Астрид Линдгрен

Суперсыщик Калле Блумквист

I. Суперсыщик Калле Блумквист

1

Кровь! Никаких сомнений – это кровь!

Он не отрывал глаз от красного пятна, видимого сквозь увеличительное стекло. Затем, переместив курительную трубку из одного уголка рта в другой, вздохнул: ясное дело, это – кровь. А что еще бывает, когда порежешь палец? Хотя это пятно должно было стать решающим доказательством того, что сэр Генри все-таки убил свою жену. Это пятно – результат одного из самых потрясающих убийств, какие только выпадали когда-либо на долю сыщика. Однако, увы, на самом деле все было совсем иначе. Печальная правда заключалась в том, что ножик выскользнул у Калле из рук, когда он собирался очинить карандаш. Но тут уж, право, сэр Генри совершенно не виноват. И прежде всего потому, что сэра Генри, этого идиота, на свете вообще не существовало. Горько, но факт! Почему некоторым так везет и они рождаются в злачных кварталах Лондона или в преступных кругах Чикаго, где убийства и выстрелы в трущобах – вполне заурядное дело? Между тем как он… Калле невольно оторвал взгляд от кровавого пятна и выглянул в окно.

Там, в лучах летнего солнца, необычайно мирно и спокойно дремала улица Стургатан[1]. Цвели каштаны. На улице не видно было ни души, если не считать кошки пекаря, сидевшей на краю тротуара и облизывавшей лапки. Даже наметанный глаз самого искушенного сыщика не мог бы обнаружить ни малейшего намека на то, что тут было совершено преступление. Да, абсолютно безнадежно быть сыщиком в этом городке! Когда он, Калле, вырастет, он при малейшей возможности подастся в злачные районы Лондона. А может, лучше выбрать Чикаго? Папаша, правда, желает, чтобы он торговал в его бакалейной лавке. В его лавке! Он! Еще чего не хватало! Да, тогда им всем будет сплошная лафа! Ну да, им, этим убийцам и бандитам в Лондоне и Чикаго! Вот уж распояшутся и пойдут убивать всех подряд – налево и направо. И некому будет их остановить. А он, Калле, будет тем временем торчать в отцовской лавке, сворачивать кульки и отвешивать жидкое мыло и дрожжи. Нет уж, увольте, он вовсе не собирается стать каким-то там бакалейщиком-изюмщиком! Сыщик или никто! Папаше придется выбирать! Выбор большой: Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, лорд Питер Уимси[2], Калле Блумквист! Калле смаковал все эти слова. А он, Калле Блумквист, намеревается стать самым лучшим из них всех, вместе взятых!

– Кровь! Никаких сомнений! – удовлетворенно пробормотал он.

На лестнице послышался скрип. Через несколько секунд кто-то рванул дверь, и на пороге предстал разгоряченный и запыхавшийся Андерс.

Оглядев его критическим взглядом, Калле сделал некоторые наблюдения.

– Ты мчался во всю прыть, – сказал он наконец.

Его тон не допускал ни малейшего возражения.

– Конечно, я мчался во всю прыть, – раздраженно заметил Андерс. – А ты, никак, думал, будто меня на носилках принесут?

Калле украдкой спрятал трубку.

И вовсе не потому, что боялся, как бы Андерс не застал его за запретным занятием – с трубкой в зубах. В трубке ни крошки табаку не было! Однако когда сыщик сражается с разными криминалистическими загадками, без трубки просто не обойтись! Даже если в данный момент табак кончился.

– Не прошвырнешься ли со мной, хотя бы ненадолго? – спросил Андерс и рухнул на кровать, где спал Калле.

Калле согласно кивнул головой. Конечно, он пойдет вместе с Андерсом! Ведь в любом случае ему необходимо, как патрульному, хотя бы разок обойти улицы, пока не настал вечер, на случай, если вдруг вынырнет какой-нибудь подозрительный тип! Разумеется, в городе есть полицейские, но уж детективной-то литературы он начитался предостаточно и знает цену им всем. Им не распознать убийцу, даже если они столкнутся с ним нос к носу.

Калле сунул увеличительное стекло в ящик стола. И вот уже они, Андерс и Калле, со страшным шумом мчатся вниз по лестнице, сотрясая дом до самого основания.

– Калле, не забудь, вечером надо полить клубнику!

Эти слова прокричала мама, высунувшись из дверей кухни. Калле успокаивающе помахал ей рукой. Ладно, мол, и так ясно, что надо полить клубнику! Когда-нибудь потом, когда он убедится, что никакие темные личности, затаившие преступные замыслы, не шныряют по улицам.

Да, жаль, конечно, но на это мало надежд. Хотя лучше всего быть настороже. Ведь в фильме «Дело Бакстона» здорово показано, как это бывает. Там преступники самым мирным образом расхаживают по городу, и вдруг – бах! – в ночи раздается выстрел, а потом, не успеешь и глазом моргнуть, как сразу, одно за другим, – целых четыре убийства! На это у негодяев прямой расчет! Разве можно заподозрить что-либо в таком вот маленьком городке в такой вот прекрасный летний день? Но, в таком случае, они не знают Калле Блумквиста!

Лавка находилась в нижнем этаже дома. «Бакалейная лавка Виктора Блумквиста» – было написано на вывеске.

– Попроси у папаши немного карамелек, – предложил Андерс.

Калле и самому пришла в голову эта великолепная идея. Сунув голову в дверь, он увидел, что за прилавком собственной высокой персоной стоит бакалейщик Виктор Блумквист. Это и был его папа.

– Папа, можно, я возьму несколько вон тех, полосатеньких?

Хозяин «Бакалейной лавки Виктора Блумквиста» бросил полный любви взгляд на своего светловолосого отпрыска и добродушно что-то пробормотал. Калле сунул руку в ящик с карамельками. Бормотанье означало, что разрешение дано. Затем он быстро вернулся к Андерсу, сидевшему в ожидании на качелях под грушевым деревом. Но у Андерса в этот миг никакого интереса к тем «полосатеньким» не было. Поглупевшим взглядом уставился он на некий предмет во дворе пекаря. «Предметом» была дочка пекаря Ева Лотта. Она тоже сидела на своих качелях и ела булочку. А к тому же еще, раскачиваясь, напевала песенку, потому что была дамой, сведущей во многих искусствах:

– Жила-была девчонка, звалася Юсефин,

Юсефин-фин-фин, Юсе-юсе-юсе-фин…

У нее был звонкий, милый голосок, который прекрасно слышали и Андерс, и Калле. Калле тоскливым взором смотрел на Еву Лотту, протягивая с отсутствующим видом карамельку Андерсу. Андерс с таким же отсутствующим видом взял карамельку, так же тоскующе глядя на девочку. Калле вздохнул. Он совершенно отчаянно любил Еву Лотту. То же самое чувство испытывал к ней и Андерс. Калле вбил себе в голову, что как только он раздобудет достаточно денег на обзаведение, он во что бы то ни стало сделает предложение Еве Лотте.

Андерс думал абсолютно так же. Однако Калле ничуть не сомневался, что она отдаст предпочтение именно ему – Калле. Сыщик, на счету у которого примерно четырнадцать раскрытых преступлений, – это тебе не машинист! Машинистом как раз собирался стать Андерс.

Ева Лотта качалась и распевала и, казалось, совершенно не подозревала, что за ней наблюдают.

– Ева Лотта! – позвал Калле.

– Всего-то у ней было, что швейная машина,

швейная машина-шина-шина,

швейная ма-ма-ма-машина… –

беззаботно продолжала распевать Ева Лотта.

– Ева Лотта! – хором закричали Андерс и Калле.

– А, это вы! – с невыразимым удивлением произнесла Ева Лотта.

Она слезла с качелей и милостиво подошла к забору, отделявшему ее сад от сада Калле. В заборе не хватало одной доски – Калле собственноручно убрал ее, и это замечательное изобретение позволяло беспрепятственно беседовать через дыру, а также вторгаться в сад пекаря, не утруждая себя какими-либо кружными путями. Андерс втайне досадовал из-за того, что Калле так повезло и он живет совсем рядом с Евой Лоттой. В какой-то степени – это несправедливо! Сам он жил довольно далеко, на другой улице, где он, его родители и маленькие братишки с сестренками теснились все вместе в небольшой комнатке с кухней над папиной сапожной мастерской.

– Ева Лотта, а ты не прошвырнешься с нами в город? – спросил Калле.

Ева Лотта поспешно проглотила последний кусочек булочки.

– С удовольствием, – ответила она, стряхивая крошки с платья.

И они отправились в путь.

Была суббота. Хромой Фредрик был уже пьян и стоял, как всегда, возле кожевенного завода, окруженный толпой слушателей. Калле, Андерс и Ева Лотта также присоединились к этому обществу, чтобы послушать, какие героические подвиги совершал Фредрик, когда был железнодорожным рабочим в Норланде.

Пока Калле слушал, его глаза так и бегали по сторонам. Ни на одну минуту не забывал он о своем гражданском долге. Нет ли в толпе каких-нибудь подозрительных личностей? К сожалению, нет, – вынужден был признаться самому себе Калле. Увы, ни одного человека, которого можно было бы в чем-то заподозрить. И все же – ведь ему не раз приходилось читать, что многие, казавшиеся на первый взгляд совершенно невинными, были вовсе не такие. И уж лучше быть начеку. Вот, например, тащится по улице какой-то парень с мешком на спине…

– А вдруг, – сказал Калле, толкнув в бок Андерса, – а вдруг у него мешок набит краденым серебром?

– А вдруг нет, – нетерпеливо откликнулся Андерс, предпочитавший слушать россказни Хромого Фредрика. – А вдруг в один прекрасный день ты окончательно свихнешься со всеми своими криминальными идеями!

Ева Лотта засмеялась. Но Калле промолчал. Он привык к тому, что его не понимают.

Мало-помалу, как и следовало ожидать, явился полицейский и забрал Хромого Фредрика. Для того проводить субботние ночи в кутузке было привычным делом.

– Где ты шлялся? Давно пора было прийти! – упрекнул Фредрик полицейского Бьёрка, когда тот дружески взял его под руку. – Стой тут целый час и жди! Вам что, никак порядка с городскими хулиганами не навести?

Полицейский Бьёрк улыбнулся, сверкнув своими красивыми зубами.

– Давай пошли, – сказал он.

Толпа слушателей рассеялась. Калле, Андерс и Ева Лотта тоже, медленно, правда, но пошли дальше. Они охотно послушали бы Фредрика еще…

– До чего же красивые каштаны, – сказала Ера Лотта, одобрительно глядя на длинные ряды каштановых деревьев, окаймлявших Стургатан.

– Да, здорово, когда они цветут, – заметил Андерс. – Похожи на свечки!

Вокруг было тихо и спокойно; чувствовался канун воскресенья. То тут, то там в садах ужинали люди. Они уже смыли с себя пыль после работы и празднично оделись. Они болтали и смеялись и, видимо, уютно чувствовали себя на своих маленьких клочках земли, где фруктовые деревья как раз стояли во всем цвету. Андерс, Калле и Ева Лотта бросали долгие взгляды на каждую калитку, мимо которой проходили. Что, если какая-нибудь добрая душа угостит их бутербродом или еще чем-нибудь вкусным? Но на это вроде не похоже.

– Надо придумать какое-нибудь занятие, – сказала Ева Лотта.

И в этот миг где-то вдали послышался свисток паровоза.

– Семичасовой идет! – сказал Андерс.

– Я знаю, что нам делать! – воскликнул Калле. – Спрячемся за сиреневой изгородью в саду Евы Лотты, крепко-накрепко привяжем к какому-нибудь пакету длинную веревку и бросим пакет на улицу. А когда кто-нибудь увидит его и захочет взять, мы ка-ак дернем за веревку! Интересно поглядеть, какую он скорчит рожу.

– Да, похоже, занятие для субботнего вечера подходящее, – согласился Андерс.

Ева Лотта не произнесла ни слова. Но одобрительно кивнула головой.

Пакет тут же изготовили. Все необходимое для этого нашлось в бакалейной лавке Виктора Блум-квиста.

– Можно подумать, будто в пакете что-то ценное, – с удовлетворением сказала Ева Лотта.

– Ага! А теперь посмотрим, кто клюнет на эту наживку! – воскликнул Андерс.

Пакет лежал на булыжной мостовой и выглядел очень заманчиво. В первую минуту и не увидишь, что он крепко-накрепко привязан к веревке, исчезающей за сиреневым кустом в саду пекаря. Очень внимательный прохожий, разумеется, мог бы услыхать затаенное хихиканье и шепот за сиреневой изгородью. Но фру[3] Петронелла Апельгрен, владелица крупнейшей мясной лавки в городе, которая как раз в этот момент шла по улице, была не так внимательна, чтобы услышать или заметить что-либо подозрительное. Зато она увидела пакет и, с трудом наклонившись, потянула за ним руку.

– Тяни, – прошептал Андерс Калле, державшему в руке веревку.

И Калле потянул веревку. С молниеносной быстротой пакет исчез за сиреневым кустом. И вот тут-то фру Апельгрен уж никак не могла не услышать затаенное хихиканье. В ответ она разразилась потоком бранных слов. Дети поняли далеко не все, что она сказала, но все-таки расслышали, как она несколько раз упомянула какое-то «воспитательное заведение» в качестве подходящего местопребывания для этих негодников.

За кустом было теперь совсем тихо. Выпустив последний залп, фру Апельгрен, ворча, удалилась.

– С ней повезло! – сказала Ева Лотта. – Интересно, кто следующий? Надеюсь, он будет такой же злющий!

Но казалось, будто город внезапно целиком вымер. Никто не приходил, и троица, сидевшая за сиреневой изгородью, уже подумывала, не отказаться ли им от этого развлечения.

– Подождите, кажется, кто-то идет! – быстро прошептал Андерс.

И в самом деле, кто-то шел по улице. Только что появившись из-за угла, он быстрыми шагами направился прямо к садовой калитке пекаря. Это был высокий человек в сером костюме, с непокрытой головой и с большой дорожной сумкой в руке.

– Внимание! – снова прошептал Андерс, когда мужчина остановился перед пакетом.

И Калле обратился весь во внимание… Но безуспешно. Легонько присвистнув, человек тут же наступил на пакет ногой.

2

– О, как величать тебя, моя прекрасная юная дама? – спросил незнакомец, когда некоторое время спустя Ева Лотта в сопровождении обоих своих пажей вылезла из-за куста сирени.

– Ева Лотта Лисандер, – бесстрашно ответила Ева Лотта.

– Так я и думал! – воскликнул незнакомец. – А ведь мы с тобой старые знакомые. Я видел тебя, когда ты была совсем крошкой и только и делала, что лежала в колыбели, кричала, плевалась и целыми днями вела себя безобразно.

Ева Лотта гордо вскинула голову. Она не могла поверить, что когда-нибудь была такой маленькой.

– Сколько же лет тебе сейчас? – спросил незнакомец.

– Тринадцать, – ответила Ева Лотта.

– Тринадцать лет! И уже два кавалера! Один блондин, другой брюнет! Тебе явно по душе разнообразие, – с легкой дразнящей улыбкой произнес незнакомец.

Ева Лотта еще раз вскинула голову. Незачем стоять тут и выслушивать оскорбления от какого-то типа, которого она знать не знает.

– А вы кто такой, дяденька? – поинтересовалась и она, подумав про себя, что кто бы он ни был, но и он небось плевался, лежа в колыбели. Да-да, и он тоже!

– Кто я? Я дядюшка Эйнар, двоюродный брат твоей мамы, моя прекрасная юная дама!

Он дернул Еву Лотту за белокурый локон.

– А вообще-то как зовут твоих кавалеров?

Ева Лотта представила Андерса и Калле; темная и светлая головы склонились в безупречном поклоне.

– Славные ребята, – одобрительно сказал дядя Эйнар. – Но замуж за них не выходи! Выходи лучше за меня, – продолжал он, громко смеясь. – Я построю тебе замок, в котором ты сможешь целыми днями бегать и играть.

– Вы, дядюшка, для меня слишком старый, – дерзко ответила Ева Лотта.

Андерс и Калле почувствовали себя несколько лишними. Что еще за долговязый хмырь свалился на их головы?!

«Приметы, надо запомнить его приметы!» – сказал самому себе Калле.

Он взял себе за правило запоминать приметы всех незнакомых личностей, какие только встречались на его пути. Кто знает, многие ли из них на самом деле порядочные?

«Приметы: каштановые, зачесанные кверху волосы, глаза – карие, брови срослись, нос прямой, слегка выступающая вперед челюсть, могучий подбородок, серый костюм, коричневые ботинки, непокрытая голова, коричневая же дорожная сумка, называет себя дядюшкой Эйнаром. Пожалуй, все. А, совсем забыл: на правой щеке маленький красный шрам».

Калле постарался запомнить все приметы дядюшки Эйнара.

«Ехидина!» – добавил он про себя.

– Скажи, моя маленькая соплюшка, твоя мама дома? – спросил дядя Эйнар.

– Да, вот она идет!

Ева Лотта показала рукой на даму, идущую по дорожке сада. Когда та подошла ближе, оказалось, что глаза у нее – такие же голубые и веселые, а волосы – такие же светлые, как у Евы Лотты.

– Надеюсь, меня узнали! Имею честь! – Дядя Эйнар учтиво поклонился.

– Боже мой, это ты, Эйнар! Сколько лет, сколько зим! Давненько мы тебя не видели! Откуда ты свалился как снег на голову?

Глаза фру Лисандер стали совершенно круглыми от удивления.

– С луны! – ответил дядя Эйнар. – Чтобы чуточку взбодрить вас в вашей занудной глухомани.

– И вовсе он не с луны, – с досадой сказала Ева Лотта. – Он приехал семичасовым поездом.

– Все те же старые шуточки, – усмехнулась фру Лисандер. – Почему же ты не написал, что собираешься приехать?

– Ну уж нет, моя милая девочка. Мое жизненное кредо – никогда не пиши о том, что можешь изложить лично. Ты ведь знаешь, я из тех, кто делает все, что им в голову взбредет. А как раз недавно я подумал, как славно было бы устроить себе небольшой отпуск; и вспомнил вдруг, что у меня есть необычайно славная кузина, которая живет в необычайно славном маленьком городке. Примешь гостя?

Фру Лисандер долго не раздумывала. Хотя не так-то легко с бухты-барахты принимать гостей… Ну да ладно, пусть живет в мансарде.

– И у тебя невероятно славная дочка, – добавил дядя Эйнар, ущипнув за щечку Еву Лотту.

– Аи, отстаньте! – воскликнула Ева Лотта. – Мне же больно!

– Этого я и добивался, – объявил дядя Эйнар.

– Само собой, добро пожаловать, – сказала фру Лисандер. – Сколько времени продлится твой отпуск?

– Ну, это еще не известно. Откровенно говоря, я хочу порвать с фирмой, где работаю. И подумываю, не податься ли мне за границу. В этой стране у людей нет будущего. Все топчется на одном и том же месте.

– И вовсе нет, – горячо возразила Ева Лотта. – Наша страна самая лучшая на свете!

Склонив голову набок, дядя Эйнар посмотрел на Еву Лотту.

– Как ты выросла, малютка Ева Лотта, – сказал он и тут же снова разразился своим напоминающим конское ржание смехом, который Ева Лотта уже возненавидела от всего сердца.

– Мальчики помогут тебе с вещами, – распорядилась фру Лисандер, кивнув в сторону дорожной сумки.

– Ну уж нет! Лучше я сам, – сказал дядя Эйнар.

В ту ночь Калле проснулся оттого, что комар укусил его в лоб. И раз уж он все равно не спал, мальчик счел, что, пожалуй, не мешает поглядеть, как некоторые негодяи и бандиты играют поблизости в свои преступные игры. Сначала он посмотрел в окно на Стургатан. Там было безлюдно и пустынно. Затем Калле, скрытый шторой, глянул украдкой в другое окно, выходящее в сад пекаря. Там, окруженный яблоневыми деревьями, стоял дом, погруженный в темноту и сон. Лишь в окошке мансарды горел свет. А на фоне шторы виднелась темная тень…

«Дядюшка Эйнар, какой же он дурак и как странно ведет себя», – подумал Калле.

Темная тень непрерывно двигалась по комнате: взад-вперед, взад-вперед. Должно быть, беспокойная натура этот дядюшка Эйнар.

«И чего он там мечется?» – снова подумал Калле, тут же прыгнув в свою уютную постель.

Уже в восемь часов утра в понедельник услыхал он лихой посвист Андерса под окном. У них троих – у Андерса, у него и у Евы Лотты – был один общий условный сигнал.

Калле быстро оделся. Его ожидал новый, прекрасный, увлекательный день – без забот, без хождения в школу и без всяких других обязанностей, кроме как поливать клубнику и следить, нет ли по соседству каких-нибудь тайных преступников. Но все это не требовало особенных усилий.

Стояла великолепная погода. Калле выпил стакан молока, съел бутерброд и рванул к двери, прежде чем мама успела изложить хотя бы половину всех заманчивых предложений, которые хотела преподнести ему вместе с завтраком.

Теперь осталось лишь выудить из дому Еву Лотту. По каким-то причинам Калле и Андерс считали не совсем приличным пойти и просто-напросто вызвать ее. Строго говоря, водиться с девчонкой было неприлично. Но тут уж ничего не поделаешь! Ева Лотта вносила веселье и радость. Она была не из тех, кто отступает, когда речь идет о какой-либо проказе. Она была такой же дерзкой, быстрой и ловкой, как любой мальчишка. А когда перестраивали водонапорную башню, она залезала на деревянные леса так же высоко, как Андерс и Калле. Когда же полицейский Бьёрк увидел их и велел, безопасности ради, немедленно убираться с крыши, она совершенно спокойно уселась на самый конец доски, где у кого угодно закружилась бы голова, и, смеясь, крикнула:

– Поднимайся наверх и забери нас отсюда!

Она, вероятно, и не подозревала, что полицейский Бьёрк поймает ее на слове! Однако Бьёрк был лучшим гимнастом в добровольном спортивном обществе города. И ему понадобилось всего лишь несколько секунд, чтобы забраться наверх к Еве Лотте.

– Попроси папу купить тебе лучше трапецию, – посоветовал он девочке. – Потому что если ты сверзишься с трапеции, у тебя, по крайней мере, останется какой-то шанс не сломать себе шею!

Затем, крепко обхватив Еву Лотту за талию, он спустился с ней вниз. Андерс и Калле тут же с видимой поспешностью слезли сами. С тех пор им очень нравился полицейский Бьёрк. И как уже говорилось, им нравилась также Ева Лотта, совершенно независимо от того, что оба они собирались жениться на ней.

– Храбрая, – одобрил девочку Андерс, – сказать такое полицейскому! Не многие девчонки способны на это. Да и не многие мальчишки тоже!

Ну, а в тот темный осенний вечер, когда они устроили «кошачий концерт» этому зловредному бухгалтеру, который так жестоко обращался со своей собакой… Ева Лотта, стоя под окнами, водила канифолью по нитке, продетой в иголку, до тех пор, пока бухгалтер не выскочил из дома и чуть не схватил ее на месте преступления. Но Ева Лотта быстро перепрыгнула через забор и исчезла в переулке Ботмансгренден[4], где ее ждали Андерс и Калле.

Нет, Ева Лотта была девчонкой что надо! В этом Андерс и Калле были абсолютно уверены. Андерс снова лихо свистнул в надежде, что его сигнал дойдет и до Евы Лотты. Так оно и случилось. Ева Лотта вышла из дома. Но в двух шагах за ее спиной вырос вдруг дядя Эйнар.

– А можно этому маленькому славному мальчику поиграть с вами? – спросил он.

Андерс и Калле смущенно посмотрели на него.

– Ну, например, в горелки? – заржал дядя Эйнар. – Я буду убегать от вас и петь: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!»

– Фи! – засмеялась Ева Лотта.

– А может, мы сходим посмотреть на развалины замка? – предложил дядя Эйнар. – Ведь они, верно, сохранились?

Да, конечно, развалины сохранились. Ведь это была самая большая достопримечательность города! Все туристы сначала обозревали их, а уже потом ходили смотреть роспись на сводчатом потолке местной церкви, хотя, разумеется, в городе появлялось не так уж много туристов.

Развалины находились на вершине холма и смотрели сверху вниз на маленький городок.

В стародавние времена некий могущественный вельможа построил этот замок, а потом мало-помалу по соседству с ним вырос и городок. Маленький городок по-прежнему жил и процветал, но от старинного замка остались лишь живописные развалины.

Калле, Андерс и Ева Лотта ничего не имели против того, чтобы посмотреть на развалины – одно из их излюбленных прибежищ. В старых залах можно было играть в прятки, а еще – защищать замок от якобы штурмующих его врагов.

Дядя Эйнар быстро шел по узкой тропке, извивающейся в сторону развалин. Калле, Андерс и Ева Лотта бежали сзади. Время от времени они бросали друг на друга затаенные взгляды и понимающе подмигивали.

– Я охотно дал бы ему ведерко и лопатку – пусть бы сидел где-нибудь один и играл сам с собой, – прошептал Андерс.

– Как бы не так, станет он играть один, жди! – сказал Калле. – Когда взрослые вобьют себе в голову, что будут играть с детьми, тут уж ничего не поделаешь, заруби себе на носу!

– Без развлечений они никак не могут – в этом все дело! – решила Ева Лотта. – Но раз уж он мамин кузен, придется с ним поиграть. А не то станет канючить…

Ева Лотта удовлетворенно фыркнула.

– А вдруг у него жутко длинный отпуск! – сказал Андерс. – Наплачемся тогда с ним!

– О, он, верно, скоро махнет за границу, – сказала Ева Лотта. – В этой стране ведь жить нельзя. Ты сам слышал, что он говорил.

– По мне, пусть катится, я плакать не буду, – заметил Калле.

Густые заросли шиповника вокруг развалин были усеяны цветами. Жужжали шмели. Казалось, воздух дрожит от жары. Но в развалинах царила прохлада. Дядя Эйнар одобрительным взглядом окинул окрестности.

– Жаль, что нельзя спуститься вниз, в подземелье, – сказал Андерс.

– Это еще почему? – удивился дядя Эйнар.

– Да там поставили толстенную дверь, – стал рассказывать Калле. – И она заперта на замок. Ясное дело, там внизу много всяких потайных ходов и погребков, там мокро и сыро, поэтому и не хотят, чтобы туда ходили. А ключ наверняка у бургомистра.

– Раньше многие падали там и ломали ноги, – объяснил Андерс. – А один малыш чуть не заблудился, так что теперь туда никому ходить нельзя. Очень жалко, ведь там можно бы здорово поразвлечься.

– А вам очень хочется спуститься вниз? – спросил дядя Эйнар. – Если хочется, я могу вам это устроить.

– А как? – спросила Ева Лотта.

– Вот так! – ответил дядя Эйнар, вытащив из кармана какую-то крошечную железку.

Он повозился немного с замком, и дверь тотчас же, скрипя, распахнулась.

Изумленные дети с нежностью смотрели то на дядю Эйнара, то на дверь. Колдовство, да и только.

– Как ты это сделал, дядюшка Эйнар? Можно мне посмотреть на эту штучку? – сгорая от любопытства, спросил Калле.

Дядя Эйнар снова вытащил из кармана маленький металлический предмет.

– Это… это отмычка? – спросил Калле.

– Молодец, догадался! – ответил дядя Эйнар. Калле был сверхсчастлив, он столько читал про разные отмычки, но никогда ни одной не видел.

– Можно подержать ее в «руках? – попросил он.

Дядя Эйнар разрешил, и Калле почувствовал, что настал великий момент в его жизни. Но потом его поразила внезапная мысль. Судя по книгам, с отмычками большей частью расхаживали всякие темные личности. Тут не мешало бы разузнать поподробней.

– А зачем тебе, дядюшка Эйнар, отмычка? – спросил он.

– Потому что я не люблю запертых дверей, – отрезал дядя Эйнар.

– А мы не спустимся вниз? – спросила Ева Лотта. – Подумаешь, отмычка ведь не самое главное на свете, – добавила она таким тоном, словно всю жизнь только и занималась тем, что открывала двери отмычками.

