Александр Тарасов

Мировая революция-2

Предисловие к английскому изданию

«Мировая революция-2» написана уже довольно давно – до мирового экономического кризиса, в конце 2005 – начале 2006 г. Так получилось, что раньше всего этот текст был опубликован по-венгерски – в журнале «Eszmélet» в 2006 г. (http://www.eszmelet.hu/index2.php?act=period&lang=HU&item=281&auth=Alekszandr Nyikolajevics Taraszov: &info=Eszmélet folyóirat, 69. szám (2006. tavasz)) – поскольку статья была написана на основе доклада, прочитанного в Будапеште в октябре 2005 г. И только в конце 2009-го удалось издать текст по-русски – в журнале «Левая политика» (http://leftpolicy.ru/articles.php?article_id=93). Затем, в 2010-м, появился украинский перевод – в журнале «Вперед» (http://vpered.wordpress.com/2010/04/16/tarasov-worldrevolution-2/). То есть опыт мирового кризиса в самой статье не только не проанализирован, но даже не упомянут.

А между тем он очень показателен – как прекрасно подтверждающий справедливость выдвинутых в статье тезисов и предложенного анализа. Поскольку это – предисловие к английскому изданию, укажу в первую очередь (вынужденно кратко) на некоторые сюжеты, относящиеся именно к «первому миру».

Во-первых, отметим, что разразившийся кризис – первый действительно всеобщий экономический кризис за весь послевоенный период. Этого следовало ожидать: как только прекратилось мировое противостояние двух систем («Холодная война», то есть III Мировая, де-факто заставлявшая работать капиталистическую экономику как военную – за счет гонки вооружений и влияния на внутреннее положение факта противостояния с «внешним врагом»), вновь заработали без искажений механизмы функционирования капиталистической экономики, хорошо известные нам из марксистской политэкономической классики.

Во-вторых, отметим, что экономический кризис больнее всего ударил по капиталистической периферии: именно там ООН и ФАО констатировали наличие 1 миллиарда голодающих (невиданная в мировой истории цифра!), именно там – в Египте, Бангладеш, Гаити и т.д. – мы увидели классические голодные бунты, именно там кризис дестабилизировал до того вроде бы стабильные (или недавно успешно стабилизированные) политические структуры (Таиланд, Мавритания, Гаити, Киргизия, Гондурас, Мексика, Кот-д’Ивуар).

Но, как и полагается мировому экономическому кризису при капитализме, нынешний кризис начался не с периферии, а с капиталистической метрополии. И именно в метрополии (где накоплен основной капитал и прочие богатства!) правящие классы постарались сделать всё возможное, чтобы решить экономические проблемы за счет трудящихся, за счет наемных работников. Банки и корпорации, оказавшиеся на грани краха, повсеместно спасали за счет бюджета (начиная с бюджетных вливаний и кончая прямой – причем никто не скрывал, что временной – национализацией), то есть за счет рядового налогоплательщика, не способного скрывать свои доходы с помощью «оптимальных» бухгалтерских схем и ухода в офшоры. Следующим шагом стало внедрение – под предлогом «борьбы с кризисом» – воинствующе неолиберальных схем «экономии расходов», то есть новый виток контрреформ, направленных на демонтаж социального государства.

Как ответили на это наступление наемные работники стран метрополии? Ведь атака на их доходы и права была столь наглой и грубой, что, кажется, нельзя и придумать лучшей проверки революционного потенциала самих широких слоев трудящихся стран «первого мира».

Если посмотреть левую периодику стран метрополии (неважно, анархистскую, троцкистскую, маоистскую, сталинистскую или более мелких течений), в глаза бросается неоправданный оптимизм. «Трудящиеся поднялись на борьбу за свои права!», «Невиданная за многие годы мобилизация!», «Всеобщая забастовка – первая за… (далее приводится срок)!», «Впервые за… (опять приводится срок) все профсоюзы были едины!», «Возрождение классового духа трудящихся!» И т.д., и т.п. Правда, там, где массовые мобилизации и мощные забастовки были не так давно, – тон потише и оптимизма поменьше. Французские левые, например, с одной стороны, хвастаются достижениями, а с другой – уже ищут виновных в провале (хотя вроде бы борьба не закончена).

Понятно почему. Всеобщие забастовки (тем более, в странах, где их не было десятки лет) и миллионные демонстрации, конечно, впечатляют, но результат везде один: везде правящий класс спокойно плюет на них и продолжает неолиберальные контрреформы. Это мы видим и в Греции, и в Италии, и во Франции, и в Испании, и в Португалии, и в Германии, и в Великобритании, и в Ирландии. В качестве кости, брошенной озлобленному населению, выступают выборы, которые ничего не меняют: лейбористов могут сменить консерваторы (как в Великобритании), или, наоборот, консерваторов (радикальных неолибералов) могут сменить социалисты (как в Греции) – это неважно: кто бы ни сформировал правительство, он всё равно вопреки самым широким и самым впечатляющим протестам населения продолжает (и даже усиливает) проведение той же политики контрреформ.

Почему это происходит? Потому что участники массовых протестов в странах метрополии – наемные работники, представители средних слоев – не покушаются на основы Системы. Десятилетиями подкупаемые той частью сверхдоходов, извлекаемых монополиями из стран «третьего мира», которая распределяется в пользу широких слоев населения, эти слои вполне довольствуются капитализмом и всё, чего они хотят, это чтобы у капитализма было «человеческое лицо». И они совершенно не задумываются о том (вернее, не хотят слышать об этом, поскольку это – неприятная информация), что такое «человеческое лицо» в метрополиях возможно только при грабеже и сверхэксплуатации периферии. То есть их протест – сугубо оборонительный (и даже охранительный – в данном случае объектом консервативной защиты является исчезающее социальное государство при капитализме), их мышление – конформистско-реформистское.

