Виктор Ардов

С ПОДЛИННЫМ ВЕРНО

Сатирические и юмористические рассказы

Рисунки автора

ЖИЛИ-БЫЛИ

Неудачное дежурство

Десять часов вечера тридцать первого декабря. Через два часа кончится старый год. На улицах маленького города необычайное для этого времени суток оживление. Окна домов льют на улицы, на сугробы и палисады мягкий электрический свет.

Местное отделение связи уже закрыто. За оконцем, ведущим из операционного зала в комнатку, где стоит коммутатор телефона, видно грустное лицо дежурной телефонистки. Ей девятнадцать лет, и сразу понятно, что дежурить в такую ночь для нее — большая неудача.

До сей поры вызовы едва ли не со всех номеров местной сети не давали ни секунды покоя одинокой телефонистке. А теперь сигналы тревожат девушку пореже. Пользуясь паузой, она вызывает железнодорожную станцию и разговаривает со своей подружкой, которая также обречена до утра оставаться на работе…

— Валечка? — печальным голосом говорит телефонистка. — Это я, Зоя… Ага. Дежурю. Понимаешь, тетя Дуся больна, Анна Акимовна дежурила утром, вот и приходится мне. Ага. Я думала в Доме офицера встречать. Ага. С Вовой… Уже платье себе сшила, купила лаковые туфли… И он как раз новый мундир получил, фуражку с золотым козырьком… Так обидно, так обидно: весь город будет веселиться, только я одна взаперти до утра… Обожди, у меня вызов…

Слушаю. Кого, кого?.. Товарищ Чепурин уже ушел из поселкового совета. Нет, домой еще не дошел… Позвоните минут через десять. Спасибо, и вам желаю хорошо встретить… Валя? Ну вот… А в Доме офицера сегодня — бал… Концерт, потом танцы чуть не до утра… И все будут веселые… Потом я же знаю: Клавка Воронцова непременно будет кокетничать с Вовой. Ох, знаешь, как она ему глазки строит?.. Тебе-то, конечно, ничего, а я…

Да. Слушаю. Соединяю… Валя? Ну вот… Хорошо, когда твой Павел рядом с тобой в диспетчерской дежурит… Обожди: меня вызывают… Да. В школу теперь звонить не стоит: там уже никого нет… Ах, верно, я забыла: в школе тоже встречают Новый год… Даю. Школа? Ответьте детсаду. Детсад, говорите со школой. Директор у телефона.

Ты подумай, Валя, — в детсаду тоже встречают Новый год… Не дети, конечно, а воспитательницы, плюс из поликлиники девушки, плюс из роддома сестры… Говорят, у них кавалеров не хватает. Вот, наверно, скучища будет… Впрочем, к ним могут прийти ребята из пехотного училища… Вдруг и Вова пойдет туда? Ох, не повезло мне в этом году… Обожди, Валька: еще вызов…

Да! Ну, телефонная станция… Кого вам? Зою? Я — Зоя… А это — кто?.. Вовочка?! Ты? Вспомнил меня?.. То есть, я понимаю, что ты меня не забываешь, но сейчас, когда я привязана к этому коммутатору… Спасибо, Вовочка, и тебя с наступающим… Теперь уже только в новом году встретимся, — правда?.. Даже смешно: утром увидимся, а уже новый год… Обожди, Вовик, у меня — вызов…

Да. Станция. Даю… Дом культуры? Отвечайте фанерному заводу…

Вовочка, позвони попозже, а то у меня вызовы…

Станция. Кого? Парикмахерская, во-первых, телефона не имеет, а во-вторых — давно уже закрыта… Что, что, что? Работает еще? Но все равно: я не могу вас соединить, если там нет телефона… Постойте, это — кто? Товарищ Камышенко? То-то я смотрю голос знакомый… Так. Так. Так. Ваша жена, наверное, не пропала, а сидит себе в очереди на прическу. Знаете, что сегодня делается?.. Не стоит беспокоиться: успеет… Будьте уверены! И вам желаю…

Да, коммутатор. Даю мельницу. Вы только подумайте: и на мельнице сегодня народ сидит так поздно!.. Встреча у них? Нет, правда, смотрите только!.. Все, все встречают, одна я буду здесь… Станция. Даю Дом престарелых… Далее престарелые будут встречать!.. Эх!..

Вокзал? Валя? Это — я… Который час у вас? Что?! Уже половина двенадцатого?! Ты шутишь!.. Значит, вот-вот уже… Погоди: вызов… Да, коммутатор. Даю… Валька, слышишь? Председателю сельпо Камышенко звонит управляющий дорожным участком — ругается, что тот опаздывает к столу. Камышенко врет, что он уже выходит, но я-то знаю, что он из-за жены не идет: жена застряла в парикмахерской… Ой, Валька, Валька, как мне грустно!.. Через десять минут все меня забудут, и Клавка Воронцова начнет свои атаки на моего Вову… А я — сиди здесь… Ну я тебе потом еще позвоню.

…Минутная стрелка почти совсем соединилась с часовой. Вызовы прекратились. Зоя опустила голову так, что носом задевала мембрану, прикрепленную у нее на груди… И вот через застекленное окно с улицы негромко доносятся звуки государственного гимна: рупор у железнодорожной станции (два квартала от почты) извещает всех о том, что по московскому времени наступил Новый год… Зоя тайком даже от себя вытирает слезинку… И вдруг — через минуту — начинаются вызовы. Зоя едва успевает отвечать:

— Слушаю. Я. Спасибо, и вас также поздравляю… Даю школу. Школа? Во-первых, поздравляю вас с Новым годом, а во-вторых, ответьте детскому саду… Спасибо, и вас также… Да. Станция. Соединяю с Домом офицера. Спасибо, и вас также… Я. Станция. Спасибо… кто это у вас так хорошо играет? Радиола? Вот не знала, что в нашем Доме культуры новая радиола… Сегодня она — первый день?.. Вот здорово… А кого вы вызываете? Столовую? Пожалуйста… Столовая? Поздравляю и ответьте Дому культуры… Станция. Я. Длю. Спасибо, и вас также! Я. Станция. Поздравляю вас с Новым годом, товарищ Камышенко. Как ваша супруга? Не опоздала? Я так и думала. А прической вы довольны? Вот и хорошо! Даю квартиру Лаврентьева… Я. Станция. Дом офицера? Кого вам? Меня? Это Вова?! Спасибо, мой хороший… Я тоже желаю счастья, только не тебе одному, а — нам. Понимаешь? Я тебе хочу сказать, что… Прости, у меня — вызов!.. Я… Спасибо, и вас также. Даю поликлинику.

Вова, ты тут? Вовочка, если бы ты знал, как я тебя люблю… Только… Обожди: вызов… Станция. Даю. Спасибо, и вас также. Вова?.. Ну, целую тебя, завтра — то есть уже сегодня увидимся… Станция. Соединяю детсад. А кто это говорит? Голос очень знакомый… Клава? Воронцова Клава? Как же ты оказалась в школе? Ты же собиралась встречать в Доме офицера… Передумала? Какая ты хорошая, Клава! Я так тебя люблю! Я думаю, что у меня даже никогда не было такой подружки, симпатичной и верной, как ты… Честное слово. Желаю тебе всего-всего лучшего, Клавочка. Стой! У меня вызов. Потом договорим.

Я. Спасибо, и вас также, товарищ Лаврентьев. Даю поселковый совет. Дежурный, ответьте товарищу Лаврентьеву…

Слушаю. Спасибо, товарищ Шорин. Область вам дать? Попробую соединить… Не отходите… Область? Ответьте Никольску… Что вам в области, товарищ Шорин? Так. Ясно… Дайте нам двенадцать-тридцать четыре. Все равно: кто подойдет… Говорите, товарищ Шорин…

Слушаю. Вова? А что же ты не танцуешь и вообще не веселишься? Знаешь, Вовочка: сейчас я соединила с областью товарища Шорина. И тоже они поздравили друг друга. Ты только подумай: во всей стране сегодня так весело, все довольные, все веселятся, танцуют!..

Вы закончили с областью, товарищ Шорин?.. Разъединяю… Слушаю. Спасибо, и вас также… Даю дорожный участок. Вова, ты еще тут? Знаешь, у меня такое впечатление, что весь город поздравляет в первую очередь меня. Ага. А я еще говорила, что дежурство будет неудачное… Вот дура я! Обожди: вызов. Слушаю.

Вовочка, клади трубку: область на проводе. Потом мы еще поговорим — правда?.. Что, что? Москва вызывает?! Вот это — да!.. Я говорю: соединяю с доктором Пахомовым. Нет, не квартиру, а — поликлинику. Он сейчас там. Да. Поликлиника? Вас вызывает столица нашей родины Москва. Позовите доктора Пахомова. Доктор? Отвечайте Москве!.. Спасибо, и вас также!.. Москва? Говорите с Пахомовым…

Вовочка, ты здесь? Подумай только: Москва пас вызывает! Ну, не лично нас с то-бой, а все-таки нашего земляка. Опять вызов…

Слушаю. Спасибо, и вас также! Даю мельницу. Нет, Вова, я все-таки очень рада, что приняла это дежурство… Так интересно, я даже не ожидала. Алло! Вова, ты меня слышишь?.. Ну ничего… скоро мы с ним встретимся: Новый-то год уже наступил!..

Товарищи

Летнее солнце, сильно склонившись к западу, светило даже как-то веселее, чем в полдень. Самые серые дачи казались выкрашенными в приятные и легкие тона в тех местах, куда падали оранжевые лучи могучего светила, которое «под занавес», видно, решило поразить мир своими расцветками.

По дорожке, мимо невысоких дачных заборов, шел молодой человек лет двадцати с чем-то. В руках у молодого человека был толстый портфель. И по костюму и по озабоченному лицу было видно, что это не дачник. Молодой человек шел не совсем уверенно, часто оглядываясь. Надо думать, он искал место, расположение которого ему не было точно известно.

— Нет, кажется, вот здесь, — бормотал он, — да, да, конечно здесь! Вон и балкончики по бокам… Только подкрасили всё… А вот и вывеска!

И точно: над калиткой была прибита не слишком тщательно оформленная железная дощечка. Она гласила: «Детский сад имени Клары Цеткин».

Молодой человек, поколебавшись, открыл калитку и вошел. В саду разбросаны были фанерные аэропланы, пароходы, качалки и прочее в том же духе. Но людей не было. Молодой человек осматривался с некоторой даже жадностью. И вдруг раздался детский голос, заставивший его вздрогнуть:

— Тебе чего, дядя?

Молодой человек оглянулся: на скамейке, скрытой наполовину высокой и толстой сосною, сидел мальчик лет шести.

Молодой человек улыбнулся, подошел к скамье и, опустив на нее портфель, сказал:

— Вот пришел поглядеть на детский сад…

И я ведь тут когда-то обучался… отдыхал… ну, в общем, жил.

— Что-то ты врешь, дядя, — сурово сказал мальчик, — взрослые в детском саду не обучаются.

— А я тогда и не был взрослым. Я тогда вот такой был, как ты сейчас.

Мальчик недоверчиво пожевал губами и снова спросил подозрительно:

— Когда ж это было?

— Давно, брат, это было… в тысяча девятьсот сорок втором году… Восемнадцать лет назад…

Молодой человек опять стал оглядываться.

— При мне этого всего не было, — указал он на фанерные сооружения, — игрушек у нас вообще было маловато.

— А чего было многовато?

— А ничего. Тогда такое время было. У вас, например, что на обед дают?

— Разное… — протянул мальчик, — ну, суп… котлеты… компот… На завтрак — колбасу! — оживленно добавил он.

— Ну вот видишь. А нам колбасу давали редко: война была… карточки — эти, ну, продовольственные…

— Чьи карточки? Твои?

— И мои… и на всех были карточки…

— Мы тоже снимались всем садом на карточку…

— Нет, брат, я не про то говорю… Да тебе, пожалуй, и не понять…

Мальчик подумал немного и спросил:

— А во что вы играли?

— Мы? Сейчас вспомню. Да! Как же. В «каравай» играли, потом — «в казаки и разбойники».

— А в прятки?

Молодой человек оживился и замахал руками:

— Ну как же! Обязательно! «Палочка-постукалочка». Мы еще считались, кому водить: энэ бэнэ, энэ флок…

— Карл Иваныч блины пек, — подхватил мальчик, — пёк, пёк, недопёк…

— …испугался и убёг! — закончил гость. — А вы во что играете?

— Ну — в Чапаева… в спутников, в ракеты, мало ли во что…

Гость покачал головою:

— Ну, в спутники мы не играли… В конторе прячетесь, когда «палочка-постукалочка»? Знаешь, сейчас, как войдешь в дачу, — налево?

— И ничего подобного. Контора теперь направо, а налево живет Марья Павловна.

Молодой человек всплеснул руками:

— Марья Павловна? Неужели она еще работает?!

Мальчик солидно кивнул головой. Гость растроганным голосом спросил:

— Может быть, у вас и сторож работает? Никита…

Семенович, — подхватил мальчик. — Работает. Он, если кто балуется, говорит, что посадит в печку, а его никто не боится, потому что он добрый.

— Конечно, добрый, — опять подхватил гость. — Он нам такие палки вырезал из орешника! И по всей палке узоры делал змеею. Где он сейчас, Никита Семенович?

Мальчик ответил явно чужой и привычной интонацией:

— Никита Семенович уехал оправдать наряды на базу.

Гость покивал головою в знак того, что и «оправдание нарядов» ему было знакомо, потом спросил:

— А где же все ребята?

— Гулять пошли. В лес.

— Знаю! Это сейчас первая улица налево, потом перейти шоссе — и лес.

— Вот и неправда. Шоссе перейдешь, а там — дачи. В лес еще надо направо свернуть.

— Значит, построили дачи за это время. Еще бы! Ну, а ты-то почему не гуляешь?

Мальчик отвернулся, посопел и произнес:

— Нипочему… — Но тут же не выдержал и пояснил: — Меня наказали.

По улыбке гостя было видно, что в свое время и он бывал в этом положении. Он спросил:

— За что же тебя наказали?

— Ни за что… У Витьки Сергеева вдруг компот из носу потек, потому что его рассмешила Ирочка, когда он ел компот. А мне стало интересно, я уже нарочно пустил носом…

— Компот?

— Ага. Ну, а Марья Павловна придралась, и вот… и они ушли… а я… не ушел.

Тут, очевидно, какая-то тревожная мысль пришла в голову мальчику, потому что глаза его заблестели, он взял гостя за рукав и спросил:

— Дядя, а когда ты здесь жил, при тебе шалили?

— Ого, брат! Я помню, была у нас такая девочка — Клава. Так она, понимаешь ли, ухитрилась насыпать песку в чулки всем ребятам…

— Вот это — здорово! Теперь и я возьму и насыплю в чулки песку…

Гость был несколько смущен. Он сказал:

— Знаешь, лучше не надо. А то ты меня в такую историю втянешь…

Но мальчик уже отвернулся к забору и прошептал:

— Тише, дядька, молчи: Марья Павловна идет и все ребята.

Между досками забора действительно виднелась цепочка ребят, несколько утомленных прогулкой и потому не слишком шумных. Сзади шла пожилая женщина в пенсне, которая с профессиональной выразительностью педагога говорила:

— Юрик, выходи из канавы! Алеша, не надо стучать палкою по забору! Валя, сейчас же брось червяка!

— Марья Павловна! — закричал гость. — Узнаёте?

Руководительница поправила пенсне и внимательно глянула в лицо гостя.

— Простите, с кем я имею… — начала было она, но вдруг покраснела от удовольствия и воскликнула: — Толя?!

— Именно: Анатолий Симаков! — радостно отозвался молодой человек.

— Очень приятно встретиться, Анатолий… простите: вот отчества вашего не помню…

— Какое отчество?! Какое отчество?! — оживленно заговорил гость. — И почему — на «вы»?.. Я для вас всегда буду Толей…

Анатолий, наклонив голову, поцеловал руку вошедшей в сад своей воспитательницы. А она произнесла значительно и важно:

— Вот видите, ребята, какие у нас раньше хорошие были дети. Спросите у дяди Толи: баловался он, когда ходил в наш сад? Он скажет: никогда не баловался…

При этих словах наказанный парнишка переглянулся с гостем. Оба чуть-чуть улыбнулись, но тотчас же сомкнули уста. А ребята с почтением взирали на высокого дядю, который когда-то, задолго до их рождения, посещал этот же детсад, слушался тетю Марусю и — удивительное дело! — никогда не баловался…

Лжеартист

— А познакомился я с Людою в парке: мы катались на лодке с закадычным моим дружком Володей Ежовым. А Люда с подружкой — на другой лодке… Весло у них упало в воду, мы его поймали, отдали девушкам, разговорились, потом пересели все вместе в большую лодку… Словом, весь тот выходной я провел с Людой. И она мне сразу понравилась. Не полностью, конечно, не так, как сейчас… В первый день я и не думал, что когда-нибудь женюсь на ней, это уже потом пришло… Но понравилась мне Людочка сразу. И тут — при первом знакомстве — произошло вот что: я ее спросил, чем она занимается. Говорит: студентка. И дернула меня нелегкая сказать ей тогда, что я — тоже студент… По артистической части… Дескать, учусь на певца при Большом театре. Почему я так заявил? Потому что специальность у меня чересчур простая: штукатур… Нет, будущий артист, я так думал, — это красивее.

Потом я уже сам жалел, что соврал. Встречаться мы стали часто. Полюбил я ее… И она тоже ко мне так относится… В общем, пришло время мне идти знакомиться с ее родными. Вообще, сами понимаете, это не легкое дело — представляться папе с мамой.

Правда, Люда мне клялась, что «старики» у нее симпатичные… Старики! Людиной маме тридцать семь лет, а отцу — сорок. Он — рабочий, металлист. Мать работает медсестрой. Люди, мол, простые… Это мне Люда объясняла, чтобы я не волновался. Но я все равно боялся. И вообще боялся, и по случаю моей брехни: ну как я вывернусь теперь из «артистического» звания?

А не идти нельзя: Люда обидится… и на-до же, наконец, им объявить, что мы собираемся в загс!..

Ладно. В воскресенье пошел я. Приоделся, как умел, галстук повязал самый цветастый — все-таки надо походить на артиста, хоть на первый взгляд… Люда меня встретила на улице, на углу, привела домой за руку. Я не вырывался, но и вперед не забегал…

Живут они действительно просто. А что такого? Обыкновенная рабочая семья. Людину маму я бы сам узнал: похожа на нее Людка. Такое же доброе и веселое лицо… А отец — тот построже. Брови насупленные, густые, и взгляд — ух, что за взгляд! — прямо насквозь видит.

Сперва посидели, выпили чаю… Братишка у Люды есть — так лет десяти, он все крутился около меня, расспрашивал, как и на что ловить разную рыбу… Братишку, значит, отослали во двор поиграть. Мамаша вышла из комнаты и позвала к себе Люду… Я чую: сейчас будет генеральный разговор. Как-то я его выдержу?.. Разговор еще не начался, а я уже весь потный…

Отец набил себе папиросу (он сам набивает табак в какие-то особые гильзы), крякнул и начал:

— Так-с… Ну вот, молодой человек, мне дочка сказала, что вы с нею чуть ли не в загс собираетесь… Это правда?

Я хотел ответить полным голосом: «Да, правда!», но сумел только булькнуть как-то по-лягушечьи и кивнуть головою.

— Так-с. Это — дело серьезное… Надеюсь, вы понимаете, насколько оно серьезно?.. Да вы не булькайте, вы скажите что-нибудь на человеческом языке!

Я выжал из себя несколько слов. Папаша смотрел на меня, как на глухонемого, который толком объяснить, что ему надо, не умеет… Затем продолжает:

— А на какие средства вы собираетесь жить? Ну, Людмила скоро окончит институт, будет зарабатывать. А сейчас на что вы будете существовать?.. Люда говорила мне, что вы — будущий артист… так, что ли?

Меня прямо распирает от желания сказать: никакой я не артист, а рабочий, штукатур, строитель! Но уже нельзя: совестно признаваться, что так долго врал… И я опять мычу что-то, вроде не по-русски…

Папаша глядит на меня просто уже с жалостью. Говорит:

— В каком же вы театре работаете или будете работать? В Большом, что ли?

Я, чтобы скорее закончить эту тему, киваю головой: ага, дескать, именно — в Большом. Но старик не настолько глуп. Он уточняет:

— Вы в самом Большом или, может, — в филиале?

— Ага! Я — в филиале…

— В филиале Большого?

— Точно… то есть… не совсем… Скорее даже не в Большом театре, а — в Среднем…

— В каком, в каком?

— Я говорю: в том, который поменьше…

— Значит, в Малом?

— Ага… Пожалуй, что в Малом…

— Позвольте, — заявляет Людин папаша, — в Малом театре певцов нет. Там — драма.

Я спрашиваю будто с интересом:

— Разве?

— А вы что — не знаете?

— То есть, конечно, знаю, но я как-то до сих пор не заметил…

Тут брови у отца совсем сходятся, и он строго произносит.

— А я вот, например, уже заметил.

— Что именно? — спрашиваю я, а у самого сердце опускается вниз.

— Я заметил, что ты бессовестно хочешь нас обмануть. Ну, Людмилу ты, может быть, и провел, а я — не в том возрасте, чтобы верить любому вранью… Говори сейчас, парень, по-честному: где работаешь? Какая специальность? Ну!

Я опустил голову так низко, что лбом стукнулся о стакан с чаем, и еле слышным шепотом называю свое настоящее ремесло.

Отец спрашивает:

— А? Громче говори! Не слышу!

— Я говорю: штукатур я… кхе… ууу… по шестому разряду…

— А чего же ты врал про артиста?

— Боялся, ваша дочка не захочет с простым штукатуром встречаться…

— Эх ты, недотепа! А где же твоя рабочая гордость?

Я уже не могу на него смотреть вовсе. Отвернулся к стене. И так — отвернувшись — спрашиваю его:

— Уходить мне?

— Почему? — говорит отец. — Наоборот, теперь ты мне стал более симпатичным. Я и против артистов ничего не имею. Но только если это настоящие артисты, а не самозванные певцы из Мало-Большого-Среднего театра… А штукатур — это ж великолепное дело! Да если хочешь знать, я сейчас тоже строительному делу собираюсь учиться: сами будем строить себе домик, своими силами. Так для меня зять-штукатур — первый человек. Надеюсь, не откажешь вместе с нами поработать на постройке дома?..

— Да господи, да я… да только скажите, куда приехать работать, а я уж… Тем более, я знаю специальности каменщика, и маляра, и плотника… Нас же обучали…

— Вот и молодец!.. Оля (это он позвал жену), иди сюда! Оказывается, Людин жених — строитель…

Люда с мамашей входят в комнату. Мне уже почти совсем хорошо, но надо пройти еще одно испытание: признаться и Люде, что я ее обманывал насчет моей профессии…

Я робко гляжу на Люду, почти шепотом спрашиваю ее:

— А ты не сердишься на меня?

— За что?

— Что я тебе врал… ну, в общем, что я оказался не певец…

— Я это давно знала, — отвечает Люда и гладит меня по волосам.

— Как это — «давно»?

— А так. Еще когда мы с тобой встретились третий раз — помнишь? — в кино «Селект», у тебя из кармана выпало служебное удостоверение. Я прочитала и незаметно положила его обратно…

Понимаете?.. Мне и стыдно, и радостно… И потом мне так хорошо стало…

А папаша брови раздвинул окончательно, хлопает меня по плечу и говорит:

— Чудак-человек! Ты же теперь — ведущая фигура!.. Шутка сказать — строитель… Это сейчас самое насущное дело… А зять-строитель — и вовсе клад!..

Понимаете? Это я — клад!..

Тайфун красоты

Жизнь супружеской четы Кологривовых складывалась доселе вполне счастливо: они молоды, любят друг друга; оба занимаются делом, которому по собственному желанию посвятили свою жизнь: Владимир Сергеевич — кандидат исторических наук, сотрудник научного института, где разрабатывает интересную для него и важную научную тему; Елена Павловна — химик и также трудится в исследовательской лаборатории над серьезной и плодотворной задачей. Недавно чета Кологривовых получила новую двухкомнатную квартиру. Им удалось обставить свое гнездышко современной мебелью — скромно, но со вкусом.

Но, как говорит старинная пословица, полного счастья на земле не бывает. Кто бы мог подумать, что сильный удар по беззаботному существованию этой крепкой и молодой семьи будет нанесен родной теткой Владимира Сергеевича!.. Означенная тетка приехала погостить в столице из районного центра Тамбовской области. Прибыла ранним поездом. Долго и громко звонила из подъезда; потом нетерпеливо стучала кулаками и ногою, обутой в дорожные сапоги с железными, надо думать, подошвами, в свежевыкрашенную филенку входной двери; громко же обсуждала с носильщиком-добровольцем причины, по которым ей не открыли сразу доступ в квартиру…

А когда несколько напуганные этакой увертюрой племянники Вова и Ляля выбежали в переднюю не то что полуодетые, а скорее — одетые на одну десятую, тетя Паня заголосила через запертую дверь самой нежной, самой проникновенной из своих интонаций:

— Родные вы мои голубчики, племяши мои дорогие, открывайте сей минут, ведь это я к вам приехала, я, я, я, тетя Паня — и никто другой!

Супруги открыли. Признали родственницу. Приняли участие в переноске в квартиру трех ее деревянных чемодано-сундуков и четырех мешков размером один метр на восемьдесят сантиметров. Через двадцать минут после своего появления тетя Паня, слазив в первый мешок, сделала дорогим племянникам первый подарок: гигантскую гипсовую кошечку (шестьдесят сантиметров на сорок), раскрашенную большими зелеными пятнами, сказавши при этом:

— Этот бюст киски я вам привезла аж из нашего поселка. Думаю: может, в Москве и не найдете такой…

Тут же тетя осмотрелась взглядом артиллерийского командира, который выбирает наиболее выгодные позиции для установки своих орудий, и поставила кошечку на верхнюю грань телевизора.

Супруги переглянулись. Недоумение, смешанное с грустью, мелькнуло в их глазах. Но тетя истолковала это по-своему.

— То-то! — самодовольно произнесла она. — Живете вы, как я посмотрю, бедновато… художественных ценностей еще не накопили… Ну ничего… я вам обставлю квартирку — не узнаете даже!

Произнося эти слова, тетя уже ворошила вещи во втором мешке. Появилось на свет нечто среднее между ковриком и картиной. Это произведение изображало все то, что на подобных «полотнах» должно быть изображено: нагло-голубой пруд, в котором плавают белые закорючки, означающие лебедей; гряда темно-зеленых веников, поставленных рукоятками книзу, — то есть «лес»; ярко-желтая дорожка между ядовито-зеленых газонов; оранжевый кружок солнца на бледном небе с курчаво-белыми облачками; очертания «замка», более похожего на соединенные воедино четыре пивных киоска… Но кто же не знает содержания таких картин?!

Вова и Ляля, узрев эту красоту, покачнулись, словно по команде: оба сразу и в одну и ту же сторону… А тетя крякнула от удовольствия.

— Здорово? — спросила она. — Вот я вам что отдаю!.. Гвоздочки у вас найдутся? Нет?.. Ну, я пошарю у себя…

И вот тетя Паня стоит уже на стремянке. Во рту у нее — гвозди, которые она поштучно вбивает в стенку прямо через плотную ткань своей «картины». А попутно рассказывает, не совсем, правда, внятно по причине того, что гвозди несколько искажают ее дикцию:

— Я шама прошто аахнула, как вышмотрела такую прелешть у наш на базарщике…

Правда, вше бабы шражу кинулишь на этого продавша, как только он ражвернул такой пейжаш…

И, внезапно обретя правильный выговор (поскольку все гвозди уже были забиты в стенку), она заканчивает:

— Теперь у вас стало, как все равно в этой… ну, в Третьяковке…

Короче говоря, к концу дня вся квартира приобрела новый оттенок в смысле убранства. Первая кошечка из гипса привела за собой, как говорят докладчики, целый ряд скульптур того же стиля: собачку, двух медведей, трех аистов и несколько других птиц, младенца и балерин в соблазнительных позах. Эти сокровища заняли все поверхности, пригодные для установки на них скульптур. Пейзаж с лебедями (летний) был дополнен зимним вечером со светящимся вдали желто-пегим окошком и аккуратно падающим в заданном направлении снегом (снежинки были толстые и жирные, как галушки); вместо лебедей фигурировали здесь олени с рогами наподобие вешалок. Затем была картина, на которой, развратно развалясь по первому плану (на тахте), лежала восточная красавица в ярко-красных шальварах и курила из кальяна; а по-над красавицей был распущен павлиний хвост — один только хвост, самого павлина не было. Появились на стенах и украшения из тисненого картона, где методом барельефа воспроизведены всё те же персонажи — лебеди, олени, медведи, кони, красавицы, павлины, арлекины, пьеро, лилии и маки на длиннющих стеблях… А тетя еще ходила по комнатам и выискивала свободное местечко для нового очередного украшения. И находила!..

— Чего нам теперь еще не хватает? — рассеянно спрашивала самое себя тетя, почесывая затылок и закуривая тридцать пятую папиросу «Беломор». — Ах, ну да! Я же ж еще вышивок не начинала даже раскладывать…

И из очередного вместилища извлекались новые шедевры прикладного искусства, выполненные иглою и нитями на холсте, на бархате, на шелку и даже на дерюге. Свежий отряд красавиц восточного и западного стиля, а также и боярышень в высоченных кокошниках, ну и, разумеется, непременных арлекинов, мушкетеров и т. д. появился в квартире. Были здесь также и вышитые вишни, сливы, яблоки, груши, виноград, в которые под разноцветные нити «мулине» вставлены были округлые чурки, дававшие реалистический рельеф всем этим плодам. Были и вышивки «болгарским крестом» из гаруса. Были «дорожки» и «салфеточки», «скатертки» и настенные «карманчики» из крученых белых нитей. Были изделия типа «ришелье», «мережки», подушки диванные и постельные — квадратные, прямоугольные, ромбовидные, треугольные, круглые, шаро- и куличеобразные…

Напрасно хозяева неоднократно повторяли одну и ту же фразу (единственную, которая, с их точки зрения, не должна была обидеть щедрую дарительницу):

— Тетя, не надо!.. Зачем вы так на нас тратитесь?.. Возьмите обратно все эти ценности!..

— Нет, у нас уж так: дарить так дарить! Ане дарить — не дарить! — лихим гусарским голосом отзывалась тетя.

Часам к девяти утра рог изобилия из тетиного багажа иссяк, а сама тетя убежала за покупками. По ее словам, предстояло ей купить множество самых различных предметов, как лично для себя, так и для друзей, надававших десятки поручений землячке, когда она отбывала в столицу.

Супруги Кологривовы остались наедине в своем жилище, приобретшем такое неожиданное и своеобразное оформление. Они переходили от одного украшения к другому, рассматривали скульптуры и картины, вышивки и барельефы, все более падая духом.

Впечатлительная Ляля заплакала. Вова дрожащим голосом пытался успокоить жену, но видно было, что он и сам сдерживается из последних сил…

— Лялечка, не надо!.. Лялечка, это же — не навсегда. Она уедет дня через три, а мы всё это ликвидируем…

Супруги горевали до той самой минуты, как им надо было уходить на работу. Первой после трудового дня вернулась домой Ляля. Дверь ей открыла добрая тетя Паня и ласковым голосом сказала, пригласительно шевеля указательным пальцем (дескать, следуй за мной):

— А что я тебе покажу, Лялечка!..

Ляля, трепеща и неровно дыша, последовала за тетей в глубь квартиры. Увидев в общей комнате, рядом со своим полированным сервантом, камышовую этажерку в оранжевой бахроме по всем граням, Ляля пошатнулась. И тетя, довольная произведенным эффектом, сперва разразилась радостным хриплым смехом, а потом констатировала:

— Я так и знала, что ты от восторга на ногах закачаешься… Но это еще не всё!

— Не всё?! — с ужасом переспросила Ляля.

— Факт. Завтрашний день обещали мне достать лозунг один — знаешь, так: из блесток на фанере написано…

— Какой… какой лозунг? — еле выдавила из себя хозяйка квартиры.

— Обыкновенный домашний такой лозунг, который для гостей делается: «Выпьем по стопке и не будем робки!..» Красиво так заверчено. Даже если потушить свет, оно все равно сверкает — и буквы все, и эти вокруг… завитки… А так по-над лозунгом птички порхают. Две штуки. Тоже — наскрозь обе блёстковые… Тебе что — в глаз попало? Вытирая слезы, Ляля прошептала:

— Да, тетечка в оба глаза. Еще на улице…

Тетя прожила у Кологривовых одиннадцать дней, и конца визита не предвиделось. Существенно было также и то, что тетя с утра до ночи шныряла по магазинам, рынкам и базам как в столице, так и в ближайших населенных пунктах. Она приобретала огромное количество вещей для себя и земляков, но притом не забывала и своих милых «племяшей». Непрерывное пополнение коллекции «художественных ценностей» продолжалось…

Но Кологривовы уже махнули рукой на внешний вид своего жилища. Тетка бушевала в полную силу. И вдруг наступило освобождение от этого ига: однажды утром Прасковья Игнатьевна объявила своим дорогим «племяшам»:

— Нынешний день еду в Ленинград. Говорят, там такое есть в магазинах, что в Москве нипочем не укупишь. Вот так. Пошурую там по лавкам, напокупаюсь досыта и вернусь к вам…

Ленинградский поезд отходил в двенадцатом часу ночи. Обязательные племянники усадили свою милую родственницу в вагон и, как водится, некоторое время еще шли за тронувшимся поездом, улыбаясь и шевеля пальцами поднятых кверху десниц. Засим Вова и Ляля вернулись к себе домой.

Усевшись на диване, Ляля неотрывно глядела на ту первую гипсовую кошечку, с которой начался теткин «тайфун красоты», как назвал однажды теткину экспансию Вова. В свою очередь и он, как загипнотизированный, смотрел на восточную красавицу с кальяном. Полчаса прошло в мрачном молчании. Затем Вова шагнул к красавице с таким выражением лица, что оно испугало бы даже убийцу-рецидивиста. Ляля, во всяком случае, непроизвольно отодвинулась от мужа на полметра…

Приблизившись вплотную к гурии, Вова испустил нечто среднее между стоном и воплем. Он занес руку, вооруженную кухонным ножом, над белым горлом красавицы…

— Вовочка! Она же скоро вернется! — только и успела выкрикнуть жена…

И характерным треском раздираемой ткани отозвалось надрезанное панно на удар ножа… Кряхтя от ярости и от наслаждения вместе с тем, Вова произнес:

— Пускай приезжает!.. Все равно не могу больше!..

Тогда Ляля, расширив глаза и тяжело задышав, жестом Настасьи Филипповны, бросающей в горящий камин сто тысяч рублей ассигнациями (см. роман Ф. М. Достоевского «Идиот»), скинула на пол «бюст кошечки» и воскликнула голосом, исполненным чисто цыганской широты:

— Эй, будь что будет!..

Пир разрушения продолжался почти всю ночь. А утром, до ухода на службу, супруги выносили на помойку мелко нарубленные остатки статуэток, ковриков, вышивок, скатерток и прочих подарков тети Пани, вызывая тем буквально оторопь у населения соседних квартир. Дворничиха Назарьевна неоднократно повторяла в тот день:

— Ты посмотри, какие хитрые эти Кологривовы: эдакую пьянку провернули, что весь почти свой инвентарь поперебили-поперерезали, — а ни шуму, ни скандалу никто не слышал… Во — тихони! И во — алкоголики!..

А «тихони» ликовали.

Через пятидневку, открывая дверь на громкие и частые стуки любимой родственницы, Вова довольно грубо сыграл роль человека, потрясенного наглым ограблением. Он взлохматил себе волосы, закатил глаза под верхние веки и сообщил всем движениям своим некоторую неточность…

— Тетя, тетя, — глухим голосом сказал племянник, упав на грудь Прасковьи Игнатьевне, — если бы вы знали, тетя!..

— Что такое? — испуганно вскрикнула тетя. — Ну говори, не томи меня! Лялька, хоть ты скажи! Что случилось?! Помер кто? Да?

— Нас ограбили! — рявкнул Вова.

— Час от часу не легче!.. И много забрали?

— Из носильного платья кое-что. Скатерти, конечно… А главное — все твои подарки, тетечка… — Ляля, плохо изобразив неутешное горе, хлопнула себя по ляжке якобы безвольно опустившейся рукою…

Тетя также обеими руками хлопнула себя по крутым бедрам, но это был другой жест, выражавший энергию и радость:

— Ты смотри: знают, разбойники, что есть истинная красота и ходкий, так сказать, товар!.. Ну ничего, племяши дорогие, я вам накуплю взамен еще лучше статуй, бюстов и вообще произведений… А сейчас поглядите, чего я в Ленинграде добыла…

…Три дня продолжался второй заход по украшению квартиры. Тетя Паня тащила в дом не менее прелестные произведения, нежели те, что погибли в ее отсутствие. Уже знакомые и сослуживцы расспрашивали супругов Кологривовых: что с ними случилось? Отчего оба они так плохо выглядят? Почему Елена Павловна стала такая нервная — все вздрагивает, часто плачет, задумывается? Какова причина того, что Владимир Сергеевич сделался столь раздражительным? Давно ли он страдает тиком левой половины лица? Не оглох ли он? Ведь вот иной раз вовсе не слышит, о чем ему говорят…

И внезапно все кончилось самым чудесным образом. Однажды в квартиру Кологривовых, почти уже доведенную до предленинградского периода в смысле теткиных украшений, вбежала сама тетя Паня, которая имела обыкновение уходить на рынок часов в семь утра, а возвращаться — в час дня. На сей раз тетя вернулась в половине девятого. Лицо у нее было перепуганное, а волосы — растрепанные.

Не дожидаясь вопроса, она закричала сама:

— Ой, ну и натерпелась я страху… Представляете: милиционер ко мне привязался на базаре!.. Кто я, да откуда, да когда приехала, да почему скупаю товары?.. Еле-еле удрала от него… Сегодня же еду домой. Хватит! Еще того недоставало, чтобы меня арестовали — за что? — будто бы за спекуляцию!..

— Ну, почему вы так скоро, тетечка? — не умея скрыть счастливой улыбки, спросила Ляля.

— Да, да, погостите у нас еще! А? — Добрый племянник буквально танцевал от радости.

Но тетя не заметила эмоциональной окраски этих реплик. Она уже складывала вещи в свои мешки и ящико-чемоданы, повторяя:

— Так. Не забыть бы чего-нибудь! Так. Боюсь — емкостей у меня не хватит! Так. Придется докупить! Так. И главное — не забыть бы чего!.. Так. Я сейчас пойду докупать чемодан… нет: два чемодана… нет: три!.. Так. А вы… нет, ты, Ляля, начинай складывать мое белье и вообще носильные вещи! Так. А ты, Вовочка, добудь веревку метров двадцать… нет: тридцать метров… нет: все пятьдесят!.. Батюшки! А билет?!.. Билет ведь еще надо купить!

— Тетечка, билет я вам куплю с удовольствием…

— А? Прекрасно. Ты ступай за билетом, Вова! А веревку я сама как-нибудь… Так. Да!.. Харчи надо заготовить, чтобы было чего кушать в дороге!.. Так. Теперь: телеграмму надо отбить домой, чтобы меня встречали!..

И до самого отъезда на вокзал — поздно вечером — тетя Паня хлопотала как заведенная… Затем она смачно поцеловала племянников, поблагодарила за гостеприимство, сама присела и их заставила посидеть на прощание, и засим, наконец, отбыла…

На следующий день дворничиха Назарьевна неоднократно повторяла всем своим собеседникам:

— А в шашнадцатой квартире эти Кологривовы опять, видать, безобразничали всю ночь: столько битых тарелок, что ли, и разного лоскуту сегодня они на помойку вынесли, что это — уму непостижимо… И никогда раньше я за ними таких безобразиев не замечала!..

Загадочная натура, или

Клубок противоречий

В разное время разные люди — и по разным поводам — высказывались об одном товарище. Нам пришло в голову подобрать все эти высказывания, потому что… потому что очень уж странно получалось…

Да вы посудите сами.

* * *

— Тут мне пришлось иметь дело с одним директором… Некто — Корявин. Вот подлец! Тянул, тянул, врал, врал, обманывал, обманывал… И, в конце концов, так и оставил ни с чем. Просто даже удивительно: как это так можно брехать?!..

* * *

— Мой муж (его фамилия Корявин — может, слыхали?) меня никогда не обманывал, хотя мы женаты уже скоро двадцать лет. Я его спрашиваю: «Сяпа, где ты был вчера вечером?» И всегда он прямо скажет: в ресторане — так в ресторане, на заседании — так на заседании… Мой муж не как все.

* * *

— Хватились!.. Я уже третий год как работаю с Корявиным. Кем? Его личным секретарем. Работа такая трудная… Тем более товарищ Корявин — наш директор — очень, очень нервный товарищ… Если, например, он просит, чтобы подали машину и, не дай бог, шофер там обедает или ушел сверхурочные получать, — такой крик поднимет, всех на ноги поставит… Один раз у товарища Корявина даже судороги были: я вовремя не отослала бумаги, так он прямо биться начал…

* * *

— Конечно, трудновато работать, но очень помогает, что у нас директор уравновешенный человек. Недавно я ему докладываю, что мы в срок не сдали контрагентам по договорам двадцать восемь заказов; с нас причитается неустойки двести сорок пять тысяч рублей. Представляете, что бы другой директор тут устроил?.. А наш только пожал плечами и наложил резолюцию: «Списать»…

* * *

— У тебя, конечно, губа не дура: хочешь, чтобы товарищ Корявин сделал доклад к Октябрьским дням… Только не выйдет этого: очень уж перегружен товарищ Корявин. Ведь это подумать, сколько у одного человека работы!..

* * *

— Вот ты, Вава, все говоришь, что не стоит сходиться с хозяйственниками… Мой Корявин, хотя он там распрохозяйственник и ответственный-преответственный, он еще ни разу не отказал мне поехать куда-нибудь там по магазинам или в театр… Я только позвоню к нему на работу, скажу ему: «Пусик, это я, приезжай к своей Мусечке!», и сейчас же приезжает как миленький… Жене соврет что-нибудь, в конторе объявит, что поехал куда-нибудь там в Госплан, — а мы тем временем развлекаемся полдня…

* * *

— У стенографистки самое важное — скорость. Если я не поспеваю за оратором, то какая же я стенографистка? Ну, конечно, хорошо, если бы все говорили так медленно, как Корявин. Он каждое слово перед тем, как сказать, раза три его в голове провернет… И говорит всегда одно и то же. Ну, как все ораторы: «На сегодняшний день…», «кратенько…», «надо приналечь…», «все как один…» И еще обязательно скажет: «Дело чести». Потом — «мы учтем…» В общем, записывать легко очень!

* * *

— Знаете, есть у меня один приятель — некто Корявин. Он хотя и ответственный работник, но иной раз так остро разговаривает, особенно — если все свои сидят и никого посторонних. Такую наводит критику, что о-го-го-го!..

* * *

— В системе главка, которым я руковожу, есть одна контора. Возглавляет ее Корявин. Очень милый человек. Простой, общительный, веселый, услужливый…

* * *

— Ну, брат, к нашему директору так просто не зайдешь. Он тебя причешет — будь здоров! Он это любит — почтительность: «Товарищ Корявин, разрешите войти? Товарищ Корявин, разрешите подойти? Товарищ Корявин, разрешите спросить?..»

* * *

— Я к Корявиным в гости не хожу: у них всегда ужасная скука. Или Анна Павловна сидит и дожидается своего ответственного муженька, или, если он дома, — тогда еще хуже, потому что с женой он не разговаривает, морда у него всегда сонная, сидит, зевает… Какое же удовольствие к ним ходить?

* * *

— Батюшки! Глядите! Глядите, кто идет: Сашка Корявин прется!.. Официант, еще один прибор и большой графинчик! Ну теперь мы повеселимся! Шутка ли: Сашка Корявин пришел!.. Знакомься, Саша: это — Эллочка, а это — Неля… Девчата, ну теперь мы с вами животы понадорвем! Сашка нас сейчас посмешит — будь здоров!

* * *

— Как я восьмой год в гардеробе при платье состою, то, конечно, и самому товарищу Корявину другой раз подашь пальто или там калошки выдвинешь… Но чтобы это он грубо обошелся, как в прежнее время, — сроду не бывало. Сейчас это руку подаст: до свидания, скажет, товарищ Агашкин. Да им иначе и нельзя. Сказано: грубость унижает, так сказать, достоинство.

* * *

— Конечно, и к нам приходят настоящие люди. К примеру, один директор навещает — товарищ Корявин, Александр Петрович. Сейчас это придет и начнет расспрашивать, какая еда на сегодняшний день посвежее будет. А я уж знаю ихний вкус: салат паризьен, расстегаи, жульен кокот из дичи… Ну и угождаешь. Одно только нехорошо: как выпьет лишку, очень веселым становится, сейчас начинает фордыбачить — песни петь… А, например, скатерть на пол сорвать, в тебя тарелку кинуть, кого-нибудь за соседним столиком обидеть — это ему первое удовольствие…

* * *

— Это неправда, что если ответственный работник, так он обязательно должен с нами— с простыми сотрудниками — обращаться чересчур строго. Возьмите вы Коря-вина, Александра Петровича. Как ни придет в канцелярию к нам в главк — со всеми за руку поздоровается, расспросит о здоровье, о делах, всех по имени-отчеству знает… Даже другой раз бумаги разбирает вместе с нами, всё проглядит, всё прочтет, посоветует, куда что направить…

* * *

— Не всякий может понимать о человеке… Вот я на персональной машине работаю… Ну да, шофером у Корявина. И без сменщика. В десять утра ему подаешь, днем жену по магазинам возишь, вечером знакомую его в театр подкинешь, а уж ночью его в кабак вези и стой, жди там, пока его не выведут под руки… Каждый день раньше двух часов ночи домой не попадаю… А ему что — директору-то?..

* * *

— Нет, нет… Не знаю, как у людей, а у меня хозяева страх какие скупые. Сама-то еще ничего, а он, если дома обедает — в выходной день там или когда пораньше со службы придет, — то только и слышишь одни попреки: дескать, куда это деньги уходят; мол, мы домработнице жалованье платим за то, чтобы она нам экономию наводила, а выходит одно только транжирство… Другой раз так доймут, что хоть от места отказывайся!..

* * *

— Я скажу, что с Александром Петровичем работать можно. Нет в нем этого скопидомства, которое было у прежнего директора. Александр Петрович и себе кабинет отделал — в двадцать тысяч обошлось, и заместителю купил приличный гарнитур; выхлопотал «Волгу», «Москвича»… У человека есть размах, щедрость есть. Это — главное…

* * *

— Вы знаете, не так работа утомляет, сколько поведение больных. Ну вот, приходит к нам на прием какой-то там директор, Корявин фамилия. И надо ему запломбировать зуб. До пульпы дело не дошло, нерв не затронут… Самая простая пломба. Что же вы думаете? Этот Корявин весь дрожит, рот стискивает так, что работать невозможно, воет и скулит, что твоя баба. Я таких трусов просто не видала…

* * *

— Жаль все-таки, Колька, что мы с тобой поздно родились: не участвовали в Отечественной войне. Вот наш директор, товарищ Корявин, сам рассказывал о том, как он ходил в атаку на Курской дуге. Понимаешь, немцы зашли с фланга, наши главные силы — в пяти километрах, а тут только горсточка наших. И вот Корявин бросил свой отряд на фашистов… Командира убило, так он принял команду на себя!.. В том бою он один и остался живой…

* * *

— А что же вы хотите, Сергей Васильевич? Конечно, проект должны были забраковать. Корявин подписывает проекты не читая. Да и зачем ему читать: все равно он мало что понимает. Ну да: в техническом отношении он отстал. Одним словом, неуч да еще лодырь…

* * *

— Неужели Корявина снимают?! Скажи на милость!.. Такой был оборотливый, такой осторожный человек, и все-таки допрыгался! Не знаете, кто это ему подложил такую тютю — ревизия, обследование и все прочее? А? Никто?.. Ну что вы говорите, «плана не выполнял»!.. Он, брат, так умел втирать очки, что… Хотя — да. Безусловно, когда-нибудь это должно было кончиться. Что? И персональное дело на него завели?.. Ты скажи на милость! Такой был ловкий человек, так умел все концы в воду…

Со стороны кулис

— Давайте узнаем у прохожих! — сказал предместкома Батищев. — Товарищ Григорьев, остановитесь, пожалуйста…

Машина затормозила. Председатель бытовой комиссии месткома Карпухина приоткрыла дверь и крикнула велосипедисту в красной клетчатой рубашке нестерпимой яркости, катившему по шоссе:

— Товарищ, не скажете: где тут сворачивать на Бизюково?

Велосипедист остановился, переспросил, что от него хотят, а потом пояснил:

— Бизюково вы проехали. На Бизюково во-о-он где надо было повернуть… Теперь уж давайте так (тут последовала подробная инструкция, повторенная дважды)…

И, как водится, полной ясности не возникло. Вот почему представители общественности энского управления (предместкома Батищев, председатель бытовой комиссии означенного месткома Карпухина и секретарь парторганизации Свиристенко) приблизились к даче Лавренышева не со стороны фасада, а сзади и сбоку, где петлял не то проулок, не то межа двух усадеб…

До самой дачи по этому пути добраться на машине было невозможно. Представители общественности покинули «Победу» и вошли на участок Лавренышева через боковую калитку, проследовали мимо огорода, мимо крепких сараев и роскошных клумб с прекрасными, хорошо ухоженными цветами.

— А дома ли он? — произнесла Карпухина и тут же споткнулась о коварный корень близрастущей сосны.

— Где ж ему быть? — отозвался предместкома. — Человек хворает, по всей вероятности — сердце… Работает у нас не первый год. Все мы его знаем с лучшей стороны…

— Правильно! — подхватил секретарь парторганизации. — Скромный такой человек, деловой и толковый инженер, и — никаких взысканий за столько лет, по бытовой линии все в порядке…

— Теперь уже добрались мы до самого дома… Спроси-ка, Батищев: тут ли живет Петр Степанович Лавренышев?

— А чего спрашивать? Вот и голос его…

Действительно, в даче слышен был разговор. Главенствовал хрипловатый баритон. Уже на расстоянии пятидесяти метров можно было разобрать сварливые интонации этого баритона.

Представители общественности прислушались.

— Прошу всех помнить! — сурово указывал кому-то баритон. — Это вам не шуточки. Приедут люди, которые могут мне ой-ой-ой как напортить!

Робкий женский голос заметил:

— Они ж тебя навестить хотят, Петенька… Так сказать, в порядке чуткости…

— Не перебивай!.. Знаем мы ихнюю «чуткость!» Чуть что заметят, сейчас — «моральный облик» пришьют. А то еще — ив газете трахнут… Так вот: чтобы не было никакого повода для этого самого «облика», мы еще раз прорепетируем: кто что должен делать и говорить!..

