Яцек Пекара

Ловцы душ

Ибо кратковременное лёгкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно.

ап. Павел, Второе послание Коринфянам

Ловцы душ

Ибо между народом Моим находятся нечестивые: сторожат, как птицеловы, припадая к земле, ставят ловушки и уловляют людей.

Книга Иеремии

– Он заголился, вскочил на стол, присел, насрал Светлейшему Государю в вазу с фруктами и пожелал приятного аппетита, – сказал Риттер таким тоном, словно объявлял, что вчера была хорошая погода.

Я молча на него уставился.

– Да вы пьяны, – постановил я наконец.

– Это факт. – Риттер встал со скамьи, и ему с трудом удалось сохранить вертикальное положение. – Честно признаюсь, что я пьян! Но примите к сведению, трудно гордиться трезвостью, когда бухаешь третий день!

– Вы ведь приврали в этой истории?

– Я пил, – сказал Риттер с гордостью в голосе. – Пью. – Он указал на кружку. – И буду дальше пить, – пообещал он с ещё большей гордостью. – Но то, что я говорю, святая правда. Вот увидите, завтра весь город будет гудеть. Его собираются привлечь за оскорбление величия.

– Оскорбление величия, – повторил я. – Очень остроумно, принимая во внимание тот факт, что преступление имеет место тогда, когда величие посчитает, что его оскорбили. Это проще простого. Только на этот раз наказание, пожалуй, вполне заслужено...

– Это уж точно. – Мой собеседник засмеялся так, что его козлиная бородка заходила ходуном. Выпил кружку до дна и громко проглотил напиток. Рыгнул. – У императора как раз гостило посольство польского короля. Представляете?

Я много слышал о поляках и о том, что во время официальных встреч они придают необыкновенное значение соответствующим процедурам, этикету и соблюдению соответствующей иерархии. А если они решали, что кто-то их проигнорировал или задел их честь, то они могли стать действительно неприятными. В конце концов, кто ещё, как не король Владислав, велел заживо четвертовать пять тысяч гданьских горожан, которые слишком поздно пришли к выводу, что недопущение польской армии в ворота города может расцениваться как оскорбление? Я не думаю, чтобы мероприятие, в котором приняло участие польское посольство, повысило в их глазах престиж Светлейшего Государя.

– Или его уволят с поста и посадят, – констатировал я, – или мы можем забыть о договоре.

– Канцлера? – Риттер широко распахнул глаза. – Не думаете же вы…

– Если он его простит, поляки решат, что он слабый человек без чести, и с отчётом, выдержанным именно в таком духе, вернутся к своему королю. А вы ведь знаете, насколько они нам нужны.

– Королевство трёх морей… – выпалил Риттер.

– Чёрт с их морями. Главное, что у них есть армия, которая, хочешь – не хочешь, охраняет наши восточные границы. Однако если император прикажет наказать канцлера, то сразу все эти Теттельбахи, Фалкенхаузены, Нейбахеры и кто там ещё... Ба, да даже домашний арест с обязательным медицинским наблюдением они так просто не проглотят.

– Не понимаю его, – покачал головой Риттер. – И это очень меня злит!

– Канцлера или Светлейшего Государя?

– Конечно же, канцлера. – Пожал он плечами, словно удивляясь моей недогадливости.

– А это почему?

Он вылил в кружку остатки вина из кувшина и уныло заглянул в опустевший сосуд. Вздохнул. Вдруг кто-то разорался за его спиной, и мы увидели рослую женщину с толстым красным лицом и спутанными волосами. Она тащила за ухо мужичка, напоминающего перепуганную крысу. Именно эта женщина так ужасно кричала, прося все силы адские и небесные забрать от неё проклятого пьяницу, именуемого её венчанным мужем.

– Ногой её, ногой! – оживился было Риттер, но увидев, что глаза мужчины выпучены от страха, лишь ещё раз вздохнул. Вновь повернулся ко мне.

– Как поэт, драматург и писатель я должен знать тайны человеческой души и законы, которые регулируют поведение человека. Вы и сами знаете, что для описания природы нужно прежде всего знать направляющие её механизмы. Но в этом случае... – он покачал головой: – Я беспомощен.

– Как и любой, кто стоит перед лицом безумия, – утешил я его.

– Слава Богу, что, по крайней мере, я могу различить звучание струн, движущих женские сердца, – сказал он не в тему, и ещё раз посмотрел в кувшин в тщетной надежде, что сосуд сумел чудесным способом наполниться. – Купите ещё выпить, мистер Маддердин?

– Куплю, – вздохнул я. – Что тут поделать?

Он от души рассмеялся.

– Я знал, что вы хороший человек, – сказал он, склоняясь в мою сторону. – Но вот с женщинами вам не везёт… – добавил он.

– Такая уж у меня судьба, – ответил я спокойно. – Но я рад, что вам везёт за нас двоих.

– Ну, это, действительно, правда, – заявил он без лишней скромности и покачал указательным пальцем правой руки. – Знали бы вы, как хорошо быть артистом, осенённым славой и уважением...

– Например, как вы? – перебил я его.

– Как вы угадали, – засмеялся он снова, не чувствуя иронии в моём голосе. – Мой блеск привлекает женщин, как мотыльков. – Он снова посмотрел на дно кувшина. – Вы должны были купить выпивку, – заявил он осуждающим тоном.

Я приподнялся с места и кивнул трактирщику.

– Ещё раз то же самое, – приказал я, и он улыбнулся, показывая гнилые зубы.

Я вернулся к Риттеру, который нервно барабанил пальцами по столешнице.

– Как начну, не могу остановиться, – проворчал он недовольно и покачал головой. – Что ж делать, если художественная фантазия, видимо, требует, чтобы её стимулировали благотворными возлияниями.

– А много в последнее время вы написали под влиянием этого стимула? – Спросил я насмешливо.

– Пока я прервался на творческие размышления, – ответил он надменно, глядя куда-то поверх моей головы, словно на прелом закопчённом потолке трактира хотел найти музу. – Но, поверьте, что скоро я соберу богатый урожай из посеянных зёрен моего таланта... И поверьте, что тогда, – он снова покачал пальцем, – я о вас не забуду.

– Сердечно вас благодарю, – проворчал я.

– Да, да, никто не скажет, что мастер Хайнц Риттер забывает о друзьях. Вообразите себе, какое я буду иметь влияние, когда стану императорским драматургом? А сколько женщин… – Он задумался, улыбаясь своим мыслям.

– Не думал, что вам не хватает счастья в любви.

– Женщин никогда не бывает достаточно, мастер Маддердин, – изрёк он поучительно. – Такова наша мужская природа, которая заставляет нас бросать семя на плодородное лоно. Вот вы дарите свои ласки светловолосой молодке с изящной попкой и небольшими грудками, но уже, почти в это же время, мечтаете провести сладкие минуты со зрелой брюнеткой, с ногами словно греческие колонны и грудями, похожими на штормовые волны.

– То есть с брызгами пены на верхушках? – спросил я невинным тоном.

– Ничего вы не понимаете в искусстве. – Нахмурился он, поняв, что я над ним подшучиваю. – Метафора и сравнение являются средствами художественного выражения, и автор в этом случае отпускает вожжи фантазии, чтобы слушателю или читателю яснее рисовался перед глазами образ, который возник в его богатом воображении.

Я мог шутить над Риттером, но в его словах была определённая правота. Ведь самый красивый тот берег, который только-только появился на горизонте, а самые благоуханные цветы растут в саду соседа. Я вздохнул над недостатками человеческого характера и подумал: какое счастье, что то, что касается обычных людей, не относится к верным слугам Господним.

Трактирщик вынырнул из-за занавески и поставил перед нами кувшин с вином.

– Может, похлёбочки? – предложил он заискивающе. – Только что сварена, из нежнейшего мяска, на вкуснейшей подливочке. А к ней подам свежевыпеченного хлебушка… Не желают ли господа?

Я молча взглянул на него, и улыбка медленно угасла на его щекастом лице.

– Ну, не буду больше вас беспокоить, – прошептал он и исчез за занавеской.

– Вообще-то, я бы что-нибудь съел... – проворчал Риттер, наливая вино в кружки. Рука его немного дрожала, но он не уронил ни капли.

– Станеместьи пить, ибозавтраумрём – сказал я ироничным тоном.

– Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо день завтрашний сам будет заботиться о своём – поэт ещё достаточно соображал, чтобы также ответить цитатой из Писания, и от радости, что нашёл столь остроумный ответ, хлопнул себя ладонями по бёдрам.

Я поднёс кружку ко рту и попробовал напиток. Вино было весьма неплохим для своей цены и быстро ударяло в голову.

По крайней мере, оно нравилось Риттеру, ибо мне требовалось нечто большее, чтобы погасить мрачные мысли, которые в последнее время редко изволили меня покидать.

– Может, споём? – предложил Риттер, хотя его язык уже немного заплетался. – Знаю я одну провансальскую песенку…

– Нет, – отказался я наотрез. – Я ещё слишком трезв для провансальских песенок.

Риттер беспокойно заёрзал на стуле, и стул опасно заскрипел.

– Тогда, может быть, пройдёмся по городу? – Он машинально погладил свою козлиную бородку.

– Хайнц, вы знаете, сколько в Аахене стоят хорошие шлюхи? – спросил я, поскольку знал, что он имеет в виду. – Цена на их услуги обратно пропорциональна состоянию моих финансов, – добавил я.

Некоторое время он обдумывал только что услышанные слова, затем посмотрел на меня, кусая губу.

– Не надо сразу идти к хорошим. – Он пожал плечами. – А-а-а, я думаю, это значит, что у вас вообще нет денег?

– Гений, – воскликнул я с наигранным восторгом. – Чистый гений! Как вы до этого додумались?

– Слишком много вы тратите, – заявил он, целясь в меня указательным пальцем. – Со всем уважением, мастер Маддердин, но деньги что-то у вас не залёживаются... Вы должны доверить мне опеку над общими финансами.

– Общими? Ха, не премину последовать этому превосходному совету, – сказал я кисло, потому Риттер начал уже действовать мне на нервы.

Эти финансы были такими общими, что я их только добывал, а он только тратил. И подобное положение вещей я терпел, в принципе, только по одной причине. Я знал, что если бы Хайнц имел деньги, то не прятал бы их по карманам, а пригласил бы вашего покорного слугу на основательную попойку в сочетании с другими развлечениями. Такова уж была его щедрая натура, хотя жаль, что к ней не прилагалось богатство.

Драматург снова разлил вино по кружкам. Ну, не буду скрывать, мы пили в быстром темпе. Я всё больше и больше злился, что вино на меня вообще не действует.

– Могу спеть вам песню о принцессе Индре, которая давала всем окрестным пастухам… Хотите?

– Чего давала? – Спросил я без интереса.

– Что было хорошего, – засмеялся Риттер, поперхнулся вином и долго кашлял. Я не похлопал его по спине. – Плохо пошло, – прохрипел он наконец и вытер блестевшие от слюны губы. – Ну и? – спросил он через минуту весёлым уже голосом, хотя и по-прежнему немного хрипло. – Про Индру? Вы быстро выучите припев…

– Гвозди и тернии! Откуда я беру столько терпения?! – Рявкнул я.

– Как там было? – Риттер, казалось, не обращал на меня внимания.

– Телом была как снег бела, вся дрожала, когда её палкой угощали, – затянул он сдавленным голосом

– Если это провансальская песенка, то я польский воевода, – сказал я.

– Ну, эта как раз моя, – проворчал он и начал выбивать пальцами ритм на столешнице, одновременно бормоча что-то себе под нос.

– Как раз, – фыркнул я. – Занимайтесь лучше драмами. – Я махнул рукой. – И так не сравнитесь с Педро…

– Педро Златоуст? – спросил он, поднимая взгляд. – Знаете его?

– Знаю, – ответил я, поскольку знаменитый бард некогда имел передо мной долг благодарности, который ему удалось погасить с лихвой.

– Он сейчас здесь, – сказал Риттер, а прозвучало это как «онщаззесь». Наверное, он был более пьян, чем я думал. – Карьеру делает... – возмутился он. – Рифмоплёт... – добавил он насмешливо.

– Это в вас говорит зависть…

– Куда-а там. – Он замахал рукой так быстро, что я едва успел убрать кружку, которую в ином случае он неизбежно смахнул бы рукавом. – Вы знаете, что он потерял глаз?

– Ничего себе! – удивился я. – Бандиты? Дуэль?

– Куда-а там, – повторил он. – Конкуренция, не бандиты.

– Конкуренция?

– Рита. Златовласка. Это вам о чём-то говорит?

Говорило, и много. Но я пока не собирался сообщать об этом Риттеру.

– И? – спросил я.

– И она выцарапала ему глаза, то есть глаз. Один. За то, что написал о ней балладу, где назвал её Ритой Плоскодонкой. И с тех пор все только так о ней и говорили, а как приезжала на спектакли, смеялись ей прямо в лицо. Ах, мастер Маддердин, женщины очень чувствительны по поводу своих прелестей...

Я был рад, что моя давняя интрига дала столь значимые результаты, тем не менее, мне немного жалко было Педро Златоуста, который потерял глаз в результате достойной сожаления вспыльчивости Риты. Ну что ж, никто его ни к чему не принуждал, а за художественную свободу иногда приходилось, как видно, платить высокую цену.

– За Педро. – Я поднял кружку. – Чтобы ему оставшийся глаз хорошо служил!

– За Педро, – подхватил Риттер, стукая своей кружкой в мою. Хорошо, что я немного отдёрнул руку, ибо, без сомненья, в противном случае он разлил бы обе порции напитка.

* * *

Приглашение во дворец, занимаемый польским посольством, честно говоря, меня поразило. О моём пребывании в столице не знало даже местное отделение Святого Официума, хотя вежливость обязывала, чтобы, даже не находясь на службе, я доложился начальнику Инквизиториума, которым в настоящее время и в течение многих лет был Лукас Эйхендорф. В этот раз, однако, я не выполнил этой формальности, так что мне было интересно, откуда польский посол – воевода Анджей Заремба – узнал о пребывании вашего покорного слуги в Аахене. Ну, и интересно, чего он от меня хотел...

Здание, занимаемое поляками, находилось прямо за собором Иисуса Триумфатора, посреди большого красивого сада. Это был двухэтажный дворец с башней в форме купола, ко входу вели белые колонны и широкие мраморные лестницы. Охранникам у ворот я показал письмо с печатью, и после этого слуги без промедления провели меня в комнату, которую занимал посол. Воевода был высоким пузатым мужчиной с длинными седыми усами и черепом, окружённым венком столь же седых волос. У него были улыбающиеся голубые глаза и мясистые губы, выдающие обжору и лакомку. С виду он напоминал богатого весёлого купца или благодушного помещика. Но из того, что я знал, он не был ни весёлым, ни благодушным. Зато был невероятно богатым. Польское посольство въехало на улицы нашей столицы, ведя сорок рысаков благородных кровей, каждый из которых был подкован золотыми подковами. И поляки не переживали, когда кони их теряли. Безусловно, к огромной радости черни. Видимо, было даже несколько убитых в яростном бою, который наши горожане устроили за золотые подковы.

– Ваша милость. – Я поклонился настолько глубоко, чтобы поклон можно было считать достаточным доказательством уважения, но не настолько, чтобы его восприняли как признак подобострастия.

– Садитесь же, садитесь, мастер инквизитор – предложил Заремба на латыни. – Гость в дом, Бог в дом, как говорят. – Жестом он приказал слуге, чтобы тот положил мне еды и налил вина.

Я поблагодарил, садясь в кресло, обитое пурпурной шёлковой камкой.

– Вы слышали о происшествии, которое случилось во время аудиенции, которую соизволил дать нам Светлейший Император? – Прямо спросил он без предисловий.

– Кто не слышал, господин. Весь город…

Он покивал головой, на вилку с двумя зубьями насадил огромный кусок мяса, прожевал и запил вином. Слуга тут же наполнил его кубок.

– Пейте, инквизитор, не люблю заливать глаза в одиночку.

Я послушно взял кубок и выпил, рассматривая этот дорогостоящий сосуд. На основании стояла фигура бородатого Атласа, который мощными руками поддерживал чашу кубка, словно небесные своды. Естественно, всё это было вырезано из золота, а на боку чаши красовалось изображение вставшего на две лапы льва, возвышающегося над шлемом в короне. Герб рода Заремба. Я выпил. Причмокнул, ибо вино было действительно высшего сорта. Слуга немедленно долил мне дополна.

– Странное происшествие, вы не находите?

– Я согласен, ваша милость. Но уже древние врачи писали, что безумие проявляется у некоторых людей как гром с ясного неба. Бывает следствием переутомления, чревоугодия, пьянства, жизненных трагедий... Таится, как змея, беззвучно, невидимо, чтобы внезапно напасть и укусить со всех сил.

– Может быть. – Он выпил снова, сильно наклоняя голову назад. Его щёки покрылись лёгким румянцем. – Пейте, пейте, – поторопил он меня.

Воевода, как видно, был человеком, не чурающимся удовольствия выпить, а поскольку вино из его запасов было высшего качества, то я мог только радоваться, что он не имеет привычки экономить на гостях.

– Я слышал о вас, – сказал он, казалось бы, не в тему. – Мне стало известно, что вы друг друзей. – Я почувствовал на себе изучающий взгляд голубых глаз.

– Я стараюсь помогать ближним, когда они в беде, – ответил я.

– И правильно. – Поляк кивнул головой. – Значит, теперь вы поможете мне.

Не скажу, что не ожидал подобного поворота дел, но не скажу и того, что меня не смутил факт столь быстрого исполнения ожиданий.

– Я верный подданный Светлейшего Императора, – сказал я осторожно.

– И правильно, – повторил воевода. – Вашу верность никто не собирается подвергать испытанию. Каждый подданный должен хранить верность своему сюзерену, ибо именно так, и не иначе, устроен мир. За здоровье императора! – Он поднял кубок.

– Послушайте, инквизитор, – продолжил он, когда мы уже выпили тост. – Я знаю, что вы человек опытный в раскрытии всякой пакости, которую Сатана в злобе своей насылает на люд Божий. И именно для этого вы мне и нужны.

Я понял, конечно, что речь идёт о раскрытии тайн, а не пакостей, тем не менее, я мысленно улыбнулся. Только мысленно, ибо воевода не производил впечатления человека, которого бы позабавило, что на его ошибки указывает кто-то более низкого статуса.

– Если у вас есть какие-либо подозрения о колдовстве или ереси, господин, может, следует официально уведомить Инквизиториум…

Он грохнул кулаком по столу, аж задрожали тарелки и кубки, а я прервался на полуслове.

– Сто золотых дублонов, – объявил он, – за ваше время, усилия и способности. Ещё три сотни, если найдёте то, за что стоит платить.

Взглянул на мой наполненный (снова!) до краёв кубок.

– А вы что? Обет воздержания?

– Со всей определённостью, нет, господин, – ответил я. – И покорнейше прошу, чтобы вы позволили мне поднять этот кубок за здоровье знаменитого короля Владислава.

– Позволяю. – Воевода опорожнил кубок между слогами «поз» и «воляю», да так быстро, что пауза почти не была слышна.

– Это царское вознаграждение, – вернулся я к разговору, а поскольку я и в самом деле был поражён высотой предлагаемого гонорара, это должно было прозвучать более чем честно. Воевода улыбнулся. – Но я до сих пор не знаю, за какие услуги должен его получить.

– Странные события происходят в последнее время в окружении твоего владыки, инквизитор. Убийство жены, кража драгоценностей, нападение на самого императора, а теперь это...

– Сейчас…

– Не удивляйся, что не слышал об этом. – Он пожал плечами. – Однако поверь мне, что канцлер уже четвёртый человек при дворе, с которым происходит невероятный... – сделал паузу – случай. Предыдущие трое были отправлены в свои родовые владения и переданы под опеку медиков, так как состояние их рассудков вызывало, и из того, что я знаю, по-прежнему вызывает, опасения... Я люблю играть в кости, инквизитор, – добавил он через некоторое время. – И если кому-то четыре раза подряд выпадает шестёрка, я чувствую себя обязанным проверить, нет ли здесь мошенничества.

– Если ваша милость позволит... Кем были предыдущие три человека, чьё поведение было так необычно? И при чём здесь смерть императрицы?

Не было ничего удивительного, что он знал больше меня. Только идиот мог полагать, что поляки не содержали шпионов при императорском дворе. А Заремба был одним из самых доверенных советников польского короля. Вероятно, именно к нему попадали отчёты агентов.

– Вы слышали, что она умерла при родах, да? – спросил он и засмеялся. – Ну, пейте, пейте, что вы всё время тянете... – добавил он. – С сожалением констатирую, что нет в вас дионисийского духа!

Ссылки на языческие верования у нас не приветствовались, но не было смысла сообщать об этом Зарембе. Я слышал, что во время предыдущего визита к императорскому двору, пьяный в дым воевода встретил камергера и спросил: «Скажите-ка, любезный, где здесь можно посрать?». «Вам, воевода? Везде», – ответил камергер вежливо и правдиво. Ибо Зарембе было позволено в сто раз больше, чем простому смертному. Поэтому, если бы он сказал мне перед каждым тостом проливать на землю вино в честь Бахуса, я бы тоже не стал протестовать.

– Покорно прошу простить, господин воевода, – повинился я, хватая кубок.

Мы снова выпили до дна, и слуга снова долил доверху.

– А он…? – Я показал глазами на слугу.

– Не бойтесь. Он глух и нем, только не из-за физического дефекта, а по собственной воле.

– Не понимаю…

– Никогда не произнесёт даже слова, из тех, что были здесь сказаны, ибо нас связывает пролитая кровь, – пояснил Заремба. – Он отдал бы жизнь за меня, как и я за него.

– Но, господин, разница в положении… – осмелился я сказать.

– Разница в положении, – презрительно фыркнул он и посмотрел на мой полный кубок. Поднял свой. – В очередной раз хотите меня оскорбить воздержанием?

– Никогда бы не посмел! – Мы выпили.

– Для нас важны лишь кровь и честь, – пояснил воевода. – На поле боя все мы равны, ибо и та же кровь сочится из наших вен, и больно нам одинаково.

Воевода Заремба, несомненно, был романтическим идеалистом. А поскольку этот самый романтический идеализм нас сблизил, то я обратился к нему со всей искренностью.

– Только что я могу, господин воевода? Скажу честно: я не знаю Аахена, и приехал только на короткий отпуск, какой соизволил мне дать Его Преосвященство епископ Хез-Хезрона. Что ещё хуже, у меня нет здесь информаторов, можно даже сказать, что я никого не знаю. В Хезе я мог бы постараться вам услужить, но здесь... – я развёл руками, – простите.

Он некоторое время смотрел на меня из-под нахмуренных бровей, потом улыбнулся.

– Вы честный человек, – сказал он. – И я рад видеть, что меня не обманули на ваш счёт.

Я заинтересовался, кто предоставил полякам информацию обо мне, но не собирался спрашивать, и не надеялся, что мне ответят.

– Да-а. – Он потёр пальцами выпуклый нос. – Я ведь всё это знаю, инквизитор, и я пригласил вас не для того, чтобы вы вежливо отказались. Я слышал об одном человеке, который может быть нам полезен. А вы его знаете ещё со времён учёбы в Академии.

– В Академии Инквизиториума? Кто это, если не секрет?

– Франц Лютхофф, – пояснил он.

Я задумался. К сожалению, у меня не было гениальной памяти моего друга Курноса, и поиск имён из далёкого прошлого не даётся мне с лёгкостью. Тем более что, как видно, Франц Лютхофф не отметился в моей жизни ни хорошим, ни плохим, раз уж я не мог его вспомнить.

– Не помню, – буркнул я, но уже через миг хлопнул себя по колену, ибо память начала проясняться. – Хотя подождите, это случайно не рыжий такой, с веснушками?

– О! – Воевода поднял палец. – Тепло, тепло. Ну, давайте выпьем, а то вино испаряется.

Любой повод годился, и мы снова выпили до дна.

– Лютхофф меньше года назад вёл один допрос, протоколы которого были уничтожены. А я, инквизитор, хочу знать, что такого было написано в этих протоколах.

Уничтожение документов было преступлением. Этого в Инквизиториуме не практиковали, и я не слышал о подобных случаях. Бывало, некоторые следствия засекречивались, а подозреваемые попадали в высшие инстанции вместе со всеми касающимися их бумагами. Я сказал об этом Зарембе.

– Я знаю. – Он кивнул головой. – Однако у меня есть причины верить, что в этом случае поступили иначе, нарушив правила, которые у вас действуют.

– Осмелюсь поинтересоваться, господин воевода, почему вы не спросите у самого Лютхоффа?

– Лютхофф уже много месяцев лежит в госпитале аахенского Инквизиториума. И, похоже, недолго протянет. Вы сможете добраться до него, если попросите о гостеприимстве здешних инквизиторов.

Безусловно, я мог так поступить. По крайней мере, мне был бы обеспечен бесплатный ночлег и еда, что в моём финансовом положении было бы вовсе не глупо. Я мог также заболеть и попасть в лазарет, и там по душам поговорить с Лютхоффом, как один страдающий болезнью человек с другим страдающим болезнью человеком.

– Не были бы вы столь любезны, господин воевода, поведать мне, чего хотя бы приблизительно касалось следствие? А главное, кто был допрошен?

– Съешьте что-нибудь, инквизитор, а то вы так быстро напьётесь. – Заремба положил на мою тарелку солидный кусок жаркого, и этот жест определённо свидетельствовал о его предупредительности.

Тарелки были из серебра. В центре был выгравирован герб рода Заремба, а края покрыты сценами из Крестного Пути.

– Покорно благодарю, ваша милость.

Я попробовал и обомлел. Жаркое было замечательным. Нежное, ароматное, отлично приправленное. А соус? За описание вкуса этого соуса должен бы взяться поэт!

– Ваш повар, господин воевода… – оторвался я от еды. – Слов не найти для описания его таланта.

Наверное, он поверил, что я не хочу ему льстить, ибо я сам слышал в своём голосе искренний восторг. Он тоже отведал.

– Неплохо, неплохо. – Зачавкал он. – Так уж оно попросту есть, – добавил он без лишней скромности. – Ни в одной другой стране нет такого доблестного рыцарства, таких красивых женщин и таких отличных поваров. Но к делу... Допрашивали некоего волшебника, – пояснил он, возвращаясь к моему вопросу, – известного под именем доктора Магнуса из Падуи.

– Никогда о таком не слышал, – ответил я, как только успел проглотить. – Среди этого бардака кто угодно может назваться Магнусом.

Он кивнул, признавая мою правоту.

– В течение долгих лет он был монахом, а потом сбежал из монастыря и бродил по всей Европе. Я знаю, что его даже объявили в розыск, поскольку подозревали в делишках, несовместимых с нашей святой верой. Однако ему удалось избежать как петли, так и вашей опеки, – он подмигнул мне, – и исчезнуть на несколько лет. Но, наконец, он появился в Аахене, где ваш прыткий коллега совершенно случайно поймал его и арестовал.

– И что было дальше? – позволил я себе спросить, поскольку Заремба прервался и явно ожидал моего вопроса.

– Допрошен под пыткой. Умер.

Я зашипел. Смерть подозреваемого во время следствия свидетельствовала о вопиющем отсутствии профессионализма. Да, когда-то и у меня такое случилось, но осмелюсь утверждать, что произошло это не по моей вине, ибо я не успел даже коснуться допрашиваемого, когда он вытаращил глаза, покраснел и умер. А я только объяснял ему принцип действия пилы для резки костей, поскольку презентация инструментов была привычным началом каждого квалифицированного допроса.

– Документы уничтожены, – добавил он, но об этом я уже слышал.

– При всём уважении, господин воевода, я вынужден отказаться, – сказал я с искренним сожалением, ибо сто золотых дублонов очень бы мне пригодились.

Заремба уставился на меня, даже не рассерженный, а удивлённый. Наверное, ему редко доводилось слышать отказ.

– Опять у вас полный кубок, – заявил он осуждающим тоном. – Боитесь, что я подсыплю вам яда? Или может, вино вам не по вкусу?

–Оно великолепно, господин, насколько это может оценить нёбо человека настолько убогого, как я – ответил я, и мы в очередной раз выпили до дна. Слуга почти в тот же миг долил напитка.

– Почему вы хотите отказаться оказать мне услугу? – Заремба вперил в меня тяжёлый взгляд.

– Содержание допросов, проведённых Святым Официумом, может быть раскрыто публично только с особого разрешения руководителя местного отделения Инквизиториума. В некоторых случаях требуется даже согласие канцелярии Его Преосвященства. Я не могу нарушить закон, который поклялся охранять, – объяснил я.

Он внимательно смотрел на меня и стучал перстнями по столешнице.

– В таком случае, давайте заключим соглашение, – сказал он наконец. – Вы расследуете это дело и сами решите, хотите ли вы поделиться со мной полученной информацией. Сто дублонов, так или иначе, ваши.

Заремба был не только щедрым человеком. Он был человеком, вызывающим симпатию и уважение. Больше всего мне понравилось, что он не попытался купить мои угрызения совести и взяткой убедить, чтобы я нарушил правила Официума. А его решение означало одно: воеводе важнее, чем узнать секреты этого дела, было то, чтобы оно было решено. Если, конечно, вообще существовало какое-либо «дело». У меня не было сомнений в том, что я был всего лишь одним из инструментов, которые он намеревался использовать. Наверняка, он так или иначе привлёк к делу своих агентов при императорском дворе, хотя, скорее всего, они до сих пор ничего не добились.

– Это более чем щедрое предложение, – признал я. – Сделаю всё, что в моих силах, господин.

Воевода кивнул, словно ничего другого от меня и не ожидал.

– Но могу ли я, однако, задать несколько вопросов?

– Спрашивайте.

– Откуда ваша милость знает об уничтожении протоколов? Кто осмелился отдать такой приказ? Чего касалось расследование? И, наконец, самое главное: кто помогал Лютхоффу во время следствия? Ведь должны же были быть по крайней мере писарь и палач.

– Обоих нет в живых. Писаря сбила разогнавшаяся карета, палач погиб в драке за городом. Вот незадача, правда, инквизитор?

– А Лютхофф умирает в лазарете… Это действительно большая незадача, ваша милость.

– Я не знаю, кто отдал приказ уничтожить документы. По вашему мнению, кто мог это сделать?

– Никто, господин воевода! Даже канцелярия епископа не имеет такого права. Кто-то должен был нарушить правила. Но это строго карается.

– Кто мог потребовать от инквизиторов отдать эти документы?

– Епископ и папа. И никто иной.

– Мы оба знаем, что есть ещё кое-кто иной, – он особо выделил два последних слова. – Однако об этом говорить не будем, ибо, насколько я знаю, дело не касается ни монастыря Амшилас, ни Внутреннего Круга.

– Какого круга? – Я широко распахнул глаза, надеясь, что моё удивление подлинно и искренне, поскольку я не собирался обсуждать с послом иностранного государства настолько щекотливые темы.

– Документы потребовали папские посланники. Оригиналы и копии. – Заремба усмехнулся из-под усов, игнорируя мой вопрос.

– Может, ваша милость знает, кто был этим посланником?

– Брат-элемозинарий Маурицио Сфорца.

– Что?!

– Вы знаете этого человека?

Да уж, я знал. И мне было приятно узнать, что есть часть моей жизни, о которой польский аристократ ничего не знает.

– Да. – Я кивнул. – И осмелюсь сказать, что это отъявленная сволочь, простите на грубом слове, господин воевода.

– Слышал я слова и похуже. – Заремба снова усмехнулся.

– Он всё ещё парализован?

– А как же. Два человека носят его в специально приспособленном кресле. Может, вы знаете, что означают буквы ГЛ, вырезанные на его щеках?

– Они происходят от имени и фамилии Гаспара Лювайна, прозываемого Весёлым Палачом из Тианнона. Весёлый Палач разукрасил его так однажды ночью, а после пропал, – объяснил я.

– Вы хорошо осведомлены на этот счёт…

– Я был тогда в Столпене и вместе со Сфорцей проводил одно расследование. Он хотел отдать меня под папский суд.

Заремба протяжно присвистнул.

– Так вы с братом элемозинарием друг друга не любите, а? А вы знаете, что он сейчас здесь? В Аахене?

Я не знал, но эта информация не могла улучшить мне настроение.

– Он теперь важная персона, – добавил воевода, что меня ещё больше опечалило. Только подумать, что однажды ночью я мог безнаказанно убить Сфорцу! Теперь я жалел о своей кротости. – Вернёмся, однако, к делу, только прежде давайте выпьем, а то у меня язык сохнет. – Заремба на этот раз сам разлил вино в кубки, так как его слуга только что исчез за дверью. – Так, о чём это я... – начал он, когда уже проглотил напиток.

– Чего касалось расследование? – Напомнил я ему.

– Чёрной магии. Это всё, что я знаю.

По всей вероятности, знал он намного больше, чем хотел показать. Однако не было смысла давить, так как Заремба не производил впечатления человека, которого можно было уговорить, чтобы он сказал больше, чем хочет.

– И ещё одно, господин: кем были предыдущие три человека из окружения императора, которые, по мнению вашей милости, повели себя столь необычным образом?

– Вам это ничего не даст. – Он пожал плечами. – Их отправили в родовые владения, и из того, что я знаю, они живут там, отгородившись от мира. Иоахим Клузе, императорский виночерпий, Зигфрид Гильдебрандт, медик, и Гедеон Тахтенберг, конюший.

Эти имена ничего мне не говорили, тем не менее, я отложил их в памяти. Надо признать, что до недавних пор безумие охватывало людей, занимающих не самые важные позиции, хотя, безусловно, слова «виночерпий» или «конюший» не следовало понимать буквально, ибо, чтобы занять подобную должность, нужно было обладать хорошей родословной и значительными связями.

– Медик, – проговорил я. – Если я верно понял слова вашей милости, именно он стал причиной трагической смерти светлейшей государыни?

– Не знаю подробностей, – ответил Заремба. – Кроме того, что он вырезал плод из её чрева, прежде чем кто-либо успел его остановить.

Я посмотрел на него таким взглядом, будто он сейчас признался в том, что является изнывающей от желания прекрасной девушкой. В таком мире, как наш, мире неожиданных событий и головокружительных поворотов судьбы, редко можно удивить чем-то инквизитора Его Преосвященства. Но на этот раз слово «удивление» не передавало даже части моих ощущений.

– Ваша милость, вероятно…

– Нет, я не шучу и не издеваюсь, – опередил он мой вопрос. – Не думаю, чтобы смерть была хорошим поводом для шуток. – Он перекрестился. – Господи, упокой с миром души этой несчастной женщины и её нерождённого ребёнка.

Я перекрестился вслед за ним.

– И он не наказан, не осуждён…

– Сумасшедший? Несущий околесицу и плюющийся пеной, словно бешеный пёс?

И всё-таки Заремба знал подробности той занимательной истории.

– Не стали выносить сор из избы. И правильно. Я и сам бы так поступил.

Я вдруг понял, насколько большую власть имел этот человек. Польша была огромной страной, правда, со значительной частью территории покрытой непролазными чащами, но, тем не менее, огромной. А этот человек, может, и не управлял Польшей, но в управлении ею принимал значительное участие. И вот теперь у меня была возможность сидеть с ним за одним столом. С феодалом, который одним движением руки мог решать судьбы городов, людей и целых стран. Я верил, что он замял бы подобный скандал и без колебаний пошёл бы на устранение его свидетелей. Пришлось также признать, что я не слишком обрадован тем, что стал одним из посвящённых в подобную тайну. Зарембе даже не нужно было меня предупреждать, чтобы я ни с кем не говорил об этом деле. Если бы он это сделал, всё выглядело бы так, будто он определённо считает меня полным дураком.

– А что с попыткой убийства Светлейшего Государя, господин воевода?

– Тахтенберг. Вилами. На конюшне. Можете себе представить?

Я мог это представить, хотя и с трудом. Логично было бы, если бы дворянин попытался убить императора при помощи кинжала, меча, в худшем случае – яда. Но вилами? Словно какая-то деревенщина?

– Трудно поверить… – только и ответил я.

– Трудно, да… Но вы сами говорили, что безумие охватывает некоторых людей словно молния с ясного неба.

– Но вилами?!

– Слава Богу, не попал, – проговорил Заремба.

– Были ли свидетели этого происшествия, господин?

– Были. Хорошее слово. Именно были. Нет, нет. – Он заметил мой взгляд и замахал руками. – Они не убиты, если вы об этом подумали. Второй лекарь отправлен с экспедицией в Абиссинию, а конюх сидит в тюрьме.

– С экспедицией Маркуса Кеслинга? – Спросил я. – Ну тогда уж лучше было бы оказать ему милость и попросту убить.

Воевода рассмеялся.

–Из ваших слов следует, что вы не верите, что Кеслинг когда-нибудь вернётся?

И он был прав. Маркус Кеслинг отправился в путь, чтобы через Египет попасть в Абиссинию и проверить, справедливы ли слухи о могущественном христианском короле, владеющем этими землями. На мой взгляд, шансы вернуться у него были примерно такие же, как у мухи, отправленной для исследования паутины.

– А экспедиция, которую отправили в Китай, вернулась, – сообщил Заремба. – Хоть это и заняло у них три года. Насколько я знаю, в Кракове издан подробный отчёт об этом путешествии. Весьма занимательное чтение, инквизитор. Я прикажу отправить вам экземпляр.

– Покорнейше благодарю, ваша милость. Буду премного вам обязан, – ответил я искренне и вполне уверенно, поскольку это был первый рассказ очевидцев, и мне было действительно любопытно, что они нашли в Китае.

– Может, и Кеслинг вернётся. Выпьем за него. – Мы подняли кубки, а затем Заремба встряхнулся, как мокрый пёс, и усмехнулся. – Я уже чувствую приятный шумок в голове, – объявил он с удовлетворением в голосе. – Но вернёмся к беседе. Хотите ли вы ещё что-нибудь узнать?

Вино у воеводы было хмельным и крепким. Оно ударяло в голову, и я, честно признаюсь, чувствовал уже нечто большее, чем просто невинный шумок. Бог, правда, благословил меня особенной стойкостью к воздействию алкогольных напитков, однако я надеялся, что Зарембу ждут важные государственные дела, и он не намерен продолжать нашу встречу до тех пор, когда его или меня придётся выносить из комнаты.

– Того, что я услышал, мне пока достаточно, господин воевода. Я незамедлительно приступлю к работе.

– Хорошо. – Он кивнул. – Мне нравится ваш запал. Ну, тогда идите…

Я встал, стараясь скрыть облегчение.

– И ещё кое-что, – обронил он, когда я уже откланивался, стоя в дверях. – Я устраиваю пир. В субботу, на следующей неделе. Вы будете желанным гостем.

У меня потекли слюнки при мысли о блюдах, которые приготовит польский повар. Однако я знал, что не должен появляться во дворце Зарембы.

–Простите, ваша милость, но я не думаю, что общество инквизитора...

– Польский воевода может приглашать, кого захочет. И никому до этого не должно быть дела, – прервал он меня злым голосом – А если кому-то не нравятся мои гости, он знает, где дверь!

Мне не оставалось ничего другого, кроме как поклониться ещё раз и искренне поблагодарить за милость, воспользоваться которой я всё же не собирался.

* * *

Штаб-квартира Инквизиториума в Аахене была настоящей крепостью. И отнюдь не потому, что инквизиторы ожидали внезапной атаки. Она лишь должна была свидетельствовать о мощи Святого Официума. Ибо именно в Аахене короновались императоры, здесь находился один из дворцов Светлейшего Государя, сюда часто съезжались курфюрсты и дворяне со всей империи, здесь часто останавливались иностранные посольства, наконец, этот город славился целебными горячими источниками. Кроме того, Аахен был городом соборов, церквей и монастырей, и из-за этого Святой Официум побеспокоился, чтобы его штаб-квартира в Аахене вызывала восхищение. Построенная из красного кирпича крепость была окружена высокими, в пятнадцать футов, мощными стенами, ощетинившимися сторожевыми башнями. Основные здания, расположенные в форме прямоугольника, окружали обширный двор. Я знал, однако, что эта впечатляющая постройка была практически пуста. Не было смысла содержать ни десятки солдат, необходимых для размещения на стенах, ни сотни человек обслуги, если в аахенском отделении Инквизиториума осталось всего тридцать инквизиторов. А считая гостей Официума, охранников и слуг, там, по всей вероятности, находилось не более ста человек. Между тем, глядя на эту крепость, я был уверен, что в случае необходимости она могла вместить и тысячу защитников. Но на её территории не было столь характерных для других замков мастерских. Здесь были лишь конюшни и пекарня, служащие только для нужд жителей крепости.

Ворота оставались открытыми настежь, у стены стояли два охранника с глефами в руках. Оба были одеты в кольчуги, на плечах у них были чёрные плащи с серебряным символом сломанного креста. Оба они были высокими, широкоплечими, бородатыми и суровыми. Их внешний вид не располагал к тому, чтобы попросить о привилегии войти на территорию Инквизиториума. Я подошёл, отметив, что они начинают ко мне присматриваться.

– Меня зовут Мордимер Маддердин, я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона. Я хотел просить о праве войти.

– Здравствуйте, мастер, – отозвался басом один из стражников. – Это большая честь для нас. Однако, в соответствии с полученными мной приказами, я должен попросить вас предъявить документы.

Конечно, лица, выдающие себя за инквизитора, карались со всей твёрдостью и суровостью, но я знал, что иногда находятся сумасшедшие, которые по глупости, или желая нажиться или покрасоваться перед окружающими, и в самом деле пытались притвориться должностными лицами Святого Официума. Однако притворяться инквизитором здесь – под стенами аахенской штаб-квартиры Инквизиториума – было бы безумием, даже не укладывающимся в голове. Но я понимал, что правила есть правила, поэтому достал из-за пазухи епископскую охранную грамоту, предписывающую всем служителям Инквизиториума оказывать посильную помощь Мордимеру Маддердину, лицензированному инквизитору из Хез-Хезрона. Охранник просмотрел документы, внимательно изучил печати, после чего отступил в сторону.

– Вы можете войти, мастер. Приветствуем вас от всего сердца. Соблаговолите подождать некоторое время, я позову кого-нибудь, кто вас проводит. – Он смерил взглядом замковые сооружения. – Здесь даже наши постоянные посетители часто теряются.

В этом я ни капли не сомневался.

Лукас Эйхендорф выглядел как брат-близнец охранников у ворот. Я мысленно исправился: они выглядели как его братья-близнецы, поскольку, видимо, подражание руководителю здесь было в моде. Таким образом, глава аахенского Инквизиториума был высоким, широкоплечим и чернобородым. Своей позой, взглядом и одеждой он больше напоминал опытного бойца, чем инквизитора. Я не видел его никогда прежде, но, безусловно, много о нём слышал, поскольку он находился на своём посту уже около десяти лет. Насколько я знал, он закончил обучение в Академии чуть раньше, чем я в неё поступил, и своей потрясающей карьерой был обязан сильному характеру, безоглядной верности и умению находить преданных сторонников. Нечасто эти три характеристики можно было приписать одному человеку.

Эйхендорф де-факто был вторым человеком в Инквизиториуме, сразу после Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона. Но эти должности разделяла такая пропасть, что Лукас мог быть смещён Герсардом в течение часа при помощи одного письма. Однако я знал, что епископ слишком мудр, чтобы избавляться от такого ценного сторонника, тем более что в случае приступа язвы, подагры, геморроя или кожного зуда он всегда мог выместить гнев на своих дворянах или инквизиторах в Хез-Хезроне, и ему не приходилось искать себе жертву аж в Аахене.

– Дорогой мастер Маддердин, – Лукас распахнул объятья, – сердечно приветствую в столице!

Это тёплый приём поразил меня, но и польстил. Даже если Эйхендорф лишь играл, для меня было ценно, что ему захотелось сыграть для меня.

– Наслышан о твоих достижениях, Мордимер, – пояснил он, указывая, чтобы я сел. – Между прочим, и о том, что ты сделал для всех нас в Виттингене. Ты не думал перебраться в Аахен? Я уверяю, что у меня нет таких капризов, как у Его Преосвященства. – Он засмеялся.

– Господи, не оставь его Своей милостью, – закончил я, довольный, что Эйхендорфу не чуждо моё имя и свершения. Что ж, каждый из нас, волей-неволей, имеет в себе немного грешной суеты, даже ваш покорный слуга, который считает себя человеком скромным и смиренным.

– Правильно. Пока Герсард здоров, то и мы здоровы. Но над моим предложением подумай.

– Это большая честь для меня, Лукас, – ответил я. – И я вам глубоко признателен. Боюсь, однако, что самый лёгкий способ заставить Его Преосвященство выписать мне запрет покидать Хез-Хезрон – попросить о переводе в другое отделение.

– Как вы там держитесь? – Он махнул рукой. – Последний раз я видел старика года три назад, и через час он меня уже допёк. Старый ворчун. И злой, как козёл...

Что ж, это были смелые слова для подчинённого епископа, но, коль скоро Эйхендорф так говорил, он, видимо, мог себе это позволить. Думаю, впрочем, что он знал меня достаточно, чтобы быть уверенным, что я не перескажу Герсарду содержание разговора. Кстати, если бы я даже пытался так поступить, я только навредил бы самому себе, ибо вверг бы Его Преосвященство в смущение. А смущённый епископ, со всей вероятностью, постарался бы сделать жизнь бедного Мордимера интересней с трудно описуемым результатом...

– Что привело тебя к нам, Мордимер? Чем я могу помочь?

– Я надеялся, если вы будете так добры, воспользоваться гостеприимством аахенского Инквизиториума.

– И только то? Ешь, пей, живи, сколько хочешь... – Он снова махнул рукой. – Ты здесь по делу?

– Боже, упаси, – ответил я честно, поскольку приехал в Аахена с подачи Риттера и ещё утром не знал, что буду заниматься каким-либо заказом, а тот, который я получил от польского воеводы, был весьма косвенно связан с делами Инквизиториума.

– Я прикажу показать тебе комнату, – сказал Эйхендорф. – Молитва на рассвете, завтрак сразу после.

Это были именно те неудобства, которые связаны с проживанием в отделениях Инквизиториума. Молитва на рассвете. Боже мой, на рассвете нужно засыпать, а не преклонять колени на холодных камнях! А завтрак лучше всего смаковать в ясный полдень. Это будет трудно, но мне придётся приспосабливаться к привычкам и образу жизни хозяев, если я не хотел быстро стать нежеланным гостем. Конечно, никто бы не выпроводил меня официально, но мне дали бы понять, что я не соответствую ожиданиям хозяев.

– Покорнейше благодарю, Лукас.

– Ты один приехал в Аахен?

– Нет. Вместе со мной путешествует драматург Хайнц Риттер, если это имя о чём-то вам говорит.

– Говорит, говорит. – Он рассмеялся, словно воспоминая приятное событие. – У нас ставили «Весёлых кумушек из Хеза». Весьма забавно... Можешь пригласить и его, если хочешь. Он может жить в крыле, предназначенном для гостей Официума.

– Покорнейше благодарю, – повторил я. – Хотя и не знаю, не пренебрежёт ли человек настолько светский, как он, нашим скромным житьём.

– Ох уж эти писатели, – фыркнул он. – Одни девки да вино на уме.

– Не каждый может так, как мы, найти счастье в молитвенном бдении, – признал я.

– Если хотите, можете отобедать с нами – пригласил он. – Мы недавно взяли повара из усадьбы канцлера. И поверьте мне, то, что он делает, это настоящая поэзия, Мордимер.

– Канцлера, – повторил я значительным тоном.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

– Уже знаешь, да? – спросил он. – Конечно, знаешь. Все знают, Жаль, что меня там не было. – Он весело хлопнул ладонью по колену. – Тем не менее, это плохая новость для Империи. Умным он сроду не был, – пожал плечами Эйхендорф. – Но я, однако, не ожидал, что он сумасшедший. Он теперь мог бы и элемозинарию руку пожать...

– Маурицио Сфорца, – произнёс я спокойно и уверенно, поскольку понял, о ком идёт речь.

– Ах, что за проклятая сволочь! – в голосе Эйхендорфа я почувствовал искреннюю неприязнь. – Он прибыл сюда как руководитель папских элемозинариев.

– Совсем вас допёк? – спросил я сочувствующе. – Я вполне могу это понять...

– Дело в Столпене. – Усмехнулся он. – Слышал, слышал. Тому Весёлому Палачу, что его так разукрасил, я с удовольствием пожал бы руку. Я слышал, что этот псих Сфорца хотел отправить тебя в Рим? Это правда?

– Правда. – Я кивнул головой. – Наверное, я и сейчас сидел бы в темнице под Замком Ангелов. Но осмелюсь спросить: почему вы думаете, что он сумасшедший?

– Хммм… – Он сложил руки. – Я неправильно выразился. Сфорца не сумасшедший, но одержим идеей, которую он считает своей миссией, что в его случае, впрочем, близко к безумию. Но при всём этом мы считаем его весьма и весьма опасным человеком. Не становись у него на пути, Мордимер, ибо здесь, в Аахене, у него сильные позиции и много сторонников. Удивительно, как ему удалось этого достичь, в его-то паршивой физической форме.

Мне было досадно это слышать, и я вновь пожалел, что решил лишь сыграть небольшую шутку, а не убить брата элемозинария. Ибо, как параличу, который разбил его ниже пояса, так и вырезанным на щеках буквам он был обязан не кому иному, как вашему покорному слуге. Конечно же, об этом он не знал, подозревая Весёлого Палача из Тианнона, которым я умело притворился. Это была моя маленькая тайна, и я не собирался ни с кем ею делиться, тем более что Сфорца, по-видимому, стал человеком ещё более опасным и ещё более влиятельным, чем когда-либо.

– И что это за миссия? Что за идея?

– Ослабить нас, может, даже заменить…

– Монахами? Священниками? – Фыркнул я. – Они не смогли бы разыскать и коровью лепёшку, даже если бы в неё наступили.

– Именно. Так и бывает, когда в нашу работу вмешиваются дилетанты. А между тем дела всё хуже и хуже, Мордимер. В Аахене уже некуда деться от этих скотов. Всюду суют свои грязные носы.

– А что могут рассказать инквизиторы из Рима? Радуйтесь, что мы не там работаем.

– Римская инквизиция, жаль это говорить, уже практически не существует, – признался Эйхендорф. – Папские люди подчинили себе почти всех наших товарищей, а тех, кто подчиняться не хотел, изгнали из города в провинцию. Плохие дела творятся, Мордимер. И чем ближе к Риму, тем хуже.

– Мы отстаиваем лишь статус-кво, – сказал я. – И даже в этой борьбе мы проигрываем, несмотря на ряд более или менее впечатляющих побед, которые, однако, ничего не значат для дела в целом.

Он некоторое время смотрел на меня, словно желая понять, говорю ли я искренне или только пытаюсь вызвать его на откровенность.

– Святая правда, – ответил он наконец. – Но скажи: что ещё нам остаётся? Они нас обгладывают, как волки оленью тушу. Кусок за куском, кость за костью... Мелкие уступки, постепенное расширение прав, туманные толкования, письма, исковые заявления, апелляции, жалобы...

– Не меч, но перо правит миром, – подытожил я.

– Именно, – согласился он. – Нас спасает лишь жар истинной веры, который мы храним в наших сердцах.

Я вздрогнул. Но лишь внутренне. Я не дал понять по моей реакции, что слова об «огне истинной веры» и спасении, приходящем благодаря ему, были мне знакомы, поскольку я слышал их прежде из уст членов Внутреннего Круга Инквизиториума, людей, о существовании которых не должен был даже знать. Но я не только знал о них, но и был обязан им жизнью. Я был перед ними в долгу. Однако я не думал, что Эйхендорф принадлежал к этому избранному кругу. Хотя, возможно, служил ему. Поскольку, в некотором роде, я и сам служил людям, чьих намерений я не понимал, но которые казались мне похожими на красивые цветы, пытающиеся прорасти среди полей, преисполненных хищными сорняками.

– Будет хуже, – произнёс вдруг Эйхендорф. – Мы все это видим, не так ли?

– И насколько хуже, по вашему разумению?

– Папа создаст новую организацию, чтобы она соперничала с нами, – ответил он. – Я слышал также о проекте закона, гласящего, что каждый епископ сможет назначать в своей епархии священников, которые получат с его согласия лицензии инквизиторов. И тогда благородная миссия преследования колдунов и еретиков затеряется в спорах о полномочиях.

Споры о юрисдикции ещё не были самым страшным, хотя, несомненно, и раздражающим. Хуже, если бы случилось так, как предсказал Эйхендорф, тогда позиции инквизиторов будут значительно ослаблены, а мы сами окажемся под ударами, сыплющимися с разных сторон. Словно и без того у нас не хватало проблем с еретиками, ведьмами и чернокнижниками.

– Помолимся, чтобы этого не случилось, – произнёс я серьёзно.

– Помолимся, что нам ещё остаётся, – повторил он с горечью. – Нам не хватает людей, Мордимер. Не таких, как ты, не людей действия. Нам не хватает юристов, докторов права, богословов. Рим заваливает нас книгами, жалобами, толкованиями правил, экспертизами, и мы иногда даже не можем с ними спорить, поскольку не до конца понимаем, о чём идёт речь... А епископ... – Он лишь махнул рукой. – Отправлять что-либо в канцелярию это всё равно что камни в воду бросать...

Действительно, Его Преосвященство уделял всё меньше времени и благосклонности инквизиторам. Управление большими богатыми владениями и споры в лоне самой Церкви занимали всё больше его внимания. Курирование Инквизиториума было лишь одной из многих его обязанностей, для исполнения которой, как я осмеливался судить, у него оставалось всё меньше и меньше терпения. Делу, определённо, не помогал и тот факт, что он постоянно болел и злоупотреблял выпивкой. Я вздохнул и решил сменить тему разговора.

– У меня есть просьба, Лукас, и я буду очень признателен, если вы захотите её выслушать.

– Ну?

– Не доставит ли вам хлопот, если бы я мог посмотреть личные дела в архивах Инквизиториума?

– Если я не ошибаюсь, ты говорил, что ты здесь не по службе, – тон его голоса не изменился ни на йоту.

– Это чистая правда, – ответил я. – Но кое-кто здесь, в Аахене, попросил меня об одной услуге. И заглянуть в досье очень бы мне помогло в её выполнении.

– Чьи именно дела ты хочешь посмотреть?

Конечно, я знал, что этот вопрос рано или поздно будет задан. Но по-прежнему не мог решить, что ответить. Но, однако, это молчание затягивалось, так что, в конце концов, я принял решение.

– Если это обязательное условие, чтобы допустить меня к документам, то я назову имена. Однако, честно признаюсь, предпочёл бы этого не делать... Я лишь могу гарантировать, что этих людей в настоящее время нет в Аахене, – добавил я.

– Что ж... – Он задумчиво смотрел на меня. – Не вижу препятствий, – произнёс он наконец. – Я слышал о тебе как о человеке, достойном доверия.

– Я верен Инквизиториуму, – ответил я. – А это дело не касается Официума. Если бы было иначе, я не замедлил бы рассказать все подробности.

Он кивнул головой, принимая к сведению мои слова.

Конечно, я хотел просмотреть записи о трёх людях, которые при дворе императора так неожиданно впали в безумие. Заремба, правда, утверждал, что это не важно для дела, но я, однако, предпочитал полагаться на собственную интуицию. Я не сомневался, что дела этих людей находятся в Инквизиториуме, ибо Святой Официум справедливо полагал, что существует мало вещей более ценных, чем сведения о горожанах. Конечно, собирали информацию только о людях значительных, либо тех, кто вызвал интерес инквизиторов. Я мог быть уверен, что найду там сведения обо всех членах императорского двора. Конечно, я получу доступ лишь к части дел, но я не сомневался в том, что информация о враче, конюшем и виночерпии не была наделена статусом особой секретности.

– После обеда я прикажу проводить тебя в секретную канцелярию, – сказал Эйхендорф. – Разберёшься, что там и как. Сам увидишь, как у нас всё хорошо упорядочено.

Глава аахенского Инквизиториума был прав. Когда я добрался до канцелярии и огляделся, то увидел, что все документы были отсортированы в алфавитном порядке, по фамилии. Я отыскал те, которые меня интересовали, и, к сожалению, был сильно разочарован. Там не было ничего, что могло бы мне пригодиться. Ибо меня не волновало, что Клузе любил развлекаться с молодыми дворянчиками, Гильдебрандт не пил ничего, кроме зелёных настоек, а Тахтенберг искренне ненавидел своего брата, который отбил у него невесту. Досье были полны именно таких деталей. То, что Клузе в пьяном виде заявил, что сложно найти собрание больших мошенников и воров, чем конклав кардиналов; то, что Гильдебрандт решительно противостоял безоговорочной вере в пользу лечения пиявками; то, что Тахтенберг однажды заявил, что у его гнедого больше ума, чем у канцлера Его Императорского Величества. Однако ничто не указывало на то, что этих трёх людей что-либо связывало, кроме того, что они были верными слугами Светлейшего Государя. Ничего не связывало их и с канцлером, если не принимать во внимание плохие отзывы, которые высказывал о нём Тахтенберг, но из того, что я знал, он был отнюдь не одинок в этом мнении. Не могло ли быть лишь делом случая, что они все трое страдали болезнью головы? Да, я знал, что можно подлить людям соответствующие отвары, после которых их умы улетали на крыльях безумия, но почему кто-то решил отравить именно этих троих? Я видел из их дел, что они были верными слугами императора, так что, возможно, кто-то попросту хотел навредить людям, близким к нашему правителю.

Близкие, повторил я про себя это слово, и вдруг меня осенила одна мысль. Оба, и конюший, и врач, обезумели, будучи в обществе Светлейшего Государя (я не знал, как обстояло дело с виночерпием). И тогда я представил себе, что я стою с другом, у которого из груди торчит стрела. На следующий день я провожу время с другим другом, и он тоже оказывается убитым. Можно сделать вывод, что стрелок стремится уничтожить близких мне людей, либо просто не может хорошо попасть. А целью на самом деле являюсь я...

Я положил все бумаги на место, и, хотя я знал, что они не дали мне никакой полезной информации, однако их чтение побудило меня задуматься. По опыту я знаю, что вы никогда не должны отвергать даже самых безумных гипотез и идей, ибо к цели ведут не только широкие тракты и мощёные улицы. Иногда место, которого мы хотим достичь, находится в конце заросших кустами тропинок. Раскрытие правды напоминает поход в густом лесу, где справится только тот, кто имеет смелость углубиться в чащу. Истина редко блестит, словно гладь озера под солнцем. Чаще всего она прячется в тени, среди истлевших пней, под покровом мха, где до неё доберётся только тот, кто не боится нагнуться и начать копать, хотя, казалось бы, такое занятие глупо и бесполезно.

* * *

Несколько дней я вёл примерную жизнь инквизитора, находящегося в гостях у других инквизиторов. Я вставал к заутрене, я посещал вечерние молитвы, я старался не бросаться никому в глаза и не делать ничего, что могло считаться необычным или предосудительным. На четвёртый день я начал жаловаться на головные боли и головокружение, на пятый упал в обморок во время богослужения, и тогда братья инквизиторы сами заставили меня лечь в госпиталь под чуткую опеку местного врача. Таким простым образом я оказался в компании страждущего Франца Лютхоффа.

С некоторых пор мои сны изменились. Когда-то я засыпал так глубоко, что даже воспоминания о ночных кошмарах оставляли утром лишь эфемерный след в моей памяти. Теперь всё было по-другому. Обычно мне снилось, что она садится рядом со мной и кладёт холодную руку на мой разгорячённый лоб. Она всегда улыбалась, и я всегда видел в её взгляде чистую, ничем не запятнанную любовь. «Мой рыцарь на белом коне», – шептала она, отчасти всерьёз, отчасти в шутку. Я хотел, чтобы сон не кончался, но он кончался всегда. Я просыпался с чувством пронзительного отвращения к жизни, которую я вёл наяву. К жизни, которую она никогда со мной не разделит и никогда не узнает, что я мечтаю утром прошептать её имя, так, чтобы она ничего не слышала, но почувствовала на своих губах мои и по одному их движению могла понять, какое имя я произношу. Я открыл глаза, и ещё мгновение мне казалось, что я вижу её лицо. Но уже миг спустя я видел лишь белый потолок лазарета.

– Нет. Никогда. Невозможно, – сказал я вслух самому себе. – Твои сны, Мордимер, не могут научиться этим трём словам?

Я могу управлять своей жизнью, но я не мог, не могу и никогда не смогу управлять своими снами. Видение, которое являлось мне почти каждую ночь, было словно сон нищего о кошельке, полном золота, мечта голодающего о свежем хлебе, грёзы умирающего в пустыне о воде, которая смочит его губы. Эти сны не могли принести ничего, кроме боли. Я читал когда-то, что умирающих крестоносцев посещали иногда обманчивые миражи голубых озёр, осенённых пальмами. Они ползли в их сторону, но лишь для того, чтобы окунуть руки в горячий песок и убедиться, что стремятся к недостижимой иллюзии. Я гнал эти сны, ибо я был достаточно умён, чтобы отличать реальность от миража. Я хотел забыть её голос, её лицо, её глаза, её улыбку. Я хотел, Бог свидетель, однако сны не давали мне забыть. Она писала мне. Примерно раз в неделю, каждые десять дней. Я внимательно читал эти письма, но ни разу ни на одно не ответил. Я знал, что когда-нибудь она перестанет писать. Я надеялся, что он забудет меня, так же как и я хотел забыть о ней. Я хотел? Или нет? Да, действительно, я мечтал, чтобы...

Рядом со мной кто-то громко и болезненно застонал.

Лютхофф метался в жару, и его лицо покрывали красные пятна. Он выглядел ещё хуже, чем в тот день, когда меня положили в лазарет. Несмотря на это, я узнал его с первого взгляда. Мы действительно вместе учились в Академии Инквизиториума, и я вспомнил, что он был тихим, спокойным и прилежным учеником. Никому не мешал, но, из того, что я знал, не удостаивался и чьей-либо особой симпатии.

– Франц! – Я взял его горячую потную руку. – Ты помнишь меня?

Он повернул голову и уставился на меня блестящими глазами.

– Нет, – прошептал он. – Кто ты?

– Мордимер Маддердин. Мы вместе учились.

– Морд… дин. Да, да… Ты поседел…

Что ж, это была, к сожалению, правда. В волосах всё чаще проглядывали серебряные нити, и в этом не было ничего удивительного, учитывая проблемы, с которыми мне приходилось сталкиваться почти каждый день.

– Я умираю, знаешь? – Вновь зашептал он.

– Даже не думай так, – запротестовал я, – ты непременно поправишься, парень.

Я утешал его, но выглядел он действительно плохо. Он, должно быть, потерял, по меньшей мере, фунтов тридцать, у него были потрескавшиеся губы, грудь вздымалась в неровном дыхании. Иногда он заканчивал выдох с трудом сдерживаемым спазмом боли. Я вытер пот с его лба.

– Принести тебе воды? Горячего бульона?

Он покачал головой.

– Меня сильно тошнит, – пожаловался он плаксивым голосом. – Что ни проглочу, тут же рвёт.

Мне сразу пришло в голову, что его либо отравили, либо чем-то опоили. Если бы не то, что за ним ухаживал врач Инквизиториума, да и сам Эйхендорф должен был интересоваться состоянием здоровья подчинённого. Если бы его хотел отравить кто-то из Инквизиториума, то, во-первых, они сделали бы это быстро и эффективно, а, во-вторых, безусловно, не допустили бы вашего покорного слугу к постели больного. Я не был большим знатоком ядов (хотя и мог распознать большинство самых популярных), но, по всей вероятности, никто бы не стал рисковать подобным образом. Конечно, сама мысль, что Инквизиториум стоял за отравлением одного из своих офицеров, была абсурдна. Мы знали лучшие способы избавиться от чёрных овец в своём стаде.

– Вот увидишь, мы ещё выпьем за твоё здоровье.

Он усмехнулся с явным трудом.

– Меня отравили, понимаешь? – Произнёс он и потерял сознание.

Я попытался привести его в чувство, но он не реагировал на мои усилия. Я тут же отправился на поиски врача, искренне надеясь, что его вмешательство принесёт положительный эффект, ибо очень хотел услышать следующие слова Лютхоффа. Медик прибежал без промедления, однако после осмотра Франца его лицо омрачилось.

– Долго не протянет, – постановил он. – Я сочту за чудо, если он вообще очнётся. Сейчас ему больше нужна забота о душе, чем о теле.

Он был искренне расстроен, но давно известно, что люди могут играть различные роли, как только им это на руку. Однако я как-то не мог себе представить, чтобы этот спокойный седой человек, вдобавок лицензированный медик Инквизиториума, травил своего пациента.

– Жаль, что мы не узнаем причин этой безвременной кончины, – сказал я.

– Что ж, и медицина иногда бессильна, – согласился он со мной. – И поверьте, что даже через сто или двести лет мало что изменится в этом вопросе. Механизмы действия человеческого тела настолько сложны, что один лишь Бог может познать все законы, которые им управляют. А мы всё ещё блуждаем, как дети в тумане...

Ну, хорошо, что хотя бы он представлял исключение среди адептов врачебного искусства, ибо большинство его коллег по цеху, как правило, были более чем уверены в себе, а смерть пациента могли оправдать чем угодно, только не собственной некомпетентностью или невежеством.

– Ну, тут ничего уже не поделать. – Он повернулся на каблуках. – Если он придёт в себя, зовите...

Я покивал головой и перетащил стул к кровати Лютхоффа. Я собирался дежурить возле него так долго, как только будет нужно, и выяснить, были ли слова «меня отравили» бредом смертельно больного, необоснованным обвинением, или же в них было хоть зерно истины. Если это зерно действительно было, Мордимер Маддердин намеревался его извлечь.

Наконец, я увидел, что мой товарищ просыпается. Я должен был это использовать, ибо осмеливался судить, что у него осталось уже не так много времени, которое он проведёт в этой юдоли слёз.

– Франц? Франц? Кто тебя отравил, друг?

Он никогда не был моим другом, но нас объединяло не только совместное обучение, но и совместно занимаемая должность. Кроме того, он умирал, а человек, лежащий на смертном одре, хотел бы иметь рядом друга.

– Отравил? – Повторил он, словно плохо понимая это слово. – Пить…

Я не дал ему воды, боясь, чтобы это ему не повредило, лишь смочил губку и промокнул ему губы. Он посмотрел на меня, и в его глазах за лихорадочным блеском я увидел тень сожаления об угасающей жизни.

– Обещали, – прошептал он. – Противоядие. Обещали…

Ха, неужели кто-то применил в отношении Лютхоффа издавна известный способ? Сначала ему подлили яд, а потом, чтобы держать его в повиновении, пообещали противоядие, угрожая, что, если он его не примет, то умрёт? С кем бы ни договорился Франц, он был обманут. Я, однако, должен был узнать, что произошло, и кому служил офицер Святого Официума.

– Ты не можешь умереть, друг, – сказал я ласковым тоном.

Ты не можешь умереть, пока не поведаешь мне все свои тайны, добавил я мысленно.

– Священник… – прошептал он. – Позови священника…

Я посмотрел в его глаза и увидел, что они пусты и мертвы. Тело ещё жило, мозг работал из последних сил, но зрачки уже не различали окружающего их мира. Я решил это использовать, прося одновременно Бога о прощении греха, который я совершаю в отношении умирающего человека.

– Хочешь исповедаться, дитя моё? – Я изменил и понизил голос, надеясь, что Франц не распознает обман.

– Да, да, да, – горячо зашептал он, схватив меня за руку.

Потом я слушал его исповедь. Долгую, нескладную, перемежающуюся лихорадкой, слезами, потерей дыхания и памяти. Он умер, прежде чем я успел дать ему отпущение грехов, и я даже воспринял это с облегчением, ибо благодаря этому не совершил ещё один грех. Я отошёл от его кровати и лёг на свою. Мне нужно было о многом подумать.

* * *

Смерть Лютхоффа не вызвала особых эмоций в аахенском Инквизиториуме, каждый из инквизиторов этого ждал, это был лишь вопрос часов или дней. И не надо было в этом случае искать ответ на вопрос «что случится?», но только на вопрос «когда?». Я уже добился здесь всего, чего хотел, но, конечно, не мог чудесным образом выздороветь. Инквизиторы, как правило, люди проницательные и подозрительные, и я не собирался подвергать их подозрительность и хватку проверке. Тем более что, лёжа в госпитале, мне не приходилось вставать на богослужения, меня хорошо кормили, и я получал книги из библиотеки. Посему можно сказать, что я весьма приятно проводил бы время, если бы не память об исповеди, услышанной от умирающего Лютхоффа. И осознание того, что мне нужно с этими признаниями что-то делать. Наконец я решил, что пришло время понемногу поправляться. На третий день после смерти моего товарища я принял участие в мессе и съел ужин в общей трапезной, на четвёртый день врач сказал, что в принципе я уже не нуждаюсь в его присмотре, и я вернулся в комнату, в которой жил раньше. На пятый день я договорился встретиться в городе с Хайнцем Риттером.

– Не хотели меня к вам допускать, – пожаловался он, как только меня увидел. – Якобы правила им запрещают, – его голос был полон презрения к столь глупому закону. – Я даже хотел протащить тайком бутылочку, чтобы вы там не скучали.

– Возможно, именно поэтому к больным и не пускают гостей из города. – Усмехнулся я.

– Ну, а теперь самое время пойти выпить, – постановил он.

– Тише, тише, я только встал после болезни, – охладил я его пыл. – Но у меня есть к вам другая просьба…

– Какая?

– В Аахене есть учреждение, в котором содержат сумасшедших. Не так ли?

– Ну, так.

– Вы знаете, где оно?

– И что такого интересного в том, чтобы посмотреть на дом для душевнобольных? – спросил Риттер.

– Кое-кто попросил меня проверить, не закрыли ли там его родственника, – соврал я.

– Молитесь, чтобы нет, – фыркнул драматург. – Потому что даже если он попал туда нормальным, то, безусловно, нормальным он оттуда не выйдет.

– Хм, – только и буркнул я.

– Я однажды видел такой дом при монастыре иоаннитов, – продолжил он. – И монахи, надо признать, хорошо заботились о больных. Но здесь… – Он махнул рукой.

– Откуда вы знаете?

– Мне нужно было, как бы, убедиться... – Он слегка смешался, но тут же обрёл уверенность. – Я писал драму, в которой появляются сумасшедшие, – пояснил он, – и я хотел своими глазами увидеть, как они себя ведут, что говорят, вы понимаете: гримасы, движения, всё прочее...

– И что? Вы были довольны увиденным? – Он вздрогнул.

– Отстаньте. Сами увидите, что и как.

– А кто управляет этим домом, если не монахи?

Он задумчиво уставился на меня.

– Знаете, мне не пришло в голову спросить… Но если богатые господа открывают приюты для сирот, то почему бы кому-нибудь не открыть заведение для душевнобольных?