Именно с этим, кстати, связаны и все скандальные электоральные успехи ультраправых в разных странах: в Нидерландах, Бельгии, Швеции, Швейцарии, Германии, Дании, Австрии и даже Греции. Успехи разные по масштабу, но заставляющие задуматься.

Вспомним, какой была первая реакция британских рабочих на кризис. Это были «дикие» забастовки и пикеты работников энергетики, протестовавших против использования труда иностранцев (то есть своих братьев по классу!). Причем это были стихийные выступления, не организованные и не инспирированные никакими группами, партиями, изданиями ультраправых.

Собственно, уже на этом месте британским левым стоило бы задуматься: а чем они занимались все последние десятилетия? а так ли случаен был провал вроде бы грандиозных выступлений против начала войны в Ираке, организацией которых они так гордились?

Это – не вопрос верной/неверной идеологии или верной/неверной тактики. Как всегда в таких случаях, в основе подобного поворота событий лежат экономические причины. В данном случае такой причиной является превращение метрополии («первого мира») в коллективного эксплуататора периферии («третьего мира»), в коллективного паразита. Эксплуататоры и паразиты не устраивают революций. А если устраивают – это «консервативная революция».

Сравним нынешнее поведение наемных работников западноевропейских стран с действительно революционным поведением европейских же наемных работников в прошлом. Возьмем для примера Испанию первой половины XX века. Огромное количество специальных исследований и еще большее количество мемуаров показывает нам, что испанские трудящиеся (рабочие в первую очередь, но также со временем и, например, крестьяне-рабассайрес), выходя на сравнимые с нынешними грандиозные забастовки и манифестации (и даже куда более мелкие!), прямо и откровенно ставили своей целью свержение капитализма. А забастовки и демонстрации они рассматривали как первые шаги, как необходимую ступень в достижении этой цели. И даже если это была борьба за повышение заработной платы или сокращение рабочего дня, все знали: не это является подлинной целью, это – лишь промежуточные, тактические цели, подлинная же цель – социальная революция, уничтожение власти капитала. Поэтому любая такая манифестация, любая такая забастовка легко могла перерасти в вооруженные столкновения и вооруженное восстание (и даже в провозглашение Рабоче-крестьянской республики, как это было в Астурии в октябре 1934 г.). Да, такими настроениями пользовались в своих авантюристических целях анархисты, но только поэтому борьба испанских трудящихся привела в 30-е годы к революции, для ликвидации достижений которой (то есть, в конечном итоге, для сохранения Испании в составе капиталистического мира) потребовались объединенные усилия всех трех основных фашизмов того времени: франкизма, нацизма и итальянского фашизма.

Те же специальные исследования и мемуары (плюс статистика) объясняют нам и то, почему трудящиеся Испании вели себя именно так – революционно, а не реформистски. Потому что они жили именно в таких условиях, в каких живут сегодня трудящиеся стран «третьего мира». Именно этим объясняется тот факт, что призывы революционных организаций к социальной революции находили такой широкий отклик в массах.

То есть дело не только в том, что сегодня европейские левые, опасаясь прямых политических репрессий, в лучшем случае говорят о необходимости «преодоления» капитализма вообще, в некотором отдаленном будущем, но не призывают к непосредственной, в том числе вооруженной борьбе за социальную революцию. Есть ведь и такие (пусть их мало и они очень слабы), кто и призывает. Но вот что-то откликов их призывы в широких (и даже узких) массах трудящихся не находят.

И ситуация не изменится до тех пор, пока правящие классы «первого мира» смогут позволять себе откупаться (более или менее щедро) от широких слоев населения за счет части тех сверхдоходов, которые они получают от эксплуатации «третьего мира». Только тогда, когда этот источник доходов будет если не уничтожен, то сокращен до минимума, правящие классы «первого мира» окажутся вынуждены пойти на такие меры по отношению к трудящимся метрополии, которые неминуемо взорвут «классовый мир»: на отказ от ограничения рабочего дня, на отказ от пособий по безработице, на фактическую ликвидацию социального сектора, на силовое подавление протестов (поскольку финансовых возможностей для реальных компромиссов не останется). А это неизбежно приведет к радикализации классовых организаций трудящихся (таких как профсоюзы), к обнажению классового характера капиталистического общества, к широкому принятию населением революционной пропаганды, а следовательно, к возрождению классовой борьбы в ее исходном, жестоком и непримиримом, виде и – затем – к социальной революции.

И как бы ни был еще силен классовый враг, эта социальная революция в странах метрополии будет иметь все шансы на победу, поскольку будет протекать в благоприятных условиях: в условиях, когда она будет иметь мощный тыл и мощную поддержку в виде революционного «третьего мира» – и этот революционный «третий мир» будет выступать в качестве серьезного сдерживающего, ограничивающего и деморализующего фактора по отношению к силам контрреволюции в метрополии.

2–5 декабря 2010

Предисловие автора из 2009 года

Обращаю внимание читателей на тот факт, что эта статья была написана в октябре 2005 – январе 2006 года, то есть почти четыре года назад. Поэтому все сравнительные даты в тексте (например, «15 лет назад») надо соотносить со временем написания статьи – так же, как и статистические данные, примеры и т.п.