Андерс уже спускался по полуразрушенной лестнице, которая вела в подземелье. Его карие глаза светились жаждой приключений. До чего интересно! Это только Калле считает отмычку чем-то удивительным. Ну, а старые тюремные пещеры – разве это не замечательно?! Чуточку фантазии, и можно почти услышать звон цепей, которыми несчастных узников приковывали тут много сотен лет тому назад.

– Ух! Надеюсь, они не бродят здесь как привидения, – сказала Ева Лотта и стала спускаться вниз по лестнице, робко оглядываясь по сторонам.

– Кто его знает, – сказал дядя Эйнар. – Подумать только, а вдруг явится старое замшелое привидение да как ущипнет тебя! До синяков! Вот так!

– Аи! – воскликнула Ева Лотта. – Перестаньте щипаться! Теперь-то уж точно у меня будет синяк!

Она гневно растирала свою руку.

Калле и Андерс рыскали вокруг, как две ищейки.

– Подумать только, если бы остаться внизу сколько хочешь! – восхищенно воскликнул Андерс. – И составить карту развалин и подземелья. Да еще устроить здесь секретное убежище.

Он заглянул в темные тайные ходы, разветвлявшиеся во все стороны.

– Здесь можно разыскивать человека целых две недели и не найти ничего, даже маленькой пушинки. Если совершишь какое-нибудь преступление и захочешь спрятаться, то лучше места, чем эта тюряга, не найти.

– Ты так думаешь? – спросил дядя Эйнар.

Калле бродил вокруг, уткнувшись носом чуть ли не в самую землю.

– Боже мой, что ты делаешь? – поинтересовался дядя Эйнар.

Калле чуть покраснел.

– Я только хочу посмотреть, не осталось ли каких-нибудь следов после всех этих бедолаг, сидевших здесь в тюрьме!

– Дурачок! – сказала Ева Лотта. – После них здесь перебывала уже уйма народу.

– Дядюшка Эйнар, вы, наверное, и не знаете, что Калле у нас – суперсыщик?

Голос Андерса, произнесшего эти слова, звучал чуть насмешливо и высокомерно.

– Подумать только, а я и не знал! – произнес дядя Эйнар.

– Да, это правда, и он один из самых лучших на свете. Он – суперсыщик!

Калле угрюмо уставился на Андерса.

– Никакой я не сыщик, – сказал он. – Но мне интересно думать о всяких таких вещах. Например, о мошенниках, которые попадаются с поличным… Что худого в таких мыслях?

– Абсолютно ничего, мой милый мальчик. Надеюсь, ты скоро поймаешь целую шайку мошенников, свяжешь их и отведешь в полицию.

Дядя Эйнар снова заржал как лошадь. Калле же злился, что никто не принимает его всерьез.

– Не забивай себе башку! – продолжал Андерс. – Ведь самое большое преступление в этом городе произошло тогда, когда Хромой Фредрик спер в церкви кружку с пожертвованиями. Да и то вернул ее обратно, как только протрезвился.

– А теперь он всегда по субботам и воскресеньям сидит в кутузке, так что даже такого преступления ему не повторить, – засмеялась Ева Лотта.

– А не то мог бы, Калле, спрятаться в следующий раз за его спиной и поймать мошенника с поличным, – сказал Андерс. – Так что на твоем счету был бы хоть один негодяй.

– Не будем злорадствовать, – сказал дядя Эйнар. – Вот увидите, в один прекрасный день господин суперсыщик утрет вам нос и схватит за руку кого-нибудь, укравшего шоколадку в лавке его папы.

Калле весь кипел от злости. Ну ладно, пусть уж Андерс и Ева Лотта смеются над ним, но больше никто не смеет этого делать, а уж меньше всего пересмешник дядя Эйнар.

– Да, милый Калле, – сказал дядя Эйнар. – Будешь молодцом, если справишься со всеми этими делами! Нет, нет, оставь, брось сейчас же!

Последние слова относились к Андерсу, который, вытащив огрызок карандаша, приготовился расписаться на гладкой каменной стене.

– А разве нельзя?! – удивилась Ева Лотта. – Давайте все распишемся и поставим сегодняшнее число. Вот будет классно! Может, мы придем сюда еще много раз, когда станем жутко-прежутко старыми, ну, лет по двадцать пять или что-нибудь в этом роде. Вот было бы здорово – найти наши имена здесь внизу!

– Да, они напомнили бы нам о нашей былой молодости, – сказал Андерс.

– Ну ладно, делайте тогда что хотите, – согласился дядя Эйнар.

Калле было заупрямился и сначала не желал вместе со всеми писать свое имя на стене. Но потом передумал, и вскоре уже все три имени были аккуратно написаны в один ряд на стене: «Ева Лотта Лисандер, Андерс Бенгтссон, Калле Блумквист».

– А вы, дядюшка Эйнар, разве не хотите написать и свое имя тоже? – удивилась Ева Лотта.

– Можешь быть абсолютно уверена, что я делать этого не стану, – сказал дядя Эйнар. – Вообще-то здесь холодно и сыро. А это не очень полезно для моих старых костей. Пошли-ка лучше на солнышко!

– И еще одно, – продолжал он как раз в тот самый миг, когда за ними снова закрылась дверь. – Мы здесь не были, понятно? Никакой болтовни!

– Что еще за новости, почему нам нельзя никому говорить об этом? – недовольно спросила Ева Лотта.

– Нет, моя прекрасная юная дама! Это – государственная тайна! – заявил дядя Эйнар. – И не забывай об этом! А не то я, может, снова тебя ущипну.

– Только попробуйте, дядюшка! – пригрозила дяде Эйнару Ева Лотта.

Когда они вышли из-под сумрачных сводов развалин замка, солнечный свет ослепил их, а жара показалась почти невыносимой.

– А что, если я попытаюсь завоевать среди вас некоторую популярность? – спросил дядя Эйнар. – Если я предложу вам по стакану лимонада с пирожными в Кондитерском саду?

Ева Лотта милостиво кивнула:

– Иногда, дядюшка, ваш котелок варит неплохо!

В кафе на свежем воздухе им достался столик возле самого барьера, на спуске к реке. Оттуда можно было бросать крошки хлеба маленьким голодным окунькам, которые приплывали к ним со всех сторон и чуть ли не выскакивали на поверхность воды. Несколько высоких лип отбрасывали приятную тень. А когда дядя Эйнар заказал целое блюдо пирожных и три стакана лимонада, даже Калле начал находить его присутствие в городе вполне терпимым.

Дядя Эйнар раскачивался на стуле, бросал крошки хлеба окунькам, барабанил пальцами по столу и насвистывал песенку, а потом вдруг сказал:

– Ешьте сколько влезет, но только быстрее! Не можем же мы сидеть здесь целый день!

«Какой-то он чудной! – подумал Калле. – Вот уж непоседа! Никогда не хочет заниматься подолгу одним и тем же».

Он все больше и больше убеждался в том, что дядя Эйнар – натура беспокойная. Сам Калле сидел бы в Кондитерском саду сколько душе угодно, наслаждаясь и пирожными, и маленькими веселыми окуньками, и солнцем, и музыкой. Он не мог понять, как можно торопиться уйти отсюда.

Дядя Эйнар посмотрел на часы.

– Верно, стокгольмские газеты уже пришли. Пора! Ты, Калле, молодой и шустрый, сбегай-ка в киоск и купи мне какую-нибудь газету!

«Ясное дело, кроме меня бегать некому», – подумал Калле.

– Андерс значительно моложе и шустрее меня! – сказал он.

– В самом деле?

– Да, он родился на пять дней позже! Хотя он, разумеется, не такой услужливый! – сказал Калле, поймав на лету крону, брошенную ему дядей Эйнаром.

«Но зато я, по крайней мере, загляну в газету, – сказал самому себе Калле, купив газету в киоске. – Посмотрю хотя бы заголовки и картинки».

Газета была почти такой же, как всегда. Сначала множество материалов об атомной бомбе и еще больше – о политике, которые никому не интересны. А потом: «Автобус сталкивается с поездом», «Жестокое нападение на пожилого человека» и «Бодливая корова сеет панику», «Крупная кража драгоценностей…» и «Почему так высоки налоги?».

«Ничего особо интересного», – решил Калле.

Но дядя Эйнар жадно схватил газету. Торопливо перелистав ее, он добрался до последней страницы, где были напечатаны «Последние новости». Тут он углубился в чтение какой-то статьи и даже не услышал, когда Ева Лотта спросила его, можно ли ей взять еще пирожное.

«Что может так здорово интересовать его?» – подумал Калле.

Ему страшно хотелось заглянуть в газету через плечо дяди Эйнара. Но он не был уверен, что тому это понравится. Дядя Эйнар явно прочитал только одну статью, потому что газета выпала у него из рук и он даже не пытался поднять ее и взять с собой, когда они сразу после этого ушли из Кондитерского сада.

На Стургатан расхаживал, исполняя свои служебные обязанности, полицейский Бьёрк.

– Привет! – крикнула Ева Лотта.

– Привет! – ответил, отдавая честь, полицейский. – Ты еще ниоткуда не свалилась и не сломала себе шею?

– Пока нет, – весело ответила Ева Лотта. – Но завтра я собираюсь влезть на вышку в Городском парке, так что тогда, возможно, это произойдет. Если, разумеется, вы, полицейский Бьёрк, не явитесь туда и не снимите меня с вышки!

– Я попытаюсь, – ответил полицейский и снова отдал ей честь.

Дядя Эйнар ущипнул Еву Лотту за ухо.

– Вот как, ты водишь дружбу с полицейскими властями! – сказал он.

– Аи, отстаньте! – пискнула Ева Лотта. – Разве он не милый, ну прямо до смерти.

– Кто? Я? – спросил дядя Эйнар.

– Еще чего! – фыркнула Ева Лотта. – Ясное дело, полицейский Бьёрк.

У скобяной лавки дядя Эйнар остановился.

– До свидания, малявки, – попрощался он. – Я ненадолго зайду сюда.

– Чудесно! – воскликнула Ева Лотта, когда он исчез.

– Да, ты права, хоть он и приглашает в Кондитерский сад, но когда сам вечно торчит рядом, тут не разойдешься, – согласился Андерс.

Андерс и Ева Лотта немного поразвлекались, стоя на речном мосту и состязаясь, кто дальше плюнет в реку. Калле в этом не участвовал. Ему внезапно пришло в голову: а не посмотреть ли, что же дядя Эйнар купил в скобяной лавке? «Самая обыкновенная рутинная работа! Азбука сыскного дела», – сказал он самому себе. Ведь о человеке можно многое узнать хотя бы по тому, что он покупает в скобяных лавках. «Если дядюшка Эйнар купит электрический утюг, – раздумывал Калле, – значит, он – хозяйственная натура, а если самоходные санки, да, если самоходные санки… значит, он – немного не в себе! Сейчас, когда снега нет, а на дворе – лето, зачем ему самоходные санки? Спорю, охотится он вовсе не за санками!»

Встав у витрины, Калле заглянул в лавку. Там у прилавка стоял дядя Эйнар, а продавец как раз что-то показывал ему. Калле, прикрыв глаза рукой, попытался разглядеть, что же это такое. То был… то был карманный фонарик!

Калле думал так, что у него трещала голова. «Для чего дядюшке Эйнару карманный фонарик? Да еще посреди лета, когда почти всю ночь светло? Сначала отмычка, потом – карманный фонарик! Все это в высшей степени таинственно и подозрительно. Дядя Эйнар и сам в высшей степени таинственная личность», – решил Калле. А он, Калле Блумквист, не из тех, кто позволит некоторым подозрительным личностям шататься вокруг безо всякого надзора. За дядей Эйнаром отныне будет установлено специальное наблюдение со стороны Калле Блумквиста.

Внезапно он вспомнил: «Газета!» Если таинственная личность так необычайно интересуется тем, что написано в газете, то это тоже подозрительно и нуждается в более пристальном исследовании. Самая обыкновенная рутинная работа!

Он помчался обратно в Кондитерский сад. Газета по-прежнему лежала на столе. Калле взял ее и сунул за пазуху. Газету надо приберечь: потом пригодится! Даже если ему сейчас не удастся выяснить, что так ретиво вычитывал в газете дядя Эйнар, она все равно может, пожалуй, послужить путеводной нитью в будущем.

Знаменитый сыщик Блумквист отправился домой и, весьма довольный собой, полил клубнику.

3

– Что-то надо делать, – сказал Андерс. – Не можем же мы все лето болтаться просто так, без дела. Что бы такое придумать?

Он запустил пальцы в свои густые темные волосы с таким видом, словно погрузился в глубокие размышления.

– Пять эре[5] за шикарную идею, – предложила Ева Лотта.

– Цирк, – чуть помедлив, сказал Калле. – Что, если нам устроить цирк?

Ева Лотта спрыгнула с качелей.

– Пятиэровик твой! Начнем немедленно!

– Но где мы его устроим? – поинтересовался Андерс.

– Да в нашем саду! – решила Ева Лотта. – А где же еще?

Да, сад пекаря годился почти для любой затеи. Так почему бы не устроить там и цирк? Более ухоженная часть сада с роскошными клумбами и расчищенными дорожками простиралась перед жилым домом. Но за домом, там, где сад небольшим клином нависал над рекой, он рос сам по себе. И там было идеальное место для всякого рода игр – ровная площадка, поросшая низкой травой, которая замечательно годилась и для футбола, и для крокета, и для всевозможных спортивных упражнений. Здесь же поблизости находилась пекарня. Поэтому дивный запах свежеиспеченного хлеба постоянно носился над этой частью сада, удивительно приятно смешиваясь с запахом сирени. И если упрямо вертеться возле пекарни, то могло случиться так, что папа Евы Лотты высунет свою словно поросшую белым мхом светловолосую голову из открытого окна и спросит, не хочет ли кто свежего хлебца или венскую булочку.

Внизу, ближе к реке, росло несколько старых вязов, и до чего ж замечательно было взбираться на их высокие кроны! Это было совсем нетрудно! Да и какой изумительный вид открывался оттуда на весь город! Вот река, которая, подобно серебряной ленте, извивается среди старинных домов. Вот сады и маленькая, стародавних времен, деревянная церковка. Еще дальше, на холме, – плоскогорье, увенчанное развалинами замка…

Река составляла естественную границу сада пекаря. Шишковатая ива простирала свои ветки далеко над водой. Можно было, сидя на верхушке дерева, удить рыбу, чем частенько и занимались Ева Лотта, Андерс и Калле. Хотя Ева Лотта, естественно, почти всегда претендовала на самое лучшее место.

– Цирк должен быть возле пекарни, – заявила Ева Лотта.

Калле и Андерс согласно кивнули.

– Нам надо раздобыть брезент, – сказал Андерс. – Затем выгородить площадку и поставить скамейки для зрителей. А дальше – все ясно! Можно начинать!

– А что, если нам сначала все-таки поупражняться в каких-нибудь акробатических номерах? – насмешливо предложил Калле. – Тебе, Андерс, разумеется, стоит только показаться перед зрителями, как люди тут же станут денежки выкладывать! Ты же – прирожденный клоун, тут и репетировать нечего! А вот нам, верно, надо подготовить несколько акробатических номеров и еще что-нибудь в этом же роде!

– Я буду не просто наездницей, а вольтижером! – восторженно заявила Ева Лотта. – Возьму в пекарне нашего коня, который развозит хлеб! До чего будет чудесно!

Она стала посылать воздушные поцелуи воображаемой публике.

– Прыжки на коне, вольтижировка, высшая школа верховой езды, наездница Ева Шарлотта! Представляете меня верхом на коне?

Калле и Андерс с обожанием смотрели на нее. Еще бы, они отлично представляли ее себе верхом на коне.

Живо и весело взялись новоиспеченные артисты цирка за работу. А уж место лучше того, что предложила Ева Лотта, трудно было отыскать. Южная стена пекарни составляла нужный фон для артистов. А на твердой, покрытой травой площадке вполне поместятся и арена, и зрители. Единственное, что было нужно, – это парусиновый навес, который закрывал бы арену от зрителей и мог бы отодвигаться в сторону, когда начнется представление. Самой же большой заботой было переодевание артистов. Но быстрый ум Евы Лотты тут же нашел решение. Над пекарней возвышался чердак, и через большой люк под самой крышей туда подавали товары прямо со двора, не пользуясь лестницей.

– А раз можно загружать туда вещи, то их можно и выгружать оттуда, – решила Ева Лотта. – Значит, и мы можем вылезать оттуда. Привяжем наверху крепко-накрепко веревку и будем всякий раз съезжать по ней вниз, когда настанет наш черед выступать. А когда номер окончится, мы осторожно ускользнем с арены, так, чтобы зрители не заметили, поднимемся по внутренней лестнице и останемся на чердаке до следующего выхода. Будет просто колоссально и необыкновенно, верно?

– Да, это будет колоссально и необыкновенно! – подтвердил Андерс. – Если ты сможешь еще заставить коня, который развозит хлеб, так же съезжать вниз по веревке, это будет еще колоссальнее и необыкновеннее. Но это, верно, еще труднее. Конечно, конь объезженный и послушный, но ведь есть же и для коня пределы его возможностей!

Об этом Ева Лотта как-то не подумала. Во всяком случае, отступаться от своей блестящей идеи она не пожелала.

– Когда настанет мой черед выходить на арену и скакать верхом, кому-то из вас придется стать конюхом и провести коня, который развозит хлеб, между рядами зрителей. А затем поставить его прямо перед люком, и тогда я – бум! – съеду ему прямо на спину.

Тотчас начались репетиции и тренировки. Калле одолжил брезент у папы. Андерс съездил на велосипеде на лесопильню неподалеку от города и купил мешок опилок, чтобы посыпать арену. Веревку крепко привязали на чердаке, и трое цирковых артистов упражнялись все время, съезжая вниз, до тех пор, пока не забыли обо всем на свете.

Но однажды в разгар тренировки медленно приплелся дядя Эйнар.

– Подумать только, он обошелся без нас! – воскликнула Ева Лотта. – После обеда он все время болтается один!

– Кто из вас сбегает на почту с моим письмом? – крикнул дядя Эйнар.

Все трое посмотрели друг на друга. Собственно говоря, желания идти ни у кого из них не было. Но тут в душе Калле пробудилось чувство долга. Ведь дядя Эйнар – личность таинственная, а за корреспонденцией таинственных личностей необходимо следить.

– Это сделаю я! – поспешно воскликнул он. Ева Лотта и Андерс с радостным изумлением посмотрели друг на друга.

– Ты почти как скаут[6] : всегда готов! – сказал дядя Эйнар. Схватив письмо, Калле помчался на почту. Отбежав на почтительное расстояние, он тут же взглянул на адрес: «Фрёкен[7] Лоле Хельберг, Стокгольм, до востребования», – было написано на конверте.

«До востребования» означало, что адресат сам должен получить письмо на почте, Калле это знал.

«Темнит, – подумал Калле. – Почему он не напишет ей по домашнему адресу?»

Вытащив записную книжку из кармана брюк, он раскрыл ее.

«Список всех подозрительных личностей», – стояло на самом верху страницы. Раньше список охватывал немалое число разных лиц. Но потом Калле скрепя сердце был вынужден повычеркивать их всех до единого после того, как ему так и не удалось уличить их в чем-либо преступном. Теперь же в списке был только один-единственный человек: дядя Эйнар. Его имя было подчеркнуто красным, и ниже чрезвычайно обстоятельно выписаны все его приметы. За приметами шел новый раздел: «Особо подозрительные обстоятельства», и в нем стояло: «Имеет отмычку и карманный фонарик». Естественно, у самого Калле тоже был карманный фонарик, но это же совсем другое дело!

С некоторым трудом выудив из кармана огрызок карандаша, он, прислонившись к забору, сделал следующее дополнение в записной книжке: «Переписывается с фрекен Лолой Хельберг в Стокгольме, до востребования».

Затем Калле пустился бежать к ближайшему почтовому ящику и через несколько минут вернулся назад в «Калоттан», как после зрелых размышлений был окрещен их цирк.

– Что означает это слово? – спросил дядя Эйнар.

– «Ка» – это Калле, «Лотт» – Ева Лотта, а «Ан» – Андерс, яснее ясного, – объяснила Ева Лотта. – А вообще-то, дядюшка Эйнар, вам нельзя смотреть, как мы репетируем.

– Жестокая весть, – сказал дядя Эйнар. – Что же прикажете мне целый день делать?

– Спуститься вниз к реке и поудить рыбу, – предложила Ева Лотта.

– О небо! Ты хочешь, чтобы у меня был нервный срыв?

«Очень беспокойная натура», – подумал Калле.

Ева Лотта, между прочим, не знала сострадания. Она немилосердно, не обращая внимания на его мольбы, прогнала дядю Эйнара. И репетиции в цирке «Калоттан» пошли без перерыва. Андерс был самым сильным и самым гибким и ловким: поэтому-то он по справедливости и стал директором цирка.

– Но я тоже хочу немножко пораспоряжаться, – заявила Ева Лотта.

– Хватит, ты и так распоряжаешься, и не немножко, – сказал Андерс. – Кто из нас директор, ты или я?

Директор цирка вбил себе в голову, что он должен сколотить настоящую, высокого класса группу акробатов, и заставлял Калле с Евой Лоттой тренироваться по нескольку часов в день.

– Ну вот, теперь хорошо, – удовлетворенно сказал он, когда Ева Лотта в голубом костюме гимнастки, улыбающаяся и стройная, выпрямилась, стоя одной ногой на его плече, а другой – на плече Калле. Мальчики же, широко раздвинув ноги, оперлись на зеленую доску качелей. Так что Ева Лотта поднялась гораздо выше в воздух, чем ей, собственно говоря, самой хотелось. Но она скорее бы умерла, чем призналась, что, когда она смотрит вниз, в животе у нее возникают какие-то неприятные ощущения.

– Было бы просто здорово, если бы ты хоть разок постояла на руках, – выдавил из себя Андерс, пытаясь сохранить равновесие. – Это произвело бы сильное впечатление на зрителей.

– Было бы просто здорово, если бы ты уселся на собственную голову, – отрезала Ева Лотта. – Это произвело бы еще более сильное впечатление на зрителей.

И в этот самый миг в саду раздался ужасающий вой, за ним последовали душераздирающие вопли. Какое-то существо попало в величайшую беду. Ева Лотта закричала и, рискуя жизнью, спрыгнула на землю.

– Ой, что это, ради всего святого? – спросила Ева Лотта.

Все трое выбежали из цирка. Через секунду им навстречу выкатился какой-то серый клубок. Именно этот клубок и издавал те самые ужасающие вопли. А клубком был всего лишь Туссе, котенок Евы Лотты.

– Туссе, о Туссе, что же это? – пролепетала Ева Лотта.

Она схватила котенка, не обращая внимания на то, что он царапался и кусался.

– О, – сказала Ева Лотта, – кто-то… О, как не совестно, кто-то крепко привязал к его хвостику эту дрянь, чтобы напугать котенка до смерти!

К хвосту котенка был привязан шнурок, а на шнурке болталась жестянка, которая при каждом прыжке животного ужасающе дребезжала. Слезы полились ручьем из глаз Евы Лотты.

– Если б я знала, кто это сделал, я бы…

Она подняла глаза. В двух шагах от нее стоял дядя Эйнар и весело смеялся.

– Ох, ох, – повторял он, – смешнее этого я в жизни не видывал.

Ева Лотта кинулась к нему:

– Это сделали вы, дядя Эйнар?

– Сделал? Что сделал? О Боже! Какие прыжки! Вот умора! Зачем ты сняла жестянку?

Тут Ева Лотта закричала и бросилась на него. Она била его кулаками куда попало, меж тем как слезы не переставая струились по ее щекам.

– Это отвратительно, о, как не совестно, я ненавижу вас, дядя Эйнар!

Тут веселое лошадиное ржание смолкло. Лицо дяди Эйнара странно изменилось. На нем появилось выражение ненависти, испугавшее Андерса и Калле. Они так и застыли на месте, превратившись в двух неподвижных зрителей этого необычайного представления. Крепко схватив Еву Лотту за руки, дядя Эйнар почти что прошипел:

– А ну успокойся, девчонка! А не то я тебе все кости переломаю!

Ева Лотта чуть не задохнулась; дыхание ее стало тяжелым и прерывистым. А руки бессильно повисли, ощутив на миг железную хватку дяди Эйнара. Она испуганно смотрела на него. Отпустив ее, он несколько смущенно провел рукой по волосам. А потом улыбнулся и сказал:

– Что с нами, собственно говоря, происходит? У нас что, соревнование по боксу? И вообще, о чем речь? Я думаю, ты выиграла в первом раунде, Ева Лотта!

Ева Лотта не ответила ни слова. Взяв котенка, она повернулась на каблучках и ушла, очень прямая и стройная.

4

Когда в комнате у Калле появлялись комары, они очень мешали ему спать. Вот и теперь какой-то летучий негодник разбудил его.

– Нелюдь, – пробормотал он, – хоть бы таких, как ты, вовсе на свете не было!

Он потрогал себя за подбородок в том месте, куда его укусил комар. Потом посмотрел на часы. Скоро час. Время, когда все порядочные люди давно уже спят.

– Кстати, – сказал он сам себе. – Интересно, спит этот истязатель котят или нет?

Он зашлепал к окну и выглянул наружу. В мансарде горел свет.

«Спи он чуточку побольше, может, и не был бы такой беспокойной натурой, – подумал Калле. – А не будь он такой беспокойной натурой, он, может, спал бы побольше».

Странно, но ему вдруг показалось, будто дядя Эйнар услыхал его мысли, так как в эту минуту в мансарде погас свет. Калле только собрался было снова залезть в постель, как внезапно случилось нечто, заставившее его вытаращить глаза от удивления. Дядя Эйнар осторожно выглянул в открытое окошко и, убедившись, что поблизости никого нет, вылез на пожарную лестницу. Миг, и он уже на земле! Держа что-то под мышкой, он быстрыми шагами направился к сараю рядом с пекарней, где хранились разные инструменты и всякая снасть.

Поначалу Калле замер от удивления. Он так опешил, что не мог прийти в себя и что-то предпринять. Но тут же бурный водопад мыслей, догадок и вопросов обрушился на него. Он дрожал от нетерпения и восторга. Наконец-то, наконец-то нашлась на свете личность, которая и в самом деле оказалась таинственной и подозрительной! И не только на первый взгляд, но и после более глубокого изучения. Ведь одно это подозрительно: взрослый человек посреди ночи вылезает из окошка! Не будь он преступником, он, верно, воспользовался бы обыкновенной лестницей.

– Вывод номер один, – сказал самому себе Калле, – он не желает, чтобы кто-то в доме слышал, что он уходит. Вывод номер два: он замышляет какое-то страшное преступление. Ой, ой, какой же я болван, стою здесь и ничего не делаю!

Калле впрыгнул в брюки с такой быстротой, которая сделала бы честь любому пожарнику. Затем как можно быстрее и тише спустился вниз по лестнице, повторяя одну и ту же немую мольбу: «Только бы не услышала мама!»

Сарай, где хранились разные инструменты и всякая снасть! Зачем дядя Эйнар пошел именно туда? О Боже, подумать только, а что, если он решил взять там несколько инструментов, чтобы убивать людей направо и налево? Калле был уже абсолютно уверен, что дядя Эйнар – тот самый убийца, которого он так долго искал, своего рода мистер Хайд[8], который творил злодеяния, лишь только над городом спускался мрак.

Дверь в сарай была распахнута, но дядя Эйнар исчез. Калле отчаянно оглядывался по сторонам. Вот он! На некотором расстоянии впереди себя он увидел темную фигуру, которая быстро удалялась, потом свернула за угол и скрылась из виду.