– Наверное, вы правы, – ответил я.

– Нашли же вы занятие в такой прекрасный день, – пожаловался он, когда мы уже протискивались среди уличной толпы. – Нет, чтобы пойти выпить вина, поговорить, спеть или посетить каких-нибудь благородных дам, а ему только хочется посмотреть на психов.

– Бывает, – сказал я, мимоходом ломая палец вору, который попытался пошарить по моему поясу.

Риттер услышал крик и обернулся, но никого не увидел. Мы двинулись дальше.

– Это бывший винный склад, – сообщил Риттер, перекрикивая толпу.

Мне это ни о чём не говорило, поскольку я не знал Аахена, но я надеялся, что поэт ведёт меня правильным путём. Наконец, мы прибыли на место. Участок был окружён деревянным забором, а на его середине стоял деревянный барак.

– Что-то он маловат, – сказал я.

– Само заведение находится в подвалах, – пояснил он. – Я ведь вам говорил, что здесь когда-то был винный склад. А где же хранить вино, как не в подвале?

Двери в барак были открыты. За уложенным на козлах столом сидело двое заросших мужчин, одетых в грязные и рваные кафтаны.

– Чего надо? – Раздражённо спросил один из них.

– До меня дошли слухи, что среди пациентов находится родственник моего друга. Я хотел бы на них посмотреть.

Я вытащил серебряный трёхкроновый и бросил на стол. Мужчина ловко схватил монету двумя пальцами.

– Почему бы и нет, – буркнул он и поднялся с места. – Идёмте, ну... господа, – добавил он немного любезнее.

Он открыл дверь, ведущую в тёмные сени. Я увидел идущие вниз крутые ступени.

– Если у вас найдётся пациент, которого кто-то опознает, не будет ли каких-то проблем с тем, чтобы его забрать? – спросил я.

– Должно быть согласие родных. Хотя, небось, нет у него семьи. Тогда забирайте себе друга или родственника, только отблагодарите заведение каким-нибудь пожертвованием.

Он забренчал ключами и принялся сражаться с неподатливым замком. Дверь была солидной. Деревянная, но укреплённая железными полосами.

– И много у вас таких людей? Без семьи, без друзей? Неизвестного происхождения?

Он некоторое время помолчал, но не потому, что не хотел отвечать, а, вероятно, лишь пытаясь понять мои последние слова. Я знал, что он будет пытаться быть полезным, поскольку рассчитывал, что у моей серебряной трёхкроновки были в кошельке сестрички, которые тоже могли к нему попасть.

– Много, – ответил он.

– Я слышал, брат элемозинарий иногда вам помогает…

– Ну, – он оживился. – На днях они забрали троих таких, чтобы их вылечить.

– И удалось?

– А мне почём знать. – Пожал он плечами.

Я заметил, что Риттер внимательно на меня смотрит. Мне было интересно, понял ли он уже, что мы пришли сюда не в поисках пропавшего родственника одного из моих друзей.

Мы вошли в подвал, и первое, что меня поразило – это ужасный смрад. Но потом я услышал крики, поскольку психи поняли, что кто-то чужой появился в их мирке. Я шёл по коридору, вдоль огороженных решётками камер, а охранник любезно светил мне факелом. Риттер был прав, вздрагивая при одном упоминании о том, что он увидел в доме для душевнобольных. Эти люди были словно животные. Грязные, иногда голые и израненные, вопящие, трясущие решётки. Какой-то мужчина бился головой об твёрдый пол, другой сидел посреди камеры и, задрав лицо к потолку, выл безнадёжно, без остановки. Какая-то голая женщина прилипла к металлическим стержням и повторяла: «Возьми меня, возьми меня, возьми меня». Другой стоял на четвереньках и пожирал остатки из выщербленной миски, а когда увидел нас, заворчал, словно собака. Неистовым, грозным рыком, рождающимся где-то в глубине горла. Вдруг, когда мы проходили мимо одной из камер, к решётке прижался старик с исхудавшим лицом и заляпанным грязью подбородком.

– Достойный господин! – Воскликнул он совершенно нормальным голосом. – Если позволите, на пару слов...

Я остановился.

– Я здесь по ошибке, – сказал он жалобным голосом. – Очень прошу вас, вытащите меня отсюда.

Я перевёл взгляд на охранника. Тот усмехнулся под усами.

– На улицах много нечестивых женщин, Роберт, – сказал он. – Охочих до мужчин, хотят с ними блудить, раздвинуть перед ними ноги...

– Я их всех убью! – Голос старика изменился так сильно, что я не мог его узнать. Теперь он был исполнен отвращения, ярости и ненависти. – Я разрежу их греховные тела, я из них кишки выпущу, распну их живьём... – поток слов превратился в лепетание.

Старик дёргал решётку, а в его глазах было лишь явное безумие.

– Убил пару шлюх, – объяснил охранник. Но поскольку он двоюродный брат одного из членов городского совета, то его закрыли у нас, а не казнили...

Мы дошли до конца коридора.

– Нашли, господин, кого ищете?

Я покачал головой.

– К сожалению. Можем уходить.

Когда охранник закрывал усиленные железом двери, я решил вернуться к предыдущему вопросу.

– А что тот элемозинарий, о котором мы говорили? Они приходят, забирают и всё?

– Нет, господин. Указывают, кого хотят, тогда его надо помыть, одеть, а вечером забирают.

Я вынул из кошелька золотой дублон, одну из монет, полученных от Зарембы, и завертел его между пальцами. Золото засияло в свете факелов, и желание обладать этим золотом засияло в глазах сопровождающего нас мужчины.

– Как только явятся, чтобы кого-то забрать, тотчас дашь мне знать, – приказал я. – Тогда получишь вторую такую монету. Пошлёшь гонца в «Императорские удобства», чтобы нашёл мастера Риттера и передал ему известие. Понял?

– Всё понял, господин. – Он ощерил зубы в довольной улыбке.

«Императорскими удобствами» называлась гостиница, в которой остановился Риттер, и, вопреки названию, она не была обителью, предлагающей услуги высочайшего качества.

– Возможно, тебе взбредёт в голову рассказать кому-нибудь о нашей маленькой сделке. Не делай этого. – Он даже не заметил кинжала, лезвие которого я прижал к его животу. – Помимо золота, у меня есть железо... – при слове «железо» я нажал немного сильнее.

Он яростно вскинулся, но посмотрел в мои глаза, и ярость внезапно угасла. Вместо неё я увидел в его взгляде страх. Он был выше меня и шире в плечах, но я знал, что у него не возникнет даже мысли оказать какое-либо сопротивление.

– Нет, нет, ничего не расскажу, господин, – зашептал он, и я надеялся, что так оно и будет.

– Хотел бы я знать, во что вы меня втягиваете? – Прошипел недовольный Риттер когда мы уже покинули заведение и вышли на улицу.

– У сердитых морщины появляются, Хайнц.

Он фыркнул.

– Вы ответите или нет?

– Нет, – ответил я просто. – Поможете мне, глядишь, и вам что-нибудь перепадёт.

– С вами одни хлопоты, – проворчал он, однако затем посмотрел в мою сторону немного более благосклонным взглядом. – Говоря «перепадёт», какую конкретно сумму вы имели в виду?

Я похлопал его по плечу.

– Безусловно, больше, чем получил тот мерзавец, – ответил я, имея в виду охраняющего душевнобольных мужчину.

– А во сколько раз больше? – Тут же спросил он.

– Не обижу, – пообещал я, и это должно было его устроить. – Так что, в ближайшие дни ни шагу из гостиницы. Пусть это скрасит вам часы ожидания. – Я вручил ему дублон. – Не подведи меня, Хайнц, – значительно проговорил я. – Не напивайся, не ходи к девкам, не исчезни где-нибудь в городе... Понимаешь?

– Да за кого вы меня держите? – Он возмутился так искренне, что если бы я его не знал, то принял бы это возмущение за чистую монету.

* * *

Гонец, нанятый Риттером, появился на третий день после нашего визита в заведение. У него было только невинное сообщение о том, что мастер Риттер приглашает меня сегодня на ужин. В связи с этим я сообщил в Инквизиториум, что буду ночевать в городе, после чего ушёл. У меня был с собой стилет, кошелёк с несколькими монетами (никогда не знаешь, когда будет нужнее золото, а когда железо) и комплект отмычек.

Попытка провести сумасшедшего по улицам города привлекла бы слишком много людского внимания. Поэтому я не удивился тому, что, во-первых, монахи пришли, когда уже стемнело, а во-вторых, у них было что-то типа паланкина. На самом деле этот паланкин был попросту ящиком, крепко сколоченным из толстых досок. Без окон и с дверцей, запираемой снаружи на железный засов. Принесли его двое плечистых слуг. Таким образом они могли перевезти безумца, связанного и с кляпом во рту, не вызывая ничьего интереса. Мне не оставалось ничего другого, как только тщательно отслеживать, куда они идут со своим ценным грузом. Задание было не особенно хлопотным, поскольку они не могли двигаться слишком быстро, а я, пользуясь ночной темнотой, без труда прятался в тени, тем более что на небе светил лишь узкий серп месяца.

Но прежде я должен был кое-что уладить. Уже несколько дней я видел человека, который пытался отслеживать мои действия. Он и сейчас был здесь, скрытый в подворотне. Я скрылся за углом, а когда услышал шаги, вынырнул из темноты. Я ударил его прямо в кадык. Слегка, чтобы случайно не убить, поскольку я ожидал объяснений, а ведь их трудно получить от мёртвого человека. Я опустился рядом с ним на колени и прижал лезвие стилета к уголку его глаза.

– На кого работаешь? – Спросил я.

Он не ответил. Он уже справился с болью и восстановил дыхание, но в его глазах ещё не появился, к сожалению, настоящий страх. Да, он боялся, но не настолько, чтобы начать говорить. Правую руку я так и держал у его глаза, левой же схватил его за мизинец на руке. Я сломал его одним движением. Он завыл. Однако владел собой настолько, чтобы не дёрнуть головой, ибо тогда он потерял бы ещё и глаз.

– На кого работаешь? – Повторил я.

И вновь не дождался ответа.

– Плохой мальчик, – заключил я и всадил остриё стилета ему в нос.

Рванул, разрезая ноздрю аж до кости. Хлынула кровь.

– На кого работаешь? – Я не утратил терпения.

Когда он не отозвался, я вложил стилет во вторую ноздрю. Он прерывисто засопел.

– Я тебя порежу на кусочки, – пообещал я. – И в конце концов ты всё расскажешь. Может, всё-таки лучше рассказать сейчас, пока ты почти цел и здоров?

Я должен был спешить. Монахи, правда, ещё не тронулись, но я знал, что они в любой момент могут это сделать.

Из моего переулка я увидел бы их, но тогда у меня было бы действительно мало времени.

Я схватил своего противника за плечо и голову и перевернул его так, что он уткнулся лицом в уличную грязь. Выкрутил ему руку назад. Теперь он действительно не мог пошевелиться, поскольку любое движение выломало бы ему сустав.

– Начинай говорить, – прошептал я ему в ухо.

Я всадил стилет в его спину так, что лезвие скрежетнуло о позвоночник. Я начал вращать его в ране. Он завыл. Завыл отчаянным, полным боли голосом. Я знал, что даже если люди элемозинария услышали вой, это не вызовет у них беспокойства. В Аахене, как и в Хез-Хезроне, слышали по ночам разные вещи. Крики избитых или раненых людей не были чем-то необычным, и никто из тех, кто ценил собственную жизнь, не собирался проверять, что же происходит в тёмных переулках. Я вынул лезвие из раны.

– На кого работаешь? – Мне самому было интересно, каким будет мой следующий шаг, если и в этот раз я не услышу ответа на вопрос.

– На воеводу, – сипло проскулил он.

– Ну и зачем было так упираться? – Спросил я ласково. – Я и так это знал, но хотел, чтобы ты выказал немного доброй воли. И что дальше?

– Я должен был следить за тобой, а если кто-то тебя убьёт, то тогда за ним…

– Весьма мудро, – признал я. – Жаль только, что у воеводы такие бесполезные шпионы…

Я врезал ему локтём в ухо, достаточно сильно, чтобы он потерял сознание. Как раз вовремя, впрочем, так как переносное кресло с пленным наконец-то двинулось. Однако информация о том, что лежащий на земле человек был агентом Зарембы, подняла мне настроение. Было бы гораздо хуже, если бы оказалось, что он агент моих врагов, а не заказчика.

* * *

Они привели меня туда, куда я и хотел. К маленькой церкви на окраине города. Но не церковь была важна, а находящиеся под ней погреба. Я прошёл туда вслед за монахами и добрался до места, которое больше всего меня интересовало. Пришлось ли мне по пути убивать? Безусловно, поскольку я знал, что не могу оставлять никаких следов. Меня никогда не радует мысль о лишении жизни человеческого существа, но я не колеблюсь тогда, когда это действительно необходимо.

В конце концов я оказался в комнате, полной полок, заставленных толстыми томами. Из-за прочных дверей я слышал вой сумасшедшего, а на скамье сидел старик в рясе и водил пальцем по странице раскрытой книги, лежащей на столе.

– Слава Иисусу Христу, – произнёс я.

– Во веки веков… – он поднял голову и запнулся. – Кто вы? – Он нахмурил седые брови.

Он совершенно не чувствовал опасности. Он был словно потерпевший кораблекрушение простак, который задаётся вопросом, что это задело его ноги и зачем кто-то выставил треугольной плавник из воды.

– Верный слуга Господа, – ответил я. – Скромный искатель знаний.

– Кто вас сюда пустил? – Тон его голоса стал резче. – Ко мне, братья! – Закричал он, повернувшись в сторону двери.

– Они не услышат, – сказал я.

– Почему не услышат? – Он обернулся в мою сторону.

– Потому что, видите ли, отче, человек, которому перерезали горло, испытывает страшные проблемы со слухом… Как жаль, что мы созданы из столь хрупкого материала, не правда ли?

– Кто вы? Чего хотите?

– Франц Лютхофф всё мне рассказал на смертном одре. По крайней мере, всё, что знал. О заклинаниях Магнуса из Падуи и о том, что их сила кое-кого очень заинтересовала. И что же это была за сила? Освобождать человеческие души и свободно перемещать их в выбранные тела! Магнус, к сожалению, умер, но он успел описать ход ритуала. В свою очередь, Лютхофф предал дело Официума и стал служить вам. Разве не так?

Монах не мигая смотрел на меня, а на его бледном, покрытом морщинами лице не отражалось ни одной эмоции.

– Но либо заклинания не были до конца доработаны, – продолжил я, – либо вы не сумели правильно их использовать. Отсюда эти ошибки, не так ли? Вместо того чтобы попасть в яблочко, стрела постоянно попадала в кромку щита... Мне стало интересно, почему вы не попробовали переместить душу одного из своих. В конце концов, что может быть лучше, чем тело императора, управляемое с помощью кого-нибудь из вас? Лютхофф этого не понял, но у меня появились определённые подозрения. Под воздействием сильной чёрной магии душа частично отмирает, не так ли?

Монах кивнул.

– Так и есть, – ответил он. – Безумцы были гораздо более подходящим материалом. А теперь расскажи мне, дорогой сын, для чего ты сюда пришёл и что собираешься сделать? Я восхищаюсь твоей способность рассуждать и достойным похвалы рвением, побудившим тебя к действиям. Знай, однако, что мы трудимся здесь для достижения общего блага, которого ты не можешь пока понять...

– Чшш, отче, – приказал я, прикладывая палец к губам. – Вы не знаете обо мне ещё одной вещи. Я инквизитор.

Я думал, что это удивит его, возможно, испугает, и уж точно смутит. Между тем монах только сжал губы и встал.

– Тогда вы не можете здесь находиться, – сказал он. – Вы нарушили столько законов, что…

Я ударил его тыльной стороной ладони по губам, и он плюхнулся обратно на скамью.

– Открою тайну: я здесь неофициально, – сообщил я.

Он помолчал какое-то время.

– И что вы теперь собираетесь делать? – спросил он.

Я окинул взглядом комнату.

– Спалю здесь всё к чертям, – решил я и улыбнулся. – Вместе с тобой…

– Ты не можешь так поступить! – Закричал он. – Это единственные экземпляры… – он прервался.

– Ох, единственные… – произнёс я почти мечтательно.

* * *

Я плохо спал и после завтрака направился к дворцу польского посольства. Мне пришлось подождать лишь каких-то полчаса (ну, что это для человека, который целыми днями просиживал в канцелярии Его Преосвященства!), после чего воевода принял меня в своей комнате.

– Отдаю должное вашему чувству наблюдательности, – заговорил он ласково, как только я переступил порог. – И спасибо, что не слишком изувечили моего человека.

– Я счёл это излишне невежливым, – сказал я. – Особенно когда узнал, кому он служит.

Он усмехнулся.

– Вы добились успеха?

– Да, господин воевода.

– Расскажете мне об этом?

– Покорнейше прошу прощения, но нет, господин воевода.

– Так и знал, – буркнул он. – Но, тем не менее, как я понимаю, проблема устранена.

– Так и есть, ваша милость.

– И не повторится в будущем?

– Этого я обещать не могу, – ответил я с грустью. – Но думаю, что если не повторится вскоре, то не повторится уже никогда.

– Я не спрашиваю кто и не спрашиваю как. Но почему именно эти люди?

Я минуту обдумывал, что ответить на этот вопрос. И решил, что в этом случае могу приоткрыть завесу тайны.

– Это была ошибка, господин воевода. Целью каждый раз был Его Величество.

– Ах, вот оно как, – произнёс он задумчиво. – Вот оно как…

– Никто не заинтересован в смерти императора. Но император, живущий, но сошедший с ума, это настоящий праздник...

– Хаос, смятение, борьба фракций... – договорил он.

– И это невозможно прекратить назначением нового правителя. – Усмехнулся я.

Он полез в ящик и бросил на стол большой мешок. Он звякнул. Попробуйте бросить медные монеты, попробуйте бросить серебряные. Прислушайтесь к их звону, и я уверяю вас, что звук будет отличаться от звука звенящего золота. И поверьте, что этот кошель звенел золотом.

– Триста дублонов. Как условились, – сказал поляк. – Вы хорошо поработали.

Я поднял кошель и ощутил его вес в моих руках. Триста дублонов весят немало, уж поверьте мне на слово.

Злился ли я на польского воеводу за то, что он использовал меня таким образом? Что он ожидал, что если кого-то заинтересует моё расследование, то этот кто-то захочет меня убить? И тогда шпион Зарембы вытрясет всё из убийцы и встанет таким образом на верный след? С тем же успехом сурок мог сердиться на вершины скал, что загораживают ему солнце. Заремба был политиком, ответственным за своего короля, свой народ и своё государство. Если он собирался положить меня на алтарь этой ответственности, я не мог иметь к нему никаких претензий. Я прекрасно знал, что, будучи на его месте, поступил бы так же, не считаясь с человеческой жизнью. Ибо если, пожертвовав одним, можно спасти многих, это именно то, что мы называем ответственностью и хорошим соотношением прибылей и убытков. Конечно, это всё не слишком хорошо выглядит с точки зрения пожертвованного, но, пожалуй, он мог бы, подобно вашему покорному слуге, не воспринимать ситуацию с приземлённой позиции собственной выгоды. Я смог. Я понимал, уважал и восхищался Зарембой, хотя, конечно, трудно было требовать от меня, чтобы я его любил. Никто не мечтает играть роль пешки на шахматной доске мира, за которой сидят циничные игроки. Но большинству из нас остается только и исключительно лишь эта роль. Мордимер Маддердин, покорный служитель Инквизиториума, не мог надеяться, что когда-нибудь станет иначе.

– Кроме того, я пришлю вам сто бутылок лучшего вина, которое во время нашей последней встречи, как я заметил, так вам понравилось, – пообещал он с широкой улыбкой.

– Покорнейше благодарю, ваша милость, – ответил я, ощущая, что, возможно, смогу его полюбить.

Он перегнулся через стол в мою сторону и похлопал меня по щеке.

– Если тебе надоест Инквизиториум, у меня найдётся для тебя место.

– Покорнейше благодарю, ваша милость, – повторил я, зная, что эти слова ничего не значат.

Он пристально посмотрел на меня.

– Слово дворянина не дым, – сказал он, будто угадывая мои мысли. – Ваши обещания словно туман, ждущий ветра, наши же как свинец.

В этот момент я понял, что он говорит правду.

– Покорнейше благодарю, ваша милость, – сказал я в третий раз, но в этот раз знал, что он понял, что я говорю искренне.

Но я, однако, надеялся, что никогда не наступят такие времена, чтобы служение Святому Официуму я захотел променять на службу у польского магната.

Эпилог

Меня пригласили в штаб-квартиру элемозинариев. Я показал письмо Эйхендорфу и спросил, как он посоветует мне поступить.

– Сложно сказать, Мордимер, – сказал он наконец. – Потому что я действительно не знаю, зачем ты приехал, что сделал и по чьему заказу. – Он поднял руку в знак того, чтобы я не перебивал его и не протестовал. – Но если Сфорца против тебя, это означает, что ты с нами. Доказательство не прямое, но достаточное. – Он улыбнулся.

– Если ты просишь моего совета, – продолжил он, – я дам тебе его. Иди к элемозинариям, надев официальный костюм инквизитора, а я отправлю с тобой шесть человек охраны.

– Думаешь, что если я пойду один…

– Не знаю, – прервал он меня. – Зато я знаю, что добыть тебя из их подземелий было бы намного сложнее, чем не допустить, чтобы ты в них попал. Пока ещё никто не посмеет напасть на моих людей. Поверь мне также, что они получат очень строгие приказы, как им следует поступать, когда станет ясно, что к чему.

– Спасибо, Лукас, – сказал я искренне. – Огромное спасибо.

– Что нам ещё остаётся, как не держаться вместе? – ответил он, а потом отвернулся и посмотрел в окно. – Наступают времена, когда выяснится, кто друг, а кто враг. И надеюсь, что именно в эти времена мы окажемся на одной стороне баррикад.

– Никогда не посмел бы в этом усомниться, – отозвался я.

Лукас тщательно выбрал инквизиторов, которые должны были меня сопровождать. Все они были высокие, широкоплечие и бородатые. Бог мне свидетель, что я не хотел бы сражаться против этой шестёрки... У ворот я показал письмо, и элемозинарий, который его получил, явно смешался.

– Приглашены только вы, мастер Маддердин, – сказал он наконец. – Без товарищей...

– Таков был приказ Лукаса Эйхендорфа, – отозвался командир сопровождающего меня отряда.

– Я... я... – замямлил монах. – Извольте подождать. – Он повернулся и быстрым шагом направился в сторону здания.

Через некоторое время он вернулся и открыл ворота.

– Добро пожаловать, – произнёс он.

Опеку над нами взял на себя другой монах.

– Следуйте за мной, господа, – сказал он. Он повёл нас через сад, но в какой-то момент, однако, остановился.

– Брат Сфорца хочет поговорить с мастером Маддердином с глазу на глаз, – сказал он. – Соблаговолите подождать здесь.

– Мастер Маддердин нездоров. Он провёл много дней в нашем лазарете, и едва оправился от страшной болезни. Нам приказано не спускать с него глаз, – пояснил командир без тени иронии, без тени улыбки и с искренностью купца, продающего бриллианты чистой воды.

– Брат Сфорца встретится с ним на пороге часовни. – Монах показал пальцем на сооружение посреди сада.

– Тогда мы подождём.

Я последовал за монахом, и когда он указал мне на каменную скамейку, сел на неё. Через некоторое время я увидел людей, несущих сидение с братом Сфорцей. Они поставили этот стул прямо передо мной, а потом молча ушли. Искалеченный элемозинарий долго смотрел на меня, в его взгляде я видел как ненависть, так и, похоже, толику уважения. В конце концов, я разрушил его планы, и хотя мы оба прекрасно знали, что у меня нет доказательств, достаточных против человека со столь высоким положением, однако хватало и того, что он и его подчинённые не были в состоянии исполнить свои гнусные планы.

– Нафтало фремя фыпирать, – сказал он, и я пришёл к выводу, что он говорит, безусловно, чётче, чем во время нашей последней встречи. – Пчему пы фам не стать нашим тругом?

– Конечно, я ваш друг, – сказал я. – Хотя трудно забыть, что вы хотели отдать меня под папский суд.

– Остафте. То дело прошлое.

– Чего вы от меня хотите? Что я должен сделать?

– Пыть ферным тругом. Ты не пжлеешь.

Он польстил мне. Видимо, священники признали, что инквизитор Мордимер Маддердин может стать полезным инструментом в их руках. А ведь похвала из уст врага стоит больше, чем восхваления друга. Я мог бы держаться дипломатично. Я мог быть вежливым. Но я не хотел. В конце концов, я прекрасно отдавал себе отчёт, что даже если бы я перешёл на их сторону, то они использовали бы мои знания и способности, а потом убили. Честно признаюсь, что свою роль сыграли и личные чувства, которые я испытывал по отношению к брату Сфорце. Я не мог забыть о том зле, которое он причинил Родриго Эстебану ла Гуардиа y Торресу, честному рыцарю из Гранады. Он унизил его так, как ни одно человеческое существо не должно унижать другое.

– Да я скорее подружусь с бешеной собакой, чем с вами, – сказал я, широко улыбнувшись.

Не знаю, удивили ли его эти слова, ибо трудно было увидеть какие-либо эмоции на этом наполовину парализованном лице.

– Я зпомню это, инфифитор. Снай, что ты саплатишь за фсё, – отозвался он наконец.

Хотел бы я получать кошель с золотом за каждое обещание, что мне это припомнят, что я пожалею о своём поведении или заплачу за него дорогую цену... Слабые люди имеют особую способность бросать слова на ветер. Что, конечно, не означает, что их следует недооценивать, ибо ненависть и жажда мести оказывают весьма стимулирующее влияние на некоторые умы. Даже двухвостка может убить воина, если сперва найдёт хитрый способ, чтобы заползти ему в ухо.

– Уже в Столпене вы грозились, что хорошо меня запомните. Я рад, что так прочно врезался в вашу память, – я выделил слово «врезался», глядя на шрамы на его щеках.

– Вы фстретите судьбу столь страшную, что даже сможте себе вбразить! – Залепетал он.

– Я уверен, что ваши пожелания будут прытко бежать вслед за мной, – при словах «прытко бежать» я опустил взгляд на его парализованные ноги.

Я заметил, что Сфорца пускает слюни, как бешеная собака, и это меня позабавило. Он пытался что-то сказать, но только прерывисто хватал ртом воздух и молча шевелил губами.

– Если вам потребуется уроки дикции, не стесняйтесь, дайте мне знать, – сказал я сердечным тоном. – Я знаю учителя, перед которым даже Демосфен устыдился бы своего мастерства риторики.

Потом я вежливо ему кивнул и пошёл в сторону ожидающих меня инквизиторов. Я не слышал отчётливо тех слов, которые произносил Сфорца за моей спиной, но был уверен, что если бы проклятия были птицами, то я унёсся бы на их крыльях под самое небо.

Змей и Голубка. Возвращение.

И сделал уста мои как острый меч;

тенью руки Своей покрывал меня.

И сделал меня стрелою изострённою;

в колчане Своём хранил меня

Книга Исайи

Они шли прямо на меня. С кольями, вилами и топорами в руках. Вёл их широкоплечий мужчина с рыжей всклокоченной шевелюрой, с выбитым глазом, от которого остался грязно-красный набухший шрам. Я остановил коня посреди улицы, поскольку не намеревался уступать им дорогу. Ибо никто в мире ещё не видел, чтобы инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона улепётывал от пьяного сброда.

– Стоять! – Крикнул я. – Именем Святого Официума!

Мой меч качался у конского бока, но я его даже не коснулся. Быть может, если повезёт, я справился бы с четырьмя или пятью противниками, но передо мной стояло не менее двадцати мужчин. Большинство были пьяны, но даже пьяный человек запросто всадит противнику вилы в живот или раскроит ему голову размашистым ударом топора. Не меч должен был меня защитить, а авторитет святой Церкви. Ибо Добрая Книга учит нас, что «победа в бою не зависит от числа воинов; истинная сила – это та, что нисходит с Неба».

По крайней мере, они не могли сделать это безнаказанно. И они, несмотря на опьянение, должны были прекрасно знать поговорку, гласящую: «Когда погибает инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс». Они остановились.

– Инквизитор? – Полувопросительно прорычал рыжебородый. – Что вы здесь делаете… господин? – добавил он немного погодя.

– Это я вас спрашиваю, что вы здесь делаете, – сказал я твёрдо. – Как тебя зовут, человече? – Я тряхнул уздой, и скакун приблизился на несколько шагов к стоящему во главе толпы ухорезу.

Он хотел спрятаться за спинами товарищей и отступил на три шага. Однако по-прежнему остался впереди, ибо его спутники тоже были не лыком шиты, и они также отошли назад. Я заметил, что некоторые уже успели скрыться в тёмных переулках. Я улыбнулся собственным мыслям, поскольку всё шло именно так, как и должно было идти.

– Гаспар, по прозвищу Морда, прошу прощения, ваша милость, – сказал одноглазый, в этот раз смиренным тоном, и снял шапку. Скомкал её в левой руке, а правую, в которой держал топор, спрятал за спину.

– Кого вы ищете, Гаспар? – спросил я мягко. – Чем может вам помочь инквизитор Его Преосвященства?

Он проглотил слюну так резко, что дёрнулся кадык. Помощь инквизитора была, наверное, последней вещью, о которой он мечтал.

– Никого не ищем, ещё раз прошу прощения... – пробормотал он, и было нетрудно понять, что он врёт.

Я посмотрел вправо, где сумрак позднего вечера скрывал начало маленькой улочки.

– И кто там?

Я немного подождал, и когда понял, что не получу ответа, натянул узду коня.

– Расходитесь по домам, люди! – Приказал я громко.

Я подождал, пока они послушаются, и направился в сторону тонущего в темноте переулка.

Крыши домов нависали так низко над улицей, что я не видел, что скрывается в её конце. Переулок был пуст, ставни домов закрыты. Я ехал медленно, шагом, и внимательно вглядывался во тьму. Что бы там ни скрывалось, оно должно было разозлить или напугать этих людей, так что даже ваш покорный слуга должен был считаться с опасностью. Но я пока не вынимал меч из ножен. И вдруг я услышал тихий стон. Звук, напоминающий полный отчаяния скулёж, в котором, однако, можно было различить отдельные слова.

– Нельзя, – шептал кто-то жалобно. – Нельзя, нельзя, нельзя...

Я различил во мраке серую фигуру, съёжившуюся в узком углу, образованным сходящимися стенами домов. Это была длинноволосая женщина в просторном плаще. Она сидела скорчившись настолько, словно старалась занимать как можно меньше места и как можно лучше слиться с окружением. Она обхватила ноги руками и спрятала голову между колен. Чёрные спутанные волосы падали на землю, почти закрывая босые ноги. Я не мог разглядеть лица и слышал лишь тихое заунывное бормотание.

– Нельзя убивать, нельзя убивать, – говорила она столь отчаянно, будто пыталась кого-то убедить в правоте своих слов.

Я осторожно слез с лошади. Только теперь она, должно быть, услышала меня, поскольку вскинула голову.

– Уходи, уходи, уходи! – Завыла она.

Мои глаза уже привыкли к темноте, так что я увидел бледное лицо, на котором выделялись огромные тёмные глаза. Женщина была грязна, до моих ноздрей донёсся резкий запах застарелого пота и крови.

– Не бойся, – сказал я мягко. – Я не причиню тебе вреда.

– Нельзя убивать, – сказала она гораздо более отчётливо, чем раньше.

Я заметил, что она вся дрожит, а её глаза смотрят на меня с опаской. Как ни странно, я не увидел в них страха. Кем была эта женщина, что более десятка мужчин преследуют её с такой яростью? Какие она совершила преступления? А может, единственная её вина заключалась в том, что она сумасшедшая? Не раз и не два я имел уже возможность видеть, как в деревнях или маленьких городках расправлялись с блаженными идиотами, наивно думая, что их безумие – признак дьявольского вмешательства. Словно сатана не мог найти себе более подходящих инструментов, чем сельские сумасшедшие. Если бы всё действительно так и было, то не нужны были бы мы, инквизиторы, а для поддержания Божьего покоя достаточно было бы толпы, вооружённой палками и вилами.

– Я не причиню тебе вреда, – повторил я тихо, но очень чётко. – Ты голодна? Хочешь пить?

– Голоднаааа, – протянула она, пристально глядя на меня. – Да, голоднаааа, ооох, очень, оооочень голоднаааа...

У меня во вьюках были остатки хлеба, сыра и вина, так что я вернулся и достал из сумки свёрток и наполовину наполненный бурдюк. Я вернулся обратно и присел, протягивая женщине снедь на вытянутых руках. Она схватила еду настолько быстрым движением, что я не понял, когда она успела оказаться в её пальцах. Я увидел, что у неё грязные руки с обломанными чёрными ногтями. Она вгрызлась в чёрствый хлеб, потом забросила себе в рот почти целую головку сыра. Я протянул ей мех с вином, и она вновь вырвала его у меня столь быстрым движением, что я не успел бы отдёрнуть руку, даже если бы захотел.

Если бы она держала в руке нож, ты был бы уже мёртв, Мордимер, подумал я, и эта мысль поразила меня до мозга костей, ибо эта бедная бездомная девушка застигла врасплох инквизитора Его Преосвященства. А такого случаться не должно никогда. Не напрасно Писание предостерегает, «да не будете иметь лицеприятия», а это означало, между прочим, не доверять первому впечатлению.

Я медленно отступил назад, всё это время внимательно наблюдая за женщиной, которая поглощала еду и вино с огромным аппетитом. Она прижала бурдюк прямо к губам, и вино широкий струёй полилось по её подбородку и плащу, стекало по судорожно стиснутым пальцам. Она интересовала меня всё больше и больше, а, скорее, интересовала поразительная скорость её движений, с которой я столкнулся, когда она взяла еду. У неё была кошачья, почти нечеловеческая ловкость. Кто она? Я не чувствовал вокруг неё тёмной ауры, но из опыта знал, что как раз это ни о чём не свидетельствует. Людей, отмеченных дьявольским клеймом, иногда увидеть так же легко, как факел в тёмной комнате. Однако чаще всего сатанинская власть даёт им возможность скрыться даже от зоркого глаза инквизитора. Конечно, до тех пор, пока инквизитор не проведёт соответствующие ритуалы.

Она покончила с едой и бросила на землю пустой смятый бурдюк. Она улыбнулась, и тогда с изумлением, смешанным с тревогой, я заметил, что её зубы иные, чем у большинства людей. Острые, снежно белые, с клыками чуть длиннее, чем должны быть у нормального человека.

– Господи Иисусе, – прошептал я. – Змей и голубка.

Она поднялась на колени так быстро, словно позаимствовала ловкость движений у охотящегося кота.

– Змей и голубка, – воскликнула она с пронзительной тоской. – Сотканы из света, сотканы из света!

Она прыгнула в мою сторону, и если бы она хотела напасть на меня, я не успел бы сделать и движения, чтобы защититься. Но она только прижалась ко мне всем телом и, дрожа, зашептала:

– Змей и голубка! Да! Змей и голубка! Ты знаешь!

Я бережно обнял щуплые, сотрясаемые рыданиями плечи, хотя вонь, бьющая от её тела, практически парализовала мне ноздри. Даже Курнос, спутник во многих моих путешествиях, никогда не вонял столь сильно. Она могла бы сойти за его родную сестру.

– Я знаю, – прошептал я успокаивающе. – Знаю. Не бойся, я помогу тебе.

Меня самого рассмешили эти слова, ибо это я должен был бояться её, а не наоборот. Ваш покорный слуга, правда, человек опытный в использовании оружия и умеющий защитить себя, с Божьей помощью, в сложных ситуациях, но против неё у меня были примерно столь же большие шансы, как у мухи в поединке с пауком. К счастью, ничто не указывало на то, чтобы она хотела напасть на меня. И хорошо, поскольку мне не улыбалось завершить жизнь с горлом, разорванным зубами, в грязном переулке захолустного городишки. Конечно, не существует такого понятия, как хорошая смерть, но есть смерти плохие и очень плохие. Эта смерть была бы весьма поганой.

Чувство почти полной беспомощности было для меня ощущением новым и тревожным. Ну, возможно, не совсем новым, поскольку я пережил уже что-то подобное в присутствии человека, так же отмеченного клеймом змея и голубки. Тогда мне удалось уйти не только живым, но и с важными знаниями. И сейчас я надеялся на подобный поворот событий. Однако я должен был быть уверен, что она на самом деле является тем, за кого я её принимаю, а не просто обычной сумасшедшей, наделённой сверхъестественной скоростью движений. Я знал, что безумцы могут иногда в порыве ярости демонстрировать небывалую силу. Не раз и не два я видел тщедушных мужчин и женщин, которых от танца святого Вита не могли оторвать даже несколько здоровых мужиков.

– Ты покажешь мне знак? – Спросил я так ласково, как только мог. – Можно мне на него посмотреть?

Некоторое время она тяжело дышала на моём плече, затем отодвинулась на полшага.

– Да, – ответила она. – Увидеть знак. Хорошо. Ты поверишь, правда?

В последних словах звучала такая покорность, что я невольно протянул руку, чтобы погладить её спутанные волосы. Она не отстранилась, сбросила плащ с правого плеча, потом рванула серую от грязи льняную рубашку. Обнажила руку. Там, на худом плече, был изображён чёткий рисунок змея и летящего над его головой голубя. Картинка была такой же, как и та, о которой говорил барон Хаустоффер, использующий этот знак как свой родовой герб.

– Спасибо. – Я помог ей укутаться плащом.

– Ты скажешь мне теперь, правда? – Она смотрела на меня горящим взором. – Скажешь, что мне делать? Да? Скажешь?

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал я медленно и чётко, чтобы до неё наверняка дошёл смысл моих слов. – Я отведу тебя в безопасное место. Тебе нужно поспать, помыться, съесть что-то... Эти люди... они ведь могут вернуться...

– Да, да, да. – Она снова прижалась ко мне всем телом. – Не убивать! Мне нельзя убивать!

И вот тогда, услышав эти слова, я почувствовал, как ледяная дрожь пробежала от шеи до корней позвоночника. Эта женщина не просила, чтобы не убивали её! Она убеждала саму себя, что ей нельзя навредить другому существу. Двадцать вооружённых мужчин... Да, любезные мои, забавно, но я был уверен, что она действительно могла это сделать без особых усилий.

В захолустный городок, в котором я имел счастье или несчастье встретить девушку с вытатуированным знаком змея и голубки, я попал отнюдь не случайно. Здесь жил мой бывший друг, с которым я должен был свести определённые счёты. И пусть это не прозвучит так, словно я прибыл этого человека убить или наказать. О нет, я хотел лишь напомнить ему о задолженности, которую он не погасил, покидая меня без объяснений и не попрощавшись. А так как я имею честь – или, если угодно, слабость – быть человеком щепетильным, я решил найти знакомца и напомнить ему о старых долгах. Я не был настолько наивен, чтобы думать, что он примет меня с распростёртыми объятиями, но, тем не менее, осмеливался судить, что он сделает всё, чтобы усмирить мой гнев. Кстати говоря, я вовсе не чувствовал злости, ни тем более гнева, а только некоторое смущение тем фактом, что я так легко узнал, где он сейчас проживает. Что свидетельствовало о том, что когда-то я ошибочно считал его человеком хитрым и бывалым.

Я посмотрел в небо и увидел, как в бурых облаках исчезают последние лучи заходящего солнца. Я надеялся, что ватага под предводительством Гаспара Морды нашла в соседней таверне другой объект интереса, например, кружку пива, бутылку водки или грудастую девчонку. Безусловно, для их здоровья было бы полезней, если бы мы не встретились в этот самый момент, ибо удивительные нравственные принципы вампирши могли отступить перед гневом или отчаянием. И я, безусловно, не был тем человеком, который захотел бы её остановить. Не говоря уже о том, что, наверное, с тем же успехом я мог бы пытаться остановить лавину, сметающую всё на своём пути.

– Как твоё имя? – Спросил я. – Меня зовут Мордимер Маддердин…

Она смотрела на меня и у меня было впечатление, что по мере того, как сгущается тьма, её глаза увеличиваются и становятся всё более и более блестящими.

– Мор-димер Мад… – Она запнулась.

– Маддердин – Подсказал я.

– Маддддердддин, – повторила она медленно, выделяя согласные. – Красиво, Мордимер, красиво. – Она хлопнула в ладоши и рассмеялась, и я снова увидел острые как шпили снежно-белые клыки.

– А ты? Как мне тебя называть?

– Я? – спросила она немного беспомощно, и я видел, что он пытается вспомнить своё имя. Она пожала плечами. – Не знаю, Мордимер... – Она опять улыбнулась, как будто повторение моего имени уже было немалым успехом.

– Ну что ж, оставим это на потом, – сказал я мягко. – Ты хочешь пойти со мной?

– Да! – почти крикнула она. – Пойти с тобой! Только с тобой! Ты знаешь! Ты всё мне расскажешь, правда, Мордимер? Ты научишь меня, правда? Правда?

– Правда, – ответил я, сглотнув слюну. Я задумался, не будет ли она чувствовать себя разочарованной тем, что я сам ищу ответы и мне почти нечего ей рассказать. Трудно также не отметить, что меня беспокоило и то, какую форму может принять её разочарование...

Мой конь был животным спокойным и хорошо вышколенным. В конце концов, он происходил из конюшен хезского Инквизиториума, а тамошние лошади подлежат тщательному обучению. Они должны быть, прежде всего, объезжены. Ведь инквизитор, который пытается усмирить брыкающегося коня, испугавшегося громкого крика или перебежавшего дорогу зайца, был бы зрелищем как смешным, так и достойным сожаления. А мы не принадлежим к людям, любящим, когда их высмеивает народ. Конь инквизитора должен при этом обладать и необходимой долей агрессии. Ибо ручаюсь вам, что даже храбрые люди очень быстро впадают в панику, когда над ними нависают тяжёлые конские копыта, или когда они чувствуют на плечах укусы мощных зубов. Разве не забавно, что Господь создал мирного поедателя сена и травы, давая ему в то же время столь большую силу челюстей? Конечно, лошади, происходящие из конюшни Инквизиториума не могли сравниться с боевыми скакунами наших феодалов, ещё жеребятами приученными стоять на поле битвы, в суете и неразберихе боя. Хотя, думаю, даже боевой скакун богатого рыцаря запаниковал бы так же, как и мой конь, почувствовав запах вампирши. Он ржал, вырывался, пытался уйти как можно дальше от неё, и в его глазах я видел слепой страх. Что ж, у него, как видно, инстинкт самосохранения был развит лучше, чем у Гаспара Морды и сопровождавшего его сброда. Он должен был определить в ней сверхъестественное существо, и это болезненно поразило его здоровый конский разум и перевернуло вверх ногами его упорядоченную лошадиную систему ценностей...

– Они меня боятся, – сказала девушка с грустью в голосе. – Почему они меня боятся? Я никогда не делала им зла... Я очень люблю животных...

Мне понравились эти слова, потому что я, мягко говоря, не очень люблю людей мучающих «братьев наших меньших». Когда-то я убил мужчину за издевательства над лошадью, и, хотя во мне давно угасла юношеская запальчивость, однако человек, мучающий животное в моём присутствии, должен скоро испытать муки совести. Именно совести, поскольку до покаяния я доведу его сам, и сам же наложу соответствующую епитимью.

В конце концов, мне удалось взять ситуацию под контроль. В правой руке я крепко держал поводья, слева шла вампирша. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы ехать в седле, я не думал, чтобы размещение девушки на конском хребте принесло что-то кроме очередного приступа паники у животного. Я лишь надеялся, что мы не встретим ни Гаспара Морду, ни его товарищей, и считал, что лучшим выходом из ситуации будет как можно скорее добраться до дома моего бывшего партнёра и спрятать там вампиршу. И, безусловно, скрыть её истинное происхождение и невероятные способности. В конце концов, я не собирался публично разглашать тайны, к которым я так неожиданно получил доступ после знакомства с бароном Хаустоффером – вампиром, который, согласно всем законам человеческим и божеским, не имел права жить (и в существование ему подобных не верили даже Ангелы). Однако он жил, и жилось ему весьма неплохо. Как видно, существовали также и подобные ему – люди, отмеченные символом змеи и голубки. Бессмертные, и оттого смертельно опасные. Быть может, человек разумный и предусмотрительный воспользовался бы помощью Официума, возможно, даже рассказал бы обо всём Внутреннему Кругу Инквизиториума. Я, однако, не проявил в этом случае ни разума, ни предусмотрительности, и решил изучить проблему самостоятельно. Хотя и отдавал себе отчёт в том, что играю с огнём. Ну что ж, мы, инквизиторы, как бы там ни было, привыкли играть с огнём...

* * *

Как вы уже догадались, любезные мои, мой бывший партнёр не был обрадован моим неожиданным визитом. Однако он постарался сделать хорошую мину при плохой игре. И если бы не первая гримаса ужаса, которую я увидел на его лице, когда он появился на пороге, я мог бы подумать, что он встречает меня с искренним радушием.

– У тебя слуг, что ли, нет, Козоёб, что сам открываешь гостям?

Он даже не поморщился, когда я назвал его старым прозвищем, лишь немного шире улыбнулся.

– Я дал им сегодня выходной, – сказал он. – Заходи, Мордимер. Гость в дом, Бог в дом.

Очень удачно сложилось, что он был один, ибо я не хотел, чтобы начали циркулировать слухи о странной девушке, которая прибыла вместе с инквизитором. Козоёб распахнул глаза, когда вампирша показалась из-за моего плеча. Потянул носом и с отвращением поморщился. Это нас тоже когда-то сближало: чувствительность обоняния и некие представления об эстетике.

– Где ты её откопал? – Проворчал он. – Матерь Божья Беспощадная, какая она грязная!

– Нужно её искупать, – подтвердил я и отстранил его с дороги, чтобы мы могли войти внутрь. – Раз уж нет слуг, приготовь ванну, поскольку сам видишь, что её стоит помыть...

Девушка встала в коридоре, спрятавшись в углу, который казался ей самым тёмным. Я очень осторожно взял её за руку.

– Не бойся, – сказал я, и меня снова позабавили эти слова, ибо если бы она хотела нас убить, то сделать это ей было бы так же легко, как коту разорвать охромевшую мышь.

Козоёб проявил себя с лучшей стороны. Он приготовил лохань, полную горячей воды, щёлок, щётку с деревянной ручкой, и полотенца, и два ведра с тёплой водой, чтобы ополоснуться. И управился со всем этим удивительно быстро.

– Помойся. – Я указал девушке на бадью и попятился к двери. Она оказалась рядом так быстро, что я не успел даже двинуться.

– Не уходи. – Прошептала она в моё плечо. – Я не хочу быть одна!

Мой бывший друг наблюдал эту сцену широко открытыми глазами.

– Что за... – начал было он, но я прервал его жестом поднятой руки.

– Готовь ужин, Козоёб, – сказал я спокойно. – Я за всем прослежу.

Он покивал головой, потом вышел, пятясь задом и закрывая дверь.

– Дамы не должны купаться в присутствии мужчин, – сказал я, выдавливая из себя шутливый тон. – Но если хочешь... Заходи так, – Я снова указал на горячую воду.

Она подошла к кадке и подняла ногу

– Нет, нет, нет, – сказал я быстро. – Сначала ты должна раздеться, милая моя. Потом ты получишь свежую, чистую одежду, а старую выкинем.

– Ах, да... – Она улыбнулась. Я видел, что он пытается вспомнить что-то из прошлого. – Ванна... Не в обуви... Не в одежде... Правда. Я забыла...

Я прислонился к стене и смотрел, как она неуверенными движениями снимает кафтан, рубашку. Она была женщиной, но её нагота вызывала во мне не больше желания, чем нагота домашнего животного. Скорее жалость, ибо она была настолько худа, что могла бы легко посоревноваться с заключёнными императорских подземелий. Её ноги, казалось, не имели икр и бёдер и напоминали бесформенные палки, ребра чуть не пробивали тёмную от грязи кожу, и я мог без труда их сосчитать. Она напоминала скелет, обтянутый серо-бурым пергаментом. У неё даже не было груди, а лишь два соска, маленькие, словно отёк после укуса осы.

Она осторожно вошла в воду и сначала зашипела, поскольку, видимо, не только не была привычна к горячей ванне, но, наверное, едва помнила, как горячая ванна может выглядеть. В конце концов, однако, она села в бадью, сначала сжавшись, явно напуганная, затем устроилась удобнее и вытянула ноги.

– Ох, – вздохнула она, и в этом вздохе, может, не было ещё удовольствия, лишь определённая доза облегчения. – Тепло, – сказала она, закрывая глаза. – Тепло, – добавила она почти мечтательно.

Знак змея и голубки на её плече, казалось, засиял и запульсировал.

– Что дальше? – Она подняла веки и посмотрела на меня. – Что мне делать дальше?

Я хотел дать ей щётку, но отказался от этой идеи. Я не знал, как её кожа отреагирует на контакт с жёстким ворсом. Так что я взял меньшее из полотенец, приготовленных Козоёбом, свернул его и намочил в воде.

– Вымойся. – Я подал ей полотенце. – И что-то нужно сделать с твоими волосами.

Они были невероятно грязными и спутанными, однако, когда я их коснулся, я понял, что в них нет вшей. Удивительно. Может, вши просто не питаются кровью существ, таких, как она?

– Я не смогу отмыть и расчесать твои волосы. Может, позволишь, чтобы я их обрезал? – спросил я чётко и ласково.

Она пожала плечами.

– Ты знаешь лучше, – в её голосе снова звучала беспомощность.

– Их нужно будет отрезать очень коротко, – добавил я, а она только вздохнула.

Я вышел из комнаты и отправился к Козоёбу. Во-первых, за ножницами, во-вторых, за платьем, которое девушка могла бы надеть, выйдя из ванны. И то, и другое он дал мне без единого слова, но когда я возвращался, он на мгновение меня остановил.

– Я отдам тебе всё, что должен, и ещё добавлю двадцать процентов, только забери её, Мордимер. Увези её отсюда как можно скорее.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

– У тебя много недостатков, но ты почти никогда и почти ничего не боялся, Козоёб, – сказал я с насмешливым упрёком в голосе.

– Люди меняются, – пробормотал он. Он схватил меня за плечо и заглянул мне в глаза. Он был так близко, что я чувствовал на лице его дыхание. – Она не человек, и ты об этом знаешь, правда?

Я освободился из его объятий. Решительным движением, ибо не люблю, когда ко мне кто-то прикасается, если только это не красивая женщина. Да и то не всегда.

– А кем ей быть? – Я с жалостью покачал головой. – Демоном? – Я похлопал его по щеке. – Да брось ты...

– Не знаю... – Я видел на его лице страх, и меня это насторожило, поскольку, когда люди напуганы, они готовы совершать поступки, расходящиеся со здравым смыслом. А это, как правило, доставляет проблемы, как и им самим, так и всем, находящимся в их компании.

– Послушай меня внимательно, – начал я. – Эта девушка – родственница одного аристократа. Она пропала много лет назад и не помнит почти ничего из своего прошлого, а о связывающих его с ней родственных узах я узнал только по знаку, вытатуированному на её плече. Мы оба знаем, что она не в своём уме, но мой заказчик назначил нашедшему её большую награду. Действительно большую. И если ты мне поможешь, я забуду не только о процентах по твоему долгу, но и о том, что ты меня оскорбил. Понимаешь?

– Не знаю, почему я это сделал, – сказал через некоторое время. – Понятия не имею, почему я тебя обманул. Все эти годы, каждый день... – Он нервно пожал плечами. – Это того не стоило, – добавил он.

– Конечно, не стоило – признал я, глядя ему прямо в глаза. Он поспешно отвёл взгляд. – Однако теперь мы об этом забудем. Помоги мне, и тогда я уйду из твоей жизни раз и навсегда.

– Хорошо, – вздохнул он. Потряс головой, словно он был лошадью, которая движением гривы отгоняет надоедливых мух. – Поспешите, скоро будет готов ужин.

Но он ещё не ушёл, остановился на пороге.

– Мордимер? Ты поклянёшься, что…

– Клятвопреступник хочет довериться клятве? – Перебил я его. – Разве святой Павел не сказал: "Посему, отвергнув ложь, пусть каждый из вас говорит правду ближнему?

– У меня теперь новая жизнь, – сказал он жалобно, не глядя мне в глаза. – У меня есть женщина, у нас будет ребёнок...

– Я тронут! – Я широко развёл руки. – Боже, как сильно я тронут, Козоёб! Так сильно, что изменил планы на будущее! Я решил, что если ты мне не поможешь, я не причиню тебе вреда, пока ты не увидишь, как умирает твоя женщина. И пока не услышишь, как горячо она молит о пощаде.

Я подошёл и схватил его за воротник.

– Будь благоразумен, и ни с кем ничего не случится, – прошипел я. – Я хочу уехать отсюда, как только это станет возможным. Помоги мне, и ты дождёшься рождения наследника. Навреди мне, и ты увидишь, как я вырву плод из твоей женщины. Мы поняли друг друга?

Конечно, я не сделал бы ничего подобного. Говорите что хотите о Мордимере Маддердине, инквизиторе Его Преосвященства, вашем покорном слуге, но я бы никогда не причинил вреда беременной женщине. Ибо женщина, носящая плод, это женщина, осенённая божественной благодатью. Каким же жалким существом я был бы, если бы этого не уважал? К счастью, Козоёб не знал о моих убеждениях и побледнел.

– Умоляю, – выдавил он.

– Ты не умоляй, ты будь благоразумен, – ответил я. Я вернулся в комнату. Вампирша по-прежнему плавала в воде, и казалось, что купание доставляет ей истинное удовольствие.

– Я принёс ножницы. – Я поднял инструмент к свету, ибо не хотел, чтобы она подумала, что я что-то скрываю.

– Нож-ни-цы, – повторила она, словно вспоминая значение этого слова.

– Для того, чтобы обрезать тебе волосы, – добавил я. – Можно? – Она смотрела на меня жалобным взглядом. Я подошёл.

– Они отрастут, – пообещал я. – И, конечно, будут красивыми. Только нужно их расчёсывать.

Потом я принялся за стрижку. Чёрные пучки колтунов падали на пол, а я старался случайно её не поранить, что было довольно трудно, поскольку волосы пришлось срезать почти у самой кожи. Когда я закончил, я отступил на шаг, чтобы посмотреть на эффект от проделанной работы. Вампирша выглядела ещё жальче, чем прежде. Теперь, когда я избавил её от волос, её голова казалась лишь черепом, обтянутым тоненьким слоем кожи, а шея выглядела настолько хрупкой, что мне казалось, что я мог бы одними пальцами сломать девушке шею. И только большие чёрные глаза горели на исхудавшем лице. Да, надо признать, что я нашёл в этом существе одну прекрасную вещь: просто необыкновенной красоты глаза.

* * *

Меня ожидал визит к барону Хаустофферу, и я знал, что мне нужно будет к этому визиту соответствующим образом подготовиться. Возможно, я перегибал с осторожностью, но Мордимер Маддердин не прожил бы столько лет в этом не лучшем из миров, если бы грешил беспечностью в мыслях и поступках. Конечно, иногда я попадал в куда более серьёзные неприятности, чем ожидал, однако, когда я знал, что они могут возникнуть, я предпочитал обезопасить себя всеми возможными способами. А ведь Хаустоффер был исключительно опасным существом. Во время последнего пребывания в его замке я только чудом избежал смерти, хотя, точности и справедливости ради, надо признать, что я уехал с кошелём, полным золотых дублонов и поручением на будущее.

Хаустоффер рассказал, что когда-то он жил в Палестине и видел Господа нашего Иисуса Христа, восходящего крутой дорогой на Голгофу, с крестом на израненных плечах. Барон шёл, потягивая вино, потом смотрел на казнь, пока, наконец, не заснул, сморённый вином и зноем. Он не видел момента, когда Иисус спустился с креста и покарал римских легионеров, не видел, когда Господь вместе с апостолами и верными ему людьми шёл в сторону Иерусалима, чтобы искупать в крови неверный город. Только потом он увидел Иерусалим и в нём почувствовал тот удивительный и пугающий алый голод, который должен был мучить его по сей день. Там тоже поняли, что он не тот, кем был раньше. Он приобрёл сверхъестественную силу и скорость, не старел, он мог господствовать над людскими умами, нанесённые ему железом раны мгновенно заживали. А на плече он обнаружил вытатуированный знак змея и голубки. С тех пор он жил, не зная, было ли то, что случилось, благословением или проклятием. Или лишённой смысла и значения ошибкой? Деянием Бога или Сатаны?

Теперь я полагал, что в какой-то мере смогу ответить на вопросы, которые его волновали. Конечно, если сначала тщательно расспрошу находящуюся под моей опекой девушку, и если мне удастся получить какие-либо вразумительные ответы, что, учитывая её статус, не могло быть простой задачей.

Верил ли я в историю барона? Поначалу нет, ибо инквизиторы относились к заявлениям о вампирах так же, как и к байкам об оборотнях. Однако когда я получил возможность увидеть, как быстро движется Хаустоффер, когда я почувствовал его парализующий взгляд, когда я увидел острые как бритва зубы, то перестал сомневаться. Быть может, он лгал, рассказывая о своём прошлом, но, безусловно, он не был обычным человеком, а был существом, имеющим целый ряд сверхъестественных способностей. Я знал, что на самом деле я должен держаться как можно дальше от его замка. Однако необъяснимая загадка изводила меня, как шип, засевший в подошве стопы. И теперь, когда решение этой головоломки казалось ближе, чем когда-либо, я не мог отказаться. Я не ждал награды от Хаустоффера (хотя он обещал мне немало), я лишь надеялся, что эта тёмная история будет озарена светом познания. Ибо я уже объяснял когда-то барону, что я – человек, для которого главное – знания, и иногда не имело значения, куда эти знания могли меня привести. По своему опыту я знал, что иногда они заводили меня куда дальше, чем я хотел.

В соответствии с планом, который я составил, пришлось воспользоваться помощью Козоёба. Я досконально объяснил ему, какой мне нужен мастер, и какую он должен выполнить для меня работу. Набросал ему чертёж на листке бумаги.

– Это будет тебе немало стоить, – заметил он, не спрашивая, для чего мне нужны эти вещи. И хорошо, что не спрашивал, ибо всё равно не получил бы ответа.

– Как только ты вернёшь мне долг, я стану богатым человеком, – ответил я безмятежно.

Он молчал некоторое время и только потирал верх левой ладони пальцами правой.

– Ты знаешь, у меня нет такой суммы под рукой. Нужно будет подождать несколько дней...

– Ну, в конце концов, не я же упрашивал тебя, чтобы ты как можно скорее покинул мой дом, не так ли? Я подожду, сколько ты сочтёшь нужным. Познакомишь меня с женой? Когда она возвращается?

Он опустил глаза.

– На следующей неделе, – сказал он тихо. – Я улажу всё до этого времени. Клянусь.

– Только предупреди мастера, что металл должна быть чистым. Если он смешает его с медью или другим дешёвым металлом, я своими руками сдеру с него кожу. Ты ещё умеешь быть убедительным, Козоёб?

– Умею, – ответил он твёрдо. – Останешься доволен.

– Не сомневаюсь. – Я кивнул ему головой. – Скажи мне кое-что ещё. Ты не слышал, чтобы где-то в окрестностях жил по-настоящему благочестивый монах или священник? Человек, пользующийся всеобщей любовью, известный богоугодными делами, может быть, даже чудесами, одобренными Церковью?

– Святой при жизни, что ли? – Усмехнулся Козоёб.

– Именно так.

Он на секунду задумался, потирая лоб.

– Я спрошу, – пообещал он. – Что-то я, кажется, слышал, о каком-то отшельнике, или кто он там...

– Очень хорошо, – ответил я.

– Инквизитор ищет благословения святого? – Я услышал в его голосе что-то вроде насмешки, но когда я посмотрел ему прямо в лицо, улыбка исчезла с его губ.

– Я спрошу, – повторил он тихо и вышел из комнаты.

* * *

От поместья барона Хаустоффера меня отделял долгий путь. По крайней мере две недели ходу, и это при условии, что не произойдёт ничего неожиданного. Конечно, две недели конного пути ставили передо мной большую проблему: как заставить моего коня принять на спину сущность, которая порождала в нём панический страх? У меня, однако, не было выбора, поскольку я не представлял себе пешую прогулку. Я, правда, мог нанять повозку, но, учитывая тот факт, что в последнее время шли дожди, часть дорог превратилась в грязевые потоки. В связи с этим, кто знает, не продлится ли путешествие на телеге даже дольше, чем пешком. Кроме того, путешествие на лошадях позволит нам держаться подальше от оживлённых трактов, ибо я не хотел слишком часто и слишком многим людям показывать мою спутницу. Не оставалось ничего другого, как попытаться приучить коня к вампирше, и я надеялся, что будет достаточно тех нескольких дней, которые мы проведём в гостях у Козоёба.

Я проснулся посреди ночи и посмотрел в сторону постели. И тихо выругался. Вампирши не было. Я горжусь своим чутким сном, и не встречал ещё человека, который смог бы приблизиться ко мне на расстояние удара. А сейчас специально лёг на пороге, у двери, чтобы девушка не могла выйти без моего ведома. К сожалению, двери открывались наружу, так что она просто переступила через моё тело, пока я спал. Но я не услышал даже шороха, а моя интуиция и моя бдительность спали крепким сном вместе со мной. Я выругался ещё раз и отправился на поиски.

В комнате было темно, и, хотя я ничего не видел, но почувствовал тревожный, тошнотворный запах крови. Я бесшумно вытащил нож, но, прежде чем я успел что-то сделать, почувствовал, как кто-то нежно и при этом крепко хватает меня за запястье.

– Не надо, – послышался шёпот. – Это я…

– Гнев Господень, что ты тут делаешь? – Я спрятал стилет в ножны.

Я вернулся в сени и забрал светящую жёлтым пламенем лампу. Первое, что я увидел, это то, что рот и подбородок вампирши залиты свежей кровью. И я сразу подумал, что она убила Козоёба, поэтому мне придётся побеспокоиться, как избавиться от его тела, а затем попытаться незаметно покинуть город. Я вздохнул. Девушка, не стесняясь моего присутствия, облизывала пальцы.

– Хочешь? – Спросила она, указывая на погруженный во мрак угол комнаты.

– Спасибо, дорогая, но я не голоден, – ответил я любезно.

Я подошёл на три шага, держа лампу в вытянутой руке. И выдохнул с облегчением. На полу лежал не Козоёб, а белый пёсик со спутанной волнистой шерстью. Его глаза были мёртвыми, а горло растерзано. Я надеялся, что хозяин как-то смирится со смертью собаки, учитывая тот факт, что сам мог оказаться на её месте.

– Я была очень быстрой, – пояснила она со вздохом. – Ему не было больно.

– Доедай, и пойдём со мной, – попросил я.

Она склонилась над телом и вонзила в него зубы. Я услышал громкое чавканье и звук всасывания, это звучало, как будто кто-то разрезал апельсин пополам и жадно пытался выпить весь сок. Наконец она закончила и встала с улыбкой на губах. Её заострённые зубы блестели красным.

– Ням, – сказала она.

Я знал, что мне придётся сюда вернуться, чтобы убрать тело, ибо я не хотел вызвать у хозяина дома ещё большего ужаса, что, несомненно, случилось бы, если бы он нашёл растерзанную собаку. Я также знал, что мне придётся внимательнее следить за вампиршей, поскольку она больше напоминала дикое создание, чем человека, и у меня не было никакой гарантии, что она снова не выйдет на охоту, как только почувствует аппетит. Правда, как следовало из её слов, она старалась не охотиться на людей, но у меня не было также никакого желания, чтобы кто-нибудь увидел, как она охотится на собак, кошек или крыс. А кроме того, я бы не зарёкся, что её не охватит внезапное, глубокое желание попробовать человеческой крови. Меня утешала только мысль, что, скорее всего, объектом её интереса буду не я, поскольку, казалось, она испытывала ко мне своего рода привязанность. Если она нуждалась в свежей крови, то эту кровь должен буду доставлять ей я. Ну что ж, в конце концов, наверняка в этом городке находится не одна лавка мясника.

* * *

Мастер, нанятый Козоёбом, справился на удивление хорошо. Сделанные им предметы я положил во вьюки, поскольку пока они не были мне нужны. Я также узнал, где живёт блаженный пустынник, и оказалось, что для того, чтобы добраться до его обители, мы должны будем потратить всего полдня пути. Пока всё складывалось по моему плану.

– Прощай, Козоёб.

– Прощай, – ответил он, и в его голосе я услышал явное облегчение. – Ну так ты...

– Да, я доволен, – сказал я.

– А ты не...

– Мы больше не увидимся,– закончил я фразу, которую он хотел произнести. – Только держи язык за зубами и не заставляй меня когда-нибудь появиться снова и показать несколько хитрых трюков твоей женщине или твоему ребёнку.

– Не нужно мне угрожать, – отозвался он шёпотом.

– Не нужно, – согласился я.

Боже, куда делся тот Козоёб, который пьяным вызывал имперских солдат на поединки на утоптанной земле и для которого убить человека было как плюнуть?! Как семья и любовные связи ослабляют волю и тело человека! Как делают его открытым для любой угрозы, пугливым и беспомощным... Я мог быть только счастлив от того, что со мной никогда не произойдёт подобное несчастье.

Я был уверен, что он меня не предаст. Во-первых, что он мог сказать? Донести, что инквизитор Его Преосвященства появился у него с худой и вонючей женщиной, потребовав приюта? Местные инквизиторы, максимум, начнут сочувствовать вкусу Мордимера Маддердина. Конечно, он мог также передать свои подозрения относительно того, что эта женщина не была, наверное, человеком. Но такие обвинения следовало доказать, особенно когда они выдвигались против инквизитора. Во-вторых, Козоёб знал, что я не бросаю слов на ветер и не прощу ему второго предательства. Поэтому я думал, что он просто обо всём забудет. Кто знает, возможно, забудет так успешно, что через год или два даже перед самим собой не признается, что видел бывшего товарища. Для его же блага я надеялся, что именно так и произойдёт.

Козоёб протянул руку, но его рука зависла в воздухе.

– Я простил тебя, – сказал я, – но я не забыл. Я повернулся и вскочил на конский хребет.

Вампирша с улыбкой обернулась ко мне.

– Я его глажу, – похвалилась она, и действительно, я видел, как её рука скользит по блестящей шерсти. – Кажется, ему это нравится...

Что ж, несколько дней ушло на привыкание моего коня к присутствию девушки, но результат оказался, по крайней мере, удовлетворительным. Сама она держалась довольно уверенно в седле, хотя я был уверен, что долгий путь ещё даст о себе знать. Я сказал ей одеться в длинный плащ с широким капюшоном, который замаскировал бы худобу её тела, а также позволял скрыть лицо. Она свернулась в седле и удобно оперлась об меня спиной.

– Купишь мне когда-нибудь коня? – спросила она.

– Конечно, дорогая, – ответил я.

* * *

На третью ночь мы разбили лагерь на маленькой полянке, прилегающей к склону холма. Ха, лагерь – это громко сказано. Я развёл костёр, и на собранных ветках расстелил шерстяные одеяла, настолько близко к пламени, чтобы нас согревало его тепло. К счастью, уже несколько дней не шёл дождь, так что я надеялся, что нас не разбудит ливень. Впрочем, Мордимер Маддердин ночевал в таких местах, что несколько капель дождя не могли оказать на него особого впечатления. Хотя, конечно, я не любил подобного разнообразия.

– Спокойной ночи, – сказал я, укутываясь одеялом.

– Сладких снов, – ответила она и рассмеялась про себя. Я понял, что определённо она вспомнила эту фразу из давних времён, и поэтому была так рада.

Я заснул, может, и не сладко, но, по крайней мере, крепко. В какой-то момент, однако, что-то меня насторожило, и я открыл глаза; в сознании, бдительный и внимательный. Вампирша склонилась надо мной, а на её лицо ложился тёплый свет от тлеющих в огне дров. Чёрные глаза блестели, как два факела, укрытых во мраке.

– Я видела твой сон, – прошептала она.

Я только улыбнулся, поскольку обычные люди не видят снов других людей.

– Она такая красивая, – добавила она мечтательно. Ну да. Я забыл, что моя спутница не была обычным человеком. Ба, да она и человеком-то не была! Однако, несмотря на всё это, как она могла заглянуть в сонные грёзы другого человека?

– Ты думаешь, я тоже буду красивая? Может, когда-нибудь тебе приснюсь? – На её лице появилась неуверенная улыбка.

– Конечно, будешь, – ответил я искренне, ибо был уверен, что, как только она немного поправится, сможет превратиться в довольно интересную женщину. Но от этого её отделяло самое меньшее пятьдесят фунтов, так как пока она всё-таки больше напоминала скелет. Скелет с выразительными, красивыми глазами, которые в данный момент испытующе уставились на меня.

– Почему ты о ней грезишь?

Ответить на этот вопрос было нелегко, и я сам задавал его себе много раз. Что я мог сделать, кроме как пожать плечами и сказать «не знаю»?

– Нет, нет. – Она замахала рукой, и я видел, что она раздражена. – Я не этого хотела... – Она надолго задумалась. – Лучше быть с кем-то, чем просто о нём мечтать, – ей, наконец, удалось сформулировать мысль, и она хлопнула в ладоши, довольная собой.

Я засмеялся. Правда, как это было просто? Жаль, что не для меня.

– Мы не можем получить всё, чего хотим, – ответил я.

– Почему?

– Потому что Бог так устроил мир.

– Плохой Бог. – Она повернулась ко мне спиной, а я снова рассмеялся.

Она вдруг втянула ноздрями воздух и сжалась. Она выглядела теперь, как изготовившийся к атаке кот.

– Кос-с-с-суля – зашипела она.

Она прыгнула в темноту, и только я её и видел. К счастью, она была настолько любезна, что после каждого своего приёма пищи приносила несколько кусков мяса, которые я мог изжарить на костре. Сама она, впрочем, питалась не только кровью убитых животных. Она с удовольствием ела и обычную еду, хотя, конечно, кровь пробуждала в ней самый большой аппетит. Я завернулся в одеяло и снова заснул, зная, кто, как и всегда, посетит в мой сон, и при этом не имея возможности решить, хочу ли я, чтобы эти сны прекратились, или чтобы они продолжались и дальше.

* * *

Мы сделали дневной привал, во время которого я приготовил котелок супа из зайца (мясо, конечно, великодушно принесла моя знакомая, когда высосала всю кровь). Я был зол, потому что у меня закончилась соль, а я терпеть не могу несолёных блюд. Меня утешала только мысль, что в замке Хаустоффера, я, конечно, наемся вкусно и досыта. Я также надеялся, что мне удастся покинуть резиденцию господина барона так же легко, как и попасть в неё. Перед этим визитом я хотел поговорить с девушкой, хотя и понимал, что это может быть нелегко, учитывая её проблемы с поведением и памятью.