Карпухина, Батищев и Свиристенко остановились, как по команде, и переглянулись. А баритон продолжал:

— Ольга, ты что должна осуществить?

Теперь заговорил детский голосок, шепелявя и заикаясь от волнения:

— Поднешти это… чветы…

— То-то — «чветы»!.. А где они?

— В полошкательниче. Штоят.

— Ну пускай стоят. Как вынешь — сперва оботри. Чтобы со стеблей не капало! Кстати, астры в ведро поставили? А то сегодня уже их продавать на станцию не понесем, не до того. Астры до завтра и завянуть могут— убыток… Только вы это ведро подальше отставьте! Чтобы у них и подозрения не могло быть… И вообще, надо следить, чтобы эта самая «общественность» в цветник не лезла бы. А спросят — отвечать, что клумбы не наши. Дескать, соседский цветничок. А которые им поднесем — полевые цветочки. Дескать, насобирали в чистом поле для дорогих гостей. Ясно?

— Ясно! — выговорили несколько домочадцев сразу.

— Так. Идем дальше. Вовка на углу стоит?

— Стоит…

— Сбегайте к нему еще раз: чтобы не проглядел, ротозей паршивый!.. Как увидит зеленую «Победу», пусть сейчас же бежит сюда. Иначе — подготовиться безусловно не успеем!..

— Ему уже сказано…

— Еще раз повторишь! Молод ты — отца учить… Дальше. Вы, мамаша… Ну что вы на себя надели?! Неужели ничего лучшего не нашлось?!

— Откуда же, Петенька? Нас там одевают не так, чтобы, например, в театр или на именины куда…

— Да! И боже вас сохрани, мамаша, говорить, что вы живете в доме для инвалидов-хроников! Если спросят, скажите: мол, живу с сыном, ничего, кроме внимания, от него не вижу…

— Я скажу, Петюша…

— То-то! Клавдия, дашь ей на сейчас свой пуховый платок. А вы, мамаша, как обратно пойдете к себе в убежище, то не забудьте платочек вернуть: вещичка ценная. Ваши хроники как пить дать утащут… Ну-с, что же еще?.. Ах, да! Павел, если тебя спросят, как учишься, ответишь: на «отлично»…

— Как же на «отлично», когда он переэкзаменовку имеет и…

— Вот дуреха — а?! Что они, у него дневник, что ли, потребуют? А потребуют, — скажешь, что дневничок остался в школе. Если же оказывается, что у ребят успеваемость или там поведение так себе, за это теперь тоже нашего брата — родителей — гоняют… Так что ты, Павел, заявишь, будто в учебном году я с тобой лично занимаюсь ежедневно по часу — по два. Понял?

— Понял…

— Так и скажешь: мол, папаша, не щадя собственного здоровья, сидит со мной до полуночи, особенно — по части математики, а также общественных наук. Смотри, не перепутай!..

— Боюсь, не поверят они, Петенька… У нашего Павлика личико на отличника никак не тянет…

— Поверят! Вот мне самому уже который год верят…

Услышав последние слова, представители общественности переглянулись еще раз и даже крякнули (но негромко). А Лавренышев и далее продолжал выдавать «руководящие указания»:

— Ты, Клавдия, тоже не рассказывай, что как вышла за меня, то ушла с третьего курса института. Наоборот, говори: дескать, это я тебя довырастил до среднего технического персонала…

— Какой там «персонал», Петенька!.. Я уж и на человека-то вообще не похожа…

— Если приоденешься, то немного еще похожа. Как будут входить, сядешь за чертежный стол и возьмешь в руки рейсфедер. Ясно? Дальше теперь: про ту половину дачи не сметь рассказывать, что мы ее сдаем.

А особенно настоящей квартплаты не называть. В райфо мы сведения дали, что я беру с жильцов сто рублей в месяц. Так и говорите, ежели припрут к стенке… А лучше объяснять так: наши, мол, полдачи, а там — свои владельцы. Вот ихние, между прочим, пусть и будут цветы на клумбах… Да, а калитку с той стороны заперли или до сих пор — не на замке?

— Так ведь…

— Что — «так ведь»?

— За мной хотела зайти Наташа Зайцева: мы условились на волейбольную площа…

— Никаких Наташ! Еще чтобы мне пристегивали бытовое разложение: дескать, какие-то там девицы ходят…

— Петенька, она же — не к тебе, она — к Павлику… Ихнее дело молодое…

— Вот именно: ихнее дело — молодое, они еще нагуляются… А мне на старости лет не хватает отвечать перед партбюро — за что? — за девиц!.. Нет уж, до завтра потерпите без волейбола!.. Ну кажется — всё…

— Ты еще не говорил: что именно на стол ставить — в смысле угощения.

— А, да, да… Водку безусловно не подавать. Водка по нынешним временам — сигнал для проверки по линии того же быта. А вот с вином — как?.. Лучше ты, Клавдия, оберни бутылочку портвейна бумагой, и сделаем вид, будто специально для них посылали за алкоголем. А так, мол, в доме не держим!.. Да не в газету заворачивай, а возьми настоящей оберточной бумаги… Что Вовка, сигнала не подает еще?

— Пока — нет…

— Странно!.. Что же их могло задержать?..

Детский голосок вступил еще раз:

— А вон в шаду дяди и тетя штоят…

— Где, где, где?! — нервно переспросил Лавренышев. — Какие дяди и тетя?..

Через полминуты он уже высовывался из окна и сладким голосом зазывал:

— Товарищ Свиристенко! Товарищ Батищев! Товарищ Карпухина! Куда же вы, друзья?.. Мы вас, можно сказать, с утра ждем…

Но представители общественности в это время уже выходили в боковую калитку. А когда сам Лавренышев добежал до этой калитки, все трое садились в машину. И на вопрос шофера:

— Что ж так скоро?

Свиристенко ответил:

— Нет, не скоро… пожалуй — именно долго. Чересчур даже долго мы терпели, а — кого? Как вы думаете, товарищи?

Товарищи только вздохнули. Машина тронулась и, набирая ход, сравнительно легко оторвалась от догонявшего ее Лавренышева. Лавренышев остановился, но еще некоторое время делал рукою вслед машине пригласительные жесты: дескать, просим, ждем вас, стол накрыт и прочее. Он даже щелкал себя по горлу, обещая угостить вином…

Пассажиры машины молчали с полчаса. А потом Карпухина, так сказать, подбила итоги:

— Вот что значит, если зайти к иному… со стороны кулис…

И все трое представителей общественности грустно покачали головами.

Отравление

Супруга Василия Степановича Копунова по сварливости и вспыльчивости занимала первое место не только в доме, но и во всем квартале. Поэтому, когда Копунов, вернувшись домой после работы, услышал от нее:

— К нам новые жильцы переехали. В угловую комнату. Несимпатичные. Сама говорит, что муж у нее — вроде врач. Врет, должно быть. Но я их на место поставлю…

Когда Копунов, говорим мы, услышал это, он понял, что ссорой с новыми жильцами он обеспечен.

И действительно: через пятнадцать минут громкие вопли жены показали, что баталия в кухне уже началась. Не успел Копунов подосадовать на дурной характер супруги, как дверь в комнату растворилась и Анна Федоровна прокричала еще из коридора:

— Вот! Вот оно! Пожалуйста! Говорила, что от этих Липкиных добра не ждать. Вот!

— От каких Липкиных? — спросил, морщась, Копунов.

— Да от новых жильцов. Сама сейчас поставила свой стол на кухне, а наш столик подвинула вот на столько!..

И Анна Федоровна отмерила руками метра полтора.

— Вре-ошь?!

Копунов, рассердившийся сразу и на жену и на соседей, ринулся на кухню. Здесь он пнул ногой новенький столик с чистой щеколдой и круглой шишечкой на верхнем ящике, погрозил кулаком новой жиличке, а когда явился невысокий и чернявый муж этой новой жилички — Липкин, то Копунов наговорил ему такого, что тот спасовал и скрылся к себе в комнату, захватив и свой столик.

Победа была полная.

На другой день на работе у Копунова внезапно разболелся зуб. Зуб вел себя по всем правилам зубного своего ехидства: сперва поныл, потом под влиянием горячего чая отпустил, притаился, а через полчаса опять начал ныть и отдавать в соседние зубы, в десну и даже — частично — в нос.

С трудом Копунов доплелся до ближайшей амбулатории. Как была произведена запись и регистрация, как он сидел в приемной — Копунов не помнил. Опомнился только в кабинете врача, когда сел в высокое кресло с откидным подголовником.

Над Копуновым наклонилось небольшое чернявое лицо. Лицо показалось почему-то знакомым. Не раздумывая над этим обстоятельством, Копунов широко раскрыл рот и показал пальцем на больной зуб:

— Уоот уон пвоквятый!..

— Как же это вы так запускаете? Ай-ай-ай! — сказал врач.

И голос этот Копунов тоже как будто уже слышал. Впрочем, сейчас было не до этого…

А доктор, взяв в руки металлическую палочку, легонько ударил ею по больному зубу.

— Чувствуете?

— Ой-ой! Ы-ы-ы!.. — простонал Копунов и с мольбой поглядел на доктора.

И вдруг признал его: в белом халате у зубоврачебного кресла стоял новый жилец Липкин, которого Копунов вчера обругал и выгнал из кухни.

Копунов похолодел.

«Кончено!.. — подумал он. — Попался я… Теперь он мне пропишет!..»

Переменив инструмент, доктор сказал:

— А ну, раскройте рот!.. Та-ак… Зубы разожмите… Сейчас мы тебе покажем!..

«Вот-вот, сейчас он мне покажет!» — горько подумал Копунов.

А в рот ему уже въехала страшная вертящаяся игла и врезалась в зуб. Копунов завыл странным мычащим звуком — как глухонемой. А в голове у него проносилось:

«Мерзавец!.. Вот мерзавец!.. Разве ему было так уж больно, когда я выкидывал его столик?.. Ведь то — столик, а то — мой собственный зуб!..»

— Полощите! — приказал недруг.

Копунов искоса взглянул на маленького врача и вдруг почувствовал, что очень боится его. Встать бы сейчас с кресла и объявить во всеуслышание: «Я у этого доктора лечиться не буду: он мне враг и вредитель. Он мне нарочно делает больно!..»

Но что-то мешало. Не было нужной смелости. А вдруг не поверят, засмеют…

Липкин прикрикнул:

— Хватит полоскать. Откиньте голову повыше!.. Так!.. Рот, рот шире откройте!..

— Вву-ву-вой-вой-вой!.. — стонал Копунов, а уже копошилась такая мысль: «Ладно, ладно!.. Тут ты хозяин. Зато приду я домой, не то что столик — всю обстановку тебе в щепки разнесу!..»

— Полощите!.. На сегодня — хватит. Придете ко мне послезавтра. Я вам лекарство положил, оно должно пролежать в зубе два дня.

— Какое лекарство? — машинально спросил Копунов.

— Мышьяк. Сестра, просите следующего.

И доктор отошел к умывальнику, а Копунов поплелся домой.

Растревоженный зуб болел, пожалуй, еще больше.

— Доктора эти тоже, — ворчал Копунов, медленно шагая по улице. — Только личные счеты умеют сводить… И чего он мне туда запихал?

Вспомнив ответ доктора: «Мышьяк», Копунов остановился, как пораженный молнией. В зубе возникла такая боль, что, казалось, там что-то даже задребезжало.

— Мышьяк!.. Яд!.. Ах, боже мой!.. Это же — смертельно! Отравили!

Качаясь, хватаясь руками за стены, воя от ужаса, Копунов направился прямо в милицию.

— Деж… дежурного мне! — прохрипел он у барьера в приемной комнате отделения милиции.

— Я дежурный, — ответил подтянутый лейтенант.

— Товарищ дежурный, меня сейчас… меня отравили… Помираю!

— Кто отравил? Чем? — серьезно спросил лейтенант.

— Враги мои… Один враг… Мышьяком…

— Мышьяком? — лицо у дежурного стало еще серьезнее. Он вынул из ящика бумагу, взял в руку перо и, приготовившись писать, задал вопрос: — Много выкушали вы этого — мышьяку? И как давно?

Копунов пожал плечами:

— Да минут пятнадцать назад… А сколько, этого я вам не могу сказать… Ну, сколько может войти в один зуб?..

— В какой зуб?!

— В обыкновенный зуб… Вы сами поглядите…

И Копунов, разинув рот, стал пальцами отворачивать губу, чтобы виднее было, какой именно зуб отравлен.

— Вы что, гражданин, в хаханьки играть сюда явились? — голос у лейтенанта теперь звучал сурово и сдержанно.

— Почему же в хаханьки? — робко пробормотал Копунов. — Я же говорю: в меня мышьяк ввели… Вот сюда вот… уидите?.. Уот у этот у зуб…

— Закройте, закройте рот, гражданин. И отвечайте, как положено: с закрытым ртом. Кто, я говорю, ввел мышьяк в зуб?

— Один зубной врач. Он мой неприятель. Мы с ним поссорились на квартирной почве. Вот он, значит, сводит счеты через зуб: вместо того чтобы лечить, он туда — раз! — и яды насовал…

Лейтенант поднялся и официальным голосом произнес:

— Давайте покинем дежурную комнату, гражданин. Это если после каждого лекарства будут к нам ходить, когда же работать мы будем?.. Давайте освободим помещение!..

Копунов вышел на улицу. Там он наклонил голову набок и как бы прислушался к зубу. Странное дело: зуб перестал болеть.

Копунов наклонил голову на другой бок. Боли не было. Тогда, повеселев и приплясывая, наш герой отправился домой.

Открывая дверь, Анна Федоровна Копу-нова сообщила мужу:

— Новые-то жильцы… Липкины… Сейчас ключ от чердака спрашивали. А я им: вот, говорю, видели ключ из трех пальцев?! — и она показала кукиш с таким азартом, будто перед нею еще были Липкины, а не ее собственный муж…

Копунов стукнул кулаком по двери и заорал:

— Дура!.. Сейчас отдать ключ! И если только посмеешь обидеть доктора или там его жену, работницу ихнюю… Уб-бью! Уб-бью!.. Доктор мне, может, жизнь спас, а ты… Уб-бью!..

С женой сделалось дурно…

Принципиальный человек

— Одевайтесь, — сказал врач, и, пока Кошконосов поднятыми над головой руками ворошил рубашку, он продолжал: — Для начала мы с вами попробуем десять нарзанных ванн. Процедурная сестра даст вам талончик. Завтра — с богом — на первую ванну…

Кошконосов, вынырнув наконец из рубашки, солидно отозвался:

— Ну что ж! Тоже нет-нет и купались иногда на своем веку… Справимся и с вашим нарзаном…

— Вот и отлично. Попросите ко мне следующего…

Назавтра в шесть часов вечера Кошконосов вошел в светлую кабину нового здания кисловодских ванн.

Миловидная санитарка наполнила ванну нарзаном пополам с водой, пополоскала в этой смеси термометр и ушла.

Кошконосов неторопливо разделся и аккуратно разместил на вешалке платье, а на полу — башмаки. Затем развернул сверток, обернутый газетной бумагой; извлеченную из свертка простыню повесил на крюк вешалки, а мочалку и мыло взял в руку. Подошел к ванне, лихо крякнул и сел в пускающую мелкие пузырьки жидкость.

Удобно упершись ногами в стенку ванны, Кошконосов хихикнул от удовольствия. На лице его появилось растроганное выражение человека, которому легонько щекочут пятки.

— Ну и пузырики, — пробормотал он, — ишь, как стараются. Будто понимают, чего от них требует медицинская часть!..

Просидев в полном спокойствии минут пять, Кошконосов энергичным движением лицевых мускулов заменил нежную улыбку чисто деловой миной. Он сам на себя прикрикнул:

— Проблаженствовал — и будет!

С этими словами Кошконосов принялся тереть мыло об мокрую мочалку… Когда мыло подбиралось уже к самым глазам Кошконосова, в кабину вошла санитарка. Глянув на Кошконосова, она крикнула:

— Гражданин, что вы делаете?

— Беру ванну, — вразумительно ответил Кошконосов, промывая нарзаном глаза. — Приобщаюсь, так сказать, одновременно и к медицине, и к гигиене. Может, потрете спинку, а?

— Какую спинку?! — ахнула санитарка. — Наши ванны не для мытья!

— А для чего же? — добродушно спросил Кошконосов. Он зажмурился и, ощерясь от этого, шарил руками в воде, ища выскользнувшее мыло. — И куда оно подевалось, проклятое?.. Главное, глаз не могу открыть: щиплет…

Санитарка сердито хлопнула дверью, и через три минуты дежурный врач убеждал Кошконосова:

— Поймите: вредно это! В нарзане надо лежать совершенно спокойно. А пользоваться мылом категорически запрещено!

Кошконосов саркастически улыбнулся:

— По-вашему выходит, купаться в ванне и без мыла? Не знаете вы, что есть ванна! А еще врач, за чистотой следить должны…

— Да ведь какая это ванна?

— Какая ни есть. Раз ванна — значит, мойся. Раз мойся — значит, с мылом…

— Ну, словом, гражданин, имейте в виду, что у нас это строго запрещено. Если повторится, отберем курортную книжку.

Кошконосов полуиронически, полупечально улыбнулся. Это означало: бессмысленно продолжать спор, когда твой противник порет явную чушь.

Через день, когда Кошконосов ждал своего времени у дверей назначенной ему кабины, мимо прошла давешняя санитарка. Она внимательно поглядела на Кошконосова и прошептала что-то на ухо своей товарке, которая обслуживала эту часть галереи. Та тоже пытливо посмотрела Кошконосову в лицо.

Затем Кошконосов, как и в прошлый раз, разделся и сел в ванну, держа мыло в руках. Намыливая шею, он бормотал:

— Умора, ей-богу… Медики тут, а сами не знают, что есть ванна!..

— Вы что же, гражданин, опять? — сказала вдруг появившаяся в дверях санитарка (новая).

— Угу. Я еще восемь ванн приму. Сколько прописали. Думаю мочалку и мыло где-нибудь здесь оставить у вас: не таскать же их взад-назад каждый раз…

В тот день дежурил другой врач, и потому разговор почти повторился.

— Это он уже второй раз! — подсказывали врачу обе санитарки: и сегодняшняя и третьеводняшняя.

А врач старался вразумить Кошконосова:

— Поймите: мы не можем пойти на то, чтобы в наших ваннах мылись!

Но Кошконосов не сдавался:

— Вы мне скажите откровенно: что есть ванна и для чего она берется? Да я, может, в Москве из-за моей деловой перегруженности моюсь в два месяца раз, так вы меня хотите и на отдыхе чистоплотности лишить?! Не выйдет! Я к прокурору пойду!.. Вы у меня все полетите отсюда как миленькие за саботаж чистоты и гигиены!..

Но когда сторону администрации ванного заведения принял и врач санатория, Кошконосов сдался. Третий раз он пришел на ванну с очень скучным лицом. Демонстративно при санитарке развернул простыню, чтобы показать, что в свертке, кроме простыни, ничего нет, и, обиженно отвернувшись, опустился в нарзан.

Так, с обидой, застывшей в уголках губ и в зрачках, Кошконосов просидел минуты две. Затем глубокое страдание исказило его физиономию.

Кошконосов со стоном вылез из ванны, оставляя на цветных плитках пола следы, подошел к своему платью, мокрыми руками начал переворачивать жилет и извлек из нижнего кармашка обмылок. Воровато оглядевшись, вернулся в ванну, сел и опустил обмылок в воду…

— Не знают они, что есть ва… — начал было Кошконосов, но в этот момент скрипнула открываемая дверь.

Кошконосов молниеносно сунул под мышку левой руки обмылок, крепко прижал к бокам локти, а ладони опустил в воду.

Вошла санитарка. Она осмотрела все и сказала:

— Ну как, больной, больше мыться не думаете?

— Как видите, — сухо отозвался Кошконосов. При этом он повернул лицо к своему платью и хитро подмигнул жилету, брошенному поверх остальных частей костюма.

Снова скрипнула дверь: санитарка ушла. Кошконосов пальцами правой руки осторожно извлек обмылок и принялся быстро растирать его меж ладоней. Хихикнул самодовольным смешком хитреца и произнес так, словно перед ним была большая аудитория:

— Слава богу, я-то уж знаю, что есть ванна… Меня этим докторам да сестрам не запугать!.. Мыться будем всегда и — на совесть!.. Жаль только: парного отделения у них нет… Хорошо бы отведать нарзанного пара… Чтобы нос этак щекотало бы: всьв-всьв-всьв-всьв… Вот бы здорово!..

Нервная работа

(Бытовал драма)

Действуют: дядя и племянник.

Служебный кабинет дяди. Никого нет. Входит племянник, в руке сверток.

Племянник. Разрешите?.. Нету его… Придется подождать… (Пощупал содержимое кармана.) Письмо-то цело ли? Вот оно! (Взял телефонную трубку, набрал номер.) Зоечка? Я говорю, Степа. Я — от дяди Саши. Нет, его нету еще… Конечно, дождусь… Понимаешь, меня что смущает: ведь он — дядя Саша — меня вряд ли помнит… Последний раз он меня видел, когда мне было два года. Я ведь с тех пор, наверное, вырос, правда?.. Нет, письмо от тети Сони к нему я взял. Без письма я бы не посмел… И все-таки тревожно: а ну, как он мне откажет?.. Мне так надо устроиться на работу, так надо… У нас в тресте последнее время обстановка стала ну просто невыносимая! Придираются, сердятся, требуют работы… Хочется отдохнуть под крылышком у дядюшки… Эх, что-то будет?! Ну пока, Зоечка. Пока!

Племянник отходит от телефона и садится на стул подальше от стола. Вздыхает. Входит дядя. Племянник вскочил и низко кланяется, вынул письмо из кармана, но дядя не замечает посетителя; он сел в кресло, набрал номер на диске телефона.

Дядя. Черт!.. Опять занято!.. (Набрал другой номер.) Николай? Дядя Саша говорит. Вот что: тут есть обстоятельства… Понимаешь? В общем, надо будет провести ряд мероприятий по линии кадров. Наших кадров, — ясно? Вот-вот. Парочку-другую родственников придется уволить… «Почему, почему!..» Потому, что вот, например, я слышал, вчера в газете «Труд» уже было про нашу контору!.. То-то!.. Что? Кто к тебе пришел? От бабушки Евдокии Петровны? Зять? Шурин? Все равно — гнать в шею! Сейчас не то время! Ясно? (Бросил трубку на рычаг, набирает новый номер.)

Племянник (присвистнул). Вон как дело оборачивается… (Спрятал в карман письмо.)

Дядя (в трубку). Соловьев? Привет. Ну, я говорю. Я! Да. Слушай, Соловьев, нету ли у тебя вчерашнего номера газеты «Труд»?.. Нет? Не могу нигде достать… А говорят, будто во вчерашнем номере есть про мою контору… Ну, «что, что!..» Ясно — что: хорошего они не напишут. Будто бы есть фельетон насчет нашей конторы, что в ней якобы служат двенадцать родственников, а план будто бы не выполняется… Ну известно, как это пишется!.. Можешь раздобыть «Труд»? Сделай такую милость!.. (Кладет трубку; заметил племянника.) Вам что?

Племянник (кланяется). Я — по вопросу о работе… Хотелось бы служить под вашим чутким руководством.

Дядя. Угу. Кто вас сюда направил?

Племянник. Никто. Никто. Исключительно — сам.

Дядя. Рекомендации есть?

Племянник (полез было в карман за письмом, но убрал руку на полпути). Никаких рекомендаций. Трудовая книжка — и всё!

Дядя. Угу, угу. Сейчас где-нибудь работаете?

Племянник. Работаю, но не удовлетворен: обстановка душит. Нет полета в работе: не те руководители. И поскольку наслышан, что именно ваше руководство обеспе…

Дядя. Где работаете? Кем? Давно?

Племянник. Трест «Рогожезаменитель». Старшим экономистом. Третий год.

Дядя. Ага. Ну, что же. Может быть, мы вас и примем. Про меня вон говорят, будто я принимаю исключительно родственников… Чепуха!.. Вот вас я вижу в первый раз…

Племянник. Истинно: первый раз!

Дядя …и уже готов вас взять на работу…

Племянник. Глубокое спасибо! Надеюсь целиком и полностью оправдать, так сказать, то доверие, которое вы мне, так сказать, оказываете и поскольку, так сказать, я готов верой и правдой…

Дядя. Верю. Умею ценить… Зайдите в отдел кадров и… (Телефонный звонок; дядя берет трубку.) Да, я. Нашел «Труд»? Ну-ка, ну-ка, что там?.. Так! Та-ак!.. Значит, не про нашу контору? Я так и думал!.. В самом деле: не совпадает же!.. В «Труде» написано двенадцать родственников, а у нас, между нами говоря, четырнадцать. Там какие-то махинации с планом, а у нас махинации только с этим… кхм… ну, в общем не важно… кхе… (Оглянулся на племянника.) Н-да… но счастью, так сказать, оказалось типичное не то. Спасибо тебе, дружок. Вечером поговорим. Угум. (Повесил трубку.) Да. На чем мы остановились?

Племянник. Вы мне приказали идти в отдел кадров…

Дядя. Ага. Скажите, а какое у вас образование?

Племянник. Кхм… Более чем среднее…

Дядя. Та-ак. Рекомендации есть?.. Да! Вы же говорили, что нету… Ну как это так, дорогой мой? Идете в солидную организацию и не позаботитесь принести рекомендацию, чтобы руководство могло бы ознакомиться хотя бы частично с тем, кто вы и что вы? Может, вы считаете, что я — ротозей, что я с улицы — понимаете ли? — с улицы возьму человека…

Племянник. Простите, у меня есть рекомендация.

Дядя. От кого?

Племянник. От тети Сони.

Дядя. От какой еще тети Сони?

Племянник. От Софьи Николаевны Пономаревой.

Дядя. Позвольте! Софья Николаевна — это же моя двоюродная сестра!

Племянник. А моя тетка…

Дядя. Как это так — сразу уж и тетка?.. Вы не путаете?

Племянник. Я ничего не путаю, дядечка!

Дядя. Какой еще «дядечка»?

Племянник. А вы мне — дядя…

Дядя. Это каким же боком?

Племянник. Как раз с боку Софьи Николаевны. Я лично Тамары Николаевны, то есть Софьи Николаевны родной сестры, родной сын Степа…

Дядя. Степа?.. Позвольте! Степа же у нас совсем маленький. Я помню, году в двадцать третьем был у Тамары Николаевны в гостях, там еще ползал по полу такой карапуз — Степочка…

Племянник. Это я ползал! Я — карапуз! Я!

Дядя. Вы смеетесь, молодой человек!

Племянник. Нисколько! В двадцать третьем году я действительно был карапуз и ползал, а с тех пор я достаточно вырос. (Подает письмо.) А вот письмо от тети Сони…

Дядя (читает письмо). Смотрите, в самом деле, племянничек пришел. А что же ты давеча говорил, что ты — посторонний?

Племянник. Отвечал требованиям минуты, дядечка. Может, и еще не раз придется нам с вами делать вид, что мы друг другу — посторонние люди!

Дядя (вздохнул). И не говори!.. Такая нервная у меня работа, такая нервная… Всякий час ждешь удара!..

Племянник. Опирайтесь на своих людей, дядечка, и все удары минуют вас!

Дядя. Я тоже так думаю. Ну, что ж… Я смотрю: конъюнктуру ты чувствуешь неплохо… Придется тебе дать работенку… Бухгалтерию знаешь?

Племянник. Как свои пять пальцев! Во! (Поднял рука и растопырил пальцы.)

Дядя. Возглавишь группу инкассаторов. Будешь собирать денежки с наших дебиторов и — того… сдавать нам.

Племянник. Спасибо, дядечка! Поверьте, как сторожевой пес, буду выгрызать у дебиторов и, как охотничий сеттер какой-нибудь, буду приносить и складывать у ваших ног всё до копейки…

Дядя. Верю, верю… Да-а-а… А вырос ты удивительно!.. Как сейчас помню, по полу ты ползаешь… рубашонка задралась… рожица перепачкана вареньем… И тогда ты уже тянулся к тому, что послаще…

Племянник. Эта способность во мне, дядечка, сохранилась удивительно. Даже усилилась, так сказать…

Дядя. Наше семейное свойство. Все мы такие!..

Племянник. Вам, дядечка, тетя Соня прислала сладкий пирог собственного изготовления… (Подает пирог.)

Дядя. Ну да? Это — приятно. Соня у нас — мастак по этой части. На всю семью славится… (Берет пирог, разворачивает; заинтересовался текстом газеты, в которую завернут пирог.) Что это здесь написано? (Читает.) Ого!

Племянник. Что там?

Дядя. Подожди. Так, так! (Читает.) «Из зала суда. Племянничек». Нечего сказать, хороший заголовок… «В Райпищеторге Кировского района работал директором некто С. Петухов…»

Племянник. А мы здесь при чем?

Дядя. Слушай дальше! (Читает.) «Он пристроил своего племянника П. Петухова на работу к себе в Райпищеторг…»

Племянник. Вот видите: к нам это не имеет отношения!

Дядя. Н-да… (Читает дальше.) Там — свой Петухов, а ты окажешься Петуховым здесь…

Племянник. Да почему?! Что он сделал — этот Петухов?!

Дядя. Получил казенные деньги и — фьюить!.. (Свистит.) А дядя отвечай!

Племянник. Клянусь вам! Я не способен на такую подлость. Спросите у тети Сони!

Дядя. Тетя Соня, баба Дуня, дядя Петя… А платить за всех мне, да?

Племянник. Дядечка!!

Дядя. Не смей меня называть «дядечка»!

Племянник. Пожалуйста. Охотно. Тогда я вам — посторонний человек, и вам нечего тревожиться за меня!

Дядя. А?

Племянник. Посудите сами: я приду к вам на работу как совершенно посторонний человек. Вы проверите мои посторонние рекомендации, справки с постороннего места работы, постороннюю трудовую книжку…

Дядя (задумчиво). Все-таки свой-то человек — лучше, вернее…

Племянник. А я — кто? Родство-то все равно остается…

Дядя. Это — да. Только… (Задумался.)

Племянник. Что — «только»?

Дядя. Только… дай подумать… (Телефонный звонок.) Да. Я. Откуда, откуда? Та-ак… Я вас слушаю, товарищ госконтролер. К вам? Сейчас? По какому вопросу документация вас интересует? А, так! Хорошо: захвачу с собою. Сейчас выезжаю… (Положил трубку.)

Племянник. Неужели оттуда?

Дядя. Оттуда.

Племянник. Прямо сейчас требуют?

Дядя. Прямо. Сейчас.

Племянник. Ну, что ж… вы пока идите туда, дядечка, а я потом того… зайду к вам, если обойдется…

Дядя. А если не обойдется?

Племянник. Тогда уж вы сами как-нибудь, дядечка… Я ведь у вас и не оформлялся даже… Пока! (Идет к выходу.)

Дядя. Ох и нервная у меня работа!.. (Встал, покачнулся.) Степа!

Племянник. Простите: кто здесь Степа?

Дядя. Помоги хоть добраться до двери!

Племянник. Я не Степа, я — Степан Сидорович. Но до двери я вам могу пособить дойти… (Повел дядю к двери.)

Дядя. Меня, может, за вас, за родственников, сейчас в порошок сотрут, а ты — вон как…

Племянник. Простите: я лично у вас еще не работал и навряд ли буду работать.

Дядя. Ишь ты какой!.. Ну, бей, брат, бей… добивай дядю!.. Ох, нервная у меня работа! Ох, до чего нервная!..

Племянник. Не спорю: работа волнующая. Но главное — надо уметь управляться с умом!

Дядя. Это ты мне говоришь? Ты?!

Племянник. А почему мне не говорить? Я здесь — человек посторонний, нештатный. Мне объективно все видать… Шире забирайте ногами, и выше! Выше!

Дядя. Не слушаются они — ножки-то. Отказывают…

Племянник. Да… с аппаратом у вас вообще плохо, как я погляжу…

Ушли оба.

Занавес

Косяков расширяет кругозор

— Разрешите войти, Пал Палыч? — почтительно спросил один из сотрудников базы, приоткрыв дверь в кабинет к управляющему тов. Косякову.

Тов. Косяков сидел за столом и на вопрос ответствовал не сразу, увлеченный подписыванием бумаг:

— А, это ты, Гурбенко… Ну войди, войди… Чем сегодня порадуешь?

Сотрудник деликатной иноходью приблизился к столу, положил поверх папок толстую книгу и, указывая рукой на нее, доложил:

— Сегодня, если разрешите, будем прорабатывать «Войну и мир», Пал Палыч…

— Постой, постой, «Войну и мир» ты мне уже докладывал.

— Совершенно справедливо. Только то был второй том, а это — третий…

— Сколько же вообще этих томов?

— Всего четыре, Пал Палыч. Больше не будет.

— «Не будет»!.. Утешил… И так я с твоей «Войной и миром» второй месяц вожусь. Отстал от современной литературы, если хочешь знать. Вон, говорят, какой-то Серафимович написал еще что-то про чугунный ручей…

— Не чугунный, а железный. И не ручей, Пал Палыч, а поток. Только это было лет сорок тому назад.

— Ну вот, видишь… А я до сих пор не имею времени ознакомиться. Я, правда, никогда ее не любил — эту художественную литературу. Еще когда учился, то ребята наши почитывали, я помню… А я, бывало, только как уезжать из общежития на каникулы, заглядывал в библиотеку — знаешь, за справкой, что книги за мной не числятся. Но теперь вот, оказывается, стали нажимать на это дело… Третьего дня в райкоме намекали: «Отдельные работники не растут, не читают беллеСтристики…»

— Беллетристики, Пал Палыч. У вас в середке лишнее «с» произнесено…

— Разве?.. Ну, неважно… Да. Говорят: «отдельные работники мало расширяют кругозор». Не могу же я там заявить, что именно ты задерживаешь меня в смысле кругозора.

— Помилуйте, Пал Палыч… Разве ж я осмелюсь?.. Всё, что могу, делаю в данном смысле. В прошлом квартале сказки Горького для вас законспектировал. На Гоголя такую картотеку сделал, что хоть в музей выставляйте. Опять же из «Онегина» цитаты и выписки подработал…

— А за что я тебя держу? Если хочешь знать, твою штатную единицу мне уже который год норовят срезать. Пристают: «Ну зачем вам нужен второй плановик?» А я не отдаю — и всё. Но ты обязан наращивать темпы расширения моего кругозора. Ты мне темпы давай!

— Слушаюсь. Буду стараться, еще более сжато, так сказать… А сейчас, если разрешите, я вас кратенько проинформирую касательно второго тома «Войны и…»

— Ладно, выкладывай. Только без художественных красот и там разной психологии. Ты факты подавай. Факты и цифры. Ясно?

— Безусловно. В общем и целом, Пал Палыч, третий том посвящен как раз Отечественной войне 1812 года…

— Ну, это я сам знаю: Наполеон, Бородино, пожар Москвы, Суворов…

— Кутузов, Пал Палыч, а не Суворов…

— То бишь Кутузов… Ты мне конкретно расскажи: что с ними со всеми сделалось? Там еще такая девчонка была, потом один толстяк, потом ряд офицеров…

— Точно. Наташа Ростова, Пьер Безухов, Андрей Болконский, Николай Ростов, Васька Денисов и…

— Вот, вот… Знаешь что, брат Гурбенко? Ты приготовь-ка мне лучше какой-нибудь такой… ммм… подробный график на них на всех. Ну, на каждое действующее лицо анкеточку. Кто родители, чем занимались, что прежде делал… А потом и сводную таблицу. На этой таблице дашь, понимаешь ли, скажем, линию Наташи голубой краской, Пьера — так, что ли? — коричневой. У Васьки у этого будет зеленая линия… Тогда я разложу перед собой все материалы, изучу и — того, пойму всё быстро, с охватом, во взаимодействии, так сказать, всех элементов. Тебе ясно задание?

— Я-я-я-ясно…

— Ну вот, ступай теперь. Скажешь там, чтобы подали мне на подпись, если что есть еще…

— Слушаюсь…

— И смотри: ты отчетность по «Войне и миру» не задерживай. В темпе чтоб! Оперативность покажи… Нам уже давно пора бы заняться «Анной Карениной»… Тоже путаная история с ней, насколько я могу понять… Недавно мне замнач нашего управления Прохоров говорит: «Если вы меня будете резать с транспортом, то я окажусь под поездом, как все равно Анна Каренина». А я стою дурак дураком, понятия не имею: кто такая? из-за чего полезла под поезд?

— Так ведь я же вам грубо ориентировочно излагал, что как раз Анна Каренина…

— Ладно, сейчас мне некогда. Потом подработаешь и доложишь. А теперь иди… Нет, нет, «Войну и мир» оставь у меня. Это тоже свое действие оказывает, если на столе— художественная литература. Ну ступай… Да, да! Войдите. Кто там еще?

— Вы позволите, Пал Палыч?

— А, давай, давай, Свистунов… Так вот, Гурбенко. У меня к тебе — всё. Ступай и готовь мне сводку, о которой мы говорили. Садись, Свистунов. Книгу можешь отодвинуть. Не место ей, конечно, среди деловых бумаг… Но уж больно я люблю литературу. Вот взялся «Войну и мир» перечитывать… оторваться нельзя. Особенно там эта Надежда Ростова…

— Она — Наташа, Пал Палыч…

— Или Наташа… в общем, целиком и полностью поэтический образ… Так что там у тебя, Свистунов?

— В отношении снабжения метизами я пришел. Варакуксинский завод задерживает наши наряды, Пал Палыч…

И завязался деловой разговор. Проблема расширения кругозора П. П. Косякова была отложена.

Чистая любовь

Вторую половину рабочего дня Иван Илларионович Шапрыкин, заведующий продуктовым магазином Райпищеторга, провел, склонившись над жалобной книгой в фанерном закутке, отрезанном от полутемного заднего помещения магазина в качестве «директорского кабинета». Однако Иван Илларионович не изучал жалоб посетителей. Нет, он что-то писал от себя в самом конце книги, где листы еще были чистыми. Писал с трудом, часто подымая голову к потолку и немигающим взором глядя на пыльную лампочку без абажура. Видимо, Иван Илларионович сочинял.

А когда пришло время закрывать магазин, старший продавец, сунув голову в закуток, спросил:

— Тару сегодня проверять будем, Иван Илларионович?

Заведующий отрицательно покачал головой и добавил властным тоном:

— Все ступайте домой сейчас. Пломбу я сам буду вешать. Пускай только останется Вера Игнатьевна, кассирша. Мне с ней насчет недочета надо выяснить…

Все сотрудники магазина ушли сразу, весело галдя и понимающими, игривыми взглядами осматривая кассиршу. А кассирша Вера Игнатьевна, покраснев и опустив глаза, делала вид, что пересчитывает огромное количество трехрублевых кредиток, накопившихся в кассе за день.

Потом Шапрыкин вышел из своего закутка, два раза кашлянул и, погладив свои редкие куцые усы, оставленные под самым носом, сказал:

— Вы ваши трешницы оставьте. У меня с вами разговор есть.

Вера Игнатьевна тяжело вздохнула и спросила скучным голосом:

— Опять признаваться будете? В любви?

Завмаг отрицательно помахал кривым указательным пальцем перед самым носом кассирши, а затем значительно произнес:

— Нет, — заявил он решительно, — объяснения сегодня не будет. Я заместо объяснения письмо написал.

— Какое письмо? Кому?

— Вам. Кому же еще? Вот — читайте…

И Иван Илларионович вручил кассирше два вырванных из жалобной книги листка. Кассирша взяла в руки листки и прочитала следующее:

«Предложение потребителя. Многоуважаемая Вера Игнатьевна! Это пишет известный вам Иван Илларионович Шапрыкин. Хотя я знаю, что вы будете смеяться над этой моей сочиненностью, но я должен вам сообщить, что я на вас смотрю, как на…»

Тут Вера Игнатьевна запнулась в чтении, потому что неразборчивые буквы складывались в очень странное при данном контексте слово.

— Как на что вы на меня смотрите? — спросила кассирша. — Как на гусеницу? Да?

Завмаг сердито покачал головою и ответил:

— Какая может быть в данном случае гусеница?! Там написано ясно и определенно: «Я смотрю на вас, как на заусеницу в моем сердце, которая вынется только тогда, когда мое недрыгающее тело отнесут на кладбище».

По тому, как отчетливо завмаг декламировал текст письма, подняв глаза кверху, видно было, что он помнит все свое послание наизусть.

— Какое, какое тело? — удивленно переспросила кассирша. — Недрыгающее?

— Недрыгающее. Именно. То есть, я имею в виду личную, собственную мою, так сказать, кончину. А до той кончины я собираюсь, так сказать, любить вас безотрывно. Понятно?

— Понятно.

И кассирша дочитала письмо до конца:

«…И если вы покончите со своей заядлостью и выйдете за меня замуж, я буду с вами жить, как со своим вторым „я“, и буду верен вам до могилы. Неужели я через вас должен потерпеть полный кряк? Волосы встают у меня на дыбы при подобной мысли. Уважающий вас И. И. Шапрыкин».

Дочитавши, кассирша помолчала. Помолчал и Шапрыкин. Но спустя некоторое время он спросил:

— Ну, как же теперь будем?

— Никак, Иван Илларионович, — снова покраснев, сказала кассирша.

Завмаг произнес какое-то междометие с придыханием — нечто вроде «т-хе!» — и сердито ударил себя обеими руками по ляжкам:

— Значит, опять отказ?

— Отказ, Иван Илларионович, — отозвалась кассирша и тяжело вздохнула.

— Ну что ж делать. Давайте очистим помещение.

Заведующий стал накладывать пломбы на дверь торговой точки, а кассирша сразу побежала к трамвайной остановке, опустив голову и подняв плечи…

После описанных выше событий два дня влюбленный завмаг ничем не проявлял своего чувства. Но на третий день к концу работы, выйдя из подсобного помещения в торговый зал магазина, он закричал:

— Эй, касса! Завтра зайдите в управление магазинами, в отдел личного состава. Там дело какое-то есть.

— Ко мне дело? — тревожно осведомилась Вера Игнатьевна.

— Нет, к нашему коту Барсику дело, а вызывают вас, хе-хе-хе! — ехидно ответил Шапрыкин и удалился в свой закуток.

Утром в управлении магазинами Райпищеторга Вере Игнатьевне сказали:

— Вы из семнадцатого магазина? Это где Шапрыкин заведующим? Ага. На вас, товарищ, имеются жалобы. Завмаг доносит, что у вас и просчеты бывают, и чеки выбиваете с ошибкой, и вообще, так сказать… Придется вам объявить выговор.

Вера Игнатьевна сперва стала мигать в необыкновенно быстром темпе. Затем у нее показались слезы, а уж после этого она дрожащим голосом стала отводить от себя незаслуженные обвинения…

Вернувшись в магазин, кассирша долго ждала возможности без свидетелей обратиться к заведующему. Улучив момент, она высунулась из кассовой кабины и прошептала Ивану Илларионовичу, который оказался рядом с кассой:

— Что же вы на меня напраслину возводите? Когда ж у меня просчеты были? Когда же я чеки путала?

— После закрытия поговорим, — буркнул Иван Илларионович и убежал за прилавок.

А когда магазин закрыли, разговор вышел такой:

— Что ж я могу сделать? Ведь не хотите вы мне счастье принести и себя на всю жизнь осчастливить? Не хотите? А раз так — кушайте, пожалуйста. Сегодня вам будет выговор, через недельку — другой, а там и вовсе выгоним…

— Иван Илларионович! Да совесть-то у вас есть или нету?

— У меня не только совесть. У меня и более нежные чувства имеются. А вот с вашей стороны мы видим только «пас»!

Произнеся это, завмаг изобразил на лице незаслуженную обиду, соединенную с кротостью и долготерпением.

Прошло две недели. Вера Игнатьевна почти ежедневно бывала в Райторге, хлопоча о снятии незаслуженного выговора. Заведующий магазином стал с нею сух и холоден. Новых изъявлений любви с его стороны не было. И вдруг он опять подошел к кассе, выждал удобную минуту и скороговоркой произнес:

— Значит, по-прежнему брезгуете вы мною? Так, так. Между прочим: боюсь я, как бы у вас просчета не оказалось. Так тысяч на пять, на шесть…

— Иван Илларионович, что же вы меня — под суд подвести хотите?!

— Так, может, вы хоть суда испугаетесь. Может, одумаетесь тогда. Тем более, человек вам предлагает свое чувство. Чистую любовь.

Резкий возглас покупателя: «В овощное 3.20 выбейте!» — оборвал беседу.

Вера Игнатьевна поплакала немного, нажимая в то же время кнопки кассового аппарата, но о разговоре этом никому не сказала.

На следующей пятидневке, когда у кассирши был выходной день и она сидела у себя в комнате, подшивая кружевной воротничок к своему платью, в комнату постучала соседка и крикнула за дверью:

— Вера Игнатьевна, тут— к вам.

Вера Игнатьевна открыла дверь. За дверью стоял влюбленный завмаг и гладил короткими пальцами гомеопатические усики.

— Разрешите войти? — бесстрастно сказал он, а войдя и из скромности не совсем прикрывши за собой дверь, добавил — Я все насчет того же: как будет в смысле вашего ответа? Согласие имеется? На мое чувство?

— Нету моего согласия. Нету! — прошептала Вера Игнатьевна, и слезы быстро-быстро покатились по ее щекам.

Иван Илларионович вежливо наклонил голову в знак того, что все понял.

— Вам виднее. Желаю всего лучшего. Но, между прочим, мне, например, подговорить ребят, когда вы будете вечером выходить из магазина, ничего не стоит… Ребята бойкие, и ножичек у них найдется. Всего вам хорошего.

Еще раз поклонившись, Иван Илларионович прошел в переднюю и долго приплясывал там, надевая новые блестящие калоши.

А Вера Игнатьевна легла ничком на постель и проплакала часа полтора кряду — пока в комнату не вошла соседка Анна Митрофановна, женщина опытная в житейских делах. Узнав, отчего кассирша печалится, Анна Митрофановна порекомендовала ей обратиться в местком Райпищеторга. «Только и всего!» — заключила опытная соседка.

Ивана Илларионовича уволили через десять дней после того, как кассирша побывала в месткоме. Влюбленный завмаг исчез сразу и окончательно.

…Следующая встреча кассирши с бывшим завмагом произошла через два года. Вера Игнатьевна работала в большом ночном магазине. В ночь под выходной, часа в три, когда очередь чающих пополнить запасы для пирушек и вечеринок галдела перед кассой и ревниво следила за тем, чтобы никто не занимал кассиршу более, чем на тридцать секунд, Вера Игнатьевна, вручая очередной чек кому-то, чьего лица она отчетливо и не видела, услышала вдруг:

— Не признаете, Вера Игнатьевна?

Кассирша вгляделась: перед ней стоял бывший ее поклонник и начальник — Иван Илларионович Шапрыкин. Она слабо ахнула. А бывший завмаг, сдерживая могучими плечами напор всей очереди, успел прохрипеть ей:

— Дело прошлое, Вера Игнатьевна, я теперь человек женатый, и я на вас зла не помню. Но только проморгали вы счастливую и сытую жизнь. Большое чувство я к вам питал… Светлое чувство, так сказать, чистую любовь… Э-эх! Не вышло!..

Укрощение строптивой

— Главное, все произошло через мою вспыльчивость. Уж я — такая вспыльчивая, такая вспыльчивая… Мой покойный муж, бывало, гак говорил: «Когда ты, Варюша, осерчаешь, то об тебя можно свободно прикуривать — столько в тебе огня!» И это правда: уж если я себе что-нибудь вообразила, то — все. Конец. Я тогда могу что угодно сделать, куда угодно пойти, кому угодно что угодно сказать. После, правда, сама же буду жалеть первая, но в тот момент — готова убить, дом взорвать, кинуться с обрыва — что хотите… И как это я вышла благополучно в тот раз, сама не понимаю. Нет, меня все-таки бог спас плюс, конечно, Володя Бравчук.

Вы знаете Володю Бравчука? Нет?.. Странно!.. Такой выдающийся артист, великолепный укротитель, объездил со своими тиграми весь Советский Союз… Ну не важно. Слушайте, как это все вышло…

Я вообще сперва очень артистов любила. И поскольку я после смерти моего мужа сдаю иногда комнату и в квартире у меня такая чистота, такая аккуратность, что в редкой больнице вы встретите, то меня всегда уговаривают, чтобы я пустила артистов— из театра, из цирка, из летней эстрады, и даже раз у меня останавливался учитель западных танцев, некто Полосяцкий Альфред Спиридонович. Вот из-за него я полностью переменила свою симпатию к артистам… Ну как же: он когда съезжал от меня, то увез два мохнатых полотенца, плюс наволочку с дивной мережкой, плюс две диванных подушечки болгарским крестом. На одной, как сейчас помню, было вышито две кошечки, а на другой — красивый такой олень с тремя рогами…

И вот я из-за этого Альфреда вбила себе в голову, что все артисты такие. Нет, конечно, я иногда пускала к себе какую-нибудь там певицу жанровых песен или жонглера со всей его сумасшедшей посудой. Но перед тем, как им уехать, всегда проверяла: что они выносят в своих чемоданах… А тут уговорил меня администратор цирка пустить этого Володю Бравчука. Скромный такой молодой человек. Но я ему все равно не верила: тот Альфред, который меня оставил совершенно без мохнатых полотенцев, тоже был из себя очень скромный и вежливый.

Но только раз иду я с базара и встречаю старую свою знакомую Клеопатру Михайловну, которую я знаю бог знает сколько лет, так что по сей день называю ее исключительно Клёпочкой (а у нее, надо вам сказать, тогда тоже был жилец — цирковой артист). И я ее возьми и спроси:

— Ну как ваш жилец, Клёпочка? Дома на голове не ходит?

Она отвечает:

— Да нет… он вообще сегодня ночным поездом уезжает. Уже и вещи свои перетаскал в цирк, расплатился полностью…

Как она это сказала, так меня будто кто толкнул под ложечку. Я себе подумала: «Приехал-то он вместе с моим Бравчуком; значит, и мой, может, уже унес всё в цирк, а я стою здесь как дура… Может, он уже украл у меня чайные ложечки, или моего бронзового мопса, или из носильного что-нибудь!»

И я, не попрощавшись с Клёпой, кидаюсь домой. Нет, по виду все вещи на местах. Но мало ли чего можно украсть так, что с первого взгляда даже не заметишь?.. Я смотрю под кровать, где лежал его чемодан, — чемодана там нет. То есть, впоследствии выяснилось, что чемодан преспокойно лежал себе под кроватью, когда я смотрела… Но мне в ту минуту показалось, что чемодан уже уехал в цирк, весь набитый моими вещами…

И я что делаю? Кидаюсь сама поскорее в цирк! Главное, я же знала, что мой жилец — укротитель и работа у него — исключительно ну, с этими — с тиграми… А по дороге я еще увидела в разных местах афиши, на которых нарисовано Володино лицо рядом с оскаленной пастью… На них и посмотреть-то страшно, а не то, чтобы… Но я была в таком запале, что только погрозила одной афише зонтиком, другую — оторвала от стенки и — поскорее в цирк.

