Елена Усачева

Большая книга ужасов, 71

© Усачева Е., 2017

© Оформление, ООО «Издательство «Эксмо, 2017

Дар мертвой воды

Глава первая

Катька сидела на контрольной по физике и смотрела в окно.

Давно смотрела.

Потому что смотреть в другую сторону сил не было.

С другой стороны доска, где по вариантам расписано задание.

С другой стороны тетрадный листок, где это самое задание нужно было решить.

В задании что-то взрывалось, соединялось, требовало проведения реакции, скользило, тормозилось трением и преломлялось. Грустно было в этом задании. Очень грустно.

А за окном все спокойно. Насколько спокойно может быть кладбище.

Да, да, за окном кладбище со всеми своими красотами.

Осень полоскала холодным ветром последние листья. Дорожки тонули в грязи. Залитые дождями склепы перечеркивались голыми ветками кустов, торчали над оградками кресты. Знакомое уныние, знакомая размеренность могильных участков.

По дорожке шла старушка. Давно шла. Катька пять минут смотрела, все это время старушка ползла. Или она уже прилипла к этой дорожке? Или она никуда не двигалась? А стояла. На что она там уставилась?

– Аполлонова! Ты сегодня работать будешь?

Катька повернула голову. Все работали. Все писали. Даже двоечник Крысов – и тот что-то строчил, высунув от старания язык. Одной Катьке писать было нечего.

Хорошая была бы отмазка, если бы она пропустила эту тему. Так ведь нет, ходила. Но как-то в голове ничего не задержалось. Еще и в окно всегда так интересно смотреть. На кладбище. Кого-то хоронят, кто-то ругается, кто-то плачет, кто-то волочет по земле венок. Красота!

Сзади зашипели:

– Плошка! Ответ есть?

– Галкина, о чем мечтаешь?

Все-таки физичка у них въедливая, все видит. И не только видит, но еще и замечания постоянно делает. Как будто ей скучно и хочется поговорить. Например, о мечтах Галкиной.

Ответа у Катьки не было.

Она не стала поворачиваться в сторону Ириски и объяснять это. Еще физичка привяжется и станет выяснять, о чем мечтает сама Катька. Ни о чем. В окно смотрит. А там – кладбище.

Кладбище, конечно, появилось не внезапно. Давно оно тут. Катька переехала в этот район, а оно уже было.

Странное это кладбище. И разговоры про него велись странные.

То, что кладбище иностранное, все знали. Привычные кресты здесь, конечно, встречались, но все больше росли из земли солидных размеров надгробия и склепы, какие только в иностранных фильмах встречаются. А еще про это кладбище говорили, что не так просто оно тут появилось. Что раньше текла в овраге речка, прямо через кладбище. По весне, как водится, разливалась. В дожди получалось болото. Родственники покойников жаловались, мол, промокают мертвые. Речку спрятали в трубу. Но спрятали неудачно, где-то что-то перекрыли, и речка течь перестала. В ее стоячей воде начала собираться злая энергия. Обыкновенная вода в речке превратилась в мертвую. А всем известно, мертвая вода оживляет покойников. И вот как полезли эти самые покойнички из-под земли, как стали шастать по кладбищу да утаскивать к себе особо зазевавшихся посетителей, тут-то все и пожалели, что речку тронули, но было уже поздно.

И вот бабка. Что она стоит? Делать ей нечего? Холодно, а она стоит. Хотя кажется, что идет. Может, мертвая? Подышать свежим воздухом из земли вылезла?

– Плошка, – опять зашипели за спиной.

Чем Катька могла помочь Ириске? Поменяться с ней пустым листком?

– Аполлонова! Осталось пятнадцать минут! – громыхнула физичка.

Говорят, у оживших покойников попросить можно разное. Они не всегда под землю утаскивают. В хорошем настроении выполняют желания. Говорят, любовь наворожить пробовали и вроде как получалось…

Заявлял это все авторитетный Шуз из параллельного.

Дело было на субботнике. Половина школы собирала листья в школьном дворе, остальных отправили мыть полы. Им с Ириской и еще пятерке везунчиков достался подвал – была там спортивная раздевалка и склад инвентаря. Убираться никому не хотелось, поэтому весь видимый мусор быстренько замели по углам, тряпку намочили под краном и вывесили на холодную батарею – придут проверять, можно будет показать, мол, вот, работали, – а сами забрались на старые коричневые маты, высокой стопкой лежащие в отдельной комнате.

Дверь, конечно же, закрыли.

Свет, конечно же, выключили.

Вот тут-то Шуз и развернулся. Он был коренным жителем кладбища. Вернее, коренным жителем района, и на кладбище прошли лучшие дни его молодости. Он знал все местные тайны и легенды. С жаром доказывал, что сама школа построена на месте, куда ушла мертвая вода реки, поэтому со школой тоже не все в порядке. Например, их директор – призрак.

– Вы заметили: когда он ходит, то не касается перил? Знаете, почему?

Никто не знал, и, возможно, все замотали головами. Но в темноте Шуз ничего не видел, поэтому выдержал приличную паузу, ожидая, когда все отнекают и отхмыкают. В эту паузу вместилось множество шорохов и звуков. Наверху что-то упало, заставив дрогнуть перекрытия – одиннадцатый класс убирал первый этаж с гардеробом. Было еще тяжелое дыхание соседей, скрип дерматина под голыми локтями, шмыганье носов и писк. Явный такой.

– Потому что призраки терпеть не могут железа. Их от него колбасит.

С чего вдруг директор стал призраком, Шуз объяснять не стал. Многие помнили директорские железные пальцы на своих плечах, локтях, а кто-то и на загривке. Что, если они окажутся холодными пальцами призрака? Нет, нет, лучше об этом не думать.

– А еще, видели, директор никогда не улыбается? – гнул свое Шуз. – Это потому что он покойника встретил.

Никто, конечно, не знал, что плохого может сделать покойник призраку, и все тут же захотели узнать, что за немертвый почтил своим присутствием их школу. Шуз на полном серьезе рассказал известную байку, что якобы всегда при строительстве дома в основание зарывают покойника. Под их школой тоже один зарыт. Но до него добралась мертвая вода, оживила, он стал буйным, по ночам взялся бродить по коридорам и обрывать листья у фикуса в зимнем саду.

Историй тогда было рассказано много, напугались слушатели знатно. Но одну, про кладбище, Катька запомнила хорошо.

Про желания.

Что просить можно. Искренне так, от души просить.

Они услышат. Мертвые. Которые ожили.

И вот оно – кладбище, за окном. Бабка, правда, куда-то упылила. Зато между деревьями появился дядька. Высокий – его хорошо видно. Шел он не спеша. И даже почти не шел. А опять же – стоял.

«Помоги, помоги, помоги!» – мысленно зашептала Катька.

Дядька поднял голову.

Конечно, саму Катьку за грязным окном четвертого этажа разглядеть никто не мог. Однако она была убеждена, что смотрел дядька четко на ее окно. Словно услышал призыв.

В голове еще стрельнула мысль, что кладбищу лет двести, а то и триста, что в те времена никто, даже самый умный, не мог бы решить задачу из контрольной по физике восьмого класса…

Но эта мысль сразу потерялась за окриком.

– Да что ж ты будешь делать! Аполлонова! Может, мне тебя пересадить? Что тебя к этому окну приклеило?

Катька опустила глаза. До конца урока десять минут, и ей уже было все равно, что делать – здесь сидеть, в коридор идти, начать петь песни или молиться о своем спасении всем богам мира.

Именно это она и собиралась сказать учительнице.

Собиралась…

Не сказала.

Уже глядя в листок, она вдруг поняла, что перед этим увидела странное. Повела глазами налево: мутное двойное стекло, захватанная рама, сломанная ручка. Где же?

– Аполлонова! Оглохла? – гремела учительница. – Так! Остальные не отвлекаются! Работают!

Опять стекло, за ним верхушки деревьев, двойная рама…

Вот!

– Аполлонова! А ну-ка, пересядь!

На подоконнике. Карандашом. Катька еще толком не вгляделась, но не сомневалась – оно!

– Собрала-ка вещички и пошла на первую парту к моему столу.

Катька вскочила, села. Обхватила руками голову.

– Я больше не буду! Я все напишу! – залепетала она.

– Что не будешь?

Физичка склонилась над ее партой.

– Я? – Катька вскочила, загораживая спиной подоконник.

– Аполлонова! Прекрати орать!

Катька зажала рот рукой.

– Я поняла, как решать! – выкрутилась она. – Вот прямо сейчас и поняла.

Физичка замерла. Наверное, никто еще на ее уроке не демонстрировал такого мистического озарения.

– Что ты все время в окно смотришь? – все же высказалась учительница.

– Аааа! – Катьке не терпелось проверить, к ее ли варианту относится подсказка. – Уже ничего! Я уже пишу. – Она ткнула пальцем в свой стул. – Тут пишу. А то не успею.

Она силой придвинула к себе листок, заправила волосы за уши. Громыхнула стулом, переставляя его ближе к столу, потом от стола, к окну.

Физичка не уходила. Она с сомнением смотрела на Катьку.

Катька еще раз заправила волосы за уши. Поправила тетрадь. Ее вдруг смутило, что за предыдущую работу у нее была двойка. Она перевернула страничку, кулаком замяла разворот.

– И долго это будет продолжаться? – спросила физичка.

Катя мельком глянула на учительницу, а потом медленно, очень медленно, до ощущения хруста в каждом позвонке, повернула голову к подоконнику.

Она очень боялась, что ей показалось. Что после вопроса учительницы надпись исчезнет.

Но она была. Карандашом. Твердо-мягким. Блекло. По пыльному подоконнику.

Катя зажмурилась, перевела дыхание и взяла ручку.

«Вариант № 1».

Она стала писать условие задачи, краем глаза отмечая, что физичка не уходит, смотрит. Нужной формулы у Катьки, конечно, не было, поэтому она, чтобы потянуть время, стала писать все, что придет в голову. Она вспомнила все буквы греческого и латинского алфавита, вписывала дроби и строила графики.

Увлекшись, не заметила, как учительница отошла от нее. И не просто отошла. Сейчас она двигалась к доске, повернувшись к классу спиной.

Катька локтем навалилась на подоконник, глянула на запись.

Да! Это была контрольная, их вариант.

В жизни она не писала с такой скоростью. Ручка порхала по листочку, цифры становились миллиметровыми.

Быстрей, быстрей!

– Плошка, – взвыла сзади Ириска. Но взвыла уже не голосом, а душой, так что тихий класс даже не шелохнулся.

Катька стукнула локтем по подоконнику. Ириска потянула шею. Катька услышала, как у соседки изменилось дыхание.

– Пять минут! – приговором произнесла учительница. – Заканчиваем!

Пальцы заломило от напряжения. За спиной поскуливала Ириска.

– Сдаем!

Звонок.

Ничего себе, как быстро время пролетело!

Катька вскочила, машинально загораживая подоконник, хотя смотреть на нее было некому, все были заняты: кто-то судорожно дописывал последние строчки, кто-то кому-то подсказывал.

Ириска ахнула.

– Где?

Катька повернулась.

Подоконник был пуст. Слабые карандашные записи исчезли.

Проверила локоть, махнула сзади подолом юбки – могла задеть и незаметно стереть.

Ириска прижимала к себе исписанный наполовину листок.

– Сдаем! – постучала ручкой по столу учительница.

Мгновение Катька смотрела на подругу, а потом крутанулась, подхватила сумку и пошла между партами.

Ириска еще что-то пищала. Но это было неважно.

Катька смело положила свою работу поверх остальных. Физичка выправила стопку, сурово глянула на Катьку.

– Аполлонова! Я тебя пересажу, – грозно пообещала она.

Забыв вдохнуть, Катька выскочила из класса.

Она дрожала, и вместе с руками и ногами дрожали ее мысли.

У нее получилось! Получилось! Она попросила – и вот тебе, пожалуйста! Не было записи на подоконнике! Не было. Появилась. Сама появилась. Сразу после того, как попросила. Мужик шел по дорожке, вот он и услышал.

Аааа! О чем она? Мужик был явно живой, а просила она… просила…

Но все равно сработало!

Катька вдруг поняла, что убегает от кабинета физики. А ведь надо было посмотреть в окно. Почему прежде такого не происходило? Значит, что-то изменилось! Вдруг она обрела силу? И теперь может все! Вдруг ее родители на самом деле не ее родители, а приемные. Настоящие же – волшебники. Только ей об этом не говорят. Случилось же с Гарри Поттером! Может и с ней случиться!

– Стой! – налетела на нее Ириска. – Что это было? Я только половину списала!

– Что было? – Катька сумасшедшим взглядом окинула бурлящий народом коридор. – Что?!

Она рванула обратно к кабинету физики.

– Сказать не можешь? – неслась следом Ириска.

Катька остановилась, чуть не сбив подругу с ног.

– Это значит, что я теперь все смогу! – нервным шепотом произнесла она. – Все! Любую отметку получу! Все учителя у меня вот здесь будут!

Она поднесла к носу Ириски сжатый кулак.

Очень некстати в этот момент мимо прошел директор. Он был высок, худ и лыс. Фома Макарович. Шел по коридору. По центру. Стена справа. Столбы слева. Свет из окон. Свет от ламп.

Катька завороженно смотрела. Тени директор не отбрасывал.

– Что случилось? Это тебе специально написали? Кто?

У Ириски рыжие волосы и сумасшедший взгляд. Не любит физику и химию, круто сечет в русском, часто спорит с учительницей на литературе.

– Шуз, – сообразила вдруг Катька. Покрутилась на месте, думая, где его сейчас можно найти. У них была физика, потом алгебра. А у параллельного? Надо бежать на первый этаж к расписанию.

И Катька побежала.

– Шуз? – пискнула в спину Ириска.

Имя у Ириски, конечно же, было другое, нормальное – Лиза. Елизавета Галкина. Душевное сочетание. Для своих – Ириска. Для не своих тоже. Можно дарить конфеты, она их любит.

– Написал Шуз? – заорала Ириска чуть ли не на весь этаж. – Ты совсем с головой раздружилась? Или у тебя с ним роман?

РОМАН!

Роман!

Роман…

Опасное слово грянулось об пол, заставив замереть находящихся рядом.

А ничего так, милая сплетня только что родилась. Хорошо, что обладатель клички мало кому известен. И даже те, кто знает Дениса Каблукова лично, необязательно посвящены в тайну его второго имени.

Шуз он не потому, что каблук – часть обуви, а обувь по-английски «shoos». А потому, что Денис Каблуков повернут на кроссовках. Если бы он родился в семье миллионера, он бы каждый день приходил в школу в новых кроссовках. И неважно, что в мире может не найтись триста шестидесяти пяти новых моделей. Для него, сына миллионера, делали бы специально на отдельной фабрике.

Впрочем, любая информация не для того существует, чтобы о ней кричали в коридоре на перемене. А потому Катька срочно вернулась и злым шепотом возмутилась:

– При чем тут Шуз! Что ты орешь? Здесь другое!

И сделала страшные глаза. Ириска моргнула. Другой раз моргнула и даже качнулась, но значимостью момента не прониклась.

– Кто-то другой написал?

– Нет!

Катька сжала кулаки. Надо было правильно объяснить. Подобрать нужные слова. Такие… убедительные…

– Я теперь ведьма!

То ли после крика о романе действительность еще не очень пришла в себя, то ли момент такой настал, что всем разом расхотелось шуметь и прыгать, но последние Катькины слова прозвучали по-особенному. Повисели в воздухе, поперекатывались на спинах сквозняков и только потом затерялись среди гвалта.

– Да иди ты! – хихикнула Ириска.

– Я теперь и не такое могу!

Катька вложила в свои слова побольше таинственности. Но с этим ей еще надо было потренироваться. Потому что на лице у Ириски рисовалось недоверие.

– И что можешь? – скривилась Ириска.

Катька подтянула к себе сумку. На данный момент ее вполне устраивало, что вопрос с контрольной по физике решен. Больше пока ничего не хотелось. Она прислушалась к себе. Нет, пусто. И даже не голодная.

– Всё! – искренне соврала Катька. Ириске все равно от такой информации, а ей приятно. Вот что-что, а врать ей всегда хорошо получалось. Если кому надо было сбежать с физкультуры, за советом обращались к Катьке. И придумывала она не банальную головную боль, вывих пальца или внезапно заболевшую бабушку. Тут народ начинал активно помогать в библиотеке перетаскивать книги, искали потерявшийся отчет в кабинете биологии или шли на отбор для участия в хоровом пении. И все это по личной просьбе Фомы Макаровича. Обычно прокатывало.

Заверив одноклассницу, что она ведьма, Катька гордо потопала вниз. Ириска отстала. Не такие уж они были и подружки, чтобы Ириска везде за ней бегала.

Поэтому Катька в одиночестве – если не считать еще человек пятьдесят, что носились туда-сюда по лестнице, – спустилась на первый этаж, миновала мрачный зимний сад.

Мрачный он был не потому, что плохо освещался. Тут и лампочки были такие же яркие, как везде, и свет из окна падал так же, как везде, но все равно сад рождал чувство тревоги. Было в нем что-то такое… Словно он хранил тайну и не спешил ею делиться.

Вот и доска с расписанием. У Шуза сейчас… сейчас… О! Физика!

Опять четвертый этаж. А ей потом бежать на второй, в кабинет алгебры. Ничего себе физкультура!

Катька вновь прошла мимо зимнего сада. Показалось, что жадная монстера восхитительная потянула ей вслед разлапистые ладошки, словно помощи попросила, качнули бесконечными отростками хлорофитумы, глянули недовольно бегонии. Горка крестов – вот как называлось у них это место. А все потому, что у цветов были кондовые крестообразные подпорки.

– Аполлонова, ты собралась заново писать контрольную? – Голос учительницы по физике выдавал утомление. Она была стара, и ей все надоело.

– Я ручку забыла! – пискнула Катька, пробираясь к своему месту около окна.

Конечно, можно было просто так подойти к Шузу в коридоре и спросить про силу кладбищенских желаний. Конечно, можно было сразу от Шуза получить отлуп. Все это было неправильно. С Шузом надо было действовать осторожно. Надо было подобрать нужные слова, настроиться, ни в чем не ошибиться.

Катька прокралась к своему месту – оно еще было не занято. В окне знакомая картинка кладбища. По дорожкам никто не идет. И только около входа неожиданная толпа – человек пять-шесть. Выглядели они как люди, пришедшие на экскурсию.

Подоконник был чист. Вернее, он был грязен – в пыли и разводах. То, что они тут немного повозили локтями и поприкладывали тетради, хорошо видно. Но нет никаких следов карандаша.

Катька провела ладонью по холодному пластику. Достала телефон. Сфотографировала. Подоконник. Вид кладбища сверху. Мутновато получилось сквозь стекло.

Впрочем, ей это могло и показаться. Ну, что дядька на нее посмотрел. А как же ответы, написанные карандашом?.. Как она могла их списать, если все показалось?

– Катись отсюда!

Катька вздрогнула.

В проходе стоял Шуз, нехорошо смотрел, тащил свой рюкзак за лямку. Высок, густоволос, мрачен. Все у него вроде на месте – и лицо не квадратное, и уши не торчат, и клыки из-под губ не пробиваются, но все-таки чувствуется: что-то не так. Что-то не так в его резких движениях, в прикрывающей лицо челке, в грязном пятне на рукаве, в старых джинсах…

Роман с Шузом! Это могла только рыжая Ириска придумать. С этим неандертальцем не только романа, с ним коротенькой записочки быть не может!

Катька сунула телефон в карман. Сдержалась, чтобы не фотографировать Шуза. Его фоточка хорошо бы пошла на стенд: «Их разыскивает полиция». Именно так и выглядят бандиты.

– От окна отвалила, – тяжело произнес Шуз и пошел между партами, лишая Катьку возможности выполнить его приказ.

Заготовленная речь из Катькиной головы тут же вылетела. Она даже начала сомневаться, стоит ли вообще с Шузом говорить.

А Шуз приближался. Миновал стул. Между ними остался еще один стул, и Шуз припрет Катьку к подоконнику. А может быть, даже выкинет в окошко, чтобы не стояла где не положено.

И – да – надо заметить, что двигался Шуз мягко, почти беззвучно, потому что на нем были новые кроссовки.

– Слушай! – забормотала Катька, не в силах оторвать взгляд от белоснежных шнурков. – Слушай… Тут это…

– Тут? – Шуз глянул в окно. Прямо такой хозяйский взгляд у него сейчас был. Словно за мгновение разом пересчитал все надгробия и даже все деревья в своей вотчине.

Заметила все это Катька лишь потому, что смогла оторваться от кроссовок и поднять голову. Задержала дыхание, досчитала до трех и выдала разом:

– А правда, что у кладбища можно желание попросить и оно его выполнит?

Шуз, наверное, впервые посмотрел Катьке прямо в глаза. И его взгляд был недобр.

Катька смутилась – вдруг она что-то не то сказала?

Шуз молчал, помогать не собирался.

– Ну, если тебе очень-очень надо, то…

На лице Шуза мелькнуло понимание.

– Ты после уроков-то подойди, – произнес он. – Перетрем, что у тебя там. Лады?

Говорить Катька уже не могла. Она кивнула. И стала бочком-бочком пробираться в проход. Удивительно, как ей удалось миновать объемного Шуза, не задеть стулья, не грохнуть партой.

– Аполлонова! – устало произнесла учительница. – Я тебя все же пересажу. Вы мне скоро в этом окне дырки прожжете своими взглядами.

Грянул звонок, и Катька полетела на второй этаж. День больше не обещал сюрпризов. Нет, не обещал.

– Аполлонова, это правда?

Алгебра прошла. Миновала география. Оставалась неопасная литература, когда к Катьке подошли красавица Софочка и Аська Боброва. Подошли единым фронтом, плечо к плечу. Шагнули, разом загораживая от Катьки весь белый свет.

– Плошка, сознавайся, – поддакнула Аська.

Сознаваться Катька не спешила, поэтому слегка прищурилась, склонив голову набок.

– Ты правда ведьма и все, что угодно, можешь сделать?

Катька тут же перестала изображать отрепетированную таинственность, потому что заявление было неожиданным. Она поискала глазами предательницу Ириску. Лучше бы она ей не помогала на контрольной. А ведь чувствовала, что до добра это не доведет.

– Могу, – прошептала Катька, приближая свое лицо к Софкиному. – Например, сделать так, чтобы тебя перекосило.

Она дернула подбородком – для придания своим словам большей таинственности.

Софкино лицо не дрогнуло. Она всего лишь щелкнула языком.

– Сколько возьмешь за то, чтобы наложить проклятье на русичку?

В кино в подобные моменты кадр останавливается, героиню кружит вихрь перспектив. Или она просто стоит с идиотским выражением лица.

Что за лицо было у Катьки, сама Катька не знала, но челюсть упала – это точно.

– Что сделать? – решила уточнить она.

Все-таки конец дня, могли от напряжения начаться галлюцинации.

– Наложи проклятье на русичку, пусть заболеет, – спокойно так повторила Софка. – Нам сочинение писать. С русичкой мы все завалим. А если ее не будет, нам Пингвина дадут. Он подскажет.

Пингвин – это да, этот подскажет, напишет подробный план, все объяснит. Не то что их учительница, которая из каких-то своих соображений никогда не рассказывает, как писать сочинения. И очень злится, когда у них эти сочинения не получаются.

– Сколько? Только чтобы верняк.

Момент удивления прошел. Катька глубоко вдохнула, вскинула подбородок.

– Я посовещаюсь с духами, – торжественно произнесла она. – Надо спросить, сделают ли они это. И что потребуют взамен.

– А что они могут потребовать? – вылезла вперед Аська.

Катька снова вдохнула.

– Ну, – протянула она. – Магическая сила требует магического питания. – Она стрельнула глазами в сторону Аськи, сейчас та готова была верить каждому ее слову. – Например, год твоей жизни.

Аська охнула. Но насладиться произведенным эффектом Катька не успела. Обомлевшую Боброву плечом отодвинула Софка.

– Без годов обойдемся, – жестко произнесла она. – Мне пятак по литре нужен. Поэтому бери что есть. Дам три тысячи. Согласна?

Сумма была головокружительная. Катька сглотнула и жалобно прошептала:

– Я посовещаюсь. Завтра скажу.

– Не тяни, – тяжело произнесла Софка. – Сочинение на следующей неделе. И деньги у меня пока еще есть!

Как только подружки отчалили, у Катьки родилось сильное желание поймать Ириску и отдавить ей ноги, а заодно и язык.

Но Лиза на глаза не попадалась. В класс шмыгнула одной из последних, села на свое место около двери – не дотянешься. Если только сумку в нее бросить. Сбежать ухитрилась первой. Не мчаться же следом с проклятьями!

Из окна кабинета литературы была видна улица, горбом поднимающаяся вправо. По улице грохотал трамвай. Было на удивление безлюдно.

День сегодня какой-то… странный…

Катька подумала еще раз испробовать свою силу и пожелать что-нибудь. Глупо будет, если ее магические таланты действуют только, когда она видит кладбище. Это ей тогда на кладбище поселиться придется, чтобы потом выполнять все заказы. Как той бабке, что года два действительно жила на их кладбище в заброшенной пристройке к часовне. Помнится, был большой шум, когда приехали церковные люди и эту бабку с кладбища прогнали…

Катька ясно представила себя босой, в рваной одежде, бредущей по заснеженной дороге к горизонту, и ей себя стало жалко. Сколько фоток в соцсетях будет… Сколько комментов… Вопросами замучают.

Все, не хочется ей больше быть ведьмой. Зачем она в эту историю ввязалась? Написала физику – и хватит. А то еще последствия какие придут, будут под окнами ее комнаты истуканами торчать, кошмарами во снах являться.

Впереди у нее была важная встреча. Может, хоть что-то станет понятно.

Шуз ждал около расписания. Изучал уже слегка выцветшие названия предметов с весьма сосредоточенным видом.

– Ну, что у тебя там с желаниями? – не стал он размениваться на лишние сейчас приветствия и отвлеченные темы.

– Сбылось, – тоже не стала юлить Катька. – А вот как это?

Шуз склонился над ней.

– А вот так! – прошептал он. – Сбываются желания. Только за них платить надо!

– Чем платить? – пискнула Катька и прижала к груди руки, словно прямо сейчас у нее собирались отбирать бессмертную душу. А может быть, даже и сердце. Бывали такие случаи.

– Они тоже могут что-нибудь попросить. – Шуз выпрямился. – Подваливай сюда к шести, как стемнеет, перетрем.

И удалился. Подошвы новых кроссовок чуть поскрипывали на кафеле.

Дома Катька первым делом включила компьютер, вошла в соцсеть, сделала пост: «Кому кладбище – место скорби, а мне – школа жизни. Вид из окна кабинета физики». И фотку. В конце концов не всем же так фартит с пейзажем за окном.

Глава вторая

К шести так к шести. Катька была послушным человеком. Как сказали, так сделала.

Ждать Шуза около школы было даже приятно. Школа к кладбищу стояла боком, ее вход смотрел во двор, за забором тянулась мирная улица. Все эти могилы с крестами и странные надгробия остались там, за зданием. Отсюда их было не видно. Справа гремел, скатываясь с горки, трамвай. Он лихо разгонялся, звенел, распугивая зазевавшихся пешеходов.

Интересно, скольких людей он прямо около кладбища на это самое кладбище отправил?

Забираясь на горку, трамвай опять гремит, звенит. Одним словом, веселая улица. Хорошо, что Катька живет в глубине дворов и грохота этого не слышит. И плохо, что каждый день ей приходится эту чудную горбатую улицу переходить. А пешеходный переход один, и приводит он аккурат ко входу в обитель мертвых. И почему-то всегда, когда она стоит на зебре, ветер дует с кладбища. Несет оттуда чем-то застоявшимся, лежалым, несвежим…

Катька настолько задумалась, что пропустила приход Шуза. А он уже какое-то время стоял около крыльца, рассеянно смотрел по сторонам.

– Ой! – Все Катькины мысли тут же разбежались и попрятались. – Так ты… это… позвал бы…

Она опустила глаза. У Шуза были новые кроссовки. Не те, что утром. Идеально чистенькие, словно он только что их вынул из коробки. Ни единого залома, ни одной царапинки.

Шуз качнул головой, давая понять: нечего Катьке искать свои убежавшие мысли на грязном асфальте, ей лучше идти за ним.

Вальяжной походкой двинулся вдоль школы, скрылся за углом.

Да, все-таки день странный. Кто бы Катьке утром сказал, что она будет общаться с Шузом, не поверила бы. А теперь вот, докатилась. Верь не верь, а все происходит на самом деле. Коснулась телефона в кармане. Сфоткать? Нет, успеет еще.

Шуз не возвращался, и до Катьки только что дошло, что это он ее за собой позвал. И куда-то уже утопал.

Катька приготовилась к тому, что за углом никого не будет. Что Шуз испарился. Или просто спрятался и теперь сидит за баскетбольным щитом, хихикает.

Но Шуз был. Все той же расхлябанной походкой он двигался вдоль школы. Сейчас был как раз напротив окон столовой.

– Эй! – позвала Катька. – Погоди!

Годить Шуз не торопился. Все шел и шел не оборачиваясь. Катька перешла на рысцу.

Шуз исчез за очередным углом. Катька прибавила ходу. В нос ударили засыпающие запахи столовой. Что сегодня было у них на обед, вспоминать не стала. Не до этого.

За углом Шуза не было. И понятно. Торец столовой узкий. Пока Катька бежала, Шуз ушел дальше. Катька втопила, взяла поворот и с разбегу вписалась в Шуза, стоящего в двух шагах за углом.

Стоял он около приоткрытой двери. Ее дожидался.

Мило. Катька выдохнула.

– Не шуми, – процедил Шуз и исчез за дверью.

Совет был хороший, но у Катьки было слишком много вопросов, чтобы его не послушаться.

Шесть вечера. Школа закрыта. Что они будут в ней делать? Почему разговор про кладбище должен проходить именно здесь?

Катька открыла рот, чтобы все это узнать. Дверь перед ее носом – а она была трогательно выкрашена в черный цвет – стала закрываться.

Катька стояла и смотрела на дверь, а в голове рождались и рождались новые вопросы. Которые требовали, чтобы их произнесли вслух.

Дверь почти закрылась.

Ну его с этими тайнами! Не хватает, чтобы ее в закрытой школе поймали! Домой она, пожалуй, пойдет.

В оставшуюся щель просунули руку.

– Долго? – хмуро спросил Шуз, и Катьку сквозняком втянуло внутрь.

Она почему-то представила себе подвалы, писк крыс, капанье воды и скрип кандалов, но оказались они всего-навсего в кухне. В той ее части, где орудуют повара.

Чисто и пусто. И даже относительно светло – можно спокойно идти, ни обо что не спотыкаясь.

Дверь из столовой в коридор всегда распахнута. Открыта она оказалась и сейчас. Ребята проскочили короткий отрезок коридора и направились к подвалу около спортивного зала. Шуз двигался как призрак – легко и бесшумно. Катькины же ботильоны постукивали гвоздиками в каблуках, подошвы скрипели по кафелю.

Шуз каменел лицом.

Катька решила, что он сейчас поведет ее в подвал, но он свернул к спортзалу, дернул дверь. И та неожиданно распахнулась двумя створками.

Катька прошла вперед, а Шуз слегка задержался, колдуя над замками. Пока он звенел щеколдой, Катька успела слегка испугаться: ей с непривычки все казалось, что она слышит из коридора шаги охранника, замечает в высоких окнах, забранных решеткой, любопытные лица…

– Сюда!

Шуз подтолкнул ее под локоть, и Катька тут же забыла о своих страхах.

Они прошли вдоль стены и завернули в открытую дверь тренерской.

В дальней комнате горел свет.

Катька остолбенела. Вообще-то в планы сегодняшнего вечера у нее не входило встречаться с физруком. Опалыч мог и наорать. Мог и пять кругов вокруг школы заставить бегать…

– Вот, она тоже загадала, – буркнул Шуз.

В дальней комнате сидел народ, но среди них не было Опалыча. Пара мелких пацанов, один долговязый и кто-то, кажется, на класс старше. Все – парни. Один мелкий шуршал пакетом чипсов, долговязый между коленями держал бутылку газировки, парень на класс старше жевал хлеб, откусывая прямо от батона. Батон подходил к концу – сидели они здесь давно.

Шуз отломил у хозяина батона кусок и запрыгнул на маты – они были сложены вдоль стены. Рядом с матами стояла железная сетка с волейбольными и баскетбольными мячами (рыжие как-то особенно выделялись в желтом свете лампы), лежала бухта сложенного каната, резиновые бинты, бадминтонные ракетки, жалась друг к другу стайка зеленых теннисных мячиков. Два свободных стула.

Стулья задели особо. Кого они ждут? Для чего поставлены? Почему на них никто не садится? Сейчас сюда еще кто-то придет?

Дальняя комната глухая, без окон, поэтому свет с улицы никто бы не заметил. Остается надеяться, что охранник не слишком ревностно выполняет свои обязанности и не заглядывает во все углы.

– Это Катюха из «Б», – произнес Шуз, дожевывая добычу. На этом представление новоприбывшей закончилось.

Все смотрели на нее. Мелкий на мате, мелкий около мата с прилипшей к губе чипсиной, тот, что на год старше, балансировал попой на мяче, не забывая про батон. Долговязый покачивался на стуле, колыхалась в такт его движениям вода в бутылке.

– И что у тебя там? – звонко спросил мелкий около мата и по-деловому запустил руку в пакет.

Катька глянула на Шуза. Он был единственным, кто на Катьку не смотрел. Тер свои кроссовки пальцем, удалял невидимую соринку. Все было похоже на небольшой пикничок в дурдоме. Ничего у Катьки не было, поэтому она промолчала.

– А у меня, знаешь, – заторопился мелкий, не услышав ответа на свой вопрос, – это… робота потерял, маленького такого. – Парень показал. По всему выходило и правда робот маленький. – Я думал, Петька спер, он для себя такого канючил. Я и попросил. А потом нашел робота. В рюкзаке. А ночью… это… он пришел. И это… велел, чтобы больше ни-ни. – Мелкий хлюпнул и провел пальцами под носом. С грязного пальца посыпались крошки.

– А у меня круче! – подпрыгнул мелкий на мате. – Мне теперь всегда в компоте слива с косточкой попадается!

Рассказывали они об этом легко. Видимо, все уже не по одному кругу обговорено. Только непонятно было, что они тут обсуждают. Личные успехи? Глобальное везение?

Катька посмотрела на того, что на класс старше. Он поднял вверх руку с разведенными двумя пальцами и, продолжая жевать, хрипловато произнес:

– Помнишь, у нас историк ушел? Моя работа! Везука!

Историк у них ушел в конце прошлого года. Вроде бы даже кто-то недовольно шумел, кто-то злорадствовал, возмущались те, у кого он был классным.

– А ты? – спросил долговязый со стула. – Что с тобой произошло?

– Контрольная по физике…

– Чего, физичку убрала? – подался вперед тот, что на класс старше, и соскользнул с мяча. Его попа глухо стукнулась о пол. Показалось, что вибрация прошла по всей школе.

– Нет, – перешла на шепот Катька. – Ответы правильные на подоконнике появились.

– Ну, это мелочь, – протянул тот, что на класс старше, и подкатил к себе мяч.

– И что, началось? – спросил долговязый.

Катька еще раз оглядела присутствующих и поняла – да, началось. Бардак какой-то начался. Вот прямо сейчас. Поняла и кивнула.

– Со всеми так происходит, – загадочно произнес долговязый, резко опуская стул на передние ножки. Булькнула газировка. – Это закон.

С законами Катька сегодня не дружила, особенно физическими, поэтому покосилась на Шуза.

– И давно вы тут сидите? – спросила она.

Шуз больше не полировал кроссовки, откинулся на локти и теперь полулежал, прикрыв глаза. На вопрос он не ответил.

– Значит, у тебя еще ничего не началось, – сделал вывод долговязый.

– А что должно начаться?

– Я же говорю! – подпрыгнул мелкий на полу. – Во сне он приходит. Ночью. Черный такой. Длинный. А иногда из-под кровати вылезает.

– А я колокольчик слышу. И зовет как будто кто-то, – буркнул мелкий на матах. Чего-то вдруг застеснявшись, он поковырял шов на мате и добавил: – Особенно когда трамвай идет.

– А ко мне женщина в белом приходит, – довольно разулыбался тот, что на класс старше. – Ну, эта, сбежавшая. Я уже и привыкать стал. А поначалу из кровати выпрыгивал, к отцу бегал.

Катька опять посмотрела на Шуза. Тот молчал. Лежал, шевелил ногами в кроссовках и молчал. Зря она к нему подошла. Ничего путного Шуз ей сказать не мог.

– Ничего у меня, – пробормотала Катька. – Я только сегодня попросила… Да что это вообще за бред?

Долговязый тоже смотрел на Шуза. Этот взгляд заставил Шуза заволноваться. Он заерзал, задергался.

– Не, точно было, – подтвердил Каблуков. – Просто они к ней не пришли!

– Или она ничего не сделала! – припечатал долговязый. Бутылка выпала из его коленей. – Зачем ты ее привел?

У Катьки был тот же вопрос.

Шуз распахнул глаза, выпрямился.

– Ты бы лицо ее видел! – крикнул он долговязому. – Какое ничего? Было! А если к ней никто не пришел, то это наш шанс!

Долговязый покивал, покивал, медленно наклонился, подобрал бутылку, поставил на пол. Еще покивал.

– Хорошо, – неспешно произнес он. – Хорошо. – Улыбнулся. Неприятно так. Зубы показал. И повернулся к Катьке: – А откуда ты знаешь, что просить можно?

– Просить? – В Катьке поселилась надежда, что если она сейчас попросит, то ее отсюда выпустят.

– У кладбища. Ты же у кладбища что-то попросила, так?

И тут в Катькиной голове все встало на свои места. Каждый из присутствующих что-то попросил у покойников, как и она. Каждый смотрел через окно на кресты и бормотал свое самое заветное. Один мелкий мечтал, чтобы Петька вернул робота, второй любит сливы с косточками, парень на класс старше ненавидел историка. Если так, то и Шуз чего-то очень сильно захотел. И получил это.

– А ты что попросил? – спросила у него Катька.

Шуз не ответил. Взгляд отвел. Все на него смотрели, а он изображал статую.

– Откуда знаешь, что у кладбища можно просить? – повторил долговязый.

– Так это… – С головой у Катьки все же что-то произошло, она стала забывать простые слова. – Шуз рассказал. На субботнике. Мы все страшилки рассказывали, вот он и…

Долговязый укоризненно щелкнул языком.

– А что? – Шуз пополз к краю матов. – Ты сам говорил – на новенького нужно. Может, он ошибется?

– Он? – пискнула Катька. Голос подвел, перестал слушаться.

– Рыцарь, – долговязый тяжело откинулся на спинку стула. – Ты ведь ничего ни про кладбище, ни про эту школу не знаешь?

Катька не знала и знать не очень хотела. Кажется, именно для ее сегодняшнего случая придумали поговорку: «Меньше знаешь, крепче спишь». Она уже собралась отказаться от прослушивания историй и выйти, пускай эти люди сходят с ума без нее. Но руки-ноги ей не подчинились. Вместо того чтобы сказать «спасибо, без вас обойдусь» и уйти, она опустилась на свободный стул и отрицательно мотнула головой, мол, ничего она не знает.

Долговязый сложился пополам, упер острые локти в колени, поиграл сведенными пальцами.

– Значит, ты попросила у покойников подсказки на контрольной по физике, так?

Катька кивнула. Что-то щелкнуло у нее в шее.

– Подсказку тебе дали?

Второй кивок пошел легче.

– И больше с тобой ничего не произошло? Никто к тебе не являлся, и на кладбище ты никого не видела?

Катька замотала головой. Убедительно так. Она бы непременно поверила, если бы перед ней подобным образом башкой крутили.

– А кладбище-то интересное, – неспешно начал долговязый. – Его раньше Немецким называли, потому что здесь иностранцев хоронили. Давно. При Петре. Тогда чума случилась, и мертвых иностранцев надо было куда-то пристраивать. Немцев у нас никогда не любили, поэтому и выделили им под кладбище кусок нехорошей земли. Речка тут в овраге текла, Синичка. А вокруг болота.

– А Синичка, потому что вода была синяя, – встрял мелкий с чипсами. – Такая… ненастоящая.

Долговязый как будто не заметил помощи и продолжил:

– Но немцы народ трудолюбивый – болота высушили, речку огородили. И был у этой речки запах странный, как будто серой пахло. Ты не чуешь?

Катька принюхалась, словно отсюда можно было услышать речку, которую триста лет назад забрали в трубы.

В комнате витал запаха матов и мальчишеского пота.

Она отрицательно мотнула головой, и долговязый разочарованно посмотрел на Шуза. Катька почувствовала себя оскорбленной. Что он о себе возомнил? Кто он такой?

Она набрала в грудь побольше воздуха, чтобы возмутиться, но долговязый вдруг заговорил, сбивая Катьку с мысли:

– Принялись и дальше тут народ хоронить. Смотрителю кладбища дом поставили. А потом стал он замечать, что по ночам по кладбищу кто-то бродит, и догадался, что это неуспокоившиеся души к живым тянутся. Пожелал он, чтобы они ушли. Так и стало, а на следующую ночь к нему Черный Рыцарь заявился. Сказал, что за выполненную просьбу смотритель должен заплатить. Через год у смотрителя умерла младшая дочь. Следом другая. А когда умерла старшая, он уволился и уехал. Стал тут жить сторож. Дед старый.

Повисла тишина. Парень на класс старше разочарованно изучал свои пустые руки – батон кончился.

– А у меня бабка померла, – вдруг сообщил мелкий с чипсами и загрустил. Хрустнул смятый пакет в его руках.

Катька оторопело переводила взгляд с одного лица на другое. Видимо, она должна была о чем-то сама догадаться, но мозг, защищаясь, подсказок не давал.

– Потом тут школу построили, – вновь заговорил долговязый. – И не просто построили, а захватили часть кладбища. На костях стоим.

Долговязый стукнул мягким каблуком кроссовка об пол. Ничего не произошло. Земля не разверзлась, и покойники оттуда не полезли. Все с почтением переждали и только через несколько секунд вновь стали дышать.

– Поэтому-то здесь сбываются желания, – долговязый просверлил взглядом Катьку. – Ты захотела подсказку, ты ее получила. Но следом всегда приходит расплата.

– Бабка уже старая была, болела, – прошептал мелкий с чипсами.

– А у того, вон, – кивок в сторону Шуза, – мать с почками в больнице. У этого чудодея, – рука ткнула в мелкого на матах, – кошмары, и трамвай все время задавить норовит.

– А я пока без условий! Я пока живу! – запрыгал на мяче тот, что на класс старше. – Только по ночам чего-то…

– А у тебя? – спросила Катька долговязого, хотя знала, что тот не ответит.

– К тебе с условиями еще не пришли? Ведь так? – вместо ответа уточнил долговязый.

Катька прислушалась к себе. Интересно, как должна появиться «черная метка»? Придет слепой Пью и передаст из рук в руки? Она найдет отметину на подушке? Возникнет кровавая надпись на стене школы между вторым и третьим этажами?

– Это шанс, – заговорил Шуз. – Если это она, то тянуть нельзя.

– Кого тянуть?

Не нравился Катьке этот разговор. Они что-то знали. Знали больше, чем говорили. Все эти игры взглядов, вопросы, на которые никто не отвечает, недомолвки – нет, всего они Катьке и не собираются рассказывать.

Долговязый молчал. Он разогнулся, перекинул одну руку через спинку стула, шевельнул свободно висящими пальцами.

– Знаешь, есть такие люди, что падают с двадцатого этажа и не разбиваются. Есть люди, которые выживают после крушения самолета. Была одна тетка, самолет в воздухе взорвался, она на елку удачно приземлилась. Кто-то выплывает, когда тонет корабль. Кто-то проходит всю войну без единой царапины.

– Везет, наверное, – предположила Катька.

– Ага! Везука им, – поддакнул на класс старше.

– На них не действуют общие законы жизни, – поправил долговязый. – Мы как раз ждали такого человека. Человека, на которого кладбище не подействует.

Мелкий на матах хлюпнул носом, Шуз положил руку ему на плечо.

Трень! Голова у Катьки стала ясной. Она все поняла. Это же про нее говорили! Это с ней должны были начаться все эти ужасы со смертями и трамваями. Но не начались! Это она – везунчик, нарушивший законы жизни. Прямо сейчас можно идти и прыгать с двадцатого этажа – не разобьется.

– А может, мы еще немного подождем? – пробормотала она. – Может, должен хотя бы день закончиться?

– Нет, это происходит сразу, – заверил ее долговязый. – Как в магазине. Берешь товар – и тут же чек. Если до сих пор ничего не случилось, значит, это ты.

Мелкий на матах опять шмыгнул носом, тот, что на год старше, опять свалился с мяча. Все смотрели на нее с надеждой.

От такого признания Катька выпрямила плечи и презрительно скривила губы.

Ну, теперь они все у нее попляшут. Уж она им устроит веселую жизнь! Мельком в памяти прошла просьба Софки о литераторше. Но она быстро затерялась в грохоте фанфар и петард.

Пока Катька представляла себя Екатериной Великой, пропустила быстрые взгляды Шуза и долговязого, кивок того, что на класс старше. Она слышала только раболепное: «Ваше Величество… Ваше Величество… Ваше Величество…»

– Пойдем! – решительно поднялся долговязый.

– Куда?

Покидать фантазии было обидно, Катька с трудом вспомнила, что вокруг происходит, кто эти люди.

– На кладбище. Оно еще не закрыто. Ты пожелаешь, чтобы с нас сняли проклятья. Спасешь нас. И ничего тебе за это не будет.

Катька шевельнула плечом. Ха! Что это за условие? Ее не устраивает.

– А что я за это получу?

– Мы открыли тебе тайну, – развел руками долговязый, – теперь ты можешь желать все, что захочешь.

Аргумент.

Это было даже посильнее предложенных Софкой трех тысяч.

Все, что захочет! А чего она сейчас хочет?

– Пошли! – тянул долговязый.

– Куда?

Катька вдруг представила, что ее опять потянут в кабинет физики, заставят смотреть в окно и просить. А как же охранник? Где они возьмут ключи? Их непременно поймают.

– На кладбище!

– Ура! – взвился мелкий с чипсами.

– Все закончится, да, все закончится? – без остановки спрашивал мелкий на матах, вертя своей лопоухой бестолковой башкой. Тянул улыбку от ушей до ушей парень на класс старше. Один Шуз изучал свои кроссовки: сидел на матах, вытянув ноги, и глядел на светлые мыски.

Катька не хотела. Катька чувствовала, что может отказаться. Что в этом предложении есть подвох. Но ее уже подхватили, ее уже вели через тренерскую. Мелкий с чипсами был послан на разведку. Вернулся через минуту с горящими глазами и доложил, что все чисто. Что охранник сидит в своей комнате, смотрит телевизор. Что он сейчас побежит на угол и, если охранник появится в коридоре, даст знать.

– А почему сейчас? – Катька зацепилась за порог спортзала носком ботильона. – На кладбище темно. Давайте завтра!

Она представила себя на кладбище среди темных могил, и внутри у нее похолодело. Ноги словно прилипли к полу.

– Сейчас самое время, – прошептал ей в затылок долговязый. – Тебя услышат. И завтра ты уже будешь делать все, что захочешь.

Слова звучали убедительно, Катька им верила. Вот только тело ее слушаться не хотело – колени подгибались.

Она бы крикнула, она бы начала сопротивляться, но парни уже были в холле перед столовой. На углу стоял мелкий, махал рукой, показывая, что путь свободен. Другой мелкий шагал рядом с Катей и гладил ее по руке. Перед ней чуть ли не спиной вперед двигался тот, что на класс старше. Замыкал шествие Шуз. Кричать было неудобно – все-таки где-то бродил охранник. Поэтому она дала втянуть себя в открытую дверь столовой, оттуда на кухню и дальше к черной двери на улицу.

Здесь уже на Катьке повис мелкий с чипсами, он намертво вцепился в ее ладонь жирными колючими пальцами. Второй мелкий все так и гладил ее локоть с другой стороны, только эти поглаживания становились все больше похожи на прихватывания.

– Видишь? Еще светло!

Катька была убеждена, что провела в спортзале полжизни. Что прошло если не три, так уж два часа – точно. Но действительность являла немного другую картину. Да, наступил вечер, да, плыли сумерки. Но в этих сумерках хорошо были видны деревья, вяло роняющие свои листья, дома, люди.

Люди!

Катька дернулась. Люди могли ее спасти. И даже не спасти, а хотя бы остановить это ненормальное шествие.

– Знаешь, – прошептал долговязый ей в макушку, – так как терять нам нечего, мы тоже можем что-нибудь пожелать. Например, чтобы к тебе пришел посланник с кладбища. И принес посылку.

И снова – это был аргумент. Катька опустила глаза, чтобы больше не смотреть по сторонам. Чтобы не отвлекаться. Хорошо, она сделает что просят эти пацаны – мелкий с матов очень даже трогательный, так жалобно на нее смотрит. Это несложно. А дальше – все! Дальше только ее желания. Ее жизнь.

Они дружно вышли из ворот школы, повернули к дороге.

Проскрежетал трамвай.

Налево. Вдоль решетки. Она упирается в каменный забор кладбища. Розовый. Чуть вперед выдается небольшое двухэтажное здание, тот самый дом смотрителя. Розовый. Низкая калитка. Высокие арочные ворота с готическими башенками. Розовые. Четыре ступеньки вверх. Площадка с двумя лавочками. Первые захоронения…

– Туда, – устремился вперед на класс старше. – Вот везука!

Кладбище обступило. Дорожка казалась узкой для их большой компании.

Катька повисла на руках ведущих, вывернула голову, чтобы глянуть по сторонам. Странно, почему ворота открыты? Где сторож? Куда подевались люди? Уже никто не плачет над своими покойниками?

Ее сильнее потянули вперед.

– Почему? – дернулась она в крепких руках. – Почему никого нет?

– А чего тут делать-то? – Долговязый вышагивал впереди, дорогу показывал.

– Навещать!

– Навещают по утрам, – наставительно произнес он. – После двенадцати дня покойники по своим делам разбредаются. Если хочешь кого встретить, только утром. И то…

Катька мотнула головой – никого она не собиралась встречать. Ни утром, ни вечером.

– И то, – продолжил долговязый, – если кого еще хоронят, то своих бессмысленно навещать. Они все отправляются новенького встречать. Такие порядки.

Не нравились Катьке эти порядки. В глазах рябило от оградок и недобрых взглядов покойников с фотографий. От тяжелого запаха гниющей листвы голова начинала кружиться.

– Вот сюда! – забежал вперед на класс старше. – Видишь, белый склеп? Написано «Зингер». На него ориентироваться надо! Отсюда направо.

Голова кружилась все сильнее, поэтому Катьке не помогли бы ни Зингер, ни звезды, ни компас.

Они свернули в узкий проход. Здесь пришлось выстроиться цепочкой. Катька почувствовала, что ее больше не держат, но бежать все равно было некуда – она оказалась зажата оградками. Белое чистенькое узкое здание с колоннами, тот самый Зингер, осталось позади. Могилы расступились, и перед ними возникло… возникло…

Это, наверное, когда-то был склеп. Или часовенька. Нет, все-таки склеп. Темно-розовый. С большой, в половину высоты, черной решеткой двери. Крыша чуть выступает над склепом, на ней растет трава, свисает неожиданная грязная тряпка. Две узкие колонны вжались в раму двери. У порога приступочка из плиты серого камня. Справа грязно-коричневая пристройка, скат крыши, уходящий в основание розового склепа. Наверное, это вход в подвал с покойниками. А сверху, розовое, это… это…

– Это усыпальница – часовня и склеп, – отозвался на ее мысли долговязый. – Вот здесь, сверху, в этом доме, – ткнул он в розовую развалюху, – иконы всякие висели. А там, – палец показал на пристройку, – можно было спуститься к гробам.

Все, что говорил долговязый, проходило мимо Катькиного сознания. Она смотрела на жуткий склеп. Он нависал над ней. Казалось, что трава на крыше шевелится, что из нее вытягиваются руки, ищут ее.

– На, держи.

Мелкий с мата смотрел на Катьку снизу вверх взглядом Кота в Сапогах из мультфильма «Шрек».

– Что? – дернулась Катька.

На мгновение ей показалось, что мелкий протягивает ей шприц. Но никто кровь у нее брать не собирался. Это был карандаш. Желтенький, хорошо отточенный.

– Зачем?

Мелкий не ответил, качнул рукой в сторону склепа.

Непонятно! Все было непонятно.

– Ты поближе подойди, – посоветовал долговязый.

Катька видела приступочек, но все равно споткнулась, оперлась рукой о стену. Неприятная была стена, шероховатая, неровно закрашенная краской.

Катька посмотрела на свои растопыренные пальцы. Все вокруг замерло. И только ее пальцы словно плыли в колеблющейся действительности. Под пальцами было что-то написано. Простыми карандашами, маркерами, ручками.

Ахнув, Катька убрала руку.

– Что это?

– Место силы, – произнес долговязый. – Точка пересечения миров, того, – кивок в сторону могил, – и этого, – кивок на Шуза. – Здесь сбываются мечты.

Катька медленно окинула взглядом склеп. Весь, от земли до заросшей травой крыши, был он исписан просьбами. Писали вдоль, писали поперек, писали по диагонали. Писали крупно. Писали мелко. Писали в много строчек, писали в одно слово: «Любви!» Было видно, что склеп закрашивали – под розовым просматривались предыдущие просьбы, но их уже перекрывали новые.

– И все-все это сбылось? – прошептала Катька.

«Господи, помоги моему сыну найти настоящую работу с большой зарплатой, подари ему желание работать, счастливую личную жизнь в любви и уважении. Аминь».

Карандашом. Мелким уверенным почерком.

– Конечно нет! – скривился долговязый. – Талант нужен. Ты думаешь, сколько человек просят у кладбища? Миллионы! А исполняется… – Он обвел присутствующих рукой. – Надо чувствовать это место, тогда все получится.

– И что, все потом за это заплатили? – с сомнением спросила Катька.

Долговязый смотрел вдаль. Шуз сверлил взглядом свои кроссовки. Мелкие заглядывали Катьке в глаза. Хохотнул тот, что на класс старше.

– А может, тут везунчиков до фига, – выпалил он. – Ты время не тяни. Скоро совсем темно будет. Еще останемся здесь до утра. Пиши.

– Что писать? – Только сейчас Катька заметила, что мелкий с мата все же вбуравил свой карандаш в ее пальцы.

– Желание!

– Какое?

В голове у Катьки метнулась спасительная мысль, что сейчас она сможет послать куда подальше всю эту сумасшедшую компанию.

– Чтобы с нас ушло проклятье! – процедил долговязый.

– А на кого пришло?

Глупые вопросы из Катьки сыпались, она и сама это понимала.

– Ни на кого, – равнодушно пожал плечами долговязый. – Просто уйдет и все. И тебе за это – ничего. А с нас – респект и уважуха. Ну и помощь, если понадобится.

Катька покрутила в пальцах карандаш. Так просто? Она напишет, и все заживут счастливо? Пишут многие, а сбывается у единиц. Конечно, помощи у кладбища просит любой школьник. Если бы всем помогало, была бы не школа, а братская могила. А так… Раз, два, три, четыре, пять. С ней шесть. Те, кого кладбище услышало.

– Чего ждем? – буркнул молчащий до этого Шуз. – Темнеет.

– Пиши, – поторопил долговязый.

– Так и писать: «Господи, помилуй»? – ткнула она карандашом в надпись.

– Что за ерунда? – нахмурился долговязый. – Сразу желание пиши! «Пусть у Виталика…»

– У кого?

Катька уже пару часов общалась с этой странной компанией, но ей и в голову не приходило поинтересоваться их именами. А тут, значит, Виталик…

– Ты не смотри, – пнул ее в плечо долговязый, – ты пиши. Виталик – это вон тот.

«Тот» оказался на класс старше. Он жизнерадостно улыбался и кивал.

– Напишешь имена и попросишь, чтобы проклятье с нас ушло.

Катька прикинула, сколько придется писать имен. Столько свободного места не было. Она пошла вдоль склепа, заглянула за угол. Сплошняком шли предыдущие записи. Посмотрела с другой стороны.

– Пиши поверх. Засчитается.

Катьке было все равно, и она начала писать.

– «Пусть у Виталика Ю.» – Буквы ей подсказывал долговязый. – «У Дениса К.» – Имя Шуза Катька и так знала. – «Саши Д., Димы З.» – это были мелкие, с чипсами и с мата. – «И у…»

Долговязый словно бы задумался, но все же произнес свое имя:

– «…Юры В. все стало хорошо. Чтобы с них было снято проклятье». – Катька грызанула карандаш, добавила: – «И жили они долго и счастливо до глубокой старости».

– Чего ты там пишешь? – прошипел у нее над ухом долговязый.

– Отстань, – махнула рукой Катька.

Будут тут всякие ей мешать, когда она делом занимается, колдует. Кто главный специалист по желаниям? Кто везунчик? Она. Вот пускай остальные и не лезут.

Катька еще погрызла карандаш.

Была не была!

Она чуть отступила и дописала: «Пусть литераторша уедет в другой город».

– На, держи, – вернула она карандаш мелкому – уже запуталась какому, то ли Саше, то ли Диме. – Не хворай!

– И это все? – спросил тот, кто на класс старше, Виталик. Он пощупал себя, огляделся, закрыл глаза.

– Теперь надо ждать, когда сработает, – неуверенно произнес долговязый.

– Аааааа! – всхлипнул мелкий под Катькиным локтем.

– Черный Рыцарь! – заверещал второй мелкий.

Они рванули сразу. Промчались между оградками, пригибая головы, в своих темных куртках почти не различимые на фоне надгробий.

Катька никогда не видела, как люди бледнеют. Но сейчас именно это происходило с Виталиком. Его лицо, до этого вполне себе розовое, сверху вниз окрасилось в сероватый цвет, глаза вытаращились, рот округлился. Катька настолько поразилась увиденным, что не сразу поняла, куда все смотрят. А смотрели они мимо нее. Интересное происходило там, за спиной.

Медленно, очень медленно – опять что-то было с шеей, не поворачивалась – Катька оглянулась.

Между могил двигалась высокая темная фигура. Движение это было не поступательное, как идут люди, а плавное, словно идущий перемещался на тележке.

Длинный темный плащ – в накативших разом сумерках кажется, что черный, – на голове капюшон или что-то, сильно закрывающее лицо.

Легкий шорох справа дал знать, что Шуз убежал. Долговязый тоже не стал досматривать эту жуткую картину до конца. Он перемахнул через ближайшую оградку и прямо по могиле побежал к центральной аллее.

– Бежим! – дернул Катьку за куртку Виталик. – Это он! Это призрак.

Катька попятилась, отступая к пристройке около склепа. Виталик тянул. Пальцы щелкнули, срываясь с рукава.

– Не стой! – взвыл на класс старше. – Он убьет! Да что я с тобой!

Виталик помчался по узкой дорожке, высоко подпрыгивая, словно пятки его жгла раскаленная земля.

Катька отступила за пристройку. Бояться ей было нечего. Если долговязый прав, то с ней ничего не случится. Черный Рыцарь пришел не за ней. Он пришел за парнями. Вот пускай они и убегают. А ей убегать рано.

Покатая крыша какое-то время скрывала ее. Черная фигура выросла из-за темно-розового угла. Плащ или пальто доходили до земли, ног не видно. Фигура остановилась четко напротив свежей надписи. Поднялась рука в черной перчатке. Черный палец ткнул в стену.

Катька опустилась на корточки и закрыла глаза. Все, сработало. Теперь она королева желаний. И пускай пацаны не надеются, что они так легко от нее избавятся. Она ведь может и что другое на склепе написать, всю жизнь будут зайцами скакать по кладбищу…

Картина грядущего мгновенно нарисовалась настолько жизнерадостная, что Катька распахнула глаза, собираясь встать, и чуть не врезалась головой в склонившегося Черного Рыцаря.

В капюшоне – а это действительно был капюшон – зияла пустота, рука в черной перчатке показывала на Катьку.

– Уходи! – грянуло в Катькиной голове. – И никогда сюда не возвращайся!

Катька опрокинулась на спину. Она еще ничего не понимала. Она еще ничему не верила.

– Или ты за это заплатишь!

Рука потянулась к ней. Почему-то представилось, что на ладони должен лежать черный кругляшок метки. Но рука была пуста.

– Мама! – взвыла Катька в склонившийся над ней капюшон. Она дернулась назад, проскочила каракатицей пару метров, выбралась из-под черной фигуры и рванула в просвет между могилами.

Ни испуга, ни мыслей. Ноги работали четко. Все вокруг вдруг стало предельно ясным, словно перед Катькой развернули карту. Она бежала, посекундно оценивая ситуацию, – дорожки, оградки, препятствия. Кажется, она через что-то прыгала, кажется, за что-то задевала. Центральная аллея появилась неожиданно. А с ней и сторож. Никакого сомнения – сторож. С метлой, в шапке-ушанке, в объемном тулупе. Метлой махнул. Катька свернула на боковую аллею. Не оглядывалась. Следила за дыханием, чтобы не сбилось. Срезала угол в каком-то уж совсем узком проходе. Стена. Глянула направо-налево.

Перепрыгнет.

Оттолкнулась ногами, уперлась руками, перенесла тело через гладкую верхнюю кромку.

Что-то звенело и крякало. Не сразу поняла. Тело уже валилось на спасательную свободу. Остановиться было невозможно.

Трамвай налетел.

Глава третья

Воробьи чирикают, синички тренькают, пеночки чивиркают, а вороны…

Ну, это понятно.

Второй этаж, под окнами кусты сирени – обчирикайся. Именно этим обычно и занимаются по утрам воробьи. Еще иногда прилетают синички. Негромкие. Попищат, попищат и улетят. Пеночки только весной бывают, их слушать приятно, весна все-таки. Еще заглядывают снегири. Но эти редко, в конце зимы. Сожрут все семечки на ясене, закусят рябиной и тяжело падают на кусты сирени. На сирени можно только сидеть, есть тут нечего.

Воробьев всех хочется передушить лично, сжимая тонкие шейки пальцами. Синички радуют. Пеночки – радуют особо. Снегири – тоже хорошо, пускай скрипят, это негромко. Но почему сегодня не воробьи, а вороны? Им что, больше каркать негде?

Вы когда-нибудь видели ворону в кустах сирени? Так, чтобы сидела, чтобы цеплялась лапами за тонкие ветки? Нет. Вот и Катька не могла представить, как она там сидит. Сидит и каркает. Может, у нее живот болит? Или у птиц животы не болят?

На двадцать пятый «кар» в открытую форточку Катька не выдержала и сорвалась с кровати.

Сейчас прольется чья-то кровь!

Ворона сидела не на кустах – от Катькиного явления в окне с веток сирени спорхнули ее знакомые воробьи, – она расхаживала по земле. По-деловому так. Лапами задевала опавшие листья березы. Береза росла тут же, но ветки ее начинались с четвертого этажа, там тоже, наверное, весело было жить по утрам – на эту березу кто только не садился. Говорят, туда даже сокол-тетеревятник залетал.

А тут ворона. Косится одним глазом в сторону Катьки, ходит. Может, даже шуршит – отсюда не слышно. И каркает. Распушает грудь, вытягивает шею, распахивает клюв, и такое противное из горла вырывается «гхааар».

Все вокруг как будто бы исчезло – кусты сирени с зелеными листьями, белый с пятнами ствол березы, серый заборчик, черный асфальт дорожки, пожухлая уже трава, затоптанная земля. Только ворона. Ее глянцевый чуть навыкате глаз. Большой серо-черный клюв. Очень сильный, судя по виду. Переливающиеся черные перья. Черные!

Вспомнилась рука в черной перчатке, рокот «Твоя расплата» и оглушительный звон трамвая.

Стукнули в дверь.

– Катя! Ты проснулась? – позвала мама.

Катька вздрогнула. Ладони мгновенно вспотели. Она закашлялась, обхватила себя за плечи.

Спокойно, спокойно! Все в порядке!

И в зеркало видно – все в порядке. Круглое лицо, нос с горбинкой, спутанные волосы… А это что?

Катька приблизила лицо к зеркалу, подняв челку. На лбу ссадина.

Ссадина!

Разом вспомнила, где ее получила.

Трамвай. Как он звенел! Как он несся прямо на нее! Как она прыгнула руками вперед, даже не успев сгруппироваться, чтобы не удариться. Как врезалась лбом в огораживающий столбик… Как вцепилась в него руками… Как слушала грохот уходящего трамвая…

«Ты за это заплатишь…»

– Катя!

Катька открыла глаза. С удивлением увидела, что крепко прижимает к груди правую руку, что от сильного захвата на запястье появился белый след. Ссадина на лбу набухла кровью.

– Завтракать иди! – звала мама.

Катька опустила руки и усмехнулась.

Это называется, везунчик. Любой другой бы увернуться не успел. Долговязый там. Или Шуз. А она – запросто. И от сторожа убежала. И в ворону эту сейчас что-нибудь кинет и непременно попадет.

Но вороны за окном уже не было. Катька набросила на плечи халат и выпала в коридор. Не успела она открыть дверь, как на кухне послышался грохот. Вскрикнула мама.

Все-таки вчерашний вечер не прошел бесследно – нервная Катька стала. Разом придумала страшное – Черный Рыцарь лезет через окно, гремит своими железками, опрокидывает табуретки.

– Ой! – Мама стояла с широко распахнутыми испуганными глазами. Жала к щеке полотенце. – Представляешь, ворона! Со всего размаху в окно врезалась. Летела так, главное, неспешно. Я все смотрела, ждала, когда свернет. А она прямо башкой…

Мама осторожно, крадучись, словно боялась спугнуть кого, подошла к подоконнику. Катька выглянула из-за ее плеча. Ничего там не было. Та же сирень, вид сбоку, та же береза, с тем же видом. И листва.

