выяснилось, что он, как и отпечатки пальцев, номер социального страхования давался один раз на всю жизнь.

«Как повяжешь галстук – береги его. Он же с нашим знаменем…» Хочешь – не хочешь, но федеральное правительство резервировало эксклюзивную цифру не только на первую ходку, но и на все последующие залеты «джентльменов удачи». На всякий случай.

Исправительные заведения не исправляли, поэтому семьдесят процентов американских зэков возвращались на нары к дяде Сэму.

Украл – выпил – в тюрьму… Украл – выпил – в тюрьму… Романтика… Заключенный № 24972-050 с Божьей помощью (тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо) повторную экспедицию на Остров Невезения не планировал.

Не то чтобы он очень изменился, просто сильно поумнел.

Десятилетие Великого противостояния – «Система против Льва Трахтенберга» (3 года домашнего ареста, 4,5 года тюрьмы и 3 года «пробейшена» – гласного надзора после выхода на свободу) продолжало оказывать на меня свое отрезвляющее и освежающее воздействие.

Past Indefinite, Present Indefinite, Future Indefinite Tenses.[547]

«Нам дороги эти позабыть нельзя…»

… Вторник, 26 августа 2002 года. 5 часов утра. Над всей Испанией безоблачное небо. Оглушительный стук в дверь и окна: «Open up, police!» То есть: «Открывайте, полиция!»

Я вскочил с кровати и выбежал из спальни. Абсолютно голый, ибо в ход уже пошли ботинки. Еще чуть-чуть и от американской фанерной двери остались бы одни щепки.

Так я и предстал перед группой захвата – глубоко потрясенный и в чем мать родила. Как инженер Щукин, только без мыла.

В апартмент первого этажа ввалились человек двадцать вооруженных агентов с какими-то страшными, направленными на меня автоматами.

Мужчины и женщины в темно-синих майках с большой желтой надписью на спине FBI[548] и гербом заведения на груди. На Леву смотрела целая стая злобных белоголовых орланов с эмблемы Федерального бюро расследований. Кто-то из нападавших скомандовал:

– Ты арестован! На пол! Оружие, наркотики есть?

Я был раздавлен физически и морально. Можно сказать – скончался. Живой труп.

– No, – промычал я и попросил разрешения одеться. Мне позволили. В штанах и майке я почувствовал себя немножечко увереннее. Совсем чуть-чуть.

– Сегодня самый главный день в твоей жизни! – заверил меня лысоватый начальник.

Я промолчал.

– You have the right to remain silent[549]. Но лучше, если ты сейчас же во всем признаешься. Ты знаешь, за что тебя арестовали?

– Нет, – ответил я. – Мне нужно позвонить моему адвокату.

Фэбээровец что-то буркнул себе под нос, явно не ожидая от меня неповиновения. Часто после первого признания или заявления подозреваемого вся последующая борьба не имела смысла.

Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Особенно – под видеокамерой и при свидетелях-ментах.

Мне дали телефон. Не вставая с охраняемого дивана, я набрал номер своего друга-адвоката. «Соломон, меня арестовали. В доме полиция. Выручай, надо что-то делать! С тобой сейчас поговорит их главный».

Трубку взял начальник и принялся что-то объяснять Соломону. Через пару минут я вновь оказался у телефона.

– Лева, не волнуйся. Я все понял. Тебя сейчас повезут в офис ФБР. Ничего не говори. Молчи. Я пока что свяжусь с защитником по уголовным делам. Он тебя там разыщет. А что с Викой? Где она? – выдал скороговорку мой тайный советник.

Параллельно, в соседней квартире, где проживала моя бывшая жена и товарка по несчастью с нашей 13-летней доченькой, события развивались аналогичным образом.

Менты, спецназ, бряцание оружием. Наслушавшись жалобных рассказов «невольниц» о «рабском» труде, доблестные агенты в пуленепробиваемых жилетах пришли арестовывать страшную «Russian Mafia».

Мне разрешили сделать еще один звонок. На этот раз – родителям. Как и давешний разговор с Соломоном, объяснения с мамой велись по-английски. Вернее – на нервной смеси языков.

Ровно через 25 минут в дверях показались их совершенно испуганные лица:

– Мама, папа, пожалуйста, возьмите Соню к себе. Нас арестовали и куда-то увозят. Надеюсь, все будет хорошо. Позвоните всем. Держите связь с Соломоном, он обещал прислать адвоката. Все. Целую. Идите…

Бедная доченька, которой за неделю до этого исполнилось 13 лет, жалобно смотрела на нас с Викой. С незабываемым выражением ужаса и печали. Слезы отсутствовали.

– Цыпленок, не волнуйся! Скоро увидимся. Все будет хорошо! – произнес я как можно более спокойным голосом. Хотя внутри все бушевало, бурлило и горело.

Турбулентность души и тела.

Родители и Соня вышли из квартиры. Сразу после их ухода ко мне в комнату привели Вику и усадили рядом.

– Где ценности, деньги, паспорта? Наркотики? Оружие? Лучше покажите сами! Вы же не хотите, чтобы мы разорили ваши квартиры до последней дощечки? – спросил нас главный фэбээровец.

Этого я не хотел категорически и открыл один из ящиков письменного стола.

– Здесь – все. Нелегальных предметов нет, – произнес я с наивной надеждой в голосе.

В руки к ментам перешла коробка из-под шоколада «Godiva» с документами и 15 тысячами. Деньги, полученные три дня назад от российского певца Градского. Саша снимал у рабовладельцев второй этаж и по-московски предпочитал платить за полгода вперед.

Начался обыск. Без понятых и свидетелей, силами своей же команды «ух», в хирургических резиновых перчатках и без всяческих церемоний.

Несмотря на предварительные обещания (ха-ха-ха, наивный чукотский мальчик Лева Трахтенберг), я с ужасом увидел, что в квартире начиналось разрушительное землетрясение силой 10 баллов по шкале Рихтера. Как минимум.

На пол посыпались открытые книги (привет большевикам-подпольщикам), папки с бумагами, картины, фотографии, одежда с вывернутыми карманами. На моих глазах прямо посередине некогда веселенького домашнего офиса образовывался Мамаев курган из хозяйского добра.

Очень грустное зрелище, особенно для любителя порядка и домашнего уюта.

Мы с подельницей сидели на диване и молча наблюдали за погромом. Периодически отвечали на «топографические» вопросы: что здесь, что там, что под этим?

Несмотря на абсолютно правдивые ответы, нам не верили и продолжали разорять «дворянское гнездо». Сладострастно. С каким-то особым садистским упоением. В традициях белокурой бестии из гестапо, издевавшейся над только что родившей радисткой Кэт.

Сказать, что на нас не было лица, значит, не сказать ничего…

– Все, вставайте, поехали, – приказал лысый спецагент с пистолетом на правом боку. – Руки за спину!

На запястьях щелкнули холодные металлические браслеты. Впервые в жизни. Эх раз, еще раз, еще много-много раз…

Группа захвата разделилась на две части: любителей покопаться в чужом белье и бесстрашных конвоиров «русской мафии».

…С момента вторжения прошло часа два, не больше.

Нас вывели на яркий солнечный свет. Весь квартал был перекрыт полицейскими автомобилями с горящими мигалками. Рядом с ними покуривали менты «техобеспечения» в темно-синей униформе «New York Police Department».

В подобной моей операциях захвата обычно участвовали правоохранители из нескольких силовых агентств.

В тот незабываемый день «рабынь Трахтенберга» освобождали FBI (ФБР), Drug Enforcement (охотники за наркотиками), городская полиция, таможенное управление, INS (служба иммиграции и натурализации) и даже агентство ATF (алкоголь, табак и оружие).

В общем, все по-взрослому, каждой твари по паре.

О внушительном ментовском списке я узнал значительно позже, из документов присланных моему защитнику. В момент ареста все полицейские казались мне на одно лицо – героями какого-то запредельного триллера абсурда.

… Из всех возможных окон вываливались мои соседи – счастливые обладатели лож бельэтажа. На крылечках и верандах – в бенуаре, тянули шеи, желающие поближе рассмотреть загремевших в тартарары оборотней (то есть нас с Викой), умело скрывавших свои настоящие лица.

Как и атомные шпионы супруги Этель и Юлиус Розенберг…

Меня охватило чувство жуткого стыда. С другой стороны – абсолютный пофигизм, из серии «будь что будет». Как всегда в Близнеце боролись противоречия с противоположностями.

Нас рассадили по замаскированным фэбээровским автомобилям. Вику в одну машину, меня – в другую. Наверное, чтобы не переговаривались или чтобы коллективно не сбежали.

Совсем как в кино, один из агентов нажал мне рукой на голову, и я провалился на заднее сиденье в наручниках за спиной. Больно, неудобно и достаточно унизительно.

Охрана уселась по бокам. Впередсмотрящий поставил на крышу мигалку. Машины обеспечения освободили проезд. Впереди и сзади заняли места бронированные спецавтомобили. Скорбная процессия тронулась в неизвестность.

Голова раскалывалась и играла своему хозяину похоронный марш польского композитора Шопена.

Тот самый капец подкрался незаметно…

Глава 39

Карающий меч правосудия

Через три часа с момента ареста нас доставили в Ньюарк, зачуханный черный анклав в центральном Нью-Джерси. Исключение составлял городской даунтаун, застроенный офисными небоскребами и федеральными билдингами. 90 процентов нью-джерсийского правосудия свершалось именно в Ньюарке.

Полицейские автомобили и броневики прикрытия остановились у многоэтажного здания с громадьем антенн и тарелок на плоской крыше. Странная процессия (торжественная для агентов и печальная для нас) вошла в грузовой док, заваленный пластиковыми мешками с офисным мусором. «Черный ход», – безразлично подумал я, подходя к фэбээровскому спецлифту.

Двери кабины открылись только после того, как один из охранников сунул в потайную щель кусок пластика. Еще минута, и мы оказались на 39-м этаже. Абсурд продолжался. Мне не верилось, что это я. Похожее чувство «дурного сна» я испытал в военных лагерях после 4-го курса, маршируя по плацу в идиотских кирзовых сапогах, штанах галифе и принимая присягу с АК-47 наперевес… Заключенных рабовладельцев привели в залитое ярким люминесцентным светом фойе. Прямо перед глазами на застекленной стене красовалась огромная надпись – Federal Bureau of Investigation. Рядом, как и положено, присоседился звездно-полосатый флаг и вездесущий белоголовый орлан. Я попал в гнездо рыцарей плаща и кинжала. В небогоугодное заведение.

Степень небогоугодности открылась много позже. После того, как я выслушал не один десяток историй о ханжеско-грязно-пакостных методах работы фэбээровцев. Причем историй – из первых рук, от товарищей по нарам…

Нас развели по крошечным кабинетам и приковали к каким-то трубам, торчащим из стен. Краем глаза через открытую дверь я увидел своего бывшего друга Пальчикова, прошедшего по коридору с руками за спиной. Он махнул головой. Я в ответ тоже. Что-то сказал типа «привет».

– Не положено! Разговаривать запрещено! – строго рыкнула на меня лошадинообразная белобрысая агентша, впоследствии оказавшаяся «госпожой Дэброй Ватс», следователем ФБР по особо важным делам.

Женщина-пегас протянула мне объемистую пачку документов.

– Ознакомьтесь, это обвинительное заключение и записи нескольких телефонных разговоров. У вас есть время до приезда адвоката. Почитайте и хорошенько подумайте. Лучше сразу во всем сознаться – это мой совет. Поймите, что сопротивление бесполезно. У нас есть все доказательства ваших преступлений!

– Угу, – буркнул я, находясь в полной прострации. – Извините, я очень хочу пить. И еще: когда нас отпустят домой?

«Рабовладелец» абсолютно не понимал, что задает совершенно дурацкие вопросы.

– Это будет решать суд. Не мы. В час дня у нас забронировано время у судьи Фрилэнда. Он выслушает стороны. Еще раз советую не глупить, а принять сегодня же единственно правильное решение. Это значительно сократит тюремный срок. В случае проигрыша процесса вас ожидает 220 лет заключения. Понимаете? 220 лет!

О чем она говорит? О какой тюрьме? 220 лет? За что? В своем ли они уме? Скорее бы приехал этот хренов адвокат… У меня куча дел на эту неделю. Только на разборку завалов после обыска уйдет два дня. Нужно будет родителей и Соню как следует успокоить. Может, уехать на уик-энд в горы?.. Да, хорошо бы придумать какую-то правильную версию для соседей и знакомых… «Лева, соберись с мыслями! Включайся, – мысленно говорил я себе, открывая сорокастраничный том с трудно произносимым заголовком «Indictment»[550] на обложке.

На полчаса я замолчал. Вчитывался в страшное обвинение, разбирая по слогам непонятные сложноподчиненные предложения из юридических терминов. Пахло не то что паленым, а сверхпаленым! Выходило, что злобная банда под моим руководством мерзко издевалась над выпускницами Центрально-Черноземного Смольного института. Только что иголки под ногти не загоняла. Вместо «положенных по контракту» макраме, мулине и пялец с коклюшками благородные девицы занимались грязными танцами. Естественно – против воли! Насильно. Под угрозами.

Мне страшно захотелось проснуться и «перезагрузиться». Нажать Ctrl-Alt-Del… Вместо этого меня первый раз сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Очень критический реализм. Не сон. И не утренний туман.

Зигзаг неудачи.

…Ближе к полудню приехал вызванный на подмогу криминальный адвокат. Молодой присяжный поверенный представлял солиднейшую юридическую фирму из Манхэттена и был запрограммирован на победу. Первым делом он потребовал, чтобы нас отвели в отдельный офис для конфиденциального разговора.

Мне сразу же полегчало – все-таки у нас появился защитник!

В течение пяти минут самоуверенный парнишка, облаченный в стандартную униформу американского «лоера» (качественный костюм, блестящие штиблеты, дорогие часы, хорошие зубы, солидный портфель, сигара во внутреннем кармане пиджака и неисчислимые завалы собственных визиток), пролистал страшный документ «Соединенные Штаты Америки против Льва Трахтенберга и других».

– Так, сейчас вас отвезут в суд. Это здесь, неподалеку. У вас будет первое слушание. Предварительное. Вам предъявят обвинения. Судья задаст вопрос, виновны ли вы. Ответите: «not guilty»[551]. Прокурор потребует вашего заключения в тюрьму. Я попробую отбить вас под залог и домашний арест… Хотя дело и очень серьезное, думаю, наша адвокатская фирма сможет помочь… Кстати, с кем мне связываться по всем вопросам? Кто будет оплачивать наши услуги? – застрочил из пулемета молодой пулеметчик.

– Звоните моим родителям и сестре. Вот телефон. Все вопросы к ним (по-детски переложил ответственность на чужие плечи великовозрастный лузер) и, конечно, моему адвокату Соломону.

Мне было жутко стыдно за заварившуюся кашу, но в то же время мной овладело странное равнодушие. В глубине души за свой тыл я был абсолютно спокоен.

Как выяснилось через неделю, встреча с адвокатом и его поход в суд стоили пятнадцать тысяч американских долларов. За час с небольшим работы.

15 минут – беседа с «героями» в штаб-квартире ФБР; 15 минут – ожидание «Его Чести» в здании Федерального суда; 15 минут – незамысловатая процедура обвинительного слушания; 5 минут – терка с прокуроршей после заседания и еще 10 минут – психотерапевтическое вешание лапши на уши новым клиентам и уточнение координат плательщиков по счетам.

За все про все нам выставили счет в 15 238 долларов. Вследствие этого волюнтаристского решения все три года домашнего ареста я ежемесячно получал счета на мерзкий крохоборский «хвостик».

В первые дни после вероломного «нападения» моя семья и я обладали нулевыми знаниями в американском уголовном праве и практике. В силу этого наивный злоумышленник и его близкие в Нью-Йорке почему-то были уверены, что в пятнадцать тысяч входит «все».

Через несколько дней, получив жирненький пакетик с гонораром, адвокатская фирма выставила счет на будущее. По 250 тысяч на «рыло», т. е. на подельницу и на меня! Итого полмиллиона, и ни копейкой меньше. Не нравится – не кушай.

По закону каждый обвиняемый обязан иметь своего собственного стряпчего. Официально это называлось соблюдением индивидуальных интересов подзащитного. На деле «забота» об обвиняемом работала на прокуроров.

«Адвокаты государства» делали все возможное, чтобы разбить противника по частям и в духе американских ценностей – натравить соучастников друг на друга. Братьев на сестер, мужа на жену, друзей на подруг. Надо заметить, что особого труда им это не составляло, «гражданскую позицию» ренегата-стукача-доброжелателя американцы впитали с младых ногтей. Поэтому большинство стряпчих на первой же встрече с подзащитным ставили вопрос ребром: «кого будем сдавать?» И вместе с обвинителями пугали клиентов драконовскими сроками. То есть дудели в одну дуду. За очень небольшим исключением… Сообщающиеся сосуды американской юриспруденции.

…За годы «майн кампфа» мы с Викой благополучно сменили каждый по несколько защитников. Самым мудрым оказался подельник № 3, бывший друг семьи, ставший потом «свидетелем со стороны государства».

Пальчиков взял бесплатного государственного адвоката, «public defender»[552]. В результате взаимной мойки государственных рук Сережа дал показания против меня, сократил свой срок и со спокойной душой укатил в Россию.

Самое удивительное, что не редко, и частные адвокаты, нанятые за великие тыщи, вели себя в точности так же. Вступали в сепаратные сделки и закулисные переговоры с прокурорами. Во имя «договора о признании вины».

Подписано – и с плеч долой! Следующий!

Каждый раз, увольняя со скандалом очередного стряпчего в костюме от Armani, и Вика, и я надеялись, что новый защитник на этот раз нас не обманет и выполнит первоначальные обещания. Однако после получения гонорара (оплата вперед) планируемый блицкриг превращался в затяжную позиционную войну. С элементами правового абсурда и постоянным адвокатским вымогательством. В данном конкретном случае (уголовном деле № CR-02-638-01) больше всего повезло первым лоерам. Потеря правовой девственности стоила нам десятки тысяч долларов. Нас изнасиловали в неуютных стенах окружной тюрьмы графства Эссекс, куда «сердечные» защитники, увидев меня в новостях, повалили толпой, несмотря на ее отдаленность от обычных торговых путей… Хотели, чтобы их наняли.

В незабываемую тюрьму «номер один» – центр предварительного заключения в нью-джерсийском Патерсоне нас доставили только под вечер первого злосчастного дня, через несколько часов после судебного слушания у старенького судьи Фрилэнда. Процедура возмездия свершилась молниеносно. Полупустой судебный зал, темно-коричневые дубовые панели, неяркий свет из сталинских «державных» люстр. На сцене – длинный полированный судейский стол (как в президиумах солидных съездов), а по бокам – два поменьше – для секретаря и стенографистки. Посередине зала заседания блестел паркетный пятачок для выступлений участников процесса. Сбоку, вдоль стены, находилась комфортабельная ложа присяжных. Двенадцать кожаных кресел на тот момент пустовали. Напротив нее, вдоль противоположной стены, сидели мы, обвиняемые. Причем достаточно цивильно, за одним столом с адвокатами и без каких-либо клеток. Решетки ожидали нас внизу, в тайных подземных катакомбах со спертым воздухом и всеми возможными несвободами.

Четвертая сторона квадрата, прямо напротив судейского президиума состояла из прокурорско-государственного стола. Такого же длинного, как и у Вершителя Судеб. За ним, по обе стороны прохода, начинался мрачный партер – деревянные скамейки для зрителей. Все на редкость солидно и торжественно.

При появлении дедушки-судьи, одетого в киношную черную мантию, все поднялись. При этом три тополя на Плющихе невольно потрясли цепями и наручниками.

Как и положено, первой выступила прокурорша, смачно обвинив нас во всех смертных грехах. Особенно досталось мне, Идолищу Поганому, заточившему в гадскую кабалу воронежских красных девиц. Ей поддакивала и травила страшилку блондинка «с яйцами» – мужеподобная фэбээровка Дэбра Ватс.

Как только я увидел благожелательное покачивание судейской головы-метронома в такт нелепым обвинительным тирадам, мне стало страшно. По-настоящему. Иллюзии развеялись окончательно. Китайский болванчик посылал нам совершенно четкий мессидж – «на нары, бля, на нары, бля, на нары…»

Легкое тявканье щенка-адвоката («мои подзащитные не убегут: у них забрали все документы, у них здесь дочка, у них здесь собственность) не шло ни в какое сравнение с хриплым лаем правоохранительных овчарок («коварные и жестокие преступники, связаны с русской мафией, скроются в России»). Не удивительно, что в освобождении под подписку о невыезде нам отказали.

Судейское решение благочестивого законника было окончательным и бесповоротным. Тюрьма на время следствия или домашний арест с освобождением под залог в один миллион долларов США. Для нас с Викой.

Пальчикову, как иностранному гражданину, «передышка» перед смертью не грозила.

Теперь я знал, что хотя бы ради этой поблажки мне стоило получить американское гражданство. Не говоря уже о невозможности депортации на родину после отбытия срока. Синекожая паспортина хлеба не просила…

Поскольку ридикюль с требуемым мульоном я забыл дома, новоявленным уголовникам не оставалось ничего другого, как остаться на ночлег в Нью-Джерси. Закованных в наручники и кандалы, нас вывели из зала через потайную дверку и через черный ход спустили вниз. В судебную КПЗ, набитую под завязку чернокожей преступной шушерой.

Оказавшись в страшном «обезьяннике», я отчаянно попытался привести в порядок убегавшие мысли. К тому же мне надо было вступить в контакт с сидевшей в соседней дамской клетке бывшей супружницей. Дабы скоординировать действия и выработать стратегию.

Хотя Вика сидела в загончике через стену, нормально поговорить у нас не получилось. Общению мешали звериные рыки соседей по камерам. У меня сложилось впечатление, что сидевшим рядом с нами американским хулиганам и хулиганкам кто-то вколол тройную дозу какого-то возбудителя. Нажравшись шпанских мух, бандерлоги во всю заигрывали с бандерлогшами. Причем – активно и очень вульгарно. Задавали скабрезные вопросы: «А что ты любишь делать во время секса?» Или приказывали: «Потряси сиськами». Или пытались выманить врачебную тайну: «А у тебя большой член?»

«В хорошей компании сидим», – жалобно подумали мы с Петром Ивановичем.

Повышенная сексуальность и бесстыдная половая распущенность объяснялись достаточно просто: двадцать сидельцев мужской КПЗ и примерно столько же из ее «женского отделения» были свезены в казематы суда из нескольких близлежащих тюрем. Навстречавшись вволюшку со своими обвинителями и судьями на верхних этажах федерального учреждения, преступный народ социализировался с представителями противоположного пола. В ожидании спецконвоя из маршальской службы. Через стенку, как соседи по клеткам в зоологическом саду. Пример абсолютного тюремного «безрыбья». По приезду к местам прописки, в родные окружные СИЗО Нью-Джерси, Нью-Йорка, Пенсильвании и Коннектикута, разбойники и разбойницы в первую очередь рассказывали соседям не про уголовные дела, а про ребят и девчат из подземного вивария.

…Около шести вечера в полутемном «обезьяннике» появились охранники в ультрамариновых одеждах «US Marshall Service»[553]. Представители самой гнусной службы охраны порядка. Злые, наглые, бесцеремонные и тупые роботы, запрограммированные своей «почетной» работой на надругательство над человеком. Апологеты унижения.

Меня вытолкали в длинный коридор, где уже лежали аккуратными кучками коровьих какашек темно-коричневые ржавые кандалы.

Арестанты замерли вдоль стены у холмиков с цепями.

– Всем повернуться! Не разговаривать! Расставить ноги! Руки над головой и на стенку! – раздался громкий приказ одного из вертухаев.

Я впервые в жизни оказался в знаменитой позе «звездочка». С того памятного и бесконечного дня мне приходилось стоять «лицом к стенке» неимоверное количество раз. Иногда по десять за сутки…

Наконец очередь дошла и до меня. Голова фельдфебеля, надевавшего на ноги новобранцу промасленные железные цепи, оказалась на уровне пятой точки. В этот момент у меня промелькнула шальная хулиганистая мысль: «Интересно, что произойдет, если кто-нибудь пукнет ему в лицо? То-то смеху будет!»

Вопрос «на засыпку» оказался на редкость навязчивым. Дело ясное – я в очередной раз подхватил «obsessive compulsive disorder»[554]. С того дня я каждый раз представлял сероводородные атаки во время индивидуальных обысков или при надевании кандалов…

Преступный элемент, скованный тремя цепями вдоль и поперек, был готов к отправке по темницам. В подземном гараже нас дожидались невзрачные автозаки – зарешеченные микроавтобусы на десять уркомест.

Совершенно неожиданно из соседних дверей вывели уголовных девчат. Включая бывшую жену и нынешнюю подельницу – мать моего ребенка.

Видеть закованную по рукам и ногам Вику (как, впрочем, и других женщин) было очень неприятно. Это выглядело противоестественно. «Все-таки преступная дорожка – занятие мужское», – мрачно пронеслось в голове. Однако, кроме меня, никто, кажется, по этому поводу не рефлексировал.

При виде друг друга самцы и самки затрясли оковами и задницами с передницами. Послышались эротические приветствия. Как перед случкой в мире животных.

Я по-чегеваровски поднял руки и тоже потряс цепями. Емельян Пугачев в чистом виде. Только без бороды лопатой.

Попытался улыбнуться. Получилось не очень.

Как ни странно, но мне показалось, что Вика держалась вполне жизнерадостно и стойко. Насколько это было вообще возможно.

Маршалы быстро распределили контингент по зэковозкам.

Слава богу, мы с младшей рабовладелицей попали в одну машину. Я сидел в третьем, последнем ряду. Она – вместе с двумя шухерными негритянками – в первом.

Появилась более-менее приватная возможность обсудить «грехи наши тяжкие». На непонятном для охраны и соседей великом и могучем.

Час езды на север штата в забытый белой цивилизацией городок Патерсон превратился в передвижной совет в Филях. Несмотря на полное эмоциональное изнасилование, жажду и непередаваемую словами усталость, наши возбужденные мозги пытались быстренько сварганить план защиты. Чем больше мы говорили, тем меньше понимали, за что нас «взяли». За исключением визовых нарушений – сплошное вранье, демагогия и подтасовка фактов. В общем, попали как кур во щи…

Хотя я и ощущал себя перманентным авантюристом и латентным головорезом, но все-таки не до такой степени. Всему есть предел.

Государство, однако, думало иначе.

…Белый тюремный вэн с тонированными зарешеченными окнами и вездесущим носатым орланом въехал в приемный покой моего первого острога.

Новоявленный изгой общества на глазах превращался в путешественника и литератора. Именно в тот момент я и дал себе слово, что напишу быль о своих жизненных мытарствах.

Дверь открылась.

Началась выгрузка живого товара. Чудо! Встречавшие нас местные дуболомы проявляли чудеса этикета и подавали руки вылезавшим из ландо зэкам. Как субтильным таинственным незнакомкам.

Ларчик открывался просто: в машине отсутствовала лестница. Если бы нас не поддерживали, мы бы в буквальном смысле этого слова бились бы головой о бетонный пол тюремного перрона.

Тройные кандалы (руки, ноги, пояс и вертикальная цепь-соединялка) прочно держали нас в позе эмбриона. В результате, самостоятельно мы могли передвигаться только мелкими гусиными шажками. На полусогнутых, как белолицые японские гейши.

«Пост сдал…» «Пост принял…»

Маршалы собрали оковы в пластиковые ящики и скрылись. Вертухаи приступили к известной тюремной процедуре «R and D», «Receiving and Discharge» – «погрузке и выгрузке» невольников.

Позже через это формальное действо я проходил великое множество раз.

Каждый выезд в суд, к прокурорам или на внетюремную встречу с адвокатом, сопровождался не только побудкой в четыре утра, но и сверкой личных данных (имя, адрес, дата рождения, номер социального страхования). Плюс – «пальчиками» и фотографированием. Все почему-то делалось по старинке: с доисторическими полароидами, бумажными «карточками заключенного» и несмываемой черной мастикой. Компьютеры активно использовались в федеральных тюрьмах, но не в забытой богом окружной каталажке. Богу – богово, кесарю-кесарево, а каталажке – каталажково…

Новичков выстроили в темном и мрачном коридоре. Женщин увели. Мы остались одни. В окружении местных надзирателей, одетых в совершенно умопомрачительную форму.

На Брайтоне такую бы назвали «шикарной» или «богатой».

Хотя в силу понятных причин мне было не до смеха, я все равно пытался запомнить детали. Чтобы было, что потом рассказать. Или вспомнить на старости лет.

Самое удивительное, что в некоторые моменты, несмотря на все старания, мои стопроцентно трезвые мозги периодически полностью вырубались. «Тут помню, а тут – не помню». Как отопление в частных домах Америки со своим зловредным терморегулятором. Бедненькому гипоталамусу (или что там отвечало за память в моей бедовой головушке) время от времени требовались перерывы на обед. Особенно – в следственном изоляторе.

…Так вот, конвоиры окружной тюрьмы графства Эссаик были одеты шикарно. Ну точно – нехорошие полицейские из детских книжек издательства «Детгиз» конца пятидесятых «Приключения Буратино» или «Чиполлино». Южно-средиземноморская эстетика ХIX века, а не Новый Свет XXI: черные лакированные блестящие сапоги, темно-фиолетовые обтягивающие панталоны-лосины с ярко-оранжевыми генеральскими лампасами. Пиджачок цвета «фуксии» с такими же оранжевыми вставками на рукавах, воротнике и плечах. «Картину – не-отвести-глаз» завершало созвездие из золотых пуговиц, нашивок, жетонов и блях.

На головах фараонов красовались гитлеровского вида фуражки черно-фиолетовой окраски с высокой тульей. Уборы ресторанных швейцаров или эпатажных садомазохистов. Москино отдыхает.

– Трахтенберг! Сюда! Быстро! – раздалась команда из ниоткуда.

Я попал в ярко освещенную каптерку – вещевой склад. Легавый кастелян протянул мне сверток с постельным бельем – двумя короткими простынями в катышках от многочисленных стирок и вшивеньким разорванным х/б одеяльцем. Подушкой-наволочкой не пахло.

– Раздевайся, – приказал охранник.

Я проворно сбросил свои бежевые штанцы, которые обычно надевались в самолет, чтобы нигде не жало. На пол полетела и майка-тишортка из «Banana Republic».

– Трусы и носки можешь оставить свои, – вовремя предупредил зав костюмерным цехом.

Дядька-полицейский забрал мою «гражданку» и протянул пенитенциарное рубище. Безразмерные зеленые шаровары на резинке и мерзкую безрукавку-распашонку с глубоким вырезом в виде буквы V. На спине – большая желтая надпись «Inmate»[555].

– Распишись тут!

Я поставил закорючку и начал натягивать колючую «стоячую» робу на свое изнеженное Кельвином Клайном тельце. Вместо разношенных и горячо любимых замшевых ботинок, на ногах оказались противные оранжевые чувяки на тонюсенькой резиновой подошве.

В таком радующем глаз виде я вновь предстал перед опереточными конвоирами, ожидавшими меня за дверями «гримуборной».

З/к № 24972-050 сразу же взяли в «брикет». Мент впереди, мент сзади, сам – посередине, и руки в наручниках за спиной.

Я шел по гулкому коридору и с тоской смотрел по сторонам. Серый бетонный пол, низкие потолки, обшарпанные стены, непереносимая вонь от грязных тел, человеческих испражнений, какой-то сырой затхлости и рвоты.

Из камер – рев подранков-бегемотов, издающих англоязычный вариант фразы: «Помогите, хулиганы зрения лишают!» Звон ключей-«вездеходов», дурацкие шутки-прибаутки тюремщиков. И решетки, решетки, решетки…

Я понимал все больше и больше, что моя жизнь претерпела 180-градусный поворот.

Кто-то «сверху» на полной скорости нажал на ручник и включил заднюю передачу. До осмысления событий и искреннего принимания нехитрого постулата «все что ни делается, все к лучшему» было еще далеко.

…Конвой остановился.

Передо мной открылась тяжелая металлическая дверь с глазком на уровне лица и «кормушкой» на уровне гениталий. Дуболомы сняли наручники, протянули мне сверток с бельем и подтолкнули вперед: «Go». «Пшел» то есть.

И я оказался в аду…

Глава 40

Ад

И я оказался в аду. Окруженный сотней черных дьяволят в зеленом…

Без окон, без дверей, полна горница людей – это не про огурец, а про карантинное помещение тюрьмы графства Эссекс. В большущей камере, размером со школьный спортзал, наблюдалась явная нехватка спальных мест. Черти готовились улечься на ночлег вокруг «кострища» – трех длиннющих столов из нержавейки. На полу, как самые настоящие лесные разбойники. «… Не желаем жить, эх, по-другому»…

Сказать, что при виде этого живописного бивуака я ужаснулся, значит, не сказать ничего. Я буквально перестал дышать. Остолбенел. Не воспринимал увиденное как реальность. В общем, если говорить честно, в тот незабываемый момент Лев Трахтенберг просто напросто ох…ел.

Да. Именно это слово. Ольга, Харитон, Ульяна, Елена, Леонид.

Я сделал несколько шагов вперед и остановился. На меня смотрела пара сотен глаз. Причем очей черных и не очень дружелюбных. Как у злых пчел из дупла в мультике про Винни-Пуха.

У меня включилось фасеточное зрение на 360о. Повылезали все возможные перископы, антенны и щупальца. Мозг оценивал ситуацию. Тельце вырабатывало дополнительный адреналин. «Граждане, воздушная тревога!»

Увидев в углу свободное от людей и подстилок местечко, я сел на загаженный пол. Неподалеку от нужника, знамо дело.

На лучшее вновь поступившему бледнолицему рассчитывать не приходилось – всяк сверчок знай свой шесток. К тому же в первые минуты заточения я абсолютно не понимал, где лучше. Где Жуковка, а где Говноедово. В моем случае – везде хреново.

Я немного расслабился и начал постепенно превращаться в медузу. Сказывалась бешеная усталость первого дня. А также голод, жажда и бесконечный стресс.

Стресс, стресс, стресс…

Я тупо смотрел по сторонам, когда кто-то тронул меня за плечо. Нормальный голос, человеческие нотки – все это моментально расположило меня к доброму самаритянину. Точнее – к доброму англичанину по имени Рассел.

Увидев мое состояние – безумный взгляд городского сумасшедшего из-под полуопущенных век, пятидесятилетний благородный джентльмен решил ввести меня в курс дела. На плохо понятном британском варианте английского. С нелепыми в тюрьме придыханиями и интонациями.

– Russia, это предварительный карантин. Не переживай, здесь пробудешь всего несколько дней. Будем держаться вместе – все-таки белых, кроме нас, тут почти нет. Латиносы и черные… Жизнь – дерьмо! Мы с тобой попали в одну из самых жестких крыток. Максимально строгий режим. Поэтому будь аккуратен, ни во что не вмешивайся. Народец здесь готов на все. В общем, будь ниже травы, тише воды… Как видишь, друг, все койки заняты. Возьми вон из той кучи матрас и ищи себе местечко на ночь. На полу, естественно. Можешь даже лечь под чьи-нибудь нары. Если сосед сверху разрешит, то это ОК. Есть хочешь? У меня, кажется, остался кусок хлеба. Ужин ты уже пропустил, Раша! Кормят здесь рано. В 5 утра – завтрак, в 11 – обед, в 4 вечера – ужин. Питьевая вода – из-под крана. Лучше, чем ничего… Так, что я забыл? Ага, вон там – за невысокой перегородкой – туалет (Рассел так и произнес – toilet, совершенно по-британски). Когда пойдешь «по-большому» – не стесняйся! Попробуй прикрыться своей простынкой, ни на кого не смотри, гляди под ноги и делай свое дело… За углом, около раковин – телефон. Можешь звонить «сollect», за разговор платит принимающий. Будь осторожен в очереди, узнай, за кем стоишь, и предупреди всех, что ты последний. Эти негры – ребята наглые, вытолкнут и не заметишь… Когда пойдешь в душ – возьми мои шлепки, а то подхватишь грибок. Там тоже очередь, работает только одна кабина. Действуй так же, как и у телефона-автомата. Да не забудь завесить себя простынкой и постарайся управиться побыстрее. Мыло я тоже дам. А завтра попросишь у полиции санитарный набор. И вообще – мой руки как можно чаще… Так, все, вижу, что ты не в себе, русский. Остальное – завтра. Иди, обустраивайся. Кстати, только что была перекличка, следующая – рано утром. Отдыхай, тебе нужны сейчас силы. Если что, я сплю на третьей полке, вон там… Будут проблемы – буди, не стесняйся. Пойдем, я тебе помогу матрас дотащить и дам тапки и мыло… Не волнуйся, Russia, все будет хорошо. Don`t worry, be happy![556] – закончил Рассел. Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

В ответ на такую заботу я был готов лизнуть англичанина в нос и завилять хвостом. Доброе слово и собаке приятно.

Я однозначно оценил факт минимальнейшего великодушия, сочувствия и поддержки со стороны незнакомца – остров позитива в окружении всеобщего негатива. C тех самых пор федеральный заключенный Трахтенберг завсегда привечал хлебом-солью вновь прибывающий контингент: «Милости просим к нам в тюрьму, гости дорогие!» Особенно – в Форте-Фикс. Особенно – закручинившихся. Особенно – бледнолицых паганелей в «очках и шляпе». В общем, жил по песне: «Поделись улыбкою своей, и она к тебе не раз еще вернется»…

… Яркий люминесцентный свет заливал безразмерную КПЗ, камеру предварительного заключения на сто с лишним голов. Вернее – головорезов. Шестьдесят процентов пространства занимали высокие трехэтажные нары. На двадцати процентах, в самом центре, расположились три металлических стола с прикрученными к ним длиннющими скамьями. Места для избранных. Оставшиеся двадцать процентов камеры были отведены под «удобства», телефонный закуток и «променад». Последний, правда, отсутствовал из-за раскинувшегося в «хате» цыганского табора. Из трех душевых кабин, открытых всем ветрам и взглядам, работала только одна. Поэтому очередь на помывку телесов иногда занимала несколько часов. К тому же половозрелой братве требовался «овертайм»[557] на здоровую мастурбацию.

Туалеты в духе советских привокзальных сортиров были загажены до неприличия. Такого санитарного фиаско в Соединенных Штатах мне видеть еще не приходилось. Моча, моча, кругом моча.

Столь любимое в Америке «прайвеси», то есть «уединение», отсутствовало напрочь. Даже в святом туалетном вопросе. При желании я мог дотронуться до сидящего рядом и справляющего нужду врага народа. Именно это «панибратство» отравляло мой отдых еще в пионерлагере «Восток».

…В углу камеры возвышался необычный и приятный глазу оживляжик – небольшая альпийская горка из разноцветных матрасов. Потрепанных, грязных и запаянных в яркий пластик. Что-то наподобие школьных физкультурных матов, только в четверть их толщины.

Не подстилка для спанья, а жалкая поролоновая рогожка с разрезами-разрывами вдоль и поперек. Иногда – без внутренностей и с остатками былых пожарищ. Бомжи спали на лучших…

Я выбрал более-менее незагаженный матрасик и потянул его за собой. Мой безрадостный путь лежал мимо спящих, жрущих, испражняющихся, выясняющих отношения, орущих и прыгающих с койки на койку бандерлогов.

В отличие от моих последующих «исправдомов» и «домзаков» (неологизмы первых лет советской власти – «исправительные дома» и «дома заключенных») окружная тюрьма города Паттерсон в первую очередь обслуживала местное население – афроамериканских поселян и поселянок. Ну и процентов десять – залетных гостей вроде меня, свезенных в жуткие киношные казематы для психологической ломки. В интересах следствия и американского народа, соответственно.

На всех «федеральных» подследственных и осужденных мест в федеральных тюрьмах Америки не хватало. Как когда-то в Сочи в бархатный сезон. Поэтому какую-то часть срока некоторые федеральные преступники отбывали в страшных зверинцах, принадлежащих штату, округу или городу. В пенитенциарных чертогах наподобие окружной тюрьмы графства Эссекс. Чтобы жизнь медом не казалась.

«Федералы» помечались красной пластиковой ленточкой с ФИО и «номером заключенного», которые мы носили на запястье. Точно такие пестрые метки надевались на руку на некоторых Карибских курортах, чтобы пометить звездно-полосатых гаргантюа и пантагрюэлей, оттягивающихся по системе «all inclusive»[558].

В окружной тюрьме города Паттерсон тоже было «все включено». Более того – абсолютно бесплатно.

…Сделав круг почета по душной и вонючей камере, я вернулся к исходной точке и с грустью понял: «Деточка, твое место у параши». Свободное пространство нашлось только в паре метров от туалетного загона.

Я бросил матрас на подозрительно блестящий пол, попахивающий застоявшейся мочой. Сверху изящно приземлилась серая занюханная простынка. Вместо подушки – завернутая в «гулю» зеленая роба-кацавейка.

Еле передвигающийся новосел попил теплой воды из-под крана, кое-как поплескался в чудом освободившемся заплесневелом душе и почти что на карачках добрел до своего лежбища.

Удивительно, но в тот момент мне было совершенно наплевать на непрекращающиеся прыжки и вопли страшных соседей-бандерлогов и горящий прямо над головой яркий прозекторский свет.

Абсолютный и всеобъемлющий пофигизм.

Я во благе (подчеркиваю – во благе) распластался на вожделенном полу. Брезгливость, говорите? I don`t know what are you talking about[559]! Усталый мозг разрывался на части, прокручивая в памяти события дня.

Мне стало себя жалко.

Отключаясь, новоявленный з/к попытался ответить на двуполярный вопрос современности: «За что?» и «Что делать?» Не получив от самого себя хоть какого-то внятного ответа, он «отдался объятиям Морфея». «Yesterday… All my troubles seemed so far away»[560]…

…А поутру они проснулись… Вернее – были безжалостно разбужены громоподобными криками опереточных дуболомов и надсадным лаем немецких овчарок.

Еще одна банальность, но такое не пожелаешь и заклятому врагу. О подобных проделках американских ментов лучше читать в афроамериканских гангстерских книгах с крупным шрифтом. В крайнем случае – смотреть в боевике или сериале.

Личное участие – «опасно для жизни». Посторонним вход воспрещен! Не влезать – убьет! И тому подобное…

«Эй ты, вставай быстрее, – толкнул меня в бедро какой-то чернокожий бродяга, – чего разлегся? Не видишь, что ли, менты! Сейчас считать будут. Проверка!»

Я сел на чудо-матрасике в положении «прямой угол». Потянул затекшие члены. Потер расширенные от испуга глаза.

На меня активно надвигался персональный Армагеддон: помимо собственной воли я снимался в самом дурном фильме своей жизни. «Конец опасных гастролей», что-то в таком духе.

Заспанные афроамериканские шкидовцы нехотя слезали с нар и поднимались с пола. Мои соседи уныло стягивали использованные матрасы в давешнюю горку. Я сделал то же самое. Как говорится – поплыл по течению. Заключенные освобождали место для очередного «каунта», переклички личного состава гадюшника.

– Поднимай свою жопу! Сволочь, мать твою! Ах ты, кусок дерьма! – Нас нетерпеливо торопили выкрики надзирателей.

«Четыре танкиста» и собаки стояли в дверях гигантской КПЗ и наблюдали за арестантским муравейником. Через несколько минут посередине камеры образовался небольшой плац.

– Так, уроды, слушайте меня! Всем перейти в этот угол! Быстро, быстро! И всем замолчать, засранцы! – заорал главный эсэсовец и показал рукой в сторону туалетов.

Народ покорно и привычно скопился на указанном пятачке. Сто с лишним зэков.

К образовавшейся тесной толпе подошел один из собачников. Рядом с ним бежал его верный американский Руслан по кличке Тайсон (память – странная штука: я не помнил имена некоторых артистов, которых привозил на гастроли, но имя тюремной собаки отложилось). Животное рвалось в бой и отчаянно пыталось сорваться с поводка.

Зэки заученно прижались друг к другу. Овчарка захлебывалась в злобном лае. «Привет из ГУЛАГа», – подумал я.

Другой собаковод и его четвероногий друг заняли позицию ровно на середине камеры. Еще одна пара (американский вохровец – немецкая овчарка) встала в противоположном углу КПЗ.

Лай собачьего трио отражался от стен и пола бетонного мешка, создавая эффект нахождения в питомнике голов на пятьдесят.

Главный церемониймейстер по-фашистски расставил ноги и презрительно вытянул указательный палец.

Нарушители закона шли быстрым шагом с руками за головой. По диагонали, из пункта «А» в пункт «В». Пятнадцать метров славы. Затылок в затылок, головой не крутить, разговоры отставить.

Я попытался осмотреться: все-таки это была моя первая тюремная перекличка. Во мне зарождался пенитенциарный антрополог – хотелось получше запомнить все сюрреалистичные страсти-мордасти. Чтобы потом было, что рассказывать беззаботным товарищам и товаркам. А может быть, даже и внукам. Про жизнь-жестянку, которую «ну, ее в болото».

Наверное, я замечтался и потерял бдительность, потому что у уха раздался оглушительный выкрик одного из фрицев:

– Твою мать! Ты что, не понял, как себя надо здесь вести? Чего шею вытянул? Я с тобой говорю, урод хренов! Еще одно замечание и отправишься в карцер. Усек, дебил?

Мне стало немного обидно. За такое неадекватное обращение и вообще. В то же время угроза подействовала освежающе – я сразу же превратился в героя образцово-показательной зарисовки: «Послушный заключенный, выполняющий полезные рекомендации исправительного офицера».

Это с одной стороны.

С другой, я строил из себя ничего не понимающего денди, случайно попавшего в темницу по собственной глупости. Вроде Оскара Уайльда в Рэдингтонской тюрьме, ни больше ни меньше.

Кстати, первой книгой, прочитанной мною после выхода из СИЗО под «домашний арест», была именно уайльдовская «De Profundis». К сожалению, отчаянный вопль из-за решетки великого английского писателя стал близок и мне. Второй книгой на полусвободе стали «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека. Третьей – «12 стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова. Четвертой – двухтомник Владимира Сорокина. Пятой – рассказы Аркадия Аверченко. Невооруженным глазом прослеживалась тенденция по искусственному вздрючиванию боевого духа з/к № 24972-050…

… В то утро, однако, мне по понятным причинам было не до веселья. Состояние протрезвевшей души попадало под определение «жуткой жути». Особенно после задорной собачьей переклички.

Ко мне приходило понимание, что случилось что-то страшное и бесповоротное. Вроде как смерть, но в то же время и не смерть. Все живы-здоровы, но в то же время – умерли. Одним словом – тюрьма.

В своих мятежных мыслях я рвался на свободу к доченьке, родителям и друзьям сердешным. От собственного бессилия и невозможности повлиять на ситуацию хотелось выть. Издавать такие же страшные звуки, как оборотень – «веарвульф» во время полнолуния. В своем маниакально-депрессивном состоянии я однозначно походил на пантеру, мечущуюся из угла в угол в тесной клетке передвижного зверинца. Меня безостановочно носило на автопилоте между входной дверью в камеру и столами «обеденной зоны». Пять шагов назад, пять шагов вперед по узкому проходу между вновь разложенными матрасами… Ближе к концу дня (с перерывами на обед, самобичевание и мыслями о самоубийстве) мне удалось добраться до вожделенного телефона-автомата. В тот момент изобретение Белла казалось мне таким же чудом, как сапоги-скороходы или ковер-самолет, на котором летал Волька ибн Алеша. Благодаря этому аппарату посредством каких-то непонятных колебаний, кабелей и спутников на околоземной орбите, несчастный Левочка Трахтенберг (на самом деле – безжалостный рабовладелец и выродок) вступал в контакт с близкими ему людьми и симпатизантами.

Хотя автоматы включили в 6 утра, через час после первой проверки и завтрака, очередь к ним оказалась посерьезней, чем в мавзолей Ленина в советские времена. К тому же подлые негры нагло узурпировали связь и вели себя, как асоциальные жмоты.

В отличие от федеральных тюрем в окружной тюрьме графства Эссаик пятнадцатиминутный лимит на звонки отсутствовал, поэтому чернокожие сидельцы говорили много и долго. Особенно со своими маньками-облигациями, компактно проживавшими в этом же районе и, что важно, – в этом же самом «коде города». Последний фактор прямо сказывался на «цене вопроса». По сравнению со мной мне приходилось звонить из штата в штат, местные платили сущие крохи.

Некоторые даже позволяли себе секс по телефону под небрежно наброшенным полотенцем.

«Насовокуплявшись» вволюшку, черные ханыги и авторитеты передавали освободившуюся трубку своим же ребятам. Прямо через мою голову и вопреки моему жалкому потявкиванию.

Заполучив телефон, я с жадностью попытался наговориться. И все не мог, не мог, не мог, не мог…

Хотя семья и группа поддержки по-прежнему находились, мягко говоря, в ступоре, они уже связывались с какими-то новыми адвокатами. Искали совета и знатоков из «бывших». И самое главное, заручались принципиальным согласием наших будущих финансовых гарантов. Через неделю должно было состояться новое судебное слушание о временном выходе рабовладельцев под залог.

Моя любимейшая дщерь, чье 13-летие только на днях отмечалось вечеринкой в «Национале», первой начала обзвон друзей-товарищей-знакомых.

– Здравствуйте, я Соня, дочка Левы Трахтенберга. Вы, наверное, знаете, что папу и маму арестовали? Теперь, чтобы выйти под домашний арест, за них надо внести залог – миллион или больше. Деньгами или собственностью… Не могли бы вы стать их финансовым гарантом и поставить за них свой дом или квартиру? Пожалуйста, не волнуйтесь, они никуда не убегут! Я вас очень прошу! И не верьте этим гадостям, которые говорят о моих родителях! Они хорошие…

Вот так. Не убавить, не прибавить. Очень искренне и с большой надеждой.

Очередь из желающих рискнуть своей собственностью выстраиваться не спешила. Особенно поначалу. Вместо широкой реки – тоненький ручеек. Проверку на вшивость не выдержали многие из прежних «друзей» и хороших знакомцев, которые пили-гуляли на моих днях рождения и вечеринках, которые бесплатно посещали концерты и спектакли, обращались ко мне за деньгами и поддержкой в трудные минуты. Которые клялись в вечной дружбе. Теперь я знал, что самым верным способом выяснить «ху из ху» было попадание в тюрягу. Лучше не придумаешь. Пенитенциарная проверка на вшивость…

Нам требовалось много собственности и собственников. Хотя цены на некоторые дома моих друзей подползали к миллиону, суд принимал под залог только выплаченную часть ипотеки.