Вампирша как раз окунула палец в котёл, облизнула его и скривилась.

– Мордимер, плохо, – постановила она. – Хочешь, я поймаю тебе зайца?

Я понял, что она имеет в виду живое существо, крови которого я мог бы напиться, так что я вежливо отказался. Из двух зол я предпочёл невкусную похлёбку.

– Ты помнишь, что ела, когда была ребёнком?

Она уставилась на меня с непониманием.

– Крыс, кошек, собак, – ответила она через некоторое время.

– Нет, нет. Вспомни, моя дорогая. Погрузись в самые отдалённые времена, которые ты помнишь. Что ты видишь?

– Моя мама... Расчёсывала меня каждое утро. – Она улыбнулась.

У неё теперь были почти обычные зубы. Я заметил, что они становились острыми и длинными, когда она была голодна или раздражена. Это было, несомненно, анатомической загадкой, ибо как человеческая кость может меняться в зависимости от настроения?

– Где ты жила?

– Большой дом. – Она развела руки, чтобы показать, какой он был большой. – И сад. – Она вдруг хлопнула в ладоши.

– А что росло в твоём саду?

– Финики, инжир, оливки, – сказала она мечтательно, но она шептала эти слова так, будто сама слышала их в первый раз.

Финики, инжир, оливки. Всё это были плоды, растущие в землях Юга. В солнечной Италии, в прекрасной Греции и… в Святой Земле.

– Как назывался ваш город? Какой царь им управлял? Какому богу ты молилась?

Я задал слишком много вопросов сразу, и увидел, что она пришла в смятение. Она глубоко втянула воздух ноздрями, будто хотела почувствовать запах дичи и найти предлог, чтобы исчезнуть в лесу.

– Извини. – Я взял её за руку. – Слишком много вопросов, правда?

Я погладил её, и под влиянием этого прикосновения она явно успокоилась.

– Город. Много людей, дома, шум, толкотня. Помнишь?

– Воняло. – Она сморщила нос. – Там, среди домов.

Вопрос о имени правителя был идиотским, поэтому я решил его не повторять. Но ведь она должна была помнить бога, которому молилась. В тот момент, когда она стала вампиром, ей должно было быть по крайней мере лет семнадцать, а в этом возрасте люди уже могут рассказать о своей религии и участвуют в связанных с верой таинствах.

– Какому богу вы молились? Ты и твои близкие?

– Адонай, – ответила она, и на её лице отразилось восхищение. – О, Адонай!

Адонай было именем, которым благочестивые евреи заменяли имя Яхве, читая слова Писания. Ибо слова «Яхве» нельзя было произносить никому, кроме священников иерусалимского храма, и даже тогда они старались, чтобы их заглушала молитва верных. Итак, она была еврейкой!

– Ты видела Его? – Решил я рискнуть. – Ты видела, как Он поднимался на гору с крестом на плечах?

Она прикрыла глаза.

– У него на голове был венец из тёрна, его спина истекала кровью. Скажи, ты видела Его?

– Да, – прошептала она не открывая глаз. – Я бежала рядом с ним. – Она надолго замолчала, но я спокойно ждал дальнейших слов. – Я дала ему выпить воды и отёрла ему лицо платком. Он посмотрел на меня. – Она вздрогнула и вдруг заплакала.

Я прижал её к себе, и она зарыдала на моём плече.

– Он был такой грустный и так страдал. Мне было его очень жалко!

Если она говорила правду, это означало, что она была хорошей девушкой, а её печаль могла угодить Господу. Почему же она должна была быть наказана? А может, это была не кара, а лишь дар, который она не смогла использовать должным образом? Она всхлипывала ещё какое-то время.

– Ты шла с Ним до самого конца? До вершины холма? Ты видела, как он страдает на кресте? – Она хотела покивать головой, но только ткнулась кончиком носа в мою шею.

– Это мы, сотканные из света. Он обещал нам! – Воскликнула она с отчаянием.

Я почувствовал, как она впивается ногтями в мои плечи. Когда я взглянул, то увидел, что она разорвала мне и рубашку, и тело, и её пальцы окрасились красным.

– Перестань! – Я с трудом оторвал её от себя и оттолкнул.

Она посмотрела на меня взглядом испуганного животного, которому кто-то, кому оно безгранично доверяло, нанёс незаслуженную обиду. Но вдруг её взгляд упал на мои разодранные плечи, потом она посмотрела на свои окровавленные руки.

– Я не хотела! Мордимер! Я не хотела! – Закричала она, и в её голосе я услышал одновременно и страх, и отчаяние. – Я не сделала тебе больно? Правда? Мордимер? Не сделала?

Я протянул руки и снова прижал её к себе. Я лишь надеялся, что запах крови, текущей из порезов, не вызовет у неё внезапного прилива аппетита, перед которым рушатся все плотины и исчезают все барьеры. Я не сомневался, что она искренне горевала бы о моей смерти, но я также знал, что она может сделать это быстрее, чем подумает. Плохой это был бы конец для инквизитора, умереть от рук существа, в существование которого до недавнего времени не верил.

– Сотканы из света? Я не понимаю. Что это значит? – Я гладил её по спине, чтобы она успокоилась.

– Это мы сотканы из света, – зашептала она. – Избраны…

– Избраны для чего?

Она долго молчала, но не потому, что не хотела говорить, видимо, она искала правильные мысли и правильные слова.

– Чтобы нести Его слово, – ответила она неуверенно и как будто полувопросительно. Но так сильно акцентируя слово «Его», что у меня не было сомнений, о ком идёт речь.

Итак, по словам моей спутницы, люди, преображённые в вампиров, должны были стать кем-то вроде апостолов Иисуса, наделённых необычайной силой! Но почему они потеряли память о своём призвании? Почему они одержимы жаждой человеческой крови? Почему Христос, сойдя с креста мучений и страдания, не воспользовался их помощью во время похода своей армии на Рим? Почему Он забыл о них или счёл бесполезными и предоставил самим себе?

– Расскажи, что случилось, – попросил я ласково. – Постарайся, моя дорогая. Вспомни. Что ты делала, когда Его прибивали к кресту?

– Я стояла. Смотрела. Мне было так грустно, – произнесла она глухо, словно извлекая воспоминания, которые давно утонули во мраке забвения, и до которых она дотянулась со страхом и удивлением.

– Он посмотрел на меня и улыбнулся, – добавила она. – Он выбрал меня. Я знала. Не только меня...

– Откуда ты знаешь?

На этот вопрос она уже не смогла ответить. Я почувствовал только, что она пожимает плечами.

– И что было потом?

– Он умер, – вздохнула она.

– Кто умер? – Не понял я.

– Он, – ответила она.

Ну что ж, мы хорошо знаем, что Иисус Христос не умер на кресте. Да, я встречал когда-то ересь, последователи которой именно так и утверждали, но я не допускал, чтобы вампирша когда-либо имела контакт с проклятыми богохульниками. По-видимому, мгновенный обморок она приняла за смерть, ибо было хорошо известно, что наш Господь висел на кресте в течение многих часов, прежде чем решил сойти во славе и покарать своих гонителей.

– Тогда я упала... – Она снова надолго замолчала.

– И что было дальше?

– Я была окружена светом. Я слышала прекрасный голос. Поток... – Она внезапно прервалась и только тяжело дышала мне в шею.

– Поток? – Переспросил я.

– Ко мне плыл светлый поток... Змей и голубка! А потом, – она вздрогнула всем телом, – тьма и кровь!

Я аж вздрогнул, такая сила была в её крике. Она отстранилась от меня, и я увидел, что её лицо исказилось гримасой боли и ужаса.

– Везде кровь! Тьма! Нет больше света! Нет! Темно, темно, страшно! А ведь мы сотканы из света! Он обещал! После Его смерти, это мы...

– Шшш... – Я решил снова её обнять. Она тряслась, словно стоя под порывами ледяного ветра.

– Он поссссмотрел на меня, – прошипела она со злостью.

– Ты же говорила, что он умер, – сказал я спокойно.

– Он умер, а тот новый посмотрел! Тот другой! Я упала! Я упала в обморок!

Неужели она имеет в виду одного из разбойников, которых распяли вместе с нашим Господом? Но, гвозди и тернии, при чём здесь разбойники!? Зубы вампирши застучали так, словно кто-то с невероятной скоростью бил костью об кость. Она обняла меня руками, а ногами обхватила мои бедра. Стиснула меня так сильно, что я почувствовал, как скрипят мои ребра. Она перестала дышать. Я не мог пошевелить руками, не мог даже крикнуть и меня начал охватывать ужас. Я оттолкнулся со всей силы ногами от пня и перевернулся. Я упал на девушку, которая вдруг ослабила хватку и обмякла. Я выдрался из её рук и отошёл в сторону. Долго восстанавливал дыхание, потом пощупал ребра. Они болели, но, к счастью, она не успела мне их сломать. Я смотрел, как она лежит на траве, и не мог понять, откуда в этом ужасно худом теле берётся столь необычная сила. Я подошёл и склонился над ней. Она была без сознания, судорожно, хрипло дышала. У неё были бледные губы, глаза закрыты. Я поклялся себе, что в следующий раз буду более осторожен, поскольку боялся, что ещё одного подобного нападения я могу уже не пережить. Самое страшное, что я знал, что девушка не властна над собой, над своим поведением и над своей силой.

Что из того, о чём она говорила, было реальным воспоминанием, а что бредом или фантазией больного ума? Действительно ли она была на Голгофе в то время, когда распинали Господа нашего? Да, я верил в это, несмотря на то, что разум отказывался верить. Ибо люди не живут тысячу пятьсот лет! Может, она и Хаустоффер были просто демонами неизвестного типа? А может, злые силы обещали им купание в потоках света, чтобы потом злонамеренно наложить кровавое проклятие? Что ж, наверняка, в замке барона Хаустоффера мне легче будет найти ответ на эти вопросы. Быть может, дворянин вспомнит что-то из этого страшного и прекрасного дня, хотя он утверждал, что напился, заснул и пропустил Сошествие Господа нашего.

Я взял девушку на руки и положил на одеяло. Я вгляделся в её лицо и задумался, действительно ли скрытые под закрытыми веками глаза видели Иисуса Христа, Триумфатора и Освободителя? Я всё больше сомневался, стоит ли везти её в замок Хаустоффера. Возможно, для неё лучшим местом был бы монастырь Амшилас? Я, однако, поймал себя на мысли, что не хотел бы, чтобы ей причинили вред, а в монастыре Амшилас знания ценили больше, чем чью-либо жизнь. Между тем, сопровождающая меня девушка была словно испуганный зверёк, доверившийся мне. Вы ведь не бросите щенка, которого ранее кормили и о котором заботились. Когда-то кто-то замучил животное, которым я занимался, мне пришлось обхватить левое запястье пальцами правой руки, чтобы остановить их дрожь. И я не позволю, чтобы это случилось снова...

* * *

– Как здесь красиво, – сказала она с искренним восторгом в голосе.

Я взглянул в ту сторону, в которую смотрела она. Сильный поток стекал по нескольким скальным уступам, образуя внизу небольшое озеро. Вода пенилась, капли разбивались в белый туман. Над водопадом и озером склонялся кустарник с сочно-зелёными листьями. Потом поток разливался в широкий ручей, над поверхностью которого торчали сглаженные течением гребни серых валунов.

– Красиво, – согласился, глядя на разноцветных стрекоз, порхающих над гладью воды.

– Давай останемся здесь. Да, Мордимер? Останемся?

– Змей и голубка, – напомнил я ей.

– Ага, – ответила она грустно. – Я должна знать, да?

Не должна была. Это я должен был знать. Она уже, наверное, смирилась с тем, кем или чем она является. Но я хотел довести дело до конца, невзирая на цену, которую придётся заплатить за любопытство.

– Именно так, – сказал я. – Ты должна знать.

– Ты будешь со мной? Потом? Да, Мордимер? Всегда? – Она смотрела на меня умилительным, покорным, собачьим взглядом.

– Конечно, моя дорогая, – ответил я. – Я не оставлю тебя против твоей воли.

Я надеялся, что Хаустоффер захочет позаботиться о ней, ибо не представлял себе, как я смогу это сделать. Ведь они принадлежали к одному виду, и я знал, что в них должно заговорить чувство общности. Назову это иначе: зов крови. Оба они были особенными существами, и я надеялся, что девушка будет намного счастливее в замке барона, чем со мной.

* * *

История любит повторяться. Мы остановились в той же гостинице, что и раньше. Её интерьер выглядел ещё хуже, чем я запомнил, и люди воняли, как будто их полили помоями. Свечи нещадно коптили, окутывая всё выедающим глаза дымом. Когда я отвёл вампиршу в комнату и спустился, в переполненном зале я заметил Иоахима Кнотте – командира гвардии господина барона. Я узнал его с первого взгляда, ибо он тоже мало изменился с нашей последней встречи. Только приобрёл больше седых волос, раздался в поясе и немного округлился живот.

– Инквизитор! – Воскликнул он. – Кого я вижу!

Я подал ему руку, и он пожал её с такой силой, будто хотел вырвать из плеча.

– А вы постарели, инквизитор. Больше морщин, больше серебра в волосах...

– О, это просто свет так падает, – ответил я.

– На этот раз вы приехали без красавчика? – Спросил он, и я догадался, что это Курнос произвёл на него столь неизгладимое впечатление.

– Вместо него у меня спутница, – сказал я. Когда он начал оглядываться по сторонам, добавил: – Она спит в комнате.

– Молодая? Красивая?

– Как поживает барон? – Проигнорировал я его вопрос.

– Если честно и между нами?

– Как между друзьями, – сказал я, и мы оба усмехнулись.

Нетерпеливым жестом он согнал людей, сидящих в углу корчмы, и мы заняли их места.

– Приходит время уйти со службы, инквизитор, – вздохнул он. – И так же, как я, думает большинство моих людей.

– Почему это?

– Потому что я не люблю, когда в моём присутствии слишком часто убивают без существенного повода.

Я приподнял брови.

– Не поймите неправильно мои слова, мастер Маддердин, – продолжил он. – Я не вижу особой ценности в человеческой жизни и не раз, и не два, Боже мне помоги, её обрывал. Но я никогда не убивал за то, что кто-то бормотал в моём присутствии, или за то, что, спускаясь с седла, встал сапогом в коровье дерьмо, или что стог сена был неровно уложен, или что вода из колодца слишком отдавала железом...

– Всё настолько плохо?

– Плохо? – Фыркнул он насмешливо. – Плохо – это когда сапоги жмут. А здесь готовится восстание. Неделя, две, и крестьяне взбунтуются. Они только ищут кого-то, кто их поведёт. Кого-то, кто покажет им, сколько их. И тогда горе всем нам...

Я понял в этот момент, что этим человеком могу быть именно я. Разве не лучше будет мне пообщаться с бароном, когда у меня за спиной будет сто топоров и вил? Поднять недовольных крестьян мне было бы легче, чем вытащить нож из ножен. Однако это шло бы вразрез с законом. Хаустоффер был хозяином этих земель, и бунт против него означал бунт против установленного порядка. Мне было интересно, не рассчитывал ли Кнотте именно на то, что я поведу людей на замок барона. Безусловно, этого я делать не собирался.

– Твой господин поручил мне одну миссию, и смею утверждать, что, хотя бы отчасти, я её выполнил, – сказал я.

Он посмотрел на меня мрачным внимательным взглядом.

– Возвращайтесь, – посоветовал он. – Вам нельзя здесь находиться.

– Я не могу, – сказал я с искренним сожалением. – Поверьте, не могу.

– В таком случае, будьте осторожны, – он наклонился над столом, – ибо в этом замке не помогут вам ни чёрный плащ, ни серебряный крест.

– Вы думаете, что он сошёл с ума?

– Интересно, был ли он когда-нибудь нормальным. – Кнотте поморщился. – Нас он оставил в покое, потому что знает, что я не позволю ему тронуть ни одного из моих людей, а если он убьёт меня, они тоже уйдут. – Он, наверное, увидел мой насмешливый взгляд, потому что сразу же добавил: – Уйдут отнюдь не из чувства преданности, а из-за страха, что они будут следующими в очереди.

– Так почему вы его попросту не зарежете?

Его лицо исказилось гневом.

– Я наёмник, мастер Маддердин, но я не убиваю людей, которые меня нанимают. Это вопрос профессиональной чести, но я не знаю, в состоянии ли вы это понять.

– Честь, – повторил я за ним. – В данном случае это лишь пустые слова, господин Кнотте, которыми вы прикрываете свой страх.

Я думал, что он взбесится, но он только склонил голову.

– Может, и так, может, и так, – признал он тихо.

Это обеспокоило меня гораздо больше всех сказанных ранее слов.

– Я бы сдался, если бы начался бунт, – произнёс он, что только подтвердило мои ранние догадки.

Властям понравилось бы такое решение вопроса, вместо сгоревшего замка, опустевших деревень, заброшенных домов, император предпочёл бы голову злого барона. Хотя бы из-за того, что это не остановило бы приток налогов, а бунт подавили бы дворяне, такие, как Кнотте, которые, впрочем, сразу же перешли бы в распоряжение Светлейшего Государя.

Иоахим производил впечатление порядочного человека, поэтому я решил ему довериться.

– Если я не вернусь, сообщите в Инквизиториум, – попросил я. – Вы сделаете это?

Он посмотрел на меня без выражения. Я не мог ничего прочесть в его взгляде.

– Донёсший получает часть имущества осуждённого, – пояснил я. – А за убийство инквизитора не предусмотрено другого наказания, кроме смерти под пытками. Вы сможете заработать много денег.

Он покивал головой.

– Если не вернётесь, донесу. И не ради наживы, поверьте.

Я поверил.

– Берегитесь, – предупредил он. – Он опасен. По настоящему опасен.

– Опасен здесь я, господин Кнотте, – сказал я снисходительным тоном. – А Хаустоффер всего лишь гнусен. Но я приехал не для того, чтобы наказывать его за уголовные преступления. Разве меня может волновать, что он убивает селян? Пусть заплатит виру, а если это свободные люди, пусть отвечает перед судом. Мне нет до этого дела.

– А говорите о себе, что несёте закон и справедливость, – фыркнул он.

– Чего вы от меня хотите, господин Кнотте? – Спросил я усталым голосом. – Я не паладин на белом коне, и я пришёл не для того, чтобы навести здесь мир и порядок. Я не собираюсь вознаграждать достойных воинов или наказывать плохих богачей. Я всего лишь инквизитор, и занимают меня лишь вопросы веры. Если бы барон был еретиком, я сам отправил бы его на костёр. Однако, если он правоверный христианин, то моя роль в этот момент заканчивается. Я не меняю мир, господин Кнотте, ибо Бог одарил меня столь великим смирением чтобы я знал, что это невыполнимая задача.

Мы долго молчали.

– Если бы у меня было столько сомнений, сколько у вас, я давно бы бросил службу, – сказал я в конце концов.

– Я заеду за вами утром, – отозвался он через некоторое время. – Будьте готовы.

Не знаю почему, но последние два слова прозвучали как-то двусмысленно... Так или иначе, я собирался подготовиться к визиту.

* * *

Барон Хаустоффер выглядел точно так же, как я его запомнил. Только когда я посмотрел в его глаза, они показались мне омрачёнными безумием. Но, быть может, я излишне дал волю воображению и слишком доверял словам Кнотте?

– Мастер Маддердин, – сказал он. – Я не думал, что когда-нибудь ещё вы захотите воспользоваться моим гостеприимством.

У него был странный голос. Будто он старался говорить чётко и медленно, боясь, что если он позволит разогнаться словам, то они польются против его воли, и он уже не в состоянии будет их контролировать.

– Я обещал, что как только что-то узнаю, не замедлю представить соответствующий отчёт господину барону.

– И что вы узнали?

Вдруг вампирша сделала шаг вперёд.

– Я знаю тебя, – прошептала она. Хаустоффер внимательно смотрел на неё. – Ты был там. Спал.

– О чём она говорит? – Спросил он резко.

Я молча закатал рукав её рубашки и показал барону знак змея и голубки, вытатуированный на плече. Он сиял ярким блеском, а рисунок, казалось, жил собственной жизнью. Барон схватился за нож и разрезал рукав своего кафтана. Змей и голубка на его плече также сияли, и я почувствовал невидимую связь, соединяющую их с татуировкой девушки. В этот момент не оставалось сомнения в том, что оба они являются существами, отмеченными одним и тем же клеймом, одной и той же силой.

– Она видела всё, что произошло на вершине Голгофы, – объяснил я. – Она смотрела на казнь Господа нашего, а потом потеряла сознание. Я не сомневаюсь, что она во многих отношениях похожа на господина барона. Невероятно сильная и быстрая, наделённая жаждой крови...

– Это же селянка, – поморщился он.

–А кем был в Палестине господин барон, можете вспомнить? Принцем? Многомудрым фарисеем?

– Ты слишком много себе позволяешь, Маддердин. – Его лицо исказил гнев.

– Кроме того, она не была селянкой, господин барон. – Я решил не обращать внимания на слова хозяина. – Она жила в большом доме в Иерусалиме. Позже её жизнь сложилась так, как сложилось.

– Она сможет объяснить нашу тайну?

Я рассказал ему о беседе, которую с ней провёл. Вампирша, казалось, нас не слушала. Она с явным интересом разглядывала огромное хрустальное зеркало и осторожно трогала пальцами его поверхность. Хаустоффер сел в кресло (меня он не соизволил пригласить присесть, так что я смиренно стоял) и долгое время не издавал ни звука. Он закрыл глаза, и в какой-то момент я даже подумал, что он уснул. В конце концов, однако, он приоткрыл веки.

– Не помню ни голоса, ни потока света, – сказал он. – Но я помню лавину крови и тьмы, которая затопила мой разум, когда я спал. Да, теперь я отлично это помню.

Конечно, он мог это на самом деле вспомнить, но ему могло и показаться, что он вспоминает. Человеческий разум может выкидывать и не такие шутки, и кому об этом лучше знать, как не инквизитору?

– Сотканы из света, – повторил он слова девушки. – Таак... Мы должны были играть важную роль. Мы должны были стать рыцарями Христа, Его избранными. – Он посмотрел в сторону девушки с явной неприязнью во взгляде. – А она превратилась... – секунду он подбирал слова, – в неразумного зверя...

Я осмеливался судить, что это ему скорее подходит называться неразумным зверем. Ему, который убивал для забавы, чем ей, которая избегала причинять боль человеческому существу. Я знал, что никогда не забуду эти произнесённые столь жалобно слова: «нельзя убивать, нельзя убивать». Несмотря на все несчастья, которые произошли в её жизни, она имела больше сострадания к разумным существам, чем барон Хаустоффер. Хозяин, тем временем, встал.

– Я решил, что всё это меня уже не интересует, Маддердин, – заявил он. – Но хорошо, что ты привёл девушку.

Он прыгнул в её сторону и свернул ей шею прежде, чем я успел даже моргнуть. Мёртвое тело упало на землю. В хрустальном зеркале я видел лицо, на котором не успели отразиться ни страх, ни боль.

– Я решил, что хочу остаться единственным в своём роде. – Он обнажил в улыбке длинные клыки. – И, кроме того, горе жалким существам, когда они вступают меж лезвиями могучих меченосцев, – добавил он.

Я смотрел на тело моей спутницы. По милости Божьей, она не только не страдала, но, вероятно, даже не поняла, когда настал момент смерти. Я не ожидал такого поворота дел. Не думал, что Хаустоффер живёт уже так глубоко в собственном мире, и что мир, расположенный за пределами его воспалённого разума, представляется ему настолько неинтересным.

– Найди других, Маддердин, и приведи их ко мне. Сегодня ты получишь тысячу крон, и за каждого такого как она, ты получишь следующую тысячу, – приказал он.

Я перевёл взгляд в его сторону.

– Это ты жалкое существо, – сказал я. – Мир ничего не потеряет от твоей смерти.

– Ты хочешь меня убить? – Он засмеялся, даже не разозлившись, лишь удивившись и искренне развеселясь. – Меня, который живёт уже полторы тысячи лет? Меня, который способен раздавить человеческий разум как яйцо?

– Мой разум тебе не раздавить. Ты всего лишь грязный кровосос. Чуть лучше назойливого комара.

Это его разгневало. Я знал, что именно так и произойдёт. Он прыгнул в мою сторону и схватил меня за горло. Но что знакомый Козоёба не зря трудился над моим заказом. На шее, скрытый под высоким воротником, я носил широкий ошейник, набитый острыми серебряными шипами. Благословлённый известным своей святостью отшельником, которого мы посетили перед визитом в замок. Я знал, что это не убьёт вампира, даже не ранит. Но ведь я и не этого добивался. Речь шла только о момент неожиданности, о кратком миге, когда он будет поражён болью. Речь шла о времени, необходимом для того, чтобы вонзить в его тело два серебряных лезвия, которые были вшиты в рукава моего кафтана.

Он заорал и разжал хватку, а я отскочил. На его лице отразились недоумение, гнев и боль, но, очевидно, он всё ещё был жив, и, думаю, ему потребовалось бы не так много времени на восстановление полной силы. И тогда, безусловно, судьбу Мордимера Маддердина нельзя будет назвать особенно весёлой. Я вытащил из ножен саблю и ударил. Точным, быстрым, экономным движением. Лезвие рассекло кожу, мышцы, артерии, и отрубленная голова Хаустоффера слетела с бьющего кровью тела. На всякий случай я схватил её за волосы и бросил в пылающие в камине поленья, таким движением, будто я играл в кегли и делал решающий бросок. Зашипело, когда кровь растеклась по горящим дровам. Волосы горели и сыпали искрами, вокруг распространился запах горелого мяса. Я с облегчением вздохнул.

– Горе жалким существам, когда они вступают меж лезвиями могучих меченосцев, – повторил я слова Хаустоффера его голове, пожираемой пламенем.

Потом я взял на руки тело девушки и вышел из комнаты. Когда я закрывал за собой дверь, я ещё увидел, как испёкшиеся глаза Хаустоффера вылезают из орбит. Я направился на внутренний двор, из которого до меня долетали голоса солдат. Я знал, что никто не захочет меня даже остановить.

Эпилог

Я похоронил её у подножия водопада, который ей так сильно понравился. Я выкопал яму в сырой земле, уложил тело, потом я провёл весь день, таская камни, ибо я не хотел, чтобы покой её последнего приюта смущали дикие животные. Конечно, я знал, что погребаю лишь труп, которому всё равно, лежит он завёрнутый в бархат в золотом гробу или утоплен в выгребной яме.

Однако, я хотел себе представить, что, быть может, когда-нибудь моя спутница захочет взглянуть на место своего вечного покоя, и тогда увидит тот вид, который так её поразил. Из берёзовых веток и лыка мне удалось сделать крест и крепко установить его между камнями. А потом, сам не зная, с какой целью я это делаю, разрезал ладонь и держал её так долго над её могилой, пока камни не покрылись красными пятнами. Если уж есть обычай лить над местом захоронения друга водку или вино, то почему не оставить вампирше в дар своей крови? В конце концов, погибла она лишь потому, что Мордимер Маддердин хотел удовлетворить снедающее его любопытство.

Потом я произнёс короткую молитву, забинтовал руку и поскакал в сторону садящегося на горизонте солнца, от которого по всему небу разливались горящие пурпуром полосы.

Прекрасна только истина

Ещё и ещё заклинаю тебя, чтобы ты не говорил мне ничего,

кроме истины во имя Господа

Первая Книга Царств

Этот мужчина выскочил из-за двери так быстро, что я не успел уклониться, и он упал прямо на меня. Поскольку я был смиренным человеком с мягким сердцем, то даже не обругал его, великодушно придя к выводу, что это случилось непреднамеренно. Кроме того, мы находились в дворцовой канцелярии Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, где исключительные права на использование слов, обычно считающихся оскорбительными, в принципе имел только сам епископ Герсард. И пользовался этой привилегией с частотой, которая иногда даже вашему покорному слуге казалась чрезмерной. Но кто я такой, чтобы судить епископа? Я мог, как максимум, мысленно поворчать.

– Вы уж извините, господин, вы уж извините, – пробормотал невнимательный человек, и его взгляд остановился на вышитом на моём кафтане серебряном сломанном кресте. – Я от всей души прошу прощения, – добавил он, отступив на шаг.

В его голосе я почувствовал не только смущение, но и страх. Так, словно нас, инквизиторов, мог оскорбить любой пустяк. Я вежливо кивнул головой и растянул губы в улыбке.

– В канцелярии Его Преосвященства многие люди ведут себя крайне нервно... – Ответил я в тоне дружеской болтовни. – Не вы первый, не вы последний, господин.

– Я не удостоился даже аудиенции… – Не послышалась ли мне в его голосе резкость? Я рассмеялся.

– Его Преосвященство неделю назад уехал на воды, – сообщил я. – Вам не сказали?

Он покраснел, и по этому я понял, что чиновники канцелярии передавали его из рук в руки и, наверное, выудили у него по крайней мере несколько золотых дукатов. Что ж, это было обычным делом при обращении в епископский секретариат. Да и сам Герсард вызывал толпы посетителей, смиренно ожидающих аудиенции, словно овцы, готовые к стрижке. И его клерки стригли этих овец нещадно. Трудно было этому удивляться, учитывая, что зарплаты в канцелярии Его Преосвященства нельзя было назвать огромными. И поверьте, ваш покорный слуга мог бы кое-что добавить на эту тему. К величайшему сожалению. В любом случае, мой несчастный, оставленный в дураках, собеседник только развёл руками, выпучил глаза и тяжело вздохнул. – Ну, тогда я уже и не знаю, что делать, – просипел он.

Я присмотрелся к нему повнимательней. В поношенном кафтане он выглядел не очень богатым мещанином, но я заметил, однако, предназначенные для верховой езды сапоги из козлиной кожи, опалённое солнцем лицо и гордо вздёрнутые усики. Горожанин бы так не оделся и не позволил бы лицу побуреть на солнце, ибо в последнее время в Хезе царила мода на бледные лица, а загар считался признаком неотёсанного простолюдина. Таким образом, передо мной стоял дворянин из провинции, которого в Хез привело только ему известное несчастье, которое он стремился изложить перед лицом епископа. Как будто Его Преосвященство не имел других дел, кроме как выслушивать проблемы подданных. Ему на это не хватило бы целой жизни! Я увидел, что дворянин не носил колец, зато на его пальцах заметно выделялись бледные полоски кожи. А на кафтане я заметил вытертый след, вероятно, от цепочки, которая когда-то красовалась на его груди. Ну, видно, пришли плохие времена, и кольца и цепь заложены в каком-то из хезских ломбардов. Поэтому знакомство с этим человеком не представлялось мне плодотворным. В противном случае, быть может, я разузнал бы о сути его дела, а так лишь покивал сочувствующе головой.

– Мне трудно что-то посоветовать. Вы должны набраться терпения и ждать... – сказал я, поворачиваясь на пятках.

– Если вам будет угодно, мастер, – услышал я за спиной. – Не окажете ли мне честь и не выпьете ли со мной стаканчик вина?

– Что ж... – Я прервал шаг и снова повернулся в его сторону.

Я на секунду задумался. У меня не было никаких интересных дел, а в квартире «Под Быком и Жеребцом» меня ждали только голодные клопы, поэтому я решил, что общество дворянина не может оказаться хуже. Хотя, должно быть, он был действительно в отчаянии, раз уж искал помощи у инквизитора, ибо наша профессия, к моему сожалению, порождала у людей чаще всего страх и отвращение, а не желание обращаться за помощью. Впрочем, что могли поделать с земными огорчениями людей мы, которые жили в полном смирении, избегая участия в запутанных мирских интригах?

– Почему бы и нет? – Ответил я.

* * *

Мы вышли из епископского дворца и я отвёл моего товарища к прекрасной таверне, которую владелец немного непритязательно назвал «Кишка и Фарш», а какой-то шутник на вывеске под словом «кишка» нацарапал «прямая». Что, видимо, свидетельствовало, что он разбирается в анатомии (наверное, какой-нибудь весёлый жак с медицинского факультета нашего знаменитого университета). Владелец, однако, вывеску не заменил, так что его трактир в обиходе называли «клоака», хотя, вопреки названию, в нём подавали вполне сносную еду и пиво, которое, вопреки обычаям Хез-Хезрона, не было окрещено водой. Кроме того, трактир стоял в оживлённом месте, прямо на улице, ведущей к церкви Иисуса Мстителя, службы в которой были в последнее время очень популярны среди хезских горожан. Говорили, что в основном из-за златоустого проповедника, соединяющего дар убеждения верующих с юной красотой, вызывающей обмороки у девственниц, замужних женщин и молодых вдов. Некоторое время назад Святой Официум получил приказ познакомиться ближе с проповедями священника (вы не представляете себе, какая тонкая грань отделяет угодное Господу религиозное рвение от омерзительной ереси!). В связи с этим ваш покорный слуга две недели прислушивался к проповедям молодого священника, после чего состряпал отчёт, достаточно расплывчатый, чтобы его можно было трактовать в соответствии с намерениями читающего. Кстати, как я и думал, этот отчёт пропал где-то в обширных шкафах епископской канцелярии, и его раньше съедят мыши, чем он попадёт на стол Его Преосвященства. Впрочем, не такие уже у нас времена, чтобы сжечь на костре за пылкую проповедь. Тем не менее, я знал, что многие священники прекрасно помнят, что совсем недавно Инквизиториум был не таким уж и мягким, а наказание не заканчивалось публичным покаянием или епитимьей, но позволяли насмотреться досыта видом шкворчащих в огне пастырей. Между прочим, из-за этого духовенство не любило инквизиторов, а мы ... мы мирились с этим с присущим нам смирением и снисходительностью.

Мы миновали большую мраморную статую, изображающую Иисуса, втыкающего остриё в горло извивающегося у его ног римского легионера. Наверное, это был Гай Кассий, ибо он ещё держал копьё в левой руке. То самое, которым ранее хотел пронзить бок нашего Господа, и лезвие которого остановила мощная рука Христа.

– Что за работа! – Сказал с восхищением мой спутник.

– Да, да. – Покивал я головой.

Статуя была вырезана самим мастером Фокасом, который прибыл в Хез из славящейся своими выдающимися художниками Византии. Всё чаще и чаще посещали они нашу Империю, ибо нынешний император Византийской империи предпочитал тратить деньги на наёмников, а не на художников. Однако, учитывая ситуацию, которая складывается на границах его государства, трудно было с подобным поведением не согласиться.

Хозяин увидел меня уже с порога, поспешно вышел из-за прилавка и почти подбежал к нам, обеими руками поддерживая объёмное брюшко, вываливающееся из-под короткого засаленного кафтана.

– Мастер Маддердин, какая честь видеть вас в моём скромном заведении!

Его пухлые щёки так покраснели от радости, что я даже подумал, не ошибся ли он с профессий, и не стоило ли ему пойти в актёры. Впрочем, каждый трактирщик должен быть немного актёром, если он хотел получать чаевые от клиентов. Я потрепал его кончиками пальцев по плечу, так, чтобы не запачкать руки.

– Сейчас провожу вас в альков, – воскликнул он. – Кувшин пива и кровяную колбасу, как я понимаю... К тому же у меня есть свежевыпеченный хлеб!

– Пусть так, – ответил я. – Только пусть нас обслужит не этот твой парень, у которого постоянно течёт из носа. В прошлый раз насморкал мне в кашу.

– И вы приказали ему её съесть, не так ли? – Он хотел радушно взять меня под руку, но я отстранился, ибо не слишком люблю прикосновения чужих людей.

– Что он и сделал с аппетитом, хотя и видел, что сам же в неё начихал, – сказал я, и сопровождающий меня дворянин фыркнул тихим смешком.

Самый отодвинул занавеску, закрывающую альков, и отодвинул мне стул. Дворянин должен был справляться сам.

– Тихо, спокойно, уединённо, господам никто не помешает, – сказал он, прикладывая руки к груди.

Я подвинул стул так, чтобы не сидеть спиной к главной зале и держать в поле зрения линялую заштопанную занавеску, отделяющую нас от остальной части таверны.

– Если будешь подслушивать, обрежу тебе уши, как ты обрезаешь монеты, которыми даёшь сдачу, – пообещал я.

Он засмеялся, однако с легко ощутимой натугой.

– Никогда бы не посмел даже подумать... Мастер, как можно? – На его лице отразилось непритворное, горькое удивление. Похоже, я в самом деле ошибся в своих подозрениях...

Когда мы остались одни, я внимательно осмотрел кружку изнутри и выцарапал из неё прилипшего к стенке засохшего таракана.

– Что привело вас в Хез? – Спросил я, поднимая глаза на дворянина, хотя и надеялся, что он достаточно умён, чтобы не подумать, что я обращаюсь с этим вопросом к мёртвому насекомому.

– Позвольте сначала представиться. Меня зовут Матиас Хоффентоллер, из тех Хоффентоллеров, герб которых бык с тремя рогами.

Ни его имя, ни герб, ничего мне не говорили, так что я не отозвался. Тем не менее, бык с тремя рогами был очень интересен, и я решил спросить при удобном случае, каково происхождение этого необычного знака.

– Это мой предок, Маурицио Хоффентоллер, сопровождал Светлейшего Императора, прадеда милостиво правящего нами ныне, во время последнего крестового похода, и ему повезло добраться до Палестины, – добавил он значительным тоном.

И вновь это ничего мне не сказало.

– Давайте оставим в покое счастливое прошлое, – сказал я, – и займёмся незавидным настоящим. Меня зовут Мордимер Маддердин, и я имею честь быть лицензированным инквизитором Его Преосвященства. К вашим услугам...

– Кхм, – откашлялся он. – Это прошлое не было таким уж счастливым, ибо Маурицио Хоффентоллер погиб мученической смертью в языческом плену, хотя, как говорили его выкупленные потом товарищи, даже жесточайшие пытки не заставили его отречься от Господа нашего. Да... Но оставим в покое прошлое, как вы и сказали, достойный мастер. А что касается настоящего, вы правы: оно незавидно. И в поисках справедливости и в надежде превозмочь злую судьбу я прибыл в Хез.

– Что ж, вы выбрали себе отличное место для поисков, – отметил я без тени иронии.

– Раз уж я не удостоился аудиенции. – Он тяжело вздохнул. – Вы знаете, какое это унижение для настоящего дворянина, молить уделить минутку писцов или слуг? Чтобы оказали мне милость и провели к Его Преосвященству.

– И много они у вас вытянули?

– Много. – Он махнул рукой. – Пришлось заложить и цепь, и кольца.

– Такой уж у нас обычай, – признал я.

Занавеска зашуршала, и в альков вошёл хозяин с помощницей в расстёгнутой рубашке. Должна быть, новенькая, я её раньше никогда не видел. Она, наверное, служила приманкой для клиентов, учитывая необычайный размер её груди, которую она открывала весьма смело, даже по хезским обычаям. Она была не в моём вкусе, поскольку лицом слишком напоминала лукавого поросёнка, тем не менее, я должен был признать, что это лучше, чем подавальщик, сморкающий клиентам в кашу. Они вдвоём заставили наш стол кувшинами пенящегося пива, котелком с супом из телятины, лотками свежего хлеба и огромными порциями кровяной колбасы, разложенными на деревянном блюде. Еды было в изобилии, и я увидел, что дворянин, забеспокоился и зашевелил губами. Наверное, мысленно он уже вычислил размер счёта. И это плохо, поскольку врачи утверждают, что нервозность плохо влияет на циркулирующие в нашей крови жидкости, что может привести к нарушениям пищеварения. Я, однако, не собирался беспокоиться, ведь было ясно, что оплату счёта я милостиво оставлю моему товарищу. Я положил себе солидную порцию колбасы и внимательно обнюхал, проверяя её свежесть. Трактирщик посмотрел на меня с беспокойством. Заморгал маленькими глазками, утопленными в складках жира.

– Тебе повезло. – Я кивнул ему головой. – Ибо попытка отравления служителя Святого Официума не пошла бы тебе на пользу... Если бы я заметил хотя бы эфемерную тень запаха испорченного мяса, мне не осталось бы ничего другого, кроме как забрать тебя на допрос.

Он засмеялся искренним дружеским смехом.

– Зовите, уважаемые господа, как только вам что-то понадобится.

Дворянин обвёл стол оценивающим взглядом, и я был уверен, что просить какой-либо добавки даже не придёт ему в голову.

– Если захотите чего другого... – Хозяин значительно зыркнул в сторону служанки. – Для друзей дома и это можно устроить…

Я лишь покачал головой и показал ему знаком, что он может идти.

– С удовольствием выслушаю вашу историю, – сказал я, когда трактирщик и его помощница покинули альков. Я вонзил зубы в колбасу, и сок потёк по моему подбородку, – Хотя и не думаю, что человек, столь скромного положения, как моё, сможет в чём-то помочь человеку благородного происхождения.

– Благородное происхождение. – Он махнул рукой, и на его лице появилось разочарование. – Что ж... Скоро единственное, что у меня останется, это герб и умение произносить наизусть список предков до двадцать третьего поколения, каковому искусству обучил меня мой дядюшка при помощи матерков и доброй плётки. А, как вы понимаете, подобной способностью трудно прокормиться...

– Если милостивый император пойдёт на войну, неплохо наживутся те, кто станет под его знамёна, – заметил я. – Палатинат богат.

– Только чтобы добраться до мёда, нужно сначала убить жителей улья, – буркнул он.

Не думаю, что пасечники согласились бы с этим смелым, даже революционным, тезисом о разведении пчёл. Однако я понимал, что мой спутник имел в виду. Палатинат, планы завоевания которого строит император, был, действительно, до неприличия богат. Настолько, что суровый палатин Дюварре превратил провинцию в одну большую крепость. Он также неплохо снарядил и обучил городское ополчение, хотя дворяне, как правило, заносчиво утверждали, что на полном скаку промчатся по головам этого сброда. Интересно только, как в этот раз сработает старая тактика наших феодалов, когда тяжёлой коннице прикажут прорвать несколько рядов пикинёров, вооружённых четырёхметровыми копьями. И я мог думать об этом без чрезмерного волнения, поскольку знал, что никогда, никогда, мне не придётся участвовать в подобном, столь амбициозном, предприятии. Хотя я и имел мерзкую привычку влипать в различные неприятности, но подобная проблема уже превосходила моё воображение.

– Ну, так что? – Спросил я. – С чем вы приехали в Хез? Злой богатый сосед?

– Откуда вы знаете? – Он поперхнулся, а потом поднял на меня удивлённый взгляд.

Я улыбнулся, ибо если бы Хоффентоллер знал, сколько людей прибывает в Хез с подобными жалобами, быть может, и воздержался бы от утомительного и затратного путешествия. Таков уж этот злой мир, что богатые соседи всегда досаждали бедным, а те думали, что найдут понимание и защиту у ещё более сильных феодалов. Чаще всего они находили лишь дополнительные проблемы, иногда теряя и остатки состояния.

– Маркграф Рейтенбах... – Пояснил он через некоторое время. – Может, слышали?

Я отрицательно покачал головой, поскольку маркграфы, графы, бароны и князья плодились в нашей благословенной Империи быстрее, чем кролики.

– Дядя умершей недавно жены маркграфа в родстве с третьим сыном барона Таубера, а этот сын, как всем известно, на самом деле внебрачный ребёнок отца милостивого государя, благослови, Господь, его душу, то есть сводный брат милостиво правящего нами императора. Так что сами видите: это высокие пороги...

Я чуть не потерялся в его объяснениях, но в точности повторил всё это про себя. Ох уж это наше дворянство... Совокупление собственной жены с императором, завершившееся результатом в виде рождения бастарда, считали за Бог знает какую славу. Что ж, как правило, мужья императорских любовниц делали головокружительные карьеры, хотя чаще всего и на большом удалении от двора, чтобы не раздражать Светлейшего Государя, который, как известно, был человеком тонким и эмоциональным.

– Богатый? – Спросил я.

– Баа… Мало сказать.

– Попробуйте суп, – предложил я с набитым ртом. – Он действительно хорош.

Он принялся вяло ковыряться ложкой в миске.

– Похитил мою дочь, проклятый, – сказал он.

– О! – ответил я, поскольку похищение каралось казнью и лишением чести, хотя обычно такое наказание постигало только людей без имущества и связей. – Вы уведомили прево и юстициариев?

– Думаете, нет? – Он только махнул рукой. – Маркграф даже пригласил их в замок, и они сказали, что Анна, моя дочь, находится там в гостях и остаётся там по своей воле...

– Ну, тогда вы ничего не поделаете. – Я пожал плечами, поскольку такое случалось.

Красивые бедные дворянки часто предпочитали греть постель магната, даже без благословения священника, нежели терпеть нужду в отчем доме. А потом выйти замуж за кого-нибудь из столь же бедных соседей. Что ж, красота была для них дверью в лучший мир, а если магнат имел хоть каплю приличия, то, когда девушка ему наскучивала, он одаривал её приданым и выдавал за одного из своих придворных. Банальная история, каких много.

– Я думаю, мастер, что здесь нечто большее, чем просто похоть. Поэтому я пошёл за справедливостью к Его Преосвященству...

– Нечто большее? – Я налил себе новую порцию супа, поскольку в нём густо плавали куски нежной телятины, которая, как я понял по вкусу, наверняка была ранее вымочена в крепком вине. – Что, например?

– Я думаю… – Я видел, что он старается тщательно подбирать слова, – все эти молодые девушки, которых он приглашал в замок... – слово «приглашал» он произнёс издевательским тоном, – нужны для какого-то страшного еретического ритуала...

Я поднял на него глаза и вздохнул. Передо мной сидел отчаявшийся человек, и я решил предупредить его, что отчаяние может повернуться против него. Он нравился мне по вполне определённой причине: он должен был ещё оплатить счёт за обед.

– Вы выдвигаете тяжкие обвинения. – Я покачал головой. – Если вы уверены, уведомите местный отдел Инквизиториума, и я ручаюсь вам, что дело будет тщательно проверено. Но, – я стукнул ложкой по миске, – берегитесь ложных обвинений. Ибо это может вам не просто навредить, но и отправить на суд инквизиции. Мы хорошо знаем, что во времена ошибок и извращений Инквизиториум более стремился найти вину, чем правду. Но эти времена уже, к счастью, позади, и мы сумели честно раскаяться в грехах, вызванных поспешностью суждений и поступков.

– То есть, надежды нет? – спросил он мрачно некоторое время спустя.

– Найдите доказательства, что маркграф хулит нашу веру, и тогда смело сообщайте в Инквизиториум. Таков мой совет.

– Найти доказательства? Как?! – Он почти кричал. – Рейтенбах окружил себя верными людьми, ни звука о том, что происходит в замке. Слуги только повторяют сплетни... Кто им поверит? Однако если кто-то значительный и с безупречной репутацией убедится воочию, что происходит в замке... Оооо, это уже другое дело. Совсем другое...

– Вы что, хотите предложить мне работу? – Я от души рассмеялся.

– А вы взялись бы за такое задание? – Он понизил голос и с опаской посмотрел в сторону занавески.

– Возможно, – ответил я, минуту поразмыслив.

– О, я знаю, что у вас будут расходы, ну и время, которое вы соизволили бы благосклонно этому посвятить, должно быть, конечно, соответствующе оплачено... – он говорил быстро, глядя на собственную полную супа миску.

– Сколько вы предлагаете? – Я решил перейти к делу, поскольку в последнее время я заработал немного денег, и мне не требовалось принимать какие-либо заказы.

– Сто крон, – сказал он заискивающим голосом. – Но, обратите внимание, разделённых следующим образом...

Мне не хотелось даже слушать, как он собирается делить сто крон, так что я махнул рукой.

– Не утруждайте себя объяснениями, поскольку нам не о чем говорить, – сказал я. – Не думаю, что вы там, в провинции, привычны к хезским ценам.

Он умолк и снова вздохнул.

– Я бедный человек, – почти простонал он.

– Возблагодарите Господа, – предложил я. – В конце концов, Писание ясно гласит: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Небесное». То есть, перспективы на будущее у вас лучше, чем у Рейтенбаха.

– Да вы издеваетесь! – Он нахмурился так, что усы встали торчком, и это создало комический эффект, поскольку они были заляпаны супом.

– Никогда бы не посмел, – ответил я. – Тем более что насмешки и слова Писания не идут рука об руку.

– Простите. – Он явно испугался моего тона и, наверное, вспомнил, что разговаривает с инквизитором. – Сам уже не понимаю, что за чушь я несу. Но поймите моё несчастье!

Опять же, несчастье не было таким уж страшным, а дворянин совершил одну ошибку, не пытаясь использовать привилегированное положение дочери при дворе магната чтобы получить должность или хотя бы пенсию. Вместо этого он пытался бороться с феодалом гораздо сильнее него, что плохо говорило о его здравом смысле и сулило плохие перспективы. Я рыгнул и вытер рот хлебом.

– Благодарю вас за компанию и угощение, – сказал я. – И желаю вам удачи.

– Сейчас, сейчас. – Он почти вскочил из-за стола, но через некоторое время сел обратно. – Какая сумма могла бы вас побудить к путешествию? – Спросил он голосом, который, наверное, должен был быть решительным, но я, однако, услышал в нём ноту беспомощности.

– Пятьсот крон, – сказал я, глядя прямо на него. – И возмещение всех расходов.

Он явно скис.

– У меня столько нет, – он вздохнул. – Но если бы... если бы, однако, было, – он напряжённо смотрел на меня, – какие вы даёте гарантии?

– Гарантии? – спросил я. – Если на самом деле ваш враг окажется еретиком или богохульником, то я прибегну к авторитету Святого Официума и поставлю его перед судом инквизиции. Вот единственная гарантия. А если он невиновен по законам Церкви... – я пожал плечами. – Тогда это уже не моё дело.

– Вы... вы... – он заикался. – Дадите мне немного времени на раздумье? Не знаю, как и когда я смогу собрать...

– У вас есть столько времени, сколько хотите, – перебил я его, вставая. – А теперь извините. Долг зовёт.

– Где мне вас искать? – Он сорвался с места, испугавшись, что уходит, наверное, единственный человек, который заинтересовался его скучной историей.

- Я живу в таверне «Под Быком и Жеребцом», – ответил я – В случае чего, спрашивайте владельца. – Я махнул ему рукой на прощание и отодвинул занавеску эркера.

Мне было интересно, настолько ли дворянин в отчаянии, чтобы выложить немалую сумму на оплату моего расследования. Если он решится, это будет означать, что либо он неисправимый склочник, либо на самом деле в доме Рейтенбаха происходят странные вещи. Только это могло и не иметь ничего общего с ересью. Маркграф мог быть человеком строгим, таинственным, окружить себя лишь горсткой избранных людей. А такого, как правило, подозревали, что он скрывает страшные тайны. Может, он просто не любит, когда лезут в его частные дела? И когда все интересуются, с какой из молодых дворянок он кувыркается в спальне? Так или иначе, я не думал, что когда-нибудь ещё увижу дворянина со смешными усами. Наверняка рано или поздно он смирится с потерей отпрыска и, возможно, даже возьмётся за ум, заключив выгодный договор с маркграфом. В конце концов, для каждого отца добродетель дочери является лишь товаром на продажу, в то время как Матиас Хоффентоллер неосторожно позволил украсть этот товар вместо того, чтобы выторговать за него самую высокую цену.

* * *

Честно говоря, я успел уже забыть о Матиасе Хоффентоллере. Во-первых, я не придал особого значения разговору с ним, во-вторых, ежедневная напряжённая работа на ниве спасения человеческих душ слишком утомительна, чтобы обременять память лишними воспоминаниями и размышлениями над маловажными вопросами. Впрочем, человек, которому наибольшую радость приносит преклонение перед алтарём, с трудом понимает простые страсти, движущие обычными людьми. Поэтому, когда дворянин вошёл в эркер, в котором я как раз завтракал (вернее, пытался что-нибудь проглотить, с трудом преодолевая тошноту, вызываемую одним воспоминанием о прошлой ночи), в первый момент я его даже не узнал. Тем более что он подстриг торчащие усы и выглядел теперь чуть менее комично, чем во время предыдущей встречи.

– Садитесь, садитесь. – Сделал я приглашающий жест рукой, когда вспомнил, с кем имею дело.

Я заметил, что на его грудь вернулась цепочка, а на пальцах у него было четыре золотых кольца с большими глазками драгоценных камней, которые, казалось, игриво поглядывают на меня и говорят: «Мы можем стать вашими, уважаемый Мордимер». Я опустил глаза, ибо не хотел, чтобы соблазн оказался сильнее любви к покою. По крайней мере, не так сразу...

– Трактирщик, вина! – Крикнул Хоффентоллер и хотел было подкрутить правый ус, но лишь провёл пальцем по щетине, которая от него осталась.

Свет утреннего солнца отразился в жёлтом камне, вставленном в одно из колец на руке дворянина.

– Потише, пожалуйста, – попросил я, подумав о том, что вино пойдёт мне на пользу.

Что ж, я знавал медиков, утверждавших, что благородный напиток смешивается с содержащимися в организме жидкостями, образуя спасительный бальзам. Но прошлой ночью этот бальзам пытался выплеснуться у меня из горла, в связи с тем, что у меня его, наверное, уже было предостаточно, и я вовсе не чувствовал, чтобы он пытался меня спасать. Возможно, что это напиток был не столь благороден, как я думал... Хотя, со всем смирением должен вам признаться, любезные мои, что с определённого момента я не помнил всех событий прошлой ночи так хорошо, как хотелось бы. Я не мог вспомнить даже слов одной весьма модной провансальской песни, хотя помнил, что её с огромным успехом распевал один из братьев-инквизиторов. Он стоял в это время голым на столе, с вставленным в задницу хвостом копчёной щуки, и изображал игривую русалочку. Это зрелище казалось мне гораздо более смешным вчера вечером, чем сегодня утром. Ну да ладно, в конце концов, как я когда-то сказал, инквизиторы были людьми суровыми, я же был самым угрюмым из них.

– Если вы захотите отправиться в путешествие, – сказал без предисловий Хоффентоллер, – я готов оплатить ваши услуги.

– Вам это ещё не надоело? – Проворчал я. – Сколько уже прошло времени? Месяц?

– Тридцать шесть дней, – уточнил он, а я покивал головой, ибо, как видно, память у него была лучше, чем у меня.

– И зачем вам это? – Я вздохнул. – Вы не знаете, что «согласие строит, несогласие разрушает»?

– Честь. – Лицо дворянина налилось краской, как будто его вот-вот хватит удар. – Может быть, вы не понимаете этого, извините за смелость, но только мы, старое дворянство, ещё помним о требованиях чести...

– Вы были бы удивлены. – Я не почувствовал себя оскорблённым, поскольку его поведение было типично до скуки. – Но если такова ваша воля, я поеду в поместье маркграфа и всё разузнаю. Однако, сами понимаете, что в наши непростые времена нужно защищаться от непредвиденных превратностей судьбы. – Я был удивлён, что так легко нахожу слова, несмотря на бушующую в голове бурю. – Поэтому я попрошу у вас сразу всю обещанную сумму, а потом мы рассчитаемся за остальные расходы.

Он медленно кивнул головой и, если такое вообще возможно, покраснел ещё больше.

– Вы мне не верите, – сказал он с явной обидой в голосе.

– Я верю в Господа, и этого мне достаточно, – ответил я весёлым тоном.

* * *

Я раздумывал, каким образом попасть в замок маркграфа. И решил, что лучше всего будет отправиться в путешествие и просто попросить Рейтенбаха о гостеприимстве. Благороднорождённые, как правило, не испытывали пиетета перед служителями Святого Официума (возможно, им кололо глаза наше смирение, скромность и нежелание мирских утех), но я не думал, чтобы кто-то отказался приютить инквизитора, находящегося на официальном задании. В конце концов, лучше было стиснуть зубы и сделать хорошую мину при плохой игре, чем обидеть Инквизиториум. Мы не были, однако, людьми мелочными, и если кто-то ясно показывал нам, что не хочет получать удовольствия от нашего общества, то мы покидали его дом, сохраняя это событие в смиренной памяти. Так уж обычно происходило, что обиды, причинённые Официуму, росли в наших сердцах, словно чёрные цветы, и рано или поздно приходило время, чтобы вырвать эти цветы с корнями. Я решил, что в путешествие возьму Курноса и близнецов. Во-первых, я должен был время от времени давать им что-то заработать, во-вторых, их помощь и способности могли пригодиться в замке маркграфа. К счастью, все трое пребывали в Хез-Хезроне. Курнос работал как специалист в области определённых заказов у одного ростовщика, имеющего многих недобросовестных должников и, как я слышал, собрал довольно большую коллекцию мизинцев. У близнецов как раз закончился шестинедельный срок заключения в нижней башне, который они получили за драку за картами. Я разузнал, где сейчас живёт Курнос, и зашёл в его жилище. Мой товарищ сидел перед кувшином вина в алькове таверны и тормошил вертящуюся у него на коленях гибкую молодку. Но как только увидел меня, согнал девушку шлепком по тощему заду.

– Мордимер! – Воскликнул он с неподдельной радостью. – Красной альгамры! – приказал он разглядывающему нас трактирщику. – Только поживее, ублюдок!

Курнос выглядел не как Курнос. Он был весь в чёрном шёлке, а на всех пяти пальцах правой руки у него были такие большие кольца, что он мог бы использовать их в качестве оружия. Настоящего, прежнего Курноса, можно было, однако, узнать по широкому бугристому шраму, уродующему его лицо, и по запаху, который царил в алькове. Как видно, мой соратник в прежних путешествиях изменил предпочтения в одежде, но не изменил привычек, касающихся ванны.

– Здравствуй, Курнос, – сказал я искренне. – У меня есть разговор, так что давай перейдём в твою квартиру.

– Наверх принеси! – Крикнул Курнос трактирщику. – Раз, два! Все-таки выдрессировал скотину. – Он посмотрел на меня. – Как он ко мне в первую ночь опоздал с вином и девкой, так я его повесил до утра за ноги под потолком. Доктору пришлось ему потом одну отрезать, – усмехнулся он. – Может, хочешь эту малышку, Мордимер? А может, жену трактирщика? У неё та-а-акие... – Он обрисовал руками дуги.

– Нет, нет, пойдём к тебе, повеселимся потом. Знаешь, как говорят, Курнос. Делу время, потехе час. Нужно отличать одно от другого.

Квартира Курноса состояла из двух комнат, во второй я заметил небольшую нишу, отделённую от помещения бурой занавеской.

– Я вижу, ты неплохо выглядишь, – начал я. – Я слышал о какой-то коллекции мизинцев...

– Ха! – сказал он и подошёл к занавеске. – Смотри, Мордимер. Я приказал их закоптить, – пояснил он. – Смотри, что я сложил.

В голосе Курноса была столь огромная гордость, что я послушно заглянул за занавеску. На столе стоял довольно аккуратный домик с двумя башенками, целиком построенный из отрезанных у должников мизинцев. После копчения пальцы значительно уменьшились, но я явно видел суставы и побронзовевшие ногти.

– Это мило, Курнос, – признал я искренним тоном.

– Правда? – Он воодушевился. – Я думаю, что можно бы сделать корабль. Галеон, о трёх мачтах. – Размечтался он. – Только из чего сделать паруса? – По его лицу пробежала тень.

– Может, из хорошо натянутых ушей? – Предложил я.

– Вот ты голова, Мордимер. – Он посмотрел на меня с восхищением. – Я им теперь буду обрезать и пальцы, и уши...

Ох уж, этот мой Курнос! Не ожидал от него ни такой фантазии, ни того, что он будет захвачен художественным увлечением. Может, скоро начнёт рисовать или лепить? Писать стихи? Бренчать на арфе? Я посмотрел на Курноса, представил его себе играющим на арфе, и мне пришлось прикусить губу, чтобы не разразиться смехом.

– Я подумал, что ты, может быть, захочешь взять отпуск. Что бы ты сказал по поводу работы с ничтожной оплатой, взамен на это требующей много труда и, быть может, очень опасной?

Он улыбнулся так радостно, что его шрам расширился, по меньшей мере, на ширину пальца.

– Мордимер, – сказал он, – ты думаешь, что я хотел бы отказаться от хорошей квартиры, хороших денег, вкусной еды и шлюх, которых покупает мне Дитрих, только для того, чтобы блуждать неизвестно зачем, неизвестно где, и то и дело попадать в неприятности?

Для Курноса эта речь была весьма длинной и весьма искусной. Что ж, надо признать, что товарищ моих приключений изменился со времени нашей последней встречи. Я покивал головой.

– Разве от жизни, которую ты сейчас ведёшь, тебе не мучительно скучно? – Спросил я.

Он засмеялся, а я слегка повернул голову и на миг затаил дыхание, ибо запах, долетающий из его пасти, мог бы свалить быка.

– Именно! – Признал он, хлопая в ладоши. По-видимому, он был в необычном для него озорном настроении.

– Кроме того, что может быть прекраснее, чем упорное служение Святому Официуму? – Спросил я. – Ибо именно здесь, Курнос, в этой несчастной юдоли слёз, мы строим себе дом вечный, в котором будем жить, когда уже попадём в Небесное Царство нашего Господа.

– О, да, – ответил Курнос, теперь очень серьёзным тоном. – Как ты что скажешь, Мордимер... Когда едем?

– Завтра, – ответил я.

– Нет, нет, – сказал он. – Завтра у меня...

– Завтра, – повторил я твёрдо, не давая ему закончить, поскольку меня не интересовали его обязательства. – На рассвете ты должен быть готов.

* * *

Не знаю почему, но маркграфа Рейтенбаха я представлял себе как черноволосого и чернобородого мужчину с мрачным видом и смуглым огрубелым лицом. В моём воображении он был худым и носил широкий плащ, напоминающий крылья ворона. Разве не именно так и должен выглядеть отрицательный герой рыцарских романов? Тот, что удерживает честных девиц против их воли? Между тем, Рейтенбах оказался крупным мужчиной со светлой кожей и густыми волосами пшеничного цвета, спадающими ниже плеч. У него были здоровые белые зубы – вещь редкая в наши дни, и борода, которую он связывал в две косы. Я не слишком хорошо разбирался в моде, преобладающей среди аристократии, но предполагал, что при императорском дворе его сочли бы, по меньшей мере, за чудака. Уверенность в том, что маркграф не заслуживал подобной репутации, я получил, посмотрев в его глаза. Они были такими же, как мои, хотя и отличались почти в каждой детали.

– Так вы просите о гостеприимстве, инквизитор? – Спросил он. – Это большая честь, и мой замок в вашем распоряжении так долго, как захотите.

Это были только слова, и они ничего не значили. Мы оба отлично отдавали себе в этом отчёт.

– Я не пробуду дольше, чем одну ночь, – вежливо пообещал я.

Он знал, что я вру, и я знал, что он знает. Трудно найти большее взаимопонимание между двумя людьми.

– Когда устроитесь как следует, я приглашаю вас на скромный ужин. С удовольствием послушаю сплетни из Хеза. Мы, провинциалы... – он слегка пожал плечами.

Это был опасный человек. Он интересовался сплетнями из Хеза так же, как ваш покорный слуга подыгрыванием влюблённым парам на лютне или переодеванием в русалку, распевающую провансальские песни.

Его следовало остерегаться. Это, конечно, не значило, что я начал верить в историю Хоффентоллера о демонических ритуалах. Наш злой мир был полон решительных людей, которые в этой решимости видели их единственную надежду на спасение. Жизнь, как правило, не благоволит существам слабым и сентиментальным, сердца которых полны угрызений совести, как лисья шкура блох. И им везло, если кто-то этот мех им только потреплет, а не сдерёт до мяса. Рейтенбах производил впечатление человека, достойного уважения, скорее коллекционера шкур, чем их донора.

Ужин на самом деле был скромным, поскольку золотые кубки только выглядели так массивно, однако я смог их поднять. Для начала, были поданы рыба в желе, щука в травах, судак с апельсинами и изюмом, а также похлёбка из раков и бобровые хвосты в густом медовом соусе. Потом на столе появились куропатки, паштет из журавлиных языков и соловьиные яйца, фаршированные икрой. С некоторой тревогой я ждал, когда от рыб и птиц мы перейдём к животным, живущим на суше, ибо желудок скромного инквизитора, привыкшего к корочке сухого хлеба, запиваемого кружечкой воды, мог не выдержать употребления всех этих кушаний, которых не жалел гостеприимный хозяин. Не пожалели также и напитков, с необычайной быстротой доливая мою пустеющую чашу. Я мог только мысленно улыбаться, ибо маркграф Рейтенбах не знал (да и откуда ему было знать?), что Бог в своей неизмеримой милости соизволил одарить вашего покорного слугу головой немного крепче, чем у большинства людей. И то, что я иногда впадал в состояние греховного опьянения, свидетельствовало не о малой крепости, а лишь о беспечности и неумеренности. Но сейчас я не собирался напиваться.

– Рейтенбах, – проговорил я, – люб-блю тебя как брат-та…

– И я т-тебя тож, – признался он, не попав поцелуем в мою щёку, а только в плечо. Краем глаза я заглянул в его глаза и улыбнулся.

– Господин маркграф, – сказал я, не пытаясь уже говорить как пьяный, – давайте поговорим как серьёзные люди, если вы не против.

Он выпрямился, и я увидел на его лице тень озабоченности. А может, мне только показалось.

– Прошу вас, мастер Маддердин, – ответил он таким голосом, словно и не выпил ранее трёх литров вина.

– Хоффентоллер, – сказал я.

– Я должен был догадаться. – Он хлопнул ладонями по бёдрам. – Горячая штучка эта его дочь. Вы бы видели, что она вытворяет, сначала потрётся грудями...

– Могу я её увидеть? – Прервал я его, ибо меня не интересовали подобные откровения.

– В любую минуту. – Он широко развёл руки. – Я же сказал, что мой замок в вашем распоряжении.

– А я просил, чтобы мы говорили как серьёзные люди, – напомнил я с улыбкой.

– Можешь поговорить с ней, Мордимер, а как поговоришь, можешь её даже трахнуть. С любой стороны, с которой только захочешь, – сказал он. – Женщины не только любят меня, но и склонны удовлетворять мои самые изощрённые запросы...

Признаюсь, что мне стало немного легче, поскольку он оказался не столь сильным человеком, каким мне показался. Ибо люди по-настоящему сильные никогда не хвалятся властью, которую имеют над слабыми. Или, быть может, он меня обманул, прекрасно зная, каким путём следуют мои мысли.

– Уважаю ваш талант, господин маркграф, – сказал я с восхищением. – К сожалению, мой успех у женщин, как правило, останавливается у дверей борделя.

– Вы что-то хотели перед этим сказать, – ответил он, глядя на меня, и я увидел, что его глаза остекленели.

– За императора! – Крикнул я, поднимая кубок. – За поход на Палатинат!

– З-зампратора, – признал мою правоту маркграф, и я наклонил его, чтобы он выпил чашу, не разлив при этом большую часть вина себе на кафтан.

– За императора! – Провозгласил я снова и вложил кубок ему в ладонь.

– П-пили уже за имп-пратора, – заметил маркграф.

– Даже если так, давайте ещё раз! – Вскричал я с восторгом. – Никогда не бывает достаточно здравиц для Светлейшего Государя!

– И на вас это не действует, и на меня не действует, – сказал он, когда мы выпили. Я увидел, что его глаза вновь такие же, как и раньше. – Чего вы хотите, мастер Маддердин?

– Правды, – ответил я без улыбки.

– Каждому кажется, что он хочет только истины. – Он потянулся за кувшином с вином. – Только когда он её добивается, оказывается, что он хотел только красиво упакованной лжи. Нет истины как таковой, – добавил он. – Есть только интерпретации.

– Богохульство! – Сказал я резким тоном. – Ибо есть истины, которые никто оспорить не может. Как та, что наш возлюбленный Господь сошёл с креста муки своей и огнём и мечом наказал всех врагов. Назовите это интерпретацией, а не святой истиной, я здесь и сейчас арестую вас как смертельного врага Церкви!

– Я не имел в виду доктрины веры, мастер Маддердин, – ответил он спокойно, хотя мне казалось, что он редко слышал подобный тон. – Только несовершенства души. Ибо я больше верю в человеческую глину, чем в хрустальные идеалы.

– Хайнц Риттер, – заключил я. – Это цитата из его произведения, если не ошибаюсь...

Он покивал головой и наколол кусок грудки куропатки на двузубую вилку. Рассмотрел его на свету.

– Да, да, – признал он. – Разве не превосходный поэт? Вернёмся, однако, к делу. – Он положил мясо обратно на тарелку. – Завтра после обеда у вас будет возможность познакомиться с дочерью Хоффентоллера, а если захотите, поговорите с ней наедине. Я не хочу неприятностей, мастер Маддердин, и особенно я не хочу неприятностей с людьми вашего уровня. И я не желаю, чтобы вы прислали ко мне в замок своих друзей в чёрных плащах.

– Спасибо, – сказал я, поскольку в его словах не было оскорбительного подтекста, а лишь констатация фактов. – Объясните мне, однако, если позволите, почему вы не хотите отдать девушку отцу, коль уж из ваших слов я понимаю, что вы уже не испытываете к ней столь горячей привязанности, как раньше?

Он какое-то время смотрел на меня безвыразительным взглядом.

– Что вы знаете, – заговорил он наконец, и в его голосе звучала неожиданная горечь. – Да что вы знаете...

* * *

Меня разбудил широкоплечий слуга с лицом армейского придурка, который внёс в комнату таз с горячей водой и полотенца. Сразу за ним появилась служанка, выглядящая как его родная сестра. Она несла поднос с холодным мясом, хлебом и вином.

– Когда ос-ве-жи-тесь и под-кре-пи-тесь, господин, позовите. Я отведу вас к его светлости маркграфу, – слуга, запинаясь, договорил заученную фразу и уставился на меня водянистыми глазищами.

Я кивнул ему головой и помыл руки, лицо и волосы в тёплой воде. С каждой минутой утреннее похмелье немного ослабевало. А когда я на одном дыхании выпил кружку превосходного вина, я вдохнул глубже. Я чувствовал, что возвращаюсь к жизни. Мне было интересно, как дела у Рейтенбаха и как он перенёс нашу ночную пьянку. Однако перед разговором с ним я собирался поговорить с Курносом и близнецами. Не зря же они провели всю ночь в людской, и я надеялся, что они тоже пили со слугами Рейтенбаха. И что эти слуги распустили языки, В конце концов, разве Писание не учит нас, что «в вине заключается истина»?

Холодное мясо и свежевыпеченный хлеб придали мне сил, кувшин вина стёр отвратительный привкус, царящий во рту, и привёл к тому, что болезненная утренняя тяжесть превратилась в весёлую бодрость. Я вышел в коридор.