К немалому своему удивлению, мне не удалось на протяжении последующих лет найти ни одно издание – бумажное или электронное, включая те, которые считались безусловно левыми, – которое согласилось бы опубликовать этот текст. Почему-то он вызывал натуральный ужас и казался «слишком радикальным» (вообще или «в данных условиях»).

Поэтому сейчас, когда такая возможность появилась, я принципиально решил ничего не менять в тексте статьи, оставив всё так, как было четыре года назад, – с тем чтобы дать читателям возможность тоже поудивляться и позадаваться вопросом: какую же такую «крамолу» находили редакторы в этом тексте?

Хотя, конечно, я мог бы добавить много примеров. Скажем, пример выборов в Гватемале, где Ригоберта Менчу уверенно победила в округах, население которых практически не знает испанского, а говорит на языках майя-киче, – и проиграла в идентичной социальной среде там, где население говорит по-испански и где оно потому оказалось неспособным противостоять изощренной предвыборной демагогии буржуазных партий. Или пример Непала, где маоисты, придя к власти, оказались вынуждены тотально перевести свою документацию, пропаганду и т.п. на английский – и тут же эксперты из спецслужб Индии (а также Великобритании и, видимо, США) смогли, воспользовавшись языковой доступностью информации, быстро разработать и предложить своей клиентуре в Непале такие стратегии, которые создали более чем серьезные проблемы для маоистов. Или пример Колумбии – единственной, насколько я знаю, страны, где не правые, а левые (ФАРК–ЭП) опробовали тактику разрушения инфраструктуры (взрывая нефтепроводы, ЛЭП и т.п.). За это все остальные левые их клеймили или стыдили (в зависимости от степени сочувствия к борьбе ФАРК) – и наконец убедили отказаться от такой тактики как от «классово чуждой». Между тем перед началом этой кампании ФАРК располагали едва ли 4,5 тысячами бойцов, а к ее концу – 12 тысячами, что говорит о правильности материалистического подхода к политике (не забудем, что политика – это всего лишь концентрированная экономика). Наконец, я мог бы написать об истерическом требовании американской администрации в конце правления Буша-младшего автоматически применять военную силу к любой стране, которая попробует ограничить доступ США к углеводородным ресурсам. То есть опять, как уже было много раз на протяжении последних ста лет, правые (капиталисты) оказались на практике куда большими материалистами, чем левые! И полагаю, до тех пор, пока ситуация не изменится, пока левые не перестанут противопоставлять вооруженной силе морализаторство – никаких побед у левых не будет. Скрытый идеализм будет мстить за себя.

3–7 сентября 2009

Мировая революция-2

Возвращение к глобальной революционной стратегии с учетом опыта XX века[1]

Всемирно-историческое поражение советского блока в III Мировой («холодной») войне дает нам возможность вернуться наконец к теме революционной глобальной антибуржуазной стратегии.

На протяжении XX века такая стратегия, основанная на глобальном видении и классовом подходе, предлагалась всего два раза. Первая была предложена большевиками, хорошо понимавшими, что судьба Русской революции зависит от революции мировой, что никакое «построение социализма в одной отдельно взятой стране» невозможно – и сознательно делавших ставку на мировую революцию. Для осуществления этой цели, собственно, и был создан Коминтерн.

Первоначально мировая революция мыслилась как революция в развитых европейских странах, но довольно быстро большевики перенесли свое внимание на страны «третьего мира», в первую очередь на колониальные и полуколониальные страны Азии.

Эта стратегия была отброшена после контрреволюционного сталинского термидорианского переворота. Пришедшая к власти в СССР в ходе этого переворота мелкая буржуазия (конкретно – чиновничество, а по социальному происхождению в основном – мелкая сельская буржуазия) ни в коем случае не была заинтересована в продолжении революции, в революционной борьбе и в неизбежно связанных с нею рисках. Как всякая буржуазия, она стремилась к стабильности (и тот факт, что в специфических советских условиях чиновничество было лишь виртуальной мелкой буржуазией, сути дела не меняет, поскольку стабильность – это категория социальной психологии, социального поведения). Революционная стратегия классового конфликта была заменена контрреволюционной стратегией Realpolitik. Классовая позиция была заменена государственной, то есть противостояние классов и их политических представителей было заменено противостоянием государств и – позже – противостоянием военно-политических блоков (НАТО против Варшавского Договора, Запад против Востока и т.п.). Это явилось откатом к классической политике, всегда проводившейся на международной арене государствами, основанными на классовой эксплуатации.

Утвердившийся в СССР (а позже и в его сателлитах) общественный строй – суперэтатизм (о суперэтатизме подробнее см. в моей статье «Суперэтатизм и социализм». – «Свободная мысль». 1996, № 12; http://saint-juste.narod.ru/se.htm), основанный на сочетании индустриального способа производства с государственной собственностью на средства производства, будучи парным и в подлинном смысле слова альтернативным капитализму (альтернатива, напоминаю, это выбор из двух и более равных вариантов) в рамках одного – индустриального – способа производства, объективно был ориентирован на включение в единую с капитализмом мировую экономику, на мирное сосуществование, а не на войну до полной победы.