Вот и получалось, что большинство моих друзей в среднем располагали пятьюдесятью тысячами, внесенными банкам за их недорогие дома-кондоминиумы. С олигархами я не знался (вернее – они со мной), а всю свою жизнь водился с творческой и околотворческой интеллигенцией. На что в конечном итоге и напоролся.

Первой поставила на кон свою новую нью-джерсийскую квартиру Ленка Айвазовская, проверенная в боях подруженция. Причем тайком от своей семьи. За ней потянулась старая гвардия во главе с Гусаровыми, моими бывшими коллегами по русско-американскому радио и телевидению WMNB. Дальше – инвестор и меценат Алекс Машинин. За ним – добряки-воронежцы Винокуры, издатель Ольга Застрожная. Наконец, под занавес и с завершающим аккордом crescendo – Саша Рапопорт, психотерапевт, артист и бывший советский заключенный.

Поднять такую махину без связи с «большой землей» не представлялось возможным. Я же требовал ежедневного отчета о проделанной работе и ставил задачи на следующие сутки.

Помимо финансово-нравственных вопросов о собственности, в повестке дня высвечивались настоящие приоритеты. Направленные на Mein Kampf с прокуратурой. Другими словами, преступникам требовались адвокаты. Не фуфловые, как давешний защитничек, а качественные, реальные, знающие и боеспособные. Плюс адекватные в вопросах оплаты.

Как пошловато шутили мои соотечественники: «За рубль, но с начесом». В общем, я искал полубогов, способных объять необъятное.

Американские присяжные поверенные ждать себя не заставили. Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету.

В течение первой недели заточения нас с Викой регулярно выводили вниз на совместные встречи с очередным брехливым мистером Твистером. По какому-то совершенно непонятному для меня закону любой адвокат имел право прийти в тюрьму и вызвать на беседу «неадвокаченного» арестованного. И предложить последнему свои услуги. Спасибо криминальным репортерам и пресс-конференции прокуроров, раструбившим о нас по всему свету.

В тот момент я категорически не соглашался с известной сентенцией Уинстона Черчилля, что «любое упоминание в прессе, кроме некролога, – это благо». Откровенная геббельсовская ложь меня возмущала и расстраивала. По каким-то невероятным подсчетам выходило, что мы держали в рабстве от 30 до 50 невольниц три года в режиме non-stop. Чушь собачья.

Для того чтобы преувеличить свои достижения в борьбе с преступностью, наследники Гувера переворачивали факты с головы на ноги. Не только в «деле Трахтенберга», но и в десятках других, о которых я узнал за годы сопротивления.

В результате мне, как главарю шайки, насчитали сотни тысяч чистой прибыли, абсолютно забывая (думаю, специально), что в среднем «организаторы» имели одну шестую девчачьих доходов. К тому же из «хозяйской» части выплачивались все накладные расходы – жилье, транспорт, перелет, визы, еда, костюмы и т. п. Не то чтобы я жаловался на бедность. Нет. Просто иногда мне все же очень хотелось справедливости.

О реальном дебите-кредите знали немногие. Мы и «рабыни». Последние, насколько это было возможно, скрывали от фэбээровцев свои настоящие доходы, прикидывались бедными овечками. Из меня же сделали подпольного миллионщика. Поэтому и обыск в доме шел почти 12 часов, включая земляные работы на заднем дворике.

Пилите, Шура, пилите – они золотые…

…Нет худа без добра. Благодаря ежедневным сюрприз-визитам непрошеных адвокатов, мы могли встречаться с подельницей-супружницей. С младшей рабовладелицей, so to speak[561].

На первом этаже мрачного узилища примостились небольшие, два на четыре метра, застекленные боксы. Такой славненький филиальчик инфекционной больнички. Но без кроватей. «Confidential: attorney-client conference», то есть «Конфиденциальная встреча защитника и клиента», – гласил большой пластиковый указатель. Конвоиры доставляли сначала Вику, потом – меня. За столом восседал очередной благодетель, на стуле рядом с ним – его помощник или помощница. Я укладывался на бетонный пол, младшая рабовладелица садилась на прикрепленную к стене скамью. Начиналось one man show – представление одного актера.

В отличие от любимой в советской юности туалетной воды с таким же названием адвокатские «утренники» выводили меня из себя. И если честно – плохо воспринимались вообще. В силу перманентного стресса и недосыпа. О защите Трахтенберга не думалось совершенно. Хотелось побыстрее выйти из тюряги под залог, под подписку о невыезде, на электронный браслет. В моей голове все смешалось, и я не понимал, что первично, а что вторично. Понятия подменились, а приоритеты исказились. Я мечтал о возвращении домой на 20-ю авеню… В безоблачное прошлое… В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов. Хоть к черту на куличики… В общем, куда угодно, только бы подальше от злое…учего городка Патерсон.

У навещавших нас «лоеров» стояла одна-единственная задача. Испугать и без того запуганного арестанта и наворожить ему десятилетия за решеткой. После этого неожиданно обрадовать: «но вам можно помочь». В лице супер-пупер адвокатской конторы «имярек», знамо дело.

«О деньгах договоримся, не волнуйтесь», – увещевали доброжелательные и миловидные стряпчие. – Оплата частями, вашим родственникам нужно внести только первоначальный взнос… На все про все, на каждого – по 150 тысяч. Это немного, другие возьмут еще больше… Вы же понимаете, речь идет о вашей свободе… Обвинения ведь очень серьезные. Вон в «Нью-Йорк таймс» вам насчитали 250 лет заключения. Так что думайте, господа…»

После таких жизнеутверждающих заявлений мне хотелось просто перестать дышать.

Обессиленный я возлежал на бетонном полу и периодически отключался. Засыпал в относительной тишине и безопасности. Сказывались ежедневные всенощные бдения под лампами дневного света и ночные визги обитателей моей КПЗ.

Вика держалась значительно лучше и пыталась получить как можно больше халявной информации. Ее, правда, бросало в другую крайность. Она была перевозбуждена, не по делу смеялась, шутила с дуболомами и всячески хорохорилась. Как Пышка – Нана – Маленькая Вера, прости меня, господи. Такой вот пир во время чумы. Оптимистическая трагедия. Реакция на стресс.

…Некоторых адвокатов приводили агенты из соотечественников. Среди них попадались и знакомые брайтончане. Активисты и активистки русской коммьюнити.

Друзья изображали из себя бескорыстных героев, которые, узнав о моих злоключениях («Лева, это все неправда, мы же понимаем, откуда ноги растут, мы – с тобой…»), решили связать своих знакомых американских адвокатов и меня. («Лева, мистер Бла-бла-бла – самый лучший, он помог Изе, Мане, Яше и даже самому Вьетнамчику, он знает всех судей и прокуроров, так как играет с ними в гольф…»)

Нам приходилось выслушивать циничную человеколюбивую ахинею, прекрасно понимания, что в случае подписания контракта на защиту «добрые самаритяне» получили бы 15 % от суммы. Из расчета 150-ти тысяч на сидельца. Ради такой оказии не грех поднять расплывшиеся на брайтонских чебуреках задницы и переехать мост Джорджа Вашингтона в соседний Нью-Джерси: чем черт не шутит…

«Полноте, господа хорошие… За базар отвечаете?» – От сладкоголосой белиберды я заводился все больше, готовый сорваться в любой момент и театрально закричать на незваных посетителей: «Вон с моих глаз, во-о-о-н!»

…Еще через две недели, после трех нерадостных поездок в федеральный суд Ньюарка (привет позе эмбриона, обезьянникам-накопителям и дедушке-судье), мы остановились на новой адвокатской команде.

К этому времени Вику уже выпустили под домашний арест. Все найденные и поставленные под залог квартиры я, не думая, отдал ей. К доченьке вернулась мама Вика, папа Лева остался за решеткой.

Никогда не забуду, как на одно из этих первых слушаний собрались мои друзья-товарищи и искренние доброжелатели, желавшие нас поддержать и гарантировавшие, что я не пущусь в бега. Приехали и мои родители с Соней.

Увидев отца-сына в нарядной арестантской робе, наручниках-кандалах и с надзирателями по бокам, многие почему-то заплакали (женщины) или искусственно разулыбались (мужчины). Воздушные поцелуи посылали, руки в кулак сжимали, покачивали головами со сжатыми губами.

Venсeremos[562] – We shall overcome[563] – Победа будет за нами!

Все в таком роде…

Слушая триалог судья прокурор – адвокат, я краем глаза наблюдал за зрителями.

Все сорокаминутное заседание Соня просидела с рукой, высоко вытянутой вверх. Как школьница-отличница. В ладошке доченька зажала мягкую игрушку-обезьянку, которую я подарил ей на 13-летие несколько дней назад.

«Не надобно другого образца, когда в глазах пример отца…»

Yes, right[564]…

Глава 41

На войне, как на войне

Пребывание в загаженном и перенаселенном виварии под 24-часовым наблюдением меня убивало. В клетке бесновались чернокожие и испаноязычные зэки, за решеткой – охранники-вуайеристы.

Некуда крестьянину податься, хоть в петлю лезь. Некоторые так и поступали.

Меня, однако, подобная перспектива не привлекала. Хотя до открытых драк дело не доходило, но напряжение вокруг меня усиливалось. Гадюки во всю шипели и были готовы ужалить инородца в любую минуту.

Я мечтал о переводе из КПЗ через КПП в другую КПЗ на ПМЖ.

Через семнадцать дней с момента лишения свободы мечта идиота наконец-то сбылась. Я получил постоянную прописку по совершенно удивительному адресу: № 112 4-th Sheriff Line, то есть камера № 112 по 4-й Линии Шерифа. Такого эклектичного адреса у меня в жизни еще не было.

Моя новая пещера неожиданностей имела планировку двух вагонов «СВ», объединенных между собой общим коридором. Пятнадцать двухместных «купе» с одной стороны, пятнадцать – с другой. Посередине – узкий проход для охранников – «проводников».

В конце коридора, вместо тамбура, – общая «зона отдыха»: recreation или просто «рек». Самая настоящая клетка с решетками вместо стен, двумя телевизорами, душем-сортиром, телефоном-автоматом и одним-единственным столом из нержавейки.

Если идти по коридору, то можно разглядывать не только играющих в карты или смотрящих телик зэков, но и потихоньку подглядывать за обитателями «купе». Благо вместо обычных железных дверей камеры закрывались отъезжающей в стену решеткой.

Есть французские окна и французские шторы. От пола до потолка… В крытке городка Патерсон я впервые в жизни столкнулся с французскими решетками. Очень элегантно, в духе Бастилии.

…С одной стороны, получив жалкое подобие «уединения», я отдыхал. Часами не вставал с жесткой металлической шконки, медитировал и помаленьку загибался.

После ада первой КПЗ на одного-единственного сокамерника я не реагировал. Плевал с высокой колокольни. То же самое касалось и громких переговоров между соседями слева и справа (Ё, ма мэн, воз ап? Ай эм гуд! Воц ап виз ю, нигга?»[565]).

В общем, по фигу мороз. Я начинал акклиматизироваться.

С другой стороны, неожиданная подстава моему отшельничеству заключалась в коварных французских решетках. Модные кованые двери скрывались в стене только по команде из ЦУПа. Открыть-закрыть «купе» зэки не могли, контроль находился в руках опереточных зольдатен.

На ночь, с 10 вечера до 6 утра, нас запирали. Но с арестантами обращались по-скотски и днем. Двери из камер в коридор и «рекреацию» открывались на десять минут каждые два часа. Знаменитые и печально известные «ten minutes moves»[566]. В остальное время и несмотря на все зэковские заклинания типа «Сезам откройся», мы находились в ловушках. Либо сидели по «домам», либо тусовались в «Кабачке 60 урок». Поэтому у заключенного Трахтенберга наготове имелся «эвакуационный пакет».

Если у моих друзей Сапожниковых из израильской Нетании на случай арабо-еврейской заварушки заготавливались вода, консервы и противогазы, то в двойном целлофановом мешке для мусора я держал непочатый рулон туалетной бумаги, тетрадь с ручкой, чтиво, печенье и полотенце.

С таким «НЗ» мне были не страшны никакие чрезвычайки: обыски, отмены десятиминутных переходов, дополнительные переклички и тому подобные пенитенциарные напряги. Все свое ношу с собой…

…Постепенно я приучался справлять нужду в присутствии посторонних. Причем, к своей пущей радости, не только малую, но и большую. Не могу сказать, что это мне давалось легко. Однако пребывание в двухместной камере заставляло, мать её ети. Выхода не было, хоть я и старался терпеть до последнего.

Навыки коммунального туалетного этикета, полученные в крытке графства Эссаик, пригодились мне в будущем, во время заточения в штрафном изоляторе Форта-Фикс. Решетка на входной двери камеры № 112 завешивалась простынкой номер один. От ментов и любопытных варваров мужского пола. Черномазый сосед-наркодилер либо отворачивался к стене, либо, как бедуин, накрывался с головой простынкой номер два, лежа на нарах или сидя на привинченном к полу табурете. При любом раскладе – более чем близко. Неприлично близко.

Иногда к Шерочке с Машерочкой подселяли третьего. Тогда кто-то из нас спал на цементном полу (что я лично любил, так как ближе к земле было попрохладнее и покислороднее). При всем желании для четвертого жигана места в «купе» уже не находилось. Излишки ночевали в «зоне отдыха».

Как только на воле объявлялась очередная атака на преступность (зачастую перераставшая в войну на время всевозможных избирательных кампаний), американские темницы забивались под завязку. Население выбирало судей, находившихся под давлением общественного мнения. Потакая своим избирателям, законники отвешивали налево и направо самые длинные в мире сроки. Вместо профилактики и реабилитации – получай, фашист, гранату! Система боролась не с причиной, а со следствием. Хочу заметить – достаточно безуспешно, в духе потемкинских деревень, в расчете на капиталистическую показуху и, соответственно, голоса поселян и поселянок.

Страшная цифра подтверждала мои собственные наблюдения. Многолетнее заключение не исправляло, а только калечило. Физически, морально и духовно. На моих глазах США превращались в цитадель преступного рецидивизма и наказания. Обгоняя Китай и Россию. Something is wrong with this picture[567].

За достоверность информации я был готов ответить по-гангстерски: «век воли не видать». Или как говорили в детстве: «зуб даю». Или более поздний вариант: «бля буду».

Интереснейшие цифры для пытливых умов раз в год публиковало Бюро судебной статистики США. В силу понятных обстоятельств я интересовался спецлитературой по теме.

В общем, кто о чем, а вшивый – о бане. Пржевальский – о лошадях, Ленин – о революции, Трахтенберг – о преступлении и наказании.

В Штатах могли посадить за мизерный, порой абсурдный проступок, за который в других странах отделывались «строгим выговором». Иногда – даже без «занесения». Например, за выписку необеспеченного чека. Или за преувеличение своих доходов при соискании кредитной карты. Или за нелицензионный просмотр видеофильма. Не говорят уже об употреблении наркотиков – в индивидуальном порядке в собственной фатере. И т. д., и т. п. Далее – везде…

Я однозначно был в «материале» и знал, о чем говорю. Из беззаботного и в чем-то даже восторженного идеалиста («Америка – колыбель свободы и родина слонов», что-то в этом духе) Лев Трахтенберг в силу обстоятельств превратился в критического реалиста. Прозрел, короче.

Поэтому я пытался просвещать международного читателя: «Не все то золото, что блестит!» Хотя США я все равно по-своему любил. Странною любовью. С легким садомазохистским уклоном. С корнями, уходящими в советское детство. За жевательную резинку. За индейцев и ковбоев. За джинсы…

Позже – за широкие улыбки. За небоскребы Манхэттена. За журнал «Америка». Еще позже – за поддержку диссидентства. За дух предпринимательства. За похороны коммунизма. И даже – за «имперские амбиции» в самом хорошем смысле этого слова.

Меня раздражали «лирические герои» двух русских комедиантов-очернителей: Якова Смирнова и Михаила Задорнова, появившиеся на свет вместе с Горбачевым и перестройкой.

Один выступал по-английски и жил в Америке. Он издевался над Россией и русско-еврейской иммиграцией в США. Пританцовывая «kazachok» в красной «rubakha» с «balalaika» в руке. В результате получался пошловато-вульгарный коктейль «а ля рюс», с удовольствием потребляемый невзыскательной и плохо образованной американской публикой, весело смеющейся над нашими «дикарями».

Другой фигляр, по-моему, более опасный, чем Яша, сделал себе имя на великодержавном шовинизме и туалетно-казарменном антиамериканизме. Когда современные россияне говорили или шутили об Америке, из их слов я узнавал больше о них самих, чем о США. В монологах Задорнова и просто в гласе народном слышались обида, ущемленное достоинство и унижение от мнимого поражения. Все признаки классического комплекса неполноценности, «inferiority complex» по-американски.

Моська Задорнов и его апологеты, не прилагая особых усилий, становились большими и красивыми ильями муромцами. В собственных глазах, конечно.

Похожее наблюдалось и в Штатах, только немножечко по-другому.

Я все больше и больше мечтал о переезде в международно-ничейную Антарктиду. То есть туда, где нас нет. Имея в виду человечество.

Гренландия в моих глазах была чересчур политизирована, перенаселена и проходила под категорией «too much»[568].

В общем, как в той славной книге: «Карету мне, карету!»

Хотя от себя не убежишь…

…За время отсидки в американских тюрьмах з/к № 24972-050 часто выступал с доступными политинформациями перед заключенными представителями Объединенных Наций. Отвечал за базар российского президента-премьера-правительства. При этом я пытался сохранять баланс и быть более-менее объективным. Черпая информацию из радионовостей, Би-би-си, американского ТВ, русско-американской и редкой российской периодики.

Поначалу, однако, на глобальные вопросы мне было наплевать. Я вынужденно интересовался юриспруденцией и пытался изучать экстерном запутанное американское право. Знамо дело, уделяя повышенное внимание теории и практике современного рабовладения. Моему любимому предмету.

Периодически «эксплуататора» возили в суд на короткие процессуальные слушания. В основном по поводу заложенной под меня собственности и появления новых адвокатов. До настоящей «защиты Трахтенберга» и разборок по делу было весьма и весьма далеко.

Тем не менее эти поездки занимали целый день. Ранний подъем в 4 утра, формальности шлюзовой камеры, цепи-кандалы, микроавтобус «автозак», КПЗ в подвале суда, седовласый дедушка в черной мантии, вялотекущее перебрехивание, рандеву с очередным адвокатом, вонючий сэндвич, возвращение в темницу.

Пребывание в первой крытке дало мне возможность настояться в положении «руки вверх» и «лицом к стенке» на всю оставшуюся жизнь. Никогда раньше мне не приходилось чувствовать себя такой бесправной шмакодявкой. Любой шаг за пределы моего отсека сопровождался веригами и двумя охранниками спереди и сзади. Про словесные унижения в свой адрес от качков-дуболомов и доброжелательных черных соседей не приходилось говорить вообще. Я категорически отказывался верить, что вся эта нелепая фантасмагория происходит не в криминальной киношке, а со мной.

Вспоминая те веселые денечки (вот уж точно – «как вспомню, так вздрогну»), думаю, что нереально-киношный подход к действительности на тот момент оказался самым правильным. Мой организм защищался, как мог.

Я наблюдал за собственными конвульсиями примерно так же, как в заумной эзотерической литературе описывают момент клинической смерти. Откуда-то сверху.

Крупный план – общий план, камера то приближается, то удаляется. Я понемногу сходил с ума и видел себя со стороны, как бы снимаясь в американском римейке «Джентльменов удачи»…

… Через полтора месяца хитрых адвокатских наездов на прокуроров («клиент готовится признать свою вину») меня перевели в другой СИЗО. В тюрьму «Hudson County Jail».

Формально такую же по статусу, географически – все в том же Нью-Джерси, но фактически отличавшуюся от нее как «день и ночь».

Во всяком случае, так мне показалось.

Во второй крытке, окружной тюрьме графства Гудзон, были окна! Причем огромные. Во всю стену. И даже с умопомрачительным видом на небоскребы Манхэттена!

Судя по всему, муниципалитет городка Керни и архитекторы-планировщики любили людей и выстроили «суперскую» каталажку, следуя знаменитому принципу «все во имя человека, все во благо человека».

С самого раннего утра я выносил из темной двухместной камеры синий пластиковый стул и старался занять место у окна. Как столетний дедушка-пенсионер на кресле-каталке с пледом на ногах и с устремленным в никуда безумным взглядом.

Я усаживался поудобнее и доставал какую-то книжку.

Правда, читалось с трудом. Вернее – понималось. Чтобы «врубиться», приходилось перечитывать одно и то же по нескольку раз.

Иногда я зачитывался и без особых проблем переходил со страницы на страницу. Через 20 минут безэмоционального занятия, оторвавшись от, казалось бы, достаточно веселой книги, я понимал, что совершенно не помню, о чем только что читал. Как в настольных играх моего детства, стрелочка возвращала меня на несколько ходов назад, и я начинал все заново.

Подобное чтение имело и определенное преимущество – одной книги хватало надолго.

Парадоксально, как впрочем и все в моей жизни, но в меня легко «зашла» четырехтомная «Сага о Форсайтах» Джона Голсуорси, которую я так и не удосужился прочитать еще на 3-м курсе филфака. Арестант с большим удовольствием витал в облаках, вернее – по долинам и по взгорьям Великой Британии XIX века.

Пребывая за решеткой (или позже – под домашним арестом, а потом и отбывая основной срок) у меня проявились совершенно четкие литературные преференции.

Гламурное чтиво и современные жизнеописания российских белых воротничков, издающиеся в метрополии огромными тиражами, меня, мягко говоря, не вдохновляли. Про детективы – фэнтези – любовь/морковь я вообще и не говорю. Федерального заключенного № 24972-050 однозначно, за небольшими исключениями, тянуло к мировой классике. Во всяком случае, именно от нее я получал хоть какое-то подобие удовольствия. Особенно поначалу, в забеге от реальности.

С гадким растворимым кофе в пластиковой кружке и с книгой на коленях (из которой, как выяснилось, смотрела фига), я тупо разглядывал бесконечный поток авто, движущихся в сторону Манхэттена.

Слева и справа от меня роились разноцветные «веселые ребята», мои новые соседи по заключению. В отличие от черной-пречерной тюрьмы номер один тюрьма номер два отличалась завидным интернационализмом. Как говорил гостеприимец Петр Первый: «все флаги в гости будут к нам».

Это радовало.

Насмотревшись поверх заборов на свободу, я постепенно начинал закипать. От бездействия, безызвестности, бесправия и бессилия у меня начинался легкий мандраж, переходящий в неконтролируемый тремор конечностей и примкнувших к ним тельцу и голове.

В такие моменты я срывался со своего наблюдательного пункта, хватал папки с материалами дела и лихорадочно писал очередные (иногда абсолютно бредовые) пометки для адвоката. Выстраивал линию защиты. Безумная энергия и стресс требовали выхода. Вместо извержения Везувия я бросался к одному из восьми (!!!) телефонов-автоматов и начинал посылать ценные указания всем, кому можно и кому нельзя: семье, адвокату, друзьям, соратникам и просто людям доброй воли.

Всем, всем, всем!

«SOS», cпасите наши души!

Поскольку за звонки платила принимающая сторона (2–3 доллара за минуту, в зависимости от города), то вскоре, после получения первого счета, на меня, как говорили на Брайтоне, «перестали брать трубку». Не все, но многие. Не всякий бюджет мог выдержать полтинник в день.

Круг замыкался. Страсти-мордасти не находили выхода. Психотерапия прерывалась. Враждебное окружение давило. В общем, «все гады и сволочи». Хотелось «рвать и метать». Или на худой конец просто умереть.

Никогда не забуду про свои подлые суицидальные мысли в первые месяцы после ареста. Выйдя наконец под залог на домашний арест, я, как гормональный подросток, элегично подумывал о самоубийстве. Ужас, ужас, ужас…

В один прекрасный день я даже позвонил своему страховому агенту в Metlife, чтобы выяснить, заплатят ли моей дочке, если я уйду из жизни добровольно.

На другом конце провода долго молчали на русском языке с еврейским акцентом. Потом, видимо, переварив вопрос, трубка сказала:

– Ви, навэрное, шутите, маладой чилвек?

Услышав, что нет, она поперхнулась и произнесла:

– Ван сэконд, мне нада перегаврить с супервайзером…

Через десять минут агент раскололся:

– Да! Ми-таки заплатим!

В тот же момент мне сразу же все перехотелось…

…В тюрьме графства Гудзон я впервые увидел, как переговариваются между собой разделенные пространством заключенные. В силу отсутствия «почты-телеграфа-телефона» общение осуществлялось «вручную». Однако это был не язык глухонемых.

Тюремные переговоры напоминали связь матросов-сигнальщиков с мачт каких-нибудь деревянных «Аврор» и «Паллад». Язык жестов связывал братву с прогулочного двора с моими соседями по этажу. Другого общения между двадцатью отрядами не существовало – на совместный променад нас не выпускали. One unit at a time![569]

Уж не знаю как, но при помощи рук преступная ребятня рисовала в воздухе гигантские виртуальные буквы. Такое же безобразие творил порочный ВИА «Village people» при исполнении неофициального гимна американских гомосексуалистов «YMCA» – «Young Men Christian Association»[570]. Каждой букве соответствовало особое положение конечностей. Причем, верхних и нижних, как в барыне или в кадрили какой-то.

Самое удивительное, но собеседники-сигнальщики прекрасно понимали друг друга, а в знак подтверждения «приема» радостно кивали головами или по-кинг-конговски прыгали. Я не понимал ничего. Даже в русскоязычной версии языка жестов.

Моим сокамерником оказался русский нелегал из Краснодара. «Русско-русский», а не «русско-еврейский», как говорили наши иммигранты, желая подчеркнуть этническое происхождение «объекта».

Антона поймали во время выборочной и очень редкой проверки документов на одном из нью-джерсийских хайвеев 11 месяцев назад. После трех гастарбайтерских годин на чужбине мой новый товарищ ожидал депортации к себе на Кубань. Процесс экстрадиции на родину требовал достаточно длительного времени. Даже в случае абсолютного согласия всех сторон: главного героя, иммиграционного судьи, МИДов России/США и «Аэрофлота», предоставлявшего (в обязательном порядке) бесплатные авиабилеты искателям приключений. Тридцатилетний белокожий здоровяк Антон пребывал в приподнятом настроении 24/7. Отпахав на изнурительной строительной шабашке, в компании по перевозке мебели и на русском продуктовом складе, мой компатриот с удовольствием смотрел детективы и возлежал на лежанке. К тому же после пятимесячного молчания российские национальные авиалинии выделили наконец бедолаге билет «до дома, до хаты». Поэтому в назначенный час он вступал в лучезарные махательные диалоги с каким-то нелегальным соотечественником из другого отряда на интересующие их иммиграционные темы, очень далекие от моих грустных рабовладельческих размышлений.

Антоша до бесконечности слушал русские радиостанции из Нью-Йорка («Левка, братан, опять за тебя говорят»), отвлекал меня туповатыми разговорами, вставляя через слово «блин», «супер» и «полная жопа», или нарезал круги по отрядному помещению. Благо размеры каталажки позволяли заниматься долгими аэробными хождениями по периметру «юнита». Было бы желание. У меня оно в то время отсутствовало совершенно.

12-этажный корпус «А», в котором временно остановился з/к № 24972-050, вместе с абсолютно идентичным ему корпусом «В» выглядели как уменьшенные копии погибших «близнецов». С асфальтовой прогулочной площадкой в самом низу и высоченным забором с колючей проволокой вокруг. Ни единого деревца, все серо, беспросветно и уныло.

Здесь наказанья дух, здесь правосудьем пахнет…

Каждый этаж моей новой тюряги образовывал собой отдельный «отряд» – двухъярусный отсек на 96 голов. 48 койко-мест наверху, 48 – внизу. 24 бетонных купе на «первом этаже», 24 – на «балконе». 12 камер в каждом крыле, соединенных между собой под прямым углом в форме русской буквы «Г».

Мне такой расклад напоминал планировку двухэтажных мотелей-замухрышек на третьестепенной дороге в забытой богом Вест-Вирджинии. С небольшим исключением – вместо беспечных барбекюшниц на гостиничной лужайке – накрепко прикрученные к полу блестящие металлические столы.

По сравнению с первой тюрягой чувствовался явный прогресс: столиков было побольше, к тому же они по-буржуазному были рассчитаны на четырех человек. Непозволительная пенитенциарная роскошь сразу бросалась в глаза. Так же как свободные телефоны-автоматы и обзорная площадка в торце «юнита».

Даже внутренние передвижения по следственному изолятору графства Гудзон отличались повышенным либерализмом. По крайней мере в моих испуганных на всю жизнь первой темницей глазах.

В новом казенном доме нас выводили на ежедневную часовую прогулку лихим бандитским табуном, в первой каталажке – поодиночке и под охранной. А в тюремную больничку, медпункт, меня так и вообще отпустили абсолютно одного! С шестого этажа на второй, хоть и под присмотром видеокамер. Еще дорогу объяснили. И двери дистанционно открывали. Сказка!

Еще одно «даже» касалось новых охранников. Прощайте вездесущие карикатурные дуболомы из оперетты «Чиполлино». Здравствуйте полицейские-невидимки из-за затемненного стекла! Я вас не видел и периодически забывал о вашем существовании.

Казачья вольница, предел мечтаний деклассированного элемента.

Обвиняемый Трахтенберг Лев Маратович вывел еще одну тюремную формулу. Очередной закон джунглей.

«После «супермакса» любой другой режим будет казаться почти свободой». Или: «чтобы почувствовать кайф, надо освободиться с особо строгого режима». Или: «сними ботинки, которые жмут». Или: «долго-долго потерпи, а потом покакай!»

Ну и все в том же духе, по-сорокински.

Тем не менее и несмотря на кажущуюся «комфортабельность», каталажка оставалась каталажкой. С вонью, антисанитарией, отвратной кормежкой, кражами, постоянными драками, обысками, многоразовыми проверками, конфискациями и стрессом.

Всеобъемлющим и всепоглощающим.

… Декабрьский день, когда судья наконец-то подписал постановление о моем временном освобождении под домашний арест, показался мне самым солнечным днем моей жизни. Вопреки рано выпавшему в то утро снегу и туману с Атлантики – солнечнее не бывает!

Сразу же по окончании последнего судебного слушания я был ловко окольцован в потайной каморке Федерального здания имени Мартина Лютера Кинга-младшего.

На моей левой лодыжке появился чудо-передатчик, позволявший «старшему брату» контролировать меня 24/7/365.

Наплевать!

Я рвался в Нью-Йорк, как чеховская героиня в Москву. Подальше от стрел американской «птицы счастья» – мерзкого белоголового орлана.

Бегство в неизвестность…

Глава 42

В поисках гемеостаза

Ажизнь тем временем продолжалась…

В воздухе южного Нью-Джерси запахло весной-красной. Я вместе со всеми узниками Форта-Фикс испытывал чувство «глубокого удовлетворения», что тюремная зимовка прошла без особых проблем и каких-либо катаклизмов.

… «Лето пролетит быстро, – говорили бывалые зэки. – Не успеешь заметить, а на дворе Memorial Day[571], конец мая. Еще чуть-чуть – 4 июля, День независимости. За ним – конец пляжного сезона – Labor Day[572]. А там уж Хэллоуин, потом – индюшка, День благодарения и Рождество с Новым годом…»

«Зима-лето, срока нету». Эту жизнеутверждающую фразочку добавляли оптимисты-соплеменники…

На природный посошок, ближе к Дню дурака, в теплолюбивом Нью-Джерси неожиданно выпал снег. Компаунд моментально опустел. Населявшие зону черно-испанские антисоциальные элементы выползали из своих тепловонючих нор только в самых крайних случаях. На обязательную работу и учебу. Даже столовка временно потеряла свой сексапил – народ переходил на подножный корм из железных шкафов-локеров. Всяческие променады и физкультурные забавы прекращались. При виде невинных и пушистых двадцатисантиметровых сугробов и минуса трех по Цельсию с разноцветными зеками случались легкие метеорологические припадки и истерики. Один лишь вид снежного покрова вызывал у бандерлогов состояние священного ужаса. Срабатывали установки, заложенные с младых ногтей семьей и школой. Снег равно мороз, равно простуда, равно смерть. Уравнение без неизвестных.

Мои сожители по Форту-Фикс отличались повышенной косностью, гремучестью и совершенно дурацким традиционализмом, переходящим всяческие разумные грани. К тому же – агрессивным, тупым и не терпящим возражений. Не поддающимся лечению.

Stubborn idiots[573], одним словом.

Поначалу наивный чукотский мальчик еще как-то рыпался, тщетно пытаясь посеять среди туземцев «разумное, доброе, вечное». Работал под христианского миссионера в преддверии закономерного сожжения на костре. Как и островитяне с острова Мумбо-Юмбо, так и мракобесы из Форта-Фикс не хотели принимать истину. Упорно стояли на своем. Не могли поступиться принципами.

В холодное время года (относительно холодное, конечно, когда уличная температура плясала от минус пяти до плюс десяти, окна в наших загазованных и душных камерах практически не открывались. Несознательная разноцветная братва боялась коварной «простуды». Не пистолетных гангстерских разборок, а банальнейшего ОРЗ. «Cold» по-английски.

Поскольку зона кишела всевозможными инфекциями и болезнетворными гадостями (о которых нас периодически предупреждали в страшилках – дацзыбао из больнички), среди моих соседей почти всегда кто-то болел.

Злобные бактерии и вирусы по-подлому роились в спертом тюремном воздухе, время от времени совершая марш-броски с одной жертвы на другую. Стоило чихнуть одному зэку – через день сморкалось и кашляло как минимум пол-этажа. Мы плавно перетекали из одной эпидемии в другую. Все-таки, чай, поди не дом отдыха, а тюрьма, мать ее ети. Страдать, так страдать, ёпсель-мопсель!

Стоило ли говорить, что знатный санинструктор Лев Трахтенебрег несколько раз в день давил на сознание своих сокамерников: «Друзья, давайте откроем окно! Во-первых, у нас тут жарко, воняет и нечем дышать. Во-вторых, болеет Лук (Чанчи, Пиджон и далее по списку), нам просто необходим свежий воздух для борьбы с инфекционной заразой!»

На работе в тюремной библиотеке я рассказывал об опыте «отсталой» России, устраивавшей регулярные проветривания читальных залов и книжных фондов. Заключенный просветитель выдвинул достаточно смелую гипотезу: «Книга – не только источник знаний, но и переносчик инфекции!» Все-таки санпросвет работа и ГО на моей родине были поставлены на широкую ногу и со знанием дела. Я с закрытыми глазами, по прошествии многих лет, мог не только разобрать-собрать «АК-47», но и нарисовать кашляющую голову, изо рта которой, как из пасти Змея Горыныча, вылетали зубастые «смайлики»-уродцы. Микробы то есть.

«Бюллетени здоровья» с зачуханных голубых стен районных поликлиник и памятки для населения на опилочной бумаге «Осторожно, гонорея» я запомнил на всю жизнь.

«Cut this bullshit, Russia![574] – обычно отзывались мои оппоненты по камере. – Хорош заливать! Мы не хотим этого слышать! На улице холодно! Если болеешь, надо сидеть дома и потеплее одеться. Не впускать морозный воздух в помещение. Мне так говорила моя мама!»

На эти тяжелые доводы аргументов у меня не находилось.

Несмотря на мои отчаянные призывы образумиться, охваченные простудой однополчане глотали горстями антибиотики, кутались в тюремные душегрейки-шушуны и засовывали себе в носы скрученные из туалетной бумаги самопальные тампоны.

Последние считались чудодейственной «примочкой» для борьбы с насморком – ОРЗ-ОРВИ. По принципу пробки.

Мне на полном серьезе объясняли, что отвратительного вида пятисантиметровые жгуты, свисающие из обеих ноздрей больных арестантов, лечили коварные недуги самым что ни на есть волшебным образом. Естественно, при закрытых окнах и дверях, обязательном и необходимом условии.

Через какое-то время я перестал взывать к мозгам безумной когорты и занял индивидуальную оборону от сезонных простуд. В ход пошли персональное закаливание («водой холодной обливайся, если хочешь быть здоров») и усиленное потребление меда и витамина С из ларька.

Борьба с зимними предрассудками закончилась полнейшим фиаско. Медицинский просветитель из меня получился никудышный. Хреновый, если не сказать хуже…

В летнее время, при стоградусной фаренгейтовской жаре[575] и стопроцентной международной влажности – идеальной погодки для сухой и стареющей кожи, мои соседи тупили по другому поводу. Сказывались недоработки капиталистического начального образования.

Из-за отсутствия кондиционеров зэки сражались с вязким маревом каждый по-своему.

Мне особенно полюбились обильные обсыпания туловища, шеи и промежностей белым тальком. Присыпкой «baby powder» из местной «комиссарии».

Однако главным летним предрассудком тюремный этнограф Трахтенберг считал легенду «о нагреве воздуха в камерах от люминесцентных ламп».

Два вшивеньких потолочных светильника дневного света (которые я когда-то в детстве обожал «цокать» у себя во дворе за будкой высокого напряжения) давали чисто символическое освещение. Вечные сумерки. Здравствуй, матушка-депрессия!

Естественно, ни о каком более-менее заметном или чувствительном излучении тепла речь идти не могла. Тем не менее донести эту простую истину своим упертым соседям мне не удавалось никак. Вопреки всяческим лабораторным демонстрациям в духе известных естествоиспытателей М.В. Ломоносова или Марии Склодовской-Кюри. Я смело залезал на верхние нары и дотрагивался ладонью до горящей трубки, тщетно пытаясь доказать недорослям свою правоту. В ответ хулиганствующие митрофанушки разрождались многозначной сентенцией, применяемой в Форте-Фикс направо и налево в силу ограниченного словарного запаса «Russia, you are crazy», то есть «Раша, в своем ли ты уме? Не учи нас жить» и т. п.

Я обижался и на какое-то время отказывался от всяческих социальных совокуплений с соседями по камере. Всезнающие и громогласно-истеричные пикейные жилеты почти всегда выходили победителями.

По весне, набравшись ума-разума, я полностью завязал что-либо доказывать и выяснять какие-либо отношения. Тем более диспуты превращались в «базар ради базара» и «кто кого переговорит».

В общем, поступил как в старой детской присказке – «кто спорит, тот говна не стоит».

Тем не менее я мимикрировал и стал «проще».

…С бледнолицыми «реднэками»[576] в наколках я волей-неволей вел себя как туповатый пригородный жлоб. Любитель автогонок и кантри-музыки. Иногда даже как расист, смеющийся над человеконенавистническими и ксенофобскими шутками в духе ку-клукс-клана (каюсь).

При встрече на компаунде усато-бородатые мракобесы приветствовали друг друга страшно запретным словосочетанием «white power». За «белую власть» запросто могли зарезать…

С еврейцами я, знамо дело, был знатным еврейцем, «аидише ингеле»[577], получавшим соответствующие привилегии от мирового сионизма и хасидизма: кошерную спецдиету, религиозные выходные и беспрецедентный праздник живота на иудейскую Пасху. Этому способствовала моя говорящая фамилия. «Трахтенберг» переводился с идиша как «думающая гора»…

С редкими интеллектуалами и белыми «белыми воротничками» я выступал в роли «Russian intelligentsia»[578]. А также циничным писателем-карбонарием.

С «курносыми» итальяшками, соотечественниками и прочими европейцами я был просто «русским». Со всеми вытекающими из этого понятия криминально-гангстерскими последствиями.

Для испанцев, узкоглазых «кинчиков» и карибских островитян я полудостойно представлял легендарную Russian Mafia[579]. Бессмертную и кровожадную, воспетую в фэбээровских стихах и песнях. В моем исполнении – немного сумасшедшую.

И наконец, Лев Трахтенберг и негры.

С большей частью форт-фиксовских чернокожих (за исключением кухонных мусульман из «Нации ислама») у меня сложились достаточно ровные, переходящие в приятельские, отношения. Не засос, но и не война.

Афроамериканцы, воспитанные на рэпе, телевидении BET[580] и журнале King – основных составляющих гангстергламура видели во мне поставщика живого товара. Весьма уважаемую по их понятиям профессию. Международного сводника.

Поначалу я пытался объяснить, что вообще-то я служил продюсером-импресарио и что к настоящему сутенерству (со всеми вытекающими из этого гадкими последствиями) никакого отношения не имел. Даже рассказывал поучительную историю о программе министерства юстиции «грин-карты в обмен на показания». О беспринципных хищницах, обвинивших меня во всех смертных грехах. О правовом беспределе, о предательстве и т. д., и т. п. Не знаю почему, но чернокожая братва мне не очень верила. Негры улыбались, при этом обнажая сверкающие золотые «радиаторы», активно рекламировавшиеся во всех «черных» изданиях. «Yo, nigga, that`s what`s up! Russian pimp! That`s serious shit! I respect your G!» (примечание переводчика-жаргониста с эбоникса: «Полный улет! Ты – супер! Чумовое дело замутил – лохушек америкосам втюхивать! Прикольная история!» И все в таком духе…)

В результате я полностью свыкся с высоким для всех афроамериканцев званием «Пимп». Более того, даже начал отзываться на соответствующие кликухи. Стал соответственно представляться: «Очень приятно! Russian pimp». А иногда, под игривое настроение, – «Crazy pimp», то есть не обычный, а «е…анутый по полной программе».

Самоутверждался, приобретал фанатов и завоевывал негритянское расположение. Подстраивался, короче. Мимикрировал.

Но не переставал удивляться, когда в очередной раз открывал для себя что-то новое. Особенно в вопросах афроамериканского национального менталитета.

Менталитета, принижающего значение женщины и воспринимающего ее только в качестве сексуального объекта. В крайнем случае – в роли baby mama, то есть матери-одиночки, а не жены или возлюбленной. Без прав, но с обязанностями. Одной из многих. Короче говоря – «сукой», по-английски – «bitch».

Сука… Понятие, к которому я никак не мог привыкнуть. Одно из самых популярных и распространенных на зоне. Аналог русскоязычной «телки», что-то наподобие. Б-р-р-р…

Как бы парадоксально это не звучало (т. е. в разрез с обвинением и формальным признанием вины), но «рабовладелец» Трахтенберг женский пол уважал. Относился к нему с пиететом…

…От разговоров о женщинах в моей воспаленной голове опять взыграло весеннее настроение.

Итак, в конце моей первой тюремной весны в Форте-Фикс выпал снег, из которого так и хотелось лепить снежные городки и снежные бабы. А потом брать и то и другое.

Американцу – американское, а русскому – русское.

Морозонеустойчивые штатовские зэки сидели по камерам и со священным ужасом поглядывали на милый моему Центрально-Черноземному взору снежок. В случае подобных природных «катаклизмов» (над которыми великодержавно посмеивались иммигранты из СССР), предполагалось, что в бой со стихией вступят «snow teams», то есть «снежные команды».

В каждом отряде числилось по 15–20 дворников-лопатников. Как минимум. На практике на уборку территории по зиме почти никто не выдвигался. Изнеженных сидельцев, подающих по любому возможному случаю жалобы в «регион», на снежные работы поднимать было опасно. Чуть что – звезды тюремной адвокатуры обвиняли дуболомов в издевательстве над самой главной и священной пенитенциарной коровой. Поправкой № 8 Конституции США, запрещающей «жестокое и необычное обращение».

В результате основные форт-фиксовские большаки расчищали механизированные вохровцы. На задрипанном белом внедорожнике, спешно переделанном в бульдозер-самопал. До стежек-дорожек дело почти никогда не доходило. Либо ждали топтунов-снегоходов, либо – дневные оттепели, либо комсомольцев-добровольцев.

Лева Трахтенберг был одним из них. «Дурачком» – волонтером то есть. В чем нисколько не должен сомневаться многоуважаемый читатель. Уже успевший познать мою мятежную и беспокойную душу.

…Как и положено в Америке в подобных снежных случаях, все было отменено и закрыто. За исключением столовки – «food service», еще одной местной святыни. Вынь да положь, но обеспечь зэка трехразовой кормежкой. Желательно с молочком, хлебушком и фруктозой. Даже во время злобных снежных буранов, не говоря уже об акциях неповиновения – бунтах, забастовках и массовых побоищах, нас всегда ждал сухой паек, заботливо расфасованный солдатами с соседней базы ВВС и ментами, мастерами на все руки.

Вместо обычного «первого-второго-третьего» к арестантскому столу подавали упрощенный вариант из стратегических армейских запасов. Запаянные в тончайший хрустящий целлофан два кусочка белого ватного хлеба «Wonder Bread»[581], а также фиолетовый ломтик резиновой колбасы «Болонья» с сильным чесночным амбре и сдобренный темно-желтым «американ чизом»[582]. Иногда отцы родные добавляли пачку молока или яблочко-апельсинчик.

После такого облегченного обеда братва страдала затяжной диареей, в результате чего наши нужники работали с повышенной нагрузкой.

Я подаваемую гадость старался не потреблять и при катаклизмах переходил на рыбные консервы. Надоевшие до смерти, но полезные из-за невидимых глазу полиненасыщенных жирных кислот Омега-3.

Жить хотелось, как никогда. Ибо «жизнь кончается не завтра», а «терпенье и труд все перетрут».

Веря в эти мудрые мысли, я и вызывался поволонтёрить на тюремных снегоуборочных работах.

Поступал не по «понятиям».

Из зарешеченных окон моего и соседнего отряда на ударника каптруда смотрели сотни разноцветных глаз. Периодически кто-нибудь отодвигал створку и выкрикивал мне что-нибудь чрезвычайно «остроумное»: «Раша, теперь точно раньше домой уйдешь!» или «Слушай, а сколько тебе заплатили» или привычное «Yo, nigga, you are crazy»[583].

Я беззлобно отбрехивался и при этом улыбался по весь рот. По фигу мороз! От чистого снега, азартной физической работы, свежего воздуха, солнца и временной дезориентации в мою кровь активно впрыскивались гормончики счастья, которые я представлял в виде разноцветных мыльных пузырьков или блестящих снежинок.

О подобном «пенитенциарном возбуждении» писал Александр Исаевич в «Одном дне Ивана Денисовича». Иногда Шухов и его товарищи валили сибирский лес в охотку, забывая о невзгодах ГУЛАГа.

Хотя в моем случае сравнивать «dolce vita»[584] американского арестанта с ужасами советских лагерей было кощунственно и пошловато, все равно тюрьма оставалась тюрьмой. Совсем не пансионом, как почему-то думали многие мои соотечественники.

…Я продолжал расчищать сверкающий на солнце снег. Сначала у входа в трехэтажный барак образовался небольшой бетонный пятачок. Через полчаса была видна полянка, через час – внушительных размеров площадь.

Стараниями знатного дворника Льва Абдурахмановича Трахтенберга мои соотрядники в тот день ходили на пищеприем по достаточно широкой дорожке, ведущей от нашего корпуса до расчищенного «бульдозером» хайвея.

Жители соседних билдингов подобным похвастаться не могли и уморительно вязли в сугробах. Как разгромленные фрицы в кинохрониках Р. Кармена и на карикатурах сатирика Бориса Ефимова.

…Мой друг Лук Франсуа Дювернье родился на Гаити, но сознательную жизнь провел в Чикаго – холодном и ветреном с декабря по март. По моим расчетам, 25 лет были вполне достаточным сроком для акклиматизации любого млекопитающего. Но я ошибался. Чернокожий наставник, как и 90 процентов населения зоны, был неисправимо теплолюбив. В сомнительные на его взгляд дни он надевал на себя классические «сто одежек». Однако особого внимания заслуживал его головной убор, состоящий из двух вязаных шапочек, между которыми вкладывалось белое казенное полотенце. Как и кольчужка из шлема Добрыни Никитича, утеплитель плавно ниспадал на широкие плечи Лука Франсуа и защищал его от недружественных ветров.

Морозонеустойчивый гаитянин еще до моего появления в Форте-Фикс знал стандартный набор из русских слов. Кандидатский минимум образованного иностранца. Среди прочих – загадочное понятие «мамУшка» с ударением на второй слог. По мнению моего друга, подкрепленному какой-то буржуйской кинолентой про диких русских, так назывался наш национальный народный танец. А la «kazachok» и «barynya» с присядкой-топотушкой и сложенными на уровне груди руками. Добротный голливудский лубок, ставший для американцев абсолютной истиной.

Другим часто употребимым словом была рифмующуюся с мамУшкой – «babUshka». Тоже с неправильным ударением и тоже – достижение холодной войны.

…До падения Берлинской стены советских женщин знали в виде мускулистых путевых обходчиц или базарных торговок в косынках до глаз и плюшевых жакетах. Именно этот малопривлекательный образ был растиражирован коварными западными корреспондентами, как один из символов СССР.

На другом полюсе в качестве контрпропаганды находились субтильные умирающие лебеди (Bolshoy Ballet[585]) или плакатные краснощекие бой-бабы в венках и при монистах (Moiseyev Dance Ensemble[586]). В крайнем случае – строгие училки (темный «низ», белый «верх», гуля на голове, указка в руке).

Продукция гостеприимного «Интуриста», наш ответ Чемберлену.

Зато потом, в самом начале 90-х, при столкновении с настоящими россиянками (украинками, белорусками и т. п.) тет-а-тет, у буржуинов началось массовое отвисание челюстей, сопровождавшееся повышенной секрецией слюнных желез и усиленным кровообращением в малом тазу.

На чем я в конечном итоге и погорел. Удовлетворяя взаимный интерес и сближая народы. Вместо медали – Форт-Фикс.

…К чему я это все говорил? Ах да…

В осенне-зимне-весеннее время мой тюремный гуру Дювернье изображал собой знатную барышню-крестьянку, вместо мехов укутанную-переукутанную в шарфы и полотенца. Славненькую чернокожую боярыню Морозову. Одним словом – самую настоящую «бабУшку». Более того, Лук и я разработали уникальную температурную градацию. «low» babushka day (0+5 oC), «medium» babushka day (0 oC), «high» babushka day (0–5 oC).

Низкий, средний и повышенный метеорологический дурдом.

Соответственно и одевались.

