Пелам Гренвилл Вудхаус

Немного чьих-то чувств

Рассказы

Тук земли

Хотя Фредди Виджен никому не поверял свою мечту, полагая, что той не воплотиться в реальную политику, он давно подумывал о конкурсе «Жирный дядя». Лорд Блистер, находившийся с ним в этом виде родства, был жирен; и он заметил, что такие дяди есть у многих Трутней. Зачем им пропадать попусту? Почему не устроить соревнований, которые, пусть в меньшем масштабе, повторят спортивные соревнования, происходящие в Индии и в Ирландии?

Процедура проста. Кладем в одну шляпу фамилии дядей, в другую – игроков, и тот, кто вытянет самого жирного дядю, получает банк. Куда проще!

Однако есть и закавыка – как определять жирность? Нельзя же пойти к лорду Блистеру и сказать: «Ты, часом, не взвесишься, дядя Родни? Надо показать судьям, что ты толще герцога Данстаблского». Точнее, можно, но небезопасно, еще лишит довольствия. Словом, тупик; и он смотрел на свой замысел как на одну из утопий, пока, войдя в клуб, не увидел оживленную группу Трутней и не услышал, как Макферри, их буфетчик, твердо говорит: «Десять стоунов».

Разузнав, в чем дело, он выяснил, что у Макферри обнаружился редкостный дар. Он определял на взгляд, сколько в чем веса, от кабачка (в данном случае – овощ) до модного тенора.

– Ошибка – максимум в пол-унции, – сказал один Трутень. – Друзья называют его Человек-весы. Какой талант, а?

– Очень полезный, – сказал Фредди, – снимает главную проблему.

И коротко, но точно, он изложил свой замысел.

Приняли его мгновенно, образовали комитет и решили, что конкурс назначат на первый день соревнований «Итон» – «Харроу», когда все дяди обедают в клубе со своими племянниками. Провести их перед Макферри – плевое дело, поскольку они сразу устремляются в бар, как бизоны – на водопой. Билеты оценили высоко, не всякому по карману, но худо-бедно, сбиваясь в синдикаты, набрали кругленькую сумму. Общее мнение склонялось к тому, что получит ее счастливчик, вытянувший лорда Блистера. Да, участники были солидны, мало того – корпулентны, но блекли перед дядей Родни. Как заметил образованный Трутень, «другие пребывают, он парит».

Конечно, вытянул его Пуффи Проссер, единственный человек (если слово это здесь применимо), которому деньги не нужны. Фредди достался дядя Проссера по имени Хорес. Он о нем не слышал и после розыгрыша пошел выяснить, в чем дело.

– Какой еще Хорес, Пуффи? – спросил он. – Не знал, что у тебя есть дядя.

– Не знал и я, – ответил Пуффи, – пока не получил письма за подписью «Дядя Хорес». Видимо, я его упустил, потому что он двадцать лет прожил в Аргентине. Вернулся на той неделе и живет в Холрок-Мэнор, Хартфордшир. Мы еще не виделись, но обедать он придет.

– А он жирный?

– Вряд ли. От жары худеют. И потом, эти пампы, они там вечно ездят верхом. Нет, Фредди, надежды мало. Куда ему до дяди Родни! Прости, старик, мне некогда.

Фредди печально удалился, а Пуффи вернулся к письмам, одно из которых пришло именно от дяди. Прочитал его он с интересом, особенно – постскриптум.

«Р.S., – писал дядя. – Тебе, наверное, интересно, какой я сейчас, мы так давно не виделись. Вот фотография, сняли ее вчера утром у нас в саду».

Фотографии не было, но, взглянув ненароком вниз, Пуффи увидел ее на полу. Он ее поднял; и тут же плюхнулся в кресло, глухо вскричав.

Перед ним был пожилой человек в купальном костюме, которого, судя по виду, кормили с младенчества крайне калорийной пищей. Он был так округл, так объемист, так огромен, что Шекспир, едва взглянув на него, пробормотал бы: «Какими же субстанциями вскормлен, чтобы достигнуть этих очертаний?» Приходилось удивляться, что рукотворные трусы давно не лопнули по шву. Дядя писал, что хочет сложить свои кости в Англии. Судя по изображению, костей у него не было.

Словом, мы не удивимся, что Пуффи испытал именно то, что испытал бы, свались на него этот дядя с высокого здания. Да, денег у него хватало; но он так не думал. Трутни резонно полагали, что ради двух пенсов он охотно пройдет десять миль в тесных ботинках. Некоторые считали, что сумма эта завышена.

Сколько просидел он в беспамятстве, он бы и сам не сказал, но, рано или поздно, его хитрый ум очнулся, заработал и понял, что не все потеряно. Пуффи знал, что Фредди Виджен исключительно доверчив, он верит даже газетам; и, разыскав Фредди, положил ему на рукав ласковую руку.

– Фредди, старик, – сказал он, – не уделишь мне минутку?

Фредди на это согласился.

– Ты на меня сейчас не смотрел? – осведомился Пуффи.

Фредди на него не смотрел.

– А если б смотрел, ты бы заметил, что я думаю. Ты был бойскаутом?

Фредди бойскаутом не был.

– Понимаешь, они каждые сутки делают доброе дело. Это их держит.

– Ясно, ясно. Как не держать!

– Ну вот. А когда они вырастают, они их не делают. Это неправильно. Хорошо, ты больше не ходишь в бурой рубашке, со свистком – но дела-то делать можно! Возьмем этот конкурс. Честно ли, справедливо ли, чтобы мне достался верный номер, а неимущему другу, скажем – тебе, досталась практически пустышка? Ответ один: нечестно, несправедливо. Значит, мы это исправим.

– То есть как?

– Очень просто, поменяемся билетиками. Да-да, не спорь, – сказал Пуффи, подметив, что неимущий друг смотрит на него, как удивленная треска.

– Конечно, тебе кажется странным, что я действую себе во вред. Но ты упустил то, что доброе дело – само по себе награда. Как приятно, как отрадно знать, что ближний счастлив!

– Но…

– Никаких «но»! И не благодари. Побуждения мои корыстны. Я стремлюсь к большей, лучшей радости.

И Пуффи ушел менять билетики, действительно радуясь.

Только очень ленивый племянник не поспешит к столь дорогому дяде, хотя бы проверить, хватает ли тому картошки, хлеба, масла, пива и пирожных. На следующее утро, предварив свой визит телеграммой, Пуффи направился в Холрок-Мэнор, предвкушая обильную трапезу и представляя себе старинный красивый дом с просторными угодьями.

Дом оказался старинным и красивым. Дядя вышел к нему, и почти сразу они очутились в столовой. Пуффи с удовольствием заметил, что, хотя дядя в кресло влез, оно страдальчески квакнуло. Все-таки фотографии могут что-то исказить. Теперь, увидев дядю воочию, он понял, что, как Соломон в случае с царицей Савской, не знал и половины. Одно удивляло его – почему они не спросят коктейль.

Когда подошел лакей, дядя объяснил свое эксцентричное поведение.

– Прости, дорогой, что я не спросил коктейля. Их тут нет. Вот, прошу, превосходный сок петрушки. Не хочешь? Итак, заказываем. Что тебе, тушеный латук или апельсин? Минутку, нам повезло! Сегодня есть тертая морковка. Давай так: отвар калия, морковка и чашечка одуванчикового кофе. А?

Еще в начале этой речи челюсть у гостя поникла, как усталая лилия.

– Где мы, собственно? – выговорил он.

– Раньше здесь жил какой-то лорд, не помню титула. Но после войны нелегко содержать поместье. Как это грустно!

– Грустней этого отвара?

– Ты не любишь калий? Тогда возьмем суп из водорослей.

– Нет, я не понимаю. Это – гостиница?

– Скорее, больница. Здесь сбавляют вес.

– Сбав-ля-ют вес?..

– Именно. Доктор Хейлшем гарантирует: «Один день – один фунт». Конечно, если соблюдать режим. Я надеюсь сбавить три стоуна.

– Три стоуна?

– Или больше.

– Ты с ума сошел!

– Кто?

– Ты. Зачем тебе это нужно?

– Тебе не кажется, что я полноват?

– Да что ты! Авантажен, не более!

Хорес Проссер засмеялся, что-то припомнив:

– Авантажен, э? Ты снисходительней Лоретты.

– А кто это?

– Такая миссис Даленси, мы познакомились на пароходе. Она назвала меня бегемотом.

– Наглая дура!

– Попросил бы! Эту женщину я люблю.

– Что-что?

Трудно сказать, что дядя Хорес зарделся, он и так был темнее вишни, но он явственно смутился. Оказалось, что лунными вечерами они с миссис Даленси, прелестною вдовой, гуляли по палубе, и в результате этих прогулок он сделал ей предложение, а она ответила, что единственное препятствие – его объем. Неприятно, сказала она, идти к алтарю с бегемотом в человеческом образе.

Дядя Хорес опять засмеялся.

– Со свойственным ей остроумием, – поведал он, – она говорит: «Еще обвинят в многомужестве!» Я ей очень нравлюсь, но, по ее словам, зачем получать свою мечту в удвоенном виде? Такая шутница…

Пуффи, давясь, съел ложку желтоватой гадости, стоявшей перед ним.

– А по-моему, хамка, – возразил он.

– В общем, – продолжал дядя, – мы договорились, что я еду в санаторий и сажусь на диету. Если сбавлю тридцать фунтов, переговоры возобновятся, так сказать, в атмосфере крайней сердечности. Скоро она меня навестит. Возьми еще морковки! Она разрушает жировую клетчатку. Кроме того, в ней очень много витаминов А, В, С, О, Е, О и К.

Переварив еду, дядя Хорес ушел на массаж, а Пуффи, по дороге в Лондон, вздрагивал, вспоминая его рассказы о том, как массажисты бьют их, месят, трясут, а также осуществляют effleurage, petrissage и tapotement[1]. Он был в ужасе. Если так пойдет, да при этих отварах и одуванчиках, дядя явится на конкурс в виде тени. Лорд Блистер, в самой средней форме, с легкостью его обойдет.

Многие махнули бы на все рукой, многие – но не Пуффи.

«Спокойно, – сказал он себе, подходя назавтра к клубу, и, действительно в полном спокойствии, окликнул в баре Фредди Виджена, который ел бутерброд.

– Как хорошо, что ты здесь! – сказал он после приветствий. – Ты заметил, что я дрожу?

– Нет, – отвечал Фредди. – А ты дрожишь?

– Еще как!

– Почему?

– А кто бы не дрожал, если он чуть не загубил старого друга? Я получил письмо от дяди Хореса, там есть фотография. Смотри.

Фредди посмотрел и так взволновался, что выпустил бутерброд.

– Черт знает что!

– Вот именно.

– Жуть какая!

– Да, жуть. Ты видишь, что у лорда Блистера шансов нет.

– А как же аргентинская жара?

– Вероятно, невосприимчив. Что-то с порами. И насчет памп я ошибся – какие там лошади! Слава Богу, я все это вовремя узнал. Остается одно. Меняемся билетами.

Фредди ахнул.

– Ты правда… Ой, спасибо! – сказал он проходящему Трутню, который поднял бутерброд. – Ты правда хочешь поменяться?

– Естественно.

– Какой ты благородный!

– Что поделаешь, бойскаут! Это не проходит, – сказал Пуффи и побежал сообщить, что они снова поменялись.

Когда лондонская жизнь ему приедалась, а беседы с Трутнями теряли свою прелесть, Пуффи обычно ездил ненадолго в Париж; что и сделал вскоре после описанного разговора. Попивая аперитив на Шанз-Элизэ, он думал о дяде Хоресе и удивлялся, как можно себя изводить из-за женщины. Лично он не отказался бы от порции масла ради Прекрасной Елены, а если бы брак с Клеопатрой предполагал отвар калия, пресек бы приготовления на корню. Взглянув на часы, он представил, как дядя пьет в этот час свою петрушку, готовый съесть любую мерзость ради всепобеждающей любви.

Размышления его прервал громкий треск, и он увидел, что стул у соседнего столика рухнул под бременем какого-то джентльмена. Он засмеялся, но смех замер на его устах. Джентльмен, выбиравшийся из-под обломков, был его дядей, тем самым дядей, которого он представлял среди петрушки и водорослей Холрок-Мэнора.

– Дядя! – крикнул он, кидаясь на помощь.

– А, это ты, мой мальчик! – сказал мистер Проссер, отряхиваясь. – Ты тоже здесь? Какие теперь хрупкие стулья! А может, – прибавил он более приятным тоном, – может, я немного потолстел. Французская кухня! Одни соуса… Да, что ты тут делаешь?

– Что ты тут делаешь? – спросил Пуффи. – Почему ты не в этом жутком месте?

– Я давно уехал.

– А как же та женщина?

– Женщина?

– Ну, которая назвала тебя бегемотом.

– А, Лоретта Даленси! Я с ней порвал. Так, пароходный флирт. Все они хороши в море, а вот на суше – другое дело. Приехала она ко мне, смотрю – что я в ней нашел? Ради этого лопать такую дрянь? Нет уж, увольте! Написал ей вежливую записку, посоветовал броситься в ближайшее озеро, сложил вещички и уехал. Приятно с тобой встретиться. Такие обеды закатим! Ты надолго?

– Сегодня уезжаю, – отвечал Пуффи. – Надо увидеться по делу с одним человеком.

С человеком он не увиделся. Буквально не выходя из клуба, он встретил там Бинго Литтла, Кошкинкорма, Барни Фипса, Перси Уимболта, Нельсона Корка, Арчибальда Муллинера, весь цвет, но Виджена среди них не было, словно его постигла та же судьба, что и «Марию Целесту».

Наконец один Трутень, особенно друживший с Фредди, открыл ему тайну.

– Он прячется от букмекеров, – сказал Трутень, – в Восточном Далидже.

– Где именно?

– Букмекеры тоже хотели бы это знать, – завершил беседу Трутень.

Восточный Далидж плох тем, что густо населен и нелегко отыскать в нем человека, если у вас нет адреса. До последнего дня Пуффи рыскал по улочкам, но Далидж хранит свои секреты. И в день долгожданного конкурса несчастный стоял на ступенях клуба, вглядываясь в горизонт, как сестра Анна из «Синей бороды». Он верил, что Фредди не сможет остаться вдали.

Трутень за Трутнем входили в двери, равно как и дядя за дядей, но ни Виджена, ни лорда Блистера среди них не было. Давление у Пуффи достигло своих высот, когда подъехал кеб, а из него выскочило что-то бородатое и юркнуло в клуб, а там – и в умывальную. Поистине спасение приходит в последнюю минуту.

Пуффи кинулся за Фредди и застал того перед зеркалом, что странно, – посмотреть в таком виде на себя не всякий бы решился. Что до преследователя, более слабый человек бежал бы в страхе. Покупая бороду, его друг явно предпочел количество качеству. Вероятно, продавец предложил что-нибудь в духе Ван Дейка, как у самых высоких дипломатов, но загнанный олень всегда предпочтет дух викторианских романистов. Тот, кого Пуффи так долго искал, мог явиться в их лежбище, и Уилки Коллинз с собратьями приняли бы его как родного, возможно – спутав с Уитменом.

– Фредди! – крикнул Пуффи.

– Привет, – сказал Фредди, с трудом отдирая бороду.

– Дери посильней.

– Не могу, очень больно. Чем-то таким присобачили…

– Ладно, не в том суть. Хорошо, что я тебя нашел! Еще четверть часа – и мы бы опоздали!

– Куда?

– Поменять билеты.

– Как, еще раз?

– Конечно. Помнишь, я говорил, что дядя – в Холрок-Мэнор? Я думал, там роскошная гостиница, где он услаждается пивом, шампанским, ликерами. Но это не так.

– А как?

– Он в санатории. Какой-то сумасшедший доктор держит их на режиме. Дядя туда лег, чтобы угодить женщине, которая сравнила его с бегемотом.

– Правда похож!

– Да, на той фотографии, но это давно, а сейчас он живет на яблочном соке, томатном, ананасовом, апельсиновом, не говоря о петрушечьем, на тертой морковке, отваре калия и супе из водорослей. Кроме того, его каждый день подвергают effleurage, petrissage и другим пыткам.

– Чтоб мне треснуть!

– Ничего, ничего. Дай мне твой билетик, а я дам тебе свой, и все в порядке. Подумать страшно, я тебя чуть не погубил из самых лучших побуждений!

Фредди погладил бороду, как-то странно колеблясь.

– Знаешь, – сказал он, – если твоя дядя потеряет стоун-другой, он все равно толще дяди Родни. Мне очень важно выиграть. Я должен пятьдесят фунтов ясновидящему букмекеру, который считает, что если я их не отдам, что-нибудь со мной случится.

Пуффи за неимением бороды погладил подбородок.

– Вот что, – сказал он не сразу, – пятьдесят фунтов я дам.

То, что было видно сквозь заросли, внезапно осветилось, словно кто-то улыбался кому-то из-за стога.

– Пуффи! – воскликнул Фредди. – Неужели дашь?

– Для друга не жалко.

– Себе в убыток!..

– А радость, старик, а радость?

Прибежав наверх, он кинулся к ответственному Трутню, попросил кое-что изменить – и тот нахмурился.

– Сколько можно! – сказал он. – Значит, теперь у тебя Блистер, а у Фредди – Проссер?

– Да-да.

– Именно так?

– Так, так.

– Хорошо, я на вас извел целую резинку.

В эту минуту швейцару удалось привлечь внимание Пуффи.

– Вас спрашивают, мистер Проссер, – сообщил он.

– А, это мой дядя! Где он?

– Прошел в бар.

– Естественно. Дай ему коктейль, – сказал Пуффи еще одному Трутню. – Я сейчас.

Сверкая радостью, он спустился вниз. Как и при Ватерлоо, все чуть не сорвалось, но он победил и ликовал. Резервируя столик, он не пел, но это как бы входило в солнечную улыбку и сияющий взор. Выйдя в холл, он удивился, увидев там последнего Трутня.

– Ты не в баре?

– Я там был.

– Не нашел его?

– Нашел.

Пуффи показалось, что тон у него какой-то странный.

– Знаешь, – сказал Трутень, – я сам люблю шутки, но есть и предел.

– Что?

– Нельзя же выставлять на бега борзую!

– О чем ты?

– О том, что этот шар – не твой дядя.

– Да дядя он!

– Ничего подобного.

– Его фамилия Проссер.

– Это верно.

– Он подписался «Дядя Хорес».

– Очень может быть. Но он тебе не дядя, а пятиюродный брат. Видимо, в детстве ты называл его дядей, он старше, но это ничего не меняет. Если ты всего этого не знал, прости за грубость. Тогда тебя надо пожалеть. Его дисквалифицировали, победил лорд Блистер. Возьми себя в руки. Здесь нельзя. Пуффи не был в этом уверен. Ему казалось, что тошнить может везде.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Гандикап-0

Молодой человек в штанах для гольфа благоговейно посмотрел на Старейшину, с которым сидел над газоном. Словно фокусник, вынимающий кролика из цилиндра, он извлек из нагрудного кармана фотографию и протянул ее собеседнику. Тот внимательно в нее вгляделся:

– Об этой девушке вы и говорили?

– Да.

– Вы ее любите?

– Безумно.

– Как это влияет на игру?

– Я иногда ударяю немного в сторону.

Старейшина кивнул.

– Простите, – сказал он, – но я не удивлен. Или это, или легкий удар, что-нибудь да портится. Видимо, игроки в гольф не должны влюбляться. Они дорого за это платят. И как иначе? Думают о девушке и не смотрят на мяч. С другой стороны, есть Харольд Пикеринг.

– Кажется, я его не знаю.

– Он был до вас. Снимал тут домик. Гандикап – четырнадцать, но через месяц любовь свела его к нулю.

– Быстро, однако!

– Да. Позже он вернулся к десяти, но факт остается фактом. Если бы не любовь, ему бы в жизни не стать классным игроком.

Я встречал его в клубе (сказал Старейшина), прежде чем мы познакомились, и что-то мне подсказывало, что рано или поздно он откроет мне душу. По какой-то причине, быть может – из-за седых усов, я привлекаю людей, стремящихся поведать историю своей жизни. Сижу как-то здесь, тихо пью джин с джинджером, а он подходит, кашляет, словно овца с бронхитом, и начинает свою повесть.

Она была занятна и романтична. Наш герой служил в издательстве, точнее – был его совладельцем, и незадолго до приезда повел переговоры с Джоном Рокетом о покупке его мемуаров.

Конечно, это имя вам знакомо. Если вы изучали историю, вы вспомните, что Рокет дважды победил на Британском Любительском чемпионате и трижды – на Открытом. Он давно оставил соревнования, предпочитая свободную, привольную жизнь, и Харольд Пикеринг явился к нему, когда он праздновал серебряную свадьбу. Там была вся родня – бабушка, когда-то прекрасно игравшая в гольф; жена, бывшая чемпионка Британии; три сына – Бункер, Кубок и Ниблик, две дочери – Лу и Клу, от «Лунка» и «Клюшка». Гандикап у всех равнялся нулю.

Можете себе представить, как чувствовал себя человек с гандикапом четырнадцать. Но любовь не знает различий. Через десять минут Харольд влюбился в юную Лу, а через неделю открыл ей свои чувства.

– Несомненно, я сошел с ума… да, с ума, – сказал он, задумчиво жуя сандвич. – Как мог я помыслить, что девушка без гандикапа, сестра истинных звезд, дочь чемпионов, снизойдет к такому ничтожеству? Произнося первые слова, я увидел на ее лице удивление и ужас. «Произнося» сказано сильно, я, скорее, квакал. Но и этого хватило. Она поднялась и вышла из комнаты. А я приехал сюда…

– Чтобы забыть ее?

– Одумайтесь! Чтобы стать ее достойным. Я решил свести гандикап к нулю, чего бы это мне ни стоило. Мне говорили, что у вас – прекрасный тренер, так что я снял домик, взял свои клюшки и кинулся к нему. А он…

– Сломал ногу?

– Вот именно. Понять не могу, зачем ее ломать хорошему, разумному тренеру. Но ничего не попишешь. Сломал.

– Как неудачно!

– Да уж. Я было совсем отчаялся. Но сейчас забрезжил свет. Вы не знаете такую Эгнес?

Конечно, я ее знал. Эгнес Флек была местной достопримечательностью. Ее показывали туристам наравне с водопадом и причудливым камнем неподалеку от двенадцатой лунки. Сложением она напоминала сельского кузнеца и много сезонов подряд держала первенство клуба. У нее были плечи борца, апломб старшего сержанта и голос человека, провозглашающего тост. Я нередко видел, как наши старцы трепетали, словно листья в августе, когда она издавала предупреждающий оклик. Словом, своеобразная и примечательная личность.

– Она согласилась со мной заниматься, – продолжал Харольд. – В первый же день меня поразила ее виртуозность. Шевельнет рукой, а мяч ложится в футе от флажка и подрагивает, как яйцо-пашот. Я сразу подумал: «Вот то, что мне нужно!» Кистевой удар – мое слабое место. Десять дней я ходил на нее смотреть, а вчера мы разговорились, и я признался ей в моей мечте. От души смеясь, она ответила, что я пришел туда, куда надо. Ей ничего не стоит свести к нулю гандикап у крошки сыра, если та хоть как-то двигается, и привела пример: некий Сидни Макмердо под ее руководством превратился из полного мазилы во что-то вроде игрока. Я его не видел.

– Его нет. Он уехал к больному дяде. Вернется и будет играть в клубном чемпионате.

– Даже так?

– Он у нас – один из лучших.

– Гандикапа нет?

– Есть. Кажется – один.

– А до занятий с мисс Флек?

– Вроде бы пятнадцать.

– Ну-у? – сказал Харольд, явно приободрившись. – Пятнадцать? Тогда дело в шляпе. Значит, есть шанс и у меня. Мы начинаем заниматься завтра.

После этого мы какое-то время не встречались, у меня был приступ люмбаго, но слухи проникали ко мне, и я знал, что Эгнес не посрамила его веру. Небольшой матч он выиграл с такой легкостью, что гандикап немедленно снизился до восьми. Вскоре он упал до четырех. А когда я встал и пришел в клуб, я сразу увидел список участников чемпионата. Возле его фамилии стояло «О».

Меня это очень обрадовало. Все мы сентиментальны, и рассказ его тронул мое сердце. Я поспешил найти его и поздравить. Он отрабатывал легкий удар неподалеку от девятой лунки. Когда я взял его за руку, она напомнила мне влажную рыбу. Вид у него был такой, словно в него ударила молния. Я удивился, но вспомнил, что исполнение мечты может поначалу пристукнуть. Так было с Гиббоном, когда он закончил свой труд, и с одним моим другом, сорвавшим банк.

– Наверное, – весело сказал я, – скоро вы нас покинете, чтобы сообщить мисс Рокет потрясающие новости.

Он заморгал и сердито ударил по мячу.

– Нет, – отвечал он, – я никуда отсюда не уеду. Невеста хочет, чтобы я жил здесь.

– Невеста?

– Да, Эгнес.

Я был потрясен. Мне всегда казалось, что Эгнес выходит за Макмердо. Был я и смущен – не так давно он распинался в любви к Лу Рокет. Такая быстрая перемена свидетельствует о непостоянстве. Если уж ты влюблен, ты влюблен, сиди и не рыпайся.

– Желаю счастья, – все-таки сказал я.

– Не шутите, пожалуйста! – Горестно морщась, он снова стукнул по мячу. – Произошло недоразумение. Когда мой гандикап сравнялся с нулем, я пошел поблагодарить наставницу.

– Естественно.

– Расчувствовавшись, я поведал ей, почему так счастлив. Дело в том, сказал я, что девушка, которую я люблю, безупречно играет в гольф, и я хочу стать ее достойным. Тут Эгнес ударила меня по спине, чуть хребет не сломала, и сообщила, что догадалась еще в те дни, когда я ходил за ней по пятам и смотрел преданным взглядом. Да-а… Вы бы меня сбили с ног короткой клюшкой.

– Потом она обещала выйти за вас замуж?

– Вот именно. Что я могу поделать?

Я чуть не сказал: «Разорвать помолвку», – но вовремя удержался. Женщины делятся на два класса – те, кто в этом случае прольет слезу, и те, кто прогонит вас нибликом через все графство. Эгнес относилась ко второму типу. Порвать с ней мог только Аттила, и то, когда он в форме.

Итак, я не сказал ничего и оставил несчастного.

В чемпионатах клуба обычно мало участников. На сей раз их было четверо. Харольд легко победил Руперта Уотчета; Сидни, вернувшийся вечером, – Джорджа Бантинга. После полудня предстоял финал, Пикеринг против Макмердо.

Утро Эгнес провела с женихом, потом они закусили, потом ей нужно было съездить в город. Напоследок она дала ему совет.

– Главное, – сказала она, когда он провожал ее к машине, – не терять спокойствия. Забудь, что это финал, играй как обычно, и ты из него сделаешь котлету. Это я гарантирую.

– Ты хорошо знаешь, как он играет?

– Неплохо. Мы играли три раза в день, когда думали пожениться.

– Пожениться?

– Да. Разве я не рассказывала? Мы, можно сказать, уже подошли к алтарю, препятствий в поле зрения не было, но тут он взял клюшку № 3, хотя я велела взять № 4. Ну, я не смолчала. «В жизни, – сказала я, – не выйду за человека, который берет не ту клюшку. Всего хорошего, Сидни». Он заскрежетал зубами, выкатил глаза… Ка-ак я посмеюсь, когда сообщу этому верзиле…

– Верзиле?

– Да.

– Он высокий?

– И широкий. Мог бы убить быка одним ударом, но он их очень любит.

– Понятно, – сказал Харольд. – Поня-ятно…

Он впал в задумчивость, но очнулся от зычного крика:

– Эй, Сидни!

Тот, к кому она обращалась, находился сзади. Харольд обернулся и увидел чрезвычайно крупного субъекта, который хмуро глядел на Эгнес Флек.

– Познакомься с мистером Пикерингом, – продолжала она. – Сегодня ты с ним играешь. Мистер Макмердо. Мистер Пикеринг, мой жених. Ну, пока. Спешу.

Она горячо обняла Харольда, машина уехала, а мужчины остались один на один, как в фильме, где единственный закон – сила.

Сидни Макмердо пристально смотрел на Харольда. В глазах его мерцал неприятный огонь. Руки величиной с крупный окорок сжимались и разжимались, словно готовясь к какому-то делу.

– Она сказала «жених»? – хрипло спросил он.

– Да, знаете ли, – отвечал Харольд с беспечностью, которая стоила ему дорого. – Сказала…

– Вы обручились с Эгнес?

– Да как-то, вроде бы…

– Та-ак, – сказал Сидни, глядя еще пристальней.

Харольд задрожал, и мы его не осудим. Издатели – тонкий, чувствительный народ. Взгляните на Голланца. Взгляните на Хэмиша Хамилтона. Взгляните на Чепмена с Холлом, на Хейнемана, на Дженкинса. Даже в веселые минуты Сидни выглядел грозно. Статус его и вид доказывали, что он достоин своих предков-горилл. Слабых и нервных людей обычно предупреждали перед встречей. Харольд подумал, что дядя, который хочет видеть вот это у одра болезни – большой чудак. Однако беседу он продолжал как можно приветливей.

– Какая погода! – заметил он.

– Ы-ыр-р, – отвечал Сидни.

– Вашему дяде лучше?

– При чем тут дядя! Вы сейчас заняты?

– Нет.

– Это хорошо, – сказал Сидни. – Я хочу свернуть вам шею.

Они помолчали. Харольд сделал шаг назад. Сидни сделал шаг вперед. Харольд сделал еще один шаг, равно как и Сидни. Харольд отскочил в сторону. Отскочил и Сидни. Если бы он не издавал звуков, наводящих на мысль о том, что неопытный испанец учится щелкать кастаньетами, можно было бы подумать, что они собираются исполнить красивый старинный танец.

– Или, скорее, – уточнил Сидни, – разорвать вас на части.

– Почему? – спросил Харольд, склонный к дотошности.

– Сами знаете, – отвечал Сидни, двигаясь к востоку, тогда как его визави двигался к западу. – Потому что вы крадете чужих невест, как последняя змея.

Харольд кое-что знал о змеях и мог бы поспорить, но не получил такой возможности. Его собеседник протянул вперед руку, и спасти шею удалось, очень быстро втянув ее в плечи.

– Минуточку, – сказал он.

Я говорил, что издатели нервны. Кроме того, они умны. Ходдер и Стаффтон не нашли бы лучшего хода.

– Вы хотите разорвать меня на части?

– И поплясать на них.

Харольду было нелегко усмехнуться, нижняя челюсть дрожала, но он это сделал.

– Ясно, – сказал он. – Тогда победа вам обеспечена. Играть не надо… Очень хитро, Макмердо, очень хитро. Хотя и не совсем прилично.

Сидни покраснел. Руки его упали. Он растерянно жевал губу.

– Об этом я не подумал, – признался он.

– А люди подумают, – заметил Харольд.

– Понимаю… Значит, отложим?

– Да, как-нибудь выберем время…

– Нет, сразу после матча. Ждать недолго.

Именно в эту минуту я подошел к ним. Тогда я часто бывал судьей в финальном матче.

– Готовы? – спросил я.

– Мягко сказано, – отвечал Сидни. – Рвемся в бой.

Харольд промолчал, только облизнул губы.

Мои друзья (продолжал Старейшина) по своей доброте говорят иногда, что я бесподобно описываю матч со всеми деталями, от первой лунки до последней, показывая, как фортуна клонится то туда, то сюда, пока не увенчает лаврами потный лоб победителя. Хотелось бы сделать это и сейчас; но, как ни жаль, материал не дает такой возможности. С самого начала схватка была до безнадежности односторонней.

Я сразу подметил, что Харольд – не в лучшей форме, но приписал это естественному волнению. Даже когда он прошляпил две первые лунки, я верил, что он соберется и покажет класс.