– Уф, я испугалась, – выпрямилась мама. – Чуть стекло не разбила. А ты что такая бледная?

Катька сдержалась, чтобы не выпалить: «Мама! Мы теперь самые счастливые люди на свете! Заживем королями!» Села за стол и мечтательно подняла глаза к потолку. Хотелось сказать пафосное: «Грядут перемены!» Или: «Ты скоро не узнаешь свою дочь». Но и в этот раз сдержалась. Королев удачи украшает скромность.

– Пожалуй, я сегодня выпью какао, – загадочно произнесла она. – С бутербродом.

Мама бросила на стол полотенце и, пробормотав проклятье в адрес глупой птицы, что так взволновала ее, поставила на плиту чайник.

– Чего у тебя в школе-то? – спросила мама, с любопытством разглядывая содержимое холодильника.

– В школе-то? – протянула Катька. – Вчера контрольная по физике была.

– Опять двойка? – Мама закрыла холодильник. Подумала, открыла вновь.

– Зачем же? Что я хорошую оценку уже получить не могу?

– Можешь, – пробормотала мама, с головой влезая в холодильник. – Но что-то раньше ты этого не делала.

– Мама! Все в этой жизни меняется!

– Да? – Мама теперь с таким же озадаченным взглядом смотрела на Катьку. – А кто сырки глазированные сожрал?

– Я не брала! – с достоинством произнесла Катька.

– Странно, – мама опять погрузилась в холодильник. Засипел чайник.

– Мама, как ты считаешь, призраки существуют? – Катька смотрела на свои обкусанные ногти, старательно делая вид, что вопрос задала просто так, из любопытства.

– Вы Гоголя, что ли, проходите? – Мама вертела в руках кусок сыра. Что-то ей в нем не нравилось. – Или до Булгакова дошли?

– Нет, мы Горького читаем, – наобум произнесла Катька, совершенно забывшая, когда последний раз открывала учебник по литературе. – Но вот так, чтобы его на улице встретить – такое возможно?

– Нет. – Мама изучила срок годности сыра и кивнула. – Не существует призраков.

– Но люди-то видят?

– Кого они видят? – Мама бухнула перед Катькой доску, нож и батон хлеба, чтобы она начала делать бутерброды. – Опять, что ли, по кладбищу бегали? Я тебя просила не ходить на кладбище! Нечего отрицательную энергию в дом тащить! Люди видят только свою фантазию. Если убедить себя, то можно, вон, и об карандаш обжечься. Йоги силой убеждения на раскаленных углях сидят.

– А как понять – убедился ты, или он на самом деле перед тобой стоит? – гнула свою линию Катька.

Чайник сипанул, поддерживая ее.

Мама смотрела на Катьку поверх очков. В руке у нее была бутылка кефира, на котором она перед этим изучала срок годности.

– В чем убедился? О чем ты? И где ты шишак такой на лоб заработала? Носитесь незнамо где, потом кошмары по ночам снятся. Видишь ты только то, что реально, что можно пощупать. А призраки – они же нематериальные, как они будут появляться и исчезать? Вы же по физике проходите – ни из чего ничего не появляется. Должно быть что-то. А призрак – это ничто.

Катька моргнула.

Без изменений.

Мама так и стояла с бутылкой кефира в руках.

На всякий случай моргнула еще раз. Понятней ее слова не стали. Забредшие некстати мысли о радуге, северном сиянии и молнии, которые тоже не очень-то и материальны, а тем не менее есть, Катька выгнала, чтобы не мешали.

Закипел чайник. Скорей бы уже в школу пойти.

Первая новость в школе – литераторша в ближайшее время не придет. Никто ничего толком не знал. Куда-то ей понадобилось срочно уехать. Прямо так срочно, что пришлось среди ночи выезжать.

– Гони трешку, – Катька подошла к Софке.

– С чего это? – скривилась Софка.

– Учительницы нет! – Катька со значением расширила глаза.

– Ой, Плошка, не тяни одеяло, – протянула Софка. – Ничего ты не делала. Простое совпадение.

– Не делала, – авторитетно заявила Аська Боброва и мотнула кудрявой башкой.

– Совпадение, – еще раз подтвердила Софка и проплыла мимо.

Катька хмыкнула. Нет, не собиралась она за ней бежать, не будет она ничего доказывать. Не королевское это дело!

– Когда тебя перекосит, это, наверное, тоже будет совпадение, – негромко произнесла Катька.

Софка уже отошла на несколько шагов. Она вполне могла не услышать слов, брошенных в спину. В любом другом случае она бы так и поступила. Но сейчас Софка остановилась, глянула через плечо.

– Точно ты? – негромко спросила она.

– Можешь сходить на кладбище, посмотреть мое заклинание.

– Нет уж… – Софка поплыла обратно. – Если это сделала ты, то – вот.

Софка как будто всю ночь ждала встречи с Катькой – картинно вынула из кармана деньги, хрустнула сложенными купюрами.

– Ну, бывай, – как-то совсем уж загадочно произнесла Софка. – Не кашляй.

Она опять поплыла по коридору. Аська слегка подзадержалась. Она хотела что-то спросить. Хотела даже ближе подойти. Уже и воздуха набрала в легкие, но в последний момент передумала, махнула рукой и побежала за Софкой.

– Это что? – прошептали у Катьки за плечом.

Ириска. Подсматривала.

– А это, Лизочка, – пропела Катька, показывая купюры, – честно заработанное! Я теперь еще больше развернусь.

– Так литераторша… того… – Ириска мотнула головой, словно роняла кого, – из-за тебя?

– Это история умалчивает. – Катьку распирало чувство собственной значимости. – Что у нас с контрольными?

– У тебя четыре, у меня трояк, – скривилась Ириска.

Конечно, Катька ожидала другой результат, и в душе у нее сразу родилось желание отомстить вредной учительнице по физике, которая специально снизила оценку на балл. Подумаешь, половина работы перечеркнута, подумаешь, криво написано. Но написано же!

– Ничего, ничего, – милостиво согласилась Катька. – Будут и у нас пятерки. Нынче я все, что угодно, сделать могу! Что захочу, то и будет.

– Совсем-совсем все? – Ириска завороженно смотрела на прыгающие в Катькиных пальцах купюры.

– ВСЕ! – заверила ее Катька.

– И тебе за это ничего не будет? – портила ей настроение своими вопросами Ириска.

– Будет! – Катька последний раз потрясла деньгами и сунула их в карман. – Теперь у меня будет много денег!

Ей не терпелось поскорее оказаться около окна, выходящего на кладбище. Но сегодня все уроки, как назло, не поднимались выше третьего этажа. Алгебра, история, физкультура…

Катька с особым чувством проходила мимо столовой, заглядывала за решетку раздевалки, толкала дверь спортивного зала. В тренерской хозяйничал физрук Опалыч, поэтому долго торчать на пороге не получилось. Удалось только мельком взглянуть на стопку матов в дальней комнате да заметить, как из-за двери выкатился зеленый теннисный мяч. Кто-то его там толкнул.

Участники вчерашнего действа на глаза не попадались. Соваться к мелким Катька не стала. Еще визг началка поднимет. Долговязый тоже был непонятен, не хотелось наобум обходить все кабинеты старшеклассников. Оставался еще Виталик на класс старше. И Шуз. Но обоих надо было целенаправленно искать.

Шуз нашелся в столовой. Он сидел на длинной лавке, вытянув ноги в новых кроссовках – небесно-голубых с темно-синим кантом, – и методично объедал булку с сосиской. Сквозь хлеб пытался докопаться до мяса.

– А, – вяло протянул он. – Ты жива?

– Почему я должна быть неживой?

Другого приветствия Катька и не ждала – Шуз никогда не был добр к девчонкам.

– Мало ли? – дернул уголком рта Шуз и принялся изучать обкусанность. – Ночь прошла.

– А что ночью?

Катька в эту ночь хорошо спала. Только утром ворона настроение испортила.

Шуз не отвечал. Щелкал зубами над ухом испуганной сосиски. Катька оглядела парня с ног до головы. Что же он такое заказал? И что ему было выдано в наказание? Может, он раньше не мог есть сосиски в тесте, теперь наверстывает упущенное?

Шуз сменил позу, перекинув ногу на ногу.

– А мелкому, – не выдержала Катька, – все так и попадаются косточки в компотной сливе?

Шуз как-то тяжело, со всхлипом, вздохнул. В руке у него была голая сосиска с кусочками теста. Смотрелась она печально.

– Ты бы лучше больше ничего не загадывала, – вдруг произнес Шуз и отправил сосиску в рот целиком. Она у него там очень хорошо поместилась и даже щеки не раздула. – Глядишь, и пронесет.

Он отряхнул руки, встал и ленивой походкой вышел из столовой.

– А почему вдруг пронесет-то? – в спину ему спросила Катька. – Сам же говорил, мне ничего не будет.

Она не ждала, что Шуз ответит. Он и не ответил. Шел такой весь гордый, с сосиской в желудке. Катька сдержалась, чтобы не пожелать ему споткнуться на пороге. Решила тоже купить себе сосиску в тесте, но с тысячи ей сдачи не дали. Еще и наорали. Зато Катька увидела, как в дальнюю дверь кухни вносят коробки. Как грузчик выходит, и кухарка за ним закрывает дверь.

– Если бы у тебя пятьсот было, – подвела итог их спора продавщица. – А с тысячи, где я тебе столько возьму? У меня одна мелочь…

Сильно расстроиться из-за неудачи с покупкой Катька не успела. И даже не успела подумать, что стоило ей пожелать, как сдача у вредной продавщицы нашлась бы. Надо было только подойти к окну и посмотреть на кладбище… Но тут ее подхватили девчонки – Наташа, Аня и Марина, активистки, спортсменки и прилипалы.

– Это правда? – начали они издалека, выталкивая друг друга вперед, словно не договорились, кто первый начнет говорить.

Катька состроила скучающую физиономию. Надо подсказать Ириске, чтобы она процент за сводничество брала.

– Конечно правда! – кивнула она девчонкам. – Зиму отменили! Теперь будет вечная осень.

– Что это ты литераторшу и вообще любое желание…

Катька, конечно, еще поломалась бы, поиздевалась бы, но после встречи с Шузом игривое настроение пропало.

– Просто совпадение, – буркнула она. – Врет Лизка.

Ей уже хотелось оказаться в мирном классе, где окна выходят просто на деревья, и перестать думать о покойниках. Почему это Шуз вдруг ее предупредил? Вчера говорил о другом.

Катька сунула руки в карманы, ссутулилась и побрела к лестнице. Она и без звания «Королева желаний» хорошо жила. А физику самой выучить можно.

Но девчонки не отставали. Они вились и вились, наступали на пятки и под конец уговорили. У Ани было жуткое – жуткое-жуткое-жуткое – желание. И желание это было – ЛЮБОВЬ. Сама-то она уже давно влюбилась. В парня из старшего класса. Игоря. А вот коварный Игорь что-то не торопился Аньку замечать. И любовь ее тоже.

– Пускай хотя бы посмотрит на меня, – жарко шептала Аня, прижав Катьку в углу лестничного пролета под батареей. – Я на дискотеке к нему подошла, а он не обернулся!

– Рядом с ним спотыкалась? – устало отбивалась Катька. Вопросы задавала для порядка, понятно, что не отвертеться.

– Я даже падала – ноль внимания! – Аня была готова зарыдать.

Катька посмотрела на ее аккуратную прическу с ровненьким пробором, на изящно подведенные глазки, на припудренные щечки, на белоснежный отворот блузки. Потом глянула на свои не самые чистые джинсы.

– Столы передвинуть в классе звала?

Аня кивнула. Глаза ее были полны слез.

Не хотелось Катьке ввязываться. Но в памяти всплыла надпись на стене склепа: «Боже, дай моему сыну счастливую личную жизнь в любви и уважении…»

А черт его знает, как это работает! Что на самом деле произошло у литераторши? Может, случайность какая – понадобилось срочно уехать. А может, нечистая сила какая подняла ее вечером, когда та с собачкой гуляла, и выбросила в другое измерение. Кто там занимается осуществлением желаний? Наверное, целый отдел сидит, просьбы разбирает…

– Пятьсот рублей, – сдалась Катька. Сразу представилось, как она покупает сосиску в тесте. Две. А то и три. И пускай только продавщица заикнется, что у нее нет сдачи.

Девчонки согласились и оставили Катьку в покое.

К концу дня она набрала еще несколько заказов. Надавили пацаны. Они две перемены сопели за спиной, косились из углов, вставали на дороге.

– Пятьсот, – буркнула Катька, когда поняла, что так просто от них не отделаться.

– Хотим на физкультуре в футбол играть, – выдал Костян и тяжело шмыгнул носом. – И чтобы без разминки.

– Может, сразу на Опалыча гантель уронить? – предложила Катька.

Парни переглянулись.

– Не, пускай живет, – милостиво разрешили они. И растворились в толчее коридора. Больше на уроках не появлялись.

– Слушай, ты можешь помолчать? – поймала наконец Ириску Катька.

– А я что? – расширила свои карие глаза Ириска. – Я ничего. О литераторше все говорят.

– Вот и пускай говорят, – прошипела Катька. – Чего они все ко мне идут?

– Ну, ты же можешь! – искренне удивилась Ириска.

Катька зависла. Чем дальше, тем меньше она понимала, что она может, а что нет.

– А фиг его знает, – наконец ответила она. – Ты давай пока помолчи, а там посмотрим.

– А как же следующая контрольная? – выдохнула Ириска.

– Какая контрольная?

За всеми этими переживаниями про учебу забылось.

– Так по алгебре.

Алгебра, как и физика, для Катьки была темным лесом. Каждую четверть она давала себе зарок начать все понимать. Вдохновенного порыва хватало на два урока, потом Катька тонула в формулах и вычислениях. Может, надо было просто больше заниматься, тогда бы все получилось. Но отчаяние оказывалось столь сильным, а формулы такими непонятными, что заставить себя сесть за учебники Катька не могла.

А тут, значит, контрольная. Да они сговорились, что ли?

– Ладно, контрольная, – согласилась Катька и тут же добавила, увидев, как расплываются в хитрой улыбке Ирискины губы: – Но больше никому! Надо сначала во всем разобраться.

Ириска так активно закивала головой, что кудрявая рыжая челка запрыгала по лбу. Захотелось по этому лбу врезать, но драка не спасла бы. Ириску если только ядерная ракета могла остановить. И не одна, а сразу десять.

Седьмой урок отшелестел, не задев горящую Катькину голову никакими воспоминаниями. Сдачу с тысячи рублей ей давать отказывались и на третьей перемене, и на четвертой. Свой кошелек она забыла дома, поэтому осталась и без завтрака, и без обеда. В желудке бурчало, на душе скреблись кошки, по мозгам прошлись железным ершиком. Катьку грызли сомнения, правильно ли она поступает.

Она пыталась попасть в кабинет физики, но он оказался закрыт. Жаль, ведь было бы так удобно просто посмотреть в окно…

Вспомнилась надпись, сделанная на розовой стене склепа. Что же, вариантов у нее немного, надо идти.

Она и не заметила, как перемена сменилась восьмым уроком. Оттопали последние шаги, старшеклассники разбрелись по занятиям.

Что-то останавливало, что-то не давало выйти из школы. Пустые коридоры вдруг стали гулкими. Чего это они гулкие? Никогда не были и вдруг стали. За окнами угрожающе прозвенел трамвай. Звякнули стекла.

Катька оторвала взгляд от улицы, почувствовав, что на нее смотрят.

Директор.

Он каким-то образом бесшумно преодолел половину коридора и теперь стоял неподалеку от Катьки. Только она была около колонн, а он – возле стенки.

– Что ты тут делаешь? – зловещим шепотом спросил директор. – Что тебе тут нужно?

– Домой иду, – еле слышно отозвалась Катька.

– Вот и иди, – сурово посоветовал директор. – Домой! Да! Домой!

Он пошел дальше вдоль стены. Руку поднял, словно хотел коснуться пальцами покрашенной поверхности, но не касался. А еще он чуть притопывал левым каблуком. И как она его раньше не услышала?

Катька осторожно пошла следом за директором, выскользнула на лестничную клетку, перегнулась через решетку.

Директор все так же двигался вдоль стены. К перилам и близко не подходил.

Прежде чем исчезнуть на первом этаже, он поднял голову. Катька задохнулась от страха. Точно таким взглядом на нее смотрел вчера Черный Рыцарь.

«Во, добегалась… – бормотала себе Катька, на ходу натягивая куртку. – Надо со всем этим завязывать. Подзаработали и хватит».

Пересекла двор, вышла на улицу. Теперь надо было пройти вдоль забора, завернуть за угол.

Улица была пустынна и тиха. Трамваи нападать не спешили.

Пешеходный переход. За спиной розовая арка. Розовые башенки над входом. Они были такие красивые, словно звали войти в сказочный дворец.

Несколько ступенек, площадка с лавочками, во все стороны расходятся аллеи.

Может, подождать чуть-чуть? Может, попозже? В конце концов она никому не обещала мгновенного выполнения желаний. Ближе к вечеру сходит. Пока уроки сделает. И вот когда пойдет гулять, тогда все и загадает. Для храбрости Ириску с собой возьмет. Раз уж она записалась в секретари.

Катька решительно отвернулась от кладбища, шагнула.

Трамвай оглушил. На мгновение показалось, что вернулось вчера, что она вновь падает с забора под железную махину.

– Да куда ж ты лезешь!

Ее дернули назад за капюшон. Резко. Перехватило дыхание.

Высокий худой старик выпустил Катькину куртку, отряхнул руки.

– По сторонам надо смотреть, – проворчал он. – А то думаете непонятно о чем.

– Спасибо, – прошептала Катька.

Трамвай пролетел. Навстречу второй. На горке показался третий. Старик шел к остановке. Катька постаралась вспомнить его лицо – не смогла, не приметила. Снизу, грохоча и скрипя, пополз еще один железный монстр. Все они звенели, все они грозили убить.

Катька поправила перекосившуюся куртку. С другой стороны, почему бы и не сейчас это сделать? Погода хорошая, светло, птички поют. Вчера вечером их кто-то напугал, а сейчас, при солнечном свете, никто плохой и не появится.

Краем сознания отметила, что чувствует странную неуверенность, и поднялась по ступенькам.

На лавочке плакала девушка. В длинном белом плаще. Уронила лицо в ладони. Плечи трясутся.

– Не ходи! Не ходи туда! – всхлипнула она, чуть приподняв лицо над руками. – Я же тебе говорю! Почему ты не слушаешь?

Катька покосилась по сторонам. Рядом с девушкой никого не было. Либо она так давно жаловалась, что спутники ушли, либо она говорила сама с собой. Жаловалась в ладони, повторяя и повторяя одно и то же:

– Не ходи! Слышишь? Не ходи!

Катька хмыкнула для приличия. Девушка могла быть просто сумасшедшей, сидеть тут и вспоминать старую беду.

– Да я так, прогуляться, – привычно соврала Катька и потопала дальше в глубь кладбища по широкой центральной аллее.

Правый склон покато уходил вниз. Видимо, там и текла речка Синичка, спрятанная в трубы. Речка со странной синей водой, с неприятным запахом… Была и еще одна версия, что вода застоялась и превратилась в мертвую. Но как, она же по-прежнему течет? И как попадает на покойников? Сквозь трубу просачивается?

За спиной звякнул проходящий трамвай, Катька обернулась – лавочка оказалась пуста. Девушка нажаловалась, нарыдалась и ушла. Бежит, наверное, на остановку, торопится. Слезы на щеках высыхают.

Ну ладно! Чего Катька и в самом деле все приглядывается, прислушивается? Жизнь продолжается! Сейчас она свои дела быстренько сделает и домой пойдет. Есть очень хочется.

Катька поправила сумку и зашагала вперед. По сторонам старалась не смотреть, в глаза покойникам на фотографиях не заглядывать. Белый узкий склеп Бингера не заметить было невозможно. Перед ним Катька свернула.

Проход к заброшенному розовому склепу был зажат между оградками. Колыхалась от ветра трава на крыше.

Двумя ступеньками Катька спустилась на небольшую площадку перед почти разрушенным строением, заглянула в щель решетки. Внутри склепа было темно и грязно. Видны были лавки вдоль стен. Напротив входа ниша. Что-то там, наверное, когда-то стояло. Сейчас пусто. Стены тонули в темноте и что там на них было – если вообще было, – разглядеть оказалось невозможно.

Катька пошла вокруг склепа направо, завернула за угол, стала вчитываться в надписи.

«Господи, прошу! Юлю я всегда любил, но сейчас… Отпусти мою боль или верни ее!»

Это был настоящий крик о помощи. Катька вздрогнула.

«Господи! Прошу улучшить отношения в семье моей дочери Марии. Пусть у них воцарятся любовь и уважение друг к другу. Аминь».

«Боренька! Я тебя очень люблю! Прости меня! И вернись!»

Катька почесала затылок. Печальная надпись. Так и виделось, как пишущая это девушка плачет. Совсем как незнакомка на лавочке.

«Господи! Помоги мне, пожалуйста! Хочу, чтобы дочка в августе въехала в новую квартиру. Чтобы внучка училась на «5». Чтобы зятю прибавили зарплату».

Затылок у Катьки опять зачесался. Надписей было много. Но ее карандаша не было. Где она стояла вчера вечером? Помнится, от угла сделала шаг. Ну, другой. Не наклонялась, писала как стояла. Должен быть длинный столбик имен, все эти Виталики, Димы… и просьба.

Но ее просьбу как будто кто-то стер. Причем так, что не задел остальные записи.

– Интересно, – пробормотала Катька, копаясь в сумке. Взять фломастер она не догадалась, ручка по такой стене писать не будет, а вот карандаш… Кажется, карандаша у нее не было.

– А я все пишу, пишу… Ничего не помогает.

От неожиданности Катька выронила сумку – в руке остался учебник алгебры, это было единственное, что она успела схватить.

За наклонным входом в склеп стояла женщина в темном. В облетевших кустах она была почти незаметна.

– Год хожу, – пожаловалась женщина и полезла из кустов на дорожку. – А не помогает. Другим, знаю, помогает. Вот подружке моей. Все, как хотела, случилось. И муж в семью вернулся. Только помер вскоре. И вот на работе там одной… Хотела она квартиру. Правда, их соседи залили. Мне же все мимо. А у тебя как?

– Еще не поняла, – пробормотала Катька, нагибаясь за сумкой. В щели между стеной и каменными плитами лежал синий фломастер. Как будто специально для нее подкинули.

Женщина понимающе кивнула.

– Ну, может, тебе повезет.

Сказала и пошла прочь.

Ошарашенная Катька посмотрела ей вслед.

Сплошные психи на этом кладбище!

Что-то лишнее было в руках. Учебник. Сунула в сумку. Выдохнула.

Так, что она хотела-то?

Ага! Анька с любовью, Костя с футболом, еще Серафима с зубами – боится идти к зубному, хотела, чтобы так все прошло. У нее еще ссорились родители, просила их помирить.

Записи Катька расположила друг под другом, безжалостно перекрывая предыдущие просьбы. Подумала было сделать доброе дело и упомянуть эту странную женщину. Но не стала. Вдруг у желаний есть лимит?

Сделала шаг назад, чтобы полюбоваться работой.

И краем глаза заметила высокую фигуру в черном.

Дурацкое повторение какое-то! Так уже было!

Катька вжалась в стену.

Спокойно! Может быть, именно так и действует ее талант? Она пишет, а Черный Рыцарь выполняет. Бояться пока нечего. А вчера… Ну, подумаешь, вчера. Ее все старательно пугали, вот она и испугалась. Могла вчера и не психовать.

Глава четвертая

Катька шла по аллее, безуспешно пытаясь отряхнуть рукав куртки. Пока обнималась со стеной, часть надписей обтерла одеждой. Но нервы сдали, и она все-таки сбежала. Черный как раз обходил склеп, когда она взялась штурмовать кусты.

Уф, еле успела. Кажется, Черный ее не заметил. Да и что он там видит-слышит в своем капюшоне? Глухой тетерев! От такого можно и не убегать, все равно не догонит.

Катька остановилась.

Черная фигура шла ей навстречу от входа.

Плащ и черный капюшон – никакой ошибки.

Встречаться с Черным Рыцарем не хотелось. Пускай бы он прошел стороной. Чего ей теперь с ним здороваться постоянно? Вот еще друг нашелся! Нет, встречаться было совсем-совсем необязательно.

А поэтому Катька пятилась, пятилась, пока не миновала поворот к розовому склепу. Потом еще немного попятилась, выходя к поперечной аллее. Аллея была широкой. Здесь вполне могли разминуться два человека. И даже человек с призраком могли разминуться. Да чего там – здесь вполне можно было от призрака спрятаться.

Катька быстро шагала по аллее, рассматривая странные надгробия. Был тут ушедший наполовину в землю самолет. Был спящий на гробе мальчик, были печальные ангелы. Вроде не первый раз она здесь ходит, а каждый раз столько удивительного!

Вдруг Катька увидела ту самую девушку, что плакала на лавочке около входа. То, что она приняла за белый плащ, было длинным белым платьем, старомодная прическа собирала волосы в высокий пучок. Девушка стояла на пороге дома, намереваясь закрыть дверь. Приподнятая рука подносила палец ко рту, запрещая как-либо комментировать увиденное. Белое лицо было печально.

Очень похоже! Прямо один в один! И все бы ничего, если бы композиция не была каменной. И дверь, и девушка, и порог были одним большим надгробием. Около порога смутно читались два имени. Вероятно, те, кто под этим надгробием покоится.

Долгую минуту в голове у Катьки не рождалось ни одной мысли. Вообще. Там было пусто и холодно, как сейчас на этой странной могиле.

А потом в голове возникла такая же очевидная, как мрамор перед ней, мысль.

У входа на кладбище ее встретил призрак, и он предупреждал об опасности!

– Мама! – взвизгнула Катька, бросаясь в сторону.

Но было уже поздно. Черный Рыцарь оказался в нескольких шагах от нее. Он двигался так же странно, как и вчера – не покачивался, делая шаги, а плавно.

Фантазия ли дописала звяканье шпор, или она их на самом деле услышала – какой рыцарь без лошади? – но этот звук настолько напугал, что заставил Катьку припустить со всех ног. Путь вперед был перекрыт идущим Рыцарем, оставалось бежать дальше по аллее. Глаз не замечал ни одного просвета между оградками – могилы плотно стояли друг к другу.

Наконец она увидела могилу с очередным навороченным надгробием – огромное мозаичное панно. Оно было вогнуто внутрь, словно рулон ватмана открыли и, не выпрямляя до конца, поставили. На панно был далекий берег, волнующееся море, темный силуэт лодки, идущей к этому берегу. Лодкой с кормы управлял кто-то в черном. Оградки здесь не было, и Катька помчалась прямо по могиле.

Проскочив участок, она все равно уперлась в оградку соседней. Здесь ей пришлось прыгать – хорошо, что оградка попалась без шипов сверху.

Выбежав через приоткрытую дверцу, Катька рванула по тропинке. Ноги скользили по мокрой листве. Нестерпимо хотелось оглянуться, ведь Черный Рыцарь в своем балахоне и с плавной походкой на этой узкой тропинке не поместится. Не полезет же он, задирая длинный подол плаща, прямо по могилам! Вот бы увидеть такое! Но что-то подсказывало: тратить на это время нельзя. Надо бежать!

Справа неожиданно встал еще один заброшенный склеп. На этот раз он был потерто-желтого цвета, квадратный. Прижатый к земле. Две колонны поддерживали портик перед наглухо заколоченным входом. Узкую ступеньку перед дверью припорошило листьями. Портик был треснут, собираясь в ближайшее время обвалиться на ступеньку. Покрывающее склеп железо вздыбилось и от ветра немного скрипело.

Но не заросшая травой крыша, не скрипящее железо напугали Катьку. Желтые стены здесь тоже были исписаны желаниями.

Караул! Эти желания обступали ее со всех сторон!

Катька побежала дальше.

«Никогда, никогда, никогда больше сюда не приду!» – твердила она себе.

Земля накренилась, тропинка резко пошла вниз. Отсюда стало видно, что на кладбище идет строительство. Внизу, в овраге, строилась новая стена с нишами. И эта стена была бесконечна. Она шла налево до далекого забора. И направо… Направо довести до забора стену еще не успели.

Там должен быть проход!

Через что прыгала, куда падала, где в кровь сбивала руки – этого Катька вспомнить потом не могла. Под ногами была грязь. Такая глубокая, что пришлось черпануть кроссовкой через край. Разные ощущения в правой и левой ногах добавили скорости.

Чуть не увязнув в цементе – раствор уже залили в подготовленную опалубку для стены, – Катька нырнула в деревья, надеясь, что за ними не будет никаких преград.

Преград не было. Она благополучно обогнула строение, приросшее в низинке к забору кладбища – гораздо позже она узнала, что это ритуальный магазин, – и вышла к совсем уж невозможному зданию.

Кафе «У Аллы».

Из открытой двери неслась музыка. Горел яркий свет. Слышался смех.

Катька с трудом перевела дыхание и попыталась выпрямиться. Правой ноге было мокро и холодно. Левая нога гудела после встречи с деревянной опалубкой.

Оглянулась.

Это было очень легко представить – появление Черного Рыцаря, как он раздвигает ветки руками, как просовывает голову.

Никто оттуда не полез. Только музыка вдруг оборвалась да по ногам прошла вибрация от прибывшего трамвая.

Он накатывал сверху, из-за кладбища. Вот-вот появится. Были слышны возмущенные звонки – кто-то трамваю мешал.

И этим кем-то оказался…

Темная фигура выскочила из-за угла, за ней сразу же вырос трамвай. Он с возмущенным грохотом прокатил мимо. Красные габаритные огни уже мелькнули вдалеке, а выбежавший человек все стоял, сжав голову руками, словно это спасало его от неминуемой гибели.

В первую секунду Катька, конечно, приняла это явление за Рыцаря – черная дутая куртка, черные штаны, черные ботинки. Но колыхнувшийся в душе страх сразу растаял.

Никакой это был не Рыцарь. Это был Виталик на класс старше.

Сейчас он стоял с невообразимо довольной улыбкой на лице и оглядывался.

– Вот везука! – бормотал он. – Везука же, да?

– Ты что тут делаешь? – прошептала Катька.

Она, конечно, предпочла бы не выяснять у на класс старше, какой леший его сюда принес, а поскорее оказаться дома, переобуться, поесть и быстренько забыть все случившееся как страшный сон. Хватит, наигралась в Королеву желаний. Пусть все жаждущие сами теперь у кладбища просят.

Но Виталик стоял перед ней, и это было неспроста.

– А точно! Везучая ты, – вместо ответа выпалил Виталик и стал отряхиваться. – Как на меня трамвай-то наехал, а? Чуть не задавил. Везука! А вроде уже не должен! Слышь? Подействовало желание-то. Как отрезало! Ночь спокойно спал, никаких кошмаров. Думал, мож, еще что подзагадать, раз такая везука.

– Может, – выдохнула Катька и пошла к дороге. Ни справа, ни слева трамваев видно не было. Можно было переходить.

– Эй! – встрепенулся Виталик. – Ты куда?

– Домой!

И трамваев не было, и машин. «Везука!» – как говорит Виталик.

– Погоди! – неслось Катьке в спину. – А я?

«А ты помри тут!» – пожелала Катька, перебегая дорогу.

– Эй! Погоди! Я с тобой!

Виталик был настырен. Вслед за Катькой он перебежал на другую сторону и потопал во дворы.

– Тебе чего от меня надо? – возмутилась Катька. Правая нога, та, что мокрая, порядком замерзла и требовала, чтобы ее поскорее согрели. В горле начинало неприятно першить. С левой ногой тоже было не все в порядке. Одним словом, Катьке было не до Виталика.

– Как чего? – искренне удивился Виталик и даже руками развел, чтобы показать безграничность своего непонимания ситуации. – Это же я?

Катька остановилась. Может, она чего-то не заметила? Может, над Виталиком горит табличка с подсказками?

Ничего там не горело. Виталик был самым обыкновенным Виталиком. Высоким, худым, сутулым, с некрасивым вытянутым лицом, уже подернутым первыми прыщами. Соломенные волосы падали на лоб, загораживали бесцветные глаза с прозрачными ресницами. Виталик…

Катька пошла дальше. Сжала кулаки, сжала зубы, мысленно послала Виталика к черту.

За спиной послышались топот, чертыханье и радостный вопль:

– Вот везука! Чуть не упал! Ты погоди! Я чего скажу!

– Желание появилось? – бросила через плечо Катька.

– Желание? Нет! Ну их эти желания. А ты что, и правда везучая?

– Не видишь, что ли? – Катька хлопнула себя руками по бокам. Видок у нее сейчас был сильный – джинсы грязные, кроссовки мокрые, куртка в остатках карандаша и краски, лицо расцарапанное. Яркий образ везучего человека.

Наивный Виталик искренне пытался разглядеть в Катьке что-то особенное, но ничего не нашел. Физиономия его поскучнела. Катька разозлилась, махнула рукой и пошла дальше.

– Погоди! – заторопился настырный Виталик. – Я не о том! Я спросить хотел!

Слишком много было вариантов, о чем мог спросить парень на класс старше, и Катька притормозила. А вдруг что дельное скажет?

– Ну? – хмуро подогнала замершего Виталика она.

– Тебя как зовут?

А хорошо, что у них в стране запрещено носить огнестрельное оружие. Иначе у Катьки в кармане куртки непременно оказался бы какой-нибудь пистолет, и она бы Виталика пристрелила. Длинной такой пулеметной очередью. И еще контрольный в голову бы сделала. Чтобы наверняка.

– Ты послушай! – несся за ней Виталик. – Я чего скажу. Я знал, что ты на кладбище придешь. Интересно было посмотреть, что будет. Ты же никакая не везучая, а самая обыкновенная. Везучих на этом кладбище не бывает.

Катька остановилась. Поворачиваться не спешила. Просто стояла, спиной чувствуя, как сзади сопит Виталик. И думала. Медленно у нее сегодня это получалось. Слова неспешно складывались в вопросы.

– Это как – везучих не бывает? Вы мне вчера говорили…

Виталик хохотнул.

– Глупая, что ли? – От избытка чувств он даже руками взмахнул и почти шевельнул ушами. – Чего не скажешь, чтобы заставить тебя на кладбище пойти и про нас желание написать! Мы давно ждали, когда очередной «волшебник» появится!

– Кто? – От удивления Катька забыла про холод и ушиб, больше того – она вообще перестала чувствовать руки и ноги.

– «Волшебник». Ну, тот, кто желание у кладбища загадает, и оно исполнится. Это ведь не все могут. Думали, что уже все, ничего нас не спасет. А тут ты.

– А как же Шуз?.. – начала Катька и не договорила.

Страшилка в раздевалке… Да, да, она еще удивилась, что пацаны их с Ириской в компанию взяли. А это Шуз специально рассказал, чтобы поискать, у кого желание исполнится. У нее исполнилось. И она, дура, сразу к Шузу за советом помчалась. Вот он и насоветовал. Они там у себя в тренерской каждый вечер собирались, пили газировку, качали головами, боялись, что остались без помощи на этой неуютной планете. Дрожали от своих проклятий, деньги на собственные поминки собирали. А тут Катька во всей своей красе. Ей нарассказывали, что она королева помойки… И она поверила! Поверила, что везучая. Что может любые желания… И ей за это ничего…

Виталик улыбался. Ждал, пока до нее дойдет, щурился на заходящее солнце.

– И ты все знал? – прошептала Катька.

– Все знали, – искренне так, просто ответил Виталик. – Тут одно из двух – либо ты, либо мы. Но ты по-любому была обречена. Желание сработало. К тебе еще просто не успели прийти.

– Кто прийти?

– Рыцарь. Он первым появляется. А потом уже все остальное.

Ярость накрыла мгновенно. Кулаки сжались сами собой. Виталик был слишком расслаблен, чтобы заметить Катькино движение. Она ударила его двумя руками в грудь, врезала по плечу, отбила пальцы о кости, которые неожиданно хорошо прощупались сквозь тонкую куртку. А потом расправленной ладонью нацелилась в лицо. Но тут Виталик уже успел прийти в себя. Уклонился. Катьку повело в сторону. Но второй замах она наметила лучше. Ногти прошлись по щеке.

Виталик отбежал. Схватился за царапины.

– Ничего себе! – вскрикивал он, пятясь. – Везука! Чуть глаз не выцарапала. Во везука! Не попала.

– Я тебя сейчас задушу! – визжала Катька, собираясь кинуться снова. Но Виталик прыгал вокруг, не подпуская близко. – Убью! Убью! Гад! Как вы могли! Предатели! Я чуть под трамвай не попала! Меня теперь Рыцарь преследует! Он меня убьет! А всё вы!

Орала она от души, поэтому зрители собрались быстро. И даже окна ближайших домов стали открываться.

Катька всего этого не замечала, трясла головой и стучала ногами.

– Предатель! Сейчас пойду и закажу тебе смерть!

Виталик сразу перестал улыбаться и попятился.

– А чего я-то? Я предупредил… – пробормотал он и мелкой рысцой побежал прочь. – Везука, – шептал он себе под нос, касаясь царапин. – А могла и глаз задеть. Промазала.

Первым желанием Катьки было, конечно, отправиться обратно на кладбище и всем, всем без исключения Димам, Сашам и Юрам пожелать смерти страшной и мучительной. А Шузу так в извращенной форме. От учебника математики, например. Или от упавшего на голову аквариума.

Она растолкала зрителей, сделала шаг к кладбищу. В правой кроссовке хлюпнуло, в левой ноге стрельнуло болью.

Остановилась. Поискала глазами.

Виталик сбежал.

А у нее к нему столько вопросов…

Катька развернулась и, стараясь не замечать ехидные смешки и обидные замечания, побрела домой.

Надо, конечно, поймать этого Виталика и обо всем расспросить подробно. Что с ней теперь будет? Как из всего этого выбираться?

Катька вдруг выпрямилась, прислушиваясь к себе. А с чего она вдруг стала такой доверчивой? Парень на класс старше сказал, что все «волшебники» обречены, и она поверила. Хотя вчера долговязый утверждал, что она везучая. И в это она тоже верила. А почему не поверить – вчера она и правда была везучей. Контрольную написала, Шуза нашла, в тренерской ей все объяснили и даже желание с литераторшей успела написать. Черного Рыцаря увидела. Если Катьке суждено было помереть, то вчера для этого было самое время. Трамвай проехал, как на заказ. Но от трамвая она спаслась. Повезло? Или трамвай был не для нее?

Катька опомнилась и пошла дальше. Заметила, что прижимает руки к груди, заставила их упасть вдоль тела.

Что там говорили мелкие? Одному ночные кошмары жить не дают, у другого бабка умерла. Старая, правда, но все равно – может быть, совпадение, а может, и нет. Значит, проклятье распространяется не только на тебя, но и на других.

Сразу вспомнилась сумасшедшая ворона, испугавшая маму. А что папа? Он уехал на работу рано утром. У них сейчас горячее время – дом сдают. А на стройке – и кирпич может упасть, и трос в подъемнике оборваться, и доска шальная прилететь.

– Папа! – заорала Катька в телефонную трубку. – Ты как?

– Дочь? – Голос папы был по-деловому холоден. – Дома все хорошо? Что мама?

А что мама?

Катька замерла. С мамой что-то случилось?

Выдохнула. Спокойно! С мамой ничего не случилось. Папа просто спрашивает.

– А у тебя как? – шепотом спросила Катька.

– Дочь? – В папином голосе появилась тревога. – Ты заболела? У мамы все хорошо?

Тут Катька решила, что она точно заболела. Голова звенит, горло першит, колени подламываются, ссадины ноют.

– Папа, ты когда дома будешь? – жалобно спросила Катька.

– Поздно, – отрезал отец. – Пускай мне мама позвонит.

И дал отбой.

Руки тряслись. Никогда Катька такого не видела. Напрягала пальцы, и они начинали ходить ходуном. Телефон не сразу попал в карман. Но как только он там оказался, по всему телу пошла вибрация. От ужаса Катька покрылась холодным потом. Но это был всего лишь звонок. Наверное, мама. Папа успел с ней поговорить.

Но это была не мама.

Это была Ириска.

– Ты представляешь! – неслась она, пропуская приветствие и вопрос, удобно ли Катьке сейчас говорить. – Наша литераторша замуж выходит и уезжает. Она вообще нас бросает, а вместо нее дают другого препода.

– Куда уезжает? – прошептала Катька.

– Да какая разница! Короче, она больше не вернется, а на следующей неделе нам новенького подсунут. Софка ворчала, что зря тебе деньги дала, и так бы все обошлось.

Софка ворчала… Новенький на следующей неделе…

– Ты откуда знаешь?

– А я еще здесь, в школе. У нас кружок!

Ах да, было у Ириски что-то… То ли макраме, то ли мулине…

– Слушай! – мчалась галопом Ириска. – А тут еще народ! Тебя хочет. Они завтра подойдут.

В голове вдруг все встало на свои места. Ириска! Это же она… Это же из-за нее!

– Все из-за тебя! – заорала в трубку Катька. У нее сегодня отлично получалось мгновенно заводиться. – Это ты виновата! Ты! Ты меня подговорила! Ты приволокла эту дуру Софку. Ты! Из-за тебя! Черный Рыцарь! Трамвай! Из-за тебя! И этот идиот Виталик со своей везукой. И куртку я испачкала. И ноги промочила. И вообще сейчас умру. И в этом будешь ты виновата. Эта дурацкая контрольная! А завтра я не знаю, что будет! Конец света!

То ли орала она так громко, что телефон не выдержал и выключился, то ли Ириска предпочла закончить разговор, пока ее не обвинили в глобальном потеплении и пятой мировой войне, то ли в душевном порыве Катька сама на кнопку отбоя нажала, результат один – наоравшись вволю, она обнаружила, что выливает свою ярость в молчащую трубку. На нее с экрана смотрел щенок с огромными жалобными глазами. Он все слышал, и он был в ужасе.

Катька сунула телефон в карман и завершила свой нелегкий путь домой. Ноги ее больше не волновали. Столько всего произошло, она и не знала, о чем переживать в первую очередь.

На пороге квартиры ей показалось, что она услышала странный звук. Как будто что-то упало. В комнате родителей.

Там был вор? Черный Рыцарь залез через окно на второй этаж и теперь устраивает засаду под кроватью?

Катька медленно отложила сумку, взяла длинную лопатку для обуви. Убить этой штукой нельзя, но оглушить – вполне. Она так и видела, как из-за угла показывается черная голова в тяжелом железном шлеме, и она стучит по ней пластмассовой лопаткой. Звук должен получиться, как по кастрюле. Или звука не получится, и лопатка просто сломается? Мама ее тогда точно убьет. Вот вместе с Рыцарем и убьет. Но это будет потом. Пока же…

На цыпочках, на каждом шаге прислушиваясь, пересекла прихожую, прошла коридор.

«Каррр!» – завопили за окном.

Катька вздрогнула, ударилась плечом о стену и выронила лопатку. Сердце колотилось так, что она вообще перестала что-либо слышать.

– Кто тут? – прошептала на всякий случай.

В квартире стояла тишина. Абсолютная. Было только Катькино сердце и ее же тяжелое дыхание.

– Нет никого? – уточнила и запрыгнула в комнату.

Это был цветок. Когда-то. Сейчас от горшка остались осколки, от цветка ошметки. Умирающие фиолетовые цветы смотрели на нее печальными глазками. Прямо как собачка на экране. А цветок назывался фиалка. Тоже когда-то.

Катька машинально выудила из кармана телефон и сделала снимок. Надо будет в Сеть выложить. Посмотрим, кто чего ответит. С чего вдруг окно в комнате распахивается и на пол смахивает цветочный горшок?

Сняла она и странные отпечатки на подоконнике. Как будто кто-то стрелочку нарисовал – провел длинную палочку и посередине приделал к ней галочку. Получилась стрелочка. Такими стрелочками был изрисован подоконник. Хорошо видно. Земля из горшка сначала рассыпалась, а потом по ней нарисовали…

Катька глянула на осколки. Как-то странно. Окно распахнулось, сбило цветок. Он упал. Может, сначала на сам подоконник и упал – земля из него просыпалась. Хорошо так просыпалась, щедро. Горшок на пол, а по земле стали рисовать. Пальцем, наверное. Или палочкой. Палочкой…

Медленно стала думать Катька. Вот как с кладбищем связалась, так вообще соображаловку как будто отбили. Никто здесь ничего не рисовал. Окно почему открылось? Даже если уходя, мама оставила его на щелочку, его нужно было хорошо толкнуть.

Катька упала на колени, переворошила землю. Ничего не нашла. Поднялась к подоконнику.

Ворона. Утренняя. Каркала под кустами. Ударилась в стекло. И вот сейчас доударялась. Наверное, весь день билась башкой, чтобы окно поддалось.

Представилась окровавленная ворона, со свернутым набок клювом, со сломанным крылом на перевязи, хромая.

«Кар!»

Крик раздался так громко и так явственно, что Катька оглянулась.

В спальне все было без изменения – большая кровать под бархатным покрывалом, развал подушек, трюмо, шкаф.

Катька медленно, очень медленно поднялась и пошла на кухню.

Ворона устроилась на спинке стула. Том самом, на котором утром сидела мама. Ничего с вороной необычного не было. Целая и здоровая. Из крыла выбилось длинное перо, ворона шевелила крыльями, устраивая свое хозяйство удобней. Мощный клюв. Сильные лапы. Некстати Катька вспомнила, что вороны относятся к семейству воробьинообразных, и прыснула. От усталости, наверное. День сегодня был длинный.

Ворона перебрала лапками, вытянула шею и громко каркнула. Распахнула крылья.

Огромные они у нее оказались. Когда такое животное летает по улице, ничего еще, нормальные размеры, а в кухне, их маленькой, чистенькой уютной кухне, – гигант. Птица кондор, способная тащить в своих лапах человека. Или его судьбу.

Катька потянулась за телефоном. Это надо было заснять. Ни у кого ведь еще не было на кухне ворон. Попугаи были, чижики разные, скворцы, а ворон – точно нет.

Движение испугало птицу. Она сорвалась со спинки – мощно так сорвалась, стул покачнулся – и полетела к окну. Зная, что произойдет дальше, Катька подалась вперед, махнула рукой, отгоняя глупое животное от прозрачной преграды. Но в этот раз ворона явила пример удивительной успешности. Она пролетела сквозь стекло и довольно шустро скрылась за деревьями.

Катька уронила руку, телефон выпал из пальцев.

Она еще держалась, еще лихорадочно пыталась найти объяснение случившемуся – от дискретно исчезающего стекла до дисперсной составляющей самой вороны – молекулами разобралась, молекулами с другой стороны стекла собралась.

Перед Катькиным носом, медленно кружась, пролетело черное перо. Большое. «Маховое» вспоминалось из учебника по биологии.

Катькины ноги подогнулись, и она довольно чувствительно ударилась попой об пол.

Можно было врать себе, придумывать объяснения, искать примеры из классиков и щипать себя за руку – бессмысленное занятие. Реальным было только перо – вот оно. Черная метка. Теперь за ней придут. Когда? Мелкие, судя по всему, держались месяц, не меньше, на класс старше – дольше, но с его головой уже начали происходить необратимые процессы. Шуз? Этого вообще не поймешь. Ему лишь бы кроссовки были…

Катька не заметила, сколько времени просидела на полу в коридоре. Из родительской спальни тянуло сквозняком, правая нога высохла и чесалась, в голове бегали мурашки. Все было бессмысленно. Приди к ней сейчас Черный Рыцарь и упади сверху всей своей железной массой, она бы не шевельнулась. Так бы и сидела, смотрела на перо.

Подтянула к себе телефон, сфотографировала «подарок». Трубка завибрировала, выбросила на экран мамину улыбку.

– Дочь! Что у тебя? Звонил отец, говорил, что ты простыла и тебе нужна «Скорая».

– Мама! – воскликнула Катька. – Мама! У тебя все хорошо?

– У меня встреча отменилась, заказчик слетел, поэтому я сейчас поеду домой. Что купить?

– Тортик, – пискнула Катька. – И шоколадку.

– Да что случилось-то? – не выдержала мама. – Что болит?

– У вас в комнате цветок разбился – окно распахнулось и уронило его на пол. А еще я скоро умру-у-у-у, – последнее слово далось с трудом, потому что Катька зарыдала.

– С «умру» – это понятно, – маме удалось перекричать Катькин вой. – А что с окном, я не поняла? К нам залезли воры? Этого только не хватает! Звони в полицию!

От внезапно пришедшей в голову идеи Катька оторвала трубку от уха.

Это выход! Позвонить в полицию! «Алло! Здравствуйте! Я написала желание на стене склепа, и теперь за мной охотится Черный Рыцарь. Он прислал мне черную метку. Принесла ее ворона. Она пролетела сквозь стекло, не разбив его, и оставила свое перо. Перо могу предоставить как вещественное доказательство. А все надписи магическим образом стерлись». Катька прямо видела лицо дежурного, принимающего ее заявление. Нехорошее это было лицо.

Истерика закончилась тяжелым всхлипом.

– Дочь! Я не поняла, что украли? – Мама терпеливо ждала, когда ей ответят.

– Ничего не украли, – буркнула Катька. – Окно открылось.

– А ты закрой!

Катька для начала закрыла рот, потом дала отбой. Жалко, что у них не разрешают носить оружие, она бы стала отстреливаться.

Проверила соцсети. Ничего интересного. Выложила фотографию пера, разбитого горшка, немного побродила по страницам одноклассников. Ничего.

«Так что произошло-то?» – примчалось сообщение от Ириски.

«Контрольную писали, помнишь?» – набила в ответ Катька.

«Ну?»

«Теперь меня за это убьют», – не стала вдаваться в подробности Катька.

«Родичи?» – Ириска не осознала глубину трагедии.

«Если бы!»

Тут фантазия у Ириски сбойнула, потому что она долго ничего не писала. Катьке надоело ждать, она пошла переодеваться. За всеми этими волнениями она даже не разулась. И куртка у нее правда грязная. Еще и джинсы ухитрилась хорошо так расцарапать, модные они у нее стали, с потертостями. И руки модные, и лицо. Лицо особенно модное. Такие царапины никакой тональный крем не возьмет. Тут килограмм штукатурки класть надо, чтобы завтра избежать вопросов любопытствующих. И ногти, да…

Катька стояла в ванной под горячим душем и прямо чувствовала, как ее накрывает полоса неудач. Два ногтя сломано, щека разукрашена, на коленке синяк, локоть сбит, штаны теперь стирать, куртку – в починку, носки – в помойку, что делать с кроссовками – непонятно.

Душ слегка освежил голову. Надо теперь ловить веселую компанию из тренерской и выяснять, как быть с проклятьем. Есть еще хитрый вариант – написать на стене склепа желание, чтобы все это поскорее закончилось и чтобы пацанов за вранье наказали. Тут же ей прилетит в качестве расплаты кирпич на голову. И все закончится.

Катька фыркнула и сделала воду погорячее.

А если сидеть дома и никуда не выходить? Пару лет она продержится. Родители организуют подвоз продуктов, уроки будет по Инету сдавать, воздух только через кондиционер, по периметру пушки, сбивающие любых птиц, включая комаров…

Вода показалась чересчур горячей, добавила холодненькой.

У мелкого бабка померла, у второго кошмары по ночам и трамвай задавить пытается, у Шуза мать с почками, у Виталика на класс старше… тоже что-то. Долговязый отмолчался. Может, у него хвост и копыта выросли? Хотя после вчерашнего уже, наверное, отвалились.

Холодно стало, плечо покрылось мурашками. Куда вся горячая вода делась? Катька подкрутила кран, встала под струи другим боком.

Дома не отсидишься. Дома они, вон, сквозь стекла проходят. А может, долговязый все-таки не соврал? Она везучая? Что за эти два дня произошло? Ничего особенного. Два раза встретилась с Черным Рыцарем. Но то ли он не шустрый, то ли в принципе никого никогда поймать не может. С такими скоростями ему только черепашек ловить. За пределы кладбища он, видимо, не выходит. Если не бегать к нему в гости, то никаких проблем.

Есть еще трамвай. Он большой, он железный, не умеет сворачивать. Это из недостатков. Из достоинств – громкий. Не способен трамвай подкрадываться бесшумно. Гремит, звенит, земля под ногами дрожит. Опять же только по рельсам ездит. Значит, в неожиданном месте не выскочит. Если смотреть по сторонам и ходить только по пешеходным переходам, то все будет в порядке. И не в одиночку ходить. А с кем-нибудь. Если проклятье персональное, то вряд ли станут давить еще десяток невинных людей.

От мыслей ей стало жарко, показалось, что ванна под ногами подрагивает. Прибавила холодной. Подставила голову.

Хорошо…

Школа, уроки, с этим она разберется. Будет учить, будет готовиться. К окну больше не сядет. Поменяется местами с Софкой. Пускай эта любительница литературы на кладбище пялится и что угодно загадывает. Может, ей повезет, и она огребет проклятье себе на голову.

Душ бил хорошей струей, кожа у Катьки горела. Убегать вода не успевала, поэтому под ногами собралось по щиколотку. Было приятно переступать, слыша, как хлюпает вода.

Среди этой благостности вдруг раздался удар в дверь, и незнакомый голос произнес:

– Катя! Катя!

Глава пятая

– Неужели нас все-таки ограбили?

И грохот.

Или сначала грохот, а потом мамин крик?

Катька выглянула из ванной.

День сегодня какой-то… Так и до заикания допрыгаться недолго.

Мама стояла в дверях, прислонившись к косяку. Под ногами валяются сумки. Высыпались продукты. Оранжевые мандарины, желтые лимоны. Бутылка вина.

– Ты почему в моем халате? – хрипло спросила мама, поправляя сползшую на глаза шапочку.

– В душе была.

– Зачем? – Глаза мамы стали в пол-лица. – Тебя обидели?

Катька зависла, пытаясь уловить связь между своим стоянием под душем и обидой, которую ей нанесла вчерашняя компания пацанов. Сегодняшний Виталик тоже постарался.

Связи не было. Или после кладбища ей неделю нельзя было в душ ходить? Может, есть такое правило?

– Здравствуйте! – вывалилась в прихожую Ириска. – Давайте я вам помогу!

Мама испуганно ойкнула и подобрала одну ногу. Ириска рухнула на колени и стала собирать раскатившиеся мандарины. В растопыренные пальцы у нее поместилось два оранжевых колобка. Третьему места не было. В попытке его удержать Ириска упустила два собранных. Мандарины ударились о мамин сапог.

– Кто это? – прошептала мама. На лице у нее было явное желание и вторую ногу поджать.

– Мама! – Катька старалась говорить короткими фразами, чтобы ее сразу поняли. – Это Лиза, мы вместе учимся. – Дождалась, когда мама кивнет, и продолжила: – Она ко мне зашла. – Еще кивок. – А окно само открылось. От сквозняка. – Мама замерла, но наконец кивнула. – И горшок разбился. – Мама закрыла глаза. Катька речитативом закончила: – А я просто в душ ходила, и куртка у меня испачкалась, и джинсы слегка порвались. И это… Кроссовки… Ну, тоже испачкались. Но я тебе обещаю-обещаю больше никогда не ходить на кладбище!

Глаза мамы были сухие, но смотрела она нехорошо.

– Куда нести? – спросила Ириска, вставая с корточек, в руках у нее были продукты.

– А чего отмечаете? – кивнула Катька на бутылку.

– Проект закончили, – прошептала мама. – Я чего-то сегодня не в форме. Пойду лягу.

Мама прямо в сапогах и пальто прошла в комнату.

– Это ты, наверное, дверь входную не закрыла, – догадалась вернувшаяся с кухни Ириска. Лицо ее горело азартом. – Вот твоя мама и испугалась. Ты чего такая бледная?

– Началось, – прошептала Катька.

Не закрывать дверь – это уже стало доброй традицией. Катька настолько перепугалась странных звуков, когда вошла в квартиру, что забыла закрыть дверь. Получившая порцию крика по телефону и странное сообщение в Сети Ириска решила проверить, так ли уж плохи дела у подружки, и как раз обнаружила эту самую открытую дверь. Вошла и как культурная постучала в дверь ванной комнаты. Перепуганная неожиданным визитом Катька завопила. Ириска растерялась и забыла про входную дверь. Мама увидела незапертую квартиру и испугалась. До того испугалась, что ушла в комнату.

Катька два раза повернула замок, дернула ручку. Закрыто. Теперь надежно.

Добрая мысль, что пришедшего гостя не мешало бы чем-нибудь накормить, хотя бы чаю предложить, Катькину голову не посетила. Хозяйка погнала Ириску обратно в комнату.

Подружка устроилась на диване. Ждала. Катька тоже ждала, только около окна. Потому что не знала, что еще говорить. Вроде все рассказала. Ответила на уточняющие вопросы.

– Нет, ты смотри! Они опять сидят!

Вороны. Облепили низенький заборчик, разгуливали под сиренью, обосновались на нижних ветках березы. Катька сфоткала, выложила в Сеть. Пост «Апокалипсис сегодня». Глянула предыдущие посты. Ничего интересного. Чушь всякую пишут. Обещают смерть. Это про вчерашнюю ворону, бодавшую стекло. Если птица залетит в окно – к смерти в ближайшее время. Понять бы кого. Комната родительская. Уж не поэтому ли в семье проблемы начались?

– Слушай, а может, ничего и не будет? – в какой раз выдала версию Ириска. – Подумаешь, окно открылось. Ну, вороны сидят. Мужик в черном на кладбище напугал. Случайность!

– Ничего себе – случайность! – выпалила Катька. – Смотри!

Она распахнула окно и метнула в ближайшую ворону ластик. Ворона дернулась, складывая удобней крылья, но не улетела.

– Видела? Нормальные вороны так не поступают!

– Давление низкое, – уже не так уверенно предположила Ириска. – Облака, вон, какие! Скоро дождь. На них это тоже влияет.

– А главное – я же им доброе дело сделала! Этим пацанам! От проклятья избавила. И мне же за это помирать?

– Добрые дела – не к добру, – выдала Ириска.

– Я и Софке тоже добро сделала – у нее теперь по литературе пятак будет! И этой ненормальной про любовь написала. И Костяну физкультуру с футболом. Завтра же у них все исполнится!

– Не делай добра, не получишь зла, – продолжала Ириска.

– Я не себе! – сжала кулаки Катька. Но бить было некого.

– Но тебе же за это заплатили… – напомнила Ириска.

Катька села рядом с ней на диване. Ириска придвинулась, доверительно потянулась к плечу.

– За зло возвращается зло, – зашептала она. – И за добро – тоже оно, зло. Это такой закон Вселенной. Дашь списать на контрольной, тебе же за это пару поставят. Хотя у тебя, может, все правильно написано. Угостишь кого-нибудь конфетой, а у тебя потом зубы заболят.

– Что-то я не видела несчастных бандитов, – проворчала Катька, тяжело вздыхая.

– Так они откупаются! Денег-то сколько! От зла всегда можно деньгами откупиться. Их для этого и придумали.

Катька потянула к себе грязные джинсы. В кармане лежали скомканные, так и не потраченные купюры. Коснулась их, и в кончиках пальцев почувствовала жжение. Вспомнила – сдачу не давали весь день. Может, не зря? Может, потому, что деньги прокляты? Или потому, что она все-таки везунчик. Потратила бы деньги, нечего было бы отдавать. А так – все цело.

– Софке вернуть? – спросила Катька.

Каркнула ворона. Катька с ненавистью посмотрела в окно. Вечерело. Все приличные птицы спать отправились. Одним воробьинообразным крышу снесло. Орут тут, покоя не дают.

– Наверное – пожала плечами Ириска.

– Нет, – прошептала Катька. – На кладбище надо идти. Рыцарь выполнил, ему и деньги получать.

– А если это не Рыцарь? Если он сам по себе, а исполнение желания само по себе?

– Тогда отнесу на то же место и оставлю.

За окном вечерело уже вовсю. Отсюда, из освещенной комнаты, так вообще виделась полная темнота. Через полчаса наступит непроглядная ночь.

– Может, ты отнесешь? – щедро предложила Катька, осторожно кладя купюры на край стола. Они стали медленно раскрываться. – Это же ты во всем виновата!

Ириска опустила глаза. Не хотелось ей никуда идти. Тем более на кладбище. Тем более ночью.

За окном зашуршали крылья. Кто-то то ли улетел, то ли прилетел.

– Тогда вместе! – расщедрилась Катька.

– Я покойников боюсь, – призналась Ириска.

Покойников она боится! Надо же!

Катька в бессильной ярости сжала кулаки.

Никто не хотел ей помочь. Больше того – никто не мог помочь, вот что было плохо.

– Слушай! – с жаром заговорила она. – А может, на всех этих гадов пойти и написать страшные пожелания? Чтобы у них почесун смертельный случился и икота по пятницам. Почему мне должно быть плохо, когда всем хорошо?

Ириска изучала свои ноги в носках, осторожно предложила:

– Но ведь можно, как эти мальчишки, попросить, чтобы за тебя кто-нибудь написал. Ну, чтобы проклятье снять. Не у тебя одной желания сбываются. У кого-нибудь тоже. Подстеречь его и так же обмануть.

Катька застыла. Это был выход! Поймать… да того же самого на класс старше и потребовать, чтобы теперь он пошел на кладбище и написал желание.

Катька представила, как бьет Виталика ногами, как пинками гонит к розовым воротам.

Мотнула головой, прогоняя картинку, потому что полный бред получался. Погонишь, а он еще чего хуже напишет. Или вообще не пойдет. Тут надо хитрее. Как они с ней поступили. Но как найти новенького «волшебника»? Повесить на стене школы объявление? Ловить каждого, кто подходит к склепу? Поставить видеокамеру у окна в кабинете физики?

Катька представила масштаб эпидемии. Парни передали проклятье ей. Она дальше кому-нибудь подкинет. Тот уже, может, нескольким передаст. И по цепочке, по размножающимся линиям. Пока проклятье не захватит весь город. А потом, может, и всю страну. Доверчивые люди как раз на окраине нашей родины кучкуются.

– Ладно, деньги, – согласилась Катька, сворачивая представленную картинку. Гибелью мира она как-нибудь потом займется. – Попробуем откупиться. Не поможет… – она махнула рукой, – тогда что другое придумывать будем.

Хлопнула дверь родительской спальни. Незнакомой нетвердой походкой мама прошла по коридору.

– Катя! – позвала она глухо. – У папы на работе неприятности. Рабочий с лесов сорвался. Отец сегодня домой не придет.

– Что?

Катька выскочила в коридор.

Неожиданно мать оказалась прямо за дверью. Она была все еще в пальто и в сапогах. Волосы спутанными прядями падали на плечи и на лицо. И лицо это было страшно.

– Он уехал в больницу выяснять, что произошло. Его могут посадить.

– Что? – заклинило Катьку.

Она не очень хорошо помнила, как оказалась около распахнутого окна, как бросала в сидящих птиц ручки, тетрадки и учебники. Даже сумка в них полетела. Именно она оказалась последней каплей терпения воробьинообразных. Черные птицы сорвались со своих мест и с противным карканьем устремились к открытому окну. Катька успела спрятать лицо в ладони. Но вороны не стали ее клевать, вырывать глаза или выдергивать волосы. Разогнавшись, они резко взяли вверх. Даже сквозь халат Катька почувствовала, как ее обдало ветром от десятка крыльев взлетевших птиц.

Мама плакала на кухне. Ириска испуганно вжималась в угол прихожей. Катька одевалась. Сразу сообразить где что взять не получилось. Поэтому она натянула грязные джинсы, долго искала ботинки, сунула руки в зимний пуховик.

Кладбище оказалось закрытым. Небольшая черная калитка на толчки отзывалась железным грохотом навесного замка. Можно было грохотать тут до посинения, выслушать ругань дворника и все равно не войти. Можно было лезть через кусты, через недостроенную стену, плутать среди оградок.

– Что шумишь? – возмутилась проходящая мимо старушка. – Закрыто! Завтра приходи! Вот откроют и приходи. Покойники только утром принимают.

Сказала и пошла к остановке. В темноте виднелись огни подходящего трамвая.

– Помнишь, Шуз рассказывал, что духи мертвых у своих могил только по утрам бывают? – У Ириски, оказывается, была неплохая память. – Что после двенадцати они по делам разлетаются?

Катька кивнула. Поискала взглядом табличку. В девять. Кладбище открывается в девять. Вторым уроком у них, кажется, русский. Можно прогулять.

Учебники и тетрадки Катька собирала в ночи, половину ручек не нашла. Может, птицы утащили?

Отец домой не приехал. Пару раз звонил. Все пока непонятно, но готовиться нужно к худшему.

В голове засело воспоминание об умершей бабке мелкого. Да, старая, да, больная, но ведь могла еще месяц-другой протянуть? А тут внук с проклятьем на ее голову. Где уж тут выжить?

То, что проблемы родителей начались из-за нее, Катька не сомневалась. Слишком все было очевидно. Не ясно одно, что делать? Пойти к маме и во всем признаться? Мол, сходила на кладбище, написала желание, теперь вы не жильцы на этом свете. Особенно хорошо она представила лицо папы, когда он узнает такую новость. Тогда на стройке произойдет второй несчастный случай – это с двадцатого этажа упадет Катька. Отец лично ее туда оттащит и сбросит, чтобы глупостей говорила меньше.

Нет, нет, говорить нельзя. Она все исправит. Сама исправит.

Темнота лезла в окна даже сквозь задернутые шторы. Катька ждала, что сейчас начнет происходить страшное.

Через окно просочится Черный Рыцарь и задушит ее. Появятся вороны и заклюют. С потолка посыпятся черные перья и утыкают ее голову.