Калле помчался галопом в том же направлении. Скорее, скорее, если хочешь помешать чудовищному преступлению! Уже на бегу его буквально пронзила мысль: что он, Калле, собственно говоря, может сделать? Что он скажет дяде Эйнару, если успеет схватить его? Подумать только, а что, если именно он, Калле, станет жертвой дяди Эйнара? Не пойти ли ему в полицию? Но нельзя ведь ни с того ни с сего прийти в полицию и сказать: «Этот человек вылез посреди ночи из окошка! Арестуйте его!» Ведь нет законов, в которых было бы сказано, что нельзя влезать и вылезать из окон хоть все ночи напролет, если только на это есть охота. Да и носить с собой отмычку тоже не запрещено. Нет, в полиции только посмеются над ним!

А вообще-то куда девался дядя Эйнар? Калле нигде не мог его обнаружить. Он словно сквозь землю провалился! Ну что ж, тогда и беспокоиться нечего! Однако Калле было ужасно досадно, что он потерял его след. Даже если он, Калле, и не желает вступать в открытую схватку с дядей Эйнаром, все же по долгу сыщика он обязан следовать за ним по пятам и выяснять все, что тот собирается натворить. Он, Калле, – тихий, незаметный свидетель, который когда-нибудь в будущем сможет выйти вперед и сказать: «Господин судья! В ночь на двадцатое июня этот человек, которого мы видим теперь на скамье подсудимых, вылез в окно, расположенное на втором этаже дома пекаря Лисандера в нашем городе, спустился по пожарной лестнице вниз, затем направился в сарай с разными инструментами и всякой снастью, в сарай, расположенный в саду вышеупомянутого пекаря, и затем…» Вот это и есть самое главное! Что же он, собственно говоря, затем сделал? Об этом Калле уже никогда не сможет рассказать!… Дядя Эйнар исчез.

Калле неохотно отправился домой. На углу улицы стоял полицейский Бьёрк.

– Ну и ну, какого черта ты болтаешься здесь среди ночи? – спросил он.

– А ты, дядюшка Бьёрк, не видел тут человека, который проходил бы мимо? – нетерпеливо прервал его Калле.

– Человека? Нет, здесь, кроме тебя, никто не проходил. Беги домой и ложись спать! Я бы тоже это сделал, если бы не служба.

Калле пошел домой. «Никто не проходил!» Ну да, ведь всем известно, что могут увидеть полицейские! Мимо них целая футбольная команда пройдет, а они ее даже не заметят. Хотя Калле охотно сделал бы исключение для Бьёрка. Ведь он, пожалуй, лучше других полицейских. Но это все-таки он сказал: «Беги домой и ложись спать!» Да, на что это похоже! Единственного человека, который и вправду умеет видеть, полицейский открыто призывает идти домой и лечь спать! Ничего удивительного, что в стране столько нераскрытых преступлений.

Но в любом случае, кажется, ничего другого делать не остается, кроме как бежать домой и лечь спать. Что Калле и сделал.

* * *

На другой день репетиции в цирке «Калоттан» возобновились.

– А дядюшка Эйнар уже встал? – спросил Калле Еву Лотту.

– Не знаю! – ответила Ева Лотта. – И вообще не спрашивай о нем. Я надеюсь, что он проспит до обеда, чтобы Туссе успел успокоить свои истрепанные нервы.

Однако прошло совсем немного времени, и снова возник дядя Эйнар. Он принес целый мешочек шоколадок, который тут же бросил Еве Лотте со словами:

– Цирковой примадонне необходимо чем-то подкрепиться!

Ева Лотта жестоко боролась сама с собой. Она обожала шоколадки, это правда. Но солидарность с Туссе требовала, чтобы она бросила обратно мешочек, сказав: «Нет, спасибо!» А что, если ей попробовать только одну, а потом бросить мешочек обратно? И угостить Туссе салакой? Нет, это будет не очень хорошо с ее стороны.

Она так долго колебалась, что подходящий момент для такого широкого жеста был упущен. Дядя Эйнар прошелся на руках, а вернуть назад мешочек с шоколадками человеку, который находится в подобной позиции, – дело не из легких. Ева Лотта приняла мешочек, прекрасно сознавая, что это – жест примирения со стороны дяди Эйнара. Она решила угостить Туссе двумя салаками и отныне обращаться с дядей Эйнаром вежливо, но холодно.

– Разве я плохой артист? – спросил дядя Эйнар, снова поднявшись на ноги. – Неужели я не достоин того, чтобы получить место в цирке «Калоттан»?

– Нет, туда взрослых не берут, – сказал Андерс, играя роль директора цирка.

– Нигде нет никакого понимания, – вздохнул дядя Эйнар. – А что скажешь ты, Калле? Как полагаешь, не жестоко ли со мной обращаются?

Но Калле не слышал, что он говорил. Как зачарованный смотрел он на некий предмет, выпавший из кармана дяди Эйнара, пока тот ходил на руках. Отмычка! Вот она, лежит на траве, он, Калле, мог бы ее взять…

Но он совладал с собой.

– Жестоко обращаются? Разве? – спросил он, придавив ногой отмычку.

– Вы ведь не даете с вами играть, – пожаловался дядя Эйнар.

– Чепуха!… – фыркнула Ева Лотта.

Калле был рад, что внимание переключилось на Еву Лотту. Босой ногой он ощупал отмычку. Теперь следовало бы поднять ее и сказать дяде Эйнару: «Дядюшка Эйнар, вы потеряли отмычку!» Но это было выше его сил. Калле незаметно сунул отмычку в свой собственный карман.

– По местам! – гаркнул директор цирка.

И Калле прыгнул прямо на качели.

Трудна жизнь артиста цирка! Репетиции, сплошные репетиции! Июньское солнце сильно припекало, и пот градом катился с «Трех desperados»[9] – самой замечательной группы Скандинавии. Так назвала их троицу Ева Лотта, и слова эти были написаны на ярких афишах, расклеенных повсюду на углах домов.

– Не желают ли трое desperados съесть по булочке?

В окошке пекарни появилась симпатичная физиономия пекаря Лисандера. Он протянул детям противень со свежеиспеченными булочками.

– Спасибо! – поблагодарил его директор цирка. – Может быть, потом. Сытое брюхо к учению глухо.

– Худшего со мной еще не случалось! – сказала Ева Лотта.

Мешочек с шоколадками был уже давным-давно пуст, и желудок ее после всех этих гимнастических упражнений тоже казался совершенно пустым.

– Да, теперь, пожалуй, можно сделать передышку, – сказал Калле, вытирая пот со лба.

– Вы что, не считаете меня директором, раз сами все равно распоряжаетесь? – Голос Андерса прозвучал довольно сердито.

– Хорошенькие desperados, нечего сказать. Булочкадос-Обжорадос, вот вы кто! Так бы и написали на афишах!

– Есть надо, иначе помрешь, – заявила Ева Лотта и помчалась на кухню за соком.

А когда пекарь потом протянул из окна целый кулек со свежими булочками, директор цирка сдался и вздохнул, хотя втайне был искренне рад и доволен. Он обмакивал булочки в сок и ел гораздо больше других. В доме у них булочки появлялись очень редко, да и ртов было слишком много, чтобы их разделить на всех поровну.

Разумеется, папаша частенько говаривал: «Ну, сейчас вам достанутся другие булочки, получите на орехи!» Но он имел в виду вовсе не хлеб, а трепку! И поскольку Андерс считал, что на орехи он получал достаточно, он, сколько мог, держался от дома подальше. Ему гораздо больше нравилось у Калле и Евы Лотты.

– Твой папашка жутко добрый, – сказал Андерс, вонзив зубы в пшеничную булочку.

– Такого больше нет, – признала Ева Лотта. – Но он и веселый к тому же. Он такой жутко занудливый, что мама, по ее словам, страшно с ним замучилась. А хуже всего для него – кофейные чашки с отбитыми ручками. Он говорит, что мама, я и Фрида только и делаем, что отбиваем ручки у кофейных чашек. Вчера он пошел и купил две дюжины новых, а вернувшись домой, взял молоток и отбил у них все ручки. «Чтобы избавить вас от лишних хлопот!» – сказал он, оставив кофейные чашки на кухне. Мама так смеялась, что у нее живот заболел, – сказала Ева Лотта и взяла еще одну булочку. – Но папа не любит дядю Эйнара, – неожиданно продолжила она.

– Так, может, он отобьет ручки и ему? – с надеждой в голосе предложил Андерс.

– Кто его знает, – сказала Ева Лотта. – Папа говорит, что слов нет, как он обожает родственников! Но при виде всех этих маминых кузин, и тетушек, и дядюшек, и всяких дальних родственников, слоняющихся по всему дому, у него появляется безумное желание засесть в одиночную камеру в какой-нибудь дальней-предальней тюрьме.

– По-моему, там лучше бы сидеть дяде Эйнару, – быстро произнес Калле.

– Хо-хо! – воскликнул Андерс. – Ты, верно, обнаружил, что именно дядя Эйнар казнил правителей из рода Стуре?[10]

– Да ну тебя! – огрызнулся Калле. – Я знаю то, что знаю!

Андерс и Ева Лотта расхохотались.

«Да, а что, собственно говоря, я знаю-то? – подумал Калле немного погодя, когда репетиции в тот день закончились. – Я знаю только, что я ничегошеньки не знаю!»

Он был недоволен самим собой. Но тут внезапно вспомнил про отмычку. В нем все замерло от напряженного ожидания. Запертая дверь – вот что ему нужно! А почему бы не попробовать открыть ту дверь, замок которой уже отмыкал дядя Эйнар?! Дверь подземелья в развалинах замка! Не тратя времени на раздумье, Калле уже мчался по улицам, боясь, чтобы кто-нибудь из знакомых не увязался за ним. А добравшись до холма, понесся наверх по извивающейся тропке с такой быстротой, что когда наконец остановился перед закрытой дверью, ему пришлось немного отдохнуть, чтобы перевести дух. Когда же он всовывал отмычку в замочную скважину, у него немного дрожала рука. Неужели повезет?

Сначала казалось, что на это вроде непохоже. Но, немного повозившись, он почувствовал, что замок подается. Неужели все так просто? Дверь жаловалась и стонала, поворачиваясь на заржавелых петлях. Калле заколебался, но всего на один миг. До чего ужасно спускаться одному вниз, в темные подземные ходы! Но теперь, когда путь свободен, надо быть последним дураком, чтобы не спуститься вниз хотя бы еще разок. Он зашагал вниз по лестнице, испытывая огромное удовлетворение при мысли о том, что он – единственный мальчик в городе, получивший возможность это сделать. А почему бы ему не написать еще раз свое имя на стене? Если он, Андерс, и Ева Лотта когда-нибудь снова спустятся сюда, он покажет им, что его имя красуется на стене в двух местах. А это значит, что он побывал здесь дважды.

И тут он увидел… На стене имен не было! Их перечеркнула толстая полоса фломастера, так что ничего нельзя было прочитать.

– Вот тебе и раз! – громко сказал Калле. – Неужто какой-то призрак былых времен, который терпеть не может, когда расписываются на стенах, явился и стер все следы?

Калле содрогнулся от ужаса. Но можно ли представить себе призрака, вооруженного фломастером? Калле вынужден был сознаться самому себе, что это малоправдоподобно. Но кто-то же, в самом деле, сделал это!

– Как я сразу не сообразил? – прошептал Калле. – Дядя Эйнар! Ясное дело! Ведь дядя Эйнар пытался помешать нам писать свои имена, и дядя же Эйнар перечеркнул их вообще. Он не хотел, чтобы кто-нибудь хотя бы когда-нибудь, спустившись вниз, в подземелье, узнал о том, что мы были здесь!

Настолько-то Калле соображал! Но когда мог дядя Эйнар перечеркнуть их имена?! Ведь имена – совершенно точно – целые и невредимые красовались на стене, когда они в прошлый раз покидали развалины.

– Ой, какой же я дурень! – сказал Калле. – Да конечно же, ночью!

Дядя Эйнар побывал в развалинах замка нынче ночью. Поэтому-то он и купил карманный фонарик. Но неужели же он и вправду положил столько трудов только на то, чтобы замазать несколько имен на стене? А что тогда ему делать в сарае, где хранились инструменты и снасть? Может, взять оттуда фломастер?

Калле презрительно расхохотался. А потом огляделся вокруг, пытаясь обнаружить какие-нибудь другие следы визита дяди Эйнара. Через маленькие отдушины в стенах подвала туда проникал скупой свет, но его не хватало, чтобы осветить все углы и закоулки. Да и вообще, кто поручится, что дядя Эйнар побывал лишь в этой части подземелья, расположенной ближе всего к лестнице, там, где Калле, Ева Лотта и Андерс написали на стене свои имена? Подвал был большой. Темные ходы разветвлялись в разные стороны. У Калле не было ни малейшего желания продолжать свою изыскательскую экспедицию под сумрачными сводами и дальше. Да это и вообще бесполезно, раз нет фонарика.

Но одно ясно: дяде Эйнару не видать больше свою отмычку. Это Калле решил совершенно безоговорочно. Разумеется, совесть его чуточку восставала, говоря, что нельзя присваивать чужое, но Калле быстро заставил смолкнуть все доводы своей мятежной совести. Зачем отдавать дяде Эйнару отмычку? Кто знает, какие еще двери собирается он открывать с ее помощью? Если дядя Эйнар действительно личность подозрительная, то он, Калле, скорее всего, совершил доброе дело, изъяв ее. А кроме того, уж очень соблазнительно – сохранить ее для себя. Андерс, Ева Лотта и он могли бы устроить себе в этом подвале штаб-квартиру, они могли бы обыскать там каждый уголок и выведать, что делал в подземелье дядя Эйнар.

– Последнее – важнее всего, – решил для себя Калле.

Он уже собрался уходить, как вдруг у самой нижней ступеньки лестницы заметил какой-то крошечный белый предмет. Быстро нагнувшись, он поднял его. Это была жемчужина – белая, сверкающая жемчужина.

5

Калле лежал на спине под грушевым деревом. Ему хотелось как следует подумать, а это лучше всего получалось у него в лежачем положении.

– Вполне вероятно, что жемчужина лежала там со времен Густава Васы[11] и что какая-нибудь тяпа-растяпа – знатная дворянская девчонка – спустилась в погреб за бутылкой светлого пива да и рассыпала там свое жемчужное ожерелье, – рассуждал прославленный сыщик Калле Блумквист. – Но возможно ли это? Когда решаешь криминалистическую задачу, – продолжал он, поворачиваясь на бок, чтобы заглянуть в глаза воображаемому собеседнику, – нужно всегда считаться с реальностью, – знаменитый сыщик крепко ударил кулаком по земле, – а истина, реальность состоит в том, что жемчужина эта не лежит там со времен Густава Васы, потому что в таком случае нашелся бы, верно, кроме меня, еще какой-нибудь глазастый парень, который мог бы найти ее. Вообще-то, если жемчужина лежала здесь не далее чем с позавчерашнего дня, когда мы были в подземелье, то столь бдительный молодой человек, как я, обнаружил бы ее тотчас же. Особенно если бы так же тщательно осмотрел земляной пол. Да, да… – Он, словно защищаясь, отмахнулся рукой от воображаемого собеседника, который выражал ему свое восхищение. – Это же самая обыкновенная рутинная работа и ничто иное. Таким образом, какой вывод можно сделать из вышесказанного? С величайшей приверженностью к истине можно утверждать, что этот так называемый дядюшка Эйнар потерял жемчужину во время посещения развалин замка. Может, я не прав?

Воображаемый собеседник явно не возразил ему, потому что прославленный сыщик Блумквист продолжал:

– Спрашивается: видел ли кто-нибудь дядюшку Эйнара с жемчужным ожерельем на шее? Расхаживает ли он по городу, так и сверкая жемчужинами и драгоценностями? – Рука знаменитого сыщика решительно хлопнула по земле: бац! – Определенно нет! Поэтому, – и он схватил воображаемого собеседника за отворот пальто, – если этот дядюшка Эйнар расхаживает тут, сея вокруг жемчуга, то вправе ли я рассматривать это как крайне подозрительное обстоятельство или нет?

Ни малейшего возражения не последовало.

– Однако, – продолжал суперсыщик, – разве я из тех, кто судит на основании одних лишь инди… индиций?[12] Дело это необходимо расследовать, и я полагаю, я осмеливаюсь утверждать, что я с этим справлюсь.

Тут воображаемый собеседник разразился таким потоком лестных суждений относительно детективных способностей господина Блумквиста, что самому господину Блумквисту они показались даже чуточку чрезмерными.

– Ну, ну, без преувеличений, – мягко сказал он. – Лучший сыщик, который когда-либо существовал на свете?… Это все же несколько преувеличено. Лорд Питер Уимси тоже был не промах!

Калле достал записную книжку. Под рубрикой «Особенно подозрительные обстоятельства» он добавил: «Наносит ночные визиты в развалины замка. Теряет жемчужины».

Очень довольный, он перечитал все свои записи о дяде Эйнаре. Теперь для полноты счастья оставалось только одно: получить отпечаток пальца дяди Эйнара! На это ушло все утро. Он часами болтался вокруг своей жертвы, подставляя ей самым коварным образом маленькую штемпельную подушечку из своей домашней игрушечной типографии. Он надеялся, что дядя Эйнар по рассеянности поместит указательный палец сначала на подушечку, а затем на нужный листок бумаги. Но как ни странно, дядя Эйнар так и не попался в ловушку.

– Видать, продувная он бестия, – фыркнул Калле.

Оставалось одно – усыпить его с помощью хлороформа, а затем попытаться взять отпечаток пальца, пока дядя Эйнар без сознания.

– Валяешься тут, лодырь несчастный, а представление через пятнадцать минут!

Андерс, повиснув на заборе, бросал уничтожающие взгляды на кейфовавшего Калле. Хорошо отдохнувший Калле вскочил. Нелегко быть одновременно и сыщиком, и артистом цирка! Он пролез через дыру в заборе и помчался во всю прыть рядом с Андерсом.

– Хоть кто-нибудь пришел? – задыхаясь, спросил он.

– Спрашиваешь! – ответил Андерс. – Все места заняты. А многие стоят.

– Тогда мы, верно, почти разбогатели?

– Сбор – восемь крон пятьдесят эре, – ответил Андерс. – Вместо того чтобы валяться на зеленой лужайке, как турецкий паша, ты бы лучше сменил Еву Лотту в кассе.

Они ринулись вверх по лестнице на чердак пекарни. Там уже стояла Ева Лотта и смотрела в щелочку между ставнями.

– Битком набито! – сказала она.

Калле подошел к окну и тоже заглянул в щелочку. В саду сидели все ребята из их квартала, а также несколько пришлых чужаков. Кроме того, на самой передней скамейке восседал, словно на троне, дядя Эйнар. Рядом с ним сидели пекарь и фру Лисандер, а на следующей скамейке Калле увидел собственных папу и маму.

– Я так нервничаю, что у меня ноги подкашиваются, – пискнула Ева Лотта. – Будьте готовы к тому, что в акробатическом номере я свалюсь вам прямо на голову. И конь, который развозит хлеб, не в духе, так что опасаюсь худшего, зря я его дрессировала!

– Смотри! Не опозорь нас, – строго сказал Андерс.

– Пора начинать! – нетерпеливо воскликнул дядя Эйнар.

– Полагаю, это решаем мы, – заметил директор цирка.

Но все же надел на голову свой цилиндр (вернее, цилиндр пекаря Лисандера), открыл люк, схватился за веревку и приземлился на арене. Ева Лотта изобразила резкие звуки трубы, а публика доброжелательно зааплодировала. Тем временем Калле прокрался вниз по лестнице, отвязал коня, который развозил хлеб, а теперь стоял, привязанный к дереву. На глазах радостно удивленных зрителей он протащил животное между скамейками. Директор снял цилиндр, учтиво поклонился, затем схватил бич, прислоненный к стене пекарни, и громко щелкнул… И сам он, и публика ожидали, что конь, развозивший хлеб, пустится бодрой рысью вокруг арены. Но у коня был совсем другой настрой. Он только тупо глазел на публику. Директор еще раз ударил бичом и громко, так, чтобы слышала публика, прошептал:

– Ну погоди, глупая скотина!

Тогда конь наклонился и стал поедать жухлую траву, кое-где пробивавшуюся сквозь опилки. С чердака послышалось радостное хихиканье. То хихикала ожидавшая своего выхода «наездница высшего класса вольтижировки», которая никак не могла совладать со своей веселостью. Публика тоже радовалась, особенно дядя Эйнар и мама Евы Лотты. В этот момент в дело вмешался шталмейстер Калле. Взяв коня под уздцы, он провел его прямо к чердачному люку. Схватив веревку, Ева Лотта приготовилась к решающему прыжку вниз, на спину коня. Но тут конь вдруг куда-то заторопился. Он совершил такой прыжок, который сделал бы честь заправскому цирковому скакуну. И когда Ева Лотта съехала вниз, никакой конской спины, куда можно было бы приземлиться, уже не было. Девочка висела в воздухе, беспомощно болтая ногами, до тех пор, пока Андерс и Калле, употребив силу, не приволокли коня назад. Ева Лотта плюхнулась ему на спину. Андерс ударил бичом, и конь, развозивший хлеб, вяло затрусил по арене. Ева Лотта сжимала голыми пятками его бока, чтобы придать коню немного огня, но все напрасно.

– Скотина, – шипела Ева Лотта.

Но, увы, конь не поддавался ни на какие уговоры. Предполагалось, что он будет бешеным аллюром скакать по арене и резвыми прыжками отвлекать внимание публики. А публика-дура и не заметит, как примитивны трюки Евы Лотты. Но теперь, когда конь, развозивший хлеб, отказался внести какой-либо подлинно весомый вклад в цирковое искусство, весь номер – ничего не поделаешь – производил довольно кислое впечатление.

«Сколько же овса я перевела за все годы на этого доходягу», – с горечью думала Ева Лотта.

Между тем, разъярившись вконец, директор ударил бичом перед мордой коня, развозившего хлеб. И конь от ужаса встал на дыбы. Это придало крайне драматичную концовку всему номеру и значительно скрасило общее впечатление.

– Ну, если и акробатический номер провалится, – сказал Андерс, когда артисты снова поднялись на чердак пекарни, – то нам придется вернуть деньги за билеты. Цирковой конь, который останавливается, чтобы пощипать травку, – это просто неприлично! Не хватает только, чтобы Ева Лотта начала лопать булочки во время акробатического номера!

Но Ева Лотта не стала этого делать, и трех desperados ожидал колоссальный успех. Дядя Эйнар отломил ветку белой сирени и с глубоким поклоном преподнес ее Еве Лотте. Остальная часть программы прошла на менее высоком уровне, но номер клоуна произвел сильное впечатление, и песенка Евы Лотты тоже. Вообще-то ведь песенки в цирке не распевают, но надо было чем-то заполнить программу. И Ева Лотта сама сочинила ее. Речь в песенке в основном шла о дяде Эйнаре.

– Но, Ева Лотта, – сказала ей мама, когда девочка кончила петь, – нельзя быть такой язвой, когда речь идет о старших.

– Когда речь идет о дяде Эйнаре – можно, – возразила Ева Лотта.

Когда представление окончилось, фру Лисандер пригласила всю труппу и гостей в беседку на чашку кофе. Бакалейщик Блумквист и пекарь Лисандер частенько сиживали по вечерам в этой беседке, рассуждая о политике. Иногда они рассказывали разные истории, и тогда Ева Лотта, Калле и Андерс тоже присаживались на скамейку и слушали.

– Неужели сегодня на всех чашках ручки целы? – удивился пекарь. – Должно быть, настал конец света! Что с тобой, милая Миа? – спросил он, бросив ласковый взгляд на жену. – Наверно, у тебя сегодня было столько дел, что ты не успела отломать хотя бы несколько ручек?

Фру Лисандер беззаботно рассмеялась и пригласила фру Блумквист отведать кусочек бисквита. Пекарь погрузил свою дородную фигуру в садовое кресло и бросил испытующий взгляд на кузена жены.

– И не скучно тебе, Эйнар, слоняться без дела? – поинтересовался он.

– Я не жалуюсь, – ответил дядя Эйнар. – Я вполне могу обойтись без работы. Хотелось бы только, чтобы сон был получше.

– Хочешь снотворного? – предложила фру Лисандер. – У меня еще остались порошки с тех пор, как у меня болела рука и мне прописал их доктор.

– А по мне, работа – лучше всякого снотворного, – сказал пекарь. – Встань-ка завтра в четыре утра и помоги мне печь хлеб. Гарантирую, следующую ночь будешь спать как убитый!

– Спасибо, я предпочитаю снотворное, – сказал дядя Эйнар.

Великий сыщик Калле Блумквист, сидя рядом со своей мамой по другую сторону стола, подумал: «Лучший способ заснуть – спокойно лежать в своей постели. А если шатаешься всю ночь напролет, то, верно, не удивительно, если не можешь сомкнуть глаз. Но если дядя Эйнар примет снотворное, то, пожалуй, угомонится».

Андерс и Ева Лотта уже выпили кофе. Сидя на лужайке перед беседкой, они дули в травинки, страшно радуясь жутким пронзительным звукам, которые им удавалось извлечь оттуда. Калле, знавший, что он – непревзойденный мастер свистеть в травинки, только было собрался присоединиться к ним, как вдруг в голову ему пришла идея. Светлая и просто гениальная идея, достойная суперсыщика. Он утвердительно кивнул головой; «Да, да, именно так и должно быть!»

Он вскочил, сорвал травинку, подул в нее, и в воздухе разнеслись пронзительные и ликующие звуки фанфар.

6

Конечно, затея была не без риска. Но знаменитый сыщик должен идти на риск. А не хочешь – выбей из головы мысль о профессии сыщика и стань продавцом горячих сосисок или кем-то еще в этом роде. Калле не боялся, нет. Но затея была волнующей и напряженной, жутко напряженной.

Он завел будильник на два часа ночи. Два часа ночи – время подходящее. Интересно, когда подействует снотворное? Калле точно этого не знал. Но уж в два-то часа ночи дядя Эйнар будет спать как убитый. Калле иначе и не думал. И тогда он осуществит свой план. Потому что, если уж ты встретил наконец Таинственную личность, то необходимо получить отпечатки ее пальцев. Особые приметы, родимые пятна и все остальное в этом роде, вероятно, прекрасно, но, во всяком случае, ничто не идет в сравнение с неподдельными отпечатками пальцев!

Прежде чем залезть в кровать, Калле бросил последний взгляд в окно. Белые шторы в окне напротив тихо колыхались от ночного ветерка. Там, в комнате, дядя Эйнар. Может, он только что принял снотворное и лег спать. Калле, волнуясь, потирал руки. Это будет вовсе не трудно. Много-много раз Ева Лотта, он и Андерс пользовались пожарной лестницей. Последний раз весной, когда на чердаке у Евы Лотты устроили разбойничью пещеру. А уж если дядя Эйнар может вылезти из окна, то Калле сумеет туда влезть!

– Итак, в два часа ночи, клянусь жизнью! Калле залез в постель и мигом уснул. Спал он неспокойно, и ему снилось, что дядя Эйнар гонится за ним по саду пекаря. Калле мчался изо всех сил, но дядя Эйнар догонял его. В конце концов, крепко схватив Калле за шиворот, он спросил:

– Разве ты не знаешь, что у всех сыщиков должны быть крепко привязаны к хвосту жестянки, чтобы издали было слышно, когда они идут?

– Да, но у меня ведь нет хвоста, – защищался несчастный Калле.

– О, пустая болтовня, он у тебя, ясное дело, есть! А это, по-твоему, что такое?

И когда Калле посмотрел, он увидел, что у него точь-в-точь такой же хвост, как у Туссе.

– Вот так, – сказал дядя Эйнар, привязав ему к хвосту жестянку. Калле несколько раз подпрыгнул, и жестянка ужасающе задребезжала. Он был так несчастен, что чуть не заплакал. Что скажут Андерс и Ева Лотта, когда он явится в таком виде, с дребезжащей жестянкой на хвосте? Никогда больше не доведется ему играть с ними. Никто, верно, не захочет водиться с тем, от кого исходит такой страшный шум. Но тут вдруг рядом оказались Андерс и Ева Лотта; они смеялись над ним.

– Так всегда бывает с сыщиками, – сказал Андерс.