С легкой сумасшедшинкой. Граничащей с полным безумием.

Другие арестанты в вопросах тюремной моды вели себя вообще запредельно. Как говорится, «туши свет».

Так, по весне и несмотря на плюс 10–15 оС, беспризорники Форта-Фикс по-прежнему щеголяли в зеленых телогрейках и оранжевых зимних шапочках.

Однако вместо обычных безразмерных штанов, негры носили «облегченный вариант». Обтягивающие белые трико – самое что ни на есть нижнее белье, выставлялось на всеобщее демисезонное обозрение. В результате получались не серьезные гангстеры или воры в законе, а какие-то легкомысленные чернокожие балеруны.

Аскетичные тюремные костюмы завершали черные ботинки-говнодавы и серые хлопчатобумажные шорты. Последние надевались прямо поверх трико и прикрывали «бесстыдство».

Этот вид наших негров напоминал мне цирковых собачек-футболистов. Боксеров с отрубленными хвостами и в красно-белых трусах. Тонюсенькие ножки, гигантские шорты (ХХХХХХLarge) и зубастые мордовороты.

Неиссякаемый источник вдохновения для былинника речистого. То есть для меня.

Хотелось петь и читать стихи! Восстанавливать поврежденный в застенках внутренний гомеостаз… Радоваться пробуждению природы.

Ибо… «Бегут ручьи, кричат грачи, и тает лед, и сердце тает»… Или… «Черемуха душистая с весною расцвела, и ветки золотистые, что кудри завила»… Или… «Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка с весною в сени к нам летит»…

На самом деле я не имел ни малейшего понятия, водятся ласточки в Северной Америке или нет. Зато другие пернатые друзья регулярно наведывались в Форт-Фикс.

Самые продвинутые из них обосновывались в тюрьме на ПМЖ. Несмотря на военный аэродром и по собственному желанию.

Зверью и птицам в остроге жилось хорошо. Сказочно хорошо. Как говорится: «right time, right place»[587]. Чтобы это понять, не требовалось наблюдательности известного орнитолога Леонида Семаго или умения говорить на языке животных.

Последним славился некогда горячо мною любимый писатель Виталий Бианки, автор изящной детской беллетристики о братьях наших меньших и эпопеи про синичку Зиньку (прошу не путать с форт-фиксовским авторитетом Зюнькой).

Наши тюремные воробьи, голуби, чайки, утки, гуси, орлы (!!!) и прочие известные и не известные мне пичуги коренным образом отличались от своей свободной родни.

За четыре десятилетия существования федерального исправительного заведения на землях южного Нью-Джерси, их пернатые головы увеличились в размере. Из-за избытка серого вещества. Поэтому всяческие комментарии про «куриные» или «птичьи» мозги были не про них.

Животный мир Форта-Фикс славился повышенным интеллектом. Чайки – не дураки, дураки – не чайки. За «просто так» заточение не выбирают.

Птицу и скотину в моей тюрьме любили, холили и кормили, как в лучших домах соседней Филадельфии. К тому же – не на убой, а просто – за красивые глазки. Вот и получилось, что в отдельно взятом анклаве (почтовый индекс 08640) завелись бройлерные орлы и воробьи с повышенным IQ.

Где хорошо, там и родина – истина, объединяющая homo sapiens и животных.

Однако некоторые мои однополчане смотрели на братьев наших меньших совершенно другими глазами. Совершенно запредельными. Сладострастными…

…Как уже отмечалось в «Тюремном романе» (а также в мировой пенитенциарной литературе) половой инстинкт терзал и рвал в клочья наши разноцветные преступные тела. От сексуальной безысходности зэки бросались в крайности: кто-то в навязчивый онанизм, а особо продвинутые – во внезапно проснувшийся туалетно-душевой гомосексуализм. «Что естественно, то не безобразно» – фартовый люд получал кайф и одновременно занимался профилактикой простатита.

В редких, особо запущенных случаях, перманентная борьба со спермотоксикозом принимала весьма изощренные формы. С привкусом зоофилии.

Век воли не видать!

…На просторах Форта-Фикс вместе с нами вольготно проживало великое множество кошек. Пестрых, тигровых и абсолютно черных. Тюремные киски квартировали в неиспользовавшихся подвалах. Заброшенных и время от времени заливаемых нечистотами. Родине комаров, мокриц и ужасного вида упитанных сороконожек. Последние нагло проникали в камеры и залезали в койки к спящим жиганам.

Иногда я просыпался среди ночи от какой-то непонятной щекотки. По мне и по постельному белью шустро бегали гадкие насекомые. С русским кличем «…твою мать!» я шумно вскакивал со шконки и начинал стряхивать с себя членистоногую жуть.

Белая горячка, только хуже! Не бред сумасшедшего, а самая настоящая реальность. Ночной «отдых» не для слабонервных…

…Однако вернемся к нашим баранам. Вернее, к кошкам.

Барское существование на всем готовом, всеобщая любовь и тепличные условия способствовали тому, что в заповеднике Форт-Фикс семейство кошачьих следовало заветам дедушки-бога. То есть плодилось и размножалось в геометрической прогрессии.

Отмечая очередной кошачий выводок, я задумывался об адекватности лингво-зоологического сравнения – «сношаться, как кролики». Устойчивый фразеологический оборот подразумевал недюжинную половую активность милых домашних зайчат.

Я был уверен на все сто, что авторы смелой метафоры в Форте-Фикс не сидели. Не имели возможности (в отличие от меня) наблюдать за половой жизнью местных котов и кошек. А зря.

Фартовые животные активно трахались не только, как им положено, – в марте, а 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Non-stop и круглый год! На радость зэкам.

А теперь – внимание!

Ахтунг, ахтунг!

May I please have your attention![588]

В достоверность нижеследующей истории некоторые мои друзья-товарищи по другую сторону забора отказывались верить категорически. Поэтому клянусь Лениным и дотрагиваюсь до красного. Все – чистая правда.

Бля буду!!!

…Многие заключенные недоумки (особенно похотливые латиноамериканские мучачос и кабальерос) страдали зоофилией. Причем в навязчиво-маниакально-депрессивно-вуаеристической форме.

То есть, конечно, животных они не насиловали. Думаю, что только в силу несовпадения размеров. Если бы на месте кошек в Форте-Фикс завелась живность покрупнее, то за своих соседей я уже бы не поручился. Ибо кошачьи половецкие пляски вызывали у сексуально озабоченной братвы самую настоящую человеческую эрекцию. Говоря по-пацански: «на кошек дрочили». Из песни слов не выкинешь, так что – «сорри» и «экскьюзе муа».

Итак, предлагаю вниманию достопочтимой публики этнографическую зарисовку «горячий Матроскин и его леди»! Чичоллина и Юрий Куклачев – спят в хомуте.

Часть первая

Теплый апрельский вечер. Народ отужинал и в лености и неге разбрелся по компаунду. Кто-то играет в карты, кто-то бренчит на гитаре, кто-то (и таких большинство) переливает ни о чем из пустого в порожнее. Тишь да гладь, мир во всем мире. Все расслаблены и умиротворены, включая тюремщиков.

Около одного из бараков собралась непонятного вида толпа. Человек тридцать или более. Затаив дыхание, в полной тишине зрители наблюдают, как у ступенек в подвал трахаются кошки. «Сеанс», как писал о чем-то подобном Сергей Довлатов в своих «Записках надзирателя».

Часть вторая

Молодая черная Багира лежит на животе, голова прижата к земле, круп слегка приподнят. Хвост поджат под себя и, на мой не очень просвещенный взгляд, полностью закрывает вход в невидимые гениталии. Сверху самочки пристроился такой же черный котяра по кличке Блэки. Сексуальный гигант, многодетный отец и всеобщий фаворит. Он, как и его партнерша, тоже выгнулся и невольно демонстрирует внушительного размера яички. Хвост торчит трубой. Кошка крепко прижата к бетону его крепким телом, кот в исступлении кусает самку за загривок и явно не дает ей расслабиться. При этом сладострастник громко рычит. Его жертва постанывает. Не очень жалобно, между прочим. Летят клочки по закоулочкам…

Часть третья

Благодарные жиганы подозрительно утихли, загадочно улыбаются и пошикивают на приближающихся зэков: «Внимание, тихо, коты ебутся!» Народ сосредоточенно сопит и держит руки в карманах безразмерных штанов.

Через какое-то время внимательный сексопатолог замечает у публики значительное увеличение размеров «того самого». Зрители кошачьего «пип-шоу» забываются и активно наглаживают вздувшиеся причинные места. Кто-то через материю, соблюдая приличия, кто-то засовывает руки под резинку штанов. Дивертисмент удался!

Котяра шумно, по-тигриному кончает и очень смешно заваливается на спину, задрав в воздух все четыре лапы. Освобожденная кошечка (соответственно, «усталая и довольная») изящно ковыляет в сторону зрителей. Секс-бомба идет на запах приманки из филе тунца.

Часть четвертая

Театралы постепенно расходятся по отрядным уборным. Домастурбировать, если не сказать хуже… В «стриптиз-клубе» остается несколько мексиканских завсегдатаев, чтобы накормить рыбой слегка подуставшую порнозвезду. Она с благодарностью и совершенно не боясь людей, уплетает за обе щеки подношение коварных зрителей. Нехорошее дело они задумали! Ох, нехорошее!

Часть пятая

Мексы сидят на корточках и любовно гладят изнасилованную самочку. Она то ест, то останавливается, периодически поднимая вверх свой изящный зад. Вдоль движения умелых ручек латиноамериканских дрочильщиков.

Воспользовавшись кошачьим расположением, юкатанские юннаты постепенно активизируют свои ласки. Один чешет героиню за ушком, другой поглаживает вдоль спинки, третий пропускает между смуглых коротких пальцев ее блестящий и податливый хвост.

В следующее мгновение «тетя, тетя кошка» заваливается на бок, подставляя похотливым зоофилам свой бочок и пушистый живот. Животное не ожидает от людей подвоха и нежится после секса и угощения.

Часть шестая

Еще минута и рука одного из котоложцев дотрагивается до увеличенной после соития кошачьей пиписьки-невидимки. Дурной пример заразителен. К бедным кошачьим гениталиям тянутся гадкие ручонки всей мексиканской троицы. От неожиданности порнозвезда вздрагивает и пускается наутек.

Довольные извращенцы быстро подносят влажные от выделений (???) и спермы (???) руки к своим отвратительнейшим и улыбающимся рожам. Мексы обнюхивают пальцы-обрубки и свободной рукой лезут себе в пах. Сеанс продолжается…

Конец.

Как говорил классик: «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие…» Не передача «Ребятам о зверятах». Не пансион благородных девиц. Не славяно-греко-латинская академия. Не пятый аррондисман города Парижа.

…Я лично животных любил платонически. Только что стихи не посвящал.

Как и у многих зэков, у меня тоже были свои любимцы.

Например, обитавшая около больнички кошечка по кличке Пятница, названная мною в честь нью-йоркской домашней сожительницы. (Все мои американские дотюремные кошки, независимо от пола, носили славное индейское имя из романа Даниэля Дэфо.)

Но более всего среди пенитенциарной флоры мне полюбились сурки. По-английски – «граундхоги». До попадания в Форт-Фикс (еще одна сакраментальная фраза) я видел этих животных только в кино. Или в новостях по весне.

Одетые в старинные партикулярные платья и шляпы с высокой тульей a la Авраам Линкольн, улыбающиеся дяденьки доставали из норки на божий свет полуспящего зверька. Либо он «видел» свою тень, либо нет. В зависимости от поведения сурка метеорологи предсказывали погоду на сезон. Американская народная примета и дань традиций XVIII века.

Внешне сурки весьма походили на хорошо откормленных бобров. Только без хвоста. Но в таких же первосортных коричневых шубках.

«Эх, – часто думал я, – не якшаться вам с человеками и не жить на Руси-матушке. Все равно где – в неволе или в чистом поле… Пошили бы из вас обманки богатые или пустили на воротники пальтовые… В общем, поубивали бы вас, сердечных, на хрен…»

Такие невеселые природоохранные мысли приходили мне на ум почти каждый раз, когда я кормил СВОЕГО сурка. Одного из девяти, не считая пугливых сурчат, похожих на объевшихся в «Макдональдсе» волосатых морских свинок, отбывающих свою первую тюремную ходку «помалолетке».

Моего верного питомца по-русски звали достаточно сложно – «Сурок-По-Имени-Собачка». Или просто «Собаченька» на уменьшительно-ласкательной нежнятине.

Животное меня знало и любило. А также отзывалось на позывные «цып-цып-цып-цып». Я бы на его месте тоже обожал своего кормильца и благодетеля. Как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь.

Сурок Собаченька ежедневно получал от меня деликатесный набор травоядного млекопитающего: хлебушек, капустку, морковку, какой-никакой пряничек печатный.

В полном соответствии с опытами физиолога Павлова он поджидал меня около входа в библиотеку часов с пяти вечера. Я не верил своим глазам, хотелось плакать и исполнять песню про лебединую верность.

Хотя зверюшку подкармливали и другие зэки, но стоило ему услышать свое русское имя, он бросал всех, резво подбегал ко мне и становился на задние лапы. Вернее – садился на упитанную попку, выпячивал два верхних резца и начинал шурудить в воздухе верхними четырехпалыми лапами с длиннющими коготками.

Я по-турецки усаживался на землю и показывал не избалованной на развлечения усатой детворе цирковой номер в духе героя замечательного советского мультика про Льва Бонифация. Назывался он так: «Гэнстер Эл и его знаменитый дрессированный сурок Собачка».

Метровый столбик жира почтительно замирал на траве в десяти сантиметрах от «отца родного» и сосредоточенно засовывал в рот очередную подачку. В этот момент в целях укрепления условного рефлекса дуровец-любитель поглаживал его головку и розовато-серое брюшко.

Поскольку я прижимал морковку все ближе и ближе к своей груди, то следующую вкусняшку сурок получал только забравшись ко мне на колено. При этом он не соскакивал с ноги, как какая-то неблагородная болонка. Мой ласковый и нежный зверь смешно балансировал, но оставался в вертикальном положении до тех пор, пока не заканчивал прием пищи.

Мы с воспитанником сидели тет-а-тет в буквальном смысле – наши головы находились на одном уровне.

Дальнейший сценарий циркового ревю зависел от моего настроения. Либо продолжать кормление бобра-недоделки, либо раскланиваться перед многоуважаемой публикой.

Как правило, аттракцион бесстрашного укротителя занимал минут 10–15. Неприхотливые зрители смеялись и достаточно по-жлобски показывали на нас пальцами. Как, впрочем, и положено на сельской ярмарке. Я гордо объявлял, что только что закончилось выступление «русского цирка» («Russian Circus»). В ответ вместо обычных аплодисментов раздавались жизнеутверждающие вопли поддержки: «Russia, you are crazy!» Положительные вопли, прошу заметить, и переводимые в данном случае на русский язык так – «Ну ты, Россия, даешь!»

Хотелось подать на самого себя очередной наградной лист. На этот раз по линии «Росгосцирка». Как и Василий Теркин, я был скромен и соглашался на медаль.

Сеанс окончен! Маэстро, урежьте «Выходной марш» Дунаевского из кинофильма «Цирк»!

Глава 43

Майские страдания

За неделю до еврейской Пасхи, выпавшей на этот раз аккурат на майские праздники, в Форте-Фикс свершилось великое переселение народов. По значимости сравнимое с доисторическим переходом человека разумного из Африки через Европу – Сибирь – Берингов пролив в Западное полушарие.

Если в обычный месяц с моей Южной стороны уходило на «дембель» 60–80 зэков, то на этот раз счет пошел на сотни.

Как всегда, сначала тюрьма наполнилась слухами.

О готовящейся акции карателей ставку главнокомандующего начали предупреждать тюремные рихарды зорге[589] – уборщики помещений в «лейтенантском офисе» и испанские шныри, приписанные к отрядным канцлерам и «кейс-менеджерам»[590].

Надраивая полы или вытирая пыль, наша славная разведка всегда держала свои глаза и уши открытыми. Один к одному – чумазые дедки в телогрейках и валенках, топившие печь в избе какого-нибудь злобного фашиствующего старосты.

Меня по-прежнему не оставляли военно-концлагерные ассоциации…

Непонятно по каким причинам, но администрация зоны объединила два переселения в одном. То ли в силу обычного бюрократического разгильдяйства, то ли чтобы жизнь медом не казалась.

На этот раз – своему же брату-конвоиру. Ибо в эти дни охрана и их верные четвероногие друзья трудились на благо ведомства не покладая рук и лап. Как Прасковья Ангелина и Алексей Стаханов, днюя и ночуя на рабочем месте.

Первый поток вынужденных переселенцев составляли исключительно иностранцы, не имеющие американского гражданства. Всякие там мексиканцы, колумбийцы, доминиканцы, венесуэльцы и прочие островитяне с теплых пиратских островов. В нехороший список среди прочих попали немногочисленные африканцы, европейцы и непаспортизированные выходцы из СССР.

Несчастных отправляли не в далекие отчизны, а в частные исправительные заведения, работающие на паях с иммиграционными властями. В последние годы таких тюрем наоткрывали практически в каждом штате, а в больших – так и вообще по нескольку штук.

По закону, чтобы перевестись в тюрьму на родину, заключенный должен был отбыть большую часть срока в Америке. То есть пожить вволюшку на деньги звездно-полосатых налогоплательщиков.

Каждые два года иностранный уголовник имел право бить челом в Department of Justice и запрашивать «трансфер». Минюст имел право (и без объяснения причин) эти ходатайства отклонять. Подобное случалось сплошь и рядом, включая случай с бедолагой Серегой-Капитаном, отхватившим 24-летний срок.

Чтобы справиться с прогрессирующим ростом заключенных, правительство США разрешило открывать частные тюрьмы. Подчинявшиеся федеральным властям, но во всем другом имевшем нефедеральное «наполнение».

Новые пенитенциарные заведения работали с министерством юстиции «по контракту». Поэтому они сами определяли условия содержания и способы охраны. Все вроде бы по закону, но на грани фола. В соответствии с основополагающими капиталистическими принципами о прибавочной стоимости: вложи поменьше, получи побольше.

Именно за такое гадство большевики буржуев и не любили. И было за что.

Corrections Corporation of Americа[591], самая крупная частная тюремная фирма США, не могла нарадоваться своим успехам на Уолл-стрит. Прибыль впечатляла и заставляла открывать все новые и новые «крытки».

Чем больше я погружался в тему, тем больше убеждался, что содержание тюрем в Америке являлось сверхдоходным бизнесом. «Казенные дома» создавали тысячи рабочих мест не только для надзирателей и их начальников. Вокруг пенитенциарной системы существовала целая инфраструктура подрядчиков, доставляющих продукты, осуществляющих перевозки, починку оборудования, строительство и тому подобные услуги. В каждом штате «самой свободной страны мира» тюремно-экономический комплекс развивался быстрее других отраслей экономики. Я видел эти цифры своими собственными глазами, и это наводило на определенные мысли.

Вплотную к околотюремному бизнесу примыкал бизнес внутритюремный…

Почти во всех штатах существовали законы, легализовавшие использование труда сидельцев частными корпорациями. Среди участников этого «проекта» были замечены такие известные и добропорядочные компании как IBM, Boeing, Motorola, Microsoft, Dell, Intel и другие.

Мои товарищи по Форту-Фикс, работавшие на полугосударственную корпорацию Unicor, не успевали обслуживать американских хайтек-гигантов.

Два раза в неделю к нам на зону завозили по десятку сорокатонных прицепов, доверху заполненных компьютерными комплектующими. Работа кипела даже в официальные выходные, что невольно напоминало мне сталинские шарашки, хоть и с соблюдением принципов гуманности. Умным дядечкам стало понятно, что в ряде случаев использовать зэковский труд было выгоднее, чем выводить производство в страны третьего мира. С патриотической радостью я читал в «Нью-Йорк таймс», что корпорация Nike, чьи кроссовки продавались втридорога опять же в ларьке Форта-Фикс, возвращала свои производственные площадки из Индонезии в тюрьму штата Орегон.

Картину дополнял принятый закон «о трех преступлениях», в свете вышеизложенного напоминавший мне крепостное право и беспаспортных советских колхозников. Государство любовно заботилось о трудовых ресурсах, предусматривая чуть ли не пожизненный срок за совершение трех даже ненасильственных преступлений.

А чего стоила система взысканий и штрафов, которая автоматически продлевала время нашей отсидки и отменяла условно-досрочное освобождение… Воистину – «Кадры решают все!»

Чтобы разгрузить изрядно переполненные государственные тюряги, в конце 80-х началось строительство частных тюрем. В том числе и иммиграционных, куда и отравлялись человекопотоки из Форта-Фикс. По рассказам счастливчиков, побывавших в частных «исправительных центрах» (слово «федеральный» в названии подобных темниц отсутствовало), там жилось на порядок хуже. Это было что-то наподобие моего первого СИЗО в графстве Эссекс. Огромный зал на 500 голов. Он же спальня, он же столовка, он же «рекреация». Стройными рядами – койки в два этажа, 24-часовой свет, не выключающиеся на ночь телевизоры. Без школы, «джима», «дома быта» и уж тем более кружков и спортивных чемпионатов. Прогулки – раз в день по бетонной площадке. Необоснованно дорогущий ларек – «комиссария». Хреновейшее медобслуживание…

В таких «человеколюбивых» условиях иноземцам иногда приходилось проводить по нескольку лет. Воистину все познается в сравнении.

Как говорила моя бабуля: «Спасибо тебе, царица небесная!»

В общем, хорошо сидим!

И не спорьте…

…Другой человекопоток шел в обратном направлении. Мы (сказал он с гордостью), то есть «Южная сторона» (Fort Fix South), принимали триста с лишним беженцев с «Северной стороны» (Fort Fix North). Круговорот з/к в природе не останавливался ни на минутку.

После многочисленных и многолетних проверок, вызванных зэковскими жалобами, администрация самой большой федеральной тюрьмы США закрывала один из корпусов «Севера». Все было настолько запущено и сломано, что возникли реальные опасения за жизнь обитателей трехэтажного барака. Несмотря на косметические ремонты перед приездом очередной инспекции (напоминавшие мне «кампании» в добрые годы застоя), в Форте-Фикс царила разруха. Как в каком-то захолустном и богом забытом военном гарнизоне в Монгольской Народной Республике через несколько лет после развала Варшавского договора.

(Написав предыдущую фразу я вспомнил, что мотал свой срок в бывшем военгородке. Не монгольском, но американском: от перестановки мест слагаемых сумма не менялась.)

По утрам «Форт-Фикс-Юг» покидал очередной 40-местный автозак тюремной конторы. Переселенцы ехали в иммиграционные тюрьмы.

В тот же день, но ближе к обеду, к нам прибывало столько же эвакуирующихся с «Севера». Иногда даже больше, что в конечном итоге вызывало беспрецедентную 120-процентную наполняемость Южной стороны.

Под новые зэковские поступления срочно переоборудовались «quite rooms», наши «тихие комнаты», в которых жиганы гладились к свиданкам, писали письма и рукодельничали.

В привилегированные двухместные камеры, выделяемые за «выслугу лет» и сексотство, добавляли «вторые этажи» и переименовывали в четырехместные.

Досталось и касте неприкасаемых – камерам по «медицинским показаниям», удобно расположенным на первых этажах тюремных бараков. Их тоже уплотняли, глубоко начхав на существующие нормативы и стандарты.

Всех потенциальных жалобщиков и любителей «акций неповиновения» заранее предупреждало дацзыбао от капитана Вулворта, вывешенное во всех корпусах на самом видном месте.

Местный граф Бенкендорф, он же начальник SIS (Special Investigation Service), то есть «Службы специальных расследований» цитировал программное заявление № 37/106.

В особых случаях Федеральное бюро по тюрьмам разрешало местным администрациям перенаселять зоны до «необходимых и соответствующих ситуации» пределов…

…В тот теплый майский полдень я отрешенно медитировал, пытаясь не обращать внимания на подселения и уплотнения. «Бог не выдаст, свинья не съест», – философствовал з/к № 24972-050, смакуя «Сонечку», исключительную книжку Людмилы Улицкой.

Отобедав одним из первых, я во благе расположился за одним из карточно-доминошных столов, как правило, свободных от играющих антиобщественных элементов в дневной перерыв. Светило нежаркое солнце. Благоухал дикий клевер и свежеподстриженная травка – запах напоминал мне о моем детстве. Гармония души и тела – редкое и поэтому особенно ценное состояние. Тем более за колючей проволокой.

Мою весеннюю сиесту неожиданно прервали:

– Ё, гэнгста Эл, чего спишь в хомуте? (вольный перевод с эбоникса). Иди встречай своих парней. Там русских понаехало – до фига и больше! А ты тут книжки почитываешь, профессор хренов.

Недолго думая, я засунул книжицу за пояс, автоматически посмотрел на часы («до работы еще почти час») и поспешил в сторону центрального КПП. Там в заколюченно-зарешеченном накопителе вновь прибывшие зэки обычно дожидались мешков с пожитками. Сначала охрана доставляла спецконтингент, а еще через полчаса, на защитного цвета армейской полуторке, его багаж. В это время «иммигранты» активно общались с коренным населением, обступавшим загон со всех сторон. На выкрики надзирателей и потявкивание рыжеватых немецких тварей внимания никто не обращал. А хули – гангстеры…

Возбуждение толпы передалось и мне. От разведчиков я уже знал, что к нам вот-вот должны были перевести каких-то русских с «Севера». Но кого именно – не имел ни малейшего понятия. Поэтому я вытянул шею, привстал на цыпочки и начал изображать из себя Ассоль, ожидавшую увидеть алые паруса шхуны капитана Грэя.

Первым я заметил радостного и махавшего мне обеими руками бывшего капитана дальнего плавания Сережу-Капитана (или Капитоныча для особо приближенных). Доброго молодца, кровь с молоком, забытого родиной и Одесским морским пароходством. Человека исключительных качеств, не озлобившегося на окружающих за десятилетнее путешествие по американскому ГУЛАГу. Сорокасемилетний большой ребенок, которому не хватало только коротких шортиков и ведерка с совочком, улыбался во весь рот:

– Старичок, вот мы и переехали… С новосельицем, значит! Как тут у вас дела? Не штормит? Ну, поживем – увидим, старичок… А я вот при переезде к вам половину рундука растерял. Менты так шмонали, что мало не покажется. Ну да ладно, шмотки – дело наживное. Прорвемся! Правильно ведь говорю, старичок? Прорвемся, вижу землю!.. Слушай, а ты в каком «юните» обитаешь? Меня засунули в какой-то гребаный 3638. Это где?

В ответ я так же радостно разулыбался:

– Капитан, соседями будем! Я же тоже в 3638! По пути нам… А по поводу прорвемся или нет – наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! – Знаменитая фраза Иосифа Виссарионовича в тюрьме приобрела совершенно другой смысл, и я ее часто повторял по поводу и без.

За спиной моего собеседника неожиданно появились подозрительно знакомые силуэты, привлеченные «великим и могучим». Безразмерного штангиста Вадика Полякова по кличке Big Russia и хохмача-депрессушника Саши Храповицкого, чья бывшая жена мотала срок в одной зоне с моей бывшей женой.

Рядом с ними скромно топталась еще одна пара сорокалетних «земель». Их я видел впервые.

– Ну что, паря, принимай гостей! – включился в разговор Вадик. – Какие пиландросы, писатель? Что же ты над человеком так издеваешься? Какого хрена ты назвал меня штангистом-вымогателем? Надо мной ведь все издевались! Я же грамотный, мне герлфренд все твои байки присылала. В общем, удружил, писатель! Спасибо от всего сердца… Ну, ладно, перетрем об этом потом… Скажи мне лучше, где тут у вас качалка? Вижу, вижу – похудел, похорошел на казенной хавке. Сам-то в джим ходишь?

Я ответил такой же быстрой скороговоркой:

– Вадюша, бля буду, не корысти ради! Сам понимаешь. Ну хочешь, я перепишу про тебя все заново? Только скажи – сделаю белым и пушистым. Ты же понимаешь – все в наших руках, о цене вопроса договоримся, 50 мэков и золотой ключик у тебя в кармане. Слово пацана!.. А с джимом не волнуйся. На месте стоит, тебя дожидается. После переклички сходим на экскурсию. Познакомлю с баклажанами, будут и для тебя штанги резервировать. Договорились?

Полякова, выпускника Киевского института физкультуры и бывшего «разборщика-стрелочника», я выделил для себя, еще находясь в карантине. Мне импонировала его начитанность (две-три книги в неделю), чувство юмора (непредсказуемо гротескное) и, несмотря на внушительные габариты и «гангстерскую» статью, – какая-то скромность и доброжелательность.

В общем, нормальный харизматичный жиган, ни убавить, ни прибавить.

Вадик в джиме дневал и ночевал, тренируясь по нескольку часов в день. Если по какой-нибудь причине качалку не открывали, он подходил к сеточному ограждению, жалобно скулил и клял судьбу-злодейку.

Вакханалия целеустремленности.

Тренировка повышенного качества требовала помощников. Подстраховать, поднести блины, посчитать до десяти. Для Вадика не составляло особого труда найти одноразового или многоразового ассистента-добровольца, который тратил бы свое время на физкультурные утехи «Биг Раши»[592]. В первую очередь благодаря своему характеру-бурлеску или «sparkling personality»[593], как говорили чужеземцы.

Я часто подкалывал своего однополчанина, обещая «прописать» про него в романе всю правду-матку. Вскрыть гнойники, вывести на чистую воду.

– Вадюша, – говорил гнусный писатель, – давай историю про тебя начнем так: «Вадим Поляков, штангист-вымогатель, одинаково легко снимал женщин (до тюрьмы) и мужчин (в тюрьме)».

Знамо дело, имелись в виду его подносильщики и подавальщики. В ответ он сжимал кулаки, строил жуткую физиономию a la Евгений Леонов в роли Доцента и угрожающе шипел: «Убью, Лева».

Зная о совершенно искрометном чувстве юмора и моментальной реакции на любую «подачу», я с нетерпением ожидал подходящей ситуации, чтобы Вадюша мог показать себя во всей красе. Он, как и я, был неисправимым оптимистом, постоянно подкалывая и себя, и окружающих. Однако лучше всего ему удавались парадоксальные экспромты в стилистике юмориста Яна Арлазорова, которые он называл «сценками». Зачастую бедолаге Максимке Шлепентоху приходилось играть в них роли «премьера».

– Значит, так, Макс. Разыгрываем сценку «В шумном балагане». Смотри: мы с Левой – девочки что надо. Две хорошенькие сисястые путаны. Сидим за столиком, культурно отдыхаем, значит. Коктейли попиваем, сигаретки дамские покуриваем… Лева, ты будешь Леночкой, я буду Сюзанной, давай затягивайся… Тут ты, Макс, подходишь и пытаешься нас снять. Короче, ты говоришь – здравствуйте, девочки. Ну, давай, чего молчишь? Разве мы тебе не нравимся?

Припертый к стенке авторитетом и размерами Полякова, Максимка сначала отнекивается, но потом все же выдает требуемую реплику:

– Здравствуйте, девочки!

Вадим неожиданно начинает говорить низким, как бы прокуренным голосом Сюзанны:

– Отвали, парень, мы устали. На сегодня работа закончена… Теперь ты, Лева. Как Леночка: «А я не откажусь от еще одного коктейльчика…»

Я выдаю положенную фразу и посматриваю на режиссера-постановщика. Он – тут как тут:

– Макс, твоя очередь. Настойчиво так: «Хотите джин-тоник, я сейчас закажу…» И маши рукой, зови официанта, вон того «черного»! Ну, давай, продолжаем…

Ну и так далее. Непредсказуемо и умопомрачительно смешно, особенно с учетом окружающей среды…

– Ну хорошо, разберетесь между собой – что писать, что не писать. Еще будет время, – вступил в разговор Саша Храповицкий, выпускник института советской торговли и владелец заводов, домов, пароходов. – Где Макс? Где Робингудский? Где Игорь? Кого еще из русских я не знаю? Короче, писатель, надо кого-то найти на уборку. Сегодня же. Поможешь?… Я иду в 3611, камера 206. Еще мне койка хорошая нужна… не продавленная. Матрас пожирнее. Красочку, чтобы «локер» покрасить. Бля, ненавижу эти переезды, кто бы знал… Полный отстой! Так клево на Севере устроился, даже мобила была. А сейчас придется начинать все сначала. Напряг, одним словом…

Выяснив, что его распределили в тот же отряд, что и моего друга Шлепентоха, я сразу попытался успокоить встревоженного переселенца:

– Ты в полном порядке, поверь – проблем не будет! Если Максимка помогал мне даже из своего корпуса, то ты будешь как у Христа за пазухой. В общем, расслабься, все будет ОК! Лучше расскажи, что от жены слышно?

Как будто почувствовав, что разговор зашел о нем, как из-под земли появился мой верный Санчо Панса. Как и у Конька-Горбунка из сказки Ершова, у Максима однозначно наблюдались экстрасенсорные способности: быть там, где нужно.

Не мешкая, он сразу вступил в активные и предметные переговоры с вновь прибывшей братвой. Причем со всей одновременно. Видимо, пытаясь наверстать упущенное.

Обычно он был первым во всем, особенно если дело касалось встреч переселенцев в обезьяннике-накопителе. Как это у Максимки получалось, я совершенно не представлял. Но снимал почтительно шляпу.

Зная об организаторских способностях своего друга, я мог расслабиться. Тюремный «вечный двигатель» брал управление в свои надежные руки. С его появлением запросы Храповицкого удовлетворялись не в темпе вальса, а со скоростью «Танца с саблями» Арама Ильича Хачатуряна…

…В тот же вечер я был представлен двум новым компатриотам. Одного из них тоже звали Максимом. Проговорив с ним почти час, я дал ему кличку, которая сразу же за ним закрепилась. Теперь у нас были два Макса: мой верный «Максимка», он же «Лёлик» со звучной фамилией Шлепентох и вальяжный 32-летний метросексуал из Нью-Йорка Максим «Гламурный». Обладатель не менее звучной фамилии Жмеринский.

По-американски произносимой с легким благородным флером – Змэрынски.

Простенько и со вкусом.

Как и досточтимые жулики Алик Робингудский, Давидка Давыдов и еще пара десятков моих соседей, мистер Змэрински занимался инвестициями на Уолл-стрит, торгуя ценными, но особенно «бесценными» бумагами нью-йоркской фондовой биржи NYSE. Возглавлял одну из многочисленных контор «Рога и копыта», обслуживая жадных американских буратин. За организацию волшебного денежного испарителя Гламурный получил 10 лет колонии-лагеря «minimum security camp» и несколько миллионов долларов реституций. Но на «минимальном режиме» Макс не задержался и пошел на «повышение» к нам в тюрьму. Уж больно он любил жизнь, которая никак не хотела отвечать ему взаимностью…

Проказы Максима выражались в патологическом потреблении контрабанды – сигарет, алкоголя, мышцеобразующих пищевых добавок, деликатесов из «Зейберса», а также домашних пирожков и снеди от обожавших его родителей и «аидише» бабушки.

Запрещенные посылки, как и в шпионских романах, оставлялись под спецдеревом, спецкамнем или спецкучей мусора.

Вокруг лагерей заборы отсутствовали, так как большая часть зэков сидела за «правонарушения, не сопровождавшиеся физическим насилием или его угрозой».

В отличие от меня – доктора Менгеле.

Гламурный Макс мне понравился, поскольку, как и я, был глубоко творческим человеком, сочинявшим любопытные вирши и писавшим киносценарии о возлюбленной им ночной жизни ньюйоркцев с поехавшими от кокаина мозгами. Однако с Mr. Zhmerinsky мы виделись нечасто. Дело в том, что гламурный жиган жестоко депрессировал и покидал свой барак только на полтора часа в день для физзарядки в джиме. Плюс два раза в месяц ходил за покупками в «комиссарию». Ну и на свиданки, знамо дело. В остальное время он безвылазно сидел в отряде. Там же числился уборщиком, там же столовался, там же творил, там же тихо депрессировал. Его любой выход в свет сопровождался великими душевными страданиями. При виде «этих долбаных гандонов», с которыми у него «не было ничего общего», Макса начинало тошнить. Причем по-настоящему – мучения a la Принцесса-на-Горошине.

В случае с Гламурным правоохранители однозначно добились своего. Для него каждый день за решеткой превратился в ужасное и нестерпимое наказание. Размышляя о товарище по несчастью, я лишний раз убеждался в правильности своей установки на «позитивизм». Даже (и особенно) в условиях темницы сырой. Расслабься и получай удовольствие…

… Другим «зёмой», заехавшим к нам на зону, оказался сорокатрехлетний майамо-москвич Игорь Свешников, которого братва (опять же с моей подачи) сразу же окрестила Бумбарашем. Из-за внешнего сходства с коротко стриженным и морщинисто-круглолицым артистом Золотухиным.

Через какое-то время, прощупывания и разговоры «за жизнь» на вроде бы отвлеченные темы (на самом деле – хитро расставленные ловушки) навели меня на грустные мысли. Поняв «кто есть кто», мое общение с очередным «героем нашего времени» свелось до уровня «привет-привет». Иногда – просто к кивку. Пароксизм вежливости, ничего боле.

Сел Бумбараш за наркотики. На подозрительно маленький срок – всего-навсего пять лет. За такое количество кокаина обычно давали раза в три-четыре больше. Может быть, поэтому о своем уголовном деле Игорь не рассказывал. Приходилось выцеживать по крупицам.

Свешников состоял в одной преступной группе с другим майамским москвичом. Более того, с бывшим фортфиксовцем и моим знакомым Костей Сосновским, который был экстрадирован на родину несколько месяцев назад. По рассказам Бумбараша Костя дал против него показания в суде. То есть стал свидетелем обвинения, за что и был награжден чисто символическим сроком. Получалось, что Сосновский был «крысой», то есть стукачом – предателем и что из-за него влетел нормальный пацан (читай – Свешников).

Загвоздка в том, что и Бумбараш получил меньше, чем «положено».

Почему? Я этого так и не понял. Кроме бывших друзей Кости и Игоря, в банде состояли еще несколько американских и южно-американских жиганов. Выступил в суде – и с концами.

Спасайся, кто может – на войне, как на войне…

…Сказать, что Бумбараш был с тараканами, – значит не сказать ничего. Как правильно заметил Серега-Капитан, «парень включил дурака и не хотел его выключать». Пытался оставаться темной лошадкой, напуская на себя какую-то толстовскую покорность и разговаривая с нами чуть ли не на «вы». Такой старинушка Лука, всепрощенец и непротивленец.

Бумбараш, его жена и дети жили на два дома и два континента. Причем жили припеваючи, катались как сыр в масле. Дома, квартиры, бассейны и прочая «дольче вита». В приступе великодушия (в первый месяц после переезда) Игорь предлагал Капитану стать капитаном на коммерческом корабле, который он специально купит «под Сережу».

Мне он говорил другое:

– Уеду в Москву, построю себе нормальный дом на Рублевке, буду наслаждаться жизнью. Благотворительностью займусь и пожертвованиями патриотическим движениям. Поднимать Россию с колен будем!

«Ну, мало ли чего не бывает. С кем судьба в тюряге только не сводит… Вот и познакомился с серьезным «наркобароном-миллионщиком…» – думал я поначалу.

…Через месячишко-другой форт-фиксовский хроникер был абсолютно ошарашен, узнав, что мой «богач» намывает полы в камере за своих соседей. Уборка – доллар.

На очень-очень тактичный и осторожный вопрос: «What`s going on?»[594], Игорь занервничал, загримасничал и завелся:

– Лева, ты ничего не понимаешь! Раньше я настолько сладко жил, что теперь на зоне просто обязан себя испытать. Чем хуже, тем лучше! Я и не стесняюсь, что иногда дежурю за других!

Объяснение меня, мягко сказать, насторожило, но все же было принято: «Мало ли, ну хочется человеку поиграть в Павку Корчагина. Мешать не буду, каждый сходит с ума по-своему. Хотя именно на нарах «подогрев» с улицы важен, как никогда в жизни. Понаблюдаю, что будет дальше…»

А дальше было хуже.

Из ларька денежный мешок возвращался с покупками всего долларов на двадцать (проклятые сетки сразу же выдавали, «кто живет богато»). Но самое примечательное, что новоявленный трудолюб пошел на самый грязный из всех возможных отхожих промыслов, отбирая последний кусок хлеба у голытьбы из Мексики. Игорь Свешников занялся мытьем сортиров и стиркой загаженного тюремного белья! За деньги. Чужих трусов, зассанных моими «чистоплотными» соседями. Опустился на дно острожной жизни…

После этого всяческие вопросы к «Ротшильду» у меня отпали. Хотя Бумбараш продолжал пыжиться и что-то из себя строить, мне лично он стал неинтересен.

Не за мюнхаузенизм (в конце концов, этим заболеванием страдали сотни уголовников Форта-Фикс), а за мировоззренческое тупоумие, которое он, ничтоже сумняшеся, прикрывал туповатым объяснением:

– Лева, но нас же так воспитали! Я, как все…

…Свешников, проживший в Америке лет двадцать, страстно ее возненавидел. До безумия. До плотно сжатых в злобе тоненьких губок.

Чувство проснулось внезапно, как в том старинном романсе о садовых хризантемах.

После известия о высылке в Россию.

Хотя у меня тоже открылись глаза на многие прежде незамечаемые события и явления, я прекрасно понимал, что нас в Штаты никто на аркане не тянул. Зачем так огульно поливать страну, которая тебе на двадцать лет дала приют по подделанной «еврейской линии», на тот момент выгодной?

Второй причиной всех своих бед Свешников считал мировое еврейство («коварные жиды заманили его в Америку»). Они же по всему миру творили всяческие мерзости и пакости. Совершали экономические и военные преступления. Строили подлянки всем и вся («особенно великому русскому народу»). Сочинили историю про Холокост, чтобы «пробить в ООН образование Израиля». Обнаглели в России настолько, что «наоткрывали» своих синагог и еврейских центров («сидите смирно, не высовывайтесь, тихо работайте»). И все в том же духе. Запредельном.

От русско-еврейских арестантов свои прогрессивные антисемитские взгляды Бумбараш тщательно скрывал. Наоборот, молчал в тряпочку и даже поддакивал. Хотя при этом кривился, как Дракула при виде чеснока. Сокровенным и наболевшим он делился с Капитаном, видя в нем «русского», то есть потенциального соратника-хоругвеносца, а также со мной, инженером человеческих душ.

Свешников не оставлял попыток переделать не до конца потерянного для великой России ренегата Трахтенберга:

– Лева, стране нужны такие люди, как ты! Что ты в Америке прозябаешь? Ты что, не можешь жить без своего отстойного Брайтона? Возвращайся! Ты же не дурак! У тебя же русская душа! Америка прогнила и трещит по всем швам… Лева, только в России ты станешь уважаемым человеком. Настоящим писателем. Смотри, как ты наезжаешь на этих долбаных америкосов! Молодец! Давай, Лева, давай! В Москве зажигать будем!

Зашоренный русофил явно не понимал одной простой вещи: как еврей, я имел абсолютное право рассказывать анекдоты про Сару и Абрама. Как зэк, я имел право издеваться над перегибами в судопроизводстве, органах юстиции и пенитенциарной системе в целом. Как иммигрант – веселиться над нелепостями Брайтона. Взгляд изнутри в чистом виде, без всестороннего и огульного очернительства.

Мне всегда казалось, что я умею соблюдать баланс и отделять зерна от плевел. Ценил лучшее как в Америке, так и на родине. Гордился достижениями обеих стран. Переживал в случае осечек.

В отличие от многих. В том числе – от вновь поступившего контингента.

…Следующие несколько дней после переезда прошли в бытовых хлопотах и бесконечных «терках». Русские сидельцы активно общались между собой и пытались понять «ху из ху». Мы все подустали от одних и тех же физиономий, и поэтому новые лица с новыми (или подзабытыми) историями воспринимались на ура. Заводились знакомства, проверялись прошлые симпатии-антипатии, выяснялись отношения, подписывались сепаратные сделки, проверялись документы на предмет неблагонадежности. Все, как в детских играх возле песочницы: «Если ты будешь дружить с Наташкой (Васькой, Абрашкой, Саидкой и т. п.), то я с тобой играть не буду». Что-то в этом роде. Продолжение мужских игр на свежем воздухе.

Поначалу после ужина значительно распухшее в размерах русское землячество собиралось на сходки-толковища. Прямо рядом с «джимом» и неподалеку от аналогичного орлятского круга из местных итальяшек. Две мафии, одна судьба. Либерте, элигате, фратерните[595].

Со стороны наша «терка» выглядела достаточно дружным собранием. Особенно когда по компаунду разносились озорной смех и шутки на непонятном для окружающих русском языке. Бойцы вспоминали минувшие дни: московские, киевские, воронежские, одесские, минские, днепропетровские. Не говоря уж об объединяющих: нью-йоркских и американских.

Через какое-то время русскоговорящее форт-фиксовское вече самораспустилось. В отличие от прочих национальных меньшинств зоны мы не могли найти общий язык. Вместо стаи мы разбились на двойки-тройки-четверки. И только в очень-очень редкие дни русские узники переставали дуться друг на друга и заключали временное перемирие, как в древности – на олимпийские игры.

В дни еврейских праздников.

Глава 44

Шолом, педофилы!

Вообще-то в американской тюрьме быть евреем было выгодно.

Как я хвастался перед завистниками из соседей-иноверцев: «It pays to be Jewish»[596]. Переиначивал на свой сионистский лад знаменитый рекламный слоган кредитной карты «It pays to Discover»[597].

На самом деле новое – это хорошо забытое старое. Никаких неожиданностей.

Поскольку я безостановочно «чистил себя» под мировой тюремной литературой, том старины Достоевского с «Записками из мертвого дома» лежал в моем металлическом шифоньере на почетном месте. Рядом с другими любимыми авторами – духоукреплятелями, духовеселителями и духоподнимателями. Я постоянно сравнивал сибирский острог XIX века с американской тюрьмой XXI-го. Даже тогда и несмотря на постыдный государственный антисемитизм Российской империи (процентная норма, черта оседлости и пр.), жизнь заключенных иудеев отличалась относительным комфортом и свободой. От-но-си-тель-ным.

Обратимся к первоисточнику, как и учили в школе: «Городские власти не оставляли Исай Фомича Бумштейна своим знакомством и покровительством. По субботам он ходил под конвоем в свою городскую молельню (что дозволялось нашими законами) и жил совершенно припеваючи. Кажется, он ничуть не сожалел, что попал в каторгу. С нетерпением, впрочем, ожидая выжить свой двенадцатилетний срок, чтобы «зениться».

Как и «жидка» из романа Федора Михайловича, так и нас, бедовую «джуиш комьюнити»[598] Форта-Фикс не забывали добрые люди. В первую очередь – сказочные гномы, бородатые хасиды-хабадники.

Тени забытых предков.

Заключенных иудеев в тюрьмах США опекали две общенациональные религиозно-правозащитные организации из Нью-Йорка. «Reaching out» во главе с ребе Голдштейном, и «Aleph Institute» под предводительством раввина Кацнельсона.

Как и положено нормальным еврейским благотворительным заведениям, обе конторы дружно друг друга не любили, ревновали к предмету опеки, а также постоянно выясняли отношения.

Кто из них лучше?

Какой из атаманов самый главный?

Чьи матери терезы самые терезистые?

Я лично уважал и тех и других, беззастенчиво пользуясь услугами обеих. Как и положено настоящему еврею – состоял в тайной сепаратисткой переписке и являлся беспринципным слугой двух господ.

В условиях конкуренции выигрывал потребитель, включая и специфическую духовную сферу. Истина, нашедшая свое подтверждение даже в суровых условиях капиталистического узилища.

«Reaching Out» – понятие, плохо переводимое на русский язык герундием от глагола «дотягиваться», выпускал ежемесячный десятистраничный боевой листок с одноименным названием. Малотиражку получали все заинтересованные лица, а также чиновники Министерства юстиции и все осужденные жидовцы США.

Через полгода с начала отсидки русскоязычный этнограф-беллетрист подвизался в роли англоязычного собкора из Форта-Фикс. Мои корреспонденции публиковались под нехитрым псевдонимом «L.T.». Попробуй – догадайся, кто это. Невыполнимая задачка для специалистов сыска.

Благодетели из «Ричинг-аут» меня уважали и любили. Иногда даже опускали забрала и вставали на мою защиту, когда з/к № 24972-050 в очередной раз отправили на перевоспитание в «дырку». За ненавистное администрацией литературное творчество и публикацию тюремных фотографий в прессе и в Интернете.

В таких случаях в первый же день «административной изоляции» я отсылал срочную депешу в бруклинский район Краун-Хайтс, где располагалась штаб-квартира могущественных хасидов. Этот адрес мне пришлось выучить наизусть: 383 Kingston Ave., Brooklyn, NY 11234.

Раввин Голдштейн, которого я почему-то представлял в виде самого Любавического ребе, немедленно бросался в бой на защиту «свободы слова» и «прав человека». Нажимал на какие-то кнопки и рычажки в Вашингтоне. Требовал, возмущался, угрожал. В результате в мой скорбный карцерный дортуар доставляли Пятикнижие Моисеево, мацу и виноградный сок вместо вина для встречи субботы. Еще через пару-тройку недель «диссидента» выпускали без штрафных санкций, но и без объяснений.

«Расследование», заменявшее наказание, являлось обычной практикой местных графов банкендорфов. Придраться не к чему…

Конкуренты ребе Гольдштейна, еврейский институт «Алеф» был побогаче и брал другим. Подарками к праздникам. Для зэков и их «мишпухи»[599] на свободе.

Дароподношения делились на пищу телесную и пищу духовную. По моим наблюдениям, фортфиксовцы однозначно предпочитали первое – какие-никакие еврейские «деликатесcен». Например, треугольные пирожки «хументашн» на Пурим, фаршированную рыбу на Песах или золотые шоколадные медальки на Хануку («ханука гелт»).

Пища духовная выражалась в лице экзотических эмиссаров от ХАБАДа – молодых, но уже бородатых студентов еврейской духовной академии из Нью-Йорка, будущих служителей культа из университета «Ешива Юниверсити».