Но ничего не происходило.

Абсолютно ничего.

Мама закрылась в спальне. Катька совершила короткую вылазку на кухню, сделала себе бутерброды и вернулась обратно.

Ждать.

Ничего.

Все, что могло, происходило сейчас там – в спальне, у отца в больнице. Катька ничем не могла помочь. От волнения болели запястья, руки словно переламывало на части.

Мир вокруг был на удивление тих. Даже люди за окном не ходили, не сигналили машины во дворе. Эта тишина была страшнее любого шума.

Измучившись бессмысленным ожиданием, Катька уснула. Должен был присниться кошмар, должны были прийти чудовища.

Ничего не произошло.

Проснулась она оттого, что хлопнула дверь. Вскрикнула мама.

– Машина сломалась, – громким шепотом произнес отец.

Хотелось выбежать, хотелось все сказать. Если не папа, то кто еще ей поможет?

Тело оказалось скованным одеждой – раздеться забыла, так и уснула во влажных джинсах, а они высохли и словно прилипли к ногам.

Пора было действовать.

Катька тенью выскользнула из квартиры и отправилась на кладбище. В воздухе плыл странный для октября туман. Он делал знакомый город призрачным. Все казалось, что дорожка ведет не туда, что из молочной взвеси вот-вот выйдет кто-то. Вдоль розового забора Катька шла, держась за стену, чтобы не пропустить калитку. Она была гостеприимно приоткрыта. Туман на площадке между лавочками взвился, попытался соткаться в человеческую фигуру, но распался, утянувшись за черные оградки.

Из-за глухого часа посетителей на дорожках видно не было. Асфальт гулко отзывался на каждый шаг.

Стороной мелькнула мысль про школу, про время, но не задержалась.

На лавочке сидела девушка. В белом. В тумане лицо ее не казалось мраморным. Обыкновенная бледная девушка. Какой еще девушке быть в такой ранний час? На глазах девушки блестели слезы. Что-то она хотела сказать. Чуть подалась вперед.

Катька остановилась. Сейчас ведь начнет за руки хватать, не пустит дальше идти. А у нее дело. Ей надо деньги к склепу положить и скорее в школу.

– Он обманет! – прошелестела девушка. – Обязательно обманет.

Катька пятилась, не отрывая взгляда от бледного лица. Девушка тянула к ней руку. Аккуратная прическа, одинокий локон упал на лоб, правильные черты лица. Легкое белое платье плотно натянуто на колени, прикрывает ноги. На пальце блестит колечко с камешком.

– Когда-то он пообещал, но не выполнил, и теперь за это расплачивается! Никто никогда ему теперь не поверит.

«Бедная девушка, – подумала Катька. – Кто-то ее обманул. И она выпила яд».

Девушка заплакала, уронив лицо в ладони.

Катька похлопала себя по карманам. Сфотографировать бы такое. Телефон куда-то делся. Пошла дальше.

У каждого свои тараканы. Тратить время на девушку не хотелось. Она уже померла. Пускай сама разбирается.

Туман встал перед Катькой непроницаемой пеленой. Показалось, что идти стало сложнее, что вокруг не воздух. Вода.

Грохнула музыка. С камня спрыгнул барельеф балерины. Белая ножка взметнулась вверх, раз, другой. И она закружилась, закружилась, растворилась в тумане, забирая с собой музыку.

– Психи, – решила Катька.

Слева полыхнул свет. Красный всполох, сразу за ним зеленый, синий, желтый. Воздух чуть затрещал, словно петарду взорвали.

Послышалась песня. Кто-то очень красиво распевался, пробуя голосом разные ноты.

И снова всполохи – красный, зеленый, синий, желтый. Легкое потрескивание.

Певица настроилась и стала выводить сложную мелодию без слов.

Зарница повторилась. Как будто кто раскрывал веер с разными долями – один, второй, третий, четвертый. Схлопывал с треском и снова раскрывал.

Ну, почти веер. Хвост, похожий на веер. Он распахивался, озаряя все вокруг себя, и складывался. Когда певица набирала в грудь воздуха, хвост расправлялся, сияя разноцветными огнями. С каждой нотой хвост тускнел, складывался.

Это была птица. С женской головой. Небольшая, меньше метра. Она сидела, сильно изогнувшись назад, и пела. В момент высокой ноты еще и лапками начинала перебирать по белому камню памятника.

Как-то таких зверушек звали. Катька помнила, но сейчас забыла. Из сказки. Птичка с женской головой. Поет песни. Заманивает путников.

Садко! Точно! Это было в былине. Птичка спела, все уснули. А потом умерли.

Мило. И поет хорошо.

Птичка посмотрела Катьке в глаза.

Сирин. Ее зовут Сирин. Она еще должна в мир мертвых уводить. Вот так вот песней приманивать, светом приваживать, и в болото. В стародавние времена никакого электричества, одни свечи. А тут – целая иллюминация.

В глазах птицы мелькнуло что-то злое. Она с треском сложила хвост и тут же его расправила. Разом шарахнули все цвета. Катька зажмурилась.

Зачем-то она сюда пришла? А! Деньги положить к надгробию.

Поискала по карманам. Вот они, дорогие! Три бумажки по тысяче. Аккуратно сложенные.

Птица заголосила. Развела крыльями.

Ну, это понятно. «Спи, моя радость, усни!» И не просыпайся никогда.

Катька отвернулась и пошла прочь по первой же тропинке. Зачем она сошла с центральной аллеи? Когда свернула? Не помнила. Надо же! Вот это птичка! Так задурила голову.

Оглянулась. Это был надгробный камень. Темно-черный. С птицей Сирин наверху.

Петляние между оградок затянулось. На пути у нее были вечные повороты и развилки. Широкая аллея не находилась. Сирин за спиной надрывалась.

Запутала, мутант недобитый!

Катька решила на поворотах идти сначала налево, потом направо. Так она хотя бы избежит блуждания по кругу.

Лево, право. Здравствуй, Сирин!

Птица зло сощурила глаза, с треском раскрыла хвост, вдохнула, словно собиралась оглушить Катьку своими талантами.

Катька сунула руки в карманы, переплела пальцы. Еще и ноги крест-накрест поставила. Ничего, она тоже не с грузовика упала, чтобы поддаваться на такой дешевый развод. От подобного каждый умеет закрыться. Еще надо через плечо поплевать. И тогда никакой приворот не подействует, никакая песня не возьмет, даже самая голимая попса.

Повернула голову к левому плечу, собрала губы, чтобы плюнуть, и вдруг увидела центральную аллею. Пять могилок – и вот уже она. Высокий белый склеп Зингера – как маячок. Не ошибешься.

Быстренько плюнула через плечо и направилась к аллее.

И не из таких передряг вылезали! И не такие сложные контрольные писали! Ученика российской школы так просто не возьмешь!

Катька вырулила на аллею, дошла до белого склепа, свернула направо. Отсюда уже должен был быть виден розовый склеп. До него примерно пятьдесят метров.

Но то ли туман сгустился, то ли Катька устала – склеп все не появлялся. Оградки. Белесые надгробные камни. Кресты.

Катька шла по тропинке, чувствуя, как у нее неприятно немеют ноги.

Нехорошие предчувствия сначала в ногах рождаются. И только потом доходят до головы.

Вот и у Катьки первыми все поняли ноги. Мурашки от пяток добежали до коленей. Взобрались по бедрам, топтанулись в животе.

Розового склепа не было. Только невысокое – в кирпич – основание, абсолютно ровный пол с неожиданной трещиной через центр.

Как будто кто в одночасье взял и унес.

В голове вяло звякнула мысль, что если нет склепа, то и все остальное не действует. Что закончились проклятья – Рыцарю будет негде читать желания, нечего исполнять.

Заклубился туман.

Это новых проклятий не будет. А старые никуда не делись. И дело надо завершить…

Катька полезла в карман за деньгами. Не нашла. В правом кармане не было. В левом… Откуда в левом? Она в правом кармане держала деньги. Может, в задний карман переложила и не заметила?

Бумажки, трамвайный билет.

Куртка?

В уши навязчиво лезла песня. Сирин, зараза, выманила деньги. Катька их доставала. Куда дела дальше – не помнила.

Надо было сразу по хвосту этой птице дать, чтобы замолчала!

Катька повернулась, чтобы идти обратно к Сирин, отбирать деньги.

И ее схватили за ногу.

Из щели торчала рука. В черной перчатке. Катьку потянули сильнее, и она упала, больно отбив колени и ладони.

Щель. Перед глазами. Внизу… Если это был склеп, то под полом обычно складывали гробы с покойниками. Так вдоль стеночки и собирали всю семью.

Сквозь щель в склеп пробивался свет. Тусклый. Но кое-что рассмотреть можно.

Ой, лучше бы не рассматривала. Потому что там на возвышении стоял гроб. Открытый. В нем что-то лежало, прикрытое темной тканью.

В голове у Катьки случилось помешательство, потому что нечто лежало, тряпка это нечто прикрывала, а кто же тогда тянул ее за ногу?

А вернее, уже не тянул – нога была свободна. Катька просто стояла на коленях и смотрела в щель. И очень хорошо видела надпись, сделанную около возвышения: «Он обещал и не сдержал обещания!»

Рядом с гробом стояло нечто, похожее на надгробный камень. Или просто камень. Только у этого камня были глаза и рот. Провалы глаз и разверстый рот. Из глаз текли слезы.

Это было настолько страшно, что Катька отпрянула.

Над ухом звякнуло.

Она поднялась на ноги, окончательно запутавшись. Где она? Что вокруг происходит?

Черный Рыцарь сидел на приступке, тяжело опершись локтями, забранными в железо, о широко расставленные колени. Между коленями у него стоял пустой шлем, похожий на череп. Наверное, именно туда Катька должна была положить деньги. Но денег у нее не было. Что же теперь? Если только жизнь свою здесь оставить?

Ей рано умирать!

Катьку мигом снесло с возвышения. Она промчалась между могилок, выбралась на аллею. Справа призывно распахнулась радуга, позвал голосок.

Аллея закончилась. Катька чуть не споткнулась на ступеньках. Руками врезалась в калитку. Заперто! Громыхнул тяжелый навесной замок.

Сзади накатило знакомое позвякивание.

Рыцарь шел за своей платой.

И опять ноги все поняли первыми. Колени подломились, заставляя упасть на асфальт. И лишь тогда пришло осознание – она пропала, ее сейчас убьют!

Катька заорала. Но в тумане ее некому было услышать.

Глава шестая

Сон… Всего лишь сон. Снится разное. И понятно, почему Катьке приснился кошмар – все думала, как отнести деньги. И вот оно – как на заказ – сон с кладбищем, Рыцарь, готовый ее убить. Уф, хорошо, что это только сон.

Голова была мутная, вставать с кровати не хотелось. Вспомнился еще более давний сон, с директором.

Тогда ей приснилось, что директор стоит в зимнем саду и поливает цветы. Любовно так. С улыбкой. У монстеры восхитительной пузатый горшок. Почва просела. Вода бьет в высокий бортик, размывает у корней ямку. Из нее показывается рука. В черной перчатке. Директор усмехается. Палочкой прикапывает руку поглубже. Жмет плечами – неловко как получилось.

«Везука!» – как сказал бы этот, на класс старше. Всего лишь сон. Ничего другого. Говорят последнее время о ерунде, вот она и снится.

Когда-то по рукам гулял список «географических» названий школьных мест. В этом списке лестница на первом этаже называлась Егорьевской, потому что пару лет назад некий Егорьев съехал по перилам и убился. Спортзал – Павлушиным, потому что полез как-то Павлуша по канату, добрался до потолка, ногу у него свело, и он упал. Мимо мата. На третьем этаже был Еленин угол, потому что там однажды плакала учительница начальных классов Елена Викторовна. А зимний сад назывался Горкой крестов не только из-за крестообразных подпорок. А потому, что там похоронен прах умершего мальчика. Имя его забыто. Умер он оттого, что очень не хотел идти на уроки, но все равно пришел. И сердце его остановилось. Он упал прямо под монстеру восхитительную. Мать захотела, чтобы его там и закопали. Горка крестов теперь.

Обо всем этом Катька думала, бредя в школу. Все сходилось одно к одному. Только в такой школе могли происходить такие дела.

Катька постояла около закрытых ворот кладбища. Просверлила взглядом решетку. Вот тебе и Королева желаний. Вот тебе и сбудется все, что захочется…

А чего ей сейчас хотелось?

Пусть у отца на работе все будет хорошо. Пусть мама найдет новый проект. Пусть за ней не охотится Рыцарь в Черном. И хватит уже птицам каркать под окном!

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» – взмолилась мысленно.

«Кар!»

Чтобы у этих ворон все перья повылезали! Чтобы они все разом поперхнулись! Чтобы повымерзали в зиму!

Летали они у Катьки над головой. Каркали. Беду опять кликали.

Сторож мел аллею. Методично. Как заведенный. Шварк, шварк. Шаг. Шварк, шварк. Шаг. Показалось, что метелкой он смахнул ее желания. Что они не долетели до склепа.

Впрочем… А почему бы нет?

Катька крутанулась на каблуках.

У нее всегда есть кабинет физики. Сесть на свое место, сосредоточиться и пожелать. С контрольной-то получилось!

Она помчалась в школу.

Никто, кроме нее, не являл такой пример сознательности – все шли нога за ногу, вздыхали, зевали. Она бодро пробежала через двор, взлетела по ступенькам, проскочила раздевалку.

Четвертый этаж.

То ли она уже устала бегать, то ли не выспалась – к кабинету физики она подходила с тяжело бухающим сердцем и подрагивающими коленями.

В классе сидела одна учительница и с сомнением смотрела в учебник.

– А! Аполлонова! – грустно вздохнула она. – Ты, конечно, контрольную написала, но она у меня вызывает сомнение. И что у тебя там за каракули в начале работы?

– Я на минуту, – буркнула Катька, пробираясь к своему месту.

– Мне вообще ваш класс не очень нравится, – вещала учительница. – Дам-ка я вам еще одну самостоятельную. Кажется мне, что вы все равно ничего не поняли.

Не поняли… Что-то Катька в этой истории не понимала.

Из окна была видна левая часть кладбища. Никого там сейчас не было.

Катька вдохнула побольше воздуха, закрыла глаза.

Так. Во-первых, родители. Чтобы все было хорошо. Во-вторых, вороны. Всех на помойку. В-третьих, пацаны. Особенно Шуз… И этот, долговязый.

– Не советую.

От неожиданности Катька вздрогнула.

Шуз. Собственной персоной. Как будто позвала.

– А! Денис! – снова оторвалась от учебника учительница. – Хорошо, что пришел. Стулья опустишь?

Только сейчас Катька заметила, что все стулья в классе стоят на партах перевернутыми.

– И надо фрамуги открыть. А то душно. Палка с крюком в лаборантской.

Шуз послушно потянул ближайший стул на себя, перевернул, поставил на пол. Отозвался звонко:

– Конечно, Людмила Ивановна.

Грохнул очередной стул на пол.

– Ты чего, сюда каждый день приходишь? – догадалась Катька.

– Да, мне Денис помогает, – обрадовалась вопросу физичка. Сам Шуз отвечать, как всегда, не торопился. – А то ко мне сейчас малыши придут.

Малышами был седьмой класс. Катька восьмой. Ну-ну… Считайте, что она не обиделась.

Шуз закончил с одним рядом, перешел на соседний.

– Какой-то учебник странный, – физичка поднялась из-за стола. – Пойду я в библиотеку схожу.

Не успела за учительницей закрыться дверь, как Шуз со стулом в руке оказался около Катьки.

– Шла бы ты отсюда, – прошипел он.

– Я тогда свое желание на склепе напишу, – разозлилась Катька.

– Тебя Рыцарь не пустит!

– С чего это он меня не будет пускать? Вас пускает, а меня нет?

– Потому что ты ничего не понимаешь!

С этим утверждением Катька спорить не стала. Да, было у нее такое свойство, тормозила местами. Особенно позавчера, в тренерской.

– Вы же все – все, – это слово она выделила, – знали, что делали, и подставили меня.

Шуз сломал губы в злой усмешке.

– Сама виновата! Никто тебя под руку не толкал.

– Я же за вас, неудачников, старалась!

Шуз посмотрел в окно. Склепа отсюда видно не было.

– Ага, и заодно литераторшу убрала.

Катька открыла рот, чтобы возразить. Да так и застыла.

– Ты откуда знаешь?

Шуз с грохотом поставил стул. Поморщился.

– Сонька из вашего класса хвасталась. Ведьмой тебя называла. Трындела, что они теперь все в классе зажируют, будут жить как захотят. Потому что ты любое желание выполнишь! И учителя вас будут бояться.

Катька уперлась взглядом в окно. Так. Она хочет, чтобы у родителей все было хорошо. Чтобы птицы…

Шуз рванул ее за плечо.

– Слушай, ты! Ведьма! Катись отсюда, пока я тоже что-нибудь не попросил!

Лицо Шуза неожиданно оказалось в нескольких сантиметрах от Катькиных глаз. Глаза его были широко распахнуты, хорошо просматривалась пористая кожа с прыщиком у носа.

– Ты не можешь, – пискнула Катька. – У тебя мать в больнице. Она умрет, если ты что-то пожелаешь!

– Я все могу! Мне ваш Рыцарь не указ. И на мать мне плевать!

Шуз уставился в окно.

Так вот зачем Шуз каждое утро ходит к физичке! Он что-то постоянно просит у кладбища!

Невольно глянула на его ноги. Новенькие белоснежные кроссовки. Они не могли быть такими, если он пришел с улицы, где грязюка, где после дождя месиво из земли и воды.

Понимание нахлынуло разом, заставив замотать головой.

– Иди отсюда, – сказал Шуз буднично. Как само собой разумеющееся. – Ты все равно не жилец.

Провел рукавом по подоконнику, щелкнул по стеклу пальцем.

– А ведь я знал, где ты сидишь. Даже не сомневался, что по своей глупости с загадом сунешься. Настоящие желания надо писать на склепе. Тогда они сбываются.

– У меня сбылось! С контрольной, – шипела Катька. Как же она его сейчас ненавидела. Люто. Насмерть.

Шуз молчал. Тянул губы в злой усмешке, смотрел так, словно знал все тайны мира.

– У меня получилось! – с нажимом произнесла Катька, поднимая кулак. Как же хотелось ударить.

Молчал. Гад, обманщик, самый последний человек Вселенной!

Катька посмотрела в окно. Так, кладбище, найти глазами… найти глазами…

– Не старайся, – прошептали над ухом. – Если ты еще не поняла, то на подоконнике ответы – это так, разминка. Он этим не занимается. Это я так захотел. У тебя получилось только потому, что мне очень понадобился будущий волшебник, о чем я и написал на склепе. С тобой ничего не случилось бы, не пойди ты с нами на кладбище. Хочешь быть ведьмой, так думай о последствиях!

Вчера это с Катькой уже случалось – в помутнении сознания попыталась убить Виталика. Вот и сейчас – разом наступила в мозгах темнота. Как будто свет в комнате выключили.

Орала, сжимала кулаки, пыталась попасть по улыбающейся физиономии. Но почему-то не попадала.

Шуз ловко отступал. Двигался мягко. Резина кроссовок чуть поскрипывала на линолеуме.

Катька расшвыривала стулья, отталкивала от себя парты, пытаясь добраться до него.

– Психованная! – смеялся Шуз. – Невротичка! Тебе лечиться надо!

Катька напирала. Шуз уворачивался.

– Я всем расскажу! Всем! – рычала Катька. – Они узнают! Они тебя убьют!

Она уже почти ничего не видела. Мелькали яркие картинки. И еще она почему-то постоянно ударялась обо что-то жесткое.

– Всем!

Вылетела в коридор. Вниз. На второй этаж. Там свои. Там сейчас будет математика. Расскажет. Ей поверят. Они все вместе пойдут и разберутся. Позовет Софку, Асю, Костяна. Ириска поддержит. Она видела. Это из-за нее Катька написала желание с литераторшей.

Третий этаж. Второй.

Дверь в коридор закрыта. Катька дернула. От грохота вдруг наступила тишина. Все с удивлением смотрели на бьющегося в дверь человека.

Среди этой тишины вдруг раздались шаги.

Черный Рыцарь!

Катька испуганно вжалась в закрытую дверь. Еще не увидела, но уже заорала. Кто-то и правда поднимался. С первого этажа.

И снова вспомнился сон.

Растерянная ухмылка, звук воды из лейки.

Ей бы сообразить, что ничего страшного не происходит. Подумаешь, дверь на этаж не открывается. Кто-нибудь шарахнул, ее и заклинило. Нервных в школе не хватает? Даже с излишком.

Но голова не работала. Голову выключили. Перед глазами стоял сон.

Туман. За спиной бренчит доспехами Рыцарь. Распевается птица Сирин. Всполохи. Запертая калитка. И бежать больше некуда. Остается орать.

Школа. Перемена. Гвалт. Толпа туда-сюда. Грохот двери. И вдруг ни слова, ни движения.

Только Катька орет. Чтобы не подходили. Что больше не будет.

Поднимается по лестнице директор. И как назло, опять вдоль стенки. Еще и пальцами ведет, словно упасть боится. Звякает что-то.

Директор! Почему он? Как будто не хватило его в сновидениях? Зачем он сейчас ей встретился?

Это уже потом стало понятно – дверь с другой стороны тоже толкали. Она ходила туда-сюда в слабых петлях, звякал шпингалет.

И вот дверь с хлопком распахнулась. Первым в нее вышел Шуз. В новеньких белых кроссовках. По борту идет красная полоса. Кроваво-красная.

Все это как-то разом в глаза бросилось. Еще не замятые словно выглаженные джинсы, синяя рубашка с красной прострочкой. Сытое, румяное лицо. И как будто крошка булки на губах.

Он был другим, не таким, как в классе. И он шел к ней. Шел остановить. Чтобы она молчала.

Катька распахнула рот. Воздуха не хватило.

– Больная на всю голову, – опередил ее Шуз. – Истеричка! Таким надо дома сидеть. На домашнем обучении.

– Это все ты! – завопила Катька. Горло как-то привычно подстроилось под нужный звук. – Гад! Предатель! Обманул!

– Алё! Девушка! Отвали!

Катька наседала, жала кулаки. Шуз сделал шаг назад. Спокойно так. Даже румянец на щеках не сошел. Как будто каждый день с девушками разборки устраивает.

– Гад! Гад! – молотила воздух Катька. – Из-за тебя я на кладбище пошла! На склепе писала!

– Влюбилась? Так и скажи?

Влюбилась?

Влюбилась…

Влюбилась!

Слово подхватили, понесли. Это ведь два дня назад Ириска орала, что у Катьки с Шузом роман. А тут такое продолжение!

Роман!

Все вокруг уже хохотали, только Катька ничего не слышала и не видела. Она налетала на Шуза, пытаясь сделать ему больно. Но он был непроницаем.

– Эй, эй! Спокойно!

– Предатель! Ты виноват! У моего отца проблемы! Да я! Я сейчас пойду и на тебя напишу! Не будешь больше так улыбаться. Так и напишу, чтобы Рыцарь пришел и забрал тебя!

– Не напишешь, – в глаза ей прошептал Шуз. И лицо еще такое страшное сделал. – Не поверит тебе никто. Психам не верят.

– Тихо!

Шуз исчез. Катька смотрела под ноги, все надеясь заметить белые кроссовки. Такие не заметить невозможно. В любой толпе – за километр. А сейчас – ботинки, туфли, кроссовки, но черные или коричневые. Оставалось плакать.

– Иди за мной!

Рука держала крепко. Вела вниз.

Черные мужские туфли.

Катька похолодела.

Директор. Вот так спокойно – шел опять вдоль стенки, держал левой рукой. Пальцы правой касаются пупырышек, оставшихся под краской.

В спину несутся смешки.

Катька обернулась. Все разом отвели глаза. Но не могли спрятать улыбок.

Влюбилась… ненормальная… истеричка… сцену устроила… бросил, наверное… а она орать… наивная…

Катька шмыгнула носом. Вот попала! Но она не отступится. Ведь скоро надо бежать на кладбище. Ириска еще куда-то делась. А тут вдруг дверь заклинило.

Приемная. Сразу направо кабинет директора. Красный ковер. Большой цветок около окна. Жалюзи приспущены. Огромный стол, заваленный папками, бумагами, конвертами.

Секретарше директор бросил:

– Позови Люсю. Она сегодня в школе?

Секретарша что-то пискнула: высокая, сутулая, с короткими рыжими волосами, лицом на суслика похожа – зубы выступают.

Второй стол справа, длинный, блестящий. Стулья в ряд. Слева диван. Черный, напыжившийся.

Взгляд притягивал цветок около окна. Был он как будто неправильный. Неуместный.

Сразу придумалось, что стоит он тут неспроста. Что в этом огромном горшке кто-то закопан. Труп не труп, пепел. Сжигают же плохие контрольные. А пепел – в цветок. Он от этого только соком наливается.

– На, выпей.

Оторвать взгляд от цветка тяжело. Но когда тебе в руку настойчиво суют стакан… Да еще холодный…

– Спасибо, – пробормотала Катька, принимая стакан.

Слезы высохли. Навалилась усталость. Неловко-то как… Что это она? Зачем кричала? Не ожидала увидеть Шуза, вот и кричала. Но какой он все-таки гад!

– Так что у вас там опять с кладбищем произошло?

Катька сделала слишком большой глоток. Поперхнулась.

– Почему – опять? – Стакан в руке дрожал, стучал по зубам. Прижала его губами, чтобы не пролить воду на себя.

– Да потому, что каждый год что-нибудь с этим кладбищем случается.

Директор сидел на стуле, Катьку посадил напротив себя на диван. Шкура у дивана была холодная и жесткая.

– То Хеллоуин там устроят, то фотовыставку надгробий, то ограду стащат.

Директор посмотрел на дверь. Никого. Но смотрел он так, словно кого-то видел.

Катька икнула. Стакан звонко цокнул по зубам.

– А теперь призраки. Я правильно понимаю?

Катька не собиралась отвечать. Разговор с директором – это все равно что на допросе у врага. Меньше скажешь – дольше проживешь. Но подбородок сам опустился – получился кивок.

– Еще Рыцарь, да? И что же этот Рыцарь? Похищает сердца?

У директора были светлые глаза с почти белыми, невидимыми ресницами. Не ответить этому взгляду было невозможно.

– Желания исполняет, – булькнула Катька. – Кажется.

– Ага.

Директор откинулся на спинку стула. Посидел, что-то разглядывая на потолке.

– Так! – Резко встал. – Ну, о том, что кладбище старое, имеет свою историю, ты, я думаю, знаешь.

Очень захотелось уже куда-нибудь стакан поставить. Тяжелый стал.

– Знаешь ты и про речку Синичку. Сейчас ее забрали в трубы. Цвет воды у нее был неожиданный. Синий. Почему?

Смотрел не на Катьку. Чего на нее смотреть? Понятно, что та отрицательно мотнула головой. Смотрел на цветок. Ему и рассказывал.

– Тебе, конечно, сказали, что речка имела дурную славу, что выше по течению сидели русалки и купали свои волосы, вот вода и стала синей. И каждый, кто воды этой выпьет, утонет.

Самое время было ронять стакан. Про русалок она не слышала. Было только про плохую энергию, оживляющую покойников. Про мертвую воду.

– На самом деле выше по течению стоял красильный цех. Отработанную краску сливали в реку. Видимо, красили в основном в синий цвет, вот вода и стала синей. А про сбежавшую на свидание знаешь?

Белая девушка? И про нее есть легенда?

– Видела это надгробие, да? Там муж и жена похоронены. Умерли они в один год. Вероятно, от одной болезни. Так вот, есть легенда, что жена была неверна мужу, за что он ее и убил. Поэтому и надгробие такое сделал. Убегающая на свидание девушка. Конечно, никто никуда не бегает. Просто ангел в виде девушки выходит из дома. Но некоторые умники говорят, что эту девушку иногда можно встретить на аллеях кладбища. И что бегает она на свидание к рыцарю. Слышала о таком?

– К рыцарю? – прошептала Катька.

– На другой стороне кладбища похоронен рыцарь. У него на надгробии лежит воин с мечом в руке. Этот рыцарь умер, не выполнив обещание.

– Обещание?

– Да, он дал слово защитить девушку, но не смог. Муж убил ее. Тогда она стала являться ему во снах, жаловаться. Дела у рыцаря пошли плохо, он в конце концов разорился и умер. И теперь он обречен вечно искупать свою вину. И будет это делать до тех пор, пока не поступит честно, даст обещание и выполнит его. Но пока все обещания у него не выполняются. – Директор усмехнулся. – Ты же взрослая, понимаешь, что это выдумки? Никто никуда не ходит. Никто не мечтает снять с себя проклятье. Никакая девушка не бегает по ночам на свидание. Это просто кладбище, просто красивые надгробия. Муж и жена, умершие от одной болезни, например чахотки. Она умерла раньше. Он, тоскуя, заказал оригинальную скульптуру. А рыцарь – просто надгробие красивое. Лежит под ним какой-нибудь бюргер с толстым пузом, и все бухгалтерские книги у него в порядке.

Катька, может, и понимала, но сейчас не в силах была отличить, кто что придумывает, от того, что есть на самом деле. Поэтому она глубже сползла в диван и прошептала:

– Но он же убивает за желания, которые исполняет.

– И какое было желание?

Директор это спросил быстро, как будто мимоходом. Катька не успела сообразить, что надо молчать.

– Контрольная по физике.

– Ну, за такое не убивают, – протянул директор. – Максимум переписывать будешь.

Катька попыталась в лице собеседника уловить издевку, поймать улыбку. Но лицо мужчины было беспристрастно.

– Что еще? – устало произнес директор. – Что там опять натворил Каблуков?

Опять?

Теперь Катька успела подумать. А поэтому сначала уточнила:

– А что он натворил до этого?

– Ну, тоже все мистику разводил. Устроил в началке вечер страшилок.

Так вот откуда мелкие в их компании!

– В химической лаборатории что-то взорвал.

Директор поморщился.

Дверь открылась. Люсей оказалась медсестра. Белый халат накинут на плечи.

– А! – Директор обрадовался ее появлению. – Люся. Посмотри девушку и дай ей на пару дней освобождение. Чтобы отдохнула. Нервное перевозбуждение.

Катька поднялась.

Какой молодец Шуз, какой изящный шурум-бурум устроил. Два дня! В школу нельзя, только дома сидеть. Ни тебе кабинета физики, ни походов на кладбище. И все уже знают, что она шизанулась из-за Каблукова. Теперь что бы она ни говорила, в чем бы его ни обвиняла – все будут только смеяться. Влюбилась, мстит.

Четко.

Красиво.

Класс за нее не встанет. Ни Софка, ни Костян… Разве только Ириска… Но она сегодня не пришла.

Захотелось расплакаться. Зареветь в голос, как в детстве. Потому что не на кого больше свалить беду. Никто не возьмет вину на себя. Вину и проклятье.

Медсестра Люся отвела Катьку в медицинский кабинет. Что-то спрашивала, что-то проверяла. Катька отвечала, но вяло. Взяла справку. Пообещала поставить печать у секретарши.

Не пойдет она никуда. У сутулой зубастой секретарши ее ждет директор.

– Что?

С подоконника сорвалась Ириска. Глаза огромные, в карей радужке отражается коридор.

– Ничего! – пожала плечами Катька. – Ты чего к первому уроку не пришла?

– Вот! – Ириска сунула Катьке в карман руку, быстро вынула. Чем-то шуршанула. – Костян передал. У нас физкультура сегодня на улице. Будем в футбол играть. Без разминки.

Катька засопела. Голова стала наливаться тяжестью.

Это надо было остановить. Она больше не могла это терпеть.

Посмотрела на Ириску. Улыбающиеся, почти счастливые глаза. Россыпь конопушек на носу и щеках. Растрепанные по лбу локоны. Если бы не она со своей болтовней!

Прочитав обвинение в глазах подруги, Ириска потупилась.

– А еще говорят, что ты влюбилась в Шуза, – пробормотала она. – Что у всех на глазах кинулась ему на шею. А он тебя куда подальше послал.

Катька поджала губы. В этом тоже была виновата Ириска.

– Чего ты на него орала-то? – спросила Ириска.

– Чтобы не загадал твоей смерти, – буркнула Катька. В школе делать было нечего, можно было одеваться и уходить. – Ты теперь мне должна.

Катька забрала куртку. Уборщица все пыталась выяснить, куда она идет, урок недавно начался, но Катька молчала.

Ириска тоже забрала свое пальто.

Охранник не хотел выпускать, но, вглядевшись в Катьку, протянул непонятное: «Аааа», – и открыл турникет.

– А я всю ночь читала про добрые дела и удачу, – бежала следом за Катькой Ириска. – Человек, когда доброе дело делает, отдает часть своей энергии. Становится слабее. Поэтому его и пробивает чужое зло. Защиты не хватает. Много отдал, а восполнить не успел.

– Молоко пить, чтобы восполнилось?

– Нет, обереги нужны. Знаешь, такой синий шарик с глазом в середине? – Ириска пыталась рисовать пальцем по раскрытой ладони. – Или чеснок.

Катька остановилась. Земля под ногами дрожала. Вот-вот должен был появиться трамвай.

– Чеснок – это от вампиров, – произнесла недовольно. – Тут другое!

Трамвай прогремел. Путь был свободен.

– А мы куда? – крикнула ей в спину Ириска.

Катька не ответила. Зачем говорить – и так понятно. Тут куда ни пойдешь – оказываешься на кладбище.

В столь ранний час народа там оказалось много. Бродили бабушки, прошла заплаканная женщина в черном, протопал бодрый старичок.

– Смотри! И правда! – шептала Ириска. – Все утром приходят. А вот еще говорят, что покойники могут что-нибудь попросить. Явиться в сон и сказать: «Холодно мне». Или: «Пить хочу».

– И что тогда?

Катька вглядылась в левую сторону кладбища. Ей нужен был Рыцарь, не выполнивший своего обещания.

– Тогда ему помочь надо. Пойти на кладбище и поговорить с теми, кто хоронит кого-нибудь. Если холодно, в гроб свитер положить с просьбой передать. Или бутылку воды.

– А подкопать на саму могилу нельзя?

– Не, нужно, чтобы передали.

К ограде был привязан белый лоскуток. И даже не привязан, а насажен на кончик. Словно бежали, зацепились чем-то белым, например, длинным легким платьем, вырвались и побежали дальше. Например, налево.

– А если тебе покойник снится, и он говорит, что все хорошо – значит, у него все хорошо, – бубнила за спиной Ириска.

Тропинка уперлась в лучевую просеку, предлагая выбрать все четыре стороны света.

– А если вообще не снится?

Показалось, белое мелькнуло с правой стороны. Повернула туда.

– Значит, снится другому. – В голосе Ириски появилась неожиданная уверенность. – А мы куда?

– Сюда.

Это и правда был рыцарь. Он лежал на спине, плотно соединив мыски сапог – они выступали из-под запахнутого плаща. К груди прижимал длинный меч. Завязки стягивали плащ на шее. Голова открыта. И если верить скульптору, то был рыцарь весьма юн, с легкими вьющимися волосами. Чем-то на Шуза похож. Имя у него было незатейливое – Георг Шмит. Таких Георгов Шмитов наверняка вагон и маленькая тележка в мировой истории. Спасало одно – рыцарь. К какому-то ордену принадлежал. По таким приметам можно и найти, кто он и что сотворил.

– Вот он с желаниями мутит.

Ириска привстала на мысочки, на лице ее промелькнуло разочарование.

– Какой же он страшный? – протянула она. – Ничего страшного. Симпатичный. Я бы в такого влюбилась.

– Дарю, – прошептала Катька, оглядываясь. В этой части кладбища было безлюдно, никто не спешил к могиле с цветами, никто не готовил доклад о жизни и деяниях Георга Шмита. – Надо про него побольше узнать.

Вытянула телефон, щелкнула. Выложила в соцсеть. Подписала: «Никто не встречал? Очень нужны видевшие этого человека на Немецком кладбище или лично с ним знакомые». Верить директору, что Шмит был толстым бюргером, не хотелось. Бюргеры после смерти так себя не ведут.

Не приметила, почувствовала – следят. Затылок прожгли взглядом.

Посмотрела на рыцаря.

Лежит. Глаза закрыты. Губы сжаты. Короткая челочка. Нет, не шевелится. Ириска права, он довольно симпатичный. Даже добрый. В такого можно влюбиться. И уговорить выполнить хотя бы одно обещание, а не бегать и уничтожать людей за всякие глупые мысли.

Катька опять поизучала окрестности. Кто же за ними следит? Может, какая невысокая старушка? Ее и из-за надгробия не видно. Хочет подойти, но боится. Родственница, дальняя. Внучатая племянница Георга Шмита.

Сфотографировала надгробие еще раз. Может, с такого ракурса его лучше узнают? Добавила фотографию к посту.

Пошла по тропинке к центральной аллее.

Следят.

Да кто же это!

Кинула взгляд из-за плеча. А вдруг белая девушка сейчас устроит сцену ревности? Возьмет и стукнет чем-нибудь мраморным? Это же она к Рыцарю по ночам шастает. А тут конкурентки.

Розовый склеп стоял на месте, никто его не снес. Соврал сон.

А вот вчерашних Катькиных желаний не было.

Сегодня физкультура на улице. В Аньку, наверное, уже влюбились. Желания сбылись и исчезли. Литераторша в другом городе…

– Ага, это он, да? – Ириска была полна любопытства. – Прикольно! «Господи, помоги нам, Кате и Васе, стать мужем и женой и прожить до глубокой старости в любви и уважении», – прочитала первое попавшееся желание. – Что за бред?

И тут Катька поняла. Это те желания, которые не исполнились. Если Катя и Вася поженились, то сами по себе, без чужой помощи. А вот ее желаниям кто-то помогал. Поэтому они исчезали.

Катька пошла направо за угол. Маркер все так же лежал в щели. Ждал. Щель широкая. Тут, кроме маркера, и деньги поместятся.

Она скомкала все полученные тысячи и пятисотенные бумажки в мятую трубочку. Если прижать маркером…

Написала:

«Возьми плату и отстань от меня».

Не успела она оторвать руку от стены, как за спиной кто-то упал.

– Погоди!

На класс старше. Навернулся на ступеньке перед входом в склеп. Выронил пакет с чем-то небольшим и круглым.

– Вот везука, мог и куртку порвать.

Он сидел на земле, выворачивал руку, чтобы посмотреть на локоть. Не порвал, только испачкался. Разулыбался, сел расслабленно. Но вот вспомнил, зачем пришел.

– Слушай! – На класс старше подобрал пакет и поднялся. – Ну ты чего? Обиделась? Пришла гадости про нас писать? А я тебе поесть принес. Смотри! Сосиска в тесте. Две тебе, две мне. Твоей подружке и одной хватит.

Он стал крутить пакет в руках. На землю посыпались булки.

– Вот везука, – растерянно прошептал Виталик и кинулся собирать упавшее. Потер булку о рукав куртки.

– Я тебя тут давно жду. Не надо ничего писать.

Он посмотрел на стену.

«Возьми плату и оставь меня в покое».

– Достал уже, да? – со вздохом спросил Виталик, откусил от булки, залез в рот пальцем, вытаскивая соринку. – О! Везука! Чуть зуб не сломал. Ты это… погоди… Может, обойдется… Или найдешь другого кого, кто за тебя напишет.

На класс старше кивнул в сторону Ириски. Она нехорошо прищурилась:

– Это кто?

– Один из «волшебников», – процедила Катька.

На класс старше ее не волновал. Она запихивала деньги в щель. Купюр было много, они выскакивали, отбрасывая маркер. Стала всовывать по одной, но и так не держалось. Нужно было искать другую щель. Но такую, чтобы чужие не нашли. Чтобы попали они в руки не случайному прохожему, а Черному Рыцарю.

– И чего он хочет? – Ириска смотрела на Виталика насупленно.

– Булками нас отравить.

– Да не собираюсь я вас травить! – захохотал Виталик. – Я помочь хочу! Ты же мне помогла!

– Все закончилось? – мимоходом спросила Катька. – Кошмары больше не мучают?

Другая щель не находилась. Оставалась наклонная пристройка – вход в подвал. Может, под крышу сунуть?

– Ага, никаких больше кошмаров. – Виталик взял вторую булку. – У других тоже.

– А у Шуза?

Да, крыша подходила. Еще был вариант сунуть за заколоченную решетку входа. Доски местами отошли, сквозь них видны обсыпавшиеся ступени. Ведут они в сам склеп. Там, наверное, еще сохранились гробы. Или уже ничего не сохранилось?

Катька потянула из кармана телефон. Хотелось щелкнуть. Все-таки потрясающее место.

На класс старше булькнул.

– Что? – спросила Ириска и вдруг взвизгнула.

Шумная она стала какая-то. Чуть что – верещит. В их деле спокойней надо быть. Вот прям как Катька. Сама безмятежность. Танком не прошибешь.

На ступенях лежало… лежало… Какое-то тряпье. Катька не спешила было узнавать, с чего Виталик в очередной раз поперхнулся булкой и почему Ириска споткнулась на ровном месте. Она не поворачивалась.

Тряпка. Странная. Может, ее подсветить, станет лучше видно?

Сзади загородили свет, и высматривать подробности ступенек стало невозможно.

– Какого!.. – возмутилась Катька.

Перед ней стоял Черный Рыцарь.

В следующую секунду он схватил ее за руку. Даже сквозь перчатку чувствовалось, какие у него ледяные пальцы. И твердые как камень.

Прежде чем испугаться окончательно, Катька подумала, что неплохо было бы его сфоткать. И выложить на своей страничке. Никто ведь еще не выкладывал фото с призраком.

Глава седьмая

– Уходи!

Голос прозвучал в Катькиной голове.

Ноги подкосились. Катька попробовала упасть, но сильная рука вздернула ее наверх, заставляя стоять.

– Ты должна уйти и больше не приходить!

Черный капюшон. За ним пустота. Как он ее убьет? Задушит? Зарежет? Испепелит взглядом? Или у нее остановится сердце?

Что-то такое было в Катькиной голове, кроме ужаса. Что-то она хотела.

Деньги!

– Забери!

Куда делся голос? Почему она хрипит?

Попыталась вывернуть кулак, чтобы отдать.

Рыцарь не ослаблял хватку. Кулак открыть не получалось.

Из-за склепа появилась женщина. Та самая, вчерашняя, заплаканная. Она осторожно переступала ногами, держа карандаш на уровне своих глаз – искала место, где написать. Женщина была настолько увлечена поиском, что не заметила Катьки с Рыцарем.

Катька булькнула горлом. Женщина повернулась.

– Ой…

Карандаш покатился по земле.

Это было спасение. Катька дернулась, чтобы попросить помощи. Но крепкая рука тянула, не давала ступить. А потом Рыцарь толкнул ее. Катька спиной врезалась в железные ворота подземного входа.

Должна была врезаться. И это должно было быть больно.

Ничего – ни боли, ни решетки ворот. Катька очутилась внутри хода. Сквозь прореженные временем доски были видны оставшееся с другой стороны решетки кладбище, изумленная женщина.

Она бродила туда-сюда. Хмурилась. Что-то бормотала. Крестилась.

А Катька стояла на ступеньках. На тех самых, что рассматривала сквозь железные прутья, когда искала, куда спрятать деньги.

Женщина подошла к решетке, заглянула.

Ступеньки вдруг поплыли под ногами у Катьки. Словно лестница решила выпрямиться и стряхнуть с себя непрошеную гостью.

И гостья стряхнулась. А что оставалось?

На пятках Катька проехала вниз, врезалась в темноту, с трудом удержала равновесие. Но размахивая руками, она открыла ладонь, роняя купюры.

– Эй! – звала женщина. – Здесь есть кто?

Сверху еще был виден слабый свет. Но вот он стал отдаляться, словно Катька оказалась в поезде, несущем ее в глубь непроглядного тоннеля.

Голос исчез. Свет тоже.

Катька изо всех сил напрягала зрение, чтобы хоть что-то рассмотреть в абсолютной темноте. От усилий перед глазами замелькали разноцветные круги. Они множились, смешивались, растворялись в темноте. Ужас был в том, что она ничего не слышала, кроме своего перепуганного дыхания.

– Эй! – позвала Катька. Какой же у нее был жалобный голос. Она чуть не заплакала от сочувствия к самой себе. – Ты где? Георг!

Повернулась. В ответ раздался звук. Справа? Или слева?

Крутанулась.

Опять звук. Рядом.

– Георг!

Ог… ог… ог…

Замерла. Это не звуки. Эхо! Оно повторяет шорох одежды.

Безмолвие ударило по ушам, болью отдалось в голове. Показалось, что на глаза надавили. Что кто-то огромный положил каменные пальцы, каменной рукой собираясь расплющить голову.

– Ааааа!

– Кто? – донеслось издалека. – Эй!

Хей, хей, хей! – рассмеялась темнота, заполняя собой склеп.

– Мама!

Катька завертелась на месте, каждую секунду ожидая, что сейчас врежется в гроб или того хуже – в мертвеца. Что все это упадет на нее. Все эти кости, эти тряпки…

Послышалось журчание. Речка Синичка с мертвой водой. Она оживляет покойников и убивает живых! Конечно! Это же склеп. Он под землей! И как раз под землей речка собирает свои ядовитые воды. Кто в них попадет – станет призраком!

Чернота втекла в Катьку. Девочка закричала, бросилась вперед, выставив руки. Мечтала об одном – встретиться со стенкой, прижаться к ней спиной, бочком-бочком выбраться на волю и больше никогда, никогда-никогда не приходить на это кладбище.

«Да! – вздохнул воздух рядом с ней. – Не приходи!»

Катька опять почувствовала на своей руке железную хватку Рыцаря и через мгновение уже стояла за воротами кладбища. Дневной свет режет глаза, воздух кажется холодным, он с трудом входит в легкие. Руку обожгло прощальное пожатие.

«Не приходи! Ты обещала!»

Слова гулким эхо разнеслись в абсолютно пустой Катькиной голове. Отголоском колыхнулось – обещала, обещала… А сам – обещал, да не выполнил! Вот как сейчас Катька у него чего попросит…

Телефон в кармане надрывался, от вибрации чесался бок.

Вытащила трубку, не глядя, нажала «ответить».

– Катечка! Прости меня, пожалуйста! Я не знала, что все так получится. Я больше никому-никому! Я буду молчать. Я виновата-виновата. Прости, прости, прости! Катечка! Ты где? Ты жива? Катя! Пожалуйста, пожалуйста, будь живой! Не умирай! Я все для тебя сделаю! Хочешь, мы местами поменяемся?

Ириска перешла на крик, стала шмыгать носом, давиться соплями, булькать истерикой. Все это разом взорвало Катьке мозг. Она вздрогнула и выронила телефон. Он запрыгал по наклонной к путям. Поднимать не торопилась, было лень.

Земля под ногами задрожала. С горки спускался трамвай. И даже не спускался, а налетал. И был уже совсем рядом. Легко проехал по пластмассовой коробочке, вернув к Катькиным ногам осколки. А она все стояла и крутила в голове теперь уже бесполезную мысль, что зря уронила телефон, еще поцарапается, или экран треснет, или работать перестанет.

Состав звякнул, тормозя на остановке. Веселенький такой, оранжевенький, с темно-голубыми полосами. В трамвай сели бойкие старушки и та самая заплаканная женщина, что встретилась Катьке на аллее.

Трамвай звякнул и отчалил. Мелькнул красными огнями, качнул закорючкой усов.

Тяжелый вздох вырвался у Катьки из груди. Она присела. Трудолюбивый трамвай перемолол сотовый, выбросив к ногам хозяйки симку с картой памяти. Катька обернулась на кладбище. Если бы она сейчас увидела в воротах Черного Рыцаря, прощально машущего ей рукой, не удивилась бы. Это была его работа. Чтобы запомнила. Чтобы не пыталась вернуться.

А этот Рыцарь ничего такой парень, веселый. Катьке понравился. Жаль, не сфоткались. Теперь и не на что.

В голове оставалась ватная пустота. Телефон не жаль. Ничего не жаль. Она смотрела на кладбище. Ворота пусты. Только черная ворона по-деловому вышагивает, повернувшись спиной к могилам.

И тут для Катьки начался как будто бы сон. В полуобморочном состоянии она пересекла улицу, углубилась во дворы, подошла к своему дому, открыла дверь подъезда, пешком поднялась на второй этаж, нашла ключ, легко справилась с замками, в прихожей аккуратно разулась, повесила куртку, в своей комнате упала на кровать и закрыла глаза.

Кажется, все-таки вороны за окном каркали. Даже как будто приходила мама, приносила воду. Катька показала ей справку от медсестры и снова отвернулась к стенке.

Прибегала Ириска, что-то возбужденно кричала в прихожей. По комнате гулял сквозняк – дверь открывалась, дверь закрывалась.

В себя Катька пришла уже к вечеру. Просто поняла, что лежать больше не может – бока болели. В своих размышлениях – безрадостных и безысходных – она зашла в тупик.

Спустила ноги на пол. От пяток к пояснице промаршировали занозистые мурашки. Чтобы прогнать их, резко встала, прошлась по комнате. За дверью слышалось бормотание родителей.

Папа вернулся!

Они сидели на кухне, горел только свет над плитой. Катька притаилась в коридоре.

– Ты ей веришь? – негромко говорил папа.

– А ты почему не веришь? – с жаром шептала мама. – Она принесла справку. Мне звонила классная руководительница, я была у директора. Все так.

У директора… Да это же родители про нее говорят!

– Катя фантазерка! Она могла напридумывать.

– Могла, но я разговаривала с директором. Он рассказал про какую-то контрольную. Что ей подсказал ответы призрак.

– Ну, Лена, – протянул папа, и стул под ним скрипнул. – Ну, ты же понимаешь!

– А что понимать, если она будет ее переписывать?

Ах так! Катька чуть в голос не возмутилась, но тут опять заговорил папа:

– Лена, что ты такое говоришь? И директор тоже хорош, повелся на сказку о призраках. Да сейчас в призраки каждый второй ребенок играет. Сама посуди, где физика, а где покойники с кладбища. Это она все выдумала. Катька мастерица сказки писать. Врет, не моргнув глазом. Сама знаешь, слова с нее взять нельзя, обязательно нарушит. Ты еще жаловалась, что про уроки спрашивать бесполезно – соврет. А физика? Она же говорила, что все знает. Зачем ей нужны были подсказки? Я к ней подходил, предлагал помочь. Она уверяла, что все поняла, что все напишет. Четверку принесла. Ты сама хвасталась. А оказывается – что?

– Что?

«Что?» – хотела спросить Катя. Ничего не оказывается. Знала она эту физику! Просто задачки были сложные. Ну хорошо, хорошо, не знала. Даже учебник не открывала, в соцсети просидела весь вечер, а маме сказала… Мама тоже хороша! Нашла чему верить! Когда это Катька за учебниками сидела?

За переживаниями часть беседы пропустила, а родители уже заговорили о другом.

– Влюбилась? Катюха?

Это папа. Вот вечно он ей не верит!

– Классная сказала. В мальчика из параллельного. Дениса. Видимо, она ему призналась, а он отказал, вот Катя истерику и закатила. Чуть не побила его.

– Да уж, наша Катюха уступать не любит. Слово «нет» слышать не научилась. Но все-таки не верю я ни в какую любовь. Что-нибудь не поделили. Да ту же самую булку в столовой.

– Игорь! Какая булка! Девочке справку дали с рекомендацией посидеть два дня дома. Нервное переутомление! А ты булка! Она и правда из-за чего-то переживает. Вот и из-за тебя очень нервничала.

– Да ладно – из-за меня! Со своими проблемами я сам разберусь. Но вместо того, чтобы о себе думать, копаюсь в Катькином вранье и фантазиях.

Вот тут уж Катька не выдержала, сделала шаг назад, ударилась локтем о дверь. Перепугавшись, спряталась в своей комнате.

Это когда она врала? Подумаешь – физику не выучила! Подумаешь – обещала и не сделала! Подумаешь, чего-то там еще! Она живой человек! Не смогла сдержать обещание – значит, так вышло! Или забыла. Или была занята! Занятой-то быть разрешается?

Катька поискала свой телефон. На столе. На стуле. Под кроватью. Под подушкой. В сумке. В карманах.

Вспомнила.

Телефона нет, раздавлен.

Прибегла к старому дедовскому способу – включила компьютер. Он даже заверещал от возмущения, что его включили. Сто лет не включали. Катьке всегда хватало телефона.

Пошуршал старичок, потрещал электронными мозгами, мигнул экраном.

Так, что у нее тут есть?

Ага, Ириска закидала письмами. Ладно, Ириска подождет. Небось бежала не оглядываясь, радуясь, что так ловко увернулась от Рыцаря. Ну, попросит она еще подсказать, Катька ей так подскажет!

Десять комментов под фотографиями. Интересно.

Открыла первую фотку. Птицы за окном. Перо на полу.

Про птиц писали ерунду. Что влетевшая птица означает смерть. Надо по кругу поставить двенадцать свечей, чтобы эту примету закрыть.

Катька оглянулась на темную комнату. Двенадцать свечей… У нее столько не было. У нее вообще не было свечей.

А вот еще! Залетел голубь – к свадьбе. Кого с кем? Да и не голубь у нее был, а ворона, семейство воробьинообразные. А воробьи – это однозначно – смерть.

«Вороны редко путают окно и не окно. Значит, залетела она к тебе специально. Это послание свыше. Предупреждение».

Кто у нас такой умный? Кто скрывается под инициалами «Э.П.»?

Под фотографией с кладбищем (вид из окна кабинета физики) написал: «Хорошее место. Вранчики оттуда прилетали? У них к тебе дело».

Ясен пень – дело!

«О! Знакомый чел! Легенду знаешь?»

Это под фоткой с кладбища. Надгробие Георга Шмита.

Пальцы дрогнули, ложась на клавиши. Сколько времени-то? Когда таинственный Э.П. ей ответит?

«Нет».

По строчке побежали точки, предупреждая о том, что ответ пишется.

Э.П. в Сети! Он получил вопрос.

«Этот Георг был редкостным хитрюгой. Постоянно всем врал. Давал обещания и не выполнял. Девушек кидал, своих коллег. К нему подсылали наемников, чтобы его поколотить. Ну и однажды он нарвался».

От желания узнать, что там дальше, Катька чуть лбом в экран не въехала. Что за наглость – заканчивать на таком месте!

Не выдержала.

«Что произошло?!»

Э.П. тянул паузу. Катька еле сдержалась, чтобы не спросить о рыцаре у отца. Папа знал все. На любой вопрос имел ответ.

Но обошлись без папы.

«Он девушке обещал жениться да обманул. Она пожаловалась матери, а та была ведьмой. Научила дочь, как проклясть рыцаря».

Проклясть рыцаря… проклясть… Значит, он был обманщик и получил по заслугам. По заслугам… Теперь ходит и выполняет желания других?

«Он не мог выполнить ни одного желания».

Так… не сошлось…

«И что дальше?»

«И теперь он бродит по кладбищу. И будет бродить до тех пор, пока не сможет выполнить хотя бы одно свое обещание. Не попадайся ему на пути».

«А то что?»

«Проклятие мощное. Может задеть любого».

Значит, никакие они не волшебники, а самые обыкновенные неудачники. Желания срабатывают только у тех, кто обманывает других. И тогда у них начинаются проблемы.

А Рыцарь? Рыцарь просто ходит по кладбищу и прогоняет волшебников, чтобы не множилось число врунов. Можно ли с него снять проклятье невыполненного обещания?

Катька поискала карту памяти из телефона. Вот, в кармане. Нашла переходник. Зарядила в компьютер.

«А это что за склеп?»

Э.П. долго молчал. Катька уже приготовилась услышать, что именно здесь и похоронена та самая девушка, на которой Георг не женился. Убивая людей, написавших на ее склепе желания, она продолжает мстить неверному рыцарю.

Но Э. П. ответил другое:

«Понятия не имею».

Упс…

Тут в чат ворвалась Ириска. Катька так и видела, как она с бешеной скоростью строчит послания, в которых плачет-плачет, извиняется-извиняется. Очень надеется, что Катьку не съел Рыцарь, что ее не заклевали вороны, что ее не закатало под трамвай. Уверяла, что за подругу сама готова под этот трамвай лечь. Только вот сама Ириска Рыцаря никакого не видела. Виталик заорал. Катька же взяла и пропала. Стояла, стояла, а потом – раз – и не стоит. Виталик схватил Ириску за руку и потащил с кладбища. И она уже ничего, ну, совсем ничего не могла сделать.

Катька пыталась сдержаться, но день у нее сегодня был сложный, поэтому в ответ она фыркнула в том духе, что Ириска ее предала, бросила и теперь близко пускай не подходит. И что телефона у Катьки теперь нет. Тоже по вине Ириски. Нечего было звонить в самый неподходящий момент.

Тут Ириска начала писать, что она все исправит! Что она будет сторожить подъезд Катьки и не пустит никакого Рыцаря, что лично разгонит всех ворон…

Но Катьке было не до Ириски. Она пробежала глазами переписку с таинственным Э.П., которого успела мысленно назвать Эдуард Подушкин.

«Проклятье может задеть любого…»

«Слушай, а если проклятье задело, что делать?»

Подушкин, видимо, отвлекся на какие-то более важные сообщения, ответил не сразу.

Лучше бы и не отвечал. Одни расстройства от ответов.

«Так ты тоже волшебник?»

Катька задумалась. Волшебник… Это значит, ее желания все еще сбываются…

Что бы такое пожелать?

Подумала и сразу себя одернула. Нет, не надо так делать. Это надо остановить. Каким-то образом проклятье захватывает все больше и больше людей. Пускай не самых лучших, пускай любящих приврать. Но люди зарабатывают себе жуткие проблемы и, может быть, даже гибнут.

От масштаба происходящего Катька расправила плечи. Это же грандиозно! Она спасет множество людей, если остановит вселенское зло!

Представила, как взрывает надгробие Рыцаря. Как дробит в куски белый мрамор с фигурой убегающей на свидание девушки, как лично руководит разбором розового склепа. А вокруг стоят люди и плачут. Гибнет их последняя надежда – написать, чтобы злая свекровь не изводила, чтобы Вася с Машей жили в любви и уважении до глубокой старости, чтобы Коля нашел хорошо оплачиваемую работу. Но Катька безжалостно все рушит, потому что нечего тут! Она спаситель мира – и точка!

Замечтавшись, Катька отъехала на кресле, зацепилась колесиком за палас, кресло накренилось и, несмотря на протесты хозяйки, равнодушно опрокинулось набок. Вместе с Катькой. Падая, она ухитрилась руками снести со стола клавиатуру, десяток ручек, зазевавшуюся тетрадку, книгу и пару дисков. У дисков, понятно, сразу раскололись коробочки. Книжка ударилась корешком и порвала форзац. Ну и руку Катька отбила.

Если надо читать знаки судьбы, то это ярко выраженный намек, что Катька в своих фантазиях перегнула.

Она сидела на полу, шипела от боли, трясла рукой и злилась. Для начала на кресло.

– Что у тебя? – заглянула в комнату мама.

– Ничего. – Катька нехотя поднялась. – Стул уронила. Случайно.

Сказала и поймала себя на том, что врет. А как тут не врать? Скажешь: «Мама! Темные силы хотят меня убить! Они подсылают воронов. За мной ходит Черный Рыцарь!» И мама посоветует не читать ужастики перед сном. А то еще хуже – отберет шнур от компа, и тогда не будет ее любимых фильмов. Или вот расскажешь маме, что телефона у нее больше нет, потому что он упал под трамвай, а трамвай проехал не просто так, а потому что на Катьке проклятье. И что мама? Даже страшно представить, что скажет в ответ мама и что посоветует.

– Темно было, я споткнулась, – добавила Катька.

– А ты свет включи. Или лучше спать ложись. – Мама повернулась уйти, но задержалась. – У тебя все хорошо? Как ты себя чувствуешь?

Катька посмотрела в темное окно.

– Хорошо. – Она даже плечами пожала, чтобы придать своим словам убедительности. – Все прошло.

Мама кивнула. Ее такой ответ устроил.

Да? И после этого ее будут учить не врать? Да соврать гораздо легче, чем долго и нудно объяснять, что случилось. А так – все хорошо. Все просто отлично! Лучше не придумаешь!

Вернувшись к компьютеру, Катька обнаружила, что таинственный Подушкин удалился из чата. Не просто ушел, а именно удалился – не было больше ни его комментариев, ни ответов. Зато рвалась в бой Ириска. И заодно сообщила последние новости, что Аньку таки позвали на свидание. Все, как она хотела. Что пацаны в восторге от футбола на улице. И что Ириску атакуют желающие передать Катьке желания. Но она, Ириска, ни-ни. Никому не слова. Всем отказывает. Всем говорит, что больше никаких желаний. Что все свои желания они сами могут осуществить. Пойти в кабинет физики, сесть на Катькино место, посмотреть на кладбище и загадать. Только надо обязательно дождаться, когда между могил Черный Рыцарь пройдет.

Катька взвыла. Но тихо, чтобы родных не пугать. Все-таки Ириска фантастическая болтушка. То-то физичке завтра повезет на толпу жаждущих посидеть за Катькиной партой.

Показалось, что за окном кто-то пролетел, и Катька одернула себя. О чем она опять мечтает?

Постучала ноготками по столу.

А с другой стороны, чего она дергается? Чего испугалась? Ничего страшного не происходит. Желания сбываются. Из неприятностей – только Рыцарь, прогоняющий с кладбища, и небольшие проблемы у отца на работе. Но проблемы на стройке могли случиться и сами по себе, без Катькиного вмешательства. Да и у мамы заказчик ушел тоже не из-за нее. И тогда все нормально! Никаких преград к вершинам величия…

Катька села ровно, подняла подбородок, принялась искать глазами тот далекий горизонт, что сулил ей светлое будущее.

В окно стукнули.

Катька вздрогнула, совсем не по-королевски сжалась, пригнула голову.

За окном мелькнула птица. Та самая сумасшедшая ворона, что бьется башкой о стекло их квартиры уже который день.

– Слушайте, это уже наглость, – пробормотала Катька и осторожно приблизилась к окну.

Сначала увидела там себя. Всю такую лохматую и перепуганную. Ближе и ближе подводила лицо к стеклу, как будто хотела рассмотреть получше, увидеть в своем лице неожиданное.

Но пока все было ожидаемо. Лицо круглое, широкие скулы, большие, чуть навыкате глаза. Конопушки, но их, конечно, не видно. Зато можно хорошо различить нос с горбинкой, небольшое утолщение на кончике. Крошечное, еле заметное.

Вдруг глаза ее как будто провалились, лицо поплыло вниз, щеки легли на плечи. Катька в испуге попыталась поднять к лицу руки, но не смогла ими шевельнуть. Они стали тяжелыми, словно каменными, приросли к телу. Теперь Катька ясно видела в черном окне каменного истукана там, где только что отражалась сама. Истукан распахнул каменную пасть, обиженно изогнул губы – если у этого чудища были губы.

Когда-то в светлом овраге текла река с прозрачной синей водой. И была вода та живая. Каждый мог прийти и выпить этой воды, чтобы жить долго и счастливо.

«В уважении друг к другу», – мысленно добавила Катька.

Захотели злые люди реку с синей водой забрать себе, чтобы она принадлежала только им. Перекрыли они речку, забросали поваленными деревьями и камнями. И остановилась в ней вода. Превратилась из живой в мертвую. Кто ее выпьет, тот умирает. Птицы не могли над речкой летать, животные не могли ее перейти. А потом вода в реке закончилась, потому что нет жизни у мертвой воды. И тогда на том месте, где текла река, появился каменный истукан, стал сеять вокруг себя смерть. Начали к нему прибегать с просьбами извести нелюбимого, помешать сопернику, поверить в обман, наслать порчу. И так сильна была сила истукана, что стали эти желания сбываться. Приходили к нему только черные люди да отчаявшиеся головушки, что готовы были умереть за несправедливость, за предательство и обман. Долго наливался истукан чернотой, копилась у него внутри сила, и в столетие выжималась из его глаз черная слеза мертвой воды.

Вот-вот придет новый срок, и нужен истукану верный слуга, человек нечестный, способный обмануть. Но вот беда – люди истукану попадаются все слабые. Их легко запугать. По-настоящему сильного вруна все не встречается. Того, чье вранье пересилит всех остальных. Тогда и упадет на землю капля мертвой воды.

И как раз Катька тот человек, что нужен истукану.

Чернота вступила в Катькину душу, потянула в глухой коридор. В конце коридора виделся свет. Слабый блик – дверь прикрыли, но не до конца. За этой дверью сидели пятеро. Двое устроились на сложенных матах, один – у стены на полу. Долговязый раскачивался на стуле. Еще один, сутуловатый с глупой улыбкой на лице, сидел на мяче, покачивался вперед-назад.

Катька почти узнала всех, находящихся в этой комнате. Ей оставалось чуть, чтобы разобраться, кто это.

– А зал этот называют Павлушин, – говорил долговязый и неестественно далеко запрокидывался на стуле. – Был такой мальчик. Полез он по канату – а дело уже вечером было, никого в зале не осталось, даже физрук ушел – так вот, полез он да сорвался. Ударился сильно и умер. Но умер не сразу. Мучился долго. И к рассвету проклял каждого, кто на этот канат еще полезет. Проклял, значит, и испустил дух. Его похоронили. Но стали замечать, что по вечерам в зале кто-то ходит. То сетка на окнах качнется, то мячик покатится, то скрипнет лавка из-за того, что на нее сели. И конечно, стали срываться ученики с каната. Хорошо, снизу всегда маты лежали. Когда стало уже невозможно сдавать нормативы, вечером в спортивный зал пришел директор. Многие пытались подглядывать в окна, но в зале тут же выключился свет. Пытались подслушивать, но в замочные скважины лился только змеиный шип.