– Где спали мои люди? – Спросил я ожидающего у двери слугу. – Отведи меня туда.

– Но господин маркграф… – начал он.

– Отведи меня туда, – приказал я холодно, – третий раз повторять не буду.

Мои товарищи ещё сидели в людской, так что я вытащил их во двор, поскольку не хотел, чтобы чьё-то слишком бдительное ухо прислушивалось к нашему разговору.

У близнецов были серые лица и опухшие глаза.

– Здорово побухали, – буркнул Первый.

– Ой, здорово, – признал его брат.

– Здоровее, чем здорово. – Курнос отхаркнул из глубины лёгких и сплюнул в угол зелёный комок мокроты.

– Я так понимаю, что у вас есть много чего мне рассказать, – сказал я любезно.

– Подобрал же я себе службу, чтоб ей проказу и холеру, – прорычал Курнос. – Будто воду из камня выжимал.

– Но кое-что, правда, разузнали... – Первый поднял указательный палец. На его конце отрос грязный коготь.

– Я превратился в слух, – отозвался я.

– То, что маркграфу она нравится, это ясно, – сказал Первый. – Но он её, правда, отдаёт слуге, повару, конюху, помощнику садовника. Всем, кому попало...

– А значит, мстит за что-то. – Я потёр губы кончиками пальцев, после вчерашней ночи они были сухими на ощупь. – Но девушка не хочет уезжать.

– Может, ей понравились эти забавы... – ухмыльнулся Второй.

– Кто знает...? – Ответил я, так как по опыту знал, что и не такие умы, как мой, блуждали в лабиринтах женских чувств и желаний, где жажду и боль разделяет очень узкая граница. – Может, он её шантажирует или угрожает?

Первый, не заинтересованный моими рассуждениями, занялся обкусыванием грязного когтя, однако Курнос покачал головой.

– Я помню похожий случай, Мордимер, – сказал он, закрывая глаза. – Бригитта Лойцл была похищена бароном Таннхаузером. Её отец сумел убедить местного епископа, чтобы он помог дочери. Но девушка предпочла остаться в замке и сказала, что довольна гостеприимством барона. Потом оказалось, что Таннхаузер угрожал, что убьёт её младшую сестру, если Бригитта от него уйдёт. Дело выяснилось, девушку освободили, и она очутилась, в конце концов, в хорошем борделе. И это по собственной воле. Понравилось это дело...

Моего друга Курноса отличал не только исключительно уродливой шрам, проходящий через всё лицо, не только запах, который, казалось, окружает плотным саваном его тело, но и невероятно цепкая память. Курнос помнил все разговоры, имена, дела... Всё, что попадало в его похожий на свалку разум, могло быть в своё время откопано.

– Спасибо, Курнос. – Я кивнул головой. – Здесь может быть так же. Я попробую её осторожно расспросить, как обстоят дела.

Однако сперва мне придётся, конечно, встретиться с маркграфом, поскольку я и так пренебрёг требованиями гостеприимства и вежливости, разговаривая сначала с Курносом и близнецами. Ну что ж, инквизиторы завоевали известность не благодаря вежливости или деликатности чувств, и я надеялся, что в ближайшее время ничего в этом вопросе не изменится.

– Ага, ещё одно. – Я повернулся. – Хоффентоллер говорил мне о других молодых женщинах, которые гостили у маркграфа. Что с ними случилось?

– Был здесь когда-то целый, как его... – Курнос щёлкнул пальцами, – гарем. Но он всех отослал. Кажется, слёз и скандалов было, о-хо-хо...

– Интересно, – подытожил я, ибо обвинения Хоффентоллера рассыпались, как карточный домик.

Я направился к маркграфу.

Рейтенбах принял меня в спальне, всё ещё одетый в шёлковую ночную рубашку. Насколько я знаю господ, это должно было свидетельствовать об особом благоволении, но на меня как-то не произвело впечатления.

– Я долго вас ждал, – сказал он ворчливо и присел на обитое бархатом кресло. Только через некоторое время он дал мне знак, что я тоже могу устроиться.

– Я перекинулся словом-другим с моими спутниками, – ответил я отнюдь не извиняющимся тоном.

Я не собирался ничего скрывать, потому что ему ведь и так рассказали бы, где я был и с кем виделся. Я подошёл к окну и посмотрел на высокие стены замка Рейтенбаха. Я заметил двух солдат, пьющих что-то из кувшина в тени зубцов крепостных стен.

– И что интересного вам донесли? – Спросил он.

– Что легче выжать воду из камня, чем поспешные слова из уст людей господина, – ответил я, почти не погрешив против истины.

Я взглянул в зеркало, стоящее слева от меня, и заметил, что Рейтенбах с удовлетворением улыбнулся.

– Если вы хотите поговорить с Анной, слуга проведёт вас в её покои, – сказал он. – Я надеюсь, что потом вы захотите составить мне компанию за ужином.

– Со смиренной радостью принимаю ваше приглашение, – ответил я наилюбезнейшим тоном, на какой только был способен.

* * *

И снова предчувствия меня подвели. Анну Хоффентоллер я представлял себе как румяную, рослую девушку с пухлыми щеками и большими грудями. Между тем, передо мной стояла стройная, светлоглазая и светловолосая дева с бледной кожей и немного слишком острым носом. Она улыбнулась при виде меня, но в этой улыбке не было ни радости, ни сочувствия. Она протянула мне тонкую руку с узкими длинными пальцами.

– Мой отец нанял вас, не так ли? – Она даже не спрашивала, а констатировала факт. У неё был тихий, бархатный, полный очарования голос.

– Попросил об услуге, – ответил я, – ибо инквизиторов не нанимают, Анна.

Она едва заметно вздрогнула, словно ей не понравилось звучание собственного имени в моих устах.

– Значит, он попросил вас об услуге, – повторила она с почти неприкрытой иронией. – Он попросил, чтобы вы проверили, действительно ли я рада находиться в гостях у маркграфа. Он попросил, чтобы вы покопались в постели Рейтенбаха. Уверьте теперь моего отца, что я счастлива и у меня нет желания покидать ни этого замка, ни постели.

– Я хочу прогуляться по саду, – решил я. – И буду польщён, если вы захотите меня сопровождать.

Через некоторое время она кивнула головой.

– Что ж, пойдёмте, раз таково ваше желание.

Мы прошли галереей, возвышающейся над двором, потом лестницами, ведущими прямо в сад, тянущийся вдоль южных стен замка. Сад был запущен и находился в плохом состоянии. Деревья и кусты давно не подстригались, аллеи заросли бурьяном, вода в маленьком пруду была по всей поверхности покрыта зелёным студнем водорослей. Я увидел две мраморные статуи, скрытые в кустах. Одна фигура была лишена половины головы, у второй отколота рука. Что ж, у Рейтенбаха, может, и были деньги, но, видно, он предпочёл расходовать их иначе, чем на содержание сада.

– Отец о вас беспокоится, Анна, – сказал я. – И, конечно, всем сердцем желает, чтобы вы к нему вернулись. Можете ли вы мне сказать, какие препятствия мешают вам вернуться в родной дом?

– Я просто хочу остаться здесь. – Она даже не обратила лицо в мою сторону.

– И какие причины удерживают молодую даму в замке Рейтенбаха? – Спросил я. – Потому что какие-то причины быть должны, не так ли?

– Я не обязана отвечать на ваши вопросы. – У неё был по-прежнему тихий, отрешённый голос, как будто её не очень интересовало, что я скажу.

– Но я попросил вас об этом, – ответил я. – Так что если не хотите наделать хлопот своему хозяину, советую быть повежливее со служителем Святого Официума, – добавил я более жёстким тоном.

Я видел, что она поджала губы. Ничего, однако, не ответила, хотя, честно говоря, я ожидал протестов.

– Я предпочитаю быть здесь, чем у отца, который собирается меня выдать за кого-то из своих престарелых приятелей или их неотёсанных сыновей.

Учитывая тот факт, что в замке Рейтенбаха она согласилась спать с конюхами, невежество не было ей, похоже, столь неприятно. Я решил, однако, принять эти слова за чистую монету.

– Так значит, маркграф не заставляет тебя, ни словом, ни делом, оставаться в его власти? Не так ли?

– Именно так. – Она сорвала цветок одуванчика и подула на него. Серебристо-белый пух закружился в воздухе.

– Дорогая Анна, иногда человеку трудно сформулировать всю безмерность страха или горечи, лежащих на его сердце. Иногда каждый из нас нуждается в друге, чтобы ему довериться в своих заботах. Честно, открыто и с надеждой, что друг никогда не раскроет того, что узнает, если его об этом прямо не попросят...

– И вы хотите быть таким другом? – На этот раз у меня было впечатление, что её глаза смотрят на меня не равнодушно, а враждебно.

– Я не хочу быть вашим другом, Анна. Я им и являюсь, – я сильно выделил последнее слово. – Независимо от ваших поступков и мыслей. То, что вы думаете обо мне самом, не имеет ни малейшего значения ни для дружбы, которую я к вам питаю, ни для помощи, которую с Божьего благословения я хочу вам оказать.

– Самой лучшей помощью будет, если вы оставите меня в покое, – ответила она.

Некоторое время мы гуляли молча, Анна сорвала в траве стебель одуванчика, с которого уже облетели все его пушинки.

– Ты думаешь, наверное: чем может угрожать могущественному Рейтенбаху скромный инквизитор из Хеза? Так вот, дорогая Анна, и не такие, как Рейтенбах, уже горели на кострах Святого Официума. Достаточно мне махнуть рукой, и здесь зарябит от чёрных плащей и серебряных крестов. Обидеть одного из нас – это обидеть Церковь. А обидеть человека, находящегося под нашим покровительством – это обидеть нас... – Я выждал, чтобы она могла обдумать слова, которые услышала. Это не было до конца правдой, но я мог только надеяться, что даже если правды не было в словах, то она крылась в моём убедительном голосе. – До меня дошли слухи, что, быть может, в этом замке проводятся еретические, богохульные ритуалы. Если вы что-то знаете об этом, дитя моё, Инквизиториум обеспечит вам безопасность и защиту. Не говоря уже о том, что донёсший получает часть имущества еретика. В знак признания своих заслуг на благо нашей матери – Церкви, святой и единственной.

Она остановилась и неожиданно взяла мою руку в свои ладони.

– Не делайте ничего, пожалуйста, – сказала она, на этот раз на удивление мягко. – Клянусь всем, что для меня свято, клянусь моей жизнью, что здесь не происходит ничего, чего бы я не хотела. Если мне понадобится помощь, я дам вам знать. И спасибо, что с такой заботой пожелали исполнить просьбу моего отца. Мы далеко друг от друга, но, тем не менее, это ведь мой отец, и я уважаю то, что вы ему помогаете.

Я пожал её пальцы.

– Как скажешь, Анна, – ответил я мягко. Конечно, я мог спросить, по каким причинам она отдаётся конюхам, поварам и садовникам, но был уверен, что ответ на этот вопрос уже подготовлен заранее.

* * *

– Я слышал это имя. Хоффентоллер, – сказал Курнос, и на его лбу от задумчивости появились толстые складки.

– Рассказывай.

– Маурицио Хоффентоллер, – он закрыл глаза, – попал в языческий плен во время последнего крестового похода. Вернулся через тридцать семь лет...

– Это не тот. – Я махнул рукой. – Прадед Матиаса погиб.

– Маурицио Хоффентоллер, герб которого Бык с Тремя Рогами, – сказал Курнос поясняющим тоном.

– Этот третий рог у него, наверное, между ног, – ухмыльнулся Первый. – Ведь кто видел быка с тремя рогами на голове?

– Может быть, кузен? – Предложил я, не обращая внимания на слова близнеца. – Двое двоюродных братьев попали в плен, один погиб, один вернулся?

– Вот этого не знаю, Мордимер.

– А если бы единорог трахнулся с быком, что бы из этого вышло? – Спросил Второй.

– Ха! – Буркнул я про себя, не обращая на этот раз внимания на второго из близнецов.

Существовали три варианта. Как я уже сказал, Маурицио мог быть двоюродным братом прадеда Хоффентоллера, и поэтому он носил то же самое имя и был отмечен тем же гербом. Или кто-то, от кого Курнос услышал эту историю, ошибался. Или Матиас обманул меня. Только зачем ему это делать? Смерть в языческой неволе была, несомненно, судьбой более славной, чем возвращение после стольких лет. Однако людей, которых язычники принуждали к рабской работе, никто не винил за злую судьбу. Семьи, иногда даже долгие годы, искали их или пытались выкупить. Разве что... они отреклись от Иисуса в обмен на сомнительную привилегию стать надзирателем бывших боевых товарищей. Тогда действительно была причина для позора. Неужели прадед Матиаса на самом деле был таким вероломным рыцарем, человеком слабого духа? Одним из тех, для кого искушение мирскими выгодами стало сильнее надежды на спасение и воскресение у Господнего престола? Но чего подобный отступник мог искать в нашей империи через тридцать семь лет? Он ведь должен был вернуться уже стариком, или почти стариком. И не мог ожидать тёплого приёма, если только не состряпал правдоподобную историю, которая свидетельствовала о его невиновности и, кто знает, может быть, даже героизме. Так что тогда мой заказчик не скрывал бы факта возвращения прадеда, а скорее хвалился бы его мужеством.

– Где ты слышал эту историю, Курнос? – Спросил я.

– А если бы что-то родилось от свиньи и мужчины? Что это была бы за девчонка! Всех сосков не перецелуешь! – Размечтался Первый.

– Таверна «Под Шёлковым Платком», – ответил Курнос, даже не задумавшись. – Двое дворян говорили о крестовых походах.

Я знал эту гостиницу, поскольку с её названием была связана забавная история. Много лет назад рядом с ней возвышался городской эшафот, на котором однажды должны были казнить вора и бродягу. Однако подкупленная заранее молодая блудница подбежала к осуждённому и набросила ему на голову платок, восклицая: «Он мой», что, по закону и обычаю, означало, что преступник должен быть освобождён и отдан ей в мужья. К счастью, офицер стражи и чиновник бургграфа не дали себя обмануть. Вор всё же был повешен, а проститутка – высечена под его дрыгающим ногами телом. История, как я уже говорил, была забавная, но она никак не могла мне помочь в решении дела Хоффентоллера.

– Ты услышал тогда что-то ещё? – Спросил я Курноса.

– Потом мы пить пошли. – Покачал он головой.

Ну, вот и вся польза от памяти Курноса…

– Или от коровы, – сказал Второй, – потому что вымя огромное...

– Мы остаёмся здесь по крайней мере ещё на одну ночь, – решил я после долгих раздумий. – А там, кто знает, может, и дольше.

– Мордимер надумал, похоже, посетить местный хлев, – ухмыльнулся Первый.

– Или коровник! – Второй закатился от смеха и хлопнул руками по бёдрам от великой радости.

Я только посмотрел на них и покачал головой. Близнецы были иногда полезны, но весьма часто меня раздражало их примитивное чувство юмора и грубые нравы. Что ж, я нёс крест их общества, как и многие другие кресты в моей жизни, и поверьте, что его было ещё относительно легко нести. Кроме того, раз уж речь зашла о близнецах, то, во-первых, они располагали некоторыми уникальными способностями, а, во-вторых, несмотря на свой малый рост, умели очень хорошо драться. Мало какой человек умел так метко стрелять из арбалета, как они, а ножами они закололи и зарезали уже не одного противника. Я смотрел на них, как они хлопают друг друга по плечам и заливаются над собственными шутками. Они выглядели так невинно. Два весёлых маленьких человечка с пухловатыми лицами, выцветшими глазами и явно намечающимися лысинами. Не знаю почему, но с некоторого времени меня всё сильнее охватывало чувство, что когда-нибудь эти нелепые собачки кинутся мне на горло. Для их же блага я надеялся, что этот момент наступит как можно позднее.

– Даю вам выходной, – решил я. Они даже не обрадовались, ибо достаточно давно меня знали, чтобы понять, что эти слова означают на самом деле.

– Близнецы в одну сторону, Курнос в другую. Пошляйтесь по сёлам, поболтайте в тавернах, выпейте с местными. Я хочу знать, о чём они сплетничают, что их беспокоит, что они думают о Рейтенбахе... Не нажимайте слишком сильно, и, – я погрозил им пальцем, – никаких драк. И, – погрозил снова, – никаких девок.

Близнецы скривились одновременно, как по команде.

– Никаких девок, – повторил я решительно. – Никакого мухлежа в карты или кости. Лучше не играйте вообще, даже если вас позовут. Вы меня поняли?

Они покивали головами.

– Хорошо, что поняли, – подытожил я. – И лучше об этом не забывайте, иначе из живых ремней нарежу.

Мои спутники вели себя иногда как непослушные собаки. В конце концов, не просто так близнецы недавно отсидели шесть недель в нижней башне. Но они знали, что, во-первых, я их кормлю, во-вторых, они уже изучили, что Мордимер Маддердин во время расследования становится человеком, тяжело воспринимающим ошибки и упущения. Таким образом, я думал, что они справятся с назначенной миссией. Как Первый, так и Второй умели завоевать доверие собеседников, особенно, когда это были люди простые. Ба, даже Курнос, несмотря на отталкивающую и грозную физиономию, мог стать отличным компаньоном, если только знал, что подобная игра будет ему выгодна.

* * *

– Приведите себя в порядок, – я посмотрел на них с отвращением.

Первый пёрнул, Второй рыгнул. Это был не тот ответ, которого я ожидал.

– Мы знаем, пр-равда, что уж... – Забормотал Первый.

– Мы, к-как бы, на службе нап-пились, – добавил Второй так же невнятно, но с чётко различимой гордостью в голосе.

Нет. В таком состоянии я не мог с ними общаться.

– Курнос, возьми этих идиотов и сделай с ними что-нибудь. Когда вернётесь, они должны быть трезвыми.

Я не ожидал, что это займёт так много времени, но они, наконец, вернулись. Курнос с чрезвычайно довольной миной, а близнецы злые и промокшие до нитки.

– Хм? – Я посмотрел на Курноса.

– Я бросил их в ров. – Он пожал плечами.

– Протрезвели?

– Да, – Первый и Второй произнесли это слово хором, опередив Курноса.

– Я так рад, – сказал я с намеренно наигранным энтузиазмом. – Водоросли с себя сними. – Я посмотрел в сторону Второго.

Он пошарил в волосах и вытащил из них связку зелёных, скользких, спутанных нитей.

– Ну, слушаю, – сказал я.

– Девки пропали, – сказал Первый. – Четыре. – Он выставил пальцы.

– Как это пропали?

– А так: пропали. Пошла такая козу пасти и не вернулась. Для примера, правда, говоря...

– Молодые?

– Молоооо… – Первый неожиданно блеванул себе на ботинки, – дые. Извини, Мордимер.

Его снова вырвало, наконец он с облегчением вздохнул и улыбнулся. Выплюнул кусок мяса, застрявший между зубов.

– За что Бог меня так наказывает? – Спросил я, не рассчитывая на ответ.

– Все молодые, но только об одной сказали, что, якобы, красавица, – добавил Второй.

– Когда пропали?

– По весне.

– Все как та первая? Крестьянки?

– Как бы, крестьянки.

– Идите пока и отоспитесь. Завтра ещё поговорим.

Они вышли, и я остался один на один с Курносом. Я сел чуть дальше от него, хотя не знаю, могло ли это дать какой-нибудь эффект, поскольку запах, исходящий от его тела, казалось, заполнял всю комнату.

– А у тебя как прошло?

– Слышал о трёх девках.

– Может, о тех же самых?

– Нет, нет. – Он покачал головой. – Все были из одной деревни. Три сестры. Тринадцати, четырнадцати и пятнадцати лет. Пошли на реку и больше не вернулись.

– Утонули, – предположил я.

– Конечно, – буркнул он. – В этом ручье и кота не утопишь.

– Я слышал похожую историю о трёх девушках. Одна начала тонуть, вторая бросилась ей на помощь, и та её утащила под воду, третья хотела спасти двух других. Ну и утонули все.

– Я же сказал, там и кот бы не утонул, – напомнил он обиженным тоном.

– Может, это было после дождей, и вода разлилась? – Спросил я, потому что уже видел ленивые ручейки, которые превращались в опасные и быстрые реки, полные водоворотов и коварных глубин.

– Нет, – заявил он твёрдо. – Они сказали, что тогда река была, как сейчас. А сейчас можно перейти на другой берег не замочив ног, только прыгая по камням.

– Что об этом говорят в деревне?

– Как все люди. – Он пожал плечами. – Одни, что зло из леса их унесло, другие, что сбежали с хахалями...

– Ага, особенно эта, младшая, – перебил я его.

– Другие ещё говорят, что ушли в город, лучшей жизни искать.

– В итоге, пропало семь девушек, во всяком случае, мы знаем о семи. Не странно ли, Курнос?

– Он их похищает? – Он понизил голос и показал головой на дверь. Я понял, что он имеет в виду Рейтенбаха.

– Молодых, некрасивых селянок? Тот, кто развлекается с красивыми дворянками? Не верится мне в это...

– Мы помним такие дела, – сказал он.

– Да уж, помним, – вздохнул я.

Молодые, невинные девушки были идеальным объектом для тёмных ритуалов. Я слышал о некой аристократке, которая любила ванны из крови, так как утверждала, что это придаёт коже бархатную мягкость и продлевает жизнь. Сам помог решить дело прекрасной и очаровательной девушки, жизнь которой собственный отец хотел посвятить проведению демонического обряда. Я знал, что некоторые колдуны платят вызванным демонам жизнью, сердцем или кровью девственниц. Только Рейтенбах не был похож на колдуна. Конечно, внешность могла быть обманчива, а я ведь не претендовал на всеведение. Это был один из следов, которые следовало проверить. Я решил, что с этой целью лучше всего будет применить метод, перед использованием которого я всегда трепетал. Ибо я решил отправиться в путешествие, в котором единственными проводниками всегда являются молитва и поразительная боль. Этого не стоили пятьсот крон, полученные от Хоффентоллера, которые, впрочем, так или иначе, уже перешли в мою собственность. Но этого стоили мои сомнения. Некоторые из инквизиторов обладали особым талантом, который позволял им видеть мир, скрытый от глаз других людей. Мы не используем эти способности опрометчиво, так как каждое подобное путешествие было угрозой для жизни, создающей смертельную опасность для души и высасывающей жизненные силы. Однако мне трудно было избавиться от ощущения, что в замке Рейтенбаха не всё выглядит так, как должно выглядеть на первый взгляд. Я не мог приказать маркграфу, чтобы он предоставил свой замок для проверки, но я мог провести эту проверку так, чтобы он не имел о ней ни малейшего понятия.

Я сказал Курносу, чтобы он остался, ибо инквизиторская молитва вызывает настолько сильное истощение организма, что ещё в течение нескольких часов после неё я слаб, словно новорождённый котёнок, и речи нет о том, чтобы я смог защититься от кого-либо. Я не думал, правда, чтобы Рейтенбах приказал меня убить, но и не собирался, однако, без нужды рисковать.

Я разделся до пояса, потому что знал, что уже через минуту весь кафтан и рубашка могут быть залиты кровью и рвотой. Опустился на колени на пол. Курнос стоял в другом конце комнаты, ковыряя в зубах остриём кинжала, и испытующе смотрел на меня. Он знал, свидетелем чего будет уже через минуту, и я подумал, оставляет ли зрелище моего страдания его равнодушным, или доставляет удовольствие, или же, скорее, вызывает беспокойство. Ха, заботливый Курнос! Как ни странно это звучало, однако я всё же не забыл, что мой товарищ по крайней мере один раз вытащил меня из смертельной передряги.

Я закрыл глаза, сосредоточился на молитве, и ничто из того, что происходило вокруг, не могло помешать мне в достижении врат, отделяющих мир материальный от мира духовного. Во мне всегда жил граничащий с уверенностью страх, что я когда-нибудь зайду слишком далеко в этой опасной игре. Что произойдёт тогда? Наверное, на земле останется моё тело, а дух будет блуждать где-то в иномирье, с каждой минутой всё меньше вспоминая, кем он когда-то был. Что с ним стало бы потом, никто не знает с уверенностью. Может, растает в темноте, окутавшей иномирье? Может, я стану одним из этих страшных облаков тьмы или одним из бесформенных, зловещих творений, населяющих пустоту? Так или иначе, я должен был попробовать ещё раз. Бог мне свидетель, я рисковал своей жизнью не ради Хоффентоллера или его дочери, которые тревожили меня не больше, чем садовые сорняки.

Я жаждал лишь удовлетворения от выполненного задания. Я рисковал своей жизнью ради истины, которую я хотел узнать, ибо, в конце концов, Писание недвусмысленно говорит нам: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Запали мне в память также и слова одного из стихотворений мастера Риттера, в котором он пишет: «Прекрасна только правда, и лишь она любви достойна».

– Отче наш, – начал я, – Иже еси на небесех, да святится имя Твоё...

Глаза у меня были закрыты так плотно, что я чувствовал, как болят веки. А вскоре появились и красные вспышки. Потом сквозь красноту этих вспышек я увидел комнату и стоящего на полу на коленях Мордимера, молящегося с лицом, застывшим в ожидании боли.

– Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Я каждый раз надеюсь, что в этот раз боль не придёт. Но она вплывала в залив моего разума, словно гонимая штормом галера с красными парусами. И теперь она тоже ударила, с такой ужасной силой, что я чуть не перестал дышать. Как обычно, она ударила тогда, когда на краткий миг меня обуяла безумная надежда, что в этот раз она меня минует. Я знал, что если я прекращу молиться, меня ждет судьба куда хуже, чем принесённая болью смерть.

– И дай нам силы не простить должникам нашим... – я слышал, что молитва превращается в отчаянный стон. Боль усиливалась с каждой минутой.

Я отвёл взгляд от скорченного Мордимера, у которого из носа струёй текла кровь на сложенные в молитве руки. Я выплыл из покоев замка, и полупрозрачные стены пропустили меня так же легко, как если бы были сотканы из серой паутины бабьего лета. Я направился к месту, в котором увидел сконцентрированные пятна тьмы и эманации зла. Это были замковые подземелья. Я видел застывшие в стенах фигуры с неестественно скрученными конечностями и распухшими головами. Они тянули ко мне руки с какой-то безумной надеждой, и я не знал, желали ли они, чтобы я избавил их от рабства, или же хотели заточить меня вместе с собой и осудить на вечные муки. Они не были достаточно сильны, чтобы остановить меня, но их боль и тоска, казалось, построили невидимую преграду, которую всё труднее было преодолевать. Теперь я уже не шёл спокойно, как в кристально прозрачном воздухе, а с трудом протискивался, будто пытался плыть по реке против течения. И вдруг я увидел барьер. В моём видении он был горящей стеной, а из огненных облаков выплывали бородатые головы, искажённые гримасами ненависти. Это препятствие я был не в состоянии преодолеть. Я мог бы попробовать. Так же, как я мог бы попытаться прыгнуть в горящий костёр. Но в этом случае погибло бы всего лишь моё грешное тело, а сейчас я мог потерять свою бессмертную душу. Мне пришлось уйти. Напоследок я вознёсся над всем замком и повертел его в руках, будто детскую игрушку, осмотрев его, благодаря этому, со всех сторон. Всё выглядело обычно и невинно, кроме этого непроницаемого для меня красного барьера. Я должен был возвращаться, никогда не следует слишком долго оставаться вне собственного тела и бродить в пугающей пустоте иномирья. Я вплыл в комнату, где окровавленный Мордимер возводил к потолку глаза, в которых застыла боль. Его лицо было изменено, искажено и стянуто страданием. И вдруг оказался в собственном теле. Упал, как тряпичная кукла, прямо в лужу крови. Боли почти не было, но само воспоминание о ней парализовало страхом.

– Давай, давай …

Курнос поддержал меня сильной рукой, оттащил в сторону, потом усадил в кресло. Он смочил в тазу полотенце и отёр моё лицо от крови. Потом вытащил из-за пазухи флягу и наклонил её к моим губам.

– Хорошая, крепкая, пей.

Я закашлялся, так как выпивка была действительно крепкой. Меня чуть не стошнило, но Курнос влил мне в горло следующий глоток. И ещё один. Я почувствовал себя немного лучше, но всё равно знал, что я не в состоянии говорить. Я хотел только спать.

– Спать... – мне удалось пошевелить губами. Курнос отнёс меня на кровать, уложил и накрыл одеялом.

– Я подожду здесь, – пообещал он.

Как сквозь туман я видел, что он сел на кресло и сложил ноги на низкий столик. Потом мысли медленно угасли.

* * *

Она сидела надо мной, положив прохладную ладонь на мой лоб. Когда я поднял веки, я увидел её расстроенное лицо. Её зелёные, вырезанные в форме миндаля глаза были замутнены слезами. Я знал, что это лишь видение, ибо этот сон повторялся слишком часто, чтобы я не вспомнил о его истинной природе. Но я, однако, хотел, чтобы он стал правдой. Я не хотел просыпаться. Но, тем не менее, проснулся. Терзаемый головной болью и тошнотой. Курнос сидел в кресле и дремал, посвистывая носом. Однако, как только я поднял голову, он сразу же открыл глаза.

– Лучше? – Спросил он.

Я задумался, кивнуть ему головой или ответить. Через некоторое время я решил, что мигнуть обоими глазами будет наименее утомительно. Он подошёл ко мне и внимательно на меня посмотрел.

– Ты выглядишь так, будто тебя кто-то съел и высрал, – буркнул он. – Ты так себя угробишь, Мордимер.

Да, с этой точкой зрения я был согласен полностью. Это не значило, что я знал, как выгляжу, но я знал, как я себя чувствую, и я был уже уверен, что какое-то из очередных подобных путешествий окажется последним. Сегодня я определённо достиг предела своих возможностей, предела того, что способен выдержать мой организм. Прошло несколько часов сна с того времени, когда я вернулся, но я был не в состоянии даже собственными силами сесть, опираясь спиной на подушки. Я по-прежнему был не в состоянии говорить, так как сама мысль, что мне придётся напрячь гортань, двигать губами и языком, казалась нестерпимой. Я лежал, глядя в тёмный потолок комнаты. Даже это казалось утомительным, но я, однако, боялся закрыть глаза, ибо зрение, словно якорь, держало меня в этом мире. Странно, но несмотря на то, что Курнос стоял рядом, я не чувствовал окружающего его характерного запаха. Неужели я потерял обоняние? Ведь сама мысль, что мой спутник помылся, была более чем абсурдна!

– Хочешь ещё глотнуть? – Курнос потряс фляжку, и внутри неё забулькало.

– Нет, – удалось мне прошептать в ответ, потому что я боялся, что если ничего не скажу, то он напоит меня против моей воли, а одна только мысль о водке, её вкусе и запахе, выворачивала мои внутренности. – Ещё посплю...

Когда я открыл глаза во второй раз, то увидел Курноса, сидящего на том же месте, что и прежде. На этот раз он не спал, лезвием ножа срезал огрубевшую кожу с большого пальца правой ноги. Под сиденьем лежали чёрные от грязи портянки и обувь. Вонь ввинтилась в мои ноздри, и я, наверное, впервые в жизни обрадовался, чувствуя исходящий от Курноса запашок, напоминающий смрад разлагающегося трупа. Я всё же не потерял нюх! Я сел и опустил ноги на пол. Я чувствовал себя уже намного лучше. Я всё ещё был немного ослаблен, но, по крайней мере, мог двигаться без боли и без страха, что сейчас упаду.

– Ты всё же жив, брат, – сказал Курнос сердечным тоном.

– С Божьей помощью. – Я встал и потянулся к бочонку с вином. Выпил несколько глотков, и мне стало ещё лучше.

– Маркграф спрашивал о тебе. Я сказал, что ты болеешь. Он даже за доктором хотел послать, но я сказал, что не надо.

– Правильно. Ладно, Курнос, можешь уже идти. Только убери это. – Я указал на обувь, портянки и остатки срезанной кожи и чёрных ногтей.

Он вышел, а я мог спокойно подумать над моим видением. В подземельях замка таилось зло. Там застыли боль, ненависть и смерть. Но молитвенные видения не всегда дают нам ответ на вопрос, который мы задаём. У меня не было ни одного предмета, который мог бы мне послужить проводником и который привёл бы меня к месту проведения кощунственных ритуалов (если таковые вообще проводились). А почему в замковых подвалах клубилось так много эмоций? Что ж, подземелья, как правило, служат для того, чтобы содержать в них, а может, даже и пытать заключённых. Так может, души людей, осуждённых Рейтенбахом или его предками, попросту оставили в стенах свой тёмный, переполненный болью отпечаток? Может, здесь были когда-то застенки, где добывали признания, пытали железом, ослепляли и ломали конечности? Может, некоторые заключённые умерли там от голода, болезней или старости? И именно они, или, скорее, воспоминания о них, предстали перед моими глазами в виде неестественно скрученных тел, полных страдания и тоски.

Меня, однако, беспокоило видение того огненно-красного барьера, через который был не в состоянии проникнуть мой разум. Скорее всего, в этом месте находился секретный проход, защищённый при помощи чёрной магии. Но с тем же успехом это могла быть и старая, мощная магия, уходящая корнями в истоки существования замка. Я знал, что в древние времена некоторые из родов пользовались услугами магов, чтобы защитить часть поместья от посторонних глаз. Ведь и Святой Официум возник только из-за того, что несколько сотен лет назад многие люди отступили от учения Иисуса, соблазнённые мощными тёмными силами. И задачей инквизиторов все эти века была непримиримая борьба с этими силами и их человеческими приспешниками. Барьер мог быть построен не вчера или год назад, а лет пятьсот тому назад. Насколько я знал, замок Рейтенбаха был построен в десятом веке после рождества Христова. И хотя потом были достроены новые этажи, замок был перестроен и укреплён, но подвалы могли сохраниться практически в первозданном виде.

Я мог бы потребовать провести обыск, для которого так или иначе придётся получить официальное разрешение из Инквизиториума, но запрос на столь сомнительных основаниях был бы настоящим безумием, и ошибка дорого бы мне стоила. Кроме того, я всегда должен был предполагать, что совершил ошибку. Молитвенные видения были тяжёлым испытанием, и вдобавок я мог не до конца понимать смысл некоторых знаков или символов. Что ж, пришлось с сожалением констатировать, что мои боль, страх и риск для жизни пошли прахом. Я ничего не узнал и ничего не достиг. Пройдут долгие месяцы, прежде чем я снова решусь на путешествие в иномирье, если я вообще когда-нибудь ещё рискну предпринять такую попытку.

Правила вежливости требовали, чтобы я попросил маркграфа о возможности продления моего пребывания в его замке. Со всей определённостью, я прекрасно знал, что именно так и поступлю, а также прекрасно знал, что он не откажет в моей скромной просьбе.

– Конечно, мастер Маддердин, – он не дал понять по своей реакции, что ожидал такого поворота дел. – Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

– Спасибо, господин маркграф. Это большая честь для меня.

Он кивнул головой, словно это само собой разумелось.

– У вас крепкая голова, господин Маддердин, – сказал он. – На святого Иоанна у меня в замке всегда проходит соревнование выпивох. Если Бог даст, и вы будете в это время неподалёку, милости прошу.

– Ха, не премину. – Я рассмеялся, поскольку, учитывая щедрость маркграфа и качество его вин, эти соревнования должны были выглядеть действительно великолепно.

– Что вы собираетесь делать сегодня, если мне позволено спросить? Может, отправимся на охоту? Егерь сказал мне, что в окрестностях видели тура.

– А туры случайно не находятся под императорской охраной?

– А разве голова этой бестии не прекрасно выглядела бы на стене?

Вот именно так, вздохнул я мысленно, и должны были исчезнуть туры, несмотря на защиту самого Светлейшего Государя.

– Сожалею, господин маркграф. Сегодня я собираюсь посетить Хоффентоллера и убедить его, чтобы он смирился с потерей.

– Я буду вам признателен, – ответил он, хотя я был уверен, что он доверяет мне в той же степени, что и змее, обвившейся вокруг запястья.

– В таком случае, я позволю себе проститься с господином маркграфом. Наверное, до вечера. – Я вежливо поклонился.

– Я верю, что вы человек чести, – надменным тоном сказал Рейтенбах, когда я был уже в дверях.

Я обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

– Я инквизитор, – ответил я холодно. – А инквизиторы даже честь, если только возникнет такая необходимость, кладут на алтарь Господней любви.

Я видел, что мой ответ ни в коей мере его не устроил.

– Но я вам доверюсь, – сказал он медленно. – Хотя, тем, что я расскажу, нелегко делиться с другим человеком.

– Внимательно слушаю, господин маркграф.

– Я собираюсь жениться на Анне, – сказал он. – Хотя и знаю о её... – он замолчал на секунду, а его глаза омертвели, – любовных похождениях... совершаемых лишь для того, чтобы возбудить мою ревность. Женское коварство... – Он натужно рассмеялся.

Я не стал смеяться в ответ, ибо дворянке не подобает совокупляться со слугами, независимо от того, капризна она или нет, и независимо от того, чего она хотела добиться своим поведением.

– Пожалуйста, примите мои самые искренние поздравления, господин маркграф, – отозвался я на его слова равнодушным тоном.

– Спасибо, – ответил он. – Поэтому я надеюсь, что вы сможете сообщить Хоффентоллеру о моих честных намерениях. – Ведь это большая честь для простой дворянки, стать маркграфиней Рейтенбах.

– О, несомненно, – признал я с полной серьёзностью и почтительностью в голосе. – Я уверен, что Хоффентоллер оценит честь, которая оказана его дому. Ибо это хоть и древний род, но бедный, не так ли?

– Древний. – Он махнул рукой. – Он, конечно, рассказывал вам о Маурицио Хоффентоллере и крестовом походе?

– Прадед, не так ли? Прославился несгибаемой верой и погиб в языческом плену.

– Именно так. А погиб он потому, что дед Хоффентоллера деньги, которые получил от императора на выкуп, пропил и проиграл в кости.

– Печально, – подытожил я. – У него не было, случайно, двоюродного брата с таким же именем?

Рейтенбах озадаченно посмотрел на меня.

– Нет, – ответил он. – По крайней мере, я ничего об этом не знаю.

Он отвернулся к окну, тем самым давая понять, что разговор окончен.

– Приятного путешествия, – сказал он.

Я вышел, размышляя о том, обманул ли меня Матиас (для чего, однако, ему это было нужно?), или просто дворяне, чей разговор подслушал Курнос, что-то перепутали. Тем не менее, ясно было одно: Маурицио Хоффентоллер был прадедом моего заказчика. А что с ним случилось потом, этого я уже не знал. Впрочем, возможно, Курносовы аристократы были правы? Может, на самом деле Маурицио вернулся много лет спустя, стариком, сломленным пленом, а семья скрывала этот факт, предпочитая лелеять перед соседями легенду о неукротимом защитнике веры, умирающем мученической смертью? Я слышал о таких историях, и не обязательно они касались крестовых походов. В течение года инквизиторской практики я узнал, что многие знатные семьи из поколения в поколение скрывали позорные тайны, касающиеся ближних или дальних родственников. То, что кто-то из сыновей был похож на конюха; то, что дед в молодые годы предпочитал общество плечистых крестьян, а не окрестных дворянок; то, что прадеду после битвы прислали прялку и заячью шкуру. О таких вещах не говорилось вслух.

* * *

Хоффентоллер был действительно близким соседом Рейтенбаха. Их земли граничили, а путь верхом от замка до усадьбы занял у меня времени всего лишь до полудня. Я чувствовал себя уже совсем неплохо и наслаждался свежим воздухом и приятной поездкой. Я пересёк реку (если это была та же, о которой говорил Курнос, то в ней на самом деле трудно было утонуть) и въехал на расположенный у берёзового перелеска двор Хоффентоллера. Усадьба Хоффентоллера представляла собой большое деревянное здание, окружённое запущенным частоколом, вероятно, помнящим старые недобрые времена, когда в провинции постоянно вспыхивали усобицы и мятежи. Дом, как я уже упоминал, была большой, но одноэтажный, и его венчала башенка с развевающимся на ветру знаменем. На нём был изображён герб рода – Бык с Тремя Рогами. Теперь я мог узнать, где находится этот третий рог. Он рос между глаз. Ворота были открыты, на внутреннем дворе я заметил трёх слуг, в грязной луже развалились две свиньи, десяток кур копал червей. За всем присматривал поседевший пёс с облезлой шкурой и печальным взглядом. Что ж, не удивительно, что Анна предпочла променять этот дом на замок маркграфа. Слуга уставился на меня, когда я въехал в ворота. Пёс поднял голову и вяло гавкнул, после чего, сочтя, что уже исполнил свой долг, положил морду на лапы. Я соскочил с седла.

– Иди сюда, живо! – Окликнул я одного из людей Хоффентоллера, молодого парня, похожего на стоящую на задних лапах ласку. – Лошадь в конюшню, накормить, напоить, почистить. Увижу хоть одно пятно грязи на шерсти – прикажу тебя выпороть. Ты понял? – Я бросил ему поводья.

– Хозяин дома? – Спросил я старшего из слуг.

– Дома.

– Веди. – Я подошёл к нему и, поскольку он не реагировал, врезал ему в ухо. Не слишком сильно, только чтобы стряхнуть с него оцепенение, в которое, видимо, погрузились все присутствующие здесь. – Веди, говорю!

– Да, да, господин, сию минуту, – очнулся он.

В тёмном коридоре пахло гниющим деревом. Как Бог свят, скоро Хоффентоллер проснётся без крыши над головой или, что ещё хуже, с крышей на голове. Со двора мы прошли в большую комнату с квадратным столом в центре. В камине горели толстые берёзовые поленья. Я посмотрел на стены и увидел старые полинявшие ковры и несколько портретов. Ковры, наверное, должны были стоить когда-то немалых денег, но теперь нити истёрлись, а цвета потеряли свою сочность. Картины выглядели закопчёнными, кроме того, все они были засижены мухами, а позолоченные рамы превратились в буро-коричневые. В трёх мужских лицах, изображённых на портретах, можно было обнаружить семейное сходство с Матиасом. Особенно внимательно я рассмотрел портрет, висящий слева. У изображённого на нём мужчины был суровый взгляд, резкие черты лица и усы, похожие на вертела. Не Маурицио ли это Хоффентоллер, участник крестового похода? Я отодвинул себе стул и сел.

– Доложи, что приехал Мордимер Маддердин, инквизитор, – приказал я слуге.

– Инк… – запнулся он.

– Мне повторить?

– Уже, уже иду…

Прошло несколько минут, и в комнате появился хозяин. В буром кафтане, кожаных штанах и сапогах до колена. Когда я посмотрел на его лицо, то заметил, что он выглядит уставшим. Я встал.

– Мастер. – Он улыбнулся и протянул мне руку. Я пожал его ладонь. – Как же я вам рад. Съедите что-нибудь? Выпьете? Гость в дом, Бог в дом, как говорится.

– Охотно, ибо поездка разожгла мой аппетит.

– Прикажи что-нибудь приготовить. – Хоффентоллер повернулся к старому слуге, и тот побрёл вглубь дома. – И вино достань из погреба, – крикнул он. – Самое лучшее!

– Садитесь, садитесь, прошу, – обратился он уже ко мне. – Расскажите мне, чего вам удалось достичь.

– Не буду скрывать, немногого, – вздохнул я. – Я побеседовал с Рейтенбахом, расспросил вашу дочь и предложил ей помощь, но всё напрасно.

– Он не хочет её отпускать? – Хозяин внимательно посмотрел на меня.

– Наоборот. Она не желает расставаться с маркграфом. И, честно говоря, я думаю, что она честна в своих устремлениях. Более того, Рейтенбах хочет взять её в жёны.

Хоффентоллер разразился громким смехом. Я слегка нахмурил брови, поскольку, признаться, не такой реакции я ожидал.

– Вот это здорово! – Он с громким шлепком хлопнул себя ладонями по бёдрам.

Слуга внёс на подносе бутылку и две серебряные чаши. Матиас открыл и разлил вино.

– Ваше здоровье, господин Маддердин. – Он поднял кубок.

– О, так не годится, – запротестовал я. – Сперва за здоровье хозяина!

Мы выпили до дна, и я едва сдержался, чтобы не скривиться. Если это было лучшее вино в подвале Хоффентоллера, то каково на вкус было худшее? Но, быть может, употребление изысканных напитков Рейтенбаха так испортило мне вкус...

– Мастер Маддердин, – хозяин положил руки на стол, – я хочу вернуть дочь. Что вы посоветуете?

Он, однако, был упрямым человеком. Что я мог ему посоветовать? Напасть на замок? Да, нападение на маркграфа с этим одышливым слугой и старым псом во главе, произвело бы фурор и вызвало всеобщий восторг. Умолять? Ни Анна, ни Рейтенбах не производили впечатления людей, которые изменили бы однажды принятое решение под влиянием слёз ближних. Что, впрочем, только хорошо о них говорило.

– Прежде всего, молиться, – ответил я.

– И на это я потратил пятьсот крон, – буркнул он.

– Господин Хоффентоллер, заметьте, что я ничего вам не обещал, – объяснил я спокойным тоном. – Кроме того, всё ещё может измениться. Я останусь у маркграфа на несколько дней, и, возможно, узнаю что-то, что позволит мне увести оттуда вашу дочь. Только, насколько я разбираюсь в жизни, рано или поздно она к нему вернётся.

– Это уже не важно, – буркнул он. – Я уговорю её.

Ну вот, человек, верующий в дар убеждения. Я осмеливался судить, что вера эта зиждилась на хрупком основании. Думаю, он собирался запереть дочь в чулане или быстро просватать.

– А вы узнали что-то о... – он понизил голос и замолчал. – У вас есть какие-то подозрения... сомнения?

– О богохульных еретических практиках? Об этом слишком рано говорить, господин Хоффентоллер. Скажите, однако, откуда взялась идея, что Рейтенбах мог совершить столь отвратительные преступления?

Конечно, я знал, откуда эта идея. Соседская ненависть. Старая, как мир, и горькая, словно полынь. Была, есть и будет. Не скажу, чтобы Инквизиториум неоднократно пользовался этой человеческой слабостью, но многие дела обнаруживали при помощи доносов. Иногда соседи доносили на соседей, иногда сыновья на родителей, жёны на мужей, кузены на кузенов, мачехи на пасынков, братья на братьев... И так далее, и так далее. Однако Святой Официум уже не грешил былой поспешностью судов, когда холодные сердца инквизиторов могли согреться только от жара горящих вокруг костров. Теперь мы стали менее запальчивы, осторожней и спокойней. Доносы вызывали наш интерес, но мы уже летали на них, как пчелы на мёд. А здесь, вдобавок, даже нельзя было говорить об официальном доносе, так как Хоффентоллер только предполагал, подозревал, домысливал. Этого могло быть достаточно, чтобы заняться обычным горожанином или простым крестьянином, но, безусловно, слишком мало, чтобы начать расследование против феодала. И я не собирался рисковать, тем более, что сам не был уверен в том, что в словах Матиаса содержалась хоть крупица истины.

– Откуда идея, откуда идея, – повторил он за мной. – Оттуда, что он имеет какую-то удивительную власть над женщинами. Как будто их околдовывает, что ли...

Я мысленно улыбнулся. Во власти над женщинами не нужно было искать чёрную магию. Разве не достаточно того, что Рейтенбах сильный человек, красивый мужчина и богатый дворянин? Конечно, особам, подобным Хоффентоллеру, трудно было понять правила, которыми руководствуются женские души и сердца. У меня самого это тоже вызывало огромные затруднения, но ведь я всего лишь скромный инквизитор, который посвятил свою жизнь изучению вопросов вечных, непреходящих.

– Выпьем, – вздохнул он и долил вина сначала мне, потом себе.

– Выпьем, – согласился я. – За Святую Землю и её защитников.

– Да, да, – сказал он.

– Вы так и не узнали, что сталось с вашим знаменитым предком? – Спросил я, когда мы уже опорожнили кубки.

– Погиб. Как и все те, кто не хотел оставить веру в Иисуса. – Он размашисто перекрестился. – Господи его благослови.

Персидские правители, уже несколько веков владеющие Палестиной, ненавидели христиан. Честно говоря, у них были определённые причины для этой ненависти, ибо их подданных пытались окрестить огнём и железом. Но именно эти язычники исповедовали исключительно мерзкую веру, приносили в жертву людей, призывали демонов, поклонялись тёмным божествам. Когда-то я сам имел возможность увидеть персидского демона, который в человеческом облике добрался аж до самого монастыря Амшилас, и это не было событием, которое я вспоминал бы с нежной ностальгией. Персидские храмы были обиталищем страшных культов, персидское чернокнижие принадлежало к одним из самых опасных, а персидские колдуны считались мастерами в магии. Не знаю, сколько в этом было правды, сколько вымысла, возникающего из неведения, но участники крестовых походов много рассказывали об ужасных ритуалах, в которых были и свидетелями, и жертвами. Если Маурицио Хоффентоллер на самом деле сохранил в плену непоколебимую веру, то он, безусловно, был человеком, либо достойным уважения, либо неизмеримо глупым.

– Семья не пыталась его выкупить?

– На что? – Фыркнул он. – Даже если бы мы продали всё, что у нас было, и то не хватило бы на выкуп. Впрочем, я эту историю знаю только по рассказам. Давние дела... Давняя слава...

До сих пор я не задумывался над этой проблемой, но сейчас я мысленно задал себе вопрос: откуда Хоффентоллер взял деньги на выкуп драгоценностей из ломбарда и оплату услуг вашего покорного слуги? Продал кусок леса? Часть поля? Может, позаимствовал у кого-то, кто также желал погибели Рейтенбаха? Неужели соседи составили заговор против маркграфа, чтобы потом по низким ценам выкупить его конфискованные Инквизиториумом владения? Кто знает, кто знает, ибо Рейтенбах должен был сильно досаждать окрестным дворянам, без удержу трахая их сестёр и дочерей. Да, да, каждый мужчина должен научиться тому, что этого ящера нужно иногда уметь держать на коротком поводке, так как в противном случае он может принести немалые неприятности.

Мы прикончили бутылку и я встал, чтобы попрощаться. Хоффентоллер, правда, приглашал меня на ужин, но я, однако, предпочёл вернуться и нормально поесть у Рейтенбаха, чем попробовать приготовленную здесь стряпню. Ибо если бы она была такого же качества, как вино, то меня могло ждать расстройство желудка. Хозяин проводил меня до ворот, облезлая собака посмотрела на него взглядом ещё более печальным, чем раньше, а одна из свиней захотела почесаться о мои ноги. Я отогнал её пинком.

– Сами видите, как оно есть, – сказал жалобным тоном Хоффентоллер.

Я пожал ему руку на прощание и вскочил в седло. Меня ждала приятная послеобеденная прогулка, и я решил спокойно ею насладиться. Не погонять чрезмерно лошадь, ибо я совсем не спешил ни к Рейтенбаху, Анне и их секретам, ни к Курносу и близнецам. Я отъехал меньше чем на милю, когда из кустов прямо мне под ноги выскочил тощий парень с лицом как у ласки. Тот самый, что работал в доме Хоффентоллера. Конь испугался, и я с трудом удержал его, чтобы он не встал на дыбы.

– Гвозди и тернии! – Выругался я и потянулся к хлысту.

– Нет, господин, нет! – Воскликнул парень. – Не бейте животное!

– Я вовсе не его собирался бить, – ответил я, но потом усмехнулся, поскольку меня остудило простодушие слуги и то, что он осмелился встать на защиту коня. – Чего тебе надо?

– Вы инквизитор, господин, правда?

– Правда.

– Если дадите пять дукатов, то расскажу вам такое, что Иисус нас сохрани!

– Пять дукатов? Парень, да ты с ума сошёл. Прочь с дороги.

Поскольку он не послушался, я ударил пятками в конские бока. Жеребец столкнул слугу с дорожки.

– Три дуката, господин? – Парень побежал рядом со мной. Я прибавил ходу.

– Хотя бы дукат! – Закричал он. Я натянул поводья.

– Говори, – приказал я. – А я посмотрю, стоит ли это дуката.

– Он там, понимаете? Сидит в подвале. Старый, высохший и с таким лицом, что...

– Кто, меч Христов?

– Прадед моего хозяина.

– Ты с ума сошёл, – ответил я. – Ему сейчас должно быть сто пятьдесят лет.

– Дед господина с ним занимался, потом отец господина, и теперь наш господин тоже. И барышня. Я ничего не знал, только как-то раз я зашёл, потому что дверь его милость не закрыли. Пришлось на кресте и на Библии присягнуть, что никомушеньки не скажу.

– Отпускаю тебе этот грех, – сказал я великодушно.

Я вытащил из кошеля дукат и бросил ему. Он ловко поймал монету пальцами, дунул на неё и спрятал за пазуху.

– Никому ни слова, – велел я. – Подведёшь меня, угодишь к палачу на стол. Ты понял?

Он рьяно закивал головой.

– Теперь возвращайся к своему господину. Сегодня ночью отведёшь меня в подвал и покажешь, что ты видел.

– Нет, господин, прошу вас…

Я соскочил с седла и схватил парня за горло. Настолько сильно, что он покраснел и захрипел, но достаточно мягко, чтобы не причинить ему вреда и не оставить следов.

– Будет так, как я говорю, – сказал я. – Будешь послушным, получишь ещё не один такой дукат.

Когда он услышал эти слова, его глаза аж засветились от жадности. Несмотря на страх.

– Если сбежишь, заживо освежую. – Я дал ему минуту, чтобы он точно понял, что я говорю, и что я говорю абсолютно серьёзно. Я отпустил его. – Ну, иди уже, и не хвались деньгами, потому что сразу начнут спрашивать, откуда они у тебя. И ещё одно: даже если все будут сегодня пить, ты не пей...

Я не знал, что обо всём этом думать. Парень, по всей вероятности, не врал, но ведь невозможно было, чтобы Маурицио Хоффентоллер, участник крестовых походов, был ещё жив. Да, я слышал там и сям о столетних старцах, но никто и никогда не слышал про стопятидясятилетнего старика! Да в наши дни уже мужчина, разменявший пятый десяток, считался пожилым. Я подозревал, что Матиас может скрывать от мира хворого разумом деда или отца (такие вещи часто случались и раньше). И если бы не краткая информация о разговоре двух дворян, которую передал мне Курнос, по всей вероятности, я даже не потрудился бы расследовать дело, сочтя его совершенно невероятным. А так у меня в голове засели слова тех дворян, утверждавших, что Маурицио вернулся из крестового похода. Может быть, он заразился там одной из страшных болезней Востока? Но в таком случае, как он мог прожить столько лет, несмотря на разрушающий тело недуг? Всё это было очень таинственно, а ваш покорный слуга всегда питал особую неприязнь к тайнам. Мне нравилось, когда всё было ясно, и каждый из кусочков мозаики подходил к следующему, словно петля к висельнику. Таков уж я, что тут поделать...

Я повернул в сторону поместья. Хоффентоллеру я объяснил, что, с его позволения, я с удовольствием проведу вечер и ночь у него в гостях, поскольку общество маркграфа мне не столь приятно. Дворянин очень обрадовался, принял мои слова за чистую монету и велел подавать ужин. Время ожидания мы скрашивали вином, и я старался, чтобы хозяин не проносил его мимо рта. Так что за ужин он садился уже в хорошем подпитии, хотя и всё ещё в сознании. Я надеялся, что скоро это изменится, ибо заранее достал из вьюков бурдюк сливянки.

– Перед едой ничто так не усиливает аппетит, – заявил я и сделал солидный глоток. – Ну, до дна, господин Хоффентоллер!

Он послушно наклонил сосуд к губам. Осушил его в три глубоких глотка. Выдохнул и фыркнул.

– Вот холера! – Он встряхнулся. – Хороша, так её мать! Креп-пка!

Он снова встряхнулся, а потом уставился на меня.

– Клянусь Богом, я бы предпочёл, чтобы она умерла, чем пошла за Рейтенбаха.

– Вы настолько его ненавидите?

– С ней всегда может что-нибудь случиться в замке, а, господин Маддердин? – Он зыркнул на меня хитрым взглядом.

Если он предлагал мне совершить убийство, то он должен был быть или не в своём уме, или очень пьян, или слишком ослеплён ненавистью. В любом случае, я сделал вид, что даже не услышал его слов, и, поскольку я и в самом деле проголодался, принялся за еду. Блюда не шли ни в какое сравнение с теми, что подавались в замке Рейтенбаха, но, во-первых, аппетит – лучшая приправа, а во-вторых, как жареная курица в меду, так и сочная колбаса были довольно неплохи. Хоффентоллеру еда как-то не шла. Он раскачивался на стуле, время от времени что-нибудь отщипывал, но в основном сидел, уставившись масляными глазами в противоположную стену. Так что на этот раз я наполнял кубки.

– За здоровье Светлейшего Государя! – Провозгласил я.

– О, да, да, – оживился он.

Ему удалось проглотить почти всё, лишь несколько капель напитка пролилось на скатерть. Я плеснул ещё, и, поскольку бутылка закончилась, позвал слугу.

– Одна нога здесь, другая там, – приказал я. – А мы, господин Хоффентоллер, за что теперь выпьем?

– Эээ? – Уставился он на меня.

– Ну за что же, как не за вас, – сердечно подсказал я. – За ваше здоровье и благополучие. До дна!

На этот раз у него возникли проблемы с тем, чтобы попасть кубком в рот, так что я встал и любезно ему помог. Я выждал, пока сосуд опустеет. Сел и отрезал себе солидный кусок куриной грудки. Слуга принёс на подносе бутылку вина и озабоченным взглядом посмотрел на качающегося на стуле Хоффентоллера.

– И сколько здесь слуг? – Спросил я.

– Сейчас посчитаем. – Он отогнул палец левой руки. – Куно, Давид, Дорота и её дочь. Значит, пятеро выходит.

– Давид это тот, похожий на ласку?

– Ну. – Он скривил губы в улыбке.

– Вытащи и для вас несколько бутылок. Господин Хоффентоллер разрешает.

– О, благодарю, ваша милость, – воодушевился он и помчался в сторону подвала куда более быстрым шагом, чем обычно.

На дворе ещё были сумерки, когда все, кроме вашего покорного слуги, были пьяны до потери образа Божьего. Хоффентоллера уложили на кровать, и даже стянули с него обувь и накрыли одеялом. Пусть спит спокойно. Тогда я решил посмотреть, что делают слуги. Все пятеро сидели за кухонным столом. Две женщины (одна в годах, вторая молодая) дремали, похрапывая, старый слуга и его компаньон говорили о чём-то столь невнятными голосами, что я едва разбирал отдельные слова.

– Готовы, господин, – доложил Давид.

– Тогда идём.

– Но ключ, господин. От той комнаты. Его милость всегда носит его на шнурке на шее.

Я на минуту задумался. Если, не дай Бог, Хоффентоллер очнётся и обнаружит отсутствие ключа, это будет означать проблемы. А я знал, что иногда люди, даже самые пьяные, на это способны, чтобы проверить, не пропало ли что-то, что они охраняли и что ценили.

– Мы справимся и без ключа. От подвала у тебя есть? – Он забренчал связкой ключей и пискливо рассмеялся. – Даже не почувствовал. – Он указал подбородком на старшего слугу.

Он и его спутник уже не разговаривали, а сидели в унылой задумчивости. Я посмотрел и увидел, что их кружки пусты. Я налил им щедрой рукой.

– Со мной не выпьете? – Встряхнул я их.

– От-тчево б не вып-пить?

Я убедился, что они опорожнили кубки, и вновь их наполнил.

– Пошли. – Кивнул я Давиду. – Добудь огонь и зажги свечу.

За комнатой, в которой мы разговаривали с Хоффентоллером (который сладко спал, посвистывая носом), находилась дверца. Давид отыскал нужный ключ, и мы спустились по лестнице. Свеча мерзко воняла, видно у Хоффентоллера не было денег на пчелиный воск, и он пользовался дешёвыми свечами из животного жира. Но, по крайней мере, она давала хоть какой-то свет.

– За коптильней, – зашептал мой помощник. Мы остановились перед солидными дверями из крепкого дерева.

– Посвети, – приказал я, склоняясь над замком.

В преславной Академии Инквизиториума нас учили разным вещам. Конечно, всё внимание было сосредоточено на том, что наиболее необходимо инквизитору: навыки чтения и понимания книг, распознавания демонов и следов тёмной магии, эффективной защиты от колдовства и дьявольских созданий, проведения допросов, как предварительных, так и квалифицированных, навыки боя голыми руками или с помощью кинжала или меча. Ха, целую книгу можно было бы написать о трудной и изнурительной учёбе в Академии, в которую попадали молодые ребята, после нескольких лет покидающие её в качестве квалифицированных инквизиторов. Наши мудрые учителя, однако, знали, что иногда инквизитору могут пригодиться и навыки преступника. Поэтому нас обучали трудному искусству вскрытия замков. Необходимый набор инструментов я всегда возил с собой, исходя из справедливого предположения, что лучше, чтобы он сто раз не пригодился, чем остаться без него в тот раз, когда он будет нужен.

Замок не был сложным, так что я быстро справился с работой.

– Останься здесь, – приказал я парню, забирая свечу из его рук.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь. Потом осторожно закрыл её за собой. Я обвёл свечой вокруг, чтобы осмотреть помещение при свете мерцающего жёлтого огонька. Комната была небольшая, хотя и тщательно оформленная. Стены были завешаны коврами и шкурами, пол выложен волчьим мехом. Меня, однако, больше интересовала большая кровать с балдахином. Шторы были опущены, но на этой постели кто-то лежал. Я не видел человека, лишь слышал сдавленное дыхание, а кроме того чувствовал характерный запах старого, больного человека. Я поставил свечу на тумбочку у кровати, положил правую руку на рукоять кинжала, а левой медленно отодвинул занавеску. И увидел его. Он тоже смотрел на меня глазами, в которых не отражалась ни одна мысль, ни одно чувство. Он был стар, невероятно стар. Его исхудалое лицо напоминало мятый лист бумаги, на лысой, покрытой коричневыми пятнами, голове росли три пучка седых волос, благодаря которым он напоминал рогатого демона. Я опустил взгляд на лежащие на одеяле руки. Они выглядели, словно высушенные куриные лапки, и я был почти уверен, что тонкие кости сломались бы при одной попытке лёгкого касания. Я склонился над стариком.

– Ты меня слышишь? – Прошептал я. – Видишь меня?

Долгое время казалось, что он не замечает моего присутствия. Но потом он вдруг опустил веки. И сразу же снова открыл глаза.

– Ты Маурицио Хоффентоллер? – Спросил я. – Тот, что вернулся из Святой Земли?

В этот раз он моргнул гораздо быстрее, чем прежде.

– Иисусе Христе, – Проворчал я. – Значит, это правда.

Конечно, по-прежнему это всё не имело никакого отношения к осуществляемой мной работе, однако я ведь всегда говорил, любезные мои, что Мордимер Маддердин не любит загадок. Вернее, любит их разгадывать. Я отошёл от старика и решил поближе присмотреться к комнате. Я взял свечу с комода и прошёлся вдоль стен. Вроде бы ничего интересного, но я остановился перед картиной. Человек, изображённый на портрете, был тем самым мужчиной, что тот, чьё изображение я видел в комнате наверху. Те же заострённые усики и горделивое выражение на лице. Старик, лежащий в постели, напоминал его в той же степени, в какой пепел от костра напоминает дерево, растущее в лесу.

– Посмотрим, – прошептал я про себя и снял картину. – Неужели это было так просто?

В скрытой под портретом выемке в стене находилась ручка. Я потянул. Со скрипом открылась дверца небольшого шкафчика. Поднеся свет поближе, я увидел корешки четырёх толстых книг.

– И что тут у нас…

Я вытащил все книги, потом перенёс их и положил на стол у стены. Я заметил стоящий на нём подсвечник с тремя свечами, поэтому поджёг фитили от свечи, которую держал в руке. Стало настолько светло, что я мог спокойно ознакомиться с содержанием книг. То есть, мог бы, если бы только я знал персидский язык и арамейский алфавит, а так я мог лишь понять, что имею дело с персидскими произведениями.

– Ну, дед, – буркнул я, – я гляжу, интересные трофеи ты привёз из Святой Земли.

Ибо мне не надо было читать эти книги, чтобы понять, что я имею дело с произведениями, одно владение которыми приводило сначала на долгие допросы, а потом на костёр. Я прямо ощущал окружающую их тёмную ауру. Что-то мне также подсказывало, что мягкие кожаные обложки были сделаны отнюдь не из телячьей кожи. Конечно, подобные ощущения можно было отнести на счёт чрезмерной фантазии вашего покорного слуги, но я, кроме ощущений, имел и доказательства. Может, я и не мог читать по-персидски, однако, безусловно, мог внимательно изучить искусно нарисованные красочные иллюстрации. В нашей благословенной Империи иллюстрирование от века было прерогативой монахов, которые тщательно переписывали книги, а копии украшали своими рисунками, часто являющимися настоящими произведениями искусства. Я видел много таких книг, и, хотя у меня нет души художника, но я признаю, что качество деталей, яркость цветов, а также неподдельное мастерство и фантазия иллюстраторов будили моё глубочайшее восхищение. Поэтому я пожалел, что развитие печатного мастерства отодвигает в небытие эту столь достойную уважения работу. Но здесь передо мной были произведения, перед которыми иллюстрации наших переписчиков казались, бездарными эскизами. Персонажи, нарисованные в персидских книгах, жили на пергаментных страницах. Груди поднимались в дыхании, когти сжимались на горле жертв, огонь, казалось, горел и мерцал, а кровь, казалось, течёт из разорванных жил. Когда я увидел искажённые болью лица, мне сразу показалось, что я слышу стоны и плач. Когда я смотрел на распахнутые пасти демонов, я ожидал, что через минуту раздастся их жуткий рёв. Эти книги, независимо от их содержания, стоили целое состояние, учитывая одни украшения. Если столько сил было потрачено на художественное оформление, то какую огромную мощь должны скрывать записанные в них слова?

Как же я жалел в этот момент, что я не знаю арамейских букв и не понимаю персидский! Хотя, с другой стороны, знания, содержащиеся в этих книгах, не должны были попасть в руки простого инквизитора, такого, как я. Когда я отдам чернокнижные тома кому следует, я смогу поклясться на кресте, что мне не удалось понять ни одного слова. Может, это и к лучшему, ибо опасно слишком много знать.

Я просмотрел все четыре тома, каждый раз не в силах удержаться от восторга перед иллюстрациями. Вот дородная женщина сбросила одеяние жрицы и отдавалась многочисленным мужчинам, каждому по-разному. Вот на постели лежит голый улыбающийся человек, украшенный только венками из цветов, а перед ним семь девушек, одетых в одеяния, искрящиеся от драгоценных камней. Вот среди адского хаоса выделяется зверь о многих головах. Удивительно, но я не мог сосчитать эти головы, ибо монстр, казалось, расплывается, растекается и пропадает, когда я пытаюсь сосредоточить на нём взгляд. Иногда мне уже казалось, что голов шесть, семь, и эта будет последняя, но вдруг оказывалось, что я вновь смотрю на первую, и подсчёт нужно начинать с самого начала.

Я взял один из томов, подсвечник и подошёл к кровати, на которой неподвижно покоился старик.

– Знаешь, что это? – Спросил я, подсовывая ему книгу почти под нос.

Он смежил веки. На этот раз, однако, он их уже не поднимал. А значит, это было не подтверждение, а ясный знак, чтобы я оставил его в покое, и что он не хочет больше иметь со мной дело. У меня сложилось впечатление, что дыхание старика стало немного тяжелее и быстрее, чем раньше. Я вынул одну из свечей из подсвечника и поднёс огонь к пучку седых волос, растущих из его черепа. Он мигом сгорел, и в воздухе распространилось зловоние. Маурицио Хоффентоллер мгновенно открыл глаза. Я увидел в них что-то вроде страха.

– Это ещё не больно, правда? – Спросил я. – Но может стать больно, если только у меня возникнет такой каприз. Не отвечай на вопросы, и я сожгу тебя, кусочек за кусочком, следя, чтобы ты не умер быстро. И поверь мне, что пытать парализованного старика гораздо удобнее, чем здорового человека, ибо не нужно ни его связывать, ни слушать его крики.

Удивительно, но я заметил, что узкие, бледные, иссохшие губы Хоффентоллера сложились во что-то, что, вероятно, должно было быть улыбкой. Хм, у деда, видимо, было чувство юмора. Хорошо!

– Начнём сначала. Это твои книги? – Моргание.

– Ты чернокнижник? – Моргание.

– А значит, то, что я слышал о Маурицио Хоффентоллере, несгибаемом защитнике святой веры, всего лишь басни. Ты служил персам, не так ли?

Моргание, моргание. Пауза. Моргание.

– Сейчас, сейчас, – я поразмыслил несколько минут, пытаясь правильно понять поданные мне знаки. – До определённого времени ты не отрекался от Господа, не так ли? Только потом они сломили твою веру и волю, когда ты осознал, что уже никаким способом не вернёшься в Европу.

Моргание.

– Однако ты вернулся. Зачем? – Я долго смотрел на него, потом пожал плечами. – Да, конечно, неправильный вопрос. Сейчас, давай подумаем. Почему можно было вернуться? Тоска? Семья? Или что-то другое... Ты стал там кем-то важным? Перестал быть рабом? Моргание.

– Тебе хорошо жилось? – Моргание.

– Гвозди и тернии, дед, зачем ты вернулся? – Я повысил голос, поскольку разговор такого рода уже начинал меня злить.

И вдруг я понял. Я отлично понял, каков ответ, и сам удивился, что эта идея не пришла мне в голову раньше.

– Конечно, – сказал я. – Ради мести. – Моргание.

– Кому? Ведь не семье же, иначе они бы не ухаживали за тобой с такой заботой. Кто тебя обидел, дед? Хм, тебя кто-то предал в Святой Земле? Продал язычникам? Предатель вернулся на родину, а ты остался в плену?

Два быстрых моргания. Видимо, я не угадал.

– Если тебя не предавали, то кому же ты хочешь мстить?

И вдруг мне вспомнились слова Рейтенбаха о том, как сын Маурицио Хоффентоллера пропил деньги, которые получил от императора на выкуп для персов.

– Ты думаешь, что император тебя предал? Ты верно ему служил, а он даже не позаботился, чтобы освободить тебя из неволи? – Моргание.

– Но тот император давно умер, – сообщил я. – Теперь правит его правнук.

Моргание, моргание, моргание.

– Та-ак, – протянул я. – Это неважно, правда? Вина отца ложится на сына, недостойны сыны недостойных.

Моргание.

– Ты хочешь отомстить нынешнему императору, так? – Моргание, моргание.

– Нет? – Я задумался.

А потом меня снова осенило.

– Ты не хочешь ему отомстить, ты уже отомстил… – Моргание.

– Прекрасно, – проворчал я.