Безусловно, советская верхушка со времен сталинизма была готова отказаться от противостояния с буржуазным миром, но не могла этого сделать из-за позиции буржуазного мира: экспроприация средств производства у частных собственников настолько испугала буржуазию и послужила настолько опасным примером, что отказ от конфликта между СССР и капиталистическими странами мог быть основан только на возвращении экспроприированной собственности ее прежним владельцам и показательной экзекуции экспроприаторов. Понимание этого заставило сталинское, а затем и постсталинское руководство продолжать государственное, военное и идеологическое противостояние с Западом, тем более что апелляция к Октябрю 1917 года была единственным основанием легитимности этого руководства.

Однако стратегия государственного противостояния была изначально обречена на провал: это была типичная, хорошо известная из истории классовых эксплуататорских обществ стратегия, основанная на государственной мобилизации, то есть в конечном счете на материально-техническом противостоянии наличных сил и ресурсов (включая военную и людскую силу). Очевидно, что СССР (даже с сателлитами) был слабее (имел меньше ресурсов), чем остальной мир (мир капитализма). Кроме того, по причинам идеологического характера (поскольку советская суперэтатистская верхушка вынуждена была пользоваться чуждой себе социалистической идеологией – как прикрытием) СССР не мог так откровенно грабить и эксплуатировать страны «третьего мира», как это делал Запад.

Следовательно, поражение СССР с союзниками в этом глобальном противостоянии было лишь вопросом времени. Это поражение и случилось 15 лет назад – у нас на глазах – вскоре после того, как на Западе возникли ТНК с объемом капитализации, превосходящим объем капитализации СССР (надо понимать, что в мировой экономике Советский Союз выступал как одна огромная монополия, которая была вынуждена – в отличие от западных монополий – конкурировать со всеми по всем видам продукции, во-первых, и тратить огромную часть прибыли на поддержание вооруженных сил и социальные цели, во-вторых).

Классовый конфликт, в отличие от государственного, развивается по другим законам и основан на другом принципе: это не борьба разных стран и блоков, когда противоборствующие силы готовы в пределе к тотальному уничтожению всего населения и всего народного хозяйства на территории противника, а борьба противоборствующих классовых сил за одни и те же народнохозяйственные объекты (и ресурсы). Ни одна из сторон в этой борьбе не заинтересована в разрушении и уничтожении (тем более тотальном) этих объектов и ресурсов. Никакой самый оголтелый реакционер не будет сбрасывать атомную бомбу на свои заводы только потому, что эти заводы в данный момент захвачены его же рабочими. Именно этот фактор ограничения дает реальную возможность революционным силам победить даже в тех случаях, когда противник объективно сильнее.

Второй раз глобальная революционная стратегия в XX веке была предложена Эрнесто Че Геварой – в его знаменитом «Письме на Триконтиненталь». Напомню, что в этом письме Че провозглашал США врагом человечества, призывал к созданию «двух, трех, многих Вьетнамов» в странах «третьего мира» – с тем чтобы, во-первых, отрезать империалистические страны от расположенных в «третьем мире» сырьевых, энергетических и экономических баз империализма, а во-вторых, чтобы втянуть империализм в такое число локальных военных конфликтов на территории капиталистической периферии, которое заставило бы империализм надорваться экономически. Фактически Че предложил стратегию глобальной партизанской войны – с обязательным переносом ее на территорию стран «первого мира», чтобы противник не мог себя чувствовать спокойно даже в своих цитаделях, в капиталистической метрополии, чтобы он вынужден был вести вооруженную борьбу у себя дома и чтобы эта борьба усугубляла его экономические и политические проблемы, неизбежно подталкивая «первый мир» к открытым классовым конфликтам.

Эту стратегию Че предложил всем противникам империализма, включая, конечно, и советское руководство. Хотя к тому времени никаких иллюзий относительно СССР Че уже не испытывал, он понимал, что объективно – пусть даже вопреки воле советской номенклатуры – СССР являлся противником западного империализма. Однако контрреволюционное советское руководство, как и следовало ожидать, отвергло стратегию Че как «авантюристическую». Ярлык «аванюристов» был наклеен и на всех приверженцев стратегии, предложенной Че Геварой. Нет сомнений, что в конце 60-х – начале 70-х годов советская номенклатура – как социальная группа – уже готовилась к тому, чтобы стать не только управленцами, но и собственниками, то есть к отказу от чуждой себе социалистической идеологии и к включению стран Восточного блока в мир капитализма. Даже «нефтяной кризис» 70-х, наглядно продемонстрировавший правоту точки зрения Че Гевары, никак не повлиял на поведение советской номенклатуры.

Между тем сами империалисты по достоинству оценили предложенную Че Геварой стратегию. Не случайно Збигнев Бжезинский позже цинично признавался, что во времена Рейгана именно стратегия «два, три, много Вьетнамов» была сознательно применена Вашингтоном против Советского Союза: СССР заставили втянуться – с разной степенью вовлеченности – в целую серию конфликтов по всему миру (Афганистан, Польша, Эфиопия, Ангола, Мозамбик, Камбоджа, Никарагуа) для того, чтобы советская экономика надорвалась. Стратегия Че, как и следовало ожидать, оказалась успешной.

Кроме того, элементы этой стратегии активно использовались США для дестабилизации левых режимов. Например, де-факто партизанская война, развернутая руками ультраправых в Чили при Альенде, направленная на уничтожение народнохозяйственных объектов и в первую очередь инфраструктуры (подрывы мостов, дорог, линий электропередач и электростанций, шахт и т.п.), быстро создала экстраординарные экономические проблемы, вызвала недовольство режимом Альенде у значительной части населения и успешно подготовила военный переворот 11 сентября 1973 года.