Захожу, конечно, со служебного хода, поскольку я знаю, что артисты все идут именно туда. Правда, я не ожидала, что там так темно: я ведь привыкла бывать на спектаклях, когда и освещение полное, и музыка играет, и народ хлопает им — ну, артистам… А тут запахло конюшней и еще чем-то непонятным… Я поскорее зажала нос платочком, но пробираюсь вперед. Навстречумне — девушка. Я ее спрашиваю:

— Где у вас тут артист Бравчук?

— Он сейчас на манеже.

— Ага. А как туда пройти — на манеж?

— Что вы! Туда нельзя!..

Эта девушка даже загородила рукою проход. Но мне только того и нужно: я спокойно отвела ее руку и двинулась прямо через какую-то чугунную калитку. Услышала я только, как эта девчонка закричала, будто ее кто испугал…

А я быстрым шагом прошла маленький коридорчик, открываю еще одну калитку и вхожу на этот их знаменитый манеж. Света здесь тоже немного, но я сразу увидела, что мой жилец с большим кнутом в руках стоит ко мне спиной и с кем-то очень невежливо разговаривает. Просто кричит на кого-то. Я еще тогда обратила внимание, что он так грубит. Всегда он со мной был вежливый, а тут…

Я немедленно начинаю ему высказывать все, что у меня накопилось. Я ему говорю:

— Конечно! Чем бы рассчитаться с хозяйкой перед отъездом, а он вместо этого тут ругается бог знает с кем…

И тут я слышу— сбоку от меня кто-то зарычал… засопел… в общем, я даже не знаю, как это назвать… Могу только сказать, через мгновение я уже сошла с ума от ужаса.

Но сперва во мне был такой запал, что я замахнулась зонтиком на это рыканье, прежде чем поняла, что это в общем — тигр… И что вообще я сама по своей воле залезла в клетку с тиграми.

Вы понимаете?.. Вот что наделала моя вспыльчивость.

Хорошо. Я еще замахиваюсь на тигра зонтом и только потом осознаю, что он меня свободно может укусить — то есть что значит «укусить»? — он меня мог просто сожрать целиком со шляпой и с моим пресловутым зонтиком… И тогда я начинаю пятиться обратно и визжать таким визгом, что мне самой кажется, будто это визжу уже не я, а где-то рядом со мною действует паровозный свисток… Знаете, если машинист дергает за проволоку, то идет такой свист, что кажется, будто он просверливает вам мозг от уха до уха. Вот это приблизительно похоже на мой визг.

И тогда Володя оборачивается ко мне. Я вижу по его лицу, что ему меня делается очень жалко, — этого я никогда не забуду и всегда буду говорить, что Володя Бравчук — очень добрый и порядочный артист!

Володя говорит:

— Варвара Леонтьевна! Что вы наделали?!

По его лицу я начинаю понимать, что не выйти мне отсюда живою… И я начинаю визжать еще сильнее — можете себе представить?.. Я даже крикнула тому тигру, на которого я замахивалась зонтиком:

— Ты с ума сошел?! Разве можно меня терзать?! Я буду жаловаться!

Но второй раз замахнуться я уже не в состоянии. И потом: тигр оказался не один. Это я — одна в клетке, а их — пять. Что это я говорю— «я одна»? — со мной же Володя! И он моментально загораживает меня от них, щелкает своим бичом, стреляет из пистолета или как там это называется?.. А вокруг клетки уже гудят артисты, служащие, дирекция… уже суют в клетку эти кишки с водою, чтобы отогнать хищников, которые уже собрались сожрать меня целиком и полностью…

Правда, этого ничего я не видела. Это мне уже потом рассказывали. А в данный момент я только держусь за Володину спину, перебегаю глазами с одного тигра на другого и визжу, не переставая ни на секунду. Да что вам говорить— когда я уже вышла из клетки, я еще пятнадцать минут выдавала этот визг. Мне все говорили:

— Успокойтесь, Варвара Леонтьевна, вы уже спасены, можете не визжать!

Я уже и не хотела больше визжать, но остановиться как-то тоже не могла…

Между прочим, вода из этих пожарных кишок не понадобилась, потому что Володя меня благополучно вывел за первую калитку, вышел сам и даже проводил меня через вторую калитку. Но пока я шла до этой второй калитки, которая на пути в клетку была первой, я видела, что все тигры просто взбесились от злости, что они меня не сожрали. Они стали прыгать на жерди и так рычать — все вместе… Верите ли: моя соседка Агния Назаровна, когда злится на меня и ломает из-за этого свой забор, она даже придумать не могла бы таких прыжков, какие стали делать тигры мне вдогонку… А уж она ли меня не ненавидит — Агния Назаровна!..

Вышла я, значит, за вторую калитку, но тоже не сразу еще разжала пальцы, которые как вцепились в Володю, так и не хотели разжиматься. Меня положили на диванчик в красном уголке или еще где-то там у них за кулисами… Потом я постепенно перестала визжать. Потом стала понимать, что они мне говорят. Наконец, даже сумела ответить на вопрос, который мне буквально все задавали:

— Что вам понадобилось в клетке?..

Так поверите ли: когда я рассказала, что я боялась, как бы Володя не съехал с квартиры, не рассчитавшись со мною или захватив с собой мои вещи, то все так стали смеяться… Я никогда раньше не слышала, чтобы в цирке так смеялись, даже когда клоуны выступают…

И тут выяснилось, что Володя вообще не уезжает: это только жилец Клеопатры Михайловны — жонглер выбыл из программы, а Володя еще месяц будет у нас работать…

Зато, когда я окончательно поправилась от нервного потрясения и купила себе новый зонтик, я окружила Володю такой лаской, такие ему создала условия и питание, что ему в конце месяца пришлось перешивать его гусарскую куртку со шнурами — ну, знаете, в которой он выступает: так растолстел парень… И я же ему всё перешила.

С того дня я такую опять получила симпатию к артистам… а к цирковым — особенно… Ну, а уж Володю обожаю полностью. Я ему даже письма пишу: кто у меня живет, и какой он… Володя сейчас работает в Иркутске. Женился. Имеет дочку. А тот тигр, что меня первым хотел сожрать, представьте себе, сдох. Я даже об этом говорила моей соседке Агнии Назаровне, поскольку она тоже против меня имеет постоянный зуб. Я ей прямо так и сказала:

— Учтите. Кто на меня сильно злобствует, с тем вот что бывает!..

Но разве ее проймешь — Агнию?..

Мыльный пузырь

— Привет, Василий Павлович! Слыхали, какая сейчас — хе-хе-хе! — история вышла?

— Нет — а что?

— Хе-хе-хе… умора, ей-богу… Значит, вышел наш управляющий сей минут на улицу. Хорошо. А сами знаете, гололедица нынче — будь здоров… Вот управляющий сделал шаг и поскользнулся…

— В каком смысле поскользнулся?

— В обыкновенном — «в каком»! Да… Поскользнулся, инстинктивно, знаете ли, взмахнул рукой для равновесия… хе-хе хе…

— Не вижу ничего смешного.

— Обождите, хе-хе-хе! Еще увидите! Да… Взмахнул, значит, он рукою и ка-ак нашего Карпентьева — ну, из строительного отдела Карпентьева — ка-ак ударит по шее… наотмашь этак… умора, хе-хе-хе!..

— Вот это — да! Ну, а Карпентьев — что?

— Карпентьев — что? Он себе стоит разговаривает там с кем-то, вдруг — бац! — получает по шее р-р-раз! Карпентьев поворачивается и видит: это его ударил сам управляющий!.. Хо-хо-хо!.. Умора ведь — правда?

— Да-да-да… А управляющий — что?

— Управляющий — известно что: «Извините, говорит, товарищ Карпентьев, что я вас нечаянно задел»… Куда же вы, Василий Павлович?!

— Я извиняюсь: тороплюсь… Очень тороплюсь… Другой раз договорим…

— Вот чудак, ей-богу… Побежал, словно ненормальный…

* * *

— Анне Никаноровне — наше уважение.

— Привет, Василий Павлович…

— Слыхали, Анна Никаноровна, что у нас в конторе делается? Управляющий наш — хорош голубчик: только что вот собственноручно избил на улице Карпентьева из строительного отдела!

— Позвольте, как это — «избил»?

— А так. Подошел и — по шее его, по шее, по шее!..

— Ай-ай-ай! За что же?

— Думаю, за его выступление на активе. Карпентьев, если помните, позволил себе критиковать наш баланс. А управляющий не такой человек, чтобы примириться с критикой… Ну, выбрал, значит, момент, подошел и… в общем, рассчитался!

— Какое безобразие! Вот вам — демократия! И куда только местком смотрит?!

— Местко-ом?.. Ну, знаете ли, наш местком вообще всегда будет поддерживать руку управляющего, даже когда она наносит удары в буквальном смысле… Пока мы с вами не перевыберем этого подхалима Ступицы-на, так оно и пойдет дальше.

— Местком, говорите, будет поддерживать?

— Безусловно. Ну, я пошел, мне некогда… Пока.

* * *

— Елизавета Корнеевна, вы слышали, как они с ним расправились?..

— Кто с кем?

— Ах, вы ничего не знаете?! Мне сейчас рассказал Василий Павлович Трухин: оказывается, наш управляющий накинулся на Карпентьева из строительного отдела и нанес ему побои. А председатель месткома — этот ваш любимец Ступицын — стоял тут же и еще, знаете ли, от себя наподдал. «Это, говорит, тебе за критику управляющего, а это — за нападки на местком!». Так они вдвоем разделали Карпентьева, что у него на шее, на спине, на боках живого места не осталось!

— Какой кошмар! И неужели Карпентьев ничего не мог сделать?

— Я думаю, что он пытался сопротивляться. Тем более, вы же знаете: Карпентьев всегда ходит с палкой… Но тут, можно сказать, двое против одного… Он замахнулся палкой раз, замахнулся другой, а потом все-таки они с ним совладали.

— Какой кошмар! Ну и где же он теперь?

— Кто? Карпентьев? В больнице, безусловно… А вы как думаете. А эти двое — скорее всего — в милиции: протокол-то все равно надо составлять…

— Ай-ай-ай! Ну и нравы у нас!..

* * *

— Ай-ай-ай!.. Сергей Степанович, вам известно уже?

— Что именно?

— Нет, вы только представьте себе: ваш-то скромник Карпентьев из строительного отдела не то — в милиции, не то — в приемном покое Второй больницы…

— Карпентьев? За что?

— Ха-ха! «За что»! За то, что подрался с нашим управляющим и председателем месткома. Сразу с обоими! Как кинется на них на двоих и давай их своей тростью — по шее, по спине, по бокам… по чем придется…

— Карпентьев — по шее?!

— А вы как думали? Вот они — ваши тихони!.. Спасибо, тут случился милиционер. Дал свисток, ну, вызвали наряд, поволокли его, голубчика… А управляющего — прямо в больницу. Говорят — перелом пяти ребер, не считая, значит, синяков там и ссадин…

— Позвольте! Вот они идут оба вместе, Карпентьев и наш управляющий, и спокойно между собой разговаривают… Что же вы говорите, что они — в милиции, в больнице?..

— Тсс! Тихо! Они еще сами не знают, что между ними произошло… Давайте лучше уйдем… Тсс!.. Вы на цыпочки, на цыпочки наступайте…

Спектакль

Володя Зякин работает в одном из московских трестов в качестве экономиста. Во всех анкетах по разделу «Общественная работа?» он пишет: «Староста драмкружка». Это очень сложная и трудоемкая нагрузка. Нельзя при этом сказать, чтобы Володя Зякин был совсем бескорыстен на данном поприще. Володя потому именно и сделался старостой драмкружка, что ощущает в себе явные способности к пленительному искусству Мельпомены.

Ведь если кружок распадется, именно ему, Володе, не удастся блеснуть своим дарованием перед сослуживцами в вечер, посвященный Октябрьской годовщине. Прочие сотрудники треста и члены семей сотрудников отлично учитывают огромную Володину заинтересованность в создании спектакля: они капризничают немилосердно.

— Нет, я не буду, я не буду играть!.. — то и дело слышишь на репетициях драмкружка. — Мне и роль не нравится, и потом я сейчас так занят (занята), что мне просто не до вашего драмкружка. Нет, я не буду играть!

Володя дрожащим голосом убеждает, уговаривает, улещивает неверного своего товарища:

— Ну, пожалуйста… Ну, мы вас очень просим! Вы знаете, даже Вероника Сергеевна сказала, что она просто никого не видит в этой роли, кроме вас.

(Вероника Сергеевна — это руководительница кружка и режиссер данного спектакля. Вероника Сергеевна — настоящая артистка настоящего театра, и потому к ее словам прислушиваются даже самые закоренелые себялюбцы в кружке.)

— Да? — дрогнувшим от лести голосом переспрашивает дезертир. — Конечно, я мог бы (могла бы) сыграть, но вот как быть со временем? Эти бесконечные репетиции…

— Ну, хотите, я вам достану в транспортном отделе машину? На машине вас привезем, на машине отвезем…

Впрочем, в связи с движением так называемых «народных университетов» хлопоты Володи сильно облегчились в этой части: стремления участвовать в спектаклях растут у многих сослуживцев и членов их семейств.

Однако Володя заботится не только о личном составе, но и о бутафории, о переписке ролей, о добывании пьес, о париках и гриме. Он проявляет наибольшую изобретательность в изыскании домашних суррогатов сценической обстановки.

Резкий перелом в Володином поведении происходит в самый день спектакля, примерно за полтора часа до начала его. Еще идет торжественная часть. Самые шаткие исполнители давно явились и готовят себя к выступлению истово и обстоятельно. Режиссер Вероника Сергеевна, волнуясь больше всех, делает вид, что она вит не спокойна.

И вот тут-то, загримированный крестьянином-единоличником, с жидкой бороденкой и огромным поднятым кверху носом, Володя Зякин подходит к Веронике Сергеевне. Он волочит за собой по полу бурый зипун с аккуратно вырезанными и оформленными прорехами.

— Нет, я не буду играть, — тихо говорит Володя Зякин и не торопясь подымает зипун с полу, — не буду я играть в таком безобразии…

— В каком безобразии? — глотнув слюну, спрашивает Вероника Сергеевна.

— Вот в этом. В зипуне. Мне говорили, что будет настоящий бедняцкий зипун на мой рост, а это — что такое?

Действительно, одеяние это в два раза шире и выше хрупкого Володиного корпуса.

Вероника Сергеевна произносит очень тихо и очень медленно:

— Зипун как зипун. В крайнем случае его можно подшить.

— Все равно будет видно, что это не по мне… Нет, я не буду…

Пятнадцать голосов уговаривают Володю не срывать спектакля. Он горько улыбается и отрицательно качает головой. Кончается эта сцена тем, что вошедший в комнату зампредтреста бодрым голосом говорит:

— Батюшки! Да здесь, оказывается, «артисты»… И опять Зякин комика играть будет? Да смотри, какой зипун себе подобрал. От одного зипуна смеху не оберешься!

Это замечание в новом свете выставляет качества злополучного зипуна. Володя думает с полминуты и наконец дает знать о том, что он сменил гнев на милость, такою фразой:

— Я удивляюсь, товарищи: нам скоро начинать, а еще ни одного звонка не было.

Но вот заседание заканчивается. Кружковцы быстро и споро убирают с авансцены стол президиума. Вот уехала за занавес выдвинутая было к самой рампе кафедра докладчика. Вероника Сергеевна, побледнев, выходит за занавес, чтобы изложить творческие задачи, которые драмкружок поставил себе в данном спектакле. В течение пяти минут кружковцы с интересом прислушиваются к тому, как она говорит: «…Мы не собираемся… нам хотелось бы… мы не считаем… и если нам удалось…» Не слишком шумные аплодисменты провожают Веронику Сергеевну. Она уходит и становится за первой кулисой справа.

Занавес раскрывается с треском и рывками. На сцене внутренность просторной избы. Единственная специально для этого спектакля написанная декорация — русская печь. Все остальное подобрано из имущества треста, участников спектакля, их родных и друзей.

Спектакль начинается. Как водится, первые реплики оробевшие исполнители произносят необыкновенно тихо. Из зрительного зала доносится:

— Не слышно! Громче!

Повинуясь желанию публики, «артисты» повторяют все сказанное, добавляя ради естественности вводные слова:

— Что это, говорю, у вас, говорю, бабушка Марфа, никого дома нет?

— А я уж тебе ответила, сынок, что нонче все в город уехали и скоро приедут…

Несмотря на то, что в зале сидят исключительно горожане: служащие и члены их семейств, — драмкружок представляет пьесу из колхозного быта. Это не ахти какая одноактная пьеска, написанная в порядке агитации за упорядочение колхозной отчетности. Пожалуй, никого из зрителей не может взволновать так называемая проблематика данной пьесы. Но кружковцы рассматривают свое выступление как своеобразную форму маскарада. И им было бы очень скучно играть в городском платье. А тут все-таки как-то пришлось переодеться, нацепить бороды и «пейзанские» парики, повязаться кокетливыми ситцевыми платками.

Впрочем, зрителей также спектакль интересует как повод поиграть в «угадайку», и потому из зала то и дело доносятся реплики в полный голос:

— Батюшки! Это кто ж такой с наклеенными ушами?.. Никак Пантрягин?..

— Он, он! Пантрягин из транспортного отдела! Смотри, как загримировался, прямо не узнать!

— Позвольте, а кто же играет эту женщину? Что-то я не признаю…

— Это бухгалтера Фонского дочка — Любочка.

— Позвольте, неужели она так выросла? Сколько же ей теперь лет?

— Да, брат, молодое растет, старое старится…

— Чшш, дайте слушать, товарищи! Вон Володя Зякин вышел.

Зякина встречают аплодисментами, и он начинает свой монолог комика-колхозника. Известно, как пишутся такие монологи: нечто среднее между третьим мужиком из комедии Л. Толстого «Плоды просвещения» и дедом Щукарем из «Поднятой целины» М. Шолохова. Зякин сморкается при помощи пальцев, икает, хромает, спотыкается о мебель — словом, старается рассмешить публику. И это ему удается.

Вскоре же начинаются неизбежные неполадки. Во-первых, внезапно забыл роль шофер автобазы треста Тузиков, играющий в спектакле тракториста. Когда все остальные действующие лица обратились к нему профилями (фас у каждого персонажа был повернут к публике), ожидая услышать от Тузикова нечто вроде краткого доклада о пользе механизации сельского хозяйства, нерадивый шофер открыл рот, снова закрыл и потом повернулся к публике спиной. При этом он усиленно чесал затылок, чем вызвал смещение парика на левое ухо.

Произошла пауза, во время которой сидевший в третьем ряду пожилой кассир треста — старик своенравный и крайне аккуратный — сказал укоризненно:

— Что ж ты, голубчик, морду-то воротишь? Люди не виноваты. Это ты виноват! Учить надо было ролю!..

В действие вступает суфлер — он сообщает текст роли тракториста, и при этом так громко, что его слышно за запертой дверью клубного зала, где происходит спектакль…

Одна беда, как водится, повлекла за собой другую: не доверяя уже больше исполнителям, суфлер (он же помзавхоза) совершил нижеследующее. Когда один из «колхозников», желая создать впечатление вящего правдоподобия, в конце своей реплики добавил лично от себя вопросительное междометие «а?», суфлер решил, что и этот исполнитель забыл текст. Суфлер высунулся из-за кулис и стал уже не только кричать продолжение реплики, а еще и показывать пальцами на виду у зрителей: куда идти этому исполнителю и кому отдать принесенный им колос… А заподозренный в незнании роли «колхозник» откровенно махнул на суфлера рукой и сказал ему:

— Сам знаю. Чего ты орешь?

Но наибольшая неприятность случилась с главной декорацией — изображением русской печи. Ни с того ни с сего печь упала в середине акта и чуть было не задела по затылку Володю Зякина. Не сговариваясь, исполнители сделали вид, что ничего не произошло, и делали его до тех пор, пока на сцене не появилось новое действующее лицо, которому по ходу сюжета надлежало погреть руки у печи. Сразу сообразив обстановку, это действующее лицо начало поднимать декорацию. Ему помогали другие «артисты», а из публики неслись советы:

— Слева, слева берите! Так ничего не выйдет.

— Да куда вы ее? Она не там стояла…

— Эй, девушки! Отойдите, а не то вас заденет.

Какой-то шутник из задних рядов кричал и так:

— Раз, два — разом!.. Раз, два — взяли!..

Больше никаких неприятностей не было.

Спектакль прошел с большим успехом. Вызывали и исполнителей и режиссера Веронику Сергеевну.

На танцы участники спектакля вышли розовые от плохо смытого грима, с блестящими глазами. Володя Зякин принимал поздравления сослуживцев по поводу своего дарования и был совершенно счастлив. Исполнительницы ролей колхозных девушек танцевали в деревенских костюмах и париках. Все находили, что это им очень шло.

Отщепенец

Когда этот поезд подходил к маленьким станциям, люди на платформах удивлялись и говорили:

— Какой веселый поезд!.. Смотрите: одна молодежь… Куда же это они собрались… и сколько их!

А знающие отвечали:

— На целину едут — вот куда! Потому — и веселый. Потому — и молодежь…

Звучал второй звонок, и пассажиры «веселого» поезда вскакивали на подножки, смеясь и громко переговариваясь друг с другом, унося в вагоны арбузы и огурцы, мясо и лепешки, купленные на станции, допивая уже на вагонных площадках молоко, чтобы вернуть посуду владельцам…

Поезд шел дальше, и через пять минут, забыв об оставленной позади станции, пассажиры всех восемнадцати жестких цельнометаллических вагонов снова располагались на нижних и верхних полках, толпились в проходах и тамбурах, шутили друг с другом и с проводниками, пели, играли в козла, читали, спали… Впрочем, была в этом поезде еще одна особенность: казалось, что весь поезд населен знакомыми между собою людьми. Общность цели и пути, молодость всех пассажиров уничтожала всякие «средостения». Тут складывались «коммуны» по питанию, наличному чтиву и даже по обуви и одежде. Выяснялись вкусы и воззрения в области искусства и гастрономии, техники и мечтаний, представлений о будущем и желательном виде работы. Завязывались дружеские узы, и кое-где показались уже первые ростки взаимных влечений и любви…

Неугомонные парни и девушки ходили из вагона в вагон в гости. И — что греха таить — кое-где шумело уже яростными голосами и преувеличенным смехом вино.

Начальник поезда, еще молодой парень, однако же — постарше большинства своих подопечных, заботливо обходил все восемнадцать цельнометаллических домиков на колесах. Он улыбался в ответ на улыбки и смех ребят. Шутил и пригублял молоко и простоквашу, газированные воды и даже огуречный рассол, которым похвалялись удачливые покупатели. Не отказываясь, надкусывал от ломтей дынь и арбузов, отведывал помидоров и маринованных грибов, давал советы сражающимся в шахматы и шашки, в козла и даже подкидного дурака… А уж сколько справок об условиях будущей жизни на целине он излагал безапелляционным тоном, медленно продвигаясь по вагонам! Начальник поезда не оставлял без ответа ни один вопрос, ни одну реплику, относящиеся к тому, что ждет пассажиров этого поезда по приезде. Он знал цены на базарах «в глубинке»; рассказывал о местных подручных строительных материалах, пригодных для возведения домов; исчерпывающе определял нормы и ставки оплаты всех видов сельскохозяйственных работ — от вспашки под зябь до машинной уборки урожая и вывоза зерна на элеватор; он знал химический состав и структуру всех разновидностей почвы в области… И после того, как начальник — «Митрич» любовно называли этого двадцатипятилетнего парня пассажиры, — после того, как Митрич уходил в следующий вагон, настроение в покинутом им вагоне повышалось: люди начинали петь, разговаривать и спорить с новой, неистребимой, казалось, силой…

Но и сам Митрич был явно доволен своими пассажирами. Опытный, несмотря на молодость, взгляд Митрича нигде не обнаружил ничего вредного, излишнего, нежелательного. А прошел он уже одиннадцать вагонов.

И вот в вагоне № 12, в отсеке, образуемом двумя двухэтажными «койко-местами», Митрич увидел, что плотная группа парней играла, но не в подкидного дурачка, а в азартное и жестокое «очко». Здесь было тихо — в этом отсеке. А если вплотную к тесно сгрудившимся партнерам и наблюдателям подходили сторонний юноша или девушка с веселым возгласом или с приглашением принять участие в импровизированном хоре, на такого (или такую) шикали сердито и негромко. И подошедший отходил прочь, а то оставался безмолвно наблюдать, как игроки приглушенным серьезным голосом называли сумму ставки, медленно тянули вторую карту из-за первой и с притворным равнодушием объявляли результаты подсчета «очков»…

Чья-то видавшая виды кепка лежала на скамье и была набита измятыми мелкими и крупными купюрами. Банк держал чаще других вихрастый малый с узко прищуренными, недоверчивыми глазами. На нем был модный, но очень затасканный светлый костюм, испещренный пятнами, и шелковая синяя безрукавка на «молнии». Из играющих только он один позволял себе изредка пошутить, но тоже — негромко…

Начальник поезда остановился в заднем ряду этой группы, постоял с минуту, а затем произнес уверенным голосом:

— Э, вот это уж вы не дело затеяли, братцы!

И видно было, что, несмотря на все неодобрение, начальник поезда не слишком встревожен происшествием: можно было понять, что ему приходилось пресекать и такое…

Стоявшие подле игроков слегка раздвинулись. Начал подыматься и кое-кто из сидевших на койках. И только банкомет, не прекращая тасовать колоду, совсем исчезнувшую в его больших загрубелых ладонях, отозвался напряженным и мнимобеззаботным голосом:

— А между прочим, мы на свои пречистые играем, начальничек.

— Вот потому мне и не нравится это развлечение, — сказал начальник поезда, — обыграешь моих ребят, а им на эти деньги жить надо.

— Между прочим, я и сам — «твой»: туда же еду… И пока что лично я — в большом проигрыше, — задиристо перебил вихрастый. При этих словах глаза у вихрастого на секунду расширились, он как бы сказал глазами, главным образом самому себе: в проигрыше — только пока; посмотрим, что будет дальше.

Но начальник поезда ответил так же ровно, как и до того:

— В это я не желаю входить— кто у вас в проигрыше, кто — в выигрыше. А только игру требую прекратить.

— Ясно! — с ехидством заметил вихрастый. — Ясно, что мы нарвались на унтера Пришибеева: думаешь, раз ты возглавляешь, значит, все будет по-твоему?.. Ничего, мы и не таких начальничков укрощали!..

— Дай сюда колоду! — и начальник поезда протянул руку.

— Колода, между прочим, моя. Именно! — И, пряча в задний карман брюк карты, вихрастый закончил — И у тебя, начальничек, нет такого права, чтобы отымать мои личные вещи. Тебе ясно?

Начальник, пожевав губами, обвел взглядом всех собравшихся. «Ряды» игроков сильно уже поредели. Ребята посовестливее разошлись сами. Оставшиеся зрители и партнеры, виновато опустив головы, расходились теперь. А когда в отсеке остались только те, кто ехал на этих местах, начальник неторопливо пошел к тамбуру. Он опустил голову, и поперечная морщина появилась на его лбу…

Через полчаса начальник вторично прошел через двенадцатый вагон, направляясь обратно к первым вагонам. Вихрастый посмотрел ему вслед, иронически присвистнул и возгласил:

— А ну, братва, давай сюда! Начальство ушло, можно продолжать игру…

Не сразу и как бы нехотя партнеры вошли в отсек, где вихрастый банкомет разложил уже на столике деньги, карты и поставил дежурную «четвертинку»… Прикладываясь к горлышку четвертинки, банкомет раздавал карты не в молчании, как было раньше, а с хвастливыми репликами:

— Небось молод еще он меня учить, как мне жить-существовать, — ваш начальничек… В банке сто двадцать. Замётано на четвертную… Беру себе. Семнадцать… Я лично — стоп! Покажи свои… Точно, восемнадцать очей. Твоя четвертная. Ты? Заметано сорок. Получай карту. Увеличить? Сколько угодно. Замётано семьдесят. Еще? На!.. Еще берешь?.. Гляди — перебор будет… пожалуйста, твое дело… А если ваш начальник меня ссадит с вашего паршивого поезда, мне — только удовольствие. Слава богу: четвертый раз я получаю этот аванс да подъемные… Мне же выгодней. Еще куда-нибудь пристроюсь — мало у нас вербовщиков или этих… кампаний по освоению там или строительствам?.. Главное дело — гроши оторвать, а доехать к месту назначения я всегда успею… Ну, ты, философ, долго будешь думать? Своя? Ладно, беру себе. Туз… и девятка. Как говорится, четыре сбоку, ваших нет!.. В банке сто шестьдесят… Я говорю: молод он меня пугать, ваш начальничек… Если я не доеду до знаменитой целины, и мне и целине будет лучше. Это уж — факт… Ну, кто хочет — по банку? Нет героев?

Девушка из тех, что стояли за спинами игроков, чтобы посмотреть на «серьезную игру», внезапно спросила дрогнувшим голосом:

— Как вы сказали, товарищ: вы четвертый раз получаете деньги на выезд на целину?

— Ну не всегда — на целину. Бывало, что я обещался укрепить собою новостройки и арктические станции… А в общем — да, четвертый или пятый рейс праздную сегодня… А ты что, крошка, хочешь перенять опыт? Садись поближе, я тебя научу всему, что знаю…

И вихрастый громко захохотал, нарочито подмигивая и ища глазами сочувствия и веселья у окружавших его. Но никто не засмеялся вместе с вихрастым. Наступила пауза. Вихрастый спел фальшиво:

— «Что ж вы, черти, приуныли?..» Игра продолжается, орлы! Сколько ставишь на карту?

Спрошенный — веснушчатый парнишка лет девятнадцати — теребил руками замусоленного туза. Он закрыл глаза и, помолчав немного, сказал:

— Я… это… я больше не играю…

И положил карту на стол. Затем парнишка раздвинул руками игроков и вышел в проход…

— Тэк-с, — резюмировал вихрастый, — один уже скапустился. Младенец, который боится начальства… Ну и пес с ним. Как говорится, «без сопливых обойдется»… Игра продолжается. В банке — полтораста. На сколько идешь?

Худой парень в очках, покраснев, ответил:

— Я иду на тридцатку… нет: на пятнадцать… в общем, я погожу играть…

— Еще один отвалился. Хлипкий вы народишко, как я погляжу! Ты тоже сдрейфил?

И вихрастый обратился к следующему из партнеров. Тот — здоровый и угрюмый малый, который постоянно сутулился, стесняясь своих ста девяноста семи сантиметров роста, опустил голову и промолчал. Игра явно разлаживалась. Вихрастый банкомет рывком собрал карты и привычным жестом сунул их в карман. Он был разъярен, но пытался сдержать себя.

— Понятно, — процедил он сквозь зубы, — какой нам смысл играть, когда мы все в выигрыше… Лучше сделать красивое лицо: дескать, мы — целиком за начальство, а пока что денежки останутся при нас… Паразиты несчастные!

Высокий парень поднялся, едва не стукнувшись головою о верхнюю койку, нагнул голову еще ниже, чем обычно, и переспросил со значением:

— Это кто же здесь — паразиты?

— Да хоть ты — первый! Но, но, но, руки с бильярда! Видали мы и не таких богатырей!..

А вокруг стояли уже не любопытствующие зрители азартной игры. Совсем другие ребята и девушки окружали теперь ссорящихся. Все уже знали, что этот вот вихрастый картежник похвалялся, будто четвертый раз получает деньги на выезд для работы, но всякий раз возвращается обратно, не доехав…

Наверное, вот этот гул негодования, который гремел все сильнее, показался вихрастому более страшным, нежели кулаки сутулого гиганта. Вихрастый сразу как-то завял и выдавил на губах скверную трусливую улыбочку…

— Братишки, что вы на самом деле?.. — искательно начал он. — Разве ж я это всерьез?.. Ну, не хотите играть, не надо… Разве ж я из-за карт к вам подсел?.. Я же ж такой, как и вы все, энтузиаст строительства и вообще целины…

— Сбросить его на ходу под откос к чертовой матери! — произнес вдруг низкий женский голос. Гнев и презрение вместе с подлинным темпераментом звучали в этом голосе.

Послышались одобрительные отклики.

Вихрастый попятился, хотя за его спиной был только столик и дальше — окно…

— Братцы, нельзя же так, — дрожащим фальцетом заверещал он, и стало ясно, что ему не в первый раз приходится вымаливать пощаду и прощение за неблаговидные поступки, — я лучше того… я сам уйду от вас… Дайте только доехать до станции.

И словно нарочно поезд стал замедлять ход, подъезжая к глухому полустанку…

Вихрастый, испуганно оглядывая всех собравшихся, схватил свой вещевой мешок и мягкими движениями, но очень упорно, стал пробираться к выходу. Никто его, собственно, не задерживал. На него смотрело чуть ли не полностью население вагона; и у всех было сейчас одинаковое выражение лица: решительность, соединенная с брезгливостью…

Вихрастый толкнул ногою дверь на площадку. Весь путь к двери он пятился спиною, боясь, что его будут бить, если он откроет спину пассажирам. Теперь он последний раз, опасливо поводя головою, огляделся. Улыбка исчезла с его лица. Откровенная ненависть расширила узкие глаза и блеснула в них странным, неожиданным огнем… Вихрастый еще два раза шагнул назад и с силой захлопнул за собою дверь. Ее стук заставил вздрогнуть прежде других самого вихрастого.

А поезд медленно прокатился еще метров пять и остановился. В паузе, которая царила в двенадцатом вагоне, особенно явственно раздался стук вагонов, ударившихся буферами один о другой… И тогда тот же низкий девичий голос словно подвел грустные итоги:

— Какая же гадина была среди нас!..

На этой станции из двенадцатого вагона никто, кроме вихрастого, не вышел на платформу. Впрочем, и из других вагонов пассажиры не спускались по ступеням тамбуров: чересчур короткой оказалась стоянка…

Когда же через три минуты снова лязгнуло под вагонами и поезд, пыхтя и содрогаясь, тронулся в путь, двенадцатый вагон был охвачен оживлением: все говорили наперебой, и было непонятно, кто с кем согласен, а кто с кем расходится во мнениях по поводу дезертирства вихрастого…

Сам вихрастый стоял на пустынной платформе и мотал головою, провожая взором вагоны уходившего поезда. Все скорее приходилось ему поворачивать подбородок, чтобы проводить очередной вагон и успеть охватить взором следующий… Глаза вихрастого расширились еще больше. Теперь уже не только ненависть, но и дремучая звериная тоска пылали в них. А в наступивших сумерках поезд, светясь теплыми оранжевыми пятнами окон, все быстрее и быстрее покидал полустанок и вихрастого с заплечным мешком. Из вагонов доносились веселые молодые голоса, слышались звуки гитар и аккордеонов. Вихрастый почувствовал, как тревожно сжалось его сердце — сердце человека, выброшенного из коллектива и оставшегося где-то в незнакомом месте. Особенно обидной была мысль, что там — в поезде — о нем забудут мгновенно! А ему — вихрастому — так хотелось теперь обратно, в теплый уют, на застеленную уже койку, под которой остался чемоданчик с его вещами…

Вот и последний вагон, виляя и подмигивая красным сигнальным фонарем, пронесся мимо. Шумы поезда стали стихать. Зазывно протрубил паровоз.

Вихрастый сжал кулаки и грязно выругался. Он все еще не мог отвести глаз от поезда. Тоска и тревога — не совсем беспричинные— овладели вихрастым, и он, яростно наподдав носком сапога мешок, с размаху упал на рельсы и завыл хриплым голосом, прерываемым судорогой злых и сухих рыданий без слез…

А взгляд его был по-прежнему прикован к фонарю, укрепленному на последнем вагоне далеко уже отъехавшего поезда. Этот фонарь словно запрещал ему что-то своим красным глазком, отлучал его от людей, ставил в положение одинокого врага всех, кто ехал сейчас весело и радостно туда, куда позвала молодых людей страна…

«Полезная деятельность»

С утра тов. Шлепахин, занимающий должность, при которой ему положено нечто вроде кабинета и полсекретарши (одна секретарша на двоих начальников), — с утра тов. Шлепахин никого не принимает, не подходит к телефону, и полсекретарша говорит о нем, что сегодня тов. Шлепахин будет занят весь день. Лучше зайти (позвонить, подать бумагу) завтра.

Чем же так занят Шлепахин? Зайдемте в кабинет, обманув бдительность полсекретарши. Мы увидим, что Шлепахин обложил себя телефонными справочниками, списками, бумагами разных размеров и действительно трудится не покладая рук. Вот он негромким, но значительным голосом говорит в телефонную трубку:

— Савостьянов? Привет, Савостьянов. Я говорю, Шлепахин. Савостьянов, я слышал, к тебе приходил наниматься некто Персюков… Да, да, экономист-плановик. Так вот: не советую тебе, Савостьянов, брать на работу этого склочника… Угу. Знаю. Я его отлично знаю. Он же из нашей системы вылетел как пуля… За что? Ты не поверишь, Савостьянов, за что он вылетел, если я тебе скажу… Ну это, брат, не телефонный разговор… Встретимся — узнаешь… А сейчас — мой тебе совет: не оформляй его. Ну, поволынь немного, сошлись на отсутствие штатной единицы или еще на что-нибудь там такое… А тут мы повидаемся, и я тебе все расскажу… Ну не мне же тебя учить, Савостьянов! Вот так. Ну бывай, Савостьянов. Бывай…

Затем Шлепахин кладет трубку на рычаг, удовлетворенно вздыхает и в длинном списке у себя на столе ставит галочку против фамилии Савостьянова… Затем он выискивает в этом же списке новый номер телефона и не торопясь набирает его. Раздаются частые гудки: номер занят. Шлепахин опускает трубку на рычаг и бормочет:

— Ну что ж… обождем. А пока напишем еще в райторг письмецо…

И, взяв чистый лист бумаги, он выводит отчетливым почерком с красивыми завитушками у букв «д», «ц», «щ» и «б»:

«Директору райторга. Случайно узнав о том, что Вы склонны усилить вверенный Вам аппарат экономистом Н. Т. Персюковым, я искренне советую Вам воздержаться от такой затеи. К сожалению, я не могу в этом письме изложить Вам весь тот ужасающий материал на этого типа, который мне известен. Но прошу верить мне, как другу, что и половины его преступлений, пятен и пережитков хватило бы на целую колонию уголовников.

Конечно, Вы вольны пренебречь этим моим советом, но, как доброжелатель и сам человек, пострадавший от Персюкова, я Вам настоятельно рекомендую: не впускайте этой змеи в Ваш чистый аппарат…»

Дверь отворилась, показалась полсекретарша. Шлепахин прикрыл другою бумагой письмо, которое сочинял, и с неудовольствием поднял глаза на вошедшую.

— Иван Назарович, — запинаясь произнесла полсекретарша, — там это…

— Что — «это»?

— Это… из артели «Пламя» опять пришли…

— Я же сказал: сегодня я занят!

— И я им так сказала. А они: «Мы, говорят, шестой день никак не можем…»

— Ну и я не могу. Закройте дверь!

Полсекретарша со вздохом отступила за дверь и исчезла за ее обитой клеенкою створкой…

А Шлепахин снова набрал телефон. Заговорил он неестественным фальцетом — почти как петрушка, который высунулся из-за ширмы и представляется «почтеннейшей публике»:

— Это — контора? Слушайте, контора, а нельзя покликать до телефону управляющего… Управляющий? Я вот насчет чего: тут вы хочете взять на работу мово бывшего мужа Персюкова Николашку… Так вы учтите: я на него в суд подавала и обратно буду подавать за его моральные разложения… Какие? Я вам скажу, так вы аж ахнете. Что значит «положите трубку»? Трубку я, безусловно, положить могу, но только вы потом сами на себе волосы зачнете рвать, если его примете на работу… Вот так!

Последние два слова Шлепахин нечаянно произнес натуральным своим голосом, а потому с особенной поспешностью положил трубку.

— Так, — задумчиво вымолвил он, — куда бы теперь еще сигнальчик?..

И нагнулся над списком. Размышления продолжались недолго. Выхватив из списка еще номерок, неутомимый Шлепахин уже набирал его на видавшем виды диске телефона, а затем новым — хриплым с одышкой — голосом сипел:

— База? Я спрашиваю: база? Это — база промтоварных остатков? Ну вот. Кого-нибудь из руководства попрошу. Чего?.. Ну, заместителя попрошу. Заместитель? Я спрашиваю: вы — заместитель заведующего базой? Привет, товарищ заместитель. Вот какая картинка: я тут случайно узнал, что к вам втирается на работу некто Персюков, который… Что? Вас интересует, кто говорит? Ваш доброжелатель говорит… Я говорю: если этот Персюков у вас на базу проникнет… Как вы так можете произносить такие слова, и притом — по телефону?! За это пятнадцать суток дают, за то, что вы произносите… А еще ответственный работник… Я же вам как друг и доброжела… Аллё! Аллё!

Своим естественным голосом Шлепахин констатирует:

— Бросил трубку, черт этакий… Ну ничего, мы тогда и на него сочиним писулечку… Он у нас… мы еще его…

И опять пишет неутомимый Шлепахин. А потом звонит по телефону. Потом вызывает полсекретаршу и значительно спрашивает:

— А где у нас та папочка в отношении этого проходимца Персюкова? Попрошу подать!

Полсекретарша исчезает минут на пять (и это время не проходит зря для полезной деятельности ее шефа: на новом листе бумаги начато еще одно заявление о Персюкове), потом полсекретарша возвращается и кладет на стол тоненький «скоросшиватель». Раскрыв его картонный переплет, Шлепахин обнаруживает внутри крохотную вырезку из газеты. Это — заметка, озаглавленная так: «Самодурство». И далее — обычный текст подобного рода сообщений: «Заместитель начальника нашей конторы И. Н. Шлепахин ведет себя как настоящий самодур. Он груб с подчиненными, настаивает на своих решениях, хотя бы они были во вред делу» и т. д.

Судя по всему, преступления Персюкова исчерпываются тем, что он является автором данной заметки, ибо больше ничего в скоросшивателе нет…

Шлепахин, очевидно, не склонен перечитывать относящиеся к нему строки. Он с раздражением говорит секретарше:

— Да нет, я же не это просил!.. Вы мне дайте папку о том, что нами предпринято в отношении того же Персюкова!.. Пухлая такая папка коричневого цвета…

Секретарша скрывается и приносит действительно крайне объемистую папку.

— Вот! — отзывается Шлепахин, с нетерпением протягивая руку за папкой. — Вот это другое дело!..

И он с увлечением листает страницы заявлений, протоколов и писем, которыми отвечено на крохотную заметку Персюкова. За таким занятием его застает телефонный звонок. Шлепахин берет трубку и солидно рокочет в мембрану:

— Да-а-а… Шлепахин у телефона. Откуда? Из горкома партии? Слушаю вас, товарищ… Как же, как же, делом Персюкова занимаюсь лично я… И надо вам сказать, кое-какие материалы нам удалось подобрать еще в отношении этого типа, который… А? Как вы сказали? Какая склока? Моя склока против рабкора? Какого рабкора? Виноват, неужели же серьезно можно считать, что этот Персюков со своими клеветническими заметками является рабкором?! Это же абсу… Виноват, не будем уточнять пока формулировки, но… Когда, когда явиться? К шестнадцати ноль-ноль? Слушаюсь. Будет сделано. Слушаюсь, хотя я, конечно, очень удивлен… Да, да, да, у вас поговорим…

На этот раз, положив трубку на рычаг, Шлепахин не вернулся к своей «полезной» деятельности. Наоборот: он минут восемь просидел в полном покое. Только глаза его бегали как-то особенно быстро и с некоторым испугом — как у кошек, изображаемых на циферблате ходиков… Затем Шлепахин испустил три вздоха, один стон и два всхлипывания и вновь вызвал свою полсекретаршу. Ей он заявил не без грусти:

— Ну, кто там есть ко мне на прием? В общем, я, пожалуй, смогу кое с кем еще сегодня потолковать…

— Да из «Пламени» же товарищи… они шестой день ходят…

— Просите. И потом… куда вы, куда?! — вдруг закричал Шлепахин, увидев, что секретарша схватила отложенную им толстую коричневую папку.

— Я думала, она вам больше не нужна…

— Она больше никому не нуж… То есть, я еще ее посмотрю… Оставьте.

Секретарша, пожав плечами, вышла. А Шлепахин, раскрыв толстую папку, принялся выдирать из нее скрепленные суровыми нитками листы…

Его «полезная деятельность» на сей раз кончилась.

Поклонник изящного

Он сидел пригорюнясь за своим резным столом, пытался читать деловые бумаги, но ничего не получалось из такого намерения. Вздыхая глубоко и почти что со стонами, он время от времени подымал глаза к потолку и бормотал что-то невнятное…

Постучали. Сидящий за столом отозвался тихим, печальным голосом:

— Да… входите уж… А, это ты, Мукахин… Слыхал, Мукахин: поломали нам проект нового здания для нашей организации! Эх-хе-хе!..

Мукахин зажмурился, горестно покачал головою и еще крепче прижал к себе четыре пухлые и, как видно, тяжелые папки.

— Да-а-а… А каков был проект!.. Я думаю, со времен этого — ну, который еще любил колонны делать — итальянский такой архитектор…

— Палладий, что ли, Семен Сергеич?

— Нет… хотя — да: именно он. Со времен Палладия, я говорю, ничего более изящного не создавалось…

— Да, да, да! Крайне грациозный был проект. — Говоря это, Мукахин животом подкинул кверху папки, готовые уже свалиться…

— Именно: и грациозный и грандиозный вместе с тем… И такое дело отменить… из-за чего — из-за якобы каких-то там излишеств!.. Ну а если даже имели место некоторые… ммм… преувеличения, что ли… так что с того? Кто мы такие? А?

— В каком, Семен Сергеич, смысле — «кто»?

— Ну мы как организация. Кто мы такие? Что мы — мелкая артель по производству пуговиц или гребешков? Или мы, может быть, жалкая конторишка районного масштаба? А? Я тебя спрашиваю, Мукахин: кто? мы? такие?!

— Помилуйте… всем известно: наша организация — и тем более под вашим руководством — крупнейшее объединение в области…

— Ага! «Крупнейшее», говоришь? «Объединение», говоришь? Так должны мы иметь здание, соответствующее нашему крупнейшему… ммм… авторитету?!

— Кто же возражает? — несколько рассеянно отозвался Мукахин, продолжая борьбу с папками.

— А ведь вот — возразили же: взяли и проект нового здания для нашего объединения не утвердили! А как все было продумано, как разработано!.. Ну скажи сам: имею ли право я, руководитель такого объединения, сидеть в кабинете, как этот?

— Да… кабинетик, так сказать, средненький…

— Нет, он не «средненький»! Он — убогий! Нищий кабинет, Мукахин! Это, если хочешь знать, не кабинет, а трущоба! Берлога, а не кабинет! Яма! Нора!.. И ты так именно и обязан сказать! Не крутись, не придумывай формулировочек, а скажи прямо: «Не кабинет, а яма»!

— Помилуйте, Семен Сергеич, я же в этом смысле и высказываюсь: что недостойный кабинет. Тянущий назад, если хотите знать.

Произнося последние слова, Мукахин подался вперед и навалился вместе со своими папками на край стола. Испустив вздох облегчения, он опять обратил свое лицо к начальству. А тот продолжал:

— Вот видишь: ты это понимаешь… А там — по проекту — я получил бы кабинет в пятьдесят пять квадратных метров. Высота помещения — четыре с четвертью. Окна итальянские, двойные. Двери с резными наличниками, ручки — кованая медь плюс хрусталь. А какие были задуманы карнизы коринфского ордера!.. Какие плинтусы! Ой! Как подумаешь, чего мы лишились в лице этих плинтусов, веришь ли, руки опускаются: не могу дальше руководить, да и только!

— Безусловно, Семен Сергеич, без резных наличников, а тем более — без плинтусов, оно того… руководить трудновато…

— Ага! Почувствовал? Разве у меня тот был бы авторитет, если ко мне входил бы посетитель через двери с наличниками и останавливал взгляд на тех же карнизах?.. А сейчас он протиснулся сквозь фанерную калитку, — как хочешь, но я эту щель дверью считать не могу… Да… протиснулся и сразу чуть не уперся мне в стол животом…

— Конечно уж: пышность, она, безусловно, сильно укрупняет авторитет… Возьмите тех же византийских императоров или даже римских пап…

— Пышность плюс красота. Это ты правильно насчет пап сказал. Ведь у нас там намечалась еще лепнина… Что-то — квадратных метров порядка сорока этой лепнины по потолку, потом — по тем же карнизам… Фриз еще намечался растительного орнамента по всем стенам кругом… Тоже — рельефный фриз. Методом лепнины…

— Конечно, Семен Сергеич, вам без фриза работать будет тяжело…

— Эх, да только ли — без фриза!.. Как вспомнишь теперь, какой проект забодали, только рукой на всех и вся махнешь… И притом: если бы я проявил эгоизм и наметил только для себя лично размах в кабинете — это одно. Но я же и для своих замов запланировал хоромы, настоящие хоромы! Ну, правда, победнее, чем у меня у самого, но все-таки… А какой был запроектирован конференц-зал! Боже ж ты мой, какой это был бы зал, что за конференц!.. Такой конференц-зал и в столице не всюду найдешь: мрамор, фрески — что твоя «Гибель Помпеи» — по шестьдесят четыре квадратных метра живописи каждая! А их было придумано до восьми штук… И какие сюжеты для этих фресок: заседательская суетня в разные эпохи… Производственное совещание на строительстве Вавилонской башни — раз! Римский сенат утверждает проект реконструкции древнеримских бань — два! Фараон Египта Хеопс при совещании на недостроенной пирамиде его имени — три. И, наконец, наша эпоха: перевыборы месткома в районной конторе «Заготредиска», из которой впоследствии выросла наша организация… Э, да мало ли что было придумано!.. И вот все это теперь, так сказать, пустой звук…

— Тяжело, безусловно, — со вздохом заметил Мукахин.

— А колонны! Какие намечались колонны!.. И сколько!.. И с какими капителями!.. Нет, знаешь что, Мукахин, я бы хотел все-таки хоть на память для себя лично иметь этот проект — ну, там эскизы, кальки, те же расчеты… Может, еще когда-нибудь осуществится, так сказать, мечта… И вообще должен сказать, я всегда был и остаюсь поклонником красоты, поклонником всего изящного, всего грациозного. Ну и, разумеется, — всего грандиозного…

— А я к вам как раз по этому вопросу, Семен Сергеич…

— Что значит — «по этому вопросу»?