Тогда я не знал, какие чувства его терзали. Он рассказал мне об этом спустя несколько лет. Меня удивляло, что он играет с безупречной деликатностью. В подобных ситуациях самые милые люди нет-нет да и сорвутся, но он ни на секунду не терял учтивости. Могло показаться, что он заискивает перед Макмердо.

Однако все было напрасно. Три раза мрачный соперник отверг сигарету и без должного пыла принял слова о том, что проиграть самому Сидни – уже большая честь, а смотреть на его игру – истинное наслаждение.

Именно при этом комплименте ушел последний зритель. Когда Макмердо выиграл на десятой лунке, мы были одни, если не считать кэдди. Оплатив их услуги, соперники пошли домой.

Проигрыш, да еще такой, способствует молчанию, и я не ждал от Харольда пространных речей. Однако, взойдя на мостик у одиннадцатой лужайки, он стал воспевать победителя, что показалось мне очень благородным.

– Разрешите сказать, – начал он, – что я потрясен вашей игрой. Это было истинным откровением. Редко встретишь человека, который играет безупречно, делает короткие удары, где бы ни оказался мяч. Не хотел бы показаться льстивым, но, на мой взгляд, у вас есть решительно все.

Казалось бы, слушай это, как музыку, но Сидни мрачно заворчал, словно бульдог, подавившийся бифштексом.

Я заметил, что Харольд несколько разочарован, но, глотнув раза два, он радостно продолжал:

– А вот скажите, вам не приходило в голову описать свой опыт? Методы, советы новичкам, в таком, знаете, легком разговорном стиле. Я бы это охотно издал. Об условиях договоримся. Прямо сейчас и начните.

Сидни Макмердо впервые открыл рот.

– Сперва, – сказал он, – я другое дело сделаю.

– Да?

– Надо распотрошить одну змею.

– Тогда вы должны побыть в одиночестве. Ухожу, ухожу.

– Нет, – возразил Сидни. – Идемте-ка за эти кустики.

Я сразу все понял и остро пожалел Харольда, как оказалось – зря. Пока я жалел, он действовал.

Как вам известно, мы шли через мостик, именно мостик, поскольку тогда нынешнего, стального моста еще не было. Так, перекладина с ненадежными перилами, которым не выдержать тяжести.

Тяжестью Сидни обладал; и когда хитроумный Харольд боднул его головой в живот, перила мгновенно подломились. Раздался треск, потом всплеск, потом – какое-то цоканье, и я увидел, что X.П. скрывается за горизонтом, тогда как С.М., по грудь в воде, выпутывает из волос угря.

Как гласит старинная поговорка, издатель опасен, когда он в опасности. Если вы загоните его в угол, пеняйте на себя.

Сидни мрачно побрел к клубу. Судя по тому, что он сердито бил себя по спине, в него вцепилась какая-то водная тварь.

Кажется, я говорил, что после этого мы с Харольдом долго не виделись. Когда же увиделись, он мне поведал, чем кончилась эта душераздирающая драма.

Поначалу, что вполне понятно, ему хотелось оказаться как можно дальше от Сидни. Он прыгнул в машину, оставленную неподалеку, нажал на акселератор и быстро проехал 70 миль в сторону Шотландии. Там он зашел в кабачок перекусить и обнаружил, что у него есть пять шиллингов с мелочью.

Конечно, можно было найти гостиницу, снять номер, объяснив свои обстоятельства, и послать телеграмму в банк. Однако ему это не пришло в голову. В смятении чувств он решил вернуться домой, взять деньги, вещи, чековую книжку, а потом уже ехать в закат.

Насчет заката он не ошибся, домой он приехал затемно, но в окнах горел свет. Прокравшись к одному из них, он увидел Сидни, который глядел в потолок, явно кого-то ожидая.

Не успел Харольд юркнуть в кусты, чтобы обдумать ситуацию, как гравий затрещал под тяжелыми ногами. Только у Эгнес была такая походка. Вскоре раздался еще один звук, громкий стук в дверь, и на фоне света появился Сидни.

И он, и она молчали. Кроме кратких минут у клуба, разлученные сердца не общались с самого разрыва. Мужчина в пятнадцать стоунов и женщина – в одиннадцать тоже могут смущаться.

Первой заговорила Эгнес.

– Ты тут? – сказала она.

– Да, – отвечал он. – Жду эту змею.

– И я к нему.

– Да? Все равно от меня не спасешь.

– А кто его хочет спасать?

– Ты.

– Ну, нет. Я пришла расторгнуть помолвку.

– Расторгнуть?

– Вот именно.

– Я думал, ты его любишь.

– Разве можно любить человека, если он блистает и сверкает в простой игре, от которой ничего не зависит, и просто гаснет на матче? А почему ты на него сердишься?

Сидни заскрежетал зубами.

– Потому что он увел тебя.

Если бы Эгнес была на фут короче и фунтов на тридцать легче, мы бы сказали, что она хихикнула. Кончиком объемистой туфли она ворошила гравий.

– Тебе это неприятно? – спросила она со всей доступной ей мягкостью.

– А то! – вскричал Сидни. – Я тебя люблю, старушка, и не разлюблю. Когда я играл с этой змеей, твое лицо, можно сказать, плавало передо мной. И знаешь, ты права. Надо было брать № 4. Что говорить, уже поздно…

Эгнес вывела вензель на гравии носком другой туфли.

– Почему? – довольно тихо спросила она.

– А разве нет?

– Нет.

– Ты что, меня любишь?

– Люблю.

– Чтоб мне лопнуть! А я-то думал…

– Совершенно зря.

– Мы созданы друг для друга! – вскричал Сидни.

Они упали друг другу в объятия, как мастодонты – в болото. Когда шум немного улегся, послышался голос:

– Простите…

Харольд подскочил в своих кустах, словно наступил на мину. Он узнал этот голос.

– Простите, – повторила Лу, – здесь живет мистер Пикеринг?

– Да, – отвечал Сидни.

– Его вроде нет, – сказала Эгнес. – А может, есть. Поищите где-нибудь.

– Спасибо, – отвечала гостья, – поищу.

Она пошла в комнаты. Сидни снова обнял Эгнес.

– Старушка, – сказал он, – давай поженимся, пока ничего не случилось. Во вторник, ладно?

– Не могу. У меня игра. Двое мужчин, две женщины.

– А в среду?

– Небольшой матч.

– В четверг я сам играю в Сквэши-Хит. Когда же мы оба свободны? Давай посмотрим…

Они ушли по дорожке. Когда шаги их затихли, Харольд вылез и двинулся к коттеджу. В гостиной сидела Лу, целуя его фотографию. Он удивленно вскрикнул, она обернулась.

– Харольд! – вскричала она, кидаясь к нему на шею.

Он очень удивился, но, как мы знаем, был издателем, а всякий издатель разберется, что делать, если к тебе кинулась прелестная девушка. Я спрашивал двух-трех представителей этой профессии, и они подтвердили мою мысль. Харольд поцеловал Лу шестнадцать раз подряд. Макмиллан или Фейбер и Фейбер поступили бы точно так же.

Потом он сказал:

– Я не совсем понимаю…

– Чего именно?

– Нет, я не против, но почему вы… э… кинулись ко мне?

– Потому что я вас люблю.

– Почему же тогда вы надменно вышли?

– Я не вышла.

– Вышли-вышли. Сам видел.

– Я выбежала. Вы как-то странно дышали, и я решила вызвать врача. Дня через два один знакомый стал объясняться мне в любви, тоже задышал, и я все поняла. У вас на службе мне сказали, где вы живете, и я приехала объясниться в любви вам.

– Значит, вы меня любите?

– Конечно. С самого первого взгляда.

Мгновение-другое он ликовал так, словно выпустил «Унесенных ветром». Но вдруг помрачнел и сказал:

– Это невозможно.

– Почему?

– Сегодня я проиграл.

– Со всеми бывает.

Он покачал головой:

– Нет, не «бывает». Я вообще такой. Нервы не выдерживают. Я думаю, у меня гандикап так это десять. Вы не можете выйти за посредственного игрока.

– Почему?

– Вы! Дочь двух чемпионов! Правнучка самой матушки Рокет! Сестра Бункера, Ниблика, Кубка…

– Вот именно. Я всегда мечтала об обычном человеке. У меня тоже было бы десять, если бы они не заставляли меня тренироваться по пять часов в день. Я ненавижу тяжкий труд. Какое счастье соскользнуть к десяти! О, Харольд! Только представь, сделали три коротких удара – и все, хватит. Нет, какое блаженство!

– Ты в этом уверена?

– Еще бы!

– И выйдешь за меня?

– Хоть сейчас.

Харольд лишился дара речи, но тут же вспомнил Макмердо. Не очень приятный человек, но словом владеет.

– Мы созданы друг для друга! – вскричал он.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Правильный подход

Тема журнальных рассказов возникла в зале «Отдыха удильщика» с той внезапностью, с какой там обычно возникают темы, ибо в том, как мысли нашего маленького общества перепархивают от предмета к предмету, есть что-то от альпийской серны, перелетающей со скалы на скалу. Мы, если я не запамятовал, беседовали об антитринитаризме[2], когда некий Виски С Содовой, листавший страницы «Сатердей ивнинг пост», собственность нашей любезной и всеми любимой буфетчицы мисс Постлетуэйт, громко фыркнул.

– Gesundheit[3], – сказал Эль Из Бочки.

– Я не чихал, я фыркал, – объяснил Виски С Содовой. – С презрительным отвращением, – добавил он. – И зачем только они печатают эту чушь?!

– А какую чушь?

– Да эти рассказы с великолепными цветными иллюстрациями, где типус встречает девушку на пляже, они начинают обмениваться колкостями, и через двадцать минут после того, как впервые увидели друг друга – бац! – они уже помолвлены.

Мистер Муллинер пригубил свое горячее виски с лимоном.

– Вы находите такую ситуацию неубедительной?

– Да, нахожу! Я женат, и мне понадобилось два года и столько коробок шоколадных конфет, что вспомнить больно, чтобы убедить ту, которая теперь моя супруга, поставить свою подпись в церковной книге. И хотя не мне об этом говорить, но я в те дни был очень даже обаятельным. Спросите кого хотите.

Мистер Муллинер кивнул:

– Ваш довод очень весом. Но вы должны понять редактора «Сатердей ивнинг пост». Он живет в своем особом мире и искренне верит, что двое не знакомых между собой могут столкнуться друг с другом в пляжных костюмах и завершить свой первый разговор помолвкой. Однако, как вы и сказали, в реальной жизни такое встречается редко. Даже Муллинеры, в большинстве влюблявшиеся с первого взгляда, не завершали ухаживания так безоблачно и быстро. Им приходилось натягивать носки и проводить отнюдь не такую уж легкую предварительную подготовку. Не могу не вспомнить моего племянника Огастеса.

– Он встречался на пляжах с девушками в купальных костюмах?

– Очень часто. Однако любовь настигла его на благотворительном базаре в особняке, носящем название Балморал[4], в лондонском предместье Уимблдон, ибо именно там он увидел Гермиону Бримбл и влюбился так, что у него только в ушах захлюпало.

В сад Балморала Огастеса привела любовь его крестной матери к благотворительным базарам (продолжал мистер Муллинер), и ирония заключается в том, что он был весьма раздосадован, когда она потребовала, чтобы он сопровождал ее туда, тогда как он намеревался отправиться на ипподром, дабы словами и жестами подбодрять лошадь, в чьей судьбе был заинтересован. Впрочем, скорбь его длилась недолго. Рассеяла же ее девушка, столь божественная, что, едва он взглянул на нее, как цилиндр закачался у него на голове, и лишь судорожное движение в самый последний миг помешало его зонтику упасть на землю.

– Ну-ну, – сказал он себе, благоговейно ее созерцая, – это, бесспорно, меняет дело.

Она царила в киоске под развесистым дубом на краю лужайки, и едва ноги вновь начали его слушаться, он поспешил туда и начал покупать все подряд. Когда колпак на чайник, два плюшевых медвежонка, перочистка, вазочка с восковыми цветами и резная подставка для курительных трубок перешли в его владение, он почувствовал, что получил право считать себя членом клуба и завязать дружескую беседу.

– Прелестный день, – сказал он.

– Чудесный, – сказала девушка.

– Солнце, – сказал Огастес, тыча в светило зонтиком.

Девушка сказала, что да, солнце она тоже заметила.

– Я всегда считал, только поймите меня правильно, что все выглядит светлее и веселее, когда сияет солнце, – сказал Огастес. – Страшно рад, что познакомился с вами. Моя фамилия, если вас она интересует, Муллинер.

Девушка в ответ назвалась Гермионой Бримбл, а дальнейшие вопросы помогли установить, что она проживает здесь у своей тетушки, миссис Уиллоби Гаджен. И Огастес как раз взвешивал, может ли он уже называть ее Гермионой или тактичнее будет выждать минуту-другую, когда внушительная дама класса линейных крейсеров приблизилась к ним на всех парах.

– Ну, милочка, – сказала она, – как твои дела?

Девушка, назвав новоприбывшую тетей Беатрисой, ответила, что поначалу в торговле ощущался застой, но в последние минуты он сменился оживлением, благодаря появлению оптового покупателя.

– Мистера Муллинера, – добавила она, кивая на Огастеса, который с искательным видом стоял на одной ноге.

– Муллинер? – сказала миссис Гаджен. – Вы не родственник епископу Богнорскому? Он был преподобным Теофилом Муллинером, когда я была юной девушкой, и мы были большими друзьями.

Огастес впервые узнал о существовании этого прелата, но он не собирался упускать ни единого шанса, который мог бы поспособствовать его надеждам.

– Ну еще бы! Мой троюродный. Впрочем, я всегда называл его «дядя Фил».

– Я довольно давно его не видела. Как он теперь?

– Да замечательно. Так и брызжет энергией.

– Я очень рада. В свое время он очень страдал от болей в горле, обычного недомогания священнослужителей, – как и отец моей племянницы Гермионы, – сказала миссис Гаджен, и вот тут-то Огастес и принял решение, которое ввергло его в море бедствий, как выразился Шекспир.

Эта девушка, сказал он себе, дочь епископа и словно сошла с церковного витража: чистейшая белоснежнейшая душа, какую он только видел. Ее тетка принадлежит к тем дамам, которые якшаются с шайками прелатов. Следовательно, чтобы зарекомендовать себя достойным ее поклонником, ему требуется одеться ореолом моральной святости. До этой минуты жизнь он вел довольно непутевую, включая три штрафа за нарушение общественного порядка вечером после гребных состязаний Оксфорда и Кембриджа, но теперь он положил себе преисполниться с этого мгновения такой святости и такой моральности, чтобы и Гермиона, и ее тетушка затаили дыхание с благоговейным «ух ты!», когда он выступит со своим номером.

Взяв за точку отправления слова последней, что базар этот устроен в помощь Уимблдонской Лиге Общественной Чистоты, он нагрузил воздухом диафрагму и дал себе волю. Он в восторге, начал Огастес, что они ставят на Общественную Чистоту, так как сам за нее и всегда был за нее. Есть молодые типчики, продолжал он, которые не узнают Общественную Чистоту, даже если ее подадут им на вертеле, и лично он всегда сторонится таких типчиков. Дайте ему хорошую погоду да чуточку Общественной Чистоты, сказал он, и можете о нем больше не беспокоиться. Можете спокойно оставить его с ней, зная, что ничего другого ему не требуется. И не прошло и пяти минут, как он получил от миссис Гаджен радушное приглашение бывать у них запросто – приглашение, которое твердо решил использовать на всю катушку.

Подробно описывать события следующих недель особой нужды нет. Достаточно сказать, что при каждом своем посещении Балморала Огастес просто исходил святостью, которая всеконечно привела бы в восторг какой-нибудь панангликанский синод. Он приносил девушке нравоучительные книги. Он рассказывал о своих идеалах. Несколько раз за вторым завтраком он отказывался от второй порции жареной утки с горошком или другого подобного блюда, всем своим видом давая понять, что подобные добавки мнятся ему чем-то слишком уж материальным и бездуховным. И он ясно видел, что не ошибся, выбрав такой путь. Иногда он замечал в глазах Гермионы особенный задумчивый взгляд, словно она спрашивала себя, неужели он и вправду такой, и уже не сомневался, что бутон любви вот-вот развернет свои лепестки.

На первых этапах своего ухаживания он пережил много тревожных минут из-за постоянного присутствия в Балморале Освальда Стоукера, пасынка миссис Гаджен, молодого человека, который пописывал романы и в отличие от подавляющего числа романистов выглядел отнюдь не как нечто, которое притащила в дом не слишком брезгливая кошка, но весьма элегантно. Еще он был веселым и мило остроумным. Он жил не в Балморале, но очень часто туда заглядывал, и всякий раз, когда его визит совпадал с визитом Огастеса, этот последний страдал, замечая теплоту отношений первого с Гермионой.

Разумеется, он приходился ей чем-то вроде кузена с подветренной, так сказать, стороны, но все равно Огастесу это очень не нравилось, а потому он испытал огромное облегчение, в один прекрасный день узнав, что Освальд уже застолблен, будучи помолвлен с девушкой по имени Ивонна, отец которой имел какое-то отношение к телевизионной промышленности. И романист сразу же предстал перед ним в ином свете. Освальд Стоукер, убедился он, был отличнейшим типчиком, с которым у него вполне могла завязаться чудесная дружба, и когда однажды под вечер он явился в Балморал запросто и застал Освальда в гостиной с Гермионой, то тепло пожал ему руку и справился о его здоровье.

– Здоровье у меня, – сказал Освальд Стоукер, поблагодарив его, – в настоящий момент превосходное, но кто может предсказать, как я буду чувствовать себя в этот час завтра? Сегодня вечером мне предстоит тяжкий труд, Муллинер. Рассел Клаттербак, мой американский издатель, сейчас в Лондоне, и я обедаю с ним. Вы когда-либо обедали с Расселом Клаттербаком?

Огастес ответил, что не имеет удовольствия быть знакомым с мистером Клаттербаком.

– Это нечто! – мрачно сказал Освальд Стоукер и вышел за дверь, покачивая головой.

Новоявленная симпатия к романисту побудила в Огастесе опасения за него. Он сказал, что Освальд как будто чем-то расстроен, и Гермиона вздохнула:

– Он думает о том, как в последний раз обедал с мистером Клаттербаком.

– И что произошло?

– Он ничего толком не знает. Говорит, что вечер стерся из его памяти. Помнит только, как на следующее утро проснулся на полу своей спальни и тут же взлетел до потолка, потому что с подоконника на него чирикнул какой-то воробушек. Набил огромную шишку, жаловался он мне.

– Вы хотите сказать, что накануне вечером он переложил?

– Все как будто указывает на это.

– Ай-яй-яй!

– Вы шокированы?

– Должен признаться, отчасти да. Никогда не мог понять, какое удовольствие люди находят в спиртных напитках. Лимонад освежает куда больше.

– Но ведь вы совсем другой.

– Наверное.

– Вы такой безупречный и уравновешенный, – сказала Гермиона, устремив на него тот особый задумчивый взгляд.

Огастес решил, что большего ободрения ему не требуется. Он попытался – безуспешно – взять ее маленькую ручку в свои.

– Гермиона, – сказал он, – я люблю вас.

– Да? – сказала Гермиона.

– Вы согласны стать моей женой?

– Нет, – сказала Гермиона.

Огастес в изумлении уставился на нее:

– Нет?

– Нет.

– То есть вы хотите сказать, что не согласны стать моей женой?

Гермиона сказала, что это точнейшее резюме того, что она хотела сказать. Потом задумчиво поглядела на него, слегка содрогнулась и вышла из комнаты.

Весь день напролет и добрую часть ночи Огастес сидел у себя дома и угрюмо размышлял о необъяснимом поведении любимой девушки. И чем больше он размышлял, тем более загадочным оно казалось. Она поставила его в тупик. Он произвел ревизию своего поведения за последние несколько недель, но вывод мог быть только один: если существовало поведение, которое могло убедить дочь епископа, что перед ней ее суженый, то это поведение, пришел он к выводу, было тем самым поведением. Если уж ее не удовлетворил Огастес Муллинер в его уимблдонский период, значит, она дожидается чего-то сверхсуперного.

Где-то к часу ночи он понял, что она вовсе не имела в виду того, что сказала, а из-за девичьей стыдливости перепутала реплики, и он вознамерился немедленно проверить эту теорию на практике. Час был несколько поздний, но пылкие любовники на часы не смотрят. Огастес, как все Муллинеры, был человеком действия. Он выпрыгнул из кресла, одним прыжком добрался до шляпы, выпрыгнул на улицу, впрыгнул в проезжавшее мимо такси и минут через сорок уже звонил в дверь Балморала.

После порядочной паузы дверь отворил Стайнифорд, дворецкий, в пижаме и халате. В нем чудилась какая-то неприветливость, но Огастес не понял причины. Дворецкий почти отрывисто объяснил моему племяннику, что миссис Гаджен и Гермиона отбыли на бал Общественной Чистоты в ратуше и вернутся еще не скоро.

– Так я подожду в гостиной, – сказал Огастес.

Но он ошибся. Его слова заглушил стук захлопнувшейся двери, и он остался один в безмолвии ночи.

Пламенный поклонник, которого оставляют стоять в одиночестве в безмолвии ночи в саду тетки той, кого он любит, не говорит себе: «Хм-хм. Ну, пожалуй, пора и на боковую». Он пятится от дома, останавливается и благоговейно взирает на ее окно. А если, подобно Огастесу, он не знает, которое окно ее, то благоговейно взирает на все окна поочередно. Огастес как раз этим и занимался и только-только перевел взгляд от верхнего второго окна слева на верхнее третье окно слева, когда позади него раздался голос, понудивший его побить европейский рекорд по прыжкам в высоту с места.

– А, Муллинер, дружище, – сказал Освальд Стоукер, ибо голос принадлежал именно ему. – Так и думал, что застану вас тут. Взираете на ее окно, э? Вполне естественно. В мои ухажерские дни я немало времени уделял взиранию на окна. Нет занятия более оздоровляющего. Проводишь время под открытым небом, проветриваешь легкие свежим воздухом. Рекомендуется ведущими светилами медицины. Но достаточно ли одного взирания на окна? Вот какой вопрос должны мы задать себе. Я отвечаю: нет. Необходим более действенный подход. В том, что касается ухаживания, заявляю авторитетно, все зависит от правильного подхода, а вот его-то, мой дорогой Муллинер, у вас и нету. Я отечески следил за вашей страстью к моей неединокровной кузине, или кем там она мне приходится, и меня поразило, что вы абсолютно упускаете из виду один из решающих факторов в завоевании сердца девушки. Я подразумеваю серенаду. Вы когда-нибудь стояли под ее окном и под аккомпанемент банджо молили бросить вам розу из ее волос? Насколько мне известно – нет и нет. Вам следует устранить этот дефект производства как можно раньше, Муллинер, если вы намерены добиться успеха в своем начинании.

Огастесу совсем не понравилось, что его великую любовь анализирует человек, который, что ни говори, был ему относительно мало знаком, но его мысли в тот момент сосредоточивались на совсем другом аспекте ситуации. Видимость была слишком плохой и не позволяла ему разглядеть лицо своего собеседника, но в тембре этого голоса было нечто позволившее поставить диагноз почти мгновенно. У Огастеса были неисчислимые возможности изучить подобные симптомы, и ему было ясно, что этот человек если и не нализался в стельку, то был, во всяком случае, вполне набравшись. Уступив требованиям низменной стороны своей натуры, он явно накачивался несколько часов, не жалея никаких усилий.

Освальд Стоукер, казалось, почувствовал его немую критику, так как тут же перешел на эту тему:

– Возможно, от вашего внимания не ускользнуло, Муллинер, что я слегка под мухой. А как же иначе после вечера, проведенного в обществе Рассела Клаттербака из фирмы «Уинч и Клаттербак», Мэдисон-авеню, Нью-Йорк, издателей прекраснейших книг? Полагаю, не найдется индейца более дикого, чем американский издатель, когда он смывается из резервации. На краткий срок избавившись от тошнотворной ежедневной обязанности вести беседы с американскими авторами, большинство которых носит роговые очки, он отдается бодрящему ощущению полной свободы. Он ширится. Он дает себе волю. Ну, когда я скажу вам, что за какие-то несколько часов Рассел Клаттербак сумел добиться, чтобы его лично и гостя вышвырнули из трех гриль-баров и одного молочного бара, вы в полной мере постигнете сказанное мной. Справедливо это или нет, но он убежден, что вентиляторы там установлены для того, чтобы швырять в них сырые яйца, и, прежде чем мы отправились в обход злачных мест, он позаботился запастись этими метательными снарядами в достатке. Он наглядно демонстрировал мне, как в бейсболе подающий закручивает и посылает мяч. Быстрота и расчет, объяснил он мне, вот что тут требуется.

– Наверное, вы рады, что распростились с ним?

– Вовсе я с ним не распростился, а привел сюда показать садик, где играл ребенком. На самом деле я здесь ребенком не играл, так как мы жили в Челтенхеме, но ему-то это без разницы. Он там где-то. Прогуливает собаку.

– Собаку?

– Он купил собаку вскоре после нашей встречи. В подобных случаях он обычно делает покупки. Помню случай, когда он обзавелся страусом. Но пожалуй, мне следует пойти поискать его, – заключил Освальд Стоукер и исчез в ночи.

Примерно через две минуты упомянутая собака внезапно ворвалась в жизнь Огастеса.

Это был большой нескладный пес, телосложением и манерами схожий с Баскервильской собакой, хотя, разумеется, фосфором он вымазан не был. Зато его явно что-то раздосадовало. Он выглядел как пес, который раскрыл заговор против своей персоны и находился под впечатлением, что Огастес принадлежал к главным заговорщикам, – во всяком случае, двинулся он на него весьма грозно. Несколько спокойно сказанных слов могли бы убедить животное в непричастности моего племянника ни к чему подобному, но Огастес счел за благо не тратить времени на слова. Вскарабкаться по стволу ближайшего дерева было мгновенным делом. Как ни странно, дерево это оказалось тем самым дубом, в тени которого в более счастливые дни Гермиона Бримбл продала ему колпак на чайник, двух плюшевых мишек, перочистку, вазу с восковыми цветами и резную подставку для курительных трубок.

Он скорчился среди верхних ветвей, а пес в явном недоумении – видимо, не привыкнув к тому, что члены преступного мира упархивают от него на крыльях голубки, – расхаживал взад и вперед, как человек, разыскивающий оброненную запонку. Затем он оставил поиски и зарысил прочь с приглушенным проклятьем, и почти сразу же Огастес, поглядывая вниз со своего насеста, увидел, что Освальд Стоукер возвращается в сопровождении весьма дородного мужчины, который сжимал горлышко бутылки с шампанским и пел про звездно-полосатый флаг. Они остановились прямо под дубом.

В этот момент Огастес вполне мог бы дать знать о себе, но внутренний голос шепнул ему, что чем меньше он будет иметь дела с Освальдом Стоукером в его нынешнем неуравновешенном состоянии, тем лучше. А потому он продолжал сидеть в безмолвии, и тут Освальд Стоукер заговорил.

– Ну-ну, – сказал он, – мой юный друг Муллинер, о котором я вам только что рассказывал, как будто нас покинул. Если помните, я поведал вам о его великой любви к моей неединокровной кузине Гермионе и о моем желании поспособствовать ему в меру моих сил. Ваше пение напомнило мне, что первый шаг – спеть серенаду – еще предстоит сделать. Без сомнения, вы хотите привлечь мое внимание к тому обстоятельству, что он спеть ей серенаду не сможет, поскольку его тут нет. Справедливо. Но как поступают в театре, когда звезда отсутствует? Заменяют ее дублером. Я намерен закрыть пролом грудью и продублировать его. Конечно, было бы эффектнее, если бы я мог аккомпанировать себе на каком-нибудь музыкальном инструменте, вроде клавикордов или цевницы, но, если вы будете тянуть басовую ноту, исполнение, мне кажется, будет вполне и вполне. Прошу прощения?

Мистер Клаттербак уже некоторое время бормотал что-то о крещении корабля и теперь помотал головой, словно отказывался тянуть басовую ноту.

– Сначала корабль окрещу, – сказал он. – Старинная традиция. – И, замахнувшись бутылкой, ловко швырнул ее в одно из окон верхнего этажа. – Доброй удачи всем, кто поплывет на тебе, – пожелал он.

Теперь настала очередь Освальда Стоукера помотать головой.

– Ну, послушайте, дорогой мой, если мне будет дозволено высказать некоторые соображения, вы, по-моему, отступили от общепринятой процедуры. Конечно же, разбивают бутылку о корабль, а не корабль бутылкой. Однако, – продолжал он, когда из окна показались верхние склоны Стайнифорда, дворецкого, – это принесло плоды. Мы собрали зрителей. Вы что-то сказали? – добавил он, обращаясь к Стайнифорду.

Дворецкий, как до него пес, был, казалось, чем-то раздосадован.

– Кто, – вопросил он, – там внизу?

– Говорит Огастес Муллинер или, вернее, – сказал Освальд Стоукер, приступая к этому действию, – поет.

Зрелище торчащей головы подвигло мистера Клаттербака показать себя сполна. Вновь Освальд Стоукер имел удовольствие увидеть, как он изображает бейсболиста, раскручивающего мяч, что, по сути, мало отличалось от начала эпилептического припадка. В следующий миг точно посланное сырое яйцо нашло свою цель.

– В яблочко! – с удовлетворением сообщил мистер Клаттербак. И побрел прочь с приятным чувством исполненного долга, а Освальд Стоукер едва успел закурить сигарету и насладиться несколькими освежительными затяжками, как к нему присоединился мажордом миссис Гаджен с дробовиком в руках.

– А, Стайнифорд! – приветливо сказал Освальд Стоукер. – Вышли провести денек, стреляя по птицам?

– Добрый вечер, мистер Стоукер. Я ищу мистера Муллинера, – сказал дворецкий с ледяной угрозой в голосе.

– А! Муллинера? Да он же был здесь минуту назад. Я вроде бы его видел. А вы его ищете по какой-то особой причине?

– Я думаю, его необходимо повалить и обезвредить до возвращения миссис Гаджен и мисс Гермионы.

– Как? Что он натворил?

– Пел у меня под окном.

– Но это же скорее дань восхищения. И в чем заключался смысл его песни?

– Насколько я понял, он просил меня бросить ему розу из моих волос.

– И вы бросили?

– Нет, сэр.

– Правильно. Розы стоят денег.

– Кроме того, он швырнул в меня сырое яйцо.

– Ах, так вот почему у вас столько желтка на щеках и носу. А я-то подумал, что это средство для улучшения цвета лица. Вроде грязевых масок. Младая кровь, Стайнифорд, младая кровь, что тут поделаешь!

– Сэр?

– В возрасте Муллинера случаются подобные выплески неуемной энергии. Юности можно многое извинить.

– Но не пение и швыряние яиц в три часа ночи.

– Да, пожалуй, он зашел слишком далеко. Он весь вечер был слишком перевозбужден. Мы обедали вместе, и благодаря ему нас в быстрой последовательности вышвырнули из трех гриль-баров и одного молочного. И все время он метал сырые яйца в вентиляторы. Э-эй! – прервал себя Освальд Стоукер, когда ночь огласил дальний всплеск. – Думается, один мой друг упал в пруд. Пойду проверю. Возможно, ему понадобится рука помощи.

Он поспешил прочь, и Огастес обрадовался его удалению со сцены. Но восторг его оказался несколько преждевременным: дворецкий не последовал этому благому примеру. Стайнифорд явно решил бдеть до победного конца. Мой племянник оставался in statu quo[5], и вскоре тишину нарушил звук автомобиля, остановившегося у ворот, и на дорожке к дому показались миссис Гаджен и Гермиона.