Экономическое эмбарго, направленное на лишение неугодных Вашингтону режимов притока ресурсов и товаров извне, широко использовалось и используется до сих пор Соединенными Штатами в качестве орудия дестабилизации.

Перенос боевых действий на территорию противника («экспорт контрреволюции») был успешно опробован в Афганистане (с территории Пакистана), Мозамбике (с территории ЮАР), Анголе (с территории оккупированной ЮАР Намибии), Никарагуа (с территории Гондураса).

В то же время противники империализма нигде не пытались использовать свою территорию как тыловую базу активной партизанской войны, с которой силы революции как периодически, так и методически могли бы успешно наносить удары по классовому противнику. Нигде не проводилась массовая стратегия разрушения инфраструктуры с целью дестабилизации экономики. Никто не пробовал блокировать, парализовывать или разрушать традиционные пути, по которым материальные ресурсы «третьего мира» переправляются в «первый». Никто не пытался даже дезорганизовать работу биржи путем устройства компьютерных сбоев (хотя очевидно, что это легко сделать)! И т.д., и т.п. Напротив, те слабые – вынужденно слабые, в силу ограниченности в людях и в средствах – попытки перенести войну в метрополию, которые были сделаны революционерами в странах «первого мира», были ошельмованы контрреволюционным советским руководством, на этих революционеров были наклеены ярлыки «провокаторов», «агентов ЦРУ» (или Пекина), а затем советское руководство с удовольствием приняло логику политического врага (Вашингтона), приравняв революционную вооруженную борьбу к терроризму.

Но если анализ Че Гевары был верным для конца 60-х годов XX века, то еще более верным он является сегодня. С последних десятилетий XX века – и особенно после краха СССР и Восточного блока – со всё возрастающей скоростью идет процесс закрытия или консервации добывающих отраслей в странах «первого мира» и вынос добывающей промышленности в «третий мир». Позже к нему активно добавилась тактика свертывания промышленного производства в странах «первого мира» и перевод промышленного производства в страны «третьего мира». Это значит, что метрополия все откровеннее материально зависит от периферии, а следовательно, становится все более уязвимой для стратегии мировой партизанской войны.

Если усреднить данные шести разных справочников по международной экономике, получаем, что в 2000–2002 годах зависимость капиталистической метрополии (включая Австралию, Новую Зеландию и Израиль) от периферии выглядела так:

по энергоносителям – 52% (а если брать только углеводородное сырье, то 79%);

по металлам – 81%;

по сырью для химической промышленности – 89%;

по сырью для пищевой промышленности и по сельскохозяйственной продукции – 46%;

по сырью и готовой продукции легкой промышленности – 67%.

На самом деле, однако, эта зависимость еще больше, так как официальная статистика не отражает реального положения. В качестве примера приведу макиладоры. Мексиканские макиладоры делятся на три категории в зависимости от их юридического статуса. Так вот, продукция макиладоров третьей категории (пользующихся правом экстерриториальности) не попадает в статистику Мексики, а учитывается статистикой США. Но при этом и сами предприятия расположены за пределами США, и работают на них не граждане США, а мексиканские рабочие (которых североамериканская статистика, разумеется, не учитывает). Таким образом, получаем, что официальная статистика США, учитывая продукцию американских компаний, произведенную в макиладорах, не только преувеличивает общий объем производства США, но и завышает производительность труда американских рабочих.

Существует масса частных примеров, подтверждающих несоответствие официальной статистики реальному положению дел. Скажем, у меня когда-то был компьютер, привезенный из США. По всем документам он проходил как PC «белой сборки», произведенный в Силиконовой долине. Когда компьютер сломался и был разобран, обнаружилось, что в Силиконовой долине была произведена лишь материнская плата, а все остальное – на Тайване, в Индонезии, Сингапуре, Малайзии, Таиланде, Индии и Южной Корее. Хотя, безусловно, статистика уже посчитала этот компьютер как «произведенный в США». Другой пример: одна из моих бывших учениц, живущая ныне в Мюнхене, купила мужу костюм для торжественных случаев – в магазине, торговавшем только немецкой дорогой мужской одеждой. По всем документам выходило, что костюм произведен солидной и известной немецкой фирмой. И лишь дома, проглаживая изнутри брюки, моя ученица обнаружила в шве крошечный ярлычок, из которого следовало, что костюм на самом деле сшит в городе Орша (в Белоруссии). Опять-таки, нет никаких сомнений, что этот товар учтен статистикой как произведенный в ФРГ.

Говоря иначе, капиталистическая метрополия («первый мир») превратилась в коллективного эксплуататора капиталистической периферии («третьего мира»). За счет сверхприбылей, извлекаемых западными монополиями из «третьего мира», в странах «первого мира» производится – через систему перераспределения доходов с помощью налогов – массовый подкуп населения, в том числе широких слоев трудящихся. Это значит, что метрополия приобретает все более отчетливый характер паразитического образования – подобно метрополии в Римской империи, жившей за счет эксплуатации и ограбления провинций и соседних земель.

В самом подкупе трудящихся правящими слоями и классами нет ничего нового или удивительного: этот феномен давно описан классиками марксизма на примере «рабочей аристократии». Просто сегодня грандиозность сверхприбылей позволяет распространить эту стратегию на куда более широкие слои населения.