Теперь я понимал, почему Анна руками и ногами упиралась, лишь бы не возвращаться в отчий дом. Если она знала семейную тайну, я не удивлён, что она предпочла гостеприимство маркграфа проживанию под одной крышей с неестественно старым чернокнижником, пылающим жаждой отомстить императору. Конечно, я мог только сожалеть о том, что она не подумала о том, чтобы поведать о своих заботах инквизиторам. Тогда всё было бы, наверное, иначе. Но что, однако, означало утверждение Маурицио Хоффентоллера, что он уже отомстил нашему правителю?

– Месть уже совершена? – Спросил я. – Моргание.

Странно, ибо из того, что я знал, Светлейшему Государю жилось очень хорошо. Он получил поддержку курфюрстов и знати, отличался отменным здоровьем, а его мужскую состоятельность могли засвидетельствовать толпы прекрасных дам, даже среди простого народа его хвалили за справедливое правление. В чём же тогда была эта месть и это проклятие? Но постойте... Если ты посылаешь стрелу в чьё-то сердце, то ты знаешь, что осуществил месть, несмотря на то, что стрела ещё летит. Так неужели Хоффентоллер подготовил заклинание, последствия которого должны были сказаться только в будущем? И, учитывая состояние его здоровья, он должен был подготовить его довольно давно.

– Это заклинание ещё не сработало, так? – Моргание.

Я был прав! Старик лишь поджёг фитиль, который горит всё ближе к бочке с порохом. И каким образом, меч Господень, я мог остановить этот огонёк?

– Император не был ни в чём не виноват, – сказал я. – Хочешь узнать правду, старик? Твой владыка не забыл о твоей борьбе и твоей самоотверженности. Он передал полную сумму выкупа ближайшему тебе человеку. Сыну. Жаль только, что он её пропил и проиграл в кости, а потом решил, что лучше обо всём забыть. Клянусь ранами Господа нашего, что именно так об этом говорят. Отмени проклятие, ибо ты направил его не в того человека!

– Ах, – воскликнул Маурицио Хоффентоллер, чудом очнувшись от паралича. – Какая ужасная ошибка! Позволь, я немедленно остановлю своё заклинание!

Да, быть может, именно так это всё выглядело бы на сценических подмостках. Но здесь был не театр. Здесь был лишь умирающий старик, который, услышав мои слова, глубоко вздохнул, захрипел, а потом застыл в неподвижности. Я осторожно прикоснулся к его шее.

– Гнев Господень! – Заорал я. – И надо тебе было помереть именно сейчас?!

Я смотрел на мёртвого Хоффентоллера и думал, что делать дальше. Я мог выйти отсюда, взять книги и приказать Давиду, чтобы держал язык за зубами. Я также мог бы арестовать Матиаса за хранение запрещённых произведений. Вопрос был в том, знал ли он о том, что делает его прадед? Знал ли он о применении чёрной магии и хранении богохульственных книг? Конечно, я без труда мог заставить его во всём сознаться. Даже в том, что он сам персидский чернокнижник и каждый день летает на метле из Персии в Империю и обратно. Однако меня интересовало не вынужденное признание вины, а лишь чистая правда.

Я сел за стол и в очередной раз начал просматривать книги, на этот раз ещё внимательнее, чем раньше. Я по-прежнему был не в состоянии разобрать арамейский алфавита (для меня эти буквы выглядели словно в беспорядке разбросанные палочки), но я мог сосредоточиться на рисунках. Я внимательно их рассматривал, когда меня прервал стук в дверь.

– Мастер, мастер, – услышал я напряжённый шёпот, – вы там?

Я встал и открыл дверь.

– Слава Богу, вы здесь. – На лице Давида отразилось облегчение. – Пойдёмте уже, господин, ведь если кто проснётся, мне придётся плохо.

Я положил руку ему на плечо.

– Сейчас ты официальный помощник Святого Официума, – сказал я. – И твой хозяин не имеет над тобой власти. – Парень, услышав эти слова, просиял. – Но ты прав, нужно идти. Подожди ещё минутку...

Я закрыл дверь и снова сел за книги. Снова остановился на рисунке, изображающем мужчину, лежащего на кровати, и стоящую рядом с постелью семёрку красиво одетых молодых женщин. С первого взгляда было видно, что это невинные девственницы. Не спрашивайте меня, как иллюстратор передал их девственность, но поверьте мне, что, глядя на их лица, я понимал, что ни одна не знала до сих пор мужских объятий. Семь девушек в красивых, украшенных одеждах. Сейчас, сейчас... Семь? Разве в последнее время не исчезло семь молодых крестьянок? Я перевернул несколько страниц назад. Здесь голая красивая женщина отдавалась мужчинам, но на её лице отражался не экстаз, а лишь равнодушие. Это было холодное, сосредоточенное лицо, лицо, которое, я определённо не хотел бы увидеть у любящей меня женщины. Иллюстратор дал волю воображению и представил девушку в столь удивительных позах, что даже автор знаменитых «Трёх ночей султана Алифа» мог бы научиться чему-то новому. Стоп, стоп... Разве Анна Хоффентоллер не отдавалась всем мужчинам вокруг? Я подпёр голову руками. Было ли это простой случайностью, что жизнь напомнила иллюстрации в этой книге, или Анна и Рейтенбах исполняли какие-то тёмные ритуалы? Ха, у меня было над чем подумать! Я знал, что объяснение загадки надо искать в замке маркграфа. Я, правда, мог допросить Матиаса Хоффентоллера, однако, во-первых, он мог ничего не знать, а во-вторых, если он участвовал в заговоре, то его арест стал бы предупреждением для других. Надо было соблюдать чрезвычайную осторожность.

И во имя этой осторожности я решил положить персидские книги обратно в тайник, хотя это далось мне с трудом, ибо я понимал необычайную ценность этих томов.

Я строго приказал Давиду молчать, и пригрозил ему не только осуждением в жизни грядущей, но и тем, что я сделаю так, что его земная жизнь станет для него лишь чередой страданий. Конечно, я объяснил ему это простыми словами, описав, между прочим, какую боль можно причинить мужчине, протыкая ему яички раскалённым докрасна железным ножом. Я думаю, что он хорошо запомнил мои слова. Чтобы не вызывать подозрений, я лёг в одежде и в обуви и заснул крепким сном. Когда хозяин разбудил меня утром следующего дня, я поднял на него бездумный взгляд.

– А хорошо вы меня напоили, господин Хоффентоллер, – пожаловался я болезненным голосом.

Он засмеялся, но явно через силу, ибо он всё ещё не очень уверенно держался на ногах, его лицо было серым, а в глазах отражалась похмельная боль.

– Может, от щедрот своих, вы распорядитесь о завтраке и мы поедим? Возможно, яичницу с толстым куском поджаренного сала?

– Простите, – выдавил он и почти бегом выскочил за дверь.

Потом до моих ушей донеслись звуки рвоты. Я улыбнулся. Пить нужно уметь – справедливо говорил один из моих учителей в Академии Инквизиториума, поскольку, представьте себе, там учили и безопасному употреблению различных алкогольных напитков. Не надо уточнять, что большинство из нас любили эти уроки... После завтрака, который я съел в одиночестве, я попрощался с Хоффентоллером и отправился в путь.

У меня было о чём подумать. Предполагая, что Рейтенбах не врал о свадьбе, оставался вопрос: как гордый феодал сможет смириться с тем, что женщину, которую он поведёт к алтарю, драл на сене конюх? Конечно, я слышал и более удивительные истории, поскольку знал, что великая любовь или великое желание даже благородных господ в состоянии превратить в достойных сожаления дураков (какое счастье, что подобное не касалось инквизиторов!). Маркграф мог врать, чтобы выиграть время, спровадить из замка нежеланного гостя, усыпить бдительность Хоффентоллера. Но какая во всём этом могла быть цель? Между тем, если подозрения, которые зародились у меня после просмотра персидских книг, были справедливы, это означало, что Рейтенбах терпит подобное поведение Анны потому, что оно необходимо для выполнения ритуала. Да, я знал о подобных делах, и знал, что как минимум нескольким культам требовалось участие жриц-проституток в тёмных обрядах. Ибо чем сильнее женщина была осквернена, тем легче ей было наладить контакт с демонами.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как отправиться в ту часть замковых подземелий, которую я увидел во время молитвы. В часть, скрытую за красным барьером. Я мог бы попросить у Рейтенбаха разрешения посетить это место, но не удивился бы, столкнувшись с отказом. Даже если бы ему было нечего скрывать. Однако если ему было что скрывать, это лишь показало бы ему, что я узнал его тайну и что я близок к её разгадке. Быть может, я и не заплатил бы за это жизнью, но, по всей вероятности, я стал бы в замке весьма нежелательным гостем, а все следы преступления были бы тщательно уничтожены. Мне было интересно, как провернуть это дело, чтобы не возбудить подозрений хозяина. По крайней мере, чтобы не возбудить их до тех пор, пока я не выясню то, что хотел выяснить. Усадьба Рейтенбаха была огромным сооружением. Со множеством комнат, коридоров и лестниц. Без планов или руководства я, скорее всего, блуждал бы половину ночи, прежде чем добрался бы до цели, если бы вообще до неё добрался. Так что я должен был найти проводника. Человек, не имеющий специальных способностей, какими обладали некоторые из инквизиторов, подумал бы о запугивании или подкупе. Но я думал, что ни первое, ни второе, не завершилось бы успехом. Не зря ведь меня обслуживали слуги, которые выказывали ненамного больше разума, чем хорошо обученная собака. Оставалась ещё одна возможность. Так вот, в нашей преславной Академии Инквизиториума нас учили определённому воздействию, позволяющему на некоторое время получить контроль над разумом другого человека. Признаюсь честно, что ваш покорный слуга не преуспел в этом искусстве, а учитель предупреждал, что лишь немногим из нас удастся сломать волю человека, сопротивляющегося этому. Однако глупость приставленных ко мне слуг могла в этот раз послужить мне на пользу. В любом случае, я решил, что стоит попробовать, хотя последний раз подобную процедуру я проводил ещё в Академии, и мне надо было точно припомнить соответствующий ритуал. Учитель уверял нас, что в этой способности нет ничего от тёмной магии (впрочем, разве в противном случае ему позволили бы преподавать?), а это лишь искусство, позволяющее высшему разуму господствовать над низшими.

Однако прежде чем этим заняться, я должен был посетить Рейтенбаха и дать ему отчёт о визите к Хоффентоллеру. Хотя, Боже правый, немного было того, что я мог сказать ему без вреда для дела.

* * *

– О, господин Маддердин. – Увидев меня, он даже улыбнулся. – Как прошёл визит к моему дорогому будущему тестю?

– Коротко говоря? Безрезультатно, – ответил я.

– Вы рассказали о моих планах?

– Да, господин маркграф.

– И?

– Он казался удивлённым, – ответил я чистую правду.

– Что ж, для начала и это неплохо… Выпьете вина?

– Не откажусь.

Он разлил вино в массивные золотые кубки. Мой был украшен рубинами, его топазами. Оба, вероятно, стоили целое состояние.

– За любовь, – провозгласил он, поднимая кубок.

– За любовь к Господу, – согласился я.

– Я говорил о любви к женщине, – буркнул он.

– Я тоже говорю именно об этом. Вы что, не понимаете, что любовь к другому человеческому существу может быть основана только на бескрайней любви к Богу? Если вы не возлюбили Господа, то как вы сможете любить какое-то из существ, которых он сотворил своими руками?

Он отпил два глотка и испытующе посмотрел на меня.

– А вы? Любили когда-нибудь? До боли и отчаяния? На века?

– Конечно. Бога, слова Писания…

– Я говорю о женщине, – нетерпеливо прервал он меня.

– Мне не была дана эта благодать, – ответил я некоторое время спустя, – или, глядя с другой стороны, меня не постигло подобное проклятие.

Он долго смотрел на меня.

– Вы врёте, – произнёс он наконец. – И сами об этом знаете.

– Ха, ха, ха, вы читаете в людских сердцах, – отшутился я.

– Скажите ей, что любите её, прежде чем будет слишком поздно. – На этот раз я замолчал надолго.

– Конечно, – сказал я наконец. – Ведь мечта каждой прекрасной дамы – общество палача из Инквизиториума.

– Значит, всё-таки существует какая-то дама... – Он улыбнулся, потом снова посерьёзнел. – Вы ведь не думаете о себе так.

– Я нет. Хватит и того, что так думают другие. Если вы кого-то любите, то не обречёте его на такую судьбу.

– Люди, – проворчал он. – Почему вас волнуют люди? Почему вас волнуют слухи и злые языки? Почему вас волнует хоть что-то, когда вы знаете, что она та единственная? Мечта, сон, желание. Что вы не можете без неё дышать, только корчиться в отчаянных судорогах. Что ваше сердце бьётся для того, чтобы она коснулась рукой вашей груди, что вы дышите только для того, чтобы ваше дыхание соединить с её дыханием.

– Всё, что человек привык почитать, занимает всего лишь день, одно мгновение... Любовь, когда она осуществилась, бледнеет, а кисть разрушает грёзы художника, – сказал я.

– Нет, – ответил он, не пытаясь даже спорить. Я слышал, однако, какова была внутренняя сила в высказанном им отрицании, и я это уважал.

– Кто она, господин Маддердин? – Спросил он.

– Кто «кто она», господин Рейтенбах?

– Наверное, какая-то шлюха, в которую вы влюбились во время одного из визитов в бордель...

Я даже не понял, когда я схватил его за горло и прижал к стене. Он покраснел, но ему ещё удалось прохрипеть:

– Отпустите, Бога ради!

Я отпустил его лишь некоторое время спустя, злясь на себя, что я позволил себя спровоцировать, прежде чем успел подумать. Такое не часто случалось с вашим покорным слугой. Маркграф закашлялся, и много времени прошло, прежде чем он смог снова заговорить.

– Меч Господень, у вас сильная хватка... – выдохнул он. Я отступил на два шага, и, поверьте мне, я был сильно сконфужен.

– Простите, господин, что я пренебрёг обязанностями гостя.

Он махнул рукой.

– Я сам хотел узнать, вот и узнал.

– Я спас ей жизнь, она спасла жизнь мне, – сказал я, глядя в стену над его головой. – Только один раз её обнял, верите? Ведь это не может быть любовью...

Почему я ему всё это говорил? Может, потому, что знал, что он уже одной ногой в могиле.

– Любовь не предупредительный гость, мастер Маддердин. Любовь не объявляет о своём визите за две недели. Любовь, как вор, влезает в ваш дом и крадёт всё, что в нём есть самого ценного. Она напоминает удар молнии с ясного неба. В поединке с любовью у вас столь же большие шансы, как у цыплёнка против ястреба.

– Всегда можно убежать…

– Именно это вы и делаете? И что? Лучше вам от этого?

– Нет, – проговорил я спокойно. – Ибо когда я вижу что-то прекрасное, я хочу показать это ей. Я хотел бы делить с ней каждую минуту радости. Только я редко вижу красивые вещи, господин Рейтенбах. Вокруг меня страх, ненависть, кровь, смрад и боль. Она будет счастлива, не так ли?

Он молча смотрел на меня, и на его лице, к своему удивлению, я увидел сострадание.

– Я старый, угрюмый, каждый день я нахожу в своей голове новые седые волосы. Каждое утро я должен убеждать себя, что стоит ещё пожить. Кто-то когда-то, маркграф, сказал, что отличнейшая вещь засыпать со страхом, что никогда не проснёшься. Я засыпаю со страхом, что на следующий день я снова проснусь... И только вера удерживает меня в этой жизни, когда я поднимаю голову от подушки.

В молчании он снова наполнил наши кубки.

– Скажите ей всё, как сказали мне. Или боитесь, что она не ответит на ваши чувства?

– Я помог ей. Признание в любви станет ничем иным, как требованием погашения долга.

– Поверьте.

– Нет.

Рейтенбах подошёл так близко, что я почувствовал его пропитанное вином дыхание.

– Вы хотите умереть, глупец, сожалея, что так и не отважились на шаг, который всегда хотели сделать?

– Оставьте в покое мою жизнь, маркграф, – попросил я. – Это не лучшая тема для разговора.

Он фыркнул, отошёл от меня и уселся в кресло.

– Странно сплетаются человеческие судьбы, – сказал он, – а вы – странный инквизитор.

Я принял бы это за комплимент, но я был зол на себя за минуту слабости. Кто заставлял меня говорить всю эту чушь постороннему человеку и рассказывать о своих страхах и желаниях, в истинности которых даже я сам не был уверен?

– Зачем мне изучать любовь, упорно искать её? Она от Бога, и превышает человеческое понимание. Я с огромным усердием учусь ненависти, ибо эта страсть, по крайней мере, в моей власти, – произнёс я с горечью вопреки своему желанию.

* * *

Я нашёл парней и приказал, чтобы они явились ко мне в комнату, когда луна зайдёт за северную башню. Трезвые – это я дал понять очень чётко. Потом я вернулся, выждал, сколько нужно, и вызвал слугу, которого отдали в моё распоряжение. Снял с шеи золотую цепочку с крестиком.

– Садись, – приказал я парню, указывая на стул.

– Как же так? – На его лице отразилось тяжкое раздумье.

– Садись, – бросил я уже более жёстким тоном, и он присел на самом краешке, явно потрясённый тем, что можно сидеть в присутствии гостя самого господина маркграфа.

– Посмотри-ка сюда, – сказал я, поднося крестик к его лицу. Я поднял палец, приводя цепочку в маятниковое движение. – Смотри не отрываясь.

– Смотрю, господин.

Я и в самом деле видел, что он водит глазами за движущимся и блестящим крестиком.

– Мартин, представь себе, что ты лежишь на мягком сухом сене, – начал я медленно, ласковым голосом. – Солнце светит у тебя над головой. Согревает тебя. Оно такое жёлтое и тёплое. Тебе ничего не хочется и ничего не нужно делать. Тебе тихо и спокойно. Приятно, правда?

– Ага, – пробормотал он.

– Ты можешь так лежать и лежать без конца. У тебя сами собой закрываются глаза, а руки и ноги очень, очень тяжёлые. Ты даже не пытаешься их поднять, ибо зачем? Ты так и будешь греться на солнце, разве нет?

– Бу-ду.

– У тебя тяжёлые ноги и тяжёлые руки. Твоя голова тоже такая тяжё-ёлая. Ты лежишь себе на мягком, тёплом сене. И тебе так хорошо, что ничего другого ты не хочешь. Незачем вставать, правда?

– Прав-да – его голос, казалось, доносился издалека. Не скрою, меня это порадовало.

– Теперь закрой глаза. Ты спишь сладким сном. – Я выждал некоторое время, пока не увидел, что зрачки его глаз скрылись под веками.

– Мартин, когда я щёлкну пальцами и скажу «раз, два, три», ты проснёшься и не будешь помнить ничего из того, что произошло, ты понял?

– Угу.

– А теперь ты будешь отвечать на мои вопросы, да?

– Да.

– Ты хорошо знаешь замок, правда?

– Хорошо.

– Иногда ты ходишь в подвалы?

– Нет, в подвалы нельзя. Мартин хороший, Мартин не ходит в подвалы…

– Мартин, тебе ведь было чуть-чуть любопытно, правда?

Он молчал и только двигал губами, словно что-то пережёвывая.

– Мартин, – сказал я жёстче, – можешь сказать правду.

Внезапно, без всякого предупреждения, по его щекам потекли слёзы, крупные, как горох.

– Плохой Мартин, плохой, – прорыдал он. – Знает, что в подвалах. Но говорить нельзя!

– Теперь уже можно, Мартин. Господин маркграф очень просил, чтобы ты всё мне рассказал. Он даст тебе за это золотой дукат и новые сапоги из красной кожи.

– Ммммм... – Я видел по выражению его лица, что он размечтался.

– Что ты видел в подвалах, Мартин?

– Мартин видел девушку. Она там живёт. – Ха, вот оно как!

– Только одна девушка?

– Олоф сильно напился, – сказал он, казалось бы, совершенно не по теме. Но я думал, что знаю, в какую сторону направлены его мысли.

– И что рассказал тебе Олоф, когда сильно напился?

– Что их семь, – прошептал он. – Но они были в доме.

– Мартин, теперь ты отведёшь меня ко входу в подвалы.

– Нельзя! – Его веки беспокойно задрожали. – Стражники. Не пустят.

– Охранники не увидят, – сказал я мягким тоном. – Ты будешь невидимкой. Посмотри. – Я коснулся кончиками пальцев его висков. – Я натираю тебя волшебной мазью. Ты чувствуешь, правда?

– Угу.

– И теперь ты уже невидимка. Прямо как в сказках. Тебя никто не сможет увидеть, кроме меня.

– Мммммм… – на этот раз в его мычании ясно слышался восторг.

Курнос и близнецы появились несколькими молитвами позже.

– Время действовать, парни, – объявил я. – Крепите сердца для боя!

Они уставились на меня с непониманием. Ах, как обычно, я бросал жемчужины своего интеллекта перед свиньями...

– В подвалах заточены семь похищенных девственниц, которые должны быть отданы демону в ходе богохульного ритуала. Потом они будут им осквернены. Наша задача проста: найти и спасти.

– Семь девственниц, – повторил Курнос, ощерив в улыбке серые, выщербленные лопаты зубов.

– Семь, – добавил Первый, закатывая глаза.

– Девственниц, – облизнулся Второй и аж потёр пухлые ладони. – Осквернённые… – Он облизнулся ещё сильней.

– Разве слово «спасти» прозвучало недостаточно ясно? – Спросил я, видя их реакцию.

– У Рейтенбаха человек тридцать, – буркнул Первый минуту спустя.

– Я бы сказал: сорок, – поправил я. – Только разве я собираюсь с ними драться? – Я пожал плечами. – Мы вытащим девушек, арестуем Рейтенбаха и дело с концом. Да и потом, что нам бояться поваров, ключников, банщиков, садовников и конюхов?

– Есть у него и солдаты, – отозвался Второй.

– Может… вызовешь инквизиторов, Мордимер? – Спросил Курнос.

– Ха, да у тебя всегда есть отличный совет под рукой? – Я посмотрел в его сторону.

Идея позвать помощь из Хеза или даже из ближайшего отделения Инквизиториума не была такой уж плохой. При условии, что у нас есть несколько дней времени. Я, однако, боялся, что на это мы, к сожалению, рассчитывать не можем. Поэтому нужно было справиться вчетвером: я, Курнос и близнецы (как это обычно и бывало), словно четверо благородных паладинов против орд, служащих князю тьмы! Но нам противостоял всего лишь маркграф и несколько десятков его людей. Мелочь! Мы бывали и не в таких передрягах.

– Ты собрался жить вечно, Курнос? – Спросил я иронично.

– Снимаем всех по пути, – сказал я, глядя теперь на них всех. – Не убивайте, пока это не будет абсолютно необходимо. Дать по башке, связать верёвкой, потом кляп в зубы и оставить где-нибудь в углу. Не забывайте, что мы здесь в гостях!

– Ишь ты, какая великосветская вежливость, – усмехнулся Второй.

– Ты хотел что-то сказать, близнец? Ты плохо здесь ел и пил? Хозяину следует оказать немного уважения. – Я посмотрел прямо на него. И посмотрел по-настоящему рассерженным взглядом, ибо терпеть не могу, когда кто-то оспаривает мои приказы.

Он открыл рот и застыл так на некоторое время, напоминая в этот момент вытащенного карпа.

– Это хорошо, что ты не говоришь лишнего, – подытожил я ласково. – Кроме того, я уверен, никто не будут нас останавливать аж до самых подвалов. Слуги знают, что мы гости маркграфа, и не будут ничего подозревать.

– Нахера туда идти... Убивать нельзя, трахать нельзя… – отозвался Первый.

– Близнец, разве я вам когда-нибудь отказывал в удовольствиях? Только помните, что развлекаться надо в подходящее время. Обещаю, что если всё хорошо закончится, порезвитесь со служанками.

Так уж оно заведено, что собакам иногда нужно бросать кость, чтобы они не захотели попробовать на вкус твою шею. Служанкам маркграфа ничего не сделается от того, что Первый и Второй покувыркаются с ними минуту-другую.

– Мордимер, ты, в натуре, свой парень, – воодушевился Первый. – А, брат?

– Видимо, так.

– Я уже себе кухарку, в натуре, присмотрел, – похвастался он. – У неё тааакие.

– Эту кухарку я первый себе выбрал! – Возмутился Второй.

– А что, у вас будет мало времени? – сказал я примирительно. – То место не из мыла, не смылится. Кроме того, хорошо натренированная женщина порадует и пять крестьян одновременно, не то что вас двоих. Не о чем спорить.

Я дал им немного времени, чтобы они обдумали мои слова.

– Ладно, идём, – приказал я.

Я взглянул на слугу, который неподвижно стоял рядом, уставившись невидящими глазами в какую-то точку на противоположной стене.

– Мартин, слышишь меня?

– Да. Слышу, – отозвался он глухо.

– Сейчас ты проводишь нас к подвалам. Понял?

– Да. Понял.

– До того места, где живёт девушка.

– До того места. Да.

– Что это он какой-то, как не знаю что? – Второй помахал рукой у слуги перед носом, но тот даже не отреагировал.

Путешествие замковыми коридорами закончилось довольно быстро. Только один раз мы наткнулись на служанку, которая на широком подоконнике отдавалась одному из солдат маркграфа, но я сказал ребятам оставить их в покое, поскольку счастливая пара даже не заметила, что мы прошли мимо. Мартин вёл нас как по верёвочке, и мне было интересно, как бы мы без него справились, ибо замок Рейтенбаха и так напоминал лабиринт, а ночью этот лабиринт становился совершенно непроходимым. Наконец мы почти достигли цели. Я велел слуге сесть у стены и ждать дальнейших указаний, поскольку был уверен, что его помощь ещё понадобится.

Вход в подвалы никто не охранял, но я знал, что в комнате за лестницей будет по крайней мере два человека. Этого, впрочем, можно было ожидать. Ведь именно там находился не только проход к узилищу похищенных девиц, но и двери в оружейную, склад, коптильни и погреб с винами. Маркграф предпочёл, чтобы кто-то за всем этим следил, справедливо считая, что не стоит полагаться только на качество замков. Я не знал, всегда ли он ставит здесь охранников, или же наш визит был причиной тому, что он приказал им сторожить. И не собирался это выяснять. Я спустился по лестнице.

– Господин маркграф, – громко крикнул я, поворачивая лицо в сторону лестницы, – ваши люди настороже. Поздравляю! Я проиграл пари, – объяснил я охране, вызывая на лицо искреннюю широкую улыбку. Они встали, глядя на меня пока с удивлением, но без подозрительности. – Господин маркграф утверждал, что вы сторожите, а я – что наверняка спите, пьёте или трахаете девок. Сто крон из-за вас проиграл, собаки холерные!

Они повернулись в сторону лестницы, ожидая, что через минуту увидят направляющегося в их сторону Рейтенбаха. На их лицах я видел гордость и страстное ожидание похвалы. О, людская наивность! Первого из караульных дара речи лишил хорошо рассчитанный удар по яйцам, но второй оказался быстрее и умнее товарища. Он отскочил, но не успел, однако, вытащить меч, как сбегающий по лестнице Курнос навалился на него всем весом. Они оба с грохотом ударились об стену. Но на ноги встал только Курнос.

– Связать, сунуть кляпы, забрать ключи, – приказал я.

Потом мы бросили их в коптильню. Когда они очнутся, то, по крайней мере, смогут вдоволь насладиться великолепным ароматом ветчины и колбас.

– Ладно, ребята. Первый, Второй, наверх, и смотрите, чтобы ни одна падла не зашла в подвалы. И следите, чтобы Мартин никуда не уполз. Курнос, за мной.

Третий из ключей, которые я попробовал, открыл замок в нужную часть подземелий. Курнос остановился.

– Что? – Посмотрел я на него.

– Боль, – проговорил он.

– Что у тебя болит?

Он посмотрел на меня как на идиота.

– В этих стенах боль, Мордимер.

Курнос умеет читать прошлое, заключённое в стенах, особенно то, которое оставило после себя след пыток, страданий и смерти. Теперь подтвердилось, почему в части коридоров в моём видении я увидел эти ужасно искажённые тела и лица. В этом месте когда-то находились застенки. Может, дед Рейтенбаха не мог заснуть, пока не услышит вечерней порции стонов и мольбы о пощаде? Я знал человека, который истязаемых заключённых называл своими лучшими певцами. Что ж, кардинал Бельдария, называемый Дьяволом из Гомолло, плохо кончил, а ваш покорный слуга внёс свой вклад в падение его высокопреосвященства. Ибо Бельдария хотел и меня научить пению подобного рода, но эта попытка не пошла ему на пользу. Я отвлёкся от мыслей о былых годах. Было очевидно, что в этих подземельях убито и замучено много невинных людей. Ибо виновные не оставляют настолько сильный след, поскольку их души знают, что заслужили смерть и страдания.

– Но это всё из давних времён, – добавил Курнос.

И это была ободряющая новость, поскольку она означала, что ни одной из девушек ещё не причинили вреда, и, следовательно, богохульный ритуал ещё не был проведён. Это также означало, что маркграф Рейтенбах не предавался тем же удовольствиям, что и его предки, и это хорошо о нём говорило. Я одобрял подобное умеренное поведение, ибо я человек, который не любит причинять боль ближним, если только причинение боли не является необходимым для достижения высших целей.

Коридор поворачивал направо, так что я выглянул за угол. У двери сидели двое часовых. Не скажу, чтобы они особо ответственно относились к своему занятию. Один дремал, подперев голову руками, второй вырезал небольшую деревянную фигурку, прикусив при этом от напряжения язык. Смотри-ка, доморощенный художник... Проблемой было лишь одно. Охранники были в добром десятке шагов от нас, и я боялся, что они успеют предупредить товарищей прежде, чем мы до них добежим. Я отчётливо видел шнур, тянущийся к потолку, и отдал бы руку на отсечение, что он соединён с колокольчиком на верхнем этаже. А я ведь не хотел, чтобы мне на голову свалилась шайка головорезов маркграфа. Я хотел сделать дело быстро, качественно, чисто и без лишних жертв. Если что-то подобное случится, никто, конечно, плакать не будет, но зачем же сразу планировать бойню? В конце концов, я был в этом замке гостем, а гостю не пристало благодарить хозяина, под корень вырезая его людей, ибо это было бы, по меньшей мере, невежливо и грубо. Курнос вытащил кинжал.

– На три-четыре? Ты спящего, я второго... Он только шептал, но шептал, к сожалению, рядом с моим ухом, так что меня обдал гнилой воздух из его рта. Я решил разыграть партию по-своему.

– Гвозди и тернии! – Громко закричал я и вышел из-за угла. – Где здесь сортир?

Спящий стражник вскочил, другой бросил резную фигурку.

– Где здесь сортир, спрашиваю? – Я приблизился ещё на несколько шагов. – Мне у стены насрать?

И вот я уже возле них. Засоня получил локтём под дых, художник – кулаком под подбородок. Оба потухли, как угольки в миске с водой.

– Ну и что? Надо сразу убивать? – Спросил Курноса.

Я обыскал тела и увидел, что ни у одного из стражников нет ключей. Ха, значит маркграф не доверял им настолько, чтобы дать возможность открыть эти двери. Весьма разумно, поскольку если он на самом деле спрятал там семь девственниц, то охранники могли напиться и по меньшей мере некоторых из них превратить в опытных женщин. Что, конечно, спутало бы маркграфу все карты.

Я достал инструменты и занялся замком. Он был немного более сложным, чем тот, который я вскрыл у Хоффентоллера, но тоже не доставил мне особых проблем. Я тихонько открыл дверь, но лишь для того, чтобы войти в сени и наткнуться на следующую. Эта, однако, была закрыта лишь на простой засов. Я отодвинул его и заглянул внутрь через щель.

Средней величины комната была освещена пламенем свечей. Я заметил девочек. Трое сидели на кровати и играли в карты, одна что-то вышивала, сидя в глубоком кресле, ещё одна укладывала волосы перед огромным хрустальным зеркалом, а две остальные закусывали за столом фруктами и сладостями. Даже если это было тюрьмой, то нужно признать, что маркграф заботился о заключённых. Я вошёл внутрь, Курнос за мной, а потом случилось то, чего я вовсе не предвидел. Первая из девушек вскрикнула в ужасе, за ней вторая и третья, пока, наконец, не заверещали все. Отчаянно, истерично и оглушительно. Мне в голову прилетела кисть винограда, а Курнос отбил перед лицом серебряную щётку для волос.

– Спокойно! Тихо! – Зарычал я. – Мы здесь, чтобы вас спасти!

Не знаю, услышали меня или нет, но, определённо, никоим образом не продемонстрировали, что поняли мои слова. Что ж, необходимо было прибегнуть к насилию. Я ударил ближе стоящую по лицу, вторую бросил на кровать. Как же я пожалел, что у меня нет при себе крепкой розги из ивовой ветки! Курнос оказался лучшим переговорщиком, чем я. Он выхватил из-за пояса кривую саблю, рубанул ей серебряный кувшин, развалив его пополам, и рявкнул:

– Молчать, не то всех перережу, маленькие паскуды!

Удивительно, но это сработало. Они тут же утихли, и, наконец, все, перепуганные, обнявшись, сбились в кучу на кровати.

– Прошу, прошу, не трогайте нас… – произнесла дрожащим голосам девушка, выглядящая старшей среди этой семёрки.

Я заметил, что все с тревогой и отвращением смотрят на Курноса, и только теперь понял, что взять моего товарища на миссию, связанную со спасением девочек, было, вероятно, не лучшей идеей. Тем более что Курнос в этот момент подмигнул одной из них и облизнулся. Девушка зарыдала и спряталась под мышкой у подруги.

– Выйди, – приказал я. – Следи за дверью.

Он что-то злобно буркнул, но подчинился.

– Мои дорогие, – сказал я, стараясь придать голосу бархатную мягкость, – мы пришли сюда, чтобы вас спасти. Я узнал, что в окрестностях пропали семь девочек, и решил их найти. Слава Богу, только что нашёл. Вы можете вернуться в свои дома к своим родителям!

Не знаю, чего я ожидал: взрыва безумного энтузиазма, радости и целования рук, но, безусловно, я не ожидал той ледяной тишины, которой были встречены мои слова. Потом эту тишину разорвали отчаянные рыдания девушки, похоже, младшей из них.

– Мне снова придётся пасти свиней? – Удалось ей спросить сквозь слёзы.

– И тятька снова будет пьяный? И будет бить штакетиной? – Присоединилась следующая.

– И меня выдадут, как собирались, за старика-соседа?!

– На праздники будем есть мёрзлую репу?

И так тянулись эти вопросы. О стирке одежды в ледяной реке, сборе хвороста по зиме, порванных платьях и ношении вёдер с водой. И так далее, и так далее.

– Тихо, – приказал я в конце концов, собираясь с мыслями. – Дети, вам были даны платья и хорошая еда, вас не заставляли работать и заботились о вас. Но это должно было продолжаться лишь некоторое время. Злые люди хотели вас убить, принести в жертву могущественному демону. Я пришёл, чтобы не дать демону вас обидеть.

– Этому демону? – Спросила одна из девушек, указывая пальцем за мою спину.

Если бы я услышал подобные слова из уст мужчины, то по праву решил бы, что он хочет заставить меня обернуться, чтобы потом напасть. Но как могла напасть на меня девушка, сидящая на кровати? Ударить вышитой туфелькой? Поэтому я мгновенно обернулся. К счастью, в помещении не было ни одного демона. Тем не менее, в большом хрустальным зеркале уже не отражалась комната, я увидел в нём огромное ложе с балдахином и множеством украшенных подушек. На постели лежал молодой смуглый мужчина в белой расшитой узорами одежде. На груди у него лежал венок из ярких цветов.

– Кто ты? – спросил он с явным неудовольствием и нахмурил брови.

Я подошёл к зеркалу. По-видимому, оно было волшебным или на него были наложены заклинания, и оно показывало картины другого мира. Неужели именно этот мужчина был демоном? Почему бы и нет? Я ведь видел когда-то прекрасную демоницу Хагат, я разговаривал с ней и даже предложил ей дар, который не стоит в нашем мире ничего, но который склонил её послушно удалиться в то место, откуда она прибыла. Искушённые знатоки также хорошо знали, что среди демонов есть как такие, кто предпочитал хлебать человеческую кровь или питаться человеческим несчастьем, так и те, кто держался подальше от жестокости и насилия. Что не значило, однако, что они не были дьявольскими созданиями, само существование которых было оскорблением нашей святой веры.

– Я Мордимер Маддердин, инквизитор, – ответил я. – А ты?

Он минуту смотрел на меня, после чего протянул руку куда-то в сторону (я не видел куда, так как там уже начиналась рама зеркала) и вытащил гроздь винограда. Ленивым движением он положил одну себе в рот.

– Я Страж, – объявил он.

– И что дальше? – Спросил я, видя, что он не собирается больше ничего объяснять.

– Дальше иди уже отсюда, – произнёс он капризно.

Я взял серебряный подсвечник, стоявший на столе.

– На сколько кусочков разобьётся это зеркало?

Он вздохнул.

– Я Страж. Они – дань для меня. За то, чтобы я следующие семьдесят лет охранял Врата.

– Что ты собираешься с ними делать? Сожрёшь их? Выпьешь их кровь? – С постели до меня донёсся перепуганный писк.

– Конечно, нет. – Он приподнялся на постели. – У меня здесь и без того достаточно еды, чтобы мне приходилось жрать людей. – На его лице отразилось отвращение. – Я буду нежен, а они будут развлекать меня. Они будут вечно молоды и бессмертны, а потом, через семьдесят лет, я отведу их в твой мир, усыпанных подарками. И получу следующих.

– Это лишь грязная ложь, – заключил я.

– Что бы я с ними ни сделал, это лучше, чем если я перестану охранять Врата, – сказал он. – Но если ты и в самом деле инквизитор, ты должен знать, что я говорю правду.

Не так легко распознать ложь в словах демонов без проведения соответствующих ритуалов. Ибо разве демоны не являются существами, сотворёнными из лжи?

– Кого ты не хочешь пускать через Врата? Что такое Врата?

– Того, кто призван, – ответил он.

– Маурицио Хоффентоллер. Он это сделал.

– Кажется, так его звали. Старик, жаждущий мести. Он призвал его, и только я могу не впускать его в ваш мир. Однако, как ты, наверное, знаешь, за всё нужно платить. А моя цена именно такова. – Он обвёл рукой вокруг, что должно было обозначать семь этих девочек.

– Послушай…

– Нет, это ты послушай, – прервал он меня. – Я хочу, чтобы пришла моя жрица, и я хочу, чтобы она, наконец, совершила ритуал. Ты ничем не можешь мне угрожать, ибо я лишь отражаюсь в этом зеркале.

К сожалению, это было правдой. У него не было физической формы, так что он мог вволю надо мной издеваться. Я был уверен, что благочестивые монахи из монастыря Амшилас были бы в состоянии справиться с этой проблемой, но я был всего лишь простым инквизитором, не имеющим ни малейшего понятия, как заставить подчиняться изображение, отражённое в зеркале.

– Твоя жрица… А!

Теперь я знал наверняка, что речь шла об Анне Хоффентоллер. Значит, она противодействовала своему прапрадеду и желала свести на нет последствия заклинания, которое тот создал. Чёрная магия против чёрной магии. О да, здесь, определённо, только инквизитора и не хватало!

Я подошёл и коснулся рамы. Это зеркало было обычным, не магическим предметом, безусловно, красивым и наверняка очень дорогим. На него было наложено какое-то заклятие, но с тем же успехом его можно было бы наложить на стену или шкаф.

– И что будем делать? – Покровительственно спросил он, глядя на меня с превосходством.

Я снова отошёл на несколько шагов.

– До свидания, – ответил я и швырнул подсвечник прямо в зеркало.

Хрусталь со стоном разбился на десятки осколков. Девочки испуганно закричали.

– Нет, нет! – Услышал я.

Я повернулся в их сторону. Старшая смотрела на меня с упрёком и возмущением.

– Он был такой добрый, такой хороший…

– Он обещал нам, что мы будем счастливы! – Выкрикнула другая.

– А ты его убил! – В голосе третьей вибрировала ненависть.

Я задумался, правильно ли я поступил. Может быть, я должен был забрать девушек, а потом люди, присланные в замок маркграфа, досконально изучили бы зеркало. Только я был уверен, что демона в нём уже не будет. Зеркало было лишь калиткой или окном, через которое он наблюдал за нашим миром и из которого ожидал подарка. Что ему стоило отойти от калитки? Я, к сожалению, этим его не убил. Демоны не умирают так легко. А лазейку я предпочёл уничтожить, чтобы он не выкинул какой-нибудь сюрприз. Если речь идёт о чарах, которые её открыли, то у Анны Хоффентоллер будет много времени и много возможностей, чтобы точно ответить на каждый заданный ей вопрос. И чем быстрее и подробнее она будет отвечать, тем меньше пострадает. По крайней мере, именно так ей пообещают...

Теперь девочки были спасены, теперь демонический ритуал не мог уже быть совершён. Конечно, я не мог их освободить сейчас. Лучше будет, если они останутся в этой приятно оформленной комнате до того времени, когда замок Рейтенбаха не станет безопасным местом. Я решил, что близнецы останутся на страже подвалов, а мы с Курносом пойдём в спальню маркграфа, чтобы арестовать и его самого, и Анну. Я подозревал, что, как и в большинстве случаев, достаточно будет пленить командира, положиться на серьёзность Святого Официума, угрожать наказанием за сопротивление и обещать награду за послушание, чтобы все покорно следовали моим приказам. Ибо не сила оружия должна была защитить меня, а авторитет моей профессии. Все знали, что пословица, гласящая: «Когда погибает инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс», более чем реальна. За смерть инквизитора отвечали не только виновные, и не только те, кто находился в их ближайшем окружении, но и семьи виновных. Друзья. Знакомые. Соседи. Поэтому инквизиторов убивали редко, разве что людям затмевала ясность мышления красная волна ненависти. Однако по опыту я знал, что случается это крайне редко. Оказывать сопротивление были готовы только сумасшедшие, либо закоренелые еретики, знающие, что их уже ничто не спасёт от тюремного заключения и допросов. Или могучие феодалы, считающие, что их спасут связи при императорском, папском и епископском дворе. А каждый, кто видел в себе зёрнышко невиновности, хотел убедить представителей Святого Официума, что это зерно на самом деле является огромным валуном. «Я ничего не знаю», «я только выполнял приказ», «мне пришлось», «наверное, я был заколдован»... – каждый хотел получить возможность использовать эти аргументы. Однако если вы встаёте с мечом в руке против инквизитора ни один из подобных доводов не мог служить оправданием. Сопротивление Инквизиториуму можно было бы сравнить с борьбой против волн прилива. Даже если первая волна была маленькой, вы должны знать, что в конце концов придёт столь большая, что смоет вас без следа. Моей задачей было дать понять людям, что стоит сдаться первой волне.

– Идём, – приказал я Курносу.

Я вновь велел Мартину проводить нас, и мы без происшествий дошли до спальни маркграфа. В коридоре перед дверью сидели на скамье двое дворян. Прежде всего, мне было интересно, всегда ли их обязанностью была охрана этой комнаты или это задание было поручено им в связи с моим присутствием. Они оба дремали, опираясь головами на стену. Мы подошли, и я заметил краем глаза как Курнос вынимает нож.

– Не убивать! – Шикнул я.

Сам я схватил дворянина за голову и стукнул ей об стену. Он даже не пикнул.

– Которого из слов ты не понял в приказе «не убивать»? – спросил я, глядя на перерезанное горло человека, которым должен был заняться Курнос. Кровь лила на пол из разорванной артерии.

– Да как-то само собой получилось, – буркнул мой спутник. – Специфика работы...

Я знал, что он хотел его убить. Я знал, что он намеренно не послушался приказа. Только сейчас было не время и не место для вразумления подчинённых. Что я мог ему устроить? Муштру под дверью спальни маркграфа? Так что я лишь похлопал Курноса по плечу.

– Будь немного осмотрительнее в другой раз, мой мальчик, – сказал я. – Сердечно тебя прошу.

– Само собой, Мордимер, – отозвался он.

Я подозревал, что Курнос наибольшим проявлением власти и силы считал лишение кого-либо жизни. И время от времени баловал себя. Между тем, нет ничего более ошибочного, любезные мои. Наибольшим проявлением силы и власти является дарование кому-либо жизни, а ещё лучше сделать так, чтобы предполагаемая жертва даже не знала, кого за это благодарить. Ибо труднее всего побеждать среди молчания и наслаждаться в тайне плодами этой победы. Конечно, я не думал в данном случае о инквизиторской работе, поскольку целью наших действий всегда должно быть спасение. Опорожнение чаши, полной скисшего вина, и наполнение её водой спасения. Такими чашами были богохульники, еретики и отступники, а мы, трудясь в поте лица и идя на любые лишения, самую большую радость получали тогда, когда уста закоренелого врага нашей веры начинали искренне и с радостью славить славу Господа. Но если смирения удавалось добиться легко, то над проблемой искренности, как правило, приходилось усиленно работать...

Я надеялся, что маркграф не закрыл входную дверь изнутри на запор или задвижку. Поскольку это была действительно надёжная дверь. Не думаю, чтобы мы выбили их без помощи топоров или тарана. А ведь я не собирался брать эту комнату штурмом. Как я и говорил, я хотел всё сделать чисто и тихо. Чисто уже не получилось, учитывая, что мы оба стояли в луже крови, струящейся из перерезанных жил привратника, но, по крайней мере, мы могли бы сделать это тихо. Я легонько нажал на ручку двери. Если она не откроется, нам придётся подождать, пока Рейтенбах сам не откроет дверь, либо желая выйти из комнаты, либо желая потребовать, чтобы слуги принесли ему вина или еды. К счастью, ручка поддалась. Через щель между дверью и косяком я увидел просвечивающий тусклый свет. А значит, они ещё не спали, или спали с горящей свечой. И тогда я услышал звуки, свидетельствующие о том, что маркграф и Анна очень заняты, и в связи с этим есть лишь мизерный шанс, чтобы они смотрели на скрытую в полумраке дверь. Я толкнул смелее и проскользнул внутрь, и Курнос последовал за мной. Маркграф и Анна как раз были в процессе того, что я осмелился бы назвать любовным соединением. Рейтенбах лежал на девушке, она сплетала ноги на его шее. Стоны и вздохи чередовались с признаниями в любви. Стоящая у постели свеча озаряла тёплым блеском их тела, но комната была достаточно большой, так что, по всей вероятности, они не могли увидеть нас, скрытых в темноте, даже если бы смотрели. И было не похоже, чтобы им хотелось смотреть на что-то другое, кроме как друг на друга.

– Дадим им закончить, – прошептал я Курносу прямо в ухо, поскольку знал, что наблюдаемая нами пара никогда не будет иметь возможности повторить подобную забаву. Так пусть уж натешатся ей в своё удовольствие.

Мы присели на полу.

– Мне это наскучило, – заворчал Курнос несколько молитв спустя.

В это время Рейтенбах развлекался с Анной так, как обычно это делают жеребцы с кобылами, пасущимися на лугу. Конечно, они по-прежнему не могли нас заметить. Во-первых, мы сидели далеко от них и в глубокой тени, во-вторых, они были слишком заняты собой, в-третьих, обращённый к нам спиной маркграф перекрывал Анне поле зрения.

– Раз уж столько прождали, подождём ещё, – прошептал я в ответ.

Наконец, любовная сцена, казалось, подошла к концу. Анна начала кричать прерывистым пронзительным голосом, затем испустила несколько спазматических стонов, в ответ на что Рейтенбах гортанно вскрикнул и замер. Они упали на постель.

– Ну-ну, это было горячо, – произнёс я тихо и встал. – Маркграф Рейтенбах, Анна Хоффентоллер, именем Святого Официума вы арестованы.

Анна приподнялась на постели, даже не заботясь прикрыть обнажённую грудь. В свете стоящей у постели свечи я увидел выделяющиеся под сосками красные, вспухшие следы от зубов.

– Да как ты смеешь!? – Закричала она. – Убирайся! – В мерцающих жёлтых отблесках её яростно искажённое лицо напоминало маску дьявола.

По-видимому, она ещё не поняла, что произошло. Рейтенбах, похоже, понял, поскольку сидел спокойно, не пытаясь ни вызывать слуг, ни напасть на нас. Впрочем, что мог сделать голый мужчина против двух вооружённых людей, вдобавок искушённых в ближнем бою?

– Решением Инквизиториума, представленного здесь и сейчас Мордимером Маддердином, служителем Святого Официума, вы будете отправлены в Хез-Хезрон и там подвергнуты подробному допросу, – продолжил я, не обращая внимания на её крики.

– Проооочь! – завыла она, и, вероятно, ещё что-нибудь бы добавила, если бы маркграф мягким жестом не закрыл её рот ладонью.

– Значит, это конец, – заключил он спокойно.

– Нет, господин Рейтенбах. Это начало. В Хезе вы только начнёте читать книгу, в которой на каждой следующей странице всё сильнее преклонение перед Господом.

– Я поступал в соответствии с совестью дворянина, императорского подданного и творения Божьего, – сказал он с явной гордостью в голосе. – Может быть, я и сбился с пути, но уверяю вас, что не из-за недостатка веры.

Ха, много было до него таких, кто и на столе у палача заверяли, как сильно они любят Бога. Только любовь к нашему Творцу и Спасителю не может быть произвольной. Бога можно любить только и исключительно так, как учит этому Церковь, поскольку любовь другого рода – это грех. Любовь не может быть сумасшедшей, неконтролируемой и страстной. Ибо тогда она начинает напоминать реку, которая своим течением сносит дома и убивает людей. Наша Церковь, святая и всеобщая, определила строгие границы любви к Господу, а кто этих границ не соблюдает, тот даёт согласие на смертельно опасное наводнение.

– Вы будете выслушаны, – пообещал я ему. – Инквизиториум поставит на одну чашу весов ваши грехи, а на другую добрые дела. Если вы уверены, что их будет больше, то вы можете быть спокойны как за свою земную жизнь, так и за спасение души.

Ещё никогда я не видел человека, который слышал бы эти слова, и в глазах которого не промелькнуло бы беспокойство. Не иначе было и в случае маркграфа. Казалось, я слышал, как он задаёт себе вопрос, что такого благородного он сделал, и как он объяснит это перед лицом Господа. Я мог бы его успокоить, что даже если бы он всю жизнь постился, умерщвлял плоть, жертвовал на монастыри и церкви, помогал бедным и кормил голодных, и один единственный раз нарушил Закон Божий, то все его добрые дела не значили бы ничего. Ибо разве будем мы наслаждаться бокалом сладкого вина, в который влили ложку полыни? И потом, мой Ангел-Хранитель сказал когда-то, что в глазах Бога мы все виновны, независимо от наших дел, а вопросом остаётся только время и размер наказания. Наказания, которое неизбежно наступит. Какие же у меня были причины, чтобы не верить моему Ангелу?

Анна сняла с губ ладонь маркграфа.

– В чём нас обвиняют?

– В похищении семи девочек для использования их в демоническом ритуале. В колдовстве и ереси. Этого пока достаточно, об остальных грехах вы расскажете нам сами.

– Господин Маддердин, – произнесла она уже спокойней, – вы утверждали, что хотите быть моим другом, не так ли?

– Я и сейчас ваш друг, – заверил я её.

– Мне следует вам кое-что объяснить... – она замолчала и взглянула в сторону Курноса. – Оставь нас одних, – приказала она резким тоном.

Что ж, надо обладать характером, чтобы приказывать Курносу. Но он только поморщился. И даже не дрогнул. Анна обратила взгляд в мою сторону.

– Сделайте это для меня.

– Коли дама просит, как ещё мы можем поступить? – Я развёл руками. – Курнос, дружище, будь добр, подожди за дверью.

Моё распоряжение, определённо, ему не понравилось, но я надеялся, что на него подействуют вежливость речи и бархатная мягкость моего голоса. Так и вышло. Курнос буркнул что-то невразумительное, после чего вышел за дверь.

– Говорите, прошу вас, – сказал я.

– Присядьте, если угодно. – Она указала мне на кресло. – Это долгая история.

Я уселся. Я надеялся, что она ничего не затевает, поскольку не хотел драться с Рейтенбахом, тем более, что результат этой драки мог быть только один.

– Мой прадед… – начала она.

– Я уже встречал его, – прервал я её. – Нашёл и персидские книги.

– Встречали его? – Она была явно удивлена. Помолчала некоторое время. – Вы знаете арамейский?

– К сожалению, лишь иллюстрации…

– Ах, иллюстрации… – Она улыбнулась почти мечтательно. – Они прекрасны, не правда ли?

– Занимательны, – ответил я, поскольку слово «прекрасный» в данном случае я оставлял для произведений авторов, которые творили под вдохновением Бога, а не по внушению демонов.

– Мой прадед вернулся спустя почти сорок лет после окончания того несчастливого крестового похода. С тех пор он жил в подвале, втайне от всех людей, кроме моего деда, отца и меня самой. Он был одержим лишь одной мечтой: отомстить семье императора.

Она была права, используя слова «несчастливый» для определения этого крестового похода. Потому что нашей армии не удалось даже издали увидеть стены Иерусалима. Его также повсеместно называли последним крестовым походом, так как следующий, шедший по суше через Византию, не достиг даже Сирии.

– Вам известно, что без причин?

– Это я узнала недавно, – ответила она. – И тогда я решила его остановить. К сожалению, было слишком поздно, чтобы отменить проклятие, но не слишком поздно, чтобы его предотвратить. Маурицио тогда уже не двигался и не говорил. И не мог мне помочь, даже если бы захотел, – она вздохнула. – Но я, однако, не раскрыла ему правду. Я не хотела, чтобы он умирал, зная, что всё, что он сделал, было бессмысленно.

– Что это было за проклятие?

– Призыв древнего Демона Злого Рока... – она замолчала на некоторое время. – Так, по крайней мере, можно приблизительно перевести его арамейское наименование, – пояснила она. – Он невидим, бесплотен, его невозможно остановить или контролировать...

Я вспомнил существо, изображённое на иллюстрациях. То, голов которого я был не в состоянии сосчитать.

– А теперь?

– Существовал шанс не впустить его в наш мир. Но прежде следовало подкупить Стража Врат.

– Молодой, смуглый, красивый мужчина.

– Я вижу, что вы и с ним успели познакомиться. Да, именно так он и выглядит. Платой для него служат девственницы. Их должно быть семь, и они должны быть действительно непорочны. Однако ритуал может провести только жрица, которая...

–…является их противоположностью, – добавил я.

– Именно так. В персидских храмах этот долг исполняли жрицы-проститутки. Я должна была... – Она сжала губы.

Ха, так я правильно догадался, что иллюстрации, изображающие женщину в чрезвычайно разнузданных эротических позах имели много общего с Анной Хоффентоллер. Она не могла быть настоящей жрицей-проституткой, но она могла делать то же, что и они: принимать как можно большее количество мужчин.

– Зачем столько усилий? – спросил я. – Не лучше ли было махнуть на всё рукой?

– Справедливость, господин Маддердин, – на этот раз заговорил Рейтенбах. – Светлейший Государь не заслужил столь страшной кары. Впрочем, на нём это не закончится...

– То есть?

– Светлейший Государь символизирует Империю. Проклятие ударит не только по нему, но и по всей державе.

– Невозможно! – Вскричал я. – Не бывает настолько мощных заклинаний!

– Мой прадед готовил его пятнадцать лет, – сказала Анна. – Представьте: одно заклинание. Пятнадцать лет. А предыдущие тридцать изучал чёрную магию у самых могущественных персидских колдунов. Вы думаете, это случайность, что он живёт так долго?

– Жил, – поправил я её.

– Вы убили его? – Она посмотрела на меня с отвращением. – Парализованного старика?

Что ж, я определённо некоторым образом поспособствовал его кончине. Но я не собирался извещать об этом Анну.

– Конечно же, нет, – ответил я. – Он попросту перестал дышать.

Не знаю, поверила ли она мне, но это не особо меня и волновало.

– Семь девственниц в обмен на спокойствие, – подытожил я. – Только кто знает, не было ли всё это всего лишь бредом старика, свихнувшегося от ненависти? А вы посвятили жизнь борьбе с этими химерами... Впрочем, постойте, для чего вашему прадеду было учить вас как противостоять его заклинанию?

– Он учил меня всему с тех пор как мне исполнилось шесть лет. Много часов каждый день. Четыре книги, которые он привёз с собой, включают в себя подборку самых могущественных персидских заклинаний и ритуалов. И, поверьте, что, кроме того, многие вещи он просто вспоминал...

Я посмотрел на неё с удивлением и, что тут скрывать, с некоторой примесью восхищения. Передо мной находилась настоящая персидская ведьма. Меч Господень, какой это будет лакомый кусочек для братьев-инквизиторов. Сколько тёмных знаний они извлекут из этого извращённого разума! Какой чудесной задачей станет наполнение водой, текущей из источника истинной веры, гнилой оболочки её сердца! Я отдавал себе отчёт, что она наверняка могла меня убить или, по крайней мере, попытаться. Однако она прекрасно понимала, что моя смерть только осложнила бы её положение. Лучше было притвориться, что ей нечего скрывать, чтобы убеждённый в ложном доносе инквизитор спокойно вернулся домой. Возможно, этот план мог бы и сработать. Ведь меня насторожили только две вещи: случайный разговор, услышанный Курносом, и магический барьер, установленный в подземельях. Если бы не исключительная память моего товарища и не моя уникальная способность перемещения в иномирье, всё могло бы сложиться согласно замыслу Анны.

– Твой отец, однако, способствовал Маурицио. А значит... знал правду, не так ли?

– Мой отец ненавидит императорский род, – сказала она. – Когда-то мы были богаты, наши предки стояли в первых рядах рыцарства. Теперь ничего не осталось...

Что ж, ведь не сам же Светлейший Государь их разорил. Видимо, Матиасу Хоффентоллеру попросту нужно было найти виновника своих бед.

– Донеся на вас, он сам себя выдал. Как он мог не понимать, что, когда я разберусь, что к чему, то выясню и его роль в этом заговоре? Он окончательно сошёл с ума?

– Он считал, что одно ваше присутствие заставит меня вернуться, – пояснила она. – Что я испугаюсь последствий. Я бы вернулась, не закончив ритуал, он спровадил бы вас с солидным гонораром. Тем не менее, я уверена, что он обезопасил себя на случай, если бы этот план провалился.

– То есть?

– Ищи ветра в поле, инквизитор. – Она вдруг засмеялась. – Не думаю, что вы когда-нибудь найдёте моего отца. Он наверняка уже распродал всё, что имел. Усадьбу, луга, поля, лес, деревню. Сейчас, конечно, он уже сбежал со всем добром. Так или иначе, он победил.

– Осмелюсь поверить в эффективность действий Святого Официума, – не согласился я с ней.

Я знал, что рано или поздно мы найдём Хоффентоллера. Розыскные листы на него будут разосланы по всей Империи. Они дойдут как до местных отделений Инквизиториума, так и до всех приходов и монастырей, их получат юстициарии, городские и купеческие гильдии во всех городах. Мы воспользуемся также и неофициальной помощью тонгов – самой успешной действующей преступной организации Империи. Даже если Хоффентоллер превратился бы в рыбу, мы увидели бы его под водой, если превратился бы в птицу – разыскали бы в кронах деревьев. От правосудия, осуществляемого Инквизиториумом, не было, нет, и не будет спасения. А когда мы найдём Хоффентоллера, то найдём и его бесценные книги.

– Я не хочу сомневаться в истинности ваших слов, ба, я не хочу сомневаться даже в искренности намерений, которыми вы руководствовались. Тем не менее, вы совершили преступление. Почему вы не пришли в Святой Официум, чтобы попросить помощь и совет? Почему не переложили возложенное на вас бремя на плечи инквизиторов? Ведь Бог создал нас лишь для того, чтобы мы смиренно служили всем, кто желает нашего служения...

– И всем, кто ещё не знает, что его желает, – продолжила издевательским тоном Анна.

– Дитя моё, у тебя ещё будет вскоре и время, и оказия, чтобы наговориться вволю, – ответил я.

– Послушайте, мастер, – Рейтенбах посмотрел в мою сторону. – Всё закончилось так, как закончилось, но никому ведь не было причинено вреда. Так почему бы вам не забыть обо всей этой истории?

Я рассмеялся.

– И что мне скрасит это отсутствие памяти? Нет, нет, маркграф. – Я махнул рукой, даже не ожидая ответа. – Ничего из этого не выйдет. Как я смогу поцеловать крест теми же губами, которые потребовали бы от вас взятку? Хоффентоллер заплатил мне пятьсот крон за проведение расследования, и я могу сказать, что честно заработал эти деньги.

Маркграф смотрел на меня, но в его взгляде я не видел отвращения. Возможно, лишь горечь понесённого поражения.

– Вы погубили нас за пятьсот крон! За мизерные иудины серебряники! – Закричала Анна.

– А если бы я вас погубил за пятьсот тысяч, была бы какая-то разница? Кроме того, не я вас погубил. Вы погубили себя сами, а я лишь спас вас от окончательной гибели.

– Окончательной гибели? Что может быть хуже вас? – В её голосе была и насмешка, и ненависть.

– Хуже может быть только одно: если бы вы сочли, что с помощью тёмных сил несёте в мир добро. Ибо это неправда, Анна. Когда-нибудь за всё приходится платить. Иногда цена столь ужасна, что непостижима для человеческого разума. Вы, я думаю, будете всего лишь подвергнуты пыткам и сожжены на костре, так что можно сказать, что вы легко выбрались из этой ужасной передряги.

– У нас сорок человек! – Закричала она. – Что ты сможешь сделать со своими тремя бандитами, Маддердин?

– Рейтенбах, вы знаете, не так ли? – Я обратил взгляд на маркграфа.

Он кивнул.

– Нет у нас сорока человек, Анна, – Пояснил он ласково. – У нас уже нет никого, кроме нас самих.

Нельзя было не признать: он был мудрым человеком. Слуги, придворные и солдаты должны были теперь думать о том, как спасти собственную шкуру, а не как спасти своего господина.

– Ведь... – голос женщины сорвался.

Господи, прости мне мою слабость, но мне понравился маркграф Рейтенбах. И я не хотел ему объяснять, что его уверенность в том, что они любят друг друга, скоро будет подвергнута суровой проверке.

– Ну и чего вы добились, инквизитор? – Воскликнула Анна. – Во-первых, вы оскорбили Стража, который теперь пропустит через Ворота Демона Злого Рока. И один лишь Бог знает, какие ужасные вещи могут случиться с самим Светлейшим Государем и его подданными. Во-вторых, вы погубили маркграфа, меня и моего отца. В-третьих, семь бедных девочек потеряли возможность лучшей жизни, какой они никогда здесь не увидят. И что ты получил взамен, Маддердин?

– Я узнал правду, – ответил я спокойно. Она смотрела на меня, и в её глазах я видел отвращение, печаль и непонимание.

– И оно того стоило?

– Всегда стоит.

– Ты должен правду говорить, так Бог учил. Но если правдой убиваешь человека, то молчи, – процитировала она детский стишок.

– Жаль, что мы уже не дети, Анна, – сказал я и позвал Курноса. – Забери её, – сказал я, когда он вошёл в комнату. – Только, – я погрозил ему пальцем, – помни, что она является ценным пленником Официума. Понимаешь?

Он понуро кивнул головой, поскольку мои слова означали, что ему нельзя её бить или насиловать. А я знал, что любовная сцена, которой мы были свидетелями, разожгла его аппетит.

– Пожалуйста! – Закричала она на пороге. – Вы обрекаете на смерть императора, и кто знает, возможно, всю страну! Позвольте мне... – её голос затих за закрывшейся дверью.

Я ничего не ответил, поскольку не верил в то, что она говорит. А даже если бы верил, то уже не мог ничего сделать.

Мы остались вдвоём. Я и Рейтенбах. Я подошёл и протянул ему кинжал.

– Теперь я на минутку отвернусь к окну, господин маркграф, – сообщил я ему.

Рейтенбах ни о чём не знал. Он не занимался колдовством, магия была для него чуждым понятием. Он был просто влюблённым мужчиной, желающим сделать всё для любимой женщины, и верным подданным, желающим спасти своего правителя. Он заслужил быструю смерть. Он просто оказался в неправильном месте в неправильное время. Инквизиториум не мог ничего от него добиться, поскольку он ничего не знал. Я не видел смысла в его страданиях.

– Спасибо, господин Маддердин. Есть такие дары, которые нельзя принять. – Он схватил мою руку и вложил в неё обратно кинжал. – Я хочу остаться с ней до конца, хотя вы ведь знаете, что я хотел бы только умереть.

– Остаться с ней до конца, – повторил я. – Это будет нелегко, маркграф, уж поверьте. – Я не выпускал его руки.

– Я знаю, – спокойно ответил он. – Кто сказал, что любовь должна быть лёгкой? Если я останусь с ней до конца, то встречу её... потом, правда?

Я знал, что он имеет в виду, говоря «потом», но не хотел отвечать на заданный вопрос. Ибо что я должен был ему сказать? Что Анна осуждена на вечные муки ада, где страдания, причинённые инквизиторами, покажутся невинной лаской? Зачем было причинять ему боль? Пусть он верит, что его любовь не закончится вместе с жизнью. Я посмотрел в глаза маркграфа и отвёл взгляд. Спрятал кинжал в ножны.

– Раз так, прошу за мной, господин Рейтенбах.

– Герман, Мордимер, – отозвался он. – Моё имя Герман.

Эпилог

Близнецов не было на посту. Сначала я встревожился, что они были схвачены или убиты люди маркграфа, но не заметил никаких следов борьбы. А Первый и Второй не дали бы себя взять так легко. Когда я открыл первую из дверей, ведущих в комнаты, где жили семь девушек, услышал крики. И уже знал, что это плохо. Близнецы посмели не послушаться моих приказов и решили поразвлечься с девственницами. Ну что ж, из того, что я увидел, по крайней мере одна из этих семи девственницей уже не была. Первый вжал её лицом в подушки и пристроился сзади. Он даже не снял брюки, просто спустил их до колен. Я увидел его подпрыгивающую прыщавую задницу и пнул в неё с такой силой, что мне показалось, что я сломаю близнецу копчик. Он заорал и упал с девушки. Осторожно отполз в сторону, так, чтобы я не смог врезать ему ещё раз. Второму повезло больше. Впрочем, он ещё не успел добраться до своей конфетки, и теперь отскочил к стене, принимая невинное выражение лица.

– Мы всё время были на страже. Только сейчас зашли, так, посмотреть, что тут... – затараторил он.

Девушка, с которой забавлялся Второй, отползла к подругам. Они прижали её к себе. Семь заплаканных, перепуганных зверят.

– Подонки, – сказал я злым голосом. – Так-то вы слушаетесь приказов?

– Как Бог свят, Мордимер, мы просто... – Второй стукнул себя кулаком в грудь.

– Заткнись, во имя меча Господня, пока я не вырвал тебе язык.

Первый ничего не говорил, только кивал и осторожно растирал ушибленное место. У него были опущены веки, но я знал, что в его глазах нет ни сочувствия, ни понимания. Только я не мог пока ничего сделать. Им полагалось суровое наказание за неисполнение приказа, но не мог же я наказать их здесь и сейчас, когда вокруг меня люди маркграфа. Близнецы были мне нужны. Кто-то должен был следить за слугами Рейтенбаха, чтобы им не пришли в голову глупые идеи, кто-то должен был мчаться верхом в местное отделение Инквизиториума, чтобы привести моих дорогих собратьев. А нас было всего четверо, и я не мог настроить этих двух дураков против себя. Тем не менее, я не собирался прощать столь предосудительного неповиновения. Инквизиторы являются терпеливыми людьми, но не забывают нанесённые им обиды. Рано или поздно я выставлю близнецам соответствующий счёт.

Что касается девушки, которую так ожесточённо наяривал Первый, мне было её не особенно жалко. Ей ведь уже пятнадцать лет, и в своей жизни она наверняка обслужит ещё не одного мужчину. Ей не было причинено никакого вреда, кроме порванного платья и синяка на щуплой груди. До свадьбы заживёт...

– Убирайтесь отсюда, – приказал я девушкам. – Возвращайтесь по домам. Берите с собой всё, что угодно, платья, посуду. Ну, давайте, давайте...

Они тут же засуетились, даже у оттраханной Первым заметно улучшилось настроение, когда она хватала серебряные тарелки. Другие расхватывали кубки и чаши, выбрасывали одежду из комодов. Они успели при этом поругаться, а одна даже расцарапала другой лицо ногтями.

– Кошелёк. – Я протянул руку в сторону Первого.

– Что? Что?

– Второй раз повторять не буду.

Помедлив, он протянул мне мешочек с деньгами. Я отсчитал пять серебряных крон, всё остальное бросил ему на колени. Подошёл к изнасилованной девушке и отдал ей деньги.

– Бери, – сказал я. – Заработала.

Она посмотрела на меня, не очень понимая, что происходит, но быстро сцапала монеты с моей ладони.

– Я ж даже не кончил! – Буркнул Первый тоном наполовину рассерженным, наполовину расстроенным.

– Надо было поторопиться. – Я пожал плечами.

Наконец мы выдворили всё это общество из комнаты (теперь избавленной от всего ценного, что можно было без труда вынести), и мы могли заняться действительно серьёзными делами.

* * *

Мы выезжали из замка Рейтенбах, оставив в нём инквизиторов из местного отделения Инквизиториума. Они уже позаботятся о формальностях, таких как доставка преступников в место, которое им назначено. Учитывая мощь ведьмы (если она говорит правду), им, наверное, будет не Хез-Хезрон, а монастырь Амшилас, где благочестивые монахи специализировались на допросах особо опасных колдунов, а также на сборе информации о запретных знаниях.

Я повернулся в седле, глядя на удаляющееся за нашей спиной огромное здание и окружавшее его поместье. Я знал, что Инквизиториум будет прежде всего гордиться тем, что выявлены демонические таинства и разоблачены происки преступников. Однако я также знал, что наши сокровищницы тоже будут очень счастливы, видя, что это огромное имение в соответствии с законом становится собственностью Официума. В конце концов, никогда не бывает достаточно денег, чтобы распространять славу Божию!

Мне было интересно, правдив ли рассказ Анны о Демоне Несчастья. Действительно ли такое существо появится, чтобы отомстить императору? Что ж, даже если так и должно быть, то, по всей вероятности, с этим не будет иметь ничего общего ваш покорный слуга, который всегда считал, что лучше всего для здоровья держаться подальше от сильных мира сего, и который знал, что от двора Светлейшего Государя его всегда будут отделять не менее сотни миль.

Поводыри слепых

Я хотел бы посвятить этот рассказ моей подруге и редактору Каролине Вишневской. Потому что это она придумала, что же является самым большим секретом монастыря Амшилас...

Оставьте их: они – слепые поводыри слепых;

а если слепой ведёт слепого, то оба упадут в яму.