– Стайнифорд! – вскричала первая. Ей еще никогда не приходилось видеть, чтобы домашняя прислуга рыскала по саду в глухие часы ночи, и у Огастеса сложилось впечатление, что не получи она столь тщательного воспитания и числя среди своих знакомых чуть поменьше епископов, то вскричала бы: «Чтоб мне провалиться!»

– Добрый вечер, сударыня.

– Что вы тут делаете в такой час?

– Гоняюсь за мистером Муллинером, сударыня.

– За чем гоняетесь?

Дворецкий ответил не сразу, словно спрашивая себя, не точнее ли было спросить «за кем?», а потом повторил свое заявление.

– Но разве мистер Муллинер сейчас здесь?

– Да, сударыня.

– В три часа ночи?

– Да, сударыня. Из слов мистера Стоукера, с которым я побеседовал несколько минут назад, мне стало известно, что его поведение на протяжении вечера отличалось такими же особенностями. Он находился в числе гостей званого обеда, на котором присутствовал и мистер Стоукер, и, по словам мистера Стоукера, именно он явился причиной того, что мистера Стоукера вместе с друзьями вышвырнули из трех гриль-баров и одного молочного бара. Мистер Стоукер приписал бурность его поведения кипению младой крови и высказал предположение, что подобные поступки извинительны в пору юности. Должен признаться, что не могу принять столь снисходительную точку зрения.

Миссис Гаджен несколько секунд хранила молчание. Она, казалось, осваивала эти разоблачения. Женщине всегда трудно освоиться с мыслью, что она взлелеяла на своей груди – а ведь практически именно так она обходилась с моим племянником Огастесом – подколодную змею. Но вскоре процесс осмысления, видимо, завершился, и она мрачно произнесла:

– В следующий раз, когда придет мистер Муллинер, Стайнифорд, меня нет дома… Что это?

– Сударыня?

– Мне показалось, я услышала стон.

– Без сомнения, вздохи ветерка в листве, сударыня.

– Возможно, вы правы. Ветерок действительно часто вздыхает в листве. Ты слышала, Гермиона?

– Да, как будто что-то слышала.

– Стон?

– Я бы сказала «стенание».

– Стон или стенание, – сказала миссис Гаджен, принимая поправку, – будто вырвавшееся из чьих-то сведенных смертной мукой губ. – Она оборвала фразу, так как из мрака возникла фигура. – Освальд!

Освальд Стоукер благодушно помахал рукой:

– Привет всем! Привет, привет, привет, приветик!

– Что ты тут делаешь?

– Коротаю вечер. Да, чтоб не забыть! Мой издатель упал в пруд и теперь подсыхает в оранжерее. Так что, если вы туда войдете и вам в глаза бросится голый издатель, сделайте вид, что не заметили его.

– Освальд, ты нетрезв!

– Иначе практически и быть не может, – проникновенно сообщил Освальд, – если обедаешь по его приглашению с Расселом Клаттербаком из фирмы «Клаттербак и Уинч», издающей прекраснейшие книги, а второй гость – Огастес Муллинер. Кстати, я его разыскиваю. Хочу предупредить, что возле пруда пасется стадо лиловых носорогов. Опаснейшие твари, лиловые носороги, особенно в брачный сезон. Не успеешь оглянуться, как тяпнут тебя за ногу.

Заговорила Гермиона. Ее голос дрожал:

– Освальд!

– А?

– То, что Стайнифорд говорил про мистера Муллинера, это правда?

– А что он говорил?

– Что мистер Муллинер пел у него под окном и швырял в него сырыми яйцами.

– Абсолютно точно. Я очевидец.

Миссис Гаджен обрела еще большую массивность.

– Завтра же я напишу мистеру Муллинеру самое категоричное письмо. В третьем лице. Он больше никогда не переступит порог этого дома… Ну вот! Я убеждена, что это был стон. Не водятся ли привидения в этом саду?

Она повернулась, и Освальд Стоукер с тревогой спросил ее:

– Вы намерены пойти в оранжерею?

– Я намерена пойти к себе в комнату. Принесите мне туда стакан теплого молока, Стайнифорд.

– Слушаюсь, сударыня.

Она направилась к дому в сопровождении дворецкого, а Освальд, повернувшись к Гермионе, был несколько озабочен, увидев, что она безудержно рыдает.

– Э-эй! – сказал он. – Что-то не так?

Девушка захлюпала, как прохудившийся радиатор.

– Можешь поставить на кон свой галстук старого итонца, если хоть что-то так! Я потеряла любимого человека.

– А где ты его видела в последний раз?

– Как мне было знать, – продолжала Гермиона, и ее голос вибрировал от душевной боли, – что Огастес Муллинер на самом деле такой клубок огня? Я считала его мокрой тряпкой и ничтожеством в квадрате, а он все это время был настоящим мужчиной, который швыряет сырые яйца в дворецких и бьет окна бутылками с шампанским. Мне и в голову не приходило, какие глубины в нем таятся. Когда мы только познакомились, я испытала странное влечение к нему, но когда я узнала его поближе, то обнаружила в нем все признаки слюнтяя высшей категории. И сбросила со счетов, как полнейший нуль без палочки. В романтичном ракурсе он представился мне точным подобием индейца в витринах табачных магазинов – сплошное дерево от шеи и выше, а теперь я вижу, что по неведомой причине он прятал свой светильник под спудом, по любимому папашиному выражению. О, что мне делать? Я люблю его, я люблю его, я люблю его, я люблю его.

– Ну, он ведь любит тебя, так что все в ажуре.

– Да, но сегодня днем он просил меня стать его женой, а я его прихлопнула как муху.

– Ну так пошли ему вежливое письмо, что ты передумала.

– Слишком поздно. Такого потрясающего типчика, уж конечно, успела заграбастать какая-нибудь стервоза. О, что?..

Она бы продолжила свою речь, вероятно, добавив «мне делать?», но тут все слова были стерты с ее губ будто мокрой губкой. С дерева, в тени которого она стояла, донесся страстный возглас: «Эй, внизу!» – и, подняв глаза, она увидела лицо моего племянника.

– Ос-с-с! – вскричала она. При его внезапном появлении на сцене она довольно больно прикусила язык.

– А, Муллинер! – сказал Освальд Стоукер. – Коллекционируете птичьи яйца?

– Послушайте! – завопил Огастес. – Я слышал, что вы говорили. Это правда?

– Йа, йа, йисячу йаз йа!

– Вы правда меня любите?

– Конечно, я тебя люблю.

– Вы станете моей женой?

– Ты меня не остановишь и судебным запретом.

– В таком случае… просто во избежание недоразумений, если вы не возражаете… все будет в порядке, если я сигану вниз и осыплю твое обращенное к небу лицо жгучими поцелуями?

– В полном порядке.

– Ладненько. Буду с тобой через момент.

Когда они заключили друг друга в объятие, которое, возникни оно на киноэкране, несомненно, подвигло бы цензора нравов сурово сжать губы и рекомендовать урезание киноленты на несколько сотен кадров, Освальд Стоукер испустил сентиментальный вздох. Сам нареченный жених, он наслаждался воссоединением двух разлученных сердец.

– Ну-ну! – сказал он. – Значит, решили пожениться, а? Начинаете новую жизнь, юные вы создания? В таком случае примите эту скромную жабу, – добавил Освальд Стоукер, вкладывая указанное земноводное в пальцы Огастеса. – Свадебный подарок, – пояснил он. – Незатейливое подношение, но исходящее из самого сердца. А в конце-то концов, главное – мысль, вложенная в подарок, не правда ли? Ну, так доброй ночи, и да благословит вас Бог. А мне необходимо пойти узнать, как там Рассел Клаттербак. Вы когда-нибудь видели американского издателя, сидящего в оранжерее без ничего, не считая очков в роговой оправе? Зрелище, на которое стоит посмотреть, хотя я не рекомендую его нервным или калекам.

Он скрылся в темноте, а Огастес с некоторым сомнением разглядывал жабу. Собственно, он не испытывал особой нужды в ней, но просто бросить ее в траву было бы верхом невежливости.

И тут его осенило:

– Любимая!

– Что, мой ангел?

– Моя королева, ты, случайно, не знаешь, где комната дворецкого?

– Конечно, знаю, мой король. А что?

– Я вот подумал: если бы ты подложила эту жабу ему в кровать как-нибудь вечером перед его отходом ко сну… Разумеется, это лишь пожелание.

– Замечательное пожелание. Пойдем, мечта моя, – сказала Гермиона, – и поглядим, не удастся ли нам поймать вдобавок две-три лягушки.

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Дживс готовит омлет

В наше неспокойное время каждому мыслящему человеку, наверное, приходило в голову, что против теток пора принимать самые решительные меры. Я, например, давно уже считаю, что необходимо испробовать все ходы и выходы на предмет обуздания этой категории родственников. Если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал: «Вустер, не хотите ли вы вступить в новое общество, которое ставит своей целью пресечь деятельность теток или хотя бы держать их на коротком поводке, чтобы они не рыскали на свободе, сея повсюду хаос и разрушение?», я бы ответил: «Уилбрахам! – если бы его имя было Уилбрахам, – я с вами всем сердцем и душой, запишите меня членом-учредителем!» И при этом вспомнил бы злосчастное происшествие с моей тетушкой Далией и Фодергилловской Венерой, после которого я еще только-только прихожу в себя. Шепните мне на ухо слова: «Маршем Мэнор», и мое сердце затрепещет, как крылышки колибри.

В момент завязки этой истории, если «завязка» – правильное слово, я чувствовал, что я, насколько помню, был в наилучшей форме и в ус себе не дул. Приятно расслабившись после тридцати шести лунок гольфа и обеда в «Трутнях», я лежал на любимом вустеровском диване с кроссвордом из «Дейли Телеграф», когда раздался телефонный звонок. Было слышно, как Дживс взял трубку в прихожей. Вскоре он возник передо мной.

– Это миссис Траверс, сэр.

– Тетя Далия? Чего она хочет?

– Она не поставила меня в известность, сэр. Но по-видимому, ей крайне желательно вступить в непосредственный контакт с вами.

– То есть она хочет поговорить со мной?

– Именно так, сэр.

Теперь даже как-то странновато, что предчувствие нависшей беды не охватило меня, когда я шел к телефону. Никаких таких мистических способностей – в этом моя беда. Не подозревая, в какую переделку вскоре попаду, я был только рад случаю перекинуться словечком-другим с сестрой своего покойного отца. Как всем известно, это моя любимая и достойная тетушка в отличие от тети Агаты – настоящего вурдалака в юбке. Так уж получилось – то одно, то другое, – что нам уже довольно долго не доводилось поболтать вволю.

– Хэй-хо, почтенная прародительница! – приветствовал я тетю.

– Здорово, юное проклятие рода! – ответила она в своей сердечной манере. – Ты вполне трезв?

– Как стеклышко.

– Тогда слушай внимательно. Я сейчас в Нижнем Маршеме, это такая деревушка в Хэмпшире. Гощу здесь в усадьбе Маршем-Мэнор у Корнелии Фодергилл, романистки. Слыхал о такой?

– Только краем уха. В моем списке для чтения ее нет.

– Это потому, что ты мужчина. Она поставляет розовую водичку на потребу женскому полу.

– А-а, ясно, как жена Бинго Литтла, для вас – Рози М. Бэнкс.

– Ну да, в этом роде, но только еще душещипательней. Рози М. Бэнкс – та просто щиплет сердечные струны, а Корнелия Фодергилл хватает их двумя руками и завязывает в узел. Я пытаюсь договориться, чтобы печатать в «Будуаре» ее новый роман с продолжениями.

Я уловил суть дела. Теперь, правда, она его уже продала, но в то время, что я описываю, моя тетя еще была владельцем, то бишь владелицей, еженедельника для слабоумных дамочек под названием «Будуар элегантной дамы». Однажды я даже написал туда статью – или «дал материал», как говорим мы, старые писаки, – под названием «Что носит хорошо одетый мужчина». Как и все еженедельники, он постоянно находился, что называется, «на краю пропасти», и понятно, что животворная инъекция в виде романа с продолжениями от специалистки по розовой водичке оказалась бы весьма кстати.

– Ну и как, успешно? – поинтересовался я.

– Пока не очень. Все какие-то проволочки.

– Про что?

– …волочки, тупица!

– Она что, отвечает вам «nolle prosequi», как выражается Дживс?

– Не совсем. Она не закрывает двери для мирного урегулирования. Я же говорю – у нее тактика… этих самых… про…

– …волочек?

– Вот-вот. Она не говорит «нет», но не говорит и «да». А Том опять, как назло, строит из себя скупого рыцаря.

Имелся в виду мой дядя Томас Портарлингтон Траверс, который оплачивал счета этого, как он выражался, «Пеньюара мадам». Он богат, словно креозот – так, кажется, принято говорить, – но, подобно большинству наших состоятельных сограждан, терпеть не может раскошеливаться. Послушали бы вы, как он выражается по поводу подоходного и прогрессивного налогов.

– Он не разрешает мне дать ей больше пяти сотен фунтов, а она хочет восемь.

– Это похоже на тупик…

– Так было до сегодняшнего утра.

– И что же случилось утром?

– Кажется, обозначился просвет. У меня впечатление, что она готова уступить. Еще один толчок – и вопрос будет решен. Ты как, все еще трезв?

– Да.

– Так продержись еще до понедельника. А сейчас приезжай сюда.

– Кто, я?

– Ты, собственной персоной.

– Но зачем?

– Поможешь мне ее уломать. Употребишь все свое обаяние…

– У меня его не так уж и много.

– Ну так обойдись тем, что имеешь. Попробуй старую добрую лесть. Сыграй на струнах ее души.

Я задумался. Не нравятся мне эти свидания неизвестно с кем. А кроме того, если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что благоразумный человек должен держаться подальше от писателей женского пола. Хотя, конечно, если там намечалась приятная компания…

– А кто там еще будет? В смысле, из молодежи, из блестящего общества?

– Ну, молодым это общество, пожалуй, не назовешь, но блестящим – даже очень. Муж Корнелии, Эверард Фодергилл – художник, и его отец, Эдвард Фодергилл – тоже что-то в этом роде. В общем, не соскучишься. Так что пусть Дживс соберет твои пожитки, и ждем тебя в пятницу. Посиди здесь до конца недели.

– Это что, взаперти с парой художников и слезоточивой писательницей? Невелика радость…

– А тебе и не положено радоваться, – успокоила меня престарелая родственница. – Просто сделай свое дело. Да и, кстати, когда приедешь, я попрошу тебя об одном пустячке.

– Что еще за пустячок?

– Расскажу, когда увидимся. Всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке. В твоем вкусе, – сказала она и с веселым «Пока-пока!» повесила трубку.

* * *

Я думаю, многих удивляет, что Бертрам Вустер, этот в общем-то железный человек, тает как воск в руках своей тетки Далии и мчится исполнять малейший ее каприз, словно дрессированный тюлень, отрабатывающий свой кусок рыбы. Им просто невдомек, что эта женщина владеет секретным оружием, которым она в любой момент может подчинить меня своей воле. А именно: если я вздумаю артачиться, ей достаточно пригрозить, что меня больше не пригласят к обеду, и тогда – прощайте, все жареные и пареные шедевры Анатоля, ее французского повара, истинного подарка Небес для желудочных соков! Так что, если она говорит «пойди», Вустер не занимается проволочками, он просто идет – как сказано в Евангелии. Вот почему в тихих сумерках пятницы 22-го текущего месяца я уже катил через Хэмпшир на своем спортивном автомобиле с Дживсом по левую руку и неясными предчувствиями в душе.

– Дживс, – сказал я, – мою душу отягощают неясные предчувствия.

– В самом деле, сэр?

– Да. Хотел бы я знать, что там затевается.

– Боюсь, я не вполне улавливаю вашу мысль, сэр.

– А между тем следовало бы! Я ведь слово в слово передал вам свой разговор с тетей Далией, и каждое из этих слов должно было бы запасть вам под шляпу. Попробую освежить вашу память: мы поболтали о том о сем, а в заключение она сказала, что намерена еще попросить меня об одном пустячке, когда же я спросил, о каком, сбила меня со следа… так это называется?

– Да, сэр.

– Ну вот, сбила меня со следа, обронив этак небрежно: «О, всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке!» Как бы вы истолковали эти слова?

– По-видимому, миссис Траверс хочет, чтобы вы что-то сделали для нее, сэр.

– Так-то оно так, но что именно – вот главный вопрос! Вы ведь помните, чем кончалось раньше дело, если меня просил о чем-то слабый пол? Особенно тетя Далия. Не забыли еще ту историю с сэром Уоткином Бассетом и серебряным сливочником в виде коровы?

– Нет, сэр.

– Если бы не ваше вмешательство, Бертрам Вустер отсидел бы тогда срок в местной кутузке. Кто может поручиться, что этот ее пустячок не ввергнет меня в такую же пучину опасности? Как бы мне хотелось от этого отвертеться, Дживс!

– Я вполне понимаю вас, сэр.

– Но никак нельзя. Я вроде тех ребят из «Легкой кавалерии». Помните, как там про них написано?

– Очень отчетливо, сэр. «Дело их – не рассуждать, а идти и умирать».

– Вот именно. «Пушки справа, пушки слева, грохот залпов и разрывов», а они должны мчаться в атаку, что бы там ни было. Уж я-то хорошо знаю, что они чувствовали, – заключил я, мрачно нажимая на акселератор. Чело было хмуро, боевой дух – ниже некуда.

Нельзя сказать, чтобы прибытие в Маршем-Мэнор помогло разгладить первое и поднять последний. Обстановка, в которой я очутился, переступив порог гостиной, была уютней некуда. В камине полыхали дрова, стояли удобные кресла, чайный столик распространял веселый аромат тостов с маслом и пышек – все это, конечно, было очень приятно после долгой езды промозглым зимним вечером. Но одного взгляда на присутствующих было достаточно, чтобы понять: я угодил в то самое местечко, где все вокруг радует глаз и лишь человек ничтожен.

Когда я вошел, их там было трое, явно самый цвет Хэмпшира. Один – низкорослый тщедушный тип, обросший такой бородой, которая причиняет особенно много неудобства, – как я понял, это был хозяин дома. Рядом сидел другой, примерно такого же сложения, только более ранняя модель – явно его отец – и тоже при бороде по самые брови. А третья была дама – крупная, расплывшаяся и в роговых очках, – жертва профессиональной болезни писательниц. Очки делали ее удивительно похожей на мою тетю Агату, и я бы обманул публику, если бы стал утверждать, что сердце у меня нисколько не екнуло. Тетя Далия явно переоценила легкость задачи, предложив мне сыграть на струнах души этой женщины.

После краткой паузы для моих позывных в эфире она представила меня остальной компании, и я совсем уж было собрался любезно справиться у Эверарда Фодергилла, какие картины он написал за последнее время, как вдруг он вытянул шею и весь напрягся.

– Тсс! – прошипел он. – Вы слышите, мяукает кошка!

– Э-э, что? – растерялся я.

– Мяукает кошка. Я уверен, что слышу кошачье мяуканье. Прислушайтесь!

Мы стали прислушиваться, а в это время дверь отворилась, и вошла тетя Далия. Эверард обратился с мучившим его вопросом к ней:

– Миссис Траверс, вы не заметили снаружи мяукающей кошки?

– Нет, – ответила моя престарелая родственница. – Никаких мяукающих кошек. А вы что, их заказывали?

– Не выношу мяукающих кошек, – простонал Эверард. – Они действуют мне на нервы.

На этом с мяукающими кошками было временно покончено. Подали чай, я занялся тостами с маслом, и так мы коротали долгий день, пока не наступило время переодеваться к ужину. Армия Фодергиллов снялась с места, и я было направился следом, но тетя Далия меня остановила.

– Секундочку, Берти, – сказала она. – Прежде чем ты пойдешь надевать свежий воротничок, я хочу тебе кое-что показать.

– А мне хотелось бы узнать, – парировал я, – что это за дело, которое вы хотите мне поручить.

– О деле поговорим потом. То, что я тебе покажу, имеет к нему отношение. Но сначала – вступительное слово нашему спонсору. Ты ничего не заметил в Эверарде Фодергилле, вот только что?

Я покопался в памяти:

– Я бы сказал, он какой-то немного дерганый. Пожалуй, слегка перегибает палку насчет мяукающих кошек.

– Вот именно. У него нервы никуда не годятся. Корнелия говорит, что раньше он очень любил кошек.

– Он, похоже, и теперь к ним неравнодушен.

– Его нервную систему подорвала эта чертова картина.

– Что за чертова картина?

– Сейчас покажу. Идем.

Она провела меня в столовую и включила свет.

– Смотри.

Передо мной висела большая написанная маслом картина. Сюжет – из тех, что, если не ошибаюсь, именуют классическими. Тучная женщина, одетая по минимуму, обсуждающая что-то с голубем.

– Венера? – предположил я. Скажешь так – не промахнешься.

– Да. Работа старого Фодергилла. Он как раз такой человек, который способен изобразить женский день в турецкой бане и назвать полотно «Венера». Это его свадебный подарок Эверарду.

– Вместо обычного ножа для рыбы? Вот это сэкономил! Ловко, очень ловко. И насколько я вас понял, последнему подарок не нравится?

– Еще бы! Это же мазня. Старик – всего лишь жалкий любитель. Но Эверард чтит отца и опасается ранить его чувства, так что не может просто распорядиться снять ее и сунуть в чулан. Ему никак от нее не избавиться – она у него всегда перед глазами, когда он садится за стол. И что в результате?

– Хлеб обращается в пепел у него во рту.

– Вот-вот. Она сводит его с ума. Ведь Эверард – настоящий художник. Он пишет отличные вещи. Кое-что у него даже выставлено в галерее Тейт. Посмотри-ка сюда, – показала она на другой холст. – Вот одна из его работ.

Я бросил беглый взгляд на другую картину. Эта тоже была классическая и, на мой непросвещенный взгляд, мало чем отличалась от первой, но полагая, что от меня ждут критического суждения, я высказался: «Мне нравится патина».

Тоже, как правило, верный ход. Однако тут я, похоже, дал маху, и моя родственница презрительно фыркнула:

– Молчал бы лучше, олух несчастный! Да ты даже не знаешь, что такое патина!

И угадала: конечно, я не знал.

– Сам ты патина! Ну ладно, короче, ты понял, почему Эверард дергается. Когда человек может писать, как он, и при этом вынужден изо дня в день за каждой кормежкой созерцать этакую «Венеру», это, естественно, задевает его за живое. Ну вот, допустим, ты великий музыкант. Понравилось бы тебе слушать дешевую вульгарную мелодию, одну и ту же, каждый день? Или если в «Трутнях» тебе пришлось бы ежедневно за обедом сидеть напротив кого-нибудь вроде того горбуна из «Собора Парижской Богоматери»? То-то же! Да тебе бы кусок в горло не полез!

Я хорошо понимал, что она имеет в виду. Мне не раз приходилось сидеть в «Трутнях» напротив Уффи Проссера, и это всегда несколько портило мой великолепный аппетит.

– Ну что, теперь ты осознал ситуацию, тупица несчастный?

– Осознать-то осознал. И сердце кровью обливается. Но я не вижу, что тут можно поделать.

– Спроси меня. Могу подсказать.

– Что же?

– Ты украдешь эту Венеру.

Я ошеломленно смотрел на тетю Далию, стоя безмолвно на Дариенском пике. Это не мое. Это из Дживса.

– Украду?

– Сегодня же ночью.

– Вы говорите «украдешь» в смысле «своруешь»?

– Именно. Это и есть тот пустячок, о котором я говорила, простенькая маленькая услуга любимой тетушке… О Господи! – воскликнула она раздраженно. – Ну что ты надулся как индюк! Это ведь по твоей части. Ты же постоянно воруешь каски у полицейских.

– И вовсе не постоянно, – был я вынужден внести поправку. – Только иногда, для развлечения, в ночь после Регаты, например. И вообще красть картины – это вовсе не то что стянуть полицейскую каску. Это куда сложнее.

– Глупости. Просто как дважды два четыре. Вырезаешь холст из рамы хорошим острым ножом, и все дела.

– У меня нет хорошего острого ножа.

– Будет. Ты пойми, Берти, – продолжала она увлеченно, – все складывается просто великолепно. В последнее время в окрестностях орудует шайка похитителей картин. Из одного дома неподалеку они украли полотно Ромни, а из другого – Гейнсборо. Это и навело меня на мысль. Когда его «Венера» исчезнет, старик Фодергилл ничего не заподозрит и не обидится. «Эти грабители – знатоки, – скажет он себе, – берут самое лучшее». И Корнелия со мной согласна.

– Вы что, ей рассказали?

– А как же! Старый верный прием шантажистов. Я поставила условие: если она даст честное слово, что «Будуар» получит ее писанину за цену, которая мне по карману, то ты ликвидируешь «Венеру» Эдварда Фодергилла.

– Ах вот как? И что же она сказала?

– Она меня благодарила срывающимся от волнения голосом, сказала, что это единственный способ уберечь Эверарда от безумия, и я ее заверила, что к концу недели ты во всеоружии будешь здесь.

– Ну и ну! Вот спасибо, удружили родному племянничку.

– Так что вперед, мой мальчик, с Богом! Тебе надо только открыть окно, чтобы все подумали, будто это дело рук людей со стороны, забрать картину, отнести в свою комнату и сжечь. Я позабочусь, чтобы твой камин хорошенько растопили.

– Ну спасибо!

– А теперь ступай переодеваться. У тебя осталось не так уж много времени – Эверард нервничает, когда опаздывают к ужину.

Я поднимался в свою комнату с опущенной головой и с ощущением, что рок меня настиг. Дживс уже ждал, вдевая запонки в рукава рубашки, и я, не теряя времени, все ему выложил. В таких ситуациях я бросаюсь к Дживсу, как заблудшая овца к своему пастырю.

– Дживс, вы помните, я сказал в машине, что мою душу отягощают неясные предчувствия?

– Да, сэр.

– Ну так вот – я был совершенно прав. Сейчас я в двух словах расскажу вам, чем меня огорошила тетя Далия.

Я в двух словах все ему рассказал, и у него примерно на одну восьмую дюйма вздернулась левая бровь, что было признаком глубокого волнения.

– Крайне неприятно, сэр.

– В высшей степени. И самое ужасное то, что мне, похоже, придется подчиниться.

– Боюсь, что так, сэр. Принимая во внимание возможность того, что в случае вашего отказа сотрудничать миссис Траверс применит к вам санкции, касающиеся кухни Анатоля, вам, по-видимому, ничего не остается, как поступить в соответствии с ее желаниями. Вам нездоровится, сэр? – спросил он, заметив, как меня передернуло.

– Нет, я просто содрогаюсь. Это настоящий удар для меня, Дживс. Никогда бы не подумал, что подобная идея может прийти ей в голову. Я бы понял, если бы это был профессор Мориарти или, на худой конец, доктор Фу Манчу, но никак не почтенная супруга и мать семейства, всеми уважаемая в Маркет-Снодсбери, что в Вустершире.

– Бойтесь женского рода, сэр, он опаснее, чем мужской. Могу я осведомиться, составили ли вы план действий?

– Она уже его обрисовала. Я открываю окно, как будто это был кто-то со стороны…

– Простите, что перебиваю, сэр, но здесь, я полагаю, миссис Траверс ошибается. Разбитое окно обеспечило бы большее правдоподобие.

– Да ведь звон поднимет на ноги весь дом!

– Нет, сэр, это можно сделать совершенно бесшумно. Надо намазать патокой лист оберточной бумаги, приложить бумагу к оконному стеклу и нанести сильный удар кулаком. Это признанный метод, которым сейчас широко пользуются в грабительских сферах.

– Но где взять оберточную бумагу? И патоку?

– Я могу достать их, сэр, и буду счастлив, если вы пожелаете, проделать эту операцию за вас.

– Правда? Очень благородно с вашей стороны, Дживс!

– Что вы, сэр! Моя цель – услужить вам. Прошу прощения, мне кажется, кто-то стучит.

Он подошел к двери, открыл ее, проговорил: «Конечно, мэм, я немедленно передам это мистеру Вустеру» – и вернулся ко мне, держа в руке нечто вроде сабли-подростка.

– Ваш нож, сэр.

– Спасибо, Дживс, черт бы его побрал! – сказал я, глядя на этот предмет с содроганием, и мрачно принялся надевать вязаное белье.

Поразмыслив, мы наметили старт операции на час пополуночи, когда обитатели дома по идее должны спать сладким сном. Ровно в час Дживс проскользнул в комнату:

– Все в полной готовности, сэр.

– Патока?

– Есть, сэр.

– Оберточная?..

– Так точно, сэр.

– Тогда, если вы не против, пойдите и разбейте окно.

– Уж е разбил, сэр.

– Вот как? В таком случае, вы были правы насчет бесшумности. Я не слышал ни звука. Ну что ж, теперь, пожалуй, вперед, в столовую! Ни к чему попусту медлить, или, как говорится, тянуть кота за хвост.

– Совершенно верно, сэр. Что надо делать, надо делать не откладывая, – подтвердил Дживс, и я, помнится, еще подумал, как складно он умеет выразить мысль.

Бесполезно было бы утверждать, будто, спускаясь по лестнице, я был беспечен, как всегда. Нет. Я не чуял под собою ног, и любой резкий звук, раздайся он поблизости, заставил бы меня вздрогнуть. И о тете Далии, которая втянула меня в эту жуткую ночную историю, я думал без должного родственного тепла. Я бы даже сказал, что с каждой ступенькой мне все больше хотелось дать престарелой родственнице хорошего пинка.

Хотя, конечно, в одном отношении она оказалась совершенно права. По ее словам, вынуть картину из рамы – просто как дважды два четыре. И она не ошиблась. Равно как и нисколько не переоценила качество и остроту ножа, которым меня снабдила. Четыре быстрых надреза – и холст выскочил из рамы, как устрица из раковины, когда ее подденешь булавкой. Я скатал его в рулон и устремился назад в свою комнату.

Дживс в мое отсутствие раскочегарил в камине огонь, и теперь пламя полыхало вовсю. Я уже было собрался сунуть в камин несчастное творение Эдварда Фодергилла и подтолкнуть кочергой, но мой верный слуга остановил меня.

– Было бы неосторожно сжигать такой большой предмет целиком, сэр. Слишком велик риск возникновения пожара.

– Д-да, пожалуй. Думаете, надо его изрезать на куски?

– Боюсь, без этого не обойтись, сэр. Могу я предложить, в целях облегчения монотонности работы, подать виски и сифон с содовой?

– А вы знаете, где их держат?

– Да, сэр.

– В таком случае – давайте все сюда!

– Слушаюсь, сэр.

– А я пока приступлю к работе.

Так я и сделал, и дело у меня неплохо спорилось, когда дверь тихо отворилась и в комнату неслышно вползла тетя Далия.

– Ну что, Берти, все прошло гладко? – раздался ее голос у меня над самым ухом, так что я слабо вскрикнул и подскочил чуть не до потолка.

– В таких случаях полагается сигналить, – заметил я не без раздражения, когда приземлился. – Меня чуть родимчик не хватил! Да, все прошло по плану. Но Дживс настаивает на том, чтобы сжигать вещественное доказательство по частям.

– Конечно! Ты же не хочешь устроить пожар.

– И он то же говорит.

– И как всегда, прав. Я принесла свои ножницы. А кстати, где Дживс? Я думала, он рядом с тобой, самоотверженно трудится.

– Дживс самоотверженно трудится в другом месте. Он пошел за виски.

– Вот молодец! Других таких нет, просто нет. Боже мой, – вздохнула она немного спустя, когда мы сидели рядышком у огня и кромсали ножницами холст, – мне это напоминает милую старую школу, как мы после отбоя всем дортуаром пили какао у камина! Счастливые были дни! А, вот и вы, Дживс, проходите и ставьте все припасы поближе ко мне. Как видите, дело продвигается. А что это у вас под мышкой?