А потом директор вышел и сказал, что больше Павлуша не будет хулиганить, что они договорились – какой директор не договорится со своим учеником?

Еще пару раз в школе случались неприятности. Васько навернулся, катаясь по перилам, сожгли и прикопали в зимнем саду контрольные по алгебре у девятого класса. Но в целом стало тихо. Только в полнолуние можно видеть, как Павлуша ходит по залу, качает канат, трогает мячи, сидит на лавках. Тогда к нему приходит директор. И они начинают разговаривать. Потому что отдал директор за спокойствие школы свою душу и теперь обречен бродить вечным покойником.

Мальчик на полу слабо рассмеялся. А тот, что сидел на матах, отмахнулся ладошкой:

– Да ты, поди, врешь!

– Я? Вру? – Улыбка на лице долговязого стала нехорошей. – А кто тогда ходит сейчас по залу? Слышишь?

Как раз в это время скрипнул крюк каната, да треснула потревоженная лавка.

– Все врут, – протянул долговязый. – Но любую ложь можно проверить…

Катьке стало очень страшно, потому что она верила долговязому, знала легенду про Павлушу. И про Васько слышала. Верила – очень даже верила, – что директор призрак. Почему-то все стали смотреть на нее. И у каждого в глазах читалось – иди, твоя очередь, проверь.

Ноги не слушались, потому что они вдруг стали каменные. Нос чесался, но руку поднять было невозможно – руки приросли к туловищу. А идти надо было, надо. Ведь там, за двумя дверями, очень хорошо слышно, как кто-то ходит. С противным писком поворачивается подошва кеда о крашеный пол, с противным шуршанием пальцы ведут по стене.

Тук!

Сложенный кулачок ударил в дверь.

Трам-трам – требовательно постучали ноготки.

«Выходи, Катюша, я соскучился. Свежей кровушки давно не было, уж сколько времени новые крики не носило эхо среди высоких стен».

Катька не хотела идти, нет, нет, там было что-то ужасное.

И вот она это увидела.

Истукана, черного. Он смотрел на нее. И рот был распахнут, и уголки губ были опущены, и глаза были полны влаги. И вот-вот упадет из этих глаз черная слеза.

В голове все помутилось – она видела истукана и вдруг начинала чувствовать себя этим истуканом. Хотя никак не могла им быть. Вот он стоит, из подвала розового склепа вылез, сюда добрался. А Катьку он только пугает, морок навести хочет.

За спиной смеялись. Долговязый запрокидывал голову, отвешивался на стуле так, что было удивительно – как он еще держится, почему стул не падает.

– Поверила! – ржал долговязый. – Вот дура! Поверила! Да тебя обмануть – раз плюнуть! Можно было и не напрягаться.

Истукан вздохнул.

«Это просто – обманывать. Ты постоянно это делаешь. Уже и не замечаешь. Сколько раз ты врала матери? Сколько ругалась с отцом? А ведь учителя за тебя переживали, когда ты рассказывала, что плохо себя чувствуешь».

Учителя… Ну подумаешь, учителя. А если настрой такой, что сидеть на уроке нет сил? А если погода такая, что ноги сами на улицу бегут? А идеи в голову так и прыгают – заболевшую подружку до дома довести, Опалычу помочь с малышами на соревнования. Да мало ли что может понадобиться от человека! Катька врала и сбегала из школы. Врала и вместо хлеба покупала лак для ногтей. И ведь никто никогда Катьку на вранье не ловил. И даже родители…

«Соври родным, они тебе простят. Они тебя очень любят, поэтому простят все. Соври им еще раз – не заметят».

Незаметно для себя Катька начала придумывать, что бы такое сказать родителям, чтобы пообиднее, наверняка. Но сама же себя и одернула – зачем она будет врать маме, зачем будет отвлекать и без того загруженного на работе папу?

«А обманешь их, тут твое проклятье и спадет. Отпущу тебя. Как мальчика перед тобой отпустил. Начнешь спать спокойно. Никто досаждать не будет».

Ничего в голову не приходило. Родителей было жалко.

«Вспомни, сколько они тебя обижали. Шлепали по попе, отвешивали подзатыльников, не пускали гулять, не покупали игрушек, не давали конфет, уродливо одевали. Как тебе хотелось убежать. Отец ударил тебя свернутой газетой. Мать запретила есть торт. Ты еще тогда подумала, что родители неродные. Что тебя подбросили или перепутали в роддоме. И бежать тебе хотелось, помнишь, куда?»

Помнит! В детский сад, чтобы жить там, пока за ней не придут настоящие родители.

«Обмани подругу. Подставь ее. Лиза Галкина сама виновата. Это она заставила тебя писать желания. Подвела под проклятие. Из-за нее теперь над тобой смеется вся школа. Ходит по пятам. Подслушивает. Подсматривает. Болтает без умолку. Вот и телефона у тебя теперь нет. А почему? Лиза не вовремя позвонила. Если бы не этот звонок, телефон был бы цел. А ведь родители не скоро купят новый. Да и как ты объяснишь им, что произошло? Телефон упал под трамвай? Раньше ни у кого телефоны под трамваи не падали».

С Ириской все было проще. Она действительно была виновата. Какая она после всего подруга! Так, знакомая, сидит за соседней партой, помогает иногда по русскому, Катька ей на физике подсказала. Не подружки они. Ириску обмануть можно.

Черные глазницы истукана налились светом, словно в них пытались проклюнуться глаза.

«Я жду».

Катька заметила, что стоит уже не в спортивном зале, а на кладбище. Перед ней могила рыцаря. У подножия надгробия плачет девушка в белом. Одна рука закрывает заплаканные глаза, другая опирается на каменное плечо изваяния.

Лицо девушки мраморной белизны. Быстрые слезы сбегают с худых щек.

– Останови это, – шепчет девушка. – Умоляю. Мертвая вода губит. Освободи рыцаря, ты можешь! Дай ему исполнить обещание! И он поможет тебе избавиться от истукана.

Мертвая вода оживляет мертвецов, рождает страхи и призраки. Дает людям надежду, что их желания сбудутся. Вот-вот сбудутся. Когда черная слеза упадет на черную землю рядом с каменным истуканом, который стоит на месте, где текла речка Синичка, еще сто лет от кладбища будет исходить зло.

Истукан, истукан… откуда ты взялся? Кто принес тебя сюда? Или ты соткался из самой черноты? Или кто-то сделал тебя в неудачном месте в неудачное время?

– Ты обещала не приходить! – рокочет за спиной.

Катька оглядывается, хотя и так знает, кого там увидит – Черного Рыцаря. Того, кто при жизни не выполнял обещания. Того, у кого не получается выполнить обещание и после смерти. Потому что никто ничего не просит у Рыцаря. Как выполнит Рыцарь хотя бы одно обещание, так проклятье с него и спадет. А пока он будет мешать истукану. Потому что не принимает его игру в живую и мертвую воды. А может, потому что именно истукан ему и не дает выполнить ни одно обещание? Потому что нужен Рыцарь истукану зачем-то. Хочет, чтобы Рыцарь ему служил? Волшебников пугал? Вот только у Рыцаря свой путь. С истуканом им по разным дорогам идти.

Бедный! Освободить бы его…

– Ты обещала!

Глава восьмая

– Катя! Ты обещала! Обещала!

Катька с трудом разлепила глаза.

Истерики бесследно не проходят. Голова звенит, мысли путаются. Непонятно, почему над ней стоит мама и грозит пальцем. Что такого Катька успела сделать, еще не проснувшись?

Перед глазами мелькают Черный Рыцарь, заплаканная белая девушка, истукан… Истукан!

– Что обещала? – подпрыгнула на кровати Катька.

– Не ходить на кладбище. Ты обещала! А это что?

В руке у мамы трубка домашнего телефона.

Катька посмотрела на маму. Вопрос был странным, ответ очевидным.

– Что? – уточнила Катька.

– Твоя подруга рассказывает, ты ходила на кладбище, а потом уронила свой сотовый, и его раздавило трамваем!

Пусто было в Катькиной голове. Последнее слово пронеслось эхом, ударилось о стенки черепной коробки, кувыркнулось.

Трамваем… Так… А откуда вообще этот трамвай выехал?

Разом вспомнила. Он не просто выехал! Он наехал!

– Врет она, – буркнула Катька, отбирая трубку. – Никто никуда не ходил.

Эту фразу она произнесла уже Ириске.

– Не ходил и ничего не делал!

С нажимом так сказала, чтобы убедительней выглядело. Что-то там Ириска попыталась возразить.

– И вообще ты чего звонишь-то, да еще в такую рань? – Катька глянула на маму. Та стояла, ждала продолжения. – У меня же справка! Я еще сплю. Врач сказал, не нервничать.

– Но тут Денис, – смогла все-таки ввинтиться в Катькину речь Ириска. – Он такое говорит!

Катька снова посмотрела на маму. Та ждала.

– Ты с сотового? Я тебе перезвоню!

Катька прижала трубку к груди. Показалось, что даже сквозь пластмассу она чувствует Ирискино любопытство. Оно билось в ритме ее неугомонного сердца. Очень быстро.

– Катя, что происходит? – тихо спросила мама.

Катька села на кровати. Под одеялом еще было тепло. Пять минут назад она мирно спала. Вернее, не совсем мирно. Если вспомнить сон… Ладно, лежала, но ей было хорошо. А сейчас – плохо.

За окном каркнули. Как будто напоминали.

Ну, это понятно.

– Ничего особенного, мамочка, – старательно отводя глаза, заговорила Катька. – Пацаны в тренерской страшилки рассказывали. Ну, там, про кладбище, про директора, про Павлушу, который сорвался с каната и разбился. Мы как-то сходили на кладбище, проверили… ну, про Черного Рыцаря и девушку, сбежавшую на свидание. А трамвай – он же там всегда ходит. Я споткнулась. Трубка из руки выпала. Я к этому трамваю даже близко не подошла.

Катька замолчала, мысленно перебирая сказанное – про страшилки, про кладбище, про трамвай. В целом – все так и было. Исключая ненужные сейчас подробности.

– Боже мой! Катя! Сколько тебе лет? Ты не можешь нормально дорогу с трамваем перейти? Тебя за руку водить?

Катька спрятала руку под одеяло. Тепло. Так и хочется лечь, закопаться головой под подушку. И чтобы на улице было не сегодня, а… например, вторник, когда все и произошло. И чтобы она не пошла в школу писать эту дурацкую контрольную, а осталась дома. Как будто бы у нее живот разболелся. Или горло.

– Не надо меня никуда водить, – мрачно произнесла Катька. Стало грустно оттого, что ничего изменить нельзя. Приходится во всем этом жить. В сегодняшнем. – Трамвай сам виноват. Взял и вырулил. И еще директор.

– А что директор? Он тоже вырулил? Вместе с трамваем?

– Он – призрак. Никогда не касается железа и зачем-то все время ходит по школе.

– Катя! Что за чушь?

Почему чушь? Все так и есть. Не касается. Ходит. Странный.

– Напридумываете ерунды, потом сами же и страдаете! – ворчала мама. – Я на работу пойду! А ты лежи, раз врач велел. И чтобы к кладбищу близко не подходила! Обещаешь?

– Обещаю! – уверенно заявила Катька. А сама подумала: «Так, кладбище… А что, собственно говоря, на этом кладбище делать?»

Уходя, мама выдала старенький мобильный телефон. Не сенсорный. Маленький. Его даже в руке было неудобно держать. Палец касался клавиши, но ничего не происходило – надо было жать сильнее. Распределительная клавиша «вверх-вниз» западала. На вторую минуту борьбы с техникой Катька закипела. Хорошо, что на симке сохранились все номера, не надо ничего перебивать. Из плохого – карту памяти тут вставлять было некуда. Вот времена были тяжелые – ни нормальных фоток, ни сообщений с красивыми смайликами, ни вай-фая. Картинки черно-белые, из игрушек только медленный червячок и зайчик, поедающий морковки. Катька попробовала поиграть, но после пятой смерти зайца на поднимающихся штырях забросила это дело. Один блютуз радовал. Но он сейчас был ни к чему.

Катька удобней устроилась в кровати, подтянула одеяло до подбородка, давя пальцами на неудобные клавиши, нашла нужный номер.

– И что же там говорит Шуз? – проскрежетала она в трубку, когда Ириска наконец ответила на ее звонок.

Судя по воплям и крикам, шел урок физкультуры. На улице. Пацаны играли в футбол. Катька глянула в окно. Пасмурно. Вот-вот пойдет дождь. Интересно, у желаний есть ограничения? Футбол, но только при хорошей погоде? Или пацаны теперь обречены играть в футбол и в снегопад тоже? Как же быть Аньке с ее любовью? Вдруг ей этот старшеклассник не понравится? Вдруг он к ней приставать начнет? И куда деваться? Любовь-то уже заказана?

– Тебя тут Софка ищет. Требует деньги вернуть.

– За что?

– За литераторшу. Говорит, ничего ты не сделала. Литераторша сама уезжает, давно собиралась – так все учителя говорят.

Катька сжала и разжала кулак. Так. А вот это уже интересно.

– Скажи ей, что деньги отданы призраку за выполненную работу. Захочет – сама заберет.

– Где?

– В склепе. Я их туда положила.

Ириска помолчала. Странно так помолчала, словно была сама заинтересована в возвращении денег. Словно уже мысленно лезла в склеп через пристройку.

– Что Шуз? – напомнила Катька. – Какие у него сегодня кроссовки?

– Салатовые, – Ириска говорила медленно, с трудом отвлекаясь от своих мыслей. – Слушай! А он тут всем рассказывает, что ты его любишь. И что ради него заложила душу на кладбище. Но его никакое проклятье не берет. Что он защищен.

Катька зависла. Это была такая наглая ложь, такая ложь, что у нее и слов не было, одни восклицательные знаки.

– Врет, – выдавила из себя Катька.

– Ему верят.

– У нас все началось из-за физики. Ты же помнишь. Не было никакого Шуза.

– Да, но ты к нему сразу побежала.

Пришлось прикусить нижнюю губу.

Салатовые кроссовки… А тогда были белые. Зачем она к нему пошла? С чего вдруг решила, что он поможет?

Не дождавшись ответа, Ириска заговорила вновь:

– Он всем рассказывает, что ты постоянно бегаешь на кладбище, послания пишешь на склепах и всех вокруг обманываешь, что можешь чужие желания выполнить.

– Врет.

Голова закружилась. Захотелось Шуза задушить. А лучше схватить новую кроссовку и лупить ею Шуза по дурацкой физиономии, пока не попросит пощады.

– Он всем фотку на телефоне показывает с твоим желанием. На склепе.

– Что я там такого могла про него написать? – удивилась Катька. Вот уж чего точно не было! С остальным можно было спорить. Никогда ей Шуз не нравился. И не зря. Такую подлость устроить!

– «Господи! Сделай так, чтобы Денис влюбился. И чтобы мы с ним встречались, общались. И чтобы все было в любви и уважении. Аминь», – быстро произнесла Ириска.

Как прочитала.

Или на самом деле прочитала? Наверное, сфоткала, чтобы потом всем жаждущим показывать. Вот ведь любопытная какая! Но Катька этого не писала. Нет. Про Аньку писала. Но там был другой текст. Она и имени Анькиного парня не знает. Что-то такое сочинила: «Господи, дай Ане любви…» Или «Пусть парень на Аню посмотрит…»

Не помнит она уже!

Зажмурилась. Заметила, что не дышит. Рвано вдохнула. Представила истукана, как он выгибает дырку рта, как из него вот-вот польется мертвая вода. Как глаз набухает слезой.

Набухает, но тут же высыхает. Потому что вранья Шуза истукану недостаточно. Ему нужна Катька. А как-то все странно получается. Виталику кошмары, мелким тоже, у одного даже бабушка умерла, долговязый свое огреб, а Шуз? Мать с сердцем… может быть совпадением. А Рыцарь-то где?

– Эй, ты там чего?

Катька поняла, что какое-то время громко дышит в трубку.

– И кроссовки у него каждый раз новые, – протянула Катька. – До сих пор. Хотя Виталик уверяет, что проклятье с него сошло. – Она уставилась в окно. Как под заказ мимо пролетела ворона. – Я все поняла.

– Что поняла?

– Какое у него было желание! Кроссовки! Никакая нормальная мать не будет столько кроссовок покупать. Вот он их и загадал. Не собирается от своего желания отказываться. И чтобы его желания сбывались, он врет.

Да! Точно! Он сразу нашел противоядие от проклятья. Врать. Тогда ни Рыцарей тебе, ни кошмаров по ночам. И наверняка его идея была затащить в эту историю Катьку. Потому что обманывать должны все. Чтобы истукан порадовался.

Вот он и порадовался. Накопил злобу. Откуда он только взялся на их голову? Почему сейчас? Кто его создал, такого страшного? Под какой горкой он обитает?

Что-то прошуршало. Катьке показалось, что на нее сыпется побелка, и вот-вот упадает потолок.

Звякнуло стекло в раме. С хлопком что-то опрокинулось. Воздух заполнился шелестом крыльев и карканьем.

Катька втянула голову в плечи, ожидая шквал, ураган.

Ничего. Все это происходило где-то еще, не у нее.

Стукнуло. Вибрация прошла по стенам.

Катька оглянулась, крепче вцепляясь в трубку. Тревога скрежетнула по груди, перебив дыхание.

– Блииин! – произнесла еле слышно, опуская ноги на пол. Кровать перестала казаться мягкой и теплой. Одеяло вдруг превратилось в колючую дерюжку, подушка под спиной встала комом, матрас ссохся до жесткой доски. – Если бы ты тогда не привела Софку…

– Да знаю, – вздохнула Ириска. – Здесь еще физичка нас ищет. – Ириска скисла, голос ее еле звучал. – Говорит, что мы будем контрольную переписывать.

Хорошо, что Катька сидела, а то бы непременно упала. Все шорохи и звуки тут же забылись.

– И что она это окно с видом на кладбище заколотит, – вздыхала дальше Ириска. – Потому что к ней народ повалил, ни одной перемены спокойной нет.

– А чего переписывать? Мы же сами написали…

За окном закаркали вороны. По ногам потянуло холодом.

Глаза истукана еще больше увлажнились.

Горше заплакала девушка на могиле рыцаря.

Директор… Вот так и говори взрослым правду. Пошел и заложил их физичке. Лучше бы соврала ему тогда в кабинете!

– Ладно, я придумаю что-нибудь, – пробормотала Катька. – Ты давай учись там. И передай Шузу, что нашу любовь теперь ничем не разорвать. Раз так написано на склепе, то это верняк! Мне и Рыцарь подтвердил.

Какое-то время Катька смотрела на экран, тщетно пытаясь понять, где на этом телефоне красный значок, на который надо нажать, чтобы дать отбой соединению. Секунды текли. Снятая трубка на картинке подрагивала. Из микрофона доносилось Ирискино дыхание – куда-то она пошла – и крики пацанов – эти все еще рубились в футбол.

– Да где ж!..

Потыкав пальцем по экрану, она сообразила, что нажимать надо на клавиши. Тут как раз две было – с зеленой трубкой и с красной. Вероятно, на красную. Соединение наконец разорвалось.

Так, теперь самое время подумать!

Кар!

Телефон выскользнул из рук. Маленький он все-таки и неудобный. Тут же ускакал под стол, закопался в тапочки.

Кар!

Ворона.

В первое мгновение Катька решила, что птица сидит на подоконнике снаружи. Что она как-то ухитрилась забраться на откос и даже не свалиться с наклонной поверхности.

Кар!

Не снаружи, а внутри. Сидела на подоконнике между цветочным горшком и стопкой учебников. Хвост мел по белой запыленной поверхности, оставляя след. Ворона вздернула крыльями, удобней раскладывая перья.

Моргнула. Это уже было. Однажды представитель воробьинообразных сидел так, поправлял крылья.

Дурное повторение.

Закружилась голова.

Кстати вспомнилось: если влетела птица, то выпустить ее надо так же, как она и влетела. Тогда ничего плохого не произойдет. То есть эту надо гнать через окно Катькиной комнаты. И не давать ей летать по квартире.

– Пошла! – прошептала Катька, вяло взмахивая рукой.

«Кар!» – возмутилась ворона и прыгнула через стекло.

Прошла.

Как прилетела, так и вылетела. Все хорошо.

Шоркнули о подоконник крылья.

Птица улетела.

Но крылья продолжали шоркать.

Катька выглянула в коридор.

Шоркают.

Тянет сквозняком.

Сквозняком! Окно открылось. Опять. Стало жалко любимую мамину фиалку – цветок в очередной раз разбили.

Катька распахнула дверь и от неожиданности опять забыла, как дышать.

Родительская спальня была полна ворон. Они бродили по полу, перепрыгивали со спинки кровати на тумбочку, точили носы о столешницу трюмо, толкались на подоконнике, перелетали с распахнутого окна на приоткрытую дверцу шкафа. Шуршали крылья, цокали коготки о полированные поверхности. Казалось, они заполнили собой все. Но и сквозь них было видно, что там, на улице, ее ждет истукан. Он недоволен. Времени осталось мало.

Птицы разом сорвались со своих мест. Поднялся крик. Пернатые устремились к Катьке. Долю секунды она стояла, с трепетом глядя на эту потрясающую красоту – сотня птиц, две сотни крыльев, шорохи, устремленные вперед носы. Ужас накрыл ее голову холодом. Катька закричала, загородила лицо руками и рухнула на пол.

Птицы хлестали ее крыльями, щипали до крови, царапали когтями, вырывали волосы.

Катька поджала под себя ноги, свернувшись калачиком. Но на ней была ночнушка, поэтому голые ноги и руки ничего не могло спасти.

«Кар!»

Она кричала, стараясь заглушить жуткие звуки, пока не поняла, что орет в тишине.

Ворон нет. Ее не щиплют и не царапают. Наверное, опять расселись по своим местам, ждут, когда жертва перестанет закрываться.

Что-то стукнуло в окно.

Катька вздрогнула и оторвала руки от головы. Медленно, очень медленно, потому что было страшно.

Птицы и правда исчезли. Зато вся комната после них оказалась усыпана перьями, покрывало исцарапано и запачкано пометом, подушки порваны, летали в воздухе белые частички наполнителя.

Катька представила, что на все это скажет мама.

«Как это понимать?»

«Мамочка, ты послушай… тут такое дело… как бы тебе сказать?»

«Ты кого позвала? Это что за детские игры? Тебе сколько лет?»

«Мамочка… я никого не звала. Они сами. Открыли окно и влетели. Я тут совершенно ни при чем. Это все птицы!»

«Что ты все время врешь? Какие птицы? Не можешь сама отвечать за свои поступки?»

По телу прошла дрожь – Катьку передернуло, она распахнула рот, чтобы заорать, но крик застрял в горле. Она не может сказать маме правду. Никто никогда ее правде не поверит! Здесь хорошо бы придумать убедительную ложь. Что, например, Ириска принесла свою любимую ворону, а та возьми и взбесись. Стала биться, летать везде, разом облысела, еще и когтями все исцарапала. Еле остановили.

Ага, неплохо. А зачем Ириска принесла ворону? Линяла, вот и принесла.

Не складывалось…

Катька уронила лицо в ладони, собираясь плакать. Это все истукан подстроил. Специально. Чтобы Катька соврала. Хорошо соврала, как умеет. Убедительно. Чтобы слеза потекла у истукана по щеке от умиления.

Что-то ударило в окно.

– Ты лучше башкой попробуй, – проворчала Катька, вставая на ноги.

Ее повело в сторону, колени дрогнули. Под пяткой неприятно скрипнули перья. Брр, мерзость какая.

Вот появись перед ней сейчас Черный Рыцарь и спроси, что она хочет, не задумываясь ответит, что просто мечтает найти любую ворону и свернуть ей шею. Так Страшила в «Волшебнике Изумрудного города» сворачивал шеи железным воронам. Хорошая была картинка, ее Катька с детства помнит. Решительный Страшила со зверским выражением лица держит на вытянутой руке задыхающуюся птицу. Раньше Катьке ворон из сказки было немного жалко. Сейчас она бы подралась со Страшилой за право задушить побольше этих пернатых бестий. А лучше бы ей все достались! Все до одной! И вперед, в Изумрудный город.

Бодрые мысли помогли выпрямиться. И как-то так даже веселее себя почувствовать, плечи расправить. Катька смело посмотрела в окно.

Маленький камешек. Летел четко в лоб. Катька машинально отклонилась, зажмурилась, забыв, что ее защищает окно. Звякнуло стекло.

Нет, ну, это уже была наглость. То птицы, то булыжники летают!

Выглянула на улицу.

На класс старше.

Стоит на дорожке, подкидывает на ладони горсть камешков, с прищуром смотрит на окна дома.

Катька отступила, тут же попав голой ногой в разбитый горшок, удачно перетоптала листочки у несчастной фиалки.

«Мамочка, ты понимаешь… тут такое дело… Это были не птицы. Это был слон. Самый обыкновенный. Взял и пришел. Говорит, люстра мне ваша нравится, хочу покачаться. Люблю я это дело… на люстрах качаться и стукаться башкой о потолок».

На класс старше размахивал рукой, привлекал внимание.

Впрочем, история с грабителями тоже неплоха. Пришли, ничего не нашли, в ярости все изорвали и исцарапали. А шкаф – так прямо зубами и ковыряли. Цветок топтали со словами: «Так не доставайся же ты никому!»

Прилетел еще один камешек. Хороший такой. Стекло зазвенело, предупреждая, что еще раз в это место и разбиться может!

Нет, про слона история лучше. Убедительней.

Открыла окно. Холодный воздух охватил голые плечи, напомнил о царапинах. А какие культурные вороны попались. Влетая – окно открыли. А улетая – закрыли, значит. Еще и лапы на коврике вытерли, чтобы не наследить.

– О! Везука! Нашел! – орал на класс старше. – А ты чего такая раздетая?

– А ты чего такой дурной? – рявкнула Катька. – Стекло разбить хочешь?

– Я дом помню, а куда дальше – не знаю. Уже полчаса хожу вокруг, камешки бросаю.

Катька представила радостную жизнь жильцов ее подъезда за последний час и помрачнела.

– Шел бы ты… – посоветовала она, собираясь закрыть окно.

– Подожди! – Виталик перемахнул через низкий заборчик, подбежал к дому. – Я знаю, что надо делать!

Катька замерла, недозакрыв окно.

– Врешь как всегда! – прошептала она, но на класс старше услышал, пошел на повышение тона:

– Когда я врал!

Это были настолько знакомые слова и до боли родная интонация, что Катька захлопнула раму.

Не врал он! Ага! Так она ему и поверила! Да бо́льших врунов, чем вся эта компания, в мире не сыщешь! Они прямо короли вранья! Джокеров в колоде с них рисовали.

Штору задернула. Пускай он тут обстучится башкой об ее подоконник. Не до него теперь.

Катька уперла руки в бока, оглядев поле боя. Да… Вариантов тут было два. Один – дождаться маму и честно все сказать. Она честно ничему не поверит. Решит, что Катька зазвала гостей, они развернулись во всю ширину души, а теперь дочь все сваливает на беззащитных птичек. Будет скандал. Как же обрадуется истукан.

А вот фиг тебе, а не радость! Катька все сама исправит: это выбросит, это уберет, там затрет, там поменяет, выкрутит лампочку, опустит покрывало пониже. Может, мама не заметит? Может, все обойдется? Непроизнесенное враньем ведь не считается.

Катька побежала к себе в комнату переодеться. Мельком глянула в зеркало. Ну и видок! Волосы всклокочены, лицо все в мелких царапинах, плечи в синяках. Одна лямка ночнушки оторвана.

Ой, мамочки! И ее в таком виде Виталик в окне разглядывал!

Катька решительно двинулась в ванную. Умыться, причесаться, переодеться, все убрать и, наконец, пойти, разобраться с Шузом. А истукан…

Каркнули на улице. Или это Виталик поет печальную песню?

Истукан подождет. Катька будет держаться до победного. Врать она, конечно, любит, но, если пойти на принцип, потерпит.

Замерла, не донеся расческу до волос.

А ведь есть кое-кто, кто очень не любит врунов, потому что раньше сам таким был. А не поговорить ли с ним? Может, ему истукан тоже не нравится. И с ним можно заключить сделку?

Приведя себя в порядок, Катька занялась уборкой… Первым делом сорвала с кровати искромсанное покрывало, разложила на полу и стала сбрасывать на него все, что пострадало – подушки, горшок, обломки перьев, разбитые пузырьки и баночки. Да, если бы вороны резвились в Катькиной комнате, разгром был бы значительней – там и коробочки с дисками, и книги, и три зеркала, и пузырьков на порядок больше, – но заметно было бы меньше. Вороны знали куда лететь. Этот гад-истукан бьет по самому больному, по родителям. Ну, ничего! Катька найдет чем его уесть. Как будто они в школе благородным делом мести никогда не занимались!

В шкафу нашла старенькое покрывало, пару забытых всеми подушек.

Для начала сойдет. Перестелила родительскую кровать. Ухитрилась из простыни сложить лебедя, как это делали горничные в отелях.

Придет мама. Удивится. А Катька ей скажет… Скажет маме… Скажет… Нет, врать не будет. Пускай мама вспомнит, как было раньше. Как они жили, когда папа еще не пропадал на стройке, а сама мама не бегала по городу в поисках заказов. Это не вранье. Это несколько измененная действительность. И – да – они уже сто лет не ездили на море. Вот уже год, как не ездили. Ну, куда такое годится!

Вороны старательно каркали за окном.

Особенно выделялась одна. Она сидела на кусте сирени напротив окна Катькиной комнаты. Упорно сидела. Не улетала. Держаться на тонких ветках ей было неудобно.

Вот зараза!

– Иди отсюда! – стукнула Катька пальцем по стеклу. Ворона качнулась, распушила хвост, перебрала крыльями, удобней устраивая выбившиеся перья.

Что-то подсказывало, что она не выдержит. Что угробят ее эти черные бестии.

Еще раз посмотрела на себя в зеркало, убедилась, что не выглядит сейчас как тот самый Страшила, и вышла за дверь. Испорченных вещей оказалось так много, что в мусорное ведро они не поместились, как не влезли и в мусоропровод, поэтому Катька собрала все в порванное покрывало, завязала прочным узлом и понесла на помойку. Так и мама будет меньше вопросов задавать. А меньше вопросов – меньше обмана.

Распахнула подъездную дверь и замерла.

Все-таки не зря ей дали справку. Что-то у нее с головой не то. Как могла забыть про Виталика? А он – вот. На детской площадке качается. Качели, понятное дело, скрипят. Под ними, понятное дело, лужа. Но Виталик ее не замечает, пятками время от времени в эту лужу окунается.

Подъездная дверь врезалась в стену и медленно потянулась, чтобы закрыться.

Виталик оглянулся. Радостно взмахнул рукой. Качели вынесли его вперед. Он прыгнул. Не устоял, стал заваливаться назад. Но не упал. Оступился, утопив пятку в луже. Вернувшиеся качели дали ему под зад, возвращая равновесие.

– Во! Везука! Чуть не утонул! – На класс старше радостно изучал свои ботинки. – Мог черпануть.

Катька удобней перехватила узел. Внутри подушки, внутри перья, осколки горшка. Если как следует размахнуться и ударить с оттягом, то Виталику будет больно. И он от нее отстанет. Обидится и пойдет домой.

– А ты чего это – убираешься?

Виталик сиял. Он искренне был чему-то там рад.

– Нет, переезжаю жить на улицу, – буркнула Катька, проходя вдоль припаркованных машин к мусорному контейнеру.

– А! – как-то слишком понимающе протянул Виталик. – Врешь, наверное.

– Это вы мне постоянно врали! – взорвалась Катька. – Это из-за вас на меня нападают вороны. Это из-за вас формируется капля мертвой воды!

С первыми тремя утверждениями Виталик согласился, радостно кивнув. Последнее его озадачило.

– У тебя кто-то умер?

– Жалко, не ты!

Катька пошла дальше.

– Так чего случилось-то?

– А вот что случилось!

Катька отшвырнула узел, резко задрала рукав куртки, показывая исцарапанное предплечье, подняла челку, демонстрируя царапины. Она бы и штаны сняла, чтобы показать ноги в синяках, но вовремя остановилась.

Виталик присвистнул:

– Это ты чего: под самосвал упала?

– Ага, на самосвал, – Катьке стало неудобно, что она так разошлась. – Проклятье это теперь мое. А вы все, оказывается, знатные вруны. – Она подобрала узел и побрела дальше. – Но и вас обманули.

– Я же извинился, – насупленно протянул Виталик. – Чего ты опять?

– Вы меня обманули в тот вечер, а Шуз вас всех! – крикнула она, забрасывая узел за плечо. Лучше она себя почувствовала, когда поняла, что не одна она такая наивная.

– Почему это – Шуз нас всех? Это Юрик придумал передать наши проклятья. А Шуз только помог, тебя привел.

– Ну да, помог! – Катька впервые за эти долгие мрачные дни широко улыбалась. Лицо у Виталика сейчас было глупое-преглупое. Бальзам на ее затоптанную душу. – Помог, но себе!

– Всем, – упрямился Виталик.

– А что, мелкому попадаются косточки в сливе?

– Нет, – насторожился на класс старше. – Ты же сняла с нас все, что мы нажелали.

– Какого цвета кроссовки у Шуза сегодня?

– Не помню. Яркое что-то.

– Салатовые! А вчера были голубые. А позавчера были просто белые. А на прошлой неделе у него были черные. Перед этим я видела зеленые и темно-синие. У него каждый день новые кроссовки. Никакой мысли в голову не приходит?

Теперь Виталик выглядел растерянным. Вероятно, пытался для себя представить такое богатство – каждый день новые кроссовки. И у него это не получалось.

– Он живет в обувном магазине? – робко произнес на класс старше и торопливо добавил: – Или каждый день грабит обувной магазин? Может, у него папа начальник склада, с работы приносит? Или старший брат свои ненужные отдает. Еще это может быть брак! Кто-нибудь выбрасывает, а он берет…

Катька терпеливо выслушала все версии.

– Нет, – веско произнесла она. – Не это! Какое у Шуза было желание?

– Не знаю, – Виталик сник. – Он не говорил.

– А наказание?

– Как у всех – Рыцарь, кошмары, мать в больнице.

Катька дернула плечом, поправляя узел. Какой-то недалекий Виталик, мог бы уже и догадаться. Но пока не торопится.

– Эй! Погоди! – спешил за ней на класс старше. – У всех же это. Что такого? Я тоже себе пару желаний загадал. Ну, там… с уроками.

Катька остановилась. Все-таки она сегодня Королева положения, и это приятно. Сейчас скажи что Виталику, он все сделает, на край света пойдет.

– Отличником, значит, стал? И что говоришь матери? Раньше ведь тройки были!

– Не, – смущенно протянул на класс старше. – Я не отличник. Я… это… – хлюпнул носом, ковырнул асфальт ботинками, сунул руки в карманы, пожал плечами.

– Не тяни, – не выдержала Катька.

– Я это… везучий.

Узел сорвался с плеча, вывернув Катьке руку. Виталик подставил ладони, ловя его. Успел.

– Ну, попросил, чтобы мне во всем везло – на контрольных, при ответах. Ну, вообще… Сейчас-то уже нет… а раньше – так постоянно.

Виталик мял узел в руках, смотрел в сторону.

Про везение было неожиданно, Катька с трудом приходила в себя.

– И чтобы никто за психа не принял, ты, конечно, всем врал, – предположила она.

Виталик морщился:

– Ну… так… чуть-чуть…

– Шуз тоже матери врет. Про кроссовки. Наверное, придумал сказку про склад заброшенный, где лежат коробки. Бери – не хочу.

– Ну, так это мелочь!

– Это у тебя мелочь, а Шуз это сделал по-крупному. – Катька снова повернулась в сторону помойки, Виталик с узлом послушно топал следом. – Его желанием было – каждый день новые кроссовки. И он не собирался от него отказываться. Ему надо было только избавиться от последствий. А для этого стоило всего лишь кое-кого обмануть.

– Тебя? – проявил смекалку на класс старше.

– И всех вас! Вы думали, что обманываете только меня, а на самом деле Шуз вас всех кинул. Вы лишились своих желаний – ни компота, ни робота, ни удачи в школе! А он – до сих пор в новых кроссовках. Надо было, чтобы вы поверили: необходимо отказаться от желаний. Вы и отказались. А Шузу за это бонус – салатовая обновка.

Виталик сопел. Смотрел под ноги. И даже немного шмыгал носом. Шагнул ботинком в лужу. Колыхнул воду.

– А если ты тоже врешь?

– Желания сбываются у врунов. Этот Рыцарь, он же не просто так по кладбищу ходит. Он в жизни всегда обманывал, из-за чего и умер. Проклятье ему не дает успокоиться. Вот он и бродит по кладбищу, ищет, как избавиться от него. И Рыцарь не за истукана, а против. Наверное, истукан и не дает его проклятию завершиться. Истукану нужно, чтобы все врали, не выполняли обещания. У вас у всех и желания такие – чтобы они исполнялись, надо врать. Рыцарь ничего особенно не делал. Пугал только, прогонял с кладбища, а не пытался убить! И Шуз это знал.

– Юрику это не понравится, – пробормотал Виталик. – У него тоже было сильное желание.

Катьке не хотелось узнавать, какое желание было у долговязого. Ну их, этих старших!

Она смотрела на поникшего Виталика. Все-таки иногда бывает хорошо, когда говоришь правду. Улыбаться тянет.

– Почему я должен тебе верить? – упрямился Виталик.

Катька отобрала узел и сгрузила его в зеленый контейнер. Избавившись от тяжести, ей сразу захотелось немного полетать.

– А не надо мне верить! – Руки отряхнула, куртку одернула, прическу поправила. Можно и домой идти. Отдыхать. Все, как предписал врач. – Но я с недавних пор не вру. Здоровье не позволяет.

– Шуз говорит, что ты неврастеничка, что все выдумываешь только потому, что влюбилась.

С Шузом и так все было понятно. Чтобы сделать Виталику больнее, прощально помахала ручкой.

– Пока он врет, его желания сбываются, – пропела она. – Перестанет, придется ходить в старых кроссовках.

Дальше все произошло стремительно. Ворона спикировала с козырька подъезда. Прыгнула, расправив крылья и выставив вперед лапы с когтями. Наверное, она пыталась изобразить хищника. Орла. Или беркута.

Но это все-таки была воробьинообразная тварь. Сначала она каркнула. И этим выдала себя.

Катька вжала голову в плечи.

Птица стала тормозить, размахивая крыльями. С шумом.

Катька успела поднять руку и отступить.

Когти впились в куртку. Жесткие крылья мазнули по лицу.

Вместо того чтобы погнать к подъезду, страх заставил ее замереть.

Серый клюв метил в глаз.

Не попал. Ворона удивленно вскрикнула, опрокинулась, нелепо замахала крыльями.

– Юрику это не понравится, – повторил на класс старше. – А смотри, везука! С первого раза попал!

Он вытянул из кармана камень побольше, замахнулся. Но птицы уже не было. Только несколько перьев валялось у Катькиных ног.

– А что ты там хотел мне сказать, когда пришел? – спросила Катька. Встреча с вороной напомнила ей недавние события.

– Можно сходить на кладбище, – предложил Виталик. – Написать что-нибудь.

– Нет, на кладбище я не пойду. Я маме обещала туда не ходить. – Катька отряхнула руки. – Помнится, ваш Юрик говорил, что за надпись на склепе мне достанется от него респект и уважуха.

– Ну? – напрягся Виталик.

– А еще помощь, если понадобится.

– Ну? – тупил Виталик.

– Мне нужна помощь.

Глава девятая

Все как будто повторилось. Они сидели в тренерской. Один мелкий ковырял обмотку на мате. Другой устроился на полу, только теперь в руках у него была длинная мармеладина, и он от нее методично откусывал. Долговязый Юрик в обнимку с бутылкой газировки раскачивался на стуле. Вид имел мрачный. Виталик балансировал на мяче. Без батона.

Катька стояла. После всего произошедшего она не могла сидеть. Мелкий с мармеладиной забыл о своем угощении, настолько увлекся рассказом. В уголке рта его скопился сладкий зеленый сок.

А Катька рассказывала. Про реку с живой водой. О том, как она превратилась в мертвую, как появился истукан. Как мертвая вода стала оживлять покойников. Про Рыцаря, который не служит истукану. Рыцарю надо выполнить всего лишь одно обещание, чтобы освободиться, но сделать он это не может. Вот и гоняет с кладбища обреченных постоянно врать. Потому что не хочет, чтобы они давали силу истукану. Про несчастную девушку. Про свои сны, где видела птицу Сирин и балерину.

– Сирин – это птица с женской башкой? – уточнил долговязый. – На могиле Пришвина такая. Все писатели вруны. Пришвину самое место на этом кладбище.

– Чем больше Шуз врет, тем сильнее становится истукан, – не отвлекалась Катька. – Истукану осталось чуть-чуть, и он наберется силы.

– Врет, значит…

На класс старше оказался прав. Юрику очень не понравилось, что его обманули.

– Ну так на любого вруна найдется управа.

Долговязый отвинтил крышечку, опрокинул бутылку и долго пил ядовито-зеленую жидкость, дергая в момент глотка кадыком. Потом он какое-то время сидел, прислушиваясь к своим ощущениям. Довольно икнул.

– Что ты будешь делать? – спросила Катька. Мировая справедливость волновала мало. Мужские обиды – не ее тема. Ее тема – вороны-убийцы. Ее тема – внезапный интерес истукана. И, конечно, Рыцарь.

В своем рассказе Катька кое-что утаила. С Виталиком они договорились на пять около школы. Но чтобы подойти к школе, надо было пройти мимо кладбища. Ветер, как мы помним, всегда дует оттуда, из царства мертвых. Что он несет с собой? Неприятные запахи, мрачные воспоминания.

Трамваев не было. Катька перебежала дорогу. На что она могла смотреть? Конечно, на розовые башенки центральных ворот кладбища.

У калитки стоял Рыцарь.

– Осталось немного, да? – осторожно подошла к нему Катька.

Рыцарь молчал.

– Я пришла попросить у тебя кое-что.

Рыцарь не шевельнулся. Только плащ чуть колыхался на ветру.

– Выполнишь?

Под капюшоном клубилась чернота. И эта чернота склонилась перед ней.

Катька уже знала, как поступит! Но об этом она никому не собиралась рассказывать. Даже Виталику, примчавшемуся с перехода как раз вовремя, когда договор с Рыцарем был уже заключен. Осталось узнать, что будут делать мальчишки.

– Зачем делать? – медленно заговорил Юрик. – Наделали уже! Мы просто встретимся с Каблуковым, поговорим. Нехорошо, когда у одного все, а у остальных ничего. Правильно, мелкие?

Мелкие дружно закивали. Мармеладина у того, что на полу, печально согнулась.

– Вот и я говорю, – качнулся на мяче Виталик. – Нехорошо.

У Катьки было свое представление о том, что такое хорошо, но она его озвучивать не стала.

– Пошли! – поднялся долговязый. – Малышня! Резко подорвалась!

Мелкие встали перед долговязым по стойке «смирно». Виталик свалился с мяча.

– Куда? – осторожно спросила Катька.

– На кладбище! – потряс бутылкой долговязый. – Сейчас позвоним Каблуку, забьем стрелку. Он наверняка около колумбария топчется. Желания загадывает. Порушим ему малину.

Мелкие рванули к выходу. Катька попятилась к матам, благо места тут было много.

– Я не пойду, – прошептала Катька. – Мне нельзя.

– Ходить? – уточнил долговязый.

– На кладбище. Я маме обещала. Не могу сейчас врать.

Мелкие просунули головы в дверь, сокрушенно повздыхали.

– Везука, – протянул на класс старше.

– Все равно ты с нами, – отрезал долговязый. – По дороге решим, что делать.

И они решили: посадили Катьку в кафе «У Аллы». Та самая стекляшка, что стояла напротив остановки почти вплотную к кладбищенской стене. Соседняя дверь вела в магазинчик ритуальных услуг. Но на ней висел замок. А тут было открыто. Даже двое посетителей было – мужчина и женщина. Буфетчица сурово посмотрела на их ввалившуюся компанию. Терпеливо приняла заказ на чай и бутерброд, уплыла в кухню. Долговязый сунул Катьке деньги.

– Никуда не уходи. Жди нас!

Пацаны ушли, один Виталик еще какое-то время топтался рядом, улыбался в грязные витринные окна.

– Ты не волнуйся, – бормотал он. – Мы все исправим. Я днем в школе твою подругу видел. Она хотела к тебе прийти, кричала, что она виновата в том, что происходит, что непременно все исправит, сделает правильно. Нарассказывал ей всякие ужасы. Ну, про ворон, про Черного Рыцаря. Пуганул, чтобы дома сидела, не вылезала. Такого наплел! Мрак. Она чуть на пол не брякнулась. Не сунется пока.

– Врун, – утомленно пробормотала Катька.

Судьба Ириски ее сейчас не волновала.

– Подумаешь, – пожал плечами Виталик. – А ты все равно везучая.

Катька посмотрела вопросительно. Не замечала за собой таких качеств.

– Другие сразу ломаются. Пугаются там… А ты – ничего… Подумаешь – вороны. Смотри, и Рыцарь тебя не тронул. Везука…

Он пошел на выход. Ногами несколько раз задел ножки стульев. Легкая мебель гремела, подпрыгивала. На грохот выглянула буфетчица, открыла рот, чтоб крикнуть. Но Виталик уже втянулся в дверь. Споткнулся на пороге.

Катька придвинула к себе чашку. Чай был круто заварен. По белому обливному краю бокала тянулась цепочка сердечек, подхваченных желтой лентой. Дурацкий рисунок.

Скрипнул стул, заставив Катьку вздрогнуть. Кто это? Женщина, мужчина?

Женщина сидела у окна, спрятав лицо в платок. Черное пальто и черная накидка на голове. Грустила, но бесшумно. Еще был длинноногий мужик, что-то сосредоточенно ищущий в своем телефоне. На столе у него стояло какое-то спиртное, ломтики лимона на блюдце. Но ни к тому, ни к другому он не притрагивался, увлеченно тыча пальцем в экран. Ноги вытянул в проход, довольно хмыкал. Катька на мгновение позавидовала, потому что ее сегодняшний телефон оставлял желать лучшего. Хотелось также тыкать в экран пальцем. Легко. Приятно. Привычно в конце концов.

Опять скрип. Словно стул чуть протащили по кафелю.

Катька оглянулась.

Странное кафе. Все замерли, как в кинокадре. И день сегодня тоже странный. Сначала вороны. Потом Виталик. Интересно, долговязый и правда думает, что Шуз станет с ним разговаривать?

Теперь слово не за Денисом с его кроссовками. Теперь в бой вступит сам истукан.

Только бы Рыцарь сдержал слово. Только бы не подвел.

Катька перевела взгляд на мужчину. В душе трепыхнулась надежда, что это Рыцарь, что он пришел по их уговору. Но нет, морщины, сотовый, лимон в блюдце – на Рыцаря мужчина был совсем не похож. А сидящая женщина… Под вуалью не видно лица, но на девушку в белом никак не тянет.

Скрип.

Пузырьки в стакане женщины вяло тянутся к поверхности. Мужик качает головой. Тычет пальцем в экран. Улыбается. Лицо узкое, глубокие морщины, сухой рот.

Если Рыцарь ее обманет, как обманывал всех и всегда, то что будет делать Катька? Ей тоже придется обманывать? Кого? Маму? Ириску?

Отпила чай, придвинула к себе блюдечко с бутербродом. А бутерброд не простой, с красной рыбой. Оранжевый кусочек лоснится жиром, желтый след масла прикрывает хлеб. Над кружкой курился дымок. Черенок ложки ломается, входя в чай. Сахар уже насыпан. Сахар уже размешан. Катька представила, как будет вкусно. Бутерброд с рыбой и сладкий чай. Отлично! Время она проведет не зря.

Скрипнуло.

Никто не шевелился. Все застыли, как статуи на кладбище. Если кто-то здесь и двигал стулья, то был… невидим? Нет, не невидим… Все очевидно, только Катька еще не заметила.

На душе у Катьки похолодело. Она отложила бутерброд. Почему она с пацанами не пошла? Все интересное там происходит. С Шузом договорились на шесть. Сейчас шесть пятнадцать. Беседа в самом разгаре. Может, долговязый бьет Шуза и тот обещает все исправить? Освободить Катьку от проклятья, разобраться с истуканом, отказаться от своего желания? Он ведь знает, как. Денис хитрый, он все знает. А тем более он знает, как обвести доверчивых пацанов вокруг пальца. И он это сделает. Пообещает и не выполнит. Скажет, они и поверят…

Дверь между кухней и прилавком украшена странными висюльками во весь проем. Они тихо шелестят, когда буфетчица ходит туда-сюда. Длинноногий мужик поднимает голову на каждое ее появление. Он тоже чего-то ждет.

Шелест. Катька откинулась на спинку. Дышать стало тяжело. Зачем она сюда пришла? Давала маме слово не ходить, а сама явилась под стены кладбища. Если кому-то захочется ее найти, далеко идти не придется. И где же Рыцарь? Почему он не появляется? Он же обещал!

– Не… надо… было приходить… – через всхлипывания произнесла девушка у окна. В черном.

Мужик за столом шевельнулся, удобней переставил ноги.

– А почему истукан? Откуда он взялся? – прошептала Катька.

Мужчина положил на стол телефон, подтолкнул пальцем к краю, поднял лицо. Он был даже симпатичным. Волосы упали на лоб. Черный длинный плащ.

Катька закрыла глаза, переводя дух. Пришел. Они договорились, что он придет. Сдержав хотя бы одно свое обещание, он сможет освободиться.

– Это был просто камень. Обыкновенный валун. Вылез из земли. – Мужчина смотрел, рта не открывал. Но Катька все равно слышала его голос. На экране телефона был валун, он медленно выступал из болотистой земли. – Рядом сделали захоронение. Валун обработали, вырезали глаза и рот. Превратили в истукана. Мертвая вода его оживила.

– Почему все служат ему?

Мужчина отвернулся. Вопрос оскорбил его.

Девушка заплакала.

Катька дернула плечом. Наверное, она что-то не понимает в загробном мире, но будь Катька на месте всех этих покойников, давно бы сбежала от такого ужасного командира.

Дверь открылась с резким хлопком.

– Балуешь себя!

Шуз. Собственной персоной. Расхлябанной походкой пересек зал, упал на стул напротив Катьки. Ножки стула противно скрипнули.

– Бутербродики! – Шуз схватил бутерброд с тарелки. Посудина звякнула.

Рыцарь недовольно покосился. Женщина всхлипнула.

Зашуршали висюльки. Словно кто-то прошел. Но никого видно не было.

– А ты у нас, значит, правдоруб? – чавкая, спросил Шуз.

Катька смотрела на его кроссовки. И правда салатовые. Невероятно яркого, жизнерадостного цвета.

– А ты не на кладбище сейчас должен быть? – прошептала Катька. – Вроде с пацанами договорился.

– А я их обманул. – Шуз улыбнулся. – Пускай вокруг могил без меня побегают.

Довольно потянулся, нагло уставился на Катьку:

– Как твои желания? Осуществляются? Я смотрю, деньги широко тратишь!

Очень хотелось его убить. Стукнуть по голове блюдцем. Или кипяток в лицо плеснуть.

– У меня все хорошо, – сквозь сжатые зубы процедила Катька.

– А раз хорошо, то платить надо!

Они сорвались с места одновременно. Шуз прыгнул вперед, вытягивая руки. Катька метнулась вбок, роняя между ними стул.

– Уходи! Уходи! – заплакала девушка в белом. Она стояла около белой мраморной двери, держа ее за ручку, с грустью смотрела на Катьку.

Шуз наступал. Катька отбежала к стойке.

Интересно, что Шуз собирался делать? Хватать ее и тащить к истукану? Надорвется! В детском садике есть надо было лучше.

Зашелестели висюльки.

Кар!

Несколько ворон. На стойке. Прилетели из кухни. Распушают хвосты, удерживая равновесие, взмахивают крыльями, устраивая выбившиеся перья.

– Ну что, зачтем пацанов как подставу? – хохотнул Шуз.

Вороны. Значит, истукан близко. Может быть, даже в этом кафе. Кафе в ложбинке, здесь речка и текла. Синяя вода. Речка Синичка. И запах. Серы? Да, возможно, это была сера. Мертвая вода. Ожившие покойники. Никакой мертвец не станет бродить по кладбищу, даже если он трижды был плохим человеком и передушил всех кошек в округе. Это произойдет только почему-то. Если это кому-то нужно. Истукан – он ожил потому, что тут была речка. Сам по себе он не мог бы двигаться, он же камень. Ему каждый раз кто-нибудь помогает. Сейчас это Шуз! А остальные? Те, кто ожил из-за мертвой воды? Если бы не проклятье, Рыцарь был бы при истукане. Но он проклят и должен теперь вечность прогонять тех, кто не может выполнить данное обещание.

– Зачем тебе это? – Катька побежала к столикам.

За окном прошел Черный Рыцарь.

– Чего бегаешь? Не утомилась?

Нехорошая улыбка у Шуза. Всегда такой была. А сейчас – особенно.

– Он тоже заставит тебя заплатить! – взвизгнула Катька. – У тебя мать в больнице.

– Что вы все заладили – мать, мать? А если мне плевать на нее? Она мне жизнь сломала!

Лицо его исказилось. Он зло пнул попавшийся на пути стул. Тот упал набок, запрыгал.

– Все время жалуется! Все время болеет! Все время нет денег! Ее и отец потому бросил, что скучная. Я бы тоже ушел, да некуда! Дома одни лекарства, купить ничего другого нельзя. Кроссовки у нее сколько просил – нет, ты из старых еще не вырос! Я! Не вырос! Да ей все равно, врешь ты или нет. Она меня вообще не замечает! Хорошо, в школу не ходит, не позорится. Поэтому не надо мне говорить про мать! А мне нужны новые ботинки! Слышишь? Нужны! И ты меня не остановишь! Так что лучше сразу соври, чтобы никто не мучился.

Шуршание висюлек превратилось в шорох крыльев. Буфетчица распадалась на тысячи и тысячи ворон.

Птицы летели на Катьку. Это было одно слаженное движение – вороны не задевали друг друга крыльями, не касались хвостами. Распахнутые клювы. И не крик – вопль из тысячи глоток.

КАР!!!!

Новые и новые прорывались сквозь неудобные украшения и устремлялись к Катьке. Клювы. Глаза навыкате. Сильные крылья.

На мгновение Катьке показалось, что она стоит у себя в комнате, между ней и стаей одуревших птиц – окно. Они не долетят до нее. Они разобьются

– Ты обманешь!

Шуз дернул Катьку на себя. Та как стояла, так и рухнула на пол. Больно ударилась лопатками, копчиком, отбила пятки. Паденье выбило дыхание. Все внутри странно сжалось, легкие свернулись, не впуская в себя воздух.

– Это они звонят! – тянул Шуз к Катьке телефон. – Скажи им, что видела, как я иду на кладбище. Чтобы ждали! Ну!

Катька замотала головой. Выступили слезы. Перед глазами все кружилось. В животе поселился муравейник. Трудолюбивые насекомые вгрызлись во внутренности, пробежали по венам.

– Говори! – страшно прорычал Шуз.

Птицы возвращались. Они сделали круг и теперь вновь падали на Катьку. Катька видела их сквозь слезы.

Как же хотелось дышать. Почему у нее это не получается?

– А еще ты позвонишь своей сумасшедшей подружке и прикажешь, чтобы шла на кладбище и написала на склепе желание! Я ей это сказал, но она не поверила. Тебе кинулась звонить!

– Она не сумасшедшая, – одними губами произнесла Катька.

Вороны тормозили, трепеща крыльями, сыпали перьями.

Катька перекатилась на живот. Шуз не вытерпел и нажал ответить.

– Алло! Да! Юрик! – неестественно растягивая слова, заговорил он. – Какие вопросы? Что? Было шесть? А я бегу! Да тут сторож пускать не хочет. Слышишь, шумит. Сейчас я вопрос решу и к вам.

Катька вдохнула. От воздуха голова вообще перестала соображать. Муравьи скрылись. Тело стало невесомым.

– Да, да, иду! – Шуз улыбался.

– Не верьте ему! – заорала Катька и закашлялась – воздуха не хватило. Не в силах встать, она поползла к Каблукову, протянула руку к его телефону. – Не слушайте! Он врет!

Шуз поднял телефон вверх.

– Да, очень шумят! – громко произнес он и дал отбой.

Катька уронила руку.

Кар, кар!

Птицы спикировали на Катьку. Все опять повторилось – щипки, царапины, удары крыльями.

Длилось это недолго.

Лязг и свист.

Птицы шарахнулись.

Свист. Хруст.

Катька подняла голову.

В книжке «Волшебник Изумрудного города» на картинке, где Страшила с таким удовольствием душит ворон, был еще его друг, Железный Дровосек. Он рубил головы волкам. Катька уже не помнила, чем эти животные провинились. Волки по своей глупости бежали в очередь друг за другом на небольшом расстоянии, так что Дровосек успевал отрубить голову волку и поднять топор для следующего удара. Предыдущий волк, потеряв голову, еще продолжал бежать, а следующий уже готов был подставить свою шею.

Вороны не были столь послушны. Они летели беспорядочной толпой. Черный Рыцарь тяжело вел мечом, разгоняя птиц. Вороны не торопились покидать поле боя. Они накатывались волной, теряли несколько бойцов, откатывались и налетали снова.

– Пришел, – скривил губы Шуз.

«Не обманул, – вяло подумала Катька. – Выполнил обещание. Пришел».

Вверх-вниз. Свистит металл. Хрустят кости.

Меч обиженно звякнул, встретившись с неожиданным препятствием.

Истукан. С мокрой мордой.

Птицы рассыпались, выпуская повелителя вперед.

Рыцарь замахнулся.

Катька зажмурилась.

– Нет! Смотри! – схватил ее за волосы Шуз, потянул, заставляя откинуть голову. – Смотри! Он сильнее!

Удар. Звон металла. И… жалобное звяканье.

«Кар!» – встрепенулись птицы. Меч Рыцаря сломался. Но он все равно поднял обрубок, готовый драться до конца.

– Ага! Опять звонят! – обрадовался Шуз. – Отвечай! Ну! Быстро!

Катька села ровнее.

Птицы облепили Рыцаря. За воронами его было почти не видно. Истукан стал медленно поворачиваться к Катьке. Глаза его были полны влаги. Вот-вот заплачет.

Катька бы тоже заплакала, но у нее на это не было времени.

Она потянула свой телефон из кармана. «Мама» – приоритетные номера. Пропущенный звонок. Нажала кнопку вызова.

– Мама, извини, пожалуйста, но я сейчас не дома.

– Я вижу, что не дома. – Голос мамы радостный. – Но ты убралась. Умница какая! Я и забыла, что у нас есть это покрывало! Решила обновить обстановку?

Вроде бы больше распахнуть глаза было нельзя, но Шуз делал это – расширял их. Он ждал, что Катька соврет.

Хочется? Перехочется!

– Так получилось, мама, – крикнула она. – Я тебе потом все расскажу. И вот еще – я не сдержала свое слово, опять пришла на кладбище. Ну, вернее, к кладбищу. Ты не сердишься?

– Что у вас там за игры? – Голос мамы нахмурился.

– Ну! – взмахнул рукой Шуз.

– Мне надо помочь хорошим людям. Их пытаются обмануть.

Шуз застыл с открытым ртом.

– Ох, я смотрю, тебя там постоянно обманывают. Катюша! Какая-то ты у меня несерьезная!

– Прости, мама, – прошептала Катька, давая отбой.

Лицо Шуза перекосило гневом.

– Ну, так сдохни! – тихо произнес он, а в трубку крикнул: – Алле! Пацаны! А идите вы в пень! Кинул я вас! Да, кинул! Можете похоронить себя там, на кладбище! Что? Кто пришел? Ага! Еще одна жертва собственной веры!

Он торжественно глянул на Катьку.

– Подружка твоя тоже наивная дурочка. На кладбище прибежала желание писать!

Ириска!

Шорох крыльев затмил последнюю мысль. О чем-то она хотела подумать, куда-то позвонить, остановить, предупредить.

Не успела.

Птицы разом упали на нее.

– АААААААА!!!!

Катька и так оглохла от карканья и хлестких звуков крыльев, а тут ей на ухо вдруг стали орать. Прислушалась к себе – никто ее не бил, не щипал. Ну, кроме Шуза, который почему-то катался по полу, держась за голову. И при этом ударялся о Катьку.

– Обалдел! – оттолкнула она его от себя.

Шуз не почувствовал ее прикосновения. Он продолжал метаться по полу, ударяясь локтями, лопатками, плечами.

– АААААААА!!!!

– Голова болит? – спросила Катька. Подняла руку, защищаясь от подкатывающегося Шуза, и только сейчас заметила – птиц нет. Они исчезли. Оставили после себя свои дурацкие перья, а сами испарились. Рыцарь стоит, опустив сломанный меч. А в центре комнаты среди разбросанных стульев и сдвинутых столов лежат обломки каменного истукана. Пористые, как пемза. И сухие. Абсолютно сухие.

– Что произошло? – прошептала Катька и посмотрела на Рыцаря. – Ты расколол его?

– Не знаю, – прогудело из-под черного капюшона. – Я выполнил свое обещание?

Катька пожала плечами. Кто его знает – выполнил ли? Они договаривались, что он защитит Катьку. Защитил?

– Освободи меня.

Захотелось повредничать. Послать Рыцаря еще куда-нибудь. Например, попугать пацанов из класса.

– Ты обещала!

Катька утомленно махнула рукой.

– Ладно, ладно, обещала. Подтверждаю: ты сдержал свое слово.

Наверное, Рыцарь в этот момент улыбнулся. Совсем так, как это делало его мраморное изваяние на могиле. Но никто этого не увидел, потому что капюшон надежно скрыл лицо.

Улыбнулся и исчез.

Или просто исчез, без сентиментальных улыбок. Вот он стоял, а вот его не стало. Катька представила, как он сейчас вышагивает между могилами, задевая за оградки длинным плащом. Он освободился.

– Ыыыыы! – выл Шуз. – Все из-за тебя! Почему? Почему этот каменный дурак выбрал самую бестолковую девчонку в школе? Сколько нормальных врунов есть!

Он уже не катался по полу, а лежал на спине, стуча пятками. Ноги его были в старых, замызганных, когда-то белых, а сейчас невнятно-серых кроссовках.

Шуза было не жалко.

– А что произошло? – Катька коснулась обломанного края того, что когда-то было истуканом. Острый. И сыпучий. – Почему он развалился? Пересох?

– Сама ты мозгами пересохла! – простонал Шуз. – Неужели так трудно было соврать? Кто они тебе, эти парни? Им бы ничего не было! А я бы стал властелином мира! С каплей мертвой воды можно было сделать все, что угодно!

– Тут он! Тут!

Мимо окна пробежал на класс старше, мелькнули макушки мелких.

– Почему он развалился?

Шуз всхлипнул, тяжело садясь на пол.

– Я так и знал, что моя мечта никогда не осуществится!

– Вот он!

Пацаны разом ворвались в зал.

– Катенька! Катенька! Прости меня, пожалуйста! Ну, я же не знала, что все так получится!

Ириска бежала, вытянув руки. Споткнулась на раскрошившихся камнях, пошла осторожно, с удивлением глядя под ноги.

– На тебя могильную плиту уронили? – прошептала она.

О! Это будет отличная сплетня! Но завтра. На сегодня войны закончились.

– Нет, не на меня. На Дениса.

Пацаны вытащили Шуза на улицу. Впереди у них был серьезный мужской разговор.

Ириска помогла Катьке подняться, по-деловому сообщая:

– Слушай! А я прихожу – там эти на кладбище толкутся… Твоего Шуза ждут. Мне Виталик рассказал, как Шуз всех обманул. Ну вот, а я мимо них и к розовому склепу. Написала желание. Я, конечно, не «волшебник», но вдруг сработает? Пока писала, оглядывалась, а ну как ваш жуткий Рыцарь появится. Нет, не пришел.

– Ты написала? Что?

У Катьки в голове все не укладывалась мысль: Ириска ходила на кладбище… Ириска что-то писала…

– Ну… там… чтобы у тебя все закончилось.

– А зачем? – совсем запуталась Катька. – Зачем написала?

– Ну… там… я как бы виновата… Сама говорила. Все из-за меня. Вот я и написала, чтобы у тебя закончилось, у меня началось. Так и так, пускай с тебя все проклятья сойдут, на меня перейдут. Чего там должно происходить?

– Я соврала. – Катька утомленно закрыла глаза, но сдержать улыбку не смогла. Ириска… подружка… согласилась все взять на себя… Вот это да! – Я сама во всем виновата.

– Да какая разница, кто виноват, – легко согласилась Ириска. – Надо же было как-то тебе помочь. И я все-таки тоже виновата… Вот и написала. А потом земля как дрогнет! Я думала, склеп разваливается. А потом смотрю, пацаны на выход бегут. Ну и я с ними.

Катька глянула на остатки истукана, на Ириску, опять на истукана и все поняла. А поняв, кинулась Ириске на шею. От такого проявления нежности подруга свалилась на пол.

– Спасибо! – прошептала Катька. – Ты мне очень помогла!

Это ведь из-за Ириски развалился истукан, из-за ее желания. Она захотела не для себя, не для выгоды, а только для Катьки. Да еще себя вместо нее предложила. Она не собиралась брать плату, не хотела становиться ведьмой. Ей хотелось помочь, потому что она чувствовала себя виноватой. Никто до этого так не писал. Только какого-то чуда хотел, мечтал все и сразу на халяву получить. И желание сбылось. Последнее из того, что могло сбыться. Истукан этого, конечно, выдержать не мог. Чтобы так самоотверженно, чтобы на себя взять. Вот и развалился. И Рыцарь свободен. Каждый теперь сам будет исполнять свои желания. Захочет пятерку – станет лучше учиться, захочет любви – влюбится.