– Правда, что у всех сыщиков жестянка на хвосте? – простонал Калле.

– Абсолютная правда, – ответил Андерс. – Таков закон.

Ева Лотта закрыла уши руками.

– Черт побери, как ты гремишь, – сказала она.

Калле должен был признаться, что такого просто невыносимого шума он никогда не слышал. Звон, грохот, дребезжанье…

Калле проснулся. Будильник – ой, как громко он звонит! Калле поспешил выключить его. И в этот миг он проснулся окончательно. Боже мой, никакого хвоста у него нет! Сколько в мире такого, за что надо быть благодарным! А теперь – скорее за дело!

Он подбежал к письменному столу. Штемпельная подушечка лежала в ящике. Он сунул ее в карман. Ой, бумага ему тоже нужна. Ну вот, все готово!

С величайшими предосторожностями прокрался он по лестнице, избегая ступенек, которые, как он знал, скрипели.

«Полный порядок! – сказал воришка».

Калле даже развеселился.

Он легко протиснул сквозь дыру в заборе свое худенькое мальчишеское тело – и вот он уже стоит в саду пекаря. Как тихо кругом! И как благоухает сирень! А яблони! Все совершенно иначе, чем днем. Во всех окнах темнота. Даже в окне дяди Эйнара!

В душе Калле что-то затрепетало, когда он поставил ногу на нижнюю ступеньку пожарной лестницы. В первый раз он почувствовал, как в нем просыпается едва заметный страх. Стоит ли столько терпеть ради того, чтобы снять отпечаток пальца? Собственно говоря, он даже не знает, зачем ему этот отпечаток.

«Но, – рассуждал он, – дядя Эйнар, вероятно, мошенник, а у мошенников всегда берут отпечатки пальцев. Значит, ты возьмешь отпечаток пальца у дяди Эйнара. Это ведь самая обыкновенная, рутинная работа!» – Так, подбадривая себя, суперсыщик начал подниматься по пожарной лестнице.

«Ну, а если дядя Эйнар не спит? Только я суну голову в дверь, а он сядет в кровати и как уставится на меня! Что я скажу тогда?» Калле лез уже менее уверенно. «Добрый вечер, дядюшка Эйнар! Какая сегодня ночью прекрасная погода! Я вот вышел из дома и прогуливаюсь тут взад-вперед по пожарной лестнице!»

Нет, это не годится!

«Надеюсь, тетушка Миа дала ему жутко сильнодействующее снотворное», – подумал Калле, пытаясь подбодрить самого себя. Но все-таки, поднимаясь над подоконником, он почувствовал себя как человек, сующий голову в змеиное гнездо.

В комнате было сумрачно, но не настолько, чтобы нельзя было ориентироваться. Калле похож был в эту минуту на маленькую испуганную и любопытную зверюшку, готовую исчезнуть при первых признаках опасности.

А вот и кровать. Оттуда слышалось глубокое дыхание. Слава Богу, дядя Эйнар спит! Бесконечно медленно Калле перелез через подоконник. Время от времени он приподнимал голову, чтобы прислушаться. Но все было спокойно.

«Уж не дала ли она ему крысиного яду, больно крепко он спит», – подумал Калле.

Он лег на пол и, осторожно извиваясь, пополз по-пластунски к своей жертве. Да, самая обыкновенная рутинная работа! Какая неожиданная удача! Правая рука дяди Эйнара вяло повисла над краем кровати. Оставалось только взять ее и…

Но как раз в эту минуту дядя Эйнар что-то пробормотал во сне и, подняв руку, закрыл ею лицо.

«Тук, тук, тук!» Калле подумал, уж не спрятана ли в комнате какая-нибудь паровая машина. Но это колотилось, словно желая вырваться наружу, его собственное сердце.

Между тем дядя Эйнар по-прежнему спал. Теперь рука его уже покоилась на одеяле. Калле поднял, крышку штемпельной подушечки и осторожно, словно притрагиваясь к пылающим угольям, схватил большой палец дяди Эйнара и прижал его к штемпельной подушечке.

– Э-фу! – выдохнул дядя Эйнар.

Теперь остается лишь вытащить листок бумаги. Но куда он, черт побери, запропастился? Да, ведь он был светло-голубым! И вот на кровати перед ним лежит его личный мошенник с чернилами на большом пальце, все готово, а он, Калле, не может найти листок бумаги! А, вот! Он там! В кармане брюк! С величайшей осторожностью Калле прижал большой палец дяди Эйнара к листку бумаги. Дело сделано! Есть отпечаток пальца дяди Эйнара! Калле не радовался бы так, даже получи он в подарок белую мышь, которой больше всего жаждало его сердце.

Бесшумно отползти назад, а затем перемахнуть через подоконник! Проще простого!

Да, все бы прошло как по маслу, не будь тетя Миа такой любительницей цветов. На одной половине подоконника, там, где окно было закрыто, стояла в горшке маленькая скромная герань. Калле осторожно поднялся и…

В какой-то миг он подумал, что произошло землетрясение или еще какое-то другое стихийное бедствие, вызвавшее такой чудовищный грохот. А это был всего-навсего маленький жалкий горшок с геранью.

Калле стоял у окна, спиной к кровати дяди Эйнара. «Сейчас я умру, – подумал он, – да это и к лучшему!» Всеми фибрами своей души он слышал, чувствовал и понимал, что дядя Эйнар проснулся. А вообще-то ничего удивительного! Горшок с геранью загремел так, словно все горшки в цветочной лавке разбились вдребезги. – Руки вверх!

Это был голос дяди Эйнара и в то же время чей-то незнакомый голос. Да, в нем звучала… да, в нем звучала сталь…

Опасности лучше смотреть прямо в глаза. Калле обернулся и заглянул прямо в дуло пистолета. Ах, сколько раз он мысленно стоял под дулом пистолета. Но никогда не падал духом. Быстрым ударом оглушал он целившегося в него противника и со словами: «Зачем так торопиться, милостивый господин» – ловко отбирал у него револьвер. В действительности же все обстояло несколько иначе. Калле не раз в своей жизни испытывал страх. Однажды он испугался, когда на городской площади на него бросилась собака банковского служащего. И еще зимой, когда он въехал на лыжах прямо в прорубь… Но никогда, никогда в жизни не чувствовал он такого парализующего, такого удушающего страха, как в этот миг.

«Мама», – подумал он.

– Подойди ближе! – приказал стальной голос.

Да, приблизишься тут, если у тебя вместо ног всего лишь пара мягких отварных макаронин. Но Калле все-таки сделал попытку подойти.

– Боже мой, неужели это ты, Калле?

Из голоса дяди Эйнара исчезла сталь. Однако он строго продолжал:

– Что, собственно говоря, ты делаешь здесь среди ночи? Отвечай!

«Помоги мне, Господи, – взмолился в душе Калле. – Как я смогу ему объяснить?»

В час величайшей беды на тебя иногда находит озарение, которое может спасти. Калле вспомнил вдруг, что несколько лет тому назад он имел обыкновение бродить во сне. Бродил вокруг по ночам до тех пор, пока мама не свела его к врачу и тот не прописал ему успокоительное лекарство.

– Да ну же, Калле? – сказал дядя Эйнар.

– Как я попал сюда? – спросил Калле. – Как я попал сюда? Уж не начал ли я снова бродить во сне? Ой, теперь я вспоминаю, мне ведь приснились вы, дядюшка Эйнар. («И это – правда», – подумал Калле.) Так что извините, пожалуйста, что я явился сюда и помешал вам спать.

Дядя Эйнар убрал пистолет и похлопал Калле по плечу.

– Да, да, дорогой мой суперсыщик, – сказал он. – Сдается мне, это все твои криминальные идеи! Это они заставляют тебя бродить во сне. Попроси маму угостить тебя капелькой брома перед сном, и, вот увидишь, тебе станет лучше. А теперь я выпровожу тебя отсюда.

Дядя Эйнар проводил его вниз по лестнице и открыл наружную дверь. Калле поклонился. Секунду спустя он уже пролезал через дыру в заборе со скоростью намыленного кролика.

– Ай да я! Мал, да удал! – прошептал Калле.

Он чувствовал себя как человек, только что спасшийся после кораблекрушения. Ноги не держали его, их била какая-то странная дрожь. Он с трудом смог протащить себя вверх по лестнице, а когда вошел наконец в свою комнату, то рухнул на кровать, ловя ртом воздух.

– Ай да я! Мал, да удал! – снова прошептал он.

Он долго сидел не шевелясь.

Опасная профессия – профессия сыщика! Многие думают, что это всего-навсего самая обыкновенная рутинная работа… но это не так. На каждом шагу приходится подставлять голову под дуло пистолета, да… по меньшей мере! Калле почувствовал, что ноги перестают дрожать. Парализующий страх прошел. Он сунул руку в карман брюк. Там лежал драгоценный клочок бумаги. Калле больше не испытывал страха. Он был счастлив! С чрезвычайной осторожностью вытащил он маленький клочок бумаги и положил его в левый ящик письменного стола. Там уже лежали отмычка, газета и жемчужина. Мать не могла бы нежнее смотреть на своих детей, чем Калле – на содержимое своего ящика. Он тщательно запер его и положил ключ в карман. Затем, вытащив записную книжку, открыл ее на страничке, посвященной дяде Эйнару. Нужно было сделать еще одно небольшое добавление.

«У него пистолет, – записал Калле. – Держит его во время сна под подушкой».

В это время года семейство Лисандер обычно завтракало, сидя на веранде. Они как раз принялись за кашу, когда Калле и Андерс вынырнули поблизости, чтобы привлечь внимание Евы Лотты. Калле было страшно интересно, скажет ли дядя Эйнар что-нибудь о его ночном визите. Но дядя Эйнар как ни в чем не бывало ел кашу.

– Ой, Эйнар, какая досада! – воскликнула внезапно фру Лисандер. – Ведь я забыла дать тебе вчера вечером снотворное!

7

«Самое интересное – это когда готовишься к чему-либо», – к такому выводу пришел Андерс сразу после премьеры в цирке. Представление само по себе было тоже довольно увлекательно и интересно, но все равно в памяти осталось лишь время, предшествовавшее премьере, дни, целиком заполненные репетициями и напряженными тренировками. Бывшие цирковые артисты расхаживали вокруг, не зная, куда себя девать. Калле меньше всех страдал от безделья. Работа сыщика заполняла не только его дни, но иногда даже и ночи. Его кипучая деятельность, которая раньше носила скорее общий характер, теперь полностью сконцентрировалась на дяде Эйнаре. Андерс и Ева Лотта частенько поговаривали о том, что, мол, скорее бы этот дядюшка Эйнар катился подальше. Однако Калле с ужасом ожидал того дня, когда его личный мошенник упакует свой чемодан и исчезнет. А он, Калле, останется один, без всякой Таинственной Личности, занимавшей его мысли. И еще досадней, если бы дядя Эйнар убрался прежде, чем Калле успеет разузнать, какое, собственно говоря, преступление он совершил. В том, что он был преступником, Калле ни минуты не сомневался. Правда, все, кого он прежде считал преступниками, оказывались в конце концов вполне добропорядочными людьми, или, во всяком случае, их нельзя было уличить в каком-нибудь злодеянии. Но на этот раз Калле был абсолютно уверен в том, что дядя Эйнар – преступник.

«Столько индиций, что иначе и быть не может», – повторял он, убеждая самого себя всякий раз, когда его охватывало сомнение.

Но Андерс и Ева Лотта ни капельки не интересовались борьбой с преступностью. Они слонялись без дела, томясь от скуки. К счастью, случилось так, что в один прекрасный день, когда Андерс шел по улице Стургатан в обществе Евы Лотты, сын почтмейстера Сикстен заорал ему вслед: «Юбочник!» И это как раз в то время, когда шайка Сикстена и шайка Андерса заключили на время перемирие! Вероятно, и Сикстену было смертельно скучно, так, что даже по такому пустяковому поводу он захотел пустить в ход боевую секиру.

Андерс остановился. Ева Лотта тоже.

– Что ты сказал? – спросил Андерс.

– Юбочник! – повторил Сикстен, буквально выплевывая это слово.

– Вот как! – ответил Андерс. – А я-то думал, что ослышался. Жаль, придется отдубасить тебя, несмотря на жару!

– О, пожалуйста! – обрадовался Сикстен. – Я могу положить потом кусок льда на твою голову. Если останешься в живых!

– Встретимся вечером в Прерии, – предложил Андерс. – Иди домой, подготовь свою мамашу… Старайся, по возможности, щадить ее нервы!

На этом они и расстались; Андерс и Ева Лотта, необычайно оживленные, отправились домой – поднять боевую тревогу и оповестить обо всем Калле. Заваривалась драка, которая наверняка скрасит дни их летних каникул.

Калле между тем был занят по горло. Через дыру в заборе он неотрывно наблюдал за дядей Эй-наром, когда тот, словно неприкаянный, метался по саду.

Вообще-то Калле не желал, чтобы ему мешали. Но весть о том, что Сикстен снова поднял боевую секиру, он счел весьма обнадеживающей. Втроем уселись они в беседке Евы Лотты и принялись обсуждать радостную весть. И тут внезапно откуда-то вынырнул дядя Эйнар.

– Никто не хочет со мной играть, – захныкал он. – Что здесь, собственно говоря, происходит?

– Мы собираемся пойти в Прерию и вступить в драку, – отрезала Ева Лотта. – Андерс будет биться с Сикстеном.

– А кто такой Сикстен?

– Один из самых сильных ребят в городе, – сказал Калле. – Андерсу наверняка зададут перцу.

– Это уж точно, – весело согласился Андерс.

– Может, мне пойти и помочь тебе? – предложил дядя Эйнар.

Андерс, Калле и Ева Лотта вылупили глаза – неужто он и вправду думает, что они станут вмешивать взрослого человека в свои драки? Чтобы все испортить?

– Ну, Андерс, что скажешь? – спросил дядя Эйнар. – Идти мне с вами?

– Не-а, – ответил Андерс, неприятно задетый тем, что приходится отвечать на такой глупый вопрос. – Нет, это было бы нечестно!

– Да, пожалуй, что так, – согласился дядя Эйнар, но вид у него был несколько оскорбленный. – Хотя это было бы целесообразно. Но ты, пожалуй, чуточку слишком молод, чтобы понять значение слова «целесообразность». Понимание приходит с годами.

– Надеюсь, к нему никогда такая дурость не придет, – заявила Ева Лотта.

Тут дядя Эйнар, круто повернувшись на каблуках, ушел.

– По-моему, он разозлился, – сказала Ева Лотта.

– Да, взрослые, пожалуй, бывают чудные, но уж такого чудного, как этот, не сыщешь, – усмехнулся Андерс. – К тому же он с каждым днем становится все занудливей.

«Эх, если бы вы только знали!» – подумал Калле.

Огромный пустырь, широко раскинувшийся на окраине городка и буйно заросший кустарником, назывался «Прерия». «Прерия» принадлежала всем детям города. Здесь они жили жизнью золотоискателей на Аляске, здесь воинственные мушкетеры сражались на кровопролитных дуэлях, здесь зажигались лагерные костры в Скалистых горах[13], здесь же в джунглях Африки стреляли львов, благородные рыцари гарцевали тут на своих гордых скакунах, а страшные чикагские гангстеры безжалостно расстреливали своих противников из автоматических пистолетов… Все зависело от того, какой фильм крутили в это время в кинотеатре городка. Летом кинотеатр был, разумеется, закрыт, но ребята тем не менее не оставались без дела. Кое-кто сводил в драках сугубо личные счеты, да и в самые мирные игры можно было с успехом играть в «Прерии».

Сюда-то в сладостном предвкушении драки и направили свои стопы Андерс, Калле и Ева Лотта. Сикстен был уже там со всей своей шайкой. Его сотоварищей звали Бенка и Юнте.

– Сюда идет жаждущий увидеть кровь, которая хлынет из твоего сердца! – закричал Сикстен, оживленно фехтуя руками.

– А кто твои секунданты? – поинтересовался Андерс, не обращая внимания на жуткую угрозу.

Его вопрос был больше для проформы; он отлично знал секундантов Сикстена.

– Юнте и Бенка!

– А это – мои! – представил Андерс Еву Лотту и Калле, указывая на них рукой.

– Какое предпочитаете оружие? – согласно правилам, спросил Сикстен.

Все совершенно ясно сознавали, что никакого другого оружия, кроме кулаков, у дуэлянтов нет. Но когда придерживаешься определенных формальностей, все кажется более благородным.

– Кулаки, – как и ожидали, ответил Андерс.

И вот началось. Четверо секундантов, стоя на почтительном расстоянии, следили за поединком, так вживаясь в происходящее, что пот лил с них градом. Что до дуэлянтов, то можно было увидеть лишь калейдоскоп мелькавших рук и ног да взлохмаченные вихры. Сикстен был сильнее, зато Андерс быстр и подвижен, как бельчонок. Ему уже с самого начала удалось надавать недругу несколько крепких тумаков. Но они еще больше разъярили Сикстена, пробудив в нем неслыханную жажду сражаться. У Андерса уже не оставалось никаких надежд. Ева Лотта закусила губу. Калле бросил быстрый взгляд, как бы со стороны. Он и сам охотно ринулся бы в битву ради нее. Но, увы, на сей раз был черед Андерса, обладавшего тем преимуществом, что именно его обозвали «юбочником».

– Поддай ему, Андерс! Поддай! – в упоении кричала Ева Лотта.

И тут Андерс, тоже успевший не на шутку разъяриться, ринулся в бешеную рукопашную, заставившую Сикстена ретироваться. По правилам такая дуэль должна была длиться не более десяти минут. Бенка следил за временем, зажав в кулаке часы, а оба дуэлянта, зная, что время дорого, старались изо всех сил, чтобы исход битвы решился в их пользу.

Но тут Бенка воскликнул:

– Брейк!

И, совладав с собой, Сикстен и Андерс скрепя сердце последовали его приказу.

– Ничья! – рассудил Бенка.

Сикстен и Андерс пожали друг другу руки.

– Оскорбление смыто! – заявил Андерс. – Но завтра я намереваюсь оскорбить тебя, и тогда мы сможем продолжить нашу битву.

Сикстен согласно кивнул головой.

– Это означает новую войну Белой и Алой Розы[14].

Сикстен и Андерс окрестили свои шайки в честь двух доблестных родов из истории Англии.

– Да, – торжественно провозгласил Андерс, – теперь снова начинается война Алой и Белой Розы, и тысячи тысяч душ пойдут на смерть во мраке ночи.

Эта тирада также была почерпнута из истории, и ему казалось, что звучит она на редкость красиво, особенно после битвы, которая только что закончилась, и когда на Прерию спускаются сумерки.

Белые Розы – Андерс, Калле и Ева Лотта – серьезно пожали руки Алым – Сикстену, Бенке и Юнте – и на этом расстались.

Самым примечательным было то, что хотя Сикстен считал, будто именно он положил начало новым сражениям, закричав вслед Андерсу, прогуливавшемуся с Евой Лоттой по улице: «Юбочник», он полагал девчонку вполне достойным противником, настоящим представителем ордена Белой Розы.

Три Белые Розы отправились домой. Особенно спешил Калле. Он не находил себе покоя, если не вел ежечасного наблюдения за дядей Эйнаром.

«Это все равно что завести в доме рождественского поросенка», – думал Калле.

У Андерса из носа шла кровь. Сикстен, правда, предупреждал насчет крови, которая «хлынет из сердца» Андерса, но до настоящей опасности пока дело не допело.

– На этот раз ты прекрасно провел матч, – восхищенно произнесла Ева Лотта.

– Всамделе! – застенчиво сказал Андерс, глядя на закапанную кровью рубашку.

Когда он вернется домой, ясное дело, опять поднимется шум. Так уж лучше поскорее!

– Встретимся завтра! – крикнул он и помчался домой.

Калле и Ева Лотта составили компанию друг другу. Но тут Калле вспомнил, что мама просила его купить вечернюю газету. Попрощавшись с Евой Лоттой, он один направился к киоску.

– Все вечерние газеты проданы! – сказала дама, сидевшая в киоске. – Попробуй раздобыть у швейцара в гостинице.

Что ж, ничего другого не придумаешь! Перед самой гостиницей Калле встретил полицейского Бьёрка. Мальчик ощутил прилив симпатии к нему. Разумеется, Калле был частный сыщик, а частные сыщики постоянно как бельмо на глазу у обычных полицейских, которые чаще всего оказываются необыкновенными лопухами при решении даже самых простых уголовных загадок. Но Калле все равно чувствовал, что между ним и Бьёрком существует какая-то связующая нить. Они оба боролись с преступностью в обществе. Калле испытывал огромное желание кое о чем порасспросить полицейского Бьёрка. Разумеется, тут двух мнений и быть не могло, всем было ясно, что Калле для своих лет – особо выдающийся криминалист. Но все же, несмотря на его способности, ему было всего тринадцать лет. В основном ему удавалось закрыть глаза на это мелкое обстоятельство, и в процессе работы сыщика он всегда видел себя зрелым мужем с острым проницательным взглядом и трубкой, nonchalant[15] торчащей в уголке рта. Законопослушные сограждане величают его «господин Блумквист» и обращаются к нему с необычайней-шим почтением. Зато преступные элементы взирают на него с глубочайшим страхом. Но как раз в этот миг он почувствовал себя всего лишь тринадцатилетним мальчиком, который склонен признать, что полицейский Бьёрк обладает некоторым опытом, которого ему, Калле, явно не хватает.

– Привет! Как поживаешь? – сказал полицейский.

– Привет! Нормально! – ответил Калле.

Полицейский бросил испытующий взгляд на черный лакированный автомобиль «вольво», припаркованный возле гостиницы.

– Стокгольмский! – сказал он.

Калле, заложив руки за спину, встал рядом с ним. Долгое время стояли они так, совершенно молча и задумчиво разглядывая редких прохожих, одиноко пересекавших вечернюю площадь.

– Дядя Бьёрк, – внезапно спросил Калле, – если думаешь, что такой-то человек – негодяй, как поступить в таком случае?

– Врезать ему как следует, – весело ответил полицейский Бьёрк.

– Да, но я имею в виду – если он совершил какое-нибудь преступление, – продолжал Калле.

– Задержать его, ясное дело, – сказал полицейский.

– Да, а если считаешь, будто он преступник, а доказать не можешь, – настаивал Калле.

– Следить за ним, черт побери, не спуская глаз! – Полицейский широко улыбнулся. – Вон что, хлеб у меня отбиваешь? – дружелюбно продолжал он.

«И вовсе не отбиваю…» – возмущенно подумал Калле.

Никто не принимал его всерьез.

– Привет, Калле, теперь мне надо ненадолго отлучиться на вокзал. Подежурь тут пока за меня!

И полицейский Бьёрк ушел.

«Следить за ним, не спуская глаз!» – сказал Бьёрк. Как можно выследить человека, если он только и делает, что все время сидит в саду и выслеживает самого себя! Ведь дядя Эйнар буквально ничем не занимается. Он либо лежит, либо сидит, либо мечется в саду пекаря, словно зверь в клетке, и требует, чтобы Ева Лотта, Андерс и Калле развлекали его и помогали ему убивать время. Именно так, убивать время. Не похоже, чтобы у дяди Эйнара был отпуск, скорее, он чего-то ждет.

«Но чего, хоть убей, никак не могу вычислить», – подумал Калле и поднялся в гостиницу. Швейцар был занят, и Калле пришлось ждать. Швейцар беседовал с двумя мужчинами.

– Скажите, пожалуйста, не проживает ли здесь в гостинице некий господин Бране, – спрашивал один из них, – Эйнар Бране?

Швейцар покачал головой.

– Вы абсолютно уверены?

– Да, безусловно!

Двое мужчин тихонько обменялись несколькими словами.

– А некто по имени Эйнар Линдеберг тоже здесь не проживает? – спросил тот, кто вел беседу.

Калле так и подскочил. Эйнар Линдеберг! Да это же дядюшка Эйнар! Ну и ну! Всегда приятно оказать людям любезность. И Калле только собрался открыть рот и рассказать, что Эйнар Линдеберг живет у пекаря Лисандера. Но в последнюю минуту что-то помешало ему, и у него вырвались лишь сомнительные звуки: «Эхх-рр-рм!…»

«Сейчас ты чуть не свалял дурака, мой дорогой Калле, – с упреком сказал он самому себе. – Подождем-ка лучшее и посмотрим, что будет дальше!»

– Нет, постояльца с такой фамилией у нас тоже нет, – уверенно заявил швейцар.

– Но вам, разумеется, известно, не появлялся ли здесь в городе за последнее время человек по имени Бране или Линдеберг. И не жил ли он где-нибудь в другом месте, а не в этой гостинице? Именно это я и имел в виду.

Швейцар снова покачал головой.

– All right![16] Нельзя ли получить у вас двойной номер?

– Пожалуйста! Номер тридцать четыре, наверное, подойдет, – вежливо ответил швейцар. – Будет готов через десять минут. На какой вам срок, господа?

– Это зависит от… Думаю, на пару дней. Тут швейцар вытащил регистрационную книгу, чтобы гости могли записать в нее свои фамилии. А Калле, в необычайном возбуждении, купил наконец свою вечернюю газету.

– Ну и дела! – прошептал он самому себе. – Что-то за этим кроется!

Было совершенно немыслимо уйти отсюда прежде, чем он составит себе ясное представление, кто эти двое, интересовавшиеся дядей Эйнаром. И, разумеется, он понял, что швейцар будет несколько изумлен, если он, Калле Блумквист, усядется в вестибюле гостиницы и станет читать газету. Но другого выхода не было. С видом крупного коммерсанта, совершающего деловую поездку, Калле развалился в одном из кожаных кресел. Он надеялся всем сердцем, что швейцар не выставит его из гостиницы. К счастью, швейцару пришлось отвечать на телефонный звонок и у него не было времени уделить Калле какое бы то ни было внимание.

Указательным пальцем Калле проткнул в газете две дырки, одновременно ломая голову над тем, как объяснить маме такое странное вмешательство в ее вечернее чтение. Затем он стал раздумывать над тем, кто эти двое. Быть может, сыщики? Сыщики ведь чаще всего появляются вдвоем, по крайней мере в фильмах. А что, если он подойдет к одному из них и поздоровается: «Добрый вечер, дорогой коллега!»

– Это было бы глупо, просто по-идиотски! – сам себе ответил Калле.

Никогда не надо опережать события.

Ой, ой! Как иногда везет! Эти двое подошли и уселись в креслах прямо напротив Калле. Он мог через дырки в газете глазеть на них сколько влезет.

«Приметы! – сказал себе суперсыщик. – Самая обыкновенная рутинная работа! Сначала один… Ну, знаете ли… За такую рожу просто штрафовать надо!»

Более мерзкой физиономии Калле видеть просто не приходилось. И в глубине души он подумал, что общество по охране красоты города наверняка охотно отвалило бы кругленькую сумму за то, чтобы этот тип убрался отсюда подальше. Трудно было решить, что именно делало его лицо таким отталкивающим: низкий ли лоб, слишком ли близко друг от друга посаженные глаза, нос ли с горбинкой, или рот, обезображенный своеобразной кривой улыбкой. «Уж если он не мошенник, то я архангел Гавриил собственной персоной…» – думал Калле.

Во внешности другого незнакомца, невысокого и белокурого, ничего примечательного не было, если не считать почти болезненной бледности. И глаза у него были какие-то очень бледно-голубые, с блуждающим взглядом.

Калле не спускал с них такого пристального взгляда, что кажется даже странным, как это глаза его не выскочили из смотровых дырок в газете.

Да и ушки у суперсыщика Блумквиста были на макушке. Парочка вела оживленную беседу, хотя, к сожалению, Калле многого расслышать не мог. Но вот бледнолицый сказал более громко:

– Тут и говорить нечего! Он точно здесь, в этом городе! Я сам видел его письмо к Лоле. На почтовом штемпеле было отчетливо написано «Лильчёпинг».

«Письмо к Лоле! Лола Хельберг, кто же еще?! Да, котелок мой варит!» – удовлетворенно констатировал Калле.