Одновременно с этим правящие слои и классы стран капиталистической метрополии, сделав вывод из опыта большевистской и других революций, проводят сознательную политику, направленную на максимальное сокращение численности рабочего класса (и в первую очередь промышленного пролетариата) в странах «первого мира» – с тем чтобы изменить классовый состав населения, увеличить число мелких собственников и лиц, занятых в секторе обслуживания и развлечений, лиц, напрямую зависящих от интересов правящих классов и принадлежащих зачастую уже к паразитическим или полупаразитическим социальным группам. Торговцы, лакеи, проститутки и шуты вытесняют тех, кто своим трудом производит материальные блага – основу любой цивилизации.

Это значит, что традиционная ориентация левых в странах метрополии на рабочий класс обречена на поражение: во-первых, потому что подкупленный рабочий класс не может быть революционным, а во-вторых, потому что и сам этот рабочий класс численно очень быстро сокращается, что, разумеется, ведет к падению его влияния в обществе. Деградация социал-демократов и лейбористов до неолибералов вовсе не является случайной и тем более не является продуктом чьей-либо злой воли: это естественный ответ на социальные изменения, происходящие в Западной Европе.

Отсюда вытекает отсутствие перспектив революции в странах «первого мира» (паразиты и эксплуататоры не бывают революционерами) и перемещение революционных центров в страны «третьего мира». У левых в странах «первого мира» нет будущего – если, конечно, не считать «будущим» повторение позорного пути европейских социал-демократов и лейбористов, предавших свои идеалы и превратившихся в орудие крупного капитала.

В высшей степени показательно то, что современные левые стран метрополии не смогли предложить никаких стратегий борьбы, кроме реформистских: борьбы за права меньшинств, за женское равноправие, за права иммигрантов и бездомных, в защиту окружающей среды и т.п. – то есть предложили действия, направленные на частичное улучшение капитализма (что позволяет сделать капитализм привлекательным для большей части людей и, таким образом, уменьшить число борцов за социализм), а не на уничтожение его. Все это, разумеется, совершенно не опасно для власти капитала.

Точно так же не опасен для капитализма и так называемый антиглобализм – тем более в его цинично реформистском виде, проповедуемом АТТАК (отчисление процента от финансовых спекуляций предполагает заботу о процветании и расширении этих спекуляций), и в его карнавальном виде, столь нравящемся западным левым (карнавал по определению не борьба, а спектакль – еще Меттерних говорил: пока народ танцует – он не опасен).

В организационном же плане стратегия, предложенная «антиглобалистами» – массовые движения вместо «тоталитарных» строго централизованных организаций – бесперспективна, потому что, во-первых, эти движения прозрачны для классового противника и его спецслужб, а во-вторых, потому что политический противник уже нашел и опробовал на практике противоядие этой стратегии: научился сам создавать – в том числе и с помощью финансового подкупа – массовые общественные движения контрреволюционного, реакционного характера. Это показал опыт «цветных революций» в Югославии, на Украине и в Грузии (и – что менее известно – в Болгарии и Румынии).

Современные западные левые продемонстрировали свое убожество уже тем фактом, что не смогли возглавить (не говорю: организовать) ни один случай массового радикального противодействия политике неоглобализма в странах «первого мира» – начиная с уличных боев с полицией рыбаков и портовых рабочих в Испании и кончая беспорядками во французских HLM-ах.

Есть, однако, возможность спасти свою репутацию – у тех левых из стран «первого мира», кто сознательно отдаст все свои силы, всю свою жизнь революционной борьбе в странах «третьего мира». Собственно, отдельные западные левые 60–70-х годов показали такой пример еще в XX веке: те французские, испанские, итальянские товарищи, кто присоединился к герилье в странах «третьего мира»; те североамериканские левые, кто счел необходимым приехать в Венесуэлу, чтобы стать советниками правительства Уго Чавеса, а также и те, кто (как РАФ в ФРГ) открыто провозгласил себя вооруженным агентом революционных сил «третьего мира» в «первом».

Вообще говоря, навязывавшаяся всему мировому левому движению из Москвы в советский период точка зрения, согласно которой наиболее развитые капиталистические страны находятся ближе всего к социалистической революции, – точка зрения не марксистская, не диалектическая и не научная, а позитивистская. Сам Маркс был диалектиком и хорошо понимал, что общественный прогресс в классово разделенных, эксплуататорских обществах протекает не по позитивистским схемам, а проводится в жизнь теми силами, которые предварительно оказываются жертвами этого прогресса, – и прямо писал об этом в «Нищете философии».

Единственной перспективной глобальной революционной стратегией сегодня становится стратегия создания революционных очагов в странах «третьего мира», установление горизонтальных связей между этими очагами – с игнорированием «первого мира», его основных имперских культурных институтов и языков – с последующей вооруженной борьбой, организацией восстаний, созданием «освобожденных зон» и захватом власти в конкретных странах, которые затем сознательно должны стать тыловыми базами мирового революционного процесса.

Эту стратегию невозможно было осуществить в начале XX века: суперэтатистские революции, подобные большевистской, де-факто решали задачи революций буржуазных (индустриализация, решение аграрного вопроса и осуществление культурной революции), и потому страны тогдашней периферии и полупериферии (где, собственно, и происходили антибуржуазные революции) вынуждены были учиться у стран метрополии, обращаться к их культуре и технологиям. Более того, горизонтальные связи – по причине неразвитости коммуникаций, информационных технологий и национальной обособленности мира – между революционными силами стран периферии было очень трудно наладить (по этой причине, например, революционеры колоний Британской империи вынуждены были общаться через метрополию и на языке метрополии).