Они теперь все свободны!

Катька еще раз оглядела место боя. Интересно, что скажут хозяева, когда придут? Или они привыкли к таким баталиям? И как истукану удалось захватить это кафе? Может, и хозяев у кафе нет и не было? Впрочем, узнавать это сейчас не хотелось.

Эпилог

Катька сидела на контрольной по физике и смотрела в стену.

Давно смотрела.

Потому что стена. Потому что неожиданно. Тут можно много интересного увидеть. Сквозь покрашенность проступают пупырышки, прилипшие ворсинки, странные отметины. Есть пара надписей. «Гришка – дурак». И ниже «Согласен». Рядом – «Кто такой Гришка?» Чуть в стороне – «Подробности!»

Тянуло присоединиться к переписке. Написать, что директор тоже не очень хороший человек. Рассказал учительнице по физике, что некоторые ее ученики не сами написали последнюю контрольную. И вот теперь они с Ириской эту контрольную переписывают.

Посадили девчонок около стены. Раньше до стены было далеко – здесь был проход, но теперь парты сдвинули к самой стенке, а от окна, наоборот, отодвинули. На подоконник поставили несколько особенно кустистых цветов – шею свернешь, но кладбища не увидишь.

Катька смотрела в стену.

– Аполлонова! – громыхнула физичка. – Дырку протрешь.

Катька перевела взгляд на листок. Он был девственно чист. Конечно, она пыталась что-то учить. Даже отец с ней сидел – проблемы на стройке у него разрешились, и теперь он стал вечера проводить дома. Но, видимо, Катьку уже ничего не могло спасти.

«Господи, помоги!» – взмолилась Катька, невольно проводя взглядом по стене.

Что-то у нее было с глазами. Или она теперь везде будет видеть подсказки?

Тонко-тонко, еле заметно.

Формулы.

Не веря своему счастью, Катька глянула в листочек перед собой. Да, это была ее задача.

– Аполлонова! Да что же ты будешь делать!

Катька зажмурилась! Учительница шла к ней.

– Нет, нет, я пишу!

Катька вытянула руку, чтобы остановить неминуемое. Если она увидела надпись, ее могла заметить и учительница.

– Вот и пиши, а не по сторонам смотри!

Учительница остановилась, недовольно глядя на учениц.

– Галкина, а ты что на этой стене нашла? Сейчас в коридоре писать будешь!

Ириска сзади хихикнула и зашуршала листочками. Она с самого начала писала. Прямо за неделю стала знатным физиком.

– Работайте! Времени мало!

Учительница поплыла к окну. Катька стукнула ручкой о стену, чтобы Ириска тоже заметила, и стала быстро списывать.

Учительница смотрела на улицу.

– И что вы тут нашли – не понимаю! Самое обыкновенное кладбище.

– Ага! – неожиданно в голос подтвердила Ириска и фыркнула.

В коридор Катька выпала с гудящей головой. Теперь-то это откуда?

– О! Везука! Дождался! – На класс старше отлип от стены. – Думал, не дождусь. Ну как?

Катька смотрела на Виталика, на его довольную физиономию. И вдруг все поняла.

– Твоя работа?

– А чего? Я в физике рублю. Сказал физичке, что парты передвину, она и оставила меня в классе. – Он вгляделся в недовольное Катькино лицо. – А ты чего? Решила, что это твои желания сбываются? Расслабься! Это я! Хотя, видишь, подфартило, что села правильно! Я же говорил, что ты везучая!

Катька переглянулась с Ириской. Та пожала плечами и неопределенно мотнула головой.

По лестнице прошел директор. Шел он, как всегда, вдоль стенки. Просто шел. Может же человек так ходить. Тем более директор.

Его шаги смолкли.

– А ты чего здесь стоишь-то? – опомнилась Катька.

– Ну, так, это… хватит стоять, – согласился Виталик. – Пошли куда-нибудь.

И они пошли. Но недалеко.

– О! Это же ты!

Какая-то мелкая. На класс или два младше. Стоит, с восторгом смотрит на Катьку.

– Тебе чего? – хмыкнул Виталик.

– Это же ты желания исполняешь, да? Волшебник!

– Девочка… – начала Катька. Надо было правильные слова подобрать, чтобы девочка пошла и не вернулась.

– Есть волшебник, – влез вперед Виталик. – Идешь по коридору, там кабинет истории. Позови Дениса Каблукова. Скажи, от Юрика. И проси свое желание.

Девочка очень серьезно глянула в глаза на класс старше, развернулась и, шевеля губами, чтобы лучше запомнить адрес, пошла по коридору.

– Он ее убьет, – прошептала Катька.

– Не, он сейчас тихий, – хохотнул Виталик. – Я уже пятого человека к нему посылаю. Пока стоял под дверью физики, тебя постоянно спрашивали.

– Смотрите! Смотрите! Это она! – закричали сверху.

– Бежим!

Они побежали. Подхватили свои куртки, выскочили на улицу.

– А ты слышала, кафе сломали! – радостно сообщил Виталик.

– Это после нашей битвы?

– Не, говорят, незаконная постройка. У нас в городе много чего снесли. Вот и это кафе тоже. Прямо за час разобрали. Теперь на его месте лужа. Какую-то трубу пробили. Хочешь, пойдем посмотрим.

Но Катька не хотела, поэтому они пошли на набережную. Просто погулять.

А Ириска отправилась на кладбище. Потому что было интересно, что там сейчас и как. Но это были уже ее дела.

Остров призраков

Глава первая

Беспокойная ночь

Заскрипело, завыло, заохало.

Первым из палатки выскочил Костян. С воплем:

– Черти! Черти! Черти идут! А!!! Мама!

Что-то врезалось в палатку, зашептало:

– Уж, уж, уж, уж…

Светик резко села.

– Мама! Нет!

Костян визжал.

– Аня! Вставай!

Светик толкнула спящую рядом Анку. Та блаженно засопела, заворочалась, подсунула под щеку скомканный наголовник спальника.

– УУУУ!!! Мамочка!!!!

– Вставай! – Светик выдернула из-под Анки подушку. – Костяна режут.

И сама полезла наружу.

«Ух, ух», – волновались над головой кроны сосен.

– Уходи!

Нечто темное налетело на Светика, и она на мгновение забыла, как дышать. Тень прошла сквозь нее, оставив в груди холод. Светик поискала шлепанцы, но в панике никак не могла их нащупать в сваленных в тамбуре вещах. Закашлялась Анка, словно на нее кто-то наступил.

– А? Чего? – спросонья забормотала она.

– Мама! – перешел на ультразвук Костян.

Светик головой протаранила входной тент, заставляя «молнию» самостоятельно поехать наверх.

Северная серая ночь обступила ее, подхватила под локти, заставляя встать.

От деревьев к воде тянулся плотный туман. Он клубился, он наступал фигурами, он обхватывал со всех сторон. Песок под ногами как будто шевелился.

– А?

Туман сгустился, почернел и выплюнул из себя человека.

– Что случилось?

У Светика душа совершила скачок из груди в пятки и оттуда уже рванула прочь, в непроглядную тьму.

– Черт! – взвыла Светик, поджимая одну ногу. – Напугал.

Это был Глеб. Долговязый и какой-то невообразимо лохматый. Брат вышел из тумана – сутулый, с руками в карманах. Зевнул.

– Мамочка! – неутомимо верещал Костян.

– Костя? – Анка выскочила из палатки, на ходу надевая на нос очки, не попадая, поэтому все тыча и тыча дужкой в глаз. – Что случилось?

«Ах!» – упал вскрик.

Девчонки присели. И только Глеб вопросительно посмотрел на свои ноги – он успел надеть один кед и один шлепанец.

– Уууу! – завыли уже издалека.

Анка побежала на звук. Светик оглянулась на притихший лес.

– Тебе не кажется, что здесь кто-то есть?

Глеб резко повернул голову, потерял равновесие, сделал еще полный оборот, чтобы устоять.

– Есть, наверное, – зевнул он.

Туман заклубился, заволновался, стал уплотняться, готовясь выпустить из себя нового героя.

– Иыыы! – глухо отдалось вдалеке.

Светик расставила руки, отстраняла от себя неведомое. Песок под ногами опять шевельнулся.

– Ой! – прошептала Светик.

– Да ничего не было, – опять зевнул Глеб. – Спали, спали, этот крендель все городил себе домики из спальника, а потом как стал орать, что в палатке кто-то есть. Ну и побежал.

– Смотри!

Это уже не могло показаться. Сквозь туман четко проступала фигура в длинном белом платье. Склоненная голова с длинными распущенными волосами.

– Это она…

«Бом!» – глухо отдалось далеко-далеко.

Женщина стала поднимать руку.

– Мама! – неожиданно совсем рядом заорал Костян, и Светик побежала.

Песок был вязкий, выворачивал ноги, цеплялся за лодыжки. Глеб недолго держался рядом, а потом припустил и тут же растворился на фоне воды.

– Ай!

Светик с разбегу врезалась в кого-то, бегущего навстречу. Острая кромка очков больно поцарапала щеку. Светик приземлилась на песок, в ладони загорелась боль.

– Где Костя? – метнулась к ней Анка. Светик схватила ее за подол футболки, заставляя присесть:

– Там белая женщина! Надо бежать!

Анка глянула на клубящийся туман. Это был всего лишь туман. И никто из него не шел.

«Бом!» – то ли на самом деле вдалеке грянул колокол, то ли это было эхо давно отзвучавшего колокола.

Девочки напряженно смотрели на деревья. Высокие редкие сосны тянули вверх гордые кроны. Где-то там, на кончиках иголок, уже рождалось утро, но здесь еще плыл туман.

– Ухох!

Вздох ударил по ушам, заставив зажмуриться. А потом вдруг туман исчез. Карельская ночь, больше похожая на постоянные сумерки, обступила их со всех сторон. Ухнул филин, треснула ветка. Вдруг стало хорошо слышно, как плещется вода.

– Костик! – вскочила Анка.

Она совсем не умела бегать. То, что сейчас совершалось, было больше похоже на разгон спортсмена по прыжкам в длину – она не бежала, а прыгала, далеко забрасывая ноги.

Светик почувствовала, что страх и метания по берегу отняли у нее все силы. Она выдохнула и с трудом поднялась. По спине пробежали мурашки, заставив оглянуться.

Никто от деревьев не шел, никто не тянул руку, никто не шептал страшное: «Ухох, уж, уж, уж». Никто не бил в призрачный колокол: «Бом!» И она поскорее-поскорее, не замечая, что колени слегка подрагивают и подгибаются, заспешила к берегу.

Там плескались.

– Выходи! – звала Анка. Она зашла по щиколотки в озеро и теперь стояла, зябко поджимая то одну, то другую ногу. Ладога неприветлива, а рано утром – так особенно.

– Нет! – капризно выдавал Костян и со всей дури лупил по воде. – Там страшно!

Маленький тощий Костян – Костян, который до обмороков боялся воды, который терпеть не мог холода, – так вот этот самый Костян сидел по пояс в озере и намеревался, судя по всему, уйти на глубину.

– Все закончилось, выходи, – Аня переступила – ей было холодно. Родственная кровь, она тоже не любила холодную воду.

– Нет! Нет! Нет! Я домой хочу! Отвезите меня домой!

Маленькая сморщенная физиономия Костяна была перепачкана песком и соплями.

– Да ладно, ерунда какая! – пожал плечами Глеб. – Чего ты испугался-то?

– Я испугался? – Костян вскочил, возмущенно топнул ногой, подняв фонтан брызг. Нога его не встретила дна, он потерял равновесие и лицом рухнул в воду.

Глеб фыркнул.

– Ну Костя! – всплеснула руками Анка.

«Хоть умылся», – недовольно подумала Светик.

Костика она не любила. За то, что хлюпик, нытик и вообще на парня похож слабо. Зато как обедать или что интересное смотреть – так он впереди, еще и вопит, что самый младший. Ага, топила она таких младших в глубоких колодцах.

Вода была холодная. Коварная Ладога вновь показывала свой характер. Вечером купались – тепло, а теперь – вот вам, пожалуйста, охолонитесь. Но Светик упрямо шла вперед. Обогнула топчущуюся на месте и боящуюся замочить пижамные штаны Анку, добралась до Костяна.

А далеко он ушел, Светику по то самое место… Короче, глубоковато.

Костян уползал, вкапываться в песок, но Светик взяла его за шкирку и потащила к берегу. Он извивался. Он даже брыкался. Каждый раз получая удар по ноге, Светик мысленно отсчитывала: «Без печенья… Без хлеба… Каша без крупы… Вообще без кипятка кашу будет есть, всухую!»

Потом ей надоело его тащить, и она бросила дергающегося Костика к ногам родственницы.

– Забирай! – буркнула она.

По итогу – треники и футболка мокрые. Отличное начало дня.

– Ну, Костя, – тут же заюлила рядом с двоюродным братом Анка, помогая ему выбраться на сухой песок. – Ну что ты?

– Ты его еще поцелуй, – буркнула Светик, выходя на песок. Хотелось плюнуть, но во рту было сухо.

– Это ты виновата! Ты! – визжал Костик.

Светик пожала плечами и повернулась к Глебу:

– Что произошло-то?

Глеб смотрел в сторону. Широкая песчаная полоса берега тянулась вдаль и заканчивалась выдающейся в озеро косой. Где-то там стоял маленький домик. Эту часть острова они уже изучили.

За два дня они успели хорошо здесь все излазить. Остров, конечно, был большой, сильно вытянутый, но если тебе тринадцать, делать нечего, а вокруг стоят белые северные ночи, то чем еще себя занять?

– Ты! Ты! – тыкал пальцем в сестру Костик. – Это ты крест уронила! Нас теперь убьют.

– Да ничего не произошло, – пожал плечами Глеб. – Пока не уснули, этот балбес все трясся, что с ним теперь что-нибудь произойдет. Что черти придут или еще что. Потом уснули. Уже под утро вокруг палатки стали ходить. Я подумал – медведь. А он взял и приложил к тенту пятерню.

– Медведь?

– Выходит, не медведь. – Глеб раскрыл ладонь с длинными узловатыми, чуть подрагивающими пальцами. – Человеческая была ладонь.

Светик почувствовала, что ей опять становится нехорошо, мурашки шустро пробежались по позвоночнику, обхватили шею, сбивая дыхание, забрались в волосы. Светик эти самые волосы пригладила, чтобы они не принялись топорщиться от страха.

– Костян и побежал. – Глаза Глеба являли готовность закрыться. – Колышки все повыдергивал, лось, – вздохнул он и вытянулся на песке.

– А туман видел? – прошептала Светик.

– Было что-то, – зевнул он. – А что? Белая женщина?

Светик кивнула. Глеб, кажется, этого не заметил, потому что закрыл глаза. Это только ее брат может вот так взять и уснуть. На ровном месте. А вернее, на влажном песке.

– Если бы не ты, мы бы сюда вообще не поехали! – визжал Костик. – Я домой хочу.

Анка беспомощно оглянулась. Светик закатила глаза. На что еще нужны лучшие подруги? Чтобы выручать в беде. Анка сейчас как раз в ней и была – в беде. Причем последние одиннадцать лет.

Костик был двоюродным братом Ани, но сколько Светик ее знала, брат всегда был рядом. И то, что Анка совершенно безбашенная, что ее вечно куда-то носит, мать Костика не волновало. Отца, судя по всему, тоже, потому что отца там не было.

– Давай его утопим, – предложила Светик, подходя к обнявшимся родственникам.

– Я сам тебя утоплю! – замахнулся Костик.

– Чтобы утопить меня, тебе придется остаться тут на пару дней. Может, плавать научишься.

– У! – снова замахнулся Костик, но слишком сильно – задел себя по уху и захлюпал носом.

Светик фыркнула.

– Ну, ну, – проявляла чудеса миролюбия Анка. Она нежно прижимала к себе мокрого, изгвазданного в песке брата. – Никто никого топить не будет. Это наш любимый мальчик, мы его не обидим.

Спорное утверждение.

– Ты чего побежал? – спросила Светик.

– Это вы во всем виноваты!

Светик кивнула. Тут легче согласиться, а то продолжения долго ждать пришлось бы.

– Я говорил, не надо ходить на кладбище!

Еще раз кивнула. Этот зануда вчера весь день что-то говорил. Все и не упомнишь.

– Вас же предупреждали, что нельзя трогать кресты!

– Он сам упал, – буркнула Светик.

– Не сам! Не сам! Не сам! – ударился в истерику Костик.

Анка подняла глаза. Светик в ответ развела руками. А что теперь делать? Никто не ожидал, что крест упадет, стоит к нему прикоснуться! И оградка сама упала, Глеб через нее только перешагнул – надо видеть Глеба с его длинными ногами, чтобы понять, что перешагнуть он может что угодно. А с надгробием вообще чудо произошло. Анка забралась на сосну, посидела там, поделала фоточки, а потом спрыгнула. А оно наклонилось, вместе с крестом и плитой. Костян, понятное дело, начал орать и чесанул так, что через секунду его крик уже был не слышен.

Целых пять минут от него отдыхали.

– Хорошо! – решилась Светик, вставая. – Виноваты все, кроме тебя. Пошли на кладбище, поправим то, что упало.

Костян завис. Переваривал информацию. Это только кричать он начинал не задумываясь, все остальное до него доходило, как до жирафа.

– Вот сама и иди, – буркнул Костик и ткнулся в плечо сестры. Анка принялась старательно протирать дыру в Костином плече, глядя на подругу вопросительно.

– А я не знаю, что это! – фыркнула Светик. – Мне кажется, что в первый день тоже что-то такое было. Или не было ничего. Вообще. Это же остров!

«Это же остров!» – такими словами Анечка начинала уговаривать своих гостей отправиться на Мортинсаари.

– Это же остров! Это – круто! – кричала она несколько дней назад. – Только представьте! Целый необитаемый остров! И пять медведей!

Хорошо, что про пять медведей она рассказала до того, как им навязали Костика. Он бы сразу все испортил. А так они успели собраться – рюкзаки, палатки, пенки, спальники, большой котелок для воды и еда. За едой в магазин послали Глеба, поэтому в лагере на завтрак, обед и ужин вот уже два дня они запаривали китайскую лапшу. Еще было несколько пакетиков каши, но это прихватила Светик, которая следила за своим питанием.

– А что, лапша не еда, что ли? – резонно спросил равнодушный ко всему Глеб, когда Светик стала трясти его за грудки, выясняя, зачем он эту «дрянь» купил.

О! Еще было пять пакетов с сушками. Еды от пуза!

Наверное, из-за того, что их компания не производила впечатление сытости и упитанности, медведи не появлялись. Утром обнаружили на песке следы кабанов. Но кабаны – не медведи. Неинтересно.

Встали они лагерем на опушке леса. Отсюда открывался отличный вид – широкая линия песчаного берега, обалденные песчаные дюны и Ладога. Солнце садилось четко в центр озера. Если зажмуриться и прислушаться к постоянному шелесту волны, то можно решить, что находишься на море. Красота.

Во всем была красота! В том, что мать отпустила ее со сводным братом к подруге в Карелию – познакомились они с Анкой в прошлом году в лагере, вдвоем им было весело. Втроем бы им тоже было весело – Глеб был настолько равнодушен ко всему, что его можно было и не замечать. Зато он обещал носить дрова и разводить костры. А Костя ничего не обещал. Он только создавал. Проблемы.

Лежащий на песке Глеб зевнул.

– Сколько времени-то? – потянулся он. – Шесть было? Уже не уснем. Пойдем поедим.

Сводный брат в жизни Светика появился два года назад, когда мать вышла замуж за отца Глеба. И поначалу, как все нормальные люди, она брата ненавидела. Как и отчима. Но очень тяжело было долго ненавидеть того, кто так равнодушен ко всему, кроме химии, летательных аппаратов и пороховых составов.

Тяжело ненавидеть того, кто делает твою жизнь легче. Потому что старший брат, пусть и на три года старше, это тебе не приятель в классе, это намного бонусней.

Особенно на острове. Что первым делом пошел делать Глеб? Пошел собирать сучья. А сейчас он доломает сосну, найденную вчера, наберет воды, и через полчаса у них будет завтрак.

Хоть что-то хорошее за сегодняшнее утро.

Обиженный на весь свет Костян ушел в палатку переодеваться. Анка упала рядом с Светиком на песок.

– Уф, – выдохнула она. – Еще бы поспать.

Анка была жесточайшей совой. Могла лечь и в три, и в пять, главное, чтобы по утрам не будили.

Светик смотрела на Ладогу. Поднимающееся солнце дробилось на легкой волне, выкрашивало воду в свинцово-зеленый цвет.

– Что делать будем? – спросила Светик.

Вопрос можно было не задавать. И так было понятно, что надо определяться.

– Ты веришь во все эти сказки?

– Про кладбище? – лениво потянулась Анка. Вид такой: вот-вот уснет. Но она вдруг села и посмотрела на подругу совершенно проснувшимися глазами. – Верю.

– И что теперь? Бежать отсюда?

Светик опять посмотрела на невероятно красивый берег, на дробящую солнечный свет Ладогу. Страшно было? Было. Но уезжать не хотелось. Тут еще где-то маяк есть, надо сходить посмотреть. А потом – что она скажет маме? Что они испугались ночных призраков и уехали? Да после такого ее никуда больше не отпустят. Даже и с Глебом.

– Ладно… – буркнула Анка, опять впадая в сонное состояние. – Исправим.

И Светик почему-то поверила ей. Поверила, что можно развернуть время вспять, сделать так, как будто этих двух дней не было.

Хотя, конечно же, все это было.

О большом острове на Ладоге Анка прожужжала все уши. Когда-то здесь был огромный колхоз, который развалился еще в семидесятые годы. Когда-то на нем жило много народа, они разводили коров, ловили рыбу. Когда-то… Сейчас на острове остался один человек. Дядя Лёка. Именно он встретил друзей на седьмом кордоне.

Машина, которая везла их на кордон, только остановилась, а к ним уже бежал невысокий дедок в темно-сером пиджаке. Добро улыбался. Цепкий взгляд внимательно ощупывал четверку туристов.

Это и был дядя Лёка.

– Озоровать не будете? – шутливо спросил он.

Обещали не озоровать.

Небольшая весельная лодка бодро переваливалась с борта на борт, каждый раз ухитряясь не черпануть воды. Наваленные горкой рюкзаки. Гордо восседающий сверху бледный Костик: носик недовольно сморщен – он бы предпочел идти на моторке, а не плюхаться полчаса на веслах. Глеб по-мужски предложил свою помощь в доставке груза и туристов, но дядя Лёка греб сам. Разнокалиберные весла – одно дюралевое, другое деревянное – весело взрывали воду.

Идти было близко. Трудолюбивые финны, которые жили на острове до всех войн и революций, сделали длинную каменную дамбу, которая прерывалась в пятидесяти метрах от большой земли. Дамбу до конца не довели, чтобы круговорот воды не останавливать, чтобы рыба могла спокойно проплывать.

К мысу дамбы лодочка и причалила.

И такая отсюда красота открылась, что настроение сразу же стало хорошим. Шагать по узкой дамбе было весело. Болотистый берег шумел бесконечными зарослями осоки. Вспархивали потревоженные утки.

Потом дамба кончилась и сразу начался лес. Настоящий карельский непролазный бурелом. В лесу тут же нашлись созревшая земляника, черника и много-много грибов. Так что Глеб в конце концов бросил рюкзак и улегся на землю, вытянув свои длинные ноги через всю дорогу.

Все это время, пока они восхищались красотами, пока Костя ворчал, что его покусали комары, пока они собирали чернику и землянику – это Анка, и лисички – это Светик, дядя Лёка не переставая говорил.

Рассказал о себе. Как в далеком пятьдесят втором вместе с отцом и матерью четырнадцатилетним пацаном приехал на остров из Белоруссии, как работал в колхозе, как тут было весело, сколько людей и сколько домов в округе было, как много работали, как вечерами танцевали без устали.

Вот тогда-то и промелькнуло упоминание о кладбище.

– А бывало, наработаешься, наломаешься за целый день, домой придешь, горбушку схватишь – и гулять.

Дядя Лёка говорил азартно, глаза его блестели. Глеб делал вид, что слушает, хотя натянутая на нос кепка рождала сомнение в его внимании.

– Потом, конечно, девушку провожаешь, – важно сообщал дядя Лёка. – А домой идешь, спишь на ходу. Просыпаешься оттого, что падаешь в канаву. И что я тогда делал?

– Что? – Брошенная на амбразуру разговорчивого собеседника Светик была вынуждена поддерживать разговор. Да и грибы в отличие от черники росли прямо у дороги, поэтому дядя Лёка всегда оказывался рядом.

– Я шел на кладбище!

– И спали там! – радостно выскочила из кустов Анка.

– Ну почти, – хитро прищурился дядя Лёка. – Я спал на дереве. Там как раз такая сосна стоит, перекрученная. Мы ее еще свиловатой называли. От слова «вило́к» или «сви́тая». На нижнюю ветку залезал, ствол руками обнимал и спал. Часа два кемарил, а потом в коровник шел работать. Он сразу за кладбищем был. А коров у нас тогда было! Две тысячи голов!

– Спал на кладбище! Сильно, – прошептала Анка, открывая перед подругой ладонь с собранными ягодами и предлагая угощаться. – Надо и нам попробовать.

– Но я-то ничего, просто так через кладбище проходил и дальше шел, – продолжал свой рассказ дядя Лёка. – А парни у нас однажды звездочки с надгробий поотрывали.

– Зачем? – Светик представила себе эту потрясающую картину – ночь, кладбище, парни, старательно отламывающие что-то от надгробий, – и съеденная ягода застряла в горле.

– А кто их знает. Шли с танцев, вот и решили покуролесить. Померли вскоре.

– Как? – Светик откашлялась, прогоняя неприятную першинку.

– Один утонул. Второй отравился чем-то. И месяца не прошло. – Молодецкий задор из глаз дяди Лёки даже при таком рассказе не ушел. – Ну чего, пойдем дальше? – бодро предложил он.

– Надо будет это кладбище проведать, – прошептала Анка. – Костя! – крикнула она в чащу.

Костик вышел с другой стороны, лицо имел зеленое, вид, как всегда, несчастный.

– У меня живот болит, – сообщил он и скривился.

Светик злорадно ухмыльнулась.

С животом разобрались, Глеб был разбужен, нагружен самым большим рюкзаком, тронулись в путь.

– Да, – жизнерадостно продолжал вещать дядя Лёка. – А вот как раз в этом месте обычно Белую Женщину видят. – Он притопнул ногой, обозначая ориентиры. – Мост, видите? Это еще финны сделали. Здесь болото, от него часто туман идет. А из тумана – она.

– Зачем? – Светик старалась разглядеть мост. Были видны боковые камни, болото угадывалось, мост – нет.

– А кто ее знает? Здесь много разного происходило. Вот, например, церковь у нас стояла. Давно еще, при финнах. Сгорела. Я ее уже не застал. Но по ночам иногда слышно, как бьет колокол.

– Какой колокол? – забежала вперед Анка. Лицо ее было полно азарта – вот кто точно не жалел, что приехал на остров.

– Церковный. Церковь-то не на простом месте поставили, а на Священной горке. Это недавно археологи установили. Приезжали два парня, искали следы святых Сергия и Германа, что потом на Валаам ушли. Археологи-то и раскопали, что раньше на месте, где церковь стояла, древние люди свои обряды проводили. Там и камни нашли в круг, и какие-то горшки. И даже кости.

Последние слова дядя Лёка сказал догнавшему их Костику. Тот резко остановился, облизал губы и плаксиво произнес:

– Я домой хочу.

– А нам – сюда! – показал дядя Лёка на тропинку, бежавшую в сторону.

Основная дорога шла вперед, а они свернули налево и стали забираться на взгорок.

– Все здесь раньше финнам принадлежало. Дома, мельница, школы. Потом финны уехали – после войны эти земли нам достались. А как, значит, перестройка у нас случилась, принялись финны опять сюда приезжать, стариков привозить, тех, что тут раньше жил. И вот эти самые старики начали показывать, где, уезжая, их родственники клады закопали. Думали-то, что уезжают ненадолго, что скоро вернутся, поэтому что-то не взяли, спрятали около домов.

– И много нашли? – впервые проявил заинтересованность Глеб.

– Машинами увозили! – махнул рукой дядя Лёка. – А одно место я и сам знал. Мне гадюка показала.

– Это как? – Глеб сдвинул кепку на затылок.

– Лет десять назад я коров пас, а обедать всегда садился на одно и то же место: крылечко разрушенного дома. И как ни приду, все на камнях змея лежит. То одна, то другая, но лежит непременно. А я и забыл, что змеи золото чуют, оно их притягивает. Вспомнил бы, сам нашел! Но понял-то я поздно. Как-то в выходные приезжает пара, он и она, пожилые уже такие. Ходили они, ходили, все что-то высматривали. А утром я иду, вижу, камень у того крыльца сдвинут. Сунул руку – пусто. Достали клад. И змеи пропали, больше не приползали. Так-то.

– Сильно! – вынес свое решение Глеб, натянул кепку на лоб и прибавил ходу.

– Так у вас тут кладов много? – промурлыкала Анка, давно мечтающая найти сундук золота.

– И я даже знаю, где один лежит. Но! – Дядя Лёка многозначительно поднял палец. – Никому не скажу! Нельзя!

– Почему?

Анка на такое утверждение обиделась, а Светику было не до обид. Потому что она только что заметила, какие у дяди Лёки волосы. Темные! В его-то возрасте! Не крашеные, а самые что ни на есть свои. Как всполохи мелькали редкие седые волоски, когда дядя Лёка закидывал пятерней длинную челку назад.

– Мне этот клад во сне показали, – принялся объяснять хозяин острова. – Приснилось, что какая-то женщина идет от порога моего дома через двор и все дальше, дальше. А потом остановилась и на куст показывает. В первый раз я не особо понял, что она мне хотела сказать. А на вторую ночь опять она. Опять от порога, через двор и к кусту. Кивает, мол, запоминай. Я запомнил, но сам ничего не делаю. Она и на третью ночь является и говорит: «Последний раз показываю. Твой клад здесь. Больше не появлюсь». И правда больше не появилась.

– А клад? – вылез вперед Костик.

– Так и лежит, – хитро улыбнулся дядя Лёка.

– Покажете?

– Вот уж размечтался! – рассмеялся дядя Лёка, щелкая Костяна по носу. – Колдовские клады так просто не достаются. За ними всегда черти охотятся. Только коснешься клада, тебя сразу за горло схватят и в преисподнюю утащат.

Костян насупился, почесал нос, коснулся козырька кепки и замер, сложив руки на груди. Проходящая Анка потрепала его по плечу, но он только обиженно дернулся, демонстративно пропуская всех вперед. Никто не стал задерживаться, уговаривать его идти дальше. Светик услышала, как далеко за спиной возмущенно топнули ногой. Через минуту мимо пробежал Костян. Без кепки. Сейчас начнет канючить, что кепку потерял.

– А кладбище далеко? – спросила Анка.

– Мы туда не пойдем, – с нажимом произнес Костян. – И я кепку потерял.

– Да тут рядом, – легко отозвался хозяин. – Как по дороге до края леса дойдете, так с правой стороны оно и будет.

Все вышло как сказал дядя Лёка. На следующее утро они вернулись на лесную дорогу, прошли по ней дальше, на кромке повернули направо. Хорошо натоптанная стёжка не дала им ошибиться.

Светик не очень любила посещать такие места, но, идя по этому красивейшему лесу, где так чирикают птички, где столько всего, она постаралась об этом не вспоминать.

На кладбище их ждало большое удивление. По переднему краю кладбище было обнесено ажурным крашенным в коричневый цвет деревянным забором. У ворот значилась табличка, что они стоят на пороге погоста общины Мортинсаари.

Дальше удивляться оставалось только обитателям самого кладбища.

Но это все было вчера.

Глава вторая

Чужим не входить

После ночных призраков, беготни, Костиного купания настроение было не очень походное. И правда хотелось домой. Светик даже маме позвонила. Мама традиционно спросила, все ли у нее хорошо, как там Глеб. Конечно, у них все было хорошо – не станет же она расстраивать маму из-за пустяков. Подумаешь, ночью плохо спали. А то еще мама потребует немедленного возвращения.

Чтобы прогнать тягучее неприятное состояние, после завтрака сговорились еще раз сходить на кладбище. Анька вооружилась фотоаппаратом, чтобы все фиксировать.

Прелесть места была в том, что на острове никого не было. Совсем никого. Поэтому лагерь можно было оставлять без присмотра. Если кто и придет – только медведь. А от него никакой сторож не защитит. Захочет косолапый себе что-нибудь взять – возьмет.

Настроение было не очень хорошее, а тут еще Глеб завел странный разговор:

– А знаете, чем все закончилось на перевале Дятлова?

– Каком перевале? – выбежал вперед Костик.

Светик мрачно хмыкнула – сейчас ему все объяснят. Так объяснят, что живот заболит.

– Много лет назад в феврале на Северном Урале погибли туристы. Студенты. Десять человек. Профессиональные походники. Их вел Дятлов, профессиональный альпинист, между прочим. Когда через месяц группу нашли, все оказались без одежды далеко от палаток. Врачи установили, что в основном они просто замерзли, у парочки были сломанные кости. Но больше всех медиков удивило, что кожа у мертвецов была коричневого цвета.

– О! А я слышала об этом! – обрадовалась Анечка. – Еще американцы фильм сняли.

Костян сбил шаг, засопел.

– Дурацкий фильм, – равнодушно заметил Глеб. – Они там всё на инопланетян свалили, как будто мутантов из тех туристов сделали. А на самом деле все было не так. Эти студенты оказались совсем дурными. Перед последней стоянкой они нашли святилище местных жителей и все там перевернули. Что-то побили, что-то с собой забрали. Местные обиделись и в погоню отправились. Дождались, когда эти дураки разобьют лагерь, обкурили их ядовитым дымом, от которого галлюцинации начинаются. Студенты перепугались и рванули из палаток кто в чем был. Обратно местные их не пустили, вот все и померзли. Кожа коричневой стала тоже от дыма. Одного, самого буйного, местные пристрелили, кого-то просто побили. Ружье, из которого стреляли, через пятьдесят лет всплыло. По нему и установили, что это местные туристов положили.

– Круто, – мечтательно выдохнула Анка.

Светик от удивления споткнулась на ровном месте. Вспомнилась ночь, качание палатки, ползущий туман, непонятные вздыхания. Чего же тут крутого? И так – мурашки по коже, а здесь еще такие рассказы…

– А договориться нельзя было? Чего сразу убивать? – прошептала она.

– Нечего было на капище лезть! – авторитетно заявил Глеб.

– Вот, – важно прошел мимо Костян, он возвращался за кепкой и сейчас нежно нес ее в руках, – теперь вас всех попереубивают тут. Вам кранты, а я домой вернусь.

– Все вместе и пойдем домой на лодке через реку, – ехидно бросила Светик.

Костик сейчас был настолько противен, что его хотелось стукнуть.

– Через какую реку? Здесь озеро! – с торжеством произнес Костик, заранее радуясь, что собеседник ошибся.

Светик ждала этих слов, поэтому повернулась и торжественно произнесла:

– Реку Стикс, балбес. А повезет нас Харон.

Идущий впереди Глеб довольно фыркнул. В такие моменты сводного брата Светик любила особенно крепко.

Костян почувствовал недоброе, насупился.

– Или надеешься, что тебя в живых оставят? – не унималась Светик. – После твоих-то криков!

– Я кресты не ронял, – с дрожью в голосе произнес мелкий. – Ничего со мной не будет. А вы все помрете.

– Это непременно, – согласился Глеб. – Все.

Костян рыкнул от бессилия их переспорить.

– Ну, ну, не обижайте нашего мальчика, – Анка появилась из зарослей с ладонями, полными черники. – Он наш, поэтому он хороший. – Одну горсть она отдала Костику, другую Светику, Глебу она жизнерадостно улыбнулась перемазанными в черничном соке губами. – И чего, вы правда думаете, что нас ночью хотели убить из-за того, что на кладбище пошумели?

– Хотели бы – убили, – философски изрек Глеб. – А так – только пугали.

– Первый день пугают, – задумчиво произнесла Анка, – второй – одного возьмут, потом второго… Сколько мы тут собирались быть?

– Про одного мне нравится, – доедая ягоду, пробормотала Светик и уставилась на Костика. Тот в ответ всхлипнул и ткнулся в плечо сестры.

– Вряд ли у призраков есть чувство юмора и они умеют считать, – пожал плечами Глеб. – На перевале Дятлова все было сразу – залезли на капище, ночью пришли с разборками. Студенты, наверное, умоляли простить их, обещали больше так не делать, все вернуть и отремонтировать. Но духи – это серьезно. Там нет человеческой логики. Нарушил – заплатил жизнью.

– И стащили-то небось какие-нибудь бусы или камешки переставили, – задумчиво произнесла Светик. – Ничего серьезного.

– В мистике нет несерьезного. Там каждый камешек на своем месте, – со значением произнес Глеб.

– Убивали дятловцев не духи, а люди, – напомнила Светик. – И потом кладбище – это же не шаманское место!

Светик чувствовала, что зря завела этот разговор, но остановиться не могла. Но тут ответила освободившаяся от Котиных рыданий Анка.

– Место не шаманское, но свои духи тут тоже бродят, – подлила масло в огонь подруга. – И еще такие… – она покрутила пятерней, – обиженные.

– Но послушайте, – не сдавалась Светик. – Я у Ремарка читала. Там на кладбищах свидания устраивали. А в Томе Сойере так вообще покойников выкапывали. И никто мертвых не боялся, ни за кем потом не приходили. Мы-то что сделали?

– Наверное, что-то сделали, – пожала плечами Анка, отрываясь от настройки своей сложной техники.

За разговорами они дошли до края леса. Оставалось повернуть направо, чтобы оказаться около коричневого забора.

Глеб задержался, но быстро догнал сестру:

– У Ремарка и Твена были католические кладбища. Там проще. А здесь всего намешано. Еще финские духи бродят. Чего там у них в головах – вообще непонятно.

Кладбище тянулось по верху лесистого долгого холма. Справа-слева тропинки клонились в разные стороны кресты. Места как раз хватало на несколько участков, дальше холм скатывался в низинки. Было такое ощущение, что в какой-то момент земля тут поднялась, чтобы вознести души покойных поближе к небу. А потом сил держать такую махину у земли не стало, и она опустила руки. Но теперь уже сами покойники удерживали свою землю неподалеку от неба. Так получился длинный узкий холм с могилами. Как только кладбище заканчивалось, холм спадал, переходил в поле, где и доживал свой век тот самый коровник, где когда-то работал дядя Лёка.

Они стояли около ворот. Все смотрели в разные стороны. Вдруг Глеб хлопнул себя ладонью по лбу:

– Я понял, что произошло.

Светик с надеждой глянула на него.

– Что?

– Мы ворота не закрыли! Вот они отсюда и повылезали!

И правда! Коричневые невысокие ворота были приоткрыты. Деревянная вертушка не держала створку.

Глеб поднял руку, но Светик перехватила его:

– Может, что-то сказать нужно?

– Что сказать? – опешил Глеб.

– Слова. Волшебные. Чтобы злые силы не привязались…

– Сим силябим? А потом накрываться простыней и ближе к вечеру бежать как раз на это кладбище, чтобы покойники не мучились с поисками?

Он отстранил сестру и пересек границу кладбища.

Светик сглотнула. Вот не любила она кладбища. Сама не знала почему. Понятно, что никто кладбища не любит. Но чаще всего люди к месту жительства мертвых равнодушны, а она чувствовала озноб от одного упоминания. И еще сны. Очень неприятные. Что ее закапывают. Живьем. Никто не мог понять, почему ей снились эти кошмары. Они приходили в темные осенние ночи под дробь дождя о подоконник. Что она стоит на старом кладбище. Все кого-то ищет. Потом вдруг находит табличку со своим именем. И годами жизни. А в другой раз ее на этом кладбище закопали. В следующем сне из земли вылезали покойники и гонялись за ней. А она спотыкалась о надгробия, цеплялась за оградки. И это жутко неприятное чувство безысходности. Когда сделать ничего нельзя. Когда понимаешь, что пропала. Холодное липкое чувство, мешающее дышать. Не любила она кладбища, нет. Шла с нехорошим чувством.

Как и вчера, встречала их ель с длинными, низко висящими ветвями. Тяжелые лапы перегораживали вход. Дальше дорожку перечеркивал упавший ствол березы – единственное светлое пятно. Остальное тонуло во мраке.

Первые могилы, самые старые, стояли без оградок. Выкованные из железа ажурные кресты, украшенные крестами и орнаментами. У части были снесены верхушки. Один крест был сломан у основания и аккуратно прислонен к стволу дерева.

Глеб прошел мимо первых крестов, пнул шишку. Та поскакала по своим делам.

– Ну и какой тут оказался особенно недовольным?

Справа возвышался аскетичный железный крест, только имя и даты. Лежал тут неизвестный Ирва Ахонен. Восемьдесят лет прожил. Про другого, обладателя сломанного креста, точно можно было сказать, что он моряк – у основания креста виднелся якорь. Ива Кюха прожил всего сорок лет.

Глеб поднял уроненную им вчера оградку, с силой воткнул ее в землю.

– Как-то так и было!

Затрещали ветки – Костян полез на упавшую сосну. Она имела потрясающие извилистые ветви и невероятно изогнутый ствол, словно злой великан схватил ее огромными лапищами и легонько сжал, заставляя древесину вспучиться. По этой сосне было интересно изучать карту ветров острова. Они постоянно меняли направление, выгибая ствол то туда, то сюда.

– Ты где? – позвала брата Анка. – Не отходи от меня.

– Это ты от меня не отходи, – проворчал вылезший из веток Костик. – И вообще – я руку поцарапал.

Он показал локоть. Кровь текла. Не соврал.

– Давайте быстрее.

Чем дольше Светик на кладбище находилась, тем ей становилось неуютней. Еще и ночью не выспались. Сейчас у нее то ли от страха голова кружилась, то ли оттого, что спать хотелось. Вот прямо тут на травку лечь, глазки закрыть.

– Эй, ты чего? – Глеб тронул сестру за руку, и только сейчас она почувствовала, как ее ведет в сторону. А там, в стороне, вразнобой старые железные кресты – плоская палка и три перекладины. Было и несколько деревянных. Просто торчали из земли. Без имени. Без надгробного холма.

Светик помотала головой. Это все сумрачность, это все испуг. И да, не выспалась, вот и кемарит на ходу. Как там дядя Лёка рассказывал? От усталости он засыпал на ходу, а просыпался оттого, что сваливался в канаву?

Упавшая ель придавила деревянный частокол, погребя под собой несколько участков. Сквозь забор и лапы ели торчали кресты. Сразу за ними и стояла та самая сосна. На которой в молодости спал дядя Лёка. И на которую забралась вчера Анка.

Сосна имела странную скрученную против часовой стрелки кору. Тот, кто дерево здесь сажал, немного развернул ее вдоль оси, да так сильно, что сбил кору и она немного закрутилась. В месте, где из ствола выходили ветки, кора собралась морщинистыми складками. Сами ветви смотрели вниз.

Свиловатая.

Да, так говорил дядя Лёка. От слова «вилок» – как серединка у капусты закрученная.

– Мощное дерево, – повторил свои вчерашние слова Глеб.

– Здесь вообще все мощно, – пробормотала Светик, проходя вперед. – Может, быстренько все поправим и пойдем?

Долго оставаться на кладбище не хотелось. Хотелось поскорее оказаться в месте, где над головой не сходятся так плотно деревья, где от земли не идет этот мертвящий запах.

Но быстренько ничего сделать было нельзя, потому что Анка, заклеив Костину рану подорожником, ускакала вперед фотографировать красоты. Костик опять полез в бурелом.

– Не думаю, что все из-за этого, – пробормотал Глеб. – Но давай попробуем.

Поваленных крестов вокруг было много. Они клонились в разные стороны, словно игроки, замершие в игру «Море волнуется раз». Вот сейчас они оживут и покажут «морскую фигуру». Один упавший крест ухитрился утянуть за собой надгробную плиту. Поднявшаяся платформа оголила кирпичную кладку соседнего участка. Под ней была только земля.

Светику захотелось оглянуться. Она была уверена: проживающий тут дух недоволен, что с ним так поступили. Он сейчас стоит за спиной и… и… Пускай просто зло супит брови. Вот как сейчас Костик. Руки сложил на груди, плечи вперед, пузо навыкате, губы трубочкой.

Глеб наклонился, надавил ладонью на смотрящий вверх край плиты. Что-то где-то скрипнуло, но с места не сдвинулось.

– Дураки, – выдал Костик. – Оно, вон, зацепилось.

«Вон, зацепилось…» оказалось оградкой, в которую уперлась плита.

– Я вообще не понимаю, как Аня ее уронила. – Глеб отряхнул руки и подошел к плите с другой стороны, примеряясь надавить ногой.

– А она ее и не роняла, – снова заговорил Костик. – Плита давно так.

И показал на уже хорошо осевшую под поднятым краем плиты землю.

Светик присела, смело заглядывая под плиту. И как они раньше не заметили? Как вчера дело было? Примчалась Анка с криками, что уронила крест, они глянули и побежали. Почему-то стало страшно. По дороге Глеб зацепился ногой и уронил оградку. Тут уже даже он вскрикнул.

А на самом деле никто ничего не ронял? Вернее, оградку роняли, но не надгробие. У могилы поднятая земля уже травой поросла, и мох на оборотной стороне появился, и паутина присутствовала.

С паутиной в этом месте было хорошо. Что ни куст, так два-три паучка его уже облюбовали, наплели сетей, засели в круговые засады. Мух столько не летает, сколько паутины на деревьях! Эта паутина Светика вчера жутко напугала. Заглядевшись, она попала в огромную клейкую ловушку и от страха решила, что ее обнял покойник.

Сегодня ей уже ничего не казалось, она была уверена. Покойники! Рядом!

– Анка! – рявкнула она так громко, что кладбище притихло.

Подруга появилась из-за покосившихся крестов с фотоаппаратом в руках. Вид имела счастливый.

– Какие кадры! – потрясла она техникой, совершенно не замечая, что три пары глаз смотрят на нее недовольно. – Вот это место!

– Ты вчера роняла этот крест? – как можно строже спросила Светик.

– Какой крест? – очень несерьезно улыбнулась подруга.

– Вот этот! – Светик ткнула в задранную плиту.

– А вы крест уронили? – обрадовалась Анка. – Стойте! Какой кадр!

Даже терпеливый Глеб не выдержал и плюнул. Костик заметно покраснел и как будто бы стал еще меньше.

– Чего же ты говорила, что уронила! – воскликнула Светик.

– А он не падал? – с сомнением посмотрела на опрокинутый крест Анка.

– Я тебя сейчас убью! – выдал Костик.

– Не будем мы никого убивать, – завела привычные примирительные речи Анка и замолчала. Только сейчас она заметила свое вчерашнее дерево, разглядела покосившиеся кресты соседних могил и искренне ахнула.

– А мне показалось, что упало. Я прыгнула, оглянулась, смотрю – лежит.

– Прыгнула, – тихо повторил Глеб, заглядывая за плиту. – Прыгнула…

– Мне бы не понравилось, если бы по мне прыгали, – буркнул Костик и демонстративно отвернулся. Но всем было не до него.

– Значит, не из-за этого? – тихо спросила Светик.

– Может, здесь покойники вообще ни при чем. – Глеб поднялся, отряхивая руки. – Сама говорила, сколько людей по кладбищам ходят – и ничего.

– Я есть хочу! – вдруг выдал Костик. – Зря пугали только своими перевалами.

Анка посмотрела на всех виновато.

– Нет, ну мне правда показалось, что оно упало.

– Все, больше ничего не трогаем. – Глеб вышел на тропинку. – Идем отсюда.

Светик бросила прощальный взгляд. Было немного обидно, что ответ на вопрос «Что произошло ночью?» так и не получен, надежда на то, что вот прямо сейчас все закончится, не оправдалась. Или закончится само по себе, без их старания?

Надгробие шевельнулось? Кто-то попытался выглянуть из-под него?

Светик пригляделась, пытаясь прочитать полустертое имя.

Ану… Мяк… Нет, не Ану… Ину… Мяк… Мякиинен…

Вдруг буквы сделались четкими.

Ханну Ниеминен.

«Ах!» – грянуло в воздухе.

Скрипнула сосна, словно ее еще сильнее закрутило, словно она стала выше и кривее.

– Ну, мы идем? – прогундел Костик.

Показалось! Конечно, показалось!

Захотелось подойти поближе, чтобы еще раз прочитать имя.

Не пошла. Ноги сами не захотели нести. Да и какая разница, как кого звали в стародавние времена. Судя по датам, человек благополучно прожил длинную жизнь в девятнадцатом веке. Все у него было отлично. Ну, кроме надгробия если только.

Кресты стали навязчиво лезть в глаза. Они как будто тянулись к людям, пытались зацепиться, не пустить, оставить у себя.

– Я бы тут еще, конечно, поснимала, – не торопилась уходить Анка.

– Аня, пойдем, – Костик потянул сестру за подол куртки.

Светика тащить было не надо. Она решительно повернулась и зашагала обратно. Зашагала, четко глядя себе под ноги. А то эти имена вдруг стали назойливо бросаться в глаза, просить, чтобы их прочитали.

Нет, не стала читать. Все эти Оксанены, Питкянены, Сеппялы были ей неинтересны. Совсем неинтересны!

Она так торопилась уйти, что опередила неспешно бредущего Глеба. Вынырнула из-под елки и вскрикнула от неожиданности.

За воротами стоял дядя Лёка. Вид имел суровый, даже недовольный – плотно сжатые губы, нахмуренные брови, лоб собран морщинками.

Он все знал – и про упавший крест, и про опрокинутый заборчик, про весь тот шум, что они вчера здесь устроили!

– Чаю не хотите? – вдруг спросил дядя Лёка и улыбнулся.

– Я! Я хочу чаю! – выскочил вперед Костик. Второпях он споткнулся за порожек ворот и полетел руками вперед к ногам дяди Лёки.

– Эх ты! – быстро наклонился к нему дядя Лёка. – Осторожней надо быть. Да и вы, ребятки, лучше сюда так просто не ходите. Местные это не любят. Хорошо, если подножку только поставят.

Все с интересом посмотрели на Костяна, который, оказывается, только что столкнулся с потусторонней силой. Костян по-деловому отряхнул колени и, буркнув: «Никто мне подножку не ставил, я сам упал», – зашагал к дороге. Еще хозяином таким обернулся, махнул рукой:

– Ну что стоите? Нас чай позвали пить!

– Эк, какой! – восхитился дядя Лёка.

В воротах появилась сияющая Анка.

– О! А мне здесь все нравится! Потрясающие места! Вам повезло, что вы здесь живете! Еще бы что-нибудь такое же прикольное увидеть!

Что-то в лице дяди Лёки дрогнуло. Кажется, он был не сильно счастлив в одиночестве, и веселая компания была как раз для него.

Светик проследила, как Глеб закрывает за собой ворота. Прочно закрывает, чтобы случайно не открылись.

– А чего у вас один крест с плитой упал? – осторожно спросила Светик. – Упал, и никто не поправляет.

– А некому поправлять уже. Все родственники умерли. А упал от ветра. Тут такие ураганы бывают. Вы же видели, сколько деревьев повалило.

– Это настоящее карельское кладбище! – возбужденно заговорила Анка. – Здесь не принято ничего убирать. Как упало, так и должно лежать.

– Первый раз такое слышу, – мягко перебил ее дядя Лёка. – У нас обычно все чистенько было. Это сейчас заброшено. А если что наклонилось, так это нехорошо. Вот, помню, в другом месте, хоронил я приятеля, смотрю, у соседней могилы плита приподнялась. А я знал тех, чьи родственники там захоронены. Я им и говорю – поправьте могилу. А им все некогда было. Вот месяца три-четыре проходит, стали в той семье люди умирать. Один, второй. Я им снова говорю – могилу поправьте. Кинулись что-то делать, а поздно. Еще там кто-то умер.

Анка слушала внимательно, кивала. Светик отстала.

– Чего это у него: что ни рассказ, так про покойников или призраков? – тихо спросила она Глеба.

– А чего у него еще тут есть? Один на острове, кто не уехал, тот умер. А он остался.

Светик оглянулась. Деревья как-то сразу загородили кладбище. Если бы не знать, не догадалась бы, что там… за деревьями…

– Как спалось? – бодро спрашивал дядя Лёка.

– Очень хорошо! – также бодро ответила Анка. – У вас здесь замечательно!

– Раз замечательно, так живите!

Дорога тянулась через бесконечное поле, заросшее высокой травой и молодыми деревцами. Дядя Лёка показывал направо, налево, говорил, где какой дом стоял, где школа, где магазин. И это было очень странно, потому что поле не сохранило никаких следов ни дома, ни школы, ни магазина. Трава, деревья.

– А тут у нас широкая дорога шла, – сказал дядя Лёка и махнул направо, где на пригорке начинался густой лес. Ничего не выдавало в нем бывшую широкую дорогу.

Они забрались на холм, прошли мимо густого малинника, повернули за кусты лещины и увидели дом. Деревянная некрашеная изба с высоким крыльцом, гордо смотрящим в небо коньком крыши.

Узкий двор с одной стороны подпирал неожиданный для Карелии дуб, с другой его ограждали кусты смородины. Под дубом пристроилась длинная лавка.

– Как здесь здорово! – Анка с наслаждением втянула воздух и закрыла глаза. – Я бы здесь жила!

– А я пойду пить чай, – сообщил Костик, потянул на себя дверь и сделал шаг через порог.

Старую деревянную тяжелую дверь…

За дверью мелькнули ступеньки, темный предбанник, светлая комната. Больше ничего увидеть не удалось, потому что дверь из Костиной руки вырвалась и, наподдав ему под зад, захлопнулась. Из дома раздался сдавленный крик.

Анка изобразила на лице тревогу.

– Костя, ты там не ушибся?

– Я коленкой ударился, – гнусаво сообщил Костик.

Светик не удержалась и хмыкнула.

– Вы только за дверью разувайтесь, – предупредил дядя Лёка, легко распахнул дверь и оставил ее открытой – сама она не закрывалась.

– Ай! – послышалось из дома.

Что-то грохнуло.

– Что же ты? – отозвался дядя Лёка.

Костик навернулся с лавки. Сел на край, другой край лавки задрался, сбрасывая седока, а заодно и пару чугунов, что на ней стояли.

Костик хлюпал ушибленным носом, пинал ногой прибивший его чугунок.

– Ну не плачь, не плачь, – утешала его Анка, гладя по голове. – Сейчас будем чай пить. Дядя Лёка нас конфетами угостит.

– Шоколадными? – важно уточнил Костик.

– Конечно!

Но шоколадных конфет не оказалось. Вообще никаких конфет не было. Было печенье. И банка сгущенки.

– А это тебя, мил человек, домовой мой не приветил, – сказал дядя Лёка после того, как чайник вскипел и все пять чашек были наполнены густым ароматным чаем. Костик тянул из сахарницы ложку. Почти вытянул. Но тут крышка подпрыгнула, выбивая ложку из пальцев. Сахар разлетелся по столу. Костик недовольно поджал губы. Светик опять фыркнула – не могла удержаться.

– Не буду я ваш чай пить! – буркнул мелкий, складывая руки на груди.

– А на него обижаться не следует, – махнул рукой дядя Лёка. – Что толку? Это его игры. У меня так тоже одна женщина в гости приезжала. И домовой этот то кепку в нее бросит, то поленницу перед ее ногами разворошит, то холодную воду вдруг сделает горячей. Она и приезжать не стала.

– Ой, а чай какой вкусный! – без устали восторгалась всем Анка.

Сидели они на просторной кухне. Здесь стояла печка, одним боком уходящая в соседнюю комнату. Там у печки была лежанка. На кухне же помещалась широкая плита. Вдоль противоположной стены тянулся буфет с пристроенным длинным низким шкафчиком. В углу рукомойник. Места было столько, хоть на велосипеде езди. Зато соседняя комната была вся заставлена широкими кроватями с высокими железными спинками. В углу устроилось заваленное вещами трюмо, рядом стол, в другом углу шкаф. Окно смотрело на бодрый огород картошки. Ровные ряды ботвы и аккуратно окученные грядки.

Светик потянула печенье из пакета. Глеб не стал долго отказываться и налил полную ложку сгущенки.

Костян сопел. Демонстративно и возмущенно. Как обычно.

– Ничего, – миролюбиво произнес дядя Лёка. – Мой домовой хороший. Веселый.

– Чего у вас здесь так духов много? – спросила Светик. Она была очень занята своим делом – макала печенье в горячий чай, подлавливая момент, когда печенье водой пропитается, но еще не размокнет настолько, чтобы упасть. Получалось через раз. Глеб придвинул к себе банку сгущенки и ел уже из банки.

– Да разве это много? – отмахнулся дядя Лёка. – Все как везде. Людей мало, вот они никого и не боятся.

– Я их тоже не боюсь, – сообщил Костик, все же снисходя до чаепития. Без сахара, но зато с пятью печеньями сразу.

– А чего их бояться? Я тут как-то даже со змеями дружил, – сообщил дядя Лёка. – Прихожу домой, гляжу, змея ползет. Я ей говорю: «Куда торопишься?» Она за порог. Ладно, думаю. В другой раз нашел ее уже на столе, говорю ей: «Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай». Так мы с ней месяца два прожили. Она приползала, уползала. А потом утром просыпаюсь, гляжу – она уже в кровати. Ну, тут уж ничего не оставалось. Я такую жену себе не заказывал. Вынес во двор и лопатой прибил. А потом змеи и вовсе пропали. В этом году, говорят, их всех кабаны сожрали.

– А жена у вас есть? – спросил Глеб, больше обращаясь к опустевшей консервной банке.

– Есть. – Дядя Лёка погрустнел. – Уехала. У меня тут электричества нет, телевизор не посмотришь. А ей сериалы хотелось по вечерам. Вот и уехала к детям на большую землю.

Всю дорогу к лагерю Светик пыталась представить, как же дядя Лёка тут живет зимой. Летом еще ладно, светло, люди на остров приезжают, охотники, финны заглядывают. А зимой? Когда долгие ночи, когда все засыпает снегом, когда волнуется Ладога и невозможно переправиться через пролив? Остается только сидеть в доме, топить печку и слушать вой ветра. А уж что этот ветер напоет? Что дядя Лёка в его песне услышит?

Небо было пасмурное, купаться не хотелось.

– Спать хочу! – сообщил Костик.

– Иди, – удивилась такому неожиданному желанию Анка.

Светик тоже зевнула:

– Я думаю, что нам надо всем сейчас отдохнуть, а ночью продержаться без сна.

– О! С удовольствием! – откликнулась Анка.

– Я ночью буду спать, – категорично заявил Костик из палатки.

– Если это и правда какие-то духи, то они, конечно, ночью объявятся, – задумчиво изрек Глеб, расхаживая вокруг костровища. Под ноги ему попадались кружки и вилки. Зазвенела одинокая миска. – Потому что спящим легче овладеть. Во время сна дух человека выходит из тела, и злыдни тогда могут в это тело забраться. Забыл, как называли человека, в которого вселялся злой дух.

– Оборотень? – отозвалась Анка.

– Как-то по-другому. – Глеб почесал нос.

– Упырь! – перебирала Анка.

– Не, упырь – это мертвый, а тут живой. Ну, как бы живой человек, но без души. А та, что есть, заставляет его делать гадости.

– Одержимый. Или бесноватый, – сыпала Анка.

– Одержимый… да… Обязательно чем-то одержимый… Идеей. Или местом.

– Это ты к чему? – зевнула Светик. Тянуло в сон. Неумолимо.

– Это я к ночи. Ночью лучше не спать.

Но они уснули. Сначала они спали днем. Все. Глеб уснул, прислонившись спиной к сосне около костровища. Анка долго бродила кругами, а потом вдруг нарвала травы, целую охапку, бросила ее на берегу, легла, закопавшись головой. Растолкать ее на закате было очень тяжело.

– Аня, – тянул Костик. – Ань! Вставай! Я есть хочу! Ань.

– Встаю, – сообщала Анка и закапывалась в траву глубже.

Глеб кипятил воду. Ужин был неизменен – заварные макароны.

Вечер выдался долгим. Вспоминали, кто что любит из еды. Костик затянул песню о том, что сейчас с удовольствием съел бы жареной картошки. А еще бы лепешку с сыром. Только все это надо обязательно прогреть на сковородке. Анка вспомнила, что неплохо делает печенье. Нужны масло, мука, яйца… Глеб вдруг сообщил, что однажды с друзьями делал шашлык. Сами замариновали мясо, сами сделали угли. Пожарили. Было вкусно.

Светик почувствовала, что от всех этих разговоров ей страшно хочется есть. Представлять шашлык и жареную картошку она себе запретила.

На тарелке с каемочкой… Такую хрустящую, горячую… Еще дымок поднимается. И шашлык. Крупные куски на шампуре. И все это щедро залито кетчупом…

Нет, ни о чем этом думать нельзя.

Она силой выкинула картинки из головы. Вместо них там почему-то оказались блины. Румяные. Высокой стопкой. Такие она напекла к Масленице. В школе проводили праздник, и она полночи простояла у плиты. Сколько их там было, не считала. Штук сто. Смели за пять минут. Но зато как вкусно было. Тонкие, ажурные, хрустящие. Со сметанкой. И вареньем. И сгущенкой. Такой же, как у дядя Лёки.

Это было невозможно!

– Ты чего? – удивился Глеб, когда Светик вскочила.

– Блины, – сообщила она. – Много. Масляные. Не могу больше. Пойду в палатке полежу.

Она забралась на спальники, подсунула побольше кофт под пузо и уставилась в темный угол. Главное, не закрывать глаза, тогда ничего такого представляться не будет.

Рот был полон слюны. Хотя бы бутерброд. С колбасой. Сырокопченой. Где жир крупный. Она особенно вкусная. Да хотя бы с вареной. Тоже подойдет. Но лучше с ветчиной. На свежий белый хлеб. Нежнейший. Такой, что берешь, и остаются следы от пальцев – вот какой он мягкий.

Светик настолько ярко представила себе этот бутерброд, что он появился. На хорошем куске хлеба. С ветчиной. Ломтик чуть свисает с боков. Она взяла бутерброд в руки – пальцы провалились в хлеб – мягкий, по-настоящему мягкий. Зубы с наслаждением разорвали колбасу. Как же это было вкусно. Хотелось затолкать весь бутерброд в рот и проглотить, не жуя. А потом сразу второй взять.

И она затолкала, но во рту уже было что-то не то, нежнейший вкус колбасы исчез, на зубах захрустел песок. Плюнула. Опилки какие-то. Затошнило. Светик плевала и плевала, пытаясь очистить рот, в горле застряло. И это было ужасно, потому что сразу стало нечем дышать. Она пыталась вдохнуть, но опилки совсем забили рот. Оставалось хрипеть и царапать пальцами землю, на которой лежала.

«Почему земля?»

От этой мысли проснулась.

Дышать было нечем, потому что лежала она лицом в спальники. Перевернулась. Рядом никого. Секунду полежала, приходя в себя и прислушиваясь.

Мимо палатки прошли. Задели тент. Позвала:

– Глеб?

Не сбавляя шага, идущий удалился.

Не Глеб. Анка? Она бы откликнулась.

Светик полезла наружу, запуталась в спальниках.

Сколько времени-то? Собирались не спать! И Анки рядом нет.

Поискала сланцы.

Да что же у них в палатке все перевернуто!

Дернула «молнию», выбралась на свежий воздух.

Из леса шла тьма, от воды плыли серые сумерки. То ли ночь, то ли раннее утро.

На границе воды и песка держалась узкая полоска тумана, еле заметная кисея.

Справа движение.

– Глеб?

Это был костер. Вернее, то место, где они костер разводили. Сейчас уже все погасло. Остались черные угли. И вот эта чернота вдруг шевельнулась, вытянулась.

Когда она уходила, у костра оставался Глеб. Где-то тут должна была сидеть Анка.

– Глеб!

– Что?

С другой стороны. От елок.

Чернота прилипла к месту. Над чем-то склонилась.

– Глеб! – заорала Светик.

Глеб вскочил – она это увидела краем глаза.

– Ух! – ударило в небо.

«Бом!» – дрогнула земля.

Чернота вдруг разом выпрямилась и исчезла.

– Ты же говорил – не спать! – в отчаянии крикнула Светик. – Аня! Ты где?

– Я тут, – сообщила Анка, и вдалеке мелькнул фонарик.

– Костя где?

Идти не получалось. Ноги дрожали. И она села. Только сейчас поняла, что так и не обулась.

– Спит, наверное.

– В палатке никого, – сообщил Глеб.

– Костя, ты где? – крикнула Анка. – Костя. Костик, отзовись. Где спрятался? Костя! Костя… Эгей! Костя!

Но ей никто не ответил.

Глава третья

Древние духи

Разожгли костер. Молчали. Глеб ворошил ветки, взбивал трескучие искры. Ветер разом стал сильнее, сделав слышным лес. Он заговорил, заволновался, погнал на сидящих черный липкий пепел. Анка несколько раз убегала в темноту, разбрасывала между деревьями свои призывы, возвращалась.

– Надо звонить родителям, – настаивала Светик. Крутила в руках телефон.

– Подожди, – морщился Глеб.

– Найдется он. Куда денется? – сама себя убеждала Анка.

Светик сжимала телефон. Ладонь потела. Что здесь в конце концов происходит?

С воды полз туман, легкий, полупрозрачный. Безобидный.

Глеб смотрел в огонь. Светик села, обхватив колени, стараясь занимать как можно меньше места. Было холодно. Было обидно. Ведь если бы они не уснули!..