— Вот она — вся документация проекта— тут у меня! — и Мукахин похлопал рукою по принесенным им папкам.

— Не может быть! А ну-ка, дай сюда…

Да, действительно: то самое… Знаешь что? Ты, брат, оставь мне все это ненадолго.

— Зачем же — «ненадолго»? Я хочу вам сдать все материалы навсегда.

— Это почему?

— Ну как же… комиссия по борьбе с излишествами — она так прямо и постановила: расходы по созданию данного проекта отнести лично на ваш счет. Будут у вас вычитать, но зато все эскизы и расчеты — они теперь ваши…

— Позволь, что значит «вычитать»?!.. Это же — тысячи рублей!

— Да, дороговато вам обойдется проектик…

Семен Сергеич взвился, как язык пламени, и, отталкивая от себя папки, завизжал:

— Да на кой мне черт вся эта писанина?! Что я, колонн не видал, что ли, или этой дурацкой лепнины?!..

— Ну как же, Семен Сергеич, — мягко уговаривал его Мукахин, — только что вы так ласково отзывались об этом вашем детище — проекте, и вдруг…

— Тысячи рублей! Вы слыхали?! Почему именно я должен за это платить?!

— А кто же, Семен Сергеич? Заказывали-то проект вы сами. Идея была ваша? Ваша. Фрески опять же на темы заседательской суетни по чьей инициативе? По вашей инициативе… Фриз кем придуман?

Вами придуман. Плинтусы опять же резные…

— Пропади они пропадом, эти фризы да фрески!.. К черту плинтусы! Убили! Зарезали! Пустили по миру!.. Как ты мог решиться мне это принести, Мукахин?!

Но Мукахин, поняв тщету дальнейшего продолжения беседы, тихонько покидал кабинет. Папки он, разумеется, оставил на столе. И темпераментный Семен Сергеич имел полную возможность сбрасывать их со стола, пинать ногами, а попутно рвать на себе волосы. Это все он и делал, между прочим…

Несправедливость

Подписывая бумагу, в которой говорилось, что гр-н Пташкин А. С. полностью отбыл срок наказания по приговору народного суда за несколько краж по совокупности, начальник тюрьмы прямо-таки отеческим тоном сказал:

— Я советую вам, Пташкин, оставить эту свою специальность. Ей-богу, вам же будет лучше, если вы вернетесь к честной жизни!

Пташкин взволнованно потянул носом и ответил дрожащим от искреннего чувства голосом:

— Так разве ж я сам не знаю, гражданин начальник? Иэх!..

Междометие «иэх!» заменило в речи Пташкина следующую фразу: кто же может не согласиться с тем, что честная жизнь гораздо приятнее, но — увы! — слаб человек и часто впадает в грех по причине своей лености и неустойчивого характера…

И вы знаете? — это «иэх» оказалось буквально провидческим…

Через полтора часа после выхода из тюрьмы Пташкин, более известный в почтенных кругах своих партнеров и конкурентов по обкрадыванию частных квартир и государственных учреждений и предприятий под кличкой «Сашка-фуганок», проходил по тихим улицам того городка, где помещалась покинутая им тюрьма. Внезапно он ощутил издавна знакомое ему желание совершить преступление.

Как, собственно, возникло это желание? А вот. Сперва Сашка-фуганок захотел пить и потому постучал в домик № 83 по улице Розы Люксембург. Ответа не последовало. Сашка приоткрыл дверь и вошел в дом. Через прохладную переднюю он проследовал дальше, в комнату. В комнате стоял богато накрытый стол, стол манящий и соблазнительный донельзя. Слюнные железы Сашки заработали вовсю, как только его зрение совершило это открытие…

Продолжая говорить научным языком, мы заметим, что в течение трех минут в Сашке боролись два рефлекса: желание выпить и закусить и желание отторгнуть в свою пользу носильные и иные вещи, более чем в достаточном количестве имевшиеся в этой комнате. В конце концов, Сашка решил так: «Сперва уложу в заплечный мешок, что туда войдет, а если никто не появится, то и закушу!»

Сказано — сделано. Мешок набит и утрамбован до предела. Сашка присаживается к столу. Скажем вкратце, что он воздал должное всему, что только стояло перед ним… И вот, когда Сашка подносил к устам шестую рюмку, он услышал голоса. Они приближались. Сашка опытным ухом по интонации говоривших понял, что возвращаются хозяева, — покойный тон реплик, их неторопливость, естественные паузы…

Умудренный девятью приводами и пятью судимостями в прошлом, Сашка вскочил и отодвинул стул, на котором сидел… И тут в комнату вошла пожилая женщина с морщинистым и туповатым лицом. За нею шла особа помоложе, но и поглупее. Это было явственно написано на ее физиономии.

Молодая особа негромко выдавила из себя «ой!», сигнализируя тем, что удивлена, видя в доме постороннего. Женщина постарше некоторое время молча глядела подозрительно прищуренными глазами на нашего героя, а затем лицо ее расплылось в радостной, мы бы даже сказали, подхалимской улыбке…

— Отец Александр? — спросила она, замирая от непонятного восторга.

— Да, Александр, — недоверчиво отозвался Сашка, — а что?

— Ой! Да мы ж вас ходили встречать!

— Ой! — это вторила особа помоложе, у которой губы также расширились дополнительно сантиметров на восемь в сахарной улыбке…

— Да мы ж вас с утра ждем! Как сказала нам Еремеевна, что вы хочете нас навестить нынче, так мы ж и не спим, не кушаем, не пьем, только и живем мыслью, что вы нас посетите! А вы вот они!

— Да, а я того… я — вот он… я вас уже посетил, — любезно отозвался Сашка и тут же отпрыгнул назад, ибо сперва старуха, а вслед за нею и молодая тупоумица энергично устремились на него.

— Ручку! Дозвольте ручку облобызать! — завопила старшая и, действительно дернув к себе Сашкину десницу, мокрыми губами громко чмокнула его в концы пальцев. Впрочем, убедившись, что этот демарш хозяек ничем ему не грозит, Сашка продвинул свою длань вперед, и младшая особа получила возможность нанести поцелуй куда надо и как следует…

А старуха уже ласково пригласила:

— Да вы ж кушайте, дорогой мой батюшка!

— Я кушал. Спасибо.

— Так вы еще! — это подхватила молодая. — Тетенька Настя, вы ж угощайте дорогого гостя!

— А я что делаю? Кушайте, кушайте! Выпивайте себе на здоровье!

Сашка с секунду подумал и водворил стул на прежнее место. Теперь он буквально не успевал освобождать тарелку: обе хозяйки подкладывали ему всякой снеди, распевая наперебой:

— Так вы ж стюдню еще не отведали, отец Александр!

— Отец Александр! Рыбки, рыбки возьмите: сами же мы у рыбаков покупали еще живую…

— Грибками нашими не побрезгуйте!

И Сашка не брезговал ничем. Убедившись в этом, обе хозяйки завели разговор, причем тематика беседы оказалась… чисто божественной. Сперва молодая спросила:

— Батюшка, а как вот пост соблюдать, ежели доктор прописал диету? Больше на пост напирать али — на диетические продукты?

— На постное… — отвечал не слишком внятным голосом Сашка (он все время жевал). — Но и на диетическое, — добавил он после солидной паузы.

— А диетическое-то — не от дьявола ли? — пытливо всматриваясь в Сашку, спросила старуха.

— Смотря какая диета. Которая диета постная, так та — что ж?.. Против той ничего не ска… хым!

Конец фразы Сашка-фуганок заглотал вместе с большим куском телятины…

— Батюшка, а ежели, к примеру, человек нечаянно оскоромится, то как быть? Надо ли обязательно этот грех закутать постным?

— Можно закутать. А можно — и так… — авторитетно пояснил Сашка.

Надо сказать, что предыдущие приводы и судимости настолько изощрили его умственные способности, что он легко мог попадать в тон любому собеседнику. Тем более — при хорошем угощении.

Но вопросы и рассуждения обеих хозяек делались все более сложными, а сообразительность нашего героя слабела по вполне понятной причине. Некоторое время Сашка пытался сопротивляться опьянению, напрягал усилия, чтобы понять, о чем его спрашивают, и, по возможности, ответить на «сложные» вопросы хозяек. Правда, он скоро перестал сопротивляться тому, что обе дамы часто пытались целовать ему «ручки». Сперва Сашка прятал было под скатерть свои огромные ручищи, когда замечал поползновения хозяек. А потом, уронивши несколько тарелок и рюмок на пол в этом стремлении проявить скромность и воспрепятствовать богомолкам дотянуться губами до его клешни, Сашка махнул рукою… вернее даже: махнул обеими руками прямо в лица почтительных и гостеприимных хозяюшек. А те уже всласть зачмокали видавшие виды передние конечности рецидивиста…

Наконец борьба с алкоголем решительно закончилась в пользу последнего. Сашка зевнул, потянулся, да еще так, что задел сразу и какой-то шкафчик и камышовую полку, висевшие на противоположных стенках, и откровенно спросил:

— Мамаши… то есть это — дети мои… в общем, сестры, а нельзя ли тут малость — того?..

И он приложил соединенные вместе ладони к уху, наклонив притом голову. Младшая хозяйка мгновенно постигла основную мысль Сашки и поспешно подхватила:

— Отдохнуть то есть? Да сделайте одолжение! Тетя Настя, ведите! Ведите батюшку в опочивальню!

И обе тетки повели под руки Сашку совершенно так, как некогда важивали архиереев служки и духовные особы младших рангов.

В опочивальне старшая тетка раскрыла постель, водруженную на четыре тюфяка и две перины. Взбила восемь подушек, пирамидой возвышавшихся в изголовье, и, пробормотав раз двадцать «отдыхайте себе со господом, отдыхайте, отдыхайте!», покинула «опочивальню». За нею, потупив очи долу, выскользнула младшая тетка. Сашка еще раз огласил зевательным рыком весь дом, разулся, снял гимнастерку, затем, немного помешкав, стащил с себя и брюки. Подставил табуретку к постели (чтобы оказаться на уровне ложа), залез в кровать и сразу же стал засыпать, храпя и насвистывая, причмокивая и хлюпая губами…

Снилось Сашке, что он снова в родной камере. Но на обед принесли не тюремный суп, а того жирного гуся, которого он вкушал перед сном у богомольных теток. Однако во сне его сосед по нарам «ширмач» (карманный вор) Елистратов отнимал у Сашки гуся. И потому, не просыпаясь, Сашка принялся браниться в полную силу голоса и своих лексических возможностей в данной области. Голос же противоборствовавшего Елистратова обрел внезапно визгливые ноты и стал похожим на фальцет старшей хозяйки. Констатировав это странное сходство тембров, Сашка проснулся и, еще не сознавая до конца, что именно здесь явь, а что — сон, повернулся к дверям. Он с растерянностью обнаружил не привычный выход из камеры с решетчатым оконцем на железной створе, к которому так привык за последние четыре года, а белые двери неизвестной ему комнаты. В дверях, колебля кисейную занавеску, стояли обе хозяйки и странно знакомый Сашке субъект с длинными белесыми волосами вокруг толстой физиономии. Старшая хозяйка действительно ругалась на чем свет стоит. Младшая, разинув рот, плакала. Толстомордый с длинными волосами злобно глядел на Сашку, поводя лисьим вытянутым носом.

— Ах ты, прохвост бессовестный! — кричала тетя Настя. — Мало того, что сказался пастырем, еще и объел нас, обжулил и обворовал! Килина! Беги сей момент в милицию! Я тебе покажу, жулик несчастный, как верующих женщин обижать! Мы ждали батюшку — руководителя секты, а ты, подлец, заместо его нас морочишь… Да я тебя сейчас… Пустите меня! Нет, пустите, я его изувечу!..

Конечно, никто ее не сдерживал — негодующую хозяйку, обманутую в своих лучших чувствах. Племянница скрылась, — вероятно, воистину побежала за милиционером… Пастырь все с большим неудовольствием всматривался в нашего героя. А сей последний, воровато и тревожно озираясь на стоящих у дверей, поспешно одевался.

Скоро Сашка привел себя в сравнительный порядок. Хозяйка и толстомордый явно струсили, увидя, как согнулся для удара гражданин Пташкин. Но наш герой рысью пробежал мимо них, на ходу схватил свой мешок, наполненный вещами, и выбежал на безлюдную улицу…

За углом Сашка остановился перевести дух. И тут, как в кино, в его сознании крупным планом возникла, правда, в гораздо менее тучном виде, личность того — длинноволосого…

— Сашка-гнусавый! — воскликнул вслух наш герой.

Да, длинноволосый некогда разделял с ним, с Пташкиным, узилище в городе Сызрани. У длинноволосого (тогда, впрочем, он был острижен так же, как и Сашка сегодня) была «другая статья»: не воровство, а мошенничество и подлог, соединенные с расхищением общественной собственности. Это привело тезку нашего героя на те же нары, где против своего желания коротал дни Сашка-фуганок. Но и тогда было ясно, что гнусавый пойдет далеко. Он даже в камере часами молился на ночь, расточал утешительные богоугодные словеса «сонарочникам», если можно так выразиться, и пытался организовать в камере группу последователей своего вероучения, хотя, как уже сказано, на воле занимался более материальными делами.

Сашке-фуганку теперь было ясно: легковерные тетки приняли его за Сашку-гнусавого!

И только он осознал все перипетии своего приключения, как за его спиною раздался голос младшей из богомольных теток:

— Вот — он, товарищ милиционер! Вон он! И мешок при нем!..

Сашка оглянулся. Да, бежать было уже поздно: серьезное выражение лица у милиционера, который приближался к нашему герою, короткое расстояние, отделявшее представителя власти от Сашки, наконец непрошедшее опьянение — все это заставило Сашку выдавить у себя любезную улыбку и произнести ласково:

— Доброго здоровьичка, товарищ старшина. Это вы до меня спешите?.. Так я же ж — вот. Я же стою на месте. Прошу, между прочим, зафиксировать: попыток на бегство не было.

А через два часа, коряво подписав протокол допроса, Сашка, снова обратившийся в гр-на Пташкина А. С., имевшего уже не девять, как оно было утром, а десять приводов и пять судимостей, ныне состоящего под следствием, сказал с горечью:

— И где же справедливость, гражданин следователь? Меня обратно в тюрягу, а он, гнусавый черт, обирает тех же теток систематически, и к тому же головы им затемняет своей сектой, — а его не трогают даже! Про него говорят, что он исправился и состоит на честном пути… А какой же тут честный путь?! Нет, несправедливо у нас обходятся! Что хотите делайте, а я буду говорить: верните его к нам в камеру, я поработаю там над его воспитанием!..

Серебряная свадьба

(Современная драма)

Ветреная летняя ночь. Фонарь на улице перед зданием проходной большого завода качается, смещая свет и тени то сюда, то туда. Город спит. Тишина, изредка прерываемая далекими гудками паровозов и автомобилей.

Старик вахтер запер двери из проходной на улицу и стоя дремлет, придерживая правой рукою приклад винтовки, висящей на ремне у него за спиною. Тишина… Ночь… Покой… И вдруг приближающийся стук каблуков по тротуару там, за дверью… Кто-то спешит… На завод?.. Ночью… Зачем?!.. Каблуки стучат все громче. И теперь слышно, что это — очень неровные сбивчивые шаги. Вахтер нехотя приоткрывает один глаз. Ему не хочется покидать уютное царство дремоты… Но вот громкие удары в двери окончательно возвращают старика к действительности. Еще стуки. Еще. Они делаются все более звучными, властными, нетерпеливыми… И вахтер заговаривает.

Вахтер. Ну, чего там?

Голос из-за дверей (он нетерпелив и резок). Открывай!

Вахтер. Вот тебе на!.. Почему ж это я должон открывать? Сейчас небось ночь…

Голос. Открой, тебе говорят!

Вахтер. Да кто ты такой, чтоб я тебе…

Голос (перебивает). Не узнал, что ли? Я — Косулин!

Вахтер. Какой еще Косулин?

Голос. Что ты дурака валяешь! Ну, Косулин, директор!

Вахтер (с недоверием). Директо-о-ор?.. Что это тебя принесло не в пору?.. Тебя и днем-то на заводе не увидишь, а тут…

Голос. Долго будешь рассуждать?! Смотри — уволю без выходного!

Вахтер. Так уж и уволишь!.. (Отпирает щеколду на двери.)

Тотчас же дверь раскрылась настежь под сильным ударом того, кто ждал на улице.

Голос. То-то!

Вахтер. Ну покажись… Нет, на самом деле — директор!

Стремительно входит в огороженный барьерами проход директор завода. Оттолкнув вахтера, он спешит на территорию завода.

Директор. Пошли!

Вахтер. Куда пошли? Дай хоть дверь-то запереть… Небось бдительность все вы любите спрашивать…

Гремят ключи, хлопает и стучит дверь… А пока вахтер стариковскими непослушными руками запирает вход, директор быстро шагает по скупо освещенному заводскому двору — куда? — к складу готовой продукции… Собственно говоря, складом назвать это нельзя: готовые станки, выпускаемые заводом, заняли и крытые хранилища, и проходы к ним, и часть двора. Директор жадно хватается руками за первый же станок, что встретился на его пути. Он гладит несколько поржавевшую от дурного хранения машину, нажимает на кнопки управления, заставляет двигаться зажимы и тиски, шестеренки и рычаги. При этом какие-то неясные звуки, похожие на рыдания и стоны, на горький смех и сердитое рычание, исторгаются из его уст…

Поспешающий вслед вахтер застает директора именно в этом положении.

Вахтер. Вот ты где… а я уж думал…

Директор. Слушай, милок, как тебя звать-то?

Вахтер. Да нешто ты меня не узнал? Ну Никишин я, из литейного цеха Никишин. Еще четыре года назад провожали меня на пенсию. С почетом провожали. Ты сам речь произносил и поцеловал меня в те поры. Пукет мне еще распреподнесли: цветочки, значит, и папку с этим… ну, с адресом…

Директор. Может быть… Никишин, говоришь?

Вахтер. Факт — Никишин.

Директор. На пенсию, говоришь?.. Н-да… Тебя-то небось с почетом провожали…

Вахтер. От парткома товарищ Амханицкий изъяснял, что, дескать, в моем лице он имеет отличника производства… или я в его лице имею производство отличников… а может, еще кто-то в чьем-то лице чтой-то имеет… Сейчас я уже подзабыл малость… Однако трогательно тогда было…

Директор (вздохнул). Хорошо тебе, Никишин… а мне вот…

Вахтер. Что — вот?

Директор (после паузы). Уволили…

Вахтер. Ну да?! Скажи ты!.. Значит, все-таки есть справедливость.

Директор. Но, но, но! Ты — поосторожнее! Не то я тебя…

Вахтер. Что уж ты мне можешь сделать?.. Сам же говоришь: уволили тебя…

Директор. А? Да… я забыл…

Вахтер. За что же это тебя? Вроде морального разложения за тобой не числилось. И секретарша у тебя старая, противная даже с виду. И пьяным тебя мы не видели… А ну, дыхни на меня! Э-э-э, да: тянет все-таки, чем надо!

Директор. Глупая твоя башка, так ведь это я — с проводов пришел.

Вахтер. Значит, уже (присвистнул) фьюить! Состоялось оно… Ну, с ангелом, товарищ директор! Так и не скажешь, за что?

Директор. Из-за этого вот станочка… (Испускает рыдающие звуки.) «Прощай, мой товарищ, мой верный слуга, расстаться настало нам время…», как сказано у Пушкина…

Вахтер. Ну, ты на Пушкина не сваливай, ты толком объясни: в чем дело?

Директор. Формулировка такая: «Много лет кряду выпускает устаревшие станки, несмотря на ряд указаний вышестоящих организа…»

Вахтер. Тогда — правильно.

Директор (передразнивает). «Правильно, правильно»! Тебя бы так вот «правильно» шибануть!

Вахтер. И шибанули. Подошло время, видят — я остарел, литейщиком быть мне не под силу. И перевели на пенсию. С почетом.

Директор. Так хоть с почетом же!

Вахтер. А если бы ты соблюдал, что надо государству, и тебя бы аккуратно отставили…

Директор. Пойми, Никишин, я с этим станком жил душа в душу двадцать лет… нет, ровно двадцать пять лет! Двадцать ведь пять!

Вахтер. Выходит, у тебя с ним сегодня — серебряная свадьба.

Директор. Именно! Именно! Юбилей у нас, а они… Боже мой, как я красиво жил с этим станком на руках!.. Сколько раз меня премировали… орден получил в тридцать шестом… нет, в тридцать восьмом году… Журналисты очерки писали про меня и про станок… Один писатель меня в книгу свою вставил…

Вахтер. Вишь ты! Тоже — вместе со станком вставил?

Директор. А как же! Можно сказать: на этом станке я гарцевал четверть века… А теперь: «Государству, говорят, от этого станка убытки…»

Вахтер. Небось правильно говорят…

Директор (не слушая). «Если бы вместо него выпускали современную, говорят, технику, то и производила бы она больше…»

Вахтер. Тоже верно.

Директор. «Верно, верно»! А ты знаешь, что это такое менять профиль продукции?!..

Вахтер. А то не знаю. У нас в литейном сплошь и рядом…

Директор. Да пойми ты: привык я к нему!.. Станочек мой!.. (Обнимает станок.)

Вахтер. Так разве тебя не предупреждали?..

Директор. Ну предупреждали… Пойми ты: привык я к нему!

Вахтер. Думал, и дальше пройдет.

Директор. Точно! А их перестали брать совсем… видишь, сколько здесь накопилось станков?..

Вахтер. Да-а-а… Навыпускали себе на голову… Но только теперь с вашего брата спрашивают строго!

Директор. Ты-то откуда знаешь?

Вахтер. Газеты читаю. Время есть. Очки справил подходящие, вот и читаю. Потому и говорю тебе: и не надейся больше!

Директор. На что мне надеяться? Сняли уже. Сняли!

Вахтер. Сегодня сняли, завтра опять куда-нибудь тебя сунут. У нас бывает этак-то. Но и там с тебя спрос будет — учти!

Директор. Я учту… Ну прощай, станок. «Расстаться настало нам время».

Вахтер. Вот именно: дальше неподходяще нам с тобою здесь скулить. Давай пойдем. Я — на пост, а ты — домой…

Директор (упавшим голосом). Пойдем, Никулин…

Вахтер. Никишин. Ну ладно, руки-то, руки оторви от станка… Во, во!.. Сюда надо, налево…

И вот снова по территории завода идут двое. Их шаги замирают вдали. Ветреная летняя ночь плывет над городом… Тишина. Изредка прогудит паровоз… Тишина… Тсс!.. Что это за звуки?..

Голос директора. Вот тебе и юбилей! Вот — и серебряная свадьба!.. Иэх!..

Пагубная привычка

Величественно-тучный заведующий продовольственным магазином показался в дверях сзади прилавка и хриплым голосом с одышкой пророкотал:

— Марь Максимна, потом загляните ко мне…

Через четыре минуты заведующая секцией гастрономии Марья Максимовна — особа лет пятидесяти с быстро бегающими глазами, втиснулась в чуланчик, из вежливости называемый сотрудниками «кабинетом самого». А «сам» — уже известный нам заведующий — сидел за крошечным столиком. Он жестом показал Марии Максимовне, чтобы она прикрыла за собою дверь и приблизилась. Когда это было исполнено, заведующий заговорил свистящим шепотом:

— Я в отношении этой девчонки…

— Васютиной? — сразу же поняла Марья Максимовна.

— Вот именно. С нею надо кончать. Сегодняшний день опять меня спрашивала: «На каком основании Прохорчук вчера вынес из магазина ветчину?..» Потом высмотрела, как ваша мамаша заходила за сливками и яичками… Пора, пора с нею кончать!

— Я уже давно говорю, Иван Евдокимыч! Она нас до добра не доведет!..

— Еще бы!.. Ну, вот я тут кое-что придумал в этом смысле… Вон — видите? — сверточек. Надо данный сверток, понимаете или нет, незаметно подложить в ее личный шкафчик… А вечером, я знаю, контролер пожалует, ну и…

Тут заведующий сделал выразительное движение жирной ладонью…

— Понимаю. Понимаю. Так и сделаем. Только…

— Что — только?

— Только кто будет подкидывать? Мне самой неудобно: наши девочки-продавщицы всегда вертятся около своих шкафов: кто там пудрится, кто платочек берет, а кто и…

Тут заведующая секцией в свою очередь сделала жест, на сей раз означавший, что девчонки тоже «не теряются» и кладут в шкафчики нечто, о чем лучше умолчать…

— Верно! Значит, надо того: девчат предупредить, что на сегодня вызваны контролеры. А этой бузотерке как раз мы и подсунем товару рублей на полтораста… Вы — вот что: позовите ко мне уборщицу тетю Варю.

— Вот это — правильно, Иван Евдокимыч! Тетя Варя — самый подходящий человечек для такой операции… Она у нас тихая, как мышка, все знает, можно сказать, ко всему попривыкла… И никто не удивится, если она задержится возле шкафов: подумают — по работе…

Открыв дверь чуланокабинета, Марья Максимовна возопила:

— Тетю Варю там кликните!.. Я говорю: уборщицу тетю Варю к заведующему!

Скоро маленькая старушка в синем халатике, с веником и тряпкой в руках, предстала перед обоими руководителями магазина. Выслушав указания и пожевав губами крошечного впалого ротика, старушка произнесла тихим голоском:

— Ну-к что ж… это завсегда можно… Где сверточек-то?

— А вот он. Значит, ты поняла, тетя Варя? Чтобы не дай бог эта Зинка Васютина не заметила бы, как и что ты кладешь, — так наставляла уборщицу Марья Максимовна. — А уж мы тебя отблагодарим!..

— Сделаем… неужто не сделаем?.. Комар носу не подточит!

И тетя Варя, имитируя осторожную походку пограничника, крадущегося за нарушителем границы, со свертком в руках направилась к выходу…

— …А это чей шкафчик? — спросил контролер.

— Это — мой! — с достоинством ответствовала Марья Максимовна.

— Та-ак… посмотрим, как у вас тут в смысле санитарии и гигиены…

И контролер открыл створку узенького «личного» шкафчика. Взглянув во внутрь, он заметил:

— Нет, у вас всё, конечно, в порядке… а это что?.. Кулечек… и довольно солидный… Что в нем такое?.. Давайте развернем!.. Ага! Так и надо было думать… ассортимент вашего магазина?..

Марья Максимовна выпучив глаза смотрела на увесистый пакет, покоившийся в руках контролера. Из-за спины Марьи Максимовны, вытянув шею, выглядывал завмаг Иван Евдокимович. Дышал он как сазан, выброшенный на берег.

Наконец Марья Максимовна, что называется, очухалась и визгливым фальцетом произнесла:

— Клянусь вам, я просто не понимаю, как это так он сюда попал!

— Ясно! — кивнул головою контролер. — Оно всегда так говорится. Что ж, придется составить актик, товарищ заведующий. Где ваш кабинет?..

— Та… та… там кабинет… Попрошу налево…

В кабинет шли, как за гробом: медленно, печально глядя перед собою. Замыкал шествие завмаг. Вдруг он увидел в дверях, ведущих в подсобное помещение, тетю Варю. Старушка, задрав голову, смотрела с нескрываемым любопытством.

— Ты это что ж наделала, старая карга! — прошипел завмаг, поравнявшись с уборщицей.

— А что? — быстрым шепотом ответила она, — как вы сказали, я так и сделала: выждала, пока Васютина занялась с покупателями, и сунула Марь Максимне эту вот благостыню…

— Так разве же тебя о том просили?!

— А о чем же? Слава те господи, не первый раз мы Марь Максимну выручаем: то то ей подкинешь в шкафчик, то — другое… А этой новенькой — Зинке то есть, так разве ж ей всучишь что?.. Она ж вас и так срамит, где может…

И столько убежденности в собственной правоте было в глазах старухи, в выражении ее маленького личика и даже в энергичной складке сжатого ротика, что завмаг только рукою махнул. К тому же он услышал голос контролера:

— Товарищ заведующий, давайте уж сперва сделаем актик; своих сотрудников инструктировать будете потом!..

Через сорок минут Марья Максимовна, выходя с заплаканным лицом из знакомого нам чуланокабинета, повторяла между бесконечными сморканиями:

— Погубила меня проклятая старушенция! Без ножа зарезала! Убила и голову оторвала!

А в другом конце магазина «проклятая старушенция» горячо оправдывалась перед обступившими ее продавщицами:

— А я — что? Я ведь как всегда… У меня уже привычка: что мне даст Марь Максимна, несу ей в шкафчик. Что Иван Евдокимыч — ему в шкафчик. И пускай меня теперь спрашивает самое высшее начальство, я всем так скажу: как всегда, так и сегодня… Я — что?

Продавщицы хмуро поглядывали на старуху. И только «бузотерка» Васютина веселым голосом отозвалась:

— Правильно, тетя Варя! Ты так и начальству расскажи: «Как они меня приучили, так я и делала». Твоя привычка очень важное имеет значение! Именно — привычка!..

«Душа общества»

Чета Кисляковых — Василий Осипович и Елена Митрофановна — мои старые добрые знакомые, соседи. Как говорится, порядочные, интеллигентные люди…

Зашел я как-то к Кисляковым и слышу между супругами такой разговор:

— Ведь скоро твои именины, — напоминает Василий Осипович, — надо подумать: кого позовем, как отпразднуем и прочее.

— Да, да, — откликается Елена Митрофановна, — я уже прикидывала мысленно… Как хочешь, а без Линякина не обойтись…

— Ну несомненно! Без него просто скучно будет. Линякин так всех умеет объединить, так развеселить…

— Он что же — артист? — спрашиваю я. — Нет? Значит, затейник-массовик?

— Нет, нет, простой человек, служащий… в каком-то там тресте работает экономистом, а вот поди ж ты… даст бог человеку талант!.. Так умеет именно агитировать за веселье… Да вы сами увидите: приходите к нам четырнадцатого, вот тут Пал Палыч Линякин развернется во всю, так сказать, ширь…

Четырнадцатого я зашел к ним пораньше, так что весельчак Линякин пожаловал уже при мне.

На первый взгляд я не обнаружил в Линякине ничего особенно веселого или обаятельного: появился в квартире незаметным образом длинноносый сутулый человек с лысиной, аккуратно прикрытой волосами, заимствованными у висков и затылка. Вместо глаз — щелочки, отчего кажется, будто обладатель этих щелок весь мир подозревает в чем-то нехорошем и пока что присматривается, чтобы уличить человечество впоследствии, когда достаточно наберет улик…

Войдя, Линякин небрежно поздоровался с хозяевами, еще небрежнее кивнул мне и сразу направился к пышно убранному именинному столу… Ну, кто же не знает этих богато накрытых столов, составляющих гордость хозяйки и предмет уважения со стороны гостей, пока гости не осмелеют и не втянутся в процесс разрушения всего, что сооружено на столе?.. Но «душа общества» Линякин осматривал стол с придирчивостью, напоминающей ревизию госконтроля в организации, подозреваемой по части неблагополучия в материальной и финансовой отчетности. Или скажем так: перед своим «смертельным» номером в цирке выходит на арену гастролер, дабы лично убедиться, что сложная аппаратура для его полетов и прыжков смонтирована правильно. Выходит он еще «инкогнито»… На гастролере — мохнатый купальный халат, лицо не загримировано, и всем своим видом гастролер показывает, что он просит его не замечать. Вот через пять минут зажжется полный свет, станут шеренгой униформисты, и шталмейстер диким голосом проорет полный титул гастролера; тогда-то под бравурную музыку появится перед зрителями исполнитель главного «аттракциона» в блестящем плаще, завитой, накрашенный и улыбающийся, словно этикетка с туалетного мыла…

Линякин осматривал, естественно, не аппаратуру, а, главным образом, — бутылки со спиртными напитками, расставленные хозяевами на столе не без некоторых декоративных и гастрономических соображений. Длинной волосатой рукой Линякин брал бутылки и перемещал их на столе. Делал он это очень серьезно, и лицо у него в эти минуты было значительное…

— Та-ак, — негромко приговаривал он, — портвейн надо сюда. Наливочки переставьте поближе к маринаду… Здесь достаточно будет этого графина, а тот — отставьте подальше… И вообще я вам должен сказать: ассортимент у вас неправильный. Надо было усилить крепкую часть…

— Может быть, послать купить еще?..

— Не стоит. Как-нибудь уж я сбалансирую…

Неизвестно, что бы еще предпринял на столе именинный затейник Линякин, но тут раздался первый звонок, и гости один за другим стали появляться в комнате…

Заинтересовавшись общей суетой и разговорами, я как-то отвлекся от наблюдений за Линякиным. А когда я снова стал смотреть на него, все уже расселись за столом, прошла первая пауза смущения и началась первая стадия насыщения: гости и хозяева ели сперва почти молча, а потом — с разговорами, все более и более оживленными и веселыми…

Вот тут я понял, что мое сравнение с цирковым гастролером вполне правомерно, ибо Линякин и во второй стадии полностью повторил повадки гастролера: боже, как расцвела эта некрасивая и длинноносая личность за столом! Какая распустилась у нее на устах веселая и бесшабашная улыбка! Каким металлом налился тускловатый по тембру голос! Решительно: он царил за столом, как то и предсказывал хозяин дома… Но сразу же я понял, что весь запал Линякина, весь его темперамент посвящен одной теме: он уговаривает всех присутствующих пить возможно больше.

Казалось бы — не слишком обширное поприще для длительных речей. Ан выходило так, что Линякин бряцал на одной этой струне часа полтора подряд. Причем, заметьте: сам он пил чрезвычайно мало — так, только подносил ко рту все один и тот же бокальчик со слабенькой наливкой. Но ото всех требовал возлияний воистину гомерических…

Меня пленила та могучая, так сказать, палитра, коей располагал Линякин. Он, подвигая сотрапезников на вящее потребление алкоголя, прибегал и к уговорам, и к ухаживаниям, и к оскорблениям, и к поощрению, и к лести; и к многочисленным доводам логического, патетического, сатирического и психологического порядка; и к примерам, почерпнутым в истории, в литературе, и искусстве, в обычном праве…

— Как?! — гремел Линякин. — Вы отказываетесь выпить с нами?! Вы — кандидат наук и не пьете?! Да знаете ли вы, что Пастер, Рентген и даже сам Фарадей пили как свиньи?! А ну давайте не будем отставать от великих ученых прошлого — пей до дна, пей до дна, пей до дна!.. Во-о-о-от — теперь другое дело!.. Анна Семеновна, вы не думайте: я слежу за вами… Куда вы отставили вашу рюмку?.. Если дама хочет быть поистине привлекательной, она обязана выпивать наравне со всеми!.. Товарищ майор, разрешите вам напомнить старую военную поговорку: «Ехал чижик в лодочке в генеральском чине, не выпить ли водочки по этой причине?..» Иван Алексеевич, если вы не нальете себе водки, я с вами больше не разговариваю. Как хотите! Потеряете друга… И что, в самом деле, вы мне за друг, если вы после второй рюмки начинаете саботаж… Э-э-э, Вовочка, вот уж от тебя не ожидал!.. Как — «что»?! Хорошее дело: у самого налито в бокале до самых краев, а он, видите ли, притворяется, что это его не касается… За что пить? Пожалуйста, предлагаю тебе индивидуальный тост: за то, что мы с тобой когда-то жили на одной улице… Как это — «не жили»? Ты на Петровке жил? Ну а я — на Стромынке. Почти рядом. Поехали, друже!..

Он умел быть одновременно на всех концах стола — этот Линякин. Только что он вливал огромный стакан бурого портвейна в глотку юноши, который сегодня первый раз в жизни приобщался ко взрослому, так сказать, пиру, — а уже через полминуты он же, перегнувшись через все салаты, бутылки и консервы, сует в руки пожилой даме пузатую чарку с перцовкой, крича, словно на площади в базарный день:

— А ну, тетя Клёпа, покажите этой зеленой молодежи, как пивали люди в прошлом веке!..

И тут же кидает ехидную реплику своему непосредственному соседу:

— Вижу, вижу, всё вижу, дорогой мой: раз ты уже выпил, будь любезен наливай себе еще! Теперь швейцаров на вас нет… ха-ха-ха… сам нальешь!..

Затем наступила следующая стадия: Линякин просто бегал вокруг стола с бутылкой в руке и сам распоряжался стопками, рюмками, бокалами и прочими вместилищами из стекла, хрусталя, пластмассы, фарфора и фаянса. Спасения от него не было. Говорю это по собственному опыту: мне пришлось скрыться в смежной комнате. И оттуда я слышал начальнические окрики «души общества»:

— А где этот… как его… ну, журналист?.. Он что, интересно знать, думает? Будет он. в конце концов, пить или нет?!..

Затем бал вступил в ту неизбежную стадию, когда и убранство стола обрело вид Помпеи после небезызвестного извержения Везувия в первом веке нашей эры… и кто-то спал за столом, а напротив его собутыльник бормотал нечто невнятное, положив голову на край стола… на диване сладко храпел еще один гость… а милая девушка, сидя у рояля, пыталась играть торжественный марш из «Аиды» на соседних нотах… Линякин и тут не прекращал своей действенной агитации в защиту питья. Он присаживался на диван, чтобы посмотреть: нельзя ли уговорить спящего индивидуума «клюкнуть еще малость»; подносил пианистке чарочку; бегал в другие комнаты, дабы и там сыскать людей, еще пригодных для возлияний…

Однако вечеринка явно затихала. И тогда затих Линякин. Он как-то осунулся в одну секунду. Снова стал сутулым, скучным субъектом с прищуренными глазами. Затих его голос. И, подойдя к хозяйке дома, он произнес усталым тоном:

— Ну я пойду… Как будто ничего себе прошли именины. Не стыдно и вспомнить будет, — а?..

Хозяева долго благодарили Линякина. Они уверяли, что без его услуг пир просто не удался бы. И Линякин принимал такие похвалы как должное… Затем он совершил обряд рукопожатий с теми из присутствующих, кто еще в состоянии был это сделать, и вышел в переднюю.

Я последовал за ним. Пока Линякин исполнял нечто вроде норвежского танца, надевая калоши, я спросил:

— Скажите, почему вы так спаиваете всех? Вы что — комиссионные, что ли, получаете от «Главликерводки» или винтрестов?

Линякин повернул в мою сторону щелки своих глаз и некоторое время держал их без движения, из чего я заключил, что помещавшиеся в глубине щелок зрачки внимательно рассматривали меня; а затем он произнес:

— А как же иначе?.. Так надо. У всех так бывает… всюду…

«Конечно, — подумал я, — не у всех и не всюду. Но у очень многих еще сегодня считается, что отметить приятную дату можно только с помощью добровольных агитаторов за пьянство. Вот и ходят среди нас Линякины — барды и менестрели выпивки. И еще пользуются они репутациями „души общества“, „рубахи парня“, „незаменимого при веселье человека“… И хочешь не хочешь, а тебя заставляют согласиться с Линякиными: признавать громогласно и публично, что напиться до потери сознания — радостно и приятно».

А вы согласны с этим?

Счастливый неудачник

— Я хочу начать с того, товарищи, что выражу вам благодарность. За что? А за то, что вы не засмеялись при виде меня. Не так уж часто это бывает. Я про себя скажу только то, что лично я насчет моей внешности никогда не обольщался, не обольщаюсь и обольщаться не буду. Хотя с некоторых пор я мог бы задрать еще более нос кверху… Расскажу по порядку…

Был у меня товарищ по цеху — Коля Скворцов, простой слесарь-инструментальщик пятого разряда. А его на улице незнакомые девушки спрашивали:

— Извините, вы не киноартист? Мне кажется, я вас видела в каком-то фильме…

Вот что делает правильный профиль, плюс серые глаза, плюс утюженные брючки модного фасону. А по части брючек и галстуков Колька высоко держал знамя. Он говорил, бывало:

— В еде оборвусь, а сиреневый пиджак себе справлю!

Ну так куда же я против него могу?.. Я только повздыхаю при виде какой-нибудь девушки, а Николай уже провожает ее из кино домой, и идут так вот головами вместе— треугольничком, и разговор весь на букву «м»:

— Мррр… Мууррр… мррр-мрр-мрр…

И можете представить: аккурат три года назад мне Николай говорит:

— Хочешь, я тебя познакомлю с одной тут чудачкой? Зовут — Света… Пошли на скверик!..

Приходим. Я смотрю: идет просто фея. Ну да. Высокая, тонкая, волосы — врассыпную, ногти и губы натурального цвета… Как-будто она — тот же старорежимный ангел, только что без крыльев…

Ну, гуляем втроем, смеемся, шутим, кушаем мороженое. Проводили Свету. На другой день он меня спрашивает:

— Ну как — нравится тебе?

Я молчу — во-первых, из деликатности. Считаю, что Коля сам врезался в эту девушку, как самолет при аварии: носом по самое шасси. И еще молчу потому, что мне она понравилась аж до того… ей-богу, только вспомню про нее, внутри у меня что-то ёкает…

А Николай говорит:

— Ладно, знай мой характер! Я тебе дам адрес, напиши ей, чтобы она с тобой встретилась, ну, хоть в среду часов в семь…

Понимаете? Нет? Вот и я не понял ничего. Но уговорил он меня написать ей. И она пришла по моему письму. Опять мы гуляем втроем.

Потом еще и еще… И только через месяц я разобрался, в чем туг дело. Оказывается, Светины папа с мамой запретили Николаю появляться на горизонте. Даже письма от него изымались — по почерку. Тогда он придумал этот маневр: пишу я, а встречаемся втроем, плюс он уславливается еще о встрече тайком от меня…

Когда я его механику наконец понял, — верите ли? — я на целый квартал сделался пессимистом… Перестал выходить из дому куда-либо, кроме работы.

И вдруг через две недели я получаю письмо от Светы. Теперь уже она меня приглашает к киоску ширпотреба на площади у парка. Бегу к киоску, а Света уже там. И спрашивает робким голосом:

— Леня, ты давно видел Николая?

Вот тут я понял, что такое есть «перебои сердца», на которые жалуются старики.

Да, уважаемые граждане, пускай некоторые из вас мне сейчас скажут, что я поступил, как личность, не имеющая самолюбия и достойная красивого названия «лопух», — я все равно считаю правильным, что я согласился передать Николаю ее приглашение!

А чего я этим добился? Он один раз соблаговолил забежать на минутку к скверу, и то — под моим конвоем. Я оставил их вдвоем, сказав, что мне нужно срочно идти на лекцию по санитарии и гигиене. И, как говорится, отчалил в неизвестном направлении.

Начинается следующий этап: я встречаюсь один со Светой и, чтобы рассеять в ней то же самое настроение мировой скорби, которое пережил месяц тому назад, я перековываюсь на бурного оптимиста: рассказываю ей забавные анекдоты, танцую лезгинку, как говорится, соло и сам себе подпеваю: та-та-та-ти-та, асса! И вы знаете? — понемногу Света делается похожей на человека, «Людеет», как говорили в старину… Я уже готов праздновать победу — моральную, безусловно… А за это время Николай успел еще раз влипнуть в историю с другой девушкой и на всякий случай ушел с завода. Куда? Покрыто мраком неизвестности. Но однажды я встречаю его на улице. Он говорит мне:

— Вот — собираюсь уезжать на целину…

И всё. И разошлись. Но черт меня дернул сообщить об этом Свете.

А она, как услышала, всплеснула руками и кричит:

— Ленечка, идем на вокзал: сегодня же уходит эшелон на целину, я не могу его не увидеть!..

Идем на вокзал. Два с половиной часа ищем Кольку по всем вагонам в толкотне, давке, среди криков, пения, гармошек, цветов и духовых оркестров. Поезд уходит. Наконец трогаемся и мы домой… И вдруг на улице за километр от вокзала кого мы видим? Его, Колю.

Да, да, этот герой, который пустил слух, что он едет на целину, после ухода эшелона спокойно гуляет по городу. Под ручку с девчонкой.

Света открывает рот, как рыба, вынутая из воды. Я, наоборот, стискиваю зубы. Николай увидел нас, остановился и пятится назад. И, между прочим, правильно пятится…

Я признаю целиком и полностью: тут я допустил невыдержанность, недостойную комсомольца, — выдал ему короткий удар снизу в подбородок. Николай еще сам помогает мне, дополнительно стукнувшись о стену затылком. А я поворачиваю обратно, беру Свету под руку и увожу, не обращая внимания на дикий визг той самой девицы, которую Николай вел под ручку. Света разевает рот, чтобы сообщить мне что-то, но я строго перебиваю ее: «Тихо! Поговорим завтра. Вот пришел твой трамвай, езжай домой!»

Никогда не забуду, как она посмотрела на меня после этих слов… Но уехала, ничего не сказала…

А я… я — что? Я считал, что с этим вопросом всё. Проявил себя как хулиган: надо бы мне дать пятнадцать суток, но свидетели растерялись…

На третий день мне соседи заявляют: «Леонид, тебя там спрашивают». Я выхожу в коридор — она стоит в дверях. Ну да: она, Света. И выражение лица у нее опять — как у феи.

Я ее спрашиваю:

— Что — надо сходить за Николаем? Я сейчас обуюсь…

А она глядит на меня так ласково, что у меня сердце делает само по себе: люп, люп, люп! — как будто оно пьет теплый чай — сердце…

Света мне говорит — вы не поверите:

— Ты дурачок, Леня…

Понимаете? — «дурачок» говорит… Я же об этом только в мечтах мечтал! А она… В общем, что со мной было дальше, это вам расскажут соседи, поскольку я ничего уже не помнил…

Это уже потом мне Света сказала, когда мы с ней вдвоем гуляли в парке:

— Вот за это я тебя полюбила, что ты такой отзывчивый и добрый. Сколько ты делал для меня против собственных интересов!

Понятно?..

Преступление и наказание

Очередь у билетной кассы медленно сучила ногами, как сороконожка в раздумье.

— Ну вот, — сказал Шутихин, горестно роняя чемодан, — до отхода поезда восемь минут, а тут такой хвостище… Ты видишь, Супцов?..

Супцов весело пнул ногой чью-то пузатую корзину, стоявшую на дороге, и вместо ответа стал елозить животом и спиной по свежеоштукатуренной стене, три раза бросил фуражку на пол и растрепал свои волосы.

— Так. А теперь веди меня к очереди. Делай вид, что я будто сбежал из сумасшедшего дома, а ты будто ходишь со мной, пока будто за мной не приедут.

И Супцов, щедро пустив слюну на подбородок, двинулся к кассе. Он подошел почти к самому окошечку.

— В очередь! — зашумела многоголовая сороконожка. — Эй, гражданин, в очередь!

Супцов, наклонясь вплотную к пятому человеку от кассы, забубнил:

— А мне покойный Навуходоносор говорит— ну, Навуходоносора-то, царя вавилонского, вы знаете? Он еще у себя там на карачках ходил… «Ты, говорит, да я, говорит, больше, говорит, Навуходоносоров и нет».

— Вы не обижайтесь, товарищ, — сказал подоспевший Шутихин. — Это больной, сумасшедший…

— Сумасшедший? — подхватил делегат от конца очереди, который оказался уже подле друзей. — Сумасшедшие тоже должны в очередь!

Супцов ласково пожал делегату руку:

— А!.. И вы… Вас давно выпустили? А где ваша смирительная рубашка?

Делегат дернул головой назад, закачался и попятился прочь. А Супцов с оживлением обратился уже ко всей очереди:

— Понимаете, я, как тореадор, привык иметь дело только с быками. Мне, например, всадить челове… то есть быку шпагу в загривок — эго раз плюнуть…

Шутихин обошел очередь с другой стороны и, взяв за руки двух гражданок, значительно зашептал:

— Я же говорю: он — сумасшедший. Понимаете? Вчера сбежал, и его уже ловят. Не противоречьте ему. Я бы, безусловно, позвонил в больницу, но не могу от него отойти…

Люди в очереди опасливо скосились на Супцова. А один товарищ в фуражке с козырьком, блестящим как новая калоша, вдруг сорвался и рысью убежал.

Супцов в это время успешно обрабатывал тех, кто стоял между ним и кассой. Он говорил:

— Обратите внимание на мой живот. Видите, так — словно бы действительно живот. Скажу даже больше: до сих пор — да, верно, живот, а вот отсюда уже не живот, а сакля, кавказская такая сакля, домик в горах…

Слушатели безмолвно отступали. А «сумасшедший» продолжал:

— …Меня за что уважают? Главным образом, за то, что я могу доплюнуть, куда хотите. Хотите — до самой границы могу доплюнуть, хотите — персонально до вас…

Кассирша, удивленная тем, что ничья рука не стремится обратить на себя ее, кассирши, внимание, высунулась из окошечка. Обычным надменно-официальным тоном она воззвала:

— Следующий, давайте!

Супцов будто бы внезапно обернулся к окну.

— У вас касса, да? Тогда дайте мне три билета в бельэтаж ряду в седьмом…

— Здесь железнодорожная касса, гражданин. И прошу не шутить!

Супцов потер лоб. Изображая бешеную работу мысли, он сказал:

— Тогда дайте мне до Брянска два жестких.

— Смотри, смотри, — зашептали в очереди, — понял сумасшедший, что именно ему здесь надо…

Супцов тщательно собрал сдачу, проверил ее, спросил с кассирши недоданные две копейки и, уже отходя от кассы, игриво ткнул пальцем кому-то в живот. При этом он хихикая спросил:

— А у тебя что тут, — живот или сакля?

Тронутый испуганно вобрал живот.

Когда друзья проходили по перрону к составу поезда, Супцов почувствовал на плече чью-то руку. Он обернулся. Сзади стояли санитары «Скорой помощи», и человек в фуражке с козырьком, сверкавшим лаком, как новая калоша, — тот, что убежал из очереди, — задыхаясь говорил:

— Этот самый… Он и есть сумасшедший. Про Навуходоносора трепался и вообще…

— Шутихин, что же это такое? — растерянно говорил Супцов, тщетно вырываясь из дюжих санитарских рук. — Граждане, я же совершенно здоровый… Это же я только притворился сумасшедшим. И про Навуходоносора исключительно ради шутки заявлял…

— Он нормальный, совсем нормальный! — подхватил Шутихин. — Я ж его с детства помню!

Но человек с козырьком рассудительно заметил:

— Все сумасшедшие всегда говорят, что они здоровые.

— А мы, что ли, этого не знаем? — ответили санитары и, рассеивая обступившую их толпу, потащили Супцова к своей машине.

В этот момент от перрона, пуская султаны дыма, отходил поезд до Брянска…

Вездесущая старушка

Когда заместитель главного врача поликлиники и сестра из нервного отделения вводили этого человека в кабинет невропатолога, он сильно дергался всем телом, всхлипывал и издавал короткие звуки плача.

Несколько успокоенный валерьяновыми каплями, а также ласковым приемом со стороны невропатолога, больной начал сравнительно связно рассказывать о том, что с ним произошло.