С глобализацией эти препятствия устраняются. Более того, нет никакой нужды обращаться к культуре современного Запада, так как это культура деградации: после 70-х годов XX века культура и гуманитарные науки стран метрополии, разложенные постструктурализмом и постмодернизмом, так и не явили миру никаких серьезных достижений (что, кстати, типично для паразитических обществ). В начале XX века капитализм был на подъеме, буржуазия – если смотреть не с национальных точек зрения, а с точки зрения планетарной – все еще была восходящим классом, связанным в первую очередь с реальным материальным производством. Сегодня же капитализм обозначил пределы своего качественного развития, продолжая развиваться лишь количественно, хищнически исчерпывая при этом планетарные запасы, а класс буржуазии связан в первую очередь со сферой финансов – и даже внутри этой сферы преимущественно со спекулятивным, виртуальным капиталом. У сегодняшнего капитализма нет такого опыта, который есть смысл заимствовать антикапиталистическим силам.

Победа масскульта в области искусства и литературы, победа постмодернизма и отказ от научного подхода в области гуманитарных наук, победа «мультикультурализма» и «политкорректности» в социальной жизни, победа обскурантизма, религиозного фундаментализма и неолиберализма в идеологии на современном Западе – не случайность, а закономерность, связанная с паразитическим характером метрополии. Искусство и литература, философия и гуманитарные науки современного Запада не имеют более никакой прогрессивной общественной ценности (это относится и к западным левым – достаточно сравнить откровенно масскультовские, на грани бульварщины, бестселлеры Тони Негри «Империя» и «Multitude» с его же действительно серьезными и по-настоящему пионерскими работами 60–70-х годов). Мы наконец дожили до момента, когда можно и нужно не учиться культурно у развитых капиталистических стран (учиться там нечему), а развиваться самостоятельно на основе противостояния буржуазной «культуре».

К сожалению, техническое превосходство «первого мира» невозможно игнорировать. И речь идет не только о военном превосходстве, но и – в первую очередь – о превосходстве в области контроля над политической и общественной сценой, над организациями и индивидами, контроля за социальным поведением и социальным действием. Империализм активно разрабатывает и внедряет в жизнь – с помощью спецслужб, получивших исключительные права и полномочия (для этого и была развязана «антитеррористическая» истерия) – методы и механизмы тотальной слежки и тотального контроля, а следовательно, и тотального подавления.

Это значит, что – по общим правилам – смогут выжить, закрепиться и создать революционные очаги сопротивления только те революционные силы, которые окажутся непрозрачными для империализма. Говоря иначе, революционные силы нуждаются в зонах автономии. Опыт XX века показал, что эффективными зонами автономии являются такие формы организации, которые игнорируют законы и волю классового и политического врага и на которые классовый и политический враг не может эффективно влиять в силу того, что не располагает достоверной информацией о положении в них. Это, например, подполье и партизанский отряд.

Классовый и политический враг навязывает свои правила игры через государство как машину прямого классового подавления и через «гражданское общество» – как дублирующую (формально независимую от государства) систему классового подавления. Однако еще Грамши указывал, что именно из-за наличия при капитализме этой дублирующей репрессивной системы – «гражданского общества» – революционные силы смогут победить, лишь противопоставив институтам буржуазного «гражданского общества» институты своего, антибуржуазного «контр-гражданского общества», то есть создав такую общественную сферу, которая непрозрачна для противника и на территорию которой он не допускается. Опыт XX века показал, что это – территория революционной культуры и институтов революционного «гражданского общества», в наиболее полном виде осуществленных в практике герильи (опыт Китая, Вьетнама, Кубы, Гвинеи-Бисау, Никарагуа).

Все же попытки играть на чужой территории – на территории буржуазного «гражданского общества» – потерпели неизбежное поражение, поскольку были стратегией легальной деятельности – на условиях противника, внутри этого общества (с иллюзорной целью «захвата гегемонии») вместо того, чтобы быть стратегией разрушения, уничтожения буржуазного «гражданского общества».

Стратегически верным является не дублирование институтов буржуазного «гражданского общества» и буржуазных культурных институтов, а отказ от них, замену их другими институтами – такими, создания которых требуют непосредственные задачи мировой революции. СССР после 20-х годов и страны Восточного блока совсем не случайно в культурном (и бытовом) плане были очень буржуазными: онине были революционными странами. Из этого печального опыта необходимо сделать выводы и не повторять ошибок Советского Союза и других суперэтатистских стран. Говоря иначе, уже сегодня необходимо тщательное изучение (критическое, конечно) раннего революционного культурно-общественного опыта Советской России 20-х годов, первых революционных лет Вьетнамской, Кубинской, Никарагуанской и т.п. революций.

Наконец, важным условием победы является отказ от основных языков мирового империализма – в первую очередь (и в обязательном порядке) от английского. США как мировой жандарм вполне сознательно навязывают всей планете английский как международный язык: это облегчает контроль над планетой. Далеко не случайно то, что все достижения радикальных антибуржуазных сил в последнее время (пусть локальные) были осуществлены там, где эти силы игнорировали английский язык (и старались уклониться от других языков мирового империализма, таких как французский и немецкий): это Чьяпас, где революционная пропаганда велась на языках майя, Эквадор и Боливия, где революционная пропаганда велась в первую очередь на языках кечуа и аймара, Непал и Индия, где маоистские повстанцы ведут пропаганду на местных языках (и лишь в крайнем случае – на хинди и непали). Говоря иначе, мировой империализм проворонил эти очаги сопротивления именно из-за своей имперской самоуверенности – из-за убеждения, что все важные документы обязательно будут переведены на английский.