Евангелие от Матфея

- В хорошем настроении, – подмигнул мне чиновник и поднял большой палец.

Я точно не знал почему, но по каким-то причинам писцы Его Преосвященства меня любили. В личном секретариате в данный момент их работало двое. Старые, иссушенные священники, с глазами, покрасневшими от вчитывания в документы. Они выглядели словно братья, и кто-то мне однажды сказал, что они действительно были братьями. Я тоже их любил, тихих и скромных, так отличавшихся от разодетых, пахнущих душистыми маслами и благовониями слуг епископа. Герсард мог бы лучше потратить деньги, чем на эти стада бездельников, которые без всякой видимой цели шатались по дворцу и окружающим его садам. Что ж, Его Преосвященство имел невероятно высокий доход и не видел ничего плохого в его растрате. Жаль только, что он редко имел желание тратить деньги на то, чтобы помочь вашему покорному слуге. Которому, кстати, такая щедрость очень бы пригодилось. Но, быть может, вызов означает изменения к лучшему. А может быть, и нет. С Герсардом никогда ничего не было известно, ибо его настроение менялось быстрее, чем погода весной.

Кабинет епископа был обставлен скромно. В первой комнате находился полукруглый стол и шестнадцать резных стульев. Здесь проходили важные совещания и встречи. Честно говоря, проходили очень редко, поскольку епископ терпеть не мог говорить в толпе, предпочитая короткие конференции с четырьмя, максимум шестью участниками. А они проходили в другой комнате, где стоял огромный палисандровый письменный стол. Его столешница была столь велика, что могла послужить палубой средних размеров лодке. Епископ сидел на одном его краю, рядом с резными головами львов, гостей сажал на другом конце. В комнате находились кроме того два набитых документами секретера, протянувшийся через всю стену книжный шкаф, полный книг, а также стеклянный шкаф, в котором сверкали хрустальные бокалы и всегда стояли несколько бутылок хорошего вина. Было известно, что епископ любил время от времени побаловаться винцом и часто бывал не в состоянии покинуть канцелярию собственными силами.

– Мордимер, сынок! – Воскликнул он радушно. – Заходи, садись.

У него был невнятный голос, и таким образом я понял, что он много выпил. К сожалению, Его Преосвященство уже редко выпивал на радостях. Хуже всего было, когда он пил, чтобы заглушить боль от приступов подагры, или чтобы забыть о том, что слишком много пьёт. Или о том, как сильно выпивка вредит его здоровью. И тогда лучше было не показываться в кабинете. На этот раз я знал, однако, что подагра отступила, а по широкой улыбке епископа я сделал вывод, что геморрой, язва и кожный зуд не портили Его Преосвященству этот прекрасный день. Что, впрочем, ничего не значило, поскольку поведение епископа, больного или здорового, было совершенно непредсказуемым. Тем не менее, бедный Мордимер считал, что ему и так сильно повезло.

– К услугам Вашего Преосвященства. – Я низко поклонился и присел на краешек кресла.

– Выпьешь со стариком? – Он взглянул на меня из-под опущенных век.

Не дожидаясь ответа, он достал из шкафчика бокалы. Высокие, вырезанные из сверкающего хрусталя, на тончайшей, оплетённой серебром ножке. Собственноручно налил мне вина из замшелой бутылки, и я уважительно поднялся.

– Сиди, сынок, сиди, – приказал он безмятежно и сам наполнил себе бокал до краев, аж капля вина перелилась через край и стекла на столешницу, оставив красную дорожку на хрустале.

Он откинулся на спинку стула, стоящего напротив меня, и довольно вздохнул.

– Как поживаешь? Не нуждаешься ли в чём?

Играйте, трубы ангельские! Кто подменил епископа? В таком настроении я давно его не видел.

– Всегда может бы быть лучше, Ваше Преосвященство, – ответил я вежливо. – Тем не менее, всегда можно утешить себя мыслью, что могло быть и хуже.

– Очень правильно. – Он хлопнул в ладоши. – За это ты мне и нравишься, Мордимер. За твой благожелательный взгляд на мир. Так может, пришло время, чтобы и мир начал благожелательно смотреть на тебя?

Верите или нет, любезные мои, но я встревожился. Очень встревожился. Честно говоря, я бы предпочёл, чтобы мир не смотрел на меня, ни благосклонно, ни враждебно, поскольку очень хорошо чувствовал себя, оставаясь в тени. Не стоит обращать на себя чрезмерное внимание окружающих. В конце концов, я человек тихий и смиренный сердцем, и это связано не только с мягкостью моего характера, но и с функциями, которые я исполняю во славу Божию.

– Я весь внимание, Ваше Преосвященство.

– Ну, выпей, Мордимер.

Я послушно взял пальцами бокал. Осторожно, поскольку хрусталь был словно прозрачный горный воздух, наполненный пурпуром. Отпил.

– Неплохо, а? – В голосе Герсарда я услышал такое удовлетворение, словно он сам изготовил этот напиток.

– Вкусно, – ответил я чистую правду.

– Ты слышал о походе на Палатинат, Мордимер? – Спросил он, на этот раз очень деловым тоном.

Я отставил вино и выпрямился.

– Конечно, Ваше Преосвященство. Трудно не услышать. По всему городу об этом трубят.

– Вот именно, – буркнул он. – Вербуют людей, обещая большие деньги, мираж спасения, искупления грехов...

По издёвке в его голосе я понял, что ему не по вкусу была работа имперских вербовщиков. Только он ничего не мог сделать, поскольку поход получил папское благословение, а император одной из главных целей своей политики сделал покорение Палатината.

– Удивляешься, а? Что я не поддерживаю это безумие?

На мгновение я задумался: ответить честно или угодливо? Я решил, что в данном случае честность будет лучше. Епископ любил смелость. Ну, до определённых пределов, конечно. До определённых разумных пределов.

– Я всего лишь простой человек, Ваше Преосвященство, – признал я. – Но я на самом деле удивлён, что вы, Ваше Преосвященство, не одобряете поход на еретиков и кацеров.

– Все удивляются, – сказал он в пространство и с печалью взглянул на опустевшие уже бокалы. – Пей, Мордимер. Ты знаешь, что у меня после вина изжога? Ну да, ты же знаешь, – ответил он сам себе. – Ведь ты мне и посоветовал, чтобы я лечился молоком. Точно. И помогло! – Он поднял указательный палец. – Но сколько можно лакать молоко? – Он глубоко вздохнул. – Ведь вино как-то так входит в человека, что тот и не заметит, как уже выпьет бутылку или две, – продолжил он задумчиво. – Между тем, вода или молоко... – Он вздохнул ещё раз. – Каждый глоток становится в горле, будто ядом наполненный...

Я вздохнул вместе с ним, поскольку был согласен с этими наблюдениями. Тогда он посмотрел на меня печальным взглядом налитых кровью глаз.

– Разве Господь без того мало меня испытывает? Подагра, геморрой, теперь врачи говорят, что мне нельзя выпить даже глоток вина... – Он нервно постучал по столу. – Проклятые коновалы. О чём это я...? Ага, об этих императорских забавах.

Он тихо выругался, перекрестился и снова наполнил бокал по самые края.

– А пусть меня и убьёт, – сказал он с жестокостью в голосе и посмотрел в мою сторону.

Он выпил всё до последней капли, глубоко вздохнул. На мгновение его лицо напряглось, словно ожидая приступа боли, но потом явно расслабилось. Он обратил на меня взгляд. На какое-то время, глядя в его пустые глаза, у меня возникло впечатление, что он думает о том, кто я. У меня мороз пробежал по спине, потому что епископ в таком состоянии был ещё более непредсказуем, чем обычно.

– Мордимер, – сказал он, будто пытаясь вспомнить, что я делаю в его кабинете и с какой целью он меня позвал.

– К услугам Вашего Преосвященства, – отозвался я.

– Та-ак, о чём это я? Ага, об императоре. Видишь ли, Мордимер, старый император развлекался с девками, устраивал пиры и ездил на охоту. Жизнь текла спокойно, своим чередом. Палатинат был далеко. Правда, еретиков и кацеров высылал, запрещённые книги привозил, а мы жгли и книги, и еретиков. И все были довольны. Они, что распространяют свою дьявольскую веру, мы, что творим угодное Господу дело. А теперь что? Теперь этот подросток опрокидывает всё с ног на голову. Разрушает весь порядок, который мы с таким трудом построили. Вдобавок Святейший Папа, Господи, пошли ему просветление, тоже потакает его сумасбродству. Знаешь, Мордимер, почему мне не нравится война?

– Потому что она разрушает существующий порядок? – повторил я его слова.

– Совершенно правильно! Потому что она разрушает существующий порядок. Лучше и не скажешь. – Он посмотрел на меня с одобрением. – А император объявил в Хезе набор – и что теперь? А то, что слуги, подмастерья, школяры, да даже добрые ремесленники, оставляют всё – и что они делают? Спешат под императорские знамёна! За веру, за деньги, за приключения... – Он снова налил себе. Осушил вино на одном дыхании, одна красная капля скатилась по его бороде на шёлковый кафтан и впиталась, оставив пятно. – Никто не заплакал бы по бездельникам, бродягам, бездомным, приблудам, – продолжил он. – Но зачем искушать честных горожан? Ну, может, кроме студентов, – проворчал он, – поскольку с ними тоже приходится повоевать. Мы, Мордимер, заботимся о налогах, пошлинах, а не о императорских излишествах. Если император проиграет войну, то там погибнут честные горожане, а если выиграет?

– Да, Ваше Преосвященство?

– Если император победит в войне, горожане вернутся. Уже не кроткие, спокойные и смиренные сердцем. Они вернутся уверенные в себе, богатые, овеянные славой, настоящие воины Христа! И кто знает, чего они будут требовать? Что будут рассказывать о чужих землях? На что подталкивать и что вспоминать? Морочить людям головы, поощрять к следующему походу, – он прервался, потому что сильно засопел. – Налей мне вина, сынок, – приказал он, и я послушно отправился за следующей бутылкой. – И так плохо, и так плохо, Мордимер. И так плохо, и так нехорошо, – повторил он. – Вдобавок, Святейший Папа, прости его, Господи, дал им благословение. А попросил ли он о совете, молитве и духовной поддержке нас, епископов и кардиналов, спросишь ты меня, сынок? Я тебе отвечу: не попросил! Созвал ли он священный синод, чтобы тот поддержал его слова своим благословением и своею мудростью? Не созвал! Кто точит яд ему в ухо? Папский легат Верона и духовник Верона. Два брата-ворона... – последнее предложение он произнёс с явным отвращением.

Я не был, любезные мои, в восторге от этого разговора. Кто знает, когда Герсард протрезвеет, не сочтёт ли он, что сказал слишком много вашему покорному слуге. Кстати, Папа сильно досадил нашему епископу. Неужели Его Преосвященство теряет влияние в Апостольской Столице? Это не сулило ничего хорошего для инквизиторов...

– Если только я мог бы вам помочь, Ваше Преосвященство. Ваше Преосвященство может мной свободно распоряжаться в любое время дня и ночи и в любом деле, – сказал я горячо, впрочем, в соответствии с истиной, поскольку мой зад прикрывал епископ.

– Я знаю, Мордимер, любимое моё дитя. – Его глаза потускнели от выпитого. – Ты хороший парень, и поэтому я вызвал именно тебя, ибо верю, что ты не оставишь меня в беде.

Ого, нашлась какая-то грязная работа, и я надеялся, что епископ сохранил здравый рассудок и не захочет пожертвовать жизнью бедного Мордимера ради собственной прихоти.

– В любое время, Ваше Преосвященство, – ответил я. – Semper fidelis [всегда верен (лат.)], вот наш девиз.

– Я отправлю тебя с императором, Мордимер, – сказал он, постукивая пальцами по столу. – Ты будешь моими глазами и ушами на этой проклятой войне. – При слове «проклятой» он прикрыл глаза и перекрестился.

– Простите? – Я не успел опомниться, как слово само выскочило из уст.

На секунду мне показалось, что я ослышался или епископ бредит в пьяном угаре.

– Удивлён, да? – На самом деле не спросил, а заявил Его Преосвященство с явным удовольствием. – Не волнуйся, сынок, я не дам обидеть моего посланника. Ты получишь людей и справедливое вознаграждение.

– Осмелюсь... – Начал я.

– Осмелься, осмелься, – разрешил он снисходительным тоном. – Я знаю, что ты удивлён.

Да-а-а: удивлён... Может, это не лучшим образом описывало мои чувства, но, по крайней мере, в некоторой степени определяло ситуацию, в которой я оказался.

– Ваше Преосвященство, осмелюсь напомнить, что я всего лишь инквизитор, и, к моему сожалению, именно это призвание и верная служба Церкви не пользуются признанием среди благородного сословия, а уж особенно при дворе милостивого государя. Не думает ли Ваше Преосвященство, что они попросту прикажут меня убить? Конечно, моя жизнь не имеет значения, но, боюсь, что лишённый её, я не смогу исполнить приказ Вашего Преосвященства, что в противном случае я сделал бы с полной добросовестностью и рвением.

Епископ от души рассмеялся.

– Страх добавляет красноречия, а, Мордимер? – Он потёр руки. – Ты думаешь, что я дурак? Конечно, тебя бы убили. Не явно, не официально, но тихо, скрытно, без огласки... Не любят меня там, о нет. Да ещё папские легаты. – Он повернулся, как будто хотел сплюнуть, но удержался. – Так что ты будешь не инквизитором, сынок, по крайней мере, не только инквизитором...

Он остановился и явно ждал вопроса, поэтому я решил его задать.

– А кем я буду, по милости Вашего Преосвященства? – Герсард с озорной улыбкой открыл ящик, вынул из него уже выписанный пергамент и протянул его мне.

– Читай, Мордимер, мальчик мой дорогой.

Я читал и не мог поверить своим глазам. Если бы документ не был подготовлен заранее, я бы счёл, что Его Преосвященство напился до умопомрачения.

– Ну, ну, только не воображай слишком много, – сказал он. – Это только временное назначение.

Временное или нет, назначение есть назначение. Приказом Его Преосвященства с сегодняшнего дня я становился капитаном гвардии епископа – одним из важнейших людей в Хезе. До сих пор это звание доверялось только дворянам старых родов, от века живущих в провинции, а все его обязанности заключались в подсчёте регулярно поступающих доходов. Настоящим командиром гвардии был граф Какойтотам, не помню его фамилии, но официально у него было лишь звание лейтенанта. Конечно, нигде не было сказано, что капитаном гвардии не может быть инквизитор или даже священник. Но до сих пор похвалиться подобной должностью могли лишь благороднорождённые. Как видно, времена изменились.

– Ну что, заколотилось сердце, Мордимер?

– Заколотилось, – ответил я честно и просто, поскольку Его Преосвященство, видимо, этого и ожидал.

– Теперь никто не посмеет тебя тронуть. Ты будешь официально представлен императору. Ты получишь рекомендательные письма и к нему, и к легату Лодовико Вероне. Легат является представителем Святого Престола, но... – он замолчал на мгновение и изобразил пальцем несколько кружочков на столе, – его взгляды, как ты, наверное, знаешь, лишь немного близки к моим. Лишь немного близки, парень, – подчеркнул он с нажимом.

Я понял. Даже очень хорошо понял. В конце концов, человека, которого ценят или любят, не назовут вороном, как Герсард называл братьев Верона. Мне нельзя было чувствовать себя в безопасности в присутствии папского посланника. Впрочем, любезные мои, с этих пор мне вообще нельзя было чувствовать себя в безопасности. Да, почтенный епископ возложил на плечи бедного Мордимера пышную мантию, но это ничего не значило. Его Преосвященство вёл шахматную партию, в которой я был всего лишь пешкой. И у меня не было никаких иллюзий, что он пожертвует мной, если это даст ему преимущество на шахматной доске. Тем не менее, даже факт превращения в епископскую пешку был свидетельством огромного доверия. В связи с этим, я знал, что с тяжестью этого доверия мне придётся справляться. А стоит знать, что тащить вес епископского доверия было примерно столь же безопасно, как таскать песчаник в каменоломнях.

Его Преосвященство с трудом поднялся, слегка пошатнулся, и я вскочил с кресла. Но моя помощь оказалась не нужна.

– Обратись к брату Себастьяну, – приказал он. – Он закончит с тобой все формальности.

Брат Себастьян был правой рукой епископа во всех обременительных канцелярских делах. Человек с огромным влиянием, который, как ни странно, был известен своей безграничной честностью. Что удивительно в наши подлые времена, не правда ли?

Епископ попятился в мою сторону, так что я с полным уважением подхватил его под локоть. Дыхнул на меня вином.

– Спасибо, сынок.

Он положил руки мне на плечи.

– Вот, я посылаю вас, как овец среди волков. Будьте же мудрыми, как змеи, и простыми, как голуби, – произнёс он елейно, но потом громко рыгнул, что в значительной степени подпортило эффект его слов.

Кроме того, именно эту цитату я запомнил очень хорошо, ибо услышал её когда-то из уст существа, о котором я старался даже не вспоминать и с которым дважды пересеклись пути моей жизни. Тем не менее, я не показал виду и преклонил колени перед Герсардом, после чего поцеловал епископский перстень. Говорили, что в кольце находится камень из Святой Земли, одна из многих крошек валуна, того самого, на который ступил Господь наш, когда сошёл с креста муки Своей.

– Ну, ну, встань, Мордимер. Постарайся, парень. Будь бдителен, внимателен и хитёр, и награда тебя не минует. Брат Себастьян выдаст тебе заранее трёхмесячное жалование и специальную выплату, чтобы было на что снарядиться в дорогу. И чтоб достойно меня представлял. – Он шутливо погрозил мне пальцем.

Из апартаментов епископа я вышел как оглушённый, не очень понимая, в каком мире я живу и не приснилось ли мне всё это. Мог ли я, поступая в инквизиторскую Академию, предположить, что когда-нибудь стану капитаном гвардии Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона? Вы, наверное, шутите, любезные мои. С тем же успехом я мог бы предположить, что у меня вырастут крылья, и вместе с Икаром и Дедалом я взлечу к солнцу. Впрочем, тогда я был в восторге, что у меня есть где спать, что есть и есть шанс, что я доживу до следующего утра.

– Поздравляю, мастер, – улыбнулся старый писец, вырывая меня из задумчивости. – Или теперь мне следует говорить: капитан Маддердин?

– Уже знаете?

– Сам выписывал документы. – Он обнажил в улыбке сгнившие зубы. – Это большая, большая честь. – Он понизил голос: – Инквизиториум будет вами гордиться.

– Наверное, – ответил я, и холодная дрожь пробежала вдоль моего позвоночника. – Спасибо, брат.

– Не за что, Мордимер, не за что. – Я увидел весёлый блеск в его глазах.

Так вот, видите ли, любезные мои, я не подумал, в гордости своей, о братьях-инквизиторах. Я думал только о том, чтобы получить деньги, сделать необходимые покупки, поговорить о деталях с братом Себастьяном, присмотреться к людям, которые отправятся вместе со мной в поход к императорской армии. А о братьях-инквизиторах не подумал. Только они обо мне не забудут. И о том, что я влез в чужие перья, забывая, кто я и откуда я родом. Правда, меня не связывали тёплые отношения ни с кем из них, но это не отменяло того факта, что я был кровью от их крови и костью от кости. А поскольку назначение было только временным, то у меня было предчувствие, что рано или поздно я вернусь к своему прежнему занятию. Тогда бедному Мордимеру, конечно, не нужны будут враги в своём окружении, завистники, помнящие, что в миг суетной славы он забыл, кем является на самом деле. Что надо было сделать? Следовало закатить пир! Хорошее вино, хорошая еда и хорошие девки. И не жалеть денег, любезные мои, ибо дружба важнее, чем всё золото мира.

* * *

Праздник был кошмаром. Ну, может, не так... Пробуждение после него было кошмаром, тогда как сам праздник прошёл весело: полный питья, чревоугодия, песнопения и блуда. Один из достойных братьев-инквизиторов чуть не утонул в бочке с вином. В последний момент одна из шлюх вытащила его из неё за волосы, правда, не для того, чтобы спасти ему жизнь, она лишь хотела зачерпнуть кружку напитка, а тело, свисающее с края бочки, этому препятствовало. Ну, слава Богу, мой брат-инквизитор выжил, только сильно упился вином и заблевал половину комнаты. Конец пиршества я уже помнил как в тумане. Кто-то трахал девку на столе, полном костей и залитом вином (я это запомнил, потому что девка безмятежно глодала в ходе этого процесса куриную ногу), кто-то рубил саблей фитили свечей, а толстый Бекас решил доказать, что он устойчив к жару пламени и держал руку над светильником до тех пор, пока мы не почувствовали запах жареного мяса. Потом братьям-инквизиторам пришла в голову идея выбрать мне на ночь двух самых красивых шлюх. В ходе этих выборов они подрались и сломали руку старому Педро (называемому, учитывая определённую неприятную болезнь, Пердо), впрочем, не специально, поскольку тот спал в углу, когда на него упали дерущиеся и опрокинули его на землю.

Кстати говоря, выбрали они хорошо, несмотря на пьяное отупение, и, когда утром я проснулся, то увидел рядом с собой две довольно красивые мордашки и два довольно стройных тела. Я не замедлил попользоваться ими ещё два-три раза, несмотря на страшную головную боль.

Потом головная боль усилилась, когда я подумал, что она почувствовала бы, увидев меня в таком состоянии и в таком обществе. Она, то есть женщина, которая наполовину всерьёз, наполовину в шутку сказала про меня (когда я спас её жизнь): «Мой рыцарь на белом коне». Женщина, которая завладела моими снами. Я мог контролировать мысли, но не был в состоянии контролировать сны. Иногда я молился, чтобы она из них исчезла, иногда я молился, чтобы она в них осталась. Я знал, что независимо от того, что произойдёт, я буду несчастен. Когда-то один дворянин советовал мне, чтобы я со всей искренностью признал свои чувства. Я арестовал его и отправил на костёр. Конечно, не за совет, Господи, сохрани, а за преступления против нашей святой веры. Тем не менее, я часто жалел, что единственный человек, перед которым я открыл душу, уже был не более чем горсткой пепла.

Когда я вернулся «Под быка и жеребца», Корфис вручил мне несколько записок с благодарностью за вчерашнее веселье и поздравлениями с продвижением по службе. Не скрою: меня это порадовало, поскольку если братья после столь тяжёлой ночи ещё думали об элегантных формальностях, то это значило, что они погуляли действительно хорошо. На гулянку я не пожалел денег, но дело того стоило. Я говорил вам, любезные мои, что милость епископа ездит на пёстрой лошади, а я хотел, чтобы мне было куда возвращаться. И к кому.

Я приказал Корфису приготовить горячую ванну (он уже знал о моём повышении и потому ходил рядом со мной, словно я сделан из венецианского хрусталя), ибо ничто не помогает так хорошо, когда человека изводят последствия прошедшей ночи. Потом я немного вздремнул, и незадолго до захода солнца решил посетить брата Себастьяна, чтобы он рассказал мне подробности дела и показал людей, которые должны были сопровождать меня во время миссии при императорском дворе.

Брат Себастьян был не в восторге от моего визита.

– Я ожидал вас утром, капитан, – проворчал он сварливо и посмотрел на моё опухшее лицо. – Слышал, слышал... – добавил он. – Молитесь, чтобы это не дошло до ушей епископа.

– И так дойдёт, – отозвался я, – Его Преосвященство знает всё, Боже его сохрани.

– И то правда, – признал брат Себастьян. – Хотя я ему не скажу, – предупредил он меня. – Я приготовил для вас подорожную, рекомендательные письма, кредитные листы. Что-то епископ для вас расщедрился. – Он покачал головой.

– А мои люди? – Спросил я.

– Ну, есть тут шесть головорезов. – Он улыбнулся, и я увидел, что сгнившие зубы в его рту росли криво и редко, как штакетины в заборе бедняка. – Вы получите также мальчика для услуг и конюха. Епископ приказал подготовить для вас коня. – Он посмотрел на меня оценивающим взглядом. – И надо бы посетить оружейную, – добавил он, – найти вам хотя бы какую-нибудь кольчугу и хороший меч, ибо стыдно так показать себя у императора. Кроме того, вы должны облачиться в цвета епископа.

Я скривился, поскольку епископские гвардейцы расхаживали в золотых кафтанах, белых обтягивающих панталонах и золотых сапогах до колен, что, по мнению вашего покорного слуги, выглядело крайне нелепо и могло повеселить толпу. Быть может, однако, гвардейцы, посланные на боевое задание, имели право одеваться в цвета более приглушённые, чтобы не вызывать смеха у ближних и не напоминать клоунов.

– Спасибо, брат Себастьян, – только и сказал я. – Я надеюсь, что мне удастся достойно представлять Его Преосвященство.

Он что-то фыркнул, но ничего не ответил. Позвонил, вызывая слугу.

– Отведи господина капитана в оружейную, потом в гардеробную, – приказал он. – Я отправил бы вас к портному, – он посмотрел на меня, – но нет времени. Завтра на рассвете вы отправляетесь.

– Раз надо, значит надо, – вздохнул я.

Я думаю, что брат Себастьян преувеличил, называя моих людей головорезами. Думаю, лейтенант епископской гвардии – кстати, злой, как чёрт, из-за моего повышения по службе – выбрал тех, с которыми уже не знал, что делать. Они стояли в ряд на заднем дворе епископских казарм, а я довольно долго молча смотрел на них.

– Я мастер Инквизиториума, и зовут меня Мордимер Маддердин, – начал я. – Все вы, наверное, знаете, что Его Преосвященство выдал мне лицензию капитана гвардии только временно. Тем не менее, теперь я капитан, и я требую от вас одного: абсолютного послушания, – я помолчал секунду. – Если тебе, чёрная борода, – я обратился к заросшему солдату с лицом идиота, – я прикажу встать на колени и сожрать говно с земли, что ты сделаешь? Так вот, в ту же минуту встанешь, сожрёшь говно, а потом поблагодаришь капитана за угощение. Понятно?

Я выждал какое-то время.

– Я спросил, понятно ли вам, – повторил я спокойно. – А когда я спрашиваю, то хочу слышать ответ!

– Понятно. Да. Так точно, – почти все они заговорили вразнобой, и не скажу, чтобы в их голосах звучал чрезмерный энтузиазм.

– Скажу вам кратко, ребята. Может быть, у вас и есть шанс выйти живыми из этой авантюры. Но только в том случае, если у вас хватит мозгов, чтобы понимать мои приказы. Теперь по порядку. Имена.

Они представлялись, а я пытался запомнить: Маленький Ганс, Болько Силезец, Мрук Урод, Соболь Бастард, Робин Палка, Руперт Глотка.

– Что до этих пор делали в гвардии? – Спросил я.

Я слушал с растущим беспокойством. Что ж, благороднорождённый лейтенант решил пошутить над бедным Мордимером. И пригнал ему таких людей, что днём с огнём не сыскать подобного отряда. Ибо один из моих людей был помощником повара, второй чистил конюшни, третий работал в кузнице, четвёртый охранял подвалы, пятый как раз вышел из башни, где сидел за изнасилование. Только шестой имел какой-то опыт, поскольку дослужился когда-то до сержанта, однако его понизили за пьянство на службе. Конечно, я мог пойти с жалобой к епископу. В конце концов, я ехал ко двору императора, и следовало дать мне людей, которые будут достойно представлять Его Преосвященство. Но я не собирался начинать с жалоб. Настоящий мастер должен справляться с теми инструментами, какие есть под рукой. Ясно, что мне не хватало Курноса и близнецов, ибо я сразу лучше бы себя почувствовал, видя рядом с собой товарищей прежних путешествий. Единственное, что я мог сделать, это оставить сообщение у Корфиса, чтобы, как только появятся в городе, собирали пожитки и отправлялись в сторону места сбора императорской армии. Туда, где это место тогда находилось бы.

– Определим некоторые правила, ребята, – сказал я. – И начнём с запретов. С этого момента вводится запрет на употребление вина, пива, водки и тому подобного. Кто его нарушит, будет убит. Собственноручно мной. Кто украдёт или ограбит кого-то по пути, будет убит. Как и в первом случае. Кто не выполнит приказ, будет убит. Кем? – Я повернулся к Робину Палке.

– Господином капитаном, – ответил тот.

– Совершенно правильно. А ты будешь следить за этим в качестве моего сержанта. Я постараюсь, чтобы тебе официально было присвоено это звание и соответствующее ему жалование.

Он просиял.

– Так точно, господин капитан! – Заорал он во весь голос.

– И для начала добавлю, чтобы все, начиная с тебя, побрились и постриглись. Я не покажусь перед императором с такой бандой оборванцев, понятно?

* * *

Императорская штаб-квартира находилась в городке Хейм, в нескольких милях от реки, разделяющей границы Империи и Палатината. Император вместе со своим двором разместился в лучшей гостинице и в домах зажиточных горожан, а войска были расквартированы в окрестных сёлах и деревнях. Я слышал, что правитель установил для солдат строгую дисциплину, ввёл запрет на грабежи, каждый случай неповиновения карался смертью. Поэтому по дороге мы видели несколько десятков висельников в состоянии большего или меньшего разложения, которые служили отличным кормом для воронов и ворон. Имперские офицеры охотно платили окрестному населению за провиант, лошадей и телеги, тем более что император выдавал процентные долговые расписки, так что им не приходилось лезть в собственные кошельки. Я знаю, любезные мои, как бывает с этими расписками. Каждый генерал с удовольствием их выдаёт, но как только армия возвращается с поражением, оказывается некому платить. Но я надеялся, что войска молодого императора справятся с Палатинатом, поскольку меня не прельщала мысль, что война постучится в ворота Хеза. Хотя, честно говоря, может, у Палатината и было достаточно войск, чтобы защитить себя, но, наверное, не настолько, чтобы напасть на нас. Палатин Дюварре был известен страстью к фортификации, и в связи с этим вся страна, и так полная болот и пересекаемая многочисленными реками, превратилась в одну большую крепость. Меня очень интересовало, как Его Императорское Величество собирается с этим справляться.

Хейм был приграничным городом, расположенным в развилке реки. Его позаботились окружить стенами и защитить рвом в тех местах, где река не создавала естественной защиты. За подъёмным мостом наблюдала стража, впускающая только купцов с товарами или людей, имеющих пропуска, подорожные или рекомендательные письма. Нам, в принципе, вполне достаточно было епископских цветов, так как каждый солдат в окрестностях мог узнать бело-золотые мундиры и характерные стальные шлемы в форме шляпы с широкими полями. Спросите меня, любезные мои, от чего такой шлем должен был защитить? Не найду правильного ответа, поскольку уж точно не от удара дубинки, топора или меча. Мои пять головорезов... Ах, я уже говорил, что в начале их было шесть, не так ли? Но Болько Силезец имел несчастье не послушаться приказа и напился до потери сознания в первую же ночь. Сам, своими руками, как и обещал, ещё пьяного и что-то блеющего, я повесил его на пороге корчмы. Очень ловко повесил, любезные мои. Так, чтобы кончиками пальцев ног он мог слегка касаться земли. Он задыхался почти до самого утра, пока, наконец, я не вздёрнул его повыше и не позволил умереть. Вы знаете, что почти всё то время, когда он был подвешен, он плакал? Как видно, он был сентиментальной натурой... Но с тех пор остальные пятеро парней старательно следили за каждым моим жестом и наперегонки бросались, чтобы первыми исполнить мои приказы. Дисциплина является основой жизни. Без дисциплины мы лишь стадо животных, недостойных существования в этом не лучшем из миров.

Ну да ладно, вернёмся к епископской форме. Я не смог пересилить себя и надеть странные панталоны и канареечный кафтан. К счастью, я подобрал в оружейной хорошие кожаные сапоги, подбитые железом, стальные поножи, кольчужную рубашку и приличный шлем с широкой стрелкой и спадающей на плечи бармицей. Единственным, что доказывало, что я слуга епископа, был белый плащ с жёлтым сломанным крестом.

Я бы предпочёл, правда, мой собственный чёрный плащ с серебряным крестом, но что ж: так портной сшивает, как ему материи хватает.

– Ваше благородие? – Офицер охраны поклонился, увидя цвета епископа. – Его милость легат Верона приказал вас уведомить, что срочно ожидает вас в своей квартире.

– И где эта квартира?

– У рынка, господин капитан. Таверна «Под сломанным топором».

– Откуда такое название? – Удивился я.

Знаете ли вы, сколько человек может узнать о мире и истории, спрашивая о названиях постоялых дворов или таверн? О каждом из них местные жители знают какую-нибудь историю, и иногда эти истории весьма любопытны.

– Во время первой войны с Палатинатом местного кастеляна казнили во дворе этой таверны, ваше благородие. Но солдат, который рубил ему голову, так сильно ударил по колоде, что и голова слетела, и топор лопнул. Значит, рукоятка...

– А это красиво. – Я покачал головой и проехал через ворота.

Я был удивлён, что легат остановился в таверне. Я скорее ожидал бы, что он остановится в каком-нибудь приходе, в одном из хеймских монастырей или в усадьбе богатого купца. Особенно много хорошего я слышал о красивом и богатом монастыре иозефитов, но, видно, Верона предпочёл находиться в центре событий, а не в молитвенной тишине монастыря.

Город был переполнен и полон суеты. На улицах было полно дворян, императорских солдат и всего того сброда, который во все века сопровождает любую армию. Торговцы, нищие, продажные девки, циркачи – всё это кишело на улицах Хейма с одной целью – как можно быстрее и толще набить себе кошелёк благодаря войне. И я не думаю, чтобы шлюхи принимали императорские долговые листы. Насколько мне известно, эти дамы необычайно редко дарят свои ласки иначе, чем за наличные деньги. Конечно, для бедного Мордимера делались определённые исключения, но я подозреваю, что, среди прочего, по причине печальной превратности судьбы моей подруги Лонны, которая когда-то заведовала самым известным публичным домом в Хезе и которую в результате несчастного стечения обстоятельств сожгли на костре. Хезская молва утверждала, что произошло это по моей вине, а я, в смирении своём, не опровергал эти слухи.

Рынок, забитый до предела и наполненный галдящей толпой, мы нашли быстро, поскольку грязная дорога вела прямо к нему, как по линейке. А таверна «Под Сломанным Топором» оказалась крепким двухэтажным каменным зданием, к которому примыкали конюшни. На дворе и в самом деле стояла прогнившая колода, и я догадался, что это память о бесславной (а может, славной?) смерти кастеляна. Двор был полон людей. Кто-то выводил лошадей, кто-то тащил бочку со склада, возница с ожесточением хлестал коня, который не хотел тянуть заполненный до отказа воз, а кучка детей бросалась друг в друга комками, слепленными из грязи. Я поднял с земли камень в форме тарелочки и ловко бросил в кучера. Попал ему в затылок, и мужчина упал на колени. Он огляделся вокруг бессознательным взглядом, кнут выпал из его рук. Однажды, правда, я убил человека, который издевался над лошадью. Но теперь, во-первых, я был не так поспешен, как в юношеские годы, а во-вторых, не думал, что папскому легату понравилось бы, что капитан из Хеза начинает свою карьеру с убийства людей под окнами его квартиры.

Я схватил за шиворот пробегающего мимо конюха. Он попытался вырваться, но я держал крепко.

– Здесь ли его милость легат Верона?

– Здесь, господин, здесь! Весь трактир занял со своими людьми!

Я отпустил его и соскочил с седла.

– Ждите, – приказал я своим и направился в сторону входа.

У двери стоял с нахмуренной миной папский придворный и потягивал из большого глиняного кубка.

– Капитан из Хеза, – почти закричал он, когда меня увидел. – Идите, человече, отец Верона со вчерашнего дня вас ждёт!

Не понравилось мне это его «человече». Я подошёл, вынул кубок у него из рук и понюхал. Он глуповато уставился на меня. У него были маленькие мутные глазки, видно, он уже долго угощался напитком.

– На службе не пьют… человече. – Я вылил содержимое кубка на землю.

Потом я вложил пустой сосуд ему в руки и вошёл внутрь. Из-за спины до меня донеслось приглушённое проклятье, свидетельствующие о том, что дворянин был не лучшего мнения о моей матери. Я даже не обернулся, ибо и я не питал к своей родительнице особого уважения. Тем не менее, я надеялся, что мы ещё успеем когда-нибудь поговорить об отсутствии уважения с его стороны.

Легат Лодовико Верона оказался высоким худым человеком с птичьим лицом и острыми серыми глазами. Насколько я знал, он всегда одевался в чёрное, не иначе было и сейчас: он был одет в бархатную блузу с чёрным воротником вокруг шеи и широкими рукавами. Когда он двигал руками, казалось, что он хочет расправить крылья и взлететь. Все знали, что он никогда не носил сутану, хотя и был монахом. Вернее, все думали, что он был монахом, потому что многие называли его «отцом».

– Капитан Маддердин, – сказал он, растягивая слова. – Я ожидал вас раньше. Садитесь. – Он указал на стул. – И попрошу бумаги.

Я послушно достал опечатанные документы, полученные от епископа Хез-Хезрона.

– Как там Герсард? Подагра? Пьёт?

– Насколько я знаю, в последнее время Его Преосвященство находится в добром здравии, – ответил я дипломатично.

Легат сел напротив меня и сложил руки. У него были длинные пальцы с распухшими суставами и отполированными ногтями.

– У вас было шесть человек, Мордимер. Вы позволите, капитан, называть вас по имени, не так ли?

– Это большая честь, ваша милость.

Он недовольно посмотрел на меня.

– Не перебивай, когда я говорю, Маддердин! Я задал риторический вопрос и не собирался слушать твои нелепые ответы.

Я замолчал, и он улыбнулся одними губами. Губы у него были тонкие, бледные и потрескавшиеся, словно высохшие на солнце червяки.

– Хороший мальчик, – сказал он. – Быстро учится. Теперь скажи, куда делся шестой вояка?

– Я его повесил, ваша милость.

– Повесил... Ха! А за что, позволь осведомиться?

Он встал, прошёл за мою спину, и я услышал, как он наливает что-то себе в кубок.

– Хочешь пить, Мордимер? К сожалению, не могу тебя угостить тем же, чем Герсард, ибо я не пью ничего, кроме травяных отваров и ключевой воды.

– Покорно благодарю, ваша милость, – ответил я. – Хотя сам я считаю, что нет ничего лучше отвара ромашки. – При условии, если разбавить его водкой в пропорции один к ста, добавил я мысленно. Но я заметил, что легат посмотрел на меня как будто потеплевшим взглядом.

Верона был, пожалуй, ещё хуже Герсарда. Тот, по крайней мере, имел слабости, причуды и капризы. Этот казался гораздо более опасным. Остерегайтесь людей, которые не имеют вредных привычек, любезные мои! Ибо может оказаться, что их секреты намного мрачнее, чем вы могли бы представить.

– Нет так нет, – буркнул он. – Ну так за что его повесили?

– За непослушание, ваша милость. Напился на службе.

– Нравится мучить людей, Мордимер? – Спросил он сварливым тоном. – Приятно было полночи смотреть, как он умирает?

– Ваша милость, вы отлично информированы, – ответил я спокойно. – Но если речь идёт о вопросе вашей милости, то ответ: нет. Я не люблю мучить людей и никогда не делаю этого без необходимости. Причинение страданий другому существу является грехом, если не служит средством для достижения цели.

– Какова же была цель в тот раз? – Он вышел из-за моей спины и снова сел напротив. Громко отхлебнул из кубка.

– Обеспечить себе послушание остальных, – ответил я. – Кроме того, осмелюсь объяснить вашей милости, что я предупреждал их, что каждый проступок буду наказывать смертью. Этот человек не принял мои слова всерьёз.

– Не любишь, когда тобой пренебрегают, да, Мордимер? – Спросил он с задумчивостью в голосе. – Я тоже... Может, мы и договоримся.

Он отставил кубок и снова сплёл пальцы, так сильно, что щёлкнули суставы.

– Что ты слышал от Герсарда? По поводу войны?

– Его Преосвященство епископ молится за крестоносцев...

– Хорошо, хорошо, – проворчал он. – Я и так знаю, что он всем вокруг твердит, что эта война не угодна Церкви, – фыркнул он раздражённо. – Между тем, она не угодна твоему епископу. А знаешь, почему?

Я передал ему в нескольких словах, осторожно и мягко, разговор с Герсардом. В этом не было особой тайны, поскольку епископ открыто жаловался на беспорядок, который рождает война. Верона рассмеялся, даже не обнажая зубов, потом откашлялся и сплюнул в угол комнаты.

– Если император завоюет Палатинат, он получит доступ к морю. Богатые порты. Корабли. Опытных торговцев и моряков. Товары с запада уже не будут доставляться через порты, лежащие на территории епископского домена, не будет пошлин, сборов и платы за перевозку. Император больно ударит Герсарда по кошельку, Мордимер. И ваш епископ справедливо этого боится. А я нет. И Святейший Отец тоже нет. И знаешь, почему? Потому что Апостольская Столица получит пожалования в Палатинате. Императорскую аренду. Разве Папу могут волновать владения Герсарда и других кардиналов? Или ты думаешь, что Святейший Отец так обеспокоен богатством свей паствы? Что его не тревожит, что он по уши в долгу у Герсарда?

Не скажу, что я об этом не знал. Слухи есть слухи, любезные мои, и коль уж они выйдут на свет, то их трудно пресечь. Так что об этом судачили в городе. Но я впервые это слышал из уст человека, находящегося в центре событий. И не скажу, чтобы я был в восторге от этого знания. Чем меньше знаешь о делах сильных мира сего, тем охотнее тебя игнорируют. А жизнь в тени определённо находится в прямой зависимости к продолжительности жизни. Я понятия не имел, почему легат говорит мне об этом. Неужели он бравировал своим презрением к епископу Хез-Хезрона и хотел показать, что дело Герсарда уже проиграно? Провоцировал меня? Я был ему для чего-то нужен? Хотел, чтобы я доложил об этом разговоре епископу?

Я ничего не ответил, да и легат определённо не ждал ответа.

– Какие поручения дал вам Герсард?

– Я должен раз в два дня, а если нужно, то и каждый день, отправлять курьера с письмом, где сообщается обо всём, что произошло...

– И ничего кроме этого? – Он внимательно посмотрел на меня. – Никаких тайных поручений? Секретных миссий?

– Нет, ваша милость.

– А если бы были, ты бы рассказал?

– Нет, ваша милость. – Я даже не задумался над ответом, хотя и не знал, что принесёт мне такая искренность.

Он покачал головой.

– Именно так я и думал, – спокойно сказал он. – Ты будешь жить здесь, Мордимер. Где-то на чердаке есть свободная комната. Не принимай близко к сердцу. В Хейме даже принцы крови спят на сене, лишь бы находиться поближе к императору... Впрочем, расплодилось в последнее время этих принцев... – Он опять засмеялся, не открывая рта. – Твоим людям найдётся место на конюшне. Тем более, мы наверняка недолго пробудем в городе. Император ждёт только наёмников, и мы выступаем. Что собираешься делать?

– Наблюдать, – ответил я. – Ездить по окрестностям. Посмотрю войска. Прежде всего, представлю рекомендательные письма Его Величеству.

– Хорошо. – Он покачал головой. – Я вызову тебя, если будешь нужен. Бьюсь об заклад, император захочет с тобой поговорить.

– Император захочет удостоить меня аудиенции? – Недоверчиво переспросил я, прежде чем успел прикусить язык.

Однако в этот раз Верона не рассердился.

– Ты капитан епископской гвардии, а не инквизитор. Личный посланник епископа Хез-Хезрона. Хотя, – он поднял опухший палец, – все знают о твоём прошлом. Здесь новости разносятся быстро. Ну, иди уже, Мордимер. Как объедешь окрестности, я с удовольствием выслушаю всё, что ты захочешь сказать.

– Благодарю вашу милость. – Я встал, низко поклонился и поцеловал руку, которую он добросердечно мне протянул.

– Кстати, Маддердин, – заговорил он вновь, когда я был уже в дверях, – можешь мне объяснить, почему Герсард не поручил эту миссию какому-нибудь дворянину? Дипломату? Офицеру? Почему, меч Господа нашего, он послал к императору палача из Инквизиториума?

Я развернулся от двери и вызвал на лицо улыбку, хотя это и далось мне с некоторым трудом.

– Быть может, ваша милость, чтобы меня убили. Благородные не в восторге от инквизиторов.

Он некоторое время смотрел на меня ничего не выражающим взглядом, потом снова покачал головой.

– Умный мальчик, – проговорил он медленно. – Впрочем, если честно, я вас тоже не люблю. Вы как крысы...

Я немного выждал, не захочет ли он поделиться со мной следующими перлами своих мыслей, после чего низко поклонился и вышел. Вышел, ибо здесь больше нечего было добавить.

Очевидно, что в пути, кроме дрессировки моих парней, у меня было полно времени и на другие вещи. Чтобы размышлять. Чтобы задать себе вопросы, подобные тем, что задал легат Верона. Холёный придворный, дипломат, дворянин с хорошим гербом и связями подошёл бы к окружению императора, безусловно, лучше, чем ваш покорный слуга. А если Герсард хотел получать новости военного характера, лучше было бы отправить отставного генерала. А ведь в его свите в достатке было и тех, и других. Так почему же с важной миссией поехал бедный Маддердин, который был, есть и будет никем? Прахом, пылью у ног сильных мира сего? Ответов было несколько, и ни один меня не удовлетворял. Во-первых, это мог быть каприз Его Преосвященства. Мгновенная прихоть, от которой гордость и уверенность в собственной непогрешимости уже не позволили ему отступить. Я знал, что епископ Хез-Хезрона способен на неожиданные повороты, перепады настроения, капризы, фанаберии. Но при всём при том он был искусным политиком и опытным финансистом. В конце концов – кредитором самого Папы. Во-вторых, моё назначение могло быть вызвано желанием унизить императора, поставить его в неловкое положение, может быть, даже надсмеяться. Независимо от того, что я сам думал о своей работе, большинство людей воспринимали меня именно как палача. В-третьих, и эта теория нравилась мне меньше всех, Герсард мог рассчитывать на то, что кто-то из вспыльчивых феодалов попросту меня убьёт. Тогда он разодрал бы одежды, послал протест, обиделся и... прекратил все поставки для армии и запретил призыв новобранцев в своих владениях. Император должен был бы вступить в переговоры и купить себе его благосклонность. Чем? Это уже в наименьшей степени беспокоило бы вашего покорного слугу. Так или иначе, ситуация была незавидная. Может быть, моя жизнь и была убога, но за все эти годы я как-то к ней привык и не собирался становиться пешкой на шахматной доске. Во всяком случае, не той пешкой, которую легко обменять на позиционное преимущество или фигуру. И ещё одна вещь упорно не выходила у меня из головы. Я не мог забыть о деле Анны Хоффентоллер и её уверениях, что императора и его окружение постигнет мощное проклятие. Я всегда надеялся, что, даже если это правда, то я никогда не окажусь достаточно близко к самому Светлейшему Государю, чтобы ощутить последствия этого проклятия на себе. Теперь же я был гораздо ближе, чем близко. И этот факт не улучшал мне настроение.

* * *

В Хейме царила столь сильная давка, что императорская канцелярия выпустила запрет на передвижения всех фургонов и телег, в том числе и карет, принадлежащих вельможам, за исключением тех, что привезли припасы, предназначенные для армии и двора. В связи с этим в моду вошли паланкины, а по улицам города бегали пары или четвёрки мускулистых крепышей, несущих будки с восседающими внутри аристократами и дворянами. И чем важнее был их владелец, тем роскошнее был паланкин. Протискиваясь сквозь толпу, я увидел переносное кресло, несомое двумя императорскими слугами, вооружёнными палками, которыми они бесцеремонно расталкивали людей, заграждающих им путь. В переливающемся от золота ящике сидела женщина со светлыми волосами и красивым холодным лицом. Я сразу её узнал, хотя мы встречались добрых несколько лет назад. Прошедшие годы, которые оставили ясный отпечаток на моём лице, а в волосы вплели серебристые нити, её не коснулись ни в малейшей степени. Сегодня я впервые видел её в богатом платье и с красиво уложенными волосами, поскольку обычно я видел её голой или в скромном повседневном наряде. Женщина, восседающая в паланкине и глядящая на толпу с холодным безразличием, была Энией – милой и забавной убийцей, служащей Внутреннему Кругу Инквизиториума, которая некогда сыграла передо мной роль проститутки и однажды спасла мне жизнь. Её взгляд остановился на мне, но смотрела она так, словно я был придорожным столбом. Вдруг она потянулась к лицу и отбросила со лба прядь волос. Она улыбнулась, и её улыбка длилась так недолго, что её даже не заметил бы тот, кто в этот момент моргнул. Я, однако, знал, что она узнаёт меня, и что этот милый знак предназначен именно для меня. Через некоторое время она уже исчезла, поглощённая толпой, и я лишь слышал ещё пару минут гневные возгласы слуг, торящих путь паланкину. Я не мог не задаться вопросом, что делала в Хейме квалифицированная убийца Инквизиториума. Я не мог не задаться вопросом, кто вытащил на свет это грозное оружие и в каких целях он намеревался его использовать. Наконец, я не мог не задаться вопросом, почему она была дорого одета и почему её слуги носили императорские цвета.

– Красивая, не правда ли? – Вздохнул кто-то за моим плечом.

Я обернулся.

– Риттер, меч Господень! – Вскричал я и искренне обрадовался, увидев человека, с которым не раз уже тесно сплеталась моя судьба.

– Гора с горой... – Он сильно затряс мою ладонь, и его козлиная бородка заходила ходуном.

– Что вы здесь делаете?

– Как это что? – Изумился он. – Ведь в Хейме сейчас все! – Он сильно выделил последнее слово.

– Кто она? – Я посмотрел в ту сторону, где скрылся паланкин.

– Она высоко летает, господин Маддердин, – засмеялся он. – Это Анна, княжна из Трапезунда, внебрачная дочь Никифора Ангелоса.

А сильно удивились бы в Трапезунде, подумал я.

– И фаворитка нашего Светлейшего Государя, – добавил драматург театральным шёпотом.

– Ох... – только и сказал я, и мне в голову пришла одна мысль: Эния должна была знать греческий, потому что иначе она не смогла бы притворяться трапезундской аристократкой перед нашим императором, который считался человеком хорошо образованным. Также она должна была знать правила придворного этикета. Всё это говорило о её ранге, и я вспомнил, как на тирианской барже она чесалась от вшей. Много воды утекло в реках мира с того времени. Мордимер Маддердин стал капитаном епископской гвардии, а нанятая шлюха – любовницей нашего милостивейшего владыки. Ох, любезные мои, жизнь полна загадок и переполнена неожиданными событиями!

– Пошли, выпьем. – Поэт потянул меня за рукав. – Если у вас есть деньги, то у меня есть любимый кабак!

– Ну а как иначе, – проворчал я, но дал себя увести, поскольку, во-первых, мне нравилось общество Риттера, а во-вторых, он мог оказаться кладезем интересных новостей и слухов.

Хайнц привёл меня в довольно приличного вида кабак и громко объявил, что пожаловал мастер Инквизиториума из Хеза, что быстро привело к тому, что трактирщик выгнал выпивающих в алькове дворян (они ушли, проклиная нас под нос и глядя на нас яростным взглядом), отдавая эту часть зала исключительно для нашего размещения.

– Я уже не инквизитор, – оповестил я его, когда мы сели.

– Матерь Божья Безжалостная! – Риттер побледнел, поскольку выдающему себя за служителя Святого Официума грозили наказания столь же болезненные, сколь и неотвратимые. – Что случилось, Мордимер? – Он схватил меня за руку. – Могу ли я как-то...? У меня есть кое-какие доходы...

Его забота и искренность действительно покорили и тронули меня. Приятно, что встречаются ещё люди, которые не забывают о том, что они обязаны кому-то жизнью.

– Не волнуйтесь, Хайнц, – сказал я сердечным тоном. – Это лишь временная отставка...

Он печально покачал головой, сочтя, что я делаю хорошую мину при плохой игре.

– …на время исполнения обязанностей капитана гвардии епископа Хез-Хезрона, – добавил я.

– Вы что, пили сегодня? – Спросил он после длительного молчания.

– Нет, но определённо напьюсь.

– Вы надо мной издеваетесь?! Да?

– Хайнц, как бы я посмел. – Я развёл руки. Он смотрел на меня невидящим взором.

– Это в голове не укладывается, – сказал он наконец.

– Ну да, – согласился я с ним. – Когда я узнал о назначении, жена Лота была по сравнению со мной резвой девчушкой.

– Гвозди и тернии! – Он покачал головой, всё ещё не доверяя моим словам. – Как это случилось? Почему? Кто? И вообще...

Молодая улыбающаяся трактирщица принесла нам вино и кубки. Риттер был настолько потрясён тем, что услышал, что даже не попытался ущипнуть её за задницу. А как я заметил, у неё была довольно статная задница. Я наполнил кубки вином.

– Ваше здоровье, господин Риттер.

Он чокнулся со мной, всё ещё с отсутствующим выражением лица.

– Вот что делается... – сказал он только и выпил до дна.

– Расскажите что-нибудь о той даме, – предложил я. – О княжне Анне из Трапезунда.

– Нет, нет, нет, это вы расскажите... Каким образом, Бога ради...

– Хайнц, – перебил я его, – ни ты, ни я, не девки, которым только что досталось алмазное ожерелье. Поэтому не будем возбуждаться. Давай немного поразмыслим и подумаем, по каким причинам простой инквизитор становится капитаном епископской гвардии, а, следовательно, одним из самых важных людей в Хез-Хезроне? И почему его посылают в военный лагерь императора.

– Ну? – Он уставился на меня.

– Ведь это вы в своих драмах плетёте интриги, раскрываете изнанку тайных заговоров...

– Он размышлял довольно долго, потом посмотрел на меня. На этот раз внимательно. И добавил: – Так вот оно как...

– Как? – На этот раз вопрос задал я.

– Они вас убьют, – покачал он головой, – и тогда епископ устроит из этого трактирную свару. И заставит императора пойти на уступки.

Я был почти горд, что он так быстро пришёл к тем же выводам, что и я. Конечно, это была только одна из возможностей, так как пешка никогда не знает, хочет ли игрок ей пожертвовать или же стремится превратить её в ферзя.

– Только и император не дурак, – добавил он. – Будет вас беречь.

– Риттер, – сказал я, наливая вина, – иногда вы более умны, чем кто-либо мог бы подумать.

Он просиял. А я и в самом деле начал думать, что коль уж и ваш покорный слуга, и легат Верона, и даже Хайнц Риттер догадались, о чём идёт речь, то почему было не догадаться и Светлейшему Государю, который, насколько я знал, не принадлежал к людям умственно отсталым? Но если интрига была настолько предсказуема, то, может, это была всего лишь дымовая завеса? Может, речь шла о чём-то совершенно другом? Может, бедному Мордимеру не придётся подставлять горло, выполняя планы сильных мира сего?

– Утешает лишь то, что никогда в жизни я не получал такого высокого жалованья, – сказал я.

– Устроили пир для братьев инквизиторов? – Я мог только подивиться его искусству задавать правильные вопросы.

– Конечно. – Я кивнул головой. – Вы сделаете карьеру, Хайнц. Поверьте мне, когда-нибудь злой рок отвернётся, и вы заблестите, как золотой дукат в лучах солнца.

Он просиял ещё сильнее.

– И тогда, – он воздел палец, – я о вас не забуду, – пообещал он.

Я верил ему. Риттер был странным человеком, но по-своему честным. Кроме того, я был уверен, что, когда дело дойдёт до власти и денег, он не откажет себе в удовольствии показать, как много он может для меня сделать.

– Возвращаясь к княжне…

– Она невероятна, правда? – он вздохнул. – Почему мы не можем иметь таких женщин, мастер Маддердин? Император по уши в любви...

– В желании, – буркнул я.

– Ой, нет, нет. – Он покачал головой. – Он отослал всех любовниц. Не удивлюсь, если он на ней женится.

Я от всей души рассмеялся.

– Верховный совет никогда этого не допустит.

– Вот увидите, как он будет их спрашивать, – ответил он ироничным тоном.

– Хайнц, в вас говорит поэтическая фантазия. У императора нет выбора. Либо он женится на одной из наших княжон, либо на польской королевне, которую, как я слышал, ему сватают.

– Сила любви, – театрально вздохнул он. – Когда говорят чувства, разум умолкает.

Я задумался над его словами. Неужели Внутренний Круг хочет сделать императрицей свою убийцу? В истории встречались и более удивительные случаи. Я поблагодарил Бога, что мы с Энией расстались так, а не иначе, и оба сохранили дружеские чувства.

– Как думаешь, Хайнц, мы их победим?

Несмотря на смену темы, он понял, о чём я спросил.

– Я знаю, что нет, и вы знаете, что нет, – ответил он тихонько. – А император?

Я смотрел на него таким взглядом, будто видел его впервые в жизни. Он наклонился над столом и теперь шептал мне прямо в ухо.

– Здесь все так считают, Мордимер, – он вдохнул. – И он всех их отправит на смерть или на позор.

Я отстранился.

– Чушь!!! – Воскликнул я.

– Кто знает, кто знает... – он не стал настаивать на своём утверждении, только отхлебнул из кубка.

– Хайнц – я покачал головой, – жизнь – не театральная пьеса. Кроме того, слава вождя проигравшей армии, определённо, не добавляет популярности...

– Нет? – Он посмотрел на меня. – Вы уверены? А если свалить всю вину на других? Злой визирь, добрый султан, Мордимер.

Я знал, о чём он говорит, так как мне были не чужды персидские предания, которые часто появлялись в произведениях бардов и сказителей.

– С шахматной доски исчезнут башни, кони и слоны. Останутся пешки, которыми намного проще управлять, – продолжал Риттер.

– Вас бы повесили за эти слова.

– А вы обязаны донести, – подытожил он твёрдо.

– Я ничего не слышал, мастер Риттер. Ничего, кроме рассуждений пьяного поэта, посвящённых шахматной тактике.

– У меня было видение, Мордимер, – сказал он, снова понижая голос до шёпота.

– Видение?

– Кошмар, если хотите. – Я посмотрел в его глаза. Они были мёртвыми и стеклянными. – О Тёмном Жнеце, косящем людей как пшеничное поле. Я видел опустошённые деревни и штабеля, сложенные из трупов. – Он вздрогнул. – День за днём, когда сплю...

– Не играйте в святого Иоанна. – Я похлопал его по плечу. – Хватит нам и одного Апокалипсиса.

Он встряхнулся, наклонил кубок, но оказалось, что он пуст, так что он щедро долил себе вина. Выпил до дна.

– Мы все умрём, – сказал он, глядя над моей головой, как будто только что увидев над ней картину мрачного будущего.

– Хайнц, Хайнц, Хайнц, ты хотел жить вечно? Как это было бы скучно!

Он посмотрел на меня и вдруг рассмеялся. Пока невесело, но тем не менее.

– Ну а пока: давайте выпьем, – предложил он и посмотрел мне прямо в глаза. – Я хотел бы, чтобы кто-то держал меня за руку, когда я буду умирать...

– Риттер, Бога ради, вы ещё слишком молоды, не думайте о смерти!

– Мы все умрём, – повторил он. – Ты, я, они. – Он обвёл рукой, и я понял, что он имеет в виду весь мир.

– Когда-нибудь, – произнёс я чётко. – Мы все когда-нибудь умрём. Не сегодня и не завтра. Когда-нибудь.

– Я недавно видел прекрасную Илону, – сменил он тему. – Она просила передать вам тёплый привет. Вы хорошо над ней поработали, мастер Маддердин, если она питает к вам настолько большую нежность.

–Осторожней со словами, Хайнц! – Я заметил, что я, сам не знаю зачем, вскочил со стула, и уселся обратно. – Осторожней со словами, – повторил я.

– Но я ничего не сказал…

– Вы говорите о ней непристойности!

– А когда вы... – Он посмотрел на меня и на мгновение замолчал. – Извините, пожалуйста, – добавил он смиренно. – Тем не менее, я могу только сказать, что она вспоминает вас с сестринской любовью.

– Ей хорошо живётся?

– При том содержании, которое вы ей обеспечили? Бросьте шутить... Гораздо лучше, чем мне... У вас есть планы на завтра, мастер Маддердин? – Он опять сменил тему.

– Есть. Небольшая разведка вокруг Хейма. Его Преосвященство требует от меня отчётов.

– Вы ведь ничего не знаете об армии...

– Поэтому мне нелегко будет писать рапорты, – согласился я с ним.

– Вы когда-нибудь были в бою?

Я вернулся памятью к тем временам, когда я был молод, полон энтузиазма и готов вступить в борьбу со всем миром и трудиться над его исправлением. Я вернулся памятью к полям и лесам под Шенгеном. Я вернулся памятью к крови, трупам и страху. К виселицам, которые выросли позже, словно деревья в густом лесу.

– Нет. – Я пожал плечами, ибо это не было той историей, которой я хотел сейчас с ним делиться.

– А я был! – Похвалился он. – Под Шенгеном. Ну, имперские солдаты и задали жару этому мятежному сброду! Я даже сочинил об этом балладу, жаль лишь, что мне тогда было едва, – он некоторое время подсчитывал в памяти, – семнадцать лет. Получилось плохо, конечно, по моим завышенным стандартам, – предупредил он сразу, – но многим зрелым поэтам никогда бы не удались столь изящные фразы, какие удались мне в юношеском возрасте.

– Уверен в этом, – ответил я, думая об иронии судьбы, сплетающей человеческие жизни, которая позволяет, чтобы за одним столом оказались люди, принимавшие участие в одной битве, но на разных сторонах.

– Возьмите меня в эту поездку, – попросил он. Я посмотрел на него с удивлением.

– Хочется вам тащить задницу из Хейма?

– Конечно, не хочется, – ответил он. – Но художник должен быть свидетелем события, которое увековечивает в своих произведениях. Если, конечно, место и время это позволяют...

– Ну, езжайте, – согласился я. – Мне, по крайней мере, будет с кем поговорить, а то тебе мои солдаты, – я махнул рукой, – смеха достойны...

Беседы с Риттером, как правило, заканчивались пьянством до утра, но на этот раз я не позволил такого поворота дел. Риттер призывал к продолжению разговора и пьянки. Заговаривал даже о каких-то знатных дворянках, которых он хорошо знает, и которые дадут нам всё, что только пожелаем, если соизволим облегчить им их тяжёлую долю. Но я не дал себя соблазнить.

– Хайнц, если утром вас не будет у таверны, поеду один, – предупредил я его.

– Конь, – внезапно испугался он. – У меня же нет коня!

– Я дам вам жеребца, – пообещал я. – Только не упадите и не сломайте ничего.

– Вообще-то я отличный наездник. Сам князь Тассельхоф заявил, что я просто великолепно управляю скакуном, – парировал он почти обиженным тоном.

– И это замечательно, – обрадовался я. – Потому что завтра мы весь день проведём в седле.

Было довольно забавно наблюдать, как вытягивается его физиономия.

– Доброй ночи, господин Риттер.

– Без вина, без девки… Чем она добрая? – Он ушёл, бормоча себе под нос.

Я вернулся в свою комнатку почти трезвым, зная, что меня ждёт не только тяжёлый день, но также и внимание людей, которых никто не заподозрил бы в чрезмерной доброте по отношению к вашему покорному слуге. И, возможно, много найдётся таких, которые будут дожидаться моей малейшей ошибки. Я лёг и заснул почти мгновенно.

* * *

– Мммм, – замурчал кто-то надо мной.

Я почувствовал на кадыке металлическое остриё. Человек, одетый в чёрное, склонился над кроватью и, определённо, мог одним движением воткнуть мне прямо в мозг лезвие кинжала.

– Насколько лёгкой мишенью стали инквизиторы, – услышал я шёпот, а потом давление на шею исчезло. Тёмная фигура быстро сбросила с себя одежду и скользнула под моё одеяло. Я почувствовал женское тело. Прикоснулся к груди нежданной соседки.

– Эния, – Заключил я.

– Эния, Эния, – Подтвердила она. – Сколько лет, Мордимер. – Поцеловала меня прямо в губы.

– Я рад, что ты пришла не для того, чтобы меня убить. – Я положил обе руки на её округлые ягодицы.

Она жемчужно рассмеялась.

– Это правда. Но тебе нужно ещё многому научиться. Как ты мог допустить, чтобы кто-то незаметно вошёл в твою комнату?

– Ты тень, дорогая, – сделал я комплимент.

– Я шикан, Мордимер, – ответила она.

– Что это? – Я нахмурил брови, так как никогда раньше не слышал этого слова.

– Неважно. – Она пожала плечами.

– Может, поведаешь мне, из милости своей, по каким причинам ты находишься здесь, в Хейме, и по каким причинам ты оказалась в моей постели?

– Скажу, – ответила уже серьёзным тоном. – Меня послали, чтобы я защищала императора.

– А сюда?

– Старые сантименты. – Она сжала в руке мой член, который и так упирался в её живот, не в силах спокойно вынести столь близкого присутствия прекрасного женского тела. – Ста-ры-е, ста-ры-е сан-ти-мен-ты, – повторила она, двигая рукой.

– Кто-то здесь, похоже, хочет, чтобы её немного объездили, – сказал я, обняв её за талию и быстрым движением переворачивая под себя.

Когда всё уже было закончено, она глубоко вдохнула и вытерла ладонью лицо, мокрое от пота.

– Вот бы император был таким жеребцом, – проворчала она.

– А он не таков?

– Раз-два и готово. А между тем, девушке нужно гораздо больше…

Не скажу, что её мнение не доставило мне чего-то наподобие злорадного удовлетворения. Тем не менее, я понимал, что она может только играть. Она была милой, очаровательной и весёлой женщиной. Но я, однако, не собирался забывать, что скрывается под этой маской. Убийцей на службе Внутреннего Круга не становятся благодаря красивому личику и постельным умениям.

– И от чего ты должна охранять императора, милая моя?

– Ты находишься в самом центре игры, бедный Мордимер, – отозвалась она, не отвечая на мой вопрос. – Они хотят знать, кому ты служишь.

Я поймал себя на мысли, что неправильный ответ может означать смерть. Неужели она и правда пришла по мою голову?

– Всегда лишь Господу Богу, – ответил я. – Хотя смиренно признаю, что мой убогий разум с трудом постигает Его великие замыслы.

– Мы все Ему служим. – Она перекрестилась, касаясь пальцами обнажённых грудей. Я не ожидал от неё такого жеста, и только покивал головой.

– Света, света, – пробормотала она капризным тоном и взялась зажигать свечи.

Потом поцеловала меня в нос.

– Будь осторожен, – предупредила она. – И, кто знает, может, тебе удастся остаться в живых.

Не скажу, чтобы её слова особенно подняли мне настроение.

– Все мы умрём. Ты, я, они, – ответил я фразой, украденной у Риттера.

– Ну так постарайся, чтобы «ты» и «я» оказались в конце этой дурацкой считалочки, – попросила она, ныряя под одеяло. – Ха! – сказала она позже. – Я вижу, что бедная девочка из провинции и правда может здесь рассчитывать на что-то бо-оль-шое и горячее! Ой! – воскликнула она через некоторое время, выныривая из-под одеяла. – Гланды у меня здоровые, нет необходимости их проверять. – Она рассмеялась, после чего снова исчезла.

Через некоторое время она вылезла с лоснящимися губами. Я видел это ясно, поскольку свечи успели уже разгореться ярким светом.

– Тебе надо есть ананасы, – заявила она. – Они придают приятный вкус.

– Ты знаешь, сколько стоят ананасы в Хезе? Да и много ли мне дела, что чувствуют шлюхи? – Я мгновенно осознал ошибку, которую совершил: – Тамошние шлюхи.

– Ну да, а я здешняя, значит, со мной по-другому, так?

– Ты же знаешь, что я не это имел в виду…

– Я не сержусь. – Она пожала плечами. – Меня учили разным искусствам, а искусство любви как раз моё любимое.

Не нравилось мне всё это. И то, что Эния была императорской любовницей, и то, что она пришла навестить меня. Сантименты, – сказала она. Да, да, романтичный инквизитор и романтичная убийца собрались вместе, чтобы лёжа в обнимку вспомнить старые добрые времена... Она принимала меня за идиота? Хотя, с другой стороны, опыт говорил, что люди бывают непредсказуемыми, руководствуются эмоциями, порывами, сиюминутными желаниями. Правители теряли короны, часто вместе с головами, а целые династии свергались в результате глупости, дурацких ошибок или неконтролируемых эмоций. С другой стороны, её игра была так очевидна и проста, что она могла или не играть вообще, или стремиться к обману столь большому, что её мелкое притворство должно было представлять собой лишь дымовую завесу. Так или иначе, я запутался во всём этом, ибо я лишь простой инквизитор, которого воля Господа вознесла над надлежащим ему состоянием.

– Ах, Мордимер, мы должны это как-нибудь повторить. – Она погладила меня по ноге.

– С удовольствием, моя красавица.

– Всё ещё красавица? – Она тряхнула головой и подняла руки. Жёлтый свет свечей ложился на её грудь тёплым блеском.

– Конечно. Осмелюсь даже сказать, что ты прекраснее, чем когда-либо.

– Это значит, что тогда, несколько лет назад, я была менее прекрасна? – Её лицо вытянулось.

Я шлёпнул её по заднице.

– Я не дам себя втянуть в эти игры, – сказал я, и она засмеялась.

– Ладно, пора возвращаться во дворец, – решила она. – Женщина в моём положении должна следить за репутацией.

– Не сомневаюсь, – ответил я без тени иронии.

Она быстро оделась. Насколько я смог разглядеть, она была вооружена только кинжалом. Но у меня было граничащее с уверенностью подозрение, что, если бы возникла такая необходимость, она смогла бы справиться со мной голыми руками. Хотя, кто знает, может, я её переоценивал? Один из моих учителей в Академии однажды сказал: «Вы никогда не победите врага, которого ваша фантазия сделала непобедимым».

Эния быстро поцеловала меня в губы. – До свидания, мой милый инквизитор. Мы ещё встретимся. – Она обернулась уже на пороге. – Наверное, ещё не раз и не два, – добавила она.

Я не был уверен, должен ли я порадоваться этому обещанию. Если бы император узнал, что я трахаюсь с его возлюбленной, он приказал бы меня четвертовать и бросить на съедение собакам, не обращая уже внимания на искренний или поддельный гнев епископа. Если уж люди низкого положения смертельно ревнуют своих женщин, то почему правители должны от них отличаться?

Я тщательно закрыл ставни и задвинул железный засов. Мне уже было довольно неожиданных визитов для одной ночи. Как ни странно, я вновь быстро заснул, но, в конце концов, красавица Эния несколько истощила мои силы. Я знал, что след её зубов на левом предплечье я буду носить ещё по крайней мере несколько дней. Она не приснилась мне этой ночью. Как обычно, мне приснился кое-кто другой. Та, за один поцелуй которой я отдал бы тысячу ночей с Энией.