– Садовые ножницы, мэм. Я готов оказать любую помощь в пределах своих возможностей.

– Тогда начинайте оказывать. Шедевр Эдварда Фодергилла ждет вас.

Работая втроем в поте лица, мы справились с нашей задачей довольно быстро. Я только успел допить первый стакан виски с содовой и приняться за второй, а уж от Венеры, не считая золы, не осталось ничего, кроме маленького краешка юго-восточного угла, который держал в руках Дживс. Он разглядывал его, как мне показалось, с довольно задумчивым видом.

– Прошу прощения, мэм. Правильно ли я понял, что мистера Фодергилла-старшего зовут Эдвард?

– Правильно. Можете называть его про себя Эдди, если хотите. А что?

– Дело в том, мэм, что картина, которую мы сейчас изрезали, подписана, насколько я могу судить: «Эверард Фодергилл». Я подумал, что должен сообщить вам об этом.

Сказать, что тетка с племянником приняли это известие спокойно, значило бы злостно исказить истину. Земля дрогнула под нашими ногами.

– Дайте-ка сюда, Дживс! Лично мне здесь видится «Эдвард Фодергилл», – заключил я, всмотревшись.

– С ума сойти! – прошипела тетя Далия, в сердцах вырывая кусок картины у меня из рук. – Тут стоит «Эверард»! Правда, Дживс?

– У меня сложилось такое же впечатление, мэм.

– Берти! – произнесла тетя Далия так называемым сдавленным голосом, глядя на меня так, как, должно быть, в молодые годы на лисьей охоте глядела на негодного гончего пса, погнавшегося за кроликом. – Берти, ты проклятие цивилизованного мира, если ты сжег не ту картину, то…

– Да нет же! – уверенно заявил я. – У вас обоих что-то с глазами. Впрочем, если вам так будет спокойнее, я быстренько сбегаю вниз и удостоверюсь. Развлекайтесь пока тут, будьте как дома.

Произнес я это, как я уже сказал, очень уверенно, и, слушая меня, вы бы наверняка подумали: «Бертрам в порядке, он невозмутим». Но я не был невозмутим. Я опасался самого худшего и уже с содроганием представлял себе, какую гневную речь насчет моих умственных способностей и моральных качеств произнесет тетя Далия при нашей очередной встрече. Ведь в прошлом даже за куда меньшие промахи она, бывало, честила меня на чем свет стоит, как сержант новобранца, который не знает команд «в ружье» и «на плечо».

Так что я совершенно не был готов к новому испытанию, ожидавшему меня в конце пути. Когда я входил в столовую, кто-то вдруг выскочил оттуда мне навстречу, налетел на меня с разбегу и едва не вышиб из меня дух. Сцепившись в объятиях, как два танцора, мы с ним вывалились в гостиную, и когда я включил свет, чтобы не натыкаться на мебель, то увидел, что обнимаю Фодергилла-старшего в шлепанцах и халате. В правой руке он держал нож, а на полу у его ног лежал некий рулон – он выронил его при столкновении со мной. Я наклонился, поднял рулон, как того требовала вежливость, он развернулся – и увидев, что это, я издал удивленное восклицание. Одновременно старший Фодергилл испустил страдальческий стон. Сквозь растительность на его лице просвечивала болезненная бледность.

– Мистер Вустер! – произнес, вернее сказать, пролепетал он блеющим голосом. – Слава Богу, вы не Эверард!

Меня это тоже вполне устраивало. Меньше всего мне хотелось бы быть щуплым человечком с артистической бородищей.

– Без сомнения, – продолжал он, все еще блея, – вы удивляетесь тому, что я вот так, тайком уношу мою Венеру. Но я готов все объяснить.

– Ну что ж, это замечательно.

– Вы ведь не художник…

– Скорее литератор. Я однажды написал статью в «Будуар элегантной дамы» на тему о том, что носит хорошо одетый мужчина.

– Тем не менее я думаю, вы сможете понять, что эта картина значит для меня. Это мое дитя. Я пестовал ее, я любил ее, она была частью моей жизни!

Тут он умолк, чтобы перевести дух. И я, изловчившись, вставил: «Очень рад за вас», – чтобы поддержать разговор.

– Но потом Эверард женился, и в каком-то помутнении рассудка я отдал картину ему в качестве свадебного подарка. Как горько я об этом сожалел! Однако дело было сделано. Пути назад уже не было. Я видел, как он дорожит этой картиной. Сидя за столом, он не может отвести от нее глаз. Попросить ее назад было выше моих сил, и в то же время я не мог жить без нее.

– Да, ситуация… – согласился я. – Что тут станешь делать?

– Казалось, выхода нет. И вот случились эти кражи картин по соседству. Вы слышали о них?

– Да. Тетя Далия рассказывала.

– Из соседних домов украли несколько ценных полотен, и мне пришло в голову, что если бы я сейчас… э-э… изъял мою Венеру, то Эверард решил бы, что это работа той же шайки, и ничего не заподозрил. Я долго боролся с искушением… Простите, что вы сказали?

– Я только сказал: «Молодец».

– Да? Ну в общем, я всячески старался побороть искушение, но сегодня вечером поддался ему. Мистер Вустер, у вас такое лицо…

Я не понял, что он имеет против моего лица, и оскорбленно выпрямился. Но потом сообразил, в каком смысле он это сказал.

– Спасибо на добром слове.

– И я уверен, что вы сердечный человек и не предадите меня. Вы ведь не расскажете Эверарду?

– Нет, конечно, если вы не хотите. Так что, держать язык за зубами?

– Именно.

– Ну и лады.

– Спасибо, спасибо! Бесконечно вам благодарен! Ну что ж, уже поздновато, пожалуй, пора и на боковую. Спокойной ночи! – сказал он и прошмыгнул вверх по лестнице, как кролик в свою нору. Едва он исчез, как я обнаружил рядом с собой тетю Далию и Дживса.

– А, вы здесь… – сказал я.

– Да, мы здесь! – ответила моя родственница довольно резко. – Что тебя так задержало?

– Я бы обернулся раньше, но мне помешали леопарды.

– Кто?

– Бородатые леопарды. Шекспир. Правильно, Дживс?

– Совершенно верно, сэр. Шекспир говорит, что солдат бородат, как леопард.

– Да, а их речь проклятьями полна, – добавила тетя Далия. – И некоторые из них ты сейчас услышишь, если не объяснишь, о чем ты лопочешь!

– А я разве не сказал? Я остановился поболтать с Эдвардом Фодергиллом.

– Берти, ты пьян в стельку!

– Не пьян, моя единокровная старушка, а потрясен до глубины души. Я вам, тетушка Далия, расскажу поразительную историю!

И я рассказал им эту поразительную историю.

– Итак, – заключил я, – мы еще раз получили урок: никогда не отчаиваться, какими бы мрачными ни казались перспективы. Только что небо было темным и надвигались грозовые тучи, а что мы имеем сейчас? Солнышко сияет, и синяя птица счастья снова на посту. Мадам Фодергилл хотела, чтобы Венеры не стало – и Венеры не стало. Voila! – повел я рукой, почти как настоящий парижанин.

– А что она скажет, когда узнает, что бесценной картины Эверарда тоже не стало из-за твоей тупости?

– Гм, – я понял, что она имела в виду. – Да, действительно…

– Она же страшно разозлится. Теперь мне не видать ее романа как своих ушей!

– Боюсь, что вы правы. Это я упустил из виду. Беру назад свои слова про солнце и синюю птицу.

Тетя набрала воздуха в легкие – невооруженным глазом было видно, что сейчас начнется…

– Берти, ты!..

Ту т Дживс вежливо кашлянул – у него это получается, как будто перхает овца на отдаленном склоне горы.

– Не позволите ли вы мне внести предложение, мэм?

– Да, Дживс? Напомнишь мне потом, – сказала моя родственница, обжигая меня взглядом, – и я договорю то, что собиралась. Вам слово, Дживс.

– Благодарю вас, мэм. У меня просто мелькнула мысль, что проблема, с которой мы столкнулись, имеет решение. Если бы мистера Вустера нашли здесь лежащим без чувств под разбитым окном и пустыми рамами от картин, миссис Фодергилл, я думаю, легко поверила бы, что он застал злоумышленников на месте преступления и, пытаясь защитить ее собственность, пал их жертвой. Полагаю, она была бы вам признательна.

Тетушка Далия воспрянула, как солнце из глубин мрака, в котором пребывала. Ее лицо, и без того красное – следствие занятий охотой в любую погоду в дни юности, – еще больше залилось румянцем.

– Прямо в точку, Дживс! Я поняла! Она так проникнется благодарностью за его смелое поведение, что просто не сможет не пойти нам навстречу с этим романом!

– Так точно, мэм.

– Спасибо, Дживс!

– Не за что, мэм.

– Когда через много лет вы отдадите концы, ваш мозг непременно должен быть заспиртован и сохранен для нации. Потрясающий план, правда, Берти?

Я слушал их беседу, но ничего похожего на тетушкин восторг не испытывал. Я отметил порочность этого плана с самого начала – в той его части, где я должен лежать без чувств. Теперь я обратил их внимание на это обстоятельство.

– Ах это! – сказала тетушка Далия. – Мы все устроим. Я могла бы стукнуть тебя по голове, например… чем, Дживс?

– Молоток для гонга – очевидное решение, мэм.

– Правильно, молотком для гонга. И дело в шляпе!

– Ну что ж, всем спокойной ночи, – сказал я. – Я иду спать.

Она посмотрела на меня с видом тетки, которая не может поверить собственным ушам.

– Ты хочешь сказать, что выходишь из игры?

– Выхожу.

– Подумай как следует, Бертрам Вустер! Поразмысли, каков будет результат. Пройдут месяцы, месяцы и месяцы, а ты даже не понюхаешь кухни Анатоля. Он будет подавать свои Sylphides a la creme d’Ecrevisses и Timbales de Ris de Veau Toulousaines[6] и все, что угодно, но тебя там не будет с большой ложкой. И это официальное предупреждение!

Я выпрямился во весь рост:

– Мне не страшны ваши угрозы, тетя Далия, они… как там дальше, Дживс?

– Вооружены вы доблестью так крепко, сэр, что все они, как легкий ветер, мимо проносятся…

– Вот именно! Я долго размышлял о проблеме с кухней Анатоля и пришел к выводу, что это палка о двух концах. Его дымящиеся приношения, конечно, восторг, но как насчет избыточного веса? В последний раз, когда я пользовался вашим гостеприимством в течение летних месяцев, я прибавил в талии целый дюйм. Мне лучше воздержаться от стряпни Анатоля. Я не хочу выглядеть как дядя Джордж!

Я имел в виду нынешнего лорда Яксли, видного завсегдатая лондонских клубов, который с каждым годом становится все более видным, особенно если смотреть сбоку.

– Так что, – продолжал я, – как это ни мучительно, я готов попрощаться навеки с вашими Timbales и соответственно отвечаю на ваше предложение стукнуть меня по голове молотком для гонга решительным nolle prosequi!

– Это твое последнее слово?

– Да, – сказал я, и это оказалось действительно так, потому что едва я развернулся, чтобы уйти, как что-то сильно ударило меня по затылку, и я повалился, как падает какой-нибудь патриарх лесов под топором дровосека.

Что за слово вертится у меня в голове? Начинается на «ха». Хаотический, вот оно! Некоторое время после этого впечатления были хаотическими. Первое, что я помню более-менее ясно, – это как я лежу в постели, а рядом со мной раздаются рокочущие звуки. Когда туман рассеялся, я понял – это разговаривает тетушка Далия. Голос у нее весьма звучный. Как я уже упомянул, в свое время она много охотилась, и хотя сам я не охотник, я знаю, что главное в этом деле – чтобы ваш голос был слышен через три пашни и одну рощу.

– Берти, – говорила она, – постарайся сосредоточиться и выслушать меня. У меня такие новости – ты просто запляшешь от восторга!

– Пройдет немало времени, – холодно ответил я, – прежде чем я займусь какими-то чертовыми плясками. Моя голова…

– Да, конечно. Немного пострадала, но носить можно. Однако не будем отвлекаться на посторонние предметы. Я скажу тебе финальный счет! Все наши грязные делишки приписываются банде, возможно, международной, которая в последнее время воровала картины в этих местах. Корнелия Фодергилл, как и предвидел Дживс, до слез восхищена твоим бесстрашным поведением и предоставляет мне права на свой роман на льготных условиях. Ты был прав насчет синей птицы – она поет!

– И моя голова тоже…

– Еще бы! И сердце, как ты говоришь, кровью обливается. Но такие уж настали времена – каждому приходится идти на жертвы. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

– Это вы сами придумали?

– Нет, Дживс. Он это тихо произнес, стоя над твоими останками.

– Ах вот как? Ну, надеюсь, что в будущем… Послушайте, Дживс! – сказал я, когда он вошел с чем-то вроде прохладительного напитка.

– Сэр?

– Насчет яиц и омлетов. Если вы найдете способ исключить с сегодняшнего дня первые и отменить последние, я буду очень вам обязан.

– Слушаюсь, сэр, – сказал славный малый. – Я буду иметь это в виду.

© Перевод. А. Круглов, 2006.

Талисман

На листе кандидатов в члены клуба стояло имя

Литтл, Алджернон Обри,

и Трутни, собравшиеся перед ним, глядели на него с укором. В каждом клубе есть консервативное крыло, с трудом воспринимающее новшества.

– Так нельзя, – выразил их чувства некий Трутень и, обращаясь к входящему собрату, прибавил: – Как тебе это нравится?

– М-да, – сказал Трутень-2, – «Алджернон Обри», будто это взрослый родственник! Но факт остается фактом, это – его сын. Нам не нужны ничтожные младенцы, которые блюют и оглашают мяуканьем окрестности.

– Что за выражения? – вознегодовал еще один Трутень.

– Шекспир, – пояснил Т.-2.

– А, Шекспир! Ясно. Да, – поддержал Трутень-3, – только младенцев нам не хватало.

Собрат (Трутень-4) стал серьезен.

– Этот пригодится, – сказал он. – Без него нам не обойтись. Недавние события показали, что Алджернон Обри – первоклассный талисман, и Бинго подумал, что клубу пригодятся его услуги. Узнав всю историю, я с ним согласился. Этот микроорганизм знает свое дело. В сущности, он – почти человек.

Слова его произвели немалое впечатление, хотя самый крайний консерватор был тверд.

– Хорошо, – сказал он, – но где предел? Какие у нас гарантии, что Бинго не предложит свою бывшую няню, или дядю, или владельца этой детской штуки, ну, Перкиса?

– Не знаю, как насчет няни или дяди, – сказал Трутень-4, – а насчет Хенри Катберта Перкиса можете не беспокоиться. В данное время Бинго не питает к нему нежных чувств. Ему он обязан неслыханными испытаниями. Если бы не мастерство благословенного младенца, он бы не выбрался из компота, который сердито плескался у его колен. Разве такое простишь? Он прямо сказал мне, что наступи Хенри Катберт на банановую шкуру, он воспримет это как праведную кару.

– Что же Перкис сделал?

– Точнее, чего не сделал. Он не заплатил Бинго за рассказ, и в такой момент, когда гонорар спас бы несчастного от участи, которая хуже смерти, конкретно – от того, что любимая жена охнет и пробуравит его взглядом. Он уповал на Перкиса, а тот подкачал.

Вот (сказал Трутень) голые факты. Вероятно, все вы знаете, что года два назад Бинго женился на Рози М. Бэнкс, написавшей «Фабричную девушку», «Мервина Кина», «Однажды в мае» и другие стеариновые изделия, а в свое время на лондонской сцене появился их отпрыск. Казалось бы, все довольны, но такие происшествия дурно действуют на женщин. Однажды за обедом миссис Бинго подняла взор от бифштекса и сказала мужу:

– Кроличек! (именно так она обычно обращалась к нему). Ты не забыл, что двадцать третьего Алджи исполняется годик? Как бежит время!

– Стареем, стареем, – отвечал Бинго. – Серебряные нити в золотых, э? Надо подарить ему погремушку.

– Что ты! – вскричала жена. – Сказать, что я придумала?

– Говори, – согласился муж, обещавший не оставлять ее ни в здоровье, ни в болезни.

И миссис Бинго сказала, что они заведут для сына счет в местном банке. Десять фунтов положит она, десять фунтов – ее мать, десять – сестра по имени Изабел, а юный Алджи, когда он вырастет, умилится тому, что сделали для него родные и близкие. Бинго умилился сразу и, подстрекаемый отеческой любовью, обещал присовокупить и свою десятку.

Миссис Бинго реагировала на это восклицанием: «О, зайчик!» – а также пылким поцелуем. Акт 1 закончился поистине трогательной сценой.

Десять фунтов у Бинго были, он взял у Перкиса аванс. Вы подумали, что, по здравом размышлении, он понял, как глупо отдавать последнее, и ошибетесь. Умилившись еще больше, Бинго предположил, что для такого супермладенца не жалко и двадцати фунтов и раздобыть их можно на бегах, если поставить на Картофеля. Дело в том, что накануне он обжег полость рта картофелем фри, достигшим 90 градусов, а во взаимоотношениях с лошадьми чрезвычайно суеверен. Словом, деньги он поставил и в должное время узнал, что у него нет ни гроша.

В такой ситуации другие повернулись бы лицом к стене, ожидая конца; другие – но не Бинго. Он сел и написал рассказ о маленькой Гвендолен и ее котенке Тибби, предполагая напечатать его в «Малыше» и покрыть расходы.

Работа далась ему нелегко. Пока он не начал, он и не знал, сколько крови, пота и слез требуется от писателя, и благоговение перед супругой охватило его. Миссис Бинго делала 3000 слов в день, ухом не поведя, а он провозился с несчастным котенком (1500) целую неделю и много раз был близок к безумию.

Однако он его кончил, аккуратно перепечатал, с интересом прочитал и прикинул, что на десять фунтов он потянет. Когда же настал выплатной день, а гонорара не было, он пошел к начальнику.

– Да, мистер Перкис! – сказал он. – Простите, что помешал, но как там с этим рассказом?

Перкис посмотрел на него рыбьим взором. Иначе смотреть он не мог, поскольку походил на палтуса.

– С чем, с чем?

Бинго все объяснил. Перкис заметил: «Да-да-да», рассказ похвалил, мало того – сказал «Спасибо», и они помолчали.

– А как насчет гонорара? – решился наконец Бинго. Перкис уподобился палтусу, которого другой палтус попросил одолжить деньжат до конца недели.

– Там фунтов десять, – предположил Бинго.

– О, нет-нет-нет, – сказал Перкис. – Нет-нет-нет-нет-нет. Все входит в жалованье.

– Что! – закричал Бинго. – Значит, я ничего не получу?

Перкис заверил его, что не получит, и Бинго пошел в клуб, выпить с горя. Когда он приканчивал второй бокал, явился Пуффи Проссер, местный миллионер.

Надо ли вам говорить, что заимодавец должен обладать двумя качествами – он должен быть богатым и щедрым. Богатым Пуффи был, но Бинго знал по опыту, что щедрым он не был. Однако он приходился крестным отцом Алджернону Обри, а крестные отцы рады помочь, если речь идет о подарке ко дню рождения. Ну хорошо, не «рады», но при должном упорстве – дают.

– Привет, Пуффи, – сказал Бинго. – Знаешь что? У Алджи скоро день рождения.

– Какой еще Алджи?

– Алджи О. Литтл. Твой крестник.

Пуффи дернулся, вспомнив о том, как Бинго привез к нему сына в часы похмелья.

– А, черт! – вскричал он. – Этот жуткий тип!

Слова и тон не вдохновляли, но Бинго упорствовал.

– Я знаю, – сказал он, – ты расстроишься, если тебе не удастся внести свою лепту. Точнее, десять фунтов. Проще всего дать деньги мне. Дал – и никаких забот.

Пуффи сравнялся цветом с прыщами.

– Слушай, – сказал он, – когда ты, практически – насильно, вовлек меня в это дело, мы договорились, что серебряной кружечки достаточно.

– Совсем немного, десять фунтов!

– На десять фунтов больше, чем я дам.

Бинго понял, что придется сказать все.

– Пуффи, старик, – начал он, – тут не в нем суть. Если ты не дашь мне этих денег, я пропаду. Ты подумай, сколько мы дружим! Такой добрый, щедрый чело…

– Нет! – воскликнул Пуффи. – Ни в коем случае!

И замолчал, словно его осенила внезапная мысль.

– Вот что, – сказал он, – ты что сегодня делаешь?

– Да ничего, – отвечал Бинго, – может, утоплюсь.

– Из дома сбежать можешь?

– Могу, Рози уехала. Они с миссис Перкис в Брайтоне, на встрече их бывшего класса.

– Хорошо. Тогда сходи в «Ритц».

– С удовольствием. Ты там будешь?

– Нет. Еду в Париж. Там будет живая рыжая девица с ямочкой на подбородке. Зовут Мейбл Мергатройд. Угостишь ее обедом – получишь десятку. Дело в том…

История оказалась весьма непрезентабельной. Пуффи порхал вокруг этой Мейбл, словно пятнистая бабочка, пока не заметил, что подлетел к самому краю супружества. Открытие это нанесло удар его чувствительной душе. Винил он в основном ямочку, при виде которой произносил все то, о чем впоследствии жалел.

– Если я туда пойду, – признался он, – мне конец. Спасет меня только бегство. Но этого мало. Ты должен очернить меня и обличить. Притворись, что считаешь меня последним гадом.

Хотя глагол «притворяться» не показался Бинго удачным, он понимающе кивнул.

– Вот тебе десятка, – сказал Пуффи, – а вот деньги на обед. На слова не скупись.

– Не буду, – обещал Бинго.

– Давай, я тебе что-нибудь подскажу.

– Что ты, не беспокойся! Я справлюсь.

Бинго ждал недолго, когда в вестибюль отеля вошла девица с такими алыми волосами и такой несомненной ямочкой, что он без колебаний бросился к ней.

– Мисс Мергатройд?

– Она самая.

– А я – Литтл, Ричард П. Литтл. Пуффи срочно вызвали во Францию, он попросил вам передать.

– Однако! Пригласить в ресторан и уехать в какую-то Францию… Это уж слишком!

– Не для Пуффи, – приступил к делу Бинго. – Для него это сущая ерунда. Вы хорошо его знаете?

– Неплохо.

– Когда узнаете еще лучше, поймете, что таких больше нет. Возьмите африканского кабана, прибавьте слизняков и тех мокриц, которых мы находим под камнем, снабдите все это прыщами, и вот вам Александр Проссер, хотя и не во всей красе.

Сказав такие слова, он повел ее в зал. Обед удался как нельзя лучше. Обиженная девица схватывала на лету. Поднялась она только часа через два.

– Не уходите! – взмолился Бинго, полагая, что тему они не исчерпали; но девица была тверда.

– Надо идти, – сказала она. – Я обещала быть в частном игорном доме.

Бинго показалось, что он услышал зов горна. Десятка подпрыгнула в кармане. Теоретически она принадлежала Алджернону Обри, но любящий сын всегда одолжит на такое верное дело.

– Меня не возьмете? – осведомился он.

– Пожалуйста, с удовольствием. Это в Сент-Джонвуд.

– Вот как? Значит, недалеко от меня.

– Сейчас посмотрю адрес. Да, Магнолия-роуд, 43.

Чуткий к знакам и знамениям, Бинго подскочил. Последние сомнения исчезли.

– Ну, знаете! – воскликнул он. – Я живу в соседнем доме.

Девица поахала, заметив при этом, что мир исключительно тесен, и Бинго согласился, что таких тесных миров он в жизни не встречал.

Полицейский рейд нагрянул тогда, когда Бинго собрался уходить. Деньги он уже спустил и стоял у окна, пытаясь продышаться, когда зазвонили какие-то звонки и в окно пенящимся потоком кинулись люди.

Быстро смекнув, что люди эти правы, он к ним примкнул; и оказался в саду соседа, где спрятался в подходящую бочку. Через мгновение-другое к нему присоединилась Мейбл Мергатройд. Она ворчала.

– Чего они лезут? Какое им дело? – говорила она, пристраиваясь в бочке. – Я выигрыш собрать не успела, тридцать семь фунтов псу под хвост!

– Спасибо, – сказал добрый Бинго, – что в этой бочке нет воды.

– Да, воды нет, – согласилась Мейбл. – Прошлый раз я сидела в огуречной раме. Это, я вам доложу! Сожмитесь вы как-нибудь, сил нету. Почему вы раздуваетесь?

– Я просто дышу.

– Значит, не дышите. Бочка что, ваша?

– Нет.

– Вы говорили, вы тут живете.

– Рядом. Тут живет один художник.

– Симпатичный?

– Не особенно.

– Ах, все гады! Эй, что там? Кажется, отбой.

Мейбл оказалась права. Они вылезли, попрощались, и, ощущая, что он побывал в печи, Бинго юркнул в дом, а там – и в постель.

Проснулся он поздно и собирался на работу, когда вернулась жена.

– Здравствуй, заинька! – сказал Бинго с посильным пылом. – Как я без тебя скучал.

– А я как скучала! – отозвалась Рози. – Вообще-то здесь было нескучно. Миссис Симмонс-через-дорогу говорит, рядом оказался притон.

– Быть не может!

– Да, пакость какая!

– Мерзость!

– Удивительно, что ты ничего не слышал.

– Я очень крепко сплю.

– Да уж. Миссис Симмонс говорит, жуткий был шум. Мистер Квинтин в ярости. Всю ночь кто-то бегал через его сад. Знаешь, какой он склочный – то ему Алджи плачет, то ты играешь на укелеле. Куда ты, в редакцию?

– Да-да.

– Не опоздал? А то Перкис рассердится.

– Ну что ты! Он на меня не сердится. Он вечно говорит: «Главное – выспитесь как следует».

– А ты выспался? Какой-то ты желтый…

– Интеллектуальная бледность, – объяснил Бинго и ушел.

Разбирая редакционную почту, он страдал. Уровень чистого разума был невысок у его читателей, но сегодня казалось, что у него или у них – водянка мозга. Сообщение о черепахе по имени Руперт давало полное право на место в сумасшедшем доме.

Одно было хорошо – Перкис позвонил и сказал, что болен. Перкиса бы он не вынес.

Когда он вернулся домой и еще стоял у вешалки, из гостиной послышался голос жены.

– Бинго, – сказала она, – зайди сюда на минутку. Голос этот ему не понравился. Женатые люди не любят металлического призвука.

Жена стояла посреди ковра с какой-то бумажкой в руке.

– Бинго, – сказала она, – где ты вчера был?

– Вчера? – переспросил Бинго, мучительно хмурясь. – Сейчас, сейчас… Так, так… Ты хочешь сказать, пятнадцатого июня? Х-м… Ха… Пятна…

– Видимо, ты никак не вспомнишь, – сказала миссис Бинго. – Разреши, я помогу. Ты играл в рулетку и прятался от полиции.

– Кто, я? – удивился Бинго. – Ты меня имеешь в виду?

– Прочитай, – сказала жена, вручая ему бумажку. Прочитал он следующее:

«Madame,

сочувствуя желанию Вашего супруга избежать ареста за посещение игорного дома, я был бы рад, если бы Вы попросили его не прятаться в моих бочках с неизвестными особами.

Искренне Ваш

Данте Габриэль Квинтин».

– Что скажешь? – спросила жена.

Обратившись в желатин, Бинго понял, что борьба бесполезна. Дух его был сломлен. Он вдохнул воздуху, собираясь приступить к покаянию, когда что-то зашелестело и зашуршало, словно ветер, и в комнату ворвалась няня.

– О, мэм! – взывала она. – О, мэм!

Мгновенно проснувшаяся мать затмила жену. Забыв и Бинго, и бочку, и полицию, Рози охнула. Бинго тоже охнул. Няня охала и так. Внезапный гость предположил бы, что у них приступ астмы.

– Он болен? – вскричала Рози.

– Он сказал «Кот»!

– Кот?

– Чтоб мне с места не сойти! Я ему показывала картинки, а он увидел носорога, ткнул в него пальчиком и говорит: «Кот».

Для неженатых мы поясним. «Ну и что? – скажут они. – Подумаешь, какое слово!» Первое, ответим мы. Алджернон Обри принадлежал до сих пор к сильным, молчаливым младенцам, которые пускают слюну углом рта, а иногда хрюкают. Теперь вы поймете, почему миссис Бинго восприняла неожиданную весть примерно так, как приняли голливудские магнаты звуковое кино. Она выскочила из комнаты. Няня кинулась за ней. Бинго остался один.

Когда он гадал, что же все-таки сказать жене, горничная сообщила:

– Мистер и миссис Перкис.

Бинго, бродивший в муках по комнате, наткнулся сослепу на столик, опрокинув вазу, три фотографии и чашу с сухими лепестками. Раздался звук, напомнивший взрыв; и, очнувшись, Бинго увидел, что начальник его – мутно-зеленый, а под глазами у него круги.

Поморгав немного, гость спросил:

– Мы вам не помешали?

– Что вы, что вы! – отвечал Бинго. – Я думал, вы больны.

– У меня болела голова, – сообщил Перкис, – от того, что я поздно лег и сидел на сквозняке. Помните, вчера, в клубе? Как мы удивились, взглянув на часы!

При звуках этих слов Бинго показалось, что скрытый оркестр начал свое дело, а откуда-то донесся запах фиалок и резеды. Макаронина, в последнее время заменявшая ему позвоночник, обрела неожиданную твердость.

– Да-да, – сказал он. – Помню!

– Как время бежало!

– И верно. Заговорились о делах…

– Что может быть увлекательней?

– Поистине ничего!

– Вы сказали…

– Я сказал…

– …насчет гонорара за рассказ.

– Да?

– Ну как же! Десять фунтов. Может, я ошибся?

– Нет-нет! Конечно, конечно.

– Можно их сейчас дать. А то вся эта бухгалтерия…

Перкис застонал, хотя не так, как стонал недавно Бинго, но тоже неплохо.

– Пожалуйста, – произнес он, дал десятку, и тут появилась миссис Бинго.

– Джулия! – вскричала она. – Ты не поверишь! Алджи сказал «Кот»!

– Кот?

– Ты подумай! Идем туда, быстро! Он еще раз скажет.

Бинго глядел на нее, как Артур на Гиневеру.

– Разреши?

– Да, что?

– Я ненадолго тебя задержу. Когда ты убежала, как кролик из западных прерий, я как раз собирался тебе кое-что сообщить. Если ты спросишь нашего гостя, он тебе скажет, что я не прятался в бочках, а сидел с ним в клубе. Мы обсуждали редакционные дела. Работа для нас не ограничивается пребыванием в издательстве. Мы, собственно, не думаем о времени.

Все помолчали. Потом миссис Бинго пошатнулась. Глаза ее были полны слез.

– О, Бинго!

– Я считал необходимым тебе это сказать.

– Кроличек, прости!

– Хорошо, хорошо. Я не сержусь. Так, обидно.

– Я подам в суд за клевету!

– Ах, не стоит! Обдай его холодом, и все. Что с него возьмешь? Вряд ли и десятку. Да, кстати! Я тебе обещал для Алджи. Возьми, а то забуду. С этой работой забываешь буквально все. Миссис Перкис, я вас задерживаю. Вы спешите к Алджи.

Дамы удалились. Бинго обернулся к Перкису. Взгляд его был суров.

– Перкис, – сказал он, – где вы были пятнадцатого июня?

– Да с вами же! – ответил Перкис. – В клубе.

– А я был с вами. Незабвенный вечер! Что ж, войдем к Алджи, послушаем, что он скажет о котах.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Большой бизнес

В углу зала «Отдыха удильщика» разгорелся бурный спор между Светлым Элем и Бархатным Портером. Их голоса звучали все более гневно.

– Мис-си, – сказал Светлый Эль.

– Ми-сси, – сказал Бархатный Портер.