На самом деле религиозные волонтеры «с воли» имелись не только у нас, но и у братьев-христиан. Если не считать негритянского женского хора на прошлое Рождество, протестантские добровольцы выглядели расплывшимися бесполыми тушками с гитарами в руках. Улыбающимися тетьками в тянучках и кроссовках или дядьками в аккуратненьких брючках с заправленными в них отглаженными до хруста рубашечками. Приветствовавшими всех наших местных байстрюков всепрощающим «God Bless You».

Я никогда не знал, что в таких случаях надо отвечать. Поэтому на минуту застывал, загадочно улыбался, складывал руки в районе «маячка привлекательности» и умиленно благодарил: «Thank you».

Наши еврейцы-добровольцы выглядели на порядок живописнее. Я бы сказал – эпатажнее, эксцентричнее и экстравагантнее. Особенно с учетом специфики заведения, которое они окучивали своей любовью. Черные шляпы, черные костюмы, черные лапсердаки до пят. Плюс бороды, пейсы, носы с большой буквы, шаркающая мелкая походка и обязательные очки. Всеобщее внимание было обеспечено на все сто двадцать процентов.

Иногда еврейская волонтерская тройка выглядела совершенно запредельно. На весенний праздник Пурим, предписывающий иудеям бухать и веселиться, наши добрые наставники приходили разнаряженными. Как и положено ортодоксальным и не очень ортодоксальным евреям. Так они и шли свои двести десять шагов от центральной проходной до «религиозного отдела» в сопровождении капеллана и охраны.

Эмиссары были одеты в костюмы ярмарочных скоморохов – разноцветные рубахи в крупный белый горох, огромных размеров красные галстуки-бабочки, с клоунскими носами на резинке. На головах будущих раввинов красовались невероятных фасонов шляпы с бубенчиками и какими-то детскими прибамбасами-погремушками.

Хасиды стремились нам понравиться. И надо отдать им должное, они-таки, да, производили на нас впечатление. На меня так уж точно.

Каюсь, но во время особо заунывных служб, я исподтишка рассматривал молодых раввинов с близкого расстояния. Пытался разобраться, как они «дошли до жизни такой». Кто у них родители, где живут, с кем дружат, как отдыхают и даже (ужас, ужас, ужас) занимаются ли они сексом?

Дальше и того хуже.

Мое больное воображение мысленно переодевало (еще раз – ужас, ужас, ужас) богобоязненных ешиботников[600] в цивильные и модные одежды от Версаче, Гуччи и прочее. Заодно с их молодых лиц сбривались вторичные половые признаки и безжалостной рукой отрезались закрученные вокруг ушей или свисающие колечками пейсы.

Менялась и среда обитания. Вместо божьего храма – бесшабашная дискотека со слегка поддатыми русскими девчонками – студентками из России, приехавшими в Штаты по программе «work and travel»[601].

Совершив все необходимые рокировки, я приходил к абсолютно четкому выводу: навещавшие нас юные раввины выглядели в точности так же, как среднестатистические «русские» американцы с Брайтон-Бич или любого другого района Нью-Йорка.

И наоборот.

Абсолютно тот же взгляд печальных глаз, те же черты лица, та же комплекция. От перестановки мест слагаемых сумма не меняется. Просто злой волшебник превратил прекрасных лебедей в гадких утят.

Шутка.

На самом деле я сильно уважал навещавшую нас хасидскую молодежь. Уезжавшую от семей и насиженных синагожек в далекую тьмутаракань Форта-Фикс, в весьма сомнительную компанию слаборелигиозных антиобщественных элементов, которых они пытались наставить на путь истинный. Или хотя бы вывести на разговор по душам.

Альтруистичные эмиссары настойчиво выполняли духовные заветы своего мессии – Любавичского ребе и Короля Мошиаха Менахема Менделя Шнеерсона, чью усыпальницу в Квинсе я навестил за два дня до ухода в тюрьму.

Главный хасидский хасид завещал своим последователям по всему миру дотягиваться до каждого еврейского узника и не оставлять их в беде. «Никто не забыт и ничто не забыто!»

Мудрый седовласый старец в такой же широкополой черной шляпе, как и у наших великодушных визитеров, смотрел на меня с двери моего металлического шифоньера. Добрый дедушка продолжал учить меня уму-разуму: «Лева, я тебе завидую! Когда человек проходит через испытания, он поднимается на высочайшую духовную ступень. У меня не было такой проверки, как у тебя, и именно поэтому я тебе завидую. Это тяжелый путь, но я уверен, что ты найдешь силы, чтобы выдержать все испытания».

Слова ребе могли встряхнуть любого, тем более такого религиозного слабака, как Лева Трахтенберг. Чего уж там говорить о более-менее правоверных и более-менее целеустремленных иудеях?

Миссионеры из «Алефа» были типичными представителями движения хасидизм. Уроженцы Российской империи и основоположники жизнерадостного учения ребе Исраэль Баал-Шем-Тов и ребе Шнеер-Залман наставляли: «Все в мире управляется божественным провидением. Случайностей не бывает. Все происходит с определенной целью, которую мы не всегда сразу видим».

Установки еврейских авторитетов совпадали с моей моделью жизнеустройства. Хасиды думали, как я, а я думал, как хасиды… Среди прочих молитв, распеваемых нами по пятницам в «Jewish Room»[602], я выделял один из самых жизнеутверждающих псалмов Давида. «… Господь – пастырь мой! Ни в чем не будет у меня недостатка! На роскошных лугах даст мне отдохнуть, будет приводить меня к спокойным водам… Душу мою успокоит он… Даже если буду я проходить ущельем в могильной тьме, не устрашусь зла, ибо ты со мной! Накроешь ты предо мною стол на виду у врагов моих; умаслишь голову мою елеем; полной будет чаша моя. Пусть лишь любовь и добро сопровождают меня во все дни жизни моей!..»

А еще мне ну очень сильно нравилось восхваление «Амида». Там и про нас, зэков, словечко замолвили: «Благословен ты, Господь, Бог наш и Бог отцов наших, Бог Авраама, Бог Ицхака и Бог Яакова. Бог великий, могучий и грозный, питающий по доброте своей живых, по великому милосердию возвращающих мертвых к жизни, поддерживающий падающих, исцеляющий больных и ОСВОБОЖДАЮЩИЙ УЗНИКОВ… Кто подобен тебе, Всесильный?!»

Или вот эта молитва. Прикладная и очень полезная: «Не бойся внезапно возникшей угрозы, прихода злодеев, несущих гибель! Готовьте заговоры – они будут сорваны! Сговаривайтесь между собой – ничего у вас не выйдет. Ведь с нами Бог!»

Очень жалко, что я этого не знал, когда горевал и кручинился тысячу и одну ночь домашнего ареста. Не занимался бы фигней и не боролся понапрасну с ветряными мельницами.

Хорошая мысля приходит опосля…

Тем не менее за годы заключения я так и не смог превратиться в верующего человека. До праведного образа жизни (или хотя бы мыслей) мне, ультра-ультра-ультрареформированному иудею, было ох как далеко… К тому же я не был обрезан, да и мама у меня была наполовину русской, что тоже не совсем кошерно. Толерантен к прочим религиям (и не только к религиям). Принимал Новый Завет и Джисуса Крайста. Бывший комсомолец получил «пятерку» по научному атеизму. Критичен не по делу. И вообще в моем шкафу прятался не один, а целое скопище разновеликих скелетов. Минимум – по одному на каждую букву алфавита. «А» – авантюрный (раз и навсегда); «Б» – болтливый (сами видите); «В» – взвинченный от жизни такой; «Г» – гордый (несмотря на все); «Д» – дрянной (в глазах общества)…

И так далее, и тому подобное…

Хотя я и был агностиком, но все равно – тянущимся к свету. К тому же, из всех «русских» сидельцев только я один и ходил в тюремную синагогу каждый Божий шабес[603]. Как чрезвычайный и полномочный посол русскоговорящей общины. На свободе о таком фанатизме мне и не мечталось. До тюрьмы в иудейских «субботниках» я не участвовал. Только читал. У Шолом-Алейхема, Менделе Мойхер Сфорима, Исаака Лейбуша Переца. Это то, что очень редко издавалось в Союзе. А здесь, за океаном – у Айзика Башевица – Зингера, Хаима Потока, Амоса Оза, Леона Уриса. И прочая, и прочая, и прочая.

Наверное, поэтому, когда я сидел за большим 12-местным столом в еврейской комнате, меня периодически прошибала какая-то искорка. Божья – не божья, но пронзительная. Особенно когда я, облаченный в бело-голубой талес, присоединялся к хору, исполняющему молитву тысячелетней давности. Или когда задумывался о вечном и о смысле жизни. Или когда, закрыв глаза правой рукой, читал главную еврейскую молитву «Шма, Исраэль», то есть «Слушай, Израиль». Когда меня окружали братья по разуму. Но не русскоязычные.

Выходцы из советского-постсоветского пространства, как правило, еженедельные еврейские толковища манкировали. Прикрывались любыми отговорками. От «если подарков не будет, не приду» до «не буду сидеть за одним столом с педофилами…».

«Suum Quique», каждому – свое…

Поначалу меня тоже напрягло, когда я узнал, что один из благообразных и аккуратненьких дедушек-еврейцев попал в Форт-Фикс по нехорошей статье.

Седина в бороду… Вступил в «сайбер»-переписку с 15-летней отроковицей… Сальности всякие наговорил… Картинки с фотками понаприсылал… Ну и все в том же духе…

«Духовно» пообщался.

Каково же было удивление виртуального секс-гиганта, когда однажды рано поутру в его тихую обитель ввалился полицейский эскадрон. Оказалось, что бывший школьный учитель музыки переписывался не с девицей-красавицей, а со спецагентом ФБР из «Отдела по борьбе с преступлениями на сексуальной почве». За фривольное общение во Всемирной паутине и хранение на жестком диске домашнего компьютера подростковой порнографии наш чувственный герой получил семерик. Семь лет тюрьмы общего режима, «low»[604] по американской классификации. Чтоб неповадно было. Плюс почетное звание «сексуальный хищник» с обязательной регистрацией и уведомлением соседей. На всю оставшуюся жизнь.

За время отсидки в Форте-Фикс я проинтервьюировал нескольких педофилов. Услышал великое множество похожих историй от них самих или их сокамерников, заказавших на своих подозрительных соседей «бумаги» из-за забора.

Спасибо Интернету, лично Сергею Брину и ленивым тюремным перлюстраторам!

При определенном желании и подходе педофилы шли на контакт. Раскрывались, каялись, плакались, упирались, оправдывались, проповедовали, объясняли. Особенно, видя во мне не озлобленного супостата, а исследователя и писателя. К тому же 95 процентов совратителей малолетних, как и я, были представителями белой расы. Из них процентов 70 – выпускниками вузов. И почти 100 процентов – читателями моей библиотеки.

Все вышесказанное – к моему великому стыду и сожалению.

Официальных педофилов среди черных почти не было. Чтобы понять почему, мне пришлось провести достаточно широкий, но в то же время осторожный социологический опрос. И черных, и белых.

Сексопатолог-любитель Лев Трахтенберг пришел к интересным выводам: в афроамериканской культуре половые связи были менее табуизированными и более раскрепощенными. Чернокожие только и делали, что трахались с раннего детства и до глубокой старости. Причем со всеми подряд: с женами, «беби-мамами», любовницами, сослуживицами, соседками, родственницами, включая и подрастающее поколение.

Более чем фривольное поведение не вызывало удивления у американских негров и негритянок. Они к нему привыкли и считали почти что нормой. Само собой разумеющимся. К тому же настучать на старшего товарища у черных женщин считалось «западло». Не «гангстерским» поступком, за который могли и убить.

Капитуляция феминизма. Торжество мужчинности. Факт жизни.

Я рассматривал «неправильных пацанов» три раза в день – на завтрак, обед и ужин. В соответствии с тюремным табелем о рангах они сидели отдельно, образуя достаточно внушительную секцию неподалеку от раздачи. Питались под присмотром надзирателей – как бы чего не вышло, поскольку периодически «правильные пацаны» бросались на них при всем честном народе.

Я не оставлял попыток разобраться, почему «чайлд молестеры»[605] выбирали себе в жертву наивных или более-менее неопытных подростков? Что ими руководило? В чем причина заболевания? Почему их тянуло на детей?

После бесконечных размышлений антрополог-физиономист выявил общую для всех совратителей тенденцию: все они, без исключения, имели какую-нибудь червоточинку; все они, без исключения, не смотрели тебе в глаза; все они, без исключения, не отличались красотой.

И это еще мягко сказано.

Классификация педофилов «по Трахтенбергу» выглядела следующим образом.

Группа номер один

Молодые сладострастники (18–30 лет) все как на подбор, носили очки и зачитывались «фэнтези» – книжками про драконов, гоблинов и прочих сказочных аспидов. Такие, как они, проводили за компьютерами сутки напролет, а одноклассники обзывали их «weirdos», то есть мальчиками со странностями. В Форте-Фикс они исповедовали религию «New age[606]» и на свои странные собрания надевали рогатые шлемы викингов.

Группа номер два

Середнячки (30–50 лет) на 99,9 % страдали ожирением. Они, как и животные в африканских саваннах, ходили «на водопой» стадом. Картинка-не-отвести-глаз: после ужина сорок белых похотливых бегемотов нарезали круги по зоне. Коллективная защита в чистом виде.

Группа номер три, подгруппа «А»

Куртуазные мужи (50 и старше) отличались профессорской внешностью и кругозором. Лицо одержимого естествоиспытателя из фильмов ужасов. Иногда – рассеянного Паганеля. Не хватало пенсне, шляпы и разговора на латыни. Именно они снабжали тюремную библиотеку книжно-журнальными пожертвованиями. Вуди Аллен отдыхает…

Группа номер три, подгруппа «В»

Похотливые мутанты (50 и старше) были совершенно опустившимися существами – нечесаными, заросшими, вонючими. Бомжами-клошарами, только в тюремной униформе. Похожими на старых пегих собак или гнедых лошадей с потертыми боками и облезшей шерстью. Но со взглядом весьма и весьма горячим, бегающим и в меру кровожадным.

Итак, обвинительное заключение Льва Трахтенберга выражалось в следующем: подавляющее большинство совратителей малолетних должно было страдать ярко выраженным комплексом неполноценности, вызванным различными причинами, но в первую очередь – их весьма специфической внешностью. Если говорить проще – с ними никто не хотел трахаться. В силу своих уродств (физических или духовных) упыри просто не могли найти партнерш для спаривания, и в этом они признавались мне поголовно. Поэтому изнывающие от кипения гормонов сладострастники набрасывались на тех, кого было проще «развести» – на детей и юношество.

Я обеими руками и ногами поддерживал самое суровое наказание для педофилов-насильников. Что же касалось онанистов-виртуальщиков, то мне казалось, что в их случае власти с длительностью сроков переборщили.

Мне, имеющего дочку-подростка, проводящую онлайн достаточно времени, казалось бы, сам бог велел быть более безапелляционным и бескомпромиссным. Изолировать развратников от общества, в кутузку их, на растерзание сокамерников.

Ан нет.

Как всегда, фартовый жизнеописатель имел собственную точку зрения. Либерально-либертарианскую и, наверное, вызывающую недоумение.

Я вспоминал древние (и не очень) цивилизации, где отношения «старших с младшими» не считались зазорными. Наоборот, активно приветствовались. Юнцы и юницы обучались искусству любви, а некоторые из них даже пользовались этим как приятной и нетяжелой шабашкой. Убеленные сединами старцы и скучающие матроны «омолаживались».

Взаимовыгодный процесс при условии обоюдного согласия.

К тому же не стоило забывать, что возраст этого самого согласия выписывал дикие параболы. Все зависело (и продолжает зависеть) от религии, климата, цивилизованности, политустройства, культурно-социальных особенностей и прочих составляющих.

Да кто мы такие, чтобы судить, «что такое хорошо и что такое плохо»?

Перверсия, говорите? А как насчет народной мудрости: «Не судите, да не судимы будете»? Или другой: «Что для русского хорошо, то для немца смерть!» А может быть, вот этой: «Сколько людей, столько и мнений»?

С изобретением Интернета любители клубнички научились удовлетворять свою страсть, не выходя из дома. В одиночку. И слава богу – улицы городов и поселков всего прогрессивного человечества стали значительно безопаснее. Истории про девочку или мальчика, получающих конфетку из рук похотливого старикашки, пошли на убыль. Об этом радостно сообщала полицейская статистика. Эротоманы сидели около мониторов и удовлетворяли свою страсть при помощи одной из рук. Или обеих. Или чего-то там еще – в зависимости от степени «продвинутости» или испорченности. Онанизм класса «премиум»…

Перекрывая доступ к запретному плоду (блокировка веб-сайтов, облавы на интернет-форумы, многочисленные и разноуровневые ловушки на «живца») провоцировали в общем-то не совсем здоровых людей на более активные действия. Звали их на улицу, в кусты и парки. В «сумерки», туда, где они пребывали раньше. За что боролись, господа присяжные заседатели, на то и напоролись…

…При любых раскладах я был категорически против секса с несовершеннолетними. Скажем так, лет до 16. Все, что ниже – страшное преступление.

Как в шутку говорил один мой знакомый театральный режиссер: «Заготовку не трожь, пусть подрастает».

Слава богу – меня лично на малолеток никогда не тянуло. Поэтому я мог говорить более-менее объективно. Лев Трахтенберг, как, впрочем, и вся мировая сексопатологическая мысль, однозначно считал, что «paedophilia vulgaris»[607] являлась неизлечимой болезнью. А всяческие попытки «исправления» или «лечения» – нечем иным, как фуфлом.

Исходя из вышесказанного и наспорившись до посинения с разношерстными и разнокультурными оппонентами, я сделал еще одну серию выводов:

Вывод № 1. Виртуальщиков-онанистов надо оставить в покое. Пусть себе развлекаются. У себя в логове, а не рядом с нами.

Вывод № 2. Производителей фото– и видеопорнухи с несовершеннолетними «артистами» наказывать по полной программе. Со временем река обмелеет.

Вывод № 3. В случае конкретных развратных действий карать негодяев немедленно и безжалостно!

Вывод № 4. Принимая во внимание, что сексуальное влечение к несовершеннолетним лицам неизлечимо (что подтверждалось многочисленными рецидивами после окончания срока и моими откровенными собеседованиями), необходимо рассматривать преступников как психически больных людей.

Вывод № 5. Самый главный. Немножечко антигуманный, но сверхдейственный. За все виды настоящих, а не игрушечно-виртуальных «преступлений на сексуальной почве в отношении детей и подростков» предоставлять выбор наказания самим осужденным.

А теперь – внимание!

Либо ты отправляешься за решетку на 10-15-20-25 лет, либо сокращаешь свое тюремное заключение в два (или даже три) раза. Но выполни условие общества! Ты добровольно подписываешь бумаги, что согласен на кастрирование – обычное или химическое. Ты не сможешь до конца жизни иметь детей, заниматься сексом и у тебя раз и навсегда пропадет либидо. Зато ты, наконец-то, вылечишься по-настоящему! Если, конечно, сам этого хочешь. Ну и налогоплательщикам деньги сэкономишь, нечего тебя раскармливать за решеткой. Плюс операция за твой собственный счет – приготовь-ка, брат, мошну!

И ту и другую…

Покуда в яичках педофилов остается в живых хотя бы один юркий сперматозоид, их будет тянуть не в ту сторону! Поэтому жестокий, но справедливый «план Трахтенберга» представлялся мне единственной панацеей от очень нехорошей болезни.

Долой бесполезную психотерапию, прибивающие таблетки или религиозное послушание! Да здравствует матушка-кастрация!

… Ну вот, начал за здравие, а закончил за упокой. С «еврейского вопроса» и молитв полезных меня потянуло к судебно-медицинским размышлениям. К криминальной сексопатологии. Свинья грязь всегда найдет…

…Седоватый и слегка плешивый иудей Джордж подзалетел по некошерной статье. Как политически корректно говорили тюремные социальные работники – за «computer crime», то есть преступление, совершенное с помощью компьютера.

Yes, right[608]…

Наш еврейский педофил-виртуальщик был чрезвычайно набожен. А также чрезвычайно доброжелателен с прихожанами форт-фиксовской синагожки.

По иронии судьбы из всех фартовых иудеев именно Джордж был самым опытным в деле ведения службы, поскольку происходил из ортодоксальной семьи, а по малолетке окончил религиозную школу-ешиву.

Меня лично похотливый Джорджик особенно не беспокоил.

Но под давлением русскоязычной братвы «по понятиям», проходившей под групповым псевдонимом «блатные», я все же немного засомневался. Может, делал что-то не так? Может, ксендзы все-таки охмурили?

Поэтому я решил написать письмо моему главному теологическому консультанту, раввину Гольдштейну из агентства «Reaching Out»: «Так и так, ребе, затесался среди нас один нехороший человек. Сделал то-то и то-то. Как себя вести? Как соседствовать? Наставь на путь истинный! Что говорит об этом Тора? Заранее благодарю, вечно Ваш, необрезанный еврей Лева».

Про необрезанность, знамо дело, я, конечно, скромно умолчал. Как, впрочем, и про незаконную любовь к свинине, морским гадам и учению Ч. Дарвина. Не говоря уж о многом другом…

Классика жанра: «А судьи кто?»

Ответ не заставил себя долго ждать:

«Dear Lev[609]… Что касается упомянутого тобою совратителя малолетних, я очень рекомендую, чтобы Ваша небольшая община была едина. Хотя этот еврей и совершил очень серьезное преступление (особенно с учетом наших религиозных воззрений), Вы не должны относиться к нему как-то по-другому… Хасидизм учит, что тело имеет душу. Именно душа является духовным началом, которое поддерживает физическую жизнь еврея… Нас иногда спрашивают – как мы можем помогать людям, совершившим серьезнейшие преступления? На это мы отвечаем, что имеем дело не с физической оболочкой, а с душой человека.

За развратные действия по отношению к несовершеннолетним в одной из федеральных тюрем отбывает наказание один еврей. Он получил 63 года строгого режима… Однажды мне пришлось выступить в его защиту в Центральном офисе бюро по тюрьмам в Вашингтоне. Там меня спросили, знаю ли я, что он сделал?

Я, не задумываясь, ответил, что меня нисколько не волнует характер его преступления, потому что мы имеем дело только с душой и надеемся, что с нашей помощью он станет лучше… Душа любого человека принадлежит Богу и чиста..

Whishing you a Happy Pesach. Rabbi Shmuel Goldstein, Lubavitch Prison Division»[610].

Я решил послушаться совета раввина Гольдштейна. Окончательно успокоиться и перестать рефлексировать по поводу моего порочного единоверца. Тем более, как мне почему-то казалось, тот «встал на путь исправления» и раскаивался в своей слабости. Джордж денно и нощно замаливал свои грехи и практически не покидал тюремный храм. Благо работа тому способствовала.

Развратник трудился межконфессиональным шнырем, намывая полы не только за своим братом-евреем, но и за разноцветными нечестивцами. «Mucho trabajo»[611], как говорили о таком энтузиазме усатые испаноязычные трудоголики.

Иногда, думая о Джорджике, в мою воспаленную голову влетали «порочные» мысли…

Почему я и мои соседи по Форту-Фикс смотрели на педофилов, как на что-то очень грязное, запредельное и отвратительное? Почему мы решили, что их проступки страшнее, чем чьи-либо другие?

Взять к примеру тех же наркоторговцев, наркодилеров и наркокурьеров, чей бизнес на крэке или героине свел в могилу великие тыщи народу. Сколько родилось уродов, сколько заболело, сколько семей распалось? Не говоря уже о том, что многие самые мрачные преступления совершались под кайфом или во время абстиняги?

Понятно, что такая позиция приносила мне лично скорее проблемы, чем популярность. Я продолжал одиноко рефлексировать, предпочитая идти собственным путем. Отличным от дороги широких народных масс.

В поступках, но особенно в мыслях.

Кстати, и Библия учила тому же: «Не следуй за большинством назло». Даже во время исхода из египетского пленения большинство людей хотели повернуть назад. Их пугали неизвестность и трудности Синайского перехода. Плевать они хотели на светлое будущее в стране обетованной. Поведение толпы было и есть иррационально. «Публика – дура! – шутили между собой театрально-концертные администраторы.

Быть таким, как все, мне не хотелось.

Но самое главное – просто не моглось.

Я невольно сопротивлялся доброжелательным наставлениям родителей и последнего адвоката «лечь на дно и не высовываться». Хотя зачастую и постфактум поносил себя всеми возможными ругательствами. Самым безобидным из них было: «Мудило, ты, Лева! Тебе оно надо?»

В российских острогах времен Достоевского каторжане недолюбливали дворян и политических из-за их непохожести. Беспричинная злость вызывала желание придраться, оскорбить и унизить. В Форте-Фикс происходило то же самое.

Я понимал, что моя тюрьма – это не офицерское собрание, дом творчества в Переделкино или на худой конец лагерь комсомольского актива.

Меня окружала непривычная и враждебная среда: злое…учие охранники с одной стороны и злое…учие заключенные с другой.

«Некуда крестьянину податься».

Вот и Федор Михайлович, классик бородатый, про то же размышлял. Цитирую со всем «респектом»: «Скажу одно, что нравственные лишения тяжелее всех мук физических. Простолюдин, идущий в каторгу, приходит в свое общество, даже, может быть, в еще более развитое. Он потерял, конечно, много – родину, семью, все, но среда его остается та же… Человек образованный, подвергающийся по законам одинаковому наказанию с простолюдином, теряет часто несравненно больше его. Он должен задавить в себе все свои потребности, все привычки, перейти в среду для него недостаточную, должен приучиться дышать не тем воздухом. Это – рыба, вытащенная из воды на песок… И часто для всех одинаковое по закону наказание обращается для него вдесятеро мучительнее. Это – истина…»

З/к № 24972-050 упрямо выдавал себя за человека тонкой душевной организации. Аристократа духа с моральными ценностями.

Дешевые понты, однако.

Глава 45

Здравствуйте, я ваша Тора

Тем временем неумолимо приближалась еврейская Пасха. Праздник освобождения из фараонова рабства. Очень актуальный в условиях тюремного заточения.

Из года в год еврейство Форта-Фикс совершало на Песах абсолютно умопомрачительный кульбит, который сводил с ума всех завистников.

На добрых десять дней мы чувствовали себя по-настоящему богоизбранным народом. Все 39 иудейских сидельцев: американских, израильских, русских, европейских и даже доминиканских.

Настоящих и под них канающих.

В дни праздника на первое место выступало ключевое словосочетание «специальная еда». Повторяю – специальная еда.

Нет, пусть будет с заглавной буквы: Специальная Еда.

Спецеда была еще более «специальной», чем обычная кошерная стряпня, которую подавали нам в тюремной столовке в течение года. Во время затяжной еврейской Пасхи мы питались по высшему тюремному разряду. Из каких-то особых лабазов. Каждый кусочек спецпайка был тщательно запаян в целлофановую упаковку с обязательным бело-голубым стикером: «Kosher for Passover. Made under the strict religions supervision of Rabbi Moishe Londinski». То есть «Кошерная-для-Пасхи. Изготовлена под строгим религиозным надзором раввина Мойше Лондинского».

Другую пищу нам есть запрещалось.

Только трижды очищенную, как водку «на экспорт». Без каких-либо примесей. И уж, не дай бог, с остатками сдобы, ее производных или даже невидимых хлебных крошек. В противном случае все съестные запасы считались «зараженными».

Поэтому за день до праздничной декады осужденным иудеям Форта-Фикс давали особый выходной день, чтобы хорошенько подготовиться и очистить свои шкафы от продуктового «мусора». Вступал в силу еврейский форс-мажор – маца, маца, кругом маца.

За две недели до Пасхи администрация зоны устраивала совершенно особую распродажу «Only for Jews»[612]. Ларек – «комиссария» открывался в свой выходной день только для нас. Как в самом настоящем спецраспределителе накануне очередной годовщины Великого Октября. Однако вместо советских деликатесов нам отпускали еврейские. Не менее вкусные, особенно с учетом ситуации. We were very easy to please[613].

В спецпаек входили бульонные кубики, суп с клецками «мацеболлз», печенье «макарунз» из кокосовых орехов, консервы из копченого лосося, польский молочный шоколад, израильская маца «Иерусалим», виноградный сок «Конкорд» и еще парочка волшебных наименований. Ограничений не существовало: трать свой месячный 290-долларовый «лимит», хоть за один раз. Закупайся, еврейская братва!

Многие именно так и поступали, отовариваясь не столько для себя, сколько для спекуляции. В день «иск» около магазина собирались многие некошерные зэки. Те, кому не повезло с происхождением и религией, со всех сторон окружали еврейскую очередь и, облизываясь, предлагали везунчикам бизнес-сделки одна лучше другой. Рыбная упаковка с чудо-как-пахнущей-рыбой легко уходила за десять тюремных долларов. Вместо трех по «госцене». Тут же, не отходя от кассы.

Вот поэтому я и говорил: «It pays to be Jewish». Хорошо быть евреем!

В американской федеральной тюрьме – уж точно!

На самом деле нам фартило не только из-за пасхальных распродаж. Еврейский календарь, любезно присылаемый «Алеф-Институтом», так и кишел многочисленными праздниками, выражавшимися в виде дополнительных выходных, продуктовых подарков от мирового сионизма и многочисленных второстепенных поблажек. Например, в выходе из барака вне очереди («скоро служба в синагоге») или официальном выносе из столовой обедо-ужина в пятницу вечером («для встречи субботы у себя в отряде или в синагоге»).

Последним активно пользовалась русская коммьюнити.

Белые коробочки из пенопласта кухонные контрабандисты начиняли слабокошерной жареной курицей, овощами, фруктами и яйцами. Хотя выходящих из едальни тщательно ощупывали, но «религиозную еду» менты оставляли в покое и целлофановую упаковку не разрывали.

На самом деле – зря. Нас, взращенных на многострадальной земле Союза ССР, дуболомы явно недооценивали… Еврейцы привилегированно выносили торбочки с едой не только по пятницам, но и во время осеннего праздника «Суккот». В эту радостную недельку нам предписывалось столоваться в спецпалатке. В ознаменование исторического 40-летнего перехода из Египта в Эрец Исраэль.

Под давлением сионистской общественности «с воли», тюремные власти и в этот раз проявляли нежную заботу о заключенных евреях. Рядом с религиозным Департаментом возводился внушительных размеров шатер, в котором легко умещались два стола и 12 стульев.

Я лично там не питался, а пользуясь оказией, доставлял продовольствие в камеру, где и поглощал в свое удовольствие с добавлением консервов из своего шифоньерчика. В палатку – «сукку» з/к 3 24972-050 наведывался лишь для того, чтобы слегка помедитировать и угоститься праздничной плетеной булкой-халой. А также поразмахивать пальмовыми ветками и особым еврейским лимоном «цитрог», импортом из Израиля.

Зная наш сволочной характер, капелланы Форта-Фикса доставляли иудейскую атрибутику на счет «раз».

В Рош-а-Шана, в еврейский Новый год, обычно выпадающий на сентябрь или начало октября, елку не наряжали. Зато мы объедались дармовым медом, яблоками, поджаристыми халами и даже (о, чудо!) настоящими ближневосточными гранатами.

А также дудели вместе с бородачами из «Алефа» в бараний рог «шофар». Получалось громко и весьма экзотично.

Декабрьская Ханука радовала романтично горящими семисвечниками-минорами.

Как в той славной интеллигентской песенке: «Мы вдруг садимся за рояль, снимаем с клавишей вуаль и зажигаем свечи…» Семь дней вечерней релаксации под аккордеон одного из прихожан. Незабываемо и трогательно.

Ей богу!

На Шавуот евреям Форта-Фикс при всем честном народе дополнительно выдавали наидефицитнейший творог. На зависть всей окружающей блатате. (Цена на черном рынке – одна чашка = 20 долларов. И не достать.)

На Пурим мы вместе с жизнерадостными и раскрепощенными еврейскими эмиссарами устраивали мини-карнавал. Поведение – совсем не по гангстерским понятиям, даже боюсь рассказывать детали. На Симхат-Тору я собственноножно выплясывал веселый еврейский краковяк. При этом на моих руках бережно покачивался свиток Торы.

За задорным ведущим выстраивался самый настоящий хоровод цвета хаки. Пацаны дружно хлопали в ладоши, эмоционально распевали наш национальный шансон и кружились в диком танце вокруг праздничного стола, застеленного белыми простынками в разводах от пролитого виноградного сока.

В меру абсурдно и весьма сюрреалистично.

Trust me[614].

Однако Пасха и только Пасха являлась самым Главным Событием Года. Желанным, общепримиряющим, в чем-то даже семейным и очень, очень, очень питательным.

«Праздник – не праздник, если это не праздник живота». Еще одна аксиома, выведенная знатным арестантом Трахтенбергом.

Помимо особо очищенных спецпайков, Песах[615] радовал заключенных иудеев еще одной приятной деталью. Совсем немаловажной.

Десять праздничных дней еврейский контингент питался не в загаженной и вечно смердящей столовке, а, как и положено богоизбранному народу, в одном из помещений тюремной церкви.

На растерзание евреям начальство скрепя сердце отдавало целых две комнаты. Обычную синагогу (пища духовная) и прямо напротив нее – большой зал, откуда на это время изгонялись испаноязычные христиане (пища физическая).

За два дня до первого седера (особого застолья, отмечающего начало праздничных мероприятий) я принимал участие в еврейском воскреснике. Из будущей трапезной выносились допотопные, но сверхпрочные металлические стулья 1972 года выпуска. Ковровое покрытие мылилось, чистилось, высушивалось и тщательно пылесосилось. Из спецхрана выплывали столы, холодильники, микроволновки и кошерная кухонная утварь. Все только Kosher for Passover[616], тройной дистилляции.

Наконец кухонная полиция доставляла самый ценный груз: замороженные порционные обеды, овощи-фрукты, соки-воды и сопутствующую бакалею-гастрономию. Мы выстраивались цепочкой и, как святыню, передавали ящички, мешочки и упаковочки с наидефицитнейшим провиантом.

С момента получения продуктов все без исключения русское землячество превращалось в фанатичных прихожан – от синагоги за уши не оттянешь!

Командовал еврейским общепитовским парадом, будто специально доставленный к нам на Южную сторону Саша Храповицкий. Как говорила моя бабуля – дорого яичко к Христову дню.

По щучьему велению, по иудейскому хотению…

По примеру революционных солдат и матросов в октябре 1917 года, он сразу взял кухонную власть в свои руки. Узурпировал, можно сказать. При этом безжалостно отстранив от управления аидыше делами законопослушных американских еврейских зэков, сразу же переведенных им в ранг людей второго сорта. В нарезальщиков-подметальщиков и вытиральщиков-поломойщиков. Вспомогательный состав продуктовой роты.

Храповицкий гармонично вписывался в антураж нашей кухни-времянки. Во-первых, он имел поварское образование, во-вторых, когда-то хозяйничал в русском ресторане в Нью-Йорке, в-третьих, на самом деле очень вкусно готовил и, наконец, четвертое – любил кормить людей.

В этих вопросах я однозначно отдавал ему должное. По некоторым другим, достаточно принципиальным позициям, мы зачастую расходились. Как в море корабли.

От Саши так и несло фанаберией и снобизмом. Несмотря на широту души (он легко делал подарки и подавал милостыню форт-фиксовским босякам), Храповицкий, как и многие российские купчины, думал, что деньги решают все. Что благой поступок позволяет ему распоряжаться человеком и указывать тому, как жить. Причем достаточно в грубой и безапелляционной форме.

Хотя с еврейским «завпроизводством» у нас наличествовала определенная схожесть в биографиях (бывшие жены – в одной кутузке и взрослеющие сами по себе дети), при слове «Храповицкий» в моей голове вспыхивала красная лампочка…

…Пасхальный шеф-повар был явно не удовлетворен свалившимся на нас кошерным изобилием. В его глазах мы получили только «необходимые», но не «достаточные» запасы.

Зная, что с еврейскими американцами каши не сваришь, он предложил русским сброситься по три-четыре «книжки» марок. То есть по 20–25 тюремных долларов.

Мы немедленно согласились: «пацаны сказали – пацаны сделали».

Сионистский заем предполагалось использовать на дополнительные и незаконные поставки некошерного, но очень вкусного продовольствия с главного кухонного склада.

…Без участия моего друга Максимки Шлепентоха не обходилась почти ни одна уважающая себя операция. За считанные часы он сделал несколько необходимых телодвижений и свел новичка Храповицкого с одной из акул тюремного бизнеса.

С вашингтонским негром Гленном по кличке Спайдер[617], кладовщиком из святая святых – «Food Service Warehouse[618]», где питались не только зэки, но и надзиратели.

Начиная со следующего же дня на грузовой электрокар, курсировавший между складом и оккупированной сионистами капеллой, погружался продуктовый левак. Наивные вохровцы искали мелочовку на теле арестантов, не замечая, как сверхценный товар уплывает целыми партиями.

Я искренне радовался достижениям русской криминальной школы. Симбиозу нашей ОПГ с чернокожими гангстерами: «Мир, дружба, жвачка!»

На самом деле сотрудничество было на редкость взаимовыгодным для обеих сторон. Кооперация и хозрасчет в чистом виде. С Пауком расплачивались не только собранными марками, но и натурой: часть сворованного кладовщик забирал в конце рабочего дня без каких-либо проблем прямо из нашей молельни. Причем – в промышленных пасхальных масштабах.

Бедные американские иудеи, составляющие две трети еврейской общины Форта-Фикс, никак не могли понять, откуда на них свалилась такая божеская милость. Как, впрочем, и сущность подозрительных операций, совершаемых русскими авантюристами.

На второй день Песаха всяческие рефлексии (кошер – не кошер) у американцев прекращались. Они, как и Антошка из мультика, готовили к обеду ложки и без всяких вопросов уплетали стряпню от шефа Храповицкого – борщи, овощные салаты с настоящим оливковым маслом, ленивые голубцы, оливье, пиццу, грибной суп, гуляш и прочие яства.

Мы не только хорошо ели сами, но и бесплатно кормили американский иудейский балласт. Все-таки, как не крути, – братья по вере.

В условиях продуктового рая и предшествовавшего ему недоедания, кошерность была похерена в одночасье. Абсолютно всеми иудеями зоны: сильно, средне и слабо религиозными.

Исключение составляла пресная маца, полностью заменившая нам на эту неделю любые хлебобулочные изделия. Дань традиции.

Как в «Скрипаче на крыше»: «Traditions, traditions!»

…В первый день праздника в гости к форт-фиксовской мишпухе[619] нагрянула тройка жизнелюбивых раввинов-ешиботников. Зная об этом, а также о повышенном внимании нового начальника «службы капелланов» имама Сабира, на первый седер подавали только кошерное.

На столе царствовала-таки, фаршированная рыба – небольшие консервированные котлетки из «гефилте фиш», выданные нам по такому случаю без ограничений. Кушай – не хочу!

В качестве главного блюда выступал запаянный в пластик подносик с курочкой, настоящим картофельным пюре и икрой из баклажанов – подарок от израильской авиакомпании EL-AL.

Нелегальщина была припасена на «потом».

– Барух ата адоной, эпохейну мэлех хоалам… – «Благославен вечно Господь Бог, Владыка Вселенной…» – Тридцать с лишним еврейских жиганов зашептали за раввином слова главной молитвы.

Игорь Лив зажег свечи. Начался первый пасхальный седер. Одновременно с ним начался ожидаемый целый год Праздник Живота.

По ходу банкета русскоязычные представители тюремного еврейства хоть и посмеивалась над еврейским тамадой в черной шляпе, но вели себя весьма церемонно.

По команде мы разламывали очередной кусок мацы и окунали ее то в соленую воду, то в традиционные спецзакуски. При этом все дружно произносили заклинания тысячелетней давности. Благо доброхоты из «Алеф-Института» прислали нам праздничное руководство – методичку на русском языке.

Началась и закончилась Агада, рассказ о событиях Исхода из египетского рабства, время от времени прерываемый особыми тостами с виноградным соком «Кадем».

Подали главное блюдо. Подали добавку. Подали… Подали… Подали…

Как и положено, в самом конце трапезы мы пожелали друг другу самую важную еврейскую пожелалку: «В следующем году – в Иерусалиме».

…Объевшиеся до неприличия зэки в сладкой истоме отвалили от стола. Оставалось только запеть.

Вот оно, тюремное счастье!

Как будто почувствовав момент, галантные раввины вышли из-за стола и попробовали заговорить с нами на идише. Надеясь таким наивным способом завоевать расположение «русских» и вывести пацанов на танец. Ибо петь и танцевать хасиды из Хабада не просто любили, но и считали весьма богоугодным занятием.

Фрейлэхс[620] форевер!

Без еврейской барыни не обошлось и на этот раз. Бородатые массовики-затейники вывели в круг сначала почти всех американцев, а потом – остатки русской братвы.

Правда, с меньшим успехом.

Мы вместе со всеми громко захлопали в ладоши и оптимистично грянули «Хава нагилу». Потом «Эвейну шолом-алейхем». Потом – «Тум бабалайку».

Обязательную программу – еврейскую «горячую десятку».

Покончив с джентльменским набором, юные раввины затянули по-русски: «Нет, нет никого, кроме Бога одного». Веселенькая бодрилочка состояла из шести слов, повторяемых до бесконечности на непонятный, но боевой мотивчик.

Как знаменитая «у попа была собака», только в мажоре.

…Праздничный междусобойчик закончился в 11 вечера. Для нас и здесь сделали исключение: десятичасовая отрядная перекличка прошла без нашего участия. Заочно. Мы состояли в особом списке, дававший нам определенный недельный карт-бланш – «Списке Шиндлера», шутил я, вспоминая исключительную кинокартину Стивена Спилберга.

В начале двенадцатого «усталые, но довольные» иудеи Форта-Фикс расходились по баракам.

Такое расчудесное чудо – ночная прогулка по компаунду после общего отбоя, случалась только раз в год. Из зарешеченных окон на нас смотрели сотни непонимающих глаз, пытавшихся разобраться, кто мы такие и почему вели себя так нагло.

«Jew crew» – в рифму раздавалось нам в след. «Джу кру» – «еврейская команда». Не в бровь, а в глаз, точнее не скажешь…

Ночной исход заключенных иудеев сопровождал электромобиль охраны.

Два мента покуривали запрещенные цигарки и весело подгоняли нас, пристроившись в конце странной демонстрации. Мне это напомнило сцены из жизни знаменитого парка-сафари «Six Flags», куда зловещий эксплуататор Трахтенберг возил развлекаться своих «рабынь».

Служащие аттракциона, в точности как и наши золдатен, разъезжали на джипах и подгоняли зазевавшихся жирафов или слонов. Туда, куда им было положено. Именно «положено».

Аналогии между форт-фиксовской темницей и зверинцем-зоопарком проносились в моем противоударном сознании по нескольку раз в день. «Лев в клетке» – в прямом и в переносном смысле этого слова.

Тем не менее я старался не задумываться ни о чем глобальном, а, как и советовала народная мудрость, расслабившись, получать удовольствие.

Абстрагироваться. Экстраполироваться. Дистанцироваться. Радоваться малому. И втихую, про себя, глумиться над собой и окружавшим меня поздним палеолитом.

«Могло быть и хуже», – как всегда успокаивал себя русско-еврейско-американский Робинзон Крузо.

Исходя из этого посыла, я воспринимал пасхальную декаду как долгожданный отпуск. Если не на уровне Фиджи или Таити, то по крайней мере – как на летней даче в Катскильских горах неподалеку от Нью-Йорка…

…Воспользовавшись кратковременным религиозным «отпуском», я, как и положено нормальному русскому дачнику, переместился на летние квартиры. Поближе к еврейской кухне с ее фантазийными яичницами. Подальше от осточертевших дуболомов и дисфункциональных соседей по нарам.

В отряд я возвращался только на ночевку. Во всем остальном меня надежно прикрывал форт-фиксовский «список Шиндлера».

С утра пораньше з/к № 24972-050 собирал внушительных размеров вещмешок. Как в той старинной детской считалке – «что угодно для души».

В нем лежало: спортивная форма для джоггинга (мультиконфессиональный храм-барак удобно выходил на беговую дорожку); туалетные принадлежности; полотенце; резиновые шлепки; шорты; смена белья; витамины; книги; газеты-журналы и использованный конверт «Fedex», в котором бережно хранил черновики очередной главы «Тюремных хроник». В отдельный целлофановый мешочек укладывалась упаковка многофункциональной туалетной бумаги – особо ценного товара, с которым я не расставался ни на минуту.

Четырех рулонов, бесплатно выдаваемых каждому зэку раз в месяц, мне едва хватало на неделю. Поэтому приходилось дозаправляться у одного из работников хозсклада. Естественно – нелегально. Как и положено – за полцены по сравнению с магазинной.

Экономика должна быть экономной.

Я щедро расходовал туалетную бумагу, используя ее в качестве салфеток, бумажных полотенец, тряпок, сиденья на унитаз, «отвлекающего флажка» при контрабанде еды из столовки и, знамо дело, по назначению.

Периодически «тойлет пейпа дилер»[621] забывал о своем русском клиенте. Периодически русский клиент ему об этом напоминал. В такие «моменты истины» кладовщик всегда меня успокаивал: «Раша, не волнуйся. У меня хорошая память! Как только я тебя вижу, первым делом думаю о подтирке для дерьма!»

От признания поставщика мне становилось слегка не по себе. Хотя, конечно, приятно было осознавать, что тебя не забывают. Но немножечко обидно, что по такому поводу.

Обычно меня все-таки ассоциировали с чем-то более возвышенным. Как говорили в таких случаях американцы: «Face the reality», то есть «столкнись лицом к лицу с реальностью».

“Shit paper”[622] = Lev Trakhtenberg…

Кстати, о нужниках. Помещения «Религиозного департамента», помимо всего прочего, привлекали меня своей относительной незагаженностью. Включая общественный туалет о шести унитазах, с более-менее целыми кабинками в человеческий рост и (о, чудо!!!) с задвижками на дверях!

Я категорически приветствовал улучшенные «Правила поведения в уборной», среди прочего, включавшие в себя периодические сдергивания. Частый спуск воды в унитазе заметно улучшал качество воздуха и помогал настроиться на Вечное.

Все-таки, хоть и сортир, но при Храме…

Без всякого сомнения, прихожане форт-фиксовской капеллы представляли собой передовой отряд американских заключенных. Более-менее продвинутый. Ставший на путь духовного исправления.

Скажем так. Осторожненько.

Но все же и среди них периодически попадались черные овцы, портившие впечатление от всего стада.

…Над раковинами в церковном туалете были прикреплены две автоматические мыльницы с жидким мылом. Такие славные блестящие доилки: нажмешь на кнопочку – хорошо ручки вымоешь. Или ножки, как это делали особо праведные мусульмане перед пятничной молитвой «джумой».

В отрядах подобная буржуйская роскошь отсутствовала. Упаковки жидкого мыла воровались из полезных аппаратусов через несколько минут после их заправки. Сказывалась высокая культура населения и забота о ближнем. Ну и, конечно, безрадостное детство в джунглях капитализма, где «человек человеку враг».

В храме с пережитком прошлого пытались бороться весьма нетрадиционно. При помощи Слова Божьего.

На кафельной стене, прямо над строем потрескавшихся белых раковин, человеколюбивые капелланы повесили отчаянный призыв из Священного Писания: «You Shall Not Steal». Достаточно жизненную заповедь: «Не укради».

Попадание в десятку. Особенно в тюрьме.

К сожалению церковников и к моему великому вуаеристскому восхищению их наивностью, расчет на сознательность заключенных не оправдался. Борьба между добром и злом заканчивалась полным фиаско первого: мыло как воровали, так и продолжали воровать.

Недаром же говорилось, что горбатого могила исправит. Или как в моей новой оптимистичной аксиоме: «Once a criminal, always a criminal». Думаю, что смелый постулат «единожды преступник – всегда преступник» хорошо бы смотрелся в виде эпиграфа к моему будущему резюме…

Надо отдать должное – время от времени, но очень и очень редко, сознательные экземпляры все же затесывались в наши ряды. Настоящие Верующие с Большой Буквы, а не жалкие двурушники-лицемеры, тырившие втихаря казенное мыло.

На стене одной из кабинок все того же многострадального церковного ватерклозета вместо привычных отрядных наскальных рисунков и гомосексуальной тайнописи красовалось совершенно особенное посвящение. По всему было видно, что его писал какой-то грамотный узник, обучавшийся в нормальной школе, а не у отставного солдата Кутейкина.

Надпись гласила: «God love yuo».

То есть искаженный вариант от «God loves you» – «Бог тебя любит».

Про окончание «S» в 3-м лице единственного числа в Форте-Фикс не вспоминало 80 % заключенных. То же самое касалось вспомогательного глагола «does» и многого другого.

Хоть и с ошибками – одной грамматической и одной орфографической, но ход мыслей осужденного философа мне все равно нравился.

Рядом ручкой другого цвета кто-то подписал то же самое, но по-испански: «Dios te аma». Чувствовалась международная солидарность и религиозный экстаз неизвестного латиноамериканца.

И тут Лев Трахтенберг дрогнул.

Если точнее – его рука. Он вспомнил знаменитую строчку из песни Высоцкого – «в общественном парижском туалете есть надписи на русском языке».

Тюремный графоман понял – или сейчас, или никогда!

Если честно, больше всего на свете мне хотелось написать столько раз виденное в российских сортирах и на стеклах заснеженных машин основополагающее и любимое народом слово из трех букв.

Собравшись с силами, я все же наступил на горло собственной песне.

И вывел соответствующую духу и помещению максиму: «С нами Бог!» С большим восклицательным знаком в конце.

На долгую память будущим русскоязычным узникам…

Эпилог к 45-й главе

Друзья, если вам случайно доведется отбывать заключение в федеральном исправительном заведении Форт-Фикс в южном Нью-Джерси, не побрезгуйте, сделайте божескую милость, зайдите на минуту в туалет при «Religious Department»[623]… На втором этаже, в самом конце коридора, рядом с главным молитвенным залом…

Откройте четвертую от входа кабинку… Посмотрите налево… Надпись «С нами Бог!» должна быть на уровне вашей груди…

И в этот момент вспомните, пожалуйста, обо мне!

Вот так, элегично и с грустинкой, совсем как в «Маленьком принце» Антуана де Сент-Экзюпери, мне бы и хотелось закончить эту пасхально-туалетную главу.

Да, именно так – элегично и с грустинкой.

Вот теперь всё.