— Если вам не хочется говорить, так не надо. Потом как-нибудь, — произнесла симпатичная женщина-врач, осуществлявшая прием нервных больных.

Но больной, преодолевая непроизвольные движения головы и тела, отозвался:

— Нет, доктор, я думаю, мне будет легче, если я вам расскажу…

— Как хотите, голубчик… Ну-ка выпейте еще вот это…

Больной отхлебнул еще глоток «бехтеревки», наклонился близко к лицу врача и свистящим шепотом спросил:

— Ведь семи одинаковых старух быть не может, — правда? Да? Тогда — откуда же они все?! Ага! В том-то и дело!

Больному стало гораздо хуже. Возобновились подергивания, всхлипывания и так далее. Только минут через десять врачу удалось вторично успокоить пациента. И несмотря на новые уговоры отложить рассказ, он продолжал настойчиво:

— Я собираюсь в дом отдыха. Пришел к вам за курортной картой. А ведь сами знаете: чтобы получить эту карту, надо обойти нескольких врачей. Ну вот: еще когда я подходил к кабинету терапевта, то ничего такого особенного я не чувствовал… Даже когда увидел ее…

Больной снова вздрогнул. И врач с участием спросил:

— Кого — «ее»? Спокойнее надо, спокойнее, спокойнее…

— А ее… старушку… Извините, это сейчас пройдет… Да… она мне сразу не понравилась. Хотя ссорилась она не со мною, а с каким-то мужчиной в темных очках, который тоже ждал приема у терапевта. Говорила она шепотом, но по движениям губ было ясно, что она кричит.

— Как это — «кричит шепотом»?

— Ну как вы не понимаете, доктор: кричать в поликлинике, видно, она не смеет. Но, по существу, она уже разоралась. А если поспорит еще немного, то может и подраться. Вот она и кричала шепотом: «Я все равно пройду к доктору раньше вас! Мне было назначено на десять часов, а сейчас — три минуты одиннадцатого!!» И, знаете, я сразу отошел от этого кабинета… Думаю: потом вернусь сюда, а сейчас покажусь-ка я хирургу.

— Очень правильно решили: не надо вмешиваться в такие инциденты при ваших нервах…

— Не-эт! Тогда нервы у меня были еще ничего!.. Вы слушайте дальше. Значит, иду я к хирургу, — смотрю: точно такая же старушка бушует около хирургического кабинета. И, главное, — у этой рука забинтована до самого локтя. А у той старухи руки были целые… А эта старуха забинтованной рукой размахивает над головой девушки с костылем и грозится: «Вот сейчас как вдарю тебя гипсовым компрессом, так будешь знать!..» Ей со стороны говорят: «Вы же говорили, что у вас рука нарывает, а теперь, оказывается, у вас гипс…» А она: «Не пожалею, говорит, собственного нарыва и гипса не пожалею, но стукну ее как все равно поленом, если только она полезет к врачу до меня!»

— Надеюсь, вы не приняли участия и в этой ссоре?

— Конечно нет, доктор! Я пошел тогда в лабораторию, чтобы у меня взяли для анализа кровь. Хорошо. Лаборантка приготовила иглу, вдруг я вижу: из-за спины у меня появляется чья-то рука и — прямо пальцем под иглу… Думаю: «Что за чертовщина?!» И в тот же момент узнаю рукав тех одинаковых вязаных кофт, которые надеты на тех двух старухах…

Больной выразительно посмотрел на врача, чтобы оценить эффект своего рассказа, но тут же снова принялся всхлипывать. Докторша вдруг тоже потерла лоб рукою, закрыла глаза и дрогнувшим голосом спросила:

— Бурая такая кофточка с узором из серых комаров, — правда? И рукав — с обшлажком?

— Да, да, да! А разве… разве вы их тоже знаете, этих двух?.. — В интонации больного звучали удивление и испуг.

— Это не важно. Продолжайте.

— А что продолжать? Все же ясно: к какому кабинету я ни подойду, около него непременно — она… Только у глазника старуха лезет вперед, говоря, что она слепая… и действительно наступает людям на ноги, тычется в стенку, вместо двери… Правда, когда открыли дверь из кабинета в коридор и нечаянно задели ее дверью по плечу, то она подняла крик: «Смотреть надо, спасибо — я увидела и успела отскочить, а то бы ты зашиб меня насмерть! Я бы тебе тогда показала!!» — это если ее зашибли бы насмерть, она показала бы!.. У кабинета по кожным болезням я слышал, как подобная же старуха вопила: «Лучше отойдите, а то я — заразная, от меня все сразу запаршивеют!»

Докторша понимающе кивала головой.

— А потом из кабинета физиотерапии выходила точно такая же старуха, и я сам слышал, как она произнесла: «Сестричка, вы не сажайте никого под кварц, пусть он немножко посветит без меня, а я сбегаю в детское отделение: что-то мне кажется, у меня начинается коклюш».

— К сожалению, все это имеет место, — грустно сказала докторша. — Не коклюш, конечно, а — старухи…

— Как «имеет место»?! Сколько же у вас по поликлинике бродит таких одинаковых старух?.. Я понимаю, бывают близнецы — двое, ну, трое… от силы — четверо… А тут я сам видел — семь таких старух. А что, если их больше?! Это же какой-то кошмар!

Гул голосов за дверью заставил и больного и врача повернуть головы. Кто-то мощным рывком открыл дверь.

Вошла маленькая старушка в бурой кофточке с узором из серых комаров. Она еще продолжала говорить через плечо тому, кого оставила в коридоре:

— А я, если хочешь знать, сама псих с тысяча девятьсот двадцать седьмого года. У меня справка есть, так что я могу тебя хоть за нос укусить, и мне за это ничего не будет!

Больной снова стал дергаться. Докторша истерическим голосом произнесла:

— Больной, спокойнее, примите таблетку!

Она вынула таблетку из коробочки на столе, но машинально положила ее в рот себе самой.

— А мне почему таких лепешек не дают?! — визгливо спросила старуха. — Или я уже здесь не больная, — да?!

Врачиха отозвалась высоким дребезжащим голосом:

— Пожалуйста, примите хоть сейчас!

Только учтите, что этот товарищ — припадочный. Если он начнет биться, он тоже не отвечает, куда попадет кулаком или там ботинком…

Старушка боязливо глянула на больного. Очевидно, ей не понравилась его мимика, и она, так сказать, задним ходом исчезла из кабинета.

А больной, расширив глаза, прошептал:

— Восьмая. Восьмая старуха! Это что же такое?!..

Докторша отрицательно покачала головою.

— Нет, — сказала она, — нет, старуха одна, но действительно лечится сразу во всех кабинетах. И всюду, знаете ли, успевает, всюду старается пролезть вне очереди…

— И давно она такая?..

— Представьте, только недавно стала. Была нормальной пациенткой. А тут в прошлом году она вышла на пенсию… Делать ей теперь нечего… Вот она…

— И лечится почем зря?

— Именно! — подтвердила докторша. — Спасибо, она у нас хоть и в восьми — десяти лицах, но в общем одна такая на всю поликлинику. А если бы еще завелись две-три такие старушки, ну тогда…

И докторша только покрутила носом.

А из-за двери послышался строгий голос вездесущей старухи:

— Как он оттуда выйдет, пойду к доктору я. Понятно? А если кто полезет до меня, то не завидую этому человеку…

Дальше не было слышно: старуха перешла на яростный шепот.

— Может быть, вы уже в состоянии идти домой? — смущенно спросила докторша. — В общем, вы у меня в кабинете — минут двадцать… Боюсь, терпение у нее может лопнуть…

— Да, да, доктор! — испуганно подхватил больной. — Мне безусловно пора… Только у вас нет ли второй двери, — а?

— К сожалению, пока — нет…

— Ну, что ж, ничего не поделаешь. Прощайте, доктор. Спасибо вам. Но навряд ли мы скоро увидимся…

И больной, зажмурившись, словно ему предстояло войти в холодную воду, взялся за ручку двери…

Приворотное зелье

— Со мною в одной квартире живет такая божья старушка — баба Капа, Капитолина Васильевна. Она и гадалка, она и лекарь: вылечит кого хочешь и от чего хочешь. Будущее предсказывала и по картам, и по кофейной гуще, и по сырковой массе…

Придет, например, гражданочка и просит сказать, что ее ожидает в ближайшем квартале. Баба Капа сейчас укутается в черную шаль, кошку к себе на колени — специально для этого черную кошку себе завела — и начинает вещать басом:

— Есть около вас трефовый король, но вы ему не верьте, поскольку этого короля* ожидает казенный дом, правда, без поражения в правах и без конфискации. А еще предстоит вам бубновая дорога в червонный санаторий на двадцать четыре дня согласно путевке…

И гражданка ахает, словно сам господь бог открывает перед ней завесу будущего. Вам, может, смешно, а к этой бабке кто только не ходил!.. И ответственные жены, и генеральши, и заведующие, одна даже приходила кандидат наук.

Нет, вы не думайте, что одни женщины к ней ходили. И мужчины тоже навещали, но — реже. Один, например, голубчик все приходил прыщи выводить на своей личности. Другой забежал узнать: сколько он получит по суду за растрату… Баба Капа раскинула карты и пообещала ему всего-навсего один год принудработ по месту службы. Так он так обрадовался — тут же увеличил растрату еще на пятьдесят рублей: отвалил, значит, самой Капе…

Но главное дело — как она лечила! Ее аптека-то у нас на кухне делалась. При мне, то есть, баба Капа разливала по бутылкам свое снадобье. А из чего оно состоит? Немножко уксусу, валерьянки чуть-чуть, марганцовка и водопроводная, хлорированная водичка. Нальет из-под водопроводного крана бутылок пять — десять, заправит, закрасит кое-как и продает. И сколько же продает!.. У нас в переулке ей все сдавали порожнюю посуду, как все равно в магазин.

И вы знаете, вышло, что я этой бабе Капе самолично закрыла всю коммерцию. Как? А вот послушайте.

Раз под вечер открываю я дверь на звонок. Смотрю — стоит гражданочка из себя вроде ничего, но уж больно хлопотливая по части, значит, красоты и обольщения. Это сразу видно: шляпка у нее на манер как чашечка у желудя, только — с бантом. И кудряшки вокруг всей головы мелко-мелко накручены, как вот в нашей парикмахерской на вывеске. И заместо пуговиц на пальте — бантики. А на туфлях — бантики, пряжечки, зубчики, дырочки… словом, живого места нету… И на лице тоже живого места не осталось; все, что придумали хитрые люди, — все тут: пудра, румяна, помада, тушь, карандаш…

Не успела я рта раскрыть, эта фифа мне говорит:

— Здравствуйте, моя дорогая, я — к вам!

Ну раз ко мне — прошу пройти в комнату. Только затворила я дверь в коридор, она опять:

— У меня на вас одну вся надежда! Спасите меня, я вас умоляю!

— От чего спасти-то?

— Я боюсь: он меня бросит! Он от меня уйдет!

— Да кто — он-то? Куда уйдет?

— Он! Ну, мой «он»! — понимаете? Он беспременно уйдет к жене, я это чувствую, потому что я такая чуткая, как все равно собака… Там у него — трое детей, жена все узнала…

«Эге, думаю, вот ты какая…» А сама ей говорю:

— Что же тут плохого, что муж вернется к жене и детям? В добрый час!

А она:

— Нет, вы не знаете, как он мне нужен морально. Он — культурный человек, заведующий продовольственной базой, у него такой кругозор! Я через него так расту, так расту, даже знакомые удивляются: какая я стала элегантная женщина!

— А я-то что могу сделать?

— Вы всё можете!.. Мне про вас рассказывали Инна Константинна, и Анна Степанна, и Сусанна Алексанна. Погадайте мне, во-первых, а во-вторых, дайте мне какое-нибудь средство, чтобы он меня любил бы безумно!..

Вы понимаете? Она принимает меня за бабу Капу.

Ну, думаю, я тебе дам средство. Раз ты такая «культурная» и веришь в средства, я тебе помогу… И потихоньку посылаю своего внука в аптеку за касторкой. А сама говорю этой фифе:

— Сделаю. Все я для тебя, красавица моя, сделаю, только сразу такое средство не сварганишь. Надо над ним похлопотать, наговор произнести…

Да. Для оттяжки времени села я ей гадать на картах. Раскинула, значит, колоду и плету:

— Угу, видно, что около вас крутится бубновый король, а его на себя оттягивает бубновая же дама, и при ней три валета мал мала меньше.

Она аж заходится от удивления:

— Ну точно! Точно! Скажите, как эта карта все знает!

А я дальше:

— Безусловно, эта бубновая дама на вас подала заявление в червонную организацию за трефовое разложение…

Она:

— Да, да, да! Точно!

Я:

— Но в этом деле произойдет неожиданный переворот через пиковый пузырек, который вы получите от пожилой дамы неопределенной масти… Не благодарите, а то не сбудется!

После того выхожу я на кухню, а в комнату заместо себя пустила черную кошку — ну, Капину… Кошка ходит вокруг этой дурёхи, мяукает, а она млеет и думает: может, сейчас кошка ей тоже что-нибудь объяснит или предскажет…

А я тем временем с касторки ярлычок соскребла, сунула в карман себе. Потом в другой пузырек намешала скипидару, машинного масла, перцу и уксуса. Всего вышло— грамм восемьдесят. Тоже пробочкой заткнула и несу ей.

— Вот, — говорю, — вам два средства. Это — заговоренное масло, на нем своему голубчику сделайте винегрет или рыбу зажарьте. Это — раз. А вот из этой склянки подлейте ему в кофе уже после масла. Как будете подливать, то произносите такие слова: «Лейся, лейся, скипидар, мне верни любовный дар, чтобы я бы да ему полюбилась самому; а кто будет поперек, чтобы в этот, значит, срок отвалились от него — во и боле ничего!» Запомнила?

Она губами пожевала-пожевала и кивает головой:

— Кажется, уже помню!.. Сколько я вам обязана?

— Ох, — говорю, — эти средства дорогие— по двести рублей каждое. (Я расценкам у бабы Капы научилась.)

Фифа выворотила всю сумку, достала полтораста рублей и еще снимает с пальца колечко с бирюзой:

— Возьмите пока вот это, а я на неделе у вас обменяю бирюзу на деньги…

Я всё спрятала в шкаф, проводила ее до дверей и стала ждать, когда мои приворотные зелья подействуют. А подействовали они, видать, очень скоро: на другой день уже часа в четыре — звонок. Кто-то из жильцов открыл дверь, а в подъезде стоят: плотный гражданин в кожаном пальто, за ним — моя фифочка, вся заплаканная, кудри висят сосульками…

А сзади, вижу, — милиционер.

Входят они в квартиру, я из-за своей двери наблюдаю: что будет. А на кухне аккурат баба Капа разливала свое снадобье в шестьдесят бутылок. Сама, значит, хлопочет, и невестка, и племянница… И еще Капа на них ворчит:

— Вы уксуса-то поменьше расходуйте, только бы пахло… Водички, водички доливайте: от нее никакого вреда быть не может…

Гражданин в кожаном — прямо к ней:

— Вот тебя-то, ведьма проклятая, мне и надобно!.. Ты это чем меня отравила, — а?!

Баба Капа норовит от него отойти, а тут уже милицейский ей предлагает:

— Давайте, гражданка, составим акт на вашу нелегальную аптеку. Это вы что разливаете?

Она — мек-бек… А фифа протерла заплаканные глаза — они у ней все черные от туши размазанной — и визжит:

— Это не она! Не она мне давала средства…

— А кто же?

Тут я выхожу вперед и заявляю:

— Ну я давала. Вот вам ваши деньги и колечко. А что касается до самого зелья, то ничего опасного: масло было касторовое.

Гражданин восклицает:

— Я так и думал!..

— Конечно, — говорю, — вам виднее. А второе средство — тоже домашнее, безо всякого яду.

— Да зачем вам это нужно было?!

— А затем, чтобы ты одумался: с какой дурой ты путаешься, ради кого жену бросил! Вот зачем!..

Этот в кожаном пальто сразу застеснялся так и говорит:

— Ну, я пошел… вы ведь мой адрес знаете, товарищ лейтенант…

Фифа к нему:

— Куда вы?

— Туда, — говорит, — где меня не будут отравлять разными зельями!

И — будьте здоровы: ушел.

А милицейский сказал:

— Ну, этот случай насчет касторки нас прямо не касается. А вот гражданка с оптовой продажей — другое дело. Вторично предлагаю: давайте составим акт. Вот вы будете понятой!

Это — я то есть.

Баба Капа уже перестроилась и заявляет:

— Никакой аптеки тут нет. Просто я мою посуду под квас.

— Хорошо, — говорит милиционер, — это — под квас. А у нас еще четыре заявления. Пройдемте!

Так и закончились у бабы Капы и врачебная практика и аптека.

Умнее человека

(Драматически-философский этюд)

Прямо посреди сцены на втором плане стоит БЭМС — быстросчитающая электронная счетная машина. Рычаги, стекла, щели для вложения документов, лампочки внутри и т. д. Машина бездействует. Звон разбитого стекла. На сцену прыгнул с высоты примерно окна человек, одетый очень банально: пиджак, кепка, толстый портфель под мышкой. Человек осмотрелся, прислушался, глянул за дверь.

Внимательно разглядывает машину.

Человек. Она… она!.. Я ее в телевизоре видел… (Кланяется машине.) Привет. Здравствуйте… Я вас узнал: вы БЭМС — быстросчитающая машина… Ведь правда?.. Можете не отвечать. Я понимаю: вам ведь на все нужен заряд… расход энергии… Что-то там вертеться должно, что-то гореть — хе-хе-хе… Я, конечно, не ученый, но разве я не понимаю: а как же? И на что? — на такой пустяк, как та же вежливость: здравствуйте, прощайте, как живете, как детишки, супруга как?.. Хе-хе-хе… Вот уж у вас в этом смысле хорошо, товарищ машина: ни супруги, ни, тем более, детишек… (Вздохнул.) Может, оттого вы, ну, вообще, такая… как бы это выразиться? — точная, что ли… аккуратная… А вот наш брат, рядовой работник учета… Да если бы за мной был такой уход, как, например, за вами и семьи никакой, так разве ж я себе позволил чего-нибудь там лишнего в смысле той же отчетности или оформления, так сказать, налево?.. Никогда. Пусть бы меня тоже, как и вас, снабжали бы электронной энергией бесплатно, смазывали там все части… Лампочки бы мне меняли, рычажки, провода эти… (Вздохнул.) Да, вот это — жизнь… именно, как у вас… Простите: я забыл представиться. Чекильцев, Степан Павлович, главный бухгалтер артели… Ведь я почему сюда пришел? Как раз к вам направили для проверки наш отчет. Небось наши цифры… для вас это — семечки. Раз — и все!.. Это я гну спину месяцами, чтобы как-то сбалансировать все то, что есть в наличии и что пошло нале… кхм… да… Может, помните: наша отчетность уже проходила? Или, может, завтра зарядят вас именно ею?.. А? А?.. Молчите… ну да, конечно: что я для вас за собеседник. Вы, можно сказать, на весь Союз известный агрегат с пятью там устройствами, вы питаетесь исключительно электронами. А тут — простой служащий. А в сущности, мы с вами — коллеги. Не верите?

А я вот к вам ночью через окно мимо вахтера, мимо двух милиционеров… еще, может, поймают и припаяют мне вредительские намерения: покушался на советский электронно-счетный агрегат… А зачем мне покушаться, когда можно же по-хорошему… как-то договориться… Ведь правда? Найдем же и мы общий язык! Вы — работник учета. Я работник учета. Мы друг друга всегда поймем. А? Поймем? Поймем? — я спрашиваю… Ясно. Нет, тут уже не в экономии энергии дело… Просто оторвались от товарищей… Вознеслись, можно сказать. А не плюй в колодец. Сегодня вы мне скидочку, завтра у вас там заело что-нибудь или погнулся какой-нибудь рычажок, смотришь — грубая ошибка в графе «кредит»… Так разве ж я не пойму? Разве ж я не сумею спрятать данные, подогнать, чтобы вашему, так сказать, авторитету никакого, то есть, ущерба?.. А? Ладно. Ну вот что, давайте ближе к делу. Я вот тут кое-что собрал. Хотите пять тысяч? Пойдет? Сейчас получаете от меня пять тысяч и балансируете там своими электронами так, чтобы сошлось с моими цифрами. Это не столь уже трудно: я ведь тоже не дурак какой-нибудь. Мой баланс даже правдоподобнее… А? А?.. Молчите. А молчание — знак согласия. Ну куда тут вам сунуть-то? (Вынул пачку денег, сует в щель.) Видно, вам еще такими суммами не приходилось: не лезет… кхм… А вам не повредит? А то остановится весь механизм… Сейчас — техосмотр: как так? отчего? Глядь — а тут сумма… Ну хоть бы одно словечко вы мне проронили… Да, тяжелые наступили времена… Что ж, думаете, вы первый ревизор в моей жизни? Бывали, безусловно, и такие, что не берут. Всякий народ есть. Но он хоть о рыбной ловле с тобой поговорит… Скажет, за какую команду болеет… рецепт даст против какой-нибудь болезни. А эта молчит. Мало, видать, дал. Ладно — добавим. Бери. Бери-бери, не стесняйся, это ж я даю, Чекильцев С. П. (Сует деньги.) Понемножку хочешь? Давай поштучно примем: каждую сотнягу — отдельно… Не лезет. Ага! Пошло!.. Стой, стой, стой! Ну зачем же обратно?.. Ах так? Пренебрегаешь?.. (Поднял упавшие бумажки, пересчитывает.) Между прочим: одной сотняжки не хватает. Так-то. Да-да. Да-да-да-да. И нечего мне мигать своими искрами. Вот так. Могу при вас еще раз пересчитать. Вот смотрите… (Считает.) Нет, кажется, правильно. Извиняюсь.

Агрегатик, милый, не погуби!.. Детишки малые: старшему только-только «Москвича» купил… Дочь замуж выдаю, приданое готовим. Ну хоть до свадьбы задержи, ну сломайся там, напутай… К тебе же никакой статьи применить нельзя!.. Агрегатик, милый, ну не хочешь взятку, сделаем культурненько: говорят, ты в шахматы играешь. Давай так: одну партию на крупный интерес. Те же пять тысяч. Я тебе проигрываю, и тогда никакая ревизия… А? А?.. Молчит. Молчит проклятый! Ну хочешь, я тебя на свой счет в Сочи отвезу?.. Специальный вагон, три путевки на Ривьере: на одной койке тебе не разместиться… На руках каждый день буду носить на пляж… Нет, пожалуй, заржавеешь от купания… А девушки какие там — в Сочи. Хоть ты и агрегат, а ошалеешь. И все наши будут. Вечеринку сделаем. Вино «Кинзмараули». Цитрусы. Бананы. Приладим к тебе же проигрыватель — Вертинский, Лещенко, Шульженко… (Поет.) «О любви не говори, о ней все сказано…» А? Молчит. И чем его теперь расколоть, чтобы он пошел мне навстречу?!.. А если, на самом деле, расколоть вдребезги! Еще того хуже. Так получу десятку за липу в отчетности, а так — покушение на социалистическую собственность…

Слушай, агрегат, я с тобой последний раз, как с человеком, говорю: ты — мне, я — тебе. А если нет, тогда берегись! Себя не пожалею, уйду на все двадцать пять лет, но я тебе твои электроны-проводоны попорчу! Ну? Молчишь?!.. Пеняй на себя!.. (Замахнулся, ударил кулаком.)

Звонок тревоги. Человек мечется по сцене.

Идут! Бегут! Пропал я… схватят, как пить дать схва…

Шаги и голоса за сценой. Человек мечется еще быстрее.

Занавес

Из-за занавеса слышен нарастающий шум. Истошный вопль человека. Тени мелькают сквозь легкую ткань занавеса. Видно, как ловят человека. Пока внимание зрителей отвлечено, на авансцене у портала появилась кровать. На ней лежит под одеялом человек. Он начинает ворочаться и кричать. Постепенно затихает шум за занавесом. Исчезли метавшиеся там фигуры.

Человек (еще во сне кричит). У, проклятый агрегат! Пустите меня! Он все врет! Я ему ничего не давал… Это — не мои деньги… Обыщите его, у него сзади в счетном устройстве еще спрятаны аккредитивы и валюта!.. Он со всех берет! (Проснулся, поднялся на кровати.) А? А? Что? Кто кричит? Где этот агрегат чертов?!.. Фу, я, оказывается, спал… Неужели приснилось? (Кричит за кулисы.) Маня, который час? Маня, я никуда не уходил? И у нас не был этот… ну, агрегат? А? Не был? Ну слава богу…

Конец

«Слабый характер»

— Я знаю: я, конечно, сам виноват. Характер у меня чересчур мягкий. И плюс я очень любил эту Ваву… А ее мамаша мне сказала прямо:

— Моя дочь выйдет замуж исключительно церковным браком. Вы это учтите, молодой человек.

Я ей тогда же ответил:

— Я же ж комсомолец. Как же я могу идти венчаться в церковь?

А она:

— И пожалуйста. Я против ничего не имею. Можете потом в партию входить, я всецело — за. Но это — потом. А сперва будьте любезны — «Исайя, ликуй!..»

Так в церкви поют при венчании. Мне это потом пришлось выслушать своими ушами… Правда, не до конца…

Ну, безусловно, я пытался уговорить Ваву расписаться со мною в загсе, минуя церковь. Но Вава чересчур уважает свою мамочку и боится ее. Она проплакала пять суток подряд— Вава, но от религиозных предрассудков не отказалась. И тогда я, в порыве страстной любви к Ваве, совершил роковую ошибку: дал согласие на венчание в церкви. Тем более будущая теща мне пошла навстречу. Она заявила:

— Пожалуйста, никакой такой помпы мы делать не будем. И вы можете скромненько прийти в церковь сами по себе, как будто гуляя… А уж потом — ищи-свищи: был обряд, не был — никто толком не будет знать.

Нет, я, безусловно, не стал на такую позицию. Но я очень хотел соединиться с любимой девушкой, тем более, что я не знал, какая она есть глубокая мещанка с мелкобуржуазной психологией. Она же от меня после сама отказалась, когда… Ну ладно, изложу по порядку.

Как мы договорились, по традиции невесту в кисейной фате повезли в церковь на легковой автомашине, при искусственных цветах на голове и букете настоящих цветов в руках. А я должен был дойти туда отдельно, самым незаметным образом, пешком, не выделяясь среди прохожих, поскольку поселок у нас небольшой и все всё узнают моментально.

Вот, значит, я иду пешочком, делаю вид, что никуда не тороплюсь. Рассматриваю витрины в торговой сети, газеты на щитах, плакаты и так далее. Но направление имею на церковь. И надо же так, что на расстоянии двух домов от церкви я встречаю секретаря нашей комсомольской организации Степана Вихрова. Именно его!.. Вихров мне говорит:

— Здорово, Воронкин, чем можешь порадовать? Что-то я тебя давно не видел. Сползаешь из актива в пассив? А?

Я выдавливаю из последних сил улыбку и бодрым голосом возражаю:

— Отнюдь. Я всегда — тут, всегда на подхвате. Это ты, секретарь, загордился, пренебрегаешь рядовыми комсомольцами…

Вихров меня хлопает по плечу:

— Валяй, валяй, обожаю критику снизу! Куда идешь?

При этих словах у меня в животе будто струна какая-то лопнула. И это только при одной мысли, что что будет, если Вихров узнает, куда именно я иду!.. Но я нахожу в себе силы ответить:

— А никуда… гуляю, пока начнется девятичасовой сеанс в клубе: у меня взяты билеты… эп…

— Ну погуляем вместе… Что ты сказал?

— Я?.. Я ничего не сказал… Это у меня икотка… то есть скорее — изжога…

— А мы с тобой сейчас газировочки тяпнем, оно и пройдет… Вон — тетка торгует…

А пока мы пьем газировку, к церкви подъезжает автомобиль с моей невестой. Вихров увидел, как выгружают Ваву с ее шлейфом, фатой и цветами, и говорит:

— Гляди, гляди, гляди: свадьба церковная! Идем туда поближе, интересно посмотреть: кто будет венчаться?!.. Что ты — с ума сошел — газировку пускаешь носом?! Дай я тебя постучу по спине, все пройдет!..

После того как я вновь получил способность дышать и произносить слова, я жалобно прошу у него:

— Зачем нам смотреть на свадьбу? Лучше пойдем это… погулять… может, зайдем в читальню, чтобы подковаться в смысле текущих событий или там актуальных цифр…

Но Степан меня просто тянет за собой к церкви:

— Пошли, пошли, давай скорее! Интересно же все-таки!

Не успел я вырваться от Степана, как меня перехватили так называемые шафера и поволокли в церковь, приговаривая:

— Ты с ума сошел!.. Куда ты пропал?! Невеста уже плачет… А теща… то есть мать новобрачной — она в такой ярости…

— Воронкин! Куда ты?! — с любопытством спросил Степан.

Я вырвался из рук шаферов, пробился обратно к нему и нашел в себе силы, хихикая, заявить:

— Нет, ты подумай: меня приняли за какого-то участника этого дела… вот чудаки! Пошли отсюда, ну их!..

Но «чудаки» снова схватили меня. Толпа на паперти разлучила нас со Степаном. Тогда я дал возможность шаферам втащить себя в церковь. Мысленно я умолял бога, которого, безусловно, нет, чтобы Степан Вихров ушел бы отсюда. Ну в самом деле: что делать комсомольскому секретарю в церкви?

Меня подвели к алтарю — так, кажется, это называется? — будущая теща больно ущипнула меня в районе ребер и прошипела:

— Если бы я знала, что вы хотите осрамить мою Вавочку, я ни за что не согласилась бы… Где вас носит, бродяга этакий?!

Тут меня поставили рядом с Вавой. Священник подошел к нам и, перекрестивши нас, начал читать, что положено…

Но, по совести сказать, я его не слушал, я вертел головой все время, чтобы высмотреть: вошел в церковь Степан или нет?.. Поглядел налево — вроде его нет… Стал озираться направо… Так и есть! Вихров пробирается поближе к нам — видать, он в свою очередь ищет меня…

Я тогда бросаю священнику и Ваве: «Извиняюсь, я — сию минуту!» — и отхожу к Степану.

— Вот, — говорю, — чудаки!.. У них — свадьба, а из меня они строят какого-то дружку или служку… в общем, берут на пушку!.. Хе-хе-хе…

Вихров смотрит на меня с явным подозрением. И тут братец Вавы вместе с теми же шаферами опять хватают меня, будто пьяного, которого надо вывести из пивной, и тащат обратно к попу. Я кричу:

— Ой, осторожнее! Я щекотки боюсь… Степа, хе-хе-хе, выручай!..

И вот я опять перед священником. Вава шипит:

— Ты будешь венчаться, в конце концов?!

Поп опять начинает что-то бормотать. А меня корежит в буквальном смысле! Я все изгибаюсь назад, чтобы узнать: что Вихров — наблюдает ли он за выполнением данного религиозного предрассудка?

Вдруг я слышу, мне шепчет шафер:

— Отвечай же!

И он ударяет меня в спину кулаком.

— Что отвечать? Кому?

— Да священник тебя спрашивает или нет?

Я оборачиваюсь к священнику:

— Я извиняюсь, вы — о чем?

— Сын мой, хочешь ли ты взять эту девицу себе в жены?

Я опять оглядываюсь невольно в сторону Степана, а после этого говорю шепотом:

— В общем и целом я не возражаю.

Поп отшатывается назад при таких моих словах. А теща громко заявляет:

— Это что еще за отговорочки?! Будьте любезны отвечать, как положено по религии: «да!» — и больше никаких! Ну?!

При виде ее разгневанного лица я тороплюсь сказать:

— Да — и больше никаких!

Раздается смех. Даже священник начинает улыбаться. Я снова ищу взглядом Степана в надежде, что и он тоже смеется… Но — увы! — Степан Вихров стоит как статуя, сурово сдвинув брови. Я опускаю голову и опять начинаю думать: что же меня ждет по комсомольской линии?.. И, конечно, пропускаю мимо ушей очередные указания попа. Вдруг меня что-то ударяет по голове: оказывается, это шафер, который держит надо мною ихнюю церковную корону — «венец», легким ударом венца дает мне понять, что надо быть более внимательным. Я переспрашиваю священника:

— А? Как вы сказали?

Но тут лопается терпение у Вавиной мамочки. Она выходит вперед, за руку вытягивает меня с моего места и громко изрекает:

— Стоп, батюшка! Венчание отменяется! Видите, что он делает — этот негодяй?! Ты что — срамить мою дочку сюда пришел?! (Это уже мне говорится.)

— А ну давай отсюда сию минуту! Никакого брака не будет. Варвара, не реви! Ты не виновата, если он оказался придурком и мошенником. Попрошу сейчас всех знакомых к нам домой, поскольку еда заготовлена и угощение все равно будет. А этого типа мы на порог больше не пустим. Вас, батюшка, также попрошу к нам, и отца дьякона, и весь вообще причт! А этот тип пусть сейчас же убирается!!

Тип — то есть я — поспешно пробирается к тому месту, где стоял Вихров, но его там уже нет. Я выбегаю на улицу — конечно, Вихрова и след простыл. Но ненадолго, между прочим: на другой день меня вызвали на комсомольское бюро…

А на третий день я пошел к Ваве как представитель внесоюзной или, так сказать, «беспартийной молодежи». Хотел объяснить ей и ее мамаше: мол, так и так, поскольку меня все равно из комсомола исключили, то я согласен венчаться явным образом при любом параде… Но мамаша сама вышла ко мне навстречу, оттерла меня из передней на улицу и там сказала:

— Вашей ноги у нас больше не будет. И вашей руки моя дочь не примет. И вашей рожи мы не хотим больше видеть. После того, как вы нас осрамили в церкви, все кончено. Вам ясно?!

А что же тут неясного?!

Любовь и долг

Этот бухгалтер был известен не только в том цирке, где он возглавлял учет, но и далеко за пределами города: по всему цирковому «конвейеру» обрел он славу самого придирчивого, самого несговорчивого и сурового бухгалтера системы цирков. И действительно, в Дмитрии Никифоровиче все законоположения, указания и распоряжения, все инструкции, нормы и формы нашли защитника и исполнителя небывалой точности. Его боялись директора цирка, сменявшиеся время от времени на этом посту; его уважали представители финорганов; с ним считались обследователи и вышестоящие работники учета, наезжавшие «из центра», «из министерств», «из госконтроля» и т. д.

Умолить Дмитрия Никифоровича, чтобы он оказал послабление, было невозможно. Самые хитрые финансовые отчеты «материально ответственных лиц» он расшифровывал, как задачки для учеников первого класса. Администраторы из тех, что умели выдать черное за белое в своих рапортах о проведенных гастролях, и не пытались лукавить, если знали, что именно он, Дмитрий Никифорович, будет рассматривать их «сочинения». Подкупить этого стража государственной копейки тоже нельзя было: он не пил, не курил, не признавал женщин, почти что жил за фанерной перегородкой, отведенной ему за кулисами цирка в том полутемном помещении, где помещалась бухгалтерия.

Да и самая внешность этого человека соответствовала его душевному складу: неуклюжий, коренастый, рябой, с плешью в полголовы, с жесткими и короткими усами, которые казались даже не усами, а небритостью месячного срока… Очки, постоянно съезжающие на середину носа. Дешевый и измятый костюм и неизменные нарукавники серого туальденора — так в старину называли эту грубоватую бумажную ткань.

И вот, представьте, надо же было ему — на двадцать третьем году своей работы в одном и том же учреждении, то есть цирке, — внезапно влюбился. Да, да, мы не оговорились: именно влюбился в участницу большого «конного номера» наездницу двадцати двух лет. Ее звали Ларисой. Она была худенькой девушкой небольшого роста, с большими серыми глазами и мягкими движениями, свидетельствовавшими о застенчивости.

Когда Лариса первый раз вошла в помещение бухгалтерии вместе со своим отцом (руководителем номера) и кудрявым администратором — оборотистым парнем с хитрым взглядом, Дмитрий Никифорович и не обратил на нее никакого внимания. Кинув рассеянный взгляд в сторону посетителей, он принялся изучать документы, которые подал ему администратор. Но вечером, привлеченный заманчивыми мелодиями вальсов и полек, которые сопровождали конный номер, наш бухгалтер появился ненадолго в боковом проходе, ведущем к манежу.

Под роскошным сиянием огромных фонарей, освещавших арену, появилась из форганга Лариса верхом на ослепительно белой лошади. На наезднице было открытое воздушное платье, соперничавшее в белизне с расчесанной шерстью ее лошади. Круп коня был прикрыт широким кринолином газовой юбки — совсем как это бывает с бурками кавказских всадников. Еще худые девичьи плечи мягко двигались в такт вальса-бостона, под который перебирала тонкими ногами дрессированная лошадь. Белый султан между ушей животного словно бы перекликался с белыми цветами в локонах наездницы.

Зрители зааплодировали, едва Лариса выехала и направила своего коня вдоль барьера. У Дмитрия Никифоровича вдруг перехватило дыхание. Он выпучил глаза и нетерпеливо принялся протирать стекла очков. Стоявшая рядом старая капельдинерша Марья Кузьминична громким шепотом сообщила ему на ухо:

— Ну хороша! Ну ничего не скажешь — хороша!..

А бухгалтер и не нуждался в этой оценке со стороны. Он не отрываясь глядел теперь на арену. Лариса улыбалась зрителям застенчиво и обаятельно. Ее густо начерненные ресницы то опускались, то поднимались, будто взмахи веера. Тоненький хлыстик с серебряным набалдашником трепетал в ее руке. Подчиняясь ритму мелодии, лошадь играла крупом, и пряные звуки саксофонов и скрипок тревожили зрителей…

Дмитрий Никифорович вытер пот, выступивший у него на лбу и на шее. Он повернулся, чтобы уйти, и не смог этого сделать.

Только после того, как Лариса четыре раза выбегала на аплодисменты, после того, как ее сменили на арене четверо казаков в черкесках и папахах и принялись показывать чудеса джигитовки, крича и стреляя из карабинов, бухгалтер поплелся к себе в фанерный закуток. Вслед ему несся приторный пороховой дым и вопли джигитов. Но в сознании Дмитрия Никифоровича все еще витал неземной образ худенькой девушки в белом газовом платье.

— Это что же делается? — бормотал про себя бухгалтер. — Бывает же такое… Ведь она приходила утром к нам в бухгалтерию — ничего подобного в ней и не было…

Не сразу сдался новому чувству Дмитрий Никифорович. Он пытался убедить себя в том, что, по сути, тут — нечто совсем иное, чем кажется ему: вроде как бы фальшивый акт о списании государственных ценностей.

— Я ж ее видел сегодня утром, — пытался себя утихомирить наш герой… — Девчонка и девчонка. Больше ничего!.. Похожа даже на нашу счетоводку Раю Черкасову… И вдруг нате вам: расфуфырилась вся… музыка какая… лошадь опять же — фу-ты ну-ты!..

Но, произнося мысленно эти слова, Дмитрий Никифорович даже вздрогнул, ибо припомнил, каким светозарным видением явилась на манеже Ларочка (не будем скрывать: теперь бухгалтер позволил себе мысленно именовать наездницу уменьшительным именем).

Усевшись за письменный стол, Дмитрий Никифорович попытался было немедленно начать работу над наиболее срочными ведомостями, что он привык делать ежевечерне. Но не тут-то было! Сквозь ряды и столбцы цифр проступал образ Ларисы. Бухгалтер поднял голову кверху, закрыл глаза и предался мечтаниям…

Немного времени прошло с того вечера, а в цирке уже все знали: неукротимый работник учета влюбился в Ларису. Не нужно было прибегать к сложным умозаключениям и тонким наблюдениям, чтобы постигнуть этот факт. Дмитрий Никифорович не мог равнодушно видеть предмет своей страсти. Он краснел, потел, поминутно протирал очки и заикался в присутствии Ларисы. Он стал следить за своей внешностью и приходил теперь на работу в праздничном костюме, что случалось с ним прежде только во дни, отмеченные собраниями, банкетами или угощениями. Этот буро-коричневый пиджачный агрегат дополнялся галстуком рыжего цвета с орнаментом из желтых заноз. Ботинки Дмитрия Никифоровича, доселе не знавшие гуталина, отныне блистали, как лак на козырьке кадровых военнослужащих. Нарукавники хранились в ящике стола. Щеки, в былое время заросшие постоянно рыже-седым ворсом, брились ежедневно. Ежедневно! От бухгалтера теперь пахло одеколоном «Свежее сено» — тоже ежедневно.

Не надо только думать, что Дмитрий Никифорович вел себя хоть сколько-нибудь активно. Он словно даже боялся остаться наедине с наездницей, если раз в неделю и представлялась на минутку такая возможность. Бухгалтер только стремился возможно чаще взглянуть на нее — и всё. Правда, однажды влюбленный купил букетик фиалок, но так и не решился поднести его, несмотря на то, что в тот день ему удалось четыре раза оказаться рядом с Ларисой. Дмитрий Никифорович непременно проходил мимо арены, когда ее номер репетировался по утрам. Опилки, взлетавшие из-под лошадиных копыт, попадали ему в глаза. Кони храпели и роняли пену, которая попадала иногда на его новый костюм. Лариса в будничном платье, плохо причесанная и ненагримированная вяло подпрыгивала в седле. Отец кричал на нее, если она совершала ошибки…

Словом, обстановка была такая, что вполне можно было бы сбросить с себя чары вечернего выхода прекрасной дамы в белом шифоне. Но — увы! — Дмитрию Никифоровичу даже в такие глубоко будничные минуты была мила эта девушка.

Ни чувство собственного достоинства, ни самолюбие, ни насмешки окружающих не действовали на платоническую страсть бухгалтера. Напрасно он уговаривал себя: «Это дело надо кончать, старик! Ничего хорошего из этого не будет; и как тебе только не стыдно глядеть людям в лицо?!» И на самом деле, Дмитрий Никифорович поспешно отворачивался от сослуживцев при первом же намеке на его злосчастное чувство. Он только сделался еще более придирчивым: в работе. Теперь буквально стонали те, кому приходилось получать подписанные им ордера в кассу или сдавать отчеты с подшивкой оправдательных документов…

К тому же очень часто бухгалтера не было на месте: он целый день бродил по зданию цирка, надеясь встретить Ларису. Общежитие артистов, где она жила с родителями и другими участниками своего номера, примыкало к помещениям служебного характера и амфитеатру цирка. И Дмитрий Никифорович с необыкновенной изобретательностью придумывал поводы, которые требовали его присутствия там и сям — в конюшнях, на балконе оркестра, за кулисами, в общежитии, в вестибюле, в буфете и так далее. Завидев его унылую фигуру, служащие цирка и артисты говорили:

— Вон наш Никифорыч ищет свою мечту…

Это вызывало общий смех. Бухгалтер слышал такой смех не раз. Иногда до него долетали и слова, возбуждавшие веселость за его счет. Дмитрий Никифорович краснел, опускал глаза, но упрямо шел туда, где, по его предположениям, мог бы увидеть Ларису…

А если встречал ее, то останавливался у дверей, в углу, за колонной или столбом — словом, на таком месте, откуда его не очень видно было, и не отрываясь смотрел на лицо девушки, на ее затылок, отягченный тяжелой косою, на ее стройную фигуру и мягкие движения…

Но апогеем каждого дня был тот момент, когда при звуках увертюры к конному номеру Дмитрий Никифорович появлялся в боковом проходе у манежа, поджидая появления верхом на белом коне своей возлюбленной. С некоторых пор бухгалтеру ставили стул во втором ряду партера сразу же у прохода. Но чаще он не садился. Стоя пожирал он глазами свое «мимолетное видение». Бухгалтер начинал трепетать, едва только синкопический вальс-бостон возникал в оркестре, предвосхищая на пять тактов выезд Ларисы…

В эти минуты он был счастлив. Сказать ли? Дмитрий Никифорович завидовал коверному клоуну Максу, который по ходу своей репризы подносил наезднице вместо букета — веник, обернутый ручкою книзу…

А как она? Как относилась Лариса к такому поклоннику? Сперва девушка сердилась: ей казались обидными шутки всего персонала по поводу внушенной ею любви. Затем очень уж некрасив был бедняга бухгалтер. Даже для роли платонического обожателя уместен был бы более авантажный мужчина. И, наконец, эти постоянные преследования… Ведь с точки зрения девушки Дмитрий Никифорович обратился в ее «хвост». Надо знать, сколь много времени проводят в помещении своего цирка артисты. Практически чуть ли не до самой ночи Лариса ощущала себя, как преступник, по следу которого спущена поисковая собака… Ну не собака — так полицейский…

Короче говоря, в один из дней Лариса уже сама стала искать уединенного свидания с бухгалтером в укромном месте. И когда такая встреча состоялась (разумеется, по инициативе девушки, ибо поклонник ее не способен был бы на столь решительный шаг), она спросила его громким негодующим шепотом:

— Слушайте, а что вам от меня надо?! Почему вы за мною все время ходите?! Вам мало, что над вами уже смеются, — да? Вы хотите, чтобы и на меня показывали пальцами? Я вам запрещаю меня преследовать, — вы слышите?! Запрещаю!

И Дмитрий Никифорович увидел в глазах Ларисы слезы…

Это потрясло старика. Он пробурчал что-то невнятное, однако косвенно выражавшее его намерение впредь не тревожить девушку, и удалился… Три дня ему удавалось сдерживать себя. Три дня он пытался прилежно сидеть за столом в фанерной своей клетке. Но на четвертый день, когда он услышал днем знакомые мелодии — это означало, что она репетировала свой номер, — старик, как сомнамбула, глядя вперед невидящими и немигающими глазами, направился к манежу…

А потом все стало как бы обычным; и Лариса не сердилась больше на бухгалтера. Она даже посмеивалась над ним вместе со всей цирковой молодежью. И Дмитрий Никифорович перестал огорчаться по поводу острот и подмигиваний, веселых жестов и даже свиста в свой адрес. Да надо сказать, что и шутить стали гораздо меньше. Как оно всегда бывает в замкнутых коллективах, новые сенсации, события, сплетни отодвинули в общественном внимании ранее возникший повод «пикантного» интереса. Люди переключились на обсуждение инцидента на почве ревности в номере канатоходцев…

И вот пришел конец выступлениям Ларисы: назавтра утром заказаны были три товарных вагона для лошадей и шестнадцать плацкартных билетов для артистов, конюхов, костюмеров и т. д. Разумеется, Дмитрий Никифорович по должности знал об этом даже ранее многих других. Итак, сегодня ему предстояло последний раз любоваться своей милой… Старик нервничал. Он часто задумывался, отклонясь от бумаг, лежавших на столе. Цифры и буквы выводил дрожащим почерком и даже не на тех местах, где им надлежало быть написанными. Сотрудникам приходилось по три раза окликать своего шефа, чтобы получить его указание или доложить необходимые ему сведения…

Репетиция конного номера на этот день была отменена, что также огорчало бухгалтера… И вот в одну из минут его горестного ухода от действительности подле стола раздался голос ее, да, ее — Ларисы! И даже ей пришлось три раза назвать старика по имени-отчеству, пока он не услышал наконец эти зовы. А услышав, он выдвинул голову вперед во всю длину шеи, раскрыл глаза и дрожащими руками протер очки. Сомнений не было: перед столом стояла Лариса и окликала его!

— Дмитрий Никифорович, — застенчиво потупив очи, произнесла наездница, — у меня к вам просьба…

— Просьба? Ко мне? — невнятно повторил он после паузы и принялся дышать так, словно пробежал сто метров.

— Да, если можно… если вам не трудно…

— Для вас… ради вас… нет, мне ничего не трудно… А что вам?

— Вот — отчет всего нашего номера… ну, денежный отчет… Пожалуйста, утвердите его поскорее…

И Лариса положила на стол объемистую кипу бумаг. Бухгалтер поглядел на бумаги, снова на Ларису… Рот его раскрылся. Он хотел что-то сказать, но — не смог. Он видел в ее глазах смущение, даже робость. Она его умоляла. Она!

— Я сейчас, — прохрипел он, — я сейчас подпишу.

И как бы вторым зрением, неясно и на короткий миг, узрел за спиною Ларисы все того же шустрого администратора с копною рассыпанных почти до плеч белесых кудрей… Впрочем, это Дмитрий Никифорович осознал впоследствии. А в ту секунду он был просто поражен: она просила оказать ей снисхождение! То было выше его понимания. Бухгалтер не мог терпеть такого положения, чтобы Лариса унижалась хоть в малой мере, хоть перед ним самим…

И нервным, поспешным, несвойственным ему движением Дмитрий Никифорович подписал первый лист отчета. Он обозначил этим, что полностью знаком и согласен со всем содержимым последующих девяноста семи листов!..

Сотрудники, сидевшие поближе к «кабинету» бухгалтера и с самого начала присматривавшиеся к описываемой нами сцене, дружно ахнули, когда скрипнуло перо типа «копиручет», выводя затейливую подпись главбуха… Лицо Ларисы озарилось счастливым румянцем. Кудрявый администратор громко крякнул от восторга. А наш герой… Наш герой сперва досыта упился радостью любимой, которою она была обязана ему — ему, и никому кроме! Затем он впервые за всю жизнь горделиво подумал о том, что и его работа, его место в жизни могут приносить людям (и ему самому) радость… Потом шевельнулся было внутри червячок сомнения: мало ли что там окажется— в отчете. Теперь уже и Дмитрию Никифоровичу придется отвечать за эти дела… Но червяк сразу куда-то исчез, словно его и не было. Осталась радость, растущая от милых слов благодарности, которыми оделяла его Лариса. Эта радость цвела в сердце нашего героя еще долго после того, как наездница покинула помещение, где работали деятели учета.

Зажмурившись и улыбаясь, запрокинув голову высоко-высоко, Дмитрий Никифорович молча прислушивался к мощной мелодии своего короткого счастья, гремевшей внутри его этаким космическим вальсом, похожим, однако, на тот мотив, под который выезжала на белом коне она…

Нашего героя пытались вернуть на землю. Счетовод подошел с ведомостью в руках. Агент по квартирным делам пытался получить справку. Еще кто-то что-то говорил рядом. Но Дмитрий Никифорович не отвечал никому. А вскоре он встал и молча удалился… Куда? Точно не известно. Известно только, что до конца рабочего дня его на месте не было. Наш герой переживал свою радость в тайном уголке. Не будем нескромными, не станем доискиваться, где помещается этот уголок. Перейдем сразу к тому моменту, когда в последний раз в этом городе Лариса выехала на арену в белоснежном туалете на белом коне…

Разумеется, Дмитрий Никифорович стоял на своем месте в боковом проходе. Более того: он осмелился кинуть на арену букет цветов, и притом — немалый букет… Лариса удивленно подняла брови и поклонилась ему с улыбкой, которая заставила нашего героя еще раз захлебнуться от счастья. Капельдинерша Мария Кузьминична только покрутила носом, наблюдая эту игру жестов и улыбок, и произнесла со значением: «Ну и ну!..»