Бойкот языков метрополии (в обязательном порядке – английского) в горизонтальных связях революционных сил периферии – с одновременным изучением языков друг друга – сделает эти силы куда менее прозрачными для империализма и, следовательно, куда более опасными для него.

Стратегия мировой революции как мировой партизанской войны, исходящей из «третьего мира» – долговременная стратегия (даже для действий локального масштаба). Опыт показывает, что подготовка любого вооруженного очага сопротивления требует длительного времени: 20–25 лет потребовалось для подготовки восстания в Чьяпасе; 20 лет – для подготовки герильи «Сендеро луминосо» в Перу; маоистская герилья в Непале и Индии развернута организациями, созданными в подполье (или ушедшими в подполье) в конце 60-х; победоносные массовые уличные выступления в Эквадоре и Боливии были организованы индейскими союзами, созданными в середине 70-х. Следовательно, эта стратегия не имеет ничего общего с пресловутым «вспышкопускательством», «устройством революции с сегодня на завтра», о которых любят говорить (и которые любят критиковать) наши и западные «академические левые». Эти «академические левые» своей критикой лишь маскируют собственную трусость, собственную неспособность к активной борьбе и собственную корыстную заинтересованность в сохранении статус-кво: они более или менее благополучно устроены внутри буржуазного общества и боятся в результате каких-либо «резких движений» потерять то, что имеют. Любимое занятие «академических левых» (в свободное от службы в буржуазных академических институтах и написания академических статей для буржуазных академических журналов время) – это проведение «научных конференций». Однако мировой истории не известен ни один случай, чтобы научные конференции породили социальную революцию!

Можно заранее предсказать, что раз революционные центры переместились на капиталистическую периферию, то страны «новой периферии» (бывшие страны Восточного блока), как относящиеся или претендующие на статус стран полупериферии, последними присоединятся к революционной борьбе. Одни из них – те, кому действительно удастся стать странами полупериферии (пока это явно удалось лишь Словении) – в силу самого статуса полупериферийности. Остальные – потому, что для успешного развития революционного движения в этих странах должны быть выполнены два условия, требующие немалого времени:

1) должна произойти смена поколений – с исторической арены должны уйти заведомо бесперспективное для революции «советское» поколение, а затем и отравленное разнузданной антикоммунистической пропагандой, впитанной в подростковом возрасте, поколение тех, кто восторженно принял приход капитализма;

2) должны вновь сложиться уничтоженные при власти контрреволюционной сталинской бюрократии традиции самостоятельного радикального левого оппозиционного движения.

Необходимо, наконец, понимание того, что территории, освобожденные от капитализма революционными силами – это касается и целых стран – не могут быть ничем другим, кроме тыловых баз мировой революции. Опыт СССР показал, что всякий иной подход, иная стратегия самоубийственны. Объективно сегодня нет условий для совершения социалистической революции: нигде в мире производительные силы не развились настолько, чтобы выйти за пределы экономической формации и индустриального способа производства. (Все сказки о «постиндустриальном» обществе – бред, основанный на паразитическом характере, который принял сегодня «первый мир». Если следовать этой логике, то богатые кварталы капиталистических городов всегда были «постиндустриальным обществом».) Следовательно, необходимо развести понятия революции антибуржуазной и революции социалистической – чтобы не обманываться самим и не обманывать других. Грядущие антибуржуазные революции будут вынужденно суперэтатистскими, и общества, порожденные этими революциями, будут обществами крайне несовершенными, суперэтатистскими, все оправдание существования которых будет в том, что они станут зонами социально-экономических и культурных антикапиталистических экспериментов (в ходе которых путем отбора будут формироваться новые – постбуржуазные – культура, психология и общественные отношения) и послужат плацдармом для революций в других странах, революций, цепь которых в конце концов покончит с мировым капитализмом.

В этом смысле негативный опыт суперэтатистских стран (СССР и других) бесценен, так как позволяет заранее составить представление об опасностях, объективно угрожающих победившим антибуржуазным революциям.

Социалистическая революция, которая может быть только мировой и которая не будет развиваться по тем же законам, по каким развиваются буржуазные и суперэтатистские революции, – дело отдаленного будущего. Однако антибуржуазные революции смогут увидеть – и принять в них участие – наши современники. Наконец, надо иметь в виду, что будущее открыто – и если эту стратегию в глобализующемся мире не смогут по каким-то причинам реализовать левые, ее может осуществить какой-либо другой противник «первого мира», например, исламские радикалы, которые сегодня выступают в качестве силы, регионально противостоящей западному империализму, но которые в условиях бездействия левых могут стать силой глобальной (и именно эта антиимпериалистическая потенция делает сегодня исламский радикализм столь привлекательным в мире – неслучайно в одной только ФРГ ежегодно 10 тысяч немцев переходят в ислам).

10 октября 2005 – 18 января 2006

Примечания

1

Статья написана на основе доклада, прочитанного на международной конференции «Challenging Entangled Hegemonies in Central and Eastern Europe and Elsewhere» в Будапеште в октябре 2005 г.

Content

Александр Тарасов
Мировая революция-2

Предисловие к английскому изданию

Предисловие автора из 2009 года

Мировая революция-2 Возвращение к глобальной революционной стратегии с учетом опыта XX века

Примечания