– И почему духи только ночью ходят? – прошептала она. Ночь звала жалеть себя и плакать. Казалось, что рассвета уже не будет. Что солнце ушло навсегда.

– Днем слишком много людей, – тихо ответил Глеб. – А вообще – не знаю. Я не понимаю, что происходит.

– Это из-за кладбища?

Кто же это вчера сказал – сначала один пропадет, потом второй…

– Может, кто землю с кладбища притащил? – перебирала Светик. – Есть же примета – земля с могилы к неудаче, что ею можно порчу наводить. Может, Костя пошутил?..

– Костя! – сорвалась с места Анка.

Скрипело дерево. Давно скрипело. Иногда казалось, что кто-то плачет. Или жалуется.

Глеб смотрел в костер. Не отвлекался. Как заведенный все поправлял и поправлял ветки, подбрасывал новые. Поэтому сидящие все время оставались в круге света и искр.

– Нет, кладбище тут ни при чем. – Глеб подтащил еще охапку веток. – Там призраки, куда им дальше своего дома идти? Да и что им может быть нужно, кроме своей территории? Мы от него слишком далеко…

Глухой жестяной звук. «Дон-дон, дон-дон. Тын…» Звук родился и теперь шел постоянно, не затихал.

– Костя? – опять приподнялась Анка.

Явственно хрустело – ломались ветки под чьими-то шагами.

Глеб встал. В руке у него оказалась длинная палка с горящим концом.

– Аня, стой! – приказал он уже готовой побежать на звук Анке.

Светик утопила нос в коленях и зажмурилась. Сердце стучало в голове, дышать приходилось быстро, потому что воздуха постоянно не хватало.

Стало тихо. Совсем. Последний раз металлически бумкнуло, хрустнуло и замерло.

Светик медленно открыла глаза.

Корова. Наверное, она была обыкновенная, но казалась невероятно большой. Даже гигантской. Черная. С одиноким белым пятном на лбу. И с колокольчиком на шее. Жестяным.

Увидев огонь, корова отступила, брякнул колокольчик.

– Уходи! – повел головней Глеб.

Корова склонила рога.

– Что-то далеко она от своего дома зашла. – Анка обошла Глеба и приблизилась к корове. Животное попятилось, но ни развернуться, ни убежать не успело. Анка коснулась черного бока.

– Не надо! – вскрикнул Глеб.

Корова исчезла. То стояла, а то уже Анка трогает пустоту.

Светик ахнула, сильнее вдавливая подбородок в колени.

– Я знаю, где Костик, – прошептала Анка. – Он на кладбище. Коровник как раз за кладбищем стоит. Корова оттуда.

Глеб схватил ее за руку:

– Не ходи! Это ловушка. Дождемся утра.

Анка смотрела в сторону, откуда пришла корова. Ничего не было. Деревья. Темнота.

– А если они его там убивают?

Все снова уставились на деревья. Если убивают, то обычно кричат. Но крика не было. Был только ветер. Старые деревья недовольно скрипели, тайну свою не выдавали. Бежать можно было куда угодно. По тропе к дороге, к дамбе, где стоит лодочка дяди Лёки, или через болото. А можно ведь и совсем в лес уйти. Идти и идти, чтобы выбраться к маяку. Где-то он здесь есть. Маяк. Но вряд ли Костя там.

Все думали, но никто не говорил, что Костик просто сбежал. Испугался очередного тумана, игры теней. Впрочем, уже была корова. А вряд ли она всем троим показалась…

– Остров огромный, ты его не найдешь в темноте, – тихо говорил Глеб. – Как расцветет, пойдем искать.

– Может, мы вообще отсюда уедем? – прошептала Светик. – Чего тут каждую ночь дрожать? Позвоним родителям…

– Надо Костю найти, – быстро заметила Анка.

– Найдем, а там подумаем, – пообещал Глеб.

Ахнула птица, заставив всех вздрогнуть.

Костика нашли у дяди Лёки. Мальчик сидел за столом и смотрел в одну точку.

– Костя! – кинулась с объятиями Анка. – Ты где был?

Костя не шевельнулся, головы не поднял. Так и сидел, уставившись в стол. Анка гладила, теребила – не замечал.

– А вот, не помнит! – Дядя Лёка был непривычно хмур. – Ничего не помнит. Я утром иду, смотрю – сидит. На Святой горке. Где ходил всю ночь, как туда попал – не говорит. Потеряли пацана, да?

– И часто у вас здесь такое бывает? – недовольно спросил Глеб.

– Так это вы у него спросите! – сдвинул брови дядя Лёка. – Я-то по ночам не бегаю.

– А бывало у вас раньше, чтобы люди по ночам пропадали, чтобы призраки коров появлялись?

– Коров? – тихо переспросил дядя Лёка. – Про коров не знаю. А вот был у меня конь. Замечательный конь. Алмазом звали. Охотники по пьяни убили, решили, что олень. Так я Алмаза до сих пор иногда вижу. В окно ко мне заглядывает. Или копытами по двору – цок-цок.

Ребята переглянулись. Кроме Кости. Тот, казалось, только ниже склонил голову.

– А еще что у вас тут случается? – первой заговорила Анка. – Вы рассказывали про Белую Женщину. Она что такое?

– А кто ж ее знает! – пожал плечами дядя Лёка. – У меня друзья приезжают, охотники. Так даже они говорили, что однажды вечером шли от дамбы ко мне, уже и туман пошел, и как раз там, где я показывал, на развилке, им Белая Женщина и явилась.

– И чего делала? – перехватил разговор Глеб.

– А никто и не стал ждать, чтобы она что-то сделала. Как только руки к ним протянула, они и побежали. Говорили потом, что так быстро еще никогда до меня не добирались. Может, чего она и может сделать – гадюку наслать или медведя вывести. Сама-то она бестелесная… Знаю я, что люди время от времени пропадают. Приезжают на охоту, а обратно не возвращаются. Или за грибами вот тоже… Но ее это дело или сами по себе теряются, не знаю.

– А днем что там?

– А что днем? Днем там простое болото. Ко мне финны сколько раз приезжали. Я их везде водил, показывал. Про Женщину рассказывал. Они все хотели ее увидеть. Специально несколько раз приезжали. Друзей привозили. Но им что-то не повезло, не вышла она. Может, еще осенью приедут. Финны здесь вообще как-то не держатся. День-два живут и сразу уезжают. Другой, говорят, остров. Не их, не родной. А может, гонит их кто отсюда. Не знаю. Не буду говорить.

Анка села рядом с Костей, сгорбилась. Костик молчал.

– Котик, ты кого ночью видел? – тихо спросила Анка. – Тебя напугали? Как ты до горки дошел в темноте?

Упрямый Костик смотрел перед собой.

– А можно эту горку посмотреть? – осторожно предложил Глеб. – Ну, которая волшебная.

– Эх ты! – рассмеялся дядя Лёка. – Да какая она волшебная? Горка и горка. Нет там ничего. Одна земляника. Ее Святой называли, потому что там церковь стояла.

Но показать не отказался. Всю дорогу сокрушался и качал головой.

– А вас тут как будто духи невзлюбили. И не пойму почему. Гонят?

– Мы уедем, – заявил Глеб. – Сейчас с Костей разберемся и уедем.

– Нет, что вы! – забеспокоился дядя Лёка. – Оставайтесь! Говорили же – на неделю.

– По ночам к нам постоянно кто-то ходит, – пожаловалась Светик. – Призраки. Туман.

– А вы ко мне перебирайтесь. Там, в дюнах, вода, влажно, вот всякое и мерещится.

– Мерещится. – Глеб остановился. Среди высокой травы кто-то мелькнул. Пригляделся. Трава и трава, тонкие молодые деревца. – Мерещится, – повторил он.

Горка и правда ничем примечательным не выделялась. Холм сильно забирал вверх, макушка пыжилась камнями, огромными гранитными кусками.

– Не понимаю. – Глеб встал, уперев руки в бока. – Из-за чего-то это ведь должно происходить?

Анка сонно щурилась.

– А у вас здесь ведьмы никакой не живет? – устало спросила она.

– Чего б ей здесь делать? – быстро ответил дядя Лёка. – Ведьмам же люди нужны. А вообще здесь у финнов до войны солдатики стояли. Как раз в дюнах у них была пристрелочная база. Офицеры учили новобранцев стрелять. Там и десант наш высадился, в сорок первом. Неудачно только. Попереубивали всех. Может, от этого все?

Глеб недовольно качал головой.

Светик косилась на Костика. Мелкий всю дорогу на горку шел. Просто шел.

– Он молчит, – толкнула она Анку.

– И пусть молчит, – вздохнула подруга, оборачиваясь на брата.

– Не капризничает, не жалуется.

– Наверное, ничего не хочет.

– Кто? Костя?

Анка опять оглянулась. Костик смотрел себе под ноги, шаги считал. Правая, левая, правая, левая… Кепка съехала на нос. Они обогнули горку, а потом стали забираться наверх.

– Котик, ты ничего не хочешь? – спросила Анка.

Костик мотнул головой.

– Попить хочешь?

Не отреагировал.

– А шоколадку? – встряла Светик.

– У тебя нет, – глянул из-под кепки Костя. – Зачем предлагать?

– Шоколадку ведь можно и привезти, – неуверенно произнесла Светик, неожиданно почувствовав в себе жалость к Анкиному брату. – Да, дядя Лёка?

– Сделать-то можно что угодно! – быстро согласился хозяин. – А что с ним? Ну, подумаешь, парень в лесу заблудился. Не зима ведь. Я вот помню, зимой чистил трактором дорогу через озеро и вместе с машиной ушел под лед. Вот это да. Пока соображал, что делать, уже в воде был. Я из машины, давай прорубь искать. А льдины уже сдвинулись. Но у меня ангел-хранитель есть, он меня вывел. Как вылез, я всю дорогу от дамбы до дома бежал, чтобы не замерзнуть. Пальто, штаны, шапка – все в ледяную корку превратилось, дышать нечем было, но я добежал. Отогрелся потом, не поморозился. А тут – ну, просидел ночь летнюю на горке. Отойдет.

– Котик, что с тобой? – теребила его сестра.

Костик отвернулся, перестал смотреть под ноги и сразу уехал в траву на обочине, рухнул, стал отряхивать руки, словно в них вцепилось сразу с десяток комаров.

– У тебя что-нибудь болит? – клонилась Анка.

– Ничего у меня не болит, – проворчал Костик, щелчком сбрасывая с кулака муравья. И было в этих словах что-то, отдаленно напоминающее прежнего капризулю. – Надоело все. Куда мы идем?

– Уже никуда!

Присев на корточки, Глеб оглядывался. Перед ним был валун. Но не такой, какие бывают в средней полосе – серый каменюка торчит из земли, – этот был весь иссечен острыми гранями, словно его специально так обработали. И видно было, что он давно здесь стоит, хорошо врос в землю, подзатянулся мхом. Следующая гранитная махина торчала в шаге от первого. Так же обтесана. Так же недовольна всем на свете.

– Вот тут мы любили по вечерам сидеть, песни петь. – Дядя Лёка смотрел с горки на далекий горизонт. Костик стоял рядом, насупленно из-под бровей изучал окрестности.

– Смотри, камни идут по кругу, – прошептал Глеб, от одного валуна переходя к другому. – И трава примята. А там, смотри, какая тропа.

Горку подпирали елки. В гуще стоял крест, сообщающий, что здесь когда-то стояла церковь. От этого креста в чащу уходила тропа.

Глеб поцокал языком.

Анка держала фотоаппарат, но ничего не фотографировала, отрешенно смотрела вокруг.

Дядя Лёка с Костиком уселись на скате холма, хозяин водил рукой, показывал, где какие дома стояли, вспоминал их жителей.

– А почему от домов ничего не осталось? – спросила Анка.

– Так их все увезли. Кто на дрова забрал, кто так с домом и уехал в новое место. Чего же дереву пропадать? Хорошее дерево всегда пригодится.

– Вот здесь домовых, наверное, осталось… – вздохнула Анка и наконец подняла фотоаппарат. – Вот они здесь страдают.

– А чего страдать? – не поняла Светик. – Свобода! Делать ничего не надо.

– Нет, домовой без дома – это плохо… – подхватил Анкино настроение дядя Лёка.

Смотреть на грустную троицу было неприятно. Они как будто сговорились. Что-то знали такое, что не могли рассказать остальным. Или остальные что-то не могли в их словах расслышать?

Глеб стоял у начала тропинки. Светик подошла к нему и зашептала, чтобы больше никто не услышал:

– Костю кто-то утащил. Он не мог сам идти.

– Говорят же, мерещится тут многое, – буркнул Глеб и пнул гранитный камень ногой.

– Тебе не кажется, что Костя стал странным?.. – не отставала от брата Светик.

– А тебе не кажется, что тут все странное? – резко оборвал сестру Глеб. – Мы же сюда просто так приехали. Не ведьму искать, не в старый заброшенный дом, где убили десять человек. А в интересное место, где можно хорошо время провести, где берег красивый.

– И что? – не поняла Светик.

– Когда есть причина, все понятно. А когда ее нет?

– Ну бывает же, что причины нет!

– Не бывает. Она всегда есть. Ее надо найти.

Глеб зашел за крест.

– Может, домой? – Светик поежилась. – Ну их, эти тайны. Уже хочется поспать на нормальной кровати и что-нибудь съесть. Тут страшно очень. Я как подумаю, что опять придется ждать ночи, как опять этот туман, эти шорохи. Корова же не померещилась. Она пришла. И звук мы слышали. Зачем нам искать причину? Она здесь есть! Сам сказал – отдыхать приехали. Не надо тайны разгадывать. Кладбище это дурацкое, туман, Белая Женщина. Ну их всех! Поехали в город, хоть в кино сходим. Глеб!

Глеба не было. Пока Светик произносила свой пламенный спич, он ушел. Туда, в деревья. По тропе.

Светик тоже обошла крест. Покосившийся, некрашеное дерево почернело. Две верхние параллельные перекладины прикрывали ажурные скаты крыши. Получался как будто домик. Тут тоже домовой живет?

– Глеб!

Деревья глухо приняли ее крик, на эхо пожадничали.

Тропа заворачивала за елки. Нижние ветки деревьев, сухие и колючие, топорщились, загораживая путь. То ли Глеб учится в цирковом училище – о чем Светик не знает – и умеет огибать препятствия и не напарываться на сучки, то ли…

Второй вариант не придумался, потому что Светик шагнула на тропу, сразу напоролась, сразу поцарапалась, сразу сломала ветку. И дальше уже шла, закрывая лицо руками, телом продираясь через заросли.

– Глеб! – позвала она, застряв.

Не проходил он здесь. Высокий, угловатый – он бы не стал все это обходить. И не ломился он здесь – ветки не сломаны.

Веток вдруг стало много, Светик дернулась, запутываясь окончательно.

– Черт, – прошептала, давая задний ход. В спину сразу что-то уперлось, сильно натянулась футболка.

Заметила краем глаза: светлое, стоит за деревьями.

Прошептала:

– Глеб?

Ветка хлестнула по глазам. Зажмурилась. Сразу почувствовала – кто-то рядом. Попятилась, выбираясь из колючек, оглянулась.

Никого. Но ведь видела – стоял. Точно стоял!

Повернулась идти.

Страх стрельнул в ноги, ударил в живот.

Девчонка. Чуть старше или ровесница. Светлые распущенные волосы. В чем-то сером. Это было неважно. Пронзительные глаза. До одурения. Смотрят.

Улыбнулась. Показалось, что губы сухие, потрескавшиеся. Так бывает от мороза или в мае, когда волнуешься из-за постоянных контрольных, когда витаминов не хватает. Тогда становится больно улыбаться. Кожа на губе при улыбке трескается с колючей острой резью. Боль еще какое-то время сидит в губах, напоминает, заставляет облизывать или трогать пальцем ноющее место.

«Весело с вами!»

Слова ударили в голову, сильно испугав.

Светик отпустила ветку. Острый сучок мазнул по лицу.

Никого не было. Опять. Ни за деревьями, ни на тропе. Только в губах боль осталась.

Бежать!

Развернулась, бросилась обратно. Недалеко ушла. Вот он – просвет. Вот и крест. Обогнуть. И ветки словно разошлись, и деревья расступились. Она вылетела на макушку холма, споткнулась о валун, налетела коленом на острый край.

Зазудело, загудело, заболело. В глазах от боли вспыхнул разноцветный калейдоскоп. Хромая, выбралась на взгорок.

Анка спала. Лежала, подсунув под голову фотоаппарат. Улыбалась.

Костик сидел с дядей Лёкой. Хозяин говорил. Казалось, ему было неважно, что оба собеседника никак не реагируют на его слова.

– И вот как-то иду я, а уже вечерело. И прямо на меня медведь. Здоровый такой! Я стою, он стоит. Смотрит. А потом морду задрал и давай реветь. Ну, я тоже подбородок вверх и ору. Он на задние поднялся, лапы показал. Я тоже руки повыше и громче орать. Мы так минут пять орали, а потом он ушел.

Костя повернулся к подошедшей Светику. Она готова была услышать, что ему все надоело, что он хочет есть, спать, что у него болит живот, голова, локоть. Но он смотрел молча. Губы обиженно выгнуты. И без слов понятно – недоволен.

– Я там кого-то видела, – Светик упала рядом с сидящими.

– Где? – резво заозирался дядя Лёка.

Светик посмотрела на камни, на деревья. Солнце высветило макушку холма, стали особенно заметны цветы – сиреневые, желтые, белые. Они искорками разбежались по всему полю. Ветер колыхал траву, то пряча, то показывая цветы.

– Там.

– У тебя кровь идет.

Костик неожиданно оказался рядом. Пальцем коснулся лица. Холодом кольнула забытая боль. Губа треснула. Обо что это она?

– Вот.

Грязный палец Кости был испачкан красным. Глаза смотрели… странно. Он вдруг как будто проснулся, на губы вернулась прежняя недовольная ухмылка. Светик отстранилась, забормотала:

– Глеб пошел, я за ним. А там девчонка.

– Показалось, наверное, нет здесь никого, – дядя Лёка поднялся. – Ну, чего? Пойдем обедать?

Костик на четвереньках подполз к сестре.

– Аня, вставай, нас обедать зовут.

От звука его голоса Светик вздрогнула.

На обед был грибной суп. В ложку попадались целые лисички. И не только гвоздики, а здоровые лопухи. Они ловко раскусывались зубами. Редкая картошка вкуса не портила.

Они уже пили чай все с тем же знакомым печеньем, когда дверь распахнулась и на пороге возник Глеб.

– Интересно, – только и сказал. Сразу стал разуваться. Шнурок затянулся, не давая снять кроссовку. Попрыгал на одной ноге. У Светика опять заныла губа и зачесалась ушибленная коленка. Спросила:

– Ты где был? Мы тебя звали, звали. Решили без тебя идти.

– А кабанов у вас здесь много, да? – вместо ответа спросил Глеб. – Весь лес изрыт. И еще я видел голову олененка.

Костик поперхнулся чаем.

– Это медведи. Их тут штук пять. – Дядя Лёка был спокоен. – Приезжали из охотхозяйства, говорили, что по осени будут отстреливать.

Глеб кивнул, рассеянно оглядывая стол. Светик потянула брата к себе.

– Ты собираешься отсюда уезжать?

– Завтра. – Глеб ухватил печенье. – Давай завтра.

– Я видела какую-то девчонку!

– В белом?

– Дурак! – Светик отодвинулась вместе со стулом. – Ты меня в лесу бросил! Я чуть не убилась. Где ты был?

– У меня есть теория, – пробормотал он. – Надо проверить.

У Светика не было никаких теорий, и ей совершенно не хотелось ждать еще одну мучительную ночь. И ей совсем не нравилось, как себя вел Глеб – бросал ее посреди леса с непонятными призраками, ходил один, ничего не объяснял. Решила, что обязательно пожалуется маме. Вот выйдут из-за стола, позвонит и пожалуется.

В предбаннике на пол упала кепка. В комнате что-то щелкнуло. Ох уж эти местные! Все бы им комментировать!

В окно был виден ухоженный огород. Ровные грядки картошки. И жизнерадостные чучела. О чучелах Светик только в книжках читала. Разве ворон еще пугают такими штуками? Сейчас вороны пошли образованные. Таких даже живой человек не испугает.

– А это я от кабанов, – объяснял дядя Лёка. – Они скоро пойдут картошку подкапывать. И если это один-два, то чучело их остановит. Вот был у меня такой случай. С острова уже почти все уехали, и я взял большой огород. Под картошку. Уже сентябрь, копать пора. Жена мне все говорит: «Давай! Давай!» А я думаю, сейчас еще пару дней, и пойдем. Утром иду на делянку посмотреть, что там и как. А там – ничего. Кабаны пропахали так, что ничего не оставили. Я иду домой. Жена собирает обед нам в поле. Говорит: «Ну что? Готов?» Я и говорю: «Совсем готов. И даже поле пропахал». Она догадалась, начала ругаться.

Светик смотрела в окно. Странные чучела. Она бы сама таких ночью испугалась. У одного вместо головы была широкая пластиковая канистра. От ветра «голова» шевелилась и немного стучала о палку. На крестовину был натянут пожухлый серый плащ. Под горло подвязана старая серая рубаха в полоску. Чуть дальше торчал черноголовый пугал с летящими целлофановыми руками. У соседней грядки охранник был еще веселее – на голове белый пакет, на крестовину натянута сине-красная ветровка с белыми рукавами. Крестовина покачивалась, словно пугало старательно демонстрировало себя с разных сторон.

Светик закрыла глаза. Брр, ну и место. Вот это они попали… Анка тогда все твердила: «Поехали, поехали! Будет весело!» Не обманула. Местечко – обхохочешься.

До вечера спали. Ветер стих, Ладога гнала на берег легкую волну. Солнечные блики дробились по воде, но теперь было в этом что-то острое и неприятное. Как и в деревьях. Как и в песке.

К вечеру ранка на губе распухла. Светик все время чувствовала ее, хотелось трогать, хотелось облизывать. Хотелось уехать.

Анка теперь не отходила от Костика, с ней было скучно. Глеб спал. Но даже если бы не спал, веселее с ним не становилось.

Светик сидела на берегу. Солнце опускалось к горизонту. Было, наверное, около десяти. В голову лезли рассказы дяди Лёки. О призраках, об ангеле-хранителе, о людях, которые тут раньше жили. Анка еще домовых вспоминала. А правда, куда деваются домовые, когда дома разбирают? Добрый хозяин забирает их с собой. А злой? Бросает? И тогда домовые сидят на остатках домов и плачут?

Плакали. На самом деле плакали. Светик оглянулась. На охапке сена заворочалась Анка. Где-то рядом с ней сейчас спит Костик. Или он опять сбежал?

Плакали.

Нет, вон Костина голова. Уткнулся Анке под бок, свернулся калачиком и спит. Так ничего и не рассказал – где был, что видел. Делал недовольное лицо, но больше не капризничал.

Всхлипнули и заныли по новой.

Глеб спал на пенке около костра. Вон его длинные ноги видны. Курткой прикрылся. Позвать его? И что сказать? Что где-то плачут?

Светик глянула на землю. Песок был весь как будто изрисован следами. Странно, что раньше они это не видели. Маленькие раздвоенные следы оленей. А вот тут пробежал кто-то покрупнее, копытца ставил мелко, наверное, кабан. Зону песка пересекла цапля. Ее тройной след ни с чем не спутаешь. А тут прошла собака – бежала, подтягивая лапы, смазывая отпечатки. Или лиса. В школе говорили, что она «метет» хвостом, может вот так подтирать следы. Дорогу перегородила проржавевшая, ушедшая в песок колючая проволока. Неожиданно. Вспомнилось, что дядя Лёка рассказывал о финских войсках, что здесь у них была пристрелочная база. А еще десант в сорок первом наши высадили. Неудачно. Интересно, где всех похоронили? Если похоронили…

Она с тревогой оглянулась. Солнце садилось. Его хорошо было видно через редкие елки. Скоро ночь. Пора всех будить. Или эта ночь у них окажется спокойной?

Что-то как будто мелькнуло по кустам. Светик сделала шаг – вот-вот увидит. Вдруг руку пронзила боль. Муравей! Впился в предплечье, задрал попу, всю ярость в укус вложил.

Смахнула нахала.

Опять заплакали. Совсем близко. Вот за этой дюной. Забираться наверх было неудобно, песок под кедами скользил, гладкая подошва не держала.

– Здесь лежит клад, – пропели рядом.

У девчонки снова заметны были только глаза. Большие, темные, внимательные. И еще распущенные волосы. Лицо заплаканное. Показывает за бархан, куда-то в кусты.

– Пойдем покажу.

Светику совершенно не хотелось идти за девчонкой. Но песок сыпался, бархан словно сам сбрасывал ее со своей спины.

– Смотри! – Девчонка уже стояла около куста. – Ты мне понравилась, поэтому только тебе покажу. Один раз. Второго не будет.

Светик резко присела, не давая себе сползать вниз. Не будет она ничего смотреть. Она сейчас Глеба позовет!

Неожиданно заболела губа. Боль стрельнула в голову, отдалась в глаза. Она перестала видеть.

В голове все перевернулось. Уже не было солнца, не было песка, не было куста и девочки.

Было темно. Темноту добавляли обступившие ее со всех сторон деревья и что-то сумрачное, склонившееся над ней.

Болела губа. Болел отлежанный бок.

Но так хорошо помнилось закатное солнце, светлый песок, все эти следы. Девочка…

Девочка!

– Тебе здесь правда нравится? – промурлыкала она напоследок.

Слова ее стояли в ушах. И так не вязались непроглядная ночь сейчас и яркий закат вот только что, пять минут назад.

Песок…

Это был сон. Они опять уснули ночью! Где Глеб?

Светик приподнялась, почувствовала, как за шиворотом у нее что-то посыпалось. В ужасе решила, что оказалась на муравейнике, что это муравьи устроили контрольную пробежку под футболкой.

Сунула руку за шиворот.

Песок.

И в кедах. И в карманах.

Шарахнулась, больно ударилась спиной обо что-то острое и твердое.

Крест. Слегка наклонившийся, словно протянувший свои руки-перекладину к Светику.

Это она на кладбище, что ли?

На кладбище!

Разом вспомнился сон. Сейчас закопают! Поймают и закопают! И даже хуже – могила готова, в нее осталось шагнуть. Ударят и сбросят. С какой стороны подойдут?

– Мамочка! Мамочка! Мамочка! – зашептала Светик, крутясь на месте. Паника сдавила виски, не давала смотреть.

Кресты, кресты, со всех сторон кресты. Куда бежать?

– Ой, мамочка!

От страха Светик превратилась в точку. В маленькую незаметную точку. И эту точку, как в игре, надо было вывести из лабиринта.

Тело не чувствовала, ноги не чувствовала. Все сосредоточилось в голове.

– Ой, мамочки, – твердила как заклинание.

На цыпочках проскочила один участок, другой. Под ногами оказалось что-то твердое.

Пусть будет тропинка!

Мелко-мелко переступая, боясь споткнуться, боясь сделать лишнее движение – а потому и дышала также мелко-мелко, – бежала, не в силах оторвать взгляд от мысков кед. Больше ничего не было, только они. От страха сил хватало только на одно – смотреть под ноги. Может быть, из-под каждого надгробия к ней тянулся покойник, может быть, через каждую оградку перебирался призрак – всего этого Светик не замечала.

– Тихо, тихо, – шептала сама себе. – Вот так, вот так, – подбадривала, когда казалось, что все делает правильно, когда одна нога не задевала за другую.

Что-то черное справа. Какой-то шорох сзади.

Мелькнул огромный желтый крест. Совершенно неожиданный здесь. И главное – неуместный.

Но крест стороной, стороной, тропинка идет правее, деревья расступаются, становится светлее. Одинокие елочки, невысокая трава. Слева что-то светлое.

Это, наверное, дом. Там – люди!

Светик из точки становится больше. Уже появляется голова, уже чувствуются руки, уже ноги ступают уверенней.

Белая пристройка к основному зданию. Выбитые окна. Крыша с торчащими балками.

Светик еще бежит, но глаз не может оторвать от этого страшного зрелища.

Крыло здания сильно выдается вперед, а за ним вправо тянется основной корпус. Входное отверстие без дверей, черные прогалы окон. А чуть дальше тянется еще одно крыло.

Светику разом стало жарко, потому что она поняла – вместо того чтобы привести ее к дороге, а оттуда к дюнам, тропа привела ее к коровнику. Тому самому коровнику, где когда-то было много-много коров. Тому самому коровнику, на котором работал дядя Лёка и по дороге к которому спал на кладбище, забравшись на свиловатую сосну и обняв ствол руками.

– Весело было! – сказал тогда дядя Лёка.

Вариант был хороший: идти обратно, найти сосну (в темноте, где все деревья одинаковые), залезть (Бэтмен начинает в этот момент завидовать), обхватить ствол руками (а там такой ствол, что трое обнимать будут – не дотянутся) и уснуть (три раза! а еще потом пять раз упасть).

Показалось – брякнул колокольчик.

Ну конечно! Если уж идти призраками коров, то отсюда!

Тогда нужен второй вариант – бежать домой!

Попятилась. Елка встретила иголками в спину. Светик спряталась за нее.

Жар растекся по телу, сделал тяжелыми руки и ноги. Но садиться и отдыхать было рано. Поймают, закопают!

«Тук-тук» – гулко ударил медный колокольчик.

Нет, это, конечно, весело – по ночам ловить призраков, днем гулять по кладбищам и слушать заупокойные истории.

Светик попыталась улыбнуться и тут же чуть не завизжала, потому что плеча ее кто-то коснулся.

Крутанулась.

Елка гладит ее по спине. Вот отрастила лапы!

И увидела! Если бы не повернулась, не заметила. Тропа. Бежит вдоль леса, у подошвы холма, теряется в елках.

Конечно! Не все дороги ведут через кладбище! Нормальные люди ходят кругом.

И Светик пошла. Не пошла – побежала.

Так сильно сжала кулаки, что почувствовала – ногтями впилась в ладонь. Но не разжимала, этим поддерживая саму себя, словно за перила ухватилась. Держалась и поэтому не падала.

Справа, с холма, катилась на нее темнота, катился холод, катился страх. Но она быстро бежала – никто за ней не поспевал, даже если и собирался вылезти из могилы и мило пообщаться.

Тропа вывела к кромке леса. Теперь направо – к дому дяди Лёки, налево – через лес к отворотке на дюны.

Хорошо натоптанная, наезженная дорога была неплохо видна. Все ее кочки, все ухабы, все ямы. Светик бежала, чувствуя себя уже не точкой, а струной – ноги, руки, голова. «Мамочка, мамочка, мамочка!» – звенело в этой голове. «Дон, дон, дон!» – работали ноги, выдавая чистый уверенный звук. Руки подхватывали.

Что-то там было за спиной. Как будто смеялись. Как будто звали.

Не оглядывалась. Не останавливалась. Остановись она – страшное накинется, вопьется в те самые руки и ноги, которые должны бежать, должны работать.

В одном месте деревья справа расступились, в лицо дохнуло прохладой. Где-то было болото.

Болото… Уже хотелось представить дальше, что может следовать за этим выводом. Но – руки, ноги, только вперед. Белая Женщина, может, что-то и делает, да кто ж стоит и ждет, пока это случится!

«Мамочка, мамочка, мамочка…» – других слов или мыслей в голове не было.

Ахнуло.

«Бом!» – догнало в спину. Не понимала. Не смотрела.

Вот и отворотка. Направо и сразу прибавить ходу, потому что надо забраться на взгорок. Здесь почему-то стало темнее. Не хватило воздуха.

Светик закашлялась, согнулась, сбила темп. Вдруг что-то стало с ногами, они перестали идти.

Пригорок – вот он. От него еще немного – и дюны, а там огромная спокойная Ладога, а там – две палатки, и костер, и Глеб.

– Глеб! – заорала, срывая голос.

Смех. Нет, не показалось, не послышалось в шуршании песка.

Прямо на отворотке белая фигура. Тянет к ней руки. Задушит? Нашлет медведя? Что?

Не могла Светик ее на таком расстоянии видеть. Сама придумала!

– Ой, мамочки! – прошептала она свое волшебное слово и вновь побежала. Но теперь уже задыхаясь, теперь уже чувствуя, что вот-вот упадет.

На берегу горел костер. Языки его нервно подрагивали, перепрыгивали, выбрасывали в серое предутреннее небо веселые искры.

Около костра на пенке сидел Глеб, без остановки тыкал в костер палкой, заставляя его отстреливаться искрами, шипеть, огрызаться языками.

Не дошла. Упала на песок, подтянула приятные прохладные крупинки под себя, утопила в них мокрый лоб, закрыла глаза.

«Ой, мамочки, сейчас бы умереть», – пронеслось в голове на бессильном выдохе.

– Ты где была?

Глеб. Сидит рядом на корточках. Трогает плечо.

– Ты зачем из лагеря ушла? Я уже готов был твоей матери звонить!

Светик вдохнула, чтобы ответить, почувствовала, как воздух жестким наждаком проходит по легким, больно-больно. И заплакала.

– Света! – пытался заглянуть ей в глаза брат. Но она уже не могла держать голову. Зажмурилась и осторожно опустилась на песок.

Глава четвертая

Аттракцион смерти

Утро выдалось пасмурное. Ладога волновалась, выбрасывала на песок волну, шипела. Ветер трепал тенты палаток, разносил пепел потухшего костра. Делать завтрак никто не торопился.

Светик крутила в руках телефон. Звонить или не звонить маме? И если звонить, то что рассказывать?

– Весело у них здесь, – прошептала Анка, выслушав Светика. – Мне даже нравится. Каждый день по человечку.

– Тебе бы проснуться на кладбище! – недовольно отозвалась Светик, уже привычно прикусывая подживающую ранку на губе. Утром все осталось при ней – и царапины, и сбитые ладони, синяки на коленях и трещинка на губах.

– Но ведь ничего не случилось! – Анка улыбнулась, показывая зубы.

– А ты бы хотела, чтобы случилось?

– А что с тобой могло случиться на кладбище?

Да что угодно с ней могло случиться! Ее могли съесть. Ее могли… не съесть. Она могла умереть там от страха в конце концов.

Светик открыла рот, чтобы ответить, но посмотрела на Анкино бледное лицо и поняла, что для подруги все это не причина жаловаться на ночную прогулку.

– А клад-то где? – буркнул Костик.

Ни о каком кладе Светик и слышать не хотела. После сумасшедшей ночки ей только чертей не хватало и проклятых кладов, которые они сторожат!

– Иди ночью в дюны, может, встретишь эту малорослую ведьму. Она тебе все и покажет!

Светик спрятала телефон. Нет, звонить она пока не будет. Жаловаться тоже. Не время еще.

Костя обиженно поджал губы.

– Клад – это хорошо, – бодро отозвалась Анка, поправляя на брате наброшенную на плечи куртку. – Но как так вышло, что тебя увели из лагеря? Мы проснулись, тебя уже нет. И Котю увели. Вы же не сами уходили!

– Увели? – покачал головой Глеб. – Зачем? Чтобы потом вернуть? Что им нужно было?

Он бросал в песок перед собой нож. Обозначил круг и пытался в него попасть. Иногда нож втыкался как надо, иногда ложился, сбивая черту.

– Они хотят нас напугать, – быстро ответила Светик. – Чтобы мы отсюда убрались.

– Чтобы мы убрались отсюда? – Глеб слишком далеко от себя забросил нож, пришлось привставать, чтобы дотянуться. – Для этого необязательно было утаскивать каждую ночь по человеку. Разом бы всех напугали – и нормально.

– Ну, тогда не напугают, – хохотнула Анка. – А водят на ночную экскурсию.

– На кладбище? – прохрипела Светик, после бега и криков голос к ней еще не вернулся. А сейчас хотелось именно кричать. Хотелось доказать свое. Но даже широко открывать рот без звука было больно – трещинка саднила.

– Не было никакой экскурсии, – недовольно буркнул Костик.

Все уставились на него, потому что это был первый рассказ про его ночное путешествие.

– Это была не экскурсия. – Глеб удобней взял в руку нож. Повертел его. Бросил.

Светик ждала продолжения. Закусила от нетерпения губу. Ранка опять заболела.

– Костик, – вдруг заговорила Анка. – Костик, а чего ты хочешь?

Костя широко зевнул, оглянулся и также неожиданно выдал:

– Спать и шоколадку.

Светик фыркнула. Лучше бы Костик не начинал говорить. В молчащем виде он был приятней, чем с озвученными капризами.

– Давайте лучше отсюда уедем, – упрямо повторила она. – Не хочу я больше никаких аттракционов с неизвестностью.

– А вот уехать мы не можем. – Нож опять улетел, Глеб за ним привстал.

– Почему?

– Шторм. Лодка дяди Лёки перевернется, как только попадет на такую волну.

Ладожский ветер пригнал к ладожскому берегу вал, обрушил его на ладожский песок.

Светик почувствовала, что ей опять становится холодно, что она опять превращается в точку. Маленькую испуганную точку.

– А чего хочешь ты? – Голоса у нее уже почти совсем не было.

– Я как раз хочу остаться, – спокойно сказал Глеб и поднялся. – Костя! Иди встречай. Тебе несут шоколадку.

Костик встрепенулся. По длинному песчаному пляжу к ним шел дядя Лёка.

– Ну как вы здесь? – еще издалека весело спросил хозяин острова. – Как ночь? А то, смотрите, перебрались бы ко мне.

Светик глянула на брата. Тот очень внимательно смотрел на дядю Лёку, словно пытался под одним лицом разглядеть другое.

Но никто ничего ответить не успел, вперед выскочил Костик.

– А вы мне принесли шоколадку? – подбежал он к старику.

– А ты как догадался? – Дядя Лёка запустил руку в карман куртки. – Вот тебе шоколадка! Мне мышка принесла.

Это была детская шутка, но Костик напрягся. Замер с протянутой рукой. Но желание оказалось сильнее сомнений. Схватил плитку, зашуршал фольгой.

– Представляете, нашел! – развел руками дядя Лёка. – Вроде бы ничего не оставалось. А я глянул в серванте – вот она, лежит. Видимо, дети в прошлый раз привезли, а я забыл.

Костя уже вовсю хрустел плиткой, смотрел вызывающе гордо. Делиться, конечно же, не собирался.

– Ну как ночь? – Дядя Лёка глянул на костровище. – Все спокойно?

Светик открыла рот, чтобы сказать, что не было ничего спокойного этой ночью. Что теперь она тоже знает, где закопан клад. Но Глеб поднял руку, останавливая.

– Нормально, – быстро произнес он. – Вот, хотели уехать, но что-то погода не очень хорошая.

Светик закусила болячку на губе.

Дядя Лёка, до этого смотревший с тревогой, разом успокоился и заулыбался.

– Да, погода сейчас… А то, может, пойдемте ко мне? Позавтракаете? Вы уже завтракали?

– Мы не завтракали, – чавкая, ответил Костя. – А что у вас есть?

– Чай с сахаром, – живо отозвался дядя Лёка.

– Котик, – Анка попыталась напомнить брату о хороших манерах.

Но Костю уже было не остановить:

– А еще?

Он засунул в рот половину шоколадки и стал ее сосать. На губы выплыла коричневая паста. Светика передернуло.

– Хлеб с сыром.

– А еще? – Костя перекинул шоколадку с одного угла рта в другой.

– Сгущенка и малиновое варенье.

Костя сжал зубы, собираясь откусить хороший кусок, но что-то у него пошло не так.

– Пачку печенья найду, – расщедрился дядя Лёка. – Печеных яблок сделаем.

Шоколадка сдалась, сломалась.

– Идем, – прошамкал Костик, всасывая в себя сладкие слюни.

Глеб бросил нож. Лезвие четко вошло в центр круга.

– Ну, Костик, – протянула Анка.

– Вот и славно, – хлопнул в ладоши дядя Лёка. – Вместе – это завсегда веселее. Чего же одним-то завтракать?

Светик сидела и уже ничего не понимала. Почему молчит Глеб? Почему не возражает? Это же они сейчас будут полчаса идти туда, потом придется идти обратно. И зачем им печенье, если в палатке еще лежит с десяток пачек заварной лапши? Светик успела к этой лапше привыкнуть.

Но они встали и пошли. Анка повесила на шею неизменный фотоаппарат. Глеб сунул нож в карман. Светик набрала маму. Первый гудок прошел, потом что-то пискнуло, брякнуло, и соединение разорвалось. Набрала второй раз. Но связь словно ветром сдуло – ни одной рисочки. Ладно, потом позвонит. Да и заряд надо беречь. Где здесь подзаряжаться?

Дядя Лёка вновь принялся рассказывать бесконечные истории. Теперь он вспоминал, как он вместе с семьей приехал на остров и как его, пятнадцатилетнего парня, встретили местные. Не очень ласково. Но за первыми драками пришел мир.

Пятнадцать лет… Светик попыталась посчитать. У нее вышло чуть ли не шестьдесят лет назад. Ничего себе! Она не помнит, что было три года назад, а тут – шестьдесят!

– Это еще что! – гордо заявил хозяин. – Я себя с трехлетнего возраста помню. Как отец на войну уходил – картинка перед глазами стоит. И немцев в нашем селе помню. Они тогда, как пришли к нам, стали молодежь собирать и угонять в Германию на работу. И вот помню, сидим мы с соседом, играем, а нам по четыре года. Подходит немец. Постоял у забора, посмотрел на нашу игру и вдруг спрашивает, не хотим ли мы конфет. Мы, конечно, сказали, что хотим, подбежали к нему. Он нам дал по конфете и дальше пошел. Мне потом мать рассказывала, что она очень испугалась за нас, решила, что нам не конфет дадут, а уведут и в Германию отправят.

Костик бежал впереди. За ним торопилась Анка, но она постоянно отставала, делая свои бесчисленные фотографии. Светику идти не хотелось, она оглядывалась на замыкающего их процессию Глеба. Вид у него был довольный, словно он разгадал сложную загадку.

– Видите, как грибы растут, – показывал на заросли сыроежек дядя Лёка – их тут и правда было много. – Кругом, видите? Это у нас называется «ведьмин след». Как будто ведьма прошла, след оставила.

– А почему такой большой? – Анка старательно фотографировала.

– Так у ведьмы же не ноги, а копыта. Вон какие нагуляла! – со смехом проговорил дядя Лёка.

Дорога была знакомой. Казалось, что уже и деревья им кивали, как надоевшим родственникам. Проходя мимо поворота на кладбище, Светик прижалась к дальней стороне дороги. Чтобы ноги сами не понесли ее куда не надо. А то ведь этой ночью они именно так и сделали – понесли без ее ведома и желания. И вообще – как-то много всего происходит «без»: желания, ведома и хоть какого-то понимания.

За лесом начиналось опять же знакомое поле, взгорок, заросли малины, густые кусты и дальше высокий темный дом из неокрашенного дерева.

– Проходите, проходите! – бодро зазывал дядя Лёка.

Одним движением он скинул сапоги, вдел ноги в тапочки и прошел в дом. Костик так торопился, что на первой же ступеньке споткнулся. Еще и пустое ведро ухитрился уронить. Оно радостно запрыгало вниз, ударилось в дверь.

Но теперь Костя на это не обижался. Он спешил к столу. А там – словно дядя Лёка не сомневался, что гости к нему придут – банка варенья, сгущенка, порезанный свежий хлеб, новая пачка печенья и пять разнокалиберных чашек.

– Вот, – дядя Лёка хлопотал около плиты, – и чайник почти не остыл. Проходите.

Костик тут же протянул руки к печенью и стал разворачивать упаковку.

– Котя! Котя! – пыталась остановить этот праздник жадности Анка. Но и сама не могла удержаться. – А зеленый чай у вас есть?

Нашелся и зеленый чай. Нашлось все, даже кусок сыра к бутербродам. И полная сахарница, и много-много ложек.

Глеб стянул с тарелки горбушку, смял ее пальцами. Свежая. Сунул в рот.

– К вам кто-нибудь приезжал недавно? – спросил он, равнодушно наблюдая за суетой вокруг стола. Анка наливала чай, Светик ровней выстраивала чашки, Костик уверенно ополовинивал пачку печенья, зыркал глазами в сторону плошки с конфетами. Они все были шоколадные! Кажется, он даже глаза закатывал, не в силах справиться с таким зрелищем.

– Да нет, – отмахнулся дядя Лёка. – Кто ж в середине недели появится? Это только если в выходные сын приедет. Сюда не очень ездят… Мои не любят остров. Им тут не нравится. Воспоминания, говорят, одни.

В окно стукнули, словно кто-то нетерпеливый напомнил о своем присутствии. Но никого за стеклом не было. Огород. Чучела. Но они стояли на своих местах.

– А почему дети с вами не живут?

– Я же говорил, – дядя Лёка вдруг посерьезнел, – электричества нет. А что тут без электричества делать? Вот мне финны привезли солнечную батарею, заряжать телефон как раз хватает. Еще можно видеопроигрыватель посмотреть. Но это если солнечный день… Да и внуки у меня! Им в школу надо. А какая тут школа? Хотя я, конечно, уговаривал, просил остаться. У нас интернат есть хороший. Многие ребята там учатся. А на выходные домой. Но нет, не остались. Как будто гнал кто.

– Кому же здесь гнать? – удивилась Светик.

– Вот и я тоже – кому? Остров большой: живи – не хочу!

«Не хочу!» – зацепилась за последнее слово Светик.

Глеб кивал, глядя в окно. Сестра проследила за его взглядом, но ничего не увидела. Чучела. Две штуки. И свое отражение.

Скрипнули ступеньки. Что-то зашуршало в комнате с кроватями.

Дядя Лёка тоже смотрел в окно. Ветер гнал низкие облака.

– Да, погода… – протянул он, показывая рукой на улицу. – Тут все от погоды зависит. Люди в городе привыкли – там зонтики, там крыша везде, там быстро добрался до дома и сидишь, в окно смотришь. А тут все больше на небо да на себя надеешься. Вы у себя в городе, наверное, уже и не смотрите на небо. Да и не видно его у вас – фонари да фонари. А оно – вон небо. Тучи, звезды. От него все.

– А если такая погода, то что? – не поняла дядю Лёку Анка.

Он повозился на стуле, грустно посмотрел себе под ноги.

– Это в городе все возможно, куда угодно попасть можно. А здесь по такой погоде на остров уже и не доедешь. Если только с другой стороны острова заходить, где волна не такая мелкая. И на чем-нибудь понадежней, чем весельная лодка.

– На чем? – Анка грела ладони о кружку со свежезаваренным зеленым чаем. – На моторке?

– На моторке, – опять вздохнул дядя Лёка. – Только она не пристанет здесь, волна не подпустит. У нас такое бывает. Я один раз двадцать дней сидел, все старый хлеб доедал. Непогода бушевала. Здесь же запасы не сделаешь, холодильника у меня нет. В колодце храню, там попрохладней.

Костик показательно вздохнул. Светик теперь уже по привычке повернулась к окну, попыталась представить – как это: три недели жить одному на острове, не выходить из дома. Непогода, значит, дожди, ветер, а то и мокрый снег. Ты без света, сидишь, смотришь в окно, сам себе истории рассказываешь.

Светик стащила с тарелки кусок хлеба. Мягкий. Как раз о таком она мечтала два дня назад. В мякоти чуть утопают пальцы. На него сверху еще бы кусок колбасы положить. Но с сыром будет тоже хорошо!

– А мне у вас нравится, – бодро заявила Анка. – Я бы тут пожила. Ну и что – нет света! Зато здесь можно везде ходить! Кладбище у вас здоровское! А болото какое! А легенда о Белой Женщине!

Анкины восторги прервало покашливание Костика. Сестра глянула на него нахмурившись, но потом заулыбалась вновь.

– Все равно – классно! У вас же здесь еще маяк. Вот куда надо успеть сходить.

– Туда на лодке идти. – Дядя Лёка по-хозяйски переставил по столу тарелку с хлебом, кусок сыра, конфеты. – Гена приедет, можно у него спросить, довезет ли. У него моторка. А так, лесом, долго получится. Там километров семь.

– Нет, семь километров мы не пойдем, – решительно заявил Костик.

Дядя Лёка глянул на него.

– А ну-ка! – заговорщицки подмигнул он. – Что у нас тут?

Он открыл нижнюю дверь буфета, запустил руку. «Тут» оказалась еще одна плитка шоколада.

– Это тебе, в дорогу.

– Ух ты! – восхитился Костя, и из распахнутого рта у него выпал кусок печенья. – Дайте!

Светик дожевала остатки хлеба. В душе шевельнулось былое раздражение.

Костик потянулся к подарку, приподнялся. Табуретка под ним опрокинулась. Стукнула Костика по ноге откинувшейся ножкой.

Светик замерла.

Вообще табуретка немного нарушила законы физики, потому что Костик всего лишь приподнялся, не толкая табуретку. Но она упала. С грохотом. Заставив Костика зашипеть от боли. Но даже это не отвлекло его от цели. Костик схватил подарок, на лице его выразился неописуемый восторг.

– Котик, что надо сказать? – проворковала Анка.

Костик посмотрел на нее непонимающе.

– Спасибо, – подсказала Анка.

– Ага, – согласился Костик и полез под стол за табуреткой. Вылезая, он немного приложился затылком о столешницу, но это не стерло восторг с его лица. Светик взяла еще кусок хлеба, вдруг поняв, что именно хлеба ей не хватало все эти дни. Заварные макароны – отлично, каша из пакетика – хорошо. Но все это было бы вкуснее, если бы был хлеб. Вот такой. Свежий. Каждый день. Прямо из магазина.

– А мне все равно нравится, – продолжала сиять Анка. – Я бы здесь у вас такие карточки сделала бы! Я бы тут стихи начала писать! У вас здесь очень красиво. Правда, Светик?

– Так оставайтесь, – с грустью произнес дядя Лёка. – Лето длинное. Живите. Вон у меня сколько кроватей. А уж что поесть всегда можно найти. В лесу грибы, ягоды, огород. По выходным дети приезжают, продукты привозят…

Светик вдруг вспомнила про Глеба. Его не было. Вроде бы только что стоял около стола, грыз горбушку, угукал, когда она его спрашивала о сахаре в чай, а теперь исчез. Чай стоял нетронутым, обиженно курился парком.

Теперь она посмотрела в окно пристальней. Два чучела, картошка. Все. Никто не бродит, не крадется, не подсматривает. Вспомнила скрипнувшую ступеньку. Думала, опять домовой чудит, а это, оказывается, Глеб ушел.

Дядя Лёка взбодрился и опять стал рассказывать о своей юности, как ходил на танцы, как мало спали, но того, что удавалось урвать, хватало, чтобы отработать длинный день и снова отправиться в кино или на танцы.

Костик доел печенье, потянул к себе вазочку с вареньем. Анка сияла, поглаживая свой фотоаппарат, как будто уже видела, что идет по острову, делает селфи с медведем, с кабаном, с Белой Женщиной. Может быть, даже стихи начинает сочинять.

В стекло легко застучали первые капли.

– Дождь! – Светик поднялась. – У нас палатки открыты, надо бежать.

– Оставайтесь, переждите дождь, – вскочил на ноги дядя Лёка. Светик заметила, что за время чаепития он так и не прикоснулся к своей чашке, не взял ни печенья, ни щедро предлагаемого шоколада.

– У нас там вещи, надо убрать. – Оставаться не хотелось.

– Мы еще придем! – заверила Анка. – Костик! Что надо сказать?

– Ага, – буркнул Костик и, подавившись, закашлялся. – Придем.

– Спасибо! – сияла Анка. – Нам у вас очень-очень нравится!

– Я рад. – Дядя Лёка неуверенно переступал с ноги на ногу, словно не мог понять, что делать дальше – уговаривать гостей остаться или идти провожать. – Очень рад. Буду ждать. Завтра, да? Я вам еще не все показал. Тут много интересных мест. Сходим дальше по берегу, я покажу зимнюю заимку. – В окно ударил порыв ветра с дождем. – Ну, если погода будет хорошая… – Нахмурившись, он смотрел в окно. – А то по такой погоде отсюда и не уедешь…

– Идем! – торопила подругу Светик. Ей не нравилось, что Глеб ушел, ничего не сказав. Он о чем-то уже догадывался, но никому ничего не говорил. И это тревожило особенно. Он ушел! Может, и всем надо было сразу уходить? Не сидеть, не дожидаться дождя? Не слушать рассказы? Не есть угощения…

На улице как-то разом потемнело, ветер стал колючий и холодный, заставил согнуться, прибавить шаг. Дошли до взгорка. Здесь ветер взялся за ним с новой силой.

– Кепка! – вдруг схватился за голову Костя. Он так был увлечен подаренной шоколадкой, что забыл обо всем остальном.

Светик закатила глаза, чтобы разглядеть, что у нее на голове. Тоже кепку забыла. Ничего себе! Никогда с ней не расставалась, и тут – на тебе!

– Аня, кепка! – захныкал Костя.

– Вы идите, я вас догоню! – крикнула, перекрывая гул стихии, Светик. – Закройте палатки, если я задержусь!

Развернулась и, подгоняемая порывами, побежала обратно. Получалось легко и даже приятно.

Дом был похож на огромный суровый тихоокеанский лайнер, что идет сейчас, преодолевая стихию. Плотно закрытая дверь, отражающие темное небо окна.

Светик и сама не понимала, почему она не пошла к крыльцу. Вспомнились пугала, захотелось на них посмотреть не через стекло. Это желание повело ее вокруг дома. Будка, громыхнула цепь. Большая лохматая собака посмотрела на Светика. Грустно посмотрела. Мотнула хвостом. Во взгляде вопрос, но такой… ленивый. Светик машинально поднесла палец к губам. Собака зевнула и отвернулась.

Хороший сторожевой пес, умница. Странно, что она не видела собаку из окна.

Светик глянула на огород. Картошка. Пугала как пугала, ничего особенного. Забралась на приступок, заглянула в дом.

В конце концов кепки могут быть где угодно, а не в комнате. Они могли их оставить на улице, забыть в лагере, потерять по дороге…

Но все эти оправдания сразу забылись, как только ее голова оказалась на уровне окна.

Дядя Лёка сидел около стола, положив на столешницу руку, склонив голову. Голова тяжело покачивалась. Стол был еще не убран – разбежавшиеся чашки, крошки, хлеб, сыр, фантики от конфет.

Светику стало на мгновение стыдно, что они не убрали за собой, не помыли чашки. Просто встали и убежали. Как будто гнал кто.

Гнал?

На другой стороне стола, на месте Костика, сидела девчонка. Светленькая, простоволосая, в бежевом свободном платье. Болтала ногой. Голова опущена, волосы занавеской закрывают лицо.

Они о чем-то говорили. Дядя Лёка хмурился, говорил коротко. Девчонка кивала, отвечая. Слова были тихие, слышалось одно сплошное бубнение.

Дядя Лёка как будто что-то выговаривал, девочка оправдывалась. Но потом силы изменились. Девчонка подняла голову. Волосы освободили лицо. Сразу стали заметны темные глаза.

Светик разом почувствовала себя на Святой горке, за спиной крест, а перед ней…

Теперь девочка что-то выговаривала дяде Лёке, доносилось: «Ты не волнуйся… сделаю… как захочешь…»

Светик заметила движение. От входной двери. Там кто-то был. С самого начала был. Он все слышал. И если бы не стал двигаться, так и остался бы незаметным.

Говорящие замолчали, повернулись ко входу.

Светик с силой ударила костяшками пальцев по стеклу. Успела испугаться, что старое окно не выдержит, развалится.

Но все это из головы тут же вывалилось, потому что через секунду она уже бежала кругом дома к крыльцу.

– Не туда! – налетел на нее Глеб, дернул за куртку и потащил по взрыхленным картофельным грядкам к пышным кустам смородины и бузины.

Они уже спрятались в густой зелени, когда за угол дома зашел дядя Лёка, огляделся. Он долго стоял, уперев руки в бока и широко расставив крепкие ноги. Ждал.

– Что?..

Глеб закрыл ей рот ладонью. Ладонь была грязная, пахла чем-то кислым. Хотелось вырваться, но брат держал крепко.

Дядя Лёка стоял, ждал. Он весь как-то замер, и было понятно, что замереть так он может надолго. И ни дождь, ни ветер его не прогонят.

Но он ушел. Постоял еще немного и вернулся в дом.

Глеб потащил сестру за руку прочь. Их еще закрывал куст, за спиной были высокие заросли картошки, но они все равно чуть ли не ползли, до боли в коленях низко пригибаясь к земле.

Пригорок скрыл от них дом, только тогда они смогли выпрямиться и по пояс в траве побежали к лесу.

– Что это было? – кричала Светик в спину брату.

Глеб молчал. Он был непривычно собран и сосредоточен. Бежал, стараясь не наступать на кочки, чтобы не спотыкаться. Чтобы не упасть.

– Что?.. – снова заговорила Светик уже около леса.

Глеб не дал закончить фразу, увлекая за собой в темноту деревьев.

Дождь все никак не начинался. Вяло капало, гоняло ветром зазевавшиеся дождинки, крутило еще не намокшую пыль.

Вдруг Глеб остановился. Словно налетел на что-то. Но перед ним ничего не было.

– А! – взвыл он. – Все равно бесполезно.

– Что?

– Она услышит!

– Кто?

Хотелось ударить Глеба, чтобы он перестал говорить загадками, чтобы уже наконец все объяснил.

– Покойница эта!

Глеб резко посмотрел направо-налево, задрал голову.

Они были одни. Только ветер, только деревья, только…

– Какая покойница? Та, что была в комнате?

– Пойдем, может, она нас хоть ненадолго потеряет.

– Не пойду, пока не скажешь!

Глеб, казалось, только сейчас заметил, что с ним Светик. Что она не его двойник, не его тень, а совсем другой человек, что она может что-то хотеть.

– Ты постоянно где-то ходишь! Ничего не говоришь! Я твоя сестра! Я должна знать!

На его губах появилась знакомая ехидная усмешка.

– А тебя не удивило, что дядя Лёка принес шоколадку? Константин захотел, ее и принесли…

– Нашел где-нибудь в шкафу. – В шоколадке не виделось ничего странного. Бывали у них такие особенности – вдруг находилась давно забытая плитка.

– А печенье?

– А что печенье?

– Каждый раз новая, неоткрытая пачка.

– Ну и что? Новая… Предыдущую доедал, для нас другую доставал.

Светик говорила, но тревожные мурашки уже бежали по затылку, толкали в легкие, сбивая дыхание. Вспомнила хлеб. Свежий. Такой, что только из магазина. Если повезет, он еще и теплый будет. Но здесь нет магазина. Раньше был. Теперь – нет.

Глеб по ее лицу увидел, что она все поняла. Оглянулся, прислушиваясь к шуму ветра, прищурившись, посмотрел вдаль.

– Я как эту шоколадку увидел, сразу понял, что плитка здесь не могла просто так появиться, – прошептал он. – Это все она.

Светик испугалась разом: в груди похолодело, а ноги вдруг стали ватные, неожиданно согнулись, отказываясь идти. Пришлось вцепиться в брата, а он уже уверенно шагал вдоль опушки, прячась за крайние деревья.

– Она? – жалобно спросила Светик. Пальцы разжались, она выпустила локоть Глеба, и он, как будто почувствовав себя свободным, зашагал быстрее. – Кто – она?

Глеб остановился, посмотрел себе под ноги.

– Она мертва, это понятно. То ли дочь, то ли еще кто-то. Призрак. Надо разобраться. Помогает ему. Дядя Лёка здесь один. Ему грустно. Поговорить не с кем. Вот она и…

– С чего ты взял?

Глеб обернулся, казалось, что он внимательно осматривает каждое дерево.

– Пойдем, – поманил он сестру в глубь леса. – Непонятно, где она сильней – на открытом пространстве или под деревьями. Я как увидел хлеб на столе, сразу сдал назад. У него там есть еще одна комната. От входа направо. Думал, там кто живет. Может, девчонка? Но там взрослые вещи. Ничего девчачьего. А потом вы засобирались, вышли. Я решил подождать. Вы только за порог, сразу голоса стали слышны. Я и не понял, откуда она появилась. Сначала все спрашивала, доволен ли он, все-таки люди, ему не так одиноко. Но он стал выговаривать, что мы боимся, что хотим уехать. Что, мол, ей не надо нас пугать. Особенно Костю, он самый трусливый. Что она уже повыгоняла всех с острова. Хватит. Он устал жить один. Но она стала упирать, что Анке тут нравится, что мы сами кричали, какое классное кладбище…

– Мы это кричали? – прошептала Светик.

Она очень ярко представила себе девочку, какой ее увидела среди деревьев за крестом. Эти пронзительные темные глаза…

– В первый день… – Глеб поморщился. – Забыла? Сама все твердила, что кладбище классное, такое готичненькое, что там хорошо бы ночью оказаться.

Светик облилась холодным потом с головы до ног.

Вспомнила. Было такое. Как только они переступили порог кладбища, как только увидели первые кресты, все такие в разные стороны наклоненные, такие старые, такие потертые временем… Да, она первая закричала, как ей все нравится, что ночью там должно быть суперски…

И вот она там оказалась.

Светик закрыла глаза. Сердце бухало в голове, сотрясая тело. Мысли разбегались.

– А Костик? Почему с ним?

– Жрать постоянно хотел, ныл, вот его и отправили жрать к дяде Лёке, у которого всегда все есть. Только он с перепугу ничего съесть не смог. Тогда и появилась шоколадка.

Над головой словно взорвали хлопушку. Голову обсыпало конфетти, уши заложило.

Светик тряхнула головой, прогоняя разошедшиеся мурашки, сглотнула. Никаких конфетти, это все страх. Самая обыкновенная паника.

Глеб терпеливо ждал, пока она придет в себя.

– Нам надо от нее как-то уберечься, – выдала Светик весьма, на ее взгляд, мудрую мысль.

– Ты знаешь, как уберечься от призрака? – прошептал Глеб. – Чтобы не промокнуть, нужно брать с собой зонтик. Чтобы не получить двойку по контрольной, нужно к ней готовиться. А что надо сделать, чтобы не встретиться с призраком? Прятаться от нее бессмысленно. Она везде.

– Не надо прятаться! Надо уезжать! – Светик вцепилась в Глеба. Он был старше. Он был надежен.

– Куда? Она нас не отпустит.

– Тогда давай звонить родителям. Они что-нибудь придумают.

– Звонить? – усмехнулся Глеб. – Ну попробуй!

Светик вытянула телефон. Связи не было. Вообще. Даже сигнал тревоги подать было нельзя. Никаких сигналов.

– Как это? – всхлипнула Светик. – Разве так бывает?

– Он еще от этого разряжается быстро. – Глеб напряженно смотрел по сторонам. – От того, что постоянно связь ищет. Дядя Лёка говорил, что может заряжать телефон от солнечной батареи. Надо к нему с зарядкой прийти… Если позволят.

Заскрипели волнуемые ветром деревья, в кронах загудело, заворчало. Поняв, что дальше тянуть время бессмысленно, хлынул дождь.

Глеб сдернул с головы кепку, надел на сестру, поднял воротник своей штормовки, прикрывая шею. Они пошли дальше через лес.

– Утром шторм, – заговорил Глеб. – И он не закончится, пока она не убедится, что мы остаемся.

– Но ведь отсюда можно как-то уйти! – торопилась за братом Светик. – Мы не на необитаемой планете! Он говорил про какого-то Гену, приезжают охотники. Мы их дождемся!

– Посмотри на свой телефон, – качнул головой Глеб, смахивая с намокшей челки капли дождя. – Связи нет. И не будет. Какое-то время…

– Но ведь к дядя Лёке приезжают родственники. Мы к ним пойдем.

– Сегодня среда. Три дня. Если шторм продержится, то сюда никто не приедет.

– А как же еда?

– Еда здесь не главная проблема.

Они бежали и бежали вперед. Лес вокруг был незнакомый. Светик пыталась мысленно представить, где они сейчас находятся. Если они вошли в лес за домом дядя Лёки, то им надо сильно забрать налево, сделать хороший крюк… Или пройти по прямой. Это они делают большой крюк, когда сначала идут по дороге к дамбе, а потом поворачивают налево…

– Слушай! – Светик дернула брата за локоть, заставляя его остановиться. – Но если мы придем и все расскажем, мертвой девочке это не понравится. Мы же ей испортим все планы. Как только Костик узнает, он сразу потребует отвезти его домой. И Анка повезет. Мы же не так далеко от берега, мимо постоянно проходят катера… Можно дать знать…

В небе заворчало, заревело, грянуло.

Глеб посмотрел на Светика, потом его взгляд скользнул мимо нее.

– Хорошая идея, – прошептал он. – Молодец, что подсказала.

Снова что-то заворчало, рыкнуло, тяжело засопело.

В какой раз за сегодня Светику разом стало холодно голове. А потом по телу прокатилась горячая волна, сделавшая тело безвольно-непослушным.

– Что это? – Двигались одни губы, казалось, что звуки не получались.

Глеб ответил:

– Медведь. Не шевелись.

Глава пятая

Наперегонки со смертью

Она опять хрипела. В горле словно ежика запихнули – сглатывать было больно. Хотелось прокашляться, чтобы прогнать зудящее раздражение.

Выяснилось, что орать она умеет громко. Глеб тоже пытался кричать. Но его рык был слабее ее визга.

Медведь, огромный мокрый зверюга – страх добавил ему пару лишних метров и значительно увеличил в размере, – смотрел на них недобро. Смотрел, покрякивал.

Первая мысль – бежать – была сразу пресечена Глебом. Он вцепился в сестру, сжимая ее плечи.

Сообразив для себя сложную мысль, медведь зарычал уже в полный голос, задрал голову, показывая, какой он мощный.

«Бежать, бежать, бежать!» – вместе с толчками сердца рвалось из Светика. Но Глеб вдруг совершил то, что пригвоздило ее к месту.