А потом кончился номер. Кончился и спектакль. Все имеет конец в нашей жизни. И особенно грустны бывают окончания быстротекущих зрелищ… Разошлась публика… Артисты вернулись к будничным ежевечерним и ночным заботам и хлопотам…

Дмитрий Никифорович поплелся было домой, сотый раз перебирая в мыслях события этого необычного дня. И вот только теперь он осознал, что за спиною Ларисы, когда она просила его об утверждении отчета, стоял шустрый администратор конного номера. Новая страшная мысль как будто опалила все существо бухгалтера: очевидно, отчет был фальшивый. Иначе зачем бы администратору прибегать к помощи Ларисы? Этот ловкач знал, что наезднице отказа не будет. Потому и подсунул свой подлый отчет. Да, в мыслях наш герой уже называл отчет подлым.

Дмитрий Никифорович резко повернул назад. Через десять минут он сидел за своим столом в фанерном закутке и со всею тщательностью, которая прославила его в системе цирков, изучал отчет конного номера. Но — странное дело! — решительно никаких упущений, хитростей, а тем более подлогов, бухгалтер не мог обнаружить в этом отчете. Три раза Дмитрий Никифорович проштудировал всю кипу бумаг от первой до последней. И все три раза его верные счеты из пальмового дерева показывали ту самую сумму, какая была проставлена на первой странице и значилась как итог в самом конце записей… Ни одного сомнительного оправдательного документа. Ни одного незаконного или необоснованного расхода. Бухгалтеру стало казаться, что он сходит с ума. Какую же дьявольскую хитрость проявил кудрявый администратор, если он так ловко спрятал следы своих преступлений! А что преступления были — в том наш герой не сомневался: не зря же его обольщали ради этих бумаг!..

Давно уже наступило утро. Дмитрий Никифорович, утомленный бессонной ночью, тщетно старался придумать: как надо еще раз повернуть весь ход изучения оправдательных документов, чтобы найти все-таки: в чем тут хитрость?..

Рядом что-то загремело: это пришла уборщица. Она заглянула в закуток и всплеснула руками:

— Да что это вы, голубчик Дмитрий Никифорович! Так и не уходили?

Бухгалтер коротко кивнул подбородком:

— Срочная работа. Ничего не поделаешь, тетя Нюша…

— Да разве ее всю переделаешь проклятую — работу-то? — отозвалась уборщица. — Вы хоть себя пожалейте!..

В этот момент где-то близко раздались тяжелые и разнообразные стуки, храпы, скрипы… Возбужденные голоса говорили и кричали, спорили и командовали…

— Что это? — удивленно спросил бухгалтер.

— А группа Котяевых уезжает. Конники наши, — объяснила тетя Нюша и взялась за свою швабру. — Куда вы?! Что с вами?!

Бухгалтер стремительно бросился к дверям. Он ворвался в самую гущу людей, лошадей, багажа. Его толкали, на него кричали и грозили ему кулаками. Но он ничего не замечал: взгляд его искал Ларису. Наездница оказалась перед зданием цирка в автобусе, который должен был отвезти на вокзал всю группу. Дмитрий Никифорович подошел к окну автобуса, за которым виднелся чистый девичий профиль. Он протянул руку и дотронулся до сумки, которую она держала на коленях. Девушка повернула голову к окну и негромко ахнула. Глазами она спросила: что ему нужно?

— Он… он же совсем правильный, — негромко и с интонацией недоумения произнес Дмитрий Никифорович.

— Кто — правильный? — она ничего не поняла.

— Ваш отчет. Ну, отчет вашего номера…

— А! — выговорила она, и насмешливая улыбка появилась на ее губах. — Ну конечно… а как же иначе?

— Тогда — зачем?..

— Что — «зачем»?

— Зачем вы сами мне дали его?

Девушка звонко рассмеялась. Она смеялась все громче. И в автобусе и на площади перед цирком люди стали прислушиваться к ее смеху. А Лариса никак не могла остановиться. Она вытирала кулаками слезы, качалась на своем кресле внутри машины, махала сумкой. Соседи по автобусу невольно хохотали, глядя на нее. Наконец она принудила себя остановиться и выговорила почти неразборчиво — ее буквально корчило от смеха:

— Так ведь про вас говорят, что вы такой формалист, такой формалист… Говорят, без меня вы недели две жевали бы этот отчет. А нам сегодня ехать надо…

И она снова захохотала. Дмитрий Никифорович съежился, опустил плечи, потупил глаза и, стараясь быть невидимым, пошел прочь. Вслед ему взорвался целый шквал хохота: это Лариса объяснила своим друзьям, о чем она беседовала с нашим героем…

* * *

…Говорят, бухгалтер Дмитрий Никифорович сильно изменился, и сейчас уже о нем ходит иная слава: мол, хороший, отзывчивый работник. И что его так преобразило?..

Более ста портретов

Певица, пока пела, так хлопотала своими руками, что очень хотелось ее увидеть в положении Венеры Милосской.

* * *

— После менингита человек либо умирает, либо остается идиотом. Я это точно знаю, у меня у самого был менингит.

* * *

Раздобревшая супруга обеспеченного товарища. Производит такое впечатление: самовар в панбархате.

* * *

— Кого же это хоронят, сынок?

— Милиционера, бабушка.

— Царство ему небесное!.. Отсвистался, голубчик!..

* * *

Когда он попытался ее обнять, девушка сказала обиженным тоном:

— Вот уж я не надеялась, что вы будете себя так вести!..

* * *

— Ну вот, на душе у меня полегче стало…

— Поела ты, что ли?

— Нет. Отругала я его, как хотелось… Ф-ф-фу…

* * *

Она почти сознательно довела себя до уровня идиотки, считая, что быть умной или, не дай бог, образованной, — неженственно.

* * *

— На сегодняшний день, товарищи, мы еще имеем все-таки разницу между зимой и весною!

* * *

Приключенческую картину снимали в открытом море на парусном судне. Начался шторм, и в панике актер, игравший старого морского волка, кричал:

— Товарищи, да что же это?!.. Я хочу умереть разгримированным!..

* * *

А вот — противоположный характер.

На северном море такой же участник киноэкспедиции отправился в плавание на небольшом баркасе с двумя гребцами. Море разыгралось. И, опасливо посматривая на волны, которые уже перекатывались через палубу баркаса, артист спросил большого и сильного помора, мощно гребущего против волн:

— А что… можем мы потонуть?

— А как же… слободная вещь! — бодро ответил гребец.

* * *

Вышел к гостям, зевая, с лицом тисненым, как линкруст, — от складок подушки.

* * *

Заняв место начальника, первым долгом заказал себе письменный прибор из пегого камня с бронзовым орлом, как на нарзанных бутылках.

* * *

— Не советую вам пользоваться паромом: на этих паромах — ну буквально никаких удобств…

* * *

Блондинка на скорую руку.

* * *

О корыстолюбивом враче:

— Гомеопат, гомеопат, а деньги загребает аллопатою!..[1]

* * *

Человек с лицом сладко задумавшейся гири.

* * *

— Вчера, понимаете, слушал по радио пошлейшую хорошую музыку. Часа три кряду передавали. Оторваться нельзя было!..

* * *

— При старом правлении, товарищи, погода была безобразная. Только после того, как теперешний состав правления принял на себя руководство, дожди мало-помалу прекратились и…

* * *

— Как это противно, когда к женщине испытывают одно только грубое платоническое чувство…

* * *

— Скажите, пожалуйста, где здесь выход?

— Вот же написано, гражданка: «выход».

— Пожалуйста, не острите! Мы слишком мало знакомы!

* * *

— Ой, знаете, девочки, я с Клавой больше ни за что в кино не пойду: она, как в картине интересное место, все время меня щиплет…

* * *

— А женился ты на ней зачем, раз она тебе не нравится?

— Понимаешь, уж очень много у нее посуды…

* * *

— Почему, когда у мамы выходной, она — дома, а когда у няни выходной, ее никогда нету?..

* * *

Человек в ночной рубашке гордо глядит из окна мягкого вагона на перрон железнодорожной станции. Видно, он очень высоко о себе понимает.

* * *

Она была настолько решительна в своем стремлении быть красивой, что внушала уже не восхищение, а — страх.

* * *

— Нет, знаете, территориально я живу с Васей, а фактически с Петей…

* * *

Это был наивный негодяй. Он возмущался — именно возмущался, если узнавал, что где-то поступили по справедливости.

* * *

Она придумала себе походку в ранней юности. Уже в тридцать лет эта походка была неуместно кокетлива и развязна. А — в пятьдесят что будет?..

* * *

Он — оригинал, только пока на него глядят.

* * *

Очень приличный молодой человек. Собирает коллекцию носков.

* * *

У человека — ничтожный нос, но ковыряет он его часами. Прямо что-то мистическое!

* * *

— Не понимаю, зачем она ему говорит, что я — дура. Будто человек сам не разберет!

* * *

Цыганка пела, открывши рот и отклонив голову назад. Лицо — печальное. Ни дать ни взять — у зубного врача сидит.

* * *

Уныло, утомительно, назойливо вежливый человек.

* * *

Она себя самое рассматривает как очень дорогой подарок будущему мужу. Такой дорогой, что и дарить, в сущности, некому: достойного не видно…

* * *

— Знаешь, тетя, я не люблю этот градусник…

— Почему, деточка?

— Всегда я от этого градусника только болею… Как его поставишь, сейчас — эта, как ее? — температурка…

* * *

— Никогда не заведу себе собаку.

— Почему, Анна Николаевна?

— Собака — это тот же человек.

— Почему?

— Она жрет как лошадь!

* * *

В молодости она исполняла в цирке роль жены всех тех артистов, которым по случаю смертельного риска при выступлении надо было на публике прощаться с женою. И она очень убедительно прощалась.

* * *

Прохожий услышал голос из полуподвального этажа и остановился, чтобы подслушать. А это оказалось радио. Тогда прохожий крякнул, огляделся и пошел дальше с независимым видом.

* * *

Акварели на стене, неумело изображающие элегантную и высокую блондинку, рассказывали, что думает о себе толстенькая и коротенькая хозяйка комнаты.

* * *

На эстраде «фельетонистка», произнося патетически-сатирический монолог, грозно обращалась к зрителям:

— Граждане! Имейте же стыд и срам!!

* * *

Размеры таза не позволяли ей делать вид, что она — стремительно-изящная. Приходилось притворяться умной, чуткой и даже душевно-глубокой.

* * *

Нормальный состав редколлегии: лебедь, рак да щука.

* * *

Калорийная красавица!

* * *

— Он же — форменный неврастеник!

— Ах, боже мой!.. А кто у нас теперь врастеник?!..

* * *

Мастер формулировок. «Осторожничает» всегда. Желая обедать, говорит:

— Отдельные товарищи не прочь уже покушать…

* * *

Амплуа: мужское инженю.

* * *

— Папа, Кожедуб — скокажды герой? (то есть сколько раз).

* * *

Лектор:

— Передвижение себя самим собою мы называем ходьбой.

* * *

Купальные трусы на восемнадцать пуговиц, как баян.

* * *

Ребенок — лысому человеку:

— Дядечка, у тебя не голова, а муходром.

* * *

Амплуа: социальная зануда.

* * *

Платье с узором «грибы-ягоды».

* * *

Крепко Ванька печку сложил: аж дым с трубы нейдет.

* * *

Учительницу, которая обожает читать нотации, вместо Натальи называли Нотацией Николаевной.

* * *

— Чему вас учили в детском саду?

— Наш учили не боятьша кошек.

* * *

— Я являюсь автором романа «Баранина» о проблемах мяса и шерсти.

* * *

Его сочинения напоминали плов: нарочито-восточный стиль, жирные поучения и сухожилия мыслишек.

* * *

Молодой человек с лицом, осатаневшим от гордости по тому случаю, что он считает себя красивым.

* * *

Оратор на юбилее говорил загадочно и значительно, как гадалка.

* * *

— Честь нашего рыёна требует того, товарищи!

* * *

Зверски курносое лицо!

* * *

Ребенок, потерявший ключ к заводной игрушке, весь вечер повторял:

— Где хлюч?

* * *

Мерцающая улыбка «а я что-то знаю» обычно озаряет лицо блудницы или идиота…

* * *

Будь такое лицо, как у этой «дамы», у кого-нибудь из мужчин, — говорили бы, что у него грубое лицо.

* * *

Бытовая повесть «Суровые портянки».

* * *

— Нет, вы знаете, я изо всех театров люблю ресторан.

* * *

У нее серьги, как изразцы для печки.

* * *

Коловоротное сопрано.

* * *

Кошка-самоснабженка.

* * *

Тётка-невидимка.

* * *

В техникуме нарпита: доцент кафедры холодных закусок.

* * *

— У нее платье в клеточку, сшито в ёлочку.

* * *

— У нас в Ливнах в старое время купец трех жен насмерть защекотал.

* * *

— Нам за границей давали кофе прямо в койку.

* * *

— Райпсих нашего района.

* * *

— У них такая комфортомебельная обстановка!..

* * *

На шее у нее ожерелье из фаянсовых деталей электропроводки.

* * *

В зоопарке:

— Девушка, как тут пройти к бегемоту?

— Напрасно идете: бегемот бюллетенит.

* * *

Ел желе вилкой.

* * *

— Да-а-а… Ну, царь-девица, конечно, увидала, что Иван-царевич разрублен на куски. Сейчас же она ему оказала первую помощь: спрыснула живой водой с пенициллином. Иван-царевич ожил, вынес царь-девице благодарность и опять возгласил: «А ну, все на борьбу с Кощеем!»

* * *

— И тогда он им устроил банкет в шалмане.

* * *

Оратор:

— Это должно стать на несколько иные ноги!

* * *

Киностудия «Диэтфильм».

* * *

— Я читала сочинение Толстого «Поликлинушка».

* * *

— Нашим маникюршам промфинплан выдан в пальцах — что-то около пяти тысяч пальцев на квартал…

* * *

Театр кинохроники называли в городе так: «Дела давно минувших дней».

* * *

— А Оля сидела, не находя себе места.

* * *

— Видела я Васю во сне… будто молодой, красивый… но — лысый!..

* * *

— Если взять весь земляной шар…

* * *

У нее своя арифметика идиотки:

— Если мне за таз дают пятнадцать рублей, а ко мне приехала моя тетя, которой я не видела двадцать лет, так ясно, что я таз не продам, а отдам тете!..

И правда: двадцать ведь больше пятнадцати…

* * *

Читали вслух длинную резолюцию, которую надо было утвердить. Это были двадцать пять страниц обычной бюрократической болтовни. Дочитали. Председательствующий спросил:

— Кто хочет высказаться?

И молодая длинноносая бюрократка в очках почти простонала в истоме, оценивая резолюцию:

— Хорошо-о-о…

* * *

— Она — знатный человек. Женщина выдающаяся. Чем у нее муж занимается?

— Ничем. Так — приженер… При своей жене то есть.

* * *

— Что это собачка у вас такая худая, товарищ сторож?

— А!.. Если этой собаке создать условия, она перестанет сторожить.

* * *

Из «заявления»: «…и к тому же окончательно распоясавшийся Пантюхин перекусал большинство жильцов нашей квартиры посредством своей собаки».

* * *

— Знаете, доктор, и сердце у меня болит, и сюда вот отдает — в крыльца, и печень скучает, и под ложечкой сосет, и поясница ноет, и в животе что-то вроде щелкает, и сама я себя плохо чувствую…

* * *

— Она еще говорит, что я ее ударила. Это, конечно, неправда, но так ей и надо!

* * *

Аргумент в споре:

— К сожалению, я этого не знаю, но я вас уверяю!

* * *

Прения по докладу директора:

— Все успехи и достижения в работе нашей конторы зависят исключительно от нашего уважаемого директора Андрея Степановича Крыжицкого!

Голос с места — Ну, это уже преувеличение!

— И преувеличения тоже исходят от Андрея Степановича! Да, да!

* * *

Запас вежливых слов у него был столь ограничен, что, когда ему захотелось быть учтивым в вагоне, он постучал в соседнее купе и сладким голосом спросил:

— К сожалению, у вас нет чайничка?..

* * *

Хитрый «стрелок», просящий подаяния в загоне пригородного поезда, останавливается у дверей и сиплым басом возглашает:

— Граждане! У женщин не прошу: женщины меня не поймут. Прошу исключительно у мужчин. Не на хлеб прошу, а — на сто грамм!..

Общий смех. Собрав благостыню, «стрелок» встряхивает кепку с полученными деньгами и, уходя, изрекает:

— Спасибо, однополчане!..

* * *

— Сперва я постриглась по моде, а потом опять отпустила волосы в длину…

* * *

— Там можно было бы украсть пару сапог… Но я не украл… И потом меня из-за этого так совесть мучила!..

* * *

— Мой муж — хороший… его все любят… Только я его не люблю.

* * *

Их брак был похож на танец «кадриль»: они все время то сходились, то расходились…

* * *

У ребенка закатился мячик под кровать. Он просит достать его. Мать говорит: достань сам. Ребенок полез было, но отшатнулся.

— Ну, что же ты?

— Ой, там под кроватью уже поздно!..

* * *

— Если мне не создадут условия для работы, я уйду к чертовой матери по собственному желанию!..

* * *

— Твое дело — попасть под трамвай. А у меня в «Скорой помощи» знакомство есть!

БУДНИ ИСКУССТВА

Старичок

Парамонов, Петр Памфилович — крупный работник межобластного масштаба, недавно занявший должность заместителя председателя совнархоза в новом для него городе, с недовольным видом вышел к автомобилю из своей квартиры. То, что ему вот сейчас, вечером, надо выезжать по поводу, который казался ему не слишком уважительным, вызывало у Парамонова некоторое раздражение. Но не поехать нельзя было: прямой начальник Парамонова — председатель совнархоза — попросил его неделю тому назад:

— Слушай, друг, уважь, пожалуйста: выступи ты на «устном журнале» во Дворце культуры трубопрокатного завода. Я не мастак речи говорить и, боюсь, убуду в командировку в центр… А завод у нас имеет в области большой авторитет, отказывать им не хочется… Вот ты и порасскажи там рабочему классу: каковы планы на семилетку у нас в экономическом районе…

Парамонов согласился с легкой душой: тогда думалось, что это будет еще не скоро. И к тому же Парамонов считал, что язык у него подвешен хорошо. Материал ему был известен досконально… Словом, так и порешили.

И вот теперь, выйдя из дома, Парамонов сварливо спросил у шофера:

— С трубопрокатного? За мною?

Шофер, поспешно закивав головою, отворил дверцу кабины. Парамонов с давно отработанной степенностью уселся рядом с ним. Машина тронулась. Парамонов молчал. Молчал и шофер.

И вдруг сзади раздался голос:

— Товарищ водитель, а когда у вас начало?

Парамонов, удивленный тем, что в машине есть еще кто-то, неторопливо повернул голову. В скупом свете уличных фонарей, проникавшем внутрь машины, он увидел какого-то старичка, который глядел на водителя и, как показалось Парамонову, искательно улыбался. Бритое лицо его было покрыто множеством морщин, а клочковатые брови приподняты.

Шофер ответил с явной симпатией к старичку:

— Не опоздаем, товарищ артист!..

Дальше опять поехали молча. Через некоторое время машина въехала в ярко освещенное пространство перед фасадом Дворца культуры.

— Приехали! — сообщил водитель и сам повел гостей за кулисы.

В кабинете директора приехавших уже ждали. Чьи-то ловкие руки приняли пальто и кепку Парамонова. А старичка артиста еще в коридоре окружила группа молодежи, радостно загалдевшая при виде его сухонькой и маленькой фигуры. Они и говорили, и смеялись, и что-то ему совали все вместе…

Парамонов с неодобрением обошел эту группу, направляясь со специальным провожатым на сцену, где уже началась программа «устного журнала».

На сцене справа от зрителей стоял небольшой стол для «президиума» вечера. Кое-кто из выступавших сидел за этим столом. Сюда же примостился и Парамонов. А слева, поближе к рампе, установлена была обычная ораторская трибуна с графином воды и скрытой в пюпитре лампочкой.

Постепенно Парамонов осмотрелся. Заполненный зрителями зал с интересом слушал повествование чемпиона Европы по десятиборью. Этот молодой человек только что приехал из-за границы после соревнований, где он одержал победу. Парамонов тоже прислушался к рассказу спортсмена и, соорудив на лице нечто вроде поощрительной улыбки, изредка кивал головою в знак одобрения тому, что говорил легкоатлет.

Внезапно председательствующий — главный инженер завода — наклонился к Парамонову и шепотом спросил его:

— Вы не возражаете, если я вам сейчас дам слово?

Парамонов с секунду подумал и согласился. Он извлек из портфеля листки бумаги с тезисами и цифрами и начал прокашливаться…

Через несколько минут десятиборец сошел с трибуны и, споткнувшись о ковер, на котором стоял стол президиума, проследовал во второй ряд стульев за этим столом.

А председательствующий уже объявил о том, что слово предоставляется товарищу Парамонову…

Зампред совнархоза солидно прошел несколько шагов, отделявших его от трибуны, разложил на ее пюпитре свои бумаги и в последний раз откашлялся. Речь его потекла гладко. Аудитория проявляла внимание и к цифрам и к комментариям, какими снабдил свои сведения оратор. Особого оживления, естественно, не было, да Парамонов и не ждал его. И вдруг — после того, как он сказал, сколько к концу семилетки в области будет производиться химических удобрений, раздались бурные аплодисменты. Парамонов опешил. А овация продолжалась. Тогда оратор растерянно обернулся в сторону президиума. Мгновенно он понял, что произошло: на сцену вышел тот самый старичок, который ехал в одной с Парамоновым машине. Его-то и приветствовал весь зал.

Напрасно артист жестами показывал, что эта овация мешает выступающему. Публика продолжала хлопать. Тогда поднялся председатель. Он мимикой и звоном колокольчика призвал к порядку присутствующих. Постепенно зал затих.

Парамонов проговорил еще минут пять и на том закончил. А председательствующий предоставил слово заслуженному артисту республики Владимиру Андреевичу Голубкову. Снова начались аплодисменты. На этот раз они прекратились, как только Голубков поднял руку.

С доброй улыбкой старый артист глядел на зрителей. И зал улыбался в ответ ему. Не сразу начал говорить старик. И говорил он до такой степени просто и естественно, что казалось, будто перед ним не тысяча слушателей, а человека три-четыре, и притом хорошо знакомых ему, Голубкову. Он словно бы рассуждал вслух:

— Чем я могу вас удивить, друзья мои? Вы меня знаете вот уже более двадцати лет, и я вас столько же знаю… Ну конечно, не самых молодых из вас, а тех… кто поближе ко мне по возрасту… И видели вы меня, наверное, во всех ролях, которые я играл и играю в нашем — нет, в вашем! — театре… Так позвольте сегодня обойтись без «повторений пройденного»: позвольте мне сегодня показать вам — именно «показать», а не сыграть— монолог из новой пьесы, что готовится у нас. Автор вам тоже известен: наш же журналист Евстигнеев. О чем пьеса — пересказывать не стоит. После сами посмотрите… А вот разговор этот, который ведет в пьесе старый рабочий со своим племянником, он, по-моему, может вас заинтересовать… да и продолжается он только шесть минут…

В зале засмеялись. Смех был веселый и дружественный. Может быть, такой смех стоило бы назвать «смехом в кредит»; аудитория очень верила оратору и знала: все, что он будет говорить, непременно окажется интересным…

— Итак — монолог рабочего Ивана Дмитриевича из пьесы Евстигнеева «Белое озеро», — сказал Голубков.

Он на секунду замолк. И в зале словно бы сгустилась тишина.

Внезапно старик повернулся к президиуму и глазами поискал чего-то… Кое-кто из президиума подались навстречу, желая помочь артисту найти то, что ему требуется. Но старик уже и сам нашел: он взял с пепельницы крошечный окурок. Двое из сидевших, не сговариваясь, поднялись и предложили старику свои портсигары. Но он, не обратив внимания на эти жесты, вернулся к авансцене. Окурок он держал теперь тремя пальцами (большим, указательным и третьим) так, словно всю жизнь не расставался с «цигарками-самокрутками»… И мертвый, потухший окурок словно ожил в этих старческих руках. А старик принялся часто подносить его ко рту. Но не только зрителям, а и в президиуме стало казаться, будто старик взаправду затягивается…

Что-то переменилось теперь в лице старого актера. Нет, он не сделал гримасы, не сжал рта, не насупил бровей… Словом, внешне Голубков остался таким же, как и был. Но совершенно явно для всех на авансцене возник другой человек. Нельзя было сразу постигнуть весь характер этого нового старика. Однако и по первому взгляду заметно стало, что он и суров и отзывчив в одно и то же время. Прожитая жизнь— нелегкая, трудовая, но отнюдь не лишенная радостей и успехов, — проступала в ссутулившихся теперь плечах, в задумчивом прищуре глаз, в неторопливых, но складных движениях. Двигался и жестикулировал внезапно отяжелевшими руками этот новый старик так, что делалось понятно: именно про этаких вот пожилых мастеров принято говорить «золотые руки». Какой-то новый жизненный ритм появился теперь во всем существе старого артиста.

И вот этот новый человек, появившийся на авансцене, заговорил рабочим своим языком. О чем? О многом. О самом важном. Важными, идущими к делу, казались не только его слова, но и интонации, манера говорить, чуть изменившаяся артикуляция каким-то чудом увеличившегося рта, уголки которого теперь слегка опустились книзу…

Старик обращался к молодому человеку, к своему племяннику. Этого племянника ни в зале, ни на сцене не существовало. Но каждый из зрителей готов был подтвердить, что такой молодой человек присутствует на вечере. Было ясно, что он должен стоять понурив голову и слушать неприятные для него речи старика, не смея уйти или ответить…

Между тем старик говорил обыденные вещи. Никакого пафоса не слышно было в этих отрывистых фразах, чередовавшихся с тяжелой одышкой престарелого труженика. Но в том-то и дело, что помимо слов произносимых над залом властвовали слова непроизнесенные. Весь ход мыслей старика, ход ассоциаций в его сознании — в сознании доброго и честного русского рабочего, одного из тех, кто готовился к революциям 17-го года задолго до 1905 года; кто отдавал своему классу и своей стране не только значительную часть скудного заработка, не только всю энергию и силу ума, а и самое свое сердце; вся великая правда и великое, десятилетиями труда и подвигов заработанное право говорить от имени народа вступили здесь в спор с парнишкой, который пришел на готовое сразу в пятидесятые годы и надеялся, что можно будет оттолкнуть от себя «лишние» (с его точки зрения) заботы и принципы.

Старик от спокойных фраз начала своей речи перешел к едкой иронии, излагая в беспощадных формулах цинические воззрения юноши. Он понимал насквозь нехитрую психологию потребителя, которой оснащен был его младший товарищ и даже родственник, но родственник отнюдь не по духу. Зрителям почудилось, что они видят, воочию видят, как корёжится парень, слушая неторопливые, беспощадные слова старика… Ирония становилась все более горькой. И вот уже исчезло из речи точно прицепленное и очень похожее воспроизведение пошлых доводов и излюбленных выражений неумного гуляки, лодыря, почти что вора — а таким возникал из косвенного описания невидимый собеседник старика. Смешки, возникавшие в зале в первой части монолога, затихли… Лишенная пафоса вначале, речь старика постепенно накалялась, начинала звенеть металлом.

И все видели, что этот пафос не наигранный. Нет, это было душевное волнение советского человека, соприкоснувшегося с чем-то значительным не только в жизни всех наших людей, но и в его личной жизни. Этот пафос выражался не повышением голоса на красивых, заранее отработанных модуляциях и не позами, выверенными перед зеркалом или на репетициях. Наоборот, еще тише стал звучать хрипловатый басок старого артиста — рабочего: их уже нельзя было разделить. Чуть задрожали руки, повторявшие все те же самые — скромные и вялые с виду, скупые жесты. Только окурок чаще стал появляться у рта да как-то нервнее «обирала» лацканы пиджака кисть левой руки…

Монолог между тем продолжался. Теперь старый артист, как выражаются музыканты, «шел на коду» — к концу. Голос стал мягче и еще душевнее. Он не только словами, а порывом всего существа своего хотел сообщить воображаемому собеседнику, что не считает его конченым человеком; надеется, что тот образумится, поймет, о чем ему толкуют; подумает о будущем — и своем, и своих друзей, и о будущем всей страны… И в этой части монолога уже трудно было отделить чувства одного — артиста — от чувств всех сидящих в зале, от их судеб, мыслей, надежд, опыта, доброты и коллективной суровости, отзывчивости и разумной строгости… Уже не одна неторопливая слеза прочертила извилистую дорожку среди морщин на щеке исполнителя и по щекам его слушателей. Артист-старик закончил. Он стоит у рампы, просветленными и счастливыми глазами глядя в зал…

Как это всегда бывает, когда зрители воистину потрясены, аплодисменты начались не сразу. С минуту зал безмолвствовал. Старый актер поклонился публике и медленно пошел к своему стулу. И только тогда зал взорвался аплодисментами. Артисту пришлось раз пять подниматься с места и кланяться, прижимая руки к сердцу и улыбаясь во все стороны. Теперь эта улыбка уже не казалась Парамонову искательной…

— Любит его народ у нас! — сообщил Парамонову сосед в президиуме, и с явной гордостью сообщил, словно в этой любви была его, соседа, личная заслуга…

Объявили антракт. Распорядители известили и Голубкова, и Парамонова, что машина для них готова. Простившись с теми, кто был за кулисами, оба выступавших вышли на улицу.

Когда подъехала машина, Парамонов почтительно открыл дверцу, ведущую в кабину шофера, и почтительно же предложил:

— Садитесь сюда, товарищ Голубков…

А сам скромно уселся сзади.

Ехали опять молча. Только было слышно тяжелое дыхание «старичка». А Парамонов размышлял про себя:

«И черт его знает, что это такое у него внутри?.. Поглядеть — с виду ничего особенного: старичок как старичок. Смахивает на нашего экспедитора Прямкина… А ведь поди ж ты — как умеет загибать!.. Надо будет сходить к ним в театр, посмотреть: что он там еще представляет?.. Н-да… этак, пожалуй, ни один из наших пропагандистов не сумеет…»

И Парамонов, наклонившись всем корпусом вперед, с уважением слушал старичка, который начал разговаривать с водителем на темы, интересные для водителя: о дурных характерах у работников милиции и о неизбежности сверхурочной работы, «раз ты пошел в шофера»…

Завлит поневоле

Этот разговор я подслушал в московской секции драматургов (ул. Воровского, д. 50). К сожалению, беседа началась несколько раньше, чем я вошел в комнату; посему я лишен возможности поведать читателю, о каком именно театре шла речь.

А услышал я вот что.

— …ну, вы же знаете: я с этим театром связан много лет. Теперь: вчерашний день утром сижу я дома и соображаю, как надо исправить мою пьесу, чтобы сюжета не испортить и не поссориться с женою главного режиссера… И вдруг мне говорят, что меня спрашивают. Кто спрашивает? Я выхожу с таким вопросом в переднюю и слышу, — очень знакомый старушечий голос отвечает: «Спрашивают из театра… завлит спрашивает!» А в передней стоит гражданка, действительно мне хорошо известная — тетя Ню-ша: она в этом театре работает много лет, но на амплуа курьерши или там уборщицы— словом, как это теперь называется, «техничка»… Я ей тогда — с удивлением:

— Тетя Нюша, — вы?!

— Я.

— Почему же вы говорите: «завлит»?

— А я и есть теперь у нас завлит.

— Позвольте!.. Насколько мне известно, вы были…

— Техничка. Факт. А вот уже второй месяц состою именно что в завлитах. Чего удивляетесь? Дело удобное и для меня и для театра.

— Но как это получилось, тетя Нюша?!

— Могу рассказать. Только вы сперва получите вашу пьесочку и распишитесь мне… да не здесь, а во-он тут, внизу. Вот так. Спасибочки. Насчет поправок к этой пьесе письмо — там же, в папке. Да-а-а… А вышло дело, стало быть, так. Работала я себе курьершей. А в завлитах у нас ходила эта Валечка… да вы ее небось помните… Завлит как завлит: и Гитис кончила, и ногти красит, и даже слова из науки произносить умеет. А только потребовали от нашего театра сократиться на две штатные единицы. Ну замдиректора нашел одну актрисёнку завалящую, которая постоять за себя в народном суде не сумела, так что обратно к нам ее не впихнули. А вторую единицу намечают либо меня — «техничку», либо завлита, потому — больше некого…

— Позвольте, откуда вам известно, что…

— По моей работе, безусловно. Ведь когда идут разговоры насчет сокращения, то никого из работников театра не пропустят в кабинет. А меня — сами вызывают: подай, мол, чаю, вынеси окурки… И, меня не остерегаясь, обсуждают, как и что и кого сокращать… Вот так я и дозналась. А как дозналась, то сейчас пришла к замдиректору (известно ведь, театр весь на нем лежит: директор у нас чересчур ответственный, сам — народный артист, ему работать некогда; главный режиссер больше трудится, чтобы про него в газетах пропечатали, где он вчерашний день ужинал или кого на вокзале встречал; а замдиректора— тот завсегда при деле). Да. Пришла я к замдиректору: «так и так, говорю, без курьерши вам — каюк. А что эта завлитиха делает, так это я со спокойной душой возьмусь за нее исполнять, но, безусловно, ставку мне оставьте завлитскую, а не мою…»

— Так и сказали?!

— А чего я буду стесняться? Мы, «технички», может, самые самостоятельные изо всех специальностей. За нами знаешь какая охота идет по всему городу?.. Вот сейчас повсюду опять сокращения, а пройди по улице — на редких дверях не наклеена записка: требуется, дескать, уборщица… либо — курьерша… Да-а-а… Правда, на мои слова даже замдиректора удивился. На что оборотливый человек, три финансовые ревизии пережил, из министерства обследование перехитрил, а тут растерялся… «Как же ты, говорит, тетя Нюша, станешь справлять дела по литературной части?» А я — в ответ: «Как она справляла, так и я буду справлять»; на пьесы-самотёк эти ответы у нас заготовлены предпредыдущим завлитом, они у машинистки, у Марьи Карповны, хранятся, так я подобный ответ законвертовать да расписаться внизу сумею: ведь вот же когда я зарплату получаю, то сама расписываюсь… Да-а-а… А что касаемо до пьес, которые заказанные, либо принес ее автор, что на улицу Воровского в ихний Союз вхождение имеет, так этому чего надо отвечать? — известно: еще, мол, читаем… Только и всего. Даже кто именно читает, и того говорить не положено. Читают — и всё тут. Это опять мне известно. А уж окончательный ответ такому автору все равно и Валя не давала, а исключительно, значит, режиссеры. Так оно и впредь будет. Зато меня при новой моей должности на любое заседание послать можно будет — и наверх, и вниз, и вбок… «Подумайте сами: какое для вас облегчение! — это я замдиректору говорю. — Я только что вязанье свое с собою прихвачу и хоть в министерстве, хоть в Союзе писателей сколько хочешь времени просижу на совещании или там семинаре; даже лишнего словечка не сболтну в прениях и вас не подведу: буду сидеть, вязать да помалкивать…» Вот так.

— Ну и что же — замдиректора?

— Покобенился немного. А потом смотрит— да, действительно, им же будет удобней… Провели приказом. Вот я и работаю.

— Но все-таки… ведь согласитесь, что литературная часть, она имеет известные особенности, — это я ей возражаю, с трудом подбирая слова.

А тетя Нюша мне:

— Кто говорит!.. Только ведь отучили они свою литературную часть от настоящего дела. Давно уже отучили. Теперь им со мной куда удобней, чем с настоящим-то завлитом… Ведь до Валечки еще у нас три… нет, четыре завлита были, и которые тоже безо всякого то есть толку. На одних побегушках. Л уж в этом я любому завлиту нос утру. Все ж таки сноровка у меня есть и единый билет на транспорт… Ну, я пошла. А то завлитство завлитством, а настоящее дело тоже забывать нельзя: скоро мне надо директору чай подавать. Опять же — сегодня полотеры придут… Прощения просим.

— До свидания, тетя Нюша… товарищ завлит! Желаю успеха!..

Так я сказал моей старой знакомой. А сам вот уже неделю думаю: правильно ли это или — неправильно?

Разносили

В драматическом театре областного значения был поставлен так называемый «глубокий дискуссионный спектакль». Специально приглашенный из столицы первоклассный режиссер превзошел самого себя по части глубины замыслов, откровений, транскрипций и прочих новаций.

Театральная пресса два месяца жевала этот спектакль; приезжали московские театроведы по командировкам из государственных и общественных организаций (по части искусств); тугоумные критики выдавливали из него темки для своих статеек вроде «Проблема фанеры-матушки в декорациях» или «Смеет ли курить положительный герой нашей эпохи?..»

Были диспуты специально о данном спектакле — как на месте в области, так и в Москве; были интервью в журналах, эпиграммы и фотоснимки, изображавшие режиссера спектакля, тыкающего указательным пальцем в макет спектакля, а рядом с ним художник спектакля тоже тыкал пальцем в макет спектакля.

Были снимки, на которых группа загримированных актеров, патлатых и глазастых, как бы взяла в плен двух штатских без грима: режиссера спектакля и композитора спектакля. Словом, все было по самому первому разряду.

Но вот отшумели аплодисменты общественных просмотров. Откланялись у рампы якобы смущенные режиссер спектакля, художник спектакля, композитор спектакля и балетмейстер спектакля (автора не было, так как это была полуклассическая драма прошлого века). Потянулись, так сказать, будни. И на девятом представлении произошло следующее.

Герой-неврастеник в сильной сцене третьего действия, изображая исступление, между двумя красивыми раскатами бархатного своего баритона чуть подвизгнул. Этот трагический голосовой нюанс, эта правдивая акустическая краска обычно вызывала у зрителей дрожь ужаса и легкий холодок, волной пробегающий по спине. Но на сей раз кто-то в публике хихикнул в ответ на неожиданный визг. Откликнулись смешком еще трое. Правда, смех сейчас же погас по случаю сильно драматического положения на сцене. Но дело было сделано.

Возвратившись после этого акта в уборную и легонько перед зеркалом вытирая пот со лба (чтобы не испортить грима), характерный актер завистливо сказал:

— Видали, какой у Васьки сегодня прием был? Смеялись! (Васька и был герой-неврастеник.)

Комик, который сидел рядом, живо отозвался:

— По-моему, это хамство с его стороны. У меня режиссер отменил мой самый лучший фортель — знаешь, я хотел живых котят положить в карман, — отменил, потому что, изволите ли видеть, это не в плане и не в разрезе постановки, а наряду с этим герой-неврастеник трючит почем зря. Ну ладно!

Я завтра тоже гримок один сделаю. Посмотрим, кто кого пересмешит!

И действительно, на следующем представлении этой пьесы комик приляпал себе фигурный нос, одну бровь опустил на самое веко, другую поднял наискось до середины лба, увеличил при помощи гуммоза уши, а парик достал, по форме напоминающий огурец. Едва он высунул на сцену лицо из-за двери, в зале начался дружный хохот.

Тогда «характерный» решил, что пришла пора и ему повеселить почтеннейшую публику.

— С какой стати? — сказал «характерный». — Я тоже дорожу успехом у зрителя!

И внес в исполнение своей роли новую деталь: стал хромать на левую ногу. Но не просто хромать. Нет, перед тем как поставить на пол левую ногу, он отбивал ею четыре па чечетки и вилял бедром, как будто берцовая кость выскочила из своего штатного места в тазе и никак не может попасть обратно. Все эти хлопоты увенчались успехом: каждый шаг левой ноги вызывал почти овацию зала.

Тогда сказала «с какой стати?» пожилая героиня. И, со своей стороны, оживила спектакль необычайно замысловатым тиком лица. Тик этот состоял из ряда движений и вздрагиваний, чередовавшихся с той же правильностью, с какой сменяют друг друга разноцветные огни сложной световой рекламы. Публика, разумеется, смеялась и над тиком.

Тогда сказали «с какой стати?» еще двое актеров. Один украсил свой монолог гулкой икотой, примерно так:

— О, как я хотел бы… ик!.. чтобы этот негодяй… ик!.. попал бы в… ик!.. и я бы ему… ик!.. или даже… ик!.. ик!.. ик!..

Другой актер внес такую отсебятину: он ни с того ни с сего выпивал на сцене десять стаканов воды. Выпивал честно, без обмана. И надо сказать, что это очень нравилось публике. Начиная с шестого стакана в зале воцарялась тревожная тишина, какая бывает в цирке при исполнении «смертельных номеров». Тишину прерывал только счет стаканов, который вели вслух наиболее экспансивные зрители.

— Седьмой стакан лакает! — гулко хрипел кто-нибудь в бельэтаже.

— Восьмой! Девятый!.. — откликалось в партере. — И смотри: без обмана пьет — видишь, как у него живот оттопырился!

Исчезновение содержимого десятого стакана вызывало дружный раскат смеха и так называемый гром аплодисментов.

Выходной актер, исполнявший роль лакея, крайне печалился полной невозможности вызывать смех. Он давно уже сказал «с какой стати?», но всё не мог придумать ничего подходящего. Наконец однажды, выйдя на сцену, он почувствовал прилив вдохновения. По роли ему надлежало сказать «барину»: «Вас спрашивает граф». Но «лакей» подмигнул в публику и весело сказал: «Вас спрашивает князь».

Так как в пьесе действовал персонаж с графским титулом, который уже известен был публике, а князя никакого не было, то актер, игравший барина, постарался найти выход из положения:

— Вот как? А я жду графа.

«Лакей» упрямо поднял глаза к выносному софиту и заявил:

— А там князь.

Когда зрители отсмеялись, «барин» сказал:

— Что же, придется мне подождать графа.

— А графа сегодня не будет.

— Наверное не будет?

— Да уж будьте покойны!

— Ха-ха-ха!.. (Это в зале.)

— Ну, что ж делать!.. Тогда зови своего князя!

Лакей, кивнув головой, важно сказал:

— То-то! — и пошел за кулисы, провожаемый буквально ревом партера.

Последним перешел в лагерь комикотворцев герой-неврастеник. Он в самой ответственной сцене стал делать вид, что теряет брюки. Это выразительно демонстрируемое единоборство человека со штанами вызывало помимо гомерического веселья еще и чисто спортивный интерес зрителей.

— Хи-хи-хи! — несется откуда-то из амфитеатра. — А ведь они его одолеют! Сползут на пол!

— Брюки-то?., хе-хе… не скажи. Смотри — он обеими руками держит!

— Чудак-человек! Так ведь играть-то ему надо или нет? Как сделает жест покрупнее, так они… Ага! Видал: поехали! Обе руки сразу поднял, дурак! Ха-ха-ха!!..

На следующих спектаклях уже все актеры, оставив образы, роли, мизансцены, замыслы, откровения, транскрипции и новации, выходили в порядке живой очереди к рампе и, протягивая в зрительный зал руки, выпрашивали у публики смеха и аплодисментов.

…Спектаклей через пятьдесят режиссер, поставивший эту пьесу, приехал в город, где шел спектакль. Примерно к середине второго акта режиссер с видом, исполненным скромности, однако же не лишенным и собственного достоинства, вошел в кабинет директора театра.

— Давненько, давненько мы вас не видали! — приветливо сказал директор. — Когда изволили прибыть?

Режиссер тонко улыбнулся и ответил:

— Сегодня утром приехал. И специально — к вам. Захотелось посмотреть на свой, так сказать, опус…

В это время из зрительного зала раздался шквалоподобный раскат хохота. (В этом месте помянутый уже нами идейный мученик за искусство, тяжко выпятив живот, допивал девятый стакан воды.)

Режиссер тревожно поднял брови:

— У вас сегодня что? «Чужой ребенок» идет? — спросил он. — На афише словно бы значится моя работа…

— Ваша постановка и идет, — подтвердил директор и гостеприимно открыл дверь в свою ложу, примыкающую к кабинету.

Режиссер кинулся к барьеру, обеими руками вцепился в бархатный его верх, глянул на сцену, и нижняя челюсть у него сразу отвалилась…

На сцене, где стояло хорошо знакомое режиссеру стильное «вещественное оформление», в цирковых почти гримах и костюмах суетились актеры. Реплики, которые они произносили, отдаленно напоминали ту пьесу, что ставил наш режиссер. Но узнать эти реплики было трудно: до такой степени они были искажены и, главное, затенены непрерывными «фортелями». Один из исполнителей лез другому под мышки, и тот визжал:

— Уй, пусти, я щекотушки боюсь!

Третий актер рвал на части бухгалтерскую книгу и тут же поедал вырванные листы.

Молодая актриса поливала партнера настоящей водой из чайника. Пожилая героиня, молодецки присвистнув, съехала задом по двадцати трем ступенькам круглой лестницы — гордости всего макета. За кулисами кто-то закричал петухом. В ответ послышалось нечто похожее на крик ишака…

Добродушный директор похлопал режиссера по плечу и довольным тоном заметил:

— Ничего, разносили спектакль. Сперва было скучновато, а теперь — видите? — бойко идет. И зритель веселится… Да что с вами, друг мой?! Куда вы, ну, куда вы нагнулись?!.. Вы же упадете через барьер! Там люди сидят, а вы — им на головы!!..

То, да не то

Когда я услышал начало этой беседы, я подумал, что предо мною представители двух мироощущений — оптимист и пессимист. В самом деле, а что еще можно предположить, когда разговор идет вот так!

— А этот фильм — как его? — «Роса поутру» ты видел?

— «Роса поутру»?.. Стой… погоди… кажется… Да! Видел, как же! Отличная картина?!..

— Это «Роса-то поутру» — отличная картина?!..

— Ага! А неужели тебе не понравилось?

— А что там вообще может понравиться?

— Ну во-первых — главный герой. Красавец парень! Где только они разыскали такого актера?

— Это тот, шепелявый?

— Какой же он — шепелявый?!

— Ну гундосый. В общем с искажением речи…

— Ты с ума сошел! Он говорит, как трибун!

— Ну, брат, это уж ты загнул: трибуны так не бубнят себе под нос. И потом он еще все время мигает… тик у него, что ли?

— Погоди! Ты о ком? Я имею в виду того парня, который в огне гражданской войны бросился на поезд со своей партизанской группой…

— Ну да! Чтобы выручить свою невесту. Именно!

— Так разве ж он мигает?

— Они там все мигают. Я еще удивлялся: что, думаю, за черт? — у всех у них тик, что ли?

— Я вижу, ты просто смеешься надо мной!.. Кто мигает? Почему мигает? Нормальная картина. Интересный такой сюжет. И артисты хорошие. И постановка…

— Не знаю: что тебе могло понравиться? Темно у них всюду. Потом — весь фильм словно дождь идет.

— И не весь фильм, а только — когда герой встречает героиню в лесу…

— При чем здесь «в лесу»? Я помню, там даже в комнате дождь шел. Крыша, что ли, у них прохудилась?..

— Ну это ты, брат, просто загнул!.. Никаких дождей в комнате в этой картине нет.

— Да что я не видел, что ли?!.. И потом удивительно бессвязная вещь: то она с этим «злодеем» дружила, а потом его стали все преследовать. Хоть бы объяснили: в чем он виноват?

— Позволь! Так он же похитил эту девушку!

— Когда?

— На свадьбе.

— На какой свадьбе?!

— Тьфу! Да там была свадьба брата этой девушки или нет?!

— Первый раз слышу.

— Что — «первый раз»?

— О свадьбе. Там же так: сперва они пошли в парк погулять…

— Ну верно…

— Потом герой объяснился ей в любви…

— Правильно.

— А потом он нападает на поезд.

— Врешь! Потом именно была свадьба.

— Что же я, сумасшедший, что ли? Я тебе говорю: свадьбы не было! Может, в другой картине есть свадьба, а в «Росе поутру» никакой такой свадьбы я не заметил.

— Но ведь и я не сумасшедший! Про эту свадьбу говорят с самого начала картины.

— Вот это, может быть, правда. О чем говорят, я толком тогда не понял…

— Ага!

— При чем тут «ага»? Разве я виноват, что звук в этом фильме такой плохой, что даже главный герой гундосит и шепелявит? А остальные персонажи просто блеют или там тявкают…

— Врешь! Звук — прекрасный. Никто не тявкает, не крякает, не блеет…

— В «Росе поутру» прекрасный звук? Ну, знаешь ли… Постой, постой: а ты где смотрел этот фильм?

— Я — в кино «Метрополь». А ты?

— А я — в одном клубе в районе…

— Ну-у-у-у… Тогда все понятно: тут все дело в том, что Главкинопрокат в клубы дает такие копии, что ой-ой-ой…

— А я что говорю? Картина именно — «ой-ой-ой»… Мы так и реагировали.

— Кто это — «мы»?

— А зрители. Механик крутит эту самую «Росу», а мы в зале стонем: «ой-ой-ой!..»

Наверное, свадьбу просто не показали нам: выбросили.

— Точно! А было у вас, что невеста героя взорвала вражеский склад пороха?

— Ах, так это она порох взорвала?!.. А то мы просто руками развели: ни с того ни с сего она откуда-то выбегает, а потом как повалил дым, как повалил… и взрывы… Мы еще тогда обсуждали: если это печка дымит, почему столько взрывов? А если взорвалась, скажем, мина — почему дым в разных местах?.. А это, оказывается, склад пороха. Интересно.

— Я же тебе говорю: очень интересный фильм! А ты — «ой-ой-ой!»…

— Да, пожалуй, тут надо не «ой-ой-ой» произносить, а скорее — «ай-ай-ай!..»

— В каком смысле «ай-ай-ай!»?

— В смысле Главкинопроката. Что ж он — в коммерческий прокат в столице дает приличные копии фильма, а на периферии в так называемый культурный прокат сует черт знает что…

— Это верно. Получается — «то, да не то».

…Так что сами видите, товарищи читатели: тут не два характера, а — две копии одного фильма.

Ценный работник

На афишах и в программах про этого артиста писали так:

ГОСЦИРК

ВЕСЬ ВЕЧЕР В ПАУЗАХ

ПАВЕЛ СМЫЧКОВ

Репризы и интермедии

И надо сказать, Павел Смычков действительно пользовался большим успехом. Ему аплодировали, его шутки и трюки пересказывались в городе на другой день после спектакля. Более того — самого Павла узнавали, если он показывался на улицах. Скажут: слава артиста краткосрочна — не успеет он покинуть населенный пункт, как уже и забыли его те самые люди, что хлопали и смеялись, плакали на его выступлениях и бросали цветы…

Возможно, конечно, что успех скульптора-монументалиста или эпического поэта — прочнее. Но в пользу нашего молодого героя говорит то, что его всегда узнавали, если жесткий цирковой «конвейер» (так называют систему гастролей в наших цирках: артисты перемещаются из города в город, как бы но «конвейеру»), если «конвейер», говорим мы, возвращал его через год или два в город, где уже висели однажды афиши с приведенным выше сообщением «Весь вечер в паузах Павел Смычков»…

Правда, неизвестно, сохранилась ли бы память о Павле, буде он отсутствовал в данном городе десять или пятнадцать лет. Неизвестно по той причине, что Смычков работал в системе цирков всего только пятый год.