Он ведь сам отправил письмо Лоле Хельберг, так кем же еще могла быть эта достопочтенная дама! И имя ее есть в его записной книжке.

Калле напряженно старался уловить как можно больше из беседы незнакомцев, но – напрасно! Вскоре явился швейцар и объявил, что номер готов принять гостей.

Мордоворот и Бледнолицый поднялись и пошли. Калле резко последовал их примеру, но вдруг увидел, что швейцара за конторкой нет. И вообще никого, кроме него самого, в этот момент в вестибюле гостиницы не было. Ни секунды на раздумья! Он раскрывает регистрационную книгу и смотрит. Еще раньше он заметил, что Мордоворот расписался там первым. «Туре Крук, Стокгольм». Да, должно быть, это он! А как зовут Бледнолицего? «Ивар Редиг, Стокгольм».

Калле вытащил свою маленькую записную книжечку и тщательно вписал туда имена и приметы своих новых знакомцев. Открыв книжку на странице дяди Эйнара, он записал: «Иногда, по-видимому, называет себя Эйнар Бране». Затем, сунув газету под мышку, он, весело насвистывая, покинул гостиницу.

Но оставалось еще одно: автомобиль! Очевидно, эта была их машина, стокгольмские машины не так уж часто встречались в их городе. Если бы они приехали семичасовым стокгольмским поездом, то, верно, уже давным-давно получили бы номер в гостинице. Он записал номер и прочие приметы. Потом осмотрел покрышки. Все были давно потертыми, кроме правой задней, совсем свеженькой. Калле сделал небольшой набросок узора покрышек.

– Самая обыкновенная рутинная работа! – сказал он, сунув записную книжку в карман брюк.

8

На следующий день, как и договорились, разразилась война Алой и Белой Розы. Сикстен обнаружил в своем почтовом ящике клочок бумаги, испещренный ужасающими оскорблениями. «Подлинность вышеизложенного удостоверяет Андерс Бенгтссон, предводитель Белой Розы, коему ты не достоин даже развязать шнурки его ботинок», – было написано на клочке бумаги… И, свирепо скрежеща зубами, Сикстен выбежал со двора, чтобы отыскать Бенку и Юнте. Белые Розы в полной боевой готовности залегли в саду пекаря, поджидая нападения Алых. Калле залез на высоченный клен, откуда открывался вид на всю улицу, вплоть до самой виллы почтмейстера. Калле был разведчиком Белой Розы, но не забывал и о своем личном недруге.

– Вообще-то у меня нет времени воевать, – сказал он Андерсу. – Я очень занят!

– Вот тебе раз! – воскликнул Андерс. – Что, снова разыгрывается какая-нибудь криминальная драма? Как обычно? Что, Хромой Фредрик снова собирается опустошить церковную кружку?

– Пошел ты… – предложил другу Калле.

Он понял, что бесполезно рассчитывать даже на малейшее понимание. И, выполняя приказ предводителя, послушно взобрался на дерево. Беспрекословное повиновение предводителю было одной из заповедей Белой Розы.

Между тем то, что Калле был определен в разведчики, имело свое преимущество: не спуская глаз с Алых, он мог одновременно следить и за дядей Эйнаром. В данный момент тот сидел на веранде, помогая тете Мии чистить клубнику. Точнее, почистив с десяток ягод, он закурил сигарету и, усевшись на перила веранды, принялся болтать ногами. Затем чуточку подразнил Еву Лотту, пробегавшую мимо в штаб-квартиру Белой Розы на чердаке пекарни… А вид у него был такой, словно ему все смертельно наскучило.

– А не надоело тебе слоняться без дела? – услышал Калле вопрос тети Мии. – Сходил бы в город, погулял, или съездил на велосипеде искупаться, или еще что-нибудь в этом роде. Вообще-то в гостинице по вечерам бывают танцы, почему бы тебе не пойти туда?

– Спасибо за заботу, милая Миа, – ответил дядя Эйнар, – но мне так прекрасно здесь в саду, что у меня нет ни малейшей надобности в чем-то другом. Здесь я могу по-настоящему прийти в себя и восстановить свои истрепанные нервы. Я чувствую себя так спокойно и уверенно с тех пор, как приехал сюда.

«Спокойно и уверенно, ну и чепуха! – подумал Калле. – Он примерно так же спокоен, как змей, очутившийся в муравейнике. Он так невероятно спокоен, что не может спать по ночам, просто валяется на кровати с револьвером под подушкой!»

– А собственно говоря, сколько времени я уже здесь? – поинтересовался дядя Эйнар. – Дни так летят, что и не запомнишь, сколько прошло.

– В субботу будет две недели, – ответила тетя Миа.

– Боже мой! А не больше? Мне кажется, я пробыл здесь уже целый месяц. Верно, пора мне подумать об отъезде.

«Нет, погоди немного, еще не время! – взмолился Калле, сидя тихонько на верхушке клена. – Сначала я должен узнать, почему ты засел здесь и трясешься от страха, как заяц, застрявший в кустарнике».

Калле был так удивлен беседой на веранде, что совершенно забыл: ведь он еще и разведчик Белой Розы! Его вернул к действительности шепот внизу на улице. Это держали военный совет Сикстен, Бенка и Юнте, пытавшиеся заглянуть в сад сквозь дырку в заборе. Калле, сидевшего на верхушке клена, они не замечали.

– Мамаша Евы Лотты и какой-то хмырь сидят на веранде, – докладывал Сикстен. – Так что через большую калитку нам не пройти. Совершим обходной маневр, пройдем через мостик и захватим их врасплох со стороны реки. Они наверняка затаились в своей штаб-квартире на чердаке пекарни.

Алые снова исчезли. Калле поспешно спустился с дерева и понесся к пекарне, где Андерс и Ева Лотта коротали время, съезжая вниз по веревке, оставшейся еще с тех дней, когда они готовились к выступлению в своем цирке.

– Алые идут! – закричал Калле. – Миг, и они переправятся через реку!

В том месте, где река пересекала сад пекаря, ширина ее была два-три метра, и Ева Лотта держала на берегу доску, которая в случае необходимости могла служить «подъемным мостом». Переправа эта была не очень надежна. Но если быстро и уверенно бежать по доске, то шанс свалиться в воду был очень невелик. Хотя если это и случалось, то в худшем случае дело ограничивалось парой промокших брюк или юбкой, поскольку река в этом месте была совсем неглубока.

Белые Розы тут же заторопились и навели переправу, а потом спокойно спустились вниз и поползли под прикрытием ольшаника вдоль берега реки. Долго ждать им не пришлось. Со все возрастающим восхищением наблюдали они, как Алые вынырнули на противоположном берегу, осторожно высматривая, не спрятались ли где-нибудь их враги.

– Ха, мост не поднят, – воскликнул Сикстен. – В битву! Победа будет за нами!

Он ринулся на доску, служившую подъемным мостом. Бенка следовал за ним по пятам. Только этого Андерс и ждал. Будто молния бросился он вперед и как раз тогда, когда Сикстен готовился ступить на сушу, слегка подтолкнул доску. Большего и не требовалось.

– То же случилось и с фараоном, когда он хотел перейти Красное море[17], – закричала Ева Лотта, поддразнивая плескавшегося в воде Сикстена.

Затем Белые Розы кинулись во всю прыть к пекарне, меж тем как Сикстен и Бенка, одержимые жаждой мести, с громкими проклятиями карабкались вверх по береговому откосу. Андерс, Калле и Ева Лотта использовали эти драгоценные секунды, чтобы забаррикадироваться на чердаке пекарни. Дверь на лестницу тщательно заперли, а веревку втянули на чердак. Затем Белые Розы выстроились перед открытым люком, ведущим на чердак, в ожидании неприятеля – воинственный боевой клич возвестил о его приближении.

– Ты не очень вымок? – учтиво спросил Калле, увидев Сикстена.

– Одежда у меня такая же мокрая, как твой вечно мокрый нос, – дерзко ответил Сикстен.

– Сдадитесь добровольно, или же выкурить вас оттуда? – заорал Юнте.

– О, вы можете вскарабкаться наверх и вытащить нас отсюда, – предложила Ева Лотта. – Ничего, если мы выльем вам немножко кипящей смолы за шиворот?

В эти годы немало было битв и сражений между Алыми и Белыми Розами. Но какой-либо настоящей вражды между обоими кланами не было. Наоборот, все они были самыми лучшими друзьями. А битвы и сражения были для них веселой игрой. Никаких определенных правил ведения войны не существовало. Была лишь одна-единственная цель – нанести как можно больший урон неприятелю, а для этого хороши были почти любые средства. Нельзя было лишь вмешивать в свои дела родителей и других посторонних лиц. Захватывать штаб-квартиру противника, шпионить за ним и заставать врасплох, брать заложников, выкрикивать ужасающие угрозы и писать оскорбляющие честь грамоты, выкрадывать «секретные бумаги» врагов и самим изготовлять документы в огромном количестве, чтобы недруги их выкрадывали, тайно переходить через линию фронта, перенося «секретные документы», – все это было неотъемлемой частью войны Роз.

В данном случае Белые Розы явно ощущали свое безграничное превосходство над Алыми.

– А ну, отойдите немного в сторону, – учтиво произнес Андерс, – я как раз собрался плюнуть!

Алые, недовольно ворча, отступили за угол и тщетно пытались открыть дверь на лестницу.

Но военное счастье вскружило голову предводителю ордена Белой Розы.

– Передайте Алым, что я объявляю пять минут перемирия, надо справить естественную нужду, – сказал Андерс, съезжая по веревке вниз. Он надеялся, что успеет добежать до маленького домика с сердцевидным окошком на двери прежде, чем Алые заметят, что он покинул чердак. Но он просчитался. Прошмыгнув в дверь, он как следует запер ее на задвижку, но не подумал о том, как вернется назад. За углом стоял Сикстен, и его лицо просветлело и засияло, когда он понял, где его враг. Ему достаточно было двух секунд, чтобы кинуться к домику и закрыть дверь на крючок снаружи.

И ликующий смех, которым он затем разразился, был самым зловещим из всего, что когда-либо слышали от своих врагов Ева Лотта и Калле.

– Нашего предводителя необходимо освободить из этого позорного плена, – решительно заявила Ева Лотта.

Опьянев от радости, Алые исполняли воинственный танец.

– У воинов Белой Розы теперь новая штаб-квартира, – кривлялся Сикстен. – Так что эта Роза будет отныне благоухать еще сладостней, чем когда-либо.

– Стой тут и кляни их на чем свет стоит, – сказала Ева Лотта Калле, – а я погляжу, что можно сделать.

У чердака была еще одна лестница, но вела она вовсе не на волю, а только вниз, в пекарню. Этим путем Ева Лотта могла выйти из дома так, чтобы противник этого не заметил. Она спустилась вниз по лестнице, прошла через пекарню, прихватив несколько пряников, и исчезла за дверью совсем в другом конце дома. Затем, совершив долгий обходной маневр, она сумела влезть на забор за дворовыми службами; ей посчастливилось, что ее не заметили Алые. Вооруженная длинной палкой, она перебралась с забора на крышу отхожего места. Андерс услышал, как что-то происходит над его головой, и это озарило лучом надежды его жалкое убежище. Одновременно Калле полностью посвятил себя тому, что извергал проклятия на голову Сикстена и его соратников. Он хотел отвлечь их внимание от Андерса и переключить его на чердак пекарни. Настал бесконечно волнующий миг: Ева Лотта протянула вниз палку, чтобы сбросить крючок. Оглянись Алые в эту минуту – и все было бы кончено. Калле напряженно наблюдал за каждым движением Евы Лотты, и от него требовалось огромное самообладание, чтобы продолжать оскорблять и поносить Алых.

– Бесчестные блохастые вы пудели, вот вы кто! – закричал он как раз в тот момент, когда попытка Евы Лотты увенчалась успехом.

Андерс почувствовал, что дверь подалась, выскочил на волю и совершил грандиозную пробежку к одному из старых вязов. Благодаря многолетней тренировке он мигом влез на дерево. А когда Алые, взбешенные его бегством, словно свора ищеек столпились под деревом, он закричал, что первого, кто осмелится к нему влезть, он отделает так, что родная мамаша не узнает своего сынка. Но тут Сикстен вспомнил про Еву Лотту; ведь она только-только сделала попытку пробраться в надежное укрытие. Увы, ей предстояло узнать, что свободу предводителя она купила ценой своей собственной свободы… Алые окружили отхожее место, и Ева Лотта, точно спелая слива, свалилась прямо в их распростертые объятия при первой же попытке взобраться на забор.

– Быстрее ведите ее в нашу штаб-квартиру! – вскричал Сикстен.

Ева Лотта защищалась с храбростью львицы, однако крепкие кулаки Юнте и Бенки вынудили ее сдаться. Белые Розы поспешили к ней на выручку. Калле съехал по веревке вниз, а Андерс с опасностью для жизни совершил смелый прыжок со своего вяза. Но пока Юнте и Бенка толкали и тащили Еву Лотту вниз к реке, Сикстен отражал нападения преследователей, ведя арьергардный бой, так что Алые вместе со своей пленницей целыми и невредимыми добрались до «крепостного рва», но заставить бешено сопротивляющуюся Еву Лотту перейти «подъемный мост» было, естественно, абсолютно невозможно. Поэтому Бенка без лишних слов столкнул ее вниз, в воду, после чего сам вместе с Юнте плюхнулся следом.

– Ни малейшего сопротивления, иначе утопим, – заявил Юнте.

Угроза эта никак не помешала Еве Лотте сопротивляться еще сильней прежнего. Она испытывала огромное удовлетворение, исхитрившись несколько раз окунуть с головой и Бенку и Юнте. Да, разумеется, она и сама окунулась вместе с ними, но это ничуть не омрачило ее радость. Наверху, на береговом откосе, шло сражение ничуть не меньшей силы. Поднялся такой шум и переполох, что пекарь Лисандер счел необходимым бросить свое тесто и поглядеть, что же происходит. Он неспешно спустился вниз по откосу, где его дочь как раз высунула свою белокурую головку, с которой капала вода, из речки, куда только что нанесла визит. Бенка и Юнте вытащили Еву Лотту на берег и виновато посмотрели на пекаря. Битва на откосе также стихла сама собой.

В раздумье глядя на свое чадо, пекарь, помолчав, наконец спросил:

– Ну как, Ева Лотта, ты умеешь плавать по-собачьи?

– Ясное дело, умею! – ответила Ева Лотта. – Уж, верно, я по-всякому умею!

– Вот как! Ну что ж, только это я и хотел узнать, – сказал пекарь и отправился обратно в пекарню.

Штаб-квартира Алой Розы находилась в гараже, составлявшем часть виллы почтмейстера. Сейчас никакой машины там не было, и Сикстен получил гараж в полное свое распоряжение. Там он держал удочки и футбольные мячи, велосипед и лук со стрелами, и мишень, чтобы стрелять в цель, а также секретные документы и указы Алой Розы.

Туда заперли и промокшую Еву Лотту, но Сикстен как истинный кавалер предложил ей надеть свой тренировочный костюм.

– «Великодушие и благородство к побежденным» – вот мой девиз, – сказал он.

– Тьфу! Чепуха, вовсе я ни капельки не побежденная, – возмутилась Ева Лотта. – Меня скоро освободят. А пока можно пострелять из лука.

Против этого тюремщики не возражали.

Мрачные как тучи, Андерс и Калле сидели внизу у реки и держали военный совет. Их разбирала досада, что им так и не удалось одолеть Сикстена, чтобы произвести затем обмен пленными.

– Я прошмыгну к ним и разведаю что смогу, – предложил Андерс. – А ты снова залезай на свой клен и следи за Алыми на случай, если им взбредет в голову вернуться сюда. Защищай штаб-квартиру до последнего воина! Но если тебя схватят, сожги сначала все секретные бумаги.

Калле, вероятно, счел, что будет довольно трудно выполнить этот приказ полностью, но возражать не стал. Великолепный наблюдательный пост – этот клен! Сидишь там удобно-преудобно на развилке дерева, совершенно скрытый листвой, и перед тобой открывается вид на часть сада пекаря и на улицу на всем ее протяжении вплоть до угла, где она соединяется со Стургатан. Калле чувствовал, что битвы, в которых он участвовал, по-настоящему его взбодрили, но вместе с тем его чуточку терзали угрызения совести! Он знал, что пренебрег своим долгом перед обществом. Не вмешайся тут война Роз, он бы уже рано утром стоял на страже у гостиницы, выслеживая тех двоих, что прибыли сюда вечером. Кто знает, может, это приблизило бы его хотя бы на шаг к разрешению загадки.

Внизу по дорожкам сада метался взад-вперед дядя Эйнар. Он не видел наблюдателя на дереве, так что Калле мог тихо и спокойно следить за ним. Каждое движение дяди Эйнара выдавало нетерпение и недовольство. На лице его было такое выражение тревоги и отвращения ко всему на свете, что Калле стало почти жаль его.

«Во всяком случае, надо бы побольше с ним играть», – подумал Калле, почувствовавший внезапное участие к дяде Эйнару.

За изгородью раскинулась совершенно пустынная улица. Калле посмотрел вниз на виллу почтмейстера, откуда следовало ожидать нападения. Но никто из Алых не показывался. Калле бросил взгляд в другую сторону, на Стургатан. Там кто-то шел. Это были… – нет не может быть… нет… – да, в самом деле, это были… Ну да, они, те самые типы, как их там звать… а, Крук и Редиг! Калле мгновенно напрягся, словно стальная пружина. Они подходили все ближе и ближе. Только проходя мимо калитки в сад пекаря… они вдруг увидели дядю Эйнара. А он увидел их.

«До чего же мерзко смотреть на это, – думал Калле. – Смотреть, как все краски вмиг исчезли с лица дяди Эйнара. Даже если бы он умер, он и то не мог бы стать бледнее! Да и крысенок, вдруг увидевший, что попал в крысоловку, не испугался бы так смертельно, как дядя Эйнар, стоящий у калитки!»

Один из мужчин вдруг заговорил. Этот был тот невысокий, бледнолицый – а, Редиг! Его голос звучал неописуемо мягко и нежно.

– Смотри! – сказал он. – А вот и Эйнар! Наш дорогой старина Эйнар!

9

Калле почувствовал, что у него по спине побежали мурашки. Это произошло в ту самую минуту, когда он услыхал голос Редига, такой нежный и ласковый, но вместе с тем таивший опасные и отталкивающие нотки.

– Похоже, ты вовсе не рад нам, старый друг? – замурлыкал нежный голос.

Дядя Эйнар схватился дрожащими руками за калитку.

– Ну да, – сказал он, – ну да, естественно, я рад… Но вы явились так неожиданно…

– Не так уж неожиданно. – Бледнолицый улыбнулся. – Ну да, когда ты смылся, ты забыл оставить нам свой адрес. Разумеется, по рассеянности! К счастью, ты прислал письмо Лоле с довольно-таки отчетливым почтовым штемпелем на конверте. А Лола – девушка понятливая. Если поговорить с ней по душам, то она не из тех, кто станет что-либо утаивать…

Дядя Эйнар тяжело дышал. Перегнувшись через калитку к Бледнолицему, он спросил:

– Что ты сделал с Лолой, ах ты…

– Спокойствие, спокойствие! – Нежный голос прервал дядю Эйнара. – Не горячись! Во время отпуска необходимо спокойствие, отдых и отключение от всех забот. Потому что, насколько я понимаю, ты, как видно, устроил себе небольшие каникулы.

– Да, в общем, да… – ответил дядя Эйнар. – Я приехал сюда, чтобы немного отдохнуть.

– Понятно! В последнее время тебе пришлось так тяжело работать, не правда ли?

Все это время разговор вел Бледнолицый. Тот, кого Калле назвал Мордоворотом, стоял молча и улыбался. Но улыбка эта, как понимал Калле, была далеко не дружественной.

«Встреть я его на пустынной улице, я бы насмерть перепугался, – подумал Калле. – А впрочем, еще вопрос: не страшнее ли встретить Бледнолицего – Ивара Редига?»

– А ты, собственно говоря, чего явился сюда, Артур? – спросил дядя Эйнар.

«Артур! Вот тебе и раз – ведь его зовут Ивар? Хотя у всех этих негодяев и бандитов всегда целая куча разных имен…»

– Ты сам чертовски хорошо знаешь, зачем я явился, – ответил Бледнолицый. Голос его стал немного тверже. – Поедем с нами на машине, немного прокатимся, а заодно обсудим наши дела.

– Нечего мне с вами обсуждать! – горячо возразил дядя Эйнар.

Бледнолицый приблизился к нему.

– Только без этого… – мягко сказал он. Что он держит в руке? Калле пришлось наклониться, чтобы получше разглядеть.

«Нет, ну и дела!» – прошептал Калле.

На этот раз стоять под дулом пистолета настал черед дяди Эйнара. Ну и странные же привычки у некоторых! Запросто расхаживают с пистолетами среди бела дня!

Прежде чем Бледнолицый продолжил свою речь, рука его ласково погладила блестящую сталь.

– А если хорошенько подумать? Может, все-таки поедешь с нами?

– Нет! – воскликнул дядя Эйнар. – Нет! Мне не о чем с вами разговаривать. Убирайтесь, иначе…

– Иначе ты вызовешь полицию, да?

Оба гостя, стоявшие у калитки, расхохотались.

– О нет, милый Эйнар, на это ты, верно, не пойдешь! Ты ведь примерно так же, как и мы, не хочешь вмешивать в эти дела полицию!

Бледнолицый снова расхохотался – странным, отвратительным смехом.

– Подумать только, как это тебе удалось все так здорово обтяпать, Эйнар! Должен признать – идея что надо! Небольшой отпуск здесь, в этом маленьком городке, глубочайшее инкогнито, пока не улягутся все страсти… Это куда умнее, чем попытка тут же смыться за границу. Башковитый ты мальчик!

С минуту помолчав, он продолжил:

– Но ты, однако, малость переиграл. – На этот раз голос его был уже отнюдь не нежным. – Никогда не следует обманывать своих компаньонов. Многие, кто пытался это сделать, еще в молодые годы покончили счеты с жизнью. Не дело это, чтобы трое кашу заварили, а слопал один!

Бледнолицый, перегнувшись через калитку, рассматривал дядю Эйнара с таким выражением ненависти на лице, что Калле, сидевший на макушке дерева, даже вспотел от страха.

– Знаешь, чего мне больше всего хочется? – сказал Бледнолицый. – У меня желание всадить тебе пулю в лоб. Прямо здесь, не сходя с места, долговязый ты, трусливый верзила!

Казалось, дядя Эйнар снова начинает обретать самообладание.

– А что толку? – сказал он. – Тебе что – так уж хочется обратно в тюрягу? Подстрелишь меня – и через пять минут полицейская ищейка уже тут как тут. Чего ты этим добьешься? Неужели ты думаешь, что я таскаю эту дребедень с собой? Нет уж! Лучше спрячь свою игрушку, – он указал на револьвер, – и поговорим разумно. Будете вести себя порядочно, я, может, и захочу поделиться с вами.

– Твоему благородству просто нет границ, – с явной издевкой произнес Бледнолицый. – Так ты, может, захочешь поделиться?… Жаль, что эта блестящая идея пришла тебе в голову чуть поздновато. Чертовски поздно! Видишь ли, Эйнар, теперь не хотим делиться с тобой мы. Даем тебе время на размышление – не будем мелочиться – ну, скажем, пять минут, а потом ты выкладываешь нам весь хлам. Надеюсь, ради твоего же собственного блага. Ты меня понял?

– А если я этого не сделаю? Я не таскаю с собой побрякушки, и если ты меня тюкнешь, то никто не поможет наложить на них лапу.

– Эйнар, дружище, уж не думаешь ли ты, что я только вчера родился? Есть средство заставить говорить людей, которые не желают образумиться, средство отличное. Я ведь знаю, что ты задумал. Знаю абсолютно точно, вижу насквозь твою прогнившую черепушку. Думаешь, тебе удастся надуть нас еще раз?! Думаешь, сможешь отвлечь нас своей болтовней о дележке, а потом тихонечко удрать отсюда и отряхнуть прах отечества с ног прежде, чем мы успеем тебе помешать. Скажу одно! Мы тебе помешаем, да так, что ты этого вовек не забудешь! Мы остаемся здесь, в городе! И будем частенько попадаться тебе на дороге. Стоит тебе выйти за калитку сада, как твои старые дорогие друзья уж тут как тут! И когда-нибудь нам, верно, представится случай поговорить с тобой без помех; как по-твоему?

«Он улыбнулся зловещей улыбкой», – так, кажется, пишут в книгах», – подумал Калле, разглядывая физиономию Бледнолицего. Занятый своими мыслями, Калле наклонился вперед, чтобы лучше видеть, и… в тот же миг обломил веточку клена. Раздался хруст… Дядя Эйнар быстро оглянулся: что случилось, откуда этот хруст? Калле похолодел от страха.

«Только бы они меня не увидели! Только бы не увидели!… Если увидят – все кончено! Они от меня избавятся».

Калле понимал: если его обнаружат, ему грозит страшная опасность. Невероятно, чтобы такой тип, как Бледнолицый, проявил милосердие к свидетелю, которого угораздило целых десять минут подслушивать их разговор. К счастью, никто из почтенной троицы не стал дознаваться, кто помешал их беседе. Калле облегченно вздохнул. Сердце его только вернулось было на свое место, как вдруг он увидел зрелище, заставившее его сердце снова упасть.

Внизу по улице двигалась какая-то фигурка. Маленькая фигурка в красном тренировочном костюме – явно с чужого плеча. Это была Ева Лотта. Она весело размахивала мокрым платьем и насвистывала свою любимую песенку:

– Жила-была девчонка, звалася Юсефин…

«Только бы она меня не заметила, – молил Калле, – только бы не заметила… Если она скажет: «Привет, Калле!» – все пропало!»

Ева Лотта подошла ближе.

«Ясное дело, заметит… Ясное дело, она смотрит на мою наблюдательную вышку! Ой, ой, и зачем только я залез сюда?!»

– Привет, дядюшка Эйнар! – поздоровалась Ева Лотта.

Дядя Эйнар всегда радовался при виде Евы Лотты, но сейчас почти что пришел в восторг.

– Как хорошо, что ты здесь, Ева Лотта! – сказал он. – Я как раз собирался пойти спросить, готов ли у твоей мамы обед. Так что пошли вместе.

Он помахал рукой стоявшим у калитки.

– До свидания, ребята! – попрощался он. – К сожалению, я должен отчалить!!!

– До свидания, дорогой старина Эйнар, – попрощался с ним и Бледнолицый. – Будь уверен: мы еще увидимся!

Ева Лотта вопросительно взглянула на дядю Эйнара.

– А ты не приглашаешь своих друзей к нам пообедать? – удивилась она.

– Нет. Им, видишь ли, некогда. Дядя Эйнар взял Еву Лотту за руку.

– В другой раз, маленькая фрекен, – пообещал Мордоворот.

«Теперь… дело идет о… – подумал Калле, когда Еве Лотте предстояло пройти мимо клена. – Ой! Ой!»

– Жила-была девчонка, звалася Юсефин…

Ева Лотта запела и по привычке бросила взгляд на развилку клена, где была наблюдательная вышка Белой Розы. Прямо в ее веселые голубые глаза смотрел Калле.

Долгие годы ты была доблестной воительницей Белой Розы. Ты участвовала во многих кровопролитных битвах индейцев с бледнолицыми. Приходилось тебе бывать и разведчицей союзников в минувшей мировой войне… И научиться двум вещам: никогда ничему не удивляться и держать язык за зубами, когда это необходимо. А теперь вот там, на развилке клена, сидит твой соратник, предостерегающе приложив палец ко рту, и на его лице написано лишь одно слово: «Молчи!»

Вместе с дядей Эйнаром Ева Лотта молча проходит мимо, напевая:

– Всего-то у нее и было, что швейная машина,

Швейная машина-шина-шина,

Швейная ма-ма-ма-шина…

10

«Что вы думаете, господин Блумквист, об этой примечательной беседе?»