* * *

На рассвете мои люди стояли во дворе. Готовые к дороге и трезвые, словно младенцы. Их сопровождал один из здешних горожан, которого я нанял вчера, и который, кажется, отлично знал окрестности Хейма.

– Добрый день, господин капитан, – грянули они нестройным хором, когда увидели, что я выхожу из таверны.

– Добрый день, молодцы, – ответил я. Я проверил, вычесан ли мой конь и хорошо ли затянуты подпруги. Одобрительно кивнул головой.

– Подойди-ка. – Кивнул я горожанину.

– К услугам вашей милости.

– Напомни-ка мне…

– Руди Хагенмайер, господин капитан.

– Ну да... Так вот, Руди, я хочу совершить небольшую прогулку вокруг Хейма. Там, где размещены войска.

Я развернул карту.

– Я слышал, что в этом месте их много. – Я обвёл пальцем круг около двух пригородных деревень.

– А где их нет? – Засмеялся он. – Но если ваша милость желает сначала сюда, то проведу куда надо. Я разбираюсь в картах, да и читать умею, как не сможет сам настоятель...

– Ну так поехали.

Мы расселись по сёдлам, когда во двор вбежал потный Риттер.

– Вы опоздали, – сообщил я холодным тоном.

– Простите, – выдохнул он. – Извините, пожалуйста.

– Подыщи ему коня, – приказал я Глотке. – Только быстро!

– Сию минуту, господин капитан, – с усердием выкрикнул он.

Прежде чем мы выехали из Хейма, я поехал к императорской квартире и отдал дежурному офицеру документы, полученные от Герсарда с наказом как можно скорее отнести их в канцелярию. Потом мы быстро покинули городские стены. Риттер на удивление хорошо держался в седле. Несмотря на то, что по его страдальческому лицу я понимал, что предыдущей ночью он продолжил возлияния уже без меня. Мы отъехали немного вперёд, а солдаты послушно держались в нескольких десятках шагов за нами.

– Мастер Риттер, вы, как человек образованный, знаете разные слова. Говорит вам о чём-то слово, которое звучит как «шикан»?

Он нахмурил брови.

– Я даже не знаю, на каком это языке, – ответил он.

– Вот именно, – вздохнул я. – И я тоже.

– Шикан, шикан, – повторил он и пожал плечами. – Ни о чём не говорит... Но я могу поспрашивать там-сям...

– Нет, нет, забудьте. – Я посмотрел на него, злясь, что вообще начал подобный разговор. – И я говорю это со всей серьёзностью: забудьте.

– Хорошо, хорошо, я уже забыл, – ответил он, но у меня было впечатление, что я только подстегнул его любопытство. Это плохо, ибо я боялся, что знание значения слова «шикан» может привести к беде.

– Нет ли у вас бутылочки? – Спросил он умоляюще. Я протянул ему сосуд, и он с бессловесным стоном благодарности наклонил его ко рту и от души глотнул.

– Вода?! – Фыркнул он с отвращением.

– А чего вы ожидали?

– Вина! Водки! Пива на худой конец! Но не воды же, Бога ради! Как вам не стыдно!

– Нужно подавать людям хороший пример.

– Я не ваш солдат! И хочу вина!

– Риттер, если вы будете так выть, вам придётся слезть с седла и возвращаться в Хейм пешком.

Он оглянулся через плечо. Стены, окружавшие город, были уже едва видны в утреннем тумане.

– Как-нибудь потерплю, – буркнул через некоторое время, но выражение его лица свидетельствовало о том, что он очень обижен.

С первого взгляда было видно, что в окрестностях готовятся к войне. Мы миновали конные патрули, телеги с припасами, военных курьеров и даже инженерный обоз, загруженный разобранными на части баллистами и требушетами, а также упряжку из нескольких десятков волов, тянущих стоящую на лафете бронзовую пушку со стволом в пятнадцать футов длиной и настолько широким, что я мог бы без труда поместиться внутри. Упряжка двигалась с такой скоростью, что её без малейшего труда обогнал бы даже хромой старик с язвами на ногах. Несмотря на то, что погонщики без пощады хлестали волов кнутами.

– Бешеная Грета, – заключил Риттер с благоговейным восхищением.

Я не спрашивал, о чём он говорит, потому что я слышал о названной Бешеной Гретой бомбарде, отлитой на императорских мануфактурах. Сейчас она как раз должна была пройти боевое крещение, уничтожая укрепления Палатината. Если, конечно, она до них доползёт.

Мои солдаты остановили коней и обалдело уставились на чудовищную военную машину. Я позволил им это минутное неповиновение, поскольку зрелище было поистине необычайным.

– Я слышал, что за такую пушку можно купить и снарядить неплохой корабль, – сказал Риттер.

– А я слышал, что она посылает двадцатипудовое ядро на четыре тысячи футов. Люди даже не поймут, что их убило.

– Ку-уда там. – Он махнул рукой. – Люди... Если вдруг ядро попадёт в крепостную стену, и то пушкари уже пляшут от радости. Вы слышали их поговорку: «Выстрелить – это искусство, попасть – это милость Божия»? Превосходство формы над содержанием, мастер Маддердин. Катапульты, баллисты, требушеты, онагры, аркбаллисты, ооо, вот это оружие! Пушки не имеют будущего, поверьте мне. Это всего лишь дань моде. Вдобавок, чрезвычайно, – он покачал пальцем чтобы добавить веса своим словам, – дорогостоящая.

– Знаток. – Я покачал головой. – Ну ладно, хватит глазеть. Едем.

Мы кружили по окрестностям до позднего вечера, и я имел возможность увидеть, что имперские солдаты многочисленны, хорошо экипированы, дисциплинированы и не жалуются на недостаток провианта. Мы пообедали в штаб-квартире одного из генералов, который принял нас довольно тепло, учитывая тот факт, что мы были облачены в епископские мундиры.

Честно говоря, я не думал, что Его Преосвященство или кого-либо другого в Хезе действительно интересовали мои отчёты, но я хотел исполнить всё, что мне приказано, даже если это бессмысленно и никому не нужно. Я был уверен, что у епископа есть в Хейме шпионы, а я лишь исполняю роль сияющей ярким светом лампы, на которой должно было сконцентрироваться внимание императорского двора. А всё, что действительно важно, как обычно, было скрыто в тени.

Я только задумался, что написать об императорской любовнице. Какие-либо упоминания о Внутреннем Круге Инквизиториума, конечно, были невозможны. Но должен ли я сообщить епископу, что особу, выдающую себя за трапезундскую княжну, я помню как шлюху из Хез-Хезрона? Нет, решил я в конце концов, напишу о ней всё, что известно всем. Она прекрасна, он влюблён, результатом могут стать серьёзные политические пертурбации... Если император на самом деле решится на свадьбу со своей любовницей, то Верховный совет сойдёт с ума. О реакции польского короля, когда ему донесут, что Светлейший Государь отказался от руки его дочери, я предпочёл даже не думать.

Так что к ночи я подготовил письмо к Его Преосвященству, в котором я писал как о слухах, так и о фактах, не пытаясь, однако, выходить за рамки сухого отчёта, ибо я не хотел, чтобы епископ решил, что я позволяю себе панибратство. Очень подробно пересказал беседу с легатом Вероной, зная при этом, что папский посланник именно этого и ожидал.

* * *

Она расчёсывала перед зеркалом золотые волосы. Я видел только стройные линии её спины, кончающиеся на краю полотенца, которое она обернула вокруг пояса. Я приподнялся на кровати и хотел произнести её имя, но не мог. Беспомощно смотрел, как она откладывает расчёску, встаёт со стула и выходит из комнаты. Она шла на цыпочках, видно, пол был холодным. Я напрягал все силы, чтобы крикнуть, но не был в состоянии вымолвить даже слова. Она исчезла за дверью. Я сжал кулаки, и тогда услышал громкий стук. Я понял, что это уже не сон, и, как обычно, пожалел, что проснулся. Я сорвался с постели и открыл. Передо мной стоял дворянин, одетый в императорские цвета.

– Император вызывает вас, капитан. Немедленно! Я буду ждать перед воротами, – только и выкрикнул он, и я уже слышал стук его башмаков, удаляющийся по лестнице.

– Прекрасно, прекрасно, – проворчал я про себя и начал поспешно одеваться.

Квартира Светлейшего Государя находилась в доме самого богатого хеймского купца, а если быть точным, не в доме, а в окружённом садом дворце. Мы миновали многочисленную охрану, потом остановились у широких ворот, украшенных химерами, грифонами и драконами. Посланник что-то прошептал на ухо присматривающему за ними дворянину, после чего поспешно удалился. Дворянин кивнул солдатам, которые взялись за ручки и открыли дверь.

– Капитан Мордимер Маддердин, начальник гвардии епископа, – громко объявил он, вводя меня в залу.

Я заметил, что разговоры смолкают, и все поворачиваются в нашу сторону.

Я определённо не был в восторге от хода событий. Мы, инквизиторы – люди простые и скромные – не любим купаться в блеске окружающего нас мира. Мы предпочитаем скромно стоять в тени, внимательно следить за поступками ближних и молиться, чтобы Господь направил их на правильный путь. А если возникнет такая необходимость, мы с безбрежной любовью помогаем грешникам в борьбе за освобождение их душ. Здесь, между тем, я шёл в сторону императора на глазах у его феодалов, придворных и солдат, находясь в самом центре внимания. Я думал, что правитель примет меня на личной аудиенции, может, в присутствии нескольких офицеров или дворян, а тут вдруг оказалось, что я попал в самый центр бури. Ха, что ж было делать, если не хорошую мину при плохой игре? Я преклонил колено и склонил голову.

– Милостивый государь, – сказал я, – капитан епископской стражи Мордимер Маддердин смиренно докладывает Вашему Величеству о своём прибытии.

– Встань, встань, капитан, и подойди ближе, – услышал я сильный твёрдый голос, но слышалась в нём и некоторая доброжелательность. А может, мне просто хотелось её услышать?

Я встал, как было велено, и только теперь мог его рассмотреть. Император был молод и выглядел точно на свой возраст. В соответствии с последней модой его волосы были коротко острижены, а голова выбрита по бокам. На широком лице выделялся большой, гордо торчащий нос – насколько я знал, родовой признак всех Хокенстауфов. Над полными девичьими губами он явно пытался вырастить что-то наподобие зачатков усов.

– Ты был инквизитором, не так ли? – Он обратил на меня взгляд светло-голубых глаз.

– Я являюсь им и сейчас, милостивый государь, – ответил я, – хоть Его Преосвященство и одарил меня милостью своего доверия, назначив капитаном стражи.

Стоящий рядом с императором феодал фыркнул с явным неудовольствием, и его седые торчащие усы зашевелились, как жвала жука.

– Это оскорбление, милостивый государь, присылать к нам этого мясника, – сказал он скрипучим голосом. – Бьюсь об заклад, что Герсард был пьян, как животное, когда подписывал назначение.

Я ничего не ответил, ибо что я мог сказать? Но трудно было не заметить, что ни Церковь, ни Святой Официум не пользовались при императорском дворе чрезмерным уважением.

– Милостивый император, – сказал кто-то за спиной правителя, и только теперь я заметил худого человека в чёрной сутане, – осмелюсь выразить решительный протест против безрассудных и оскорбительных слов господина барона...

– Довольно! – Император лениво поднял руку. – У нас есть дела поважнее. А вы, господин барон, – он посмотрел на феодала, – старайтесь не оскорблять иерархов нашей святой матери-Церкви. По крайней мере, не делать этого в присутствии моего духовника, – добавил он, слегка улыбаясь.

Ага! Теперь я знал, кем был тот одетый в чёрное человек, который осмелился противостоять словам барона. Капеллан императора – Джулиано Верона, брат уважаемого легата. Я никогда его раньше не видел, но слышал о нём достаточно много, чтобы составить соответствующее мнение. И мнение это гласило: «Держись от него подальше, Мордимер. А ещё лучше, держись подальше от всей этой семьи». Ибо папы менялись, а братья Верона без малого сорок лет выполняли важные функции при папском дворе и участвовали в бесчисленных интригах. Определённо, они не были людьми, которых стоило иметь среди врагов.

– Скажи мне, капитан, что Его Преосвященство думает о нашем благословлённом Церковью походе? – Спросил император, несмотря на то, что он, со всей определённостью, прекрасно знал ответ.

– Он присоединяется к молитвам тех, кто с нетерпением ждёт триумфа истинной веры, – осторожно ответил я. – И благословляет желающих нести в мир крест и меч Господа нашего.

– Вместо того, чтобы молиться, он мог бы нам, наконец, отправить припасов, – буркнул усатый барон.

– Не будем мелочными. – Император махнул рукой, и я был уверен, что цвет его рыцарства не понял последнего слова. Но жест они, конечно, поняли.

– Напомни мне, сколько сотен людей епископ передал под твоё командование?

– Видите ли, милостивый государь, служба в епископской гвардии это де-факто почётная должность, – ответил я. – Но я уверен, что на территории домена Его Преосвященства продолжается набор, который доставит вам тысячи боеспособных рекрутов. – В зале раздались смешки. – Я имею честь лишь исполнять роль глаз и ушей Его Преосвященства, – добавил я искренне и громко. – Но если вы, мой господин, – я преклонил колено, – захотите послать меня и моих людей в бой, то мы с радостью отдадим жизнь во славу Империи.

Один из феодалов, судя по всему, пьяный, протиснулся из рядов.

– Я дам себе связать обе руки за спиной, и то побью этого инквизитора. – Он громко хлопнул. – И одними пинками погоню его домой.

– Жду только разрешения милостивейшего государя, – сказал я, склоняя голову. – Я уже убивал дворян под Шенгеном, почему бы и не повторить это сегодня?

В комнате установилась тишина. Болезненная и звенящая в ушах (если тишина может звенеть). Дворяне не любили вспоминать битву под Шенгеном. Это правда, что на второй день мятежники были окружены и перебиты, а в течение последующих на них охотились, как на диких животных, после чего увешали их телами все окрестные леса. Но после первого дня дворянские матери имели много причин для плача. Конечно, я немного погрешил перед истиной. Я принял участие в битве под Шенгеном, но попал туда не в первый, а во второй день. Мне тогда было четырнадцать лет, и я сбежал в леса от атаки тяжёлой кавалерии. Я не только не победил ни одного дворянина, но и спас жизнь одному из них, убив своих товарищей. И только благодаря ему я был тем, кем был, и достиг того, чего достиг. Боже тебя благослови, Арнольд Ловефелл!

Почему же я позволил себе столь, казалось бы, поспешные и опрометчивые слова? Потому что восстание бедноты, которое закончилось битвой под Шенгеном, не было направлено против власти императора. Наоборот: повстанцы шли в бой с именем Светлейшего Государя на устах и под императорскими флагами. Это дворяне и феодалы, нещадно угнетавшие народ, были тогда объектом ненависти. А толпы шли в бой с лозунгами защиты императора от плохих советников. Поэтому Хокенстауфы не преследовали тех, кто уцелел после разгрома, а старый император всегда предусмотрительно и хитро заботился о доброй славе среди простого народа.

– Ах ты с-стерва! – Пьяный дворянин шёл на меня с ладонью на рукояти меча (лезвие уже наполовину было вытащено из ножен), и со смертью в глазах.

– Ты оскорбляешь наше величие, – холодно сказал император, и эти слова были обращены не ко мне, а к пьяному мужчине. – Как ты смеешь хвататься за меч перед лицом своего сюзерена?

Дворянин начал глупо бормотать что-то вроде извинений и, низко кланяясь, вернулся на прежнее место.

– Наш отец много лет назад помиловал всех, кто принял участие в том несчастливом восстании, – сказал император. – Хотя признавать своё в нём участие, – он обратил взгляд на меня, – я не считаю особо разумным.

– Я прошу прощения, мой господин. – Я снова низко поклонился.

– С другой стороны, в зале, полном дворян, это можно счесть актом особого мужества, – добавил Светлейший Государь и подождал секунду, чтобы собравшиеся правильно поняли это высказывание.

Кто-то в голос рассмеялся. Это был грузный старый мужчина с пурпурным лицом, одетый в кафтан ценой больше, чем мой годовой доход. Звенья золотой цепи, висящей на его шее, были толщиной с указательный палец. Из ноздрей его торчали чёрные волосы, густые брови срастались на переносице, а бакенбарды соединялись со спутанной бородой. Одно слово, оборотень из народных баек. Он был сильно пьян, а за его спиной я видел трёх мужчин – молодые копии оригинала.

– Святая правда! – Крикнул он басом. – Ибо кто из вас, козоёбов, набрался бы духу, чтобы в одиночестве признаться на холопском собрании, что убивал их братьев и кузенов?

– Мир! – Крикнул император, видя, что части присутствующих вовсе не пришлось по вкусу это заявление. Кстати, интересно, кем был человек, который осмелился подобным образом обратиться к феодалам. – Мир между христианами! А тебя, капитан, ловлю на слове. Ты будешь сопровождать меня во время битвы, чтобы из самого её пекла написать отчёт своему епископу.

– Самым прекрасным был бы отчёт, который один из моих солдат дал бы Его Преосвященству, рассказывая, как я отдал жизнь, защищая императора.

– Лучше жить с именем императора на устах, чем с ним умирать, – сказал Святейший Государь, и я подумал, что он более интересный человек, чем я мог ожидать.

– Это правда, что храбрые не живут вечно, – позволил я себе ответить. – Но трусы не живут вовсе.

Я услышал шумок, свидетельствующий о том, что собравшиеся не сочли мои слова стоящими вышучивания.

– Да, да, да… – задумчиво признал император.

Он дал знак, что я могу уйти, что я и сделал, склонившись в глубоком поклоне и не оборачиваясь спиной к правителю.

Аудиенция у императора стоила мне много здоровья. Однако я узнал об этом только тогда, когда уже покинул зал и почувствовал, что мокрая рубашка прилипла к спине. Мои руки были влажными, и капля пота скатилась по моему носу аж до губы. По всей вероятности, я нажил себе врагов, но я также знал, что наше дворянство, по крайней мере, его часть, уважает людей, не позволяющих плевать себе в кашу. Об этом свидетельствовала и реакция грузного дворянина, который с такой изумительной оригинальностью выступил в мою защиту. Впрочем, два раза задумается тот, кто тронет епископского капитана, и, вдобавок, человека, с которым Святейший Государь соизволил милостиво побеседовать.

В таверне меня уже ожидало послание от отца Вероны, так что я без промедления отправился в его комнату. Легат выглядел точно так же, как во время нашей предыдущей встречи, только лицо его казалось ещё более бледным и ещё более усталым.

– Садись, капитан, – приказал он.

Он отпил что-то из кубка, проглотил и вздрогнул с явным отвращением.

– Как прошла аудиенция? – Спросил он.

У меня не было сомнений, что брат подробно перескажет ему её ход, поэтому повторил всё с предельной точностью. Он засмеялся сухим, неприятным смехом, а потом закашлялся.

– Хорошо ты им сказал, – заключил он, когда уже сплюнул в золотую плевательницу. – Какие впечатления от прогулки вокруг Хейма?

Я рассказал ему о том, что видел. О высоком боевом духе, хорошей дисциплине и о Бешеной Грете. Это его заинтересовало.

– Ха, – произнёс он. – Надо будет на неё взглянуть.

– Мой друг соизволил выразить сомнение в эффективности этой бомбарды, тем не менее, её вид очень нам понравился.

– Я тоже слышал подобное, – буркнул он. – Ну, посмотрим... Тебя ждёт интересная поездка, – добавил он, – если император желает, чтобы ты вошёл в его свиту. Держи ухо востро, капитан, и докладывай мне обо всём.

– Как пожелает ваша милость.

– Я пока останусь в Хейме, но я хочу знать обо всём, что произошло, понял?

– Так точно. Могу ли я задать вопрос? – Он позволяюще махнул рукой.

– Как ваша милость считает, когда император отдаст приказ выступить?

Он пожал плечами.

– Не раньше, чем прибудут наёмники и следующие рекруты из Хеза, а их мы ожидаем через два-три дня. Но это сейчас, потому что известно... – Он внимательно посмотрел на меня. – Ты слышал о княжне Анне?

– Дочери Никифора Ангелоса? Да, слышал.

– Она ему такая же дочь, как я его сын. – Легат скривил губы. – Говорят, что император в спальне только и слышит, чтобы выйти из войны. И некоторые господа из совета тоже были бы не против этого.

– Сейчас? – Изумился я. – После всех приготовлений? После сбора войск?

– Как знать, как знать? Иногда выгодным договором можно добиться больше, чем войной. А когда лучше подписать договор, как не тогда, когда за пером и пергаментом стоят тысячи мечей?

Трудно было отказать рассуждениям легата в правоте. Интересно только, что он сам об этом думает, но я и не собирался спрашивать, и не думал, чтобы он ответил мне честно.

– Благодарю вашу милость. – Я встал, склонил голову. – Постараюсь не подвести доверия вашей милости.

Он посмотрел на меня с ехидной улыбкой.

– У меня нет к тебе доверия, так что тебе нечего будет подвести, – произнёс он наконец. – Тем не менее, в хорошо понятных собственных интересах, постарайся меня не рассердить. Ибо наступают времена, когда даже такие люди, как ты, могут оказаться полезны. И для них будет лучше, если они окажутся на правильной стороне.

Я поклонился ещё раз и вышел, снова оставив за Вероной последнее слово. Прямо за порогом таверны мне встретился запыхавшийся Риттер.

– Рассказывайте, рассказывайте! – Закричал он, как только меня увидел, забыв даже поздороваться.

– О чём я должен рассказать?

– Ну, как это? Вы ведь были у императора!

– Пойдёмте, мастер Риттер. – Я потянул его за руку, поскольку драматург говорил очень громко, и, услышав слова «вы были у императора», на нас уставился десяток пар глаз.

– Быстро тут расходятся новости, – проворчал я, когда мы уже протискивались через толпу, заполонившую улицы.

– А как вы хотели... Где много людей, там много слухов.

После долгих поисков мы нашли себе столик в тёмном углу таверны, в которой воняло гниющим деревом, а дым из топки выедал глаза. Балки потолка нависали так низко, что мне пришлось пригибаться, чтобы не задеть их теменем. Столешница была вся перепачкана варёным горохом. Я посмотрел на неё с подозрением. Или кто-то опрокинул на неё миску с едой или, что ещё хуже – заблевал. Трудно было распознать. Риттер приволок за шиворот трактирщика, чьё лицо и одежда прекрасно соответствовали внешнему виду стола.

– Если не приберёшь здесь, я вытру это твоей собственной мордой, – пригрозил он. – А потом неси жбан пива.

Трактирщик многословно уверил, что «всё для благородных господ», но я увидел в его глазах злобный блеск.

– Нассыт нам в пиво, – буркнул я, когда он ушёл. – Нассыт, как Бог свят.

Драматург, услышав эти слова, вскочил и побежал, чтобы проследить за исполнением заказа. Через некоторое время мы уже сидели за в меру чистым столом, а перед нами стоял кувшин с отбитой ручкой и два выщербленных кубка.

– Вы знаете, что эти ублюдки хотели поднять цены? На всё. На пиво, водку, снедь...

– Пользуются случаем. Чему тут удивляться?

– К счастью, Светлейший Государь установил максимальные цены. – Он засмеялся, довольный, что кто-то надул тех, кто хотел надуть клиентов. – А за их превышение грозят штраф и темница.

Толстая девка в заляпанном платье плюхнулась Риттеру на колени.

– Отдыхаете, ребята? – Хрипло провизжала она, и в воздухе распространился шлейф трупного запаха, бьющего из её пасти.

– О, только не с тобой! – Драматург столкнул её и погнал пинком в жирный зад. Она ушла, обзывая нас педерастами и содомитами.

– Вот, ваш успех у прекрасного пола, – поддразнил я его.

– Ей-Богу, я бы скорее предпочёл опрятного мальчика, чем её. – Риттера сотрясла дрожь отвращения. Вероятно, при одной мысли, что он мог развлекаться с этим жирным, грязным чудовищем.

– Пара кувшинов пива, и она показалась бы вам весьма привлекательной...

Он снова передёрнулся.

– Даже не говорите так, прошу вас… Но вернёмся к разговору. Рассказывайте, во имя милости Божией…

Я изложил ему ход короткой аудиенции. Немного подробней, чем легату Вероне, но не отступая даже на йоту от истины.

– Сочиняете, – подытожил он, когда я закончил. Я только покачал головой.

– Ну, ну. – Только теперь он глотнул пива и поморщился. – Радуйтесь, что Август Каппенбург встал на вашу защиту. На свете мало людей, которые бы его не боялись.

– Тот волколак?

– Именно, – кивнул он. – Но постойте! – Вдруг с негодованием воскликнул он. – Вы мне соврали!

Конечно, я знал, что он имеет в виду, но, тем не менее, широко распахнул глаза.

– Я? Вам? Хайнц, как вы можете?

– Вы говорили, что не были в бою. А теперь я узнаю, что были. И тоже под Шенгеном!

– Здесь не о чем говорить. Правда, – сказал я.

– Вы были одним из командиров?

– Хайнц, гнев Господень! Мне тогда было четырнадцать лет! Я мог командовать, самое большое, своей правой рукой...

– Это значит, что вы на три года младше меня, – быстро подсчитал он. – Но вы выглядите старше, – добавил он, глядя на меня критическим взглядом.

Потом вдруг сложил руки в умоляющем жесте.

– Возьмите меня с собой, – попросил он. – Когда Милостивый Государь прикажет вам его сопровождать...

– Почему бы и нет? – Я пожал плечами. – Не знаю только, позволят ли мне.

– Я могу даже одеться в епископский мундир, могу чистить вам лошадь и подавать стремя. Только возьмите меня с собой!

Я не удивился просьбе Риттера. Ведь какая это идеальная роль для поэта и драматурга, стоять подле правителя, управляющего битвой, и не иметь нужды полагаться на вести из вторых или третьих рук, а видеть всё собственными глазами и слышать собственными ушами.

– Я постараюсь, – пообещал я.

* * *

Вооружённые силы Палатината не опирались на тяжеловооружённую кавалерию. Насколько я знал, у палатина Дюварре было всего несколько десятков рыцарей королевской гвардии, а остальные его войска составляла лёгкая кавалерия, и, прежде всего, отряды городской пехоты и несколько рот наёмных валлийских лучников. Преимущество этих войск заключалась в одном: в любой момент они могли спрятаться за стенами мощных, отлично укреплённых крепостей. Императорские силы смотрелась, однако, ещё более впечатляюще. Я провёл весь день в седле, наблюдая, как карательные отряды пехоты, сопровождаемые тяжеловооружёнными хоругвями, следуют за итальянскими арбалетчиками, гельветскими пикинёрами и галльскими секирщиками. Ба, я видел даже бронированных с ног до головы византийских кавалеристов, которых император Византии послал нашему королю в доказательство «братской любви». Впервые в жизни я увидел мушкетёров, прибывших из далёкого Арагона, хотя сам мушкет у меня была возможность увидеть уже в Хезе (и, честно говоря, засомневался в эффективности этого оружия, которое после каждого выстрела требовало десятка «Богородиц» на перезарядку. Зато сколько дыма и грохота было при этом!).

Я не разбирался в военных делах и не мог оценить количество императорских солдат, но знал одно: я никогда раньше не видел такой массы войск. Колонны, марширующие по равнинам, окружающим Хейм, казалось, не имеют ни начала, ни конца. За ними тянулись сотни телег с продуктами и припасами.

– Ну что, господин Риттер? – Спросил я. – Вы и теперь уверены, что поход закончится плохо?

Драматург был впечатлён тем, что мы видели, но не утратил уверенности.

– Поживём – увидим, – только и ответил он.

– Nec Hercules contra plures [И Геркулес бессилен против множества (лат.)], – добавил я, чтобы его подколоть.

– Ты идёшь против меня с мечом, копьём и щитом, а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, – огрызнулся он, напоминая слова Давида, стоящего против Голиафа.

– Господин Риттер, это именно мы идём во имя Господа Саваофа! – Поправил я строго.

– Только это я цитирую Писание, а вы языческие сентенции, – рассмеялся он.

– Мы победим, – заверил я его.

– Они в это верят, мы в это верим, любопытно, в кого верит Бог?

– Я вас должен попросту сжечь... – Я беспомощно развёл руками.

– Определённо, только таким способом вы победили бы в этой дискуссии.

Передвижение большой армии должен быть весьма продуманным действием. Отряд в несколько десятков всадников или роту пехоты может вести даже клоун. Однако отправить на войну десятки тысяч солдат, осадных орудий и обозов не так просто. Вы должны быть осторожны, чтобы они не пропали, не расползлись по окрестностям, не забрели в неправильное место. Отряды хорошо управляемой армии должны быть словно пешки и фигуры, расставленные на шахматной доске опытного игрока, который предвидит на несколько ходов вперёд. И мне казалось, хотя я и смотрел на всё глазами обывателя, что императорские командиры способны справиться с этой задачей.

Я получил вызов незамедлительно явиться в расположение, занятое императором, и с одной стороны я был рад, что Светлейший Государь обо мне помнит; с другой стороны, то, что он обо мне помнил, вызывало определённую обеспокоенность.

Риттер был не в восторге, когда я заставил его надеть цвета епископа. Ну да ладно, в конце концов, он сам заявлял, что готов сделать всё, чтобы сопровождать меня.

– Кто это, капитан? – Нахмурил брови оруженосец, стоящий на середине дорожки, ведущей к императорскому окружению.

– Знаменитый мастер фехтования из Хеза, – ответил я, краем глаза видя, как бледнеет Риттер. – И не только непобедимый мастер меча, но и доверенное лицо Его Преосвященства.

– Проезжайте, – Разрешил он после минутного раздумья.

Император в окружении нескольких дворян и солдат стоял на вершине холма (я заметил барона с торчащими усами, уже знакомого мне по аудиенции), а на равнине к западу от нас строились хоругви тяжёлой кавалерии. Поля застилал туман, так что мы ещё не видели войск палатината. Светлейший Государь увидел, что мы едем, и прервал разговор.

– О, мой инквизитор! – Воскликнул он. Усатый барон заметно поморщился, услышав эти слова. – Кого ты с собой ведёшь?

– Милостивейший Государь, – сказал я, – я покорнейше прошу, чтобы вы простили мне обман. Я сказал вашему оруженосцу, что меня сопровождает мастер фехтования из Хеза, но на самом деле мой друг – писатель и поэт, который хочет умолять ваше величество о возможности сопровождать его во время битвы.

Император нахмурил брови.

– Как вас зовут? – Бросил он коротко.

– Хайнц Риттер. – Драматург спрыгнул с коня, споткнулся, но настолько удачно, что это выглядело как поклон. – К услугам Вашего Императорского Величества.

– Риттер, Риттер, знаю! – Правитель хлопнул в ладоши. – «Весёлые кумушки из Хеза». Я так смеялся!

Бедный Хайнц должен был мысленно покраснеть, так как он всегда хотел писать, и писал, о великой любви и трагическом выборе, о ненависти и чести, о страхе и мужестве, о преданности и подлости, а известность получил в основном благодаря этой легковесной и насмешливой комедии.

– Подходите, подходите, господин комедиант, – пригласил его император. – Осмотритесь хорошенько.

У Риттера было очень несчастное лицо, когда он запрыгивал обратно в седло. Я знал, что его задело слово «комедиант», хотя Светлейший Государь, по всей вероятности, использовал этот оборот, чтобы проявить сердечность.

– Мне больше всего понравилось, когда они охаживали друг друга сковородками в капусте. – Император повернулся в сторону Хайнца, и тот просиял в улыбке. Я подозревал, что эта улыбка дорого ему стоила.

– Покорнейше благодарю Ваше Императорское Величество, – ответил он.

– Однако сейчас время для чего-то большего, Риттер. Подумай об этом. Я сам, наверное, посвятил бы себя искусству, если бы не неблагодарные государственные обязанности. Например, – он замахал пальцем и посмотрел в сторону солнца, затянутого розовыми полосами облаков, словно искал там вдохновения, – она красива и молода, он смел и благороден. Они любят друг друга, но происходят из ненавидящих друг друга семей, которые скорее убьют их, чем согласятся на брак. – Он выдохнул воздух через рот. – Хорошо, правда?

– Гениально, Ваше Величество, – воодушевился Риттер, который был не только поэтом и драматургом, но и актёром.

–Ну! – Довольно подытожил император. – Так что подумайте над этим.

– Позволено ли мне будет посвятить это произведение Светлейшему Государю?

– После изучения его содержания в канцелярии и выдачи соответствующего заключения, – отозвался барон, не дожидаясь ответа правителя.

– О, именно так, господин Таубер, – согласился император. – Так что пишите, пишите, талант нельзя разбазаривать! Как там это было в евангелиях, Маддердин?

– Всякому, кто ценит таланты, дастся и приумножится. У того же, кто талантов не уважает, отнимется и то, что имеет, – ответил я, позволяя себе некоторое упрощение слов Писания.

– Очень мудро. Очень хорошо. Мы будем за вами внимательно присматривать. – Он снова посмотрел в сторону Риттера.

В это время примчался гонец с донесением о передвижениях войск, так что Светлейший Государь забыл о нашем присутствии и ввязался в оживлённую дискуссию с приближёнными.

– Видите? – Прошептал я Хайнцу. – Это сократит ваш путь к должности императорского драматурга.

– Ага, – я услышал в его голосе печальную ноту. Туман медленно отступал, и я увидел очертания холмов, под которыми собрались отряды палатина.

– Смотрите, господа, голытьба не может даже использовать преимущества позиции, – засмеялся барон Таубер. – Вместо того чтобы расположиться на холмах, они встали под холмами. Когда мы пойдём в атаку, им будет некуда бежать.

Император медленно улыбнулся, но ничего не сказал. Я тем временем смотрел на ровные четырёхугольники пехоты Палатината, вооружённой копьями и прямоугольными щитами. Они стояли дисциплинированно, сохраняя идеальные интервалы. Это был не сброд, как этого ожидал барон. Это были подготовленные горожане, знающие друг друга и своих командиров.

– Ваше Величество! – Со стороны рыцарских хоругвей прискакал запыхавшийся гонец. Его конь взрыл копытами землю и затанцевал. Солдат резко дёрнул поводья. – Они не хотят ждать!

Лицо императора исказилось от гнева.

– Ждать приказа! – Крикнул он, оборачиваясь назад.

Я повернулся, следуя за его взглядом. Нашей пехоты не было даже видно на горизонте. Впрочем, неудивительно, так как арбалетчики, несущие тяжёлое оружие, двигались намного медленнее не только конницы, но и обычных пехотинцев.

– Они атакуют, – глухо объявил гонец. Мы посмотрели в сторону, которую указал.

Растянутая лава тяжеловооружённых феодалов неслась прямо на позиции пехоты. В войсках Палатината началось движение, я услышал тихое завывание труб. Я напряг зрение и увидел лучников, возникающих из-за холмов, ещё покрытых утренним туманом.

– Это уже конец, – засмеялся Таубер. – Они их сметут. Прежде чем подойдёт наша пехота, всё будет кончено.

– Мордимер? – Император посмотрел в мою сторону. – Что ты об этом думаешь?

Барон фыркнул, недовольный тем, что правитель обращается именно ко мне с таким вопросом, но ничего не сказал.

– Я согласен, Светлейший Государь, – ответил я любезно. – Они их сметут. Боюсь только, что поголовье рыцарства в войсках Вашего Величества будет в связи с этим значительно сокращено.

Таубер дёрнулся в мою сторону.

– Да как ты смеешь? – Я увидел, что его лицо потемнело от гнева.

Император остановил его поднятой ладонью и осуждающе посмотрел на рыцаря, сопровождающего барона, который, услышав мои слова, побледнел и положил руку на рукоять меча. Только под влиянием взгляда правителя он убрал руку и осторожно похлопал коня окованной железом перчаткой.

– Увидим, – буркнул император.

Земля была подмокшей, и тяжело бронированные скакуны, осёдланные столь же тяжело бронированными всадниками, с трудом брали разбег. В лучах солнца я увидел первый залп стрел. И сразу после – падающих в грязь лошадей.

– Стрела из длинного лука пробивает пластинчатый доспех, Милостивый Государь, – объяснил я, хотя и не думал, что император об этом не знал.

Правитель всё это время слегка улыбался.

– Не послушали меня, – сказал он. – Хотя я строго приказывал ждать.

Конечно, он приказал им ждать. Так поступил бы каждый командир в здравом уме. Только знатные господа решили, что в сражении с городской беднотой они победят и сами, и им не нужна поддержка пехоты и арбалетчиков. Я даже не догадывался, а знал, что они дорого заплатят за свою самонадеянность.

– Теперь волчьи ямы, – позволил я себе высказать предположение.

И в самом деле, как на заказ, мы увидели, что земля расступается под копытами коней. Задние ряды пытались приостановить атаку, но другие, наоборот, разгонялись, чтобы перепрыгнуть через канавы. Началась чудовищная суматоха, и во всю эту толпу устремились следующие залпы, посланные безопасно стоящими на холмах лучниками.

Я протянул руку под солнце.

– Извольте взглянуть, Милостивый Государь, – сказал я. – Живым никто не уйдёт.

Из-за холмов слева и справа скакала лёгкая кавалерия Палатината, которая направлялась, чтобы отрезать путь к бегству тем, кто уйдёт из-под ливня стрел и выкарабкается из волчьих ям. Одновременно ровные четырёхугольники копейщиков быстрым шагом двинулись вперёд. Я с удивлением отметил, что их ряды оставались столь же стройными, как и тогда, когда они спокойно стояли.

Я посмотрел краем глаза на барона Таубера и заметил, что он закусил губы так сильно, что по его подбородку стекает струйка крови. Меня это развеселило, поскольку мне было интересно, когда, наконец, знатные господа поймут, что атака тяжёлой кавалерии на незнакомой местности против лучников и вооружённой копьями или пиками пехоты – не самая лучшая идея. Особенно если сражаться против обученного войска, служащего под командованием опытных командиров, а не против наспех собранного сброда. Я обернулся назад и увидел, что, наконец, появилась серая линия императорских войск. Очень далеко от нас.

– Что такое! – Воскликнул я, видя, что лёгкая кавалерия Палатината сформировала полукруг в значительной удалённости от имперских феодалов, а всадники натягивают короткие луки. Этого я не предвидел, однако это предвещало ещё более быстрое завершение представления.

– Это бесчестно, – побледнел Таубер. – Дворянин не использует лук, Светлейший Государь!

Я мысленно улыбнулся. Как видите, тактические сведения барона были устаревшими, а дворяне Палатината справедливо признали, что лук столь же хорошее оружие, как и любое другое, и может использоваться не только для забавы на охотах.

Прежде чем строй копейщиков добрался до рыцарей, имперцы получили ещё несколько залпов. Часть феодалов пыталась напасть на ряды копейщиков, другие в панике отступали, третьи решили ударить на атакующую с флангов кавалерию. Каждая из этих идей была плохой.

– Если позволите мне сказать, Милостивый Государь, я бы посоветовал вернуться к нашим основным силам, – сказал я самым вежливым тоном, каким только смог.

Император взглянул в мою сторону.

– Совершенно верно, Мордимер, – сказал он и натянул удила. Махнул рукой. – Следуйте за мной! – Приказал он холодно. Мне, однако, казалось, что уголки его рта всё это время кривились в улыбке.

Формулировкой «живым никто не уйдёт» ваш покорный слуга сделал определённое упрощение, так как мизерное военное образование не позволило мне оценить решимость тяжеловооружённого рыцарства и его боевой энтузиазм. В связи с этим мы до вечера находили остатки феодалов, и подсчитали, что после разгрома уцелело около ста восьмидесяти человек, что составляло примерно одну десятую часть от тех, кто начал славную атаку.

Из лагеря противника мы получили известие, что, кажется, погибли пятьдесят солдат, и это давало простой счёт потерь, составлявший тридцать шесть к одному. Забавно. Что интересно, мне казалось, что император столь же удивлён, как и я, хотя и не подавал вида, а беглецов принял с состраданием. Он не сделал им ни малейшего упрёка, что они посмели ослушаться его приказов.

Но это был ещё не конец этого ужасного, по крайней мере, для некоторых, дня. Не знаю почему, но никто не подозревал, что солдаты Палатината могут перейти в наступление. Все воображали, что если на линию уже подошли отряды императорской пехоты, роты наёмников и лёгкая кавалерия, то враг не будет настолько безумен, чтобы атаковать столь значительные силы. Оказалось, однако, что палатин Дюварре или командующие его армией генералы были безумны. Они атаковали.

Ночь – это лучшее время для проведения штурма. В ночи никто не знает, против кого будет сражаться, как велики силы противника и откуда они наступают. Ночью правят Страх и Переполох, двое сыновей бога войны. Ночь полна затаптываемых палаток, криков ужаса, огней факелов, затухающих в грязи, и стонов умирающих. Ночью ты разбиваешь топором голову родственника и минуешь лезвием горло врага. В ночи ты слышишь голос: «Помоги, друг» и не знаешь, враг тебя зовёт или союзник. В ночи ты запутываешься в верёвках от шатра, а потом понимаешь, что это не верёвки, а выпущенные человеческие кишки.

– Ко мне! – Закричал я, размахивая факелом. – Ко мне, сукины дети!

Головорезы, приданные мне в Хез-Хезроне, как ни странно, послушались. Может, они боялись темноты, и свет моего факела сочли символом безопасности? А может, боялись, что смерть от рук солдат Палатината покажется лаской по сравнению с тем, что уготовит им их собственный капитан, если они только попытаются сбежать? Неважно, каковы были их мотивы. Важно, что мы стояли плечом к плечу.

– Вперёд, ребята! – Закричал я. – Не говорите мне, что хотели жить вечно!

И мы двинулись. В первую великую битву, в которой я имел несчастье участвовать. И которую, в отличие от большинства моих подчинённых, я имел несчастье пережить. Потом я осмотрел на поле боя тела погибших. У Руперта Глотки, словно по иронии судьбы, была разрублена шея, и его голова держалась на теле только на узкой полосе мышц. У Мрука Урода был размозжён череп, держу пари, что он получил удар конскими копытами или был затоптан. Маленький Ганс хрипел в луже крови, он уже не мог говорить, а в его полных боли глазах застыло одно всеобъемлющее желание. Я исполнил его так быстро и качественно, как только мог. Соболю Бастарду и Робину Палке удалось уцелеть. Соболь потерял мизинец на левой руке, а кроме того получил рваную рану на щеке, в то время как Робин вышел из боя без единой царапины. Так же, как и ваш покорный слуга. Смерть, однако, стояла в этой битве рядом со мной. Сначала копье всадника прошло в дюйме от моей головы, потом какой-то пакостный сукин сын из нашей армии чуть не всадил в меня болт (наконечник застрял в древке глефы, которую я держал в руках), и, наконец, только стремительный кульбит спас меня от того, чтобы быть затоптанным отступающими кавалеристами Палатината. Но и на нашу долю пришлось немного удачи. Это мы спасли жизнь Светлейшего Государя. Когда он упал с седла, я подвёл ему своего коня, а мои парни заслонили его своими телами. Только потом Таубер, Каппенбург и их солдаты ускакали со Светлейшим Государем в безопасное место.

Войскам Дюварре удалось посеять панику и нанести существенный вред, но они были слишком немногочисленны, чтобы устроить по-настоящему значительный погром, разбить имперскую армию или сделать её негодной для продолжения кампании. В конце концов, их прогнали с поля боя. Нам, имперским солдатам, остался подсчёт трупов, сбор раненых с поля сражения и добивание тех, чьим единственным желанием было перестать жить.

* * *

Императорский шатёр был местом, в котором ваш покорный слуга чувствовал себя решительно неловко. Ибо вокруг Светлейшего Государя, папского легата и духовника в нём собрались все принимающие участие в походе верховные военачальники и вельможи Империи. Ну, быть может, говоря «все», я совершил непреднамеренное злоупотребление. Скажем так: все, кто выжил, все, кто не попал в плен к палатину Дюварре. Настроение совещания у Милостивого Государя даже самый льстивый летописец не был бы в состоянии назвать триумфальным, а дождь, мерно стучащий по полотну палатки, только дополнял атмосферу печали и уныния. Конечно, я понимал, что мы избежали большого зла за счёт меньшего. Победа над войсками Палатината означала бы затяжную кампанию, завоевание замка за замком и крепости за крепостью. Скорее всего, всё кончилось бы так же, но с большим количеством жертв, среди которых, кто знает, не оказался бы также и бедный Мордимер. Понятно, однако, что я не собирался ни с кем делиться этими мыслями, ибо, несмотря на всю бесполезность моей жизни, я держался за неё так же судорожно, как потерпевший кораблекрушение среди волн держится за последнюю гнилую доску. А у меня сложилось впечатление, что после представления моих тезисов, касающихся поражения и победы я нажил бы себе больше врагов, чем когда-либо ожидал иметь. Я встал в тёмном углу, пытаясь сделать вид, что меня вообще там нет, и надеялся, что перед лицом столь великой трагедии никто не заинтересуется моей скромной персоной.

Император сидел на стуле со сломанной спинкой, его правая рука была заключена в лубки и обмотана бинтами, которые теперь напоминали грязные тряпки. Он безучастно смотрел перед собой, и создавалось впечатление, что он никого не видит. На его щеках были кирпично-красные пятна, вызванные лихорадкой, а его рот полуоткрыт. С кончика носа свисала простудная капля. Короче говоря, он являл собой картину страданий и отчаяния, и трудно было поверить, что перед нами человек, который называл себя Защитником Христианства, Хранителем Царства Иисусова и Покровителем Святой Земли.

– Твои чёртовы наёмники, – зарычал вдруг Август Каппенбург, указывая пальцем на капитана Савиньона. – Не спешили в бой, а?

Савиньона я осторожно, но с любопытством рассматривал уже довольно долго. Знаменитый наёмник был почти карликом и напоминал приплюснутую бочку, опирающуюся на короткие кривые ножки. Кроме всего этого ещё поражала несоразмерная, чудовищно большая голова. Посередине лица капитана вырастал многократно поломанный нос, маленькие глазки были почти закрыты седыми кустистыми растрёпанными бровями. Тем не менее, он принадлежал к людям, о которых говорилось с уважением и к которым обращались с уважением. Если ему удалось завоевать столь высокую должность, выглядя так гротескно, он должен был быть весьма незаурядным человеком. Теперь он яростно пожал плечами.

– Мы шли так пыстро, как могли! – Рявкнул он с сильным акцентом. – Косутарь не прикасыфал фам фыступать.

– Рыцарство покрыло себя славой! – Крикнул феодал в погнутом и окровавленном полупанцире. – А вы себя опозорили!

– И слафно ше вы охраняли косутаря, – Проворчал в ответ Савиньон. – Кто топустил контратаку? Кте фаши рыцари? Кте фаша пехота?

– Именно! – Таубер повернулся в сторону Каппенбурга. Его мокрые усы теперь уныло свисали по обе стороны рта. – Где наша пехота? Где люди Вогеля и Ван Альста?

Каппенбург взглянул в его сторону и пробормотал нечто невразумительное.

– Ван Альст идёт прямо за нами. А Вогель на востоке... наверное, – неуверенно проговорил дворянин с забинтованной окровавленными тряпками культёй вместо левой руки.

– Обозы?

Дворянин только беспомощно пожал плечами и тут же зашипел, видимо, заболела его раненая рука.

– Кто-нибудь знает, где наши обозы? – Таубер обвёл взглядом присутствующих в палатке рыцарей.

Его взгляд пробежал и по мне, но я не думал, что барон вообще меня заметил. Капитан Савиньон хрипло рассмеялся так, что его брюшко затряслось под широким, усыпанным драгоценными камнями поясом. Что ж, он носил на себе немалое состояние...

– Организация! – Фыркнул он. – Кур фам расфодить, а не на фойну ходить.

– Это оскорбление! – Каппенбург, лицо которого покраснело так, будто кто-то отхлестал его по щекам, двинулся в сторону командира наёмников.

– Довольно! – император очнулся, в конце концов, от ступора, но ему пришлось ещё раз повторить: «Довольно», чтобы остановить Каппенбурга. – Мы здесь не для того, чтобы спорить, а чтобы обсудить, что нам надлежит сделать, – сказал он уже спокойней. – Где перегруппироваться, как подготовиться и куда направить следующую атаку...

– Косутарь – Савиньон без малейшего смущения прервал самого императора, – здесь нешего обсуштать атаку. Здесь надо обсуштать, как спасти остатки тфоего войска.

– Будет так, как я говорю. – Император посмотрел на него твёрдым мрачным взглядом. – Спасти, отступить, перегруппироваться и атаковать ещё раз. На этот раз осторожно и всеми доступными нам силами. Если нужно, мы останемся здесь до зимы.

– С сентяпря мои люти получают тфойную плату, – быстро заявил Савиньон. – Это саписано в контракте, косутарь. А сатем, кто фоюет зимой, а?

– Таубер? – Правитель игнорировал слова наёмника.

– Мы потеряли храбрых рыцарей, с такой необычайной отвагой атаковавших превосходящие силы противника... – начал барон.

Жаль, что вместо слова «отвага» он не использовал слово «глупость», подумал я.

– Господи, прими их в Царство своё и окажи им честь, призвав к великой и последней битве, которую Ты будешь вести с Врагом своим, – прервал его легат Верона.

Таубер размашисто перекрестился и продолжил:

– Пехота понесла некоторые потери во время ночного штурма, но они не настолько существенны, чтобы поставить под угрозу успех всей кампании. Лёгкая союзная конница отступила в порядке, наёмников, как мы знаем, вывел капитан Савиньон, быть может, только часть обозов попала в руки врага...

– А как фы хотите прать крепости палатина без осатных машин и пушек? – Махнул рукой Савиньон. – Кте фаша Грета?

– Хороший вопрос, – вмешался император. – Что с Бешеной Гретой?

Ответом Светлейшему Государю было молчание. В лучшем случае люди палатина её уничтожили. В худшем – утащили в сторону своих крепостей. У меня были огромные сомнения в эффективности огромных бомбард, но ведь Бешеная Грета была не только оружием. Она была символом. Как императорский штандарт. И теперь врагу даже не надо было её использовать, достаточно, что он будет хвалиться её наличием.

– В случае чего мы привезём или построим новые, – сказал император, не дождавшись ответа. – Таубер, отправьте курьеров в Хез с просьбой к епископу о немедленной поддержке. Пусть пришлёт нам все пушки, сколько нам нужно, пусть снимет свои собственные со стен. Далее, инженеров и плотников, сколько сможет. Леса здесь в изобилии, в случае чего мы легко справимся со строительством катапульт, баллист и башен.

Барон с сомнением покачал головой.

– Если такова ваша воля, Милостивый Государь.

– Чтобы знать, как действовать в будущем, нужно сделать выводы из ошибок, совершённых в прошлом, – тихо произнёс легат Верона, – и спросить: кто виноват в этой катастрофе и смерти доблестных рыцарей?

Как по мне, рыцари, доблестные или нет, сами были виноваты, тем не менее, мне было любопытно, каково мнение достойного легата на этот счёт. Император, видимо, тоже был заинтересован, так как посмотрел на него вопросительно, и даже слегка приподнял брови.

– Разве наделённые папским благословением храбрые защитники Христа и нашей святой веры могли бы погибнуть без вмешательства сатанинских сил? – Говорил Верона в абсолютной тишине, которая воцарилась в палатке. – Разве враг не использовал колдунов, чтобы призвать демонов? Разве не смутил умы наших крестоносцев? Ибо как иначе объяснить, что они не послушали приказа императора, который запретил им атаковать?

Очевидно, что это можно было объяснить высокомерием, глупостью и неповиновением, но я был уверен, что никто даже не попытается рассуждать подобным образом.

– Как Бог свят, это должно быть правдой! – Признал дворянин с культёй вместо руки. – Голову даю на отсечение, что они не услышали императорского приказа...

– И странная мгла покрыла поле, – добавил другой рыцарь. – Ведь если бы не она, мы заметили бы ловушки...

– Стрелы лучников неслись на неслыханное расстояние, – почти крикнул следующий. – Будто мчались на крыльях демонов...

Конечно, это был простейшее объяснение, ведь гипотеза, гласящая, что валийские лучники были вооружены длинными луками с сильным натяжением и годами обучались искусству стрельбы, не могла быть принята. А крылья демонов объясняли всё с удивительной ясностью и точностью.

Верона довольно покивал головой.

– Так я и думал, – медленно проговорил он. – Конечно, дело потребует вдумчивого расследования. Но, на наше счастье, среди нас находится учёный доктор Мордимер Маддердин, который, вероятно, лучше, чем я, сможет объяснить, что нас атаковали дьявольские силы.

Он посмотрел прямо на меня, и взгляды присутствующих, во главе с самим императором, переместились в мой скромный уголок. Если вы спросите, любезные мои, что я почувствовал, услышав, как Верона тянет меня в это болото, я не буду отвечать, чтобы не использовать слова, от использования которых предостерегает наша святая вера. Тем не менее, приходилось что-то делать. Я сделал несколько шагов вперёд.

– Я не являюсь учёным доктором, как, по милости своей, представил меня достойный легат, – уточнил я. – Я всего лишь скромный и живущий в страхе Божием инквизитор. Я знаю Писание и учение отцов Церкви в степени далеко не достаточной для того, чтобы я осмелился говорить о сатанинских силах с таким уважаемым богословом, как отец Верона. Могу лишь сказать, что Святая Книга чётко предупреждает: Дьявол, как лев рыкающий, бродит, ища, кого пожрать. Поэтому, сохраняя упование на Господа, мы никогда не должны сомневаться в могуществе зла. Кто знает, сколь ужасные вещи может сотворить Дюварре, известный как еретик и отступник? Сговором с Сатаной он лишь добавил бы ещё один смертный грех к и без того длинному списку своих ужасных злодеяний...

Удивительно, но несколько феодалов взглянули на меня если не с симпатией, то по крайней мере с отсутствием прежнего отвращения. Верона также внимательно слушал мои слова, слегка улыбался и кивал головой при каждом предложении. Только когда я начал говорить о палатине Дюварре он нахмурился. Поднял руку, чтобы меня остановить, впрочем, бесцельно, потому что я не собирался ничего добавлять, а голос повысил только для достижения большего эффекта.

– Святые слова, достойный император, благородные господа, добрый мастер Мордимер. – При слове «добрый» у меня возникло желание нахмурить брови, но я удержал себя от этого пустого жеста. – Но я вижу перед собой не только веру, которую я не посмею отрицать, но и юношескую беспечность, заставляющую искать зло среди врагов, а не друзей... – закончил он театрально.

Я не считал себя человеком особенно беспечным, трудно было также назвать меня юным, хотя, конечно, так могло показаться человеку в возрасте легата Вероны. Однако я слушал его слова с всё возрастающим беспокойством, ибо мне казалось, что я знаю, в каком направлении движутся мысли брата-ворона, и – поверьте, любезные мои – это направление мне совершенно не нравилось. Взглянув на императора, я обнаружил, что он уставился на Верону мрачным взглядом. Как видите, Светлейший Государь тоже начал понимать, что к поражению на поле боя могут присоединиться и другие проблемы. Интересно только, понимал ли он, насколько серьёзными эти проблемы могут оказаться?

– Объясните нам, что вы имеете в виду, – буркнул император.

– Я говорю о заговоре. – Легат горящими глазами обвёл собравшихся, и не было человека, который захотел бы встретиться с ним взглядом. – О заговоре ведьм, еретиков, чернокнижников и демонов! Я говорю о шабашах, заклинаниях и колдовстве! О ужасном колдовстве, которое творится под боком Твоего Величества, господин!

Кровь прилила к его лицу, и он выглядел теперь как старый разъярённый индюк. Интересно, что, наверное, лишь я один видел комизм этой сцены. При всей её серьёзности, конечно. Несколько феодалов поспешно перекрестились, а стоящий передо мной дворянин сложил пальцы в жесте, отгоняющем зло.

– Это серьёзные обвинения, – проговорил, наконец, император. – Я верю, что ты не бросаешь слов на ветер, отец. Где же тогда доказательства?

– Оооо, мы найдём доказательства! – Запальчиво пообещал императорский духовник, который, как видно, не хотел оставаться в тени знаменитого брата.

– Найдём, – подтвердил легат. – И доказательства эти, я уверен, добудет нам человек, чьи способности и навыки лучше всего это позволяют, – пояснил Верона, и я замер. – Мастер Мордимер Маддердин, инквизитор, – закончил он в соответствии с моими худшими прогнозами. – Человек столь искушённый в искусстве, что сам епископ Хез-Хезрона назначил его своим капитаном и представителем.

В императорском шатре воцарилась тишина. Все, видимо, ждали, когда заговорит ваш покорный слуга. Не скажу, чтобы это пришлось мне это по вкусу.

– Помолимся же, – я опустился на колени, склонив голову до самой земли. – Помолимся, чтобы Господь говорил через наши смиренные сердца. Ибо где мы можем искать помощи, как не у Бога? Смиримся и уверуем, ибо Господь есть мудрость, и он нас просветит. Что, если не искренняя молитва благороднейших рыцарей, может угодить Господу?

Я с удовлетворением заметил, взглянув краем глаза, что несколько присутствующих опустились на колени. Каппенбург и Таубер тоже преклонились. Савиньон ухмыльнулся мне щербатой улыбкой, после чего последовал за ними. Сам император, после минутного колебания, склонил голову

– Не время для молитвы, – легат Верона двинулся с места, – когда правит сатанинская сила! Когда колдуны и ведьмы совершают свои проклятые ритуалы, когда невинные оказались во власти Зверя. Не молитвы нам нужны, а следствие, достойный инквизитор! Не для того ли существует Святой Официум, чтобы выжечь любое проявление ереси?

Я знал, что должен сохранить сплотившихся вокруг меня. По крайней мере, на время.

– Молитва никогда не бывает лишней! – Закричал я во весь голос. – Помолимся!

Мы прочли «Отче наш», «Верую» и «Плач над Иерусалимом». Полученное время я провёл, умоляя Господа, чтобы Он соизволил просветить меня, что делать дальше. Молитвы мы читали медленно, торжественно, но я ведь не мог молиться бесконечно!

– Светлейший император, уважаемые господа, – заговорил я, когда наступила тишина. – Почтенный легат Верона, подозревая нападение нечистой силы на благочестивое воинство императорской армии, призвал на помощь Святой Официум. И вот он, в моём недостойном лице, чтобы лучшим образом послужить делу. Конечно, с позволения Светлейшего Государя, я начну необходимые приготовления, но, прежде всего, отправлю гонцов в Хез-Хезрон, чтобы здесь как можно скорее появились искушённые в своём искусстве следователи и богословы.

И тогда, быть может, я смогу отсюда как можно скорее уехать, добавил я мысленно.

– Мы согласны, – сказал через некоторое время император. – Но глубоко верим, что следствие Святого Официума снимет подозрения с наших подданных.

– Милостивейший... – начал было легат, но император посмотрел на него и поднял руку.

– Я ещё не закончил, – сказал он твёрдо. – Просвети меня, достойный отец, где тебе сказали, что можно прерывать императора на полуслове?

– Но…

– В Риме?

Легат Верона уже знал, что не выиграет эту битву. Он склонился глубоком поклоне.

– Соизвольте простить мою поспешность, Светлейший Государь. Я покорнейше прошу прощения, но обратите внимание на то, что мной движет только забота о благе нашей святой веры и непреодолимое желание услужить вашему величеству.

– Ты прощён, – равнодушно бросил правитель. – Как можно скорее начни допросы, капитан, – обратился он ко мне, не обращая уже внимания на легата. Когда тот выпрямился, я увидел в его зрачках блеск чистой ненависти.

– Светлейший Государь, закон гласит, что в вашем присутствии допрашиваемых можно подвергать квалифицированному допросу только с вашего милостивого позволения. Соизволите ли вы дать мне такое позволение?

– Ради Бога живого! Гвозди и тернии! Не давай! – Мысленно умолял я его.

Ибо квалифицированный допрос означал пытки. Я не сомневался, что братья Верона обеспечат себе или своим представителям участие в проводимом расследовании. И тогда случиться может всякое. В конце концов, я сам когда-то сказал: «Если дознаватель захочет, допрашиваемый признается даже в том, что он зелёный осёл в оранжевую крапинку».

– Ведите расследование со всей кротостью, мастер Маддердин, – ответил Светлейший Государь. – Ибо плохо, когда боль и страх затемняют лик истины.

Я бы с облегчением выдохнул, если бы мог позволить себе полный облегчения выдох. А поскольку это было не так, я склонился в глубоком поклоне. Искреннем поклоне. Ибо император всё больше и больше мне нравился.

– Всё будет по воле Вашего Величества, соблюдение которой будет для меня высшим законом.

Не думаю, что братья Верона не поняли всего смысла этого предложения. А означало оно ни больше, ни меньше, то, что им будет очень трудно посеять бурю. Мне не пришлось смотреть в зрачки легата, чтобы знать, что в их глубине снова скрывается ненависть. На этот раз с остриём, направленным в сторону вашего покорного слуги. Жаль, что я не мог засмеяться. Хотя я ведь сам недавно приказывал себе остерегаться легата. Плохой Мордимер, плохой! Не слушает собственных предупреждений.

– Капитан Маддердин покрыл себя славой, защищая нас в битве и, вероятно, спася нашу жизнь, – проговорил император неожиданно для меня и, наверное, для всех собравшихся. – Поэтому, ценя его заслуги на поле боя, в своё время мы выпустим указ об имении, которое мы передадим ему в имперское держание.

В шатре вновь воцарилась тишина. Тишина, которая звенела в ушах. Я никогда не слышал, и, наверное, никто из здесь собравшихся не слышал, чтобы инквизитор был так отмечен самим правителем. Даже если этот инквизитор временно исполнял функции капитана епископской гвардии. По моему скромному мнению, в этих словах также скрывалась информация для легата и духовника. Лодовико Верона закрыл глаза. Должно быть, если бы он открыл их, то смог бы взглядом поджечь кучу влажного мха.

– Разошлите гонцов ко всем командирам. Мы возвращаемся к Хабихтбургу и там расположим наш штаб, – продолжил Светлейший Государь. – Пусть во всех церквях Империи будут совершены благодарственные молебны за великую победу над еретиками. Объявите, что противник потерял почти всю армию и с остатками войска заперся в крепости, где мы будем его осаждать до окончательного триумфа. Провозгласите, что палатин Дюварре чудом избежал смерти или плена и сбежал с поля боя, обесчестив своё имя.

Император, безусловно, понимал всё значение пропаганды. В конце концов, важен не фактический ход событий, а то, как они были описаны, и поверили ли в это описание. Конечно, новости об произошедшей на самом деле череде неудач, так или иначе, разойдутся. Тем не менее, люди будут сомневаться. Хуже, конечно, представлялась дело, если речь шла о моральном состоянии самой армии. Солдаты не могли не знать, кто проиграл бой, а кто выиграл. Вероятно, было не слишком много жертв этого ночного нападения, но воцарился беспорядок, некоторые отряды были рассеяны, также была потеряна часть обозов. Светлейший Государь, наверное, прав, что судьбу войны ещё можно было изменить. Однако императорская армия стояла перед гораздо более серьёзным вызовом, чем это казалось ещё два дня назад. Я надеялся, что Риттер не будет слишком издеваться над моей беспочвенной верой в силу имперских войск. Что ж, я ведь никогда не утверждал, что разбираюсь в военных делах...

* * *

Следующие две недели ушли на сборы и изменение порядка расположения отрядов. Похвально было то, что имперские командиры по-прежнему строго заботились о дисциплине, в связи с чем грабежи или изнасилования случались крайне редко. По всей вероятности, на это влияло и зрелище виселиц с гниющими, исклёванными птицами телами – свидетельство того, что рука правосудия Светлейшего Государя действовала быстро, качественно и без лишних колебаний.

Хабихтбург был огромным хорошо укреплённым замком, расположенным на холме, господствующем над излучиной реки. Здание было построено сто лет назад, чтобы оно могло служить плацдармом для нападения на Палатинат, или, в случае агрессии, стать передовой линией обороны. В крепости находились многочисленные мануфактуры, кузницы, дубильни, плотницкие мастерские, а у подножия горы – лесопилки и большое поселение, также опоясанное стеной, хотя и не настолько мощной, как окружающая саму крепость. Хабихтбург был идеальным местом для пополнения запасов и подготовки войск для следующего наступления, которое должно было уже скоро начаться. Ибо император не хотел медлить, прекрасно зная, что каждый день приводит к тому, что партия противников войны набирает силу, и всё больше феодалов всё громче требуют начала переговоров лишь для того, чтобы выйти из этой авантюры сохранив лицо. Ходили даже слухи, что Его Преосвященство епископ Хез-Хезрона самовольно отправил посольство к палатину Дюварре, чтобы склонить его к заключению мира на разумных условиях. Я не знал, было ли это правдой или нет, но в любом случае, подобные слухи свидетельствовали о настроениях в Империи.

Я должен признать, что, несмотря на срочные дела, Светлейший Государь не забыл про вашего покорного слугу. Вместе с Риттером мы получили квартиру, состоявшую из маленькой комнатки на первом этаже замка, с узкими бойницами, пробитыми в стене, вместо окон. Всей меблировкой нам служил тюфяк, набитый соломой, и сундук из необструганного дерева. Но это жилье всё же было куда лучшего качества, чем квартиры, предоставленные многим людям гораздо более высокого происхождения.

В середине второй недели в Хабихтбурге появилась Эния, то есть принцесса Анна из Трапезунда, как верили люди, не знавшие её настоящего имени и настоящего занятия. А я все эти десять дней не мог себе позволить её узнать. Отец Верона прислал грамотного писца (который, конечно, должен был выполнять также и роль шпиона), задачей которого было записывать все показания, которые я получу от участников боя. Таким образом, мы узнали о стрелах, несущихся на крыльях демонов, о волшебном тумане, темноте, вызванной при помощи заклинания (ибо почему же ещё во время нападения войск Палатината облака заслонили луну и звёзды, если не при помощи тёмных сил?), о зловещих глазах, появляющихся в кровавом свете факелов, о комете, которая предвещала несчастье, о колдовской влаге, намочившей тетивы арбалетов и о панике, магически вызванной среди лошадей. И о многих других вещах. Я приказал записывать все показания. Только Риттер осмелился высказать своё мнение по поводу всего этого цирка – конечно, предварительно проверив, что никто нас не подслушивает.

– Кто знает, кто знает, – пробормотал он. – Может быть, в этом есть зерно истины? – Он быстро перекрестился.

Я покачал головой, потому что если уж даже Хайнц начал видеть в этом действие чёрной магии, то это означало, что подобное мнение должно быть распространено среди обычных солдат. Риттер заметил мой жест.

– А вы не верите? – Спросил он.

– Я верю в одно, а именно в то, что Инквизиториум и папство существенно расходятся в понимании ереси. Мы хотим раскрыть истинное лицо врагов Господа нашего, они же хотят найти этих врагов любой ценой. А если врагов нет, то их придумают...

– Вы изменились…

– Я не изменился, господин Риттер. Поймите одно: я могу без особых усилий убедить вас, что плечистый молодой человек с волосатой грудью на самом деле привлекательная блондинка...

Он засмеялся, но я его не поддержал.

– Поверьте, и не такие вещи рассказывали люди на столе у палача... И не такие признания я слышал своими ушами...

Улыбка исчезла с его лица, как кровь, стёртая тряпкой.

– Беда лишь в том, что это по-прежнему будет мужчина, – продолжил я. – И то, что я вас убедил, не изменит реальной картины мира. Между тем, мы, инквизиторы, хотим знать, какова эта правда, а не только видеть её искажённую тень.

Он задумался, пару раз дёрнул себя за бороду. Потом обратил взгляд на меня.

– Всё это должно, наверное, для чего-то служить, – прошептал он, внимательно глядя в сторону двери, словно он мог проникнуть взглядом сквозь дерево и увидеть, что нас кто-то подслушивает. – Но для чего? Впрочем, – он махнул рукой – епископ пришлёт инквизиторов и богословов, тогда всё и прояснится.

– Епископ никого не пришлёт, – сказал я, удивляясь его наивности.

– Как это нет? Ведь император... легат... Вы сами просили в письмах...

– Его Преосвященство только что прислал письмо с требованием объяснить, какими это доктринальными вопросами занят его посланник. И это только начало переписки. И, поверьте, она продлится до тех пор, пока все не забудут о самой проблеме.

– Вы остались в одиночестве, – сказал он глухо. – А я с вами... в одной комнате...

Я засмеялся. Риттер правильно почувствовал, что под моей задницей начинает полыхать пожар, и он не хотел стать случайной жертвой пламени. Я не удивлялся этому, ибо нет ничего плохого в попытке спасти свою шкуру.

– Ну, знаете, я же не в этом смысле... – сразу поправился он.

Я похлопал его по плечу.

– Здесь нечего стесняться, Хайнц, – сказал я.

– Я уеду. – Глубоко вздохнул он. – Просто уеду.

– Без императорского разрешения? После того, как вы просили Светлейшего Государя о разрешении участвовать в войне? Искренне вам не советую.

– Гвозди и тернии! – Он ударил правым кулаком по раскрытой левой ладони. – Так вы и меня втянули...

– Я вас втянул? – Я снова засмеялся, ибо обвинение было настолько наглым, что я не мог отреагировать иначе, чем смехом.

– Матерь Божья Безжалостная, может, мне написать какой-нибудь панегирик о папе или ещё что…

– Делайте, что хотите, – буркнул я, потому что разговор перестал меня забавлять. – Я иду на допрос. Наверное, останусь там до ночи.

В комнате, которая была предоставлена для следственных действий, находился стол, установленный на деревянных козлах, и несколько стульев. Вызванные на допрос солдаты отвечали на вопросы стоя; дворянам разрешалось сидеть напротив допрашивающих. А допрашивающих на этот раз было двое: я и легат Верона, помогал нам писец, иногда также появлялся и второй из братьев-воронов, духовник Милостивейшего Государя.

Легат вызвал барона Таубера, и я знал, что феодал не будет в восторге от этого вызова. Когда он вошёл в комнату, я встал с места. Верона не посчитал нужным вести себя с подобной вежливостью. Таубер с грохотом придвинул себе стул и опёрся локтями на стол.

– Спрашивайте, – прорычал он. – И быстрее, потому что у меня есть дела и поважнее.

После предварительных формальностей легат приступил к соответствующим вопросам.

– Вы были при Светлейшем Государе во время первой битвы, не так ли?

– Был.

– Вы видели атаку наших рыцарей?

– Видел.

– Они атаковали в соответствии с волей императора?

– Нет.

– Так император им запретил?

– Да.

– Вы сказали – Верона посмотрел в документы: – «Они их сметут. Прежде чем подойдёт наша пехота, всё будет кончено». Это ваши слова?

– Да.

– Как давно вы служите Империи?