Глава 46

Любовь зла… (самая длинная глава)

Заключенные самцы федерального исправительного заведения Форт-Фикс выдавали на гора (вернее, спускали в канализацию южного Нью-Джерси) две с половиной тонны спермы в год. Арестанты всей страны – 1300 тонн за тот же период. Как минимум. Плюс армия, авиация, флот… В масштабах всего человечества цифры зашкаливали и сводили с ума. Во всяком случае, меня, жившего по главной формуле маркетинга – «найди потребность и удовлетвори ее».

В воспаленном мозгу неунывающего антрепренера рисовались бизнес-планы один краше другого. Я понял, что наконец-то мне повезло.

О, сперма! Ты – все! Нескончаемый ресурс для фармацевтической и косметической промышленности. Не говоря уж о банках «биоматериала» для желающих подзалететь феминисток.

Прощай, бесцельный онанизм! Здравствуйте, научная организация труда и товарно-денежные отношения! Каждой тюрьме – по спермоферме!!! Даешь, даешь, даешь!!!

К форт-фиксовским показателям в 2500 кг/год я пришел путем нехитрой арифметики. Прикладной, основанной на скупых мужских разговорах на полузапретную тему.

Редчайшие продвинутые зэки не делали из мастурбации какой-либо особой тайны. В то же время не особенно и выпячивали: «It is – what it is»[624]. Основная масса арестантов делала вид, что «грязная» физиология им чужда и они рвут друг у друга редкие порножурналы чисто из эстетических соображений. Не гангстерское это занятие – самоудовлетворение!

Секс с самим собой? От такой гадости и заболеть недолго. Того и гляди, на ладонях вырастут волосы, а сам превратишься в урода и импотента. Или того хуже – в «пидора»…

Исследование научно-популярной медицинской литературы на рабочем месте показало, что в среднем при эякуляции мужчина производит пять грамм семени. Исходя из 37 лет, то есть среднего возраста среднего сидельца, я легко мог предположить, что средний зэк мастурбирует хотя бы пару раз в неделю.

Итого: 10 грамм.

Умножаем на 52 недели, получается 520 грамм. Вычитаем 20 грамм – две недели на ОРЗ и ОРВИ – приходим к полкилограмму в год на одного человека. Минимум.

Поехали дальше. Как говорил Аркадий Исаакович – «два пишем, три на ум пошло». Умножаем 500 г на 5000 узников. Ответ: две тысячи пятьсот килограмм чистой спермы в год. Минимум.

Вам нравится ход моих мыслей? Молчание – знак согласия!

А может, хотите те же самые данные, но в фунтах? Или в унциях, как кокаин? Или в дореволюционных пудах желаете? Или в попугаях?

А может быть, в курицах?

Именно так вел свои расчеты один мой приятель, поставщик оружия повстанцам из Ирландской республиканской армии. Остаток своего срока Сэл подсчитывал в подаваемых раз в неделю «ножках Буша».

Интересно, а что, если бы я предложил ему проводить расчеты в «граммах спермы»? Побил – не побил, но разговаривать перестал бы точно.

Мой друг и партнер по физкультурным утехам Джереми, миловидный наркодилер из Массачусетса, знал про планы довести непацанские расчеты до сведения русскоязычного читателя. Попросил добавить, что в летнее время количество «сеансов» увеличивается, а в зимнее – уменьшается. 33-летний бостонский естествоиспытатель имел в виду не коварные эпидемии гриппа, а наибанальнейшее отсутствие горячей воды в душе. Это, в свою очередь, приводило к укороченным водным процедурам. Без какой-либо сексуальной разрядки. Вошел, ополоснулся, выскочил. На все про все – 2 минуты! Не до жиру…

Иногда наши славные душевые онанисты думали не только о себе, но и о своем ближнем. Время от времени, заходя в загаженную кабинку, я обнаруживал на мокром кафеле неожиданный подарок – вырезанную или выдранную порнушку с какой-нибудь сисястой блондинкой.

Ну как было не поблагодарить доброго самаритянина? Спасибо, мил человек! Не ждали-с. Премного благодарны!

Чтобы не мешать как бы несуществующей банно-прачечной мастурбации, жители Форта-Фикс придерживались строгих Правил Душевого Этикета. Три кабинки были отгорожены друг от друга перегородками, закрывающими тело до уровня плеч. Двери или занавески отсутствовали. Проходя в дальнюю помывочную, зэк прикрывал часть лица полотенцем или по-детски – ладошкой. При этом он смотрел только вперед и предупреждал: «Coming through!»[625] Иду мимо, мол, отворачивайтесь к стене, перестаньте себя насиловать!

Тех, кто отказывался так поступить, могли запросто побить, обвинить в «дисреспекте»[626] или в голубых настроениях…

Помимо водно-сексуальных утех арестанты любили поонанировать в «ретирадных местах»[627]. (Леонид Аркадьевич, разрешите передать привет Федору Михайловичу за новое для меня устаревшее слово.)

В качестве туалетных возбуждалок служили полученные в прокат порножурналы, а в особых случаях – видеопродукция с DVD-плееров. Тайно доставленных особо избранным и особо обеспеченным сидельцам продажными конвоирами.

…О женском поле и сексе зэки могли говорить круглые сутки. И мечтать, мечтать, мечтать… Поэтому вид настоящей Живой Женщины, оказавшейся в эпикурейских условиях мужской тюрьмы, вызывал у братвы взрыв эмоций. 90 процентов исправработников Форта-Фикс составляли мужчины. Как ни крути, но охрана преступных самцов являлась прерогативой мужского пола. Занятием для настоящих, крутых мачо. Хоть и на любителя.

Оставшиеся десять процентов тюремных служителей поделили «фифти-фифти»[628] беспощадные мужеподобные вохровки – «коблы» и непонятно-каким-образом-и-какого-черта-пришедшие-на-работу-в тюрьму-более-менее-нормального-вида-«исправительные офицерши».

Первых, понятное дело, привлекала власть над грязными мужиками, а также многочисленные личностные перверсии. Вторые попадали на пенитенциарную службу либо по наивности и незнанию, либо по великой нужде, либо из-за выпадавшей возможности поднять собственную самооценку до немыслимого на свободе уровня. Самая что ни на и есть завалявшаяся коротышка с тройным подбородком, созвездием прыщей на бесформенной физиономии и с необъятной жопоталией, с момента прохождения через КПП превращалась в Мечту Поэта. Венеру Милосскую, Мэрилин Монро, Анастасию Волочкову, наконец.

Мне, копирайтщику-любителю, представлялось, что этот психотерапевтический фокус должен был обязательно найти отражение в объявлениях о приеме на работу: «Избавьтесь от комплекса неполноценности! Станьте федеральным исправительным офицером! Лечение без лекарств!»

…Если зэки обращали внимание и истекали слюной при виде настоящих кикимор, то что было говорить о реакции на более-менее красивых женщин! Единичных и от этого еще более ценных экземпляров. Бриллиантах тюремного ведомства. Сверхредких дуболомшах и вольняшках из больнички, школы и офиса.

Стоило лишь прекрасным незнакомкам появиться на компаунде, как они тут же становились центром внимания. Зэки прекращали работу, тренировки или движение из пункта «А» в пункт «Б». Как и во всем другом зазаборном сюре, дело доходило до парадоксов…

Как-то раз «усталый, но довольный» Лев Трахтенберг возвращался из тренажерного зала. Впереди меня оказалось человек тридцать зэков, идущих на обед. Чувствовалось и слышалось, что возбужденных.

Я прибавил ходу и оказался в конце их каравана, пытаясь разобраться, что к чему.

Оказалось, что хвост заключенных выстроился вслед двум дамам в партикулярных цветных одеждах. Одну из них, сорокалетнюю мисс Коллинс я знал – она служила в Business Office[629]. Другую, немного помоложе, негритянку в обтягивающих джинсах и с той самой пресловутой «осиной талией», я видел впервые.

Грациозные девы явно направлялись в столовую, где раз в неделю, перед обедом представляли свои департаменты. Во время псевдодемократической процедуры осужденный народ мог подойти к чиновнику и попытаться решить вопрос в неформальной обстановке. Напрямую и без бюрократических проволочек. Yes, right…

Свежо предание – работники Форта-Фикс и главные надзиратели тусовались меж собой, попивали кофеек из бумажных стаканчиков и в большинстве своем просто отфутболивали страждущих: «Подайте прошение в письменном виде». И все возвращалось на круги своя. Недаром английскую аббревиатуру «ВОР» (Bureau of Prisons) заключенные расшифровали на свой лад «Backwards on Purpose». То есть: «Специально наоборот».

…Женщины наверняка знали, что за ними след в след бредут истосковавшиеся по плоти сидельцы. Однако ничего не могли с этим поделать – формально ничего предосудительного не происходило. Они ускоряли шаг – то же самое делали их преследователи. И наоборот. Как в славном танце «летка-енка».

Исправработницы нервно переговаривались между собой. При этом на всякий случай держали правые руки на «тревожных кнопках», висящих у них на боку и обязательных для всех, входящих на зону.

Стоило кому-то из офицеров или работников нажать (просто нажать) на эти мудреные «воки-токи», как со всех сторон к ним на подмогу бросились бы десятки зольдатен.

Во время подобных ЧП, случавшихся практически ежедневно, зэки любили ставить на победителя кросса – кто из жиртрестов добежит первым…

Сексуально-озабоченные узники тоже знали про тюремную GPS и красную кнопку. Поэтому они восхищались нимфами без единого звука. При помощи немного абсурдной и очень живописной пантомимы.

Одни по-французски посылали двум миледи воздушные поцелуи, другие рисовали в воздухе пышные формы a`la Рубенс, третьи совершали подозрительные телодвижения тазом: вперед-назад, вперед-назад. Этакий запредельный пост-модерн-андерграунд балет из жизни тычинок и пестиков!

Не менее живописные «картинки с выставки» происходили во время моих тяжелоатлетических забав. Между 7.30 и 8 утра, прямо перед началом дуболомского рабочего дня, когда мимо огороженного сеткой рабица загона с полуразвалившимися тренажерами спешили на смену фельдшерицы-санитарки-лаборантки в розово-бело-голубых форменных «пижамках».

При виде появившегося из проходной женского пола, Правила Нехорошего Тона предписывали остановить всяческие упражнения, подойти поближе к сетке и громко заулюлюкать. Так, чтобы труженицы красного креста вздрогнули и засеменили в медсанчасть мимо «проклятого места» еще быстрее.

Иногда, когда восхищение достигало совершенно заоблачных высот, «сестрички» начинали какие-то оживленные радиопереговоры.

Через минуту в тренажерном зале появлялся дежурный лейтенант с патрулем, делал весьма грозное внушение и закрывал «джим». Отправить в «дырку» все сто человек – посетителей качалки он не мог, выявить зачинщиков – тем более. Именно этим и пользовались наши накачанные соловьи-разбойники с отрицательным IQ. Получалось, что из-за нескольких сексуально озабоченных «интеллектуалов» страдали все. Морду им, однако, не били и даже не особенно ругали. Дело касалось святого – женского вопроса. Одни безмозглые мачо солидаризировались с другими безмозглыми мачо. Да здравствует 1 Мая!

…Похоть так и витала в нашем воздухе. Порою она приобретала особенно экзотические формы. Как в мире животных – на уровне обоняния. Зэки шли на запах, жадно втягивая в себя женские феромоны, случайно занесенные в наш виварий.

Как-то раз, после очередного «акта неповиновения» – отвлекающего срыва стоп-крана пожарной сигнализации во время обыска в одной из камер, в карцер угодил весь ее личный состав. Все 12 человек.

В случаях отправки зэка в «дырку» инструкция предписывала в тот же день «запаковать его дерьмо». На американской фене – «to pack up his shit». И не просто запаковать, но тщательно перебрать и, самое главное, составить опись каждого причиндала – тысячи и одной мелочи из арестантского шкафа. Включая хавку из ларька и бельишко из прачечной. Как правило, пара-тройка часов кропотливой работы на одну провинившуюся голову. В случае пропажи какой-нибудь вшивенькой зубной щетки, купленной на свои кровные, обиженные на власть заключенные подавали «иск на возмещение ущерба». По принципу – чем больше, тем лучше. Как зубной врач Антон Семенович Шпак, герой артиста Этуша из «Ивана Васильевича»: «Три магнитофона, пиджак импортный – тоже три».

…В тот день, после ареста всей камеры, на подмогу дежурному по отряду герр комендантен выделил четверых вольнонаемных дам из тюремной Управы. По закону все тюремные работники, помимо прочего, являлись федеральными исправительными офицерами – даже учителя, медработники и офисные служащие. Во время заварушек, запарки или сезона отпусков такое массовое превращение в ВОХРу случалось особенно часто… Чтобы не мешать процессу «упаковки дерьма», всех заключенных выгнали из камер третьего этажа.

Мы сидели на бетонном полу в одной из ТВ-комнат, тупо рассматривая друг друга и окрашенную белой масляной краской внутреннюю кирпичную кладку. Ждали пока мобилизованное ополчение завершит свое дело. С одной стороны – теряли время, с другой – следуя известному трахтенберговскому принципу «найди хорошее в плохом» – воспитывали в себе выдержку и развивали медитативные способности.

Ближе к ужину около офиса отрядного офицера выстроилась солидная гора из двойных пластиковых мешков с пожитками и не пропущенным таможней «мусором». Экспроприаторши удалились. Осада моего этажа закончилась. Мы радостно и возбужденно поспешили наверх, к своим жалким «локерам» и двухъярусным койкам. Домой.

Проверив, что с собственным «дерьмом» все в порядке, мои любопытные друзья-товарищи заглядывали в разграбленную и опустошенную триста восемнадцатую.

Пустые шкафы, голые матрацы, валявшиеся на полу полки и выдвижные ящики. Остатки былой роскоши. Всеобщая разруха. Как после нашествия того самого легендарного Мамая. Дамы постарались на славу!

Вдруг один из особо наблюдательных бандерлогов предложил членам стаи понюхать воздух внутри камеры: «Ё, братва, чувствуете? Пахнет суками! Check it out![630]»

Чудесный слух в мгновение ока разнесся по коридору.

В благоухающую камеру потянулись все кому не лень. Сладострастные самцы жадно втягивали тюремное амбре, слегка наполненное какими-то сладковатыми душками. Показушно смаковали друг перед другом эфемерный подарок вохровичек. Гренуи хреновы!

…По команде дежурного охранника в коридоре завозились мексиканские шныри. В триста восемнадцатую вкатывались желтые ведра на колесиках с торчащими из них швабрами-многохвостками. В дверном проеме появился гигантский вентилятор на длинном шнуре, уходящем в неизвестность. Из четырех лопастей в живых осталось только две. Все равно полотеры хранили тюремный пропеллер, как зеницу ока: он создавал хоть какую-то иллюзию сквозняка и проветривания. Уборщики с полуострова Юкатан, как оказалось, тоже не любили жару за 100 градусов по Фаренгейту. В тот же момент на бесшеих потомков гордых индейцев майя закричали. Громко, в несколько глоток и на полном серьезе:

– Ё, каброн[631]! Вы что, не видите, мы здесь воздух нюхаем? От сучар-охранниц! Не обрывайте кайф! Уберете позже!

Похожие истории случались в Форте-Фикс постоянно.

Половозрелые и озверевшие от воздержания мужчины искали любую возможность хоть чуть-чуть приблизиться к Особи Женского Пола. Поэтому они вступали в бесконечные переписки, тайно надеясь уговорить очередную даму сердца приехать на свидание. На худой конец – слупить с наивной девы фотографию в неглиже или пару копеек на бедность.

Заочниц находили либо через знакомых (редко), либо через многочисленные интернет-сайты, куда озабоченные американские жиганы через друзей с воли выставляли свои фотки в гангстерских позах с руками на яйцах (часто).

Самые «advanced», то есть «продвинутые», искали сердечные утехи у соискательниц из-за рубежа. Через каталоги.

Поскольку в силу совершенных преступлений за мной тянулась слава большого специалиста по женскому полу, время от времени мне на «утверждение» приносили очередной многостраничный буклет или распечатку с веб-сайта. Такие материалы цензура из почты не изымала.

На бывшего «торговца живым товаром» смотрели десятки иностранок из Филиппин, Гонконга, Вьетнама и Камбоджи: Мэлбы, Черри, Лорэны, Джульетты и прочие Марисоли. Годовая подписка на услуги «Pacific Connection»[632] стоила совсем не хило – 880 американских долларов. В «золотой» пакет входило 12 цветных каталогов с адресами подруг по переписке, размещение рекламы «жениха» в Интернете, а также подписка на «многотиражку» «Озорные девчата из Юго-Восточной Азии».

Мой сосед и приятель Энди, 60-летний «белый воротничок» из Северной Каролины, подсевший за какие-то финансовые гешефты, сообразил на троих. Недолго думая он разделил материальные тяготы чудо-сервиса с двумя такими же джентльменами удачи.

И как настоящий предприниматель ежемесячно перепродавал всем желающим адреса незнакомок. Отбивал затраты.

Иногда женконсультанту Л. Трахтенбергу приходилось сталкиваться с экзотическими невестами из Индии, Кении или какой-нибудь новоявленной Черногории, Албании или Словении. Однако больше всего искательниц тихого американского семейного счастья приходилось на… Угадайте с трех раз… Правильно! На бывших соотечественниц со всех уголков некогда необъятной родины! Даже из забитого Таджикистана или прогрессивной Латвии. Не говоря уже об Ольгах, Наташах, Ленах или Катях.

По большому счету меня так и тянуло в стан активных женоненавистников. Сказывались последствия предательства моих беспринципных «рабынь».

При виде русской женщины, стремящейся уехать за границу и выйти замуж за иностранца, я в первую очередь думал о «коварстве», а не о «любви».

Сами понимаете – незаживающая рана. Посттравматический синдром, как после автоаварии. Простите великодушно…

В силу вышеназванных причин, я зачастую подозревал в «наших», особенно в молодых и красивых, не искренних соискательниц уз Гименея, а расчетливых хищниц, которые, получив вожделенное гражданство, сбегут от своих старперов – благодетелей с детьми и солидными алиментами. Спасибо, если не обвинят в «домашнем насилии» и не засадят в тюрягу. Как в той славной русской народной сказке про Лису Патрикеевну: «Битый небитого везет!»

О таких случаях знали все русские иммигранты в США. Поскольку «случаи» переросли в «тенденцию».

Стоило ли говорить, что почти всем фартовым пи…достральцам я советовал не связываться с подавляющим большинством русских невест – «mail order brides[633]». Причем категорически. Разобрав по частям рекламные объявления и прочитав сокровенные девичьи мысли между строк.

Еще раз экскьюзе муа[634] за непатриотические настроения.

И тут в заключенном № 24972-050 опять заговорил бизнесмен…

Когда мне показали очередную рекламку с улыбающимися славянскими молодухами, канающими под них разведенками и «бабами-ягодками опять», я понял, что в моей преступной голове родилась новая «шахер-махер» схема. Нет, скорее «шухер-мухер»… Но выгодная и востребованная, это уж точно!

С одной стороны должны были выступать заключенные граждане США, с другой – невесты из России. «Господа» мечтали о виртуальной женской ласке и денежном «подогреве». «Дамы» – выйти замуж и впоследствии получить грин-карту. Мне предстояло свести одних с другими. За деньги. И с тех и с других.

Шутка.

…Хотя тюремные свадьбы между зэками и вольняшками таки, да, имели место быть!

Два раза в год в Форт-Фикс приезжал мэр из соседней деревушки и совершал таинство бракосочетания. По предварительной записи и при наличии всех необходимых разрешений и справок. Включая совершенно официальные сочинения от жениха и невесты на тему «Почему мы решили создать семью».

Инструкция «Inmate Weddings»[635] висела под стеклом на доске объявлений в каждом отряде.

На все про все брачующимся выделялся один час, включающий саму церемонию и последующее свидание. Обмен кольцами (стоимостью до 100 долларов) и свидетели разрешались. Фотографирование и первая брачная ночь запрещались.

Редчайшие тюремные бракосочетания являлись апофеозом отношений «мужчина в Форте-Фикс – женщина на воле». «Марш победителей» из оперы «Аида» композитора Дж. Верди. Ни больше ни меньше.

Однако путь на седьмое небо был тернист и долог. И начинался он с самого простого – заигрывания по переписке. Так уж получилось, что ко мне за эпистолярной подмогой обращались достаточно часто. Несмотря на иноземное происхождение, акцент и неродной английский. Видимо, срабатывал внешний вид «раши», периодически обложенного какими-то книженциями-бумаженциями.

Ну и конечно, помогали никуда не исчезнувшие даже в заточении харизматичность и интеллигентность. А также умный взор, сардоническая улыбка и гордо поднятая голова. И много чего другого, сами понимаете…

Вопреки, мягко скажем, разнице интересов с большинством моих соседей, я по мере возможности выполнял не слишком любимое предписание: «Будь проще, и люди к тебе потянутся».

Включая неразумных дикарей. На лицо ужасных, но добрых внутри.

Со стороны наша «дружба» выглядела достаточно экзотично: бледнолицый очкарик Лева и очередной чернокожий губошлеп с образованием немного получше, чем в ЦПШ[636]. Сидят за столом плечом к плечу и о чем-то загадочно перешептываются. Тычут в книгу пальчик. Как правило, перед началом сочинительства я расспрашивал заказчика о его Истории Любви. «Where shall I begin to tell the story of how great the love can be…»[637] – как в задушевной песне в исполнении Энгельберта Хампердинка. Чтобы было ясно, откуда ноги растут. А также просил выразить простыми гангстерскими словами свои чувства. Чтобы понять программу-минимум и программу-максимум. В большинстве случаев клиент оставался доволен. Особенно когда я густо начинял послание цветастыми метафорами и пословицами с поговорками. Англоязычным вариантом «лети с приветом, вернись с ответом». И уж, конечно, не забывая про «правильные» и совсем не забитые штампы в виде розовых облаков, тоскующих голубей, одиноких сердец и прочей сладкой мишуры. С легкими вкраплениями скупой мужской слезы и истории тяжелого гангстерского детства. Со скитаниями по «проджектам»[638] и тюрьмам-пересылкам: «Я начал жизнь в трущобах городских…» В общем, салатик, что надо, валивший наповал истосковавшуюся по возвышенным чувствам очередную чернокожую мадам Грицацуеву.

Я знал себе цену и был мастаком в эпистолярном жанре. На заре туманной юности пионер Лева переписывался с демократической молодежью из стран СЭВ, позже – со стажерами из Англии, с которыми знакомился на вечеринках в университетской общаге и курилках филфака. Благодаря моим письмам-завлекалочкам я попутешествовал по Европе, письмам-возваниям – оказался в Америке, письмам-сопроводиловкам – получал все свои работы и прочая, прочая, прочая… К тому же мне совсем неплохо давалась и деловая переписка. За годы иммиграции я здорово наблатыкался и изготовил сотни эпистол от себя, родителей, друзей и соседей к американским бюрократам из собеса, Службы иммиграции и натурализации, кредитных компаний, горсовета, горгаза и почты-телеграфа-телефона.

Каждое письмо приветливый делопроизводитель заканчивал какой-нибудь чувственной неформальщиной и изящным благословлением – «May God bless you»[639].

Столоначальники таяли и делали все, что от них требовалось. Что уж говорить о прекрасных незнакомках, не слышавших от своих кавалеров ничего более возвышенного, чем «живо в койку». А тут вдруг такая сладкая «любовь-морковь» от несчастного форт-фиксовского краснобая…

Девичьи сердца вздрагивали и они приезжали на свидание. «Visit» по-английски и «визит» по-русско-американски.

«Имей хороший визит», – желала друг другу русскоязычная братва, калькируя английскую фразу. Или: «Ко мне сегодня герлфренд на визит приезжает». Или: «Вчера в визитинг-руме не работал кондишен».

Мне лично это аристократичное слово и его производные нравились больше, чем его русский эквивалент «посещение». И уже тем более, чем «свиданка» со «свиданием».

Своей возвышенностью, что ли: «визит Ее Королевского Величества».

…Тюремный «дом свиданий» (попрошу не путать с тюремным «домом терпимости», о котором – позже), располагался в 10 метрах от тюремного штаба – «лейтенантского офиса». Прямо напротив «джима». То есть на самом что ни на есть центральном пятачке тюремной «площади Ленина». Около одноэтажного шлюзового строения на два входа-выхода и стоящего, как избушка Бабы-Яги, «лицом к посетителям, к зэкам задом», всегда толпились ожидавшие «визита» страдальцы.

Мальчиши-кибальчиши тщетно пытались разглядеть нейтральную зону между КПП и «visiting room»: «Не видать ли Красную армию?»

Sorry, Красну Девицу.

Как только в хрипящих форт-фиксовских репродукторах раздавалось нечленораздельное объявление типа «Inmate Johnson, 12345-678, out of unit 3638, report to the visiting room immediately»[640], счастливчик имел право нажать на заветный звонок и бодро отрапортовать дежурному надзирателю:

– Заключенный Джонсон № 12345-678 из отряда № 3638 по вашему приказанию прибыл.

После такого доклада дуболом великодушно допускал зэка в раздевалку-предбанник, где свершал над бедолагой легкий, но унизительный обыск с оглядыванием-ощупыванием-облапыванием.

На обратном пути из «визитки» в зону процедура досмотра была на порядок тщательнее.

Чтобы не допустить контрабанды, арестантов заставляли раздеваться догола и внимательно рассматривали самые сокровенные места. Мы автоматически оголялись и выполняли привычные команды:

– Повернись спиной, присядь (чтобы из задницы повылезала вся запрещенка), проведи рукой по волосам, покажи подмышки, предъяви пятки и, самое главное, продемонстрируй «хозяйство».

Покрути гениталиями вверх-вниз, вправо-влево!

Citius, Altius, Fortius![641]

Узнав, что я собираюсь писать про «дом свиданий», Максим Гламурный, в девичестве Жмеринский, поведал мне удивительную историю. Совершенно однозначно достойную моего озорного пера.

Как уже было замечено, Mr. Zmerinsky психовал и раздражался на охрану по поводу и без. Превращался из харизматика в маразматика. Немножечко «too much»[642], все-таки тюрьма есть тюрьма, понимать надо…

Как-то раз, когда его в очередной раз достал какой-то особо придирчивый надзиратель в «визитинг руме», Максим решил над ним подшутить. Не нарушая при этом правила зэковского поведения. Все в рамках закона: the must[643].

На следующей неделе мой товарищ в очередной раз оправдал свою форт-фиксовскую кличку. К осмотру половых достопримечательностей он подготовился заранее. Сделал себе в «том самом месте» интимный дизайн! Причем Гламурный потрудился на славу – по его рассказам, он выстриг и выбрил себе что-то наподобие рождественской елочки.

Результат кропотливой трехчасовой работы привел зольдатена в состояние шока. Он онемел и не знал, что сказать, продолжая пялиться на нагло улыбающегося модного пацана.

Именно ради этой немой сцены вся бодяга и затевалась…

Макс и я, не сговариваясь, сошлись во мнении, что, кроме такой творческой личности, как он, на такой подвиг в Форте-Фикс не был способен никто. К тому же цель была достигнута – любопытный и не по делу разговорчивый мент замолкал при виде Гламурного и прогонял его через раздевалку в течение минуты. Обычный досмотр занимал минут пять.

Самое удивительное, что меры предосторожности часто не срабатывали. Я собственными глазами видел бесшабашных наркодилеров, незаметно засовывавших упаковку-гильзочку с «марафетом» себе в задницу. Причем, думаю что глубоко. Прямо во время визита, под присмотром видеокамер. Зажав для прикрытия в другой руке бутылку с пепси-колой или 1000-калориевую глазированную булочку honey bun[644].

…Через полгода с начала моей отсидки Федеральное бюро по тюрьмам ввело выборочные обыски особо подозрительных посетителей зоны. Визитеров то есть. Помимо обычного прохождения через аэропортовский металлоискатель и экспресс-теста на следы наркотиков на теле и одежде.

Все равно контрабанда через visiting room не прекращалась – фартовые буревестники не боялись ни хрена…

…«Комната для свиданий» напоминала небольшого размера зал ожидания, какой-то богом забытой железнодорожной станции. Остановка поезда – платформа «Форт-фиксовка».

Зэки и их гости сидели на синих пластиковых стульях, соединенных между собой в 25-местные конструкции – ДНК. Пять рядов в затылок друг другу просматривались вдоль и поперек с двух наблюдательных пунктов. Открытого, на возвышении, прямо перед «зрителями» и закрытого – в ЦУПе, куда сводились видеорепортажи со всей зоны.

Через 15 минут общения в положении «равнение налево» у меня затекала шея и мы с гостями пересаживались. Происходила ракировка с «равнением направо».

Вставать не по делу или ходить между рядами запрещалось. Даже поход в спецсортир для заключенных совершался по команде раз в полтора часа. А само мочеиспускание проходило в компании с одним из дуболомов-вуаеристов.

Несмотря на строгости и неудобства, я любил приезды семьи и друзей. Хотя и уставал как собака после каждого «визита». Будто разгружал вагоны.

Покидая «визитинг рум», я долго не мог прийти в себя и понять «где я, что я, с кем я». Через такое же состояние эмоционального вакуума проходили почти все. Поэтому многие зэки совершенно осознанно просили своих «визитеров» не спешить со следующим свиданием… Парадоксально, но тут Ильич был прав – лучше меньше, да лучше.

Проговорив non-stop обо всем на свете, а также узнав от друзей последние сплетни-новости-слухи, можно было, наконец, расслабиться. На людей посмотреть, себя показать. Переморгнуться с товарищем в восьми стульях от тебя. Полушепотом представить своих «визитеров».

Как в театре мимики и жеста – снять воображаемую шляпу, почтительно склонить голову, осчастливить благородной улыбкой. А по пути в туалет – незаметно пожать руку: «Nice to meet you»[645].

Целоваться-обниматься во время свиданий категорически запрещалось. Только при встречах-проводах. Нарушители правил немедленно изгонялись, а в случае особой сексуально-дружеской активности – переправлялись под охраной в соседний «лейтенантский офис». Сначала на разборки полетов, потом – на месячишко в карцер.

Поэтому ученые сидельцы старались соблюдать приличия и наступали на горло собственной похоти.

Зэки не были бы зэками, если бы и здесь не придумали обходной маневр. «The way out».[646] Как получить самое настоящее сексуальное удовлетворение. Незаметно для соседей и охраны. С семяизвержением!

Озверевшая от онанизма и воздержания разноцветная братва решила проблему на редкость изобретательно. В то же время – очень просто, что только подчеркивало ее гениальность.

В кармане форменных брюк особо повышенного размера делалась широкая дырка, куда легко проскальзывала рука дамы сердца. С пульта охраны подробности акта-невидимки не просматривались, соглядатаям мешали впереди сидящие «зрители». Мастурбаторша – «хэнд джобщица»[647] сидела в полуобороте на соседнем с зэком стуле и прикрывала собой один из флангов. Реципиент слегка поворачивался к благодетельнице другим боком, образуя какое-то подобие «интима». И по возможности старался не стонать… Через несколько минут (если не секунд) все заканчивалось в самом прямом смысле этого слова. With happy ending[648]. Конец – делу венец!

Кстати, для незнающих. Русское слово «кончать» в смысле «эякулировать» переводилось на английский очень популярным жаргонизмом «to cum». Совсем не «to finish», как думали многие.

За годы жизни в иммиграции я понаслушался множество веселых историй.

Во время самых первых русско-американских соитий «наши» стонали с непонятной для их партнеров или партнерш «калькой». Вместо «I am cuming» с сахарных уст срывалось «I am finishing». Что и вызывало заслуженное удивление у граждан США.

Кстати, очень рекомендую этот пример студентам языковых вузов по предмету English Phraseology[649]…

…Однако вернемся в Форт-Фикс.

Если говорить серьезно, зэки тосковали не только по физической близости. Не менее важным условием «нормальной отсидки» являлась моральная поддержка любимого человека. Не родственников, не друзей, не детей, не соседей с сослуживцами, а именно партнера. Верной жены, подруги, невесты, «беби-мамы» в случае мейнстрима или верного бойфренда в случае «варианта нормы».

Наблюдая за своими соседями по кунсткамере, время от времени я становился свидетелем настоящих извержений человеческих вулканов. После телефонного разговора, свидания или какого-нибудь письмеца, когда бедолага узнавал что-то «нехорошее» из вольной жизни «mon cher ami»[650]. Некоторые вскрывали вены…

Вечная тема в мировой тюремной литературе и фольклоре. Лучше чем в знаменитом «Окурочке» Юза Алешковского и не скажешь. Боль без конца и без края – измена любимого человека. Особенно за колючей проволокой:

«С кем ты, падла, любовь свою крутишь?

С кем дымишь сигаретой одной?!

Ты ж во Внукове сдуру билета не купишь,

Чтобы хоть пролететь надо мной…»

Снимаю в почтении шляпу. На полном серьезе, между прочим…

…На самом деле многолетнюю разлуку и испытание на «лебединую верность» было выдержать совсем не просто. Ни женам, ни уж тем более герлфрендшам. Не говоря уж о всеядных «веселых» бойфрендах. На пенелопско-декабристские подвиги были способны лишь единицы.

Единицы.

Е-ди-ни-цы.

Изучив десятки «лав сториз»[651] и невольно наблюдая стабильное сокращение числа переписок-перезвонок (прямо пропорциональное длительности срока), я пришел к собственному выводу: если возлюбленная вызывала у зэка сомнение типа «любит – не любит» («изменяет – не изменяет»), то ее немедленно надо было бросать! Прерывать всяческие отношения! Посылать куда подальше! Не думать! Переболеть! Вычеркнуть из памяти!

Тюремное заключение и ограничение свободы само по себе являлось тяжелейшим эмоциональным и физическим стрессом. Американскими горками с перепадами настроения, когда абсолютно не знаешь, что произойдет в следующий момент. В таком состоянии нагружать себя дополнительными раздражителями и самоубийственной ревностью («Где она сейчас? Почему не отвечает на звонки? Почему пошла в бар? А что там за голоса? Почему она смеется?») арестант просто не имел права!

Находясь «за решеткой в темнице сырой», зэк практически ни на что не мог повлиять. На время заключения его поезд уходил. Если его любили, то любили. В таком наиредчайшем случае зэковская партнерша на свободе проходила все испытания вместе c ним. Как у Симонова: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди!» И далее, в самом конце стихотворения: «Как я выжил, будем знать только мы с тобой. Просто ты умела ждать, как никто другой!»

К сожалению, проверку «на вшивость» – испытание арестом, следствием и тюрьмой – не выдерживало большинство дам сердца и друзей-товарищей. Даже небольшие сроки показывали «who is who» и расставляли те самые пресловутые точки над «i».

Я искренне считал, что нам крупно повезло.

Моя записная книжка тоже прошла тройную очистку. Меня больше не окружала неискренняя человеческая шелупонь. Со мной до самого конца остались только настоящие человеки. Не подделки, не лицемеры, не прихлебатели и не рыбы-прилипалы.

Еще раз – «все, что ни делается – все к лучшему». Золотое Правило Жизни.

Вскрытие гнойников никогда и никому не мешало. Скорее, наоборот. В китайском языке слово «кризис» и слово «возможности» обозначались одним иероглифом.

Утрата иллюзий и «significant others»[652] приводила к прозрению. Вместо изматывающих выяснений отношений, перед сидельцами открывались новые перспективы. Как за забором, в будущем, так и внутри зоны, в настоящем…

В том числе и в лице местных искателей плотских приключений.

Тюремных гомосексуалистов.

На американской блатной фене – «punks». «Блудниц» и «блудников» Форта-Фикс…

Дышите глубже – вы взволнованы!

Готовы?

Тогда поехали дальше! Fasten your seat belts please[653]…

…Исходя из статистики известнейшего американского сексопатолога Альфреда Кинси, десять процентов землян имели половой акт с представителями своего пола. Я лично в этом вопросе был более консервативным и считал кинсиевские расчеты немного завышенными.

Наполовину, скажем так.

Все равно цифры получались весьма и весьма солидными.

На 5000 заключенных Форта-Фикс приходилось как минимум 250 геев. По 100 человек на «Север» с «Югом» и еще 50 – в «кэмпе», примыкающем лагере «минимального режима».

Считаем дальше.

Из ста геев моего компаунда – Fort Fix South[654], открытых геев набиралось человек 25. Не больше. Остальные 75 прятались от своих соседей по заключению. То есть «stayed in the closet», как говорили американцы. «Оставались в шкафу». На самом деле периодически мне в голову закрадывалась совершенно крамольная мысль, что все-таки Кинси был прав. А может быть, даже и кого-то не досчитал. Во всяком случае, в спартанских тюремных условиях, когда на безрыбье и рак становился рыбой.

Тюремное заключение выступало в роли естественного ускорителя (я бы сказал – большого андронного коллайдера) для находящихся в спячке латентных гомосексуалистов. Начинавших сосать в тюремной берлоге не лапу, а нечто совершенное другое…

(Боже мой, что я говорю? Ужас, ужас, ужас… «O temporа, o mores»[655]… Еще раз – ужас, ужас, ужас…)

Итак, двадцать пять открытых геев Южной стороны Форта-Фикс представляли собой достаточно разношерстную общину. По национальному, культурному, образовательному, возрастному и, самое главное, поведенческому признаку.

Хотя время от времени я их видел всех вместе на трибунах около футбольного поля, в большинстве же случаев они тусовались по парам. Иногда – по мезальянсным тройкам, квартетам или квинтетам. В соответствии с интересами, уровнем сексуальной озабоченности и степени погружения в «тему».

«Веселые ребята» Форта-Фикс чувствовали себя в тюрьме более-менее вольготно. Страшные истории «мороз-по-коже» про кровожадных насильников, «опускающих» красавчиков и слабачков, остались на строгом режиме. Там зэкам терять было нечего. Особенно при пожизненных или приближенных к пожизненным сроках…

У нас все происходило по взаимному согласию. Даже любовь случалась. Самая настоящая – со слезами, ревностью, свиданиями и повышенным сердцебиением…

24-летний Майк, житель соседнего Коннектикута, подсел на полтора года за обман при получении федерального студенческого займа и государственных стипендий. Невысокого роста, субтильный и немного женственный юноша нисколько не скрывал своей ориентации. Его бритые ноги и изящная походка a la Линда Евангелиста свели с ума не одного бродягу…

«Но я другому отдана и буду век ему верна».

Сердце Майка принадлежало только одному человеку. Другому Майку. Номер два. 30-летнему смуглому калифорнийцу бразильских кровей, попавшему в систему за кокаиновые купли-продажи на 9 лет.

Майк № 1 был моим соседом по отряду и активным читателем тюремной библиотеки, обладающим повышенным IQ. За это я с ним и якшался. Можно даже сказать, с большим удовольствием. К тому же он признал во мне знатного литератора и с радостью открывал передо мной тайны гомосексуального двора. Делился «горячими» подробностями, сплетнями и чаяниями голубой «комьюнити». Но самое главное – открывал глаза на страшного вида хулиганов, мачо-премачо, которые в изобилии подваливали к нему и предлагали свою скупую мужскую «дружбу».

Хотя я и считал, что у меня наличествовали некие способности, и я мог определить, «чья совесть не чиста», но иногда после Майковских признаний у Левы все равно открывался рот: «Неужели? И он тоже? I can`t believe it!»[656]

Мой конфиденциант довольно смеялся и кивал головой: «Yes, baby! He is too…»[657]

Майк и Майк, несмотря на проживания в разных отрядах, проводили вместе все свободное время. Вместе работали уборщиками территории, вместе гуляли, вместе смотрели TV, вместе обедали и даже вместе ходили за таблетками.

Пузырьки с антидепрессантами на руки заключенным не выдавали. За чудо-лекарством приходилось являться в медсанчасть лично. Ежедневно, с 8 до 8.50 вечера, на так называемую pill line, то есть «очередь за пилюлями».

Большинство форт-фиксовских голубых были людьми тонкой душевной организации и с великой радостью ходили плакаться в жилетку тюремному психологу. Тактичная и миловидная докторица выслушивала очередную драму и выписывала путевку за ежевечерним прозаком. Массовость процесса вызывала у «образованного» контингента зоны устойчивое мнение, что все «гребаные пидоры» получают специальные гормональные таблетки. Одни, чтобы стать «переделками»-транссексуалами. Другие, чтобы «вылечиться» от гомосексуализма.

Я не верил своим ушам и в сотый раз поражался дремучести моих «товарищей по оружию».

Помимо Майка and Майка, укрывавшихся для интимных утех в Education Department[658] (в выходные школа не работала, но классы были открыты для индивидуальных занятий), певец тюремной педерастии насчитал еще четыре относительно устойчивые пары: Джон и Крисчиан, Томми и Шугар, Вини и Анджелло, Джек и Рэнди. Всем ребятам-трулялятам приходилось решать проблему профилактики простатита в условиях «особого положения». Приближенному к военному: в школе, церкви, туалетах, душе и во всевозможных случайных тупичках-закоулочках-каптерках. Где угодно, лишь бы уйти из-под огня подозрительной на такое дело ВОХРы и изнывающих от злобы и страсти арестантов.

И охранники, и охраняемые ради гонения на голубую любовь сливались в едином человеконенавистническом экстазе. Что обычно почти никогда не случалось.

Если «неправильных» жиганов застукивали во время процесса, сладострастники почти всегда попадали в карцер. Либо их вынуждали сдаться «под защиту администрации» ревнители зэковских моральных ценностей и «понятий». Либо арестовывали дуболомы, стоящие на страже Инструкции.

Поэтому голубые жуиры в вопросах выбора места встречи вели себя чрезвычайно осторожно. Особенно с «правильными» пацанами, гангстерами-налетчиками, тайно решившимися на запретную любовь.

Время от времени в стабильных парах случались замены полевых игроков. Например, когда кто-то из любовников переводился в другую тюрьму или вообще освобождался.

Как правило, о подобных пертурбациях – особенно о дне «выхода на свободу с чистой совестью» мы знали заранее, и каждые сутки до часа «икс» отмечали крестиком в дембельском календаре.

…Где-то за месячишко до «Прощания славянки» и клятв в вечной любви к остающемуся в Форте-Фикс полюбовнику начинали подъезжать женихи и сваты. Записки, тайные свидания, деловые переговоры и даже подношения: «Don`t worry![659] У нас парень с приданным!»

При этом соискатели нисколько не обращали внимания на его нынешнего сожителя.

Все участники прагматичной рокировки прекрасно понимали, что свято место пусто не бывает и что тюремное расставание – «пустяки, дело житейское». Не поддающееся нашему контролю. Требующее не слез, а движения вперед.

Куртуазное поведение сидельцев меня немножечко поражало. Не успевало «остыть тело», как открывался «доступ к телу». Еще вчера неразлучные Майк и Майк ходили по зоне чуть ли не держась за руки. А уже сегодня, через пару часов после ухода «номера первого», его сердечный друг «Майк номер два» выгуливался по компаунду и мило беседовал с каким-то чернокожим кандидатом на вакантную должность. Король умер, да здравствуйте король!

…По другую сторону от «устойчивых» гей-пар находилась супер-пупер команда «ух» из десяти форт-фиксовских проститутов. Самых настоящих. Не строящих из себя то самое слово на букву «це», а продававших свои сексуальные услуги любому желающему. За рыбные консервы марки USA First Class Mail[660], пепси-колу, ватрушки и пряники печатные. В случае долгих (но не обязательно моногамных) отношений содержанты получали денежные переводы на «личный счет заключенного».

Мужчины легкого поведения легко зарабатывали несколько сотен баксов в месяц. В особых случаях, при наличии стареющего «сладкого папочки» – денежного мешка, их доходы переваливали за тысячу.

Не жизнь, а малина…

Служители древнейшей профессии кочевали из страны в страну, из века в век. Старина Достоевский рассказывал о «суфлерах», кормившихся от солдат и каторжан: «Это что же, – спросил я Аким Акимыча, – неужели?..» «Бывает-с», – отвечал он, скромно опустив глаза».

Но особенно мне нравились их оригинальные кликухи: Марьяшка, Хаврошка, Чекунда, Двугрошовая и прочие.

Наши «суфлеры» от старинных коллег не отставали и называли себя в женском роде: «Саша, Джеки, Мэри, Мона, Кэроллайн и даже Хиллари. Как правило, их имена происходили от похожих мужских имен или фамилий: Джек-Джеки, Мэри-Майк, Мона-Митчел, Хиллари-Хиллсбороу. Исключение составлял уродливый плосконосый губошлеп-негр Саша.

Его настоящее имя ничего общего с русской Александрой или Шурочкой не имело, а наоборот, отдавало Меккой и Мединой. Звался он очень просто – Сулейман. Думаю, у русских голубых «она» бы была Сулейманшей. В крайнем случае – Сулико. До Саши чернокожему Сулейману было, как до Луны.

Все тюремные проституты старались выглядеть настоящими дамами. В меру своих возможностей, конечно. Но чем женственнее, тем лучше. Для этого они брили ноги, подкрашивали карандашами глаза и губы, отпускали волосы до плеч и, самое главное, при ходьбе плавно покачивали бедрами. «А сама-то величава. Выступает, будто пава…»

При виде форт-фиксовских интердевочек, я сразу же вспоминал великого русского поэта. Мне тоже хотелось говорить стихами и даже рифмовать «розу» с «морозом».

Рассматривая «нарушительниц» спокойствия, нежно щебечущих с нашими жиганами, даже я, обладатель наметанного глаза жителя Нью-Йорка, иногда поддавался иллюзии, что передо мной стояли особи женского пола. Настолько они легко и гармонично перевоплощались. К тому же без всяких париков, платьев и шпилек.

У Константина Сергеевича на подобные чудеса уходили годы серьезной учебы. У «участниц» форт-фиксовского дивертисмента женоподобность работала на выживание и привлекала внимание самцов. Как цветы – махаонов.

«Путана, путана, путана… Ночная бабочка. Ну, кто же виноват…»

…Несмотря на эпатажность и, мягко скажем, вызывающее поведение, торговцам собственным телом дозволялось недозволенное. Как и королевским шутам. Они запросто могли послать понравившемуся им зэкам воздушную «бэзэшку» или пожеманничать с кем-нибудь на тему эректильной дисфункции. А иногда прямо предложить свои куртуазные услуги: «You will love it, honey!»[661]

При этом «девушки» старались соблюдать меры предосторожности и неписанные правила этикета. Они обходили стороной «правильных» и крутых пацанов, которые ненароком могли навешать им тумаков. Может быть, и мечтавших втайне об интрижке, но в глазах общественности выглядевших беспощадными «пидороненавистниками».

Примерно то же самое происходило на свободе. Самые отъявленные гомофобы зачастую жили по принципу: «Лучшая защита – нападение». Агрессивная риторика и непримиримое отношение к геям должны были скрыть от окружающих их гомоэротические фантазии и латентное мужеложество.

«Натуралы» вели себя натурально. Легко и необидно шутили на голубую тему. Когда надо, принимали ее всерьез. Им ничего не нужно было доказывать. Ни себе, ни друзьям, ни семье, ни соседям. Big deal![662]

…По вечерам небольшой бетонный пятачок перед тюремным «домом терпимости», зданием «школы-библиотеки-рекреации», превращался в стихийную панель. Там, как у входа в почившую в бозе гостиницу «Интурист» на московской улице Горького, собирались мужчины легкого поведения. В основном чернокожие.

Испанские «красотки», эксклюзивно обслуживавшие выходцев из Латинской Америки, тусовались неподалеку, но отдельно. Около больнички-медсанчасти.

Из-за того что там неплохо ловилась испаноязычная «мэренге»-станция из Филадельфии, вход в Health Services[663] превращался в импровизированную дискотеку.

Прогуливаясь вечерами по зоне, я не мог отвести глаз от необычайного зрелища. Страстные танцы с наушниками на ушах под неслышимую для прохожих музыку сопровождались громким пением. Кто в лес, кто по дрова, но зато очень экспрессивно – с подмигиваниями и заигрываниями. Визуальность, победившая вербальность: «Viva la vida loca!»[664] Незакомплексованные «негритянки» и «испанки» завсегда собирали вокруг себя почитателей «клубнички». Естественно, нисколько не считавших себя геями. Так, просто «интересующихся». Придерживающихся девиза: «Один раз – не педераст». Или, пожалуй, другого: «Несколько раз – не педераст». Yes, right…

В задачу тюремного хроникера не входила популяризация научно доказанной мысли, что гомосексуализм – дело врожденное, а не благоприобретенное. Как говорится, «that goes without saying»[665]. Либо ты «да», либо «нет», либо «би» (бывает и такое).

Четвертого, из разряда «Я не пидор и вообще у меня есть жена, просто хочу попробовать что-то новое», – не дано!

Бегство от самого себя. Судороги мачизма… И ваще, на месте тюремной администрации я бы поступил так. Во-первых, обязательно разрешил «секс-свидания» с визитершами и визитерами. А во-вторых, для внутреннего пользования раздавал бы презики всем желающим. Ну и, в-третьих, на безрыбье продавал бы в «комиссарии» резиновые куклы под А. Джоли, М. Шарапову, Н. Кэмпбелл или на любителя – под Аштона Катчера. И обязательно проверял местных проститутов на СПИД и «кожвен». Чего загонять полезное дело в подполье?

Да и в масштабах страны – уже давным-давно пора перестать лицемерить. Надо открывать самые настоящие публичные дома. О-фи-ци-аль-ны-е! Чего строить хорошую мину при плохой игре? Скажу вам по секрету: «продажная любовь» была, есть и будет. Век воли не видать!

Я лично крепко уважал либеральные правительства Нидерландов и Чехии, а также продвинутого российского императора Николая I. Божий помазанник не мудрствуя лукаво легализовал «красный фонарь» еще в 1840 году! Тогда же прогрессивная Россия начала выдавать блудницам знаменитый «желтый билет» – ID проститутки.

Пуританским Штатам Америки до такого свободолюбия было расти и расти! Российской Федерации, кстати, тоже…

…Первого июля исполнялся ровно год, с тех пор как я загремел в Форт-Фикс. На нары к дяде Сэму. По такому случаю состоялся праздничный арестантский утренник. В меню «сладкой поляны» входило мороженое, три вида сладких булочек, кукурузные хлопья, тортик из овсянки и арахисового масла, печешки-орешки-вафельки.