Калле лежал на спине под грушевым деревом у себя в саду, и этот вопрос задавал ему его воображаемый собеседник, снова бравший у него интервью.

– Ха! Как сказать! – усмехнулся господин Блумквист. – Прежде всего ясно, что в этой криминальной драме мы имеем дело не с одним мошенником, а напротив, с целой троицей. И предупреждаю вас, молодой человек (воображаемый собеседник был весьма молод и неопытен), предупреждаю вас! В ближайшем будущем произойдет немало событий. Самым благоразумным было бы держаться по вечерам дома. Тут явно предстоит борьба не на жизнь, а на смерть, и тому, кто не привык встречаться с отбросами общества и всяческими подонками, грозит страшная трепка нервов!

Сам-то господин Блумквист уже так привык встречаться с отбросами общества и всяческими подонками, что его нервам не грозила никакая опасность. Вынув трубку изо рта, он продолжал:

– Понимаете, эти два господина, Крук и Редиг… да, полагаю, не надо говорить, это само собой разумеется, что это не настоящие их фамилии, – так вот, эти две страшные личности, верно, заставят дядюшку Эйнара узнать, почем фунт лиха. Гм, Эйнара Линдеберга, или Бране, как он иногда себя называет. Откровенно говоря, его жизнь – в опасности!

– А на чьей стороне в этой битве вы, господин Блумквист? – почтительно осведомился собеседник.

– На стороне общества, только на стороне общества, молодой человек! Как всегда! Даже если это будет стоить мне жизни.

Великий сыщик печально улыбнулся. Ради общества он уже тысячи раз бывал на краю смерти, так что одним разом больше, одним меньше – роли не играет.

Его мысль неустанно работала:

«Хотелось бы знать, чего им надо от дядюшки Эйнара?»

И теперь это был уже не господин Блумквист, а просто Калле, ужасно растерявшийся юнец Калле, считавший, что все вместе взятое просто чудовищно…

Внезапно он вспомнил про газету! Ту самую, которую дядя Эйнар купил сразу же после своего приезда, когда они сидели в Кондитерском саду. Газета была надежно спрятана в левом ящике письменного стола. Но Калле так и не позаботился о том, чтобы изучить ее.

«Непростительное упущение», – попрекнул он самого себя и помчался в комнату.

Он вспомнил, что дядя Эйнар сразу кинулся читать страницу, где были «Последние новости». И теперь надо было только вычислить, что именно могло его здесь заинтересовать. «Попытка создания новой атомной бомбы» – едва ли! «Жестокое нападение на пожилого человека» – посмотрим, может, это? Нет, речь шла о юношах лет двадцати, напавших на пожилого господина, отказавшегося дать им сигареты. Вряд ли дядя Эйнар мог быть в этом замешан. «Крупная кража драгоценностей в Эстермальме» – Калле присвистнул и мгновенно прочитал заметку.

«В квартире близ улицы Банергатан произошла крупная кража драгоценностей. В квартире, принадлежащей известному стокгольмскому банкиру, в ночь на субботу никого не было и воры могли действовать совершенно беспрепятственно. Предполагается, что им удалось проникнуть через дверь кухни с помощью отмычки. Драгоценности стоимостью приблизительно около 100 000 крон хранились в сейфе, который в какое-то время, скорее всего между двумя и четырьмя часами той же ночи, был похищен из квартиры. Взорванный и ограбленный сейф был обнаружен в субботу после полудня в трех милях к северу от города. Криминальная полиция, комиссия по борьбе с преступлениями, которой субботним утром срочно, по тревоге, доложили о происшедшем, еще не напала на след преступников. Полагают, что по меньшей мере двое, а возможно, большее количество лиц участвовали в этой краже, которую считают одним из самых дерзких ограблений, когда-либо имевших место в нашей стране. Криминальная полиция предупредила все полицейские участки в стране, особый надзор учрежден во всех портах и пограничных пунктах, так как, возможно, преступники, желая сбыть, краденое, будут вынуждены бежать за границу. Среди украденных драгоценностей особо примечательны: необычайно дорогой платиновый браслет с бриллиантами, множество бриллиантовых колец, брошь с четырьмя большими алмазами в золотой оправе, колье из восточных жемчужин и старинный золотой кулон с изумрудами».

– Ну и дубина же я, стократ дубина, – возмутился Калле. – И как я не понял? Лорд Уимси и Эркюль Пуаро уже давным-давно раскрыли бы эту кражу. Ну и ну! Стоило лишь как следует прочитать газету!

Он взял в руки маленькую жемчужину. Как можно узнать, восточная она или нет? И вдруг его словно молотом ударила новая мысль. «Я не таскаю с собой эти побрякушки», – сказал дядя Эйнар. Нет, конечно же, нет! А он, Калле Блумквист, знает, где все это спрятано: и браслет, и бриллианты, и изумруды, и платина, и еще всякое разное, как оно там называется! Конечно же, все это – в развалинах замка. Ну да – в развалинах! Дядя Эйнар не осмелился держать краденое у себя в комнате. Ему надо было спрятать драгоценности в надежном месте. А подземелье развалин замка было прекрасным местом: туда никогда никто не ходит.

Голова Калле разламывалась от обуревавших его мыслей. Скорее к развалинам замка и попытаться найти драгоценности, пока дядя Эйнар не явился и не забрал их оттуда! Ой-ой, да ведь ему еще надо следить за дядей Эйнаром и за двумя грабителями, чтобы в нужный момент арестовать их! Где ему взять время на все это? А тут еще война Роз в самом разгаре! Нет, с такой работой ему одному, без помощника, не обойтись! Даже сам лорд Питер Уимси, если бы ему пришлось работать одному, не справился бы… Нужно посвятить в эту историю Андерса и Еву Лотту и просить их помочь. Конечно, они только и делают, что смеются над его детективными увлечениями, но на этот раз ведь все совсем иначе.

Тихий внутренний голос подсказывал ему, что в этом случае необходимо искать помощников в полиции, и он знал, что голос прав. Но если сейчас идти в полицию и все рассказать, поверят ему там или нет? Скорее всего, высмеют, как это обычно делают взрослые. У Калле уже был прежний горький опыт его детективной деятельности. Никто не желал верить, что можно добиться чего-нибудь, если тебе всего-навсего тринадцать лет! Нет, пожалуй, лучше подождать, пока наберется чуть побольше вещественных доказательств.

Калле осторожно положил жемчужину в ящик. Смотри-ка, там ведь и отпечаток пальца дяди Эйнара! Кто знает, когда он может пригодиться! Калле радовался своей предусмотрительности и тому, что раздобыл его. «Полиция еще не напала на след преступников», – было написано в газете. Ну-ну, вечная история! Но, может быть, им хоть отпечатки пальцев удалось взять на месте преступления?! Да, отпечатки пальцев!! Если взломщик еще раньше был не в ладах с полицией, то отпечатки его пальцев наверняка есть в полицейской картотеке. И тогда их надо только сравнить с теми, что обнаружены на месте преступления, – яснее ясного! Тогда можно с уверенностью сказать: «Этот взлом совершил Хромой Фредрик!» Только, разумеется, если отпечатки его пальцев найдены. Но может случиться, что отпечатков пальцев грабителя в полицейской картотеке нет! И тогда большой радости от всех этих дел ждать нечего, способ этот уже не применишь!

А тут сидит Калле с отпечатком большого пальца дяди Эйнара на клочке бумаги, очень отчетливым и хорошим отпечатком… И в голове у Калле медленно рождается идея. А что, если немножко помочь этим несчастным полицейским, поскольку они еще не напали на след преступников. А что, если дядя Эйнар и в самом деле участвовал в этой краже со взломом на Банергатан! Абсолютной уверенности в этом у Калле, разумеется, не было, но вещественные доказательства и улики заставляли думать, что это именно так. Возможно, у Стокгольмской полиции есть непреодолимое желание получить этот маленький клочок бумаги с оттиском большого пальца дяди Эйнара?

Взяв бумагу и ручку, Калле написал:

«Стокгольм, криминальная полиция…»

Затем он некоторое время грыз ручку. Теперь необходимо было написать так, чтобы они поверили, будто пишет взрослый человек! А иначе они, эти дурни, пожалуй, бросят письмо в корзину для бумаг. И Калле продолжил письмо:

«Поскольку это исходит из газет, у вас, на Банергатан, произошла кража со взломом. Так как вами, возможно, зафиксированы какие-нибудь отпечатки пальцев, я посылаю вам таковой – в надежде, что он совпадет с каким-нибудь из обнаруженных вами. Дальнейшие разъяснения могут быть высланы вам бесплатно.

Карл Блумквист, частный сыщик. Стургатан, 14, Лильчёпинг».

Он немного поколебался, прежде чем написать «частный сыщик». Но потом подумал, что стокгольмская полиция никогда его не увидит и с тем же успехом может пребывать в уверенности, что письмо написано господином Блумквистом, частным сыщиком, а вовсе не Калле, тринадцати лет от роду.

– Вот так! – сказал Калле и лизнул конверт. – А теперь быстрее к Андерсу и Еве Лотте.

11

Андерс и Ева Лотта сидели на чердаке пекарни, в штаб-квартире Белой Розы. Уютнее этого убежища не придумаешь. Кроме штаб-квартиры, чердак служил еще и складом товаров и местом хранения отслужившей свой срок мебели. Тут стоял белый комод, недавно выселенный из комнаты Евы Лотты, в углу были свалены старые стулья; был там и ободранный, видавший виды обеденный стол, который отлично подходил для игры в пинг-понг в дождливые дни. Но как раз теперь у Андерса и Евы Лотты не было времени для игры в пинг-понг. Они были чрезвычайно заняты изготовлением «секретных бумаг». По мере того как бумаги были готовы, Андерс складывал их в жестяную коробку – величайшее сокровище Белой Розы. В ней хранились священные реликвии прежних войн Белой и Алой Розы: мирные договора, секретные карты военных действий, камни, испещренные диковинными письменами, и множество других предметов, которые лишь непосвященному показались бы старым хламом. Однако для воинов Белой Розы содержание коробки представляло собой ценность, за которую можно, не задумываясь, пожертвовать жизнью и пролить кровь. На шнурке вокруг шеи предводитель Белой Розы днем и ночью носил ключик от этой коробки.

– Куда запропастился Калле? – спросил Андерс, положив только что сфабрикованный документ в ящик.

– По крайней мере час тому назад он сидел на развилке клена, – сказала Ева Лотта.

В тот же миг на чердак взлетел Калле.

– Кончайте с этой мурой! – переводя дух, сказал он. – Немедленно заключаем мир с Алыми. В худшем случае пойдем на безоговорочную капитуляцию.

– Ты что, спятил? – спросил Андерс. – Мы ведь только начали…

– Ничего не поделаешь! Есть вещи поважнее, и придется посвятить им все наше время. Ева Лотта, ты очень любишь дядюшку Эйнара?

– Люблю, еще что! – ответила Ева Лотта. – Почему это я должна так уж жутко его любить?

– Потому, что он все-таки кузен твоей мамы.

– Ну и что с того. Не думаю, чтобы мама сама его любила, – ответила Ева Лотта. – А раз так, то и мне вовсе ни к чему им увлекаться. А почему ты спрашиваешь?

– Значит, ты не очень расстроишься, если услышишь, что дядюшка Эйнар мошенник?

– Ну, Калле, отвяжись наконец! – сказал Андерс. – Это ведь Хромой Фредрик стибрил церковную кружку с деньгами, а не дядюшка Эйнар!

– Заткнись! Прежде чем говорить, прочти-ка сначала вот это, а потом возникай сколько влезет, – сказал Калле, выкладывая газету.

Андерс и Ева прочли заметку: «Кража драгоценностей на Эстермальме».

– А теперь послушайте, – предложил Калле.

– Как ты себя чувствуешь, ты вообще-то здоров? – заботливо поинтересовался Андерс. Грязным указательным пальцем он ткнул в другую заметку: «Бешеный бык сеет панику». – Может, по-твоему, это тоже дядюшка Эйнар?

– Сказал: заткнись! Ева Лотта, ты видела этих двух хмырей, только что стоявших у калитки? Они болтали с дядей Эйнаром? Так вот. Это его соучастники, а дядя Эйнар их каким-то образом надул. Они называют себя Крук и Редиг, а живут в гостинице. Драгоценности же спрятаны в развалинах замка.

Слова лились из уст Калле потоком.

– В развалинах замка? Но ты ведь сказал, что они живут в гостинице? – не понял Андерс.

– Крук и Редиг, да! А драгоценности, балда ты этакая, – это ведь изумруды, и платина, и бриллианты, понятно? Господи, Боже ты мой; когда я думаю об этом!… Нет, невозможно! Драгоценности по меньшей мере на 100 000 крон валяются там, внизу, в подземелье!

– Откуда ты знаешь? – крайне недоверчиво спросил Андерс. – Тебе что, дядя Эйнар сказал?

– Кое-что можно, верно, вычислить и самому, – заявил Калле. – Когда нужно разрешить какую-либо криминальную загадку, всегда нужно считаться с вероятностью того, что могло произойти.

На мгновение в Калле проснулся суперсыщик Калле Блумквист, который немного задрал нос. Но он тут же испарился, а на чердаке остался просто Калле, оживленно жестикулирующий и опасающийся, что не сможет убедить друзей в своей правоте. Но в конце концов, после долгих разговоров, ему это все же удалось. Когда он рассказал всю историю – и про ночной визит к дяде Эйнару, и про найденную в развалинах жемчужину, и про то, как он, сидя на дереве, подслушал разговор грабителей, то даже Андерс пришел в восторг.

– Помяните мое слово: этот парень, когда вырастет, станет сыщиком, – одобрительно сказал он.

И тут же его глаза засветились.

– О, какая удача! Ну и дела! Какие виды на будущее! Мы должны немедленно этим заняться. У нас нет времени на войну Роз.

– Вот, значит, в чем причина, – сказала Ева Лотта. – Значит, именно поэтому мне так трудно оставить в покое коробки с печеньем… У меня точь-в-точь такие же длинные вороватые пальцы, как у дядюшки Эйнара. Что значит быть в родстве с преступником! Но его нужно выгнать из нашего дома немедленно! Подумать только, а вдруг он стянет столовое серебро!

– Успокойся! Потерпи еще немного, – осадил ее Калле. – Можешь мне поверить, у него сейчас есть более важные заботы, о которых приходится думать, нежели столовое серебро. Он в жутком капкане, потому что Крук и Редиг будут охранять его как зеницу ока.

– Вот почему он лег после обеда… А сказал, что плохо себя чувствует.

– Будь уверена в том, что он плохо себя чувствовал, – уверенно заявил Андерс. – Но теперь нам прежде всего надо заключить мир с Алыми. Ты, Ева Лотта, поднимешь белый флаг, пойдешь к ним парламентером и все уладишь. Хотя они, разумеется, подумают, что мы просто спятили.

Ева Лотта послушно привязала к палке белый носовой платок и торжественно отправилась к гаражу Сикстена, где ее предложение о безоговорочной капитуляции было встречено с удивлением и недовольством.

– Вы что, заболели? – спросил Сикстен. – Надо же! И это сейчас, когда мы только-только начали.

– Мы сдаемся на милость победителя, – заявила Ева Лотта. – Вы победили! Но мы вас скоро опять обольем грязью, и тогда – только искры полетят!

Сикстен, очень недовольный, составил акт о капитуляции, условия которого были для Белой Розы крайне жесткими. А именно: половину денег, полученных на неделю, надо было отдать на покупку карамелек для Алых. Далее, при встрече на улице с кем-нибудь из Алых Белым Розам предписывалось трижды глубоко поклониться и сказать: «Знаю, что нога моя недостойна ступать по той же самой земле, по которой ступаешь ты, о господин!»

Ева Лотта подписала договор от имени Белых Роз, торжественно пожала руку предводителю Алых и понеслась обратно на чердак пекарни. Пробегая через садовую калитку, она не могла не заметить одного из «друзей» дяди Эйнара, стоявшего прямо напротив.

– Слежка идет вовсю, – отрапортовала она Андерсу и Калле.

– Эта война будет почище войны Роз, – удовлетворенно отметил Андерс. – Ну, а ты, Калле, как ты думаешь, что теперь будем делать мы?

Хотя в обычных случаях предводителем всегда был Андерс, он счел, что в данном исключительном случае следует подчиниться Калле.

– Прежде всего надо отыскать драгоценности! Необходимо пойти к развалинам. Но кто-то должен остаться здесь – следить за дядюшкой Эйнаром и теми двумя!

Калле и Андерс вопросительно посмотрели на Еву Лотту.

– Никогда, – решительно заявила Ева Лотта. – Ни за что! Я хочу быть с вами и искать драгоценности. И вообще, дядюшка Эйнар лежит в кровати и придуривается, будто он больной, так что, верно, пока нас нет, ничего не случится.

– Можно положить у его дверей коробок спичек, – предложил Калле. – Если коробок будет лежать на прежнем месте, когда мы вернемся, значит, дядюшка Эйнар никуда не выходил.

* * *

– С киркой и лопатой шагаем мы, ребята… – пел Андерс, когда уже через час они торопливо шли по узкой тропке к развалинам.

– Если встретим кого-нибудь, скажем, что идем копать наживку для рыб – червей, – предупредил Калле.

Но им никто не встретился, а развалины, как обычно, были пустынные и заброшенные; кроме жужжания пчел, не слышно было ни звука.

Вдруг Андерса словно ударило – неожиданная мысль пришла ему в голову.

– Как же мы, черт возьми, попадем в подземелье? Ведь ты говорил, Калле, что драгоценности – там. Да, как же ты сам попал туда в тот день, когда нашел жемчужину?

В жизни Калле настал великий миг.

– А как вообще проходят сквозь запертые двери? – высокомерно ответил он, вытаскивая отмычку.

Андерс был потрясен больше, чем ему хотелось бы в этом признаться.

– Фантастика! – только и сказал он.

Но эти слова Калле воспринял как высочайшую похвалу.

Дверь распахнулась на своих железных петлях. Вход был свободен. И, словно свора гончих псов, рванулись вниз по лестнице Калле, Андерс и Ева Лотта.

Через два часа Андерс, рывший землю, отбросил лопату.

– Да, теперь пол подземелья все равно что хорошо вспаханное картофельное поле. Но мне никогда, нигде, кроме как тут, не доводилось видеть, чтобы драгоценности так блистали своим отсутствием, – сказал он. – Ну, что будем делать?

– А ты думал, мы их так сразу и найдем? – спросил Калле.

Но и он почувствовал, что мужество и надежда покидают его. Они перерыли каждый дюйм[18] пола в огромном пространстве подземелья, расположенного под лестницей. Собственно, это и было само подземелье. Но отсюда разветвлялись во все стороны многочисленные длинные, частично загроможденные каменными осыпями ходы, которые вели к подземным склепам, сводчатым пещерам и тюремным норам. Все эти ходы не очень манили к себе, однако вполне можно было предположить, что дядя Эйнар, предосторожности ради, закопал свое сокровище где-то в дальних подземных ходах. А там их можно искать годами! Если он вообще спрятал драгоценности в развалинах замка… Калле почувствовал, что в нем зарождаются некоторые сомнения.

– Где, в каком месте ты нашел жемчужину? – спросила Ева Лотта.

– Вон там, возле лестницы, – ответил Калле. – Но там мы уже кругом перекопали.

Ева Лотта в раздумье опустилась на самую нижнюю ступеньку лестницы. Каменная плита, служившая этой ступенькой, была, видимо, неплотно врыта в землю, потому что слегка шевельнулась, когда девочка уселась на нее. Ева Лотта вскочила.

– Уж не здесь ли… – начала она и крепко ухватилась ловкими руками за каменную плиту. – Ступенька не закреплена, слышите?

Две пары рук пришли ей на помощь. Каменную плиту отодвинули в сторону, и целая стая мокриц быстро разбежалась по сторонам.

– Копай здесь! – приказал Андерсу возбужденный Калле.

Андерс схватил лопату и с силой вонзил ее в землю, в то место, где лежала каменная плита. Лопата сразу же наткнулась на что-то твердое.

– Ясное дело, камень какой-нибудь, – сказал Андерс и сунул туда дрожащий палец, чтобы проверить.

Но это был не камень. Это был… Перепачканными землей руками Андерс ощупал неизвестный пока предмет. Жестяная коробка! Он поднял ее. Да, она была точь-в-точь такая же, как коробка с документами и реликвиями Белой Розы.

Все задохнулись от волнения. Тишину нарушил Калле.

– Ну и дела, – возмутился он. – Этот ворюга спер и нашу коробку!

Андерс покачал головой.

– Нет, это не наша. Нашу я собственноручно запер час назад.

– Но коробка точь-в-точь такая же, – заметила Ева Лотта.

– Вот увидите, он купил ее в скобяной лавке тогда же, когда и карманный фонарик, – догадался Калле. – Как раз там такие и продаются.

– Ну да, нашу мы тоже купили там, – напомнила Ева Лотта.

– Да открывайте же коробку, а не то я рухну! – воскликнул Калле.

Андерс потрогал коробку. Она была заперта.

– Может, у этих жестяных коробок и ключи одинаковые?

Он сорвал ключ, висевший у него на шейном шнурке.

– О, – только и вымолвила Ева Лотта. – О!

Калле тяжело дышал, словно после долгой пробежки. Андерс вставил ключ в скважину. Ключ подошел.

– О! – повторила Ева Лотта, а когда Андерс поднял крышку, крикнула: – Нет, вы только поглядите! Ну, прямо точь-в-точь как в сказках «Тысяча и одна ночь!»

– Так вот они какие – изумруды и платина, – благоговейно произнес Калле.

Да, там все лежало точь-в-точь как было описано в газете – брошки и кольца, браслет и разорванное колье, с такими же жемчужинами, как та, что нашел Калле.

– Сто тысяч крон! – прошептал Андерс. – Ух, даже противно!

Ева Лотта перебирала драгоценности. Она примерила на руку браслет, а бриллиантовую брошь прицепила на свое голубое платье. Она надела на каждый палец по кольцу и, вся разукрашенная, встала перед маленькой отдушиной, сквозь которую в подземелье пробивался солнечный свет. Вокруг нее все засветилось, засверкало и заискрилось.

– О, как чудесно! Разве я не похожа на царицу Савскую?[19] Мне бы хоть одно-единственное – ну самое-самое маленькое – колечко!

– Ох уж эти женщины! – воскликнул Андерс.

– Нет, на такие конкурсы красоты у нас времени нет, – сказал Калле. – Надо поскорее убираться отсюда. А вдруг дядя Эйнар явится прямо сейчас? Это все равно что встретиться с бенгальским тигром или с кем-нибудь еще в этом роде.

– Я бы предпочел тигра, – решительно высказался Андерс. – Но дядюшка Эйнар не смеет выйти из дома, ты же знаешь. Ведь Крук и Редиг караулят его.

– В таком случае, – сказал Калле, – мы немедленно мчимся в полицию.

– В полицию! – В голосе Андерса послышалось глубокое недовольство. Вмешивать полицию, когда самое интересное только начинается!

– Это вам не война Роз, – трезво возразил Калле. – У нас остались считанные минуты. Мы должны пойти в полицию. Этих негодяев надо арестовать – ты что, не понимаешь?

– Мы могли бы заманить их в ловушку, а уж потом заявлять в полицию: вот, мол, пожалуйста! Трое первоклассных бандитов – мы их для вас поймали.

Калле покачал головой. Ах, сколько раз суперсыщик Карл Блумквист мысленно обезвреживал самых опасных бандитов – собственноручно и дюжинами. Но одно дело суперсыщик Блумквист, а другое – Калле. Калле бывал иногда очень практичен и разумен.

– Как хочешь!

И Андерс весьма неохотно склонился перед эрудицией Калле в области криминалистики.

– Раз так, – сказала Ева Лотта, – поговорим с дядей Бьёрком. Пусть он нам поможет. Только он и никто другой. Может, тогда он станет вдобавок старшим полицейским.

Андерс между тем рассматривал результаты их раскопок, произведенных за несколько последних часов.

– Что нам делать с этим? – спросил он. – Сажать картошку или снова все заровнять?

Калле думал, что всего умнее уничтожить следы их визита в подземелье.

– Только быстрее, – сказал он. – Когда держишь в руках жестяную коробку с сотней тысяч крон, это действует на нервы. Я хочу как можно скорее смотаться отсюда.

– А как мы понесем коробку? Не можем же мы просто тащиться с ней по улицам. Да и куда мы ее спрячем?

После короткого совещания было решено, что Андерс отнесет драгоценную коробку в штаб-квартиру Белой Розы на чердаке пекарни, а Калле и Ева Лотта пойдут разыскивать Бьёрка. Сняв рубашку, Андерс завернул в нее коробку. Оставшись в одних брюках, с лопатой в одной руке и коробкой в другой, он начал отступление.

– Если встречу кого-нибудь, наверняка подумают, что я ходил копать червей, – с надеждой произнес он.

Калле защелкнул за собой замок, висевший на двери.

– Жаль только одного, – сказал он.

– Чего именно? – спросила Ева Лотта.

– Что не удастся увидеть лицо дядюшки Эйнара, когда он явится за коробкой.

– Да, за это я не пожалела бы двадцать пять эре, – вздохнула Ева Лотта.

В полицейском участке царили тишина и покой. Там сидел всего один полицейский и с таким увлечением решал кроссворд, словно ни малейшей преступности на свете не существовало.

Но это был не Бьёрк.

– Могу ли я увидеть полицейского Бьёрка? – Калле учтиво поклонился.

– Он уехал по делам службы и вернется завтра. А ты не можешь назвать мифологическое чудовище из восьми букв?

Полицейский кусал ручку и умоляюще смотрел на Калле.

– Нет, я пришел сюда совсем по другому делу, – ответил Калле.

– Да, как я уже сказал, Бьёрк вернется завтра. Ну, а женщина-воительница из шести букв?

– Ева Лотта, – ответил Калле. – О нет, конечно же, нет, ее имя из восьми букв. Спасибо и до свидания. Мы придем опять – завтра!

Калле потянул за собой Еву Лотту, и они вышли из полицейского участка.

– Нельзя разговаривать о таких делах с полицейской ищейкой, которая только и интересуется что мифологическими чудовищами, – сказал он.

Ева Лотта была того же мнения. С заявлением в полицию они решили подождать до завтра. Пожалуй, они ничем не рискуют. Ведь дядя Эйнар под надежной защитой в своей крепости.

– А вот и Крук, он стоит перед мастерской часовщика, – шепнул девочке Калле. – Видела ты когда-нибудь в своей жизни такую рожу?

– Здорово, что эти мошенники охраняют друг друга, – сказала Ева Лотта. – Точь-в-точь как в той поговорке: «Когда невинность спит, ангелы стоят на страже»!

Калле потрогал свои мускулы на руке.

– Но завтра – знай, Ева Лотта, – завтра предстоит битва не на жизнь, а на смерть!

12

День обещал быть жарче обычного. Головки левкоев в саду пекаря поникли еще утром. Ни единого дуновения ветерка. И даже Туссе предпочитал держаться в тени на веранде, где Фрида поспешно накрывала на стол к завтраку.

Прибежала Ева Лотта в одной ночной рубашке; на щеке у нее еще сохранялся отпечаток подушки.

– Фрида, ты не знаешь, дядя Эйнар уже проснулся?

Фрида с таинственным видом ответила:

– Спроси лучше, ложился ли он спать?! Вот этого как раз и не было. Докладываю вам, фрекен Ева Лотта, что господин Линдеберг не спал нынче ночью в своей постели.

Ева Лотта вытаращила глаза.

– Что ты, Фрида? Откуда, Фрида, ты это знаешь?

– Да я только что была у него в комнате, приносила воду для бритья. Комната – пустая, а кровать в таком виде, в каком была вчера вечером, когда я постелила ее после его ухода. Ведь он уже выздоровел!

– Он выходил вчера вечером!? Уже после того, как я легла спать?

Ева Лотта так разволновалась, что ухватила Фриду за рукав.

– Да, но… Вероятно, это из-за того письма, что он получил. Боже мой, а про соль и про сахар я и вовсе забыла.