– Я пошёл на службу в возрасте пятнадцати лет. Так что скоро будет тридцать лет.

– В скольких битвах вы участвовали?

Таубер рассмеялся.

– Кто бы их считал? Я воевал в Италии, Андалусии и Дакии. Даже против сицилийцев и берберов.

– Значит, вы опытный воевода?

– По милости Божьей.

– Я думаю, что оценка ситуации глазами столь опытного вождя была более чем точна. Вы ожидали победы имперских войск?

– Как Бог свят!

– Все ли в окружении императора думали так же, как и вы?

– Конечно, – не раздумывая ответил он, потом закусил нижнюю губу. – Ну, не все... – добавил он.

– О, – театрально удивился легат. – И кто имел иное мнение?

– Капитан Маддердин, – ответил Таубер, и я был ему благодарен за использование моего нынешнего титула.

– Капитан Маддердин! – Выкрикнул Верона и замахал руками, словно хотел взлететь на стол. – Очень опытный командир, не так ли?

– Я сижу здесь, – напомнил я сухо. – И, как вашей милости известно, я не солдат, а лишь инквизитор.

– Конечно, конечно, – поддакнул легат. – Вернёмся к сути дела. Если вы были свято уверены в победе, господин барон, вы, опытный воин и командир, то следует ли нам предположить, что противник использовал средства, вам неизвестные, чтобы склонить чашу весов победы на свою сторону? Средства, о которых, как у рыцаря и дворянина, у вас не было ни обязанности, ни права знать? Поскольку трудно поверить, чтобы вы плохо оценили поле боя, не так ли?

Таубер нахмурил брови.

– Я не ошибся, – сказал он твёрдым тоном. – Это была победоносная битва. Только всё пошло не так, как надо.

По крайней мере, последние шесть слов из речи барона совпадали с моими ощущениями.

– Вот именно! – Верона широко развёл руками, а его губы растянулись в улыбке. Он напоминал сейчас задыхающегося карпа. – У нас есть показания участников этой битвы. Сообщения о необычайном тумане, покрывшем поле боя, стрелах, несомых крыльями демонов, о панике среди лошадей, о голосах, кричащих в воздухе, о липкой паутине опутавшей копыта лошадей. И так далее, и так далее. Короче говоря, мы знаем о действии мощной чёрной магии. Вы были свидетелем какого-либо из этих явлений?

– Светлейший Государь назначил мне место при своей персоне. Я не принимал участия в атаке.

– Однако наблюдали её с холма, не так ли?

– Так.

– Вас ничего не удивило?

– Лошади не могли разогнаться... – через некоторое время ответил Таубер.

– Ха! То есть речь идёт о липкой паутине, которая оплетала их копыта! Запишите в точности, брат, – обратился он к писцу.

– А разве луг, случайно, не был подмокшим? – Решил я заговорить.

– Дождь не шёл уже почти неделю, – быстро отозвался Верона. – Это у нас тоже есть в показаниях свидетелей.

Легат был прав. Дождя в этом районе не было уже шесть дней. Только до этого разразился ужасный ливень, который вызвал разлив близлежащей реки. И луг не успел высохнуть. Ваш покорный слуга тоже подготовился к допросу. Но я не собирался спорить.

– Что-то ещё, господин барон? – Верона посмотрела на Таубера.

– Их стрелы летели на невероятное расстояние.

– Крылья демонов! – Почти крикнул легат. – Если и вы это подтверждаете, господин барон, у меня уже нет сомнений!

– Ваша милость, имели ли вы когда-нибудь дело с валлийскими лучниками? – Спросил я.

– С валлийскими нет. Но я достаточно долго сражался против берберов и сицилийцев, – ответил он, глядя на меня суровым взором.

– Спасибо, господин барон, – учтиво ответил я.

Не могу сказать, не знал ли Таубер, или не хотел знать, что валлийцы были элитой среди лучников. Их не только обучали с детства, но кроме того валлийские ремесленники изготавливали невероятно сильные луки из испанского тиса, плечи которых были непривычно длинными, а правильная техника натяжения и выстрела требовала многих лет тренировки. Я подозревал, что берберы и сицилийцы в противостоянии с валлийцами имели столь же большие шансы, что и слепые щенки в борьбе с волкодавом.

– Си-ци-лий... – С высунутым языком записывал клерк.

– Зачем вы это пишете? – Рявкнул легат.

– Затем, чтобы я подписал протокол, – ответил я весёлым тоном, поскольку знал, что без моей подписи документ будет недействителен.

Я думал, что Верона яростно на меня посмотрит или позволит себе ядовитую реплику. Но нет. Он задал Тауберу ещё несколько вопросов, но он явно уже добился того, чего хотел: заверения опытного полководца, что битва была бы выиграна, и только сверхъестественные обстоятельства привели к поражению. Конечно, я был в состоянии опровергнуть эти абсурдные тезисы. Но зачем? Я и так посылал к епископу отчёты после каждого дня допросов, так что Его Преосвященство имел возможность узнать обе версии событий, и не было сомнений в том, какую из них он считает истинной. Я не собирался лезть на рожон, ибо это была не та битва, которой я мог бы выиграть. Мне вообще не нужно было задавать вопросов, лишь тихо сидеть, но я хотел, чтобы в официальных протоколах были зафиксированы также и мои высказывания. Те, кто потом будет анализировать документы, прекрасно поймут, о чём я говорил.

– Мастер Маддердин, – легат обратил на меня взгляд, – вы хотите задать какие-нибудь вопросы?

– Покорнейше благодарю, господин барон разъяснил нам всё необычайно подробно...

– Ну! – Таубер встал. – Надеюсь, вы найдёте виновников этого несчастья.

– С Божьей помощью, найдём, – пообещал ему легат, и в его голосе явно прозвучала зловещая нота.

– Однако осмелюсь…

Таубер посмотрел на меня как на собачье дерьмо и сел обратно с недовольным пыхтением.

– …с милостивого позволения господина барона задать ещё один вопрос.

– Только быстро, – рявкнул он.

– Если вы, ваша милость, были уверены в победе, то чем объяснить тот факт, что Светлейший Государь строго запретил атаковать и приказал ожидать прибытия пехоты?

Барон покраснел и грохнул кулаком по столу. Писец от испуга уронил перо под стол и нырнул следом в его поисках.

– Император, по милости своей, хотел дать другим командирам повод отличиться. Не соображения военной тактики подсказали ему ждать остальные войска, а щедрое желание, чтобы все генералы поучаствовали в победе! Ведь он не мог предвидеть, что Дюварре будет использовать заклинания! Только вы об этом знали!

– Я знал?

– Когда началась атака, вы заранее знали, что мы проиграем! – Таубер встал и наставил на меня указательный палец. Его лицо было уже таким красным, будто через минуту его должен был хватить апоплексический удар. Я видел пульсирующие вены на его висках.

– Запишите, – Приказал Верона клерку равнодушным тоном.

– Благодарю вашу милость, – сказал я – У меня больше нет вопросов.

– Он сказал... сказал... – барон тяжело дышал, – что поголовье рыцарей подвергнется значительному сокращению...

– Поголовье? – Неискренне удивился Верона. – Я всегда думал, что этот термин применяется для скота, а не для дворян.

– Благодарю вашу милость, – повторил я. Таубер ушёл, яростно посапывая, и тогда легат повернулся в мою сторону.

– Закончим на сегодня, – сказал он.

– Если не ошибаюсь, у нас ещё есть...

– Отложим на утро.

– Как ваша милость пожелает. – Я встал из-за стола.

* * *

Тем же вечером я получил указ императора, освобождающий меня от обязанности ведения допросов. Полный контроль над следствием получали легат Верона и его брат. Я попросил о милости аудиенции у Светлейшего Государя, но мне её не предоставили. Я попросил разрешения отъехать в Хез-Хезрон для получения указаний Святого Официума, но не получил и его. Вместо этого император дал согласие на проведение квалифицированных допросов, связанных с пытками. Братья Верона должны были быть на седьмом небе. Теперь они найдут ответы на все вопросы, а в протоколах противопоставят свою эффективность некомпетентности представителя Инквизиториума.

Риттер куда-то исчез, наверное, пил с горя, так что я в одиночестве сидел в нашей комнате. Я услышал стук.

– Войдите, – буркнул я и отхлебнул вина из кубка. Дверь приоткрылась, и внутрь вошёл Август Каппенбург. Я поднялся с лежанки.

– Чем я заслужил такую милость?

– Налей мне, – приказал он и сел на сундук. Дерево аж застонало под его тяжестью.

– Пожалуйста…

Он выпил на одном дыхании.

– Кислятина, – оценил он вино.

– Знаю, я должен был привезти вино с собственных виноградников, – пошутил я.

– Зайдите ко мне как-нибудь, инквизитор. Я покажу вам, как пьёт и что пьёт старое дворянство.

– Ловлю вашу милость на слове.

– Я тоже сражался под Шенгеном, – сказал он. Дружелюбно ткнул меня кулаком в подбородок. – На вашей стороне.

Не люблю, когда до меня дотрагиваются чужие люди, особенно столь лишённым уважения образом, но на этот раз я был слишком поражён, чтобы быть недовольным. Я поперхнулся.

– И не я один, – добавил он.

– На второй день… – начал я.

– На второй день мы ударили вам в тыл, – признал он. – Меня убедили, что этого хочет император. Такова жизнь...

– Ха, – ответил я, поскольку кроме этого слова больше ничего не приходило мне в голову.

Каппенбург погладил свои буйные бакенбарды.

– Печально, – подытожил он. – Слава Богу, что всё хорошо закончилось.

Наверное, он был прав, поскольку он не принимал во внимание несколько тысяч казнённых, трупы которых висели на окрестных деревьях пока не сгнили или не были полностью расклёваны птицами. Я, однако, не сомневался, что самоотверженность Каппенбурга была должным образом оценена. Может быть, именно отсюда появились у него те виноградники, которыми он мог похвастаться.

– Налей ещё, – приказал он снова, и я послушался.

– Мерзкое пойло, – заключил он, выпив до дна.

– Бог одарил меня менее чувствительным нёбом чем вашу милость.

– Что-то готовится, – сказал он, понижая голос. Прозвучало это как ворчание разбуженного медведя.

– Да, ваша милость?

– Что-то плохое.

– Братья Верона?

– Если бы только они.

– Обвиняют меня в некомпетентности? – Я фыркнул от смеха.

– Тебя обвиняют в колдовстве, дурак! – Я решил пропустить оскорбление мимо ушей, особенно учитывая, что, быть может, это было не совсем оскорбление.

– Я инквизитор.

– И что это меняет?

– Очень многое, господин. Я не подлежу юрисдикции…

– Забудь о юридическом лепете, – прервал он меня. – Я знаю, что против тебя готовят обвинительное заключение.

Понятно, что я заботился о собственной шкуре. Но я также понимал, что я человек слишком малозначительный, чтобы стать жертвой происков сильных мира сего. Если кто-то хотел ударить по мне, то в действительности он целился гораздо выше.

– Они заберут тебя на допрос, – сказал Каппенбург.

– Они не имеют права!

Я налил себе полный кубок, потом попотчевал и моего гостя.

– Вы уж простите... – извинился я за неучтивое поведение.

– Не имеют права, не имеют права, – повторил он. – На столе у палача ты, конечно, изложишь им свою точку зрения на вопросы законодательства.

– Очень смешно.

– Ты должен защищаться, – сказал он. – Есть люди, которые тебе помогут, но не здесь и не сейчас. Возвращайся в Хез.

– Вы отдаёте себе отчёт, господин, что побег может быть сочтён признанием вины? Светлейший Государь прямо запретил мне покидать крепость. И объясните, будьте любезны, почему влиятельный вельможа заботится о жизни и здоровье инквизитора? Ибо я не верю в угрызения совести после Шенгена.

– Ну и правильно, – согласился он. – Я слышал о тебе раньше, Маддердин, и я слышал, что ты друг друзей. У некоторых из вас, инквизиторов, есть правила и законы, которые вы строго соблюдаете. Как вы думаете, хотим ли мы заменить домашних собак стаей бешеных волков?

– Я не до конца приручён, – проворчал я.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Ты знаешь, что не было никакого колдовства, а были лишь допущены обычные идиотские ошибки, которые могут возникнуть, и возникают, на любой войне. Я не хочу, чтобы моих людей допрашивали, я не хочу, чтобы им внушали, что они видели демонов и были одержимы чёрной магией. Я не хочу, наконец, чтобы их начали жечь. Бог наказал нас за чрезмерную уверенность в себе. Вот и всё...

– Трудно не согласиться с вашей милостью. Могу ли я спросить вашу милость: вы принимали участие в атаке?

Он покивал головой.

– А что мне оставалось делать? – Спросил он с отчётливой яростью в голосе, но эта ярость не была направлена против меня. – Остаться в тылу, чтобы меня потом называли трусом или заячьей шкуркой? Ты никогда не был в атаке, Маддердин. Ржание лошадей, крики, хлопанье знамён. Достаточно, чтобы один, двое, трое вырвались вперёд... Остальные идут за ними. – Он закрыл глаза, будто вспоминая, что происходило во время боя.

– Так вы не верите в колдовство, господин?

– Конечно, верю. – Он размашисто перекрестился. – Как можно не верить? Но я не собираюсь искать колдовство там, где торжествует человеческая неосмотрительность.

От меня не укрылось, что Каппенбург, несмотря на ужасающий внешний вид оборотня-людоеда, был человеком, наделённым куда более гибким умом, чем может показаться на первый взгляд.

– Они не могут вот так просто взять на допрос инквизитора. – Я вернулся к предыдущей мысли, ибо именно в этой теме я был кровно заинтересован. – Особенно когда сами инквизиторами не являются. Спасибо вам за заботу, господин, но не думаю, чтобы сейчас мне что-то грозило.

– Маддердин, ты идиот! – На этот раз он ткнул меня в грудь вытянутым пальцем. Он был силён, надо признать, поскольку я с трудом подавил гримасу боли. – Они сначала соберут свидетельства, потом найдут им объяснения. Ты не видишь, что всё рушится? Принципы, порядок, правила... Это война, человече! А указами, законами и параграфами можешь теперь жопу подтереть!

– Без закона мы лишь свора грызущих друг друга хищников, – процитировал я фразу, которую некогда услышал.

– Очень верное наблюдение! – Я даже не почувствовал в его голосе иронии. – Налей-ка своей кислятины. – Он посмотрел в сторону кувшина, потом опять обратил взгляд на меня. – Так что хищники сожрут тебя, Маддердин, а потом, возможно, скажут: «Гвозди и тернии! Мы совершили процедурную ошибку». По крайней мере, получишь посмертное удовлетворение.

– Чего вы вообще от меня хотите? – Спросил я усталым тоном. – Вы хотите мне сказать, что я по шею в дерьме? Сам об этом знаю. Вы хотите сказать, как из этого дерьма вылезти? Тогда внимательно вас слушаю...

– А где ваш приятель комедиант? – Каппенбург сменил тему.

– Определённо, пьёт или портит девок… Как всегда.

Он ударил меня по щеке. Сильно. Так быстро и неожиданно, что я не успел заслониться. В первом порыве я хотел прыгнуть на него и научить, что никто не бьёт инквизиторов безнаказанно, но холодная кровь взяла верх.

– Если захотите ткнуть меня кинжалом, то не стесняйтесь, господин, – попросил я сварливо.

Он рассмеялся, обнажая белые и ровные лопаты зубов.

– Это для того, чтобы ты очнулся, Маддердин. Твой друг не пьёт и не трахает девок, а только выкладывает твои вины перед отцом Вероной. Твои, – повторил он, чтобы у меня случайно не возникло впечатление, что он оговорился.

– Это... разумно, – ответил я, понимая тот факт, что дворянин может оказаться прав.

– Ра-зум-но… – Посмаковал он высказанное мною слово. – Да-а, именно так…

– Хорошо, господин Каппенбург. Вы пришли сюда, пооскорбляли меня и побили. – Дворянин заржал при последнем слове. – Давайте играть с открытыми картами: почему Светлейший Государь это допускает? Как думаете?

– А что, он должен любить вашего епископа? Хокенстауфы всегда хотели держать всё в своих руках. Вы спорите с папством, он будет вас мирить. Вообрази себе хотя бы, как сильно обвинение капитана епископской гвардии в ереси и колдовстве подорвёт престиж Официума. Светлейший Государь не даст никому выиграть, но тобой, вероятно, пожертвуют...

Я покивал головой, ибо мои подозрения двигались схожим путём.

– Видите... – сказал он после минутного размышления. – Писание гласит: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Но их не интересует истина. Так я теперь должен верить в магию и колдовство? Ждать, пока они решат обвинить моих солдат, придворных, а затем и меня самого, из-за того что эти обвинения послужат им для продолжения игры?

– Вы пришли не только от своего имени, не так ли? – Мне не нужно было дожидаться ответа. – Что я могу, господин Каппенбург? Что я могу? – спросил я и сам понял, насколько жалко звучит этот вопрос.

– Вы предсказуемы, Маддердин. Вы руководствуетесь законами и правилами. Вы создаёте порядок, каким бы он не был, но порядок. А я боюсь, что ваши оппоненты алчут лишь хаоса.

– Повторю вопрос: что я могу, господин Каппенбург? – Он склонился ко мне. Наши лица оказались теперь так близко, что я, если бы захотел, мог бы схватить его зубами за бакенбарды.

– Напиши письмо. Пусть епископ пришлёт инквизиторов. Это твоя единственная надежда.

– Прошу его всё это время, – ответил я. – Ничего из этого не выйдет.

Несмотря на весь драматизм ситуации, меня забавлял тот факт, что благороднорождённый господин считает приезд инквизиторов спасением от проблем. Только я знал, что Его Преосвященство не вмешается в эту авантюру. Хотя, учитывая слова Каппенбурга, определённо должен бы. Я должен был помочь себе сам. Как всегда.

– Забудьте о епископе, – сказал я. – Подумайте лучше, что мы, здесь и сейчас, можем предпринять?

Он застучал пальцами по крышке сундука. Забавно, только сейчас я заметил, что у него даже пальцы волосатые. Если бы он родился в крестьянской семье, либо родители выбросили бы его в лес, либо соседи забили кольями. Однако были какие-то преимущества в благородном происхождении...

Я вдруг подумал, что есть ведь кое-кто, кто может мне помочь. Эния, любовница императора, служащая Внутреннему Кругу Инквизиториума. Конечно, было много способов известить кого надо о проблемах, которые возникли в Хабихтбурге. Обращение к мощи Круга не входило в число безопасных задач, но я бы скорее предпочёл сделать это, чем играть против легата и его брата. Только, к сожалению, у меня не было возможности добраться до прекрасной убийцы, и, кроме того, в сложившейся ситуации такая попытка могла навредить как ей, так и мне.

– Анна, княжна из Трапезунда, вы знаете её, не так ли? – Спросил я.

– Кто не знает любовницу императора? Ба, многие хотели бы узнать её поближе...

– Передайте ей сообщение, – попросил я. – Пусть соизволит со мной встретиться...

– А что это даст? Если ты думаешь, что…

– Только передайте сообщение, – повторил я с нажимом в голосе. – Больше ничего.

Он покачал головой и встал с сундука.

– Если ты хочешь именно этого. – Он ещё раз повернулся ко мне с порога.

– Когда я смотрю на всё это, – он покачал головой жестом, который показался мне беспомощным, – на Империю словно пал злой рок... Тьфу, тьфу, к лешему! – Он сплюнул через плечо.

Потом он вышел, не потрудившись даже кивнуть мне головой на прощание.

Злой рок? Я не хотел даже думать об этом. Теперь интересно было одно: справедливо ли Каппенбург подозревал Риттера? Я думал, что, скорее всего, справедливо, ибо вера в человеческую преданность и храбрость была в моём случае не особенно развита. Особенно когда речь шла о человеке вроде Хайнца Риттера. Я доверял ему достаточно, чтобы знать, что он не предаст меня по своей воле, но я не поставил бы и ломаного гроша, что он не даст нужных показаний как только его к этому принудят. Что, впрочем, очень правильно. Для чего было бессмысленно страдать, если с помощью палача следователи и так вытянули бы из него всё, что только захотели? Если обвинения Каппенбурга были справедливы, то, скорее всего, Риттер не вернётся ни сегодня, ни на следующую ночь в нашу комнатку. Хотя... с другой стороны, легат и его брат могли поступить совершенно иначе. Хайнц вернётся ко мне и честно признается, что его допрашивали. Признается именно для того, чтобы не вызывать подозрений, потому что, в конце концов, в замке уже допросили десятки людей, и в самом факте допроса не было ничего удивительного. Тем более ничего удивительного не было в допросе человека, который, во-первых, наблюдал за атакой с императорского холма, а во-вторых, как художник, был одарён чувством наблюдательности куда выше среднего.

Мне было интересно, сколько времени отделяет меня от ареста. С равной вероятностью это мог быть день, неделя или несколько недель. Всё зависело от того, насколько полны решимости братья Верона и сколь сильной поддержкой они располагают. Конечно, человек добродушный и верящий в светлые стороны человеческой природы понадеялся бы, что Светлейший Государь не забыл, что я оказал ему услугу, помогая спасти его жизнь. К счастью, я не был ни добродушным, ни верящим в светлые стороны человеческой природы. И этот здоровый подход к миру и ближним мог только уберечь меня от разочарований. Потому что рано или поздно нас предаст каждый, и единственное, чего мы можем достичь, - это отсрочить измену либо её предотвратить. К сожалению, в данном конкретном случае я мог лишь ждать, когда главные игроки переместят на шахматных полях пешку с вырезанным на ней именем бедного Мордимера.

Риттер вернулся только ночью. Навеселе, но не пьяный.

– Меня допрашивали, вы представляете? – Крикнул он с порога.

Значит, всё так и есть, подумал я.

– И что тут особенного, – буркнул я.

– Но что я там знаю… – Он повалился на лежанку рядом со мной. – Выпьем ещё?

– Почему нет, Хайнц? Рассказывайте.

– Что там рассказывать? – Он мощно глотнул из фляжки, потом подал её мне. Он говорил, как мне, по крайней мере, показалось, неестественно громко. – Туман видели? Крылья демонов видели? Паутина оплетала конские копыта? И так далее, и так далее...

– Ну и?

– Что мне оставалось делать? Я сказал, что никогда не буду возражать против мнения нашей святой Церкви. – Он захохотал. – Ну, пейте, пейте и идёмте спать.

Я осушил фляжку до дна.

– Спокойной ночи, господин Маддердин, – сказал он так громко, словно лежал в другой комнате, а не на той же самой лежанке.

– Добрых снов, Хайнц, – отозвался я.

Несколькими молитвами позже я почувствовал, как Риттер придвигается ко мне. Я почувствовал его дыхание на моей щеке.

– Я вас предал, – прошептал он. – Сказал им всё, что только хотели.

– Что именно? – Я повернулся на бок и тоже тихо шептал ему в ухо, так что, наверное, мы выглядели в данный момент как жаждущая близости пара влюблённых.

– Что вы - чернокнижник, еретик, богохульник и содомит, – пояснил он, и я скривился при последнем слове, хотя в темноте этого никто и не мог увидеть. – Что хулите нашу святую Церковь и Милостивого Государя, что вы были шпионом палатина... – Он громко проглотил слюну. – Меня пытали...

– Разве?

– Ну, не до конца, – снова зашептал он чуть погодя. – Показали мне инструменты и объяснили их действие…

– Вы правильно поступили. – Я кивнул головой.

– Что?! – Он определённо не ожидал услышать из моих уст эти слова.

– Вы правильно поступили, – повторил я. – Так или иначе, они бы вытянули из вас всё, что хотели, только, безусловно, вы бы уже не покинули тюрьму на собственных ногах. Вы не могли бы мне помочь в любом случае. Предав меня, вы помогли хотя бы самому себе. Я рассердился бы на вас, если бы вы поступили иначе.

– Правда, правда? – Он не мог поверить своим ушам. – Вы не держите на меня зла? Не хотите отомстить?

– Мастер Риттер, – я похлопал его по плечу, – вы с ума сошли? Разве в моей ситуации что-то изменилось бы, если бы вы дали запытать себя до смерти? Задумайтесь на минутку. Будьте честны и лояльны к новой власти. Тогда, может, и уцелеете.

Хайнц, однако, был благородным человеком. Человек подлый никогда не признался бы в том, что он сделал. А ведь он рисковал. Во-первых, вызвать мой гнев, во-вторых, что я выдам допрашивающим что он рассказал об их интриге. Он не повёл себя как герой, но героев бесполезно искать в наши подлые времена. После известных героев остаются гробницы или курганы, после неизвестных героев – быстро исчезающие круги на поверхности навозной жижи или ямы, вырытые в свежей земле. Не стоит умирать за яму в свежей земле... Я свято верил в слова, которые говорил перед лицом Светлейшего Государя. В слова, гласящие, что «храбрые не живут вечно, но трусы не живут вовсе». Только иногда нужно выбрать подлую жизнь, чтобы когда-нибудь ещё, в будущем, получить шанс на героическую смерть. И нужно знать, когда вы достойный восхищения герой, а когда достойный лишь жалости дурак. Риттер знал разницу.

И очень хорошо.

* * *

Каппенбург отлично справился. На следующий день после нашего разговора меня ожидало письмо от Энии, сообщающее, что сегодня вечером меня проведёт в её покои верная служанка.

Убийца ждала меня, одетая лишь в длинную белую ночную рубашку. Она была с распущенными волосами и лежала на широком ложе с балдахином. В руке она держала кубок из чистого золота, инкрустированный драгоценными камнями.

– Здравствуй, мой инквизитор, – произнесла она ласково. – Что такого важного случилось, что ты попросил меня о встрече? Тебя тяготит неодолимое желание угасить похоть, – она погладила себя по груди с игривой улыбкой, – или другие дела?

– Скоро тебе не удастся меня угасить, если меня отправят на костёр, – сказал я.

Она рассмеялась.

– Ты ищешь здесь помощь, а не удовольствие, – ответила она. – Жаль, ибо второе было бы легче.

– Легат пытается обвинить меня в…

– Подожди, – прервала она меня. – Ещё успеем поговорить. А пока иди сюда.

Во-первых, человеку, в чьих руках находится ваша судьба, не отказывают, во-вторых, Эния была так прекрасна, что отказать ей было бы грехом. Перед глазами у меня был образ другой женщины, но чем навредило бы лечь рядом с ней.

– Выпей, дорогой…

Она приложила чашу к губам, потом приблизилась ко мне. Я выпил вино из её уст. Уже миг спустя я почувствовал, что что-то не так. Очень не так.

Когда я очнулся, мой взгляд упал на свечу, стоящую в изголовье кровати. Эния только её зажгла, а теперь свеча сократилась наполовину. Таким образом, я пробыл без сознания достаточно долго.

– Что это за яд? – Спросил я, обращая взгляд на убийцу, которая сидела в кресле с высокой спинкой. Она поджала ноги, чтобы защитить босые ступни от холодных камней пола, и внимательно смотрела на меня.

– Не тот, который ты бы знал или умел распознать, – ответила она. – Хотя я предпочла подстраховаться.

Она говорила, конечно, о способе, которым подсунула мне яд. Ибо кто ожидает, что получит его из уст любовницы? Сама она, должно быть, была к нему устойчива. А может, яд действовал лишь через некоторое время, или же взять вино в рот, а потом быстро избавиться от него, не было опасно? Так или иначе, ответ на этот вопрос была не важен ни в малейшей степени. Важно было только одно: почему убийца, служащая Внутреннему Кругу (который, как я думал, был ко мне в определённой степени благосклонен) решила лишить меня сознания? Что произошло в то время, когда я лежал без памяти и без чувств?

Я пошевелился. Сначала осторожно сдвинул одну ногу, потом приподнялся на локте. Как ни странно, мне не было больно, так что яд не оставлял видимых следов. Я осмелился на большее и приподнялся на подушках, лежащих в изголовье. Только теперь я увидел, что произошло в комнате.

– Почему? – Спросил я, глядя на окровавленное тело императора. Его ударили по крайней мере три раза: в грудь, в шею, и один раз лезвие скользнуло по щеке и челюсти, оставляя красную борозду.

Эния смотрела на меня холодным взглядом.

– Почему? – повторила она. – Потому, что мы несём с собой ветер великих перемен, Мордимер. А кто не с нами, тот будет сметён. – Она дунула на раскрытую ладонь.

Я посмотрел на пораненное лицо бедного Хокенстауфа и подумал, что он такая же никчёмная пешка, как и ваш покорный слуга. Только он полагал, что он игрок... Риттер сказал: «С шахматной доски исчезнут башни, кони и слоны. Останутся пешки, которыми намного проще управлять». Он не предусмотрел одного. Что с шахматной доски исчезнет также и король. А рукой игрока должен был с этих пор стать Ватикан.

Позволено ли было Светлейшему Государю умереть в неведении о понесённом поражении? Какой удар был первым? В сердце, в шею, или, может быть, тот взмах, который искалечил лицо? Если он умер не сразу, то что он чувствовал, видя, что погибает от руки женщины, которую любил?

– Бедный, бедный сукин сын, – прошептал я, и это должно было сойти императору за эпитафию. Потом перевёл взгляд на Энию. – Так кому ты на самом деле служишь?

Она встала с кресла, вздрогнула, когда босые ноги коснулись пола, подошла и прижалась ко мне.

– Если тебя это утешит, знай, что мне жаль. – Она подняла глаза. – Очень жаль, Мордимер. Не из-за этого, – я понял, что она имеет в виду императора, – а из-за тебя.

Она погладила меня по щеке.

– Все тебя использовали, бедный Мордимер. Все тобой играли. Ты не мог пережить эту партию. Если бы не я, то кто-нибудь другой. Хотя... у тебя ведь был выбор, не так ли?

Я согласился с ней. Мне был дан выбор. Я мог вопреки своим убеждениям и вопреки своей вере встать на сторону победителей. Но иногда лучше быть преданным, чем предать самому...

– Тебе не удастся. – Я покачал головой. – Мариус и его люди... Они доберутся до тебя.

Я сказал так, не зная, что за всей интригой не стоит именно Внутренний Круг. Однако я понятия не имел, какими целями он мог руководствоваться, убивая императора и сваливая вину на одного из инквизиторов. Ван Бохенвальд был человеком, которому я не только был обязан жизнью, но также верил, что, хотя в работе он и руководствуется неизвестными мне мотивами, мотивы эти вполне согласуется с нашей верой.

–У Мариуса теперь будут большие неприятности, – она усмехнулась, будто видение Ван Бохенвальда, удручённого тревогами, казалось ей забавным. Несмотря на необычайную серьезность ситуации, я не мог не заметить, как очаровательно она выглядит, когда улыбается. И я уже знал, что она предала своих хозяев.

– Что теперь? Убьёшь меня?

– Меч Господень, откуда эта безумная идея?! Инквизитор, который убил императора, всем нужен живым. Двое твоих людей уже сидят в подземельях, а с утра расскажут о том, что ты занимался колдовством и поносил Светлейшего Государя. Я подозреваю даже, что их не нужно будет к этому принуждать. Может, не стоило вешать их товарища? То же самое свидетельствовал, впрочем, и твой друг комедиант, и, определённо, найдётся ещё много других свидетелей...

Я долго молчал, размышляя над всеми последствиями, которые могло вызвать подобное событие.

– Ты предашь всех, – пообещала она. – Братьев инквизиторов и епископа. Не будет больше Святого Официума.

Она могла оказаться права. Иногда даже падение такого крошечного камешка, как ваш покорный слуга, может вызвать лавину на большом склоне. Кроме того, Инквизиториум был силён и богат. А на его власть и богатство давно уже многие точили зуб. Любой повод был хорош, чтобы расправиться с ненавистным врагом. Что уж говорить, когда в игру вступало поражение армии и смерть самого императора...

– Когда разверзнется ад на земле, ты сможешь себя поздравить, – заговорил я в конце концов. – Сможешь сказать: да, это сделала именно я.

– Я рассчитываю на подобный поворот дел. – Она улыбнулась.

– Гвозди и тернии! – Не сдержался я. – Что тебе обещали за предательство?

– Свободу. – Сейчас у неё был тихий, мягкий и мечтательный голос. – Дом на берегу моря и клятву, что обо мне никто никогда не вспомнит.

– Если ты думаешь, что кто-то сдержит обещания, данные шлюхе и убийце, ты ещё глупее, чем я думал. Кроме того... я буду помнить, – пообещал я.

Она не дала после понять по себе, что слова «шлюха» и «убийца» хоть в малейшей степени её задели.

– Тебя уже нет, – в её словах я почувствовал ноту непритворной печали. – Я хотела бы быть с тобой, – добавила она через некоторое время. – Правда...

– Но вскоре, однако, подвернулась возможность меня выгодно продать...

– Вот именно, – она вздохнула. – У меня только одна просьба, Мордимер, – сказала она через некоторое время. – Не думай обо мне слишком много, когда меня уже не будет с тобой.

Я приподнялся и посмотрел ей прямо в глаза.

– Я не думал о тебе даже тогда, когда ты была со мной.

Ох, поверьте, любезные мои: это её задело! Лицо Энии осталось вроде таким же, но я заметил подёргивание ключиц, так, будто по её телу прошла внезапная дрожь.

– Так или иначе, – она пожала плечами, – прощай.

Потом она начала громко и отчаянно звать на помощь.

Эпилог

Я сбежал. Я мог пытаться её убить. Но я имел в себе достаточно смирения, чтобы верить, что Эния без труда могла справиться с инквизитором Его Преосвященства. В конце концов, она – убийца Внутреннего Круга, которую обучали искусству убивать. Что в этом противостоянии мог противопоставить я, которого обучали искусству понимать и любить ближнего и который прибегнет к насилию только в исключительных ситуациях? И даже если бы мне удалось? Как я объяснил бы страже или судьям (если бы до суда вообще дошло, в чём я сомневаюсь), что я с окровавленным клинком стою над мёртвыми телами императора и его возлюбленной княжны? Так что я сбежал и бежал замковыми коридорами, не зная, что делать. Я был словно заяц, против которого объединились борзые, волки и лисы, который убегает, только чтобы получить передышку, не помышляя даже о том, чтобы избежать гибели. Никогда, любезные мои, вы не захотите оказаться в подобной ситуации. Чувствуя, что мир, с которым вам до сих пор удавалось лучше или хуже уживаться, вдруг превращается в трясину.

Я наткнулся на короткую винтовую лестницу, сбежал по ней и вдруг увидел, что зашёл в тупик. Я выругался. Долго и грязно. Я уже собирался развернуться, когда увидел его. Он стоял в тёмном углу коридора. Худощавый, сутулый человечек, одетый в серый балахон. Я видел его неоднократно, как в таком виде, как и в совершенно другом. Я видел его в сиянии ослепительной белизны и с распростёртыми крыльями. Я видел его, карающего грешников и сохраняющего их жизни. Я видел, как его прикосновение обжигало моё тело до костей, и я видел, как то же самое прикосновение лечило нанесённые раны. Когда-то я боялся его больше, чем самой смерти, теперь страх был смешан в равных пропорциях с уважением и любовью. А может быть даже, страха было всё меньше и меньше? В конце концов, когда-то он, защищая меня, бился с Падшим Ангелом, а ещё позже мы говорили о чём-то... Я не до конца помнил о чём, знал только, что было это очень грустно и очень важно. Только иногда, во снах, мне казалось, что я помню слова этого разговора, но после пробуждения все они исчезали, словно слёзы под дождём.

– Мой господин. – Я преклонил колено, стараясь успокоить дыхание.

– Встань, Мордимер, – приказал он. – Час пробил, – сказал он почти с грустью. – Ничто и никогда уже не будет таким, каким было когда-то...

Я ничего не ответил, ибо что я мог сказать? Где-то вдалеке я слышал громкие и яростные крики стражи. Мой Ангел-Хранитель протянул мне руку.

– Возьми мою руку, Мордимер, – приказал он. Я боялся этого прикосновения, но знал, что у меня нет другого выхода, кроме как послушаться приказа. Пальцы Ангела были сильными и тёплыми. Я почувствовал облегчение при мысли, что на этот раз они не выжгут на мне след, словно раскалённое добела железо.

– Посмотри мне в глаза.

– О, нет! – подумал я. – Я не хочу утонуть в лабиринтах безумия, которые находятся в их глубинах!

– Посмотри мне в глаза, – повторил он, и в голосе его было, кажется, что-то вроде просьбы.

Я поднял взгляд. Серо-голубые напряжённые глаза. Я не нашёл в них, к счастью, ничего из того, что я запомнил по предыдущим встречам.

– Я не наврежу тебе, – пообещал он. – Хотя и не до конца знаю, что является вредом, а что благом.

– Я верю тебе, мой господин, – ответил я и почувствовал, что моё сердце бьётся как у пойманного кролика.

– Расскажи им обо всём, – приказал Ангел. – Передай, что час пробил.

Я не знал, о ком он говорит, но не успел спросить. Вдруг я потерял сознание. Это не было похоже на обморок, когда за мгновение перед падением в темноту ты знаешь, что теряешь сознание. Это было словно кто-то мгновенно опустил перед моими глазами чёрный занавес. Я не помнил ничего из того, что произошло позже. Пока не увидел над собой настоятеля монастыря Амшилас. У него было усталое лицо, но его глаза, казалось, сияли подобно небу в безоблачный летний полдень.

– Что вы здесь делаете, отче? – Спросил я слабым голосом.

– Может быть, я должен спросить тебя о том же. – Он мягко улыбнулся. – Что привело мастера Инквизиториума в монастырь Амшилас?

– Где? – Очумело отозвался я. – Ведь я... – Я огляделся вокруг и увидел, что нахожусь в монашеской келье. – Я... я был... в замке Хабихтбург.

Кто-то, стоящий за спиной настоятеля, нетерпеливо фыркнул.

– Это магия папистов! – Услышал я полный злости голос. – Это шпион!

– Мордимер не шпион папистов, – спокойно ответил аббат. – Правда, сын мой?

– Конечно же, нет. – Я сглотнул слюну. – Вы же знаете, отче.

– Я знаю. – Он кивнул головой. – Однако твоё прибытие в монастырь было, по меньшей мере, удивительно. Ты приземлился с громким стуком, – я услышал тень веселья в его голосе, – на полу в трапезной, в то время, когда мы только что закончили благодарить Господа за дары, которыми он нас наделяет.

– Его не было со мной? – Спросил я, как только переварил слова настоятеля.

– Кого, дитя моё?

– Ангела, – шепнул я в ответ. – Его не было, да?

– На допрос его! – Снова услышал я тот же нетерпеливый голос. – Тогда всё и узнаем.

Аббат обернулся, и я увидел, что его лицо напряглось.

– Мы не отправляем на пытку друзей монастыря, – сказал он твёрдо и вернулся взглядом в мою сторону. – Ну, по крайней мере, не слишком часто, – добавил он, и именно эти слова не до конца меня успокоили. – Расскажи нам всё, что знаешь, и обо всём, что помнишь.

Раз он требовал, я рассказал. Я не пытался говорить красивым языком и приукрашивать или замалчивать факты, как я делал это в отчётах для епископа Хез-Хезрона. Я говорил с полной искренностью и без мелких сокрытий или искажений. Я надеялся, что мне поверят, хотя по мере того, как продвигался рассказ, для меня самого он звучал всё менее и менее правдоподобно. Может быть, я сумасшедший? – В какой-то момент задал я себе вопрос. Может быть, всё, что происходит, рождается только в моём воспалённом уме? Я закончил и я вздохнул.

– Бог мне свидетель, что я рассказал всё, что знаю, и всё, о чём помню. Он велел рассказать вам всё это и велел вам передать, что час пробил.

– Час пробил, – повторил мои слова столь недружелюбный ко мне ранее монах, но сейчас в его голосе я слышал только страх и печаль.

– А значит, мы обречены, – спокойно заключил настоятель. – Когда-нибудь это должно было случиться. Наша судьба была предсказана за много лет до того, как кто-либо из нас родился. – Он тяжело вздохнул.

– У вас же есть монастырь, Круг, шпионы! У вас есть сила! – Закричал я, не обращая уже внимания на тайну, окружающую Внутренний Круг Инквизиториума.

– Как долго мы можем сопротивляться соединённым силам империи и папства? – Спросил он. – Рано или поздно они пришлют нам папский указ, требующий послушания. А когда его не добьются, отправят армию. Ибо не будет уже Инквизиториума, который защитит нас мощью своего имени. Ибо там, в Риме, разлеглась Великая Блудница, там из моря выходит Зверь, имеющий десять рогов и семь голов, и на рогах его десять бриллиантов, а на головах его имена богохульные.

– Проклятые паписты! – Рявкнул один из монахов. – Зачем папа это делает? – Внезапно в его голосе вместе с гневом прозвучали печаль и недоумение.

– Война с Богом начинается: победит Бог, когда пробьёт час, – ответил аббат. – Мы ещё не готовы к войне с открытым забралом. Теперь эти стены окружены врагами. Нам не победить тысячных армий, не разбить пушек и осадных машин. Мы поляжем... А может, вернее, скажем по-другому: полегли бы. Как цветок под лезвием жнеца. Беда только в том, что завтра и послезавтра мир будет иметь проблемы поважнее, чем взятие Амшиласа. Амшиласа, который никогда и никто получить не должен!

Он поднялся с места.

– Уже пробил час, брат Феодосий, – объявил он грустно. – Час освободить из темниц Посланников. Час выпустить Чёрный Ветер. Грядёт Очищение.

Монах, к которому обращался настоятель, выступил на шаг вперёд. У него было почти белое лицо, и я был уверен, что это не была врождённая бледность кожных покровов.

– Отец... – голос его дрожал. – Разве отец...

– Да, я уверен, – отозвался аббат. – Начинай во имя Божие!

Я понятия не имел, о чём идёт речь, но был уверен, что сейчас в присутствии вашего покорного слуги принимаются решения необычайной важности. Только подумать, что я всегда хотел всего лишь жить в спокойной тени!

– Отче, – в голосе брата Феодосия слышалась почти мольба, – во имя Бога живого...

– О да, брат, именно так, – прервал его настоятель. – Во имя Бога живого, делай, что тебе приказано! Во имя Бо-га жи-во-го, – повторил он, чётко выделяя каждый слог.

– Это правда должен быть я, отец мой? – Монах почти плакал.

Аббат погладил себя по бороде и вздохнул.

– Ты всегда знал, что тебя ждёт задание. И ты принял предназначенную тебе судьбу... В надежде, что момент выбора никогда не придёт. Но, он наконец, пришёл. При вашей жизни и моей жизни, о чём я искренне сожалею, ибо я бы предпочёл, чтобы перед подобным испытанием стояли будущие поколения, а не мы. Примешь ли ты крест на свои плечи или отринешь Господа? Примешь тридцать серебряников спокойной совести?

Мгновение они стояли друг напротив друга. Аббат, глядящий с грустью в глазах прямо на Феодосия, и Феодосий, всматривающийся в изношенные носки своих сандалий.

– Тогда выбери человека, который сделает это вместо тебя, и возьми на свои плечи его грех, если не можешь взять свой собственный, – добавил настоятель.

На мгновение моё горло сжал страх, что испуганный взгляд Феодосия повернётся в мою сторону, и монах скажет: «Он, пусть он исполнит волю Господа». Но потом я успокоился. Это дело монастыря. Я был лишь случайным свидетелем беседы, содержание которой не понимал. Вдруг испуганный взгляд Феодосия повернулся в мою сторону, и монах крикнул:

– Он, пусть он исполнит волю Господа!

Моё сердце застыло. Но аббат лишь рассмеялся. Печальным был этот смех.

– Ты должен указать на одного из нас, – сказал он. – Или, – его голос затвердел – сделай, наконец, то, к чему тебя готовили все эти годы! Брат, – он сделал шаг в сторону Феодосия – делай, что приказано, или убирайся из моего монастыря!

Монах отступил на шаг, потом ещё и ещё на один. Рухнул на колени с грохотом и плачем, рвущимся из глубин сердца.

– Я не справлюсь, отец! Как Бог свят, не справлюсь! Я не возьму этот крест на свои плечи!

Настоятель кивнул двум братьям-послушникам.

– Выведите его за ворота, – приказал он. – И заберите рясу, которую он не достоин носить.

Феодосий даже не сопротивлялся. Они вытащили его, громко плачущего, стенающего и умоляющего о прощении. Аббат посмотрел на одного из монахов, стоящих перед нами.

– А каково твоё решение, брат Зенобиус?

Тучный мужчина с седым венчиком волос, окружающих красную лысину, выступил из ряда.

– Более тридцати лет я знаю свой долг, – сказал он твёрдо. – И я не отступлю в час испытания.

– Научил ли тебя Феодосий всему, что надлежит знать?

– Да, отец. Чёрный Ветер для меня не секрет. – Аббат покивал головой.

– Так делай, что было решено, – приказал он. Я увидел, какое старое, грустное и усталое у него лицо.

Зенобиус склонил голову, после чего повернулся и ушёл быстрым шагом.

– Пойдёмте на ужин, милые братья. – Аббат широко развёл руки. – Пригласим на него всех, кто присутствует в монастыре. Братьев-послушников, гостей... Пусть кто может веселится сегодня за нашим столом, ибо завтра нас ждёт мир, которого ни я, ни вы никогда не хотели. Доставайте из погребов лучшие вина! Пусть красуются на нашем столе хрупкие птицы, сочная свинина, нежные раки, ароматная баранина!

– Сейчас пост, – осмелился заметить один из монахов.

– Поститься мы будем с завтрашнего дня, – решил настоятель, – И не постом живота, а постом сердца. Сегодня Господь нам простит...

В трапезной сидели все монахи, наравне с младшими братьями, которые, как правило, ели в зале при кухне. Присутствовало и несколько гостей монастыря. Я заметил обрюзгшего дворянина, одетого в красное, и несколько неприметных мужчин, одетых в серые кафтаны. Я подозревал, что это шпионы Амшиласа, возможно, находящиеся здесь для того, чтобы отдать отчёты или получить следующие задания. Настоятель почтил меня местом рядом с собой.

Когда мы закончили долгую молитву, он сказал:

– Ешьте и пейте, дорогие дети! Веселитесь, а я именем Господа нашего прощаю вам несоблюдение поста.

Повара приготовили изысканные блюда, из монастырских подвалов достали вина наилучшего качества. И, тем не менее, хотя и не все знали, что произошло что-то плохое, это предчувствие грядущих событий омрачало радость. Никто не говорило вслух, все лишь шептались, будто в повышении голоса было что-то неправильное. Некоторые из блюд выносили на кухню почти нетронутыми, в кубках и чашах не убывало вино.

– Печальное это пиршество, – вздохнул аббат, обводя взглядом сидящих в трапезной.

Трудно было не согласиться с этим утверждением.

– Даст Бог, дождёмся более весёлых, – ответил я.

Вдруг на другом конце стола я увидел фигуру, которая показалась мне знакомой. Я подождал, пока она не повернётся в мою сторону, и теперь у меня уже не было сомнений.

– Отче... – Я повернулся к настоятелю.

– Да, да, – сказал он, зная, на кого я смотрел. – Поверь мне, однако, что теперь она достойна любви Господа. А её знания, – он с восхищением причмокнул, – превзошли наши самые смелые ожидания.

– А её любимый? А маркграф?

– Не был нам нужен.

– Вы убили его?

Он повернулся в мою сторону, и впервые я увидел гнев на его лице.

– Ты задаёшь слишком много вопросов, парень. – Я выдержал его взгляд.

– Простите, отец, – заговорил я через некоторое время. – Позвольте, я перейду к другому вопросу. Я знаю, снова знаю, что не должен спрашивать... Но сами понимаете, что есть человек, которому я обязан жизнью. Его предали, не так ли?

– Я понимаю, каков истинный смысл твоего вопроса, Мордимер, – ответил он через некоторое время. – Тебе хотелось бы знать, не предал ли тебя случайно тот, кого ты знаешь под именем Мариуса Ван Бохенвальда. Я прав?

– А он предал?

– Он всегда верно служил Господу. Так же, как и ты служишь Ему с полной уверенностью, что сделал правильный выбор.

– Но…

– Нет никакого «но», – прервал он меня. – Все мы выполняем лишь Божий План. Даже несчастная женщина, которой кажется, что она предала нас всех.

– Эния? А она предала?

– Она предала мыслью, словом и делом, – ответил он. – Предала, с полной искренностью и полным осознанием предательства. Но разве даже Иуда не исполнил возложенной на него роли?

– Не понимаю, – сказал я.

– И никто от тебя этого не требует. Герои не для того, чтобы понимать мир, в котором они живут. Герои для того, чтобы с ним бороться, – сказал он, а потом улыбнулся. – Попробуй кусочек. – Он указал на куропатку. – Запечена в меду и корице. Отменная.

* * *

Наутро я получил приглашение явиться в келью настоятеля. За мной пришёл брат Зенобиус. Вчера он производил впечатление весёлого человека, который любит хорошо поесть и выпить, пример весёлого монаха из насмешливых стихов. Теперь он был лишь тенью самого себя. У него мёртвые стеклянные глаза и опущенные вниз уголки рта. Он молча провёл меня в келью аббата. Там были лишь каменное ложе без матраса, подушек и даже одеяла и две низких табуретки. Именно на них присели мы с Зенобиусом. Настоятель монастыря был настолько бледен лицом, будто он не спал всю ночь.

– Человек в моём возрасте часто не знает, являются его сны посланными видениями или старческими химерами, рождающимися в разуме, подвешенном между сном и бодрствованием, – сказал он и вздохнул.

Я промолчал, ожидая, каковы будут его дальнейшие слова, хотя, честно говоря, боялся их.

– Я осмелился признать, что сон, который мне снился прошлой ночью, был не только бессмысленным кошмаром. Быть может, я совершаю ошибку... – Он снова вздохнул, на этот раз ещё глубже, чем ранее.

Я продолжал молчать.

– Ты должен отсюда уйти, Мордимер, – приговорил он. – Путь твоей жизни ведёт дальше, чем до Амшиласа. Но сперва брат Зенобиус сделает так, что ты сможешь выжить в том мире, который нас ждёт.

– Конечно, отче. Выполню всё как следует, – сказал монах. Его голос был так мрачен, что удивительно хорошо подходил к его внешнему виду. – Хотя вы , конечно, знаете, что я не могу ничего гарантировать...

Я по-прежнему ничего не понимал, но к этому чувству я уже успел привыкнуть. Так что я лишь поддакнул, хотя на языке у меня вертелся вопрос: «Если вы выгоняете меня из Амшиласа, что мне теперь делать?». Поскольку, не буду скрывать, чёрное будущее рисовалось перед человеком, обвиняемым в убийстве императора вместе с занятиями колдовством и проповедованием ереси. Впрочем, «чёрное» - это, возможно, слишком слабо сказано. Я не находил нужных цветов для точного описания моего будущего.

– К сожалению, знаю, – сказал аббат, отвечая Зенобиусу. Потом посмотрел на меня. – Мы соберём тебя в путь и благословим. Остальное зависит от тебя.

– Благодарю, отче, – только и ответил я, ибо что ещё я мог сказать.

Он покивал головой.

– Сперва, однако, ты удостоишься чести узнать тайну, которую знают немногие из живущих в этой юдоли слёз. Которую немногие узнали до тебя и немногие узнают, когда тебя уже не будет. Ибо то, что ты должен увидеть тайну Амшиласа, помимо прочего, было в моём видении.

Мне стало холодно. Новость о том, что мне придётся покинуть безопасный Амшилас и отправиться в путь, на котором меня будут преследовать, словно бешеного пса (всю мою, безусловно, короткую жизнь), стала ударом. Тот факт, что дополнительно буду обременён знаниями о монастырских тайнах, был двойным ударом, поскольку позволял заподозрить, что моя жизнь будет не только короткой, но закончится чрезвычайно болезненным способом. А ведь только подумать, что бедный Мордимер никогда не хотел ничего большего, чем только чтобы сильные мира сего игнорировали его присутствие! Почему людям не удаётся выполнить даже столь незначительную мечту?

– Брат Зенобиус, отведи нашего гостя в лазарет, потом возвращайтесь вместе. Я буду ждать в Святилище.

– Как пожелаете, отец. Пойдём, Мордимер.

Дорога в лазарет вела по лестнице, потом через монастырские стены на двор. «Так будет быстрее», – пояснил Зенобиус. Однако прежде чем мы добрались до лазарета, у меня была возможность взглянуть с высоты стен на поля, леса и луга, раскинувшиеся вокруг Амшиласа. Всё было так красиво, насыщенное золотом солнца, зеленью травы и синевой воды и неба. Как вдруг...

– Что такое?

Я увидел тень, снующую над землёй, словно дым из плохо погашенного очага. Только эта тень перемещалась. Одна, вторая, третья. Остальные, наверное, скрывались среди кустов и деревьев.

– А, значит, и ты можешь их видеть, – в голосе монаха я не услышал особого удивления. – Это Посланцы Чёрного Ветра, Мордимер. Держись подальше, если увидишь кого-нибудь из них. Никогда не подходи, а когда их увидишь, беги. И никогда не пытайся спасти того, кого объял Чёрный Ветер.

От этих дымов, теней или фигур, как бы их назвать, я держался бы подальше и без предупреждения Зенобиуса. Ибо они слишком сильно напоминали мне страшных существ, которых я мог увидеть в моих молитвенных видениях. Что-то подсказывало мне, что Посланники Чёрного Ветра, как назвал их монах, принадлежали лишь в незначительной степени к нашему миру, а в гораздо большей мере существовали в мире, увидеть который я точно не хотел бы.

– Я поступлю как вы советуете, – ответил я послушно. Я уже понимал, почему Зенобиус выглядел сегодня так, а не иначе. Если именно он выпустил в мир этих страшных существ, то он поделом сражался теперь со своими страхами. Интересно только, насколько злобными были эти твари, хотя, судя по словам настоятеля и Зенобиуса, я правильно сделаю, держась от них как можно дальше. Наконец, мы добрались до лазарета. Там стоял ряд кроватей, но только на одной из них я увидел укрытого простынёй человека. Мы подошли ближе, и я увидел красные прыщи на его теле. Брат Зенобиус протянул руку.

– Дай мне руку, Мордимер.

Я послушался, и он извлёк из-за пояса кинжальчик. Надрезал им мою руку, но не настолько глубоко, чтобы вызвать длительное кровотечение. Потом соскрёб лезвием прыщик с руки лежащего мужчины и втёр его в мою рану. Я наблюдал за этим с удивлением смешанным с отвращением. Но не протестовал, полагая, что то, что он делает, он делает для моего блага.

– Прости, брат Адриан, – обратился он к больному. – Надеюсь, тебе не больно.

Потом посмотрел на меня.

– Ты будешь болеть в течение нескольких дней, максимум две недели. Лёгкая лихорадка, может быть, рвота, на коже появятся зудящие прыщи, но не расчёсывай их. Они исчезнут сами по себе, и ты поправишься. Тогда у тебя будут большие шансы, что тебя не заберёт Чёрный Ветер.

– Спасибо, брат, – сказал я, даже не пытаясь спрашивать о деталях магического ритуала, которому он меня подверг.

– Теперь мы пойдём туда, где настоятель желает вас видеть. Иди за мной, Мордимер. – Он коснулся кончиками пальцев моего локтя.

Не было смысла спорить или обсуждать. Я мог убеждать, что недостоин участвовать в сохранении великой тайны, но знал, что подобные увёртки ничего мне не дадут. Ибо аббат решил, что сон обо мне был видением и собирался следовать этому видению, невзирая на чью-либо волю.

Комната была огромна. Потолок поддерживали мраморные колонны высотой в несколько этажей, барельефы, украшающие стены, терялись в темноте. Здесь царил мрак, и лишь один предмет сиял ярким светом. Один предмет, который находился в штативе, расположенном на возвышении. Я видел, что это за предмет и чувствовал его мощь. Я пошёл в ту сторону, не глядя на аббата, и даже не спросив разрешения. Когда я оказался рядом с реликвией, когда меня уже окружил её священный блеск, когда меня уже объяла её сила, я опустился на колени.

– Меч Господень, – прошептал я. – Боже, спасибо тебе, что ты позволил мне увидеть Меч Господень!

Ибо передо мной сиял Клинок, который когда-то держал в своих руках Иисус Христос! На первый взгляд простой короткий меч, но излучающий даже невообразимую силу. Это с Ним в руках наш Господь покарал неверный Иерусалим, это Им соизволил собственноручно зарубить Тиберия Клавдия Нерона, последнего правителя проклятой римской империи.

– Именно его вы охраняете, – прошептал я. – Именно это и есть величайшая тайна Амшиласа!

И теперь я понял, почему монастырь никогда не подчинится чужой власти. Ведь как благочестивые монахи могли допустить, чтобы самая большая реликвия человечества оказалась в неправильных руках? Разве могло быть что-то более великое и святое, чем Меч Господа?

В комнате постепенно становилось всё светлее и светлее, будто кто-то зажигал всё новые и новые лампы. Я, однако, не оглядывался, а только неотрывно смотрел на Святой Меч. Как бы мне хотелось быть достойным даже не того, чтобы взять Его в свои руки (о подобной чести я не смел и мечтать!), но чтобы увидеть, как держит Его кто-нибудь достойнее меня. Кто-то, кто начнёт борьбу за спасение мира. А как можно спасать мир лучше, чем уничтожая грешников Клинком, который служил самому Иисусу?

– Мордимер, – услышал я тихий голос аббата, – посмотри в центр зала.

Я с трудом оторвал взгляд от Меча и обратил взор туда, куда он мне велел. На троне, расположенном точно в центре зала, сидел длинноволосый бородатый мужчина, одетый только в набедренную повязку. Его лицо и тело были серыми, морщинистыми и создавали впечатление, будто их вырубили в стволе сухого дерева. Его веки были закрыты. Однако я не мог не узнать это лицо.

– Боже мой, – прошептал я.

– Именно так, – спокойно отозвался аббат. – Это твой и наш Бог. Иисус Христос.

На лицо и на кожу человека, сидящего на троне, капали из-под потолка золотые капли. Я поднял глаза. Под самым сводом я увидел прикованных цепями существ. Существ с золотыми волосами, невероятно красивыми лицами и серыми крыльями. Рядом с ними висели, подвешенные в специально сделанной сбруе, монахи с серебряными серпами в руках. Через равные промежутки времени они резали пленников лезвиями, и тогда золотая кровь из их вен текла на сидящую на троне фигуру.

– Это и правда Он?

– Ты ведь и сам знаешь лучше меня. Ты чувствуешь, не так ли?

Я чувствовал. Я чувствовал мощь, исходящую от этого увядшего тела, но я знал, что мне нельзя сожалеть о судьбе Бога. Ибо если Господь избрал этот путь, это означало, что это был правильный путь. Он не исчез, не вознёсся на небеса, не основал царство в Китае, как считали еретики. Он был среди нас, отдал себя на попечение благочестивых монахов и ждал, пока наступит подходящее время.

Я опустился на колени. Что я чувствовал, любезные мои, глядя в лицо Господа нашего? Это не описать, не высказать. Можно ли достичь в жизни большего, чем взглянуть прямо в лицо Сына Божия? Можно ли хотеть большего? Можно ли мечтать о чём-то большем? Можно ли быть сильнее наполненным жаром всеобъемлющей Божьей любви? И можно ли сильнее желать, чтобы вместе с Ним нести меч святой истины? И можно ли сильнее верить, что всё, что делалось до сих пор, было правильным, поскольку это дало тебе благодать стоять перед Святым Лицом?

Не знаю, как надолго я замер в молитве, в которой небесный экстаз был исполнен отчаянной боли. Боли от того, что, несмотря на то, что я нахожусь так близко от Господа, Он не поговорит со мной и не позволит, чтобы я отдал Ему дань своей веры, любви и крови. Какое это страшное чувство – знать, что вы готовы сделать для Господа всё, чего Он только пожелает, но знать, что не получите Знака, что же это должно быть!

– Подойди ближе, дитя моё, – услышал я голос настоятеля.

Я послушно подошёл почти к самому подножию Трона. Удивительно, но сидевший на нём человек издалека казался сильным и высоким. Однако, когда я подошёл, то увидел, что он примерно моего роста. У него сильные руки, выпуклая грудь и лицо, на котором застыла печаль. Я видел, что его морщинистая, увядшая кожа приобретает лишь на миг человеческую свежесть, а случалось это в момент, когда на неё падали золотые капли крови. Краем глаза я увидел, что аббат опускается на колени рядом со мной.

– Господь мой… – произнёс я.

– Он не услышит тебя, – в голосе аббата была столь же безмерная печаль, как и та, что тяготила мои мысли. – Мы можем сделать так, чтобы Он не умер, но не можем сделать так, чтобы ожил.

– Он здесь! – Закричал я. – Не на небе, не в Китае, не в Индии… Он здесь! Он не оставил нас!

Я обратил взгляд на существ, пытаемых лезвиями серпов. И заметил, что их раны заживают почти сразу после нанесения удара.

– А они?

– Падшие Ангелы. Они пали так низко, как ни одно создание Божие до них. Они отреклись от Господа, но их кровь всё ещё имеет спасительную силу. Она не воскрешает Его, но сохраняет в глубоком сне.

Я заметил, что икра Иисуса почти почернела, словно ветка дерева, обожжённого огнём, но потом на неё упала золотая капля, и тогда она снова на некоторое время уподобилась человеческому телу. Я увидел сухожилия и голубые вены, пульсирующие под упругой кожей. Но длилось это всего мгновение, не дольше, чем один удар сердца.

– Мы Его опекуны и хранители Тайны уже более пятнадцати веков, – сказал аббат. – Теперь ты понимаешь, мой мальчик, что мы никогда и никому не позволим помешать нам в святом деле.

– Он очнётся?

– Мы в это верим, – в его голосе звучало искреннее желание. – И мы верим, что, наконец, найдём способ вернуть миру Господа нашего. Видно, мы ещё не достойны, чтобы он осветил нас своим сиянием. Но когда придёт время, тогда Он снова возьмёт в руки Меч и поведёт нас, верных слуг Божьих, чтобы мы свидетельствовали Истину.

– Пусть так и будет, – только и смог прошептать я.

– Тогда и наступит истинное Царство Иисуса, а железо и огонь искоренят всё зло, что родилось в мире. И когда в последней войне мы победим Зверя, тогда наш Господь будет править нами во веки веков. Не на небе, а здесь, на земле! Он вознесёт праведников, а жизнь злодеев утопит в крови и невыразимых страданиях.

– Пусть так и будет, – повторил я. Мы молчали долгое, долгое время. И аббат заговорил первым.

– Время прощаться, Мордимер. Я посылаю тебя в мир с тяжёлым сердцем и вовсе не считаю, что ты что-то изменишь, кого-то спасёшь, а нити судеб мира сплелись в твоих руках...

– Зачем в таком случае жить? – Резко перебил я его.

– Для того, чтобы надеяться, что будет иначе, чем я говорю. – Он не обиделся, а посмотрел на меня весёлым взглядом. – Для молодых такие дела – закрытые книги, осмотрительный старик уже все их изучил. Кто хорошо знаком с мудрыми старыми книгами, тот знает, ничто невозможно изменить к лучшему. Вот почему старики должны быть сумасшедшими, – произнёс он.

– Вы сумасшедший, отче, – сказал я с полной убеждённостью, а перед глазами у меня стоял образ из моих снов, которого не открыл бы никому. А вернее, что ж, честно говоря, я говорил об этом человеку, который, по всей вероятности, уже мёртв. Каждую ночь я молился за его спасение. Сам не знаю, почему... Может, потому, что он меня услышал и понял?

Я знал, куда пойду, и я знал, что мне нужно добраться туда раньше Чёрного Ветра. И что я должна спасти ту, что царит в моём сердце, даже если мне придётся заплатить за это самую высокую цену. В конце концов, я был человеком, который увидел своего любимого Бога. Я был другим, нежели несколько молитв назад.

– Надеюсь, – признался он, похлопывая меня по плечу. – У меня есть искренняя надежда, возлюбленный Мордимер. Лелей свои мечты, мой мальчик, потому что без них ты станешь...

– Несчастным, – позволил я себе сказать, когда молчание затянулось слишком надолго.

– Никем, – заявил он твёрдым тоном. – Без мечты ты никто! Если ты плачешь над тем, что в твоей жизни солнце закатилось за горизонт, слёзы помешает тебе увидеть красоту звёзд.

– А если их нет? – Прошептал я, думая о звёздах.

– Так создай их, глупый мальчик! – Он хлопнул в ладоши.

Я повернулся, чтобы двинуться в сторону двери, и только один раз, последний, решил взглянуть в лицо Иисуса. Капли золотой крови как раз упали на кожу Его лица, и я увидел, сколь велика застывшая на нём печаль. Потом я поднял взгляд, и он остановился на одном из существ, изрезанных серебряными серпами. Она была Ангелом. Несмотря на то, что имела женские формы, это было существо, находящееся за пределами мужского или женского восприятия (а может, скорее, над ним?). Она будила во мне не больше страстей, чем мраморные скульптуры в садах Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона. Только что-то мерцало в её глазах. В золотых, необычных глазах, в которых появлялась боль каждый раз, когда серебряные серпы перерезали вены.

И тогда неожиданно в моей голове раздался голос: «Попроси, чтобы я отправилась с тобой. Они не откажут». Быть может, если бы я задумался хоть на секунду над смыслом этой просьбы, я прикусил бы язык. Ибо откуда мне было знать, кто обратился ко мне внутри моего разума и с какой целью это делал?

Позже я подумал, что ведь в столь святом месте, как монастырь Амшилас, не допустили бы появления тёмных сил. Но об этом я подумал потом, а в тот момент я смог только спросить:

– Могла бы она отправиться со мной?

Оба монаха подняли головы и повели глазами вслед за моим взглядом.

– Это превышает... – На лице Зенобиуса появилось явное возмущение.

Настоятель знаком приказал ему замолчать, потом он долго смотрел на меня. Я не опустил глаз.

– Что ж, превышает, – согласился он наконец. – Но в наше время всё чаще и чаще происходят вещи, превышающие наше понимание. Приведите её сюда, – приказал он.

Были отданы соответствующие команды, и Ангел была спущена на цепях. Рядом с ней стояли двое монахов с серебряными серпами в руках. Ангел расправила крылья. Они не окружали её так, как моего Ангела-Хранителя. Не были большими и не сияли священной белизной. Крылья Падшего Ангела были небольшими и посеревшими. Она обернулась ими, словно хотела прикрыть свою наготу. Тем не менее, в ней было нечто нечеловечески красивое: лицо и глаза, сверкающие глубочайшим золотом.

– Режьте, – приказал аббат.

Серебряные лезвия ударили по крыльям Ангела. Так близко к коже, что не осталось ничего, кроме ран, истекающих золотой жидкостью. Она закричала. В её голосе было столь великое отчаяние, какого я не слышал раньше ни в чьём крике, а ведь я имел возможность слышать множество криков, воплей и стонов. Она упала, скорчившись на полу, и в этот момент напоминала уже не Падшего Ангела, а лишь пытаемую женщину. Я заметил, однако, что её раны затянулись почти мгновенно. Через некоторое время под лопатками остались лишь утолщения кожи, будто обтянутые золотой парчой.

– Поднимите, – приказал аббат.

Монахи схватили её за руки. Ни мягко, ни жестоко. Попросту эффективно. Она шаталась в их объятиях, из её золотых глаз текли слёзы.

– Будешь его сопровождать, – приказал аббат.

Он наклонился и вырвал одно перо из лежащих на земле отсечённых крыльев. Ангел застонала так жалобно, словно это причинило ей боль. Аббат кратко помолился над вырванным пером и протянул его мне на открытой ладони. Оно блестело.

– Береги его как зеницу ока, Мордимер, – наказал он. – Пока оно в твоём распоряжении, она не причинит тебе никакого вреда и выполнит любой твой приказ. Если только не захочет, – он обратил взгляд на Ангела, – умереть в страшных муках...

Я не ожидал, что всё сложится таким образом. Если бы знал, то, наверное, не решился бы просить о сопровождении Ангела. Но ведь внутренний голос отчётливо сказал мне, что именно это правильно. Если что-то подобное произошло перед самым Святейшим Ликом, как это могло быть чем-то плохим? Я осмелился ещё раз обратить взгляд в сторону Иисуса, словно ища в Его лице или взгляде подтверждения правильности сделанного выбора. Однако я не мог себя обманывать, что я получу Знак. Конечно, что теперь я засомневался. Меня не интересовали страдания Падшего Ангела (безусловно, она заслужила всё, что с ней случилось), но то, что в качестве попутчика у меня будет существо, которое окружала ненависть, словно кровавая аура. И эта ненависть была направлена именно на меня.

– Её зовут Мириам, – пояснил аббат. – Но ты можешь назвать её как угодно. Помни, что она не лучше пса, который должен тебя защищать.

– Мириам, – повторил я. – Хорошо, почему бы и не Мириам?

Аббат положил руку мне на плечо.

– Тебе уже пора, Мордимер, – сказал он.

– Спасибо, отче, – сказал я. – Спасибо, что поверили мне. Однако скажите мне, пожалуйста, что нас ждёт?

– Каким бы ни было будущее, я постараюсь, чтобы ты до него не дожил, – пообещала Мириам. Её щёки были мокры от слёз.

Я посмотрел в горящие золотом глаза. Я ожидал, что в них не будет ничего, кроме чистой, ничем не замутнённой ненависти. Я ошибался. В глазах Ангела я увидел ещё и отвращение.

– Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: «Зачался человек!» – аббат процитировал Книгу Иова, не обращая внимания на слова Ангела. – Вот будущее человечества, Мордимер.

– Ах, – произнесла Мириам. – Всё лучше, чем я думала.

Я не собирался отвечать. Я посмотрел на неё внимательнее. И увидел, что золото её глаз превратилось в блестящую зелень. Я взглянул на её груди и заметил, что они не напоминали уже части мраморной скульптуры. Под кожей показалась голубая жилка, а розовые пятна превратились в коричневые бородавки сосков. Я опустил взгляд на лоно и увидел, что его окрестности покрылись светлым пушком. Тогда я снял с плеч плащ и укрыл её, чтобы ей не приходилось стоять перед нами голой.

– Пойдём, – сказал я. – Нас ждёт дальняя дорога.

Потом она взяла меня под руку. У неё были настолько холодные пальцы, что прикосновение холода я ощутил даже через материю кафтана.

– Я привыкла к дальним дорогам...

Я присмотрелся к её узким маленьким ступням и тонким лодыжкам.

– Разве?

Она обратила на меня взгляд с неожиданной улыбкой на полных губах.

– Когда-то я добралась даже в Ад, – пояснила она.

– И как тебе удалось вернуться?

Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.

– Вернуться? Вернуться? Я здесь осталась…

Content

Яцек Пекара
Ловцы душ

Ловцы душ

Змей и Голубка. Возвращение.

Прекрасна только истина

Поводыри слепых