– Спорю на миллион фунтов: мис-си.

– Спорю на миллион триллионов фунтов: ми-сси.

Мистер Муллинер снисходительно поднял голову от своего горячего виски с лимоном. В подобных случаях ему обычно отводилась роль арбитра.

– О чем спор, джентльмены?

– Об этой песне, о «Мис-сисипи», – сказал Светлый Эль.

– О «Ми-ссисипи», – отчеканил Бархатный Портер. – Он говорит, что надо петь «мис-си», а я говорю «ми-сси». Кто прав?

– По моему мнению, – сказал мистер Муллинер, – вы оба правы. Мистер Оскар Хаммерстайн, написавший эту лучшую из всех подобных песен, предпочитал «мис-си», но, насколько мне известно, оба варианта считаются одинаково верными. Мой племянник прибегал то к первому, то ко второму, в зависимости от настроения.

– Это который племянник?

– Реджинальд, сын моего покойного брата. Он постоянно исполнял эту песню, и в момент внезапного перелома в его судьбе был как раз приглашен исполнить ее на ежегодном деревенском концерте в Нижних Болтунах-на-Виссере в Вустершире, где находилось его скромное жилище.

– В его судьбе, значит, наступил внезапный перелом?

– И самым замечательным образом. Как-то утром он вполголоса репетировал свой номер над яичницей с грудинкой, как вдруг услышал стук почтальона и подошел к входной двери.

– А, привет, Багшот, – сказал он. – Бери-ка сундук.

– Сэр?

– Тащи этот тюк.

– Какой тюк вы имеете в виду, сэр?

– Выпей немножко, и ты… Ах, извините, – сказал Реджинальд. – Я думал о другом. Забудьте, что я говорил. Это письмо мне?

– Да, сэр. Заказное.

Реджинальд расписался в получении и, перевернув его, увидел на обороте, что письмо было отправлено Уотсоном, Уотсоном, Уотсоном, Уотсоном и Уотсоном из Линкольнс-Инн-Филдс, этой обители лондонских нотариусов. Он вскрыл конверт и нашел внутри послание с просьбой безотлагательно навестить эту шайку в удобное для него время, и тогда он услышит нечто к своей выгоде.

Он всегда был рад услышать нечто к своей выгоде, а потому сел в лондонский поезд, явился в Линкольнс-Инн-Филдс, и вы могли бы сбить его с ног зубочисткой, когда Уотсон – или Уотсон, или Уотсон, или Уотсон, а возможно, что и Уотсон – сообщил ему, что по завещанию его родственника в Аргентине, которого он не видел уже много лет, ему положено получить сумму в пятьдесят тысяч фунтов. Неудивительно, что, услышав эту новость, он пошатнулся и упал бы, если бы не успел ухватиться за проходившего мимо Уотсона. Тут кто угодно зашатался бы, а уж тем более тот, кто, подобно Реджинальду, никогда особенно умом не блистал. Если не считать его способности исполнять «Миссисипи», возможно врожденной, он не был особо одаренным молодым человеком. Аманда Биффин, девушка, которую он любил, хотя и восхищалась его внешностью – ибо, подобно всем Муллинерам, он отличался выдающейся красотой, – но оставалась неколебимой в своем убеждении, что будь мужчины костяшками домино, он, вне всяких сомнений, оказался бы костью «пусто-пусто».

Едва покинув обитель Уотсонов, Реджинальд, естественно, позвонил в Нижние Болтуны и рассказал Аманде о необыкновенной выпавшей ему удаче, так как она вносила новый оборот в историю их любви. До сих пор их помолвка хранилась в глубочайшей тайне, поскольку ни ей, ни ему никак не хотелось возмущать душевный покой сэра Джаспера Тодда, дяди и опекуна Аманды, удалившегося на покой финансиста. Реджинальд был обладателем одного из тех кругленьких доходцев, которые обеспечивают холостяку три обильные трапезы в день, а также возможность травить лисиц, стрелять фазанов и удить форель, однако до падения этих пятидесяти тысяч с неба он ни в каком отношении не мог сойти за матримониальный приз, и теория Аманды, что сэр Джаспер, узнай он про помолвку, выдаст не менее пятидесяти семи припадков гнева, без сомнения, соответствовала истине.

– Кто звонил, моя дорогая? – спросил сэр Джаспер, когда Аманда вернулась от телефона, и Аманда ответила, что звонил Реджинальд Муллинер из Лондона.

– Чудеснейшая новость! Он получил в наследство пятьдесят тысяч.

– Да неужели? – сказал сэр Джаспер. – Ну-ну! Только подумать!

Когда финансист, пусть даже удалившийся на покой, узнает, что молодой человек с умственным калибром Реджинальда Муллинера стал обладателем пятидесяти тысяч фунтов, он не просто говорит «только подумать!» и машет на этот факт рукой. Нет, он удаляется в свой кабинет, обвертывает лоб мокрым полотенцем, распоряжается, чтобы ему принесли черного кофе, да побольше, и начинает разрабатывать планы, как изъять эту сумму.

У сэра Джаспера было много расходов, и, как набожный человек, в том, что на его молодого друга свалились такие деньги, он усмотрел прямой ответ на свои молитвы. Он частенько сетовал на горькую иронию, скрытую в том, что такой суперлох, как Реджинальд, столь явно созданный Природой быть облапошенным на всю имеющуюся у него наличность, вовсе не имеет наличности, на какую его можно было бы облапошить.

Несколько дней спустя он позвонил Реджинальду в его бунгало.

– Доброе утро, Муллинер, мой мальчик.

– Наше вам с кисточкой, сэр Джаспер.

– Аманда… Прошу прощения?

– А?

– Насколько я расслышал, вы сказали: «Картошки не сажает, хлопка не сажает». Кто не сажает картофеля и каким образом они вместе с хлопком пробрались в наш разговор?

– Извиняюсь на всю катушку. Сегодня вечером я пою «Миссисипи» на деревенском концерте и, наверное, продолжаю машинально репетировать.

– Ах так! Комические куплеты?

– Нет, скорее песня, берущая за душу или, можно сказать, проникновенная. Она про негра с Миссисипи, который весь дрожит, когда видит работу, которую нужно сделать.

– Абсолютно. Насколько мне известно, так происходит с очень многими неграми. Ну да пусть их. Аманда мне рассказала про вашу удачу. Мои сердечнейшие поздравления. Я вот подумал, не найдется ли у вас часок, чтобы навестить меня нынче утром? Посидели бы, поболтали.

– С величайшим.

– Но не прямо сейчас, если вы не против, так как я жду звонка от страхового агента об увеличении страховой премии за мой дом. Скажем, через часок? Превосходно.

В назначенный час Реджинальд соскочил со своего новенького мотоцикла у дверей Виссер-Холла, резиденции сэра Джаспера, и увидел, как сэр Джаспер на крыльце прощается с человеком в котелке. Окотелоченный удалился, а финансист задержал взгляд на мотоцикле – неодобрительный взгляд, как почудилось Реджинальду.

– Дорогая игрушка! Уповаю, Муллинер, вы не из тех молокососов, которые, внезапно разбогатев, теряют голову и начинают транжирить наличность на всякие глупости и безделушки.

– Боже великий, нет, конечно, – сказал Реджинальд. – Я намерен прилипнуть к доставшейся мне конфетке как перцовый пластырь. Нотариус, от которого я услышал нечто к моей выгоде, рекомендовал вложить ее в штуковину, которая называется «Ссудный фонд». Не спрашивайте меня, что это такое. Я понятия не имею, но только им заправляет правительство. Покупаешь ломоть и получаешь по столько-то дважды в год, будто на улице находишь. Выплачивают четыре с половиной процента годовых, что бы это там ни значило. И по словам упомянутого юридического орла, мои пятьдесят тысяч будут приносить мне больше двух тысяч за год. Очень даже ньям-ньям, по-моему, и даже хочется узнать, давно ли это заведено.

К его изумлению, сэр Джаспер словно бы не разделял его восторга. Пожалуй, было бы преувеличением сказать, что он презрительно фыркнул, хотя явно находился на грани фырканья.

– Две тысячи это не так уж много.

– Правда?

– В наши дни инфляции и роста цен – жалкая подачка. Неужели вы не предпочтете двадцать пять тысяч?

– Да, это было бы очень мило.

– В таком случае все очень просто. Вы изучали нефтяной рынок?

– По-моему, никакого такого рынка нет. Я покупаю бензин в гараже.

– Но вы же знаете, как важна нефть для нашей промышленности?

– А как же! Фонтаны там и всякое такое.

– Вот именно. И нет более надежного помещения для капитала. А у меня завалялся пакет обыкновенных акций «Пахучей реки», возможно самых высоко котируемых на рынке, и я, пожалуй, уступлю их вам за пятьдесят тысяч фунтов, поскольку вы – могу ли я так сказать? – близкий друг. Они будут приносить вам верные пятьдесят процентов.

– Годовых?

– Именно. Годовой доход будет составлять что-то между двадцатью пятью и тридцатью тысячами.

– О-го-го! Потрясенц! Но вы уверены, что не обделяете себя? Вы же понесете убытки?

Сэр Джаспер улыбнулся:

– Когда вы доживете до моих лет, мой мальчик, вы поймете, что в жизни деньги – это далеко еще не все. Как однажды сказал некто: «Я полагаю, что пройду по этой юдоли лишь один раз. А потому любую услугу, какую я могу оказать ближнему, любой добрый поступок, какой я могу совершить ради него, я не стану откладывать, ибо больше этим путем я уже не пройду». Распишитесь вот тут, – сказал сэр Джаспер, извлекая из внутреннего кармана пачку акций, бланк чека, авторучку и промокашку.

Полный ликования, Реджинальд отправился на поиски Аманды. Он нашел ее в тот момент, когда, облаченная в теннисный костюм, она намеревалась сесть в машину, чтобы отбыть к соседям, и сообщил ей замечательную новость. Его доход, сказал он, будет теперь составлять двадцать пять тысяч фунтов или около того за календарный год, а это, нельзя отрицать, хороший запасец на черный день, и таким превосходным положением вещей они обязаны исключительно доброте ее дяди Джаспера. Он без колебаний, добавил Реджинальд, призовет благословение Небес на сэра Джаспера Тодда.

К его огорчению, любимая девушка не только не заплясала, хлопая в миниатюрные ладошки, а взмыла в воздух, словно кошка, по оплошности плюхнувшаяся на слишком горячий радиатор.

– Ты хочешь сказать, – вскричала она, возвратившись на землю и вперяя в него пылающий взгляд, – что отдал ему все пятьдесят тысяч?!

– Не отдал, старая бисквитина, – со снисходительной улыбкой ответил Реджинальд. Женщины ну совсем ничего не понимают в финансах! – В таких случаях бывает вот что: один типчик, например я, всучивает другому типчику, например твоему дяде, чуточку наличных, а взамен получает так называемые акции. И эти акции по какой-то причине, в которой я еще не разобрался, становятся источником несметного богатства. Простые акции «Пахучей реки», например…

Аманда испустила фырканье, которое прозвучало в тишине сада как выстрел.

– Позволь мне кое-что тебе рассказать, – произнесла она сквозь стиснутые зубы. – Вот одно из самых ранних моих воспоминаний: я сижу на коленях у дяди Джаспера и с округлившимися глазами слушаю его печальную повесть о том, как в момент, когда, чувствуя себя не вполне в себе после удара бутылкой по голове, нанесенного ему недовольным собратом на общем собрании акционеров, он позволил какому-то ползучему прохиндею всучить ему эти простые пустышки «Пахучей реки». Я все еще помню, каким огнем горели его глаза, когда он высказал твердое намерение когда-нибудь где-нибудь отыскать простофилю и всучить их ему. Он отдавал себе отчет, что это должен быть Сверх-Простофиля, какой встречается лишь раз в жизни, но это был солнечный зайчик, за которым он терпеливо следовал год за годом, никогда не забывая о своей цели и не сомневаясь в конечном успехе. Он рассказал мне эту историю, желая на конкретном примере показать, что именно подразумевал Теннисон, когда рекомендовал подниматься по ступеням наших мертвых «я» все выше.

Ввергнуть Реджинальда Муллинера в уныние было не так-то просто, но эта conte[7] произвела на него именно такое действие. Слова Аманды, казалось ему, могли иметь только одно толкование.

– Ты хочешь сказать, что эти чертовы акции не стоят ни черта?

– Как обои они, возможно, могут внести изящный штрих в отделку кабинета или детской, но в остальном, должна сказать, их ценность равна нулю.

– Так как же мы можем пожениться?

– А мы и не можем. Я не намерена, – холодно добавила Аманда, – связать свою судьбу с человеком, который по всем данным мог бы занять почетное место в семье Джуксов, славных преступной дегенеративностью. Если вас интересуют мои дальнейшие планы, я кратенько набросаю их для вас. Я еду играть в теннис с лордом Наббл-Нопским в его поместье Набблские Башни. Между сетами, а может быть, подавая мне джин с тоником после игры, полагаю, он попросит меня стать его женой. Во всяком случае, до сих пор так было всегда. Но на этот раз мой ответ будет утвердительным. Прощайте, Реджинальд. Было очень приятно с вами познакомиться. Если вы пойдете по дорожке вправо, то она вас выведет на улицу.

Реджинальд не отличался быстротой мысли, но, читая между строк, он, казалось, уловил то, что она хотела сказать.

– Это похоже на поворот от ворот.

– Так оно и есть.

– Ты хочешь сказать, что между нами все кончено?

– Вот именно.

– Ты отшвыриваешь меня как… что там отшвыривают?

– Старую перчатку. Полагаю, вы искали это идиоматическое выражение.

– Знаешь, – сказал Реджинальд, пораженный внезапной мыслью, – по-моему, я никогда старых перчаток не отшвыривал. Я всегда жертвую их Армии Спасения. Впрочем, суть не в этом. Суть в том, что ты разбила мое чертово сердце.

– Девушка с меньшим самоконтролем, – сказала Аманда, поигрывая теннисной ракеткой, – разбила бы твою чертову башку.

В таком вот положении оказался Реджинальд Муллинер в этот солнечный день, и ему мнилось, что в положении этом трудно найти положительные стороны. Он обеднел на пятьдесят тысяч фунтов, он потерял любимую девушку, его сердце разбито, а на шее у него вздувается прыщик, которого ему не хватало для полного каре. Только одно могло рассматриваться как положительный момент: душевные муки привели его в идеальное состояние для исполнения «Миссисипи» на деревенском концерте.

Наши величайшие умы уделяли слишком мало внимания исполнению «Миссисипи», хотя это интереснейший объект для исследования. Насколько известно, еще никто не указал, что исполнить ее в полную силу практически невозможно, если певец готов кувыркаться от радости и пребывает на седьмом небе. Добиться полного букета и выжать сок до последней капли способен только человек, который душевно надорван и погружен в угрюмые размышления о жизни как таковой. Гамлет спел бы ее бесподобно. Как и Шопенгауэр, и Д.Б. Пристли. И вот так ее спел в восемь часов вечера на эстраде деревенского клуба Реджинальд Муллинер, имея под боком аккомпанирующую ему миссис Фрисби, учительницу музыки, а за спиной – государственный флаг Соединенного Королевства.

Он и с самого начала не чувствовал себя особенно счастливым, а когда перед его глазами предстала Аманда, сидящая в первом ряду в тесной близости с молодым человеком, в ком благодаря лошадиному лицу, большим ушам и отсутствию подбородка он незамедлительно узнал лорда Наббл-Нопского, мрачное отчаяние и вовсе поглотило Реджинальда, придавая каждой низкой ноте интонацию призрака отца Гамлета. К тому времени, когда он дошел до «река что-то знает, река не скажет», в зале не нашлось бы сухих глаз – или, во всяком случае, весьма малое их количество, а аплодисменты, которыми разразились места за два шиллинга, один шиллинг, шестипенсовые, а также трехпенсовые стоячие в глубине зала, иначе как громовыми не назовешь. Он трижды бисировал, шесть раз выходил на вызовы и, если бы занавес не опустили для антракта, мог бы спроворить и седьмой. Прославленный орган театрального мира «Вэрайти» не освещает любительские концерты в населенных пунктах вроде Нижних Болтунов-на-Виссере, но если бы освещал, отчет о выступлении Реджинальда Муллинера в тот вечер, несомненно, предварялся бы таким вот заголовком:

МУЛЛИК ВЫШИБАЕТ СЛЕЗУ

На Реджинальда это торнадо всеобщего восхищения подействовало весьма примечательно. Он словно бы прошел великое духовное испытание, сделавшее его другим человеком. Прежде робкий, он теперь ощутил в себе новую особую властность. Он стал человеком судьбы, победителем, впервые в жизни способным сообщить сэру Джасперу, который до этой минуты всегда внушал ему душевный трепет, все, что он о нем думает. Еще до того, как он покинул клуб, ему уже пришли на ум шесть превосходных определений сэра Джаспера, самым мягким из которых было «кособрюхий старый мошенник». Он решил, не теряя ни минуты, ознакомить с ними финансиста в процессе тесного личного общения.

В зале он сэра Джаспера не видел. В кресле, которое ему полагалось занять, справа от Аманды, взгляд выхватил особу, смахивавшую на даму из хорошей семьи, любительницу кошек. Вывод напрашивался сам собой: финансист увильнул от концерта и приятно коротал вечерок у себя дома, куда соответственно Реджинальд теперь и направился.

Виссер-Холл был огромным зданием тюдоровских времен, одной из тех величественных громад, которыми так часто обзаводятся уходящие на покой финансисты, решив поселиться в деревне, и приобретение которых, едва владелец осознает, во что ему обойдется содержание этой громады, почти всегда становится источником горьких сожалений. Воздвигнутый в те дни, когда домовладелец признавал родным домом только такой, который вмещал не менее шестидесяти гостей и соответствующее число прожорливых челядинцев и пронырливых прислужников, Виссер-Холл вздымался к небесам на манер Виндзорского замка, и в беседах с другими удалившимися от дел финансистами сэр Джаспер называл его не иначе, как бездонной прорвой и гвоздем в ботинке.

Когда Реджинальд добрался до массивной входной двери, тот факт, что звонки в нее остались без ответа, подсказал ему, что прислуге был предоставлен свободный вечер для посещения концерта. Однако он не сомневался, что объект его поисков находится где-то внутри, а поскольку он придумал для него еще пять обозначений, доведя общий итог до одиннадцати, то отнюдь не собирался покориться двери, которая не желала открываться. И, как поступил бы на его месте Наполеон, начал рыскать туда-сюда, пока не нашел приставную лестницу. Ее он притащил к фасаду, прислонил к балкону второго этажа и взобрался по ней. К этому моменту на него снизошел двенадцатый эпитет, самый выразительный из всех.

Балконные двери в загородных домах почти никогда не запираются, и он без всякого труда открыл ту, перед которой оказался. Через нее он вошел в изукрашенную комнату для гостей, вышел через внутреннюю дверь в коридор, и тот вывел его на широкую галерею над вестибюлем, в тот момент пустовавшим.

Однако вскоре из двери в дальнем конце появился сэр Джаспер. Предположительно он побывал в подвале, так как держал в руках большую канистру, из которой принялся обрызгивать пол вокруг себя – судя по аромату, керосином. При этом он вполголоса напевал духовный гимн, который начинался словами: «Мы пашем поля и доброе семя в землю бросаем». Пол, заметил Реджинальд, был щедро усыпан газетными листами и стружками.

Странно, подумал он. Несомненно, новый способ чистки ковров. Вероятно, крайне эффективный, однако, будь их отношения более сердечными, он бы тотчас окликнул финансиста со своей верхотуры, предупреждая, что способ этот очень огнеопасен. С керосином следует быть сугубо осторожным.

Но он не был в настроении дружески предостерегать сэра Джаспера. Его единственным желанием было приступить к его обзыванию, благо число эпитетов достигло четырнадцати, и они бешено бурлили в кипящем котле его души. И он уже открыл было рот, но, случайно поглядев на свою сжимающую перила руку, заколебался.

По недосмотру я не упомянул – увлекаешься рассказом и забываешь мелкие подробности, – что в стремлении сделать исполнение «Миссисипи» абсолютно совершенным Реджинальд вымазал руки и лицо жженой пробкой. Художник у него в душе намекнул, каким идиотом выглядел бы типчик в безупречном фраке, с гвоздикой в петлице и розовощекой физиономией над высоким воротничком, если бы типчик этот вышел на эстраду и начал убеждать просвещенных зрителей, будто он афроамериканец в стесненных обстоятельствах, который хочет, чтобы его отправили подальше от Миссисипи.

Естественно, это изменяло план действий самым кардинальным образом. Хотя, как уже упоминалось, умом он не блистал, однако был способен понять, что субчик – назовем его для удобства «субчик А», – намереваясь сделать фарш из другого субчика – субчика Б, например, – поставит себя в невыгодное положение, если приступит к процедуре весь вычерненный. Это ведь сразу внесет фальшивую ноту. Нет, если он надеется превратить такого закаленного старого прохиндея, как сэр Джаспер Тодд, в жалкую горсточку праха под колесами своей боевой колесницы, прежде следует заглянуть домой и умыться.

Бурча себе под нос, так как эта нежданная помеха обескуражила и огорчила его, он вернулся к приставной лестнице и спустился вниз. Его ступня соскользнула с нижней перекладины, и тут ему на плечо опустилась тяжелая ладонь, и голос сокрушающей официальности отчеканил: «Эй!» Это был констебль Попджой, неустанно охраняющий покой и мир Нижних Болтунов-на-Виссере. Он входил в число тех немногочисленных обитателей деревни, которые не присутствовали на концерте. Концерты для П.С. Попджоя не существовали. Долг, суровый сын гласа Божьего, приказал ему, концерты там или не концерты, совершать по вечерам обход своего участка. И он совершал его.

Этот же долг внушал ему, что за домом сэра Джаспера нужен глаз да глаз, и вот указанный глаз различил негроидного громилу, который спускался по приставной лестнице с балкона второго этажа. С самого начала это показалось ему подозрительным. Что-то тут не то, подумал П.С. Попджой и, как было упомянуто, схватил громилу за плечо.

– Эй! – сказал он еще раз. Он не тратил слов зря, а те, которые тратил, исчерпывались в основном одним слогом.

А что тем временем поделывала Аманда?

На протяжении душераздирающего пения Реджинальда она сидела, затаив дыхание, ум ее был в смятении, душа взбаламучена до самых глубин. С каждой басовой нотой, которую он извлекал из подметок своих башмаков, она ощущала, как былая нежность, былое восхищение стремительно врываются назад в ее сердце, и задолго до его шестого выхода она поняла, если мне позволено создать уподобление, что он – единственная луковица в похлебке и что было бы безумием искать счастье где-то еще, а уж тем более в качестве жены человека с большими ушами, но без подбородка, который выглядел так, словно рыл копытом землю у стартовой черты на ипподроме.

– Я люблю тебя, я люблю тебя! – шептала она, а когда лорд Наббл, расслышав эти слова, просиял и подбодрил ее: «Давай, девочка, поднажми!» – она обернулась к нему с холодным: «Да не вас, сардинка маринованная», и тут же разорвала их помолвку. И вот теперь она ехала домой, предаваясь длинным и скорбным мыслям о том, кого обожала, о том, кто, опасалась она, был для нее потерян навсегда.

Сможет ли он забыть жестокие слова, которые она ему бросила?

Очень и очень сомнительно.

Увидит ли она его еще хоть раз?

Напротив этого второго вопроса можно было бы вписать карандашиком «да», ибо именно в этот миг он ловким пинком в левую лодыжку своего пленителя высвободился из хватки последнего, вылетел галопом из-за угла со скоростью сорока миль в час, а пока она затормаживала свою машину, гадая, что побудило его с такой лихостью мчаться по шоссе, из-за угла показался констебль Попджой, развивший скорость при мерно в пятьдесят пять миль в час.

Когда человек, способный развить скорость до пятидесяти пяти миль в час, гонится за человеком, выжимающим из себя только сорок миль в час, завершение погони – это лишь вопрос времени. В данном случае конец наступил даже раньше, чем можно было ожидать, благодаря камушку, неловко наступив на который Реджинальд рухнул ничком, словно куль с углем. Констебль нагнал его и встал над ним, раздвинув ноги, как колосс.

– Эй! – сказал он, поскольку, как уже намекалось, был человеком с ограниченным словарным запасом, и в Аманде взыграла вся ее женственность. Она последней стала бы утверждать, будто знает, в чем, собственно, дело, но одно было более чем ясно: человек, которому она отдала свое сердце, вот-вот будет сцапан блюстителем закона и порядка и спасти его может только ласковая рука подруги и помощницы. Из сумки с инструментами она извлекла удобный гаечный ключ и, не позволив веточке хрустнуть под ногами, приблизилась к констеблю сзади. Раздался глухой смачный звук, констебль упал наземь, а Реджинальд, повернув голову, увидел, кто именно выскочил из люка к нему на помощь. Его захлестнула волна жаркого чувства.

– Приветик, – сказал он. – Вот и ты.

– Правильно.

– Приятный вечерок.

– Прекрасный. Как делишки, Реджи?

– Лучше не бывает, спасибо. Теперь, когда ты уложила легавого.

– Я заметила, что он тебе надоел.

– Пожалуй. А ты не думаешь, что он вдруг очухается и прыгнет, а?

– Он, по-моему, еще долго не придет в себя. В отличие от меня.

– А?

– Я порвала помолвку с Перси Набблом.

– Чудненько.

– Ты – тот, кого я люблю.

– Совсем чудненько.

– А теперь, – сказала она, – давай начистоту. По какой причине за тобой гоняются констебли?

Она слушала, задумчиво хмурясь, как Реджинальд излагал события этого вечера. Особенно ее заинтересовал рассказ о чистке ковров ее дядей Джаспером.

– Ты говоришь, он брызгал керосином туда-сюда?

– Щедро.

– А на полу были газеты и стружки?

– В порядочном изобилии. Довольно-таки рискованно, на мой взгляд. Никогда ведь не знаешь, с чего может возникнуть пожар.

– Ты совершенно прав. Урони он зажженную спичку… Вот что, – сказала Аманда. – Отправляйся домой и разнегрись. А я задержусь здесь и протяну руку помощи фараончику, когда он прочухается.

Прошло еще несколько минут, прежде чем констебль Попджой открыл глаза и сказал:

– Где я?

– Прямо здесь, – ответила Аманда. – Вы видели, чем вас стукнуло?

– Нет, не видел.

– Это был русский «спутник». Ну, один из тех, про которых вы читаете в газетах.

– У-ух!

– Именно, у-ух. Они набивают огромные шишки, эти «спутники», верно? Вашему затылку требуется большой кус сырого бифштекса или чего-то вроде. Прыгайте в мой автомобиль и посмотрим, что мы сумеем найти в кладовой Виссер-Холла.

Сэр Джаспер, израсходовав весь хранившийся в подвале керосин, покинул дом и направился в гараж за бензином. Он уже возвращался к крыльцу, когда подъехала Аманда. Ее появление всколыхнуло все его чувства.

– Аманда! Я ждал тебя не раньше чем через два часа!

Девушка вышла из машины и отвела его в сторону.

– Насколько я поняла от Реджи Муллинера, – сказала она, – он несколько минут назад видел, как ты усыпал пол в вестибюле газетами со стружками и обрызгивал их керосином.

Сэр Джаспер не напрасно председательствовал на сотнях собраний акционеров. Он и бровью не повел. Самый внимательный наблюдатель, вглядываясь в его лицо, не догадался бы, что сердце у него в груди так подпрыгнуло, что расшатало два передних зуба. Он заговорил с тем невозмутимым достоинством, которое так часто приструнивало взбунтовавшихся акционеров.

– Какая нелепость! На полу нет ни газет, ни стружек.

– Реджи говорит, что видел их.

– Обман зрения, ничего больше.

– Возможно, ты прав. Но я все-таки смеха ради пойду погляжу. И захвачу с собой констебля Попджоя. Конечно же, ему будет интересно.

Сердце сэра Джаспера выдало еще одно антраша.

– Констебля Попджоя? – переспросил он дрожащим голосом.

– Он у меня в машине. Я решила, что имеет смысл захватить его с собой.

Сэр Джаспер вцепился ей в локоть:

– Нет, не ходи туда, а тем более в обществе констебля Попджоя. Дело в том, моя дорогая, что слова юного Муллинера содержали толику истины. Я действительно обронил там несколько стружечек и газетку, которые нес – уж не помню зачем, – и в рассеянности споткнулся и опрокинул емкость с керосином. Подобное может произойти со всяким, однако не исключено, что человек вроде Попджоя истолкует произошедшее превратно.

– Он может вообразить, что ты примерился увести у страховой компании солидную сумму.

– Вполне вероятно. Полицейские ведь склонны всегда и во всем видеть самое худшее.

– А тебе и в голову такое прийти не могло, правда?

– Разумеется, нет.

– Как и всучить бедному блеющему ягненочку пачку нефтяных акций-пустышек? Ах да! Дядя Джаспер, я ведь знала, что мне надо о чем-то с тобой поговорить. Реджи передумал, ему эти акции «Пахучей реки» ни к чему. Именно так, – добавила Аманда в ответ на заверения сэра Джаспера, что все акции уже переданы Реджи. – Но он хочет, чтобы ты их у него выкупил.

– Ах вот чего он хочет!

– Я ему сказала, что ты будешь в восторге.

– Ах вот что ты ему сказала!

– Разве ты не будешь в восторге?

– Нет, не буду.

– Жаль-жаль. Попджой!

– Мисс?

– Вы не присоединитесь к нам?

– Ради Бога! – вскричал сэр Джаспер. – Ради Бога, ради Бога!

– Одну минуточку, Попджой! Ты что-то хочешь сказать, дядя Джаспер?

– Если юный Муллинер действительно предпочел бы продать мне назад эти акции…

– Да, предпочел бы. Это строго официально. Он почему-то проникся к ним странной необъяснимой антипатией.

На некоторое время воцарилось молчание. Затем из недр сэра Джаспера вырвался стон, сильно напоминавший басовые ноты «Миссисипи»:

– Ну хорошо, я согласен.

– Чудесно. Попджой!

– Мисс?

– Не присоединяйтесь к нам.

– Как желаете, мисс.

– А теперь, – сказала Аманда, – следуем в твой кабинет, где я попрошу тебя выписать чек на имя Реджинальда Муллинера с выплатой ему ста тысяч фунтов.

Сэр Джаспер зашатался:

– Сто тысяч? Но он же заплатил только пятьдесят тысяч.

– Акции взвинтились в цене. Уж кто-кто, но ты-то должен знать, что такое колебание биржевых курсов. Мой совет, не откладывай совершение сделки, пока они опять не подскочили в цене. Или ты предпочтешь, чтобы я снова попросила констебля Попджоя проследовать в нашем направлении?

– Нет-нет-нет, ни в коем случае!

– Как скажешь. Попджой!

– Мисс?

– Продолжайте не присоединяться к нам.

– Как желаете, мисс.

У сэра Джаспера вырвался еще один стон. Он поглядел на племянницу с неизъяснимым упреком:

– Так вот как ты платишь мне за мою нескончаемую доброту! Сколько лет я изливал на тебя дядюшкину любовь.

– А теперь ты изольешь на Реджи дядюшкины сто тысяч фунтов.

Сэра Джаспера осенила спасительная мысль.

– Но может быть, – сказал он, – юный Муллинер предпочтет взять пакет акций «Темно-синей Атлантики» равной стоимости? Это компания, созданная с целью извлекать золото из морской воды, и ее перспективы поистине безграничны. Я буду удивлен… нет, поражен, если вкладчик не получит девяносто процентов на свой… – Сэр Джаспер оборвал речь, заметив, что его племянница открыла рот. – Да-да, – сказал он, когда она закрыла рот. – Именно-именно. Я понимаю, что ты имеешь в виду. – Он испустил легкий вздох. – Но почему бы не спросить?

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Положитесь на Алджи

Как нередко бывает в августе, когда горожане отдыхают, популярный курорт Брэмли-он-Си был набит любителями озона. Там был Хенри Катберт Перкис, владелец журнала «Мой малыш», со своей супругой. Там был Пуффи Проссер, чрезвычайно неприятный в панаме с пунцовой лентой. Был там Уолли Джад, создатель прославленного комикса о Доблестном Десмонде. А на пляже, перед отелем «Магнифик», где обитал Пуффи, вы заметили бы Бинго Литтла, служившего в упомянутом журнале, жену его, более известную под именем Рози М. Бэнкс, и небольшого сына, который строил песочный замок.

День был ясный и прекрасный, антициклон делал свое дело, природа улыбалась, но, как нередко бывает в наше беспокойное время, были и жабы, которых переехала тачка, а к жабам этим принадлежал Бинго Литтл. Солнце сияло в небе, но не в его сердце. Грустил он не потому, что жена уезжала в Лондон на званый обед клуба «Перо и чернила», хотя вообще без жены скучал. Нет, в данном случае его огорчили ее слова.

Вспомнив о загадочной пропаже его золотых запонок, она попросила немедленно сходить в полицию.

– По-твоему, это нужно? – выговорил Бинго.

– Еще бы! А как иначе?

– Столько хлопот полицейским…

– Им за это платят, да они и любят розыски. О Господи! – вскричала Рози, посмотрев на часы. – Как поздно! Бегу. До свидания, зайчик. Береги Алджи.

– О чем ты говоришь!

– Не выпускай его из виду. Вернусь завтра вечером. Пока.

Бинго еще не вышел из мрачных размышлений, когда услышал: «А, мистер Литтл!» – и, очнувшись, увидел Перкисов.

– У-тю-тю, – сказала миссис Перкис, обращаясь к младенцу.

Младенец эти слова презрел, и она сообщила, что спешит к парикмахеру. Оставшийся на месте супруг странно и мрачно глядел на юного Алджи, потом вздрогнул.

– У-ф-ф, – сказал он.

– Простите? – не понял Бинго. Говорил он холодновато. У него не было иллюзий насчет внешности сына. Надеясь, что время, великий целитель, превратит его в изящного бульвардье, они понимал, что сейчас он похож на убийцу с вросшим ногтем. В конце концов многие дети не лучше. Выражать свои чувства, скажем так, неделикатно.

– Простите, – отвечал Перкис уже в другом смысле, – мне трудно смотреть на детей. Завтра их конкурс красоты, и я должен быть судьей.

Бинго на мгновение смягчился. Он знал эти конкурсы. Фредди Виджену пришлось это претерпеть, и, слушая его, Трутни стыли от ужаса.

– Как же вы влипли?

– Жена велела. Ей показалось, что это – хорошая реклама. Реклама! – Мистер Перкис яростно взмахнул рукой. – Да ну ее к бесу! Я хочу спокойно отдохнуть. Честное слово, я бы озолотил того, кто меня избавит…

Бинго Литтл подпрыгнул на шесть дюймов.

– Озолотили? – проверил он.

– Да.

– На пятерку потянет?

– Еще бы!

– Идет, – сказал Бинго. – Редактор для рекламы не хуже владельца.

Перкис затрепетал от радости, но тут же угас.

– А как жена? – спросил он. – Она будет недовольна.

– Ах, Господи, шевельните мозгами! Можно сломать ногу. Можно выпасть из окна. Можно в конце концов попасть под грузовик. Суньте шоферу фунта два, он мигом вас переедет. Разве можно судить младенцев, если ты на диване скорби?

– Мистер Литтл… – проговорил Перкис и весело удалился, бросив на Алджернона Обри тот взгляд, какой бросает спасшийся индиец на оторопевшего крокодила.

Бинго, напротив, нежно смотрел на купюру и собрался ее погладить, когда шаловливый бриз вырвал ее из руки и понес к эспланаде.

Привстав, чтобы бежать за нею, Бинго вспомнил слова жены: «Не выпускай его из виду». Он понимал, что это значит. Выпущенный из виду, младенец мог уйти под воду или огреть кого-нибудь лопаткой. Кто-кто, а отец знал, как склонен он, по слову поэта, раскраивать собратьям черепа. Особенно привлекали его мягкие мужские шляпы.

Пока Бинго, словно Гамлет, решал неразрешимый вопрос, тот решился сам. Купюра впорхнула в чью-то машину, и шофер, поверивший в чудеса, увез ее с собой.

Просидев десять минут в полном унынии, Бинго потащил сына домой. Проходя мимо отеля, он увидел Пуффи.

– Пуффи, старик! – воскликнул он.

Увидев, что он несет, Пуффи попятился.

– Эй! – крикнул он. – Осторожней!

– Да это Алджи!

– Вот именно.

– Он хочет тебя поцеловать.

– Брысь, брысь! – заметил Пуффи, орудуя панамой. – Я вооружен.

Бинго поспешил переменить тему:

– Ты заметил, какой я бледный?

– Ты вполне ничего, – отвечал Пуффи. – Не хуже, чем всегда.

– Значит, не видно. Мне очень плохо, Пуффи. Если я не займу пятерки…

– У кого ж ее занять! А на что она тебе?

Дрожащим от волнения голосом Бинго поведал свою беду. Пуффи реагировал не сразу.

– Ты судишь этих деток? – уточнил он.

– Да-да, но за это не платят.

– И не надо. Прежде всего отвлеки жену от запонок. Если твой страшила получит первый приз, она все забудет. Я гарантирую.

– Пуффи, подумай! – сказал Бинго. – Если я присужу первое место своему сыну, меня линчуют. Помнишь, что было с Фредди в Каннах?

Пуффи пощелкал языком.

– Подумал, подумал, – заверил он. – Какие сыновья? Мой племянник. Короче говоря, я его приношу, а ты даешь премию. И не угрызайся, это честно. Дадут конфетку или шарфик, деньгами там не пахнет.

– А в этом что-то есть!

– Что-то? Все. Если бы дело шло о деньгах, я бы в жизни не предложил! Кому нужен шарфик? То-то и оно. Хочешь помочь человеку, а он… В общем, соглашайся или выпутывайся сам. Согласен? Прекрасно. Подожди минутку, должен кое-куда звякнуть.

И, вбежав в отель, он позвонил лондонскому букмекеру. Беседа была такая:

– Это вы?

– Я.

– Это я, Проссер.

– А!

– Слушайте, я в Брэмли-он-Си. У них тут детский конкурс. Участвует мой племянник.

– Да?

– Так вот, чтобы прибавить интереса, я хочу сделать ставку. Это можно?

– Можно. Все-таки соревнования.

– Сколько вы поставите против Проссера?

– Это ваш племянник?

– Да-да.

– На вас похож?

– Немного есть.

– Тогда пятьдесят к одному.

– Заметано. В десятках.

И он вернулся к Бинго.

– Одного я боюсь, – сказал он, – дойдет до дела, ты и сдрейфишь.

– Ну нет!

– Можешь, можешь, если все не обговорим. Значит, когда ты решишь, я тут же даю тебе пятерку, ты выкупаешь запонки, а то вдруг твоя жена все-таки их вспомнит. Так вернее.

Однако, отправляясь назавтра к судилищу, Бинго волновался, и волнения его не улеглись, когда он увидел младенцев.

Конечно, почти все они выглядели так, что сразу напрашивался вопрос, почему их не ищет полиция, но дюжина, не меньше, настолько походила на людей, что предпочтение Алджернону Обри неизбежно вызвало бы пересуды. Начнутся расследования, то-се, и, чего доброго, его больше не допустят к бегам.

Но отступления не было. Бинго вышел на эстраду, поклонился тремстам сорока семи матерям, поднял руку, чтобы, если возможно, утихомирить их младенцев, и приступил к речи, которую готовил всю ночь.

Говорил он о будущем Англии, которое, как он заметил, принадлежит этим младенцам, присовокупив, что Англия, по слову Шекспира, – престол царей, величие земли, другой Эдем, земной зеленый рай, природой вознесенный бастион, спасающий ее и нас, людей, от моровых поветрий и войны. Тем самым, как все согласятся, она исключительно хороша.

Говорил он и о журнале, подчеркивая его красоты и расписывая преимущество проходящей ныне подписки.

Говорил он – тут его голос стал особенно серьезен – о духе честной игры, который и создал Англию, а теперь побудит всех присутствующих воспринять решение жюри с британской спортивной мудростью, процветающей в их земле на зависть другим странам. Скажем, один его друг судил младенцев во Франции – и что же? Разъяренные матери гнали его по морскому берегу, вооружившись булавками для шляп. У нас это невозможно. Английская мать не такова. По этому поводу, снизив тон, он рассказал историю о двух ирландцах, которую кое-кто мог раньше и не слышать.

Приняли ее хорошо, все смеялись, он улыбался, но душа его начинала обретать сходство с улиткой, на которую посыпали соли. Время шло, Пуффи не было, не говоря о его драгоценном грузе.

Рассказав и про двух шотландцев (с меньшим успехом), Бинго совсем сник. Когда послышался голос «Сколько можно!», публика сердечно откликнулась. Когда же он начал историю о двух йоркширцах, вопрос этот задали сто матерей, а потом – и сто пятьдесят.

Но Пуффи не было.

Через пять минут матери выли, как волки в канадском лесу, и пришлось сдаться. Бинго сунул вязаный жилетик какому-то младенцу и мертвенно-бледный, начисто сломленный, опустился на стул.

Как только он опустился, стараясь не думать о будущем, кто-то тыкнул его в плечо, и, подняв голову, он увидел полицейского.

– Мистер Литтл? – сказал полицейский. Бинго это подтвердил и услышал: – Попрошу пройти со мной в полицию.

Другие полицейские, в других случаях – скажем, после гонок Оксфорд – Кембридж, произносили эти слова, и Бинго знал, что сопротивление бесполезно. На пути к выходу он спросил, в чем его обвиняют.

– Ни в чем, сэр, – отвечал страж закона. – Вас просят опознать одного задержанного. Утверждает, что действовал с вашего согласия.

– Я не совсем понял, – сказал Бинго. – Как он действовал?

– Гулял с вашим младенцем, сэр. Утверждает, что вы ему это поручили. Его заметила в общественном месте некая миссис Перкис, опознала младенца и подумала: «Чтоб мне лопнуть!»…

– Простите, что она подумала?

– Чтобы мне лопнуть, сэр. Заподозрив вышеупомянутого субъекта, она позвала постового, и, после ряда прискорбных происшествий, субъекта препроводили в участок. По его словам, фамилия его Проссер. Знакома вам эта фамилия, сэр?

Слова о прискорбных происшествиях хорошо иллюстрировал внешний вид заподозренного Проссера. Под глазом у него был фонарь, воротничок болтался, другой глаз сверкал яростью, а может – и отвращением к человеческому роду.

Сержант, сидевший за столом, попросил опознать задержанного.

– Он говорит, он ваш друг, сэр.

– Это правда.

– Друг?

– Еще какой!

– И вы ему дали ребенка?

– Можно сказать и так. Скорее – одолжил.

– Хо! – заметил сержант, словно тигр, от которого ушла добыча, если тигры в таких обстоятельствах говорят именно «Хо». – Вы уверены?

– Вполне.

– Съели? – осведомился Пуффи. – Что ж, – высокомерно прибавил он, – надеюсь, теперь меня отпустят.

– И зря, – отвечал сержант, заметно веселея. – Отпустят, хо-хо! А сопротивление при исполнении? Вы дали констеблю Уилкси в живот.

– Так ему и надо. Я б и сейчас дал.

– Две недели, то есть четырнадцать дней вы этого сделать не сможете, – окончательно расцвел сержант. – Констебль, уведите задержанного.

– Минуточку, – вмешался Бинго. – Как насчет пятерки, Пуффи?

Пуффи не ответил, только взглянул на него долгим взглядом – и рука закона увела его. Бинго собрался уходить, но сержант напомнил:

– Ваш ребенок, сэр.

– А, да-да!

– Послать или возьмете сами?

– Возьму, возьму. Конечно, возьму.

– Хорошо, сэр, – сказал сержант. – Сейчас завернем.

Если вы помните, в начале нашей хроники мы уподобили Бинго Литтла жабе, которую переехала тачка. Когда он сидел с Алджерноном Обри на берегу, сходство это заметно увеличилось. Он так и слышал, как что-то лопочет и лепечет, а жена вслед за этим осыпает его градом слов. Они с Рози обычно напоминали голубков, но он прекрасно знал, что при случае голубица посрамит карибский ураган.

Вздрогнув и очнувшись, он увидел, что сын, отползя немного, замахнулся лопаткой на человека в мягкой шляпе, проявляя при этом немалое мастерство (когда замахиваешься лопаткой, главное – поворот руки).

Он вскочил и подбежал к пострадавшему, который уже схватился за верхний позвонок.

– Простите, ради Бога! – сказал он. – Он очень любит мягкие шляпы. Они его просто притягивают.

Человек ответил не сразу. Сквозь очки в роговой оправе он смотрел на Алджернона Обри, как смотрят на видения.

– Это ваш? – спросил он наконец.

Когда Бинго ответил «Мой», незнакомец улыбнулся.

– Какая находка! – воскликнул он. – Манна небесная! Попытаюсь его изобразить. Давайте договоримся. Пять фунтов, хорошо?

Бинго печально покачал головой.

– Нет, – сказал он, – у меня вообще нет денег.

– Да что вы! – вскричал незнакомец. – Это я вам плачу. Значит… – Он взглянул на Алджи. – Нет, так нечестно. Десять фунтов.

Бинго охнул. Брэмли-он-Си замелькал, как вестерн на телеэкране. Секунду-другую он думал, что это ангел-хранитель, вернувшийся наконец к работе, но решил, что ангелы у Трутней говорят с оксфордским акцентом, а не с американским.

– Десять фунтов? – проверил он. – Вы мне дадите десять фунтов?

– Собственно, двадцать, – сказал незнакомец. – Он того стоит.

Бинго почтительно взял купюры, наученный опытом, что к ним надо присасываться, как полип – к днищу корабля.

– Когда вы начнете его писать? – осведомился он. Роговые очки полыхнули.

– Господи! – вскричал незнакомец. – Что я, живописец, по-вашему? Я Уолли Джад.

– Кто, кто?

– Джад. Автор Доблестного Десмонда.

– Чей, чей?

– Вы не знаете Десмонда?

– Н-нет.

Теперь охнул незнакомец.

– И это, – воскликнул он, – цивилизованная страна! Мой комикс печатается в тысяче шестистах газетах. Десмонд, гроза злодеев.

– Он сыщик?

– Да, детектив. Преследует всякую нечисть.

– Приятный человек.

– А то! Истинный лев. Но есть и трудности. Он очень пылок, он неудержим. Поняли, что получается?

– Нечисти все меньше?

– Вот именно. Вечно нужны новые типажи. Когда я увидел вашего сына, я понял: «Оно!» Этот мрачный взгляд… эти глаза, которые можно смело пририсовать акуле… Вы не могли бы принести его в отель «Сплендид» прямо сейчас?

Блаженно вздохнув, Бинго положил бумажки в карман и постоял минуту, словно под звуки гимна.

– Через полчаса, – сказал он. – Надо забежать в одно место.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Колокола для Уолтера

Когда Уолтер Джадсон обручился с Анджелой Пербрайт, гостившей у своей тети, Лаванды Ботс, мы обрадовались. Они были созданы друг для друга. Так думали все, думал и я. Как самый старый член клуба, я видел множество пар, но мало кто выглядел лучше, чем мужественный Уолтер и женственная Анджела, напоминающая Мэрилин Монро. Да, он играл в гольф, она – в теннис, но такие мелочи можно уладить после свадьбы. На их горизонте не было ни облачка.

Соответственно, я удивился, когда Уолтер подошел к моему креслу чрезвычайно растерянный. Таким бывает человек, когда он ждал, что мяч полетит к северу, в тот полетел к северо-северо-востоку. От его прославленной улыбки не осталось и следа.

– Что случилось, мой друг? – спросил я.

– Я раздавлен, разбит, убит, уничтожен, – ответил он, мрачно вглядываясь в муху, которая делала гимнастику на оправе моих очков. – Наверное, вы знаете, что завтра я играю с Поттером в финале чемпионата.

– Я буду судьей.

– Да? Значит, вы хорошо разглядите, как кубок счастья отнимут от моих губ.

Мне не нравились такие настроения у молодых, цветущих людей. Да и у старых.

– Ну-ну, – сказал я. – Что это вы, Уолтер? Пораженец какой-то. Как я понимаю, Джорджа Поттера вы сотрете в порошок.

– Не сотру, и вот почему. Вы знаете Ботсов?

Конечно, я знал их и всячески избегал. Мать семейства, как на беду, писала книги и охотно о них говорила. Я человек терпимый, романистку я вынес бы, но Лаванда Ботс позорила английскую словесность теми странными творениями, которые так любят женщины ее типа. Одна книга была об эльфах, другая – о цветах, третья – о полевых мышках. Ходили слухи, что она подбирается к феям.

Понсфорд, ее муж, рассказывал анекдоты, но хуже всех был старший сын, Космо, который писал рецензии и, как присуще рецензентам, всех поучал. Сильные духом люди прятались за дерево, завидев его.

– Знаю, – отвечал я. – Почему вы спрашиваете?

Голос его дрогнул, когда он произнес:

– Завтра они собираются на матч.

Я понял, в чем дело.

– Вы думаете, они смутят вас?

– Я знаю, но не это хуже всего. Придет и Анджела. Ясно?

– Нет, – ответил я, а он пробормотал что-то о каких-то старых кретинах.

– Вы видели, как я играю?

– Как ни странно, не видел. Конечно, я много потерял, но очень уж присиделся в кресле. А что?

– Если бы вы видели, вы бы знали, что я совершенно меняюсь. Человек я тихий, безвредный, а тут просыпается бес. Я кричу на кэдди. Я огрызаюсь на зрителей. Словом, я груб и невыносим. Ботсы меня очень раздражают, каждый по-своему.

Я серьезно кивнул.

– Вы думаете, что сорветесь?

– Непременно. Представьте, что будет, если папаша начнет рассказывать мне под руку анекдот, или мамаша вспомнит эльфов, или Космо станет давать советы. Да, сорвусь.

– И ваш праведный гнев подействует на Анджелу?

– Представьте сами. Она считает, что выходит за идеального рыцаря – и вдруг перед ней капитан «Баунти». Естественно, она будет в ужасе. Я сам бы не хотел выходить за этого капитана.

– Я думал, сейчас очень любят сердитых молодых людей.

– Куда им до меня! Заметьте, я очень стараюсь скрывать свои чувства к этим стрептококкам. Это нелегко, но ради Анджелы я носил личину.

– Вы думаете, она за них обидится?

– Конечно. Она очень привязана и к тете, и к дяде, и, как ни странно, к кузену. Боюсь, не выдал ли я себя, она как-то странно со мной обращается в последнее время.

– Вам показалось.

– Может быть, но завтра она все поймет.

К счастью, я знал, как решить его проблему.

– Нужно последить за собой, и я подскажу вам способ. В свое время я тоже срывался во время игры, и помогли мне мысли о Сократе.

– Это такой грек?

– Да. Иов тоже подошел бы, но я предпочел Сократа.

– При чем тут он?

– Очень просто. Не так уж приятно пить цикуту, но он держался молодцом. Напоминайте себе: даже если мои удары загонят мяч в яму с песком, ему все равно было хуже. Шепните «Сократ»… Нет, мы вот как сделаем: когда я что-нибудь замечу, я сам шепну.

– Замечательно! Тогда все в порядке. Значит, народ считает, что я сотру Поттера в порошок?

– В прах и пыль.

– Прекрасно! – сказал Уолтер, вполне справившийся с тревогами, и, шепча «Сократ», пошел в бар выпить джина с тоником.

* * *

Когда я прибыл на место, он стоял и болтал с Анджелой. Клубный чемпионат не привлекает больших толп. Название несколько сбивает с толку, он – не из важных, престижных матчей. Участвуют в нем только те, чей гандикап не ниже восемнадцати. Цель его – приободрить третьестепенную часть нашего сообщества, вытянуть на поверхность кроликов, как фокусник с цилиндром.

У Джорджа Поттера и у моего друга было как раз по восемнадцать, но те, кто их видел, подмечали немаловажную разницу. Джордж не пил и не ел мяса, а такие люди всегда играют ровно, по-видимому, благодаря витаминам, содержащимся в тертой морковке. Уолтер был непредсказуем, мечась между нулем и тридцатью шестью. Кого мы увидим – мастера, который однажды попал в далекую седьмую лунку за три удара, или его двойника, который за одиннадцать проходит ближнюю вторую?

Во всяком случае, сейчас он был бодр и весел. Он даже не испугался приходу супругов Ботс. Космо, по их словам, задержал срочный заказ – он писал для «Книжного Еженедельника» статью «Альбер Камю и эстетическая традиция». Они надеялись, что он еще успеет явиться, и Уолтер сказал на это: «Прекрасно, прекрасно, превосходно». Потом он отвел меня в сторону и объяснил свое состояние – Поттер поссорился с невестой и начисто утратил форму. Из надежных источников было известно, что утро он провел в баре, где, стакан за стаканом, пил ячменную воду.

– Если я не смогу победить человека, который получил обратно кольцо и напился ячменной воды, – все, бросаю гольф, – сказал он. – А вот и он сам. Ну и вид!

Действительно, Поттер выглядел так, словно таксидермист выпотрошил его, а набить забыл. По-видимому, это часто бывает с отвергнутыми женихами. Что-то вежливо простонав в ответ на мое приветствие, он глухо произнес «Решка» (монету бросал Уолтер), угадал и, понурив голову, встал у первой подставки. Матч начался.

Почти сразу выяснилось, что Уолтер не ошибся. При всей симпатии к нему я не смог спокойно смотреть на истинную бойню. Неприятно потерять девицу, на которую ты извел горы цветов и конфет, но если ты еще и проигрываешь, это уж бог знает что. Я сказал, что Джордж понурил голову, но, на свою беду, он не хранил этой позы. Иногда он как бы взывал к небу, что мешало смотреть на поле. Уолтер, в отличие от него, играл блестяще.

Гольф, в сущности, простая игра. Только и дела, что с должной силой направлять мяч в нужном направлении. Уолтер, если бил вообще, бил с должной силой, и по закону вероятности рано или поздно мяч обязан полететь в нужном направлении. Сегодня это случилось. Он быстро, одну за другой, отхватил три лунки, а мог бы и больше, если бы два раза не забросил мяч ярдов на 50 дальше, и на девятом перегоне не промахнулся трижды из-за избытка сил.

Наступила недолгая передышка. Уолтер великодушно дал противнику возможность прийти в себя. Тот отошел в сторонку, чтобы побыть наедине со своим горем, а мой молодой друг устроил у десятой подставки что-то вроде королевского приема.

Учтивость его превосходила всякое представление. Он с интересом слушал рассказ о том, что букашки в траве – на самом деле эльфы, и радостно одобрил мысль о книге «Эльф и гольф».

Папаша Ботс еще раз поделился историей о двух лотошниках, попавших в рай (почему-то со шведским акцентом), и Уолтер смеялся. Кроме того, он погладил кэдди по головке, а когда явился Космо, приветствовал его как брата. Я уже думал, что мое намерение быть ангелом-хранителем оказалось ошибкой.

Оставшись с ним на секунду вдвоем, я ему об этом сказал, и он согласился.

– Мысль хорошая, – сказал он, – но, как мы видим, излишняя. На что мне Сократ, когда игра идет лучше некуда, а рядом – близкие люди?

– Вы считаете их близкими?

– Технически – да, из-за Анджелы. Но вообще они очень милы.

– Даже Лаванда?

– Прелестная женщина. Столько знает об эльфах!

– И мистер Ботс?

– Очень занятный человек.

– И Космо?

Тут он замялся, но быстро пришел в себя.

– Блистательная эрудиция! Сейчас обещал дать несколько ценных советов. Очень благородно.

Я обрадовался, что он – в таком прекрасном настроении и собирается об этом сказать, как вдруг увидел, что к Джорджу Поттеру бежит девушка с каштановыми волосами и слегка приподнятым носом, и узнал в ней Мейбл Кейс, его бывшую невесту. Почему, собственно, бывшую? Она пылко обняла Джорджа и нежно поцеловала. Он ожил. Глаза его сияли, плечи расправились, и клюшкой он взмахнул как этим… сейчас, сейчас… Эскалибуром.

Уолтер был потрясен, словно Поттер встал из могилы. Челюсть у него отвисла. Он нанес слабый удар, и мяч тут же застрял в зарослях.

– Мой дорогой, – сказал Космо, – сейчас я все объясню. Ваша ошибка типична для игроков с большим гандикапом. Вы напряглись, и тело стало неловким. В этих случаях голова при замахе дергается, что недопустимо.

Уолтер глубоко вздохнул.

– А может быть, «Гольф и эльфы»? – спросила писательница.

Тут я подал помощь, прошептав: «Сократ».

Он несколько расслабился и выговорил то же имя.

– Вижу, я отстал на две лунки, – сказал Поттер и вскоре прибавил: – На одну.

Через некоторое время послышались слова:

– Теперь – вровень. Ах ты, у вас подсечка не вышла!

Подсечка, о которой он говорил, была совсем плохая, и Уолтеру помешал странный звук, который издал кэдди. Он повернулся к нему, раздуваясь, как воздушный шарик, и я снова прошептал:

– Сократ!

Уолтер был молодец. Он взял себя в руки.

– Юноша, – мягко выговорил он, – не в обиду будь сказано, нельзя ли удержаться от таких звуков? Мешает сосредоточиться.

Кэдди объяснил, что икает. Уолтер понимающе кивнул.

– Сочувствую, – сказал он. – Я бы сходил к врачу. Ничего, я сам понесу сумку.

Кэдди ушел, а Понсфорд Ботс заколыхался, что обычно предвещало историю.

– Кстати, – спросил он, – слышали про двух шотландцев?

Космо поджал губы.

– Ты собираешься имитировать шотландский акцент?

– Конечно.

– Я бы не стал.

– Почему?

– Может пойти кровь из носа.

– Какая чепуха! – отмахнулся Ботс и начал, но Космо оказался прав. Нельзя сочетать икоту с шотландским акцентом. Через несколько секунд рассказчик бежал к клубу в сопровождении тех, кого Уолтер назвал близкими. Когда «Я же говорил» затихло вдали, глаза Уолтера странно засветились. Я понял, в чем дело. Теперь, подумал он, меня не будут отвлекать эльфы, шотландцы, икота и критика. Осталось шесть лунок, противник не ест мяса… Словом, он приободрился, и настолько, что легко загнал мяч в тринадцатую и четырнадцатую. С пятнадцатой и шестнадцатой вышло хуже, это может случиться с любым. Джордж Поттер, в своей основательной манере, сделал семь ударов, и к семнадцатой они опять сравнялись. Здесь, встряхнувшись, Уолтер сумел загнать мяч, сделав то же количество ударов, и все зависело теперь от последнего рывка.

Восемнадцатая лунка была близко, даже участники такого матча с легкостью достигали ее двумя ударами. Сейчас мяч Джорджа лежал в двенадцати футах, а мяч Уолтера, волей Провидения, – в нескольких дюймах.

– Теперь, – сказал Уолтер, – остается пустая формальность.

Среди игроков низшего класса популярны разные методы. Назовем три: курица-на-яйцах, паралитик и люмбаго. Уолтер предпочитал курицу. Он принял соответствующую позу, но тут услышал голос Космо, вернувшегося с семейством:

– Минуточку, мой дорогой.

Уолтер встал и сурово на него посмотрел.

– Да?

– Ничего-ничего, – сказал Космо. – Я забыл, что зрители не должны давать советов. После удара – пожалуйста, но не до. Хотел заметить, что вы все неправильно делаете. Но так и быть. Играйте, мой друг, играйте.

Уолтер снова на него посмотрел и снова принял позу курицы. Когда он опускал клюшку, миссис Ботс пронзительно вскрикнула.

– О, простите! – сказала она, когда мяч, после мощного удара, скрылся в дальней яме. – Я не хотела вас сбивать, но прямо перед вашим мячом сидела милая маленькая букашка. Вы могли ее ударить.

Из куриной позы выбираются долго и сложно, но Уолтер потратил на это один миг. Лицо у него было лиловое, глаза чуть не вылезли, пыхтел он, как два шотландца из недавнего анекдота, и я понял с одного взгляда, что нужна срочная помощь.

– Сократ! – крикнул я.

– Какие к черту Сократы? – откликнулся он и начал свою речь.

Голос его был звонок. Анджела громко ахнула. И впрямь, любая бы ахнула от таких речей. Начал он с манер, воззрений, ума и внешности миссис Ботс и ее сына. Я восхищался точностью определений. Задолго до конца мать и сын бежали к клубу.

Лишившись их общества, он завершил монолог, и вдруг очнулся. Клюшка выпала из его руки. Он увидел Анджелу.

– Ты вернулась? – выговорил он.

– Да, я давно здесь.

Он кивнул:

– Случайно, не слышала мою речь?

– Слышала.

– Тогда ты знаешь, кто я. Как это говорится?

– Бес в человеческом облике?

– Вот именно. Бес.

– Меня это восхищает.

Он недоверчиво взглянул на нее:

– А не «возмущает»?

– Ничуть. Внушает восторг. Давно пора, чтобы кто-нибудь высказал все тете Лаванде и Космо. Одно плохо, дяди не было. Да знаешь ли ты, что я чуть не расторгла помолвку? Смотреть не могла, как ты пресмыкаешься. Тетю спрашиваешь, ждет ли она озарений или работает регулярно. Про шотландцев в раю слушаешь и смеешься. Космо благодаришь за советы. Как тут не сердиться?

Я счел нужным вставить слово:

– Это все ради вас. Близкие, знаете, люди…

– Да, я поняла.

Уолтер дергался, как щенок, пытающийся проглотить большую кость. Наконец он вступил в беседу.

– Разберемся точно, – сказал он. – Значит, я бес?

– И не из последних.

– Но – тут слушай внимательно – ты ничего против не имеешь?

– Ни в малейшей степени.

– Странно, – сказал Джордж Поттер, подходя к нам. – Обычно девушки их не любят. Мейбл именно так меня назвала, когда я усомнился в том, что она правильно употребляет сельдерей. К счастью, она поняла свою ошибку. Это показывает…

– Сейчас не до того, Поттер, – сказал Уолтер и снова повернулся к Анджеле. – Что, если колокола зазвонят… ну, через неделю после следующей пятницы?

– Пускай звонят.

Уолтер обнял ее, как клюшку, одной рукой.

Они постояли, потом она взяла его за руку и увела. А мы с Джорджем Поттером пошли в клуб выпить апельсинового сока.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Десятина на благотворительность

Слухи, носившиеся из уст в уста по всему Лондону, что Стэнли Фиверстоунхо Укридж, сей вечно сидящий на мели муж гнева, расхаживает по столице с карманами, набитыми наличностью, были восприняты мною, когда я вернулся туда после отдыха, с глубоким скепсисом. Я насмешливо фыркнул, услышав эту дичайшую выдумку, хотя человек, которого я встретил, утверждал, что встретил кого-то еще, кто своими глазами видел при нем наличность. И только когда я столкнулся на Пиккадилли с нашим общим другом Джорджем Таппером, у меня возникло ощущение, что какая-то доля истины тут имеется.

– Укридж? – сказал Джордж Таппер. – Да, кажется, он наконец каким-то образом умудрился обзавестись кое-какими деньгами. И я тебе объясню, почему мне так кажется. Сегодня утром он зашел ко мне, когда я принимал ванну, а когда я вышел в гостиную, он уже ушел. Другими словами, он ушел, не попытавшись извлечь из меня даже полкроны, чего на памяти людской не случалось еще ни разу. Но я тороплюсь, – добавил Джордж, вид у которого, я заметил, был растерянный и встревоженный. – В полицейский участок. Меня ограбили.