С детства Пашу влекло к физкультуре и гимнастике. Затем — после семилетки — были вступительные экзамены в единственное в мире Цирковое училище (Москва). Через четыре года обучения выпускная комиссия присвоила Паше и трем его друзьям по курсу звание артистов цирка, ибо они подготовили квалифицированный гимнастическо-акробатический номер. А в этом номере Павел взял на себя роль комика. Того самого, который делает вид, что он не умеет толково повторить фигуры и упражнения, с блеском демонстрируемые его коллегами, то есть, в сущности, показывает умение еще большее…

Затем, когда уже на публике окончательно выяснилось, что Павел Смычков вызывает много смеха и вообще имеет успех, то к мимическому образу комика-гимнаста добавлены были смешные реплики. И вот после того, как номер распался по случаю болезни одного из гимнастов, Павел разумно решил попробовать себя в качестве профессионального соло-клоуна на амплуа коверного. Мы говорим «разумно», ибо нашему герою с его комическим дарованием и настоящим мастерством в акробатике, гимнастике, жонгляже (а всему этому Пашу добротно обучили в Цирковом училище) и на самом деле прямая дорога была именно в этот жанр…

И вот— результат: свои три строки в афише и веселые улыбки людей при встречах с артистом Смычковым в любое время и в любом месте — днем, утром, поздним вечером, на улицах, в магазинах, на базаре… Да, и на базаре. Ведь артист цирка — этот кочевник— даже в XX веке сам заботится о себе. Особенно — холостой. А у Павла Смычкова супруги пока еще не было…

Надеемся, вы обратили внимание на словечко «пока» в предыдущей фразе. Вот речь у нас и пойдет о том, как Паша Смычков влюбился и как вследствие этого женился, преодолев значительные препятствия.

Итак, Паша приехал на гастроли в областной город. После нескольких первых спектаклей, как пишут в рецензиях, Пашу полюбили зрители. Его узнавали днем, когда наш артист ходил по обсаженным деревьями улицам, улыбались притом, вспоминая шутки Паши на манеже. А девушки бросали ему цветы прямо на манеж после наиболее выигрышных интермедий…

Может быть, кто-нибудь усомнится в возможности иметь успех у девушек человеку, который по характеру работы наклеивает себе нос дулей, надевает ботинки шестьдесят третьего размера, похожие на древненовгородские челны; который на манеже двадцать раз за спектакль падает и иной раз получает «побои» от артистов и униформы; который весь вечер великолепно демонстрирует свою мнимую глупость; который… впрочем — стоит ли продолжать?.. Да, клоуны имеют такой же успех, какой падает на долю поэтов, теноров, киноартистов, дирижеров джаза и т. д., ибо девичьему сердцу важен успех ее избранника, а его профессия имеет второстепенное значение.

Между Лелей Кожакиной и Павлом было нечто, что их роднило: Леля сама занималась гимнастикой с детских лет и потому могла полностью оценить все мастерство коверного. Да и комическое дарование Паши Смычкова было признано не только ею, но и всеми зрителями.

Словом, сидя в пятый раз в кресле третьего ряда на одной и той же программе (вечерний спектакль), Леля осмелилась бросить скромный пучок гвоздик прямо на барьер, подле которого стоял Паша, раскланиваясь со зрителями. Конечно, Паша и сам приметил девушку, приветствовавшую его гвоздиками, раньше, нежели помянутые гвоздики легли на алый бархат барьера. Во всяком случае, поднявши цветы, он отвесил «персональный поклон» в сторону кресла № 19 в третьем ряду…

Теперь уже трудно установить, как это случилось, что после спектакля, отмеченного гвоздиками, Леля и Павел пошли из цирка домой вместе. Факт остается фактом: пошли. Не будем томить читателя и сообщим, что скоро приспело время сообщить родителям Лели, что она собирается замуж? За кого? Ага! Тут-то и вся заковыка.

Но сперва надо представить читателю родителей Лели Кожакиной. По поводу ее мамы, с точки зрения молодой пары, ничего тревожного не предвиделось: Кожакина Анна Семеновна (домашняя хозяйка, беспартийная, образование среднее незаконченное) очень любила дочь, уважала и даже побаивалась своего мужа Кожакина Николая Петровича (преподавателя политической экономии в химическом техникуме) — человека весьма серьезного, который всегда рассматривал себя как крепкого работника на идеологическом фронте. И вот такому-то человеку надо было сообщить, что его родная дочь собирается замуж — за кого? — за коверного клоуна…

Леля даже не полностью понимала всю сложность положения, пока не призналась по секрету матери в своей любви. А уж Анна Семеновна — та всплеснула руками и сразу заплакала, приговаривая:

— Ох, Лелюшка, не пустит тебя отец за него замуж, вот увидишь: не пустит… Уж мне ли его не знать за двадцать два года нашей жизни?.. Он не то что там артистов, а даже про поэтов так высказался, что, мол, несерьезное это дело сочинять стихи. «Если, говорит, желаешь что сказать, напиши тезисы, выйди и доложи; а к чему эти рифмы или разные экивоки на природу, на любовь…» Нет, он не одобрит, безусловно. И надо долго думать, чтобы найти такой способ, чтобы он… чтобы к нему… чтобы к вам… чтобы отнесся, как надо…

При таких словах Леля заплакала вслед за матерью. Они бросились друг другу в объятия и не разлучались до самого прихода с работы Николая Петровича. И глава семьи по красным глазам у жены и у дочери понял: что-то происходит необычайное. Опытный педагог учинил допрос — из тех, какие умел он производить над провинившимися студентами: неторопливый и властный, вежливый и решительный разговор, который неминуемо приводит к раскаянию и признанию своей вины. Против ожидания, почтенный преподаватель, вызнав причину огорчения своих дам, даже не рассердился: самая мысль выйти замуж за клоуна показалась ему столь нелепой и забавной, что он лишь немного посмеялся и пригласил жену с дочерью к обеду…

Пожалуй, это равнодушие расстроило Лелю гораздо больше, чем вспышка родительского гнева, которого она ждала. Не дотронувшись до еды, она скоро ушла — куда? — конечно, в цирк, на свое место № 19 в третьем ряду. (Откроем маленькую закулисную тайну: с некоторых пор кресло предоставлялось ей бесплатно — таковы традиции цирка, и работники финансовых органов напрасно будут здесь искать злостное нарушение интересов государства в обход законов…)

В антракте и Паша Смычков узнал о нависшем над ним несчастье. Впрочем, он догадался, что произошло нечто неприятное по тому, как потускнели светящиеся любовью и радостью за его успех милые глазки Лели. Вот уже две недели они помогали артисту, каждый вечер окрыляли его, сообщали дивную игривость всем движениям клоуна, его интонациям, шуткам, репризам, мнимой борьбе с хлопотливой униформой… А тут, несколько раз обернувшись в сторону кресла № 19, Паша замечал, что его любимая держит себя безучастно, словно младший редактор на директорском просмотре программы…

Итак, после переломного дня, в который влюбленные узнали о противодействии со стороны Лелиного отца, особую активность обрели, с одной стороны, Анна Семеновна, а с другой — сам Павел. Анна Семеновна ежедневно и еженощно принялась склонять своего супруга к посещению цирка. Пусть, дескать, хоть сам посмотрит — какого такого жениха себе сыскала их дочь. А Павел во все дни уговаривал Лелю покинуть отчий дом и уехать с ним в следующий город, где будут происходить его дальнейшие гастроли. А на новом месте и зарегистрировались бы, и родителям написали бы оттуда: «Дорогие папа и мама, поздравьте нас, мы уже зазагсились!..»

И надо сказать, что обе уговаривающие стороны достигли успеха в своих хлопотах: Николай Петрович брезгливо согласился посмотреть, как там валяет дурака этот несерьезный молодой человек, к сожалению, приглянувшийся его дочери… А Леля, каждое утро и каждый вечер читая на сердитом лице своего папаши неодобрение ее выбору, поняла, в конце концов, что реальный выход для нее только один: бежать!..

Конечно, в душе девушки имели место самые волнующие колебания и страхи. Не так-то легко уходить из-под родительского крова тайком от матери, переезжать куда-то в неизвестный город, начинать неизвестную и новую жизнь. О да, конечно, соединиться с любимым человеком очень хочется. Но это вовсе не значит, что все так просто и легко: жалко бросать маму… Даже суровый отец вызывает не только злые чувства: его тоже немного жаль, особенно когда представишь себе, что он окажется обманутым — придет домой, а дочери-то и нет… И потом неизвестно еще, как выйдет это дело у Павла: он написал в Москву главной дирекции цирков письмо о том, чтобы его поскорее перевели в другой город по личным причинам, но кто может сказать: будет ли уважена такая просьба?.. А уезжать без разрешения, раньше чем закончатся гастроли, — серьезный проступок. За это молодого артиста по головке не погладят…

Анна Семеновна быстрее уговорила супруга посмотреть спектакль в цирке, нежели Павел сумел похитить Лелю. И вот однажды вечером на креслах №№ 18, 19 и 20 в том же третьем ряду сидели все трое членов семьи Кожакиных. При первом появлении на арене своего любезного Леля так затрепетала, что ее родитель сразу спросил с некоторой даже брезгливостью:

— Неужели — этот?!

Ответила Анна Семеновна — робким наклонением головы. А Леля зарделась как маков цвет и все свои усилия направила на то, чтобы не заплакать…

Однако попробуем на минуточку стать на точку зрения Николая Петровича, человека, как уже было сказано, серьезного и даже эрудированного. Что должен был он почувствовать при виде нелепой фигуры клоуна, который изъяснялся пискливым дискантом, падал, цепляясь носками собственных ботинок (и каких ботинок!) за барьер, совершал самые нелепые поступки и т. д.? И вот такому-то субъекту предлагается отдать единственную любимую дочь!..

На лице Николая Петровича появилась гримаса крайнего осуждения, словно он наблюдал не веселые шутки одаренного артиста, а постыдное поведение пьяного, что безобразничает в публичном месте на глазах у всех. А жена и дочь, больше смотревшие на главу семьи, нежели на то, что происходило на манеже, в свою очередь грустнели всё больше. Разумеется, это не укрылось от Павла, который всякий раз, как занавес форганга скрывал от публики его фигуру, принимался наблюдать за семейством Кожакиных, пока ему не приходилось снова выходить на арену…

И вот Павлу пришла в голову пагубная мысль: он решил, так сказать, вовлечь во всеобщее веселье публики и будущего своего тестя. Сказано — сделано.

В очередной паузе Павел (по ходу репризы) обратился именно к Николаю Петровичу с просьбой одолжить головной убор для интересного фокуса. Всеобщее внимание зрителей к своей особе, вызванное этим обращением клоуна, Николай Петрович расценил как дополнительную неприятность: вот связался черт знает с кем, так приходится еще и это терпеть! Он было отвел руку со своей кепкой за спину и еще строже насупил брови (в химическом техникуме не только студенты, но даже иные преподаватели трепетали, когда у товарища Кожакина появлялась эта суровая морщинка между бровями). Но Павел, не теряя веселого и условного ритма репризы, ловко, хотя с виду и очень мягко, выдернул кепку у Николая Петровича. Показав ее предварительно шпрехшталмейстеру, а затем и всему амфитеатру зрителей, Павел, как водится, потихоньку «санжировал» (подменил) эту кепку. А затем начал топтать, рвать, поливать водою другую кепку, очутившуюся теперь в его руках, — словом, делать все то, что положено в данной репризе.

Зрители буквально падали со стульев от смеха. Притом почти все старались поглядеть: как же реагирует на подобные надругательства над его головным убором сам владелец кепки? Многие вставали, чтобы лучше увидеть выражение лица и поведение Николая Петровича. Кое-кто показывал на него пальцем. Близко сидевшие молодые люди хлопали почтенного педагога по плечу и вопрошали:

— Попался, отец? А зачем было давать свой набалдашник?.. Теперь будешь носить на голове ошметки, ха-ха-ха!

Первые две минуты Николай Петрович еще надеялся, что ему удастся уйти от общего внимания. Но когда он понял, что над ним будут смеяться куда больше, чем над самим клоуном, он встал и, смущенно и бессознательно прикрывая обнаженное темя рукою, побрел к выходу. Анна Семеновна и Леля замерли на своих местах, не смея ничего предпринять. А вдогонку Кожакину несся уже целый шквал хохоту и такая овация, которой могли бы позавидовать даже любимцы столичной публики.

Занятый своей репризой, Павел не заметил бегства Николая Петровича. Когда же, как водится, он понес нетронутый им головной убор зрителя (а бутафорская кепка, доведенная до состояния утильсырья, валялась посреди манежа) туда, где сидел его будущий тесть, он увидел, что место Кожакина пустует. И — вот каков жестокий закон арены! — Павел лихо присвистнул, издевательски прощаясь с дезертировавшим кепковладельцем, хотя, конечно, понимал, что теперь — после репризы с кепкой — примирения с Лелиным отцом быть не может…

Едва только начался следующий номер, Анна Семеновна и Леля покинули свои места и отправились домой, захватив с собою кепку главы семьи. Не будем рассказывать, что произошло дома; каковы были слова, сказанные Николаем Петровичем; сколько слез пролили мать и дочь и так далее. Все ясно и так…

Существенно, что теперь молодые люди решили бежать безотлагательно. И отъезд был намечен на ближайший вторник (реприза с кепкой имела место в субботу).

Во вторник же ничего не подозревавший Кожакин, в качестве внештатного пропагандиста, зашел в горком партии. В вестибюле ему встретился первый секретарь горкома товарищ Лазарев, который в ответ на поклон Кожакина добродушно улыбнулся и сказал:

— Привет, друг! Видели мы, видели, как обошлись с вашей кепкой в цирке… Только зачем же было сердиться так? Шутка и есть шутка. Неужели вы подумали, что вам всерьез испортят ваш головной убор?

Кожакин нахмурился.

— Дело, в конце концов, не в кепке, товарищ Лазарев, — сказал он. — Дело в самой манере: хватает у человека вещи, не согласовывая ни с ним, ни с…

Так как Николаю Петровичу не удалось придумать, с кем бы еще нужно было согласовать вопрос о кепке, то он начал новую фразу:

— И вообще, что это за стиль работы? Вертится, гогочет, всех толкает… костюм какой-то дурацкий, я бы даже сказал: формалистический…

— Вы так считаете? — в голосе секретаря горкома Кожакин почувствовал явное неодобрение. — А мне кажется, что этот артист — Смычков его фамилия — очень одаренный парень. И его искусство, знаете ли, соответствует… Возьмите вы его остроты по международным вопросам. Если бы наши лекторы умели в такой сжатой форме и так точно подать подобный сложный материал… и главное — как остроумно!..

— Нет, вы это — серьезно?.. — На лице Кожакина было написано такое недоумение и такая растерянность, что секретарь горкома даже улыбнулся.

— Определенно: в лице этого клоуна мы имеем ценного работника идеологического фронта. Вот так, товарищ Кожакин. На будущей недели затеваем мы карнавал в парке, так без него, без Смычкова, думаю, нам не обойтись…

Тут секретарь горкома повернулся к работнику аппарата, который стоял рядом с ним, и спросил:

— Кстати, вы пригласили сегодня товарища Смычкова на совещание ко мне по поводу карнавала?

По мимике спрошенного товарища стало ясно, что приглашения не было, но что оно обязательно воспоследует… Опытный секретарь горкома все понял и без слов. Он добавил:

— Тогда пригласите немедленно! Мы ему думаем поручить ведение всего карнавала… Пусть, так сказать, руководит этим мероприятием…

— Руководит? Мероприятием? — почти с ужасом повторил Николай Петрович. — Значит, вы, на самом деле, полагаете…

— А вы думали, я шучу? — перебил его секретарь горкома и, подав руку для пожатия, направился к выходу.

Кожакин же остался стоять в вестибюле. Идти в отдел пропаганды ему расхотелось: надо было обдумать то, что он услышал от начальства…

Через двадцать минут после этого Николай Петрович входил в собственную квартиру. Его поразило беспорядочное нагромождение вещей в передней и в комнате, где обитала Леля. А из другой комнаты слышались голоса жены, дочери и еще чей-то.

— Мамочка, пойми, что мне сейчас не надо все это брать с собой! — говорила Леля. — Когда папа помирится с нами, я приеду сюда и заберу…

— Так ведь когда это будет? — жалобно отзывалась Анна Семеновна. — А вдруг холода-то и вдарят там, где вы будете…

— В Ялте? В июле месяце? Холода? — с мягкой насмешкой произнес странно знакомый Николаю Петровичу тенор.

И вдруг Николай Петрович признал: говорил он, ненавистный ему еще вчера, еще сегодня утром циркач Смычков!

Но странное дело: от былой неприязни не осталось и следа. Кожакин поймал себя на том, что он немного гордится своей дочерью: ведь вот сумела добиться внимания такого незаурядного артиста, которого высоко ценят даже в горкоме!..

Однако что они тут затеяли? Кожакин прошел туда, откуда слышались голоса. При виде его Анна Семеновна громко охнула, выронила из рук теплый Лелин свитер и села на край раскрытого сундука. Леля вспыхнула и сказала растерянно:

— Папа…

А он, а Смычков, решительно выпрямившись, поднял с пола чемодан и направился к двери.

— Пойдем, Ольга! — строго сказал он Леле.

Николай Петрович заговорил неожиданно мягким тоном:

— Куда «пойдем»?.. Подождите, дорогой мой, вам известно, что вас ждут на совещании в горкоме партии? При мне сам товарищ Лазарев справлялся: сообщили ли вам о совещании…

— Мне, знаете ли, не до совещаний! — сурово ответил Павел. — Ольга, идем!

Но Анна Семеновна, уловившая в настроении мужа видимый перелом, поскорее вмешалась. Она пустила пробный шар:

— Вот, Коленька, какие теперь молодые люди: хотят от нас с тобою бежать, чтобы, значит, повенчаться в другом городе…

— Мама! — с ужасом воскликнула Леля.

Но Анна Семеновна жестом успокоила дочь и жестом же пригласила ее послушать, что будет дальше.

А дальше было вот что. Кожакин немного пожевал губами и снял очки, чтобы протереть их. Затем он водрузил очки на положенное им место и только после этого заявил:

— А почему, собственно, для этого надо уезжать куда-то?.. Да еще — тайком?.. Будто нельзя зарегистрировать брак в нашем городе, в присутствии родителей и… и представителей общественности… Тем более — вас в этом городе уже знают и, так сказать, уважают… Просто непонятно: от кого и куда вы решили бежать?

— Папочка, так разве ты… ты согласен?! — и Леля кинулась на шею отцу.

В тот же момент громко заплакала Анна Семеновна, прерывая плач частыми сморканьями.

А Павел, забыв поставить на пол тяжелый чемодан, впился глазами в лицо своего будущего тестя, повторяя бесконечное число раз:

— Ничего не понимаю… не понимаю ничего… решительно ничего не понимаю… не понимаю ниче… — и так далее…

— А что тут особенно понимать? — пожав плечами, ответил Николай Петрович. — Что я своей дочери — враг, что ли? Ну, полюбила хорошего парня… так сказать… ценного работника идеологического фронта… Так в чем же дело? Женитесь себе на здоровье!

Теперь заговорили все сразу: Николай Петрович продолжал свой неожиданный монолог в пользу брака дочери; Анна Семеновна, не прекращая плакать и сморкаться, бормотала насчет того, что она всегда думала: все обойдется хорошо; Леля шумно изъявляла благодарность отцу; а Павел, не сходя с места и так и продолжая держать в руках чемодан, тоже что-то говорил, но что именно — понять было невозможно.

Так продолжалось минут пять. Затем Павел наконец опустил чемодан на пол, а сам присел на стул. К этому времени Анна Семеновна успела окончательно просморкаться. Лицо Лели говорило об ее счастье. А Николай Петрович осматривал вещи, приготовленные для отъезда, и крутил головою.

— А когда же… когда они пойдут регистрироваться? — несмело начала Анна Семеновна.

— Обсудим. Найдем подходящую дату. Чтобы — не с бухты-барахты, так сказать, а продуманно всё… Кстати, который час? Батюшки! Половина второго! А в два — вас ждет товарищ Лазарев на совещание по поводу карнавала… Давайте идите, идите в горком, неудобно опаздывать на такое мероприятие… Тем более, есть наметка поручить именно вам руководство этим делом!..

Паша, кинув восторженный взор на невесту, направился к двери…

Дневник самоеда

В коридоре радиостудии были найдены страницы из дневника. Попытки отыскать автора, сделанные путем объявлений на доске приказов и в стенгазете студии, к успеху не привели. Между тем сама рукопись показалась нам интересной, и мы решили ее опубликовать.

* * *

Опять мне очень трудно писать: устал я за день… Но я дал себе слово не прерывать эти заметки. И привык я записывать все, чем был заполнен мой день. Как-то уже не хочется отступать от такого обычая…

Встал я нынче в 7.30 утра: в 9 — мои лекции по мастерству актера в студии. Я пришел на сей раз вовремя, но занятия проводил вяло (еще бы! лег-то я вчера часа в три). Студенты стали исполнять отрывок, а я заснул. Проснулся от того, что они — по ходу отрывка — стали все ссориться и кричать. Я зевнул, захлопал в ладоши. Студенты остановились. Я сказал: «Так Шекспира играть нельзя!» А они — мне: «Иван Терентьевич, мы ведь играем „Юбилей“ Чехова». Я пробормотал: «Разве?» — и стал возвышенно говорить о сходстве между творчеством Шекспира и Чехова. Кажется, выкрутился…

К 11 побежал к нам в театр: репетиция «Кому улыбались привидения». Я играю роль завкладбищем. Но поскольку я только неделю как приехал из Ленинграда (гастроли театра), то репетировал мой дублер— молодой актер Самосвалов. И прилично репетировал. Еще бы! У него небось есть время, когда подумать над ролью, а у меня…

С разрешения режиссера с середины репетиции ушел в театр им. Варламова, где я ставлю «Кровавую свадьбу». Поглядел, как прогоняли второй акт, и расстроился: пока меня не было, артисты всё позабыли. Штампуют, кричат, играют результат… Да, здесь еще месяца два работы… А как я вырву эти месяцы? Кошмар!..

В три с половиной (с опозданием) пришел в Дом актера на заседание правления. Обсуждали вопрос о юбилейном вечере известного баритона Тонкоштучного. Прели до пяти с половиной.

Из-за этого я чуть не сорвал запись на «Мультфильме». Я там озвучиваю реплики Волка в сказочке «Лиса и колбаса». Но голос у меня за последние дни так сел, что меня перевели на роль Медведя. Что ж — Медведь так Медведь!.. Записывал Медведя до семи часов, потом побежал на спектакль.

Как я играл, сам не помню. Помню только, что, когда я в третьем акте лег на диван — такая есть мизансцена, — еле-еле удержался, чтобы не уснуть на самом деле.

Так мало того: разгримировываюсь я после спектакля, вдруг мне говорят: «Вас спрашивают». Выхожу. Оказывается, из какого-то института: я им три недели тому назад обещал выступить в концерте. Я надеялся, что в половине двенадцатого ночи концерт уже кончился, — не тут-то было: повезли меня в институт… Читал в концерте стихи. Кажется, сбился, но зрители не заметили. А может, сделали вид, что не заметили… Аплодировали прилично. И заплатили вполне прилично.

И теперь вот я еле нашел в себе силы все это записать. Ну, спать, спать, спать! Благо — завтра могу подольше поваляться: в студии занятий нет, репетиция только в 12 часов… Ура!

По дороге в театр придумал кое-что для роли. Но репетировал я плохо: боялся опоздать на радио. И опоздал-таки! Правда, моя партнерша по записи радиоинсценировки «Наш общий живой труп» пришла спустя полчаса после меня. Так что моего опоздания не заметили, но сперва стали записывать другую сцену, а посему я освободился только в девять вечера. Проклятые эти «дубли»: уже запишешь все, так нет, радиорежиссер просит еще раз исполнить — дескать, вкрался брачок в первую запись…

Из радиостудии думал двинуть домой — отдохнуть. Не тут-то было: за мной приехали из жюри конкурса на лучшее чтение стихов Матусовского. И как они пронюхали, что я в радиостудии?!..

Пришлось поехать на заседание жюри. Прослушали восемь участников конкурса. Потом стали совещаться, а я сплю. Но разбудили не члены жюри, а представители кинофабрики: оказывается, я забыл, что сегодня у меня ночная съемка по фильму «Розовые жилы». Интересный такой научно-приключенческий сценарий. Я играю роль заместителя руководителя геологической партии, который срывается в пропасть, на дне этой пропасти обнаруживает жилу розового мрамора и, сидя там на дне, руководит как своим подъемом оттуда, так и эксплуатацией жилы…

До четырех утра я ползал по дну пропасти, построенному в павильоне. Особенно мучили меня горные ботинки на шипах. Каждый ботинок — четыре кило весу.

Лег в 5, а встал в 7.30: ничего не поделаешь — мой урок в студии. Что я говорил и чему обучал студентов, не помню, хоть убейте. Помню только выпученные глаза одного юноши, которому я давал указания по поводу его исполнения роли… Какой роли и в каком отрывке — тоже уже не могу сказать!.. Верно, отмочил я что-нибудь уж особенно выдающееся, если этот юноша так разинул рот и выкатил бельма…

После занятий побежал домой и лег спать. Звонили из театра, спрашивали, почему я не на репетиции. Жена сказала, что у меня плохо с сердцем. И — как в воду смотрела. Приходил врач — районный. Прописал покой и капли Зеленина.

Недолго вкушал я предписанный мне покой. Сегодня позвонили из телевидения, что срывается передача, если я не явлюсь на репетицию к ним в студию. Ну поехал. Со всеми предосторожностями, как серьезный больной. А в студии стал под прожектора и жарился перед ними два с половиной часа. Приехал домой — жена говорит, что я вроде загорел от этих прожекторов.

Пришла телеграмма из «Ленфильма». Согласно договору, требуют моего выезда к ним для съемки в фильме «Вот мы идем, веселые подруги детства».

Воспользовался тем, что у меня бюллетень, и уехал в Ленинград «стрелою». Дома наказал говорить, что я лежу и к телефону подойти не могу.

В Ленинграде снимался двое суток. Вечерами сидел в «Европейской гостинице» в компании московских и ленинградских друзей. Ну, уговорили меня еще на два концерта — в Доме работников искусств и во Дворце культуры Выборгского района.

Обратно пришлось лететь на самолете, так как жена позвонила ночью и сказала, что меня к часу ждут в Москве в Доме звукозаписи: я совсем позабыл, что назначил запись граммпластинок на 4-е число…

Прямо с аэродрома — в Дом звукозаписи, а оттуда — в «Мультфильм». Оказывается, пленку, на которой я озвучивал Медведя, лаборатория запорола, и надо переписывать. Переписывал я уже Волка, ибо голос у меня поправился и для Медведя недостаточно хриплый…

Из «Мультфильма» пошел в поликлинику, продлил бюллетень еще на два дня. Авось отдохну…

Да, отдохнешь у нас, черта с два!.. В тот же день позвонил старый дружок Петька Горлышкин и сказал, что если я не приду на банкет по поводу его пятидесятипятилетия, то он со мной рассорится на весь остаток жизни. Пришлось пойти. Бушевали в ресторане Дома актера до трех часов. Я почти не пил, а только чокался. Но все-таки и путем чоканья влил в себя с пол-литра вина.

Почему это я себя так плохо чувствую? Нервы, нервы…

Утром поплелся в студию. Я смотрел на то, как играли студенты, и все время хотелось делать замечания: все не то и не так. Начал было критиковать, потом вспомнил, что это — моя постановка, и замолчал.

Днем приходил администратор киногруппы Алма-Атинской кинофабрики: привез договор на август месяц. В это время наш театр будет в отпуске. Что ж, тут-то и можно сняться у них: интересная высокогорная экспедиция, кумыс, легкое вино, плов из молодых барашков… Министерство меня утвердило в роли. Подписал договор и поехал на «Мультфильм»…

По дороге думал вот о чем: почему меня вчера на спектакле так плохо принимала публика? Бывало, во втором акте я уходил со сцены под аплодисменты, а тут — ни одного хлопка. Наверное, усталость все-таки дает себя знать: играю хуже… Да, надо будет подтянуться, поднажать…

Поднажать! Сегодня пришла телеграмма из Ташкента: приглашают сниматься сейчас. Думаю махнуть туда. Бюллетень мне, безусловно, дадут… Хоть этакая маленькая польза от моего дурного сердца!..

А с другой стороны, чего я так себя нагружаю? Человек я — не жадный, зарабатываю вполне прилично… А вот такой уж характер: как увижу договор — рука сама его подписывает. Условный рефлекс, что ли?

…Меня привезли из студии телевидения прямо домой. Но я этого не помню. Только что уехала неотложка, немного полегчало, вот я и взялся за дневник… Но писать, собственно, нечего.

Вчера приходили из студии, из нашего театра и из театра им. Варламова: выражали мне соболезнование по поводу болезни. Старый дружок мой Васька Окулицкий сказал, глядя на то, как я тяжело дышу: «Все мы, самоеды, этим кончаем…» «Кто, кто?» — переспросил я. «А самоеды — артисты, которые сами себя съедают в непосильной работе…»

Что ж, он прав — Вася Окулицкий. Я и сам понимаю, что есмь сущий самоед…

Директор нашего театра спрашивал меня обиняками: когда я надеюсь войти опять в репертуар. Обещал я к концу месяца. Но думаю начать работать раньше: очень уж жмут с «Ленфильма», я им срываю план… Приезжали из Киевской киностудии. Оставили сценарий почитать. Говорят: роль — просто на меня написана. Очень захотелось сниматься, но ответа я им не дал.

Нет, нет, не буду сниматься в Киеве. Надо наконец повести правильную жизнь!..

Тайком от жены уехал в ЦДРИ на вечер встречи со зрителями. Ничего особенного не делал: посидел немного в президиуме, произнес речушку минут на восемь о том, что есть еще у нас артисты, которые гонятся за сверхзаработками в ущерб собственному здоровью и искусству. Имел большой успех. Приехал домой.

Неотложка была два раза. Подробно допишу потом. А сейчас тайком от жены, от тещи и домработницы одеваюсь. Пора в радиостудию записываться для научно-популярной передачи «Можно ли объять необъятное и есть ли жизнь на других планетах». Ночью киносъемка, поеду в киностудию. Утром репе…

* * *

На этом кончается последняя страница той части дневника, которую мы нашли. Была ли следующая страница написана многострадальным автором?

Кошмарная комиссия

Представитель из центра — солидный работник полутворческого-полуорганизационного профиля вторую неделю находился в ответственной командировке в областном городе. Товарищ Торопов — так звали этого работника — обследовал местные учреждения культуры. И вот, когда он однажды вошел в помещение здешней филармонии, секретарша директора поспешно известила его:

— Сергей Павлович и наш худрук — оба сейчас на просмотре: приехала эстрадная бригада, так перед тем, как разрешить им выступать у нас, решено сперва поглядеть: чего они, так сказать, дают в концерте.

И секретарша показала рукою на афишу, прикрепленную на трех гвоздях к стене. Афиша была сугубо провинциальная, как сразу же отметил про себя Торопов. Исполненная переливчатой краской, называемой «шанжан» — от синего тона до темно-красного, — она вмещала несколько клише с фотографиями участников концерта. Фотографии были плохие, «заретушированные» до такой степени, что лица были похожи на карикатуры. Шрифты афиши — старомодные и безвкусные, с завитушками — сообщали развязное название программы:

А НУ, ПРИХОДИТЕ К НАМ,

НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ!..

И по всему листу были разбросаны имена исполнителей: «Анна Светозарная — песни настроений… Анатолий Леонардо — иллюзионный акт… Е. Купаткина и В. Гнилорыбов — акробаты… С. Чибряков — аккордеон… С. Чарская и Э. Дверский — скетч… Владимир Поддужный — конферанс и интермедии».

Торопов снисходительно ухмыльнулся, прочитав все это.

— А где происходит просмотр? — спросил он.

— В нашем зале… здесь же, на втором этаже… Я могу проводить, — поспешно отозвалась секретарша.

И через три минуты Торопов уже входил в сыроватую темноту зрительного зала. На плохо освещенной сцене, сидя на стуле, играл аккордеонист с надменным лицом. Видно было, что он очень уважает себя за умение пользоваться этим сложным музыкальным инструментом. А в проходе между восьмым и девятым рядами за столом сидели местные руководители по части искусств. Они встали, заметив приближение Торопова. Тот шепотом попросил их сесть и занял место рядом с заведующим областным отделом культуры.

— Вот полюбуйтесь, какую халтурку нам еще приходится прослушивать, — на ухо Торопову сказал этот заведующий.

И действительно, номера в этом концерте были как на подбор. Пожилая певица с дребезжащим голосом фальшиво исполняла избитые и пошлые песенки. Фокусник, называемый в афише «иллюзионный акт», с трудом проделывал нехитрые штуки с папиросами, картами, шариками и бумажными цветами до такой степени грязными и изорванными, что делалось просто жалко и его и себя. Худенькие полуголые акробаты копошились на грязной ковровой дорожке в метр длиною. Густо нагримированные актер и актриса неправдоподобными голосами кричали друг на друга, изображая ссоры супружеской четы в нелепом «скетче». Но неприятнее всех был конферансье — он же фельетонист и куплетист — Владимир Поддужный. Он подмигивал зрителям, ненатурально и хрипло смеялся, выгибал руки колесом и сыпал старыми остротами…

Торопов не усидел до конца программы. Вслед за «товарищем из центра» покинул зал и директор филармонии. Уступая дорогу в свой кабинет Торопову, он грустно заметил:

— Вы подумайте только: эти нахалы эстрадники требуют, чтобы мы им дали письменную мотивировку нашего отказа от бригады… Придется собрать что-то вроде комиссии и вынести резолюцию…

— Это когда будет происходить? — спросил Торопов.

— В три часа мы думаем собраться… Если вы пожелаете тоже присутствовать, нам будет очень приятно, разумеется…

— Не исключено, что я зайду, — важно заметил Торопов и протянул руку директору. — Только вы не забудьте подготовить мне те данные по симфоническим выступлениям вашего оркестра…

— Как же, как же, уже перепечатывается все…

Торопов вышел на улицу и вдруг сообразил, что до трех часов ему, собственно, делать нечего. И посему направился в гостиницу, где ему был отведен номер типа «люкс» (по местным условиям).

В вестибюле гостиницы Торопов заметил двух или трех артистов из бригады, которую только что смотрел. Они хлопотливо вносили и выносили свой разнообразный и типичный для гастролеров багаж: чемоданы и корзины со следами пребывания во многих населенных пунктах. Как видно, обслуживающего персонала в бригаде не было, и артисты сами привычно и ловко обходились с тяжелыми вещами…

Степенно проследовав мимо, Торопов взял свежие газеты в киоске у лифта и поднялся к себе в номер. Он прилег на диван, снявши галстук и пиджак. Почитал газету и незаметно для себя задремал. Проснулся от стука в дверь.

— Да? — негромко вымолвил Торопов, не совсем еще очнувшись.

Чей-то голос произнес из-за двери:

— Пожалуйте на комиссию.

— А?.. Да, да!.. Хотя — на какую комиссию? — Уже задавая этот вопрос, Торопов вспомнил, что обещался прийти на обсуждение эстрадной программы. И потому стал быстро приводить себя в порядок: часы показывали без семи минут три…

Выйдя в коридор и закрыв за собой дверь в номер, Торопов направился было в вестибюль. Но из маленького холла, расположенного в коридоре совсем близко к его номеру, послышался строгий призыв:

— Товарищ Торопов, куда же вы? Мы здесь!..

Обернувшись, Торопов увидел, что в холле за длинным столом, покрытым ковровой скатертью, чинно сидели все члены приехавшей эстрадной бригады. Председательское место занимал развязный конферансье — Владимир Поддужный, который, впрочем, в настоящий момент вел себя крайне серьезно и даже значительно. Рядом с ним, держа в руках карандаш, наклонилась над стопкой бумаги маленькая акробатка, одетая теперь в закрытое черное платье. Очевидно, она исполняла обязанности секретаря. И все восемь участников концерта глядели на Торопова не то чтобы осуждающе, а, скорее, с подозрением…

Раньше чем Торопов успел обдумать всю странность подобной ситуации, он подошел вплотную к столу. «Однако это — не та комиссия!» — пронеслось в голове у «товарища из центра»… А председатель (то есть конферансье), указывая рукою на стул, достойно и сдержанно потребовал… нет, скорее даже — разрешил:

— Садитесь, пожалуйста. Так. Позвольте узнать ваше имя-отчество и фамилию? Занимаемая должность? Стаж работы?..

Отвечая на вопросы, Торопов тщился принять решение: как ему с уместной резкостью и авторитетностью поскорее прекратить данное нелепое положение. Подумать только: те люди, которые подлежат комиссованию с его стороны, позволяют себе чинить допрос — кому? — ему, Торопову, ответственному работнику из центра, который… ну и так далее… Почему-то, впрочем, найти нужное решение Торопов никак не мог и послушно отвечал на вопросы членов нелепой актерской бригады… Именно: всей бригады, ибо к председательствующему конферансье присоединились и другие эстрадники. И вопросы делались все более сложными и затруднительными для ответа. Теперь уже не простых анкетных данных добивались у Торопова вопрошавшие. Нет, они хотели знать, что именно лично Торопов совершил за многолетнюю свою деятельность на пользу советской эстраде…

— Ну, вот скажем так: понравилось сегодня вам мое выступление с куплетами? — спрашивал конферансье-председатель.

— Мммм… нннне оч-чень, — уклончиво выговорил Торопов.

— А чем именно? Что — как мы, эстрадники, говорим — «культурки не хватает», — да?

— Мммм… если хотите…

— Правильно. Лиза, запиши мнение товарища из центра. Так. А скажите: где бы я — рядовой артист эстрады — мог почерпнуть этой «культурки»? Или, серьезно говоря, где я мог бы получить образование по моей специальности?

— Видите ли, — мямлил Торопов, — насколько я знаю, учебных заведений, которые готовили бы артистов эстрады, у нас, в общем, нет… Правда, мы когда-то предполагали создать нечто подобное в системе… в системе… не помню сейчас, в какой именно системе, но…

— Когда это было? Когда вы предполагали?

— Сравнительно недавно… лет пять тому назад… или, кажется, сейчас же по окончании войны… хотя, простите, скорее даже — до войны.

— Прекрасно. Воистину недавно: лет двадцать тому назад. А что вы лично делали в те годы?

— То же, что и теперь: занимал должность в министе… простите: тогда еще были наркоматы… или даже — в комитете по делам искусств…

— Понятно. Теперь еще вопрос: ваше мнение по поводу моего репертуара?

— Как вам сказать…

— Так прямо и скажите: хороший репертуар или нет?

— Скорее… пожалуй… в общем, я думаю — нет…

— Нет. Отлично. Лиза, записала? Чудно. А как вы там в центре считаете: где я должен брать себе фельетоны или куплеты, конферансы, наконец? А? Как вы лично полагаете?

— Я полагаю… в общем, конечно…

— Ну я помогу вам, товарищ Торопов: вы затрудняетесь назвать такой источник… А между прочим: вам известно, что Союз-циркобъединение регулярно снабжает артистов своей системы всем необходимым и в этой части?

— Разве? — с наигранным удивлением откликнулся Торопов. — Хотя — да… Кажется, они действительно того… заботятся о своих кадрах.

— Вот именно. А вы не заботитесь. То есть — не лично вы, а ваш главк — или как он там называется?.. У меня — всё, товарищи. Кто еще хочет задать вопрос?

— Если можно — я… Товарищ Торопов, — начала пожилая певица Светозарная, — вот когда я исполняла свои песни, я видела, как вы гримасничали и качали головою…

— Помилуйте! Это вам казалось…

— Чего там «казалось»?.. Я и сама, наверное, морщилась бы, если мне довелось бы услышать такое… Ну так вот. Владимир Спиридонович выяснил, как там обстоит у вас дело с репертуаром разговорным. Но ведь и с музыкальным репертуаром дело обстоит не лучше…

— Конечно! Безусловно!

— И вы полагаете — это нормальное положение?

— Ну что вы! Нет, разумеется. Правда, мы говорили неоднократно о том, чтобы…

— «Говорили»? — иронически переспросил аккордеонист. — И только?

— А?.. В общем — да. Репертуару создается мало…

— Ну так. А теперь скажите нам: тот репертуар, который все-таки создается, по каким каналам он должен доходить до нас?

— Ну, каналов — много… то есть не очень, конечно… кое-что рассылается… немного, естественно…

— И вы считаете, что это — «естественно»?

— Что вы! Это — неправильно, но… в общем, как-то так получается.

— Запишем, что так оно «получается». У меня — всё.

— Тогда позвольте — я, — вмешался актер, игравший «скетч». — Вот здесь сидит мой товарищ, работающий в жанре жонглирования. Мы с партнершей исполняем скетч. Вот— акробаты, певица, конферансье… Словом, даже мы, наша небольшая бригада, составляем какую-то достаточно разнообразную программу… не правда ли?

— Ну конечно! — поспешно подтвердил Торопов.

— Чудесно. А как по-вашему: кто может нам поставить эту программу? Где мы найдем режиссера, который обладает знаниями, опытом для осуществления подобной постановки?

— Да, я понимаю… конечно… а что — разве у вас в областном центре нет таких режиссеров?

— «Режиссеров»? Режиссера — одного и то не найти. Откуда же они возьмутся?.. Вы ведь их не готовите… да что толковать: вот ему, жонглеру, нужны нехитрые предметы, чтобы метать в воздух — ну там подобия бутылок, ракетки или круги… А ведь это — целая проблема для нас: кто сделает нам аксессуары, костюмы, те кусочки декораций или мебель, что нам потребна…

— Да, да. Я давно это знаю: и эта сторона не налажена еще…

— «Еще» — вы говорите?.. Значит, вы надеетесь, что это будет налажено? Тогда поделитесь с нами: когда такое может произойти? Почему? Благодаря чьим стараньям, хлопотам?.. Когда? А? Почему вы молчите?..

Торопов втянул в себя воздух даже с каким-то храпом…

От этого храпа он и проснулся у себя в номере (храпел, естественно, он сам). Поспешно приподнялся, опершись на локоть, и выпученными глазами огляделся.

— Черт те что!.. Ну и сон! — хрипло произнес «представитель центра». — Какой-то кошмар!.. Кошмарная комиссия…

Циферблат будильника показывал 3 часа 15 минут.

* * *

Ну да, автору известно, что «сон» — банальный прием для фельетона. Но все то, что нужно эстраде, только во сне и можно увидеть. Уверяю вас, товарищ читатель.

Труженик

Ниже приводится распорядок рабочего дня писателя Прохора Втиральникова. Только одного дня. И отнюдь не исключительного, а рядового, так сказать…

Довольно позднее утро. Пробуждение.

Семь минут спустя — первый телефонный разговор:

— Аллё, квартира Совкова? Попрошу Евгения Исидоровича. Кто его спрашивает? Втиральников. Что? Спит? А когда думает вставать? Не знаете?.. А вы его спросите!.. Будить не хотите?.. Н-да… ну ладно: позвоню потом…

Неудача делает нашего героя более энергичным, и он с прогрессирующим вдохновением отдается привычному занятию: набирает на телефонном диске номер за номером:

— Игнат? Здорово, Игнат! Я говорю… ну да, Втиральников Прохор. Не знаешь: что там решили вчера на президиуме? План издательства утвердили? Не утвердили? Не утверждали? А что утверждали?.. Как, как, как? Детские ясли? Ну, это мне неинтересно… Прошу тебя, друг: как только утвердят, ты — того: позвони мне сразу. Ну есть. Есть. Есть. Ну есть. Есть!..

Васька? Привет, Васька! Что там слышно насчет нашего сценария? Рассмотрели? Не рассмотрели? Не рассматривали? Ага. Ну, когда рассмотрят, ты того — позвони мне сразу. Ну есть. Есть. Ну есть. Пока.

Аделаида Федоровна?.. Втиральников беспокоит… Хотелось бы получить от вас советик: не пора ли мне уже подкинуть этак маленькую заявочку на мою повесть «Городовой в горах»? А? Пора? Ладно! Завтра подкинем. Приветик. Есть. Ну есть.

Аллё! Крынкин? Здоров, Крынкин! Что там насчет вашего альманаха? Как, как ты говоришь?.. Что?! Я опоздал?! Уже опоздал! Как же так вышло?.. Когда же утвердили? А? Что? Прости, а что, Виталий Викентьевич был там? Да? Выступал? И что? Что сказал?.. Как?! Так. Понял. Спасибо. Что ж, спасибо… Вот я только немножко позабыл: ваш альманах в какую систему входит? Ну какое издательство вас издает? Что? Собственное издательство? Значит, если жаловаться на решение вашей коллегии?.. Неужели— прямо в министерство?.. Теперь вообще права на местах расширяются… Но я ведь такой: я куда угодно дойду. Я ведь жалобами могу и засыпать. Ага. Они еще меня не знают… Нет, еще не бушую, но буду бушевать! Как?.. Ну это другое дело. Рукопись будет завтра.

Татьяна, убирай яичницу: не желаю я есть холодную вашу стряпню! Мало ли что остыла!.. Я тоже не дурака валял, а работал… Аллё! Аллё!.. Не подходят… Рано еще… Тогда вот что… Павлик, принеси мне телефонную книжку, которая у меня на столе в кабинете… Если отец велит, надо идти сразу! Сразу, я говорю!.. Аллё, это — театр имени Еврипида? Попрошу главного режиссера. На репетиции? А что он репетирует? Как, как, как?.. Какую еще «Лисистрату»? Кто написал? Переводная? Ага. А перевел кто? Почему не знаете? Ну и что же, что дежурный вахтер… Раз вы здесь работаете, должны знать! Скажите: а там на доске репетиций не видно, собираются ли у вас репетировать пьесу «Выпь кричит»? Я говорю: «Выпь кричит». Выпь! Выпь, я говорю!.. Выпь. Ну что вы не знаете: такая есть болотная птица, еще с длинным носом… Выпь, я говорю!.. Тьфу ты, чтоб тебя!.. Кладите трубку, я позвоню потом…

Ага! Принес книгу? Ну-ка, какой телефон у этого товарища… Та-ак… Набрали… Соединили! Отлично!.. Простите, могу я попросить Аполлинария Антиповича? Вы?.. Вот радость-то! Ну кто может радоваться общению с вами: конечно — я, ваш старый друг Втиральников. Да, он. То есть я. Да. Ну что, голубчик, не замучили ли еще вас рецензии? Вы еще живы? А что, если нам с вами устроить, так сказать, детский крик на лужайке? А? Часиков этак в шесть махнем-ка мы с вами в ресторанчик, примем внутрь чего полагается, съедим по куску хорошо зажаренного мяса… А? А? А?.. Ну что там — работа! Работа в лес не убежит! Поедем, дружище! Ей-богу!.. А? А? Ну вот и отлично! Значит, ровно в полшестого я за вами заезжаю, и мы… Ну есть. Есть. Есть. Ну есть. До вечера.

Не желая обременять читателя, опускаем остальные семнадцать телефонных разговоров, последовавших один за другим. Переходим сразу к 12 часам пополудни, когда Втиральников проследовал в свой кабинет. Творческий процесс продолжался до 13 часов 4 минут и был прерван сообщением, что приехал шофер собственной машины Втиральникова; приехал и ждет указаний хозяина. В 13. И Втиральников вышел в переднюю, где сидел шофер. Беседу хозяина и шофера мы воспроизводим:

— Здравствуйте, Прохор Николаевич.

— Привет… Что же ты, братец? Я тебе вчера сказал, когда приезжать? К одиннадцати, а ты…

— Свечи заели, Прохор Николаевич. Пришлось менять.

— Все равно — надо укладываться в сроки. Вот так. Теперь, значит, ты поедешь по этому адресу и отвезешь этой гражданке, которая здесь обозначена, коробку подарочных духов… Татьяна, где духи? С чего это ты взяла, что я их тебе купил?.. Ну так давай сюда! Вот. Осторожнее, Саша, это — дорогая вещь. Хрупкая. Смотри, чтобы не разбилась, не разлилась… Да, вот еще что: там, возможно, будут спрашивать — от кого ты? Не говори ни в коем случае. Особенно соседям. Знаю я этих соседей! Сплетни пойдут… И вместо пользы от подарка получится вред: эта редакторша ничего для меня не сможет сделать. Понял?

— Неужели же нет, Прохор Николаевич! Не первый раз развозим…

— Тсс! Ты про это забудь, — слышишь? А если ты где-нибудь что-нибудь только… так я тебя!..

— Зря обижаете, Прохор Николаевич…

— Ну ладно. Вези. И потом сразу подашь мне машину: поедем по редакциям, в театр… Батюшки! Я забыл: сегодня еще на киностудию надо ехать!..

После отъезда шофера Втиральников снова оседлал телефон.

— Редакция? Мне надо отдел искусства и литературы… Попрошу Конопатова. Спрашивает Втиральников. Да, да… Товарищ Конопатов? Добрый день. Втиральников беспокоит. Насчет того же дельца: статеечка еще не готова? Нет, я — почему? Могу дать дополнительные материалы о моем же творчестве. Так сказать: «ранний я». Весь целиком. В подлинниках — в рукописях и в первых шагах на поприще… Хотелось бы, понимаете, чтоб ваша газета отразила бы мое творчество возможно полнее, тем более что ровно через четыре с половиной года будет мой юбилей… Ну есть. Есть. Есть. Ну есть. Извините, что потревожил…

Коммутатор киностудии? Попрошу съемочную группу «Кот, который котует». Да. Режиссера Загибайлова можно позвать? На съемке? А когда приедет? Ага. Нет, ничего. Передайте ему, чтобы позвонил писателю Втиральникову. Вот именно! Пока.

Телестудия? Втиральников говорит. Главного редактора попрошу… На совещании? Ага. Тогда вот что: передайте ему, что звонил Втиральников и спрашивал, когда утвердят план передачи его пьесы? Да. Всего!

Снова опускаем полтора часа телефонных разговоров и вместе с Втиральниковым переходим в его кабинет для написания ряда деловых писем. Письма делятся на два разряда: официальные и дружеские. Официальные больше имеют форму так называемых заявлений: «Прошу уплатить мне причитающиеся по договору деньги», «Предлагаю для издания нижеследующий сборник…», «Прошу отсрочить поправки к моему сценарию…» и т. д. Дружеские послания изложены гораздо бойчее: «Пашка, черт, если не придешь завтра вечером, армянский коньяк будет выпит без тебя», «Любочка, довольно тянуть, отправляй в набор мою рукопись», «Нет, Николай Саркисович, пятьдесят процентов — это не разговор; хочешь — бери двадцать пять, а нет — найдем другого режиссера» и т. п.