Пришли гости: Максимка, Робингудский, Сережа-Капитан, Вадик Поляков и Макс Гламурный с Игорем Ливом. Как и положено в мужской компании (особенно в тюремной), среди прочего, зашел разговор и о сексе. Легкая и в меру остроумная ахинея из жизни гениталий – эрегированных пенисов и увлажненных вагин. Начались воспоминания – кто, где, с кем и когда совокуплялся в последний раз. Поняли, что давно… Расстроились…

Я решил хоть как-то поднять боевой дух приглашенных: «Пацаны, слушайте, все в мире относительно. Предлагаю год без секса засчитывать как восстановление девственности! Вон, женщины вообще пластику делают, что надо зашивают, где надо сужают. Слава богу, нам это не грозит. С каждым днем только краше становится! Выйдем – начнем все по-новой! Наливай! За превращение в мальчиков! Ура, мы обнулились!»

В воздух поднялись белые пластиковые стаканчики с каким-то американским ситро. Народ заулыбался и защебетал, предвкушая свои будущие «первые брачные ночи». Неизбежные, как и окончание срока…

…Вечером того же дня я перечитал «Жизнь с идиотом», рассказик-трагифарс Виктора Ерофеева. Между прочим, сильнейшую половую импрессию, сопоставимую по размаху с моим любимым Владимиром Сорокиным. И у того и у другого запредельная натуралистическая эротика превращалась в метафору. Как и все в этой жизни. Как на свободе, так и в тюрьме…

…Все, закончил главу! Устал! The end[666], как говорят американцы. Срочно требуются передышка и отдохновение.

И вообще мне давным-давно пора в душ. Надо пользоваться моментом – пошла горячая вода. Как в том старом анекдоте – «заодно и помоемся…»

Глава 47

Друзья доктора Менгеле

Поминальная служба в честь умершего накануне Дэна Миллера собрала рекордное количество прихожан. Причем всех мастей и религий. Главный межконфессиональный зал тюремной церкви был заполнен под завязку. О таких показателях явки прочие добровольные мероприятия могли только мечтать. Триста человек в едином порыве (прошу прощения за штамп, но лучше не скажешь) пришли помянуть всеобщего любимца, помогавшего с бесплатной адвокатской работой десяткам зэков. Но не сумевшего помочь самому себе. Имея 10-летний срок за налоговое мошенничество и отмывание денег, 70-летний заключенный наплевал на свое собственное здоровье. Поставил на себе точку…

…Каждый раз, когда арестант умирал или погибал во внутренних бандитских разборках, служба капелланов устраивала скромную службу – «Memorial service»[667]. Обычно на тюремные поминки набиралась пара-тройка десятков приятелей. Плюс дежурный капеллан с дежурными словами: «Бог дал, бог взял».

Зная о харизматичности и популярности находящегося в морге «виновника торжества», в молельном зале сидели наши рыцари плаща и кинжала – начальник спецотдела, заместитель коменданта по режиму и несколько второстепенных дуболомов, бросавших на возбужденных зэков грозные взгляды.

Как оказалось, не зря.

Через 35 минут после начала грустного собрания охранники арестовали троих выступавших и несколько активных хлопальщиков. Больше тюремных правдолюбцев я не видел. Через малявы из карцера мы узнали, что Джинджера, Тома и Рамиреса обвинили в «призыве к бунту», статья 106 Дисциплинарного кодекса. «Encouraging others to riot». Лишили условно-досрочного освобождения и отправили на строгий режим. За правду. Как в СССР диссидентов.

Друзья Дэна осмелились сказать начальникам прямо во время печальной службы, что в смерти заключенного (и не только его одного) виновата тюремная «Скорая» медицинская помощь. А также малограмотные лепилы из форт-фиксовского Health Service Department[668], не имевшие ни малейшего понятия о клятве Гиппократа. Медики третьего сорта, пользовавшие людей третьего сорта.

Не знаю, то ли дело в специфике работы, то ли в воспитании, то ли еще в чем-то, но наши эскулапы открыто ненавидели свою «человеколюбивую» службу и обслуживаемый ими контингент.

Мы платили им почти тем же…

…Старина Федор Михалыч говорил о другом.

Описывая сибирский острог XIX века, классик посвятил российским тюремным медработникам пятую часть своего романа. Мне сравнивать было не с чем – на родине, слава богу, не сидел. Судьба миловала. Но почему-то мне казалось, что взращенные в современной России доктора, оставались такими же, как и во времена Достоевского: «Арестанты не могли нахвалиться своими лекарями, считали их за отцов и всячески уважали. Всякий видел от них себе ласку, слышал доброе слово, а арестант, отверженный всеми, ценил это, потому что видел неподдельность и искренность этого доброго слова и этой ласки. Они были добры из настоящего человеколюбия».

Полная противоположность врачевателям Форта-Фикс. Зольдатен в первую очередь. Последователям доктора Йозефа Менгеле. Айн, цвай, драй…

Теоретически тюремное здравоохранение имело место быть (ключевые слова «теоретически» и «имело место»). То есть у форт-фиксовских властей наличествовал свой собственный взгляд на то, что делать заключенным в случае недомоганий или, не дай бог, болезни. Утопическо-идеалистический. Как у декабристов, слишком далеко находившихся от народа.

Четыре дня в неделю ровно на 15 минут, с 6.30 до 6.45 утра двери медпункта открывались на sick call[669], то есть «триаж» по-научному. Краткий медосмотр, прием жалоб на здоровье. Процедура, проходившая через крошечное окошко, как в билетной кассе. Архипублично. В присутствии возбужденной и недовольной очереди. «Следующий! Шнелер, шнелер…». Опоздавших (то есть не успевших набиться в крошечный предбанник) отправляли на «завтра».

Больных принимал дежурный фельдшер, «пи-эй», РА, то есть Physician Assistant – помощник врача. Медработник среднего звена. Повыше санитара, но пониже доктора. С правом выписки рецептов, но не ровня медбрату. Одним словом, пи-эй… Именно они были основной движущей силой американского тюремного здравоохранения. Бывшие граждане Филиппин, Индии, Ганы и выбившиеся в люди местные негры. Годовая зарплата – 68 078 долларов. (Данные о доходах всех исправработников были получены скончавшимся Дэном Миллером и его адвокатами на основании чудненького закона Freedom of Information Act.)[670]

Во время экспресс-осмотра (вернее – тридцатисекундного диалога через зарешеченное окно) дежурный «пи-эй» решал, что делать с захворавшим сидельцем. В 95 % случаев бедолаги уходили с напутствием: «Мы вас вызовем. Следите за списком!» Счастливчики оставались в больничке для экстренного освидетельствования.

Чтобы попасть в заветные пять процентов, зэкам нужно было либо активно кровоточить, либо биться в конвульсиях, либо почти не дышать. А еще лучше, чтобы страдальца принесли на закорках его друзья-товарищи. И чтоб свидетели нашлись…

В 9 утра прием больных открывался. В 12 дня – заканчивался. На «охране здоровья» двух с половиной тысяч зэков Южной стороны стояли один или два фельдшера в смену. При всем желании принять больше 20 человек в день у лекаря-стахановца не получалось. Поэтому очередь из страждущих растягивалась на недели.

К этому времени первичные пациенты либо выздоравливали сами по себе, либо загоняли болезнь внутрь, либо плавно переходили в категорию «тяжелобольных».

Вторичные посетители, которым подфартило «полечиться» у эскулапа в кабинете тет-а-тет, могли ждать повторного вызова месяцами. В буквальном смысле. Или в случае обострения начинать все с нуля, то есть с утреннего «триажа».

В некоторых, но крайне редких случаях и при особой настойчивости заключенного, фельдшеры направляли страдальца или жалобщика к настоящему врачу. С лицензией и титулом «MD» – Medical Doctor[671] и с годовым жалованьем в 143 786 долларов. Принимавшему еще реже и еще меньше.

На две с половиной тысячи не совсем в общем-то здоровых особей мужского пола приходился один-единственный доктор!

Мою Южную сторону окучивал 60-летний китайский волшебник-неудоучка с редкой фамилией Ли. Усталый и озлобленный от нагрузки и стресса. Над которым почти в открытую подсмеивались филиппинские «хилеры» Пи-эй Экспозито и Пи-эй Колладжио.

Только доктор Ли (или иногда замещавший его индус Пател) могли решить, что делать с бедолагой дальше: продолжать назначенное фельдшером лечение или отправить на консультацию к приходящему раз в три месяца специалисту.

А может, в особо запущенных случаях, вывезти в кандалах и наручниках за пределы Форта-Фикс в госпиталь Святого Фрэнсиса в соседнем Трентоне, зачуханной столице штата Нью-Джерси.

Доктора – «визитеры» особым разнообразием специализаций нас не радовали. Кардиолог, уролог, хирург, офтальмолог и психиатр – that`s it![672] Ни о каких айболитовских разносолах – гастроэнтерологах, отоларингологах, невропатологах, физиотерапевтах, пульмонологах, аллергологах, нефрологах, гематологах, онкологах, остеопатах и подиатристах нам и мечтать не приходилось. Зэки довольствовались малым.

Заключенный, просочившийся через сито фельдшера и терапевта Ли, ждал консультации у «спеца» несколько месяцев, а иногда, причем легко – около полугода.

Очередь к приходящему доктору выглядела полнейшим издевательством.

Тем не менее получить направление на компьютерное обследование или, не дай бог, операцию, в большинстве случаев удавалось именно через них.

Лепилы из-за забора отличались от доктора Ли более высоким уровнем гуманизма. Все равно бумажка-направление от специалиста сама по себе ничего не решала. Раз в месяц в тюремной больничке заседала специальная комиссия Review Committee[673]. С участием местных врачевателей, администраторов и охранников.

Именно на ней и принималось окончательное решение – как лечить особо больных или особо выступающих зэков, требующих вмешательства медиков «извне». Как говорится: «Ту би ор нот ту би»[674].

Иногда к нам на зону въезжала карета армейской «Скорой помощи» с соседней авиабазы ВВС США. И только при угрозе смерти какого-нибудь бродяги. На мелочовку военные парамедики и вызывающие их зольдатен не разменивались.

Думаю, что только благодаря относительной молодости среднеарифметического заключенного цифры смертности по «здоровью» (а не по «происшествию») получались относительно небольшими. Сыграть в ящик в Форте-Фикс было делом плевым – если не от удара заточкой в шею, так от неквалифицированной и запоздалой помощи – уж точно. В вечерне-ночное время на страже здоровья пяти тысяч зэков трех компаундов – Севера, Юга и лагеря стоял один-единственный «пи-эй». Вернее, не стоял, а разрывался на части, мотаясь на электрокаре с красным крестом между тремя медпунктами. Помимо чрезвычайных ситуаций в его обязанности входила выдача вечерних лекарств. В среднем – пятидесяти больным в каждой из трех зон.

Если случалась medical emergency[675], например, инфаркт у какого-нибудь пожилого сердечника или инсульт, или диабетическая кома, или камень в почках, или ножевое ранение (далее по списку), рассчитывать на скорую медицинскую помощь не приходилось. Прощай, жизнь воровская! Не уберегли, падлы, мальчонку…

В случае ЧП соседи бедолаги бежали к отрядному дуболому. Тот приходил, выгонял всех из камеры и начинал вызывать подмогу: «Первый, первый, я второй! Как слышите? Прием!» Через какое-то время появлялся главный по зоне офицер. Вслед за ним вбегал взмыленный дежурный фельдшер с саквояжем a la «земский доктор». Иногда через час после вызова. Если «пи-эй», к примеру, находился на «Севере» и выдавал в это время лекарства, ему приходилось выгонять очередь из медпункта и закрывать его на замок. Далее, на автомате, по привычной схеме: недолгие сборы – электромобиль с мигалкой – осмотр на проходной «Севера» – десять минут езды – вторая, «Южная», проходная – рекогносцировка на местности – искусственное дыхание или что-нибудь в этом роде – носилки – электромобиль – доставка издыхающего узника в местный лазарет – укол (если будет необходимое лекарство) – ЭКГ (если, конечно, работает аппарат) и только в очень, очень, очень серьезных случаях и по разрешению находящегося рядом со смертным одром лейтенанта – вызов армейской «Скорой помощи».

Прибавляем еще полчаса – минут сорок на закрытие зоны для всех внутренних переходов и загон зэков по баракам. В случае посторонних автомобилей – говнососалок, ambulance[676], экстерминаторов насекомых, грузовиков с продовольствием или товарами для ларька, тюрьму в целях «безопасности» освобождали от заключенных.

Наконец через два часа с момента приступа, к телу, хорошо если еще живого узника, добиралась более-менее профессиональная «Скорая» медпомощь. Далее в не зависимости от признаков жизни на больного узника (или труп – сам видел) надевались металлические цепи и его на носилках загружали в армейское закамуфлированное авто.

Помимо военных санитаров-парамедиков, в салон влезали два форт-фиксовских охранника. Еще через полчаса бедолагу (или то, что от него осталось) доставляли в госпиталь к настоящим докторам, аппаратуре и лекарствам. Или напрямую – в морг.

Последняя «неприятка» случалась с завидной регулярностью.

В такие моменты администрация зоны устраивала массовое дознание среди зэков «юнита» и всех потенциальных свидетелей. Нас вызывали по одному в кабинет отрядного «кейс-менеджера» и задавали коварные вопросы – что знал, что видел, что слышал. Власти подстраховывались на случай, если родственники погибшего попытаются обвинить Форт-Фикс в «неквалифицированной или не вовремя оказанной медицинской помощи, повлекшей за собой смертельный исход».

На самом деле – архитяжелая задача. Особенно с учетом того, что свидетели печальных событий и медсанчасть были для них недоступны.

Если бы близкие почившего в бозе увидели тюремную больничку хоть краешком глаза, у них бы волосы встали дыбом – в каких условиях уходил из жизни их муж-сын-отец-брат.

Задрипанные советские поликлиники времен развитого социализма были оснащены куда как лучше. Здравпункт федерального исправительного заведения Форта-Фикс был девственно чист. В вопросе медоборудования включительно.

В нашем распоряжении имелись чудные напольные весы времен моего детства, аппараты для измерения давления, фонендоскопы, центрифуга (для анализов крови), холодильник (все для тех же анализов) и стол, куда приносили полуживых страдальцев. А также две чудо-машины, которые несмотря на жизненную необходимость, периодически не работали: старенький-престаренький электрокардиограф и еще более старый рентген. Последний остался со времен захватнической войны американской военщины в Индокитае. От военной базы в наследство.

На входе в кабинет висела табличка того же бесславного времени: «Предупредите техника в случае вашей беременности». Не в бровь, а в глаз! Особенно в мужской тюряге…

Раз в квартал Форт-Фикс навещал автоприцеп с передвижным аппаратусом «МRI», магнитно-резонансным томографом. За день долгожданный фургон успевал обслужить не больше десяти человек. Сорок счастливчиков в год, не больше. Иногда – меньше.

Очередь на волшебную диагностику переваливала за 18 месяцев, попробуй пойми, что с тобой!

Такая же нерадостная обстановка сложилась и на «глазном» фронте.

Приходящий офтальмолог, как и все специалисты, принимал плохо видящих зэков поточным методом. Несмотря на «специфику жанра», требующую особую прецезионность.

На свободе кропотливая работа по подбору линз занимала по крайней мере полчаса. В Форте-Фикс – от силы десять минут.

После приема начиналось девятимесячное или даже годовое (!) ожидание выписанных очков. Рецепт глазника отправлялся в пенитенциарный центр Льюисбург, зону строгого режима, где техниками-окулистами работали местные заключенные.

Одна лаборатория обслуживала два с половиной миллиона американских зэков и выдавала на гора страшенные пластмассовые окуляры на пол-лица, приводящие в трепет почитателей прекрасного.

Я не мог ждать милостей от природы и «Federal Bureau of Prisons».

После того как в моих родных очках отлетела дужка и отломилась держалочка для носа, я, будучи высоко порядочным человеком, вступил в очередной преступный сговор. Что только лишний раз подтверждало мою очередную тюремную аксиому: «единожды авантюрист, всегда авантюрист»

На одно из свиданий я надел негодные очки, державшиеся на моих больших ушах на честном слове.

При входе в «комнату для визитов» дуболом, как и положено, меня обыскал и пометил в журнале, что на арестанте были надеты очки, а в кармане – три талона на фотографирование (одна фотка – один доллар).

По секретной договоренности с навещавшей меня близкой подругой Галкой Гольдберг, она вошла в зал, надев на свой очаровательный носик новые очки, предназначавшиеся для меня.

По какой-то глупой инструкции присылать очки с воли несколько лет назад запретили. Поэтому за месяц до свидания я списался с моими друзьями – Гариком и Леней Юсимами, владельцами одного из магазинов «Оптика» неподалеку от Брайтона. У них сохранились мои рецепты, и они без труда изготовили мне новые очки. Какой-то повышенной прочности и легкости. Более того – хамелеоны.

Во время двухчасового «визита», в порыве задушевного разговора контрабандисты на счет «раз» сдвинули очки с глаз на голову, на счет «два» сняли, на счет «три» положили их перед собой на пластмассовый столик. Вместе с яблочным соком, йогуртом и нездоровым гамбургером из «вендинг-машины»[677].

Остальное было делом техники. На счет «четыре» очки поменялись местами, хотя по-прежнему оставались лежать на столе. На счет «пять» японское титановое чудо оказалось на моем лице, а побитый тюрьмой «инвалид» – на отважной сообщнице.

На самом деле мы здорово рисковали.

Невинные очки в данном конкретном случае считались такой же серьезной контрабандой, как и наркотики, алкоголь или мобильные телефоны. Со всеми вытекающими последствиями и наказанием по полной программе.

Через несколько месяцев после того случая очешная халява закончилась. Менты засекли одного «шлемазла»[678], пытавшегося поменять одни очки на другие. Зэка арестовали, против его брата открыли уголовное дело, а в описи «входящего-выходящего» имущества ввели графу «производитель»…

…Несомненно, отдельного «уважительного» слова заслуживала тюремная стоматология.

Как и все остальное в форт-фиксовской больничке, «зубной кабинет» представлял собой печальное зрелище. Два старинных потрепанных кресла, две древние бормашины, два стеклянных шкафчика для причиндалов.

Один к одному – мой школьный медпункт. Не хватало лишь какого-нибудь самодельного санбюллетеня типа «Осторожно, кариес!» и переходящего вымпела от горздравотдела.

В социалистические декорации абсолютно органично вписывался тюремный дантист и его боевая помощница, появлявшиеся у нас на Южной стороне полтора дня в неделю. Он – румын, она – албанка. Представители стран бывшей народной демократии. Оба – предпенсионного возраста и говорившие на очень понятном «Immigrant English»[679], то есть произнося все звуки, включая обычно непроизносимые.

С доктором Клаудиуеску я быстро нашел общий язык. Общий – в буквальном смысле. Язык межнационального общения, на котором иногда тайно переговаривались между собой зэки из бывших стран Варшавского договора. На русско-марксистско-ленинском.

Сидя в кресле с полуоткрытым ртом, я называл его «tovarisch doctor», он меня «drug». При этом мы живо и радостно вспоминали золотые унитазы Чаушеску, румынскую обувку и мужские рубашки, поцелуи Леонида Ильича, международный салат оливье (вот уж не знал), деда Мороза и ностальгические очереди за коврами-едой-туалетной бумагой. То есть общались в неформальном режиме и даже обменивались рукопожатиями в начале и в конце наших встреч. Запрет, табу, красный свет для всех без исключения тюремных работников!

Благодаря общему социалистическому «бэкграунду»[680] и вынужденному (для меня) разговору о европейском футболе (о котором я не имел ни малейшего понятия), заключенный № 24972-050 получал от Клаудиуеску особые знаки внимания.

Чистку зубов албанской пулеметчицей Анкой, более-менее своевременные пломбы и даже регулярное присобачивание отлетавшей раз в месяц коронки.

Первое и последнее считалось непозволительной и не предусмотренной «программным заявлением» роскошью. Косметика и ортопедия в Форт-Фиксе не практиковалась – цемента, поделочного материала, времени и квалификации на всех страждущих не хватало. Поэтому тюремная стоматологическая школа специализировалась не на лечении с профилактикой (к тому же румынские пломбы в зубах не держались). Большинству заключенных приходилось довольствоваться удалением. Нет зуба – нет проблемы!

Про современную байду – импланты, протезы, мосты, коронки и прочую ортодонтию речь даже и не шла… От отеческой «заботы» властей о зубах, органах и членах во время заключения можно было легко сойти с ума.

И многие, в общем-то говоря, это делали. Такого количества, мягко скажем, ненормальных людей я не видел с момента экскурсионных поездок в Воронежскую психушку, где когда-то врачевала моя бывшая супружница и «младшая рабовладельница».

Всезнающая федеральная статистика говорила сама за себя и подтверждала мои собственные наблюдения. Немного в общем-то шокирующие. По совершенно открытым данным, найденным мною в уважаемой The New York Times[681], в тюрьмах США пребывало полтора миллиона заключенных, страдающих тем или иным психическим расстройством! Неудивительно, что для борьбы с напастью администрация каталажки держала целый подотдел – «Psychology Department»[682] с двумя штатными психологинями, на которых не засматривался разве что ленивый. Они, а также доктор-нарколог Мистер Белл царствовали на нескольких семинарах-профанациях и вели индивидуальный прием «легких» депрессушников-невротиков с пограничными состояниями. Пожирателей «прозака».

«Тяжелыми» занимались держиморды из охраны и в редких случаях – приходящий психиатр.

Доктор Моралес в подробности болезни не вникал, а для избавления от возбуждения-раздражения-тревоги-депрессии-бессонницы-ажитации-агрессии-навязчивых состояний выписывал щедрой парагвайской рукой всем подряд тонны психотропного зелья. Напринимавшись таких пилюль, желающие «вылечиться» ходили по зоне, как зомби из незабвенной киноленты времен первых советских видиков «Возвращение живых трупов».

Загвоздка (если не сказать – трагедия) заключалась в том, что половина моих соседей по острогу совершенно не догадывались, что они «того» или «с приветом». Считали себя совершенно здоровыми и нормальными пацанами. Просто ребятами с «характером», отягощенным тяжелым детством и пагубным гангстерским окружением.

Поведение, свойственное большинству людей с психическими расстройствами. Истерикам, психопатам, маньякам, неврастеникам и прочая, прочая.

В силу вышесказанного часть настоящих психбольных за помощью в больничку не обращались, чудо-пилюль не принимали, на психотерапию не ходили, а просто жили среди нас своей «нормальной» сумасшедшей жизнью, чем переводили нормальную несумасшедшую жизнь всех остальных в категорию сумасшедшей. Ситуация усугублялась тем, что, во-первых, на свободе закрывались государственные психлечебницы и, во-вторых, из-за того, что основная масса заключенных негров пропила-прокурила-пронюхала свои мозги с помощью доступного крэка и дешевого пойла. Вот и получалось, что в заложенную дебилами-родителями генетику добавлялись собственные благоприобретенные тараканы и «ценности».

В таком «приподнятом» состоянии тела и духа темнокожие гангстеры выходили на дело, а в случае провала попадали на нары к дяде Сэму. То есть ко мне под бок.

…К сожалению, з/к 24972-050 поджидали и другие форт-фиксовские напасти. Не только в лице маниакально-депрессивных психопатов и шизофреников, видимых человеческим глазом, которых я старался избегать. Неменьшую опасность представляли враги невидимые. Инфекционные. Включая туберкулез и ВИЧ, которые свили в американских зонах надежные и уютные гнездышки.

На отрядных досках объявлений не успевали меняться дацзыбао-предупреждения от заместителя начальника тюрьмы: «Настоящим ставим в известность заключенных Южной стороны федерального исправительного учреждения Форт-Фикс о зарегистрированной вспышке того-то и того-то: ветрянки, свинки, стафилоккоковой инфекции, лишаев, бактерии MRSA и т. д., и т. п. Не говоря уж о банальных эпидемиях гриппа или ОРЗ с ОРВИ, на которые мы перестали обращать внимание.

Стоило одному зэку подхватить какую-нибудь гадость, как через какое-то время, в зависимости от инкубационного периода, ею заболевали все его друзья, соседи и сослуживцы.

Из-за повышенной скученности братвы. Из-за отсутствия полноценного и своевременного лечения. Из-за беспросветной дремучести зэков в вопросах профилактики-антисептики-санитарии. Из-за общей ослабленности организма, вызванной неправильным образом жизни и постоянным стрессом. Из-за вечной грязи и духоты. И наконец, из-за почти поголовной принадлежности к маргинальной группе риска со всеми вытекающими…

Справиться с тюремной заразой было делом трудно выполнимым. Почти нереальным. Инфекционные больные имели место быть всегда, присно и во веки веков! 2500 заключенных Южного компаунда располагали одним-единственным вшивеньким малюткой-изолятором на шесть коек и «сухой» надзорной камерой-одиночкой для самоубийц. Поэтому время от времени по зоне объявляли всеобщий карантин, отменявший свидания и загонявший сопротивляющуюся прогрессу братву на вакцинацию.

Стройными рядами. Под расписку.

На прививку – первый класс!

Вы слыхали? Это нас!

Ну подумаешь, укол,

Укололся и пошел!

К сожалению, подобные крестовые походы против бактериально-вирусного лихолетья случались редко. Только в самых крайних случаях. Ибо «отеческая забота» о сидельцах требовала дополнительной работы всех тюремных подразделений.

Что не приветствовалось ка-те-го-ри-чес-ки!

Поэтому администрация и лепилы Форта-Фикс предпочитали угрозу эпидемии не замечать до самого последнего. Пускать дело на самотек. Авось, пронесет!

Что в очередной раз сближало великие русский и американский народы…

Зэкам не оставалось ничего другого как, либо продолжать деградировать (физически и морально), либо следовать бодренькой ОСВОДовской мудрости. Догадались? Совершенно верно! «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!» Гип-гип, ура!!!

…Перед уходом на отсидку будущий федеральный заключенный № 24972-050 совершил еще одну ошибку. Нанял афериста – полу-адвоката из Вирджинии Джоэла Стиклера, обещавшего «курировать» меня по всем форт-фиксовским вопросам, включая медицинские. Слупив несколько тысяч долларов, дядечка благополучно скрылся с моего горизонта. На письма и звонки не отвечал. Даже на особо важные, во время первого заточения в карцере, когда мне, как никогда, требовались срочная консультация и юридическая поддержка.

Наука для будущих сидельцев: рассчитывайте только на себя.

Не верь, не бойся, не проси!

Взвращенный на «1/6 части суши», я всегда имел в загашнике запасной план. Как будто предчувствуя будущее гадское поведение коварного «специалиста по тюремному заключению», я захватил в тюрягу кое-какие бумаженции. Случилось чудо – на КПП папку с документами не отобрали (как то предписывала инструкция), а оставили при мне. С выпиской из собственной истории болезни! С резюме нескольких специалистов, умело сведенных в единое целое моим многолетним врачом. Сведенных, как надо!

…До ареста я был в общем-то более-менее здоровым человеком. Если, конечно, не считать легких психических отклонений и парочки выбитых дисков позвоночника.

Other than that[683] – просто персик!

Три года «майн кампфа» и домашнего заточения, а также вызванный этим постоянный стресс сделали свое дело. Из жизнерадостного, бодрого и стройного парнишки я превратился в жирную, депрессушную и еле передвигающуюся развалину. У меня болело все. Начиная от волос на голове и заканчивая ногтями на ногах.

За месяц до самосдачи в Форт-Фикс я начинал задыхаться, пройдя нескольких мэтров из «ливинг рум»[684] на кухню. Мой вес увеличился на 50 фунтов и достиг рекордной отметки – 230[685]. Давление не опускалось ниже 170 на 100, холестерин зашкаливал за 300. Мне ничего не оставалось, как горько и сардонически насмехаться над своим изображением в зеркале.

Дориану Грэю не пожелаешь…

Небритым, с четырехдневной щетиной на неузнаваемом лице я становился похожим на Михаила Шуфутинского, а выскобленным и при небольших очочках – на Лаврентия Павловича Берию.

Обычная харизма и природная привлекательность канули в Лету.

…В силу общего упадка сил и тотального нездоровья передо мной стояла совсем непростая задача. Можно сказать, трудно выполнимая. Особенно с учетом тюремного медобслуживания, стрессовызывающей окружающей среды и «диетического» тюремного питания.

С другой стороны, не боги горшки обжигали… Выражаясь финансовым языком, Лев Маратович Трахтенберг намеревался превратить «дефицит» в «актив». Устроить персональную ярмарку собственного тщеславия. Доказать самому себе, что «я могу»…..Бросить курить. Похудеть до своего обычного веса (180 паундов/80 кг). Заняться спортом – тяжелой и легкой атлетикой. Изменить индекс массы тела. Освоить начальную йогу. Начать голодать по Полю Брэггу. Научиться правильному дыханию. Вести активный образ жизни. Изучить и следовать правилам здорового питания (насколько это возможно). Медитировать. Быть великодушным. Простить врагов. Найти силы улыбаться и шутить, в том числе и над самим собой. При этом не забывать об основной этнографическо-антропологическо-культурологическо-лингвистической установке современности. Написать сатирический тюремный роман. В меру познавательный, в меру авантюрный, в меру куртуазный. При полном отсутствии захватывающего сюжета…

Но сначала – выздороветь!

С помощью физической культуры и широкомасштабного наступления на форт-фиксовскую больничку.

Атаковать, так атаковать! С паршивой овцы – хоть шерсти клок…

…В первый же месяц после попадания в тюрьму я записался на фельдшерский прием. Для знакомства их со мной, скажем так, чтобы лепилы поняли, что «живой труп» шутить не намерен и чтобы отчетливо осознали, чьи в лесу шишки.

Особенно при наличии такого количества справок и заключений от настоящих врачей…

Облом произошел быстро… З/к № 24972-050 не получил категорического отказа. Меня даже выслушали, хотя заметно нервничая и пропуская половину информации мимо ушей. Вместо категорического «нет, с этим мы тебе не поможем», я, сам того не ведая, завяз по горло в труднопроходимом болоте под названием «Американская Тюремная Медицина».

В какой-то отвратительнейшей и вязкой ловушке, совсем как в липких слюнях чудовищ из кинофильма «Чужой». Бюрократических, равнодушных, безграмотных и абсолютно неэффективных.

Я мечтал об огнемете сержантки Рипли…

…Просмотрев краем глаза письма моих докторов, филиппинский лекарь, не моргнув глазом, выписал мне ДЕВЯТЬ лекарств: от давления, от боли в спине, от сердца, от высокого холестерина, от отдышки, от простаты, от почек, от печени, от живота и еще от чего-то. Таким образом, предохранился от потенциальных жалоб или исков: «Лечение назначено. Меры приняты».

Не хватало лишь антибиотиков, которые, как я позже узнал, тюремные врачеватели назначали всем желающим. По поводу и без оного. По любому чиху, прыщику или жалобной истории.

Еще через две недели «русский пациент» получил пакетик с пилюлями. Увидев это разноцветное и изощренное издевательство над плотью, я не раздумывая спустил его содержимое в унитаз.

Решение было принято! Отказ от химии и незамедлительный переход на здоровый образ жизни! Как говорил старик Авиценна: «Промедление смерти подобно».

С тех самых пор я обращался в больничку только в крайних случаях. Самых-самых. Или для получения мандата на тюремные привилегии.

«Дольче вита»[686] для больной «номенклатуры» заключалась в сезонных прививках от гриппа, нижней койке, второй подушке, облегченной работе и в особых случаях прописке в наэксклюзивнейших двухместных камерах первого этажа. В тихом спецотсеке для тяжелобольных и тех, кто не мог подниматься по лестнице.

Мечта идиота.

Вернее – мечта Трахтенберга.

В принципе – одно и то же. Не был бы идиотом, не загремел бы в тюрьму.

…Через полгода настойчивой работы, включающей некоторые аспекты «системы Станиславского», знатного больного перевели в разряд «хроников». Это позволяло не доплачивать за визит в тюремную «поликлинику» три доллара, как это делали остальные зэки. Но самое главное – в случае необходимости – «членам клуба» было значительно проще попасть на прием к специалисту или даже выехать на обследование в больницу Святого Фрэнсиса.

Упускать такую возможность я не имел права!

Каждые девять месяцев обновленный Трахтенберг сдавал анализы и, хоть и с боями, но все же попадал на прием к терапевту-многостаночнику. Мне надо было знать, на каком я находился свете, а также контролировать успехи в самолечении.

З/к № 24972-050 с ужасом и в то же время с жалостью рассматривал тяжелобольных, образующих длиннющие безрадостные очереди в медсанчасть. Молодых и старых, черных и белых, на костылях и в колясках. Для них пребывание в заключении оборачивалось новыми болячками, осложнениями, а иногда и смертью.

Ожидая по несколько часов вожделенного приема к «пи-эю» или (о, радость) к лицензированному «MD»[687], доктору медицины, я наслушался десятки, если не сотни, зэковских страшилок. Из жизни незамечательных людей и обслуживающих их аутсайдеров здравоохранения.

Если очереди в российских поликлиниках и русско-американских докторских офисах славились обсуждением болячек и перечислением процедур-специалистов-лекарств-народных средств, то форт-фиксовская славилась другим. Сидельцы жаловались на некачественное лечение, не-знающих-что-делающих-медработников, многомесячные ожидания, двухминутные приемы, потерю документов, отмены консультаций, отсутствие медоборудования, плохие лекарства, многочисленные и пустые обещания «разобраться», невозможность встречи со специалистом и все в том же духе.

Полнейший мезальянс: излечение больных и исправительная система. Брак без любви, производящий на свет выкидыш за выкидышем.

Темы для невеселого коллоквиума в зале ожидания не истощались никогда. Нас волновали и брали за душу вовремя-не-замеченные-пропущенные-и-не-вылеченные инфекции, переломы, разрывы связок, кисты. Опухоли, грыжи, трофические язвы, фурункулезы, простатиты, травмы позвоночника, диабет, мочекаменная болезнь, заболевания щитовидной железы, гастроэнтероколлиты, варикозное расширение вен, пародонтозы, артриты, мини-инсульты, дерматиты. В общем, полный джентльменский набор.

Порой мне не верилось в правдивость этих историй. Неужели такое возможно? И это – Америка XXI века? За базар отвечаете?

Во мне боролись два чувства. С одной стороны – бежать от форт-фиксовских лепил куда подальше, чтобы только не подхватить какую-нибудь гадость в вечно переполненном и пропахшем миазмами «накопителе». Или чтобы не поиметь от эскулапов неправильного лечения. Или чтобы не усугубить депрессуху, понаслушавшись больных зэков. С другой стороны, я все-таки был homo sapiens. Не простым, а не побоюсь этого слова, развращенным американским здравоохранением. К тому же – легким ипохондриком, понимающим необходимость профилактической проверки всех систем.

Другими словами – без анализов, как без рук!

Из-за этого время от времени я, хоть и чертыхаясь, но отсиживал длиннющие очереди в Health Service. Чего-то добивался, требовал, объяснял, настаивал. В противном случае меня ожидала судьба большинства сидельцев, махнувших рукой на собственную плоть и, соответственно, – будущее благополучие: «Выйду на волю, тогда и вылечусь».

Я под такой установкой не подписывался…

Показателен пример моего товарища и со-синагожника 50-летнего Харви по кличке «еBay». Открывшего для себя бизнес-нишу и превратившегося из менеджера ресторана в Чикаго в тюремного старьевщика-коробейника.

«Ибей» по дешевке скупал (за все те же марки и макрели) бывшие в употреблении вещи. Затем он их «реставрировал»: чистил, зашивал, подкрашивал. И выставлял на продажу.

Поскольку собственного винтажного бутика (или даже вшивенькой тележки) по понятным причинам у него не было, Харви по вечерам ходил по зоне навьюченным. С гигантской дед-морозовской авоськой за плечами, парой обуви на шее, очередными наушниками на голове и каким-нибудь особо ценным предметом в свободной руке.

Как и советские фарцовщики, налетавшие на только что заселившихся фирмачей в гостиницы «Интуриста», так и Ибей был «тут как тут», когда в Форт-Фикс завозили очередной этап из других крыток. Перед не успевшими очухаться переселенцами появлялся новоявленный отец Федор, умолявший уступить «дефицит». То есть продукты или промтовары (кроссовки, радио, консервы, джанк-фуд), не продававшиеся в нашем сельпо.

Как правило, тюремные новички-мигранты проигрывали. Харвик же обогащался, наваривая на «импорте» умопомрачительную прибыль.

Так, бутылка не продающегося у нас оливкового масла приобреталась у новосела за 10 упаковок макрели, то есть где-то за 13 американских долларов. В другой каталажке она свободно продавалась в ларьке за $6. Продавец получал двойную стоимость, не отходя от кассы.

Через час заветное маслице перепродавалось итальянским или русским обжорам-гедонистам долларов за 25–30. Тому, кто больше даст.

Как и положено на уважающем себя аукционе, в честь которого форт-фиксовский барыга и получил свою совершенно уникальную и модерновую кликуху.

В дневное время тюремный офеня[688] служил поваренком в столовке. Что-то подносил, что-то чекрыжил, что-то наливал-выливал. За кулисами, в святая святых – на кухне. Там же он и навернулся. Поскользнувшись на разлитой на полу баланде. На глазах у дуболомов и сослуживцев. Сел в лужу в самом буквальном смысле слова. Вернее, прилег.

На этом славная общепитовская и старьевщическая карьеры Харвика-Ибея закончились. В его жизни наступил новый этап. Борьба за собственное здоровье и сопротивление Федеральному бюро по тюрьмам, пытавшемуся совершить с моим товарищем уранистический половой акт.

Без лубриканта, в особо изощренной форме!

Лечение, назначенное одним из желтолицых филиппинских «пи-эев», как и «положено», заключалось в лошадиной 600-миллиграммовой таблетище ибупрофена, самого популярного тюремного лекарства. Ну и во временном освобождении от работы: «С тобой все нормально, сильный ушиб, прикладывай лед, все скоро пройдет».

Через неделю мой приятель перестал ходить – боль в ноге не только не прошла, но и усилилась.

Еще через несколько дней, после того как Ибея принесли в больничку на руках, ему выделили инвалидную коляску. Страшную роскошь, разрешение на пользование которой подписывали «врач» и сам «капитан», серый кардинал зоны.

Теперь бедолага смог самостоятельно передвигаться и даже ездить на обед.

Через месяц после «эксидента»[689] и многочисленных многочасовых очередей в медпункте, доктор Ли заменил «ibuprofen» на «naproxen», то есть «эдвил» на «мотрин». И дал направление на рентген, который, как и положено, на тот момент не работал.

К концу второго месяца доисторическую машину, слава богу, наладили и Харвика просветили. Через десять дней пришло заключение от врача-рентгенолога: переломы отсутствовали, все в норме. Мой товарищ был отправлен восвояси. «Ушиб. Начинай вставать с коляски. Перестань симулировать. Скоро на работу. Ходи!»

Ибей попробовал и снова упал. Боль усиливалась. Таблетки не помогали. Он перестал спать.

Третий месяц Харвик провел в ожидании приходящего хирурга, к которому после долгого сопротивления его направил китайский лепила. Тот не сказал ничего вразумительного, но зато дал направление на приезжающий в Форт-Фикс грузовичок с MRI, чтобы более-менее точно продиагностировать таинственную ногу. «Самое время» – через четыре месяца с момента падения. Предварительное заключение – «воспаление или зажим нерва».

«Комитет» процедуру утвердил и в начале 7-го месяца Харвику наконец-то сделали срочную внеочередную томографию. Хотя тест показал отсутствие каких-либо серьезных повреждений в ноге, боль не проходила. Доктор Ли начал волноваться за собственную лицензию и назначил консультацию у невропатолога. На свободе – в больнице имени Святого Фрэнсиса. Экстраординарная ситуация!

В середине девятого месяца (после очередного разрешения спецкомитета). Ибея отвезли в госпиталь, на прием к специалисту. Невропатолог выписал «Тайленол-3» (смесь тайленола с кодеином, более-менее сильное обезболивающее) и посоветовал заняться йогой и растяжкой. А также дал направление на CT-Scan, компьютерную томографию, для прохождения которой нужно было приехать в госпиталь еще раз.

Диагноз: межпозвоночная грыжа в нижнем отделе с радирующей болью в правую ногу.

Последнего сканирования Харвик не дождался.

Его тюремное заключение благополучно закончилось. На свободу с чистой совестью, с жуткой болью и надеждой на излечение. С одной коляски – на другую, привезенную к тюремным воротам его братом…

Мы с Ибеем время от времени переписывались.

Я писал ему на конспиративный адрес его соседки – общение между бывшими «однополчанами» строго запрещалось. И не хило каралось – вплоть до карцера с моей стороны и нарушением режима условно-досрочного освобождения в его случае.

Последнее приводило к возвращению на нары: «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие…»

Тем не менее бесстрашные бродяги связь между собой не прерывали, а переходили на шпионско-подпольные контакты. Дружба, взращенная в тюрьме, всуе не упоминалась и считалась наикрепчайшей.

Я, как и всякий нормальный романтичный пассионарий, подозревал, что так оно и есть. Как всегда, верил в лучшее.

Дурилка картонная…

Шифрограммы от Харви-Ибея сообщили, что у него нашли перелом шейки бедра. По какой-то причине тюремные врачеватели и их контрактники Харвиков таз полностью не просканировали. Пропустили трещину, не обратили внимания, хотя именно она и давала неутихающую боль и невозможность передвигаться на своих двоих.

Через три недели после выхода на свободу моего невезучего товарища прооперировали в одной из лучших клиник Чикаго. Благо его покрывала какая-то мощная страховка жены.

Что-то там заново сложили, вставили на место, закрутили болтиками-винтиками.

Бывший арестант сразу пошел на поправку, хотя и продолжал хромать. Палочка, как ему объяснили ортопеды и хирурги, осталась при нем навсегда. Сувенир на вечную память: «Greeting from Fort Fix»[690].

С приветом от тюремной медицины!

Понятное дело, что Харвик от таких новостей очень расстроился, а заодно обозлился на пенитенциарную систему Америки.

Сам бог велел попробовать получить компенсацию! За неправильное лечение, за боль и страдание. За последствия на всю оставшуюся жизнь. За моральный ущерб, в конце концов.

Несмотря на стопроцентную прозрачность его дела, наличие справок и копий тюремных освидетельствований, найти достойного адвоката «eBbay» не смог. Как только защитники узнавали, что им предстоит судиться с грозной химерой – Federal Bureau of Prisons, они сразу опускали руки. Получить что-нибудь от государства, особенно за медицинскую ошибку, было делом непростым. Затратным, весьма проблематичным и муторным. Не гарантировавшим никаких выплат. В ближайшие несколько лет – уж точно.

Поэтому ориентированные на быструю прибыль стряпчие требовали от моего однополчанина деньги вперед. 28,000 долларов – только за то, чтобы подготовить и подать бумаги. Плюс четверть – из выигранной в будущем компенсации.

If any[691]…

У Харвика свободных денег не было, как и у подавляющего большинства выпущенных на волю зэков. Поэтому на условия жадных сутяжников он не соглашался. Нервничал. Искал более покладистых адвокатов.

Тщетно.

Ибо умозрительный гражданский процесс «Харви Блюмстайн против тюрьмы Форт-Фикс и США» не являлся процессом «Харви Блюмстайн против такой-то и такой-то страховой компании». Частные фирмы шли на переговоры куда как более охотно.

Федералы, знавшие за собой Силу Великую, расплачиваться со своими бывшими «подопечными» не спешили. Активно сопротивлялись. Беспредельничали. Угрожали. Ужесточали условия гласного надзора.

При поддержке и тайном покровительстве прокуроров, следователей, судей: «На кого руку поднял, сучара!»

Мои соседи по Форту-Фикс про Харвиевские послетюремные страдания даже не догадывались. Зная, что мы с ним дружили, многие интересовались его судьбой.

– Раша, как там Ибей? Выздоровел? Засудил уже этих мазафакеров или еще нет? Получил свои миллионы? – периодически слышал я вопросы оптимистичных дилетантов.

По какой-то причине во всех тюрьмах Америки постоянно муссировались слухи о гигантских выплатах бывшим заключенным, физически пострадавшим во время отсидки.

Заявляю со всей ответственностью – wishful thinking. Принятие желаемого за действительное.

Вот если бы тебя до полусмерти избила охрана (причем с последствиями) и к тому же на глазах у свидетелей (которые согласились бы дать показания) – тогда другое дело. Безбедное существование и дворец на Карибских островах обеспечен!

…Я же мечтал о другом.

Попасть под колеса одного из электрокаров охраны. Жестоко в аварии пострадать и, таким образом, скостить себе часть срока. Тем более что переделанные дуболомомобили не имели фар и, самое главное, – «сигнала».

Зольдатен не оставалось ничего другого, как – клянусь Родиной и дотрагиваюсь до красного – абсолютно по-детски «бибикать», предупреждая о своем приближении. «Би-би-би-ии-и…»

Легкая цель для такого опытного партизана, как Лева Трахтенберг. План-соблазн. План-мечта. Сказывалось десятилетие, достойно прожитое в эпицентре «рашн комьюнити» на берегу Атлантики, для которой автоподстава была чем-то само собой разумеющимся.

Прозой жизни…

Вот я и говорю: «Once a criminal, always a criminal»[692].

Глава 48

Дайте жалобную книгу!

Один раз я вплотную приблизился к подаче судебного иска против Федерального бюро по тюрьмам. Против лечащего врача, начальника медслужбы и коменданта заведения. Не корысти ради, а только чтобы получить необходимое обследование у специалиста. В общем, не «искусство ради искусства», а суровая необходимость.

Однако просто так, с кондачка, ни я, ни мой гипотетический адвокат не могли появиться в суде, чтобы, как говорили русские узники, «зафайлать комплейн»[693], то есть открыть дело.

С нами никто не стал бы разговаривать.

Чтобы начать судопроизводство, американский федеральный заключенный должен был исчерпать все доступные ему средства. Другими словами – пройти через многомесячную нервотрепку: через огонь, воду и, если повезет, медные трубы.

Официально процедура подачи кассационной жалобы по инстанциям внутри тюремного ведомства громко называлась «Administrative Remedy Process»[694]. Процесс, выученный мною наизусть, и к которому я периодически прибегал для самообороны.

Печальная метаморфоза: был пацифистом, стал милитаристом.

Жизнь заставила, бля на фиг…

…За несколько дней до моей незабываемой (и в чем-то даже глубоко трагической) самосдачи в Форт-Фикс, нью-йоркский доктор Борис Бенцианов сделал мне операцию. Исправил носовую перегородку, и я снова начал дышать. Во время священнодейства молодой хирург заметил и вырезал из моей левой ноздри какие-то особо вредные папилломки. Нехорошие, имеющие тенденцию к перерождению в злокачественную гадость, за которыми, если жизнь дорога, было предписано строго-настрого следить. Хотя бы раз в полгода проверяться. Ибо крошечные «мазафаказ» могли появиться вновь. Во время заключения в том числе.

…Через несколько месяцев с начала срока, пройдя сквозь тщательное фельдшерское сито, я получил долгожданную аудиенцию у доктора Ли. Поплакался в китайскую жилетку, рассказал историю о возможном раке и, как я понял потом, попросил что-то совершенно невозможное. Консультацию у врача «ухо-горла-носа», не включенного в заветный список приходящих специалистов.

В общем, обнаглел вконец. Страх потерял. Из ума выжил…

Недолго думая доктор Менгеле в просьбе мне отказал, хотя я и размахивал перед его лицом справкой от отоларинголога, как цитатником председателя Мао во времена пограничного кризиса на Даманском.

Рассчитывал, что китайцы такие забавы любят и понимают.

Ошибся.

Правда, перед тем как отправить меня восвояси, тюремный врач заглянул ко мне в нос. Знамо дело – без оптической аппаратуры. Без элементарной лампочки-световода. Даже без доисторического круглого зеркала с дыркой посередине. Но самое главное – без специального узкого образования.

Ничего не обнаружил. Я засомневался в его компетентности. Решил жаловаться и добиваться консультации.

Наивный чукотский мальчик!

Первым шагом бесконечно долгого процесса являлась подача петиции «ВР-8», «Би-Пи-Эйт».

В ее названии был зашифрован наимогущественнейший акроним «Bureau of Prisons», то есть «Бюро по тюрьмам». Жалоба была вручена отрядному канцлеру, известному садисту Джозефу Робсону.

Через неделю я получил формальный ответ, что «со мной все в порядке. В просьбе отказать».

Я не согласился, решил идти дальше и запросил у «души-человека» следующую форму – «ВР-9», «Би-Пи-Найн». Солидную, голубого цвета, на четырех листах. На этот раз – обращение к самому директору тюрьмы, на которое он был обязан ответить по закону.

Через 45 дней я получил копию своего запроса и письмо от главного тюремщика Форта-Фикс:

– Внутреннее расследование показало справедливость отказа. Вас осмотрел MD, лицензированный доктор медицины. Патология не обнаружена. В консультации отказать.

Гуляй, паря!

У меня было 10 дней, чтобы потрясти мир: воспользоваться своим правом и подать петицию в «Риджн», Региональное управление Бюро по тюрьмам в Филадельфии. В головную контору, осуществлявшую общее пенитенциарное руководство над зонами Северо-Востока США.

Набравшись смелости, я запросил у Робсона следующую форму – «ВР-10», «Би-Пи-Тэн» веселенькой желтой расцветки. Такую же внушительную, как и предыдущую, но на этот раз с номером.

«Серьезную ху… ню», – как говорил о подобном с легким фламандским акцентом мой приятель-русофил Людвиг, получая ежемесячный перевод на 40 долларов от Нидерландского консула из Нью-Йорка.

Хорошая кляуза получилась на этот раз – в меру требовательная, в меру чувствительная. Все точки над «i» расставил. Справки приложил. В общем, достойно поплакался в чиновничью жилетку.

Стал жить-поживать, да ответа ожидать…

Через месяц меня вызвали к отрядной секретарше-делопроизводительнице и вручили компьютерную распечатку. «Риджину» требовалось дополнительное время, еще 30 дней: «Настоящим письмом уведомляем, что ответ вы будете иметь до такого-то числа».

За день до «дэдлайна»[695], во время пятичасового «мейлколла»[696] я получил толстенький конверт из Филадельфии.

Казнить, нельзя помиловать! То есть в просьбе отказать: «Кровь из носа не течет, боли нет – показаний для осмотра специалистом тоже!»