Он зарычал в ответ.

Медвежий крик прервался. Зверь склонил голову, посмотрел на людей с сомнением.

Глеб оскалил зубы, рявкнул, подаваясь вперед.

Зверь зло фыркнул, принимая вызов. Он выше задрал морду, зарычал, показывая мощные коричневатые зубы. Глеб снова зарычал. Но было в его крике уже что-то неубедительное, уставшее.

Мишка встал во весь рост, потянул передние лапы вверх.

Глеб тоже поднял одну руку – второй он держал сестру.

Медведь почувствовал, что побеждает. Сделал шаг.

И тут Светик не выдержала. Ледяной ужас с силой ударил ее под дых, голову словно тряпкой обернули. Она завизжала. Вырвалась из-под ладони Глеба, замахала руками. Из глаз разом хлынули слезы. Нос забился. Воздуха не хватало. Но она орала.

Медведь удивленно вскинул уши. А потом как-то разом поджал их, опустился на четвереньки.

– А ну! Пошел! – завопила Светик из ниоткуда взявшихся сил и на последних ниточках связок. В горле что-то оборвалось. Глазам стало жарко от слез. Это было предельное, что она могла выдать. Если не подействует… если…

Подействовало.

Зверь повернулся спиной, засеменил прочь. Несколько раз оглянулся. Хвост у него оказался маленьким. Смешно даже каким маленьким.

Что было дальше, Светик помнила плохо. Они куда-то шли. Она плакала, из носа текли сопли, и их нечем было вытереть: рукав мокрый, платок в кармане мокрый, руки мокрые. Под ноги постоянно попадались кусты и кочки. В кустах она застревала, о кочки спотыкалась. Уронила кепку. Было все равно. Спина Глеба то маячила перед ней, то скрывалась, тогда она озадаченно останавливалась, но тут же чувствовала, что ее тянут за локоть.

А потом они оказались на своем берегу. Ладога раскинулась безбрежно из края в край. Песок, такой светлый на солнце, под дождем стал темным и жестким. Волна улеглась, оставив множество мелких колючих, словно недовольных, всплесков. Эти всплески пронзались такими же колючими и недовольными каплями.

Обе палатки были наглухо закрыты, вещи убраны.

Анка дошла. Успела все убрать.

Что они сейчас делают? Светик склонилась, чтобы открыть «молнию» предбанника. Думалось вяло. Переодеться бы да уснуть.

Глеб задержал Светика за плечо.

– Не говори, что было.

– Ты про медведя? – прохрипела Светик.

– Про девочку. Пускай они не знают. А медведь… Это мог быть просто медведь. Их же здесь много. Почему бы нам с ним не встретиться?

Светик кивнула. Говорить она была не в силах. Она могла сейчас только спать. Ах, как хорошо будет закопаться в спальник, положить под голову побольше мягких вещей, на ноги натянуть шерстяные носки, уснуть крепко-крепко, а потом проснуться… Проснуться!

– Глеб! – выжала из себя подобие звука Светик.

Глеб и не уходил никуда. Стоял, сунув руки в карманы, задумчиво смотрел на свои кроссовки. Выглядели кроссовки мокро. С челки капало.

– Надо не спать! – Светик шептала. – Ночь…

Все, силы кончились.

– Попробую костер развести, – кивнул брат. С его носа упала капля. – Вряд ли получится.

И не сдвинулся.

– Медведь, – выжала из себя Светик.

– Забудь, – кивнул Глеб, по его щеке побежала дождевая дорожка.

– Но если бы он нас… – Светик показала руками. Ей хотелось сказать, что тогда бы никакие планы не осуществились. Что из-за медведя-убийцы остров освободили бы от людей. Что сюда еще долгое время не пускали бы туристов.

Глеб дернул плечом. У него была своя версия. И он ее, как всегда, не сказал.

– А он знает? – Светик кивнула в сторону дороги.

Глеб поднял голову. По его глазам видно было, что он думает о другом.

Как нарочно дождь припустил с новой силой, не давая возможности говорить дальше, подул ветер. Ладога зашипела, завозмущалась. Глеб махнул рукой, отступая под елки. Светик торопливо дернула собачку «молнии» на тенте.

Ни о чем не думалось. Скорее в тепло. Скорее спрятаться от воды. Скорее согреться.

Анка спала. Разметалась поперек палатки, обнялась со скомканным спальником, запрокинула голову. Сон ее был такой крепкий, что она не шевельнулась, когда Светик выдергивала из-под нее свой спальник; не открыла глаза, когда ее бесцеремонно двигали в угол; даже метания подруги в узком пространстве, поиски полотенца, сухой футболки не потревожили ее сон.

Как и сон Светика не потревожило исчезновение соседки. Светик сразу поняла, что одна, как только открыла глаза. Было холодно. Когда рядом кто-то спит, не бывает так холодно. А сейчас было.

Какое-то время Светик лежала с закрытыми глазами, убеждая себя, что Анка просто стала немного плоской и неслышной. Что она закопалась под пенку. Что она… она… вышла в туалет и сейчас вернется. Убеждение не сработало, поэтому она открыла глаза и села.

Дождь хлестал с той же силой. Ветер шуршал тентом. Вечные сумерки не помогали понять, сколько времени – еще день, неспешный вечер или уже проклятая ночь. Рядом никого. Скомканный спальник, разбросанные вещи. Уже холодные, даже немного влажные.

Захотелось упасть и зажмуриться. А еще лучше – громко-громко заплакать. Так громко, чтобы прибежала мама, чтобы прижала к себе, пожалела и пообещала все-все исправить. А потом пусть придет отец Глеба. Уж он-то точно во всем разберется, победит врагов, будет гнать их до вражеской границы, грозить расправиться вконец, а они, эти самые враги, будут каяться, просить пощады и обещать, что больше даже смотреть не станут в сторону Светика.

Светик откинулась на спину, посмотрела в темный потолок палатки. Лечь – это единственное, что из желаемого она могла сделать. Все остальное было безжалостно отметено. Сейчас было не до слез и не до поиска того, кто ее спасет. Самой бы успеть спастись.

Еще раз пощупала пустой спальник.

Мокрый. Словно сюда заглядывал кто-то, перед этим побывавший под дождем. Довольно сильным дождем. Может, это был Костик? Ему что-то понадобилось, он позвал сестру, и они ушли вместе? Все могло быть и так, только этот крендель не умеет ничего делать тихо. Он громкий, как слон и еще небольшое стало бизонов. И такой же неуклюжий. Если бы он сюда заглянул, то у палатки уже не было бы ни одного колышка, а сама она была бы в сильно потрепанном виде. Может быть, даже с дырками.

Таинственный незнакомец не просто заглянул, а легко проник, легко увел…

Светик полезла в предбанник. И первое, что увидела, – Анкины сапоги. Подруга их подготовила, чтобы не копаться потом, когда надумает выбраться на мокрую улицу. И тем не менее – вышла без сапог.

Перекапывание вещей дало ужасное осознание, что Анка где-то сейчас бродит босиком, без куртки и шапки, зато с фотоаппаратом. Под дождем…

Поняв все это, Светик начала вытряхивать свой рюкзак. Куртка, непромокаемые штаны, платок – кепка так и осталась у дяди Лёки, – сапоги. Все, в таком виде можно было жить.

На улице сумрак был глубже, чем в палатке. Сотовый показывал одиннадцать. Больше ничего не показывал. Связи не было.

Проспали!

Около потухшего костровища под потрепанным тентом сидел насупленный Костик – колени обнял, перепачканные шоколадкой губы вытянул, брови свел домиком. В глазах мировая скорбь, на челе вселенская печаль.

– А мы есть будем? – первое, что спросил.

Костины проблемы с питанием Светика не волновали.

– Анка где? – Голос еще хрипел, но в целом говорить получалось.

– В палатке, – без тени сомнения, что это может быть не так, ответил Костик. – Твой Глеб обещал костер развести, но куда-то ушел.

В первую секунду хотелось сказать, что Глеб не ее, а сам по себе, но разом в душе все оборвалось. Стало холодно, потом сразу жарко.

Глеб ушел, Анки нет. Ушли вместе? Но тогда Анка хотя бы оделась нормально. Значит, Анка отдельно, Глеб отдельно.

Схватилась за щеку.

А вдруг Глеб их бросил? Что они ему? Сядет сейчас в лодку дяди Лёки и поплывет на тот берег. На противоположном берегу стоят домики, там живут люди. Она знает, что крайняя изба принадлежит смотрителю маяка. Что каждый день он ездит на другой конец острова, проверяет свое хозяйство. Маяк небольшой, красно-белый, построен еще финнами. Его света хватает, чтобы предупредить суда, что они находятся недалеко от земли… В этих домиках светятся окошки, за ними люди сидят за столами, пьют чай, смотрят телевизор, разговаривают, смеются.

Светик побежала к Ладоге. К этой огромной, холодной, равнодушной Ладоге. Серые волны, нанизанные на нитки дождя, неверный горизонт.

Надо было что-то делать! Они не могут здесь сидеть и постоянно бояться. Не могут пребывать в неизвестности.

Хорошо бы вот так идти и идти, отмаршировать по воде до земли и, не останавливаясь, не сбавляя ритма, до Питкяранты, где живет Анка, а потом…

Представить до конца не успела.

– Ты куда пошла?

Костик стоял рядом, касался холодными пальцами руки. От неожиданности Светик вскрикнула, отдернула руку. Костик потянулся, чтобы удержать ее.

– Ты за дровами? Мы будем есть?

И еще взгляд такой жалостливый сделал, зараза!

– Я не за дровами! Мне надо найти Глеба. Ты не видел, он вместе с Аней ушел или нет?

– Он сказал, что пойдет за дровами, – упрямо повторил Костя. – А Аня еще спит.

– Не спит она уже давно! – снова выдернула свою руку Светик. – Ее нет! Она ушла, и Глеб пошел за ней. Или они оба бросили меня.

Взгляд Кости изменился. Из жалостливого он стал испуганным, увлажнился. Или это дождь на глаза попал?

– Она спит в палатке, – дрожащим голосом прошептал Костик.

Первым желанием Светика было послать Костика проверить, чтобы он потом рванул сестру искать. Это был бы отличный вариант. Никто бы какое-то время не зудел, что голоден, что надо срочно под проливным дождем разводить костер.

Светик вдохнула, чтобы послать Костика туда же, куда отправилась Анка, но передумала.

Не выход. Станет только хуже.

– Все в порядке с твоей сестрой, – выдохнула Светик. – Она ушла ночную Ладогу фотографировать. Иди под тент, я сейчас дрова принесу.

В ложь про ночную фотосъемку Костик поверил мгновенно. Тем более на горизонте у него нарисовался ужин.

– А что у тебя с голосом? – все же спросил мелкий.

– С медведем поругалась, – перешла на шепот Светик.

– Ты видела медведя? – округлил глаза Костик. – А чего меня не позвали!

Он мгновенно обиделся. Прямо не человек, а трансформер.

Светик поджала губы, представив, что было бы, если бы с ними вчера был Костик. Медведь убежал бы в два раза быстрее. Или сам бы тут же повесился на суку. Потому что Костик и медведь это было бы такое шоу…

– В следующий раз я медведю покажу, куда идти, чтобы с тобой встретиться. Дуй под навес!

Она снова повернулась к Ладоге, размышляя, где сейчас можно найти относительно сухой валежник на растопку, да еще в такое время! Снова глянула на сотовый. Сколько же было времени, когда она смотрела перед этим? Сейчас начало двенадцатого. Заряда почти не осталось! Выключила телефон. И только тогда сообразила – что-то на экране удивило. Что-то там такое было, чего не было раньше.

Включила опять. Рисочки! Появились! Связь есть! Родители!

Два раза нажала на зеленую трубку. Сигнал пошел-полетел. Через Ладогу, через всю Карелию и Ленинградскую область. Щелчок соединения. Тишина. Странная неприятная тишина. Как будто разом выключили все звуки. «Не звони!» – взорвался в голове голос. Холодный и колючий голос, словно ледяной газировкой по горлу проскребло.

В ужасе Светик отбросила трубку, и она улетела в темноту, сразу исчезла.

Паника накрыла с головой, заставила заметаться. От покойницы не скрыться, не спрятаться, выхода нет. И вдруг сообразила – а ведь Костик может помочь. В первую ночь… когда его увели… он не спал.

Светик побежала к палаткам. Обладатель ценной информации успел добраться до костровища, присесть, в ожидании обещанного ужина.

Возможно, Костик расслабился и забыл обо всех волнениях, потому что очень удивился, увидев Светика перед собой. Она еще бухнулась перед ним на колени, схватила за плечи.

– Вспомни! Вспомни! Что с тобой было две ночи назад! – кричала Светик в вытянутое лицо Костика. – Как все произошло?

– Чего произошло? – Костик подался назад, высвобождаясь.

– Ты же из палатки выбежал! Ты не спал! Как ты оказался на Святой горке? – Горло прострелило болью, Светик закашлялась.

– Не помню я, – уперся Костик. – Я уже проснулся там, на этой горке.

– Ты же бежал, – опешила Светик.

– Никуда я не бежал! Сама по могилам бегала!

Светик выпустила тощие Костины плечи.

Сама… А что сама? Она уснула в палатке, а проснулась на кладбище. Все нормально, ничего она не помнит. Или было то, что она действительно не помнит? Как приходил страх, как вместе со всеми выбежала из палатки, как сама пошла на кладбище и уже там, выбрав могилку помягче да попросторней, улеглась.

Бред какой…

Светик откинулась назад, вытянула ноги. Словно кто специально все путает. Кому нужны эти экскурсии, если они ничего не помнят? И только Анке сейчас концерт по полной закатят. Недаром же ей дали фотик взять. Хотя в такую погоду, да без куртки и сапог… никакая техника не выдержит.

Неожиданно в голову вернулась мысль, что не за Анкой Глеб пошел, а сбежал, бросил их тут на растерзание сумасшедшего призрака. Чтобы самому не попасть на такую экскурсию.

Она замотала головой.

Нет, нет, все не так. Надо понять… Надо разобраться…

А что, если это Глебу сегодня устроили экскурсию, а Анка рванула за ним, да с такой скоростью, что не успела обуться и одеться? Зато фотик взяла, карточки рубить…

Ветер вдруг стал каким-то особенно противным, забрался под воротник, пробил куртку. Косой дождь хлестал по ногам.

Вспомнился медведь. В такую погоду он, конечно, не придет, но если надо их напугать, то и без медведя можно справиться. Посильнее дождик. Покрепче ветер. Сюда бы еще град…

– Так чего? Есть не будем? – шмыгнул носом Костик.

– Будем, – буркнула Светик. – Не будем. – Она не понимала, о чем они вообще говорят. Какая еда, когда вокруг такое творится!

– Я тогда спать.

– Иди, иди, – похлопала его по плечу Светик. Спящий Костик был лучше ноющего Костика.

Глеб, Глеб… Куда же ты пошел? Какой смысл Анке выслеживать тебя? Какой смысл тебе выслеживать Анку? Доведут ее до какого-нибудь интересного места и там оставят. Они еще мало что здесь посмотрели. Маяк опять же… Оставят… поспит она там, подхватит воспаление легких, помрет. Нет, не так. Она помрет, когда увидит, во что превратился ее фотоаппарат под дождем.

Светик встала и опять пошла к пляжу.

Решение было близко, оставалось его ухватить.

Остров, на котором когда-то размещались несколько деревень, большой колхоз, рыбхозяйство. А при финнах тут еще и две церкви стояло. Весело жили люди. Клуб, школы, магазины. Наверное, и почтовое отделение было. Две тысячи человек. А потом все закончилось. Люди уехали. Оставили кладбище, оставили святые горки, домовых побросали. Дядя Лёка тоже уезжал, но вернулся. И, видимо, ни за какие сокровища мира уезжать отсюда больше не собирается.

Сокровища… сокровища…

А почему это все ночью происходит? Вот и дяде Лёке сны о кладах снятся. Ночью… Ведро на Костика домовой днем уронил. И девочка была днем. А страхи – ночью.

Ветер прогнал Светика с открытого пространства пляжа. Навстречу из-под деревьев выступил кто-то невысокий. Она успела представить встречу с девочкой, ее жуткий пронзительный взгляд, ее гипнотическую неподвижность. Но это оказался всего лишь насупленный Костик.

– У нас палатка мокрая, – выдал он, возвращая Светику привычное раздражение.

– Конечно, мокрая! Дождь идет! Не заметил? – прошипела она, что при ее больном горле было вполне оправданно.

– Она внутри мокрая, – не сдавался Костик.

– Как она может быть мокрой внутри? Ты туда воды налил?

Костик был невозмутим.

– Я тент не закрыл. И еще там пары колышков нет. Все провисло, и вода течет внутрь.

Светик взвыла. Колышков нет с той ночи, когда из палатки выскакивал Костик. Потому что балбес. Потому же он не закрыл тент. Балбес в кубе – вот кто он!

– Иди в нашу, – процедила сквозь зубы Светик. Жаль, что больше одного человека за ночь девочка на экскурсии не берет. Общаться с Костиком уже не было никаких сил.

– Там мокро! – заявил вернувшийся через минуту Костик.

– Где мокро? – Хождение Костика туда-сюда сбивало с мысли. А ведь она почти все поняла. Глеба не хватало, чтобы подсказать правильное направление.

– В вашей палатке.

– Как? Я выходила из нее – все было нормально.

– Там тент открыт и пары колышков…

Светик рванула к своей палатке.

Она забыла закрыть тент? В жизни такого не было! А колышки? Куда делись надежно вбитые колышки.

Не добежав до палатки несколько шагов, Светик остановилась.

Показалось… Нет, она была уверена – они не одни. В шорохе ветра послышался как будто бы смех.

В небе заворчало, зашипело, завозмущалось.

Им тут только грозы не хватает. Или это опять нашествие бешеных коров?

Над головой грохнуло, и дождь пошел стеной.

«Уж, уж, уж», – прошипело по песку, словно толпа змей отправилась в великое переселение. И сразу как будто захохотало, заскрежетало. На них надвигалось что-то огромное. Танк. Или океанский лайнер.

– Я ноги промочил, – сообщил Костик.

Светик посмотрела в небо. Если гремит, то где молнии? Если льет, то где тяжелые облака? Если грохочет, то где то, что создает этот звук?

– Чего? – буркнула она, не понимая, что ей говорит Костик.

– Холодно, потому что ноги.

Светик мазнула взглядом по Костику. Серо-голубая ветровка, кепка с Молнией МакКуин на околыше, джинсы, сандалии на носки.

Носки. В дождь. Сильно.

– А сапоги надеть головы не хватило? – прошипела она. – Иди в палатку переобуваться.

Костик насупился и сунул руки в карманы, всем видом показывая, что никуда не пойдет.

– Там страшно, – сообщил он. – Сама иди.

«Бом», – донеслось издалека.

Светик заозиралась. Все повторялось. Что-то сейчас должно было произойти. Вот-вот. Сию секундочку.

Страх накрыл сверху. Светик присела, утягивая за собой Костика. Он свалился на мокрую землю.

Откуда, откуда идет страх?

«Бом!»

Как будто колокол. Глухо. Далеко.

И снова – «Бом!».

Разнеслось, ударило в голову, болью отдалось в коленях.

По берегу Ладоги разом поднялся туман. Дождь не смывал его. В тумане отчетливо виднелись фигуры. Они шли от воды, накатывали на песок, взметались и опадали. Страшные темные сгустки с распахнутыми ртами.

«Та-та-та-та», – раскатилась дробь. Дятел? Кто-то палочкой стучит по барабану? Другое?

Вязкий туман потянулся по песку к соснам, стал редеть, истончаться.

«Ах, ах!» – раздалось напоследок. Потом совсем невозможное: «Ура!» И крик захлебнулся.

Светик подтянула ноги и вдруг увидела, что прямо перед ней кто-то стоит.

Человеческая фигура, высокая, в длинном плаще, закрывающем ее от плеч до пяток. Голова склонена. В руке что-то, похожее на суковатую палку, но явно тяжелое – держит неловко. С фигуры капает вода. Крупные темные капли попадают на песок и исчезают. Фигура клонится. С головы слетает что-то… катится к ногам Светика. Она сжимается до невозможности, до боли в коленях. Это матросская бескозырка. Круглая, поэтому и катится так долго. Взмахивают концами ленточки.

Светик задохнулась от ужаса, подпихнула сидящего за ее спиной Костика и потащила его к лагерю.

– Ты чего толкаешься? – жалобно тянул Костик. – Я Ане скажу!

– Ты сначала найди ее, – огрызнулась Светик, оглядываясь. Никого на берегу не было. Накатывала волна. Лил дождь. Темнота… все закрывала темнота. Была ли там бескозырка с призрачным моряком, не было ее – не разобрать.

Надо было как-то переждать эту ночь. Эту бесконечную ночь. А потом домой! Непременно домой!

– Иди переобувайся! – оттолкнула она от себя Костика. – Мы уходим.

– А как же Аня?

– За Аней и уходим. Сапоги, теплые вещи – все, что нужно! Быстро!

Костик неуверенно переступил с ноги на ногу, с сомнением посмотрел на Светика.

– Я не хочу никуда идти, – буркнул он. – Я есть хочу.

– Да иди ты уже! – разозлилась Светик и пнула Костика ногой.

– Больно! – расплакался он.

– Когда помрешь, больно не будет! Шевелись!

Костик попятился.

– Чего командуешь? Ты мне никто!

– Ну и оставайся, – прошептала Светик, нервно оглядываясь.

Эти призраки, эти звуки, этот туман – все это могло появиться внезапно из ниоткуда. Сейчас оно могло подойти вплотную, могло коснуться, могло утащить с собой.

– Без тебя только легче будет. И пускай тебя тут сожрут призраки! Башку откусят. Руки-ноги повыдергивают!

Костика было совсем не жалко. Ни капельки. За то короткое время, что они были вместе, достал. До темноты в глазах. Бросить его сейчас было бы истинным наслаждением.

Не заметила, как Костик переместился в пространстве, замер рядом, вцепился в пальцы мертвой хваткой.

– Я с тобой. Пока Ани нет.

– Найди сапоги, – прошипела Светик, стряхивая с себя липкие пальцы. – И свитер возьми. Мы уходим отсюда.

В ответном взгляде Костика было столько ненависти, что Светик уже представила, как топит его в первом же болоте. Вот как только дойдут до дороги, вот только увидят болото… А в нем Белую Женщину.

Холод ударил в голову, заставил волосы шевелиться.

Страх шел от воды, страх шел от леса. Страх ждал их впереди.

Завыло.

Их гнали отсюда. Точно – гнали. И этот ветер, и проливенный дождь, и даже мокрые палатки – все это было не случайно. Стоило послушаться.

Светик побежала вдоль берега к тропе. Она начиналась за веселыми маленькими елочками. Но это днем они были веселые, когда светит солнце. Сейчас все, даже маленькие деревья, казались опасными. Они тянули мохнатые лапы, хотели схватить, хотели убить.

– Стой!

Крик подогнал. Светик прибавила скорости.

Это все остров. Это все из-за него. Они ему не понравились. Самому острову. Надо уезжать! Скорее уезжать!

– Света! – неслось в спину.

Светик забралась на дюну. Подвернула ногу, скатилась с нее кувырком. Проехалась лицом по песку, напомнила о себе ссадина на губе.

– Ты почему без меня ушла?

Костик стоял рядом, Светик видела его мокрые ноги в сандалиях.

– А ты чего не переобулся? – Светик села, потерла сбитые ладони.

– Я не успел. Ты побежала.

Светик пожала плечами. Чего он не успел? Она его ждала, ждала.

Поднялась:

– Ладно, идем.

– Куда? – Костик схватил ее за руку. Какой-то фирменный у него был захват, из такого не сразу и вырвешься.

– К дяде Лёке. Не мокнуть же всю ночь под дождем.

Костик тут же отпустил руку.

– Это через лес? – знакомо насупил он брови.

В душе Светика вновь поднялось раздражение.

– Нет, блин, через пустыню!

Что-то там себе Костик продумал и снова вцепился в ее руку.

– Только ты не беги. Я ногу натер.

– Давай уж сразу, что у тебя еще случилось? Есть хочешь, промок, ногу натер…

– Еще я хочу спать, – на полном серьезе выдал Костик. – И мне холодно. Мы долго будем идти?

– Всю жизнь! На ходу согреешься. А если встретим медведя, так и сон уйдет.

– Я не хочу медведя. – Костик не терял делового тона. – А когда Аня придет?

– Утром.

– А Глеб? Он обещал костер развести и не вернулся.

– Тоже утром.

– А что Аня сказала, когда уходила? Почему она меня с собой не взяла?

– Надоел потому что.

– Я не могу ей надоесть, она моя сестра.

– Значит, ты сделал невозможное.

– А как Аня найдет нас? Вдруг она не знает, что мы ушли.

– Придет, увидит, что нас нет, и все поймет. Чего тут догадываться? Как будто тут много куда можно пойти! Сто домов!

– А если она нас будет ждать в лагере?

– Не будет она нас нигде ждать!

– Может, мы ей позвоним?

– Вот со своего и звони. – Светик теряла терпение. Ненавязчивые вопросы Кости рождали нехорошие мурашки в волосах.

– Я не могу со своего, – невозмутимо выдал Костик. – У меня батарейка села.

– На что же ты ее потратил? Мамочке каждую минуту звонил?

– В Angry Birds играл, – простодушно отозвался Костик и вдруг стал рассказывать про эту игру. Как будто Светик не знала, что это такое. Разводя пальцы, он все говорил и говорил. Светик его не слушала. Потому что она слышала другое.

Тарахтение. Сначала это было похоже на комариный писк. Но звук усиливался, стал дробным. Он то приближался, то удалялся. Словно источник звука метался по лесу, кого-то ища.

Костик же продолжал самозабвенно рассказывать о разных типах птичек, о том, что надо сделать, чтобы выстрел в игре стал затяжным, о хитростях свиней.

В лесу дождь притих, но зато стал лучше слышен ветер. Он гудел в высоких кронах сосен, он ломал ветки и сухие стволы, он бросал на головы идущих успевшие пожелтеть листья, он подхватывал с земли песок и запорашивал им глаза.

– И потом, знаешь, если сделать вот так, – Костик провел пальцем по ладони, – то черненький полетит вот так, – пальцы сложились щепоткой и взмыли над ладонью, – а желтый – так, – пальцы изобразили что-то прыгающее. – И произойдет такое – тыдыщ!

«Эш…» – вздохнул воздух.

У Костика оказалась потрясающая особенность – он умел скрадывать время. Казалось, только вышли на дорогу. По ней до отворотки еще идти и идти, но вот уже она – отворотка на большак. Хорошо укатанная и утоптанная дорога. Ровненько ведет от дамбы через лес, по всем мосткам, что настроили финны над речками и болотами. И как раз за поворотом это самое болото, густые кусты, пахнет неприятно.

«Ух…» – вздохнули на болоте.

– А вот если еще так, – без остановки вещал Костик. Куда только все его нытье делось? Куда спрятался его голод и обмороженность нижних конечностей? В глазах азарт, из ушей дым, из ноздрей пепел… Или наоборот?

«Ах…»

Из кустов потек туман. Целенаправленно так к Светиковой ноге.

– Иди сюда, – прошептал туман, сворачиваясь в трубочку. Из конца этой трубочки вытянулись пальцы, превращая ее в руку. Белую руку. – Иди ко мне… Останься со мной… Здесь… в болоте.

Рука была невероятно длинная. Ни у какого человека такой руки быть не могло. Призраки вроде тоже до этого Светику не встречались с дико деформированными граблями. Не встречались… и вот теперь встретились.

Сквозь ветки проглядывалось – насколько вообще можно что-то увидеть ночью, пускай и светлой карельской ночью в дождливом лесу – бледное лицо. Лицо это было полно страдания. Рот искажен. Зубы обнажены. Впалые щеки… влажный покатый лоб… струятся волосы.

Все это Светик уже не увидела, а представила, потому что завизжала – сколько ей позволили сорванные связки, – и рванула вперед. Держащий ее за локоть Костик сработал якорем, не дав ей сдвинуться с места. От рывка он, конечно, пальцы разжал – не та у него была сила, чтобы удержать тяжелую девушку на рывке, – но эти пальцы успели оставить адскую боль в запястье. Так что Светик еще и завыла от боли, забыв и про странные звуки, и про желающую затащить ее в болото Белую Женщину. Вероятно, призрак тоже удивился такой прыгучести жертвы, потому что из кустов исчез. Зато стало хорошо слышно тарахтение.

«Трррр», – вырвался звук на простор дороги. Теперь и Костик его услышал.

– Это что, медведь? – серьезно спросил он, пряча руки в карманы.

Светик не ответила. Она откинулась на спину и закрыла глаза. На лицо ей обрушился дождь.

Глава шестая

План действия

– Тут как все было-то, – неспешно вещал дядя Лёка. – Было две деревни. Это мне уже финны рассказывали. В деревне Пелтонин стояла больница. В наше-то время в больницу на большую землю ездили, а при финнах – все местное. Еще у них четыре начальные школы было – уж не знаю, зачем столько. В той же Пелтонине и Тёмпейсене. Войска – ну, это понятно. Остров-то большой, берег прикрывает хорошо. Как какая заварушка, мимо нас не пройдешь. А потому как раз там, где вы лагерь разбили, артиллерийская береговая батарея стояла, а в Тёмпейсене еще и морские войска. Люди, конечно, там гибли… А во Вторую мировую на этом пляже высадка десанта нашего состоялась. Тоже хотели сначала остров занять, а потом и к большой земле подобраться. Четыреста человек погибло. Шутка ли! Все они там и лежат… Может, кто из них приходил?

Дядя Лёка поправил на столе чашку, смахнул на пол крошки сахара.

В комнате на кровати заворочался Костик. Он шумно подпрыгнул на непривычной пружинной сетке, заскрипел, что-то буркнул спросонок.

Дождь еще хлестал в окно, но уже заметно успокаивался. Тучи уносило прочь, раннее летнее карельское утро возвращало свет. Ветер трепал промокшие костюмы чучел, гремел белой пластмассовой канистрой.

– Да, вот такая ночь… – протянул дядя Лёка, тоже глядя в окно.

Он приехал за ними на своем квадроцикле – это его тарахтение все время слышала Светик. Приехал как раз в тот момент, когда Белая Женщина уже готова была утащить их к себе в болото. Когда Светик упала на землю, готовая сдаться.

Черная махина квадроцикла, уверенно сидящий на нем дядя Лёка… О! Эту картину она никогда не забудет.

Костик мгновенно забыл про свою игру и даже про Анку, забрался в седло и потребовал везти его в дом. Где тепло. Где есть чай и шоколадки.

Почему-то дядя Лёка не спросил, где остальные, не отправился тут же искать Анку, не кинулся по следам Глеба.

Тяжело переваливаясь на колеях, подбуксовывая на мокрой земле, квадроцикл развернулся.

Светик вздохнула раз, другой. Вроде бы дождь стал меньше, вроде бы ветер уже был не такой противный, вроде бы…

Она села за Костиком, сильно прижав его к дяде Лёке и, казалось, выдавив из него всю воду. Но Костик не капризничал, являл лицо недовольное, но молчаливое.

Приехали, переоделись в старые футболки дяди Лёки, Костик тут же уснул, захватив самую большую кровать около окна. А Светику не спалось. Крики, беготня, страхи – все это должно было родить усталость, но только прогнало сон.

– Как же отсюда уедешь? – тихо говорил дядя Лёка, глядя в окно. – Здесь все осталось. Вся моя молодость, моя жизнь. Смотрю по сторонам и вижу, как оно все здесь было раньше. А ведь у меня тут есть защитница. Да. Лет десять ее назад впервые увидел. Я тогда с руководством края ругался. Она появилась, сказала, что волноваться мне не надо, что все будет так, как я хочу. Я, конечно, не поверил. Но через неделю пришло письмо. Руководство края решило так, как я хотел.

Светик немного лукавила, когда уверяла себя, что спать не хочет. Хочет. Не так, чтобы сильно, но в сторону кроватей поглядывала, к скрипам, что устраивал Костик, прислушивалась. Но после этих слов все мысли об отдыхе улетучились.

Светик не ожидала, что так легко удастся начать этот разговор. Она готовилась к длительному вступлению, к обходным маневрам. А тут все так просто!

– Вы про девочку? – осторожно спросила она.

– Ну, не девочка уже… Девушка. Ей тринадцать было. Иногда поправляет меня, что-то подсказывает.

– Девочка? – Светика заклинило.

– Я ж тут один. А с ней хоть поговорить можно. Общение – это так важно. В наше время все торопятся, никто не готов вот так просто посидеть, поговорить.

– Это вы ее на нас натравили?

– Нет, нет, что ты!

Дядя Лёка обернулся, как будто предмет разговора мог сейчас стоять за спиной.

– Костика на Святую горку отправила, меня на кладбище, Анку неизвестно куда!

– Это она шалит все, шалит… – махнул рукой дядя Лёка. – Не обращайте внимания.

– Да она нам здесь жизни не дает! Страх такой!

– Да? – Дядя Лёка замялся. – Ну, вы ее не бойтесь…

Светик задохнулась от возмущения. Ничего себе – не бойтесь! Да как же не бояться, когда страшно?

Голос опять пропал, пришлось шептать:

– Зачем она это делает?

– Она безобидная, ничего плохого у нее на уме нет. Наверное, хочет, чтобы вам здесь понравилось. Веселит, как может…

Светик кивнула. Очень им тут понравилось. Прямо так понравилось, что бежать хочется!

– Да она нас всех угробит!

Сразу захотелось на улицу, на воздух. Светик встала и пошла. Куда-то туда, где была дверь.

– Что ты, что ты! – волновался дядя Лёка. – Пошутит немного… Она хорошая. Так мне помогает…

Кухня была длинная. Пока Светик дошла до двери в предбанник, дядя Лёка успел так нахвалить свою помощницу, что она превратилась в его рассказе в ангела.

– Знаете что! – выпалила Светик, уже держась за ручку двери. – Скажите своей тринадцатилетней, чтобы отстала от нас. Мне совершенно не нравятся ее экскурсии. И мы уже все домой хотим! Завтра. Домой!

– Дочка это моя, Вера, – поник дядя Лёка. – Умерла. В озере утонула. Ну, как на такую ругаться? Давно это было. В семидесятые еще. Как она умерла, на острове словно что-то надломилось. Люди стали уезжать. Целыми семьями. Забирать дома и переселяться в новые места. Наверное, в новых местах лучше.

Светик от ярости скрежетнула зубами, толкнула дверь.

Сейчас по ступенькам вниз, дверь на улицу – и бежать отсюда. Карельское утро разгоралось, все было хорошо видно. До переправы, а там… как получится! Есть лодка. Она на ней. Справится и одна.

На нижней ступеньке стояла девочка. Пронзала взглядом. Что-то она такое делала с волосами. То ли закалывала, то ли распускала. Руку протянула к полке над входом.

«А ты веселая! Это хорошо!» – взорвалось в голове Светика.

Нога сама собой подогнулась, и Светик рухнула. Пересчитала спиной и ребрами все ступеньки. От боли зажмурилась.

«Вы мне все очень понравились!»

Девочка. Улыбается. От этой улыбки мороз пробежал по коже.

Светик закрыла глаза.

И наступила темнота.

– Ты чего здесь спишь?

В первую секунду Светик ничего не поняла. Да, она спит. Только почему-то ей очень неудобно. Что-то врезалось в спину, под странным углом вывернута нога, в голове засела тупая боль.

– Чего смотришь? Вставай!

Над ней стоял Глеб. В распахнутую дверь тянуло утренней сыростью.

Светик пыталась соединить свое четкое убеждение, что лежит она в кровати, что ей приснился плохой сон про Белую Женщину, про девочку, и то, что происходило на самом деле – она полусидела на нижней ступеньке лестницы на улицу, подвернутая нога затекла. На затылке пульсировал шишак.

– Ой, Глеб, – от испуга Светик захлебывалась словами. – Я тут упала немного. И еще девочка… Ее Вера зовут.

Вспомнила! Все очень хорошо вспомнила.

Нет, она не спит ни в какой кровати! Она до кровати не дошла. Осталась на ступеньках. Поговорила с дядей Лёкой, пошла на улицу… Увидела девочку. Упала. И видимо, ненадолго потеряла сознание. Или даже уснула.

– Ой, – бормотала Светик, подтягивая под себя ноги.

– Ну что у вас тут? – Наверху показался дядя Лёка. – Ага, Глеб, заходи!

– Сейчас!

Глеб мгновенно переместился, закрывая лежащую Светика.

– Давайте, давайте вдвоем заходите, – потребовал дядя Лёка.

– Что? – Глеб присел на корточки над сестрой.

– Ой! – Светик коснулась головы. Слова рассыпались, мысли путались. – Посмотри вон там, – показала она на полочку над входом. – Тут была девочка. Дядя Лёка говорит, что она хорошая, что это его дочь Вера, что она утонула. А она меня с лестницы столкнула. И еще сказала, что мы ей понравились.

Высокому Глебу даже не пришлось тянуться. Он поднял руку, провел пальцами по полочке.

Светик замерла.

Глеб задержал руку. Пальцы что-то взяли.

Это была заколка. Очень старая. Светик такие и не видела никогда. Потертый пластмассовый корпус, железный каркас со слабой пружиной. Механизм немного скрипел.

Глеб несколько раз перекинул туда-сюда защелку, родив в Светике нехорошие мурашки.

– Положи обратно.

Брат усмехнулся:

– Положу, но не сюда, – он сунул заколку в карман. – Вы что здесь делаете?

– Нас дождем смыло, а потом эти призраки как полезли… а мелкий все нудел, то есть хочет, то промок…

К рассказу сестры Глеб оказался равнодушен.

– Аня вернулась?

– Нет! Я думала, ты за ней пошел. Потом решила, что ты сбежал. Где ты был?

Глеб опять пощелкал заколкой, теперь уже держа ее в кармане.

– Гулял. – Глеб зевнул. – Спать охота. Может, пойдем?

– А заколка? – Светика удивляло спокойствие брата. – Анка еще не нашлась!

– Чего ты дергаешься? – Глеб опять зевнул. Его лицо разом стало сонным. – Куда она отсюда денется? Это же остров! Мы на подводной лодке в момент погружения.

– А если и ей медведь встретился?

– Медведь – это аттракцион специально для нас был. Ей что-нибудь другое подсунули. «Солнышко». Или «Сталкивающиеся автомобили». – Глеб потянулся. – Мне здесь даже нравится. Весело. Каждую ночь движуха!

– Я домой хочу, – упрямо поджала губы Светик. – Не хочу оставаться!

– А что дома? Спи ночью, читай книги днем? Пошли.

Глеб протянул руку.

Первым желанием Светика было, конечно, на брата наорать. Потому что неправильно он все делал. И ничего ей не объяснял.

Предложенной помощью не воспользовалась, встала сама. Поднялась по ступенькам, прошла в комнату.

Кроватей у дяди Лёки оказалось много – все разместились.

Глеб забрался на печную лежанку и мгновенно заснул. Светик ворочалась. Мысль о том, что заколка сейчас находится с ней в одной комнате, не давала покоя. Она даже встала, проверила карман куртки Глеба. Ничего там не было.

Светик с ненавистью глянула на вредного брата и вновь упала на кровать.

Казалось, только закрыла глаза, как ее разбудил возмущенный вопль Костика.

На него рухнула картина.

Висела в простенке между дверью и углом. Прямо над головой. Девочка тащит мальчика на спине. Небо темное, вот-вот начнется гроза. От этой грозы дети и бегут. В деревне дело происходит, давно, веке в девятнадцатом. На девочке длинное платье и платок. К животу привязана тряпка, полная грибов. Поле они уже пробежали. Сейчас переходили по узким деревянным мосткам через ручей. Можно сказать, спаслись.

Картину Светик рассматривала с особенным удовольствием. Для начала – жизненно. Гроза, испуг, паника. Потом – упала на самую подходящую голову. Рамка, конечно, легкая, да и сама картина – тонкая бумага, местами покореженная от времени. Но если спросонья тебя такой накроет, мало не покажется.

Костику не показалось. Он рыдал. Грозил кулаком Светику, картине, кроватям и немного окну. Рядом сидела Анка и привычно успокаивала его.

– Ну, Котик, ну что ты? Ну не плачь! Ничего страшного не произошло. Она легкая. Совсем ничего не весит. – При этом Анка подняла картину и попыталась еще раз опустить ее на брата. Получила за это кулаком по колену и отказалась от этой затеи. – Не плачь, – пустила она в ход последний аргумент. – Я тебе земляники собрала.

Только сейчас до Светика дошло, что ее так смущает в сегодняшнем пробуждении. Не то, что проснулась не в палатке, не то, что Костик орет. А сама Анка.

– Где собрала? – спросила Светик. Этот вопрос родил в горле боль – все-таки наоралась, набегалась под дождем.

– Да ее здесь полно! – с искренней радостью сообщила Анка. – Я на такую поляну набрела!

– Какую поляну?

Анка… Живая… Мокрая…

– Анка! – подпрыгнула Светик. – Ты где была?

– О! – Анка тут же забыла про брата, про картину. Вальяжно откинулась на спину и принялась рассказывать: – Я была в потрясающем месте. На маяке!

– Как ты туда попала?

– Да как все – проснулась уже там.

– А фотик?

Анкино лицо на мгновение омрачилось.

– Он немного намок. Но это неважно. Это такое потрясающее место! Тебе надо туда сходить!

– Я есть хочу, – влез в их разговор Костик. – И вообще – не уходи больше!

Анка блаженно вытянулась на кровати, прикрыла глаза и согласно закивала.

– Она меня не любит, – ткнул Костик пальцем в Светика. – Она меня по ноге ударила! И еще я промок. И у меня горло болит.

Анка улыбалась, хмыкала на каждое слово, но глаза не открывала.

– Мне тут совсем не нравится! – распалялась мелкая вредина. – Я хочу домой. И давай поедем сегодня. Погода тут плохая, а палатку залило. И у меня кончилась шоколадка. А что делать, когда нет шоколадки?

Анка вздохнула. Светик чуть не завопила от возмущения. И это называется лучшая подруга! Это называется солидарность! Навязали противного сопляка, она его, можно сказать, от смерти спасла, в озере не утопила, в болоте не искупала, а на нее теперь все валят!

– И еще меня вчера ужином не кормили. Ты ушла, а эти двое обещали и не сделали.

– Угу, – не стала вдаваться в подробности Анка.

– А там было страшно, и я испугался. И у меня батарейка в телефоне села, я играть не могу.

– Агх? – с сомнением уточнила Анка.

– А Глеб брыкается, – несся вперед курьерским Костик. – Я ложусь удобно, а потом он приходит и начинает меня пихать, и я уже не сплю. А потом он уходит и оставляет палатку открытой. А мне холодно!

– Глеб? – Теперь пришло время Светику заступиться за брата. – Да это ты постоянно оставляешь тамбур в палатке открытым.

– Я? – От возмущения губы у Костика задрожали. – А чего ее закрывать, если она и так открыта. А потом там «молния» сломана!

– Не кричите, – четко произнесла Анка и зачем-то улыбнулась.

– Да никто на него не кричит! – возмутилась Светик. – Забирай его к себе и воспитывай!

– Сами отсюда уходите! Нам и без вас хорошо! – гаркнул Костик.

Светик поймала себя на том, что тянется к картинке, собираясь треснуть ею Костика еще раз. Но Костик перехватил ее взгляд, извернулся, сжал кулак.

– Противная! – выдал он и тут же кинулся к защитнице: – Аня!

Сестра не шелохнулась. Даже звука не издала.

– Вот скажи еще что-нибудь, и я тебя прибью, – прошептала Светик, тоже сжимая кулаки. Она чувствовала себя глупо. Кто такой был этот маленький Костик рядом с ней? Шкет-недоросток? Метр без кепки? Но он ее все равно бесил. До того бесил, что голова кружилась.

– Злая! – взвыл Костик, и на глаза его выкатились крупные слезы.

В этот момент Анка уже должна была вмешаться. Все-таки вопрос шел о жизни и смерти ее брата. Но она неожиданно крякнула и сунула руку под голову.

Светик вгляделась в подругу. Анка спала. С блаженной улыбкой на лице, удобно подсунув под бок одеяло.

Ничего себе! Они тут ругаются, они с ней разговаривают, а она их не слышит!

Светик ткнула подругу в плечо, в ответ получила тяжелый вздох.

– Не, – протянул Костик, возя кулаком под носом, – она теперь не проснется. Будет до двух дрыхнуть.

– Мне здесь нравится, – четко произнесла Анка и одним движением накинула одеяло на голову. От неожиданности Светик качнулась, взмахнула руками и съехала с кровати. Костик злорадно улыбнулся.

– Что у вас тут? – заглянул в комнату дядя Лёка. Был он свежевыбрит и причесан, рубашка новая, ярко-красная в синюю полоску, на ногах блестели начищенные ботинки. Ботинки Светик отдельно рассмотрела, потому что сидела на полу.

– Мы домой хотим, – соскочил с кровати Костик.

Лицо дяди Лёки сразу изобразило грусть.

– Ай, ай, ай, – всплеснул он руками. – А домой пока не получится. Лодку унесло.

– Как унесло? – От неожиданности Светик забыла про отбитый зад. И даже обида на Костика уплыла в хмарное небо.

– Я специально сходил посмотреть. Понимал, что после такой ночи домой захотите. Но там ничего нет.

– И что же теперь делать?

– А давайте сначала позавтракаем!

Предложение было более чем удачное. Костик тут же выкинул из головы печали, а из души тревоги, нашел под кроватью тапочки и прямо в футболке и трусах рванул на кухню.

Светик потрогала голову. Синяк был на месте. Посмотрела на лежанку печки. Пусто.

Так… Отлично! Что там с погодой?

Окно являло серость. Торчащие из-под одеяла Анкины ноги были мокрые. Значит, дождь. И если сейчас не идет, то вскоре объявится. Глеб смотался. И унес с собой заколку.

Заколка!

Тревога подняла Светика на ноги. Они же нашли причину! Они теперь все знают!

Светик замерла.

Так… причина… Что-то ведь было… Она посмотрела на лежанку, где был Глеб… вот совсем недавно и был, а сейчас его там не было. И заколка вместе с ним ушла. А заодно хоть какое-то объяснение происходящему.

В кухне скучал Костик. Это было понятно по тому, как он быстро-быстро раскачивал ногой. На столе перед ним стояли чашка чая, банка с сахаром, лежал батон хлеба.

– Ну а сгущенку ты будешь? – спрашивал дядя Лёка внутренности своего низенького шкафа.

– А шоколадка есть? – наглел Костик.

– Есть варенье. Прошлогоднее. Смородина.

– Я люблю клубничное, – нудело противное дитя.

Дядя Лёка повертел в руках банку и поставил обратно.

– Моя внучка тоже любит. Есть еще карамельки.

– А шоколадные? – настаивал Костик.

– Вот! – потряс коробкой «Геркулеса» дядя Лёка. – Могу кашу сварить!

Костик скривился. Было понятно, что в понятие «вкусный завтрак» каша у него не входит. Мелкий посмотрел на застывшую на пороге Светика и с тоской произнес:

– Поехали домой, а?

– Да вы подождите! – заволновался дядя Лёка и ниже склонился над полкой. Он явно ожидал там увидеть что-то еще. Но это «что-то» не появлялось. Светик сглотнула подкативший к горлу комок – понятно ведь, от кого это «что-то» должно было появиться.

– А я на хлеб со сгущенкой согласна! – быстро сообщила она, усаживаясь на лавку. – А мелкого вообще не кормите, сил скулить не будет.

Костик насупился, демонстративно громко выгребся из-за стола и, специально припечатывая пятки, отправился в комнату жаловаться. Но жаловаться там было некому – та, что способна была ему помочь, сейчас спала. Тогда он громко засопел и, судя по заскрипевшей пружине, бухнулся на кровать. Ответом ему была тишина, сестру это не разбудило.

Дядя Лёка осторожно поставил банку сгущенки на стол.

– Видишь как, – пробормотал он.

Дядю Лёку сразу стало жалко.

– И как так получилось, что вы остались одни?

– Я не так давно один. Сосед у меня был, неразговорчивый, правда, но в гости заходил. Мы сидели, чай пили. Все живая душа. Помер год назад. И вот теперь как-то один. Так-то я не жалуюсь. У меня и собака есть, и люди заходят. Вы вот тоже радость приносите.

Да уж, радость от них… Один Костик чего стоит! А сосед был да сплыл. И наступила зона тишины. И вот тогда мертвая дочь стала подкидывать папашке приключения. Или все было по-другому?

Зазвонил телефон. Светик вздрогнула, настолько она от этого звука отвыкла.

– Да где же он? – словно нехотя, огляделся дядя Лёка.

Маленький допотопный телефон лежал в серванте за чашками.

– Гена? – заговорил в трубку дядя Лёка. – Здравствуй, Гена. Да, у меня все хорошо. У меня гости. Ребята, да. Хорошие ребята. На пляже живут. Погода? Да вот что-то погода не очень… А сейчас у меня. Все у них хорошо. До выходных…

Дальше дядя Лёка слушал, кивал, поддакивал, потом заалекал, подул в микрофон.

– Связь тут не очень, – сообщил он, откладывая трубку. – Остров. Далеко мы от всех.

Он вздохнул и вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь.

Светик вздохнула. Да… остров. Вот это они попали.

На соседнем стуле лежал фотик. Выглядел он печально. Большая полупрофессиональная камера с массивным съемным объективом. Маленький информационный экран сверху сообщал, что места для кадров у хозяйки не осталось. Карта памяти забита вчистую. Это сколько же она за ночь под дождем наснимала? Или сразу за кино принялась?

Корпус был влажный. К объективу прилипли крупинки песка, в пазах кнопок виднелась земля. Как будто Анка падала с фотоаппаратом и не раз – ободок линзы погнулся. Крышки на объективе не было. В видоискатель почему-то был забит цветок ромашки.

Весело Анка время провела. Жгла в полный рост.

Рычажок включения сработал со странным хрустом. Информационный экран сверху загорелся, показал параметры последней съемки и погас.

Светик задержала дыхание. Пускай все это будет временным! Пускай Анке удастся все починить! Она же этот фотоаппарат как зеницу ока… она же в лагере пылинки с него сдувала… под курткой в сырую погоду держала…

На задней части корпуса большой экран являл пустоту. Хороший такой экран, защищенный пластинкой.

Чертыхнулась, вспомнив, что надо выйти в режим просмотра фотографий. Нажала на кнопку с изображением стрелочки – «Смотреть».

Здесь все работало нормально. Экран выдал нечто серое. Светик терпеливо подождала, думая, что кадр еще не окончательно закачался, поэтому идет расфокусировка. Анка очень хорошо снимала. За ее карточками в прошлом году весь лагерь бегал. Все хотели, чтобы она сделала портреты.

Серость осталась серостью. Ладно, последние не в фокусе, бывает. Светик коснулась колесика. Прокрутилось оно с уже знакомым хрустом. Как будто целую песочницу насыпали в технику. Следующие несколько фотографий были похожи на туман. Как будто Анка задалась целью передать все причудливые перевивы белесых взвесей. Ветки, мутная трава.

Наверное, это был маяк. Что-то высокое, узкое, бело-красное – цвета на этих фотографиях почти не угадывались. А потом в кадре появилась Анка. Под дождем. Не в фокусе. Но весьма довольная. Промелькнуло несколько таких же плохих карточек, а потом опять нарисовался маяк. Его словно с земли фотографировали. Опять нечто белесое. Четкий снимок. Выдавлено на камне – круг и трезубец внутри.

И дальше опять пошло совсем уже нечеткое.

Нечеткое…

От неожиданной догадки Светик чуть не выронила фотик.

Когда начинают снимать фотографа? Ведь в любой истории фотограф – этот тот, кто в кадр не попадает. А тут Анка очень даже влезла. Кто ее снял? Не селфи. Слишком далеко, рука так не вытянется. Значит, кто-то другой. А кто-то другой это сделал после того, как его много и по-разному сняли самого.

Светик прокрутила колесико в обратную сторону. Да, вот он – снимок. Размытый, белесый. Но сквозь эти белые струи угадывается лицо.

Дыхание перехватило. Тяжелый корпус стал скользить во вспотевших пальцах. Выключила, чтобы больше это не видеть.

Так, значит? Экскурсия с экскурсоводом? Интересно, что за знак там был? Здесь вообще со знаками все отлично – куда ни повернешься, встретишься с историей.

Опять зазвонил телефон. И опять Светик вздрогнула.

Телефон… Здесь он работает. Дядя Лёка его как-то заряжает.

Рука сама потянулась, нажала на ответ. Хотя понимала, что делать так нельзя. Как нельзя подслушивать чужие разговоры.

– Алло, – прошептала в микрофон.

– Кто это? – спросил мужской голос.

– Света, – все еще шептала Светик.

– Немедленно оттуда уезжайте! Слышите? Немедленно!

– Как же мы уедем? Лодки нет. И непогода.

– Я…

Тишина. Та самая, что была во время звонка маме.

Хлопнула входная дверь. Светик торопливо положила телефон обратно, повернулась ко входу.

Дядя Лёка переобувал галоши на тапки.

– Что же ты не пьешь?

Дядя Лёка перешагнул порог кухни с большой чугунной сковородкой. Держал ее уверенно, крепко.

Светик облилась холодным потом, решив, что ее сейчас будут бить. Вот этой самой сковородкой и будут.

– Что же ты впустую сидишь? – невинно спросил дядя Лёка. – Остыло уже все. А я вот решил вам яичницу пожарить. Сходил за яичками к колодцу. Костя, будешь яичницу?

Костя тут же нарисовался в кухне и от яичницы не отказался. Вид имел хмурый.

– Ты хочешь здесь остаться? – Светик сразу начала с дела, как только дядя Лёка вышел в коридор, где стояла плита.

– Нет, и не уговаривай! – заверещал вредный шкет, заранее делая лицо, как будто сейчас заплачет. – Мне плевать, что вы тут собирались сидеть до выходных. Я маме пожалуюсь. И дяде. А дядя у меня знаешь какой! – Костян изобразил руками нечто глыбоподобное. – Он тебя одной рукой пришибет! Он сильный.

Светик терпеливо выслушала душещипательный рассказ про дядю, то есть папу Анки.

Видела она Анкиного папу. Нормальный. Высокий, накачанный, но совсем не агрессивный. Добрый даже. Больше всего любит толстые бутерброды с сыром на белый хлеб с маслом. А еще он очень любит Костику что-нибудь запрещать. Не почистил тот зубы перед сном – а Костик у них частенько ночует, – дядя ему запрещает на несколько дней играть на планшете. Костик хмурится, обижается, на планшете не играет, зато начинает часами сидеть в туалете.

– Это он там играет, – хитро сообщила Анка. – Туалет как бы не квартира, а зона частных интересов. Там все можно.

– Это Костик сам придумал?

– Не, это папа так говорит. Он тоже любит в туалете сидеть. Только он там книжки читает.

И вот этот Костик сейчас на полном серьезе грозил Светику карами от грозного дяди.

Костик бы еще долго хвастался родственниками, но тут в порыве рассказа он махнул руками, врезался кистью о столешницу, зашипел, перебрал на лице несколько обиженных выражений.

– Так ты остаешься? – Светик не смогла скрыть довольной улыбки. Все-таки местный домовой работает четко.

– Нет, – буркнул Костик.

– Тогда мы уходим, – прошептала Светик и поднялась.

Дядя Лёка стоял около большого таза, устроенного на печке, мыл посуду. На плите шкворчала яичница. На Светиково движение покосился, но от работы не оторвался.

– Как? – тоже перешел на шепот Костик. – А Аня? Она еще три часа спать будет.

– Мы вдвоем пойдем, без Ани…

Костик перекосил рот, готовый закричать.

– Мы за ней потом вернемся. Если никто отсюда не выберется, мы останемся навсегда. Должен кто-то начать.

– Чего это – навсегда? – Костик полез на табурет, словно в сидячем положении он чувствовал себя уверенней. – Сами говорили, до выходных. В выходные точно поедем.

Светик дернула его за руку к себе.

– Никто никуда не поедет, если мы этого не сделаем! Ты же видишь – Анке здесь нравится, Глебу… – она посмотрела в окно, там белоголовое пугало печально повесило свои рукава под дождем. – И ему тут нравится. Она их заколдовала.

– Кто это – она? – Костян сопел. Он разгонялся, как хороший паровоз. Так и виделось, что у него сейчас из ушей рванет дым. – Я все Ане скажу! Ты меня специально пугаешь! – Он перешел сначала на голос, а потом на крик. – Ты хочешь, чтобы я тебя боялся! А я не боюсь! Я дяде пожалуюсь! Он тебя прибьет! Аня!

– Тише, тише, – подошел дядя Лёка, как раз вовремя, чтобы развернувшийся Костик ткнулся ему в живот. – Не надо шуметь! А посмотри, что у меня есть! Ну же, малыш! – Дядя Лёка подтолкнул сжавшегося Костика, но тот отрицательно замотал головой. – А что я нашел?

Дядя Лёка поднял руку, и у Светика на мгновение потемнело в глазах. Это была шоколадка. Желтенькая упаковка с розовощекой девочкой в платке. Новенькая. Целенькая.

– Шоколадка! – тут же забыл все свои печали Костик. Он прижал к себе плитку, словно это была его родная мать. Зыркнул злыми глазками по сторонам, проверяя, нет ли желающих на его радость покуситься. Желающих не было.

– Вот мы сейчас чай попьем, – хлопнул себя по бокам дядя Лёка и даже чуть присел, чтобы стать одного роста с мелкой врединой. – Поживешь еще немного у дяди Лёки? И яичница у меня почти готова.

Светик попятилась. Вид шоколадки рождал панику.

Новая плитка. Дядя Лёка никуда не отходил. Значит, ему дали. Здесь из щедрых раздатчиков только один человек. И даже не человек, а злой демон.

Костик зашуршал оберткой, впился зубами в коричневый край.

Светик зажмурилась.

Плитка с щелчком сломалась под его зубами.

Светик крутанулась и бросилась на выход.

– Света! Света! – звал в спину дядя Лёка, но больше она не останавливалась.

Ногами впрыгнула в сапоги, натянула куртку.

Дождь – не страшно, лишь бы скорее прочь!

Дождь был не сильный, так, слабый моросит. Светик надвинула ниже на лоб капюшон, прикинула, как долго ей придется идти.

Предположим, она сейчас добежит до дамбы. Лодки там нет. Кричать, прыгать – никто не услышит. Да и бежать мимо кладбища, мимо болота с Белой Женщиной – страшно, еще утащит в болото, утопит. А может, на маяк? Туда каждый день приезжает смотритель. Оттуда ее спасут быстрее.

Маяк! Анка за ночь сходила туда и обратно, и Светик сможет!

Девочка стояла около куста. Смотрела внимательно. Как будто спрашивала: «Неужели тебе здесь не понравилось?»

– Нет! Не понравилось! И оставь меня в покое! – вскрикнула Светик, спрыгнула с крыльца и побежала вокруг дома. Это направление показывал дядя Лёка, когда рассказывал о маяке.

«Маяк, маяк… Я хочу на маяк!» – как заклинание твердила Светик. Если девочка выполняет желания, пытаясь угодить гостям, то сейчас ей самое время поторопиться. Светик очень будет счастлива, если ее немедленно перенесут на эти самые семь или десять километров, и она окажется около маяка. И желательно, чтобы как раз в этот момент к берегу причаливала лодка смотрителя. Да! Ей очень хочется на маяк!

Показалось, что сверкнула молния, грохнуло и как-то разом потемнело. Она даже посмотрела на небо, потому что не помнила таких уж темных туч, легкий дождик не обещал грозы…

Неба над собой она не увидела. Там были кроны сосен. Далекие, темные. Они печально качались под порывами ветра, скрипели, недовольно покряхтывали. Ствол слева имел приметную извивистую кору, словно великан взял ее когда-то одной рукой за один конец, другой за другой и свернул в разные стороны. И она свилась, собравшись некрасивыми складками около веток.

Свиловатая…

Светик осторожно повернула голову. Кривой ряд крестов. Они клонились, каждый дальше другого, словно все хотели первыми увидеть – кто это к ним пришел.

Под сосной была уже знакомая могила с приподнятой плитой. За каменными крестами заступали на свое место железные кресты с вензелями по краям.

Светик почувствовала, что в горле у нее что-то застряло, и она откашлялась.

Скрипнула над головой сосна.

Светик медленно опустилась на хвою. Выхода не было. Их отсюда не отпустят никогда.

Глава седьмая

Клад под бузиной

Светик бродила среди могил. Она уже ничего не боялась. Ей было все равно. Еще помнились собственные страхи, опасения. Белая Женщина, умершая Вера, призраки на пляже. В ушах стоял крик неизвестного, позвонившего дяде Лёке: «Немедленно уезжайте!» Но все это уже стало неважным. Когда-то давно она боялась кладбищ. Ей снились нехорошие сны – что ее закапывают, а она кричит, чтобы этого не делали, пытается выбраться, но ее все равно закапывают. Земля с кладбища – к неудачам. Их преследуют неудачи. И надо бежать отсюда. Звонить маме, отцу Глеба… Зачем звонить? Зачем бежать? Вот же оно – кладбище. И ничего страшного в нем нет. Никто не бежит к ней с лопатами, чтобы стукнуть по голове и закопать. Никто. И земля к сапогам не прилипает. Утрамбована земля, ни частички не застревает в ботинках.

Привыкла? Все равно? Да… все равно. Странно. Должна волноваться. Должна бежать. Должна спасаться. Но – нет… ни страхов, ни тревог не осталось.

Кресты кружили в сумасшедшем хороводе. Она их уже узнавала и могла обращаться по имени.

Железный с красивым узором сломан, торчит высокий пенек. Она назвала его Мареком. Дальше шел Иван Иммонен. И тебе – здравствуй. Михаил Васильевич, не хворай там у себя. Моряк Ива Кюха. Крест тоже сломан. Основание с якорем и морской волной осталось, а сам крест с именем осторожно прислонен к дереву. Простой деревянный крест – палка с перекладиной, дерево потрескалось от сырости, края закруглились от долгих дождей… Пускай ее зовут Ханна.

Значит, ей, Светику, здесь нравится? Анке нравится на маяке, Костику рядом с шоколадками. А Светику – среди покойников?

Это было обидно и несправедливо. Все кричали, что кладбище крутое! Почему именно ей его назначили?

Светик остановилась около упавшего креста с задранной надгробной плитой. Здесь было несколько таких ажурных железных крестов, с кругляшами в центре под медальоны. Кресты клонились к земле. Этот вот вместе с плитой направо, следующий налево, третий за ними опять направо.

Светик уставилась на первый крест. В медальоне уже давно ничего не было. Предположим, что тут лежит Петер – Светик не сильна была в финских именах. Итак, Петер… Были у него тут какие-то родственники. Их захоронили рядом. А потом война, потом всех финнов с острова выгнали, потому что нечего проигрывать в войнах. Проиграли – уходите.

Чувствуя холод в ногах, Светик обошла злополучную могилу. Она снова была готова увидеть угол гроба, вылезающего покойника, белеющие кости. Но ничего не было. Земля, порядком спрессованная от снегов и дождей.

Все надгробия стоят, а это опрокинулось. Вроде стоит не на холме, кирпичом укреплена… С чего кресту падать?

«А мне вот сны тут все снятся… такие затейные. Однажды сплю и вижу: женщина стоит около куста и рукой на него показывает. Я делаю вид, что не понял. Она во вторую ночь снится. Опять на куст показывает. Я снова ни в какую не понимаю. Она в третий раз во сне является и зло так говорит: «Больше показывать не буду! Здесь клад». И я, конечно, ничего доставать не стал».

От догадки у Светика подкосились ноги.

Ну, конечно! Финны уезжали, думали, что ненадолго. Многое оставили на месте. Что смогли, закопали. Кто где – под крыльцом, под кустом, под барханом. А кое-кто и в самое надежное место – прикопал на могилу родственнику. Уж где-где, а тут искать точно не станут. Кладоискатели, конечно, люди беспринципные, но не до такой степени, чтобы могилы разорять.

Но прошло время, с финнами опять мир вышел, и стали на остров приезжать родственники тех, что тут жили. Приезжать и доставать клады, по наследству завещанные.

А клады – Светик это отлично знала – так просто в руки не идут. Их же столько лет местные духи охраняли. Наверняка, уезжая, финны свои клады защитили. Велели местным домовым и лесовикам следить, чтобы чужим в руки не попалось.

И вот клады стали доставать. Отовсюду. Из подвалов, из-под крылечек, из-за кустов. Из могил… С могилой Петера так спешили, что не стали плиту класть обратно, укреплять ее.

Что там дядя Лёка говорил? Что любой клад бес охраняет, поэтому он и не станет ничего доставать. Подальше от лукавого.

Теперь на опрокинутое надгробие Светик смотрела с сожалением. Бедные духи, вот они здесь намаялись. Сначала дома все увезли, домовых побросали, потом хранителей кладов без работы оставили.

Светик задрала голову. В скрипе сосен слышалась жалоба.

Значит, клады… А что? Это интересно! Даже очень интересно. Ей девочка Вера тоже что-то показывала. В дюнах. Неподалеку от их лагеря. Сходить, проверить?

Больше кладбище не казалось страшным. Ей даже стало интересно, какие еще тайны хранит это место. Может, в одной из могил лежит несметное сокровище?..

Хозяйским взглядом окинула разнорядицу крестов. Все они смотрели на нее. Все они ждали, что она предпримет. Начнет искать? Уйдет?

Светик усмехнулась. Стянула с головы капюшон, поправила сильно наползший на лоб платок.

А почему бы и не поискать? Дюны рядом. Ей ничего не стоит…

Она провела рукой по кромке ближайшего креста, смахнула собравшиеся на ребре капли. Показалось, что дождинки упали с веселым звонким переливом. Словно на металлофоне заиграли.