– Какое письмо? Ой, Фрида, не уходи, что за письмо?

Ева Лотта снова дернула Фриду за рукав.

– Ужас, до чего ты, Ева Лотта, любопытная! Что это за письмо – без понятия, я чужих писем не читаю! Но когда я ходила вчера вечером за молоком, у калитки стояли двое типов, которые попросили меня передать письмо господину Линдебергу. Я, конечно, передала. И тут он сразу, за несколько минут, выздоровел. Вот так оно все и было!

Еве Лотте и минуты хватило, чтобы набросить на себя платье, еще столько же времени, чтобы ворваться к Калле.

Андерс был уже там.

– Что нам делать? Дядя Эйнар исчез. А мы-то хороши. До сих пор не арестовали его!

Сообщение Евы Лотты произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

– Так я и думал, – угрюмо произнес Андерс. – Ощущение такое же, как весной, когда я поймал на крючок щуку, а она в последний момент сорвалась!

– Спокойствие! Самообладание! – призывал Калле.

Да, собственно говоря, это был уже не Калле, а суперсыщик Блумквист, прибывший сюда на короткие выездные гастроли.

– Планомерная работа – единственно правильное… Сначала произведем домашний обыск у Линдеберга – я имею в виду дядю Эйнара.

Для порядка Калле сходил и проверил, не стоит ли на тротуаре кто-нибудь из этих господ – Крук или Редиг? Охрана явна была снята.

– Постель нетронута, дорожная сумка здесь, – подвел итог Калле, когда они прокрались в комнату дяди Эйнара. – Похоже, он собирался вернуться обратно, но это, разумеется, может быть и хитрым трюком.

Андерс и Ева Лотта уселись на кровать, мрачно глядя перед собой.

– Нет, он, верно, никогда сюда не вернется, – сказала Ева Лотта. – Но драгоценности мы все же спасли.

Калле вертелся и метался по комнате, внимательно разглядывая все вокруг. Конечно же, корзинка для бумаг! Самая обыкновенная рутинная работа! В корзинке лежало несколько пустых коробок из-под сигарет, обгоревшие спички и одна старая газета. Да еще целая горка мелких-мелких клочков бумаги. Калле присвистнул.

– Ну, разложим пасьянс, – сказал он.

Собрав все мелкие клочки, он разложил их перед собой на письменном столе. Заинтересованные Андерс и Ева Лотта придвинулись ближе.

– Думаешь, это и есть письмо? – спросила Ева Лотта.

– Это и надо бы выяснить.

Калле возился с клочками бумаги. Он собирал одно слово здесь, другое – там.

Вскоре пасьянс был готов. Это было письмо. Три головы взволнованно склонились над ним и прочитали:

«Эйнар, старый дружище!

Мы с Горбоносым все продумали. Давай поделимся! Конечно, ты вел себя по-свински, и если бы у нас было чуть больше времени, мы бы, верно, выжали из тебя все целиком. Но, как сказано, мы поделимся. Так будет лучше для всех нас, особенно для тебя. Надеюсь, ты это понимаешь. Но помни: больше никаких фортелей! Попробуй надуть нас еще раз. Можешь тогда распрощаться с юдолью земной, я тебе это обещаю. На этот раз игра должна быть честной! Мы ждем тебя у калитки. И захвати с собой все побрякушки. Немедленно смоемся отсюда как можно дальше.

Артур».

– Вот так, мошенники снова спелись, – сказал Калле. – Но побрякушки им придется поискать.

– Интересно, где эти подонки сейчас, – сказал Андерс. – Может, они удрали из города? Догадываюсь, они злы, как шершни!

– И на кого они подумают? Кто, по-ихнему, мог стибрить драгоценности?

Ева Лотта очень оживилась при мысли об этом. Пробраться в развалины и посмотреть, там ли они? Не ищут ли сокровище?

– Если они там, мы немедленно наведем на них полицию, – сказал Андерс.

Внезапно ему пришла в голову мысль о том, как же эти ворюги попадут в подземелье?

– Ведь у дяди Эйнара отмычки больше нет?!

– О, такие типы, как Крук и Редиг, верно, с головы до ног обвешаны всякими отмычками, неужели ты не понимаешь? – спросил Калле.

Собрав клочки бумаги, он сложил их в коробку из-под сигарет, которую сунул в карман.

– Это индиции, понимаете! – объяснил он Андерсу и Еве Лотте.

Жара стояла удушающая. Андерс, Калле и Ева Лотта задыхались под жгучими лучами солнца. Они побоялись идти по обычной дорожке к развалинам. Лучше не рисковать и не встречаться с грабителями.

– Это в самом деле было бы ужасно, понимаете, – сказал Калле. – Еще заподозрят нас, а тогда – конец света. Непохоже, чтобы этому Редигу нравилось, если кто-то сует нос в его дела.

– Вероятно, их там уж и след простыл, – предположил Андерс. – Небось насмерть перепугались, увидев, что драгоценностей в тайнике нет. Если, конечно, дядя Эйнар не навел их на ложный след!

Тяжело было подниматься на крутой откос. Но это было необходимо, если не хочешь идти по тропинке. Пришлось ползти и карабкаться, крепко держась за кусты и упираясь ногами в камни. И было очень жарко, ужасающе жарко. Ева Лотта почувствовала, что ей хочется есть. У нее не было времени перекусить перед тем, как уйти из дома, и она лишь сунула в карман несколько булочек.

И вот перед ними развалины замка! Если не идти по тропинке, то сразу же выбираешься на само плоскогорье, раскинувшееся за старым крепостным замком. Тихонько прокравшись вперед, ребята осторожно выглянули из-за угла: не грозит ли какая опасность. Но все было спокойно. Как обычно, жужжали шмели, благоухал, как обычно, шиповник, а дверь в подземелье была, как обычно, закрыта.

– Так я и думал! Они бесследно исчезли. Теперь до самой смерти буду терзаться: как это мы не схватили их вчера вечером! – сказал Андерс.

– Надо спуститься вниз, в подземелье, и посмотреть, не осталось ли после них следов, – сказал Калле, вытаскивая отмычку.

– Ты орудуешь отмычкой, словно самый опасный взломщик, – восхищенно сказал Андерс, когда дверь открылась.

Все трое проникли в узкий проход под лестницей. И в тот же миг послышался пронзительный крик, целиком заполонивший старые развалины. Это кричала Ева Лотта. Но почему?

На полу подземелья кто-то лежал… Дядя Эйнар! Его руки были связаны за спиной и жестоко скручены. Крепкая веревка стягивала и его ноги. А рот был заткнут носовым платком.

В первый миг ребятам страстно захотелось удрать. Ведь дядя Эйнар был теперь их врагом, и они отчетливо это осознавали. Но в своем теперешнем положении их враг был совершенно беззащитен. Он смотрел на них налитыми кровью умоляющими глазами. Калле подошел и вытащил у него изо рта кляп.

Дядя Эйнар застонал.

– О, что сделали со мной эти мерзавцы! О Господи, мои руки! Помогите мне снять веревку!

Ева Лотта поспешно кинулась к нему. Но Калле ее остановил.

– Минуту, – смущенно сказал он. – Извините, дядя Эйнар, но нам, пожалуй, надо сперва пойти за полицией.

Ему и самому казалось совершенно неслыханным, что у него повернулся язык сказать такое взрослому.

Дядя Эйнар произнес длиннейшее ругательство.

Затем снова немного постонал.

– Вот как! Значит, это вас я должен благодарить за доставленное мне удовольствие? Мне давно следовало это понять. Суперсыщик Блумквист!

Невесело было слышать его стоны!

– Какого черта вы тут торчите и глазеете на меня! – закричал он. – Бегите за полицией, сопливые щенки! Но хотя бы принесите мне попить!

Андерс помчался во всю прыть к старому колодцу во дворе замка, где вода была свежей и прозрачной и стоял большой железный ковш для питья. Когда Андерс поднес ковш к его губам, дядя Эйнар приник к ковшу с такой жадностью, словно никогда прежде не пил воды. А потом снова начал сетовать:

– О, мои руки!…

Для Калле это было уже сверх всяких сил, и он сказал:

– Если вы, дядя Эйнар, твердо пообещаете, что не попытаетесь смыться, то мы, может быть, чуть ослабим вам веревки на руках.

– Обещаю все, что захотите, – заявил дядя Эйнар.

– И вообще, – продолжал Калле, – вам, дядя Эйнар, не стоит и пытаться удрать, потому что если один из нас побежит за полицией, то двое других все равно останутся здесь и будут вас караулить. А кроме того, у вас и ноги связаны.

– Твоя наблюдательность достойна всяческой похвалы, – заявил дядя Эйнар.

Андерсу тем временем удалось, хотя и с большим трудом, развязать веревку, связывавшую руки дяди Эйнара. Однако боль после этого явно стала сильнее, потому что дядя Эйнар долго сидел, раскачиваясь взад-вперед, и непрерывно стонал.

– Сколько времени вы так пролежали, дядя Эйнар? – спросила Ева Лотта. Голос ее дрожал.

– Со вчерашнего вечера, моя прекрасная юная дама, – ответил дядя Эйнар. – И все только благодаря тому, что вы сунули нос в мои дела.

– Да, грустно, – сказал Калле. – Просим извинить, но теперь нам все-таки надо сходить за полицией.

– А Может, нам с вами обсудить это дело? – спросил дядя Эйнар. – Какого черта вы вообще стали разнюхивать эту историю? Несомненно, это вы отыскали драгоценности, и, пожалуй, самое важное то, что вы, господин суперсыщик, довели дело до конца. Так не могли бы вы, ради старой дружбы, отпустить с миром несчастного грешника?

Дети молчали.

– Ева Лотта, – взмолился дядя Эйнар, – тебе ведь, верно, не хочется, чтобы близкий родственник угодил в тюрьму?

– Уж если совершил дурное дело, то, верно, надо за это расплачиваться, – ответила Ева Лотта.

– Пойти за полицией – это, пожалуй, единственное, что мы можем сделать, – сказал Калле. – Хочешь сбегать? – спросил он Андерса.

– Да, – ответил Андерс.

– Проклятые щенки! – закричал дядя Эйнар. – И почему я все-таки не свернул вам шею, пока еще было время!

В несколько прыжков Андерс одолел лестницу. Ему оставалось только выбежать из подземелья. Но кто-то преградил ему путь. Там стояли двое, заграждавшие выход из подземелья. Один – тот самый, с бледным лицом – держал в руках пистолет.

13

– Кажется, мы угодили на семейный праздник! – расхохотался Бледнолицый. – Друг детей Эйнар в кругу семьи. Как мило – просто хочется запечатлеть эту сцену на фотографии и поместить ее в газету. Да, славный мой Эйнар, пойми меня правильно, я вовсе не имею в виду «Полицейские новости»! Есть и другие газеты.

Сделав паузу, он осмотрел пистолет.

– Как жаль, что мы помешали своим приходом, – продолжал он. – Задержись мы на минутку, твои маленькие друзья вскоре бы тебя освободили. А уж потом тебе было бы легче отыскать погремушки, чем вчера вечером.

– Артур, выслушай меня, – сказал дядя Эйнар. – Клянусь, что…

– Ты уже достаточно клялся вчера вечером, – отрезал Бледнолицый. – Когда у тебя появится желание рассказать, куда ты спрятал стекляшки, ты сможешь открыть свою пасть. А до тех пор – заткнись! До тех пор будешь храниться в лежачем положении, точно бутылка «Виши»! Надеюсь, твои маленькие друзья ничего не имеют против того, чтоб я снова связал тебе руки, старина? И ты, верно, не очень-то хочешь есть и пить. Жаль, но мне пока нечего дать тебе пожевать, кроме этого носового платка. До тех пор, пока ты снова не образумишься!

– Артур! – в совершенном отчаянии завопил дядя Эйнар. – Ты должен выслушать, что я скажу! Ты знаешь, кто все заграбастал? Да вот эти юнцы! – он показал на ребят. – И они как раз собирались привести легавого, когда вы сюда влезли. Никогда бы не подумал, что могу так обрадоваться при виде ваших рож – твоей и Горбоносого. Но именно сейчас вы явились как нельзя более кстати. Словно кто-то вас ко мне послал…

На мгновение воцарилась тишина. Бледное лицо с бегающими глазами повернулось к детям. Калле ощутил приближение неслыханной опасности, гораздо более страшной, чем даже тогда, когда он стоял под дулом пистолета дяди Эйнара.

Мордоворот, которого явно называли еще и Горбоносым, прервал молчание.

– А что? Может, он на этот раз говорит правду, Артур?

– Возможно, – согласился Артур. – Мы это скоро узнаем.

– Давайте я займусь этими молокососами, – предложил дядя Эйнар. – И быстренько выжму из них все, что нам надо.

Лица Андерса, Калле и Евы Лотты чуточку утратили свой румянец. Калле был прав: то, что происходило, было куда опасней войны Роз.

– Артур, – сказал дядя Эйнар, – если до тебя наконец дошло, что я не собираюсь больше водить вас за нос, то тебе должно быть ясно, что больше чем когда-либо мы должны действовать сообща. Разрежьте-ка веревку, – он показал на веревку, стягивавшую его ноги, – и давайте уладим это дело. Сдается, теперь самое время убраться отсюда!

Артур, не говоря ни слова, подошел и разрезал веревку. Дядя Эйнар с трудом поднялся и начал растирать свои онемевшие ноги и руки.

– Это была самая длинная ночь в моей жизни, – сказал он.

Его друг Артур улыбнулся зловещей улыбкой, а Горбоносый издал кудахтающий смешок.

Подойдя к Калле, дядя Эйнар взял его за подбородок.

– Ну как, господин суперсыщик, разве не ты собирался послать за полицией?

Калле не ответил ни слова. Он знал, что игра проиграна.

– Должен сказать тебе, Артур, эти детки на редкость смышленые. Меня бы очень удивило, если бы они по-хорошему честно и откровенно не рассказали бы дядюшке Эйнару, куда они спрятали драгоценности, про которые так ловко пронюхали.

– Здесь их нет, а где они, мы не скажем, – упрямо ответил Андерс.

– Послушайте меня, детки, – продолжал дядя Эйнар. – Вот эти два славных дяденьки, которых вы видите здесь, вчера вечером меня не поняли. Им пришло в голову, будто я знаю, где находятся драгоценности, но не желаю говорить. Поэтому они дали мне ночь на размышления. И как я только что сказал, это была самая длинная ночь в моей жизни. Здесь, в этом подземелье, очень темно по ночам… В самом деле, хоть глаз выколи, да к тому же и холодно. А как плохо спится, если руки и ноги связаны! И смею вас уверить, что и пить тоже хочется. Наверняка куда уютнее спать дома у мамочки, как по-твоему, Ева Лотта?

Ева Лотта смотрела на дядю Эйнара, и в глазах ее было то же самое выражение, как в тот день, когда он мучил ее любимца Туссе.

– Господин суперсыщик, – продолжал дядя Эйнар, – понравилось бы тебе провести одну или, скажем, несколько ночей здесь, в развалинах? А может, и все оставшиеся в твоей жизни ночи?

Калле почувствовал, как легкие отвратительные мурашки страха поползли у него по спине.

– У нас нет времени, – прервал Эйнара Артур. – Вся эта болтовня и так уж слишком затянулась. Послушайте, молокососы! Я детей люблю, разумеется, люблю, но не одобряю тех, которые вбили себе в голову, что им до зарезу нужно сбегать за легавыми, кстати это или некстати. Мы запрем вас здесь, в погребе. Мы вынуждены это сделать. А уж выйдете ли вы отсюда или нет, зависит от вас самих. Либо вы выкладываете драгоценности и тогда проведете здесь не более одной, от силы двух ночей. Как только мы окажемся в безопасности, наш дорогой добрый дядюшка Эйнар напишет и сообщит, где вы, либо…

Он промолчал.

– А может, вы не хотите говорить, где спрятаны драгоценности? Тогда мне бесконечно жаль ваших милых мамочек, я просто думать об этом не смею!

Андерс, Калле и Ева Лотта тоже не смели думать об этом. Калле вопросительно взглянул на Андерса и Еву Лотту. Те согласно кивнули. Ничего другого делать не оставалось. Придется сказать, где находится жестяная коробка.

– Ну же, господин суперсыщик, – подбадривал его дядя Эйнар.

– Нас точно выпустят, если мы скажем, где коробка? – спросил Калле.

– Само собой! – воскликнул дядя Эйнар. – Неужели ты, мой мальчик, не полагаешься на дядюшку Эйнара? Вам надо только остаться здесь до тех пор, пока мы не найдем чуть-чуть более уютное и безопасное местечко, чем этот город. Вдобавок я попрошу дядюшку Артура вас не связывать, и вам тогда здесь будет совсем хорошо. Ну как?

– Жестяная коробка спрятана в белом комоде на чердаке пекарни, – сказал Калле, и, похоже, ему стоило неслыханных усилий произнести эти слова. – Там, где у нас был цирк «Каллотан».

– Великолепно, – воскликнул дядя Эйнар.

– Ты уверен, что знаешь, где это, Эйнар? – спросил Артур Редиг.

– Абсолютно! Вот видишь, Артур, разумнее всего для нас действовать сообща! Никто из вас не может подняться на чердак пекарни, не возбудив подозрений, а я могу.

– All right[20], – сказал Артур. – Пошли.

С минуту он разглядывал ребятишек, которые молча стояли рядом.

– Надеюсь, вы сказали правду! Честность – превыше всего, мои юные друзья, это хорошее кредо нашей жизни. Если вы соврали, мы вернемся сюда через час. И тогда уж вам будет так грустно, так грустно!…

– Мы не соврали! – возмутился Калле, злобно тараща глаза из-под нависшей на лоб челки.

Тут к нему подошел дядя Эйнар. Калле притворился, будто не видит его протянутой руки.

– Послушайте, господин суперсыщик, – сказал дядя Эйнар. – Думаю, умнее всего для тебя в дальнейшем предать криминалистику забвению. Кстати, не могу ли я получить обратно отмычку? Потому что, пожалуй, стянул ее ты?

Сунув руку в карман брюк, Калле вытащил отмычку.

– Есть, верно, что-то на свете, что и вам, дядя Эйнар, умнее предать забвению, – угрюмо сказал он.

Дядя Эйнар засмеялся.

– Прощай, Андерс, спасибо за все! Прощай, Ева Лотта, я всегда считал тебя очаровательным ребенком. Передай привет маме, если у меня не найдется времени сказать ей «Адьё»![21]

Он поднялся вверх по лестнице вместе с обоими сообщниками.

Обернувшись, он помахал рукой:

– Обещаю, что наверняка напишу и сообщу, где вы! Если только не забуду!

Тяжелая дверь с шумом захлопнулась за ним.

14

– Это я виноват, – произнес Калле после некоторого молчания, которое показалось им бесконечным. – Это целиком моя вина. Я не должен был впутывать вас в это дело. А быть может, и себя тоже.

– Виноват, не виноват! – сказала Ева Лотта. – Разве тебе когда-нибудь могло прийти в голову, что все так обернется…

Снова наступила тишина, жуткая тишина. Казалось, будто за этими стенами никакого мира больше и не было. Было лишь это подземелье с его наглухо запертыми дверьми.

– Какая жалость, что Бьёрка вчера не было в участке, – сказал наконец Андерс.

– Не говори об этом, – попросил Калле. Затем никто из них целый час не произносил ни слова. Они думали. И каждый из них, верно, думал примерно одно и то же. Всё – сплошные неудачи: драгоценности утрачены, грабители вот-вот удерут за границу! Но в этот миг все казалось им ничтожным по сравнению с тем, что сами они сидят взаперти и не могут отсюда выйти, и даже не знают, смогут ли они когда-нибудь вообще выйти на волю. Эту ужасающую мысль нельзя было даже додумать до конца. А если дядя Эйнар не подумает написать письмо? Ну, а сколько времени идет письмо из-за границы? А сколько можно прожить без еды и питья? И потом, разве для этих бандитов не лучше, чтобы дети навсегда остались внизу в подземелье? Ведь за границей тоже существует полиция, и если бы дети описали ей приметы воров, то дядя Эйнар и его сообщники не чувствовали бы себя в безопасности, зная, что Калле, Андерс и Ева Лотта смогут их выдать, «…наверняка напишу… Если только не забуду!» – это были последние слова дяди Эйнара, и звучали они зловеще.

– У меня есть три булочки, – сообщила Ева Лотта, сунув руку в карман платья.

Все-таки небольшое утешение!

– Значит, мы не умрем голодной смертью раньше вечера, – заявил Андерс. – Есть еще и полковша воды.

Три булочки и полковша воды! А потом?

– Надо кричать и звать на помощь, – предложил Калле. – Может, явится какой-нибудь турист и захочет осмотреть развалины.

– Насколько я помню, здесь прошлым летом побывали два туриста, – сказал Андерс. – Об этом много толковали в городе. Так почему бы им не прийти и сегодня?

Они встали возле маленькой отдушины подвала, через которую пробивался луч солнца.

– Раз, два, три, четыре – давайте! – скомандовал Андерс.

– На помощь… по-мо-о-ощь!

Наступившая после этого тишина показалась им еще более глубокой, чем раньше.

– Небось в Грипсхольм[22] и Альвастру[23] и в другие такие же места они катят! – с горечью произнес Андерс. – А до этих развалин никому и дела нет.

Нет, ни один турист не услышал их зова о помощи, да и никто другой – тоже.

Минуты шли, превращаясь постепенно в часы.

– Если б я, по крайней мере, дома предупредила, что иду в развалины, – казнилась Ева Лотта. – Тогда бы родители наверняка пришли сюда и понемножку отыскали бы нас.

Она закрыла лицо руками. Калле несколько раз проглотил комок в горле и поднялся с пола. Невыносимо сидеть спокойно и смотреть на Еву Лотту. Эта дверь… Нельзя ли как-нибудь ее выломать? Но и одного взгляда хватило, чтоб понять бесполезность любой попытки. Калле наклонился, желая поднять что-то, лежавшее возле лестницы. Подумать только, карманный фонарик дяди Эйнара! Он забыл его в подземелье, какое счастье! Ведь постепенно наступит ночь, темная холодная ночь, и утешительно было знать, что, если нужно, можно всего лишь за несколько мгновений рассеять мрак. Батарейки, ясное дело, надолго не хватит, но, по крайней мере, можно иногда посветить и узнать, который час. И вовсе не потому, что для них имеет значение время – три, четыре или пять часов… – скоро для них вообще ничто не будет иметь значения. Калле почувствовал, как в глубине его души поднимается глухое отчаяние. Он бродил вокруг, он – «добыча мрачных мыслей», как пишут в книгах. Все же это было лучше, чем просто вот так сидеть и ждать… Все, все было лучше этого. Лучше даже попытаться исследовать мрачный лабиринт подземных ходов, ведущих в глубь подземелья.

– Андерс, ты как-то говорил, что хотел бы обследовать подземелье, нанести его на карту и превратить в нашу штаб-квартиру. Почему бы не заняться этим сейчас?

– Я в самом деле сказал такую глупость? Наверно, в тот день у меня был солнечный удар. Если бы только я мог выйти отсюда, то я знаю кое-кого, чьей ноги большее не будет поблизости от этих старых поганых развалин! Можешь зарубить себе это на носу!

– Мне не все равно, куда ведут эти коридоры, – упорствовал Калле. – Подумать только – а что, если найдется еще какой-нибудь выход из подземелья, который никто не знает!

– Да, как же! И подумать только, вдруг к вечеру сюда заявится целая куча археологов и начнет выкапывать нас отсюда. Вероятность примерно такая же.

Ева Лотта вскочила на ноги.

– Да, но если сидеть сложа руки, скоро можно рехнуться, – сказала она. – Я думаю, мы сделаем как хочет Калле. Карманный фонарик у нас есть, так что посветить себе сможем.

– По мне – пожалуйста, – согласился Андерс. – Только, может, сначала поедим? Три булочки – это всего лишь три булочки, а никак не больше, что бы мы ни делали.

Ева Лотта дала каждому по булочке, и они молча поели. Странной и ужасной казалась им мысль о том, что, может быть, едят они последний раз в жизни. Они запили булочки водой, которая оставалась в ковше. Потом, взяв друг друга за руки, начали свой поход во мрак. Калле шел первым и светил фонариком.

* * *

Примерно в этот самый миг перед полицейским участком маленького городка затормозил автомобиль. Оттуда выпрыгнули двое. Двое полицейских. Они поспешили в полицию, где их встретил полицейский Бьёрк. Похоже, он был чуточку удивлен неожиданным визитом. Гости представились:

– Криминологи – комиссар Стенберг и полицейский Сантессон из стокгольмской криминальной полиции.

Затем комиссар поспешно спросил:

– Не знаете ли вы здесь в городе частного сыщика по фамилии Блумквист?

– Частного сыщика Блумквиста? – Бьёрк покачал головой. – Никогда о таком не слыхал!

– Странно! – продолжал комиссар. – Он живет на Стургатан, 14. Вот, смотрите сами!

Комиссар вытащил письмо и протянул его Бьёрку. Будь Калле здесь, он наверняка узнал бы это письмо.

«Стокгольм. В криминальную полицию», – было написано сверху. А подпись в самом деле гласила: «Карл Блумквист, частный сыщик».

Полицейский Бьёрк расхохотался:

– Да ведь это – мой друг Калле Блумквист. Частный сыщик: ага, ну уж нет! Ему, этому частному сыщику, всего-то лет двенадцать-тринадцать…

– Но чем же вы объясните, что он послал нам отпечаток пальца, который абсолютно точно совпадает с теми, что мы зафиксировали после ограбления на Банергатан в конце июня? Это самая крупная кража драгоценностей в нашей стране. Наверное, слышали? А кому принадлежит этот отпечаток пальца? Криминальной полиции Стокгольма больше всего хотелось бы получить немедленный ответ на этот вопрос. Собственно говоря, это единственная зацепка, которая у нас есть. Нам совершенно ясно: чтобы поднять этот тяжелый сейф, в краже должно было участвовать несколько человек. Но отпечатки пальцев оставил только один. Другие явно были в перчатках.

Полицейский Бьёрк в раздумье уселся на стул. На память ему пришли осторожные вопросы Калле, когда они встретились как-то на площади: например, что делать, если считаешь человека преступником, а доказать не можешь? Как бы то ни было, но Калле, очевидно, напал на след этой крупной кражи драгоценностей.

– Что ж, надо тотчас пойти и спросить самого Калле, – предложил полицейский Бьёрк.

– Да. И чем быстрее, тем лучше, – согласился комиссар. – Стургатан, 14, – повторил он и сел за руль.

И полицейский автомобиль, гудя, помчал прочь.

* * *

Алым Розам было невероятно скучно. Что еще за фортели выкидывают Белые Розы, сдавшись и заключив мир, когда так многообещающе вновь вспыхнула война? Чем они, интересно, занимаются, если добровольно отказались от такого удовольствия?

– А по-моему, надо пойти к ним и немного пооскорблять их, – предложил Сикстен. – Тогда, может, они снова образумятся.

Бенка и Юнте согласились, что мысль эта – просто прекрасная.

Но штаб-квартира Белых Роз была пуста и заброшена.

– Где они вообще обретаются? – спросил Юнте.

– Дождемся их, – ответил Сикстен. – Вернутся же они когда-нибудь!

И тогда Алые расположились на чердаке пекаря. Там была целая куча старых еженедельных газет, которые Белые Розы обычно читали, чтобы рассеяться, когда была скверная погода. Нашлась там и игра-монополька[24], и тот самый великолепный стол, на котором можно было играть в пинг-понг. Так что в развлечениях недостатка не было.

– Чертовски классная у них штаб-квартира, – констатировал Бенка.

– Да, – подтвердил Сикстен. – Эх, найти бы мне в моем гараже место для стола, чтобы играть там в пинг-понг.

Они играли в пинг-понг, а в промежутках съезжали по веревке вниз и снова влезали наверх. Они рассматривали серии рисунков и читали надписи к ним в еженедельных газетах. Видимо, их ничуть не трогало, что Белые Розы блистали своим отсутствием.