– Не может быть!

– Да-да. Мне сейчас позвонили в клуб. Видимо, пропали костюм, шляпа, две рубашки, несколько носков, лиловый галстук и пара ботинок.

– Загадочно.

– Более чем. Ну, пока.

– Пока, – ответил я и отправился повидать Укриджа.

Он сидел в своей квартирке с ногами, закинутыми на каминную полку, с перекошенным, как обычно, пенсне и кружкой бодрящего пива в правой руке.

– А, Корки! – сказал он, приветственно взмахивая ногой. – Отдохнул и возвратился, э? Вернул розы на свои щеки, как погляжу. Я тоже чувствую себя очень и очень. Я только что удостоился великого духовного просветления, старый конь, и пребываю в экстазе.

– Хватит о духовных просветлениях и экстазах. Это ты стибрил шляпу, костюм, носки, рубашки и лиловый галстук Джорджа Таппера?

Я не претендовал на особую проницательность, задавая этот вопрос. Чистейшая рутина. Всякий раз, когда хватаются костюмов, рубашек, галстуков и всего прочего, Большая Четверка Скотленд-Ярда, приступая к расследованиям, неизменно раскидывает сети на С.Ф. Укриджа.

Он болезненно поморщился, словно мой выбор глагола его ранил.

– Стибрил, малышок? Мне не нравится это словечко «стибрил». Я позаимствовал перечисленные тобою предметы, не спорю, поскольку знал, что истинный друг, такой, как старина Таппи, не откажет в них мне в мой час нужды. Мне они требуются, чтобы ослепить типчика, с которым я завтра перекусываю, и обеспечить за собой местечко и прилагающееся к нему княжеское жалованье. Он приятель моей тетки, данный типчик (подразумевалась мисс Джулия Укридж, богатая романистка), и моя тетка, узнав, что ему требуется наставник для его сына, тут же выдвинула мою кандидатуру. Теперь, когда Таппи уделил от своего изобилия, дело в шляпе. Одного галстука хватит, чтобы место осталось за мной.

– Ну, я рад, что ты наконец-то найдешь работу, но как, черт побери, ты сумеешь наставлять сыновей? У тебя не хватит знаний.

– У меня с избытком хватит знаний, чтобы сладить с толстощеким мальчишкой двенадцати лет. Вероятнее всего, он будет преклоняться передо мной как перед одним из величайших умов современности. К тому же, как сообщила мне моя тетка, мои обязанности в основном сведутся к тому, чтобы присматривать за отроком, водить его в Британский музей, в театр Олд-Вик и сходные заведения. А Таппи принял утрату очень к сердцу?

– Есть немного, как мне показалось.

– Жаль, жаль. Но позволь, я расскажу тебе про мое великое духовное просветление. Ты веришь в ангелов-хранителей?

Я ответил, что для меня это открытый вопрос.

– Ну, так лучше закрой его, – сурово потребовал Укридж, – потому что они существуют, и в избытке. Мой – самое оно. Нынче днем он поработал более чем, любящей рукой отвел меня от лужи, в которую я почти уже сел. Сбитый с толку дурными советчиками, я полагал, что это животное не способно проиграть.

– Какое животное?

– Полупес в Кемптон-Парке.

– Он проиграл. Я читал в вечерней газете.

– Вот именно. В этом-то и заключается соль моей истории. Разреши, я тебе изложу факты по порядку. Зная, что я должен быть подтянут и элегантен для типчика, нуждающегося в наставнике для своего сына, я поспешил в жилище Таппи и запасся всем необходимым. Затем я отправился в Уимблдон к моей тетке, поскольку она приказала мне быть на ковре ровно в двенадцать, так как она хочет со мной пообщаться. И ты не поверишь, старый конь, но она начала с того, что вручила мне пятнадцать фунтов купить рубашки, галстуки и прочие причиндалы, поскольку, подобно мне, пришла к заключению о важности внешней оболочки. И вот я оказался при колоссальной сумме в пятнадцать фунтов. И я уже уходил, когда ко мне бочком подобрался Бартер.

– Бартер?

– Дворецкий моей тетки. Он подобрался ко мне бочком и осведомился, не откажусь ли я пополнить свой карман по-крупному. Ну, я уже пополнил его крупнее некуда, однако добавление любой малой толики к тому, что у тебя имеется, увеличивает указанное пусть и на самую малость, а потому я предложил честной душе продолжать, и он сказал: «Поставьте на Полупса сегодня в Кемптоне и ничего не бойтесь».

Его слова, Корки, подействовали на меня странным образом: ведь кто-то еще – человек, с которым я разговаривал в пивной, – уже рекомендовал именно это помещение капитала, а Бартер, как мне было известно, отличался редкой осведомленностью. Он с большим усердием следит за всеми скачками. Такой совет из такого источника показался мне знамением свыше, и я решил отправиться к букмеку и поставить всю мою наличность. Садясь в следующий же поезд в город, я опасался только одного – что доберусь до моего избранного букмека, когда будет уже поздно делать ставки, ведь переговоры, естественно, нельзя было вести по телефону. Я не выдам никакой тайны, Корки, если скажу, что мой кредит очень невелик, и я знал, что Джим Симмс, Надежный Человек, услугами которого я намеревался воспользоваться, потребует денег на бочку заранее.

Когда я вышел из поезда, до часа дня оставалось двадцать минут, а поскольку Полупес бежал в час ровно, мне требовалось поднажать. Но все оказалось в ажуре – я добрался до цели с запасом в пять минут и уже прицелился ворваться внутрь, протягивая пятнадцать фунтов, как вдруг дверь распахнулась, и – только подумать! – из нее вышел типчик, которому последние несколько лет я остаюсь должен два фунта три шиллинга и шесть пенсов за поставленный товар. Он сразу меня узнал и подал голос похлеще ищейки, взявшей пахнущий анисом след.

«Эй, – завопил он. – Я вас ищу уже не знаю сколько лет. Мне бы хотелось вернуться к вопросу о вашем долге, мистер Укридж».

Ну, мне оставалось только одно.

– Заплатить ему?

– Нет, конечно. Платить ему, еще чего! Деловой человек, Корки, не может растранжиривать свой рабочий капитал на то и на се. Ситуация требовала стратегического отступления, и в следующую минуту я исчез, как молния, а он бросился в погоню. Когда наконец я оторвался от него, часы, короче говоря, показывали четверть второго.

– Так что ты не успел поставить на Полупса?

– Нет. Как раз это я и имел в виду, когда с таким жаром вознес хвалу моему ангелу-хранителю, который, совершенно очевидно, все это и устроил. Естественно, в тот момент меня просто скрутило от разочарования, но позднее, заглянув в вечернюю газету, я понял, что этот сообразительный ангел с самого начала держал ситуацию под контролем, и преисполнился благодарности к нему. И знаешь, что я намерен сделать, Корки? Я намерен отчислить от этих пятнадцати фунтов церковную десятину на благотворительность.

– Что-о!

– Ну, вроде благодарственной жертвы. Я пойду по улицам и переулкам, найду трех достойных и суну каждому по шиллингу.

– Три шиллинга от пятнадцати фунтов это не десятина.

– Но настолько близки к ней, что никакой разницы нет.

– Десятина – это десятая часть. Ты должен дать по десять шиллингов каждому.

– Окстись, старый конь, – сказал Укридж.

По той или иной причине в этот день я вернулся домой поздно и пришел в ужас, когда, проснувшись на следующее утро, поглядел на часы. Надо было торопиться, в двенадцать мне предстояло взять в «Клубе Старейших Консерваторов» интервью у Ороса Уонклина, именитого романиста, для воскресной газеты, иногда заказывавшей мне что-нибудь в таком роде, а я знал, что именитые романисты сжимают губы в узкую линию и неодобрительно постукивают подошвой по полу, если подонки общества вроде меня заставляют их ждать.

Я торопливо проглотил завтрак и как раз начал искать зонтик, который храню для подобных случаев – ничто не производит более благоприятного впечатления, чем туго свернутый зонтик, – когда Бауле, мой домохозяин из бывших дворецких, вступил в мою комнату с обычной величавостью.

– Доброе утро, сэр. Вчера, после вашего ухода, зашел мистер Укридж.

В его голосе зазвучала та нежная нота, которая неизменно звучала в нем при произнесении этой фамилии. По причине, для меня непостижимой, он питал собачью преданность к этому врагу рода человеческого.

– Да?

– Я дал ему зонтик.

– Э?

– Ваш зонтик, сэр. Мистер Укридж поставил меня в известность, что хотел бы взять его на время. Он поручил мне передать вам его самые сердечные пожелания и просил сказать вам, что он убежден, что – я цитирую его слова, сэр, – зонтик явится завершающим штрихом.

Мое лицо, когда я позвонил в дверь Укриджа минут двадцать спустя, выражало суровую непреклонность. Завернув в его логово, я заведомо опаздывал на встречу с Орасом Уонклином, но иного выхода не было.

Услышав, что его нет дома, я повернулся, чтобы уйти, и тут увидел, что он движется по улице. Он щеголял тапперовским цилиндром, надетым щегольски набекрень, тапперовским костюмом, носками, а также рубашкой и помахивал зонтиком, будто окутанной туманом тростью. Мне редко доводилось видеть подобный писк элегантности.

Он сочувственно выслушал мои упреки.

– Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, Корки. Настоящий мужчина любит свой зонтик. Но я буду бережно о нем заботиться, и сегодня вечером ты получишь его назад сторицей. И вообще, зачем тебе понадобилась эта чертова штука? Дождем и не пахнет.

Я объяснил, что зонтик мне необходим, как противовес мешковатости моих брюк и общей потрепанности моего облика.

– Я интервьюирую большую шишку в «Клубе Старейших Консерваторов».

– Да? А я как раз перекусываю там с моим типчиком. А кого ты интервьюируешь?

– Ораса Уонклина, романиста.

Мои слова его, казалось, ошеломили.

– Провалиться мне, старый конь! Более поразительного совпадения со мной еще не случалось. Старина папаша Уонклин – это же тот типус, которому требуется наставник для его сына. Моя тетка сдружилась с ним на последнем обеде «Клуба Пера и Чернил». Черт, ситуация чревата возможностями, которые необходимо развить. Мы должны досуха высосать их все. Вот что от тебя требуется, малышок. Извлечь его взгляды касательно темы, которую ты наметил для обсуждения…

– Современная Девушка.

– Выслушав все, что он набормочет о Современной Девушке, ты скажешь: «Да, кстати, мистер Уонклин…» Или ты уже будешь на этом этапе называть его Орасом?

– Не буду.

– Ну, значит, мистер Уонклин. «Да, кстати, мистер Уонклин, – скажешь ты, – мой старый друг мистер Укридж упомянул, что он перекусывает с вами сегодня и вы взвешиваете, воспользоваться ли его услугами для вколачивания начатков образования в черепушку вашего сынка. Вы не можете отдать поганца в более надежные руки. Я много лет знаком со Стэнли Укриджем и могу с полной ответственностью сказать…» Ну и все такое прочее, что я могу спокойно оставить на тебя. Не ограничивай себя, Корки. Пусть золотые слова польются из уст твоих медовым потоком. Нет, это же редкостная удача. Я с самого начала полагал, что пожну ту или иную награду за мой добросердечный порыв.

– Какой сердечный… А! Ты про отчисление десятины на благотворительность?

– Вот именно.

– И когда же ты думаешь начать рассыпать щедроты?

– А я уже начал. Собственно говоря, практически я уже кончил. Остается только один достойный.

– А с двумя ты уже разделался?

– Да. И не скрою от тебя, Корки, в результате я совсем ослабел. Надеюсь, мой радушный хозяин не станет экономить на укрепляющих яствах и напитках, потому что мне требуется восстановить силы. Мой апломб был сокрушен вторым достойным. С первым все было в ажуре. Я увидел, что оборванный субъект стоит возле автомобиля, явно с целью пощекотать девушку за рулем. Ну, я просто подошел, сказал: «Вот вам, любезный», сунул шиллинг ему в лапу и быстро отвернулся, чтобы избежать его благодарностей. Но вот второй!..

Укридж задрожал. Он снял цилиндр Джорджа Таппера и утер лоб тем, что, по моему предположению, было одним из носовых платков Джорджа Таппера.

– Не так гладко?

– Испытание, старый конь, и притом тяжелейшее, которое оставило меня, как я упомянул, сокрушенным. Британская конституция, черт бы ее побрал!

– А?

– А так: сшит колпак, да не по-колпаковски, надо его переколпаковать.

– Ты пьян?

– Нет. Но полицейский считал, что да.

– Какой полицейский?

– Это длинная история.

У меня перед глазами мелькнуло видение Ораса Уонклина, меряющего шагами пол курительной «Старейших Консерваторов» и бормочущего: «Он не грядет», – но я закрыл глаза. Пусть я еще больше опоздаю на свидание, но я не мог никуда уйти, не проникнув в тайну полицейских, британской конституции и колпаков.

– Давай рассказывай, – потребовал я.

Укридж поправил галстук Джорджа Таппера, смахнул пылинку с рукава костюма Джорджа Таппера и внушительно ткнул меня в живот моим зонтиком.

– Корки, – сказал он вдохновенно, – вот какой совет я дал бы любому молодому человеку, вступающему в жизнь. Если ты намерен поддаться порыву, прежде проверь, не стоит ли у тебя за спиной субчик восьми футов в высоту и пропорционально в ширину. Ну а этот был, по-моему, ближе к восьми футам шести дюймам.

– Который?

– Так я же тебе говорю. У почты. Сунув оборванному субъекту его шиллинг, я вспомнил, что мне нужны марки, ну и – вполне в силах позволить себе подобный расход – я направился к почте на углу Стрэнда приобрести парочку-другую. Вхожу и вижу, что от окошечка меня отделяет только обворожительная девушка, принадлежащая, насколько я мог судить, к сословию стенографисток. Она нацелилась приобрести две штуки по два с половиной пенса, и, подобно всем девушкам, устроила из этого настоящий ритуал. Ты или я, когда нами овладевает потребность в марках, входим бодрым шагом, указываем количество, отстегиваем положенное и бодрым шагом удаляемся, но девушкам нравится медлить и превращать процесс в светский раут. А потому, пока я стоял в ожидании, у меня было достаточно времени оглядеться и усечь всевозможные предметы на обочинах. И среди них оказалась сумочка этой девушки, которую она положила рядом с собой на барьер. И эта сумочка меня растрогала, малышок. Такая жалобно-дешевая сумочка, красноречиво повествующая о честной бедности. Как и ее шляпка.

– Не всем нам дано лямзить головные уборы.

– Мое сердце заныло от сочувствия к бедной крошке. Я точно знал, сколько такая девушка зарабатывает в неделю. Какие-нибудь три или четыре фунта, которые ты или я выбрасываем на один обед в «Ритце».

При мысли о том, что Укридж обедает в «Ритце» и платит по счету, у меня сперло дыхание, так что он смог продолжать без вмешательства с моей стороны.

– И я сказал себе: «Вот где я совершу мое второе доброе дело на сегодняшний день». Но на этот раз, Корки, оно не ограничилось бы одним шиллингом. Я собирался обогатить ее на целый фунт.

– Ого!

– Да, ты с полным правом можешь сказать «ого!». Но это же я. Это же Стэнли Укридж. Великодушный, щедрый, не считающийся с расходами, когда им владеет чувство. Трудность заключалась в том…

– Как ей его всучить?

– Вот именно. Нельзя же совать фунты девушкам, которым ты не представлен. То есть вообще-то можно, но в этом заложен повод для недоразумений. Однако мне не пришлось долго размышлять, потому что снаружи раздался внезапный грохот и девушка кинулась посмотреть, чем он вызван, оставив сумочку на барьере. Открыть ее и вложить банкноту было для меня секундным делом, и я уже отступил, чувствуя, что никогда еще не совершал столь благого поступка, как вдруг на мое плечо опустилась тяжелая лапа указанного типчика восьми футов шести дюймов роста. Неведомо для меня он встал в очередь у меня за спиной, и я с одного взгляда понял, что он принадлежит к тем сознательным и активным согражданам, от которых столько неприятностей.

С кратким «Попался!» он вывел меня на улицу. Сопротивление было бесполезным. Его мускулистые руки были тверже железа.

«Это ваша сумочка, мисс? – спросил он у девицы, которая упивалась зрелищем двух столкнувшихся такси. – Я схватил этого субъекта, когда он похищал ее содержимое. Констебль!» – добавил восьмифутовик (плюс шесть дюймов), обращаясь к блюстителю, который председательствовал над сценой дорожного происшествия, и блюститель подошел к нам.

Ну, мне не оставалось ничего, кроме как изложить все факты. Что я и сделал. Мое объяснение было выслушано скептически. Я без труда заметил, что они сочли его неубедительным. К счастью, в эту секунду девушка, которая проверяла содержимое своей сумочки, внезапно взвизгнула и сообщила, что оно пополнилось на фунт, так что моя невиновность была подтверждена.

Однако не моя трезвость. Блюстители не способны постигнуть чистый альтруизм. Когда они ловят кого-то, кто рассовывает фунты по сумочкам совершенно незнакомых людей, им в голову приходит одно-единственное объяснение. К счастью, час был еще ранний, а я приберегал себя к застолью с Орасом Уонклином, когда от меня не потребуется никаких затрат, а потому я с предыдущего вечера алкоголем не подкреплялся, и, когда я по его указанию дыхнул на констебля, он упился лишь ароматом кофе, яиц и жареной грудинки, и мне показалось, что я его ошеломил.

Но эти блюстители так просто не сдаются. Они ведут бой до последнего рубежа. И я был вынужден четко и звонким голосом произнести магические формулы «Британская конституция» и «Сшит колпак, да не по-колпаковски, надо его переколпаковать», а вдобавок пройти по меловой черте, которую провел по тротуару восьмифутовик (плюс шесть дюймов), – с того момента, как девушка установила чистоту моих помыслов, он демонстрировал злобный дух тигра, лишившегося добычи. А для гордого человека, Корки, крайне унизительно декламировать в присутствии огромной толпы, что колпак сшит не по-колпаковски и его надо переколпаковать, а также ходить по меловой черте. Когда наконец-то мне было разрешено отбыть, моя нервная система успела превратиться в фарш, и весь эпизод оставил меня в убеждении, что мое следующее благое деяние, завершающее серию, должно быть простеньким, иначе я обойдусь без него.

Оно оказалось даже проще простого. Он еще не договорил, как навстречу нам прошаркал оборванный индивид, которому не помешало бы побриться. Я увидел, как вспыхнули его глаза, едва они остановились на великолепии укриджского облачения, и он осведомился у Укриджа, не склонен ли он спасти человеческую жизнь. А Укридж ответил, что да, если спасение обойдется в шесть пенсов. Оборванный индивид заверил его, что шести пенсов хватит в избытке, так как ему требуется хлеб. Он объяснил, что уже долгое время хлебца не пробовал и шестипенсовая порция полностью его ублаготворит.

Монета перешла из рук в руки, и меня удивили бурные изъявления благодарности со стороны получателя. Он облапил Укриджа, будто брата после тяжкой разлуки. Я никак не подумал бы, что шестипенсовик заслуживает подобных эмоций, но, если вы любите хлеб, вы, без сомнения, смотрите на это под другим углом.

– Трогательно, – сказал Укридж, подразумевая жаркие объятия, достойные остеопата.

– Очень трогательно.

– Как бы то ни было, с моим обетом покончено. С этого момента к черту всех достойных бедняков! Ты уже уходишь?

– Еще бы! Я и так опаздываю на двадцать минут.

И я припустил в направлении «Клуба Старейших Консерваторов» на Нортумберленд-авеню.

Обнаружить в конце пути, что второй участник встречи еще на нее не явился, было значительным облегчением. Мне предложили кресло в вестибюле, и через четверть часа, которую я приятно коротал, наблюдая, как Старейшие Консерваторы мелькают мимо en route[8] к кормушкам, я увидел, что швейцар указывает на меня человеку в глянцевитейшем цилиндре, который только что вошел. Из того факта, что цилиндр проследовал в моем направлении, я заключил, что он увенчивает автора серии замечательных романов, которые измерили глубины страстного сердца Женщины и вкупе со всем прочим в том же роде сделали его идеальным объектом для интервью о Современной Девушке.

– Мистер Э-э-а? «Воскресный вестник»? Как поживаете? Надеюсь, вам не пришлось долго ждать? Я чуть задержался. Я… Э… мне пришлось вернуться домой кое за чем.

Орас Уонклин оказался длинным худым жилистым человеком лет пятидесяти пяти, с длинной худой жилистой шеей, на данный момент скрытой самым высоким воротничком из всех, какие мне доводилось видеть на человеческих рубашках. Воротничок словно бы причинял ему некоторые неудобства, так как он все время передергивал плечами, и мне показалось, что он чувствует себя неуютно в визитке и полосатых брюках, завершающих его костюм. Однако создаваемый ими общий эффект невозможно было отрицать. Соломон во всей славе своей и Укридж в двубортном костюме Джорджа Таппера из серого твида в мелкую полоску с лацканами на заказ не шли ни в какое сравнение с этим великолепно облаченным автором.

Я сказал, что буду весьма ему обязан, если он поделится со мной своим мнением о Современной Девушке, и глаза у него засверкали, словно он был рад, что я спрашиваю его именно об этом. Он опустился в кресло и заговорил, причем с первых же слов стало ясно, что мнения о Современной Девушке он придерживается самого черного. Его возмущали ее безапелляционность, ее привычка всегда настаивать на своем, отсутствие у нее уважения к старшим и ее манера долбить одно и то же, будто – я цитирую его слова, как выразился бы Баулс, – проклятая гувернантка.

– Долбит, долбит, долбит! – сказал Орас Уонклин, явно зациклившись на неизвестном мне эпизоде из его прошлого. – Долбит, долбит, долбит, долбит, долбит!

Проговорив примерно десять минут, снабжая меня богатейшим материалом для моей колонки с четвертью, он наконец умолк и посмотрел на меня:

– Вы женаты?

Я ответил, что не женат.

– И дочерей нет?

– И дочерей нет.

– А-а! – Его вздох показался мне чуть завистливым. – Вижу, вы носите ненакрахмаленные рубашки.

– Совершенно верно.

– С мягким воротничком.

– Совершенно верно.

– И серые брюки, мешковатые на коленях.

– Совершенно верно.

– Юный счастливец! – сказал Орас Уонклин.

Он еще не договорил, как с улицы вошел молодой человек, начал пересекать вестибюль, увидел моего собеседника и замер на месте.

– Ух ты, дядя Орас! – вскричал он. – Ну и видик у вас. Просто Великие Любовники На Протяжении Веков! К чему этот маскарадный костюм? Почему вы сегодня нарядились джентльменом?

Орас Уонклин тяжело вздохнул:

– Патрисия заставила меня вернуться домой и переодеться.

– Ваше дитя? Ваша Патрисия?

– Она и ее сестрица чуть не год изводили меня за мою манеру одеваться.

– И правильно.

– Нисколько не правильно! – Орас Уонклин резко вздрогнул, то ли вознегодовав, то ли потому, что угол воротничка впился ему в шею – этого я не разобрал. – Почему мне нельзя одеваться удобно? Я не герцог. Я не посол. Я литератор. Посмотри на этого юношу, который тоже литератор. Мягонькая рубашка, мягонький воротничок и мешковатые брюки из легкой материи. Посмотри на Бальзака. Он носил монашеское одеяние. Посмотри на…

– Я не могу ни на кого смотреть, кроме вас. Я заворожен. Но неужели ваш костюм неудобен?

– Именно, неудобен, и еще как! Я испытываю смертельные муки. Но мне пришлось напялить на себя все это. Патрисия и ее сестра настояли, – сказал Орас Уонклин. – Патрисия привезла меня сюда в автомобиле, долбя всю дорогу, и я едва вылез, а она все повторяла, что, если я буду расхаживать в таком виде, кто-нибудь подойдет ко мне и скажет: «Вот вам, любезный», и сунет мне шиллинг, как, черт меня подери, ко мне подошел кто-то и сказал: «Вот вам, любезный», и сунул мне шиллинг.

– Точно по сигналу.

– Да, – сказал Орас Уонклин и на секунду мрачно умолк. – Ну, ты можешь догадаться о дальнейшем, – заговорил он снова, водя пальцем по внутренней стороне воротничка в тщетной надежде ослабить его. – Патрисия сказала: «Ну, вот!» – ты знаешь, как женщины произносят «ну вот», и, короче говоря, я был вынужден вернуться домой и напялить эту чертову сбрую.

– Вы выглядите чудесно.

– Я знаю, что выгляжу чудесно, но я не могу дышать.

– А вы хотите?

– Конечно, хочу. И я тебе скажу, чего я еще хочу. – Тут Орас Уонклин скрипнул зубами, и в его глазах вспыхнул холодный целеустремленный блеск. – Когда-нибудь где-нибудь повстречать этого субъекта «Вот Вам, Любезный» и разделаться с ним по-свойски. Я склоняюсь к тому, чтобы изрезать его на куски ржавым ножом.

– Предварительно обрызгав кипящим маслом.

– Да, – сказал Орас Уонклин, взвесив эту идею и одобрив ее. – Предварительно обрызгав кипящим маслом, а затем сплясав на его останках. – Он обернулся ко мне. – У вас есть еще ко мне вопросы, мистер Э-э-а?

– Никаких, благодарю вас.

– В таком случае я отправлюсь в кофейный зал и закажу столик. Я жду племянника Джулии Укридж, – объяснил он молодому человеку.

Излишний оптимизм, подумал я, или – вернее будет сказать – пессимизм. У меня возникло предчувствие, что Укридж, когда я сообщу ему содержание недавней беседы, возможно, сочтет разумнее не явиться на этот пир. Укридж всегда отличался аппетитом, особенно в роли гостя, однако самые изысканные блюда утратят привлекательность, если ваш радушный хозяин взбрызнет вас кипящим маслом и начнет резать на мелкие кусочки.

И я оказался прав. Я поджидал его на улице у клуба, и вскоре он пригалопировал туда.

– Привет, старый конь. С твоим интервью покончено?

– Да, – сказал я. – И с твоим чревоугодием тоже.

Пока он слушал мое сообщение, подвижные черты его лица постепенно удлинялись. Долгие годы пошатываний под пращами и стрелами яростной судьбы, упомянутых Гамлетом в известном монологе, закалили фибры этого человека. Но закалили не настолько, чтобы он принял последний ее удар с небрежной беззаботностью.

– Ну что же, – сказал он. – «Мой жребий с детства был жесток. И тщетно радостей я ждал. Когда мне нравился цветок, он самым первым увядал». Эти строки поэта Колверли навсегда врезались в мою память, Корки, с тех пор как в школе я был вынужден переписать их пятьсот раз, когда принес на урок бомбу-вонючку. С наставничеством сына как будто покончено.

– Если я правильно истолковал весть в глазах Ораса Уонклина, то да.

– С другой стороны, я обладаю колоссальной суммой в пятнадцать… нет, теперь она несколько уменьшилась, верно? Колоссальной суммой в… пожалуй, имеет смысл ее пересчитать. – Он сунул руку в карман брюк, и его челюсть отвисла как поникшая лилия. – Корки, мой бумажник пропал!

– Как?!

– Мне все ясно. Тот прыщ, которому я вручил шесть пенсов. Ты помнишь, как он меня облапил?

– Помню. Он тебя прямо-таки щекотал.

– Точнее, – сказал Укридж глухим голосом, – пощекотал и не ограничился шестью пенсами.

К нам приблизился оборванный индивид. В этот день Лондон просто кишел оборванными индивидами. Он посмотрел на колени моих брюк, тут же поставил крест на моих золотоносных возможностях и сосредоточил свое внимание на Укридже.

– Простите, что я обращаюсь к вам, сэр, но я не ошибся, и вы – капитан высокородный Энтони Уилберфорс?

– Нет.

– Вы не капитан высокородный Энтони Уилберфорс?

– Нет.

– Но вы удивительно похожи на капитана высокородного Энтони Уилберфорса.

– Что поделать.

– Я очень сожалею, что вы не капитан высокородный Энтони Уилберфорс, потому что он очень щедрый и великодушный джентльмен. Если бы я сказал капитану высокородному Энтони Уилберфорсу, что уже долгое время не пробовал хлебца…

– Пошли, Корки! – сказал Укридж.

Пир любви кончился. Спрос на Достойных Бедняков исчерпался.

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Пуффи, Фредди и мясной трест

Беседа шла живо. Трутни, собравшиеся в курилке, намеревались пойти в Альберт-Холл посмотреть чемпионат по вольной борьбе. Один Трутень предложил пригласить и Пуффи Проссера. У Пуффи, сказал он, больше прыщей, чем допустил бы тонкий вкус, отчего он слишком похож на сыр, но недостатки эти уравновешиваются достоинствами, то есть огромным счетом в банке. А потому, если действовать мудро, он может после борьбы угостить всех ужином.

Предложение приняли. Через несколько секунд вошел Пуффи, и его пригласили на матч. Однако вместо благодарности местный миллионер выказал признаки ужаса. При слове «борьба» он буквально перекосился.

– Борьба? – вскричал он. – Тратить деньги на такую пакость? Платить за то, чтобы увидеть непотребные действа двух толстых кретинов, которые валяются на коврике и ведут себя как спятившие костоправы? Борьба! Хо-хо! Эти борцы – отбросы, сор для мира. Хорошо бы вырыть яму и сунуть туда их всех, предварительно освежевав и сварив на медленном огне. Ха, борцы! Ну, знаете! Тьфу! – сказал Пуффи и вышел из комнаты.

– Вам не кажется, – спросил один Трутень, – что Пуффи недолюбливает борцов?

– Кажется, – согласился другой. – Ты читаешь мои мысли.

– Вы совершенно правы, – согласился третий. – Чутье вас не подвело. Я не успел предупредить, что совсем недавно он потерял на них кучу денег. А вы знаете, как он относится к таким потерям.

Трутни кивнули. Пристрастие Пуффи к деньгам давно вошло в поговорку. Почти все собравшиеся пытались одолжить у него хоть немного и терпели поражение.

– Потому он и поссорился с Видженом, – продолжал Трутень. – Тот втянул его в эту аферу, познакомил с Дж. Уотербери. А если ты знакомишься с Дж., говорил мне Фредди, можешь смело прощаться со своим имуществом.

Не помню, рассказывал ли я об этом Дж. У. Ну, о том, как Фредди выступил на любительском концерте в Ист-Ботлтоне? Он пел, а на пианино играл субъект, которого он нашел где-то по соседству. Рассказывал? Значит, вы слышали про Дж. У. Позже в кабачке Фредди спас ему жизнь. От полноты чувств Дж. У. заходит иногда к нам и перехватывает у своего спасителя небольшие суммы.

Вы скажете: если А. спас Б., брать деньги должен именно А. Но девиз Видженов, noblesse oblige, не позволял Фредди так думать. Он признавал требования Дж. У. и пытался удовлетворить их.

Цепь событий, о которых я поведаю (продолжал все тот же Трутень), развернулась, или что там делают цепи, примерно месяц назад. Погожим майским утром, выглянув из клуба, Фредди заметил у входа Дж. Уотербери, дал ему шиллинг-другой и собирался юркнуть обратно, но жертва его благородства вцепилась ему в рукав.

– Постойте, дорогуша, – сказал Дж. – Заработать не желаете?

Фредди хочет заработать с детства, а потому ответил, что предложение его как-то странно привлекает.

– Это разговор, – одобрил Дж. – Это я понимаю. Гоните сотни две на расходы, и дело в шляпе.

Фредди засмеялся безрадостным смехом. Деньги были у него один раз, когда дядя, лорд Блистер, дал ему подержать бумажник, пока чистил цилиндр.