That`s it![697]

Опечалился Лева, вновь пошел он к синему морю. Снова стал он кликать канцлера Робсона. Неспокойно синее море…

– Trakhtenberg, ты меня достал! Ты что, не понимаешь, что своими жалобами ты ничего не добьешься? Не понимаешь? Ты хочешь писать в Вашингтон? Я тебя правильно расслышал? ОК. Я дам тебе ВР-11. Но учти, Трахтенберг, выше прыгать некуда! Ты беспокоишь людей и отрываешь всех нас от работы своими идиотскими проблемами… Все, мы начинаем вести себя точно так же! На каждое действие есть противодействие! Пойдем наверх, посмотрим, что у тебя делается в шкафу. Контрабанда есть? – закончил Робсон, вылезая из-за стола и направляясь ко мне в триста пятнадцатую.

Я, как ослик Иа, понуро побрел за ним, вспоминая на ходу, спрятал ли я лезвие, которым я накануне нарезал контрабандный лук и болгарский перец, а также элегично рассуждая, насколько обрадуются мои сокамерники неожиданному визиту урядника.

С помощью частых внеплановых обысков и придирок «не по делу», приводящих к получению «тикета»[698], администрация зоны боролась с возмутителями спокойствия.

Рука мыла руку – тюремщики всех уровней покрывали друг друга и заодно показывали жалобщикам, кто в доме хозяин. Я это понял очень хорошо, когда поначалу пошел искать управы на Робсона к начальнику отряда. Из-за того, что тот конфисковал сохнувшую после дождя мою оранжевую куртяшку-очаровашку.

На редкость наивный и недальновидный поступок: в тот день мой несчастный «локер» обыскали три (!!!) раза!

У меня задергалось веко и появилось сомнение – не пора ли засунуть язык в одно место? Самое смешное, что все четыре раза меня шмонал главный герой моих жалоб.

«Жаловаться? Что, самоварники, аршинники, жаловаться? Архиплуты, протобестии, надувалы мирские! Жаловаться? Что, много взяли? Вот, думают, так в тюрьму его и засадят! Семь чертей и одна ведьма вам в зубы!» – возмущался Антон Антонович Сквозник-Дмухановский[699]…

Аллюзии о сходстве между Городничим и Робсоном возникали у меня постоянно…

«Here is your fucking BP-11»[700], – вторил гоголевскому герою раздраженный моим тупоумием истеричный столоначальник, доставая из шкафчика номерной бланк розового цвета. Мою последнюю возможность повлиять на антигуманное решение тюремного лепилы, «вордена»[701] и «региона».

…Поскольку злобный канцлер спешил домой, то шмон «на скорую руку» особой запрещенки не выявил. Так, мелочи жизни: пара лишних тишорток и второе одеяльце, которым я выравнивал провисшую шконку.

Nothing major[702], слава богу!

Тем не менее последний эпизод с обыском меня несколько отрезвил.

Нервы были на пределе. Я прекрасно понимал, что при желании администрация могла придраться к чему угодно. А желание у нее было.

Особенно после начала публикации в газетах и в Интернете моих тюремных хроник.

Неравное противостояние априори.

Поэтому умненький-благоразумненький з/к № 24972-050 очистил свой железный шифоньер от всего, что хоть отдаленно попахивало «контрабандой». Чтобы все стало архикошерно, включая «базар» и расписание дня.

Минута опоздания в новых условиях приравнивалась к провалу всей операции.

Не особенно надеясь на победу над глумливой Гидрой, я собрался с мыслями и подготовил очередной бюрократическо-апелляционный шедевр. Обращение «Ви-Пи-Илэвен», депешу в Центральный офис Федерального бюро по тюрьмам, в город Вашингтон, округ Колумбия.

Ровно через 40 дней я получил ответ из самой главной конторы. На гербовой бумаге Министерства юстиции: «Заключенный Трахтенберг, идите в жопу с вашими жалобами». Смысл был примерно таким.

Но я не отчаялся, несмотря на откровенные насмешки канцлера Робсона:

– Ну что я тебе говорил, идиот?

Или после более вежливых комментариев форт-фиксовских медиков:

– Ну и зачем скандал поднимать было? Сколько времени впустую потратил? Оно того стоило? Трахтенберг, все идет от головы! Принимай антидепрессанты! Посмотри на себя – ты совершенно здоров!

Я начинал подумывать об обращении в суд и даже провел в «юридической библиотеке» несколько часов, изучая правила подачи «комплейна»[703].

Внутренние ресурсы были исчерпаны. Тем более что нью-йоркский врач «ухо-горло-нос» прислал письмо-напоминание: «Лев, не забывай регулярно проверяться».

Дороги назад не было!

И тут…

… И тут (как это часто случалось в жизни или по крайней мере – писалось в книжках) абсолютно неожиданно во всех отрядах канцлеры вывесили прелюбопытнейшее объявление.

«Ахтунг, ахтунг[704], – извещал арестантов злобный белоголовый орлан с герба тюремного ведомства, – через два месяца в Форт-Фикс приезжает инспекция!»

Wow[705], к нам едет ревизор! И не простой, а из Американской ассоциации исправительных учреждений и федеральной комиссии по аккредитации тюрем.

Проверяющие либо давали «добро» на работу зоны, либо (чисто теоретически) ее закрывали. Капиталистический пенитенциарный вариант «Акта о приемке объекта». Это мы проходили. В «Фитиле» видели, знаем…

На ловца и зверь бежит!

Сутяжнику № 24972-050, как и пролетариату, терять было нечего. Поэтому он решил пойти ва-банк и попытать своего еврейского счастья у добрых дяденек и тетенек из могущественной Инспекции. Недаром ведь 27 лет своей жизни он прожил на земле Российской империи – вера в доброго царя у челобитника Трахтенберга была в крови. К тому же ему очень хотелось жить. То есть съездить на прием к отоларингологу. И не более того.

И я отправил еще одну жалобу!

На этот раз – на адрес ревизоров, который был указан на случай оный.

Далее цитирую Ф.М. Достоевского, в очередной раз попавшего в своих описаниях «не в бровь, а в глаз»: «Арестантов высылали целыми кучами ровнять улицы в крепости, срывать кочки, подкрашивать заборы и столбики, подштукатуривать, подмазывать. Одним словом, хотели в один миг все исправить, что надо было лицом показать».

То же творилось и вокруг меня. В ожидании высоких гостей…

Умопомрачение и показуха, как к приезду генерального секретаря или матушки-царицы. Потемкинские деревни в чистом виде! Включая ручной (!!!) сбор желтых одуванчиков, «праздничный» обед с мороженым (!!!), срочная покраска всего возможного и даже (о, чудо) широко разрекламированный вечер «караоке» (!!!), состоявшийся в музыкальной комнате в первый и последний раз.

…В день «Х» загримированный Форт-Фикс блистал.

Как, впрочем, и наше начальство, появившееся на компаунде не в форме тюремного бюро, а в партикулярных костюмах «на выход». В полном составе и при полном параде. Нарядным охранникам не хватало красных бантов в петлицах, кумачовых полотнищ и революционных гвоздик. Ну и, пожалуй, духового оркестра, бойко наяривающего «Гимн коммунистических бригад». Во всем остальном: «утро красит нежным светом» и т. д., и т. п.

Не жизнь, а песня.

Сразу после завтрака члены высокой комиссии, местные исправработники и сам герр комендантен вместе с «директором региона» из Филадельфии принялись за дело. Начался обход форт-фиксовских построек, служб и помещений. Шишки крутили головами. Останавливались. С кем-то говорили. Что-то записывали. Хлопали дуболомов по плечам. Улыбались. Довольные двигались дальше.

В половине двенадцатого их благородия добрались до столовки и самодовольно-озабоченно выстроились в неровную шеренгу в центре зала. Неподалеку от выхода. Чтобы демократически побеседовать с плебсом и принять претензии, если, паче чаяния, таковые найдутся.

…С самого раннего утра коварный пасквилянт Трахтенберг носил с собой копию жалобы, отправленной в верха несколько недель назад. «Бумага карман не тянет – а вдруг доведется припасть к ручке самого генерал-губернатора?» – думал он, рассматривая ревизоров и их челядь из окон тюремной библиотеки.

В тот день я ждал обеда с ничуть не меньшим нетерпением, чем террорист Ильин, стрелявший на Красной площади в кортеж Леонида Ильича.

А может, даже сильнее, чем сама Вера Засулич[706]…

Войдя в надраенный кафетерий, я сразу же увидел Его Высокопревосходительство. Хоть и без генеральских усов, но при соответствующем положению пузе и знатной осанке. Самодовольного. Только что откушавшего в спецстоловой для спецлюдей. Спецедой из спецпродуктов…

И тут…

… И тут я понял, что мой час пробил!

Не дождавшись получения подносика с форт-фиксовской пайкой, отчаянный и отчаявшийся проситель совершил этакое лихое сальто-мортале и, минуя раздачу с перегородкой, предстал пред светлыми очами Проверяющего, Коменданта и Членов комиссии. Большими Шишками с Большой Буквы. «Big Shots»[707] то есть.

Я остановился в двух шагах от центра дуги. Прямо напротив Главного Инспектора. Зажав в руке конверт с заветным письмом. На глазах у изумленных зэков, с интересом рассматривавших наивного самоубийцу, и охранников, не понимавших, откуда у меня набралось столько наглости.

В общем, скажу честно – слесарша Февронья Пошлепкина и унтер-офицерша[708] отдыхали.

В моей голове пульсировала кровь, отбивая такты «Венгерского танца № 5» композитора Брамса. Что будет, то будет. Whatever will be, will be…

– Чем могу помочь? – на редкость дружелюбно спросил меня Центр Внимания.

Игра в торжество исправительной демократии продолжалась. Ходоки у Ленина, ни больше ни меньше.

Я сбивчиво принялся за свою печальную историю об операции в Нью-Йорке, многомесячных попытках получить консультацию у «ухо-горло-носа» в Форте-Фикс и коварных предраковых папилломах.

Не обращая накакого внимания на тянувшего голову взбешенного коменданта и его грозную свиту, готовых по-мойдодыровски проглотить меня и растоптать.

Прямо на месте.

Что именно было сказано, я не мог вспомнить уже через несколько минут. Отважный проситель выдал наболевшую скороговорку на одном дыхании. Как тему «Моя семья» на экзамене по иностранному языку. На полном автомате.

Зная, что в тот момент его придирчиво рассматривали несколько сотен циничных арестантских глаз, чиновник из Вашингтона вошел в роль. Он благодушно закивал и начал изображать из себя «слугу царя, отца солдатам». Даже не генерала, а по крайней мере – любимого народом фельдмаршала Кутузова накануне Бородинской битвы…

И тут…

… И тут Их Сиятельство совершили что-то уже совсем запредельное. Выходящее за все возможные рамки и правила. Напрочь позабытое за время отсидки. Во-первых, благодетель пообещал немедленно разобраться в моей ситуации. На следующий же день! Во время инспекции медицинской службы.

– I see, I see… We`ll take care of you… I promise![709] – успокоил он неугомонного жалобщика.

А во-вторых, самый человечный человек пожал мне руку! У всех на глазах! Как равному!

Повторяю: пожал мне руку!!!

Вот уж воистину прав был жополиз Молчалин[710]: «Мы покровительство находим, где не метим».

…В очередь за макаронами я не вернулся, а нервной походкой поспешил к себе в камеру, чтобы прийти в себя и подготовиться на случай очередной ссылки в карцер.

Дать ценные указания соседям – что делать с ценной шконкой, ценным матрасом, а также прочими тюремными «ценностями». Отдать Робингудскому на хранение рукопись книги. Срочно дозвониться до Гали и Миши, объяснить ситуацию и предупредить, что визиты в карцере – только на один час и только раз в месяц. Отправить в редакцию свежеезаконченную главу. Написать пару писем. Подготовить кое-какие документы в свою защиту. Успокоить домашних…

…В «дырку» на этот раз я не попал. Месть была бы чересчур явной, наверное. Особенно для «протеже» Ревизора.

Не знаю…

…Через неделю после аудиенции в тюремной столовой федерального заключенного № 24972-050 переодели в рыжий безразмерный комбинезон, заковали по рукам и ногам и под усиленной охраной вывезли на злополучную консультацию.

Последующие перебрехивания и мини-баталии с Системой, за исключением большого сражения за «Тюремный роман», давались мне меньшей кровью. Максимум – уровнем «Региона», петицией «ВР-10». Хотя проигрыши имели место быть (кто бы сомневался), но мне казалось (вот она, вера в лучшее), что форт-фиксовские начальники поняли, с кем имеют дело.

Я не мог ждать милостей.

Ни от природы, ни уж тем более от Federal Bureau of Prisons.

Глава 49

«Бобльные дни» Льва Трахтенбарга

Несмотря на то что похожей фразой мне уже доводилось начинать пару глав «Тюремных хроник», позволю себе повториться.

Поскольку нижеследующее случалось со мной часто, практически все свободное от работы-спорта-писанины время.

Итак…

…Я сидел за столом в полупустой тюремной библиотеке и читал «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина. Вернее, перечитывал, как и другую классику, регулярно получаемую с воли.

Давным-давно написанный роман – через девять лет после отмены крепостного права – поразил меня наисовременнейшим языком. Если в трудах Федора Михалыча, Николай Василича, Иван Сергеича, Антон Палыча и прочих упомянутых всуе матерых человечищах все-таки чувствовалось «дыхание времени», то книга Михал Евграфьича читалась так, будто была написана вчера. Наверное, я бы не удивился, увидев в ней слово «компьютер» или «мобильный телефон»: «Сидящий в бричке Иудушка Головлев одной рукой набивал текст эсэмэски на своей новенькой «Нокии», а другой подгонял тройку к придорожному трактиру».

Кстати, наипопулярнейшее словосочетание «места не столь отдаленные» ввел в великий и могучий именно Салтыков-Щедрин. Описывая сибирскую каторгу, куда он отправил отбывать срок одного из героев романа.

Подсевший на пятирик филолог моментально делал стойку на ключевое слово «тюрьма» и его синонимы. Как та знаменитая свинья, везде находящая себе грязь.

…Итак, я сидел за столом в полупустой тюремной библиотеке. В дверь тихо постучали и попросили разрешения войти. На пороге стояли два подтянутых офицера охраны:

– Заключенный Трахтенберг, вы не заняты? Следуйте за нами, пожалуйста.

Я допил свой кофе и вышел вслед за ними. Настроение было приподнятым.

Ууупс… Извените за ашипки… Чушь спорол… Мозгами поехал… Е…нулся от долгого сидения.

На самом деле все было совсем, совсем не так…

– Эй, Trakhtenberg, are you here[711]? Собирайся живо! С нами поедешь! – неожиданно услышал я громогласный клич, раздавшийся из гулкого коридора.

Еще через секунду в библиотеку ввалились два краснорожих и животастых дуболома:

– Ты что, не слышал, что тебе было сказано? Чего копаешься, твою мать! Может, в дырку хочешь вместо госпиталя? Смотри, устроим!

Услышав слово «hospital»[712], я понял, что за мной пришли по делу.

Легкая ажитация-полумандраж, которая появлялась у меня при незапланированных вызовах к форт-фиксовским чекистам, сразу же прошла. Если я не ошибался и доверял собственным ушам, то, кажется, начиналась сбываться мечта идиота: консультация у «ухо-горло-носа».

Я отказывался верить, что обещания Их Высокоблагородия начинали претворяться в жизнь. К тому же так быстро.

Редкие, но меткие выходы федеральных заключенных «в свет» сопровождались целым букетом формальностей и предосторожностей.

Общество и конвоиров пытались защитить от любых неожиданностей.

В первую очередь, от вооруженного нападения лесных разбойников, которые захотят отбить карету со своим атаманом, перестреляв в заварушке тюремщиков и поселян с поселянками.

В моем конкретном случае особенно.

Безжалостному «рабовладельцу» принципиальные прокуроры нацепили ярлык «особо опасного» преступника. «Greater Severity Public Safety Factor»[713], то есть – наивысшая степень опасности для честных граждан и гражданок. Из-за этого славненького клейма я только чудом избежал строгого режима, как на том настаивала государственная обвинительница Лэсли Кац.

…Конвоиры выстроились по бокам и через 10 минут доставили меня в «R & D». Загадочным акронимом («АРэндДИ») обозначался отдел «погрузки-выгрузки» заключенных. «Receiving and Discharge», то есть «Прием и освобождение».

Год назад я проходил через его филиал на «Северной» стороне…

Хотя до настоящей свободы мне было еще далеко, я радовался любой возможности хотя бы коснуться ее. Свободы, I mean[714]. Понюхать ее воздух.

Порадоваться видам нетюремного бытия. Насладиться вольными пейзажами, натюрмортами и портретами.

Про медицинскую цель поездки я моментально забыл. На первое место плавно выплывали слова «экскурсия» и «ох…еть».

Возбужденный заключенный радостно продемонстрировал перед недовольными дуболомами обязательные «па» зэковского стриптиза. Приветливого и даже в чем-то элегантного. Поднял руки, показал пятки, провел по волосам, поиграл гениталиями, раздвинул ягодицы…

Еще мгновение и на горячем парне оказались казенные семейные трусы «б/у», безразмерная тишортка, заношенные белые носки, стоптанные резиновые чувяки и поверх этого – очаровательный комбинезон ярко-оранжевого цвета. С короткими рукавами, блестящими пуговицами-заклепками и тактичной надписью на спине – «федеральный заключенный». В таком виде меня доставили в кабинет к главному охраннику смены – лейтенанту Питерсону.

– Trakhtenberg, – строго спросил он, – знаешь ли ты, куда тебя везут?

– No, – ответил я и замотал головой.

Позже оказалось, что стоило бы мне только сказать «да», как выстраданную поездку немедленно бы отменили. Из соображений все той же общественной опасности-безопасности.

– Так, ознакомься с правилами, – продолжил старший дуболом и протянул мне лист с инструкцией «Как вести себя за пределами исправительного заведения».

Ни с кем не говорить, на вопросы не отвечать, в случае собственной потери (!!!) – немедленно звонить в полицию по бесплатному телефону 911». И все в том же духе.

Я торжественно пообещал быть хорошим мальчиком.

– Учти, Трахтенберг, даже за попытку побега получишь десятку, – наставлял меня Питерсон. – Распишись, что все понял… Теперь иди. И помни, охрана вооружена и будет стрелять без предупреждения!

Я загадочно улыбнулся, поставил закорючку «L.T.» и представил себя в роли беглеца по кличке Лютый. Заросшего щетиной, раненого, грязного, оборванного, подъедавшего подмороженные овощи с фермерских полей. (Кстати, интересно, оставляют ли неубранную картоху капиталистические крестьяне?)

Я улыбнулся еще раз:

– Don`t worry officer! I got it. I will be all right![715]

То есть: «Не бзди, начальничек, собак по следу пускать не придется…»

Меня вывели в залитый люминесцентным светом полупустой коридор тюремного штаба. Уши уловили немного подзабытый перезвон цепей и кляцанье наручников. Ко мне приближался еще один мордоворот при усах, поигрывая полицейскими цацками.

Поза «звездочка»: лицом к стене, ноги на ширине плеч, руки над головой. Приказ: «Стоять, не шевелиться! Hands on the wall[716]». Цепь на поясе, кандалы на ногах, наручники на руках и печально знаменитая «black box»[717] на животе.

Последняя соединяла в единое целое все три прибамбаса: вертикальную цепь, идущую от «наножников»-кандалов к пупку, «браслеты» и изысканный блестящий поясок.

«Экскурсант» вновь оказался в незабываемой позе эмбриона, позволяющей передвигаться только двенадцатидюймовыми шажками.

…Хотя к моменту ареста я прожил в Штатах более десяти лет, все равно я никак не мог свыкнуться с местной системой «мер и весов». Автоматически переводить американскую непонятку в метрическую понятку у меня не получалось никак. Требовалась пресловутая «минута на размышление». На помощь приходила кукла Барби, длину которой я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Со времен работы в сети магазинов детских игрушек «Toys `R` Us».

Американская мечта равнялась ровно 12 дюймам. Или «инчам» на иммигрантском арго. Или одному футу.

С тех славных пор все мои измерения отталкивались от параметров пластмасовой блондинки и ее ухажера Кена. Кто-то мерил в попугаях, кто-то в сантиметрах, а Лева Трахтенберг в «барбях»…

…Абсолютно не по-барбиевски федеральный заключенный заковылял из «лейтенантского офиса». Со стражниками по бокам, любезно поддерживавшими меня под локотки.

Мы вошли в двухэтажное строение красного кирпича. На первом этаже находился КПП[718] для персонала, на втором – тюремный ЦУП[719], куда и сходилась вся подсмотренная и подслушанная информация. Там же сидел местный Левитан, который с «садистским упоением» (извините за штамп, но не могу подобрать более аккуратного сравнения) выкрикивал команды для зэков. Свое любимое слово «recall», то есть «отбой, назад, по отрядам», он без преувеличения тянул секунд тридцать «ри-ко-о-о-о-оол!»

Действовало угнетающе, поверьте на слово…

– Фамилия, номер заключенного, – услышал я из-за затемненного стекла. Лица контролера видно не было, только расплывчатый профиль на фоне каких-то мониторов и экранов.

Я назвался.

Сопровождавший меня зольдатен прижал к черному стеклу мое пурпурное ID заключенного. З/к № 24972-050 сверили с мерзким фотоизображением, насильно полученным в первый тюремный день. Конвоиры засунули в щель проходной будки какие-то компьютерные распечатки. «Документы сопровождения». Накладная на Леву Трахтенберга. Как на посылку Federal Express[720]. Все по-взрослому.

Мент-невидимка дал зеленый свет и прямо передо мной зажужжала и защелкала массивная металлическая дверь. Дуболомы взяли меня в «бутерброд» (один впереди, другой сзади), и мы оказались в шлюзовой камере.

Через минуту мы вышли на улицу.

За забором!

Нас уже поджидали. Около проходной стояли еще двое вохровцев. Причем, вооруженных. С какими-то страшенными автоматическими базуками в руках.

Приклад – на слегка согнутом колене. Ствол направлен на меня. Полный дурдом – я отчетливо понимал, что в любой момент оружие могло выстрелить!

(Хотя теперь я смогу говорить, что «когда-то был на волоске от смерти»).

В десяти метрах от КПП гостеприимно раскрыл двери белый «черный ворон».

Зарешеченный белоснежный вэн с тонированными стеклами и зло…бучим белоголовым орланом на боку был рассчитан на 7 человек. На этот раз в зэковозке вольготно расположился один-единственный арестант. Не считая двух сидевших впереди зольдатен, отделенных от VIP бронированным стеклом и решеткой. Для пущей осторожности менты натянули на себя черные пуленепробиваемые жилеты. Прямо поверх серой униформы. На липучках. С надписью на спине Federal Officer[721]. Чем-то напоминавшие панцири черепашек-ниндзя.

С учетом висевших на боку пистолетов и бармалеевских рож получалось весьма и весьма грозное зрелище. Не для слабонервных.

Наконец мы поехали. Я уселся поудобнее и стал вертеть головой. Набираться впечатлений.

В нескольких метрах за нами пристроился белый мини-грузовичок, с которого мне подмигивала тюремная «птица счастья». В ее кабине надувал щеки один из давешних вохровцев, встречавших государственного преступника при выходе с проходной.

Не просто так крутил баранку. Нет! Как и положено – в бронежилете и с автоматической винтовкой на соседнем сиденье. Чтобы, если что – немедленно прийти на подмогу.

Вот он какой, настоящий эскорт-сервис! Респект, одним словом.

Даже не спорьте!

Дорога до заветного госпиталя заняла почти час. Не обращая внимания на жуткую духоту и езду рывками, я жадно впитывал в себя воздух свободы. Интересно было буквально все – дома, фермы, магазинчики, люди. Уже через 15 минут я с удивлением обнаружил, что за год жизнь, как ни странно, не остановилась. З/к № 24972-050 не заметил появления молочных рек с кисельными берегами, о которых он в Форте-Фикс мечтал часами. Все те же краски, все та же суета сует – nothing was new[722].

Успокоившись, путешественник позволил себе расслабиться и даже под конец задремать.

Меня разбудил громкий приказ одного из конвоиров:

– Эй, парень, ты что, поднимай свою жопу (move your ass) и вылезай!

Я опять оказался стоящим около автозака в полусогнутой позе молящегося инока. С зажатыми в браслеты руками на причинном месте. Щурящимся на ярком летнем солнце. Окруженный тремя вооруженными до зубов надзирателями. На глазах у всего честного народа, парковавшего свои авто на больничной стоянке или спешащего в соседний торговый центр. Замершего при виде закованного в кандалы и цепи особо опасного преступника.

Замершего.

За-мер-ше-го!!!

Как в игре моего детства: «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три – нью-джерсийская обывательская фигура на месте замри!»

С момента, когда меня извлекли из автозака и до встречи с доктором, я смог хоть чуть-чуть почувствовать на своей шкуре, что испытали идущие по этапу каторжане. Смесь любопытства и жалости – в русском варианте, любопытства и страха – в американском.

Лев Трахтенберг был человеком десятого сорта, от которого следовало шарахаться, как от прокаженного.

Надо сказать – весьма любопытное состояние. В чем-то даже и могущественное. Какое-то колдовское. Меня совершенно отчетливо боялись. Пытались отойти в сторону. Спрятать детей. Не смотреть в глаза.

Реакция окружающих заставила меня совершенно растеряться. Я опять не верил, что я – это я. Не з/к № 24972-050, а страшная-престрашная Медуза Горгона, испепеляющая одним взглядом. Никогда больше я не испытывал ничего подобного: наводящую страх силу и унижение одновременно. Хотелось дьявольски хохотать, как это делало загнанное в угол Кентервильское привидение…

Офис отоларинголога оказался на 7-м этаже.

По пути наверх я навел ужаса на посетителей приемного покоя, через которое я прогарцевал своей чудненькой гусиной походкой. Потом – на ожидавших лифта. Ближе к цели – на больных из соседнего хирургического отделения.

В своей жизни мне довелось сыграть много ролей в школьно-университетской художественной самодеятельности. А также выступать во многих амплуа, иногда совершенно мне не свойственных. Однако настоящий зрительский успех, я это понял, пришел ко мне только во время поездки в госпиталь Святого Фрэнсиса города Трентона. Какой там Соломон Михоэлс со своим королем Лиром! Забудьте про успех Сары Бернар! Только Лев Трахтенберг заставлял публику дрожать от одного лишь взгляда! Вот уж права была глыбища из Стратфорда-на-Эйвоне, говоря, что весь мир – театр и люди в нем актеры. Добавлю – иногда совершенно неожиданно для самих себя.

Почувствовав заново проснувшийся талант, я решил немного поразвлечься. На обратном пути к зэковозке осмелевший узник перестал прятать глаза и смотреть себе под ноги. «ОК, – подумал служитель тюремной Мельпомены (скорее – Терпсихоры, поскольку разговаривать мне запрещала «Инструкция»), – если вы видите во мне бунтовщика Степана Разина или Емельяна Пугачева перед четвертованием, так я и буду вести себя соответственно! Поберегись, короче! Сарынь на кичку![723]»

Приняв решение, я, насколько было возможно, выпрямил спину, развернул плечи и начал нагло пялиться на окружавших.

Я слегка поворачивал голову и на секунду замирал. Незаметно для сопровождавших меня охранников, но весьма заметно для благодарной публики.

При этом, самое главное, я строил жуткие рожи. Свирепые и безумные. Как и положено «особо опасному» заключенному.

Успех был настолько ошеломляющим, что сопровождавшие меня дуболомы занервничали. Начали меня поторапливать. Приказали перестать крутить головой и смотреть только вниз. Даже посадили в инвалидное кресло-каталку, только бы быстрее преодолеть извилистые больничные коридоры и 200 метров до полицейского ландо.

Так я и показался на выходе из госпиталя – сидя в коляске и таинственно улыбаясь. Как Ф.Д.Р.[724] в окружении агентов секретной службы после удачно завершенной союзнической встречи в Ялте.

На время забыв (скорее, до конца не осознав), что мне только что наговорил доктор. Отчего у меня несколько подупало настроение, свойственное заключенному «отпускнику»…

…Отоларинголог был мил и, кажется, не обращал внимания на мой «status quo»[725]. Чем сразу же к себе и расположил. Пожал руку, похлопал по плечу, обратился по имени (а не по фамилии или номеру), спросил об арестантском житье-бытье. Посочувствовал. Спросил, когда на волю.

– Не положено, – предупреждающе буркнул один из стоящих на шухере конвоиров. Он подпирал дверной проем и наблюдал за лечебными манипуляциями.

Его напарники в этот момент расслаблялись в приемной, рассматривали журналы и болтали по сотовым телефонам. До меня доносились обрывки разговоров и их смех.

К сожалению, специалист меня не обрадовал. Внимательно осмотрев «русского пациента», он объявил, что коварные папилломы появились вновь. Требовалась операция. Не сложная, но под общим наркозом.

Учитывая мое «интересное положение» (вот уж не думал, что когда-нибудь буду употреблять эту метафору в отношении себя) и выслушав рассказ о девятимесячной борьбе за сегодняшнее посещение врача, великодушный доктор пообещал похлопотать. Подойти неформально, в духе клятвы Гиппократа. Написать в справке: «Cito», то есть Urgent. Срочно!

Собственноручно позвонить заместителю коменданта Форта-Фикс по медицине. Потребовать «сотрудничества» в моем лечении.

Перед самым отъездом он заглянул в свой компьютер и выбрал день для операции.

– Скоро мы увидимся. Не переживай. I`ll try to do my best[726], – заверил меня Человек в белом халате и улыбнулся.

Дату процедуры он предусмотрительно не назвал. Подобные информационные вольности строго запрещались. Зэк до самого последнего момента должен был оставаться в неведении о времени и месте поездки. В целях общественной безопасности.

В силу моей опасности…

…Через несколько дней, в порядке исключения и в обход очереди, мне сделали предоперационный анализ крови и ЭКГ. Прямо в тюремном медпункте.

Я понял, что лед, слава богу, тронулся.

Еще через пару недель меня вызвали в лейтенантский офис. Сразу после четырехчасовой общенациональной проверки всех зэков Америки.

Из лейтенантской мышеловки назад на зону меня не выпустили. Предупредили, что на следующий день назначена операция, и что меня переправляют на «север», в «помещение специального типа», то есть в «SHU», «Special Housing Unit», печально известную «дырку». В карцер! В целях заботы о моем здоровье. Чтобы не ел, не пил, как то предписывает еще одна специнструкция – на сознательность и силу воли зэков эскулапы и городовые на рассчитывали.

Карцер, так карцер… Как любили говорить американцы – «been there, done that». «Мы через это уже проходили».

…На следующее утро меня доставили в хирургическое отделение. На этот раз с другим эскортом: двумя афроамериканскими дуболомами и жирнющей прыщавой тридцатилетней дуболомшей по кличке Miss Piggy. Мисс Свинюшка, в честь симпатичной героини кукольного «Маппет-шоу».

В предбаннике операционной я сбросил вызывающий всеобщее внимание ярко-рыжий клоунский комбинезон. Заменил тюремное исподнее на очаровательную голубую пелеринку, завязывающуюся на шее и с сексуальный поперечным разрезом на спине. На ногах оказались милые махровые чешки, наподобие тех, которые подают у нормальных авиаперевозчиков.

В таком виде, полуобнаженный и, чего греха таить, – возбужденный от предстоящего таинства, я улегся на каталку, и меня повезли в операционную. Не забыв про наручники и кандалы. Последние крепко-накрепко объединяли в единое целое навороченную передвижную кровать и федерального заключенного. В общем, посадили Леву на цепь. Как какого-то последнего дворового Барбоса.

Рассматривал окружавшие меня декорации из блестящей аппаратуры я недолго. Увидел давнишнего «ухо-горло-носа» – успокоился, насчитал шесть человек на вторых руках – удивился, посмотрел на стоящих у входа дуболомов – улыбнулся.

Это надо было видеть!

Думаю, что «правила поведения» запрещали оставлять меня наедине с медиками даже на операционном столе. Поэтому вохровцы притулились около входной двери. Приготовились к бесплатному развлечению – «Кровавому шоу» Льва Трахтенберга.

По соображениям асептики-антисептики мои верных охранники облачились в милые бумажные комбинезоны ярко розового цвета. Прямо поверх униформы. Оставаясь в фирменных биоупишных бейсболках и без всяческих декадентских марлевых масок. Чтобы всем было понять «ху is ху» с первого взгляда.

Однако самое смешное заключалось в другом.

«Легким движением руки» зольдатен разорвали свои розовые космические одежды в районе правого бедра, чтобы вытащить на поверхность черные кожаные кобуры с пистолетами и привели свои «глюки» в состояние полной боевой готовности. На случай побега «Прометея прикованного».

Улыбаясь собственным мыслям и под воздействием какого-то нехилого транквилизатора, поступавшего мне в левую вену, я отключился…

…Очухалась спящая красавица в пещере – не пещере, палате – не палате, кладовке – не кладовке. На задворках каких-то. В окружении зевающих конвоиров. Медсестра похлопывала меня по щекам:

– Пора просыпаться! Доктор сказал, что операция прошла успешно. Заключение получит твой лечащий врач в тюрьме. Если будет болеть нос – принимай болеутоляющее. Через три месяца ждем тебя на проверку… Ну, теперь все. Одевайся, герой! Пить хочешь?

Белый стаканчик с волшебной полузабытой амброзией – яблочным соком, уперся во что-то твердое.

На моем бедном носике сидел какой-то бумажно-пластмассовый намордничек. Наподобие клоунского носа на резинке. Свиной пятачок, одним словом.

Чудный медицинский прибамбас предписывалось носить, не снимая, целую неделю. Однако уже на третий день душа поэта не вынесла неудобств, и я самовольно извлек из носа не дающие дышать тампоны. В общем, вновь принял человеческий вид.

Тем не менее воспоминаний о веселом маскараде у моих соседей по зоне хватило надолго.

Для некоторых пуэрториканцев я до самого конца срока так и проходил под кликухой «Пинноккио». Или сокращенно «Пинни». Воистину пути господни неисповедимы…

Через пять с половиной месяцев после операции (вместо назначенных трех) и после многочисленных походов в форт-фиксовскую больничку, меня вновь отконвоировали в Трентон. На «контрольный» осмотр.

На этот раз мой доктор был серьезен и неразговорчив – гадские папилломы появились вновь. «Русскому пациенту» требовалось еще одно хирургическое вмешательство. Более радикальное.

Через три месяца и после подачи «ВР-8», «ВР-9» и «ВР-10» меня прооперировали во второй раз. Или в третий, если считать с дотюремной операцией.

Хотя гистология не выявила злокачественныхе клеток, я не на шутку разволновался. К тому же я начитался спецлитературы, присланной с воли, и занервничал еще больше. Мечтал, чтобы предательские новообразования не появились вновь.

…Что именно сработало, не знаю. То ли очередная, но более обширная операция, то ли мои обращения к господу богу, но выбитая с боями еще одна «контрольная поездка» в больницу имени Святого Фрэнсиса показала, что все более-менее устаканилось. Пришло в норму.

Надолго ли – уверенности не было никакой.

Хотя доктор Айболит из Трентона обещал вызвать меня на «техосмотр» через полгода, хотя в моей «карточке» имелась бумажка о необходимости «профилактической консультации через шесть месяцев», хотя я опять надавал прошений-апелляций, все равно, до самого конца срока съездить на прием к отоларингологу мне так и не дали: «Нет показаний»!

С легким волнением, если не сказать больше – я ожидал выхода на свободу, чтобы предстать пред светлы очи и микроскоп моего нью-йоркского доктора с Оушен Парквей.

…Некоторые из моих агрессивно-оптимистичных однополчан советовали подавать на Форт-Фикс в суд. Мол, не обеспечивают своевременного лечения. Требовать перевода в один из двух федеральных медицинских центров. Тюрьму-госпиталь для тяжелобольных, кому требовалось постоянное медицинское наблюдение. В «Раковый корпус» с решетками на окнах и охранниками на вышках, в котором провели свои последние дни многие мафиози США, подорвавшие свое здоровье за время длительных отсидок, уличного гедонизма и «опасных гастролей». Одним из таких пациентов был Джон Готти Первый, скончавшийся от злокачественной опухоли в тюремной больничке «Форт Дэвенс».

Однако туда я не хотел по очень многим причинам. Предпочитал знакомое болотце незнакомому. В глубине души надеясь на человеколюбие и здравый смысл форт-фиксовских лепил.

Ха-ха-ха. Надежды юношей питают… Мой собственный опыт и консультации со звездами тюремной адвокатуры призывали быть «real»[727]. Спуститься с небес на землю. Успокоиться. Не тратить нервы. Засунуть язык в то самое место. Доказать некомпетентность тюремных врачей мне не удастся. Операции ведь сделали? Сделали! Что надо вырезали? Вырезали! Формально вылечили? Вылечили! Раком не заболел? Не заболел! Здоровье в порядке? Спасибо зарядке!

Отдыхай, парень…

В роли моего главного юриста-консультанта выступал 33-летний Эндрю – светлая голова, бывший ньюйоркер и добрейшей души человек. Мой товарищ и сосед по отряду получил 12-летний срок и несмываемое пятно на всю жизнь как «сексуальный хищник». «Sexual predator» по-американски.

Эндрю совершенно не соответствовал громкому званию «преступника». Во время наших откровенных вечерних променадов он признавался, что, несмотря на восемь лет за забором, он до сих пор не мог поверить, что сидит в тюряге. Настолько все было запредельно, страшно и нелепо одновременно.

За полгода до окончания престижной военно-морской академии, в которой Эндрю учился на одни «пятерки», случилось непоправимое. Во время одной из студенческих вечеринок его сокурсница обвинила его в «сексуальных домогательствах». Мол, образцово-показательный кадет пытался ее изнасиловать. Прямо в кампусе, при полном попустительстве секьюрити и администрации училища.

Тесно общаясь с Эндрю, я был допущен к «святая святых» – ходатайствам в суд его адвокатов. Из документов расследования было ясно, что сутяжная девица решила не только наказать не отвечающего на заигрывания парня, но, что самое главное, – получить от Академии солидную компенсацию.

За то, что не доглядели; за то, что курсанты выпивали прямо в казармах; за то, что власти не смогли предупредить «преступление».

Эндрю пошел на суд, не приняв от прокуроров шестилетний «договор о признании вины». Надеялся доказать свою невиновность.

…Девица плакала, как белуга. Присяжные прослезились тоже. В результате проигранного процесса «мерзавца» исключили из училища и отправили в 12-летнее заключение.

Подобной уловкой – обвинением в попытке изнасилования, периодически пользовались многие американские дамы, знавшие, откуда растут ноги в самом прямом смысле. Домогательства (или даже невинные знаки внимания) на рабочем месте, в учебном заведении, в государственных конторах приносили «пострадавшим» многотысячные компенсации. Ради них вся бодяга и затевалась. Поэтому опытные американские самцы дули на холодное и обходили сослуживиц стороной. Понятно почему.

До тюрьмы Эндрю людям доверял. Я в общем-то тоже. Этот факт и женское коварство, безусловно, сблизили «рабовладельца» и «насильника». Нам было о чем посудачить.

Эндрю являлся одним из двенадцати тюремных адвокатов. Или «jailhouse lawyes» на местной зэковской фене.

Работая над собственной защитой и последующими многолетними апелляциями, он и его коллеги настолько погружались в закон, что чувствовали себя в труднопроходимых дебрях юриспруденции совершенно свободно. Как юркие аборигены в дельте Амазонки.

В отличие от многих стран мира, американское право основывалось не только на прописанных в уголовных кодексах законах, но и на прецедентах. То есть на судебных решениях при разбирательстве аналогичных преступлений. Поэтому в деле защиты (или в прокурорском варианте – нападении) юристы США цитировали похожие случаи, их оценку на процессе и, самое главное, – сроки наказаний.

Стоило одному из федеральных судей разобрать уголовное дело «так», а не «иначе», и каким-то образом обосновать свой приговор, как уже на следующий день его слово становилось подзаконом и попадало в Федеральный реестр, на который, в свою очередь, начинали ссылаться многочисленные правоведы-крючкотворы.

Самыми ценными считались комментарии, вышедшие из-под пера одного из девяти членов Верховного суда. Престарелые законники из Вашингтона напоминали мне еврейских мудрецов-талмудистов, до бесконечности обсасывающие со всех сторон Пятикнижие Моисеево.

…Юридическая библиотека Форта-Фикс располагала полным собранием сочинений американских законов с описанием конкретных «кейсов»[728]. Ежемесячно она пополнялась жирненькими гросбухами «Federal Register»[729] и журналами «Criminal Law Reporter»[730] с новинками юриспруденции. Бесценными «горячими пирожками», за которыми сразу выстраивалась очередь наших домашних лоеров.

Эй, налетай! Поторапливайся!

«Соединенные Штаты Америки против такого-то и такого-то. Дело номер 12345»! Или в случае апелляции – наоборот: «Такой-то и такой-то против США. Дело номер 67890».

Иногда свежачок от Минюста становился источником неожиданного компромата. Однополчанам с «плохими» преступлениями, описанными в поступивших сборниках, не оставалось ничего другого, как искать защиты у зольдатен. То есть сдаваться в карцер, как в камеру хранения.

«Такой-то вступил в половой контакт с 15-летней девочкой… и т. д., и т. п.»

В общем, был не уважаемым грабителем банков или на худой конец, – мошенником «на доверии», а грязным совратителем малолетних.

Или того хуже – выступил на судебном процессе свидетелем обвинения.

Кто бы мог подумать? А ведь как складно плёл…

И «Мурку» мог сыграть…

Как правило, главными глашатаями и резчиками правды-матки становились именно форт-фиксовские стряпчие, проводившие в библиотеке и машинописной комнате сутки напролет, изучая законы, закончики и подзаконные акты в интересах себя и своих клиентов. Зачастую запутанный и многоступенчатый «процесс апелляции» превращался в борьбу с ветряными мельницами. Причем многолетнюю.

Осужденный имел право подавать ходатайство строго по расписанию и только в очень редких случаях. Например, при «неполноценной защите» или «открытии новых обстоятельств» или в случае только что вышедшего решения по аналогичному делу. Что случалось нечасто…

Бумажный пинг-понг с участием трех сторон (судья – прокурор – заключенный) затягивался, без преувеличения, на годы. Порою мне казалось, что ежедневные бдения в юридической библиотеке превращались в достаточно эффективную психотерапию. Как в той известной максиме: «Пока живу – надеюсь!»

Самое удивительное, что заумные диспуты наших внутренних «лоеров» совершенно не походили на болтовню пикейных жилетов. Отнюдь! Логические силлогизмы и выступления членов самой уважаемой тюремной касты напоминали неслышимые, но живо воображаемые речи классиков жанра: Плевако, Кони, Марголина. Никаких растеканий «мыслию по древу». Все предельно четко – straight to the point[731]. С чувством, толком, расстановкой. И уж конечно, с многочисленными цитатами и ссылками на другие дела.

В результате общения с Эндрю и с другими «присяжными поверенными» Форта-Фикс, у меня сложилось четкое мнение, что по крайней мере часть из них знала американское законодательство лучше, чем некоторые адвокаты на свободе. Благо, мне было с кем сравнивать – в общей сложности мы с младшей рабовладелицей протестировали не менее тридцати (!!!) дипломированных стряпчих. Если не больше.

Особо востребованные и «раскрученные» защитники из адвокатских компаний с Бродвея, Мэдисон и Парк-авеню вели по нескольку дел одновременно. Это требовало быстрой подготовки многостраничных меморандумов, участия в судебных заседаниях, переговоров с правоохранителями, проведения расследований, сбора доказательств, консультаций потенциальных клиентов и прочая, и прочая, и прочая.

Однако, помимо ежедневной «суеты сует» и досконального знания многочисленных законов, адвокаты должны были быть в курсе самых последних судебных решений, иногда имеющих самое что ни на есть критическое значение для подзащитного.

Вот тут-то и была зарыта огромная собака.

На все про все у большинства из них (то есть доступных волков-одиночек, обслуживающих 90 % мало– и среднеобеспеченных уголовных преступников) элементарно не находилось времени.

Несмотря на Интернет, современные технологии и делопроизводителей-секретарей.

Американские «лоеры» пребывали в постоянном цейтноте, хоть и работали по 12 часов в сутки.

Фигаро здесь, Фигаро там. В попытках объять необъятное.

Стараясь не забывать о гольф-клубе, жене, детях, «фам фаталь», полуделовых обедах в ресторанах и прочих радостях жизни…

Вот и получалось, что зачастую важнейшие, если не сказать – судьбоносные бумаги в суд и к «собакам-прокурорам» готовили не сами лицензированные защитники, а их подмастерья – студенты или недавние выпускники юрфаков.

В задачке спрашивалось: кто страдал в первую очередь? Правильно, их подзащитные! И не просто страдали, а за свои же собственные деньги! Этакие садомазохисты продвинутые…

У Ларри Бронсона, одного из наших нью-йоркских адвокатов, наобещавших более высокие золотые горы, процесс написания сверхважных бумаг происходил следующим образом.

Мы с Викой готовили фактический материал, выискивали ошибки в прокурорских представлениях, сопоставляли неточности, готовили компромат на «жертв» злодеяний и буквально по пунктам выстраивали тактику-стратегию защиты: «Здесь надо объяснить то-то и то-то, здесь рассказать о том-то и о том-то, здесь сослаться на то-то и на то-то».

На подготовленный нами «скелет», помощник по имени Скотт, 22-летний студент New York University, нанизывал более-менее похожие федеральные дела. Готовил основу основ – прецедентные судебные решения.

Имея на руках подготовленный нами, повторяю – нами, проект очередного документа в суд или ответ гособвинителям, за дело принимался мистер-твистер Ларри Бронсон.

Он доставал сигару, нацеплял на нос золотые очки Сartier и начинал «священнодействовать». Что-то зачеркивал, что-то подчеркивал, что-то добавлял, а кое-где ставил на полях вопросительные знаки.

Скотт, Вика и я сидели в полной боевой готовности, чтобы, если что, ответить на любые вопросы Лицензированного-Адвоката-С-Многолетним-Опытом-Работы. Через полчаса ему занятие по специальности надоедало, и он отправлял документ к нам на доработку. В «комитеты», как грустно шутил я. Переключаясь на сочный рассказ о его подзащитных из коза ностра. И так до бесконечности.

Вернее, до очередного выяснения отношений. С битьем виртуальной посуды и угрозами ославить его «профнепригодность» на весь мир.

На какое-то время наши страшилки срабатывали, и криминального адвоката Лари Бронсона можно было видеть за раскрытым томом «Федерального реестра». Через неделю все возвращалось на круги своя.

Бом, бо-ом, бо-о-ом…

По ком звонит колокол? Колокол звонит по будущему федеральному заключенному Льву Маратовичу Трахтенбергу!

Бом, бо-ом, бо-о-ом…

…Своего последнего «лоера» я нашел чересчур поздно. Многие направления защиты были проиграны бесповоротно.

Часть – в силу шустрости прокурорши Кац, часть – из-за не требующей доказательств теории «преступного сговора» (привет Л.П. Берии), часть – в результате полного распи…дяйства моих предыдущих защитничков.

На адвоката Дейвида Льюиса из юридической фирмы «Lewis and Fiorre» я просто молился. Он не только собственноручно интервьюировал меня о «делах давно минувших дней», но и также собственноручно готовил ходатайство в суд и письма гособвинителям.

Причем в отличие от Ларри Вронсона и иже с ними – на десятках страницах и с указанием всех прецедентов в федеральном судопроизводстве.

Его верной помощнице Бэрни (копии старухи Шапокляк с «Вирджинией слим» в зубах), оставалось лишь исправить описки шефа и отформатировать документ до профессионального блеска.

От меня не требовалось почти ничего.

За исключением платы, разумеется. Хотя именно бородачу Дейвиду достался самый скромный гонорар, несмотря на то, что ему пришлось расчищать авгиевы конюшни всех предыдущих законников. И вести два моих дела одновременно: одно – в Нью-Йорке, другое – в Нью-Джерси.

За жалкие крохи. Поистине жалкие…

На тот момент золотые запасы бывшего рабовладельца значительно подыстощились.

Вернее – полностью закончились.

…Тюремные адвокаты «из своих» в 90 процентах случаев за «просто так» не работали.

За годы отсидки я познакомился только с тремя форт-фиксовскими «лоерами», которые иногда трудились из сострадания к ближнему. «Pro Bono»[732], то есть за красивые глазки.

Большинство доверителей не упускало возможности нажиться на своем ближнем.

Официально подготовка любых юридических документов другому заключенному каралась наказанием с «занесением», карцером и даже лишением части условно-досрочного освобождения.

Власти, как могли, препятствовали более-менее грамотному кассационному процессу: жалобам, апелляциям, Би-Пи 8/9/10/11 и т. д., и т. п.

Дежурные менты и учителя из «Отдела образования» периодически совершали налеты на юридическую библиотеку и обыскивали особо подозрительных посетителей.

Шмону подвергались не только безразмерные арестантские авоськи и бумаги на потертых столах, но и их шкафы в отрядах, на обыск которых высылался дополнительный спецдесант.

Если во время «процедуры индивидуального досмотра» сыщики находили чужие документы, письма, ходатайства, стенограммы и пр., то все моментально конфисковывалось. В лейтенантский офис на разборки полетов отправлялись оба: и крючкотворец, и заказчик-челобитник. А оттуда, также дуэтом, по прямой – в «дырку».

Поэтому наши кляузники соблюдали полнейщую конспирацию.

Цены на юридические услуги, как говорили русские американцы, «варьировались». То есть, «price vary». В зависимости от сложности принимаемого в разработку «кейса», а также образованности/опыта/здравого смысла/наличия мозгов и, самое главное, толщины кошелька клиента.

Некоторые работы (например, жалоба по инстанциям на все ту же больничку), написанная «с нуля» и напечатанная на машинке, стоила где-то пару блоков почтовых марок или 15 макрелей.

Обычная машинопись по тексту заказчика – 2 «рыбы» за страничку готового текста.

Вполне разумно и более-менее доступно.

Сумасшествие начиналось при подготовке апелляций. Самых, без преувеличения, важных документов в жизни заключенных. От их качества зависела наша свобода. И, соответственно – все остальное: моральный дух, здоровье, благополучие, семья, друзья. Поэтому компенсация за адвокатские труды повышенной сложности исчислялась сотнями или даже тысячами настоящих долларов, переводимых на расчетный счет тюремного стряпчего или его доверенного лица на свободе.