Затем имела место поездка по городу до 17.30 (две редакции, один театр, одна киностудия и одно издательство). Затем, согласно договоренности, — говоря деловым языком — наш писатель заехал за Аполлинарием Антиповичем и проследовал в ресторан. Трапеза продолжалась до 22 часов 17 минут. Доставив несколько утратившего дееспособность Аполлинария домой, Втиральников появился в собственной квартире.

— Татьяна, — закричал он жене, — боржом у нас… ик!.. есть?

Вместе с боржомом жена принесла конверт размером в полный лист. Подавая то и другое, она сообщила:

— Днем привезли из журнала «Плетень».

Втиральников нервно вскрыл конверт и извлек из него свою перепечатанную на машинке повесть и письмо от редакции. Прочитал письмо. Зло расхохотался и произнес визгливым голосом:

— Конечно! Им кажется, что моя повесть, видите ли, «недоработана»… А когда я могу ее «дорабатывать», если у меня все время занято?! Ты же сама видела, как я провел, например, сегодняшний день! Тут лошадь посади, и та не выдержит… Нет, завтра же еду на месяц на дачу и буду работать как лошадь!.. Хотя в среду же — банкет в Беллетристиздате… а во вторник — премьера в Еврипидовском театре… Ну ладно! Еду на дачу на три дня и за эти три дня начисто переделываю повесть. Это уже — как штык! Ох-хо-хо… будет когда-нибудь такое время, чтобы я мог бы трудиться и хлопотать ну хоть немного меньше?..

Жена испустила сочувственный вздох и открыла бутылку с боржомом. Газированная жидкость забулькала, словно и она сочувствовала Втиральникову…

Два предложения

(Пародии)

I

Середина XIX века. Роман семейный с психологическим уклоном. Глава, рассказывающая о том, как герой сделал предложение любимой девушке. Написано на одном из западноевропейских языков. Повествование идет от лица героя.

…Погоня кончилась на самой опушке привлекательной рощицы, начавшейся у берега: мотылек внезапно взвился кверху, словно желая сказать: «Ну, довольно, мои дорогие; я с вами побаловался и — хватит!» Алиса подпрыгнула, пытаясь поймать его в свой сачок из розовой кисеи, столь гармонировавшей с ее изящным платьицем из тюля того же цвета, украшенного многими воланами и мелкими бантиками черного шелка. Но прелестное насекомое плыло уже высоко в воздухе, мелькая своими палево-голубыми крылышками. И моя спутница первая рассмеялась, поняв всю безнадежность своих попыток… Этот мелодичный смех вызвал у меня в душе движение, силе которого я внутренне подивился сам. «О дорогая, дорогая мисс Алиса, — мысленно воскликнул я (в своих думах я осмеливался называть ее „мисс Алиса“), — если бы вы знали: как я вас люблю!!»

Очевидно, что-то на моем лице выдало этот порыв, потому-то Алиса спросила, слегка запинаясь от очаровательной девичьей застенчивости:

— Что с вами, мистер Тревитан?

— Со мною?.. А со мною — то, что я прошу вас быть моей женой, мисс Плумперникс! — громко произнес я и тотчас же захлебнулся от собственной смелости. Боже мой! Что я натворил! Вот сейчас она ответит мне отказом, и мое существование до конца дней будет окрашено неизбывным горем, которое причиняет чувствительному человеку неразделенная любовь…

Но что это?.. Дивный румянец покрывает щечки мисс Алисы. Движением, исполненным неподражаемой грации, она опускает веки и склоняет головку на левое плечо. Глубокий вздох исторгается из ее волнующейся груди. И я слышу — да, да, я явственно слышу шепот:

— О, мистер Тревитан, поговорите с моей матушкой. И скажите ей, что моим согласием вы заручились…

Тут мисс Алиса подымает свою тонкую, нежную ручку, и я страстно запечатлеваю поцелуй на ее пальчиках.

— О, мисс Плумперникс! — только и могу произнести я.

Но очаровательное любимое существо поправляет меня:

— Теперь вы можете называть меня просто Алисой…

Нет, у меня не хватает сил, чтобы описать то ощущение неземного счастия, которое овладевает мною при этих словах! Мы оба молчим, раздавленные блаженством этой минуты. И только вернувшийся мотылек порхает над нами, как бы благословляя наш брак…

II

Середина XX века. Роман психологический с уклоном в алкоголизм. Глава, рассказывающая о том, как герой сделал предложение любимой девушке. Повествование идет от лица героя. Язык — тот же.

…Погоня кончилась, когда мы свернули на кладбище, проехав через полуразрушенный забор. Оба мотоцикла и «виллис» умчались дальше, издавая грозный вой своими полицейскими сиренами.

— Кажется — пронесло! — шепотом произнесла Лора. — Дернула вас нелегкая ударить по голове этого кретина в форме… Чем вы его? Молотком?

— Нет, всего лишь гаечным ключом…

Лора засмеялась. Пока шла погоня, она машинально прижималась ко мне. Надо ли говорить, что я сидел за рулем не двигаясь, чтобы не спугнуть этой близости?..

— Лучше нам обождать немного, не правда ли, Лора?

— Называйте меня просто Ляп: так меня зовут дома…

Я посмотрел ей в глаза, потом перевел взор ниже — на ее губы. Я чувствовал, что эта совместная опасность сблизила нас необыкновенно. Ее губы были раскрыты…

…Когда мы окончательно задохнулись и не могли больше длить поцелуя, она сказала:

— Сейчас я выпила бы чего-нибудь…

Увы! Моя карманная фляга была пуста: мы опустошили ее гораздо раньше…

— Я знаю одно кафе, где можно с черного хода добыть кое-что, — заметил я.

— И ты молчал, Туппи!

Так меня никто еще не называл в жизни— Туппи! Но мне очень понравилась эта кличка. Мы двинулись в кафе.

Мой старый друг официант Фреди, обметая поверхность стола своей видавшей виды салфеткой, спросил:

— Что будем пить? Час суток не такой, чтобы принимать внутрь томатный сок… И для закусок время тоже прошло.

Ляп очень обрадовалась. Захлопав в ладоши, она потребовала для себя три раза ром, а мне что-нибудь полегче, например виски без содовой. Фреди с уважением поглядел на нее:

— Ого! У вас дама — первый сорт. Так сказать, экстра!

Ляп весело засмеялась на такой комплимент. Громко смеясь, она и выпила все три бокала рома. Потом мы повторили. Потом еще раз повторили…

В машине очень звякали те четыре бутылки, что мы захватили с собой из кафе.

— Куда тебя везти, дорогая? — спросил я ее. Ведь я познакомился с нею только в половине девятого вечера и решительно не представлял себе, где она может жить…

— Везти меня? — интонацией Ляп дала мне почувствовать свою обиду. — Разве мы не едем к тебе? А где мы разопьем всё это?..

И она пнула ногой в бутылки. Мы засмеялись оба, не сговариваясь. Я прибавил ходу: спидометр теперь показывал 70 километров, но мне казалось, что мы тащимся очень медленно.

Ляп нагнулась и что-то ворошила в глубине машины.

— Ой, щекотно, сумасшедшая! — завопил я. — Что ты там делаешь?!

— Мне пришла в голову отличная идея, мой мальчик… Сейчас и тебе будет хорошо от этого…

Тут она протянула мне бутылку. Пробку она уже вышибла. Можно было глотать джин прямо из горлышка.

Ляп заботливо вытерла мой мокрый подбородок и прильнула к горлышку сама.

— Приехали! — сказал я, икая.

И действительно: радиатор уже уперся в ограду палисадника нашего дома.

Было очень тяжело тащить на второй этаж пьяную женщину и три полные бутылки со спиртным… Но я недурно справился с задачей. Принимая во внимание, что я и сам принял внутрь немалую дозу алкоголя, меня надо было бы наградить каким-нибудь сувениром альпиниста…

Впрочем, судьба уже приготовила для меня подарок: осмотрев мою комнату, Ляп сказала:

— У тебя здесь совсем недурно. Утром я перевезу сюда мои вещи. Можешь считать, что мы поженились.

— Разве? — спросил я со всей учтивостью, на какую был способен в тот момент.

— Факт. Я давно ищу мужчину, который не слишком отстает от меня в выпивке. Мне кажется, в твоем лице я нашла такого супруга. Но это все — завтра, дорогой, а сейчас я хочу принять ванну, выпить последний раз и возлечь на наше брачное ложе. Ты меня понял?

— Несколько поздно, но, кажется, да. Правда, я не успел еще сделать тебе предложение…

— Не тревожься, дорогой, я считаю, что предложение сделано.

Я понял, что я уже женат.

Большая запарка

Производственная драма о плохом директоре, любящем время от времени отрываться от народа.

Действие происходит якобы в наши дни и будто бы в Москве.

ПЕРВАЯ КАРТИНА

Приемная перед кабинетом директора завода. Слышны шум и гулы производства, воспроизведенные сообразно возможностям данного театра. Но желательно, чтобы авторский текст более или менее заглушался шумами, ибо так для зрителей будет гораздо легче.

Посетители ждут приема у директора и пока что делятся между собою восторгами по поводу его — директора — талантов, организаторских способностей, темперамента в работе и чуткости.

Входит молодой рабочий Новаторов.

Новаторов. Клавочке — привет! Хозяин — тут?

Секретарша. Тут. План на будущий год утрясает.

Новаторов. Вот я к этому плану подкину ему подарочек… Понимаешь, Клавка, удумал я такую штуку, что аж в два раза скорее можно будет выпускать шпиндели при той же технике.

Секретарша (радостно). Иди ты?!

Посетители в восторге загудели все вместе так, что даже заглушили шумы и гулы производства.

Новаторов. А вот тебе и «иди ты»… Теперь у нас на каждый шпиндель уходит десять часов работы, а если сделать по-моему, пять часов — и шпиндель готов!

Секретарша. Поздравляю тебя, Новаторов!.. (Незаметно для себя переходит на особый, «драматургический» язык, которым в жизни никто не говорит, но который в пьесах и сценариях встречается часто.) Какой ты, Новаторов, у нас хороший!.. Индустриальный ты какой-то… ищуще-мятежный и… родной…

Посетители в свою очередь поздравляют Новаторова.

Из кабинета вышел директор.

Директор. Что за шум, а драки нету?

Новаторов. Изобрел я кое-что, товарищ директор, вот и шумят…

Директор (сухо). Опять? Ну-ну!..

Новаторов. Теперь, товарищ директор, я вас шпинделями завалю. Не будут больше шпинделя у нас узким местом!

Директор (после паузы, которую автор считает лучшим психологическим местом в данной картине). А кто тебя просил изобретать?

Новаторов. Дык как же… ведь я же… я думал узкое место на производстве…

Директор. Без тебя думаем. Машину мне, Клава: еду в министерство…

Директор отрывается от народа и уезжает в министерство. Посетители оживленно комментируют все происшедшее. Жалобно загудел заводской гудок, как бы подчеркивая, по мысли автора, что весь коллектив завода осуждает неправильное решение директора.

ВТОРАЯ КАРТИНА

Цех на заводе. Опять-таки оформление разрешено сообразно поясу, к которому принадлежит данный театр. В театрах республиканского значения кое-что даже вертится, изображая станки в действии. Театры второго пояса изображают цех в обеденный перерыв, дабы избежать сложных механизмов. В театрах третьего пояса действие переносится в контору цеха, где стоят вдоль фанерных стен те же самые письменные столы, что и в приемной директора, но несколько в ином порядке.

Входят директор в сопровождении цехового начальства.

Директор. Ну-ну… Старайтесь, друзья, план я с вас буду требовать.

Старый рабочий (переходя на драматургический язык). План-то ты требовать умеешь, а вот помочь нам не желаешь!

Директор. В чем помочь?

Молодая работница. Со шпинделями у нас запарка, сами знаете…

Директор. Ну?

Подросток-ремесленник. Так вот Новаторов-то наш удумал, как с этим справиться…

Начальник цеха. Да, в отношении шпинделей желательно было бы…

Директор (багровея от гнева). Отставить! Сам знаю, что надо делать в отношении шпинделей!

Директор резко поворачивается и уходит из цеха.

Старый рабочий (глядя ему вслед, на драматургическом языке). Сломался наш директор… а ведь какой орел был!.. Э-хе-хе-хе!..

ТРЕТЬЯ КАРТИНА

Приемная в министерстве. Посетители со всех концов страны. Входит директор, садится на диван.

Посетитель. Я извиняюсь, вы сами — москвич?

Директор. Допустим. А что?

Посетитель. Вот у нас на Урале говорят, будто бы есть у вас в Москве один такой директор, который не желает проводить в жизнь новое изобретение насчет шпинделей…

Директор. Я — этот директор, я!!

Посетители окружают директора и хором уговаривают его не отрываться от народа и применить изобретение насчет шпинделей. Но он отвергает их советы.

Входит консультант министра.

Консультант. По вопросу о шпинделях есть кто-нибудь?

Директор. Я — по вопросу о шпинделях…

Консультант. Пройдите к министру…

ЧЕТВЕРТАЯ КАРТИНА

Директор ужинает у себя дома. В комнате кроме директора жена, семилетняя дочь, полуторагодовалые близнецы и попугай в клетке. Жена вздыхает, но молчит. Дети молча же глядят на отца. Попугай то поглядит на директора, то перекувырнется в своей клетке.

Семилетняя дочь (после глубокого вздоха). Папочка, а что бы тебе, на самом деле, не применить этих… делепиншев?

Жена. Не делепиншев, а — шпинделей, Валя! (Вздыхает и всхлипывает.) О-хо-хо-хо-хо…

Директор. Что — «о-хо-хо»?! Может быть, и ты теперь?..

Жена. Нет, что ты… разве ж я что… (Плачет.)

Близнецы (вместе). Папонька, запусти спинделецки, ну сто тебе стоит?!..

Директор. Вот я вас, пострелята!

Попугай (из клетки). Шпиндели надо запускать, шпиндели надо запускать, о-хо-хо-хо!..

Директор. А, проклятая тварь! (Бросает в попугая чайником.)

Попугай (перекувырнувшись три раза). Шпиндели, о-хо-хо-хо!..

Жена. А что бы тебе, Вася, и на самом деле запустить бы эти проклятые шпиндели?.. (Рыдает.)

Дети заплакали все сразу. Попугай вздыхает.

Директор (рвет на себе ворот). Дура! Какая сейчас картина?

Жена (сквозь рыдания). Че… че… четвертая…

Директор. Ну вот!.. А мне автор запретил соглашаться раньше пятой картины! Неужели я глупее всех?! Да я еще в первой картине понял, что изобретение Новаторова очень ценное! Только что же я могу сделать, если я до пятой картины должен быть таким дураком?.. Эх ты, жизнь моя персонажная, будь она проклята!..

Директор рыдает, жена — тоже, дети — тоже, попугай посильно подражает всему семейству.

ПЯТАЯ КАРТИНА

Декорация второй картины: цех. Входят директор, замминистра и начальник цеха.

Замминистра. А это что у вас?

Директор. Вот применяем изобретение нашего рабочего товарища Новаторова: вырабатываем шпинделя с неслыханною скоростью.

Замминистра. Значит, понял теперь?

Директор. Николай Константинович, так ведь уже пятую картину играем. Теперь и мне полагается понять, что к чему.

Замминистра. Ну и отлично! Составляй там список на премии. И себя не забудь.

Директор. А мне-то за что?

Замминистра. Думаешь, мы не понимаем, сколько ты перенес? Хотим компенсировать.

Директор. Спасибо вам! Нет, все-таки в этих шпинделях есть что-то симпатичное…

Новаторов. Еще бы!

Все действующие лица (вместе). Еще бы!

Автор пьесы. То-то!

Зрители. Ну и ну!..

Занавес

Пиши сам!

Многие читатели и начинающие литераторы спрашивают у нас — устно и письменно — советов: как сочиняются те произведения художественной литературы, которые относятся к жанрам приключений, путешествий, научной фантастики и т. п. Интересуются также и критическими высказываниями в печати, их «техникой» и т. д. Мы решили изложить здесь некоторые наиболее проверенные и плодотворные рецепты, воспользовавшись которыми можно написать повесть, рассказ, рецензию или очерк не хуже многих из тех, что подчас публикуются.

Но, чтобы избежать сухости изложения, а также ради наглядности, мы сопровождаем каждый наш совет отрывком соответствующего жанра. Пусть желающие воспользуются нашими конкретными предложениями и обогащают отечественную литературу своими трудами в предуказанном нами направлении! Впрочем, может оказаться, что сочинения, созданные по нашим указаниям, будут где-то отвергнуты. Что ж, мы можем успокоить наших авторов: отечественная литература от этого пострадает не очень…

I. ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

1. Остросюжетный рассказ

Иногда подобные рассказы имеют подзаголовок «быль». Подзаголовок «вранье», как правило, авторы не ставят: эту оценку делают впоследствии читатели. Но и в том и в другом случае необходимо, чтобы в основу рассказа положено было необычайное происшествие. Желательно, чтобы действующим лицам грозила бы смертельная опасность. Однако доводить до кончины главного героя не следует. Зато допустимо пожертвовать жизнью второстепенного действующего лица. Это даже придает значительность всему произведению.

Уровень изложения и правдоподобия не имеет особенного значения. Приводим короткий рассказ данного типа.

УБИЙСТВО ПРЕДМЕСТКОМА

Рассказ из жизни спрутов

(Быль)

В доме отдыха нашего учреждения, в Тарасовке (Северная железная дорога), после завтрака я имел обыкновение работать у себя в комнате до самого обеда — до двух часов. Я писал в то время мой труд о причинах неуплаты в срок профсоюзных взносов по нашей областной организации.

Но на этот раз мне не удалось как следует поработать. Только что я стал изучать кривую задолженности по нашему профессиональному союзу за прошлый год, как встревоженный говор всех отдыхающих вызвал меня на террасу.

— Слыхали? — обратился ко мне старый кадровик Сеняхин. — Сегодня к завтраку не явился Шалашенко, наш предместкома. А сейчас его труп волны реки Клязьмы выбросили на берег.

— Что вы говорите?! Что ж это — убийство или самоубийство? — спросил я.

— Установлено, что вместе с Шалашенко купаться ходил Клещевидов — заместитель председателя месткома. Ему есть смысл убрать с дороги Шалашенко…

Беседа наша была прервана появлением представителя милиции. Составили акт, и в город увезли Клещевидова, который горько качал головою и шептал:

— Я не виноват… Поверьте мне, я тут ни при чем… Бедный Шалашенко… Дорого бы я дал, чтобы он был жив…

Поздно легли в этот день в доме отдыха. А утром я, как обычно, до завтрака пошел купаться на Клязьму. Раздевшись, я похлопывал себя по груди и животу, печально думая о том, что именно здесь, может быть, честолюбивый Клещевидов топил несчастного Шалашенко… и повергаемый в воду предместкома трагически булькал и пускал пузыри…

Наконец я вошел в воду, по рассеянности не бросив папиросу. Но что это?! Словно электрический ток пронзил мои ноги повыше щиколоток. Скользкое прикосновение чего-то перешло в крепкое давление. Невольный крик исторгся из моего горла: меня тянуло ко дну.

Поглядев вниз, я увидел гигантского паука, который уже схватил мои ноги двумя лапами и готовился сделать это еще шестью. Что мне оставалось сделать?

Внезапно я увидел в руках своих зажженную папиросу. Изо всех сил я приложил огонек к высунувшейся из воды лапе спрута. Чудовище взвизгнуло и, отмахнувшись тремя лапами, побежало от меня на пяти остальных.

Между тем на крик мой сбегались со всех сторон. И вскоре труп осьминога, убитого двумя револьверными выстрелами, был извлечен из воды.

Это был крупный экземпляр восьминогого осьминога, так называемого Sprutus gjerebjatina complex (спрутус жеребятина комплекс).

Все мое существо содрогнулось от догадки: так вот кто убил нашего предместкома!

Надо ли говорить, что освобожденный в тот же день Клещевидов достойно занял место покойного?..

С. Прачук

2. Путешествие экзотическое

При описании путешествий в экзотические страны необходимы приключения, ибо без таковых экзотика вянет. Иное дело — путешествие в страны близкие и вообще отличающиеся высоким уровнем цивилизации (см. соответствующий образец): там важны не приключения, а описания удобств, комфорта и социальных контрастов. В странах отдаленных существенна также местная терминология. Надлежит переводить на русский язык далеко не все термины и слова, принятые у туземцев. Наоборот, частое употребление в повести или рассказе туземных слов, так сказать, в подлиннике придает дополнительный интерес и достоверность изложения тех похождений, какие пали на долю путешественников (действительных или вымышленных).

В приводимом нами отрывке из романа-путешествия мы ограничиваемся одиннадцатью терминами, которым по ходу романа придаем несколько различных значений. Можно было бы, конечно, увеличить число местных речений, но — зачем? Достаточно и этой порции экзотических слов.

УЩЕЛЬЕ МАДЕПАЛАМОВ

(Продолжение)

Глава 123.

…Когда все уселись у костра и удовлетворили свой голод жаренными в золе макапсами[2], профессор Сыти[3] обратился к старому укусу[4]:

— Таранга, расскажи нам ту старую щиколо[5], которую ты хотел нам рассказать.

Все шумно поддержали просьбу профессора.

— Чорчок![6] — ответил Таранга. — Навострите ваши цучичи[7] и слушайте. Много-много взюк[8] назад у нас в Дили-Дили[9] жила одна кибрик[10], которая была хороша, как улюси[11]. Когда она надевала свою культю[12], то не было ни одного макапса[13], который не предлагал бы ей переехать к нему в щиколо[14]. Но чорчок[15] была непреклонна. Громким цучичи[16] отвечала она на объяснения в любви. Один взюк[17] по имени Дили-Дили дал торжественный кибрик[18] сделать красавицу своей улюси[19]. Для этого он достал крепкую культю[20] и ночью, когда светила полная макапс[21], он подстерег щиколо[22], набросил ей на голову чорчок[23] и…

Неслыханно сильный удар прервал рассказ старого укуса. Казалось, что небо обвалилось на землю. Мисс Конъюнктура первая вскочила на ноги и воскликнула:

— Что это такое?

— Обвал в горах, — ответил Таранга. — Цучичи[24]!

— Нет, скорей тройной удар грома!

— Ничего подобного. Это шум наводнения!

— Водопад обрушил свое собственное ложе, вот это что! — наперебой кричали все.

Профессор Сыти задумчиво покачал головою.

— Подождем, увидим, — сказал он.

Неслыханный грохот все приближался, подобный топоту стада огромных улюси…[25]

(Продолжение следует)

3. Путешествие обыденное

Само собою понятно, что путешествие в европейские страны не может дать материала для приключений с гигантскими змеями, назойливыми насекомыми, тиграми-людоедами или крупными неприятностями стихийного типа, каковы, например, суть землетрясения, лавины, обвалы, извержения вулканов, нападение саранчи, оспа, чума, холера, коклюш и т. д. Следовательно, на базе путешествия в сравнительно изученную и близко расположенную страну можно писать лишь очерки. Так оно и делается. И мы приводим образчик литературы очерковотуристической со всеми основными признаками этого жанра, а именно: а) повышенная любознательность и малая осведомленность автора; б) чисто потребительское отношение ко всему тому, что автор очерка видит или что его интересует. Но в заключение очеркист непременно прибегает к поспешным выводам социального характера, чтобы как-то уравновесить свои восторги по поводу зарубежных меню и ширпортреба. Так это и сделано у нас.

Терминология — обычная. Местных слов приводится мало.

ПОЛЧАСА В ЛИССАБОНЕ

(Очерк)

В столицу Португалии мне довелось приехать в десять часов жаркого летнего утра. Едва я сел в такси, куда переместились также и мои вещи, — оказывается, в легковых машинах Португалии существует отличное вместилище для багажа, расположенное в задней части автомобиля, которое так и называется «багажник» (собственно, на португальском языке это слово звучит так: «иль багаженио»), — едва я поехал по оживленным и нарядным улицам центра, как выяснилось, что мой пароход отваливает от морского порта столицы буквально через полчаса.

Естественно, что эти полчаса я посвятил изучению жизни города и страны. Поражает обилие магазинов, кафе, столовых, прачечных, ателье химчистки и ремонта и других предприятий, назначенных для удовлетворения потребностей граждан. Цветами, например, здесь торгуют так назойливо, что просто приходится спасаться от продавцов, которые буквально суют вам в нос роскошную флору Португалии. Много церквей прекрасной барочной архитектуры. Попадаются монументы, киоски, тумбы и другие произведения зодчества.

У меня уже не было времени отведать прославленных блюд знаменитой португальской кухни. Но я позволил себе выпить стакан газированной воды с апельсиновым соком, который здесь называется «иль оранжаддио». Утоляющая жажду влага многое рассказала мне о высоком уровне жизни в Португалии. Правда, это относится только к правящим классам, ибо, как мне жестами объяснил шофер, трудящиеся лишены возможности распивать прохладительные напитки, ибо даже те несколько сентаву (мелкая монета), которые стоит эта смесь, нужны рабочему или крестьянину Португалии на более неотложные нужды. Какие это нужды? Мой шофер мимикой изображал мне и это, но, к сожалению, я точно не понял, что именно он хотел изобразить…

Насколько можно судить при быстрой езде на автомобиле, здешние женщины очень красивы, за исключением, конечно, тех, кто — некрасив. Одеты люди богато, но чаще— бедно. Попадаются и старики, и дети, и взрослые обоего пола, а также — собаки. В одном окне мне удалось заметить кошку, чрезвычайно похожую на это животное у нас. Видел я также одну лошадь и двух ослов.

Зато у меня был случай воочию убедиться в том, что незатухающая классовая борьба раздирает это столь гармоническое на первый взгляд общество под лазоревым небом и среди роскошной растительности. Да, когда полицейский, своим жезлом направляющий движение транспорта, погрозил моему шоферу, тот разразился потоком слов, которые я, разумеется, не мог бы перевести дословно, но смысл которых мне открылся сразу же. Из этого эпизода, разумеется, можно сделать далеко идущие выводы по части непримиримых противоречий… И я поспешил такие выводы сделать для себя, а также и для вас, любезные читатели.

На пристани все прошло нормально. Пароход «Бузасьон», на котором я еду, принадлежит французскому пароходству, следовательно, следующий мой очерк будет посвящен Франции — тем более, что я пробуду на «Бузасьон» целых два дня.

П. Сазонченко

4. Приключения пополам с наукой

За последнее время выделился и такой жанр. Почему? С одной стороны, чисто научная беллетристика кажется читателям чрезмерно скучной. А с другой стороны, чисто приключенческие вещи представляются чрезмерно глупыми. Поэтому-то гибридный жанр наукоприключений или приключено-науки находит себе читателей и издателей.

Не надо думать, что в основу подобных произведений положены истинные открытия науки. Нет, авторы чаще сами придумывают научные открытия и изобретения, потребные для сюжета, с той же легкостью, с какой сочиняют приключения и драматические перипетии этих вещей. Принцип здесь такой: пусть будет занимательно. А что касается до истины, то ни авторам, ни издателям, ни читателям в данном случае она не нужна.

Приводим одну главу из подобного приключенческого романа с псевдопознавательной подкладкой.

ТАЙНА СЕТТЕРА-ЛАВЕРАКА

Научно-дефективный роман

(Продолжение)

Глава 67.

Убедившись, что профессор Апорт покинул лабораторию и его рыжие волосы мелькают на улице, Джим кинулся к заветной двери: ключ, сделанный по восковому слепку, легко открыл замок.

Джим вошел в комнату, единственным содержимым которой была клетка размером в кубический метр. В полутьме сквозь железные прутья видна была пятнистая шерсть сеттера-лаверака. Послышалось рычание:

— Ррры!.. ррр!.. ррр…

Но что это? Неужели собака заговорила?.. Да! Сомнений не было!

— Ррры… рры-рррыжий черрт! — прорычало чудовищное животное. — Я тебе вы-рррву рррыбьи твои глаза…

Джим повернул электрический выключатель. При свете большой люстры он увидел в клетке сеттера-лаверака… с человеческой головой. Прелестное личико молодой женщины, завершающее в мохнатую шею легавой, смотрело на Джима.

Сеттер тихо заскулил и перешел на человеческую речь:

— Ау-ау-ау-вау… яу едвау не спутала вас с этим извергом Апортом. Извините меняу-ау-ау…

— Кто вы и что с вами случилось? — спросил Джим.

Красавица-сеттер горестно махнула передней лапой.

— Не всегда я была охотничьей собакой, — грустно сказала она, — когда-то меня любил этот злодей — профессор Апорт. Я была ему дорогав-гав-ррр-гав… гав…

При упоминании ненавистного имени в красавице просыпался пес. Полаяв и успокоившись, сеттер почесал себе задней лапой за нежным человеческим ухом и продолжал:

— Обманом он женился на мне. Но я любила другого. Узнав об этом, негодяй Апорт дал мне какой-то порошок и отрезал мне голову, когда я уснула, ослабев… беф!.. беф!.. беф!.. ррргав! — снова залаяла несчастная. — Вскоре я очнулась и увидела, что я уже не я, а — сеттер-лаверак!.. Я горестно заскулила, но что я могла сделать?..

— А куда делся ваш возлюбленный? — поинтересовался Джим.

— Он сидит в соседней комнате. Его голова пришита к туловищу барана. Ты здесь, Роберт?

— Бе-е-е-дная моя Клотильда! — проблеял взволнованный голос из-за двери слева, которую Джим только что увидел.

— Чем же я могу помочь вам?! — воскликнул Джим.

Внезапно ему ответил хриплый бас Апорта, раздавшийся за спиною Джима:

— Ты поможешь им тем, что разделишь их компанию, мерзавец! Руки вверх!

Джим поспешно обернулся: незаметно проникший в комнату профессор Апорт целился из револьвера прямо в Джима. Последнему осталось только повиноваться — поднять руки.

— Эй, Гассан, Янош, Бубуль, идите ко мне! Да приготовьте мне для пересадки голову того тюленя, что сидит в первом бассейне!..

И, обратись к Джиму, он добавил:

— Вот, когда я сделаю тебя ластоногим и ты будешь жрать сырую рыбу, ты узнаешь, как вмешиваться в мои дела!..

Подоспевшие прислужники схватили Джима и надели на него смирительную рубашку…

(Продолжение следует)

П. Рюченков

5. Суперфантастика

Если доза фантастики, которую вы намерены ввести в ваше произведение, чрезмерно велика, лучше вынести действие такого произведения за пределы нашего времени — в будущее. Кто его знает, что будет в будущем. Вы можете валить на грядущие века всё, что только придет вам в голову, и читатели еще поблагодарят вас за интересное чтиво и приятные прогнозы. Разумеется, чтобы писать фантастические вещи, надо обладать фантазией. Некоторые критики утверждают, что для этого потребно также и образование, но мы склонны думать, что как раз в описываемом нами жанре образование также легко подменяется фантазией же. В этом можно убедиться, прочитав нижеследующий отрывок.

ЖИДКОСТЬ АНДРОНА

Научно-фантастический роман

(Отрывок)

…Мощные тефтели трепетали. Яркие молнии бирюзового цвета пробегали по экранам и системе проводов этих чутких аппаратов.

Дежурная тефтелистка Сема Фор молча показала движениями своих пушистых ресниц на эту световую бурю своей сестре Свете Фор. Обе девушки были близнецами и по рождению и по профессии: в маленьком коллективе астронавтов они были тефтелистками. На их обязанности лежал постоянный присмотр также и за атмосферным мурлом, которое висело на стене, как некогда висел на морских судах спасательный пояс.

Света Фор приблизилась к левому крайнему тефтелю.

— Н-да! — произнесла она в тревоге. — Здесь нужен сам Кув Шинчик…

И нескрываемая тень большого чувства затуманила на секунду светлые глаза ученой тефтелистки. Да, Света Фор любила Кува Шинчика уже не первый космический год. С тех пор как девятнадцать брысей тому назад величественный утюголет взмыл кверху с нашей Земли, обе сестры стали работать в этом ракетном корабле под руководством замечательного астронавта. И мудрено ли, что девушки, которым едва исполнилось в то время по восемьдесят три года (таким стал возраст юности в XXV веке), полюбили этого стройного красавца в космах салатного цвета?..

Вот и теперь Сема Фор ревниво глянула на сестру. Она поняла настроение и чувство Светы и потому сухо сказала, играя нейлоновым ёжиком, которым она стирала космическую пыль с тефтелей:

— Очевидно, ты не принимала сегодня пилюли бредицида. Иначе ты поняла бы, что, в сущности, не происходит ничего особенного. Наверное, туманные хвосты вуток приближаются к винту нашего утюголета… Когда курс тефтелям задан на алямэзон, в этих зеленых зигзагах нет ничего удивительного… Надо изучать юрунду, сестра!

— Не скажи, — ответила Света. — Посмотри на среднюю щиколотку центрального тефтеля: он сигнализирует малый ихм. А что — если это перерастет в большой ихм?..

— Да, что будет тогда? — внезапно спросил сестер веселый и так хорошо знакомый им голос Кува Шинчика.

Великий астронавт стоял у большого уранового гундосомера и привычным взглядом осматривал показания приборов. Сестры потупили глаза и умолкли…

И тут застрекотал спрятанный в пластмассовом футляре телетяпляп… Кув Шинчик раскрыл футляр и потянул нейлоновую ленту, на которой возникли слова далекой депеши, передаваемой с нашей милой планеты. Радостная улыбка заиграла на его устах.

— Все понятно! — воскликнул Кув. — Это не вутки и не ихмы! К нам приближается контейнер с жидкостью Андрона, которую нам отправила торговая база № 7 для поддержания механизмов утюголета. Ура! Я уйду к себе, чтобы сочинить ответ с благодарностью базе, а вы выпускайте уловители левого сектора, чтобы перехватить контейнер на лету…

(Продолжение следует)

Ст. Еремейков

Слова, непонятные читателям

(а отчасти и автору, хотя придуманы именно им):

Алямэзон (с французского) — обратный курс космических кораблей.

Бредицид — лекарство против излишнего фантазирования. Показано при повышенном интересе к фантастике.

Брысь — единица суммарной разницы между скоростью звука и скоростью света. В космосе эта разница составляет приблизительно 1200 брысей.

Вутка — космическая птица, отличающаяся хвостом, как у кометы, открытая в XXV веке и порхающая, как правило, в безвоздушном межпланетном пространстве со скоростью, равной ракетам.

Гундосомер — аппарат для определения разреженности атмосферы при дыхании в стратосфере и выше. Г. приставляется к носу космонавта и просится сказать слово «няня». Степень гундосости при произношении этого слова, богатого носовыми звуками, определяет содержание кислорода на данном этапе путешествия.

Ежик — аппарат для чистки навигационно-вычислительных машин в космическом рейсе.

Жидкость Андрона — смазочное вещество для космических рейсов.

Ихм большой и ихм малый — взрывы различной силы в многоступенчатой ракете, источник энергии в полетах утюголетов (см.).

Космы — непричесанные кудри как на земле, так и в космосе.

Мурло — кислородная маска из прозрачной пластмассы, надеваемая при попадании в безвоздушную атмосферу.

Телетяпляп — аппарат для передачи депеш с Земли в космос.

Тефтели — особо чувствительные приборы для определения скорости движения и местонахождения утюголета в космосе.

Утюголет — летательный аппарат в форме востроносого фрегата, который, превышая скорость света, рассекает любой вид пространства. Летает, пользуясь всеми видами энергии — от примуса до атома.

Щиколотка — уловитель сигналов звуковых, световых, радарных, флюидообразных и пр.

Юрунда — инструкция земного центра для космонавтов.

6. Шпиономания и шпиономания

Общеизвестно, что преобладающая часть приключенческой литературы посвящена описаниям борьбы со шпионами, причем там и сям эта шпиономахия[26] превращается в шпиономанию. Известно также, что основу борьбы с агентами наших врагов представляет собою бдительность как таковая. Не беда, если в беллетристике такая бдительность будет доведена до абсурда. Это не помешает данному произведению появиться в печати.

Ниже приводим образец шпионоуловительской повести.

БДИТЕЛЬНОСТЬ МЛАДЕНЦА

(Отрывок)

…Полуторагодовалый Васютка проснулся в своей колыбельке, когда лучи солнца достигли его лица. Он сладко потянулся и высунул головку за края зыбки. Но — что это?!

Васютка увидел, что за столом в избе сидит незнакомый дядька с черной бородой и кушает хлеб, положив подле себя большой револьвер…

Как молния в голове у Васютки мелькнула мысль: «Дядя-бяка! Дядя хочет тпруа по нашей стране, чтобы сделать ей бобо!..»

Места колебаниям не было: Васютка сразу стал выбираться из люльки. Вот его ножонки достигли пола. Вот перевалился он голым животиком через высокий порог на крыльцо. Вот скатился по семи ступенькам на дорогу.

До ближайшей пограничной заставы — полтора километра. Только бы успеть, только бы доползти, пока там в избе дядя ам-ам хлеб!..

…Старший лейтенант Сигалаев высоко вскинул в воздух Васютку. Теперь ребенок увидел зеленую тулью его пограничной фуражки совсем сверху.

— Так ты говоришь, мальчик, — ласково спросил офицер, — что в вашей избе — чернобородый дядя, а рядом с ним лежит бух-бух неизвестной тебе системы?.. По коням!

Эту команду Васютка еще слышал. А затем он задремал: давала себя знать трудная проползка до заставы. Но последней мыслью засыпавшего бдительного младенца была такая: «Теперь уже скоро! Теперь уже этому дяде зададут а-та-та по попке…»

Б. Евин

II. КРИТИКА ЛИТЕРАТУРНАЯ

Для того чтобы сразу познакомить начинающего литератора со всею. сложностью литературной критики, мы приводим тут несколько рецензий на одну и ту же книгу. Проштудировав эти небольшие критические этюды, вдумчивый читатель наглядно воспримет богатство возможностей жанра. В самом деле, не только характеры самого высказывания (как принято говорить в просторечии — «хвалит или ругает критик?»), но и тональности рецензий необычайно разнообразны. Иногда только возможность умело применять тональность типа «шанжан» (французский термин, означающий по-русски причудливые изменения цвета на протяжении одной и той же вещи; более популярно у нас определение, заимствованное из зоологии, — «хамелеон»), — только такая способность, говорим мы, спасает критика от неприятных последствий, какие несут в себе изменение конъюнктуры в момент опубликования рецензии или недостаточное знакомство рецензента с общей и частной литературными ситуациями до того, как он сел писать свой отзыв.

Как вы увидите, мы приводим образец и такой рецензии — типа «шанжан».

В РОДИМОМ БУЕРАКЕ

По-разному сложились судьбы многочисленных героев новой повести Фер. Пиджачного «Таёжный взрыд». И крутой норов старого колхозного вожака Дормедонта Лакрицына не похож на мудрость Марфы Из-возовой. И близнецы-прицепщики Сяпа и Сюпа не идут ни в какое сравнение с красавицей Лушкой. А кто скажет, что тракторист Евстигней недостоин своей самоотверженной подруги, когда он совершает лихой отъезд за сотню километров, чтобы добыть примочку не понявшему его старику? И райкомовец Копытов, сначала обнаруживший себя как формалист и начетчик, вдруг поворачивается к нам другой, лучшей стороной своей натуры, видеть которую до того удалось только добрейшей Анисье Иероглифов-не, да и то лишь потому, что безымянный шофер, застрявший со своим грузовиком в овраге близ «Красного буерака», дал возможность и Копытову развернуть всю ширь его скрытной, но доброй, в сущности, натуры. Даже второстепенные персонажи — вроде Пелагеюшки, появляющейся лишь на мгновение с чужим поросенком на руках; старика Альфредыча; тихих любовников Лики и Ники; конопатого Сашки; хромой Маланьи; бабки в переднике; тетки без повойника; голопузого мальчишки с незаурядной пупковой грыжей и других, — даже они вызывают у нас радостное чувство по поводу того, что мы с ними познакомились, узнали их, приняли посильное участие в их судьбах, заботах, радостях, ссорах и увлечениях.

Когда дочитываешь последнюю страницу повести Фер. Пиджачного, то невольно думаешь: что-то теперь поделывают все эти люди, которых ты уже успел полюбить? Счастлива ли Лушка со своим Евстигнеем? Калерия Пущина укротила ли свой нрав? Сяпа и Сюпа купили ли себе желанные полуботинки на ранту? Дормедонт Лакрицын до конца ли понял, что так самовластно дальше нельзя вести по старинке вверенный ему колхоз?.. Эти и многие другие вопросы возникают в голове у читателя. И мы с радостью будем ждать продолжения повести, чтобы возобновить наше знакомство со всеми перечисленными выше людьми, вошедшими в наше сознание благодаря дарованию писателя Фер. Пиджачного.

К. Непролазная

ТАЙГА РАСТЕТ

О повести Ферапонта Пиджачного «Таёжный взрыд» («Ухо»)

В далеком таёжном колхозе «Красный буерак» произошло важное для всех членов артели событие: в порядке протеста против целого ряда единоличных и отсталых распоряжений председателя колхоза, кряжистого старика Дормедонта Лакрицына, молодая истерически настроенная агрономша Калерия Пущина укусила Лакрицына за ухо. Укусила не втихую, не келейно — на вечеринке или на узком совещании колхозного руководства, а укусила открыто, на общем собрании членов артели «Красный буерак», в присутствии третьего секретаря райкома Копытова и даже инструктора из области Марфы Извозовой. Вот так сошла с трибуны к столу президиума и, задыхаясь от сдерживаемых рыданий, гамкнула поросшее седым волосом председателево ухо.

И теперь весь колхоз гудит как потревоженный улей. Мнения разделились: молодежь, в общем и целом, не одобряя метод укусов как форму критики, склоняется тем не менее к той точке зрения, что, по существу, в этом челюстном своем протесте права Калерия. Старики же сплотились вокруг кровоточащего органа слуха, принадлежащего опытному колхозному вожаку…

— Этак если за каждую ошибку нас будут перекусывать, то, пожалуй, и ушей не напасешься, — выразила общее мнение старшего поколения зав. птицефермой Анисья Иероглифовна. — Вон меня летось гусак ущипнул за икру, так и то я недели три хромала… А у гусака и зубов никаких нет. Агрономша-то небось молодая, как отпечатает все свои двадцать четыре коренных, да резцы, да клыки, — тут и волком взвоешь, коли хотите знать…

И неожиданное воздействие возымел этот зубной эксцесс на личную судьбу дочери Дормедонта Лакрицына — Лушки. Тень отцовского уха пала на первую чистую любовь Луши и местного тракториста Евстигнея: старый предколхоза почему-то решил, что Евстигней поддерживал и лелеял коварный замысел агрономши, и запретил дочери видеться с трактористом. На деле же Евстигней более кого-либо горюет о беде, постигшей будущего тестя. Парень на собственном мотоцикле тайком от односельчан ночью поехал за сотню километров в медпункт за примочкой для Дормедонта…

Но пока Дормедонт лечил ухо и демонстративно устранялся от руководства колхозом, молодежь успевает по-новому разбросать удобрения на полях. Попутно выясняются огромные внутренние резервы колхоза как в инвентаре, так и в рабочей силе. Работавшему по старинке Дормедонту все это было невдомек. А тут под руководством инструктора Марфы Извозовой, привезшей из области новейшую литературу с описанием передовых методов сельского хозяйствования, все становится на свои места…

И вот уже в благодарность за умелую и своевременную подкормку суперфосфатами, которые так недооценивал старик Лакрицын, озимые, все как один, проклюнулись из жирного колхозного чернозема…

Пока происходит это проклевывание, Марфа Извозова со всею мудростью своих сорока лет и большим кругозором областного масштаба строго, но чутко учит раскаявшуюся Калерию тому, как можно гораздо более безболезненно и эффектно критиковать отстающих работников, не входя в соприкосновение с их ушами. Благотворными слезами орошает окончательно понявшая свою ошибку Калерия скромное, но изящное штапельное платье облинструктора. Она клянется впредь не давать воли своим челюстям…

Наоборот, суховатый по натуре третий секретарь райкома Копытов уже вторые сутки оформляет документацию на снятие Калерии с работы на почве ухо-зубного инцидента. Ему еще неясно, что не только анкетные данные и ярлыки, наклеенные на те или иные поступки, определяют физиономию работника. Кроме зубов, он ничего больше не хочет видеть в несдержанном, но честном и по-своему миловидном лице Калерии…

Столкновению мнений Копытова и Марфы Извозовой посвящена 19-я глава повести. И только когда доведенный до ярости Копытов почувствовал в себе желание лично замахнуться на Извозову именно за то, что она несогласна с ним, в нем впервые шевельнулась мысль: а можно ли карать так беспощадно за один-единственный укус?.. И правота юной агрономши постепенно делается ему все более ясной.

Финал повести рисует нам, как примирившиеся на общей оценке фактов Извозова и Копытов видят из окна, что предколхоза Лакрицын, еще с забинтованным ухом, но уже бодрый и веселый, идет по полям чуть ли не в обнимку со своей обидчицей— Калерией… И оба они не налюбуются на озимые, а Копытов и Извозова не могут налюбоваться на них самих — на примирившихся вожаков таёжного колхоза… И Лушка, тут же неподалеку целующаяся со своим Евстигнеем; и старуха Анисья Иероглифовна, что ходит по селу с целой свитой из обожающих ее птиц — гусей, уток, кур, цыплят, казарок и даже одного павлина; и близнецы-подростки Сяпа и Сюпа, ежедневно перевыполняющие нормы прицепщика; и колхозные девушки и парни, такие чуткие ко всему новому, передовому, последнесловному; и старики, сидящие на завалинках, вспоминающие начиная с японской войны все события нашей истории; и заезжий шофер, что увяз в овраге подле деревни, — все эти наши люди умиленно плачут навзрыд, весело и шумливо разделяя радость по поводу счастливого исчерпания инцидента с лакрицынским ухом.

Нет сомнения, что читатель тоже заплачет добрыми слезами, закрывая эту хорошую, бодро зовущую кого надо и куда надо книгу. Разумеется, в повести встречаются изредка «огрехи» в смысле языка или даже сюжетных ходов, но не они решают дело. Порекомендуем автору уточнить на стр. 78 реплику Евстигнея:

— Они пошли по большаку…

Сейчас неясно, что имел в виду Ф. Пиджачный под словом «большак» — старшего брата в прежней крестьянской семье или — шоссе. Лучше бы сделать сноску, указывающую на то, что в данном случае речь идет именно о шоссе.

Вульгарным кажется нам междометие «их ты!», к которому автор заставляет часто прибегать одного из близнецов (Сюпу). Нам кажется, гораздо скромнее (и ближе к действительности) прозвучало бы междометие «эх ты!»

И, наконец, напрасно Пиджачный так подробно и назойливо описывает укушенное, кровоточащее ухо предколхоза. Это граничит с натурализмом, вообще говоря, чуждым данному произведению.

Впрочем, эти мелкие недостатки лишь подчеркивают великолепную художественную и идейную фактуру повести.

С. Моченов

3. Рецензия полемическая

ПОВЕРХНОСТНЫЙ УКУС

Ферапонта Пиджачного мы знаем не первый год. Его произведения, в которых рисуется современная сибирская деревня, имеют известную познавательную и кое-какую художественную ценность. Но последняя вещь этого автора оставляет у читателя неприкрытое чувство разочарования. Почему?

Пиджачный поверхностно прошелся по теме, которую задумал поднять в своей повести «Таёжный взрыд». В самом деле, казалось бы, автору удалось хорошо наметить конфликт в колхозе: агрономша Калерия укусила за ухо председателя колхоза Лакрицына в порядке стихийного протеста против устаревших методов руководства, применяемых Лакрицыным.

Тут бы и углубить всю ситуацию! Уж если дело дошло до зубов, то, естественно, читатель ждет, что Калерия и Лакрицын всерьез погрызутся, — разумеется, идейно, погрызутся, так сказать, на принципиальной основе! «Куси, куси!» — мысленно шепчет активный современный читатель, перелистывая страницы повести…

Но — увы! — автор смазывает остроту положения. Укусивши, Калерия по воле автора сразу идет на попятный. И почему-то совсем не обнажает своих крепких еще, хотя и пожелтевших от курева, зубов норовистый предколхоза Лакрицын… Вместо здоровой склоки, которая могла бы наглядно вскрыть дела и дни колхоза, автор соскальзывает на линию обывательского примирения. Все хлопочут об этом. И свои, и приезжие, и стар, и млад сводят друг с другом агрономшу и предколхоза, как в бессмертной повести Гоголя сталкивали поссорившихся Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича…

Автор, очевидно, полагает, что, примиривши недавних противников, он совершает благое дело. Сомневаемся. Наоборот! Если бы поверхностный укус вырос в долговременную грызню с серьезными общественными последствиями, тогда и значение повести неизмеримо выросло бы. Тогда читатель мог бы сказать, что книга Ф. Пиджачного глубоко вгрызается в жизнь.

Ю. Плямс

Примечания

1

Аллопатия — метод лечения, противоположный гомеопатии.

2

Особый вид туземных рыб.

3

См. гл. 8—122.

4

Туземная национальность.

5

Легенда, сага.

6

Будь по-вашему!

7

Уши.

8

Месяц, оборот лупы.

9

Деревня.

10

Девушка.

11

Солнце.

12

Праздничный наряд.

13

Юноша.

14

Кибитка, чум, вигвам.

15

Красавица.

16

Хохот.

17

Парень, молодец.

18

Обет, клятва.

19

Супруга, жена.

20

Челнок, лодка.

21

Луна.

22

Девушка, дочь.

23

Покрывало, плащ.

24

Спасите нас, боги!

25

Буйвол.

26

Махия (греческ.) — борьба или война против чего-либо; например: икономахия — иконоборство.

Content

Виктор Ардов
С ПОДЛИННЫМ ВЕРНО
Сатирические и юмористические рассказы

ЖИЛИ-БЫЛИ

Неудачное дежурство

Товарищи

Лжеартист

Тайфун красоты

Загадочная натура, или Клубок противоречий

Со стороны кулис

Отравление

Принципиальный человек

Нервная работа (Бытовал драма)

Косяков расширяет кругозор

Чистая любовь

Укрощение строптивой

Мыльный пузырь

Спектакль

Отщепенец

«Полезная деятельность»

Поклонник изящного

Несправедливость

Серебряная свадьба (Современная драма)

Пагубная привычка

«Душа общества»

Счастливый неудачник

Преступление и наказание

Вездесущая старушка

Приворотное зелье

Умнее человека (Драматически-философский этюд)

«Слабый характер»

Любовь и долг

Более ста портретов

БУДНИ ИСКУССТВА

Старичок

Завлит поневоле

Разносили

То, да не то

Ценный работник

Дневник самоеда

Кошмарная комиссия

Труженик

Два предложения (Пародии)

Большая запарка

Пиши сам!

Примечания