– Сотни две? – переспросил он. – Да что я, Пуффи?

– Кто-кто?

– Пуффи Проссер, наш клубный богач. Шелковое белье, ботинки от Лобба, цветок в петлице, прыщи от злоупотребления шампанским и куча денег. Попросите две сотни у него, мой заблудший друг, а не у нищего бездельника, которому скоро будет нечем оплатить еду, если за дело не примется ворон.

Горько усмехнувшись тому, что кто-то принял его за плутократа, Фредди повернулся, но Дж. произнес роковые слова:

– А вы нас познакомьте. Даст деньги, вам будет за комиссию.

Фредди встрепенулся. Если бы ему сказали на полчаса раньше, что Дж. У. может показаться красивым, он отверг бы такую мысль. Но теперь это с ним случилось.

– За комиссию? – проговорил он. – Да, это разговор. Что ж, пойдем посмотрим. Сколько сейчас, полдвенадцатого? Поймаем его в столовой.

Миссия удалась. Назавтра, в баре, где я выпивал для здоровья, появился Пуффи. Глаза его сияли, прыщи сверкали, из чего следовало, что он собирается схватить куш. Как вам известно, в обычном состоянии он напоминает снулую рыбу, но если перед ним замаячили деньги, взор его светится странным светом.

– Эй, – сказал он, – что вы знаете про борьбу? Спортивную, конечно. Такие матчи. Доходное дельце, а?

Я отвечал, что дельце доходное, особенно в промышленных городах.

– Уотербери тоже так говорит, – сообщил Пуффи. – Нас познакомил Фредди Виджен, и этот тип сделал неплохое предложение. Насколько я понял, он знает каких-то борцов. Если я дам две сотни, мы снимем зал где-нибудь на севере, в самом городе, и запустим их туда. Он говорит, можно смело написать на афишах «Чемпионат Европы», все равно никто ничего не знает. Даем три матча – простой, матч-реванш и заключительный, потом переезжаем в другой город. Там – все сначала. Очень выгодное дельце.

Мне стало худо от мысли, что Пуффи еще заработает, но я с ним согласился. Да, дельце выгодное. В этих промышленных городах народ зажиточен и азартен. Можно не сомневаться, что на матч повалят тысячами.

– Сегодня я схожу в один кабачок, – продолжал П.П., – по смотреть на этих субъектов. Уотербери их очень хвалит. Думаю, дело выгорит. Да, конечно, кое-что перепадет Уотербери, и Фредди надо дать десять процентов, но все равно доход немалый.

Пуффи облизнулся, и, пользуясь случаем, я спросил, не одолжит ли он мне пятерку до пятницы. «Нет, – сказал он, – не одолжу, еще чего», на чем эпизод закончился.

Позже, в два часа дня, П.П. на своей шикарной машине отправился в Барнс, а через сорок минут в кабачке «Белый олень» Дж. У. познакомил его с борцами.

По словам Пуффи, он едва не лопнул, удивляясь тому, что столько мяса собрано в одном месте. Завидев борцов, вождь каннибалов взвыл бы от радости и поскорей схватил нож и вилку, ощущая, что на этот раз провизии хватит. Если же вытопить из них жир, можно наделать столько свечек, что жители Барнса будут освещать свои жилища больше года.

Перед ним стояли (читаем слева направо) туша вроде гориллы, злоупотребляющей бананами, и туша, рядом с которой бегемот покажется стройным. Глазки у обоих были маленькие и блестящие, лбов не было вообще, зато волос – больше чем нужно.

Дж. Уотербери представил их:

– Прошу! Свин Джапп, Клин Бошер.

Борцы сказали, что рады познакомиться с Пуффи, но сам он не был уверен, что отвечает тем же. Ему показалось, что он не хотел бы встретиться с новыми знакомыми в темной аллее. Как-то опасно все-таки.

Подозрение это росло, пока он смотрел, как они демонстрируют свое искусство. Оно напоминало сцены из каменного века. Борцы хрипели, сипели, рычали, хрюкали, катались по полу, прыгали друг на друга и друг друга душили, били по физиономии, делали что-то неясное с животами. Больше всего удивляло, что они оставались целыми.

Когда поединок закончился, Пуффи был бледен (хотя и в прыщах) и дышал тяжело, как загнанный олень, но не сомневался, что перед ним – именно то, что нужно. Отдышавшись, он сообщил Дж. У., что немедленно выпишет чек, и выписал, после чего они расстались. Дж. У. увез борцов в сельскую местность, где можно тренироваться, избегая городских соблазнов, а Пуффи поехал домой, радуясь мысли, что вскоре банковский счет распухнет, словно у него водянка.

Он собирался заглянуть на тренировку, отчасти для того, чтобы не спускать отцовского взгляда с многообещающих питомцев, отчасти – чтобы снова увидеть, как эти громилы месят друг друга. Но, знаете, то-се, и он еще две недели торчал в столице.

Правда, он полагал, что там, у них, все в порядке. Дж., думал он, бегает по коттеджу, не жалея сил; а потому удивился, когда в клуб пришел Фредди и сказал, что упомянутый субъект ждет в холле.

– Мрачный такой, серьезный, – прибавил Фредди. – Взял два шиллинга, и как-то загадочно, рассеянно, что ли… Может, что-то не так?

Именно к этой мысли склонялся Пуффи. Посудите сами, Дж. У. должен быть в деревне, а он пришел в клуб. Направившись в холл под присмотром Фредди, он обнаружил своего компаньона, жевавшего незажженную сигару.

– Мое вам почтение, – заметил тот. – А неплохое местечко!

Пуффи было не до болтовни.

– Шут с ним. Как там у вас? Почему вы от них уехали?

– Вот именно, – поддержал Фредди. – Зачем вы их покинули?

– Закавыка вышла, – сказал Дж., закладывая сигару за ухо и напоминая кусок маргарина, отягощенный тайной скорбью. – Если не подсуетимся – все псу под хвост.

И лаконично, но выразительно, он обрисовал положение дел.

По-видимому, вольная борьба – исключительно тонкое занятие. Тут все по науке, а не по вдохновению, то есть – не шаляй-валяй. Действия Свина и Клина обретают силу только тогда, когда отработаешь каждое из них, вплоть до зубовного скрежета, мало того, обдумаешь в тиши кабинета, а затем и отполируешь. Иначе ничего не получится, публика не примет.

Тем самым борцы должны пребывать в добром согласии. Свин и Клин в нем пребывали до недавней поры, помогали друг другу и забывали о себе ради общего блага.

Однажды Свин предложил Клину, чтобы тот дал ему в нос, поскольку это понравится зрителям, а его, Свина, не обидит, даже вызовет приятное ощущение. Клин не уступил ему в благородстве, предоставив живот в его полное распоряжение – прыгай сколько влезет, живота у него столько, что он и не заметит, если на нем отобьют чечетку.

– Золото, а не парни, – продолжал Дж. У. – Как эти самые, из Библии. Не хочешь, залюбуешься. И что же? Поругались! Сидят дуются. Так у нас ничего не выйдет. Клин одолеет Свина за пару минут, это ему раз плюнуть. Публика будет швырять в них бутылки.

– Ну и Бог с ней, – сказал Пуффи, подчеркивая светлую сторону. – За билеты она раньше заплатит.

– А как второй матч? А третий, я вас спрашиваю? Крякнется первый, больше никто не придет.

Теперь они поняли, к чему он клонит, и Фредди, жалобно вскрикнув, стал лихорадочно сосать набалдашник трости. По лицу Пуффи прошла туча, двигаясь от прыща к прыщу, словно серна в альпийских горах, одолевающая лощины; и он осведомился, насколько испортились отношения подопечных.

– Ну, – отвечал Дж. У., – еще друг с другом разговаривают.

– И на том спасибо.

– Нет, – поправил гонец, – они ругаются. Истинно говорю, хотите вернуть свои деньги, езжайте к ним, чтобы они одумались.

Пуффи сообщил, что его машина у подъезда. Фредди захотел присоединиться, но получил отказ. Дела и так плохи, нечего мотаться под ногами. Дж. У. спросил, не даст ли Ф. два шиллинга. Фредди ответил, что уже дал их. Дж. У. воскликнул: «Тьфу ты, запамятовал!» – и сослался на резонное беспокойство. После чего они с Пуффи отбыли.

Сказав, что П. Проссер – в беспокойстве, мы ничего не скажем. Состояние его мог бы описать только Шекспир, да и то, если очень постарался бы.

Особенно томила его загадочность ситуации. Свин и Клин много лет дружили, водой не разлить, и вдруг… В чем дело? Он тщетно искал ответа.

Дорога показалась ему удивительно длинной. Приехав, П.П. увидел сразу, что чутья Дж. У. хватает. Обе гориллы были исключительно мрачны. Когда они стали бороться, он понял, что имеет в виду антрепренер.

Пыл угас, как не было. Клин двинул Свина холодно и сухо; Свин прыгнул Клину на живот с такой отрешенностью, что публика, завидев это, немедленно взялась бы за бутылки.

Пуффи остался к обеду. Потом борцы разошлись по комнатам, не пожелав друг другу доброй ночи, а Дж. У. с великой печалью посмотрел на гостя. Если бы у него была душа, ее прошло бы оружие.

– Сами видите, – сказал он. – Все к собакам.

Но Пуффи, как ни странно, повеселел. Острый разум проник в тайну. Когда дело касается денег, мысль его подобна молнии.

– Чепуха! – отвечал он. – Держите хвост пистолетом. Солнце еще не скрылось.

Дж. У. сообщил, что не видит никакого солнца, но Пуффи заверил его, что солнце – здесь и скоро засияет вовсю.

– Это проще простого, – развил он тему. – Я сразу заметил за обедом, если то был обед. У них несварение желудка.

Компаньон удивился и выругался, а потом спросил, где это слыхано, чтобы у борцов было несварение? Один, помнится, ел только шкварки и мороженое, запивая любимым напитком, шипучим ситро.

– И надо сказать, просто цвел, как роза какая-нибудь.

– Да, – сказал Пуффи, – борцы могут лопать что угодно. Но у человеческого желудка есть предел, и вы его перешли. То, что мы ели, могла приготовить стервятнику его неопытная супруга. В детстве я знал козла, который ел дверные ручки. Сегодняшний бифштекс его бы испугал. Кто вам готовит, Лукреция Борджиа?

– Одна тетка из деревни.

– Пусть там и сидит, а я найду вам завтра кого-нибудь. Свин расцветет, как роза, Клин подпрыгнет, как холмы. Через неделю будут тузить друг друга в любви и согласии.

Дж. сказал, что Пуффи, наверное, прав. Пуффи сказал, что он прав точно.

– А, вилы им в бок! – вскричал Дж. У., вдохновившийся его пылом. – Да, не зря вы говорили про это, ну, солнце. Один к одному! Насчет нанять не утруждайтесь, я за племянницей пошлю.

– У вас есть племянница? – удивился Пуффи, жалея несчастную девушку.

– Целых три, – не без гордости отвечал Дж. У., – Эта служит при кухарке, на Грин-стрит, в Мейфэр. Когда кухарки нет, она сама стряпает, и ничего, все довольны.

Обдумав эти слова, Пуффи решил, что не возражает против Миртл Кут (именно так ее звали). Как и его компаньон, он любил бесплатную помощь и знал к тому же, что в аристократическом районе абы кого не наймут. Тем самым условились, что в Лондоне он передаст ей письмо. Это он и сделал на следующее утро.

Миртл оказалась точно такой, какой должна быть племянница Дж. Обликом и взглядом она напоминала мороженую треску. Очки в стальной оправе удачно оттеняли рыжие волосы и гнусавость. Но Пуффи искал не Венеру и не Елену, а первоклассного профессионала. Частная беседа с кухаркой убедила его, что питание борцов вполне можно доверить этой страшиле. Кухарка заверила, что передала ей все знания, и присовокупила рекомендации от прежних хозяев, из которых следовало, что она (кухарка) искушена в искусстве еды от супа до зубочисток.

Словом, Миртл подучили сказать верховному начальству, что у нее дома кто-то заболел, и назавтра Пуффи отвез ее в коттедж вместе с большой коробкой и аденоидами. Чтобы проверить ее умение, он остался к обеду, о чем не пожалел. Она подала им суп, буквально ласкающий чрево, бифштекс с двумя гарнирами и рулет с изюмом. Все таяло во рту.

На мастодонтов это подействовало быстро и благоприятно. Суп они съели в сладостном сне, и эхо плещущих звуков мгновенно сменилось плеском млека милости.

Когда рулет сделал свое дело, раздоры ушли в прошлое. Туши нежно улыбались друг другу. Голос Клина, просившего Свина передать ему сахар, сошел бы за голос горлицы, равно как и голос Свина, говорившего: «На, браток, угощайся». Пуффи так умилился, что пошел на кухню и дал этой Миртл десять шиллингов. Если П. добровольно расстается с деньгами, можете не сомневаться, что он тронут до глубины души.

На обратном пути он подумал, что можно увенчать добрые дела, устранив Фредди с его десятью процентами. Проценты мучили его с самого начала; и позже, встретив друга в клубе, он отвечал на его беспокойство тревожным, печальным взглядом. Разлад между Свином и Клином, пояснил он, зашел далеко, надежды нет, и лично он, Пуффи, поставил крест на их замысле, предотвращая неминуемый провал.

Фредди, естественно, вскричал: «Смерть, где твое жало?», – а Пуффи по-дружески положил руку на плечо и сказал, что его понимает.

– Чуть не заболел, старик, за тебя беспокоился, – продолжал он. – Я знаю, как тебе нужны деньги. Так сразу и подумал: «Нельзя его бросать, беднягу». Конечно, пустяк, но вот тебе десятка. Да-да, не спорь. Черкни для проформы, что больше претензий не имеешь, и ладно, и хорошо.

Фредди черкнул с благодарностью во взоре, и дело на этом кончилось.

Сомневаюсь, чтобы в последующие дни на свете был более веселый богач, чем Пуффи Проссер. Он насвистывал, он подпрыгивал, а как-то в баре просто запел. Оказавшийся там Фредди удивился, но он ответил, что это – личина.

– Я британец как-никак. Наш девиз – держись, что бы то ни было.

– Вообще-то да, – сказал Фредди.

Сообщения Дж. У. способствовали радости. Тот писал, что все идет как по маслу. Братская любовь крепнет день ото дня. Свин предложил Клину укусить его за ногу, когда он прыгнет на живот, Клин с удовольствием согласился, но попросил, чтобы Свин укусил его за нос. Ко всему прочему, Миртл натушила баранины, которую грех не попробовать, а Клин стал еще толще.

Картина была так хороша, что Пуффи запел в холле, и те, кто там оказался, признали, что никогда не слышали такого беспечного пения. Кошкин Корм, к примеру, сравнил П.П. с соловьем. Действительно, тот ликовал, ничего не скажешь.

Нетрудно представить, каким ударом стала телеграмма от Дж. У. Пуффи вошел в клуб с песней на устах, обнаружил в своей ячейке депешу, лениво ее распечатал, не чуя беды, и почувствовал себя так, словно Свин прыгнул ему на живот.

«Караул воскл. знак, – сообщал союзник, стремившийся и в горе сократить число слов. – Все собакам тчк Уотербери».

Если помните, я говорил, что во время первого визита Пуффи пребывал в беспокойстве. Описать его нынешнее состояние я не берусь. Телеграмма пришибла его начисто. Ему казалось, что над замыслом тяготеет проклятие.

Когда он доехал до места, приближался вечер. Садик окутала прохлада, цветы благоухали, солнце, сделав свое дело, освещало последними лучами деревья и траву. На траве стоял Свин, обрывающий лепестки с ромашки, бормоча: «Любит, не любит…» – а немного подальше, у дерева, Клин вырезал перочинным ножиком сердце, пронзенное стрелой. Друг друга они не замечали.

Дж. У. угрюмо смотрел на них с порога. Завидев гостя, он чуть-чуть просветлел и втащил его в дом.

– А, дорогуша? – осведомился он. – Видали? Значит, сами поняли. Коту ясно!

Пуффи попятился, ибо Дж. дышал ему в лицо, а всякий, кому он дышит в лицо, невольно попятится, и ответил не без суровости, что лично ему ничего не ясно. Дж. спросил, заметил ли он ромашку. А сердце? А стрелу? То-то и оно.

– Со-пер-ни-ки, вот они кто. В Мири втюрились.

Пуффи покачнулся. Чушь какая-то! Он изо всех сил напряг разум, который бегал кругами, как дрессированная мышь, и уставился на Дж. У.

– В кого, в кого?

– Да в Миртл.

Пуффи опять не уловил смысла.

– В Миртл? – повторил он. – Минутку, минутку. Эти рыла влюбились в Миртл? В такую страшилу? Может, тут есть еще какая-то? Вы имеете в виду плосколицую рыбу в человеческом облике?

– Стряпает она здорово.

Наконец что-то прояснилось. Пуффи любил поесть и понял, какая сила влечет к мисс Кут мужчин, обреченных еще недавно есть то, чем угощала их тетка из деревни. Такие люди, как Свин и Клин, сугубо практичны. Они не ищут в женщине изящества. Что рыбья морда, что аденоиды перед сочным бифштексом, хитрым гарниром, нежным рулетом? Красота убывает, еда остается.

– Какой кошмар! – вскричал он.

– Да уж, не подарок, – согласился Дж. У. – Чего-то им вздумалось, что на ее вкус борьба не-де-ли-кат-на. Хотят сменить профессию. Клин вчера спрашивал, вышла бы она за шпика, а Свин учится по почте разводить ангорских кроликов. В общем, плохо дело, хуже некуда. Накрылось наше предприятие.

Услышав эти горькие слова, Пуффи поплелся к окну глотнуть воздуха и увидел, что Свин уже ощипал ромашку. Теперь, неприятно улыбаясь, он смотрел на Клина, вырезающего сердце. Взгляд его действовал на соперника, как дурная рецензия в газете. Не выдержав, тот сложил ножик и удалился.

– Видали? – поинтересовался Дж. – Вот так и живем. Одно слово, ревнуют.

– А ей кто нравится? – спросил Пуффи.

– Да никто. Я им говорю, а они не верят. Борец, он упрямый. Свин вздумал, она на него как-то смотрит. Клину втемяшилось, что дышит. Все бы хорошо, говорят, если б другой под ногами не мотался. Много о себе понимают. Борцы, они все так. Вот что, дорогуша, есть у меня, это, мысль.

– Ах, ерунда какая-нибудь!

– Ну, прям! Хорошая мысль, сейчас придумал. Надо выбить их одним ударом. Ясно? Явится такой, это, пижон…

Против ожиданий, Пуффи заинтересовался. Он признал, что мысль недурна, а Дж. У. заверил его, что она превосходна.

– Вот, значит, со-пер-ни-ки, – развил он тему. – А вот – еще один тип. Что будет? Они, эт, сплотятся. Ничего не попишешь, тоже люди!

Будь Пуффи поспокойней, он указал бы на то, что Свин и Клин, собственно, не люди, но сейчас хлопнул Дж. по спине и вскричал: «Вы гений!» – а тот отвечал, что это у него с детства.

Потом Пуффи призадумался. На роль пижона лучше всех годился Фредди, но к нему он обратиться не мог. Кто же тогда? Не всякого попросишь. Объяснять придется, то-се, а дело, в общем, секретное.

Он поделился соображениями с Дж. У., но тот его не понял.

– Ды я про вас!

– Что?

– Вы, значит, и явитесь.

– Я?!

– Ну!

– Чтобы я ухаживал за этой… – начал П., но, уловив холодный взор, заменил слово «мымра» словом «барышня».

– А чего делать? – объяснил Дж. – Что вам, денег не жалко? То-то и оно.

Он взял верную ноту. Больше всего на свете Пуффи было жалко денег. Трудно ухаживать за Миртл, но выхода нет.

– Хорошо, – сказал он глухо, словно бас с тонзиллитом. – С чего начать?

– Покатайте ее в машине, – посоветовал Дж. У.

Миртл позвали, попросили надеть пальто и шляпу, и Пуффи повез ее кататься.

Когда он вернулся, тяжело дыша носом, Дж. сообщил, что снадобье уже действует. Зеленоглазая ведьма ревности побудила Свина и Клина скрежетать зубами, глядя вслед автомобилю; и не успел вечерний бриз развеять терпкий запах духов, как соперники наконец заговорили друг с другом, мало того – заговорили по-дружески.

Дж. не ошибся, предметом их беседы был Пуффи. Они нашли в нем немало дурных черт. Свин осудил прыщи, Клин – бакенбарды. Клин сказал, что Свин буквально вырвал слово у него изо рта, а когда он назвал П.П. чучелом и пугалом, то же самое сказал уже Свин. Дж. У. заметил, что их приятно слушать.

– Я так думаю, – развил он мысль, – они, эт, при-ми-ри-лись. Клин два раза назвал Свина «браток». Свин его глазами ел, когда он сказал, что вы, дорогуша, похожи на хлыща из кинокартины. Я подбавил жару – вы, мол, давно к ней подмазываетесь, цветы носите, туда-сюда водите. Еще немного, дорогуша, и дело в шляпе. Теперь вы ее поцелуйте.

Пуффи покачнулся:

– Поцеловать?

– Страк-те-ги-че-ский ход.

– О-о-о!

– Ну-ну-ну, – укоризненно сказал Дж. – Чего ж теперь кочевряжиться? Вот соберется народ в Хаддерсфилде, – продолжал он, ибо именно в этом городке они собирались начать турне. – Сидят это, целый зал, яблоку упасть негде. Сколько мы на этот зал ухлопали! А стоячие места? То-то и оно. Потом второй матч, потом третий, а потом еще Лидс, Уигем, Миддлсборо, Шеффилд, Сандерленд, Ньюкасл, Халл, чего только нету!

Пуффи закрыл глаза, все это себе представил, и не зря. Сомнения исчезли, возобладал дух победы. Конечно, места похуже идут за шиллинг, но Дж. полагал, что за иные можно брать и десять шиллингов, а если мыслишь такими суммами, да еще их складываешь, результаты впечатляют. Словом, когда он открыл глаза, в них сверкала отвага. Да, он смутно ощущал, что лучше бы переплыть в бочке Ниагару, чем целовать Миртл, но никто его не просил переплывать Ниагару в бочках.

– Скоро она понесет суп, – сказал Дж. У. – Не зевайте, дорогуша, перехватите ее в коридоре.

Пуффи не зевал, перехватил, но, увидев рыжие волосы и рыбьи щеки, пожалел, что нельзя вызвать Фредди. Вероятно, думал он, тот легко и просто поцелует любую девушку. Поистине тяжело, что никак не используешь такого специалиста. Тут пришла мысль о десяти процентах, и решимость вернулась.

Миртл была так похожа на дядю, что, в сущности, ты как бы его и целовал. Закрыв глаза, Пуффи препоручил душу Богу, крепко обнял рыбу в человеческом облике – и тут же раздались два хриплых крика. Тяжкая рука опустилась на его плечо. Вслед за этим на другое плечо опустилась другая рука, не легче первой. Открыв глаза, он увидел двух горилл, глядевших на него с тем омерзением, с каким глядит честный человек на хлыща из кинокартины.

Сердце у Пуффи трижды подпрыгнуло и ударилось о передние зубы. Этого он не предвидел.

– Ы-ы! – сказал Свин.

– Ы-ы! – сказал Клин.

– От это да! – сказали оба.

– Хо! – сказал Свин. – С жиру бесишься? Игрушка ему, видите ли! Стой, мы тебя счас разорвем.

– На кусочки, – сказал Клин.

– Во-от такие, – сказал Свин. – Мать родная не узнает.

Отцепив сердце от зубов, Пуффи сообщил, что он сирота.

Гориллы ответили, что это не важно, поскольку они имели в виду, что если бы мать была, она бы его не узнала. Беседа становилась сложноватой, но тут слово взял Дж. У.

– Ребятки, – сказал он, – чего вы взъелись? Обижаете мистера Проссера… Может жених целовать невесту, я вас спрашиваю?

Свин поглядел на Клина. Глаз у него практически не было, но Пуффи все же заметил в них ужас. Клин поглядел на Свина, и, если бы у него был лоб, его перерезали бы морщины, порожденные печалью.

– Ы! – сказал Свин. – Жених?

– Ы! – сказал Клин. – Невесту?

– Ну! – сказал Дж. – Правда, мистер Проссер?

Пуффи, позеленевший в самом начале беседы, поспешно кивнул. Дж. У. он не любил, но смог оценить его таланты. Да, быстро сообразил, ничего не попишешь. Я думаю, если бы Дж. У. попросил в этот миг десятку, П. безропотно бы ее отдал.

Миртл позвала всех к столу, и все ей безропотно подчинились.

Обедали молча. Легкой беседе мешает разбитое сердце, а Свин с Клином, то есть половина собравшихся, вообще превратились в гуляш. Мрачно подбирали они хлебом жирный соус, скорбно возили по тарелке раскрошенный рулет. После обеда вышли в садик. Дж. У. последовал за ними, чтобы присмотреть и утешить. Пуффи остался и закурил сигарету, ощущая то, что ощущал Даниил, когда, освободившись от львов, смог передохнуть.

Несмотря на тяжкое испытание, он был счастлив. Свин и Клин помирились, они покажут себя в Хаддерсфилде, все прочее – ерунда. Он вынул карандаш, записную книжку и стал подсчитывать прибыль, исходя из того, что хотя бы шесть первых рядов продадут по десятке.

За этим занятием и застал его Дж. У., немедленно заморозивший сад мечтаний.

– Дорогуша, – сказал он, – все пропало.

– Кхо? – спросил Пуффи. Он хотел спросить «Что», но проглотил сигарету.

– Про-па-ло, – повторил Дж. – Псу под хвост.

– В каком смысле? Они – как братья.

– Эт да, – согласился Дж. – Собираются в Африку. Там говорят, хоть правда есть. Бороться не могут. Этого самого нету, как его? Пороху. Свин говорит, не дам я бить себя в нос. Клин говорит, не дам прыгать на живот. Так и сказали: любовь нас, эт, очистила, и будем мы бродить по Африке. Так-то, дорогуша. Плохо дело.

Они посидели и помолчали. Вспомнив о десятке, отданной Фредди, Пуффи задрожал как вентилятор, но заметил, что Дж. У., судя по выражению лица, что-то придумал. И впрямь, через миг-другой тот поделился с ним мыслью.

– Одно хорошо, – сказал он, – хоть Миртл пристроена. Я ей лучшего мужа и не желаю, – он нежно улыбнулся. – Чего там, зови меня «дядя Джеймс».

Пуффи очень удивился.

– Вы считаете, – спросил он, – что я женюсь на вашей поганой племяннице?

– У меня поганых нет, – отвечал Дж. У. – Их три штуки, одна другой лучше. А Мири лучше всех. Ты что, на ней не женишься?

– Я ее длинной палкой не коснусь.

– Как же это? А мы помолвку объявили при двух свидетелях. – Дж. поджал губы. – Можно и в суд подать. И потом, ребятки обидятся. Опять захотят разорвать, эт, на кусочки. Надо бы их спросить. Эй, ребятки! Зайдите на минуточку, а?

На размышление Пуффи хватило тридцати секунд.

– Сколько?

Дж. удивился:

– Сколько? – Тут он просветлел. – А, ясно! Хотите Мири утешить, как настоящий джентльмен. Хвалю, хвалю. Сколько, значит? Да немало, она ж глаза выплачет.

– Сколько?

– Ну, тыщу.

– Тысячу!

– То есть две.

– Ладно, сейчас выпишу чек.

Быть может, вам кажется, что эта часть моей повести неправдоподобна. Но учтите, что гориллы уже входили в комнату, глазки их блестели, руки напоминали окорока, мускулы – железные гири. Мало того – в сознание Пуффи, словно пух одуванчика, залетела мысль.

Мысль состояла в том, что можно, уехав поскорее, с самого утра пойти в банк и опротестовать чек. Потратишь два пенни на марку, срочности ради, но это ничего.

Словом, чек он выписал, по просьбе Дж. У. – на предъявителя.

– Что ж, ребятки, – сказал тут же Дж., кладя добычу в карман, – пока. У меня дельце в городе.

– Я тоже еду, – сказал Пуффи. – Прямо сейчас. Пока, пока, пока.

Дж. У. удивленно взглянул на него:

– Минутку! Куда едете, в Лондон?

– Да.

– Прям счас?

– Да.

– А как же Мири? У нее завтра день рождения. Не-ет, вам ехать нельзя. Она сколько ждала, что вы ей, как проснетесь, подарите брильянтовую брошку, или что там у вас.

Пуффи хлопнул себя по лбу:

– Ах ты, забыл! С утра куплю.

– Я и сам куплю, вместо вас.

– Нет. Я должен выбрать.

– Ладно, – сказал Дж. У. – Подарите ей полевых цветочков. Главное – дух. Свин с Клином помогут их нарвать. Как, ребятки? Поможете?

Гориллы сказали, что будут только рады.

– День рождения, ребятки, – продолжал Дж. У., – это вам не фунт изюму.

– Ы, – отвечали гориллы.

– Значит, вы его не отпускайте.

Они обещали, что не отпустят. Дж. У. сообщил, что спешит, надо успеть на поезд. Пуффи хотел было выйти с ним и быстро юркнуть в машину, но руки тяжело опустились ему на плечи, и он, как бы лишившись костей, осел в кресло.

Примерно через неделю Фредди, входя в клуб, увидел у дверей Дж. У. и был поражен его обликом. Весь, с ног до головы, он являл последний писк моды. Ботинки сверкали на солнце, словно желтые бриллианты; шляпа стоила не меньше полутора фунтов. Он объяснил, что в последнее время ему очень везет, и попросил о помощи. Ему нравится клуб «Трутни», он хотел бы в него вступить.

Только он перешел к тому, что препоручает это Фредди, как из дверей вышел Пуффи. Увидев Дж. У., он закричал так, что, по словам Фредди, если закрыть глаза, можно было подумать, что ты в зоологическом саду, у клетки тигра или барса, ожидающего кормежки. После этого он кинулся на бывшего компаньона и попытался оторвать ему голову.

Фредди не очень любит Дж. У., и был бы рад, если бы тот поскользнулся на банановой шкурке, но человеческая жизнь – это человеческая жизнь. Он оторвал скрюченные пальцы от горла жертвы. Пуффи, лягнув его в голень, побрел по улице, а там – скрылся из виду.

Дж. У. подобрал шляпу и пригладил волосы, явно удивляясь, что голова – на месте.

– Ух ты! – сказал он. – Однако! Как говорится, вся жизнь перед глазами прошла.

– Да, – подтвердил Фредди, – жуткое дело.

Дж. У. что-то обдумывал.

– Смотри-ка! – сказал он наконец. – Опять вы мне жизнь спасли. В Китае вы бы мне все имущество отдали, вот оно как.

– Неужели?

– А то! Такой у них порядок. Спасаешь кого – плати.

– Дураки эти китайцы.

– Ну нет. Очень хороший закон. А что, так ходи всех спасай? Задаром? Ладно, я человек добрый. Десятки хватит.

– Хорошо, – сказал Ф. – Как-никак noblesse oblige.

– Ну!

– Абсолютно, – подтвердил свою мысль Фредди.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Примечания

1

Разные виды массажа (фр.).

2

Христианское учение, отрицающее триединство Бога.

3

Будьте здоровы (нем.).

4

Название резиденции английских королей в Шотландии.

5

Здесь: в исходном положении (лат.).

6

Сильфиды а-ля крем и телячьи крокеты с рисом по-тулузски (фр.).

7

Здесь: повесть (фр.).

8

По пути (фр.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Немного чьих-то чувств
Рассказы

Тук земли

Гандикап-0

Правильный подход

Дживс готовит омлет

Талисман

Большой бизнес

Положитесь на Алджи

Колокола для Уолтера

Десятина на благотворительность

Пуффи, Фредди и мясной трест

Примечания