«Иди! – пропела песенка. – Веселей!»

Впервые за эти долгие-долгие дни Светик почувствовала, что ей хорошо. И даже не хорошо, а отлично! Прекрасный остров! Великолепный остров! Замечательный остров! Остров сокровищ и тайн! Чего она тут так боялась? Куда бежала? Да… бежала… Было страшно. Вот удивительно – было страшно, а теперь хорошо. Душу сжимал бешеный страх, а теперь хочется улыбаться. И даже немного петь. Вот ведь чудеса какие случаются на земле! Никогда бы не подумала, что так можно переметнуться от страха к радости. Да, прав Глеб – удивительный остров.

Она благодарно посмотрела на кресты и отправилась к дороге. Дождь закончился. Ветер еще гнал тучи, но буйствовал он где-то в верхах. Здесь же, около земли, было даже тепло. Под ногами чавкало, голенища сапог сбивали дождинки с поникших трав. Лес, еще вчера такой мрачный и тревожный, сейчас казался светлым. Худые сосны давали далекий обзор. И Светик легко представила, как там, за этим лесом, кончается земля и начинается бескрайняя Ладога.

Никто Светика не тревожил, никто не отвлекал. Не было туманов и привидений, не было криков и явлений прошлого.

Отворотка направо. Дорога вверх. Мимо вечных болот – сапог уходил в воду по щиколотку. Попетлять вокруг кустов. И вот они – дюны. Лагерь их выглядит довольно разбито – вещи разбросаны, тент над костровищем порвался. На месте костра – лужа. Продукты… продукты где-то лежат. Но в целом ничего, жить можно. Вещи просушить, тент укрепить заново, костровище обложить камнями. Да они тут не только до выходных – еще неделю проживут с комфортом!

В палатке мальчишек она отыскала саперную лопатку, перекинула ее через плечо и весело зашагала к дюнам.

Итак, надо вспомнить, где ей девочка показывала место клада. Светик еще ухитрилась на этом бархане навернуться.

Так… Прищурившись, Светик оглядывалась. Шла она тогда от лагеря, по тропинке… И сейчас она тоже идет по тропинке. И вот этот песчаный холмик слева… Слева?

Светик покосилась на дюну справа.

Нет, слева. Здесь девочка стояла, здесь Светик ногой топнула. Не, она сильна, конечно, чуть что – сразу ногами топать начинает.

Ага, значит, этот бархан, изогнутый такой. Дальний склон.

Светик обошла возвышенность, любовно посмотрела на белесый песок. Вот, где ее сокровище запрятано. Место странное, ну да ладно. Может, тут на берегу одинокий финн жил, до кладбища ему было далеко, в кусты он не верил, поэтому копал, где удобней было – мягкий песок.

Копать песок и правда было просто. Он легко распределялся по лопате, легко отбрасывался. Расстраивало только, что яма сразу опять заполнялась песком, но это был вопрос времени. Надо яму делать больше, тогда до чего-нибудь докопаешься.

– Чего делаешь?

Глеб! Он, как всегда, подошел тихо. Заставил вздрогнуть.

– Клад?

Светик заволновалась, что старший брат, который и не брат ей вовсе, все отберет. Вот она сейчас выкопает сундук с золотыми монетами, а он всем скажет, что сам нашел. Отвезет отцу, тот сразу же бросит Светину мать и уедет жить на Канары. Или Карибы. Где там лучше?

– Нет, – буркнула Светик. Надо было что-то еще сказать, но лихого вранья так сразу не придумалось.

Долгое неприятное мгновение Глеб смотрел Светику в глаза, а потом вдруг радостно улыбнулся.

– Ну понятно, – хлопнул он вдруг в ладоши. – Спала-то как? Все, больше домой не хочешь?

Светик отвернулась, пытаясь спиной загородить свои раскопки.

– Это Костик постоянно орет, что домой хочет, а у меня все хорошо, – проворчала она как можно невинней, чтобы брат не подумал чего неправильного.

Глеб смотрел. Она спиной чувствовала его взгляд. Точно! Хочет ее клад украсть. И тут, как назло, лопата обо что-то шоркнула. И это был не камень, а что-то мягкое. Дерево? А если дерево, то точно сундук. А в нем? Что может быть в древнем сундуке?..

Представлялось, как в фильмах, сундук, полный драгоценностей, колец, диадем и ожерелий. Краем сознания Светик понимала, что у бедных финнов никаких бриллиантов и сапфиров быть не могло, что закапывали в лучшем случае посуду или пригоршню монет, в худшем – что-то совсем бессмысленное: книги, иконы, одежду.

Светик стала осторожно освобождать найденное дерево от песка. Сундук! Точно сундук! Светик сделала как будто неловкое движение и присыпала находку песком. Всадила лопатку в землю, оперлась на нее, словно отдыхала.

– А ты чего сюда пришел? – спросила она, как бы между прочим.

– А чего не ходить? Места-то какие замечательные!

– Замечательные, – эхом отозвалась Светик, думая, куда бы спровадить Глеба.

– Если вы все решили переждать непогоду у дяди Лёки, то надо вещи взять, продукты, – рассуждал Глеб.

– Надо, – не стала спорить Светик.

– Тем более там тоже клад есть, – согласно закивал брат.

От неожиданного заявления Светик на месте подпрыгнула и тут же поехала ногами на неустойчивом склоне.

– Где?

– Помнишь, дядя Лёка нам рассказывал? Про сон, и про женщину, что место ему показала?

– И где же это место? – осторожно спросила Светик. Тут главное – не спугнуть, не показать, что сама очень и очень заинтересована.

– Под кустом.

– Там этих кустов… – проворчала сестра, поглядывая на свою находку.

Плохо она ее присыпала, слишком видно. А брат все не уходил, все говорил:

– Там много кустов малины и смородины. Это кусты новые. Им не больше десяти лет. Клад закапывали после войны, то есть прошло семьдесят лет. Такой куст там один. Его из окна хорошо видно.

Светик представила вид из окна дома дяди Лёки. Действительно! Вокруг огорода все смородина, крыжовник да малина. Это кусты, которые регулярно пересаживают. И только один куст там стоит давно, раскидистая бузина.

Светик это так ярко представила, что уже готова была схватить лопату и бежать за кладом. Но вовремя остановилась. Надо было еще здесь с находкой разобраться.

Глеб сделал несколько шагов прочь.

– Так мы остаемся, да? – спросил он напоследок.

Светик уже начала разгребать руками песок, высвобождая дерево.

– Остаемся, – бросила через плечо.

– Родителям я не звоню?

Светик замерла.

– Здесь же нет связи, – осторожно ответила она.

– Я нашел. Если уйти на самый край дамбы, там ловит. Могу позвонить, попросить, чтобы за нами катер прислали.

Светик села на песок. Срочный отъезд уже не входил в ее планы. Надо было разобраться с этим кладом, найти клад под бузиной, еще порасспрашивать дядю Лёку.

– Нет, давай как хотели, до выходных! Здесь всем нравится.

И снова Глеб наградил ее внимательным взглядом. Как будто еще что услышать хотел. Доказательство теоремы Пифагора или отчета по всей таблице Менделеева.

– Хорошо, – щелкнул пальцами Глеб. – Тогда я пойду еще погуляю. Замечательные места!

«Еще какие замечательные…» – мысленно поддакнула брату Светик. Она уже почти освободила деревянную крышку, представила, что сейчас найдет…

Глеб уходил. Он шел по тропе в лес, а перед глазами у него стояла жуткая картина – сестра коленями на мокром песке перебирает гнилые кусочки досок и что-то довольно бормочет. Он щелкнул в кармане найденной утром заколкой. Да, жизнь на острове становилась все веселее и веселее!

Брат уходил вдоль пляжа к далекой сторожке. Светик следила за ним по кустам. Как он идет, чуть ссутулившись, сунув руки в карманы, подпинывает подворачивающиеся под ноги камешки и ветки. Ладожская волна бросает ему на мыски сапог белую пену. Над головой кричит не отстающая от него чайка. Там, за сторожкой, начинаются катакомбы. Когда-то финны тут отлично расположились…

Светик остановилась. Таким шагом Глеб может пройти через весь остров. Не будет она за ним следить.

Вернулась к своим находкам. Заметила, как в песке скользнул черный росчерк змеи. В выкопанной ямке проглядывались доски. Это, наверное, был ящик. Грубо сколоченный ящик. Делали его наспех. Бросали в него все, что под руку подвернется.

А ведь дядя Лёка рассказывал, что змеи любят золото, что лежат они на месте кладов. Значит, точно – золото в ящике.

Светик постояла над раскопом. Работать дальше? Расширять яму? Достанет, куда денет? Отнесет в палатку? А ночью тут опять появится Глеб – и все ее поиски коту под хвост?

Светик шевельнула ногой, сбрасывая на доски песок.

Ладно, место она запомнила. Если что – змеи подскажут. Теперь надо проверить куст бузины.

Притопнула ногами, смахивая с брюк песок. Ухмыльнулась – вот ведь место какое, располагает к топанью и подпрыгиванию.

Дождя все не было. Ветер гнал по небу рваные тучи. Они грязной комковатой ватой проносились над головой, советуя не расслабляться – вопрос с дождем еще не закрыт.

Светик вынула из палатки свои вещи, прихватила Анкины и Костины сапоги, куртку и свитер. Убрала все вокруг палаток, тщательно их закрыла и пошла к дороге.

– Мы остаемся? – спросил Костик, как только увидел Светика с вещами. Мелкий сидел за столом. Перед ним была только что открытая плитка шоколада.

А девочка – ничего, хорошо работает. Интересно, она шоколадки так таскает или чем-то в магазине расплачивается? Надо будет спросить при встрече.

– Да, до выходных.

Костик накрыл ладонью зашуршавшую фольгой плитку.

– Я тоже согласен остаться, – произнес он, и при этом зубы его как-то странно клацнули. Словно от сладкого слиплись, и пришлось с силой раскрывать рот.

– О! Светик! – нарисовалась в дверях комнаты Анка. Она была чудовищно лохмата, лицо хранило следы сна, а глаза уже вовсю сияли восторгом. – В каком месте я была! Это что-то потрясающее! Представляешь? Ночь… Темно… Маяк – черная громадина на фоне неба. – Она развела руки, растопырила пальцы, рот ее округлился от восторга. – А вокруг – как графический рисунок – остатки каменных финских домов. Можно ходить и угадывать, где что было – где прихожая, где комнаты, где сарай. Вот было бы здорово забраться наверх! Наверное, оттуда все-все видно, весь остров.

Анка подхватила свой фотик, стала крутить колесико, тыкать пальцем в экран, рассказывая, как она сама по себе решила ночью отправиться на маяк. Как не стала никого будить. Как шла – и дорога была хорошо видна. Как легко все нашла. Как гуляла кругом. Как встретила девочку, и та рассказывала ей о маяке.

– И знак! Знак видела?

Светик качнула головой. Видела она этот знак на фотографии. Что-то невнятное.

Костик шуршал фольгой. Анка щелкала кнопками, рукавом протирала запотевающий экран.

– Нет, ты представляешь, дождь такой шел… И все равно свет такой потрясающий!

Светик не узнавала подругу. Перед ней сидел кто-то незнакомый, с заострившимся лицом, с сумасшедшим взглядом, как робот щелкал кнопками, а во взгляде… во взгляде было нечто…

Страх, знакомый противный страх, стукнул каблучками по голове, сдавил влажной ладонью горло, дунул колючками по груди. Пришлось продышаться, чтобы прогнать его. Но он все равно уселся на плечи, сильно надавив на них.

– Аня, – позвала негромко.

– Сейчас, – мотнула лохматой головой Анка. – Сейчас покажу. Если найду.

Из-под спутанных волос показался кто-то совсем дикий – темный дикий взгляд, обнаженные в оскале зубы.

– Отстань от сестры, – грубо потребовал Костик.

И был это не мелкий капризный пацан, постоянно что-то канючащий и требующий. Это был маленький хищник. В кулачке хрустнула обертка шоколадки.

– Отойди! – требовал незнакомец.

И Анка при этом улыбалась. Вот этой своей жуткой улыбкой. Совала под нос фотоаппарат, где на экране виднелся знак, который она уже видела – овал с трезубцем внутри. И виделось, что сделай сейчас Светик что-то не так, Анка треснет ее этим фотоаппаратом. И вот эта улыбочка не сойдет у нее с лица.

Дыхание от ужаса перехватило. Надо было бежать. Искать Глеба и хоть пешком, хоть вплавь выбираться с острова.

Брат с сестрой придвинулись. Кулаки у Костика побелели. От Анки осталась только эта мрачная улыбка. Вдохнуть все не получалось. Светик начала задыхаться.

Хлопнула дверь. Действительность дрогнула, рассыпаясь. Светик закашлялась.

Дядя Лёка закрыл за собой дверь, тяжело опустился на лавку, принялся стаскивать сапоги.

– Ага! Пришла, гулена!

Костик скучающе изучал фантик от шоколадки. Анка хмурилась, терла экран.

– Чего-то ничего нет, – вздохнула она и грустно ссутулилась.

Светик посмотрела в окно. О чем-то она думала перед этим? Перед чем, кстати? Что ее отвлекло? Забыла уже. Забывчивая она тут стала.

За окном – куст. Узкие листья. Ветки от дождя поникли. Виднеются зреющие гроздья ягод. На фоне смородины и крыжовника куст бузины казался лохматым монстром. Значит, около него клад. А с какой стороны? Вокруг куста поднималась высокая трава. Если пойти туда с лопатой…

– А брат твой где? – ворчливо поинтересовался дядя Лёка. – Зачем в книжках моих копался? Я смотрю, на трюмо все переложено!

– Что-нибудь пропало?

Зачем Глебу ковыряться в чужих вещах? В жизни он так не поступал.

– Пропало?

Дядя Лёка поспешно пересек кухню, застыл на пороге, глядя на трюмо.

– Нет, – вдруг жизнерадостно улыбнулся он. – Ничего не пропало. Просто заметил. Где он?

– По пляжу бродит, – пробормотала Светик, глядя на тяжелые, перепачканные землей сапоги хозяина. Где это он в них ходил, что столько грязи притащил? Она тоже весь день на улице провела, но ее сапоги вылизаны дождями и водой с травы. А он словно траншею копал. Или клад?

Светик зыркнула в окно. Нет, куст стоял ровно, трава поднималась вокруг него высоко, если дядя Лёка где клад и копал, то не здесь. А в другом месте… Другом месте… Значит, их тут много, этих кладов.

– А я издалека тебя не приметил. Смотрю, идет кто-то… – дядя Лёка в носках прошел в кухню, устало опустился около стола. – Решил, что это финны мои опять приехали, только дозвониться не смогли. Я дела-то бросил и скорее побежал сюда. А тут вы собрались…

– А что за финны к вам ездят? – радостно спросила Анка.

– Разные все люди. Поначалу чуть ли не переезжать обратно жить собирались, но что-то быстро поостыли. Не держатся здесь они. Хотя ничего особенного здесь нет. Остров и остров. Природа, животные, ягоды-грибы. Ко мне одна финка постоянно ездит, подарки привозит. Я ее зову Аннюшка. Ее двоюродный дед жил в этом доме. Уж не знаю, так ли это на самом деле, но она много всего интересного рассказывает – как жили тут, какие порядки были. Вот Аня на маяке была, а ведь там тоже дома стояли. Один – смотрителя, а чуть дальше – его сына. И большие дома были, богатые. Каменная кладка осталась, видела?

– Потрясающее место! – мгновенно завелась Анка. – Надо туда еще раз сходить!

– А вы, как я вижу, уезжать раздумали? – дядя Лёка кивнул в сторону прислоненного к печке рюкзака.

Светику стало неудобно. Она же первая кричала, что хочет уехать, Костика подбивала, на Глеба наскакивала… Чего шумела? И так понятно было, что останутся. С самого начала.

– Я подумала, что здесь хорошо, – преодолевая смущение, произнесла она. – И если вы не против… – Скорчила жалостливую мордочку. Поймала недовольный взгляд Костика. Кажется, она стала его достойной ученицей. – То мы бы остались до выходных.

– Да я только рад! Сейчас и обед приготовим. Кто умеет картошку чистить?

– Я! – подпрыгнула на месте Анка.

Сначала они все вместе спустились в подпол за картошкой, потом весело ее чистили, дядя Лёка рассказывал невероятные истории из своей молодости. Как спали по два часа, работали без устали, а потом гуляли до первой зори. Как садились в лодки, уплывали далеко за остров и там, перекликиваясь, пели песни.

Картошка забулькала, мясо из консервной банки отправилось в кастрюлю. Всплывая, показывала свои бока морковка.

За окнами прошел Глеб, пересек картофельное поле, остановился около куста смородины, стал неспешно обрывать ягоды.

– Ты чего там нашла? – Анка заметила прилипшую к окну подругу.

– Так, ничего, птицы странные летают…

– Уж не сороки ли? – крикнул дядя Лёка от плиты. Он пробовал суп и без устали его подсаливал.

– Нет, какие-то большие, черные, – пробормотала Светик, пряча глаза. Не хватало еще, чтобы все догадались, что она следит не за птицами, а за кустом бузины.

– Соколы? – бодро отозвался дядя Лёка. – Это они, наверное, олененка гонят. Сын на прошлой неделе приезжал, пошел с детишками в лес за ягодами, потом рассказывал, что видел в лесу оленят. Охоту на них хищники открыли.

– Где соколы, где? – повис на подоконнике Костик.

Светик почувствовала, как напряглась ее ладонь, готовая дать подзатыльник этому слишком любопытному чаду, которому вечно что-то нужно. Посмотрела в окно. Глеба там уже не было.

Стукнула входная дверь.

– Ммм, как вкусно пахнет, – воскликнул брат, за два шага снимая сапоги и проходя в кухню уже в носках. – Наконец-то нас нормально покормят!

– Чур, мое место не занимать! – понесся к столу Костя.

– Котик, веди себя прилично, – одернула брата Анка, но он ее не слышал. Занял стул около окна, прихлопнул забытую шоколадку ладонью, а когда руку поднял – ничего на столе не лежало. Протер рукавом место перед собой. Посмотрел по сторонам – не видит ли кто.

– Я готов! – сообщил он.

– Как же мне у вас нравится! – выдала вдруг Анка и жизнерадостно заулыбалась.

– Мне тоже нравится, – заторопился вставить свое мнение ее брат.

– И мне! – поднял руку и без того высокий Глеб, пальцами коснулся потолка.

Светику тоже все здесь нравилось, только она говорить не хотела. Чтобы никто не стал над ней смеяться – до этого не нравилось, а теперь вроде как и ничего себе… И чего раньше не нравилось? Не помнила уже. Чего так рвалась звонить маме. Зачем? Нужна ли ей мама?

Над тарелками поднимался пар. Большие куски желтоватой картошки ноздревато подразваливались, сообщая о своей полной готовности. Волокна мяса в бульоне рождали бурчание в желудках. Всем хотелось есть! Всем хотелось впиться зубами в эти сочные кусочки, всем хотелось жевать, проглатывать, снова наполнять рот, снова жевать. Большими ломтями откусывать мягчайший хлеб. И чтобы это не кончалось никогда.

Глеб ковырял ложкой в тарелке, раскалывал крупные картофелины, приглядывался к разварившейся морковке. Рядом с тарелкой лежал хлеб, который подсунул ему дядя Лёка, но брат его не брал. А все высматривал и высматривал что-то в тарелке.

Это высматривание вновь родило тревогу. Светик посмотрела на подругу. Что-то с ней было связано, неправильность какая-то. Что-то Светику в ней не нравилось. Что-то пугало… А, ерунда, потом разберется.

После супа их ждал настоявшийся чай. В чашке плавала травинка, попавшая сюда из заварника. Она все норовила заплыть в рот, но Светик отплевывалась, отдувалась, отфыркивалась. От горячего чая бросило в пот. Челка прилипла ко лбу. Приходилось ее смахивать. Захотелось снять кофту.

Сквозь сонную дымку виделась за столом девочка Вера. Она довольно прикрывала глаза и тоже отдувалась, поднося ко рту полное блюдце чая. Светику показалось, что она разглядела на дне блюдца чаинки.

Анка замахала девочке рукой, привлекая внимание. Костя же еще больше насупился, словно хозяйка могла сейчас потребовать с него плату за съеденные шоколадки.

Но хозяйка ничего ни с кого требовать не собиралась. Она довольно оглядывала стол. Ей нравилось. Все было так, как ей и хотелось. И всегда так будет. Против ее силы невозможно устоять. Она победила. Те, что жили раньше на острове, ей не нравились. Они плохо относились к ее отцу, поэтому она их прогнала. Кто сам не захотел уходить, того поторопила. Мало ли способов на острове умереть – кто в чащобе заблудился, кто в озере утонул, кто замерз лютой зимой, кто неловко топором взмахнул. А эти, приехавшие, ей понравились. Их гнать не хотелось. Хотелось оставить, поиграть. И к папе они хорошо относятся. Пусть живут. Пока не надоедят.

Глеб тоже смотрел на девочку. Смотрел спокойно, как на старую знакомую. Руки его лежали на столе. Тонкие, длинные, перепачканные в земле пальцы перебирали крошки около тарелки.

А потом он сделал неожиданное.

Щелкнул пальцами. Получилось звонко. Как будто сломали сухую палочку. Или закрыли заколку.

Девочка резко повернула голову к окну. Блюдце в ее пальцах дрогнуло, чай полился через край. Светик потянулась, чтобы предупредить, махнула рукой, задевая свою чашку.

– Ты чего, приспала? – удивился дядя Лёка, глядя, как растекается по столу коричневая лужа. – Набегались за ночь-то, умаялись… Ничего, поживете у меня… отдохнете. Здесь хорошо, тихо. Никого нет.

Сказал и пошел за тряпкой со стола вытереть.

Светик посмотрела на Глеба. Тот равнодушно доедал суп, вычерпывая жижу со дна тарелки. Тогда она повернулась к окну. Там, около куста бузины, стояла девочка. Лицо ее было перекошено злобой. Что-то она хотела сделать с этим кустом. Вырвать? Или глубже вкопать в землю?

Потом она подняла голову вверх, зло покосилась на небо. И исчезла.

Светик сморгнула.

Исчезла. Как будто и не было.

Зачем она теперь нужна дяде Лёке? Все и так остаются.

– Ах, как мне здесь нравится… – нараспев произнесла Светик.

Теперь можно было это сказать.

Глава восьмая

Побег

После обеда странная тревога выгнала Светика из дома. Как только Анка взяла свой фотоаппарат, а Костик захрустел фольгой, захотелось уйти. Пускай сидят со своими игрушками, она им мешать не будет.

Светик начала ходить около куста бузины. Он так разросся, что в голову не приходило, с какой стороны к нему подступиться. На крыльцо вышел Костик с плиткой. Когда он уже треснет от них?

Светик отвернулась. Свидетели ей были не нужны. Да и смотреть на Костика, перепачканного шоколадом, не хотелось.

Глеб, как всегда, вырос за спиной неожиданно. Странно, что никуда не ушел. Лучше бы отправился на очередную потрясающую разведку, принес из нее новые потрясающие новости, нашел очередное потрясающее место…

– Так чего насчет уехать? – вдруг спросил он. Светик даже рот открыла от удивления.

– С чего вдруг?

– Есть возможность.

– И не подумаю! – фыркнула Светик.

Глеб на нее посмотрел. Очень внимательно.

Чего он так смотрит? Что выглядывает? И этот убить хочет?

Резко наклонился. Светик отшатнулась.

– А тебе девочка ничего больше не говорила? – прошептал в макушку.

Светик снова почувствовала, как в душе у нее поднимается раздражение. Что он от нее хочет? Зачем пришел?

– Даже если и говорила, тебе я не скажу!

Глеб кивнул. Вот так просто – кивнул и отошел. Чего подходил? Странный он какой-то стал. Может, ему здесь не нравится? Может, он врет, когда говорит, что всем доволен? Может, на него девочке пожаловаться? Она его уберет отсюда.

Светик еще немного потопталась около куста, соображая, как лучше поступить, когда рядом опять возник Глеб.

– Я кое-что нашел, – сообщил весьма загадочно.

Раздражение, такое же, как на Костика, всколыхнуло душу. Опять нашел? Опять раньше нее?

– В книгах дяди Лёки! – Глеб вытянул из кармана конверт, сложенный пополам. – Я знаю, откуда здесь девочка.

– Она здесь родилась! – буркнула только бы отвязаться. – Местная.

– Смотри, что пишет жена дяди Лёки. – Глеб вытащил из конверта письмо. Чернила слегка разъели бумагу, буквы на одной стороне просочились на буквы с другой стороны, но Глеб все равно стал читать:

Я знаю, ты Веру любил, но нельзя ей позволять делать все, что она хочет. Невозможно жить в постоянном страхе, что она опять что-то учудит – натравит кабанов на огород, уронит дерево на провода, выведет к домам медведей. Она безжалостно уничтожает всех, кто ей мешает. И когда-нибудь она убьет и тебя. Если ты хочешь остаться с ней один – пожалуйста, оставайся. Она уже весь остров разогнала, перевернула несколько лодок с грибниками. Я рядом с ней на острове жить не собираюсь! Для меня она давно умерла. А ты – берегись! Она себя еще покажет…

– Слышишь? – прервал чтение Глеб. – Это она тут все натворила.

Светка метнулась к листу бумаги. Глеб отвел руку с письмом.

– Отдай! – прыгнула на брата Светка. – Это не твое! Дядя Лёка заметил, что ты взял! Отдай! Я все дяде Лёке скажу!

– Как будто он не знает, что эта Вера творит. Она же убить нас хочет.

– Отдай! – наседала Светик.

– Я на место положу, он не узнает. – Глеб сложил письмо.

– Вере это не понравится, – прошептала Светик.

– Ей теперь много что будет не нравиться, – усмехнулся Глеб и пошел к дому.

Светик проводила его взглядом. Ух, как она его сейчас ненавидела! Как хотела, чтобы он споткнулся и упал, ударившись больно-больно. А лучше бы упал и на нож напоролся. И не встал больше.

В голове застучало от таких мыслей. Светик с удивлением огляделась. Чего это она? Почему так злится? Всегда любила Глеба, никогда такое про него не думала. Потрясла головой, прогоняя непонятное раздражение. Что с ней, что? Все хорошо! Отличный остров! Они тут будут жить долго-долго! Все вместе будут жить! Хотя… Может, Костик когда-нибудь все же уедет…

Она еще несколько раз обошла куст, постояла около смородины, пощипала ягоды.

– Я знаю, что это за знак.

Глеб возник в третий раз. Светик вздрогнула. Он стоял, открыв перед ней ладонь с нарисованным овалом трезубцем. И даже неровность в овале получилась такая же, как на фотографии. Той самой, что Светик видела на фотике у Анки.

– Видишь, куда стрелка показывает? – Глеб ткнул пальцем. – Три раза по столько, и там будет клад.

Клад! Ну надо же! Куда ни повернешься, везде клады.

– Ты откуда знаешь?

Глеб щелкнул пальцем. Светик вздрогнула. Звук, как будто заколку закрыли.

– Я поговорил с Верой! Ты думаешь, почему у Анки все фотки такие размытые?

– Криворукая. Фокус нормально настроить не смогла, – буркнула Светик.

Какой фотограф потащит в плохую погоду дорогую технику на прогулку? Только криворукий псих.

– Это специально сделано. Чтобы твоя подруга не догадалась.

Светик покосилась на куст бузины. «Чтобы не догадалась…» О чем Анка не должна догадываться, глядя на размытые фотки? Что фотографировать не умеет? А ведь и правда не умеет. Глупая потому что.

Сглотнула, прогоняя странное желание ударить Анку чем-нибудь тяжелым. Брр, чего это она так разозлилась?

– Если что – маяк там, – Глеб показал через огород с картошкой.

– Зачем мне маяк?

Глеб приблизился совсем как в первый раз, склоняясь к ее уху, но теперь Светик не отшатнулась.

– Чем быстрее мы обнаружим все клады, тем лучше!

– Кому лучше? – запуталась Светик.

– А ты думаешь, мы одни их ищем? Не ты лучшая подруга Веры. Это Аня. Вера ведь именно ее водила на маяк.

Губы почему-то разом помертвели, говорить стало тяжело.

– Аня с самого начала туда хотела…

Прошибло догадкой! А вдруг Анка не по красотам тут специализируется, а тоже по кладам?

Засуетилась, сделала шаг в одну, в другую сторону, не зная, с чего начать.

Что ей понадобится в дорогу? Саперная лопатка… Хорошо бы еще перчатки. И мешок. Куртка, сапоги – все на ней.

– Там приметная тропа, – подсказал Глеб. – Не дорога, конечно, но нахожена неплохо. Не заблудишься.

Светик кивала на слова брата. Он ушел, а она стала лихорадочно думать. Саперка около рюкзака стоит. Она не стала ее оставлять в лагере, с собой прихватила, сюда принесла. Если взять незаметно…

– Не верь ему! – прошипел голос. – Он что-то задумал.

Вера. Стоит за кустом. Смотрит.

Былое раздражение снова всколыхнулось внутри. Девочка все слышала. Она помешает. Глеб сказал, что не они одни ищут клады. А что, если Вера хочет, чтобы все клады достались отцу? Или Анке?

Светик попятилась. Вера сделала шаг, но что-то ее вернуло обратно.

– Помоги мне! – заплакала Вера. – Твой брат… он хочет мне помешать. Он закопал здесь мою заколку!

Вспомнились грязные пальцы Глеба. И как он ими щелкал. Закопал заколку? Зачем?

– Это была единственная вещь, оставшаяся у отца после меня. Это память! Из-за нее я была с ним рядом. А теперь я буду здесь, а не там. Выкопай ее!

Глаза у девочки почернели. Она сжала кулаки. Лицо исказила ярость.

– Выкопай! – заорала. – Иначе я убью вас всех! Вы утонете! И ты – первая!

Светик, не оглядываясь, побежала к дому. Будет она целый день стоять и слушать чужие жалобы и угрозы… Утонут они! Как же! Да они отсюда вообще никуда не уедут. И все у них будет в порядке!

– Тут солнце когда-нибудь показывается? – проворчал Костик.

Мелкий! Сидит на крыльце. Мимо так просто не пройдешь. Пристанет, начнет вопросы задавать, еще и увяжется.

– Иди, – возник рядом Глеб. – Я его отвлеку.

И похлопал сестру по плечу. Ладонь была ласковая.

Светик мотнула головой. Вот ведь напридумывала про Глеба. Это же ее брат! Они год вместе живут. А здесь, на острове, будут еще столько жить и жить! Конечно, он за нее! Вот почему Глеб так много ходил эти два дня. Излазил весь остров. Все изучил. Узнал каждую тропу. Чтобы помогать ей! А с девочкой они потом разберутся. Будет она тут командовать!

Костик хмуро слушал, что ему говорил Глеб. Глаз на Светика не поднял, поэтому ей удалось прошмыгнуть мимо парней в дом.

Анка ковырялась в своем фотоаппарате. Дядя Лёка мыл посуду. Начал было очередной рассказ о жизни деревни, но Светик глазами показала, что на минуточку отвлечется и сразу обратно. Удалось незаметно собраться, тихо прикрыть за собой дверь.

Костяна на крыльце не было. Исчез и Глеб. Показалось, что в окно на нее кто-то посмотрел, но она сразу нырнула за кусты смородины, пригибаясь, добежала до леса.

Все, здесь уже можно не таиться, никто не увидит. Тропу она нашла сразу. Не сомневалась, что найдет. Если девочка каждому здесь устроила свой аттракцион, то Светин – поиски клада – состоится в любую погоду.

Семь километров. Час с небольшим. На небе – тучки, но дождя быть не должно.

Лес – сосны, сосны, сосны. То с зарослями кустов, а то светлый, воздушный. Сквозь него, кажется, проглядывает Ладога. Тропа проваливается в болотистые низинки, забирается на осклизлые после дождя пригорки.

След.

В первую секунду Светик испугалась. Перед ней идут. Ее опережают.

Или это прошли вчера? Повертела головой, вглядываясь в хмурые деревья.

Нет, не вчера. Вчера дождь лил. На земле бы все смыло. Значит, след свежий. Прямо перед ней прошли.

Глеб? Но он остался отвлекать Костика.

Дядя Лёка? Успел помыть посуду и побежал кружным путем, чтобы наследить на Светином пути?

Она помотала головой, прогоняя эти глупые мысли.

В конце концов остров не закрыт, сюда свободно могут приезжать люди. За ягодами, за грибами. Вот сейчас после дождя грибы, наверное, хорошо собирать.

Светик себя уже почти убедила, что это случайный человек оставил случайный след, когда, оглядываясь, заметила, что за ней идут. Некто уверенно так топал через лес прямо к ней. Пару раз упал на кочках и неровностях.

– Ты можешь так быстро не идти? – недовольно крикнули издалека, и у Светика от ярости побледнело перед глазами.

– У меня в сапог что-то попало. Подожди!

Костик плюхнулся на землю и принялся стаскивать с себя сапог.

Светик подумала, что сейчас самое время достать лопатку.

– Ты что тут делаешь? – прошипела она, вытягивая из-за пояса саперку.

– За тобой иду, – проворчал Костик. Сапог у него не снимался. – Помоги. Нога застряла.

Светик уперла руки в бока, от возмущения забыв о своем желании тут же на месте прибить наглеца.

– Зачем ты за мной идешь?

– Дерни! – вместо ответа приказал Костик.

– Сам дергай отсюда! Куда ты идешь?

Костик устало опустил ногу, вздохнул, словно его, как мужчину, очень утомила женская несообразительность.

– Ты же на маяк? Вот и я с тобой. У меня дело.

– Не пойду я с тобой никуда! – отступила Светик. – Я с тобой находилась на всю оставшуюся жизнь.

Светик пятилась, надеясь, что Костик сразу поймет, что вместе им точно не по пути. Ей не нужны были свидетели. Ей вообще никто не был нужен.

– А кто со мной пойдет? – возмутился Костик, словно о совместной прогулке договорились неделю назад.

– Шагай обратно, раз такой самостоятельный. Давай! Быстро!

Светик махала руками, Светик расширяла глаза. Даже ногой топнула, после чего сразу вспомнила, что собиралась больше этого не делать.

– Я ногу натер, – опять поднял свою конечность Костик. – Мне надо камешек вытряхнуть.

Ух, какая ярость поднялась в Светиной груди! Но она заставила себя сдержаться, подошла к Костику.

– Я помогу тебе с сапогом, только ты сразу же пойдешь обратно. Договорились?

Костик наградил Светика самым благодарным взглядом, на какой только был способен, и кивнул.

Светик дернула сапог за пятку. Из-за грязи рука первый раз соскользнула. Светик подхватила пятку второй раз, потянула. Нога со скрипом высвободилась.

Костик был босиком. На мгновение Светик зависла. Потом заглянула в сам сапог. Носка не было. Посмотрела на подошву. Маленькая. Не его след. Другой человек здесь прошел.

– А носки где?

– Новые я не нашел. А вчерашние были мокрые.

– Чего к Анке не подошел?

– Она сразу куда-то убежала. Даже мне не сказала.

Светик глубоко вдохнула, прогоняя раздражение.

– Встречу медведя, скормлю тебя ему. Чтобы больше никто с тобой не мучился!

Она стукнула голенищем о дерево и протянула сапог Костику.

И тут у нее в голове сложилось. Костик шел за ней, поэтому никак не мог оставить тот след, что ее смутил. Но ведь куда-то отправилась Анка? А что, если она знает короткую дорогу на маяк? Подослала к ней брата, чтобы он ее тут отвлекал своими соплями и просьбами с сапогами, а сама тем временем… Точно! Это был след Глеба. Он уже побывал на маяке. Он все нашел.

Светик швырнула сапог.

– Катись отсюда. Натягивай свой бот – и чеши, не оглядываясь, пока я тебя не прибила.

Костик сопел. Костик прятал глаза.

– Ты за шоколадками идешь, я знаю.

– Слушай, ты уже достал всех своими шоколадками! Я кому сказала, иди отсюда!

Светик попятилась. У нее была фора. Такой узкий сапог без носка Костик будет надевать долго. Она успеет уйти. Только теперь не по дороге, где ее легко вычислить, а через лес. Она не сомневалась, что не заблудится. Что если сейчас пойдет вон туда, то непременно окажется около маяка.

Светик очень уверенно сделала несколько шагов. Она не думала оглядываться. Поэтому когда перед ней опять возник Костик… Одна нога босая, другая обутая, сапог прижимает к груди.

– Шоколадки мои, – с угрозой в голосе произнес он.

– Что ты ко мне пристал со своими шоколадками? Иди к дяде Лёке, он тебе пачку выдаст.

– Не у дяди Лёки, а там, куда ты идешь!

– Головой о печку ударился? – заорала Светик. – Я не в магазин иду.

– Я знаю. – Костик был невозмутим. – Ты идешь на маяк.

Светик сжала зубы, чтобы не начать выть от ярости.

– А там как раз шоколадки и лежат, – решил добить ее своими суждениями Костик.

– Знаешь что? Я еще ни разу не видела на маяках… – начала Светик и осеклась. – Где лежат шоколадки?

– Где-то там. Их девочка с маяка приносит.

– Кто тебе такую чушь сказал?

– Глеб. А дядя Лёка подтвердил. Ты же за шоколадками идешь. Все съешь и мне не оставишь. И я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!

У Светика разом закончились слова.

– Нет там никаких шоколадок.

– Есть.

– Нет.

– Есть.

Светик нависла над сидящим Костиком.

– Да откуда им там взяться?

– А ты тогда зачем туда идешь?

Светик отступила. Нет, Костика было легче прибить, чем объяснять что-либо. Именно это она сейчас и сделает.

– Я иду за другим. И ты мне в компанию не нужен. Иди с Аней.

– Аня ушла. Глеб со мной не пойдет. Он сам так сказал. Чтобы я без него разбирался.

Костик втиснул наконец ногу в сапог, притопнул, удобней ее там располагая.

– А я с тобой.

Светик опять зависла. Нет, Костик ее больше не удивлял и не возмущал. Она вдруг расслышала слова про Анку. Подруга ушла вперед. Куда?

Куда еще тут можно идти? Только на маяк!

– Быстро! – скомандовала Светик. – Мы должны ее опередить!

Она дернул за руку вялого Костика. Он никуда не собирался так быстро. Он вообще не думал бежать. Но Светик сжала его влажную ладонь и рванула вперед по дороге. На первых шагах Костик еще спотыкался, но потом приноровился.

Семь километров? Ничего! В школе они бегают два километра. Километра три они уже прошли. Осталось чуть-чуть!

«Стойте!»

Знакомый голос навязчиво влез в уши, поселился в голове, так что череп зачесался изнутри.

«Не бегите!»

Светик прижала к себе Костика, глянула направо-налево.

Костик вдруг стукнул себя кулаком по уху.

– Что это? – испуганно спросил он.

«Глеб обманул вас. Там ничего нет».

Что-то с девочкой произошло. Она стала странно-прозрачной. Ее не сразу и разглядишь. Вон стоит, между сосен. Далекие стволы виднеются сквозь нее, словно она стала бестелесным призраком.

Костян уже вовсю колотил себя по голове.

– Что это!!!! – орал он.

– Это она. Вон там.

Светик силой отвела руку Костика от головы.

«Возвращайтесь».

Девочка почему-то утратила способность говорить вслух. Ее слова звучали в голове. А сама она чем дальше, тем становилась все прозрачней.

– Что тебе надо?

Костик потянул Светика за край капюшона, требуя, чтобы она наклонилась.

– Не слушай ее, – зашептал громко. – Она не хочет, чтобы мы шоколадки нашли. Боится, все заберем. Пойдем. Там много, я и с тобой поделюсь. А ее не слушай! Мне кажется, она нас хочет убить. Пойдем.

«Подойдите ко мне! Я вам все дам! Что ни захотите!»

Как-то этот голос на Светика влиял. Она уже готова была подойти ближе к девочке, но Костик вернул ее к действительности – стал дергать за руку, требуя идти дальше.

Мало ли какие мысли у призрака? Они к ней подойдут, а она их – хвать – и опять на кладбище. От кладбища топать к маяку в два раза дольше. Так Светик и будет туда-сюда бродить. Нет уж, хватит. Теперь ее от клада никто не отвлечет. А то ведь и правда зазеваешься, тебя и убьют.

– Пошли, – согласилась Светик. – Мы почти у цели.

«Остановитесь! – взвыл голос. У Светика даже нос зачесался, такая от этого крика пошла вибрация. – Там обыкновенный маяк! Ничего нет. Костя! Я дам тебе шоколадок столько, сколько захочешь! Света! В том доме жил смотритель маяка. Он просто умер, от него ничего не осталось. Знак – это символ финской пароходной компании, которая этот маяк поставила. Больше ничего. Выкопайте мою заколку! Освободите меня немедленно!»

– Не слушай ее! – Костик снова дернул Светика за край капюшона. – Она нас специально туда не пускает. Идем, идем.

Светик и не думала останавливаться. Глебу она сейчас верила больше. А девочка… Может, этот призрак хочет ее руками все клады на острове найти, а потом себе оставить? Сначала дядю Лёку на это подбивал, но тот не стал ничего искать. Потом на приезжих переключился. Поэтому – не собиралась она никого сейчас слушать.

«Стойте!!!! Я убью вас! Каждого! Уничтожу! Вырву сердца! Стойте!!!! Неблагодарные! Все, все люди неблагодарные! Злые, жестокие! Остановитесь!!!!! Ненавижууууу!»

Эхо метнулось между деревьев. Тягучие стволы заскрипели, закачались. В голове зазвенело от крика. Костик последний раз стукнул себя по уху и схватил Светика за руку.

Светик обернулась. Никого не было. Девочка исчезла.

Она встряхнулась, сбрасывая с плеч обрушившиеся на нее проклятья!

Скорее вперед, пока кто-нибудь еще не помешал.

Деревья стали редеть – они выходили к Ладоге.

Костик вырвал свою руку, побежал, спотыкаясь на камнях. Светику его даже стало жалко – такой он был неказистый, такой нелепый. Мелкий быстро исчез за кустами, про него уже можно было не думать.

Лес упирался в воду. Дальше тянулась неширокая гряда камней, заканчивающаяся небольшим полуостровом. Венчал этот отрывок суши маяк. Невысокий. В бело-красную полоску. С черной шапочкой на макушке.

Маяк – это было круто. Это было даже как-то немножко страшно. Он возвышался над деревьями, над Ладогой. Он как будто плыл вместе с облаками по небу. Светик была не большим специалистом по маякам, но этот был явно не из рядовых. Особый такой маяк. С кладом.

Светик как зачарованная пошла по гряде. Волна с шипением подбиралась к ее ногам. Камни под подошвой шатались.

А вон там, наверху, по вечерам загорается фонарь. И чем темнее ночь, тем ярче он загорается. Виден этот фонарь издалека. И любой проплывающий мимо корабль знает, где земля.

На макушке маяка мелькнул человек. Светик нахмурилась.

Благостное настроение как рукой сняло. Проснулось подзабытое раздражение.

Человек перегнулся через заградительные перила и что-то сбросил вниз.

Мысль о том, что это Костик, сразу отпала. Мелкий нытик не успел бы так быстро до маяка добраться, залезть наверх, да еще и найти что бросить вниз.

Светик прибавила шаг.

Это был кто-то другой. Кто-то, кто так же, как и она, пришел к маяку… уж не за кладом ли?

– Обернись!

От окрика Светик чуть не навернулась на камнях. Взмахнула руками, с трудом удерживая равновесие.

Щелчок. Анка опустила руки с фотоаппаратом.

Ярость колыхнулась у Светы в груди.

– Что ты тут делаешь? – крикнула она.

– Глеб сказал, что ты сюда пошла.

Светик сжала губы. Увидит Глеба, убьет. Зачем он всем растрепал о ее уходе?

Но и лицо у Анки тоже перекосило.

– Зачем ты сюда пошла? – с вызовом спросила она.

– У меня дело, – притопнула ногой Светик и тут же вспомнила – не топать, не топать.

– Какое? – подалась вперед Анка. – С девочкой встретиться?

Светик поперхнулась воздухом от удивления. Заявление было неожиданным.

– Ты ее разве не видела? Она там, в лесу, осталась.

– Так ты с ней встречалась? – Анка решительно пошла на подругу, но тут же споткнулась и, спасая фотоаппарат, замерла, балансируя на камне.

Светик закусила губу.

– Иди туда, – показала она обратно в лес. – Там твоя девочка!

– Ага, сейчас!

Анка ловко спрыгнула с камня, проскочила мимо Светика и, с трудом удерживая равновесие на камнях, побежала к маяку.

– Стой!

Светик рванула следом, но камни под ногами подвели. Упала. Отбила колени, расцарапала ладони и здорово промокла. Но все это было неважно, потому что она видела перед собой удаляющуюся спину Анки. Конечно, она бежала за кладом, потому что девочка осталась там, в лесу, не увидеть ее было нельзя. И все эти разговоры про нее всего лишь для отвода глаз. Иначе куда она бежит?

– Нет! Я первая!

Светик побежала по воде. Опять споткнулась. В левом сапоге зачавкало.

Гряда закончилась. Каменистое пространство полуострова поросло кустами и редкими елочками. Среди них угадывались остатки фундаментов. Тут когда-то были дома. В этих домах жили люди. Уезжая, они прятали клады. И отмечали эти клады особыми знаками…

– Стой!

Анка оказалась плохим бегуном. На земле Светик проявила прыгучесть и через три прыжка смогла ухватить ее за куртку.

– Вернись!

Анка вскинулась назад, взмахнула руками. Фотоаппарат вырвался из ее пальцев. Черная тяжелая коробка лениво кувыркнулась в воздухе и с хрустом обрушилась на камни.

– Куда ты так торопишься? – Светику было плевать на технику.

– Ты что? Ты что? – беспомощно раскрыла рот Анка. – Ты мне камеру грохнула.

– А ты не беги куда не надо! – Светик удобней перехватила Анку за плечо.

– Пусти! – дернулась подруга. – Ты что?

– А я говорю, стой! Зачем тебе туда?

– Тебе надо, а мне нет?

– Я первая пошла. А ты стой за мной!

– Да какое за тобой! Пусти!

– Не пущу! Я первая пойду!

Анка беспомощно развела руками, смахнула со лба длинные волосы. Взгляд ее стал злым, колючим. Этот взгляд стал буравить Светину переносицу.

– Не пойдешь ты первая! Я тут раньше была!

– Еще неизвестно, кто тут был раньше! – уперлась Светик.

Анкин взгляд вдруг сместился в сторону.

Светик обернулась. Каменная гряда, плотная стена деревьев. Вроде бы между стволами мелькнуло белое платье.

– Так вот же она! – воскликнула Светик и только сейчас почувствовала, что под руками у нее никого нет, она Анку не держит.

Повернулась.

Анка зайцем бежала к маяку. Фотик забыт.

– А ну, вернись! – завопила Светик, устремляясь следом. Анка нелепо прыгала с камня на камень, тяжело вскидывая себя на прыжок. Светик сначала побежала, словно под ногами у нее была обыкновенная земля, но тут же споткнулась и тоже запрыгала, чувствуя себя в чем-то зайцем.

– Догоню и убью! – шептала она. – Догоню и убью! Догоню…

Анка споткнулась, рухнула на колени. Было слышно, как она ударилась. Светик скоро обскакала ее, стремясь к маяку. Он был рядом – махина виднелась за деревьями. Огромный, страшный, полосатый. Шипящая от боли Анка, утирающая злые слезы боли, осталась позади. Цель была близка. Светик успевала. Она будет первая. Все клады ее. Никто и никогда не сможет ее остановить!

А вот и маяк. Три каменные ступеньки, белесая каменная площадка, черная распахнутая дверь. На этой двери на верхней кромке висит синяя рабочая куртка. Куртка… Светик поискала глазами знак.

– Берегись!

С маяка что-то упало. Но Светику было не до собственной безопасности. Первая ступенька, вторая, третья… Вспомни, вспомни фотографию! Где был нужный ей отпечаток?

– Отойди!

К Светиным ногам упал большой черный предмет, похожий на ящик. При падении он тяжело вздохнул, потек черной вязкой жидкостью.

– Эй там, а ну ушла в сторону!

На площадке, на самой макушке маяка, стоял парень. Он сильно гнулся через перила. Лицо у него было красное, злое. Кажется, парень даже кулаком махал. От этого жеста дрожал маяк.

Глядя на незнакомца, Светик вдруг вспомнила, где должен быть знак. От ступенек чуть правее. Да, на фотографии были ступеньки, но в стороне.

Она шагнула в сторону. Вот же он! Овал с немного кривым боком, а внутри трезубец. Он указывал направление клада.

– Три раза по столько!

Она замерила длину трезубца. Шагнула раз, шагнула два…

– Это они?

Голос незнакомый. Мужчина. Невысокий, крепкий, с обветренным морщинистым лицом. И тут же в дверном проеме маяка появился еще кто-то.

Люди! Много людей! Светик переводила взгляд с одного лица на другое и не понимала, что происходит.

– Да, они!

– Глеб! – бросилась к брату Светик – это именно он вышел из маяка. – Глеб, они мешают нам! А там еще Анка…

– Хорошо, – прогудел мужчина и, задрав голову, крикнул: – Влад, ты закончил?

– Да! – раздалось с маяка.

– Установил?

– Глеб, – трясла брата Светик. Он крепко ее держал и напряженно смотрел наверх. Светик машинально задрала голову.

– Готово! – отозвался невидимый отсюда Влад.

– Спускайся, закрываем. – Мужчина посмотрел на Глеба: – Это все? – спросил он странное.

– Еще одна, и все, – совсем непонятно ответил Глеб. Он сильнее стиснул руку Светика и повел ее прочь от маяка. – Вон ту захватите! – крикнул через плечо Глеб.

– Влад, – гаркнул мужчина. – Забери и иди грузиться!

– Куда мы? – взвизгнула Светик, повисая на руке брата. – Я все нашла! У меня есть лопата! Мы сейчас все достанем! А вернемся, мы эту девочку…

Она вырывалась, она оглядывалась, но брат не отпускал. Пальцы держали железной хваткой. Кожа от такого зажима горела.

За редкими елочками начинался каменистый берег. Между серыми валунами пристроилась пузатая белая шлюпка. В ней стоял парень в тельняшке, а рядом на лавке сидел бледный Костик. Он беззвучно глотал слезы, но с места не вставал.

Паника накрыла холодной волной. Она не понимала, что происходит, она не понимала, что делает Глеб, она не понимала, что это за люди.

– Глеб! – заорала Светик, упираясь ногами в камни. – Глеб!

И тут всегда спокойный, всегда рассудительный Глеб сделал страшное лицо и гаркнул:

– А ну пошла!

– Нет! – взвыла Светик. – Там клад! Мы его почти нашли! И в дюнах! И около дома. Нет! Пусти! Нет!

Она вдруг вспомнила, что у нее есть лопата, попыталась до нее дотянуться. Но Глеб перехватил ее за талию и бросил к лодке.

Боль, обида, ярость – разом все смешалось, заставило вскочить, броситься обратно. И тут же врезаться в Глеба.

– Оставь меня! – заорала Светик в его напряженное лицо. – Ненавижу! Гад! Предатель! Ненавижу!

Кто-то очень сильный с каменными ладонями схватил ее сзади, приподнял и опустил на дно лодки. Светик дернулась вылезти.

– А мне шоколадку обещали, – сообщил Костик. – Даже две. Большие. Какие я еще не ел.

Светик перегнулась через борт, но получила от брала пинок и повалилась на спину, больно встретившись с ребром лавки.

– Я не пойду! Не пойду! – вопила Анка.

Могучий Влад легко нес ее под мышкой. Анка брыкалась и стучала его кулаками по рукам. Влад хмыкал.

– Мой фотоаппарат! У меня встреча! Мне надо! Нас ждут! Ты чего? Ты чего?

Влад перекинул Анку через борт, нагнулся, высвобождая канат из-под камней.

– Где Семеныч? – спросил тот, что оставался в лодке. Светик взглянула на него и поняла, что ненавидит его отдельно. Его худое, обветренное лицо, его тонкий нос, его вечно улыбающиеся губы, его взъерошенные волосы, его напряженные руки в закатанной тельняшке.

– Быстрее, – произнес Глеб, хватая готовую выскочить из лодки Анку.

– Идет! – Влад метнул свернутый канат в лодку, сшибая Светика с ног. Она второй раз встретилась с лавкой, взвыла от боли.

– А может, и три, – важно сообщил Костик, руками вцепляясь в борт покачнувшейся лодки: могучий Влад стаскивал шлюпку с камней.

– Я никуда не поеду! – выла Анка. – Девочка! Вера!

Крик улетел в небо.

Парень в тельняшке убирал канат, Влад уводил лодку на глубину, под его сапогами плескалась Ладога. Мужчина шел к ним, широкой уверенной походкой. Под его ногой не шелохнулся ни один камешек. Было видно, что такой человек твердо стоит на земле и никогда не падает.

Светик извернулась, пролезла между бортом и бьющейся Анкой, перекатилась через край шлюпки.

Ей показалось, что она увидела девочку. Вон она стоит. Смотрит.

«Я тебя утоплю. За то, что ты сделала. За то, что не помогла».

Ледяная вода Ладоги сбила дыхание. Светик попыталась вдохнуть, но ее накрыла волна, холод потек за шиворот, сапоги стали неподъемными. Шагнула, споткнулась, понимая, что сейчас и правда утонет.

– В лодку вернулась, – коротко бросил мужчина и сам легко запрыгнул на борт.

Кто втянул Светика, она не поняла, потому что все тело ее превратилось в лед. Он был в волосах, в дыхании, в каждом пальце. А потом она увидела, что сидит, что на нее натягивают бушлат, что на голову нахлобучивают шапку. Лодка рывками шла по беспокойной Ладоге, нос хлюпал на высокой волне. На веслах сидели Влад и парень в тельняшке.

Анка лежала на дне лодки и размазывала по щекам слезы. Светик тоже почувствовала невероятную тоску, словно кто-то влез рукой в грудь и сдавил сердце. Она вскинулась завыть, заорать, но только тяжело вздохнула.

«Ах!» – унеслось в небо, и Светику стало хорошо.

– Значит, без родителей гуляете? – спокойно говорил строгий Семеныч. – Это нехорошо. Это неправильно. Мне Гена позвонил. Говорит, быстро на остров, там дети одни. А родители, наверное, волнуются. Родители ищут.

– Ищут, – поддакнул Глеб.

– А хорошо, что вы сами сюда пришли, не надо было вас искать. А то у нас дела – мы аккумуляторы у маяков на островах меняем.

– Хорошо, – не стал спорить Глеб. – Искать нас было бы тяжело.

– Мне шоколадку обещали, – напомнил Костик.

– Сначала супу поешь, потом будет все остальное.

Глеб щелкнул пальцами. Светик вздрогнула. Знакомый звук. С таким закрывалась заколка Веры. Куда он ее, кстати, дел?

Она посмотрела на пальцы брата. Они были грязные, словно он в земле ковырялся. В земле…

Глеб с улыбкой оглядывался. Поймал взгляд сестры и снова щелкнул.

Светик закрыла глаза. Брат один все понимал и видел. Он один не поддался на очарование девочки. Он один придумал, как освободиться от нее…

– Ты закопал заколку? – Спросила одними губами, беззвучно. Но Глеб услышал.

– Под бузиной.

– Зачем?

Глеб встал, собираясь перебраться на нос, где осталась единственная свободная лавка.

– Они там все бесприютные бродят – домовые, лешие. А Вера – она призрак. Заколка – это единственное, что осталось у дяди Лёки от его умершей дочери. Он и не знал, что она там лежит. А пока есть вещь, призрак рядом будет находиться, как воспоминания, что ли. Я ей клад сделал. Пускай охраняет. Неплохое занятие на ближайшие сто лет. От отца опять же далеко не отойдет.

Лодка закачалась, весла взбили брызги.

Светик еще хотела узнать про лодку и про маяк, но это все Глеб ей объяснит потом. Семеныч опустил в воду мотор. Влад с Тельняшкой подняли весла. Мотор зачихал, зафырчал, заработал.

– Привидений видеть – это бывает, это нормально, – спокойно отзывался мужчина, мягко поворачивая ручку управления мотором.

Перед ними был большой белый корабль, но пошли они не к нему, а взяли левее, огибая лесистый берег. На камни выскочил зверек, похожий на небольшую худую собаку. Лисенок, наверное. Он взволнованно нюхал камни, поглядывал на удаляющуюся лодку.

– Остров здесь такой… непростой, – неспешно говорил Семеныч. – Как там дядя Лёка? Не скучает в одиночестве? К нему сын Гена часто заглядывает. Он охотхозяйством заведывает на острове, ну и заходит в гости к старику.

– Нет, не скучает, – прошептала Анка, запахивая на груди куртку. – Ему хорошо одному.

Светик посмотрела на нее с удивлением.

Анка, которая только что билась и готова была по воде бежать к берегу… Анка, с которой она только что дралась, не пуская ее вперед себя… Анка, которая забыла о разбитом фотоаппарате, лишь бы оказаться опять рядом с девочкой… И вот эта Анка сейчас говорит такое?

– Котик, тебе не холодно? – спросила Анка, с тревогой глядя на брата.

Светик уже открыла рот, чтобы заложить эту вредную мелочь, сказать, что он надел сапоги без носков, где-то посеял очередную кепку и вообще – житья ей не давал. Но говорить ничего не стала. Посмотрела на Костю.

– Нет, – серьезно ответил он. – Мне не холодно. Мне хорошо.

Глеб усмехнулся. Он свесил руку с борта лодки, зачерпнул холодной ладожской воды.

Эпилог

Дядя Лёка позвонил им через три дня.

– А вот здравствуйте, здравствуйте! – бодро начал он. – Ну что, уехали? Даже «до свидания» не сказали! А я все ваши вещи собрал, палатки сложил. Даже Анин фотоаппарат нашел. Мой сын его посмотрел, сказал, что там только стекло разбилось. Поменять стекло, просушить, почистить технику – и будет как новенький. Так что приезжайте, забирайте. А у нас и погода наладилась. Стало тепло, сразу все высохло. В выходные финны приезжали, ходили купаться, им понравилось. Грибы пошли. Аня ведь грибы любит. И земляники столько – пропасть! Как там Костя? Я специально для него банку насобирал, сахаром пересыпал. Ему понравится. И попросил сына, чтобы он шоколадок побольше привез. У меня теперь разные есть – и с орехами, и с изюмом, и с кокосовой стружкой. А вы слышали, нет – дерево-то на кладбище упало. То самое, что Свете так понравилось. Вы как уехали, ураган пронесся. Я утром иду, а оно и лежит. Прямо поперек могил. А я помню, кто там похоронен. Я когда с отцом приехал, кое-кто из той семьи еще жив был…

Глеб отвел телефон от уха, посмотрел на замерших девчонок.

– Зовут в гости, – одними губами произнес Глеб.

Девчонки дружно замотали головами.

Глеб пожал плечами. Голос дяди Лёки все рассказывал давно забытые истории о давно забытых людях.

– Ему там, наверное, скучно одному, – сообщил появившийся на пороге Костик. В руке у него была шоколадка. Он ее с хрустом разворачивал.

– Так что приезжайте, я вас жду, – закончил разговор дядя Лёка.

Глеб смотрел на подруг. Светик еще старательней замотала головой. Анка скривилась.

Не терпящий пауз дядя Лёка заговорил опять:

– Как чего надумаете, звоните. Всегда будем рады вас видеть.

Светик и не заметила, как у нее открылся рот.

– Я думаю, родители нас теперь не отпустят, – пробормотала Анка.

Она помогала Светику собрать рюкзак. Все вещи их давно перемешались, поэтому в основном подруги занимались тем, что Светик что-то клала, а Анка вынимала и клала другое.

– Но место-то потрясающее, – вздохнул Глеб.

– Мне не понравилось, – проворчал исчезающий в коридоре Костик.

– Как-то не очень, – с сомнением произнесла Светик.

– С погодой не повезло, – поддакнула Анка. – Вот если бы в хорошую погоду… А фотоаппарат…

– А фотоаппарат привезет сын дяди Лёки, Гена. Я договорюсь.

Глеб поднялся.

– Пойду пройдусь. Интересные у вас здесь места в Карелии!

Подруги снова переглянулись.

Интересные?

Родители Анки им все объяснили. Про болота. Про газы, исходящие из болот. Слово «метан» Светик теперь запомнит навсегда. Газ без запаха и цвета. Если им как следует надышаться, то могут начаться галлюцинации. «Потому что он плохо действует на центральную нервную систему», – авторитетно вещал отец Глеба. И про туманы тоже все объяснили. Про внутренние взвихрения. Отсюда и явления Белых Дев, Призрачных Воинов, Одиноких Девочек.

Они соглашались. Они все соглашались, даже Костик.

Анка растопыривала пальцы, рассказывая, как это все выглядело. Фотоаппарата у нее не было, снимков тоже. Папа хлопал ее по плечу и обещал фотоаппарат вернуть. Тем более он не сильно разбился.

Родители были рады, что дети вернулись раньше. Потому что соскучились. Потому что без детей им было одиноко. Светик терла лоб, вспоминая. Что-то такое было на острове. О ком-то она там забыла. Вот ведь противные болота с их испарениями, всю память отшибло.

В тот вечер им много всего говорили и объясняли. Они соглашались. Со всем. Никто не спорил. Показалось так показалось. Привиделось так привиделось. А вообще – все это дожди, плохое настроение, фантазии. Разрешили поздно лечь спать, купили торт. Они пытались рассказать, что произошло, с чем они столкнулись. Им советовали все забыть. Это был испуг. Они многое себе придумали.

– Рано вам еще ездить одним, – подвел итог папа.

– Ты им веришь? – спросила Анка, когда они уже улеглись в темноте.

Светик смотрела в потолок. Темнота в комнате была совсем не страшной, углы не обещали чудес, кровать стояла прочно. И даже окно являло безопасность – никто в него не залезал.

Светик натянула одеяло повыше на подбородок.

– Думаешь, все закончилось?

Анка шевельнулась и опять замерла. Стало тихо. Даже дыхания ее слышно не было.

– Не знаю, – вдруг произнесла она в полной тишине. – Почему нет?

Светик заворочалась, только чтобы вернуть в комнату звук, а то уж больно тихо было. Как тогда, с телефоном.

– Она нас так просто отпустила? Без ничего?

– Тебе же говорили, не было никого, – заворочалась в постели Анка. – Показалось нам.

Плечо неудобно защемило, словно Светик на нем уже неделю пролежала. Она повернулась на другой бок. Но и на нем лежать было неудобно. Светик легла на спину, посмотрела в потолок.

– Если бы мы ее победили… – опять начала Светик.

– Ой, да что ты так волнуешься… Не поедем мы туда больше. У нас рядом другой остров есть. Эстонский. В следующий раз на него отправимся.

Светик отвернулась к стене. Анка все забыла. Странно. А может, и правда ничего не было? Ни заколки, ни куста с бузиной. Там, наверное, был клад. Теперь его вместе с заколкой охраняла Вера. Будет она и дальше устраивать свои аттракционы смерти для приезжих? Захотелось вдруг опять оказаться на острове, чтобы убедиться, что все это было по-настоящему!

Если бы не Глеб с его находчивостью, так бы они там и остались. Светик бы клады искала, Аня бы фотографировала все вокруг. А Костик становился обладателем все новых и новых шоколадок. Но так не произошло. Они смогли уехать. Сын дяди Лёки, Гена, попросил знакомых моряков заехать за потерявшимися туристами.

Как же ловко их всех Глеб заманил на маяк! Каждому свое сказал – и вот они наперегонки побежали.

– История закончилась, – произнесла Анка.

Опять в комнате повисла невозможная тишина. Словно здесь не было ни одного живого человека.

– Мы ее не победили, – напомнила Светик.

Тишина. Абсолютная.

– Она там. Она ждет, когда мы опять приедем. И она, конечно же, дождется.

Дождется! Такие истории должны чем-то заканчиваться. Чем-то страшным. Тайны зовут вернуться, не дают спать, лишают воли. Незавершенное дело притягивает к себе. И вот тогда, когда они встретятся вновь, девочка победит. Она сильнее их, побороть ее невозможно. Раз попадешь в ее сети, не убежишь. А если вдруг убежишь, все равно вернешься и встретишься с ней.

Она подождет. У нее есть время. У нее очень много времени.

– Ну и пускай ждет, – сонно отозвалась Анка.

Светик потянулась повернуться на бок, но передумала. На боку было спать неудобно. В палатке тоже неудобно спать на боку – жестко. А вот на спине – нормально.

Она привстала, испугавшись, что возвращение домой ей привиделось. Испугавшись, что они все еще на острове. Что вот-вот появится Вера.

Показалось. Не на острове. Дома. В нормальной кровати, а не в спальнике.

За окном проехала машина, словно накатила волна.

Светик зажмурилась. Показалось. Ей все показалось. Ничего нет. И ничего больше не будет.

Щелкнуло. В полной темноте вдруг щелкнуло, словно заколку закрыли. Или Глеб резко провел одним пальцем по другому.

Во сне засопела Анка.

Светик потянула одеяло на голову. Кому сказать? Никто не поверит, что эта история не закончилась. Вера найдет, как их вернуть на остров. Туда, где было так хорошо и весело. А когда они ей надоедят… Впрочем, не надо об этом думать.

Content

Елена Усачева
Большая книга ужасов, 71

Дар мертвой воды

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Эпилог

Остров призраков

Глава первая Беспокойная ночь

Глава вторая Чужим не входить

Глава третья Древние духи

Глава четвертая Аттракцион смерти

Глава пятая Наперегонки со смертью

Глава шестая План действия

Глава седьмая Клад под бузиной

Глава восьмая Побег

Эпилог