Соискатели сокращения срока легко велись на раскатистую клюкву, которую им изящно вешали на уши (вместе с макаронными изделиями) наши местные защитники. Все по-взрослому! По-уличному. Гонорар – в первую очередь, а после этого – хоть трава не расти. Или потоп, кому что нравится.

Однако иногда случались чудеса чудные.

В основном, после выхода в свет какого-нибудь знакового решения Верховного суда на ту или иную кассационную жалобу заключенного.

В таких наиредчайших случаях производство петиций о пересмотре наказания переходило на промышленные рельсы. Особенно в случае ретроактивности нового подзаконного акта.

Автоматически сроки не понижались, зэки должны были подавать ходатайства в суд. Причем, в течение строгого определенного времени. Обычно на все про все власти открывали шестимесячное окно. А там, кто не успел, тот опоздал.

Гуляй, Вася! Вернее – гуляй, Джон!

При проигрыше апелляции на угрозы и причитания подзащитных форт-фиксовские «юристы» особого внимания не обращали. Все, мол, под Богом ходим, никто ничего не гарантировал изначально: «My bad, brother![733]»

За свою подмоченную репутацию или потерю клиентов «лоера» особенно не волновались. «Круговорот з/к в природе» не прекращался не на минуту.

На самый крайний случай большинство защитников имели «крышу» в лице местных криминальных авторитетов, с которыми делились своими адвокатскими доходами.

Если что, бандюги наезжали на недовольных клиентов и те сразу успокаивались.

Ничто человеческое нам чуждо не было.

И это радовало.

Послесловие

Посвящается моей дочке Софии Трахтенберг, моим родителям и сестре

Я пишу это послесловие 30 января 2016 года, почти через семь лет после того, как я попрощался с тюрьмой Форт Фикс. Сижу без рубашки, на улице – плюс 32, вокруг меня – взрыв тропической фауны, вдалеке виден вулкан Аренал. Центральная Америка, Коста-Рика, городок с символическим названием Фортуна…

Если бы мне там, за решеткой, сказали, что такое возможно, я бы рассмеялся или в крайнем случае – скептически ухмыльнулся. Конечно же, я понимал, что рано или поздно я выйду на свободу, но по поводу моего послетюремного будущего планов не было абсолютно, все казалось невозможным или неосуществимым, денег не осталось ни цента в самом прямом смысле этого слова. А уж мечтать о зарубежных поездках по делам или на отдых я просто не мог.

Однако «глаза страшатся, а руки делают». Я малюсенькими-малюсенькими испуганными и одновременно восхищенными шажками начал движение вперед, стараясь не вспоминать о четырех с лишним годах, проведенных на нарах с дядей Сэмом.

К редактированию своих тюремных записок я не мог подойти четыре года после освобождения – меня просто начинало потрясывать. Иногда достаточно сильно, как и смотрящий на меня костариканский вулкан.

Сейчас вы дочитали мой тюремный роман. Наверное, вы остались в легком недоумении – книга показалась незаконченной, требовалось продолжение или по крайней мере – окончание. И вы совршенно правы, ибо две последние главы, которые я писал в карцере, у меня конфисковали до того, как я успел переслать их на волю. Давайте просто вспомним повесть «Мальчик Мотл» великого Шолом-Алейхема, которая тоже осталась незаконченной, или сожженный второй том «Мертвых душ» Гоголя.

Сравнивая себя с классиком литературы, я немного успокаивался, что мой «титанический» труд так и остался без окончания. Дописывать после Форта-Фикс я не мог, не хотел, и у меня на это уже просто не было времени – мне нужно было тупо зарабатывать себе на жизнь и в очередной раз все начинать с нуля.

Но все-таки я вам расскажу, о чем были те последние главы.

Одна из них рассказывала о тюремном бунте, вызванном приходом нового коменданта и совершенно неоправданным ужесточением режима. В тот месяц мы просидели под замком почти три недели, людей переводили в другие тюрьмы, в Форте Фикс хозяйничал спецназ, а карцер был переполнен.

Вторая исчезнувшая глава посвящалась как раз тому самому карцеру, куда меня периодически отправляли на перевоспитание за написание только что прочтенной вами книги. Я никогда не забуду это страшное помещение, где даже в душ тебя водили в наручниках, еду подавали через «кормушку», выпускали на прогулку на 45 минут раз в неделю и где я иногда спал на полу рядом с унитазом, поскольку в двухместном каменном мешке иногда оказывалось по четыре человека.

Так что считайте, что вы знаете, чем на самом деле завершилась моя книга. Хотя бы условно…

… В последние месяцы перед выходом на свободу время для меня остановилось. Я не зачеркивал дни в календаре, как это делали многие другие зэки, или не пытался сбросить накопившийся за время отсидки вес. На самом деле, я был в лучшей физической форме как до, так и после тюрьмы.

Я жутко стрессовал, ибо не понимал, на какие деньги я буду жить и чем буду заниматься. То клеймо, которое я получил от американского правосудия, закрывало для меня практически все двери.

Пятого марта 2009 года я вышел за ворота своего узилища. Меня встречала Галя, которая и привезла меня туда четыре года назад. Было холодно, на солнце блестел припозднившийся снег. Прямо рядом с ее машиной и прикрываясь непонятно чем, я с неописуемым волнением натянул на себя новые трусы «Кельвин Клайн», которые мне так и не удалось пронести на себе в тюрьму. Напрочь забытые джинсы, свитер, яркая куртка – я не мог поверить, что я – это я.

Мы ехали в «half-way house» – общежитие тюремного типа, куда отправляли еще на несколько месяцев всех федеральных заключенных. Мы могли выходить только на работу и обратно, нас также проверяли несколько раз в сутки, мы спали на тех же двухярусных кроватях и слушали обязательные лекции на умные послетюремные темы.

По пути Галя завезла меня в итальянский ресторан. Помню свое удивление, когда на столе увидел настоящие вилки и ножи, а не пластиковое дерьмо, которым я так привык пользоваться в тюрьме. Я смотрел на все вокруг теми самыми «широко открытыми от удивления глазами».

Находясь на полусвободе еще пять долгих месяцев, первое время, к своему большому ужасу, я хотел попасть назад в тюрьму, где все было так понятно и знакомо, за тебя принимали все решения и где ты жил на «полном гособеспечении».

Дурость прошла через неделю.

Мои друзья взяли меня на работу в свое рекламное агентство, как только мне разрешили трудиться. Я там просто числился и был безумно этому счастлив. Ничего продуктивного я делать не мог, кроме как отвечать на звонки, ходить за обедом и с удовольствием прибираться.

Через полгода я переселился в квартиру своего папы, который, как в детстве, заботился обо мне, пытался учить уму-разуму и выдавал мне на все про все 10 долларов в день. Проходя мимо окон каких-нибудь ресторанов я завидовал этим счастливчикам и понимал, что больше такого у меня не будет никогда.

Постепенно ко мне начали возвращаться работоспособность, обычное любопытство и предприимчивасть. Я был окружен любящими меня людьми и друзьями, которые помогали, чем могли, человеку, вернувшемуся «с того света». Если бы не мои родители, сестра, повзрослевшая доченька и близкие люди, я бы не смог «восскреснуть» так быстро.

Примерно в то время в Нью-Йорке открылась русскоязычная FM радиостанция, и меня позвали туда «метеорологом-в-законе». С первого дня ее существовования слушатели DaNu Radio в Нью-Йорке, Филадельфии и Майами слушают мой веселый погодный треп. Поначалу я прописывал каждую строчку в сводке погоды и траффика, сейчас я стал «мэтром» этого ремесла. Уверен, что Валерия Викторовна, моя школьная учительница по географии, гордилась бы повзрослевшим и поумневшим Лёвой на все сто процентов!

Все в тот же первый год я стал думать о «невозможном» – возвращении к моей деятельности театрально-концертного продюсера. Или прокатчика, как теперь говорят в России. После победы на Евровидении Александра Рыбака, талантливого мальчика со скрипочкой, я договорился с его норвежскими менеджерами, и он приехал в США на гастроли. С момента моего выхода из уже «далекого» зиндана прошло ровно восемь месяцев.

Когда по местным русским телеканалам пошла реклама концертов с шапкой «Лев Трахтенберг и Russian-American Consulting представляют», весть о моем выходе на свободу разнеслась окончательно и бесповоротно. Софья Львовна Трахтенберг, которой исполнилось 20 лет, потом мне рассказала, что когда она увидела меня, вышедшим на сцену поблагодарить спонсоров и друзей, и когда многие в зале встали, то она расплакалась.

Я переехал от папы, снял небольшую квартиру в самой южной точке Нью-Йорка на 14 этаже с видом на океан. Первое время я смотрел на это бесконечное пространство и не мог насмотреться. Понятно почему.

На самом деле я отнюдь не попал в тепличные условия – каждый шаг делался с огромным трудом. Надо мной по-прежнему висел дамоклов меч. По решению суда три года после выхода на свободу я находился под гласным надзором полиции. Мне запрещалось покидать Нью-Йорк без особого на то разрешения и веских на то причин, ко мне без предупреждения и в любое время суток приходили проверяющие, в течение года я не мог пить алкоголь (хотя я умудрялся выпивать по пятницам и субботам, зная, что к иудеям они точно не придут).

Нарушение строгих правил грозило возвращением на нары. За годы в Форте-Фикс я насмотрелся на десятки таких репатриаций – люди не хотели учиться на своих собственных ошибках и делать выводы.

Когда я полетел на свой второй концертный тур в Калифорнию с одним очень известным народным артистом России, то мне пришлось получать особое разрешение в нью-йоркской полиции. Я должен был указать рейсы самолетов, адреса отелей и даты передвижения, но самое главное – подтвердить, что только я могу выполнить эту работу, и что мне нет замены в самом прямом смысле этого слова. А в полицию Сан-Франциско и Лос-Анджелеса пошли ориентировки, что к ним на гастроли едет весьма серьезный бывший бандит, особо опасный для общества. Я видел эти депеши своими собственными глазами.

Но жизнь все равно постепенно приходила в свое русло, которое я усердно копал своими собственными руками. Ни один артист, включая самых щепитильных, не отказал мне из-за моего тюремного прошлого и криминальной истории. Все прекрасно понимали, что меня «подставили» и что мое дело было раздуто до невероятных размеров.

Несколько раз в год я уезжаю на гастроли. Лариса Рубальская и Ефим Шифрин, Михаил Шуфутинский и Геннадий Хазанов, Лолита и фестивали КВН, Лещенко-Винокур и Олег Погудин, как говорится – “to be continued”, продолжение следует. Я горжусь, что смог организовать аншлаговый концерт Тамары Гвердцители в знаменитом нью-йоркском «Карнеги-холле», одной из самых престижных мировых концертных площадок. Даже в самых своих мечтательных мечтах в Форте-Фикс я о таком и не мог бы подумать.

Восемь раз в день я выхожу в радиоэфир из любой точки мира. Даже сейчас, сидя перед компьютером и работая над послесловием в Коста-Рике, я несколько раз прерывался, чтобы рассказать о погоде в Нью-Йорке и у меня в «раю». Пусть мне завидуют, мне – по фигу, после тюрьмы я почти ничего не боюсь.

Планов – громадье. Концертные проекты, работа над новой автобиографической книгой «Записки импресарио», открытие в Нью-Йорке игрового ресторана «Тюрьма». Я разработал уникальную концепцию этого заведения, где официанты будут выступать в роли надзирателей, посетители станут «заключенными», столики будут стоять в «камерах», а еду будут подавать в стилизованной посуде. Ибо тема тюрьмы интересовала и интересует обывателя всегда. Это Terra Incognita, закрытый, пугающий, но одновременно – притягивающий объект.

В моей личной жизни все, слава богу, тоже наладилось. Моя дочка выросла. Сейчас ей 26, она с отличием окончила университет в Нью-Йорке, работает в финансовой компании, пару лет назад переехала в Майами. Скажу вам честно, что я подталкивал ее, чтобы она стала адвокатом. Уж очень мне хотелось иметь своего собственного и бесплатного. Поучившись один год на американском «юрфаке», Соня нам сказала, что она не хочет становиться юристом. Я ее понял, как никто другой.

Мои родители живы-здоровы, но они уехали из США. Моя бывшая жена и «подельница» отсидела свои три года и сейчас живет неподалеку. Иногда мы с ней прогуливаемся вдоль океана и вспоминаем, через какой ад нам пришлось пройти.

Уже пять лет у меня есть любовь, и я счастлив в своем новом браке. Там, в Форте Фикс, я и не мог представить, что встречу свою «половинку». Жизнь вновь прекрасна!

И вообще, дорогой мой читатель, не хочу показаться банальным, но все же Ницше был чертовски прав, говоря: «все, что нас не убивает, делает нас сильнее». Теперь я боюсь только одного – болезни или смерти близкого человека, все остальное меня не страшит. Ведь я побывал на самом дне, хотя, как вы уже поняли, что жизнь продолжается и там.

После тюрьмы я изменился – научился радоваться малому и жить сегодняшним днем, ушла ненужная фанаберия, я ценю то, что раньше принимал как должное. Иногда, когда меня вновь заносит или когда мне становится тоскливо, я сам себе говорю: «Лева, ты что, вспомни, через что ты прошел», и меня отпускает.

Каждое утро я поднимаюсь на крышу и смотрю на океан и в небо и каждый день, глядя куда-то вдаль, я говорю «спасибо». Не знаю, кому я это говорю – но говорю.

Цените, что имеете и что любите, делайте добрые дела, окружайте себя хорошими людьми, занимайтесь любимым делом, стройте самые невероятные планы. И вы будете счастливы, как и я.

Искренне Ваш, Лев Трахтенберг.

Примечания

1

Good time – буквально «хорошее время», неофициальное название УДО (здесь и далее – перевод с английского и примечания автора).

2

Memorabilia – памятные вещи.

3

Широко употребляемое производное от слова «lawyer» – адвокат.

4

Banana Republic – американская торговая сеть готовой одежды.

5

Subway – нью-йоркское метро.

6

Boxers – широкие трусы, напоминающие боксерские.

7

14 американский размер соответствует 47 европейскому.

8

ID (Identification Document) – удостоверение личности.

9

6 футов 2 дюйма соответствует 1 м 89 см.

10

«Да» с оттенком скептицизма, популярное разговорное словосочетание.

11

Counselor – советник, консультант.

12

Homeboys – буквально «близкие друзья» на афро-американском сленге.

13

Excuse me guys – извините меня, ребята.

14

Made in USA – сделано в США.

15

Scotch tape – клейкая лента производства компании Scotch.

16

Mall (здесь) – большой торговый центр, гипермаркет.

17

Locker – шкаф, сундук.

18

Rice and beans – рис и бобы.

19

Brighton или Brighton Beach – название района в Нью-Йорке, где в основном проживают иммигранты из бывшего СССР.

20

популярное производное от слова «girlfriend» – подруга.

21

лишение свободы в США определяется в месяцах.

22

Count – буквально «пересчет», проверка личного состава.

23

Extra duty – буквально «дополнительные обязанности».

24

Карцер, от слэнгового слова «hole» – дырка.

25

Специальная жилая секция.

26

Projects – государственные дома для малоимущих.

27

Сделка, выгода (заимствование из идиша).

28

Goatee – борода «эспаньолка».

29

Besame mucho (исп.) – целуй меня крепче.

30

Much trabajo (исп.) – много работать.

31

Мул – выносливое животное, смесь осла и кобылы. На тюремном сленге означает «перевозчик наркотиков» в собственном желудке.

32

Bronx – район Нью-Йорка, преимущественно заселенный афроамериканцами.

33

Probation – испытательный срок.

34

1 фунт = 0,45 кг.

35

100 градусов Фаренгейта приблизительно равны 37 градусам Цельсия.

36

Нью-Джерси и Мэриленд – два из 50 штатов США.

37

IRS, Internal Revenue Service – налоговое ведомство США.

38

Сленговое обозначение афроамериканца, буквальный перевод с идиша – «черный».

39

Treaty transfer – межгосударственный договор о переводе заключенных в другую страну.

40

Troublemaker – нарушитель порядка, смутьян.

41

Unit – отряд, секция.

42

Junk food – нездоровая пища (буквально – мусорная).

43

Gym – тренажерный зал. Слово, широко используемое среди русских иммигрантов.

44

Taster’s Choice – марка популярного недорогого кофе.

45

Pound – фунт. Слово, широко используемое среди русских иммигрантов. 40 фунтов = 18,4 кг.

46

Noxima – американская линия недорогих косметических средств.

47

Bullshit – буквально «дерьмо». Слово, широко используемое среди русских иммигрантов.

48

Compound – буквально «огороженное место». Слово, широко используемое среди русских иммигрантов.

49

Recall – буквально «призыв вернуться». Тюремная команда, объявляемая по громкой связи.

50

“International Foods” – буквально «интернациональная еда». Популярный гастроном на Брайтон-Бич.

51

Drink – напиток.

52

Кошерная еда – еда, отвечающая строгим правилам кашрута – еврейских законов об употреблении пищи. Основные принципы – несовмещение мясного с молочным и специальный способ забоя птицы и животных, при котором удаляется вся кровь. Также – полный запрет свинины и большинства морепродуктов.

53

Enjoy – буквально «получай удовольствие». Слово, широко используемое среди русских иммигрантов.

54

Brooklyn – один из пяти больших районов Нью-Йорка, где расположен «русский» Брайтон-Бич.

55

Atlantic City – город на юге штата Нью-Джерси, где сосредоточено большое количество казино и отелей. Своеобразный центр азартных игр на восточном побережье США, аналог Лас-Вегасу.

56

«Моя борьба» – перевод с немецкого.

57

Spanglish (Spanish + English).

58

Amor – любовь. Перевод с испанского языка.

59

Corazon – сердце. Перевод с испанского языка.

60

Music Room – буквально «музыкальная комната».

61

Растафарианство – религиозное учение, возникшее на Ямайке в 1930-х гг. В его основе – любовь к ближнему, отказ от западного общества и духовное употребление марихуаны.

62

Буквально – «это вызывает жалость». Популярное устойчивое словосочетание.

63

Советский эстрадный певец, популярный в середине ХХ века.

64

SHU – Special Housing Unit. Буквально «Подразделение специального проживания».

65

Uncle Sam – персонифицированный образ США.

66

Gringo (исп.) – фразеологизм, буквально обозначающий «белый человек».

67

Ruso – русский (исп.).

68

Много проблем (исп.).

69

Заболевание центральной нервной системы, сопровождающееся моторными и вокальными тиками.

70

Werwolf (нем.) – волк-оборотень.

71

Неприятность, проблемы (идиш).

72

Пятикнижие Моисеево. Также – рукописный свиток, хранящийся в синагоге.

73

Пейсатый – сленг, часто употребляемый русскими иммигрантами в отношении ортодоксальных евреев. Произошло от слова «пейсы» – длинные непостриженные волосы на висках у ортодоксальных иудеев.

74

Пресные лепешки, употребляемые вместо хлеба во время праздника Песах – еврейской пасхи.

75

Традиционное печенье, выпекаемое во время еврейского праздника Пурим.

76

Ненормальный, сумасшедший, не от мира сего (идиш).

77

Свиньи (идиш).

78

Bensonhurst – один из районов Нью-Йорка, заселенный преимущественно итальянцами и выходцами из СССР.

79

Производное от слово «bedroom» – спальня. Сленг, широко употребляемый русскими иммигрантами. Буквально – «квартира с тремя спальнями».

80

Oceana – элитный жилой комплекс, расположенный на побережье в южной части Нью-Йорка.

81

Boardwalk – деревянная набережная вдоль океана.

82

Гастроном, торгующий недорогой русской едой.

83

Внимание.

84

MDC – Metropolitan Detention Center.

85

Я не говорить по-английски.

86

DHO – Disciplinary Hearing Officer.

87

Университет Форт-Фикс.

88

Зона закрыта!

89

Хорошо, офицер.

90

Буквально – «дом на середине пути». Расположенные в городах общежития тюремного типа, в которых проживают освободившиеся заключенные (3–6 месяцев).

91

10 минут в начале каждого часа, отведенные на переходы заключенных между корпусами и службами. В остальное время зона закрыта. Это правило действует с 7.30 утра до 5.30 вечера, за исключением часового перерыва на обед.

92

Задницы (идиш).

93

«Зарезервировано для молитвенного собрания. С 6 до 9 вечера. Спасибо. Слава, камера № 208».

94

Спасибо, простите, извините, будьте добры.

95

Cranberry juice – клюквенный сок.

96

Le chaim – традиционный еврейский тост, буквально «за жизнь!» (иврит).

97

Cheers – традиционный американский тост, буквально «ура!».

98

Известнейший босс американско-итальянского мафиозного клана Гамбино.

99

Bandiera Rossa – буквально «красное знамя» (итал).

100

C’est si bon – буквально «это так хорошо» (франц).

101

Honey bun – популярный высококалорийный американский десерт.

102

Организованная преступная группа.

103

Буквально «иноверец» (иврит и идиш).

104

Популярная еврейская фраза при прощании, буквально «будьте здоровы» (идиш).

105

Недобросовестная, ловкая сделка (идиш).

106

Sheapshead Bay – район в южной части Нью-Йорка.

107

Garden City – город в пригороде Нью-Йорка, где расположен иммиграционный центр.

108

Green Card – документ, подтверждающий вид на жительство в США.

109

Товарищей по оружию.

110

Устойчивое словосочетание – «принятие желаемого за действительное».

111

Артикль «the» среди прочего служит для усиления значения последующего существительного.

112

Red neck – буквально «красная шея». Фразеологический оборот, обозначающие простолюдинов и сельских жителей, имеющих загар только на лице и шее.

113

Увидимся позже.

114

Duty free – зона беспошлинной торговли, обычно в аэропортах и на границе.

115

Финская линия обороны на Карельском перешейке, построенная в 1920–1930 гг.

116

Dodge – американская марка автомашины.

117

ИО – исправительный офицер, русский вариант от CO – Correctional Oficcer.

118

Буквально – «анальное отверстие», популярное ругательство. Аналогично «идиот, кретин, дурак».

119

Третья нижняя.

120

Шестая верхняя.

121

Первая строчка «Гимна демократической молодежи».

122

Братья, «братки». Типичное дружеское обращение в среде афроамериканцев и заключенных.

123

Conyo – очень экспрессивное ругательство, буквальный перевод «вагина» (исп.).

124

Театр одного актера.

125

Ticket – квитанция, повестка.

126

Vis a vis – буквально «лицом к лицу» (франц.).

127

Кличка Франсуа Дювалье – диктатора и бессменного президента Гаити в 1950–1970 гг.

128

Boat people.

129

Образ жизни (лат.).

130

Один за всех и все за одного.

131

Riverdale – район Нью-Йорка.

132

Quite Room.

133

Сумасшедший (исп.).

134

Коктейль «Холодный чай с Лонг-Айленда».

135

Ebonics.

136

Буквально – «зал для жрачки».

137

Буквально – «хорошо выглядит».

138

Буквально – «мое нехорошо».

139

Буквально – «розовый глаз».

140

Буквально – «наказать суку».

141

Junior – младший.

142

English.

143

Ритмический набор звуков, не имеющий никакого смысла.

144

Разговор во время застолья.

145

Gloria mundi – «мирская слава» (лат.)

146

Какого черта мне кто-то звонит в 5.46 утра, когда я еще зеваю?

147

Bunk – койка.

148

Slim – худой.

149

Районы Нью-Йорка.

150

Окрестности (сленг).

151

Мать ребенка (сленг).

152

Welfare – название пособия, буквально «благоденствие».

153

Столица штата Нью-Йорк.

154

Experience – опыт.

155

Caramba – черт подери, вот это да! (исп.).

156

СМУ – строительно-монтажное управление.

157

Столица Пуэрто-Рико.

158

Федеральные исправительные учреждения США.

159

Район Нью-Йорка.

160

History Channel – канал «История».

161

Blue collar – фразеологизм, обозначающий наемных рабочих, занимающихся физическим трудом.

162

Lincoln High School – средняя школа, расположенная в районе Брайтон-Бич.

163

Дипломатическая служба безопасности.

164

Существующее положение (лат.).

165

Закон, дающий приоритет евреям из стран бывшего СССР на иммиграцию в США. Назван в честь сенатора Франка Лаутенберга.

166

Jewish roots – еврейские корни.

167

Ничего нового.

168

Lock down – буквально «блокировка».

169

Гешефт (идиш) – польза, прибыль, спекуляция.

170

Улицы в Нью-Йоркском районе Бруклин.

171

Пистолет (жаргон).

172

Русский (исп.).

173

National Association of Securities Dealers.

174

Federal Bureau of Investigation.

175

Federal Deposit Insurance Corporation.

176

Популярное у иммигрантов производное от словосочетания «to enjoy life» – наслаждаться жизнью.

177

Inmate – заключенный.

178

Телефонная система для заключенных.

179

Заткнитесь! (вульг.).

180

Зона закрыта! Все по своим местам! Общая перекличка!

181

Garden State – неофициальное название штата Нью-Джерси.

182

Оплаченный звонок.

183

American Telegraph and Telephone Co. – одна из крупнейших телекоммуникационных компаний США.

184

Case manager – управляющий делом заключенного.

185

Laundramat – механизированная прачечная.

186

Общая ТВ комната.

187

Cabron – идиот, кретин (исп.).

188

Приключенческие фильмы.

189

Научная фантастика.

190

С.L. – звезда рэпа.

191

Y.Bizzle из Филадельфии.

192

Бог велик (арабск.).

193

Побег из тюрьмы.

194

«Крайне редко» – устойчивое фразеологическое сочетание.

195

Application – заявка.

196

Cash – наличные деньги.

197

Федеральное тюремное бюро.

198

Food and Drug Administration.

199

Track – беговая дорожка.

200

Клевый и сумасшедший папа.

201

Что происходит?

202

Удар ножом.

203

Блокировка.

204

«Испано-английский язык», производное от слов Spanish и English.

205

«Ниггеры» – популярное обращение друг к другу у афроамериканцев

206

DC, District Columbia – округ Колумбия, в котором расположен г. Вашингтон.

207

Common sense – здравый смысл. Популярное у иммигрантов выражение, часто вставляемое в русскую речь.

208

Еще один вопрос.

209

Номер заключенного.

210

Простите меня, тысячу извинений (франц.).

211

Военная скорая помощь.

212

Не понимать английский.

213

Утруска.

214

32С.

215

38С.

216

Freundschaft – дружба (нем.).

217

Gym – физкультурный зал.

218

Район в южной части Нью-Йорка.

219

Горы в северной части штата Нью-Йорк.

220

Сука.

221

Crew cut – «ежик».

222

Исправительный офицер.

223

Список вызовов.

224

Почему я должен соглашаться на меньшее?

225

Change list.

226

Век.

227

Pound – фунт.

228

Car Service – такси, работающее только по вызовам.

229

Labour pool.

230

Брат, братишка.

231

Известная бизнесвуман и глава многомиллионной корпорации, отсидевшая небольшой срок за сокрытие налогов.

232

Настоящее имя Япончика.

233

Никогда не кончающийся процесс.

234

Drug dealer – торговец наркотиками.

235

Upper middle class – верхний средний класс.

236

Дежурные уборщики по отряду.

237

Don – уважительное обращение в итальянском языке.

238

Overtime – сверхурочные часы.

239

Commissary (букв.) – военный или тюремный продовольственный магазин.

240

Не беспокойся.

241

ESL – English as the Second Language – «английский как второй язык».

242

Enron Corporation – крупная энергетическая компания.

243

Просыпайся.

244

Я понял (сленг).

245

Customers – клиенты.

246

Главная, основная очередь.

247

«Цветочный район».

248

Gesheft (идиш) – выгодная торговая сделка.

249

Обращение к русским американцам, отсутствует буква «й».

250

UJA Federation – United Jewish Appeal Federation.

251

Все сначала.

252

Dressing – заправка для салатов.

253

Рис и бобы.

254

Ticket (жарг.) – квитанция о наказании.

255

Nachos – популярное мексиканское блюдо.

256

Обеденные приборы.

257

Cucaracha (исп.) – таракан.

258

Заканчивайте!

259

INS – Immigration and Naturalization Service.

260

Joint (сленг), в данном случае – тюрьма.

261

Московский государственный университет.

262

Downtown – городской центр.

263

Gangster – гангстер.

264

Nigger (грубое) – негр, ниггер.

265

Как дела, русский ниггер?

266

Что происходит, гангстер Л.?

267

Это невероятно!

268

Unbelievable – невероятно.

269

Shwartz (идиш) – черный.

270

Сокращение от Neighbourhood – район.

271

Красный.

272

Pictures – фотографии, картинки.

273

NYANA – New York Association For New Americans – Нью-Йоркская Ассоциация Новых Американцев – еврейская организация, помогавшая вновь прибывшим иммигрантрам из стран бывшего СССР.

274

Красная армия.

275

Disciplinary Hearing Officer – офицер по дисциплинарным слушаниям.

276

Эй, ты никогда не знаешь!

277

Красивая жизнь (итал.).

278

Сколько стоит?

279

Кушать.

280

Metropolitan Detention Center.

281

Саркастичный.

282

Ироничный.

283

Служба специальных расследований.

284

Нью-йоркская фондовая биржа.

285

FOring Exchange – зарубежный обмен (букв.).

286

Социальное пособие для бедных.

287

Производное слово от глагола «to cooperate» – сотрудничать.

288

Кто есть кто в Америке.

289

Русские женщины.

290

Один-два-три.

291

Юридическая корреспонденция.

292

Коренные американцы – официальное название индейцев в США.

293

Служба здравоохранения.

294

Почтовая комната.

295

Musica romantica (исп.) – роматничная, любовная музыка.

296

Бог (исп.).

297

Еврей.

298

«Печенья удачи».

299

«When the Saints Go Marching In».

300

Федеральное исправительное заведение Форт-Фикс – официальное название тюрьмы.

301

Американские военные тюрьмы, находящиеся за пределами страны.

302

Жир свиньи.

303

Nation of Islam.

304

Nation of God.

305

Moorish Science Temple of America.

306

Bay Ridge – район Нью-Йорка.

307

Мои сумасшедшие американские друзья.

308

Сумасшедший русский друг.

309

Команда по наблюдению за самоубийцами.

310

Не совершай преступления, если не можешь мотать срок!

311

Добро пожаловать в тюрьму! Тюрьма – это твой ад!

312

Счастливой Кванзы!

313

Тюремная жизнь.

314

Шабат – суббота, главный для иудеев день надели. Празднование шабата начинается с заходом солнца в пятницу вечером.

315

Mishpuha (идиш) – семья, компания, круг общения.

316

Еврейский мальчик (идиш).

317

Красивое личико (идиш).

318

HIAS – Hebrew Immigrant Aid Society – основанная в ХIХ веке общественная организация, оказывающая помощь евреям-иммигрантам.

319

Солнечный свет.

320

Ноль.

321

Извините.

322

Break dance – популярный в 80-х годах танец.

323

Истина в вине (лат.).

324

Hootch.

325

«Все связано» – заключительная фраза традиционной индейской молитвы о гармонии в этом мире.

326

TGIF – традиционное американское восклицание в конце рабочей недели – «Слава богу, сегодня пятница».

327

Высший средний класс.

328

Активист движения американских индейцев, приговоренный на два пожизненных срока за убийство агентов ФБР.

329

Традиции, традиции!

330

Дезинформация (сокр.).

331

Наркотики.

332

Милый, милый дом!

333

Преступление ненависти.

334

Армия США.

335

Fuck (вульг.) – совокупляться.

336

«Внутренний журнал».

337

Nu (франц.) – голый, обнаженный.

338

Finita la commedia (итал.) – фарс закончен.

339

Быстрее, выше, сильнее! (лат.).

340

Зачем?

341

Отпусти народ мой!

342

Shwartze (идиш) – чернокожий, черный цвет.

343

Potz (идиш) – пенис.

344

Корпус специализированного проживания.

345

Community – сообщество, землячество.

346

Coleslow salad – традиционный американский салат.

347

Извини (сленг).

348

Самая высокая степень опасности для общества.

349

Airport JFK – главный аэропорт Нью-Йорка, названный в честь Джона Фитцджеральда Кеннеди.

350

Роковая женщина (франц.).

351

Chestnut Street.

352

«Пою во время дождя! Да, пою под дождем! Какое замечательное чувство! Я снова счастлив!»

353

«Что есть, то есть».

354

Как дела, Россия?

355

Как ты поживаешь?

356

Понимаешь, о чем я говорю?

357

That’s w’ussup, muthafucka (сленг).

358

Дерьмо.

359

Десятиминутные переходы открыты!

360

Министерство внутренних дел.

361

Выдача почты.

362

Почтальон.

363

Сердцеедки.

364

Человек разумный (лат.).

365

Голова из крэка.

366

Мне было очень легко угодить.

367

Hard core – ядреная, открытая (здесь).

368

Невелика проблема!

369

Goaty – козлиный.

370

Класс для родителей.

371

Отдел образования.

372

FCI (сокр.) – Federal Correctional Institution – Федеральное исправительное заведение.

373

Мерзкий ублюдок (здесь).

374

Никому!

375

Ты увидишь!

376

Вали отсюда!

377

Русско-американский сленг, производное от слова «customers» – клиенты.

378

Радикальные чернокожие активисты в борьбе против расизма в США.

379

«Черный русский» – популярный коктейль из водки и кофейного ликера.

380

Joint (здесь) – тюрьма.

381

Романтическое чтение.

382

Pocket book – недорогая и небольшого размера книга для быстрого чтения. Буквально «карманная книга».

383

Белый мусор.

384

Русский отдел.

385

Классика.

386

Child molesters – педофилы.

387

Журнал.

388

Книга.

389

«Современная невеста».

390

«Это – художественное произведение. Имена, персонажи, места и события являются творческой фантазией автора и его вымыслом. Всякие совпадения с реальными людьми, коммерческими предприятиями, исправительными заведениями и местами действия являются полностью случайными».

391

Юридическая библиотека Форта-Фикс.

392

Юридические периодические издания, сборники законов и справочники.

393

Backyard – задний дворик.

394

Thanksgiving Day – День благодарения.

395

Рождественские колядки.

396

«Jingle Bells» – «Звоните, колокольчики» – популярная рождественская песня.

397

Bay Ridge – итальянский район Нью-Йорка.

398

Не принимая близко к сердцу.

399

Projects – многоквартирные субсидированные дома для городской бедноты.

400

Welfare – городская программа помощи беднейшим слоям населения США.

401

«Мамины жареные цыплята».

402

«Недвижимость от Ефима».

403

Этническо-американская вещательная компания.

404

«Правильное время и правильное место».

405

Promotion – специальное предложение.

406

Крупнейшие телекоммуникационные спутниковые и кабельные компании.

407

Кваанза – праздник афроамериканцев, приходящийся на конец декабря.

408

Сезонные поздравления и с Новым годом!

409

Christmas – Рождество.

410

Официальное прозвище штата Нью-Джерси.

411

«Действуй, сестра».

412

«Тихая ночь».

413

«Жещины в красном».

414

Да благословит вас бог!

415

Пожалуйста, остановитесь!

416

Инспекция.

417

Building – здание.

418

137 кг.

419

4-я нижняя.

420

Северо-восточная Филадельфия.

421

«Откройте, полиция!»

422

«Вы имеете право сохранять молчание».

423

Отдел отдыха.

424

Латиноамериканские рыцари (исп.).

425

Буквально – «классическое слияние».

426

Hooch – самогон.

427

Новогодний шар.

428

«Трахтенберг, пойдем».

429

«Десять, девять, восемь, семь…»

430

«С Новым годом, крошка!»

431

Почта США первого класса.

432

Макрель.

433

Один мэк, три мэка, двадцать мэков и т. д.

434

«Это будет стоить тебе шесть долларов».

435

«Сколько это будет стоить?» – «Четыре книжки».

436

Русский, не лезь не в свое дело.

437

«Услуга за услугу» (лат.).

438

Место.

439

Популярный русско-американский жаргонизм от слова «to use» – использовать.

440

Военный продуктовый магазин.

441

Один из пяти районов Нью-Йорка.

442

«Хорошие парни приходят к финишу последними».

443

Большая мама – типичное приятельское обращение к полной афроамериканке.

444

«Я – федеральный исправительный офицер».

445

Inch – дюйм = 2,54 см.

446

Community – община, сообщество.

447

Cookies – печенье.

448

«Новый век».

449

Чувство юмора.

450

Только в Америке.

451

Enfante terrible (франц.) – ужасный ребенок (фразеологическое выражение).

452

Shlimazl (идиш) – неудачник, растяпа.

453

Ueber alles (нем.) – превыше всего.

454

Свободные от курения.

455

Вопросы не задают.

456

Новый человек (исп.).

457

God Bless America – Боже, благослави Америку.

458

Все продано.

459

Overtime – внеурочная работа.

460

Навсегда!

461

Ничего нового!

462

«Sic transit gloria mundi» (лат.) – «так проходит мирская слава».

463

Комната для свиданий.

464

Производное от слова «to rall» – скручивать.

465

Коммерческий, выгодный, доходный.

466

«Надень свою обувь».

467

Земляк, сосед (сленг).

468

«Что произошло?»

469

Обналичивание – производное от слова «to cash».

470

Район Нью-Йорка, преимущественно заселенный афроамериканцами.

471

«Я устал от этого гребаного дерьма».

472

Real Estate – недвижимость.

473

Наличие неразрешенных предметов.

474

Ничего более.

475

Hi – привет.

476

Bye – пока.

477

Дешевая подделка.

478

Upper middle class – верхний средний класс.

479

Это – все, ребята!

480

Трата времени и денег!

481

«Мы через все это проходили», буквально – «бывал там, делал это».

482

В любом случае (англ.).

483

Ежемесячные расходы.

484

Joint – тюрьма (сленг).

485

Лагерь минимального режима охраны.

486

Доставка товара до и после.

487

Laundryman – работник прачечной.

488

«Все, что можете съесть».

489

«Привет» и «Как дела».

490

Нездоровая пища.

491

«Я устал».

492

Развлекательное телевидение для чернокожих.

493

Дом вне дома.

494

Регистрационный номер.

495

Профессиональный вид.

496

Spanish – испанцы, выходцы из Латинской Америки.

497

Boriqua (исп.) – выходец из Пуэрто-Рико.

498

Welfare – федеральная программа помощи малоимущим.

499

Что за свинья побывала тут до меня? Они ведут себя так же, как и дома!.

500

83,9 кг.

501

Гантельная комната.

502

«Программа по фотографированию заключенных».

503

29,4 кг.

504

Store men – люди при магазине.

505

Soda water – газировка.

506

«Играем не на деньги, офицер!»

507

«Отдай мне мои деньги!»

508

Lockdown – блокировка.

509

Pusher – уличный мелкий продавец наркотиков.

510

Nachos – популярная мексиканская закуска.

511

Футбол в понедельник вечером – традиционная игра на ТВ.

512

Я не знаю…

513

Gambling – игра на деньги.

514

«Вне границ», запретная зона.

515

Рисование акриловыми красками.

516

«Мне это до одного места».

517

Ничего нового.

518

Боже, благослови Америку».

519

Делай, что тебе нужно.

520

Пекарня National

521

«Хорошего вам дня».

522

«Как вы поживаете, офицер?»

523

«Добрый день, сэр».

524

«Не повторяйте это дома!»

525

«Я – Корнхолио».

526

Другой я (лат.).

527

Бесплатно.

528

Joint – заведение (сленг).

529

Соратники.

530

«Московские новости».

531

Осужденный, заключенный.

532

Federal Correctional Center Atlanta – Федеральный исправительный центр Атланта

533

Федеральное бюро по тюрьмам.

534

Комментариев нет.

535

Выживают сильнейшие.

536

Прошедшее определенное время.

537

Если не сказать больше.

538

Товарищи по оружию.

539

Еврейская мама (идиш).

540

Исторический материализм.

541

«Нет лучше бизнеса, чем шоу-бизнес!»

542

«Из России с любовью».

543

HIAS – Hebrew Immigrant Aid Society – Еврейское общество помощи иммиграции.

544

NYANA – New York Association For New Americans – Нью-Йоркская Ассоциация Новых Иммигрантов.

545

Район Нью-Йорка.

546

Джентельмен удачи.

547

«Прошедшее неопределенное время, настоящее неопределенное время, будущее неопределенное время» – грамматические названия времен в английском языке.

548

Federal Bureau of Investigation – Федеральное Бюро Расследований, ФБР.

549

«У тебя есть право сохранять молчание».

550

Обвинительное заключение.

551

«Не виновен»/

552

Общественный защитник.

553

«Служба маршалов США».

554

Синдром навязчивых состояний.

555

Заключенный.

556

«Не беспокойся, будь счастлив!» – слова из известной песни Бобби МакФеррина.

557

Overtime – сверхурочное время.

558

«Все включено».

559

Я не знаю, о чем вы говорите!

560

«Вчера… Все мои волнения казались такими далекими» – известная песня группы The Beatles.

561

Можно сказать.

562

Преодолеем (исп.).

563

Мы победим.

564

Да уж…

565

Yo, ma man, what’s up? I am good. What’s up with you, nigga? – Эй, братан, как дела? Все хорошо! А как дела у тебя, ниггер?

566

Десятиминутные переходы.

567

Что-то с этой картинкой не в порядке!

568

Чересчур.

569

В очередь по одному отряду.

570

Ассоциация молодых христиан.

571

День памяти павших в войнах.

572

День труда.

573

Упрямые идиоты.

574

Заканчивай свой треп, Россия!

575

100F = 38 с.

576

Redneck – красношеий (букв.). Синоним слова «деревенщина».

577

Еврейский мальчик (идиш).

578

Русский интеллигент.

579

Русская мафия.

580

Black Entertainment TV – Развлекательное ТВ для чернокожих. Американский ТВ-канал.

581

«Чудесный хлеб» – известный бренд хлеба в США.

582

American Cheese – американский сыр – дешевая марка сыра.

583

Ты, братан, сумасшедший!

584

Сладкая жизнь (итал.).

585

Балет Большого театра.

586

Ансамбль танца Игоря Моисеева.

587

Правильное время, правильное место.

588

Позвольте ваше внимание!

589

Рихард Зорге – известный советский разведчик.

590

Case manager – ведущий.

591

Исправительная корпорация Америки.

592

Big Russia – Большой Русский (кличка).

593

Игристая личность.

594

Что происходит?

595

Liberte, Egalite, Fraternite – свобода, равенство, братство (фр.).

596

«Выгодно быть евреем».

597

«Выгодно пользоваться карточкой Discоvery».

598

Jewish community – еврейская община.

599

Родственники, семья (идиш).

600

Студент Ешивы – еврейского религиозного учебного заведения.

601

«Работа и путешествия».

602

«Еврейская комната».

603

Суббота (идиш).

604

Низший.

605

Child molesters – совратители малолетних.

606

Новая эпоха.

607

«Педофилия обыкновенная» (лат.).

608

Да уж…

609

Дорогой Лев.

610

Желаю тебе счастливой Пасхи. Раввин Шмуль Гольдштейн. Любавичевское отделение по тюрьмам.

611

Я много работаю (исп.).

612

«Только для евреев».

613

Нам было очень легко угодить.

614

Верьте мне.

615

Пасха (иврит).

616

Кошерно для Пасхи.

617

Spider – паук.

618

Склад службы питания.

619

Родственники, семья (идиш).

620

Веселье (идиш).

621

Дилер туалетной бумаги.

622

Бумага для дерьма.

623

Религиозный отдел.

624

«Что есть, то есть».

625

«Прохожу!»

626

Disrespect – неуважение.

627

Туалет (устар.).

628

«Fifty-fifty» – «50 на 50».

629

Бизнес-офис.

630

Проверьте!

631

Cabron – тупица, козел (исп.).

632

«Знакомство с Океанией».

633

«Невесты по почтовому каталогу».

634

Excuse mua – извините (франц.).

635

«Женитьба заключенных».

636

Церковно-приходская школа.

637

«Откуда мне начать рассказ о том, как сильна любовь…»

638

Projects – субсидированное жилье для бедных.

639

Да благославит вас господь!

640

«Заключенный Джонсон из отряда 3638 – немедленно придите в комнату для свиданий!»

641

Быстрее, выше, сильнее! (лат.) – олимпийский девиз.

642

Чересчур.

643

Обязательно.

644

Медовый пирожок.

645

«Приятно познакомиться».

646

Выход из ситуации.

647

Производное от словосочетания «hand job» – буквально «ручная работа», секс при помощи рук (фразеол. оборот).

648

Буквально «Со счастливым концом» – семяизвержением (фразеол. оборот).

649

«Фразеология английского языка».

650

«Мой дорогой друг» (франц.).

651

«Love story» – истрия любви.

652

«Вторая половинка».

653

Пожалуйста, пристигните ваши ремни.

654

Южная сторона Форта Фикс.

655

«О времена! О взгляды!»

656

«Я не могу в это поверить!»

657

«Да, малыш, и он тоже…»

658

Отдел образования.

659

Не беспокойся!

660

Первый класс почты США.

661

«Милый, тебе это понравится».

662

Большое дело!

663

Служба здравоохранения.

664

«Жить сумасшедшей жизнью» (исп.), название популярной песни.

665

Само собой разумеется.

666

Конец.

667

«Мемориальная служба».

668

Отдел здравохранения.

669

Вызов больных (букв.).

670

Акт о свободе информации.

671

Доктор медицины.

672

Это все!

673

Комитет по рассмотрению.

674

«To be or not to be» – «Быть или не быть».

675

Неотложная медицинская ситуация.

676

Автомобиль «Скорой помощи».

677

Vending machine – торговый автомат.

678

Shlemazl – неудачник (идиш).

679

Иммигрантский английский.

680

Background – происхождение, истоки.

681

Качественная и заслуживающая доверие американская газета.

682

Психологический отдел.

683

Помимо этого.

684

Living room – гостиная.

685

105 кг.

686

Dolce vita – сладкая жизнь (итал.).

687

MD – устойчивое сокращение от «Medical Doctor»

688

Странствующий по деревням торговец галантерейным товаром (устар.).

689

Accident – несчастный случай.

690

«Привет из Форта-Фикс».

691

Если такое произойдет.

692

«Единожды преступник – всегда преступник».

693

To file the complain – зарегистрировать открытие дела.

694

«Процесс административной защиты».

695

Deadline – крайний срок.

696

Mail call – выдача почты.

697

Это все!

698

Штраф за нарушение.

699

Глава уездного города N в комедии Н.В. Гоголя «Ревизор».

700

«Получай свою гребаную форму ВР-11».

701

Warden – начальник тюрьмы.

702

Ничего серьезного.

703

Complain – жалоба.

704

Achtung – внимание (нем.).

705

Вау, нечто из ряда вон выходящее.

706

Российская террористка и революционер, совершившая покушение на градночальника Петербурга в 1877 г.

707

Важные влиятельные персоны (сленг).

708

Герои комедии Н.В. Гоголя «Ревизор».

709

«Да, да, мы позаботимся о тебе. Я обещаю».

710

Герой комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума».

711

Ты здесь?

712

Больница.

713

«Самая высокая степень опасности для общества».

714

Имею в виду.

715

«Не беспокойтесь, офицер! Я понял. Со мной будет все нормально!»

716

«Руки на стену».

717

«Черная коробочка».

718

Контрольно-пропускной пункт.

719

Центр управления полетами.

720

Американская частная служба экспресс-доставки.

721

Федеральный офицер.

722

Ничего нового.

723

Боевой клич волжских разбойников.

724

Франклин Делано Рузвельт – парализованный 32-й президент США.

725

Существующее положение (лат.).

726

«Я сделаю все от себя зависящее».

727

Реалист, реалистичный.

728

Case – дело.

729

«Федеральный реестр».

730

«Репортер уголовного права».

731

Прямиком к делу.

732

Безвозмездно (лат).

733

Извини, братишка (сленг).

Content

Лев Трахтенберг
На нарах с дядей Сэмом

Предисловие

Глава 1 В последний путь

Глава 2 Теплая встреча

Глава 3 Максимка и другие…

Глава 4 Первое тюремное утро

Глава 5 Русская улица

Глава 6 В преддверии Четвертого июля

Глава 7 Пикник на обочине

Глава 8 Тюремная рутина

Глава 9 Кому в Форте-Фикс жить хорошо

Глава 10 Курс молодого бойца

Глава 11 Долгие проводы на волю

Глава 12 Тюремные банкеты

Глава 13 Переезд в Южную зону

Глава 14 Тюремный интернационал

Глава 15 Собаки, убийцы и ниггеры из 315-й…

Глава 16 Новые тюремные русские

Глава 17 Бригадир по имени Зина и другие авторитеты

Глава 18 Тюремный жилкомхоз: сортир, телеграф, телефон…

Глава 19 И вновь продолжается бой!

Глава 20 Обыски и допросы, или Тюремный ГКЧП

Глава 21 Право на труд

Глава 22 …Трудовые будни – праздники для нас!

Глава 23 Круговорот з/к в природе

Глава 24 «Праздник Святого Йоргена» или почем опиум для арестанта?

Глава 25 Верный Трахтенберг – друг индейцев

Глава 26 С лёгким паром, или в бане с ку-клукс-кланом

Глава 27 «Mein Kampf» Льва Горыныча

Глава 28 Пенетенциарная легкость бытия

Глава 29 «Welcome party» тюремной инквизиции

Глава 30 Рождественские страдания

Глава 31 Здравствуй, жопа, Новый год!

Глава 32 Товар – деньги – товар

Глава 33 the контрабанда

Глава 34 Подпольный дебит-кредит

Глава 35 Нетрудовые резервы

Глава 36 Умелые руки Форта-Фикс

Глава 37 Законы тюремных джунглей

Глава 38 Past Indefinite Tense

Глава 39 Карающий меч правосудия

Глава 40 Ад

Глава 41 На войне, как на войне

Глава 42 В поисках гемеостаза

Глава 43 Майские страдания

Глава 44 Шолом, педофилы!

Глава 45 Здравствуйте, я ваша Тора

Глава 46 Любовь зла… (самая длинная глава)

Глава 47 Друзья доктора Менгеле

Глава 48 Дайте жалобную книгу!

Глава 49 «Бобльные дни» Льва Трахтенбарга

Послесловие

Примечания