Сикстен стоял у открытого люка, держась за веревку.

– Смотри-ка, там идет этот хмырь, родственник Евы Лотты! – сказал он. – Как там его зовут? А, дядюшка Эйнар! – «Жуткое дело, до чего он спешит!» – подумал Сикстен.

Но тут дядя Эйнар увидел Сикстена. И заметно вздрогнул.

– Ты ждешь Еву Лотту? – мгновение спустя спросил он.

– Да, – ответил Сикстен. – А вы, дядюшка, не знаете, где она?

– Нет, – ответил дядя Эйнар, – не знаю!

– Ну ладно! – воскликнул Сикстен и съехал по веревке.

Дядя Эйнар явно обрадовался. Сикстен снова полез наверх.

– Ты что, опять на чердак? – спросил дядя Эйнар.

– Да, – ответил Сикстен, быстро и ловко взбираясь наверх.

Сразу было видно, что он делает успехи в гимнастике.

– Что вы собираетесь делать? – спросил дядя Эйнар.

– Ждать Еву Лотту, – ответил Сикстен.

Дядя Эйнар несколько раз прошелся взад-вперед.

– Я тут хорошенько подумал, – крикнул он Сикстену, – и вспомнил, что Ева Лотта с ребятами собиралась сегодня на экскурсию. Раньше вечера они не вернутся.

– Вот как?! – воскликнул Сикстен и снова съехал вниз по веревке.

Дядя Эйнар явно обрадовался. Сикстен схватился за веревку и опять полез наверх.

– Слышал, что я сказал? – нетерпеливо спросил дядя Эйнар. – Евы Лотты целый день не будет дома.

– Ну ладно! – воскликнул Сикстен. – Жаль!

Он продолжал лезть наверх.

– Что ты собираешься делать наверху?! – закричал ему дядя Эйнар.

– Читать про «Мандраку»[25], – ответил Сикстен.

Дядя Эйнар уже ни капельки не радовался, а нетерпеливо ходил взад-вперед.

– Послушай-ка, ты, там, наверху! – через некоторое время крикнул он. – Хочешь заработать крону?

Сикстен высунул голову из люка.

– Ясное дело, хочу! А как?

– Беги в лавку возле рынка, где продают сигареты, и купи мне пачку «Lucky Strike»!

– Охотно! – согласился Сикстен и съехал по веревке вниз.

Дядя Эйнар дал ему пятерку. Сикстен помчался во всю прыть. Дядя Эйнар обрадовался больше прежнего. Но тут из люка высунул голову Бенка, обаятельнейший маленький Бенка со светлыми кудрявыми волосами и задорно вздернутым носом. Никому бы в голову не пришло ругаться при виде такого славного паренька. Однако дядя Эйнар разразился целым потоком брани.

Вскоре Сикстен вернулся обратно. В одной руке он держал большой кулек. Отдав сигареты дяде Эйнару, он крикнул Алым, сидевшим на чердаке:

– Я купил у папы Евы Лотты булочек на целую крону, а уж он никогда не скупится! Еды нам теперь хватит на целый день, незачем и домой идти!

Тут дядя Эйнар тихонько выругался про себя, разразившись еще более длинным потоком брани, и ушел крупными шагами.

Алые же читали про «Мандраку», играли в пинг-понг, ели булочки, съезжали по веревке вниз, и их ничуть не трогало, что Белые Розы блистали своим отсутствием.

– Не кажется ли вам, что этот хмырь совсем свихнулся? – удивился Сикстен, когда дядя Эйнар в четвертый раз вынырнул у дверей пекарни. – Чего он бегает взад-вперед, как курица с яйцом? Неужели у него никаких дел нет?

Часы шли. Алые все играли и играли в пинг-понг, читали про «Мандраку», без конца съезжали вниз по веревке, без конца ели булочки, и их ни капельки не трогало, что Белые Розы блистали своим отсутствием.

15

Мрак, повсюду мрак! И лишь то тут, то там сквозь какую-нибудь щель пробивается полоска света. Но пока еще горит карманный фонарик, а им это просто необходимо. Так трудно пробиваться вперед. Иногда путь в подземных переходах преграждают огромные валуны. Сыро, скользко и холодно. Подумать только, вдруг придется провести здесь целую ночь!? Много ночей!

Андерс, Калле и Ева Лотта держатся за руки. Калле освещает стены, покрытые пятнами сырости и плесени.

– Подумать только, как несчастны были те, кто сидел здесь под замком в старые времена, – говорит Ева Лотта. – И сидел, быть может, много долгих лет!

– Но их, по крайней мере, кормили, – говорит Андерс.

Маленькой булочки хватает ненадолго, и он страшно голоден. А дома у них как раз обедают…

– Сегодня у нас на обед котлетки, – вздыхая, говорит Ева Лотта.

Калле ничего не говорит, он только бродит по подземелью, он страшно зол на самого себя: и зачем он полез в эту криминалку? Сидели бы теперь дома, на чердаке пекарни, и вели войну с Алыми, и катались на велосипеде, и купались, и ели на обед котлетки и много чего другого… Вместо того чтобы бродить во мраке и не сметь даже думать о том, что случится с ними дальше в их страшной беде…

– Лучше нам вернуться обратно, туда, откуда мы пришли, – говорит Ева Лотта, – хватит, насмотрелись. Видели все, что можно увидеть, а всюду одно и то же. Все одинаково мрачно и мерзко повсюду и везде.

– Давайте только пройдем до конца этого прохода, – предлагает Андерс. – А потом вернемся.

Ева Лотта ошиблась. В подземелье, оказывается, не всюду одно и то же. Этот ход кончается лестницей. А лестница означает связь между двумя этажами. Это – маленькая, узкая винтовая лестница, ступеньки которой стерты множеством ног. Андерс, Калле и Ева Лотта стоят, не произнося ни слова. Они не верят глазам своим. Калле неудержимо мчится вверх, освещая ступеньки карманным фонариком. Но лестница крепко-накрепко заколочена. Она вовсе не предназначена для того, чтобы кто-то спускался вниз, в подземелье. И явно не предназначена для того, чтобы кто-то поднимался оттуда наверх… Калле хочется прошибить головой эти деревянные стены, так, чтобы обломки закружились во мраке.

– Мы должны выйти! Мы должны выйти отсюда, говорю я! – Голос Андерса звучит дико и безумно. – Я не выдержу больше ни минуты.

Он хватает огромный камень. Калле помогает ему.

– Раз, два, три – давай!… – командует Андерс.

Дерево трещит.

– Еще разок!

– Вот увидишь, Калле, мы прорвемся! – Андерс чуть не всхлипывает от волнения.

Последний раз изо всех сил… Трах! Деревянные обломки разлетаются во все стороны. Мусор этот убрать легко. Андерс высовывает голову в дыру и просто воет от радости. Лестница ведет в нижний этаж развалин.

– Калле и Ева Лотта, сюда! – орет он.

Но Калле и Ева Лотта уже там. Они стоят и смотрят на свет, на солнце, словно на великое чудо. Ева Лотта кидается к оконной отдушине. Внизу под ними раскинулся маленький городок. Она различает реку, водонапорную башню и церковь. А там, вдали, – красная крыша пекарни! И тогда, прислонившись к стене, она разражается громким плачем.

«До чего чудные они – эти девчонки, – думают Калле и Андерс. – Раньше, когда были внизу, в подземелье, она не плакала, а теперь, когда опасность миновала, из глаз ее, как фонтан, брызжут слезы!»

* * *

Алые же между тем начитались про «Мандраку» и до потери сил наигрались в пинг-понг. И вообще-то через час в Прерии начнется футбольный матч.

– Да ну их! Ждать больше не будем, – говорит Сикстен. – Думаю, они эмигрировали в Америку. Бежим!!

Они съезжают вниз по веревке – Сикстен, Бенка и Юнте, – переправляются через реку по доске, положенной Евой Лоттой. Наконец-то дяде Эйнару представляется случай, которого он ждал уже несколько часов.

Черный лакированный «вольво» стоит, припаркованный в нескольких сотнях метров от дома пекаря. В машине сидят двое мужчин, двое нетерпеливых, нервозных мужчин. Они просидели тут так долго, изнывая от жары. Часы медленно ползли вперед, и время от времени, через определенные промежутки, появлялся их старый друг Эйнар и докладывал:

– Щенки все еще там торчат! А что, по-вашему, я должен делать? Не могу же я свернуть им всем шею, как бы мне этого ни хотелось!

Но вот Эйнар появляется снова, почти бегом. И он что-то несет под курткой.

– Все в порядке! – шепчет он и прыгает в машину.

Мордоворот дает полный газ, и «вольво» на страшной скорости мчится к северной заставе города.

Трое в автомобиле думают лишь о том, чтобы как можно скорее покинуть город. Они смотрят вперед и видят только дорогу, которая приведет их к богатству, свободе и независимости. Если б они бросили хоть беглый взгляд в сторону, то увидели бы, возможно, троих ребят – Андерса, Калле и Еву Лотту, которые, только-только вынырнув из-за угла, с удивлением и ужасом смотрели вслед своим врагам, исчезающим вдали.

16

– Несчастный мальчишка, где ты болтаешься? – спросил бакалейщик Блумквист. – И чем занимался? Снова бил стекла?

Ведь папа Калле Блумквиста уже, наверное, раз сто выходил на крыльцо, высматривая своего отпрыска. И вдруг увидел его на углу улицы вместе с Андерсом и Евой Лоттой.

– Папа, пусти меня! – закричал Калле, когда отец схватил его. – Мне нужно немедленно бежать в полицию.

– Знаю, – сказал папа. – Полицейские сидят у нас в саду и ждут тебя. Это плохо кончится, Калле!

Калле не мог понять, почему полицейские сидят и ждут его. Но ему было вполне достаточно, что они ждут. Он помчался так, как никогда не бегал в своей короткой жизни. Андерс и Ева Лотта понеслись следом.

Там на зеленых качелях сидели – Боже, благослови! – Бьёрк, а рядом двое других полицейских.

– Арестуйте их, арестуйте! – дико закричал Калле. – Скорее!

Бьёрк и двое полицейских вскочили.

– Арестуйте похитителей драгоценностей! – Калле был так возбужден, что еле мог говорить. – Они только что умчались на машине! Ой, скорее!

Ему не пришлось повторять свои слова дважды. Бакалейщик Блумквист, семенивший на улицу за ним, увидел лишь, как Калле и его обоих соратников затолкнули в полицейскую машину, куда сели и трое полицейских, следовавших за ними по пятам. Господин Блумквист схватился за голову. Его сына засадили в тюрьму в такие молодые годы! Ужасно!

Единственное утешение, что девчонка пекаря, видать, ничуть не лучше! Да и сапожников парень тоже ни в чем не уступает своим дружкам!

Полицейский автомобиль мчался на север со скоростью, заставлявшей законопослушных граждан городка негодующе качать головами. Калле, Андерс и Ева Лотта сидели сзади, рядом с комиссаром Стенбергом. На поворотах их швыряло то в одну, то в другую сторону. Ева Лотта только удивлялась, сколько можно выдержать в один и тот же день и ни разу не упасть в обморок. Калле и Андерс непрерывно трещали, перебивая друг друга, пока комиссар не сказал, что хочет выслушать их по очереди. Калле дико размахивал руками и пронзительно кричал:

– Один из них бледный, а другой мерзкий, а третий дядя Эйнар! Но Бледнолицый, собственно говоря, еще хуже, чем Мордоворот, да и дядя Эйнар тоже такой же мерзкий! Бледнолицый называет себя Ивар Редиг, но его наверняка зовут Артур, а того урода они называли Горбоносый, но, может, зовут его Крук, а фамилия дяди Эйнара и Линдеберг и Бране. И спит он с револьвером под подушкой, и зарыл драгоценности в развалинах замка под лестницей, а стоило взять у него отпечаток пальца, как горшок с цветами упал, вот невезуха, и тогда он стал целиться в меня из револьвера… А потом я сидел на развилке клена и слышал, как Горбоносый и Редиг угрожали ему смертью, а потом они связали его и бросили в подземелье в развалинах замка… дядя Эйнар – дурак, что пошел туда с ними, но драгоценности уже исчезли, потому что мы спрятали их на чердаке пекарни, но теперь, к несчастью, они, наверное, забрали их с собой, потому что нас заперли в подземелье, и, Боже мой, сколько там всяких ходов, но мы вышли оттуда, да, а теперь, дяденька, вы все знаете, так что езжайте, ради Бога, как можно быстрее!

По лицу комиссара нельзя было сказать, что он все знает, но он подумал, что устроит позже специальный допрос и выяснит все детали.

Полицейский криминальной службы взглянул на спидометр: более ста километров в час, повышать скорость больше нельзя. А Калле считал, что машина движется слишком медленно.

– Перекресток, комиссар, нам налево или направо?

Полицейский так резко затормозил, что машину занесло в сторону.

Андерс, Калле и Ева Лотта, нервничая из-за задержки, кусали себе пальцы.

– Досадно! – произнес комиссар. – Полицейский Бьёрк, вы ведь знаете все дороги, как по-вашему, куда они подались?

– Трудно сказать, – ответил Бьёрк. – Они могут выехать на автостраду, которая ведет к границе, любым путем.

– Минуточку! – произнес Калле и вылез из автомобиля.

Вытащив из кармана брюк записную книжку, он, подойдя к дороге, ведущей налево, стал внимательно разглядывать землю.

– Они поехали этой дорогой, – пылко воскликнул он.

Бьёрк и комиссар тоже вылезли из машины.

– Откуда ты знаешь? – спросил комиссар.

– У их машины новая покрышка на правом заднем колесе, вот тут я срисовал ее узор. И посмотрите сюда, на дорогу!

Он показал отчетливый отпечаток на широкой проезжей части.

– Точь-в-точь такой же узор!

– А знаешь, ты – здорово башковитый… – высказался комиссар, пока они бежали к машине.

– О, это самая обыкновенная рутинная работа! – произнес суперсыщик Блумквист, но тут же вспомнил, что гораздо больше хотел быть просто Калле. – Это случайно пришло мне в голову, – абсолютно скромно добавил он.

Скорость, с которой они мчались, была теперь просто опасна для жизни. Никто не произносил ни слова. Все глаза были прикованы к ветровому стеклу. Крутой поворот… Машину занесло в сторону…

– Вот он! – воскликнул Бьёрк.

В ста метрах от них виднелся автомобиль.

– Это он, – определил Калле. – Черный, лакированный, марки «вольво».

Полицейский криминальной службы Сантессон делал все, что мог, чтобы выжать из машины еще большую скорость. Но черный «вольво» несся вперед, опережая своих преследователей. Чье-то лицо мелькнуло у заднего стекла. Грабители поняли, что за ними гонятся по пятам.

«Еще несколько минут, и я упаду в обморок, – подумала Ева Лотта. – Никогда раньше я сознания не теряла…»

Скорость – сто десять километров! Во всяком случае, полицейский автомобиль медленно, но верно нагонял черный «вольво».

– Ложитесь, ребята! – внезапно скомандовал комиссар. – Они стреляют.

Он столкнул детей на пол машины. Самое время! Через ветровое стекло просвистела, пробив его, пуля.

– Бьёрк! Вы сидите удобнее, чем я. Возьмите мой револьвер и пошлите этим подонкам ответный выстрел. Пусть заткнутся.

Комиссар протянул револьвер коллеге, сидевшему впереди.

– Они стреляют, черт побери, как они стреляют! – прошептал лежавший на полу автомобиля Калле.

Полицейский Бьёрк высунул руку в боковое окно. Он был не только отличный гимнаст, но и классный стрелок. Он тщательно прицелился в правое заднее колесо «вольво». Оно находилось теперь на расстоянии не более 25 метров. Раздался выстрел, и секунду спустя черный «вольво», забуксовав, съехал вниз, в придорожную канаву. Полицейский автомобиль уже поравнялся с ним.

– Теперь быстрее, прежде чем они выскочат из тачки! Малышне оставаться в машине, на полу!

Миг, и полицейские окружили помятый «вольво»… Ничто на свете не могло бы заставить Калле лежать в машине. Ему нужно было встать. Чтобы все видеть!

– Дядя Бьёрк и этот полицейский криминальной службы, который ведет машину, держат револьверы наготове! – докладывал он Андерсу и Еве Лотте. – А толстый комиссар рывком открывает дверцу; ой, как они дерутся! А вот Редиг, и у него, похоже, револьвер! Бах! Дядя Бьёрк как дал ему, он даже револьвер уронил! Слышите, о, до чего же здорово! А вот и дядя Эйнар, но у него револьвера нет, он просто дерется. А теперь… вы даже не поверите… теперь они надевают наручники этому подлецу и Редигу тоже. А где же Горбоносый? Они вытаскивают его из машины. Он наверняка потерял сознание. Ой, ну до чего здорово! А теперь, вы не поверите…

– Прекрати! – оборвал его Андерс. – Мы тоже не слепые и сами можем кое-что увидеть!

Сражение кончилось. Перед комиссаром стояли дядя Эйнар и Бледнолицый. Горбоносый лежал рядом на земле.

– Кого я вижу! – развеселился комиссар. – Неужели это Артур Берг? Вот уж в самом деле приятный сюрприз! Какая радость!

– Радоваться надо вам, – сказал Бледнолицый.

Что-то мерзкое сверкнуло в его глазах.

– Признаюсь, это так! – подтвердил комиссар. – Что скажешь, Сантессон, мы схватили самого Артура Берга!

«Какая память, все имена помнит», – подумал Калле.

– Послушай, Калле! – закричал комиссар. – Подойди на секунду сюда! Тебе, может быть, приятно будет услышать, что благодаря тебе мы поймали одного из самых, самых опасных преступников в стране.

Даже Артур Берг слегка приподнял брови при виде Калле, Андерса и Евы Лотты.

– Мне нужно было последовать моему первому порыву и пристрелить этого пащенка, – спокойно сказал он. – Никогда не стоит проявлять человеколюбие, от этого одни беды!

Мордоворот открыл глаза.

– А вот еще один старый знакомый и постоянный клиент полиции! Как же так получилось, Крук? Разве вы не собирались завязать, став честным малым? Кажется, вы так говорили, когда мы встречались в последний раз!

– Да, – подтвердил Горбоносый. – Но я решил раздобыть небольшой капиталец для старта. Должен заметить, комиссар, чтобы стать порядочным, нужны деньги!

– А вы? – Комиссар обратился к дяде Эйнару. – Вы впервые встали на этот путь?

– Да! – ответил тот, злобно взглянув на Калле. – Во всяком случае, раньше я не попадался! Я и теперь вышел бы сухим из воды, если бы не этот суперсыщик! Суперсыщик Калле Блумквист!

Он выдавил на губах некое подобие улыбки.

– А теперь посмотрим, где похищенное. Сантессон, взгляни в машину! Надеюсь, оно там.

Да, «оно» лежало там, в жестяной коробке.

– У кого ключ? – спросил комиссар.

Дядя Эйнар неохотно протянул ему ключ. Все застыли в напряженном ожидании.

– Ну-с, посмотрим! – сказал комиссар и повернул ключ. Крышка коробки откинулась.

Сверху лежал листок бумаги, а на нем крупными буквами стояла надпись «Секретный архив Белой Розы». Комиссар разинул от удивления рот. С другими произошло то же самое, и в неменьшей степени – с дядей Эйнаром и его подельщиками. Ненавидящим взглядом окинул дядю Эйнара Артур Берг.

Комиссар порылся в коробке, но там ничего, кроме бумаг и камешков, а также разной другой чепуховины, не было.

Первой захихикала Ева Лотта. Ее громкое озорное хихиканье послужило сигналом для Андерса и Калле. Их буквально распирало от смеха. Они хохотали так, что согнулись почти вдвое. Они хохотали втроем до тех пор, пока, застонав, не схватились за животы.

– Ради всех святых, что это с ребятами? – смущенно спросил комиссар. Затем, повернувшись к Артуру Бергу, сказал: – Вот как, вы уже успели сплавить краденое? Но, полагаю, нам удастся вытрясти из вас все.

– Не надо… вовсе не надо все вытряхивать, – с трудом выдавил из себя Андерс, икая от хохота. – Я знаю, где оно. Оно в самом нижнем ящике комода на чердаке пекарни.

– Ну, а где ж они взяли это? – спросил комиссар, указав на жестяную коробку.

– В самом верхнем ящике комода!

Ева Лотта внезапно перестала смеяться и упала на край канавы.

– Мне кажется, девчушка потеряла сознание, – сказал полицейский Бьёрк, поднимая Еву Лотту. – Да и не удивительно!

Тут Ева Лотта с трудом открыла свои голубые глаза.

– Нет, это вовсе не удивительно, – прошептала она. – Ведь я сегодня ничего не ела, кроме одной-единственной булочки.

17

Суперсыщик Блумквист лежал на спине под грушевым деревом. Да, да, теперь он и вправду был суперсыщиком, а не только просто Калле! Это было написано даже в газете, и он держал ее в руках. «Суперсыщик Блумквист» – гласил заголовок, затем следовала фотография. На фотографии, разумеется, был изображен вовсе не тот зрелый человек с резко очерченными чертами лица и проницательным взглядом, как можно было ожидать, судя по заголовку. Однако лицо, выглядывавшее из газеты, было поразительно похоже на лицо Калле, но тут уж ничего не поделаешь! Фотографии Евы Лотты и Андерса также красовались в газете, хотя и немного ниже.

– Заметили ли вы, молодой человек, – спросил господин Блумквист своего воображаемого собеседника, – что вся первая страница посвящена лишь этому незначительному случаю с похищенными драгоценностями, делу, которое мне удалось недавно распутать, когда у меня нашелся часок свободного времени!

О да, его воображаемый собеседник, разумеется, это заметил и не находил слов, чтобы выразить свое восхищение.

– Верно, вы получили солидное вознаграждение, господин Блумквист? – предположил он.

– Да как сказать! – воскликнул господин Блумквист. – Разумеется, мне достался изрядный куш. Гм, я имею в виду, что я получил значительную сумму денег, но я тут же поделил их с фрекен Лисандер и господином Бенгтссоном, оказавшими мне немалую помощь в выслеживании преступников. Короче говоря, мы поделили десять тысяч крон, которые банкир Эстберг предоставил в наше распоряжение.

Его воображаемый собеседник всплеснул руками от удивления.

– Ну да, – сказал господин Блумквист и с видом небрежного превосходства выдернул травинку, – видите ли, десять тысяч крон – тоже деньги. Но должен сказать вам, молодой человек, я работаю не ради презренного металла. Единственная моя цель – искоренение преступности в нашем обществе. Эркюль Пуаро, лорд Питер Уимси и ваш покорный слуга… Да, нас все еще несколько человек на свете, не желающих допустить, чтобы уголовный мир одержал вверх!

Воображаемый собеседник чрезвычайно верно подметил, что общество в большом долгу перед господами Пуаро, Уимси и Блумквистом за их самоотверженный труд на службе Добра.

– Прежде чем расстаться, молодой человек, – сказал суперсыщик, вынув трубку изо рта, – я хочу сказать вам еще одну вещь! В преступлении нет смысла. «Честность – превыше всего» – это однажды сказал мне Артур Берг. И надеюсь, он осознает это, в какой бы тюрьме он сейчас ни сидел! Во всяком случае, у него много лет впереди, чтобы разобраться в этом вопросе. И подумать только, дядя Эйнар, гм… Эйнар Линдеберг, такой еще молодой человек – и уже вступил на преступное поприще! Да послужит эта кара к его же благу! Потому что, как я уже говорил: «В преступлении нет смысла».

– Калле!

Ева Лотта просунула голову через дыру в заборе.

– Калле, чего ты тут валяешься и пялишь глаза на небо? Перелезай к нам в сад, а? Мы с Андерсом собираемся в город!

– Прощайте, молодой человек! – произнес суперсыщик Блумквист. – Меня зовет фрекен Лисандер, и, кстати, она именно та молодая дама, с которой я намереваюсь вступить в брак.

Воображаемый собеседник поздравил фрекен Лисандер с таким выбором супруга.

– Да, но фрекен Лисандер, разумеется, об этом еще не знает, – признался суперсыщик и поскакал на одной ножке к забору, где его ждали вышеуказанная фрекен вместе с господином Бенгтссоном.

* * *

Был субботний вечер. Все дышало глубочайшим покоем, когда Калле, Андерс и Ева Лотта медленно брели по Стургатан. Каштаны уже давно отцвели, однако в маленьких садиках щеголяли своей красотой розы, и левкои, и львиный зев. Дети выбрали дорогу вниз, к кожевенному заводу.

Хромой Фредрик был уже пьян и стоял там в ожидании полицейского Бьёрка. Калле, Андерс и Ева Лотта немного задержались, чтобы послушать рассказы Фредрика о его жизни. Но потом они двинулись дальше, к Прерии.

– Смотрите-ка, вон Сикстен, и Бенка, и Юнте, – внезапно сказал Андерс, и глаза его заблестели. Калле и Ева Лотта придвинулись ближе к своему предводителю. И таким образом Белые Розы прошествовали прямо навстречу Алым.

И они встретились. Согласно мирному договору, предводитель Белой Розы должен был три раза поклониться Алым и произнести:

– Знаю, что нога моя недостойна ступать по той же самой земле, по которой ступаешь ты, о господин!

И предводитель Алых уже крайне требовательным взглядом взирал на предводителя Белой Розы.

Тогда Андерс, открыв рот, сказал:

– Сопливый мальчишка!

Предводитель Алых, похоже, остался доволен. Но, сделав шаг назад, сказал:

– Это означает войну!

– Да, – согласился предводитель Белой Розы и, драматическим жестом ударив себя в грудь, сказал: – Теперь снова начнется война Алой и Белой Розы, и тысячи тысяч душ пойдут на смерть во мраке ночи!…

Примечания

[1]

Большая улица (швед.). (Здесь и далее примечания переводчика.)

[2]

Герои произведений А. Конан Дойла (1859-1930), Агаты Кристи (1891-1976), английской писательницы Дороти Сейерс (1892-1957).

[3]

Госпожа, замужняя женщина (швед.).

[4]

Боцманский (швед.).

[5]

Мелкая монета, грош (швед.).

[6]

Букв: разведчик (англ.). Здесь: бой-скаут – член детской организации военно-патриотического характера.

[7]

Барышня, девица (швед.).

[8]

Герой философской повести английского писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850-1894) «Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда» (1886).

[9]

Удальцы, отчаянные люди, сорвиголовы (исп.).

[10]

Дворянский род Стуре (1472-1520) («Великие», швед.) правил Швецией почти пятьдесят лет (за немногими отступлениями). После избрания правителем страны Густава I Васы (1496-1560) в 1523 г. сторонники рода Стуре борются за власть и поднимают мятеж против короля. В 1525 г. волнения в стране подавлены, а руководители восстания из рода Стуре казнены.

[11]

Густав I Васа (1496-1560) – король Швеции с 1523 г. Избран королем после восстания против датчан, которое возглавил.

[12]

Косвенных улик (лат.).

[13]

Горный массив в США.

[14]

Война между английскими династиями Йорков и Ланкастеров (1455-1485).

[15]

Небрежно (фр.).

[16]

В данном случае: «Ну, ладно» (англ.).

[17]

Здесь имеется в виду библейская легенда об исходе евреев из Египта. Красное море расступилось перед евреями, предводительствуемыми Моисеем, но накрыло войско фараона.

[18]

Единица меры длины, около 2,5 сантиметра (голл.).

[19]

Царица Савская – библейский символ богатства и благоденствия.

[20]

Прекрасно (англ.).

[21]

Прощай (фр.).

[22]

Замок Грипсхольм на берегу озера Меларен – музей и памятник старинной архитектуры.

[23]

Курорт в Швеции.

[24]

Популярная игра с фишками и костями.

[25]

Речь идет о сериях рисунков с надписями под названием «Мандрака – маг и волшебник», печатавшихся в 1950-е годы в США и Англии. Частично, в отрывках, они публиковались и в Швеции.

Content

Астрид Линдгрен
Суперсыщик Калле Блумквист

I. Суперсыщик Калле Блумквист

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания