Эдуард Пашнев

В году тринадцать месяцев (сборник)

Белая ворона

Я — белая ворона,

На голове — корона,

Зовут меня — Алена…

(Из стихов Алены Давыдовой)

Глава первая

Алена проснулась, услышав, как стукнула внизу дверь подъезда. Она сладко пошевелилась, зарываясь лицом в подушку, не желая просыпаться, но сквозь лень, разлившуюся по телу, в сознание пробилась мысль о чем-то неожиданном, радостном. Тело еще сопротивлялось, хотело спать, но мозг, устремленный навстречу радости, жаждал пробуждения.

Алена потянулась под одеялом, выпростала руки и лежала на спине, не шевелясь, пытаясь понять — что же именно должно произойти. Ей казалось — вот сейчас она вспомнит, но чем дольше она лежала, чем больше прояснялось ее сознание, тем труднее было вспомнить, понять, чего она ждет. Радость, которую она ждала, растворялась в ощущениях, уходила куда-то вглубь, в тепло кожи. Алена провела по рубашке, по телу под рубашкой руками, сдвинула одеяло.

Стук внизу повторился. Спеша по утрам на работу, жильцы не придерживали дверь. Алена лежала, слушала, как ударяется дверь подъезда, и в паузах прислушивалась к себе. Ожидая нового удара, она сжималась вся, замирала, и все-таки удар каждый раз был неожиданным. Становилось тревожно-сладко непонятно отчего.

Алена села на кровати, расправила рубашку на коленях. Сунув ноги в тапочки, она прошлепала в ванную комнату. Посмотрела на себя в зеркало, висящее над раковиной: рыжая, конопатая, ничего особенного. С такими никогда ничего не происходит. Но подумала так, потому что с ней, такой, должно было произойти.

Разглаживая складки на груди, Алена потрогала себя скользящим движением и, опустив руки, поиграла плечами. У них в классе девочки уже такие: фик-фок — на один бок… А она и на девчонку не похожа, никаких признаков… Алена лукавила. Признаки были. Она стыдилась себя разглядывать и придумала, оправдываясь, такое беспокойство. От кого-то она слышала, что в журнале «Здоровье» опубликован специальный комплекс для девочек… Развиваться… Может, обычная зарядка вредна? Когда Алена разводила руки в стороны (она развела — перед зеркалом, держа коленками внатяг подол рубашки), грудь становилась совершенно плоской, как спина. Алена освободила подол рубашки, вздохнула. Потрогала себя уже не скользящим движением там, где еще недавно болело, а сейчас чуть-чуть ныло… приятно так. От прикосновения по всему телу разлилось пугающее томление, словно рука, которой она себя трогала, была чужая. Алена представила, чья это может быть рука, и вздрогнула. В коридоре послышались шаги. Алена быстро набросила крючок на дверь. И тотчас же легкие мамины шаги приблизились.

— Алешка!

Алена сложила крест-накрест руки, замерла.

— Алешка! — сказала мама и подергала дверь.

— Что?

— Ты что там… заснула?

— Я умываюсь… Чего тебе?

— Завтракать, быстро!

Шаги удалились. Звякнула на кухне кастрюля, и этот звук пронзил горячей радостью. Она умывается. От холодной чистой воды лицо приятно посвежело. Алена вышла из ванной, с удовольствием похлопывая себя влажными руками по прохладным щекам.

Хлопнула дверь подъезда. Алена забыла ее придержать. В воздухе летали, медленно оседая, снежинки. На дорожках, в беседке, на самой беседке и вокруг беседки лежал выпавший ночью снег. У входа в арку намело большой сугроб, только в самой глубине поблескивала скользкая сырая чернота.

Алена вышла из арки на улицу. На бульваре горели фонари — большие матовые шары. Но светло было не от них, а от снега, от белых деревьев, от белых тротуаров, от трамваев, которые везли на крышах шапки снега. На чугунных крестовинах, поддерживающих фонари, тоже лежал снег. В свете желтых матовых шаров он казался желтым.

Алена постояла, размахивая сумкой-пакетом «Марлборо», где у нее лежали тетради и учебники, толкнула сумку одной коленкой, другой и пошла направо, в сторону «Электроники».

Фирменный салон-магазин «Электроника» занимал весь первый этаж самого высокого на этой улице двенадцатиэтажного здания. Сплошные стекла магазина заканчивались на одном углу и на другом металлической облицовкой из белого рифленого алюминия. Между стеклами на уровне тротуара насыпан сухой серый гравий. Но сейчас тротуар был выше. Прохожие толкли снег, забрызгивая им стекла. Внутри магазина были видны квадратные колонны, облицованные со всех сторон зеркалами. Алену удивляло, что в этих зеркалах не отражается улица. Магазин длинный, пока дойдешь до другого угла, минуешь десять или двенадцать колонн. Приближаясь к очередной колонне, Алена видела, как в зеркалах начинают мелькать, отражаясь, кресла, столики, кадки с пальмами; а она, Алена Давыдова, проходила мимо, так и не отразившись. Узенькие металлические стыки рам находились напротив колонн, Алена заглянула сквозь двойные стекла в магазин с одной стороны стыка, с другой и не увидела себя. Зеркало отражало пустоту. Алена и знала, что не увидит. Она заглядывала от избытка хорошего настроения, от переполнявшего ее ожидания, от невозможности просто так идти в школу. Она повернулась вокруг себя, как в танце, прочертив по воздуху круг далеко отставленной сумкой, и несколько шагов после этого не шла, а шла и пританцовывала. Из своей белой синтетической шубки Алена выросла, колени торчали наружу, и она поддавала ими сумку, которой все время размахивала. На голове у Алены была серенькая мальчишеская треушка. Из-под нее торчала рыжая челочка, смотрели на прохожих вопрошающие карие глаза. Нитку, прикрепляющую третье ухо к шапке, Алена нарочно оборвала, и ухо свешивалось вперед козырьком. Чтобы посмотреть из-под козырька вверх, Алене приходилось далеко запрокидывать голову.

На углу над двенадцатым этажом, над крышей, светилась реклама Аэрофлота. Голубые неоновые трубочки, рисующие самолет, потрескивали. Алену и привлек треск над головой. Она посмотрела вверх, увидела пролетающие сквозь силуэт самолета снежинки, снежинки над городом, над собой. От их мелькания кружилась голова, и Алене показалось после того, как она постояла с минуту, что ее сейчас распахнет и закружит. Она повернулась вокруг себя, усиливая кружение, пуская влет вокруг себя сумку с тетрадями, учебниками, как крыло. Она не шла в школу, а летела, танцевала.

На углу перекрестка синий дорожный знак указывал дорогу на Москву. Огромные рефрижераторы сворачивали с улицы, на которой жила Алена, и ехали мимо этого перекрестка, и там, дальше, мимо школы, на Москву.

На бульваре вдруг погасли желтые фонари, после чего снег на деревьях еще некоторое время казался желтым. На большом щите ГАИ у перекрестка сообщалось, сколько человек погибло за истекшие сутки на дорогах области. Два человека погибли, десять раненых. Отец у Алены работал шофером, и она не всегда останавливалась, чтобы прочитать сводку, старалась пробежать мимо, не заметив щита, разглядывая что-нибудь в стороне. Тогда можно думать, что никто на дорогах не погиб и не ранен. Она и сейчас старалась не смотреть, но не рассчитала и остановилась прямо против щита, лицом к щиту. Алена прочитала сводку: двое убитых, десять раненых. Не война, а люди погибают. Погибших было жалко, даже в сердце кольнуло. Не самих погибших, а вот что существует такая глупая смерть. Что она вообще существует — смерть.

На той стороне на пешеходном светофоре загорелась фигурка зеленого человека, задвигала руками и ногами, имитируя ходьбу. Под фигуркой загорелись буквы: «Идите!» Люди заторопились на ту сторону. А фигурка зеленого человека все дергалась на экране светофора, двигая руками и ногами, пока не вспыхнули красным светом буквы «Стойте!» и не возникла на экране красная неподвижная фигурка человека с опущенными вниз руками. «Самый короткий фильм о жизни и смерти. Я увидела самый короткий фильм о жизни и смерти. Надо показать его девчонкам. Нет, сначала я напишу стихи. То, что я увидела, — готовые стихи. Белые… Свободные… О жизни и смерти…» Ей было немного совестно, что она даже в трагедии открыла для себя радость — стихи. Но сегодня она не могла иначе. «Я напишу стихи — «Киносветофор». Я рыжая, голубая, талантливая…»

Она пробежала несколько шагов вперед, увязая носками сапог в снегу. Что-то должно было случиться. Она это чувствовала. Что именно, Алена не определяла словами: какое-то изменение в ней самой, во всей жизни. Сережка Жуков, очкарик, как-то приволок в школу журнал «Природа». Один академик писал: «Тему научной работы надо менять каждые семь-восемь лет. За это время полностью меняются клетки тела и обновляется кровь. Ты уже другой человек». Алена вспомнила фамилию академика — Петр Капица, лауреат Нобелевской премии. Если это правильно, если верить лауреатам Нобелевской премии, то пора подсчитать. Семь с половиной лет прожила, пошла в школу — один человек; еще семь с половиной лет заканчиваются — другой человек. Все очень просто. Она становится другим человеком. Может быть, уже стала… Сегодня… Отсюда и такое незнакомое, непривычное томление, тревога, ожидание от самой себя каких-то новых поступков.

Около второго перекрестка, не такого оживленного, Алена свернула в переулок. Среди новых строений из белого кирпича выделялось красным кирпичным цветом четырехэтажное здание школы, стоящее в глубине, за оградой, за деревьями. За школой виднелась в окружении высоких дубов глухая стена и ступенчатая крыша Дворца культуры железнодорожников. Там школьный сад переходил в парк. Войти в него можно было с соседней улицы, но ребята лазили и через школьный забор.

Со всех сторон к школе спешили мальчишки и девчонки. У ворот — толчея, во дворе школы и на улице летают снежки. Алена радостно восприняла и эту толчею. Она пробежала, расталкивая ребят, уклоняясь от снежков, но у самых дверей, которые придержал ногой мальчишка из 8 «А», Женька Уваров, снежок попал Алене в плечо. Она оттолкнула Женьку, вбежала в вестибюль школы, гулкий, показавшийся пустым после улицы. Ее глаза возбужденно сверкали. Пока бежала через двор, азартно толкаясь, шубка расстегнулась, шапка съехала набок, щеки раскраснелись. Она не могла после этого тихо ходить, нормально разговаривать.

— Райк! — крикнула Алена. — Не раздевайся! Идем — в снежки! Женьку Уварова искупать надо!

В раздевалке топталась высокая сутулая девушка. Она сняла свое прямое пальто с прямыми плечами и стряхивала с воротника снег. Алена пробралась к ней, стукнула сумкой-пакетом.

— Кто тебе залепил? Сумки оставим здесь.

— Что я, маленькая — в снежки играть?

— Ты чего такая?

— Жить надоело.

— Дома плохо?

— Хоть в трубу лезь.

С Раисой Русаковой Алена сидела за одной партой, они дружили. Оставить подругу одну в таком настроении она не могла, но и перестроиться, стать мрачной тоже не могла. Смеясь, она рассказывала, как ее хотел схватить у ворот Крюков из 9 «Б» и как она его, придурка, толкнула. Раиса слушала молча. Подруги поднялись на третий этаж. Раиса, войдя в класс, никому ничего не сказала, положила свой портфель в парту и села. Алена, прежде чем сесть, шмякнула сумкой-пакетом по крышке, что означало «Общий привет!».

— Смирнов, сотри свое художество! — тут же звонко крикнула она лохматому неряшливо одетому мальчишке, который рисовал на доске морду волка из мультфильма «Ну, погоди!». Алена была сегодня дежурной. Но крикнула она просто так — попробовать голос, крикнула, как бросила снежок.

— Жуков? А где Жуков?

Ей хотелось и в Сережку Жукова бросить слово-снежок. Но его в классе не было. Алена спросила бы Сережку о чем-нибудь. Он все знает. Она спросила бы, в каком номере журнала «Природа» написано, что она из девочки превратилась в девушку.

Сережка Жуков и Лялька Киселева сидели в крайнем ряду напротив среднего окна. Можно смотреть в окно, когда слушать учителей неохота. Лучшие места, занятые лучшими людьми класса. Сережка Жуков и Лялька Киселева считались интеллектуальными лидерами 9 «В». Все, кто дружил с ними, был вхож в дома к Сережке и Ляльке, составляли небольшой кружок. Алена тяготела к этому кружку, пользовалась всякой возможностью, чтобы занять место поближе к лучшим людям класса. Если кто опоздал или заболел, она была тут как тут. Иногда садилась третьей на парту к Машке Прониной и Юрке Лютикову.

— Хоть в трубу лезь, — сказала Алена и засмеялась.

— Ты чего? — удивленно спросила Раиса Русакова.

— Выражение чудное: «Хоть в трубу лезь». Откуда произошло? Кому-то надо было лезть в трубу, а он не хотел? Какому-то прорабу, что ли?

Вошел Сережка Жуков, поднял руку, приветствуя всех небрежным жестом. На плече — холщовая сумка на длинных лямках. Белая горловина водолазки плотно охватывает тонкую шею. Все, как положено, чтобы считаться «мальчиком в порядке» — небрежно надетая школьная форма, на плече потертая, вытянутая за уголки холщовая сумка.

Сережка сел и сразу повернулся вполоборота к Ляльке Киселевой и Машке Прониной, которая сидела сзади, за соседней партой. Очки с продолговатыми стеклами придавали лицу Сережки выражение очень серьезное. А мальчишеские вихры надо лбом делали эту серьезность симпатично дерзкой.

— Нет, правда, кому первому не захотелось лезть в трубу, чтобы он придумал поговорку? — сказала Алена, удивляясь тому, что ей интересно думать про это.

— Никому не надо было лезть, — мрачно ответила Раиса Русакова. — Придумал кто-то дурацкое выражение.

— В трубу! — крикнула Алена и громко захохотала. — В трубу!

— Ты чего?

— В трубу лезу! Ну, в трубу же! Вызовет меня Велосипед, банан влепит, а я пойду, пойду в дверь. Она скажет: «Давыдова, ты куда?» А я ей: «Зой Пална, в трубу, потому что жизнь такая, хоть в трубу лезь».

Мрачно настроенная Раиса Русакова смотрела с возрастающим недоумением на подругу. Потом неожиданно гоготнула и пригнулась от смущения к парте. Это произвело такое же действие, как в кино, когда кто-нибудь из зрителей, забывшись, загогочет на весь зал. В классе засмеялись. В Алене все затрепетало. Смех — это была та атмосфера, в которой ее фантазия становилась неистощимой.

— Выйду на улицу, — продолжала она громко, срывая голос и срываясь на смех. — Граждане, где труба? Сумку в зубы и полезу. Толпа соберется, милиционер подойдет, скажет: «Граждане, разойдитесь, ничего особенного — человек в трубу полез».

Вкатился Валера Куманин, мальчишка с широким плоским лицом. Ему тоже захотелось посмеяться. Он остановился перед девчонками, сморщил свой маленький нос, заулыбался, загримасничал:

— Чегой-то вы, тетки?

— Уйди, не мешай. Не видишь, мы с Райкой в трубу лезем.

— А как? Я тоже хочу.

— Среднему уму непостижимо.

На последней парте в самом углу завозился крепкий широкоплечий парень, Толя Кузнецов. Его раздражал беспричинный смех.

— Идиотки, хоть бы труба обвалилась и придавила вас, — сказал он, не улыбнувшись.

— Спасибо, положите на комод, — отпарировала Алена.

Ну, кто еще? Она отвечала и сама же смеялась своим ответам. Она была на вершине смеха.

Прозвенел звонок, и почти одновременно со звонком вошла в класс Зоя Павловна — Велосипед. Это была худая плоская женщина; она ходила очень прямо, высоко поднимая ноги. За это и прозвали ее — Велосипед. Англичанка, не глядя на ребят, прошла к столу, не глядя встретила шум приветствия, не глядя, сказала:

— Садитесь! — И после небольшой паузы, таким же ровным голосом: — Давыдова!

— Что?

— Успокойся.

— Зоя Павловна, я спокойна, — сказала Алена, поднимаясь. — Я совершенно спокойна. Как пульс покойника.

— Давыдова, не паясничай!

Алена села, начался урок английского языка. Этот урок был помехой. Алена не слушала объяснение Зои Павловны. Англичанка что-то писала на доске, отходила в сторону, чтобы всем было видно, и когда оказывалась у окна, Алена воспринимала ее чисто зрительно — темный силуэт на фоне белого окна. Выпавший ночью снег распушил деревья. За ближними ветвями виднелись дальние ветви. «Сад снега», — подумала Алена.

На перемене Алена выгнала всех из класса. Надо было проветрить помещение. Она двинулась к Сережке Жукову, чтобы его тоже выставить в коридор. Он сидел против своего окна, читал книжку. Алена подошла и неожиданно для себя сказала:

— Ладно, сиди. Что читаешь?

Она схватила книжку, на раскрытой странице увидела фотографию каких-то микробов.

— Микробами любуешься, б-р-р! — И полезла на подоконник открывать форточку.

Сережка не успел ничего сказать. Он даже отвлечься не успел от того, что прочитал и увидел на фотографии. Он сосредоточенно смотрел на Алену, когда она держала книжку, вернее, он смотрел сквозь нее, стараясь не забыть прочитанного. То, что Алена называла «микробами б-р-р», было коацерватной каплей по Бунгенберг-де-Йогу. Отец у Сережи — химик. Он жил с другой семьей, но Сережа у него часто бывал и в лаборатории, и дома. И когда сыну понадобилось проходить практику на межшкольном комбинате, отец устроил ему более интересную практику в своей лаборатории, принадлежащей хлебозаводу и заводу фруктовых вод.

Алена открыла форточку, взяла щепотку снега с рамы, бросила в Сережку.

— Давыдова, успокойся, — сказал он голосом учительницы.

Алена засмеялась, высунулась в форточку, показывая, что не боится простуды и вообще ничего не боится.

«Хочу написать настоящий я стих, извергнуть уменье из знаний своих. Губы — не трубы, не бык моста, губы — грубо, лучше — уста. Лучше уста у мальчишек у ста, и чтоб целоваться умели до ста».

Прокричав деревьям свое нелепое стихотворение, Алена соскребла с рамы пригоршню снега и, прыгая с подоконника на соседнюю парту, уже убегая, бросила снегом и капельками талого снега в Сережку.

— Ну, Давыдова, сейчас получишь! — крикнул он, вскакивая.

Все в Алене встрепенулось от восторга, она помчалась по классу, по партам. Вот что ей было надо: чтобы Сережка за ней бежал, а она бы от него убежать не могла. Но Сережка стоял, отряхивался, играть в снежки не захотел. И Давыдова ничего не получила.

Вечером после чая Алена осталась на кухне одна. Она сидела и думала: «День закончился, а ничего так и не произошло. Ну, совершенно же ничего».

Вошла мама, сказала озабоченно:

— Алешка, ты не видела, куда я телефонную книжку положила? Не могу найти.

— Нет.

Мама посмотрела на дочь внимательно. Мама у Алены крепкая, высокая. Две жилы на шее, идущие от ключиц, всегда какие-то натянутые, особенно когда она что-нибудь ищет или сердится.

— Что, моя ненаглядная, что-нибудь случилось?

— Ничего, — ответила Алена. — Если бы случилось, я бы так не сидела.

— А как?

— Никак! Что ты пристала?

— Двойку получила?

— Ой, мам, ищи свою книжку.

Мама ушла в большую комнату, сердито хлопала дверцами секретера. Слышалось ее бормотанье. Она вполголоса ругала себя: «Никогда не положит на место, растрепа». Потом раздалось: «Умница, Верочка Семеновна. Вот же она. Главное, знать, где что искать».

На кухне звякнуло блюдце. Потом опять зазвенела посуда. «Молодец, — подумала Верочка Семеновна про дочь, — решила помыть чашки-блюдца». Потом опять что-то звякнуло и упало на пол.

— Алешка, что там у тебя падает?

Дочь не ответила. И снова что-то упало. Мама заспешила на кухню. Алена сидела на табурете, вытянувшись и вытянув над головой руку. В руке она держала бутерброд с маслом. На мать посмотрела каким-то отрешенным взглядом.

— Ты что делаешь?

— Смотри, мам.

Она опустила бутерброд. Он упал, чуть не опрокинув недопитую чашку с чаем.

— И что это значит?

— Кверху маслом… Я опровергла закон бутерброда. Для этого нужна булочка за три копейки. И резать надо строго пополам.

— Сколько тебе лет, Алешка?

— Сколько мне лет, мама?

— Что с тобой, Алешенька?

— Что со мной, мамочка?

— Да, что с тобой, девочка моя?

— Девочка? Это что-то новенькое.

— Как — новенькое?

Алена опять подняла над головой бутерброд и бросила. Он упал между чашками и тарелками, ничего не задев. Упал кверху маслом.

— Перестань играть хлебом!

Алена встала из-за стола и ушла в свою комнату.

Глава вторая

Анна Федоровна сидела за своим столом в учительской, проверяя последние две тетради (не успела дома), и с неудовольствием поглядывала на молодую учительницу химии, которая жаловалась на своего любимого ученика.

— Я ему так доверяла, так доверяла, а он — реактивы украл.

Тоненький жалобный голосок учительницы химии мешал проверять тетради.

— Он мне, знаете, вот так в глаза заглядывал.

— Да, заглядывал, — сказала Анна Федоровна, тяжело поднимаясь и недовольно складывая тетради в стопку.

— Он предан был мне, моему предмету, — обрадовалась учительница химии, что ее слушают.

— Как тот ласковый щенок, да? — спросила Анна Федоровна. — В глаза преданно смотрит, хвостом виляет, шнурки лижет, а потом смотришь — туфли обмочил.

— Что вы такое говорите? — по-детски изумилась молодая учительница, и щеки у нее залились краской.

— А что, вы не слышали таких слов? Попросите своих учеников — они просветят.

Анна Федоровна взяла тетради и зашагала из учительской. Это была уже немолодая, огрузневшая женщина. Одевалась она очень просто: юбка, свитер. Встала, одернула и пошла. Волосы носила прямые, коротко-подстриженные. Никогда их не завивала, не делала причесок. Проведет рукой по голове сверху вниз — и готова. Учительница химии раздражала ее и тем, что наряжалась в школу, как в театр, и еще более тем, что приучала учеников к доверительным отношениям: «Я ему так доверяла, так доверяла». Учить надо, а не доверять, школить — не от слова драть, лупить, а от слова школа, порядок, знания. Тогда не будет никаких неприятностей ни для тебя лично, лапочка, ни для общества.

Анна Федоровна была груба с молодой учительницей (самой ей казалось — не груба, а сурова) от накопившегося в ней раздражения и непонимания. В последнее время она все чаще натыкалась на противодействие ребят. Она требовала дисциплины, но даже девочки не подчинялись ей. Анна Федоровна все с большей резкостью ударяла по столу, заслышав малейший шум, становилась все более язвительной, ироничной по отношению к тем, кто не выучил урока, кто мямлил у доски. Она была резкой всегда и теперь, создавая образ строгой учительницы, культивировала в себе резкость: входила резко, вставала резко, говорила резко, отрывисто. Во всем этом сказывалась растерянность немолодой учительницы, которой на прошлой неделе кнопку на стул подложили. Она боялась, что подложат еще раз, и демонстрировала уверенность. Садилась на стул, не глядя, не ощупывая сиденье, опускалась всей тяжестью и с пристуком опускала на стол журнал.

Анна Федоровна твердо шагала по коридору. Звонка еще не было, он настиг ее в пути. Мимо пробежал ушастый мальчишка из 8 «А», Женька Уваров. На спину ему кто-то прикрепил страницу из журнала с фотографией лохнесского чудовища.

— Стой! — сказала Анна Федоровна.

— Здрасте! — ошалело ответил он.

— Куда летишь?

— А что — нельзя?

— Прочитать никто не успеет.

— Чего прочитать?.

Анна Федоровна повернула его к себе спиной, содрала со спины бумажку.

— Держи, лохнесское чудовище.

«Хорошо я это сказала, — подумала, она, — и что прочитать никто не успеет и «лохнесское чудовище», остроумно». Она контролировала себя, подбадривала наигранным тоном, небрежными шутками. Так же было несколько лет назад: после сорванного урока она вошла в класс помириться и в то же время желая показать свое отношение к тем, кто сбегает с уроков литературы, поздоровалась небрежно, сказав: «Здравствуйте, рыбыньки». Потом повторила раз, другой и незаметно привыкла, стала машинально произносить: «Здравствуйте, рыбыньки». Когда узнала, что ее за это прозвали Рыбой, ничего уже изменить не смогла.

Анна Федоровна энергично вошла в класс.

— Здравствуйте, рыбыньки! Дежурный! Кто дежурный?

Поднялся Мишка Зуев.

— Я дежурный. Во!

— Раздай тетради, а что останется — возьми себе.

Это была шутка, но Мишка Зуев не засмеялся, и никто в классе не засмеялся. Ее шутки не вызывали смеха. Анна Федоровна относила это за счет того, что говорила их небрежно, неэффектно, между прочим. Она считала свою неэффектность достоинством. Ни ума, ни остроумия своего она никому не навязывала, как другие.

Алена получила четыре с минусом. Минус растянулся на полтетради. Алена огорчилась, лицо ее сделалось обиженным. «Почему минус такой длинный? — подумала она — Тоже мне, размахалась минусами-плюнусами». Ошибка была одна — неправильно написала фамилию Бориса Друбецкого. Она написала через «Т» и сейчас быстро листала учебник, чтобы доказать Рыбе, что и надо через «Т». «Конечно, эти мечты не имели ничего общего с карьеристскими планами Друбецкого или Берга», — прочитала она, выхватив глазами фразу. Алена обиделась и на учебник.

— Я помню же, у Толстого — «Трубецкой», — сказала она шепотом Раисе. — Я точно помню.

— Трубецкой был у декабристов, — также шепотом ответила Раиса.

— При чем здесь декабристы?

— Тихо! — сказала Анна Федоровна, глядя в окно. Она еще некоторое время не оборачивалась, потом вздохнула: — Плохо написали, рыбыньки. Киселева — более или менее, Жуков. Не вертись, Куманин! Что ты, Жукова никогда не видел? Ну, посмотри на него, мы подождем. Посмотрел? Где твоя тетрадка? Почему не сдал сочинение? Кошка съела?

— Какая кошка?

— Я не знаю. Спроси у Давыдовой. У нее прошлый раз кошка съела сочинение. А у тебя кто? Или что?

— Я пошутила, — сказала Алена. — Скучно же так учиться, если пошутить нельзя, мяукнуть разочек. Мяу!

В классе заулыбались.

— Ну, помяукай, Давыдова, помяукай, — сказала насмешливо учительница. — Мы подождем.

— Мяу, — сказала обиженно Алена, не вложив в это ни своего умения мяукать, ни кошачьей страсти.

Класс тем не менее пришел в восторг. Анна Федоровна скупо улыбнулась, подождала, когда стихнет смех, сказала:

— Веселья у нас хватает. — Она подошла к Алене, взяла со стола тетрадь. — Тихо, Куманин, разошелся. Сам не написал, так послушай, как другие пишут. (Нашла нужное место.) «Образ Пьера Безухова по цвету — квадратный, темно-синий с красным. Образ Бориса Друбецкого узкий, серый…»

В классе захохотали. Алена тоже засмеялась.

— Вот именно, Давыдова, самой смешно, — сказала Анна Федоровна. — Как это тебе удалось увидеть, что Пьер Безухов квадратный по цвету?

— Это не я увидела это Лев Толстой увидел.

— Квадратный по форме, Давыдова, а не по цвету. А между узкий и серый — запятая. Это уже моя ошибка. Сама исправишь или мне исправить?

— Все равно. Хотите, исправляйте.

— Если я исправлю, тройка будет.

— Пожалуйста… И какой русский не любит быстрой езды. Птица-тройка!..

Она не стала дальше продолжать. Анна Федоровна унесла тетрадь. Алена посмотрела ей в спину и отвернулась, чтобы не смотреть, чтобы не видеть эту некрасивую училку в свитере. «Такие всегда остаются без мужей», — подумала она.

Анна Федоровна исправила отметку, положила тетрадь на край стола.

— Возьми.

Алена смотрела в сторону, не могла пересилить в себе неприязни к учительнице. Раиса Русакова поспешно встала, взяла тетрадку, положила перед подругой. Алена оттолкнула от себя тетрадку локтем.

— Ну, это мы сделали, — сказала учительница. — Перейдем к следующему. Кто у нас не написал? Куманин? Ну иди к доске, Куманин, расскажешь своими словами.

— Что?

— Иди отвечать.

— Чего отвечать?

— Встань!

Валера Куманин поднялся.

— Чего отвечать?

— К доске иди. Здесь и поговорим.

Валера вышел к доске, всем своим видом, походочкой показывая, что он все равно ничего не знает и нечего его вызывать. Отвернувшись от учительницы, он смотрел в окно, гримасничал одной половиной лица, подмигивая классу.

— Ну, что дальше? — спросила Анна Федоровна,

— Не знаю.

— Отвечай урок.

— Без магнитофона не могу.

При упоминании о магнитофоне учительница с досадливым любопытством посмотрела на мальчишку. Валера отвернулся, глупо засмеялся.

— Не надоело на истории играть?

— У нас не было сегодня истории, — крикнул Мишка Зуев. — Во!

— Так что — скучаете? Соскучились по научно-технической революции, Куманин?

— Я тоже соскучился, — крикнул Мишка Зуев. — Честно!

— Тихо! Дежурный у нас какой сегодня беспокойный. — Анна Федоровна приподнялась над столом и тут же опустилась снова на стул, посмотрела на Валеру Куманина. — Отвечать будешь?

— Напомните, что вы задавали?

— Ты зачем сюда ходишь, рыбынька? Куманин, Куманин… Ладно, садись.

— Банан будете ставить?

— Ничего я тебе ставить не буду. Напиши сам в дневнике: «Я плохо учусь» — и дай прочитать родителям.

Валера вернулся на свое место, сел, положил руки на парту и стал смотреть в сторону. Анна Федоровна ждала, никого не вызывала.

— Написал?

— Не буду я писать. Что я, дурак — сам на себя писать, что я, рыжий?

— Напишешь. Ты у нас не рыжий, ты у нас курносый. Только учиться не хочешь. Родители об этом должны знать.

«Ловко я его поймала. Вот он чего боится, — подумала она. — Гордость не позволяет о самом себе написать…»

— Написал? Ты не тяни время.

— У меня ручки нет.

— Дайте ему кто-нибудь ручку.

Никто не пошевелился. Это удивило Анну Федоровну. Все сидели тихо, но никто не пошевелился. Учительница взяла со стола свою ручку, подошла к Валере.

— Вот тебе ручка. Пиши!

Валера озлобленно посмотрел на нее снизу вверх.

— Не буду я писать.

— Пиши, рыбынька, время идет.

Она старалась говорить спокойно, но щеки у нее уже подрагивали от сдерживаемой неприязни к этому злому мальчику. Спиной она чувствовала пристальные взгляды ребят. Класс вел себя непонятно.

— Пиши, пиши, ну?

— А вы напишите, что плохо преподаете.

Сказав это, Валера отодвинулся еще дальше, на самый край, столкнув сидящую рядом с ним тихую девочку Свету Пономареву. Та без сопротивления встала, оперлась рукой о стену. Анна Федоровна растерянно и вместе с тем яростно смотрела некоторое время на Валеру. Затем сказала, вернее, крикнула срывающимся голосом:

— Встань! — Но это было не совсем то, чего она хотела. — Вон из класса!

Валера не осмелился выйти в проход, где стояла учительница. Светка посторонилась, и он полез вдоль стены, вытирая своим не по-мальчишески толстым задом штукатурку. Анна Федоровна шла по проходу параллельно с ним.

— Значит, не нравятся тебе мои уроки, рыбынька?

— Я правду сказал.

— Мы не «рыбыньки», — подала голос с «Камчатки» Маржалета (Маргарита Кравцова). Анна Федоровна резко обернулась. Она хотела спросить у этой толстой грудастой дурищи: «А кто же вы?», но не спросила, ученики, действительно, не «рыбыньки». Настаивать на том, что они «рыбыньки», сейчас было глупо. Но что-то надо было ответить, а она не знала что. Она уже открыла рот, вздохнула и ничего не сказала. А Маржалета, видя растерянность учительницы, поднялась, одернула платье на груди и боках и, наклонив голову, проговорила, словно перед ней была мать или подруга:

— Давыдова Алена пишет стихи, а вы не знаете. Ну, скажите честно, знаете?

— Да, знаю, — ответила Анна Федоровна. — Читала в стенгазете.

— Ну, что… скажете — плохие?

— Я скажу, Кравцова, сядь! А ты что стоишь, барышня? — набросилась она на Светку Пономареву. — Тебе тоже мои уроки не нравятся? Кого еще не устраивают мои уроки? Дверь открыта. Идите!

Алена рывком поднялась. С минуту она соображала, что же делать дальше и что сказать. Она хотела сказать, что дело не в стихах, она сама знает все про свои стихи, никто Маржалету не просил выступать.

— Что, Давыдова? Иди! Иди! — сказала Анна Федоровна.

— Зачем вы так со Светкой Пономаревой? И вообще?

— Магнитофон укрепляет знания. Чем плохо? Во!

— Сядь! — дернули Мишку Зуева сзади за пиджак, и он сел, но не сдался.

— Чего? Я за технический прогресс.

Учительница смотрела на Алену.

— Ну что, Давыдова? Ну что?

— И вообще! — повторила Алена.

— И вообще, Давыдова, встала — иди! Я не собираюсь перед тобой отчитываться.

Алена хлопнула крышкой парты и пошла к двери. Вслед за ней поднялась Раиса Русакова. Захлопали крышки парт. Пробежала мимо учительницы, вытирая слезы, всхлипывая, Светка Пономарева; за ней — Маржалета, Людмила Попова и Людмила Стрижева, другие…

Анна Федоровна стояла у своего стола, не решаясь никого остановить. Она даже не могла ничего им сказать, только открывала и закрывала рот. Щеки у нее обвисли, оскорбленно подрагивали. Она слышала топот в коридоре, он отдавался у нее в висках. Потом увидела из окна ребят, выбегающих из школы. «Это же они не от меня убегают. Это они от Великой Русской Литературы убегают, — подумала она. — Катитесь, рыбыньки! Пушкин и Лев Толстой за вами не побегут».

Последними покинули класс Сережка Жуков и Лялька Киселева. Они неторопливо собрали свои тетрадки, книжки и даже попрощались. Сережка Жуков просто кивнул. Лялька Киселева сказала печальным голосом:

— До свиданья, Анна Федоровна!

Учительница им не ответила. Она оправила свитер и вышла из класса раньше, чем сочувствующие ей мальчик и девочка достигли дверей.

Директор школы Андрей Николаевич Казаков был на уроке. Когда прозвенел звонок, Анна Федоровна и завуч Нина Алексеевна вышли в коридор, чтобы его встретить. Нина Алексеевна накурилась во время разговора в учительской (каждое ЧП она принимала близко к сердцу) и сейчас жевала воздух, собирая брезгливые морщины на лбу и вокруг рта.

В конце коридора из класса вышел высокий худой мужчина в темном костюме. За ним, слегка сгибаясь под тяжестью магнитофона «Комета», шагал почти такой же высокий парень из 9 «А» Юра Белкин. Еще двое мальчишек, отталкивая друг друга, быстро шли рядом с директором, что-то оживленно говоря ему, жестикулируя. «Так когда-то заканчивались и у меня уроки, — подумала Анна Федоровна, — хотя я и не пользовалась магнитофоном».

— Андрей Николаевич, вы к себе? — сказала завуч, преграждая дорогу всей «компании». Мальчишки, которые разговаривали с директором, сразу же убежали. Юра Белкин поставил магнитофон на пол, надеясь переждать. Но обе учительницы смотрели на директора и молчали. И Андрей Николаевич сказал:

— Иди, Юра! Спасибо! Дальше я сам.

У директора — светлые волосы и светло-голубые глаза с коричневой крапинкой в левом зрачке, которая придавала ему несерьезный, несимметричный вид. Волосы при каждом движении головы рассыпались, нависали над впалыми щеками и острыми скулами. Некоторые пряди падали на глаза. Движением головы или руки он их забрасывал назад. Делать это приходилось часто, и оттого взгляд, устремленный поверх голов, придавал его фигуре горделивую и вместе с тем легкомысленную осанку.

— Андрей Николаевич, чэпэ, — сказала завуч. — Девятый Великолепный… Сбежали с урока… во время урока… при живой учительнице…

— Не сбежали, просто ушли, заявив, что я не так преподаю, — сказала Анна Федоровна.

— Девятый Великолепный? А что же тут великолепного? — спросил директор, дружелюбно улыбаясь и глядя на Нину Алексеевну веселым (с крапинкой) зрачком.

— Мы так привыкли: «ашники», «бэшники», девятый «В»-еликолепный. Представляете, какая наглость?

Андрей Николаевич был человек новый в школе, для многих непонятный. Защитив кандидатскую диссертацию, он неожиданно для всех, кто его знал, пошел работать в школу. Решение его казалось легкомысленным, отвечающим общему впечатлению от его внешности и характера. Он, улыбаясь, отвечал: «Новая работа ближе к дому, ближе к жизни». Иногда добавлял: «Где у нас сейчас идет перестройка, революция? В школе. А я историк». Если очень досаждали, становился совершенно серьезным, говорил о роли школы в обществе, цитировал Ленина. Если спрашивали, собирается ли писать докторскую, снова отшучивался и, возвращаясь к мысли «революция — в школе», приводил слова Ленина, написавшего в конце неоконченной книги «Государство и революция»: «Приятнее и полезнее опыт революции проделывать, чем о нем писать».

— Мы должны принять какие-нибудь карательные меры? — спросил директор.

— Я думаю, педсовет с родителями, — ответила завуч. — Что это такое? Совсем распустились.

— Хорошо, — сказал Андрей Николаевич, наклоняясь, чтобы взять магнитофон. — Хорошо.

Они стояли неподалеку от дверей учительской. На стене в большой раме под стеклом висели стандартные листы писчей бумаги с отпечатанными на них пунктами школьных правил. Директор, поднимая магнитофон, посмотрел на эти листы. «Хорошо» прозвучало предварительным согласием.

— Хорошо, — повторил Андрей Николаевич. — Кто у них классный руководитель?

— Зеленова Марина Яновна.

— Пусть зайдет ко мне.

Он двинулся по коридору к двустворчатым застекленным дверям, а затем вниз по лестнице. Его кабинет находился на втором этаже. По дороге пришла мысль — почему школьные правила отпечатаны на машинке на отдельных листах, а не типографским способом на большом листе, как в других школах? Глядя в школьные правила, он успел прочитать один пункт, который ему не показался странным только потому, что он прочитал машинально.

«12. Каждый учащийся обязан быть почтительным с директором школы и учителями. При встрече на улице с учителями и директором школы приветствовать их вежливым поклоном, при этом мальчикам снимать головные уборы».

«Быть почтительным с директором и учителями — это хорошо, — думал Андрей Николаевич. — Но зачем же снимать шапку на улице? А если мороз? Снег? Дождь?» Он засомневался — правильно ли прочитал?.. Выбрав свободную минуту (уроков у него больше не было сегодня, были кое-какие хозяйственные дела), он снова поднялся на третий этаж, прочитал двенадцатый пункт внимательно. Затем прочитал от начала до конца пункт за пунктом. Действительно, учащимся предлагалось снимать головной убор при встрече с учителями и директором. И приветствовать… поклоном…

Двадцатый пункт, последний, тоже удивил директора.

«20. За нарушение правил учащийся подлежит наказанию вплоть до исключения».

Правила были какие-то не те. Он хорошо помнил: на совещании директоров школ говорили, что у современной школы отнят важный рычаг воспитательной работы — исключение из школы злостных нарушителей дисциплины. «Значит, не отнят?»

Андрей Николаевич медленно прошелся по коридору, посмотрел внимательно всю наглядную агитацию — фотомонтаж о походе по местам боевой славы, стенгазету «Космос», плакат о гриппе, заглянул в учительскую. Нина Алексеевна что-то писала и курила, стряхивая пепел в коробочку из-под кнопок.

— Нина Алексеевна, а почему у нас школьные правила на листочках? Разве трудно добыть типовые?

— На листочках?

— Идите посмотрите…

Завуч нехотя, хмурясь, вышла в коридор, увидела листочки под стеклом, наморщила лоб.

— Да, действительно.

— Так почему у нас висят не типовые правила?

— Максим Михайлович, ваш предшественник, сам занимался этим. Извините, ничего не могу сказать.

— Ну, ладно, я тоже сам займусь. Я человек новый, хочу разобраться. Выходит, мы имеем право исключать?

— Исключать?.. Кого?.. Учеников?..

— Да?

— Нет.

— Здесь написано.

Он показал ей. Нина Алексеевна наклонилась, прочитала, сказала с удивлением:

— Это старые правила.

— Почему же они висят… у нас?

— Не знаю.

Андрей Николаевич вернулся в кабинет, перетряхнул еще раз доставшееся ему в наследство от старого директора имущество, нашел «Справочник работника народного образования», нашел в этом справочнике «Приказ министра просвещения СССР от 9 февраля-1972 года о типовых правилах для учащихся». Пункта, который требовал снимать шапку и кланяться, в новых правилах не было Не было и последнего пункта, грозящего исключением. Не было и слов, что «…каждый учащийся обязан беспрекословно подчиняться распоряжениям директора школы и учителей». Беспрекословное подчинение заменялось в новых правилах уважительным обращением к личности учащегося: «Самоотверженно выполняй все задания учителя». «Овладевай основами наук и навыками самообразования», «Развивай свои способности в разнообразных видах творчества». На том месте, где раньше требовалось снимать шапку, стояло будничное: «7. Здоровайся с учителями, другими работниками школы, знакомыми и товарищами». И очень сильный упор делался на участие школьников в самоуправлении: «Добросовестно выполняй решения органов ученического самоуправления», «Активно участвуй в деятельности ученического самоуправления»…

Последние две фразы были жирно подчеркнуты красным карандашом. Здесь же в справочнике были напечатаны для справки и старые правила за 1943, 1960 годы. Некоторые пункты в них были отмечены птичками. По этим птичкам не трудно было проследить работу мысли старого директора. Он не верил в школьное самоуправление, подчеркивал и зачеркивал его красным карандашом. Он собирал пункты старых и новых правил, с которыми был согласен. В результате и родились вроде бы и не придуманные, государственные, а на самом деле местные правила, в начале которых по-прежнему оставалось «беспрекословное подчинение», а в конце «…подлежит наказанию вплоть до исключения». Вон сколько они висели с 1972 года, и никто не обнаружил подмены?

Андрей Николаевич только теперь по-настоящему осознал, что перестройка школы не простое дело, что есть даже тайное сопротивление. Вот о чем с ним говорили в райкоме. Вот зачем позвали в школу. Он увлекся уроками, ушел с головой в запущенные хозяйственные дела. Но менять надо было не только программы и мебель. Менять надо было и правила, которые не только вывешены на стене, но, очевидно, и движут всей жизнью школы. Его предупреждали, чтобы он не торопился провожать на пенсию старых учителей. И он отнесся к этому с полным пониманием. Глупо было бы не ценить опыт и знания своих предшественников. Но кое-какие мысли, мешающие новым отношениям, следовало бы отправить на пенсию. А он этого не почувствовал и уже совершил ошибку. Министерство просвещения заменило пятибалльную оценку поведения учащихся трехбалльной. И уже при нем, в его школе, было составлено письмо-протест, которое он тоже подписал. Нина Алексеевна объяснила ему, что трехбалльная система снижает поведение учащихся до тройки, до посредственного, поскольку осталось всего три оценки: примерное, удовлетворительное и неудовлетворительное. У всех примерное поведение быть не может, неудовлетворительное — тоже. Значит, удовлетворительное, троечка. А раньше была четверка. «Нет, нет, надо протестовать». Андрей Николаевич, конечно, понимал, что речь идет о формальном показателе. Он подписал протест. Теперь жалел об этом. За письмом угадывалась тень человека, который для своей школы составил свои правила, который был против школьного самоуправления, а значит, и самодисциплины. Борьба шла за формальную четверку против формальной тройки.

У Анны Федоровны в этот день были еще два урока — в параллельных 9 «А» и 9 «Б». Она провела их собранно, поразив ребят в 9 «Б» вступительным словом о Великой Русской Литературе. Она говорила минут двадцать сначала с ноткой равнодушия, какой-то безнадежности, как бы для себя, а не для класса. А потом крикнула, обернувшись на шум, с болью:

— Ну, что же вы не слышите никого — ни Чехова, ни Толстого? Вы же наследники Великой Литературы. Вы всегда найдете в ней опору для своих сомнений и страданий… Если, конечно, будете способны сомневаться и страдать.

Надо было им сказать еще что-то. Она видела: не доходят ее слова. Только удивление в глазах: «Чего расстрадалась?» Но уже подступала головная боль, и бессмысленными казались сквозь эту боль слова: «Великая Русская Литература! Великая Русская Литература!» Общие слова — великая или какая, если не прочитаны книги, если прочитан только учебник для того, чтобы, заикаясь и спотыкаясь, разобрать у доски образы. И получаются из образов образины. Как же объяснить? И можно ли объяснить? Лев Толстой сказал, что искусство — есть способность одного человека заражать своими чувствами другого. Что же тут объяснять? Она помнила неточно слова Толстого, но последнюю фразу помнила дословно. «Что же тут объяснять?» А она стоит и объясняет: великая, великая. «Великая дура!»

Возвращаясь после урока в учительскую, Анна Федоровна обратила внимание на высветленный квадрат на стене в том месте, где висели школьные правила. Занятая собой, она только на мгновенье обнаружила выцветшую пустоту, но не соотнесла ее со своей жизнью, с Максимом Михайловичем, который принимал ее на работу.

Снег летел в лицо мокрый, густой, подкрашенный красным светом светофора. Перекресток находился в двухстах метрах от школы. Но огни его были видны сразу, едва Анна Федоровна выходила из ворот. Красный свет горел постоянно, потому что видны были огни светофора и пересекающей улицы. Загорался желтый, зеленый, а красный горел всегда — негде глазам отдохнуть. Подходя к перекрестку, Анна Федоровна загораживалась от снега и красного светофора варежкой. Головная боль была совершенно невыносимой, и сквозь эту боль невыносимы были мысли, что она плохая учительница, которая не знает, как преподавать литературу, чтобы от этого была польза. Разве она не потеряла здоровье, разбиваясь перед ними в лепешку? Разве считалась со временем, особенно когда была помоложе? На экскурсию так на экскурсию. Сидеть летом в кабинете, консультировать тех, у кого переэкзаменовка, — пожалуйста. В колхоз ездила и за себя, и за других. Старалась, воспитывала молодое поколение, способное чувствовать прекрасное — Великую Русскую Литературу. А воспитала сорную траву, васильки. Алена Давыдова — это василек! Куманин — пырей, бузина, волчья ягода, а эта — василек. Голубеет, в вазу поставить хочется. А залюбуешься таким васильком и останешься без хлеба, без сочувствия в старости. «Ох, васильки, васильки, сколько вас выросло в поле? В школе?»

Подойди к дому, Анна Федоровна совершенно точно знала, что ее столкновение с классом — это столкновение с отдельными эгоистами, умненькими, в лучшем случае — вежливыми, которые в отличие от нее, прошедшей в детстве через войну и голод, не всегда чувствуют чужую боль.

В подъезде жалась к батарее тощая кошка. Анна Федоровна видела ее здесь и раньше. Но сейчас она подумала с обидой за все живое: «Такие не подберут, не приютят животное». Она присела у батареи, погладила кошку. «Такие мучают животных, отрезают у голубей лапки и выпускают в небо, чтобы летали, пока не умрут». Об этом случае недавно писали в газете.

Анна Федоровна взяла на руки осторожно ласкающуюся кошку, прижала к себе, сначала к пальто, а затем, расстегнув пальто, к свитеру. И после этого уже невозможно было опустить ее на холодный плиточный пол подъезда. Анна Федоровна поднялась к себе на третий этаж, не выпуская кошки, открыла дверь ключом и некоторое время стояла в прихожей растроганная своей собственной нежностью ко всему живому на земле. Кошка слегка царапалась. Анна Федоровна просунула руку под пальто, погладила кошку уже как свою. «Если с лишаями, пусть. Зеленкой помажу». Кошка цеплялась когтями за свитер, быстро, быстро мурлыкала, торопясь насладиться человеческим теплом. Анна Федоровна стояла, боясь опустить ее на пол, чтобы кошка не подумала, что ее хотят выбросить.

Глава третья

У окна стоял однотумбовый письменный столик, над ним на стене висел матерчатый календарь, куколка на ниточке. Просыпаясь, Алена видела куколку, цветок на подоконнике, трещину на потолке. Все это были милые сердцу трещины, куколка, цветок. Хотелось закрыть глаза и умереть от счастья. Но сегодня Алена проснулась с тяжестью в сердце. Она плакала во сне. И во сне ей сделалось так тяжело, что не вздохнуть. От этого Алена и проснулась. Она стала вспоминать, что ей приснилось, и вспомнила, что неприятное ей не приснилось, а было на самом деле. «Зачем Маржалета сказала про мои стихи? Получается — я из-за стихов? А стихи так, упражнения: розы-морозы-паровозы. Бывают же талантливые люди, как они пишут: «Я помню чудное мгновенье…» А я пишу какие-то хохмы «Бом-бом — начинается альбом». Только я не из-за стихов. Стихи ни при чем. Точно ни при чем?» И, чтобы ответить себе, стала перебирать в памяти случаи, связанные с Рыбой. Один раз в овощном подвальчике тетрадки с сочинениями на вольную тему забыла. Капусту положила, а тетрадки оставила. Спасибо, продавщица попалась хорошая, принесла. «А ходит, мамочки мои, в каком-то полупальто-полукуртке с драным воротником. И в пыжиковой шапке, которая делает ее голову в два раза длиннее. Не голова, а кумпол… Из-за одной шапки и драного воротника нужно протестовать и убегать с уроков. «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».

Алена повернулась со спины на живот и уткнулась головой в подушку. Вошла мама.

— Алешка, чего лежишь?

— Мам, можно, я не пойду сегодня в школу?

— Да? И что ты будешь делать?

— Буду лежать и думать.

— Вставай быстро, мне некогда!

— Почему быстро? Имею я право хоть раз в жизни спокойно подумать?

— Да о чем думать, сокровище ты мое?

— О жизни. Что… нельзя?

— По дороге в школу будешь думать. Только под машину не попади. А сейчас вставай, убирай постель, — сказала мама, стаскивая Алену с кровати.

— Пусти! Ну, пусти! Что ты! — возмутилась дочь. — Это ваше насилие тоже не очень прекрасное.

Алена стояла на коврике в длинной ночной рубашке, босиком. Убирать постель она не собиралась и в школу идти не собиралась. Минут пять Алена стояла на одном месте, обиженная, пока мама не загремела на кухне посудой.

За столом Алена не разговаривала с мамой, не отвечала на ее вопросы. Верочка Семеновна разрезала булочку за три копейки на две равные половинки, хотела сделать дочери бутерброд с маслом. Но Алена демонстративно взяла вторую половинку булочки, пододвинула к себе масленку, принялась намазывать сама. Мама сидела напротив. Она смотрела на дочь с улыбкой. Алена старалась все делать медленно, показывая, что никуда не торопится. Затем с преувеличенным изяществом взяла бутерброд двумя пальчиками, понесла ко рту, но зацепила локтем за угол стола, ткнула себя в щеку бутербродом и уронила его на пол. Щека оказалась в масле, и бутерброд упал маслом вниз.

— Ну что, милая, довоображалась? — сказала мама.

— И ты, Брути Брот, — проговорила Алена, поднимая булку, и вдруг прямо из улыбающихся глаз покатились крупные слезы.

— Ты что, Алешка?

— Почему ты во мне человека не видишь?

— Я не вижу? Да ты у меня самый главный человек.

Потягиваясь, появился отец. Обычно он уходил на работу раньше жены и дочери, в шесть часов уже выезжал из гаража. Но сегодня Юрий Степанович взял отгул и был по этому случаю настроен игриво. Он разводил руками, потягиваясь, улыбался.

— Что у вас тут происходит?

— Да вот барышня не хочет идти в школу.

— Правильно, чего там делать? — сказал отец. — Мы пойдем с ней сегодня в кино. — Он присел рядом с Аленой на свободный табурет и обнял дочь за плечи. — Хороший ты у меня парень, Алешка.

— Ну, что в самом деле? — сказала Алена, вырываясь. — Я не парень.

Она выбежала из кухни. Юрий Степанович вопросительно посмотрел на жену.

— Соображай, — сказала она. — Взрослая уже. Приперся в майке, в трусах.

— А как? — растерянно развел руками муж.

— А так… Юрий Степаныч, снимай штаны на ночь, как день — опять надень.

— Ну, ты даешь, — сказал муж, и в его голосе появились нотки возмущения.

На первый урок Алена опоздала. Она бежала по коридору, торопливо придумывая, что сказать учителю черчения, почему опоздала. Но дверь класса вдруг отворилась, и в коридор вышла учительница географии. Алена успела увидеть из-за спины ближнюю к двери часть доски, учителя черчения в темном пиджаке, испачканном мелом, и Юрку Лютикова с большим треугольником в руках. Алена со всего бега остановилась, не переводя дыхания, сказала:

— Здрасте, Марь-Яна!

— Здравствуй, — очень отчетливо сказала учительница и прошла мимо. В первое мгновенье Алена подумала, что Классная ее не узнала.

— Марь-Яна!

— Иди в класс. На уроке литературы поговорим. Не подходи ко мне! Не подходи ближе!

— Почему нельзя ближе?

— Дистанцию будем держать. Я учительница, ты ученица, понятно?

Марь-Яна двинулась по коридору животом вперед, обтянутым пушистой кофтой. Средняя пуговица по обыкновению была расстегнута, выдавлена животом. При ее маленьком росте живот казался слишком большим. Одно время ребята думали, что Марь-Яна беременна, но потом поняли, что — просто крепкая, толстая. За три года (Марь-Яна работала в этой школе недавно) ребята сдружились с Классной, особенно Алена. Она привязалась к простой, энергичной, справедливой учительнице, бегала ее встречать на угол, отбирала и сама несла портфель. И, не зная, как еще выразить свое отношение, говорила:

— Марь-Яна, вы знаете, кто вы для нас? Вы для нас… Вы для нас… — И, не находя нужного слова, заканчивала шуткой: — Вы для нас… Юрий Сенкевич!

В первое время Марь-Яну поражала и обезоруживала веселая беззащитность и открытость Алены. Отвечая у доски, она могла так обрадоваться звонку, что обо всем забывала, — где она, что она…

— Что там добывается, Давыдова?

— Там… добывается каменный уголь.

— Какой?

— Бурый, кажется… Бурый, да?

— Еще что?

— Там добывают каменный уголь, бурый, железную руду… Лаб-даб-ду! Лабы-дабы-ду!

Указка описывала дугу, и ноги сами начинали пританцовывать.

— Давыдова, что за ответ?

— Звонок, Марь-Яна!

— Звонок для учителя, а не для ученика. Ну, что мне с тобой делать? Рассердиться наконец, влепить двойку по поведению?

— На Давыдову нельзя сердиться, она несерьезная. Честно!

Нельзя и не хотелось, а надо было. Марь-Яна слышала за собой шаги и знала, что Алена идет за ней и ждет, чтобы Классная обернулась.

— Что ты за мной идешь?

— Вы считаете, правду говорить не надо?

— На уроке литературы поговорим. Там и объяснишь свое поведение. Ты школьница, а не Жанна д'Арк, чтобы водить за собой полки.

— Я Жанна д'Арк, — серьезно сказала Алена. — Я хочу водить за собой полки. Жанна д'Арк — положительный пример. Я хочу быть такой, как Жанна д'Арк. Почему вам это не нравится?

— Иди в класс, Давыдова.

— На костер, да?

Марь-Яна скрылась за дверями учительской. Алена постояла и пошла назад. Она поняла, что перед началом урока в классе произошел разговор о вчерашнем. Значит, придется отвечать. Пожалуйста, она готова — на костер. Рыба — плохая училка. Об этом все знают. Валера Куманин сказал правду. Конечно, было бы лучше, если бы эту правду сказал кто-нибудь другой, Сережка Жуков, например. Тогда было бы хорошо пострадать и за Сережку, и за правду. А так — только за правду.

Алена думала вчера и сегодня. Почему так: в школе учат говорить правду, дома учат… Мама и папа без правды жить не могут. У мамы на работе главный инженер — дуб. Мама давно ждет, когда ему кто-нибудь об этом скажет. А сама не говорит. А у отца в гараже есть какой-то завскладом, даже не начальник, а так — Нечто…

Алена не жалела, что так поступила. Пусть обсуждают, пусть судят, даже исключают из школы. Жанну д'Арк на костре сожгли. Зато она Францию спасла.

Стоя у окна в коридоре и глядя на заснеженный двор, Алена вообразила себя верхом на лошади, в тяжелых латах, с тяжелым мечом в руках. Вот она въезжает в гараж к отцу, золотые волосы рассыпаются по плечам. Алена скачет прямо к завскладом, товарищу Нечто. А у того уже руки трясутся: «Вам карбюратор? Вам масляную прокладку? Может, Жанна Дарковна, вам масляный насос нужен? Совсем новенький, в упаковочке». — «Ты предатель интересов рабочего класса», — говорит ему Алена и заносит над его головой меч.

На перемене Алена вошла в класс. Ее окружили, стали рассказывать, что сказала Марь-Яна. Одна Раиса Русакова держалась отчужденно. Она стояла около учительского стола и ждала, когда все успокоятся. Потом принялась стучать линейкой.

— Куманин, сядешь как следует?

По отношению к Валере она усвоила манеру учителей. Обычно это его забавляло, но сейчас он разозлился.

— Ну, чего тебе, Ру-са-ко-ва?

— Сядь как следует.

— А — как?

— Молча.

— А зачем — молча?

— За огурцами. — Она постучала еще раз линейкой. — Товарищи! Комсомольцы! Я считаю, и Марь-Яна считает… мы должны извиниться. Девятый класс — не время для психологических экспериментов.

— А можно я так буду сидеть, когда вы будете извиняться? — сказал Валера и повернулся спиной. — Как будто меня нету. Я ушел.

Кто-то гыгыкнул. Это прибавило Валере энтузиазма. Он мелко захихикал. Он никогда не смеялся, а именно — хихикал. В начале учебного года группа социологов под условным названием «14–17» проводила анкетирование…

«— Какую работу выполняешь дома?

Валера ответил:

— Хожу в магазин за водкой.

— Кем хочешь стать после окончания школы?

Валера ответил:

— Хочу судить людей, которые воруют, а со мной не делятся. На юридический буду поступать. Хи-хи!»

Анкета безымянная, можно похихикать и спрятаться в толпе за другими анкетами. Он и сейчас старался сделать так, чтобы все смеялись и его смешок потонул бы в общей «ржачке».

— Да, Светка, — повернулся он к своей соседке по парте, — тебе джинсы нужны?

Тихая девочка вдруг вскинула ресницы. Многие в классе хотели иметь сумку-пакет с изображением во всю ширину пакета синего джинсового зада фирмы «Рэнглер». Валера кое-кому такие пакеты достал, не бесплатно, конечно. Он смотрел на Светку Пономареву серьезно, даже чуточку озабоченно. Она поморгала ресницами, сказала тихо:

— Нужны.

— Нету, — ответил Валера и захихикал.

— Дурак!

Возмутиться сразу не хватало уверенности в себе. И потом, что же возмущаться: на пакете, который она хотела иметь, действительно изображено то самое, что Валера называл неприличным, хотя и печатным словом. Нежные щепетильные девочки вместе с вещичками покупали у него и барахольные слова. Им было стыдно их слушать, но они делали вид, что им не стыдно, и слушали. Но Валера-то знал, что им стыдно, поэтому и говорил, и наслаждался, наблюдая, как они краснеют.

Раиса Русакова ударила по столу обеими руками:

— Куманин, на бюро ответишь за срыв собрания.

Валера театрально развел руками, впереди него сидели две подружки, две Люды — Попова и Стрижева, он называл их «По́пова и Стриженова».

— Чего ты ко мне привязалась? Попова и Стриженова разговаривают.

Люда Попова обернулась и трахнула Валеру книжкой по голове. Он воспринял это как награду, захихикал, обнажив все зубы. Это был его день, его час.

Раиса Русакова стояла, беспомощно опустив руки, ждала, когда придет кто-нибудь из учителей — Рыба или Марь-Яна. Алена решила ей помочь. Она выбежала к доске и быстро написала, стуча мелом:

«Сидел у моря Гомер и сочинял стихи. Потом помер, а мы живем. Хи-хи!»

Но ее ироническая эпиграмма произвела противоположное действие. Ребята решили, что она тоже хихикает, и обычное в таких случаях бессмысленное веселье сделалось всеобщим. Топоча ногами и стуча руками, книжками по партам, мальчишки и девчонки поворачивались затылками к дверям. Прозвенел звонок. И Валера почувствовал, что наступил момент для грандиозного «хи-хи!».

— Мы — пук! Мы — пук! — запел он.

Песню подхватили. Это была настолько глупая детсадовская песенка, что петь ее можно было только так — повернувшись к глухой стене, не видя лиц Марь-Яны и Рыбы, которые должны были вот-вот войти в класс…

«Мы — пук, мы — пук, мы пук цветов нарвали. Нас ра… нас ра… нас радует весна…»

Открылась дверь и вошла Марь-Яна. Ребята при ней допели последний куплет и стыдливо замолчали.

— Мы — пук! Мы — пук! — начал Валера снова. Его не поддержали.

— Зря стараешься, пук, — сказала Марь-Яна. — Зря стараешься. Заболела Анна Федоровна. Не будет урока.

Она больше ничего не сказала, закрыла дверь, и в тишине коридора прозвучали ее удаляющиеся шаги.

— А нам чего? Сидеть или уходить? Во!

Валера подбежал к двери, выглянул, затем плотно притворил дверь, крикнул:

— Ну и что? Она нарочно заболела.

— Выгнала всех из класса и заболела, чтоб не отвечать, — сказала Маржалета и уверенно добавила: — Ей за это обязательно будет.

— А почему Марь-Яна так? Собрание бы провела, все равно пусто-о-ой урок! — проговорила певучим голосом круглоликая девочка с косой, Нинка Лагутина.

— А может, ее уже уволили? А-а-а? — спросил Мишка Зуев и раскрыл рот.

— Если написать в газету — уволят в два счета, — со знанием дела заметила Маржалета. Отец ее был крупный строитель, мать — вечная Председательница родительского комитета. Маржалета знала про школу все.

— В газету! Надо — в газету!

— В «Алый парус»!

— Что мы, деточки? Князевой написать. Я читал Князеву. Кто читал Князеву? Она всегда против училок выступает.

Валера выдрал из своей тетради лист, положил перед Светкой Пономаревой.

— У тебя хороший почерк, пиши… Тиха-а-а! — крикнул он. — Письмо в газету! — И продиктовал первую фразу: — «Уважаемая редакция»… Смирнов, помогай сочинять.

— Не могу. У меня полный маразмей, то есть маразмай, маразмуй. — Он засмеялся, вокруг захохотали.

Светка Пономарева написала первую фразу и сидела, ждала. Валера продиктовал:

— «Обращаются к тебе ученики 9 «В» класса, комсомольцы… Это письмо мы пишем, — с неожиданным вдохновением произнес он, — в Ленинской комнате!»

— Где Ленинская комната?

— Мы можем писать в Ленинской комнате. Это надо, чудаки!

— Зачем?

— Валера, ты гений!

— Не надо! — крикнула Алена. — А если заболела?

— Какое-нибудь ОРЗ, подумаешь.

— Не надо! Лежачего не бьют!

— В Ленинскую комнату! — крикнул Валера.

Алена вскочила на скамью своей парты, размахивая сумкой-пакетом, заявила:

— Я подписывать не буду!

— Во! Подписывать надо? — сказал Мишка Зуев. — Извините, я пошел.

Он сделал вид, что уходит. За ним двинулся шутовской походочкой его дружок Игорь Смирнов.

— Извините, у нас дела.

Алена спрыгнула на пол.

, — Домой!

— А чего — уроков больше не будет? А чего мы тут? Делать, что ли, нечего? — сказал Толя Кузнецов и решительно зашагал за Аленой.

Алена, Раиса Русакова, Толя Кузнецов, Игорь Смирнов и Мишка Зуев, Люда Попова и Люда Стрижева высыпали в коридор. Письмо осталось недописанным. «Я, точно Жанна д'Арк, полки вожу», — подумала Алена. Она оглянулась, ребята плотной толпой двигались по коридору. Сережка Жуков и Лялька Киселева шли последними. Они показались Алене очень взрослыми, снисходительно поглядывали на все происходящее издалека, будто знали про жизнь что-то такое, чего другие еще не знали. Неужели?..

И, чтобы заглушить неожиданные мысли, Алена взмахнула сумкой-пакетом, побежала по коридору, затем по ступеням лестницы, выкрикивая фразу из школьного учебника:

— Монета падала, звеня и подпрыгивая!

За ней затопали, подхватили на лестнице и в коридоре:

— Монета падала, звеня и подпрыгивая!

В коридоре начали открываться двери классов. Высунул свою лохматую голову, сверкнул очками вслед убегающим физик Михаил Дементьевич. Из соседней двери выглянула Зоя Павловна.

— Что такое? — спросила она у физика.

— Вы разве не слышите?.. Монета падала, звеня и подпрыгивая.

— Научили на свою голову.

Марь-Яна распахнула дверь учительской, кинулась догонять свой класс.

— Смирнов! Зуев! — крикнула она в лестничный пролет. — Ах, молодцы! Ах, негодяи!

Пока она спускалась, торопливо переступая через две ступеньки, мальчишки и девчонки успели похватать свою одежду. Их крики раздавались уже на улице. В раздевалке осталось несколько человек. Раиса Русакова задержалась. Кто-то пристегнул пуговицы на рукавах пальто к полам, и она никак не могла справиться с пальто. Нинка Лагутина искала свое кашне. Сережка Жуков подавал Ляльке Киселевой дубленку. Девочка не спешила воспользоваться услугами кавалера, поправляла на голове красную вязаную шапочку, потом поправляла шарф. Сережка держал дубленку, смотрел без смущения умными, скучающими глазами.

— И Жуков! И Киселева! Не стыдно? — сказала Марь-Яна.

— Стыдно, — ответила Лялька, скромно прикрыв глаза ресницами, тоном и неторопливостью подчеркивая, что ей стыдно не за себя.

— Что поделаешь, коллектив. Нельзя отрываться от коллектива, — проговорил Сережа, скупо улыбаясь, помогая Ляльке надеть дубленку и поправляя вылезший из-под воротника шарф.

Через окно было видно, как мальчишки и девчонки бегут по двору, размахивая одеждой, без шапок.

— Ах, негодяи, — сказала Марь-Яна, открывая дверь, и, сбежав со ступенек на снег, чувствуя, как шею, голову охватывает морозом, а кофта и юбка становятся холодными, крикнула: — Простудитесь! Оденьтесь! Я прошу! Вот остолопы!

Оглянулась. Последнее слово она крикнула тоже достаточно громко, но его, слава богу, не услышали ни убегающие, ни те, что были за дверями.

Глава четвертая

Алена и Раиса Русакова быстро шагали между сугробов по переулку Девицкий выезд. В школу Алена обычно шла одной дорогой (чаще всего — мимо «Электроники»), а возвращалась домой переулками. Снег здесь не убирали, только сгребали, расчищая дорожки во дворы и к водоразборной колонке. После оттепели ударили морозы, вода в колонке замерзла. Две женщины уложили вокруг нее дрова, облили керосином, подожгли и стояли с ведрами, ожидая, когда вода оттает.

Улицы и переулки старого города привлекали Алену причудливой кладкой домов, кариатидами, балконами, необычными окнами, литьем решеток. Даже в такую погоду она обращала внимание на посеребренные морозом и снегом решетки ворот и балконов.

Раиса Русакова на холоде становилась особенно нелепой. Она сильно сутулилась и шагала как-то боком, переваливаясь с ноги на ногу. У Алены мерзли колени.

В конце переулка в окружении сугробов пестрела буквами и лицами артистов афишная тумба. Напротив нее возвышался четырехэтажный кирпичный дом с башней. Его фасад и чугунные ворота с вензелем вверху выходили на соседнюю улицу. Выйдя на эту улицу, Алена остановилась.

— Я замерзла, — сказала она.

Раиса прошла по инерции несколько шагов, сутулясь и оглядываясь назад, и тоже остановилась.

— Ты что? Идем.

— Я замерзла. Давай погреемся в подъезде.

Стекла дома морозно поблескивали из глубоких, забитых снегом ниш. Не дожидаясь согласия подруги, Алена обогнула большой сугроб и по расчищенной дорожке вбежала в подъезд, громко хлопнув дверью. Раиса нехотя последовала за ней.

— Ты чего, Ален?

— Постоим здесь, — она помолчала, оглядывая подъезд. — Как ты думаешь, почему Рыба заболела?

— Не знаю.

Алена положила сумку с книгами на высокий подоконник. Батареи тоже были расположены высоко. Алена обняла теплые ребра обеими руками, прижалась к ним щекой.

— Ты чего, Ален? — еще раз спросила Раиса.

— Хорошая подушечка. А ты тоже грейся. Погреемся, потом пойдем.

Мозаичный пол в подъезде повыбили, затоптали, заляпали грязью. Ступени лестницы выщербились, фигуры фантастических птиц, украшающие опорные столбы, сохранились только на третьем и четвертом этажах. Алена забегала иногда сюда по дороге из школы — потрогать птиц, прикоснуться к мраморным перилам.

«Вот бы обменяться на квартиру в этом доме, — подумала она. — Отбитые фигурки птиц заказать реставраторам. И мозаику восстановить. Всем домом собраться, вымыть грязь, сложить все осколочки». Алена наклонилась, подняла половинку голубой плиточки, выбитой чьим-то ботинком и отброшенной под батарею. «Станут складывать узор, половинки голубой плиточки не хватит, а я достану и скажу — «Вот!»

Алена сняла варежки, одну положила на батарею, другой принялась вытирать голубую плиточку от грязи.

— Зачем это? — спросила Раиса.

— В классики играть, — соврала Алена.

Раиса тоже сняла варежки, положила на батарею. Потом перевернула их, чтобы согрелись с другой стороны, вздохнула.

— Пойдем. У меня руки согрелись. У тебя согрелись?

— Я не поэтому, — ответила Алена. — Ты знаешь, я нарочно сочиняю плохие стихи.

— Как нарочно? Зачем?

— Чтоб смешно было, — сказала Алена и положила подбородок на батарею. — Они же про любовь.

Она помолчала, вздохнула и на вздохе обреченным голосом прочитала куда-то вниз, за батарею, где была паутина и где жили пауки…

«Хочу написать настоящий я стих, извергнуть уменье из знаний своих…»

— Нет, лучше другое, — сказала она. — Вот это… «Три Демона».

«Он сидел на скале одиноко, взяв коленками уши в кольцо. И смотрел сам в себя он глубоко, чтобы видеть с изнанки лицо. Его взглядов очкастых обычность, когда смотрит, не видит меня. Если он — равнодушная личность, одиночка я, Демон тогда».

Алена прочитала и посмотрела на Раису. Та не выдержала пристального взгляда, моргнула:

— А почему «Три Демона»?

— Демон на скале Врубеля, картина такая, знаешь? Демон в очках, которому посвящается, — Сережка Жуков. И я — Демон.

— А Сережка Жуков — Демон? — удивленно спросила Раиса.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала Алена, махнув рукой, и опять стала смотреть за батарею. «Все дело в том, что я сама виновата, — подумала Алена. — Не в ту тетрадку записывала свои стихи. Все дело в «Бом-бом-альбоме». Или — в чем?»

Как и все девчонки, Алена в шестом классе завела толстую тетрадь для стихов и песен, куда наклеивала красавиц с оголенными шеями и красавцев, вырезанных из журналов. По вечерам и на уроках она переписывала из других таких же альбомов звонкие фразы «Бом-бом, открывается альбом», эпиграфы: «Пока живется, надо жить — две жизни не бывает».

И в седьмом и в восьмом классе Алена часами просиживала над своим «Бом-бом-альбомом», наклеивала глянцевые картинки романтического содержания, разрисовывала заголовки цветными карандашами. В заголовке песенки о разбойнике Алена нарисовала два пистолета — слева и справа, навстречу друг другу дулами, из которых летели брызгами выстрелы. Пистолеты как бы выстреливали заголовок и всю песню. Жутко красиво.

Сюда же Алена записывала свои первые стихи, разрисовывала их и давала переписывать девчонкам, как чужие.

Потом на страницы этой тетради хлынула «наука страсти нежной…». Таясь от матери и отца, Алена наклеила вырезанную из журнала «Экран» Софи Лорэн и над ней старательно вывела тушью заголовок «Значение поцелуев». Затем начертила стрелочки, точно указывающие место и значение каждого поцелуя. Стрелочка, упирающаяся в лоб, — «Уважение», в переносицу — «Люблю, ты презираешь», в нос — «Большая насмешка», в левый глаз — «Нежная любовь», в губы — «Мы с тобой наедине», в подбородок — «На все согласен». Стрелочки, кочуя из альбома в альбом, иногда получались длиннее или короче, соскальзывали с подбородка на шею или прыгали с шеи на подбородок, и от этого менялось значение поцелуев. Было: в подбородок — «На все согласен», а стало: в шею — «На все согласен»; было: в переносицу — «Люблю, ты презираешь», а стало: в левый глаз — «Люблю, ты презираешь». Презрение, таким образом, перекочевало с переносицы в левый глаз, где раньше таилась «Нежная любовь». Ужасные происходили ошибки. Фотография известной актрисы, исчерченная стрелочками, представляла собой ужасно ошибочное наглядное пособие для девчонок, которые еще не целовались.

И рядом со всем этим Алена записывала свои стихи, посвященные Сережке Жукову.

— У меня много таких стихов, которых ты не знаешь. Которых никто не знает.

— Тебя надо обсудить на бюро. Талант есть, значит, пиши как следует.

— Ну, обсудите меня на бюро. Ну ты, вожак, обсуди меня на бюро! Вожак, веди меня!

Раиса посмотрела на Алену исподлобья, потопталась, толкнула дверь плечом.

— Вожак, ты куда?

Алена схватила варежки с батареи, догнала подругу на улице.

— Вожак, веди меня.

Они дошли до угла. Раиса, как обычно, махнула рукой и шагнула боком на проезжую часть.

— До завтра!

— Вожак, веди меня!

Раиса оглянулась, Алена плелась за ней.

— Вожак, веди меня! Вожак, веди меня! — монотонно повторяла она.

У ворот серого блочного дома Раиса остановилась.

— Куда ты?

Алена тоже остановилась. Обе молча смотрели друг на друга. Раиса хмуро, Алена ясно, открыто.

— Я к тебе, ладно? Андрюшу Вознесенского вслух почитаем. Я не могу почему-то домой идти. Чего-то не так, а?

Раиса переложила портфель из руки в руку, посмотрела в сторону.

— Я не хотела говорить. Отец не просто пьяный пришел. Он маму ударил. Мы с ним не разговариваем.

— Ударил?

— Да, — кивнула Раиса. — Как ты считаешь — комсоргом может быть человек, если у него отец пьет и дерется?

— При чем здесь отец?

— Надо сказать, чтоб переизбрали. Стыдно только.

— Знаешь, — сказала Алена, — пойдем ко мне.

Раиса отрицательно мотнула головой.

— Мама с работы придет. Ее нельзя оставлять одну. Без меня она его простит.

— А ты теперь не простишь?

— Не знаю. Ну, ладно, пока.

Алена осталась на месте. Раиса угрюмо шагала по тротуару. Поскрипывал под сапогами снег. В воротах она поскользнулась, наступив на раскатанную ледяную дорожку, чуть не упала, но не обернулась, не посмотрела назад. Вошла во двор, пересекла его и скрылась в дверях подъезда.

Глава пятая

Еще на лестнице Алена услышала запах ванили, запах пирога. Мама была дома, ушла пораньше с работы.

— Ой, как вкусненько пахнет. — сказала Алена и принялась с преувеличенным энтузиазмом совать нос в кастрюли и сковородки. Это был единственный способ ничего не сказать маме о том, что произошло в школе, — смотреть в духовку, в холодильник, на картошку с синими ростками — «Ой, картошечка проросла», только бы не смотреть маме в глаза. Только бы не спросила мама: «Что случилось?»

— Ты совсем закоченела, Алешка. Сейчас же в ванну!

Алена не возражала. В ванне было тепло, много мыльной пахнущей сосновыми иглами пены, и можно было оставаться еще какое-то время наедине с собой за закрытыми дверями в пару́ и мыльной пене, в бодузановой оболочке, недоступной для внимательных глаз мамы. Алена захватила с собой половинку голубой плиточки, которую нашла под батареей в старом доме. Она пыталась положить ее на воду так осторожно, чтобы плиточка держалась на пузырьках мыльной пены и не тонула. Но у нее ничего не получалось, плиточка ныряла углом, испуская из-под воды мерцающий голубой свет.

Алена любила купаться, особенно зимой. Она нежилась, болтала ногами, взбивая пену, вытягиваясь так, что из воды и пены торчал один нос. Но начинала думать и незаметно садилась. По плечам стекала пена, лопались пузырьки, а Алена сидела, держась за края ванны, не купалась, не нежилась, думала. Она никак не могла забыть спину Марь-Яны, которая через плечо ей сказала: «Не подходи!» «Почему не подходить?! — Алена ударила рукой по воде. — Почему учителя должны защищать учителей? Даже такую, как Рыба? Она сама Рыба и всех превращает в Рыб. Я для нее рыбынька, макрорус». Алена стала вспоминать названия морских рыб. «Я для нее пристипома, лемонема, — бормотала она, — сквама, мерлуза, луфарь, бильдюга, свежемороженый капитан. Я для нее — свежемороженый капитан». Алена стала вспоминать, как она входит по-солдатски в класс — «топ-топ», как говорит: «Встань! Выйди!» Сам собой родился стишок: «Анна Фэ! Анна Фэ — ходит в школу в галифэ. В самом деле, в самом деле она носит их в портфеле». Алена попыталась произнести свой стишок в воде, получилось: «бу-бу-бу». Это и было — «Бу-бу-бу». Одновременно она попыталась, пока хватает воздуха, нащупать на дне ванны половинку голубой плиточки, чтобы с ней вынырнуть, как с талисманом. Но воздуху не хватило, она вынырнула и, уже сидя, нащупала свой талисман.

Происходило что-то такое непонятное. Любимая учительница Марь-Яна запретила ей «водить полки». Алена не послушалась, промчалась по коридору, и все за ней промчались. «Монета падала, звеня и подпрыгивая». Зачем? На улице все разошлись, и они остались с Райкой вдвоем. А потом и Райка ушла. Алене теперь придется отвечать и за сорванный урок, и за монету, которая падала, звеня и подпрыгивая. Алена думала, думала о Рыбе, о Марь-Яне. Когда думать становилось трудно, когда она не могла объяснить свои собственные поступки, Алена переставала думать, ложилась в теплую воду и пену. И сама не замечала, как снова садилась в ванне. Худенькие веснушчатые плечи остывали на воздухе, холодок подбирался к груди. Алена не замечала этого. «Райкин отец, например… Я его тоже должна уважать за то, что он дерется? А Рыба словами — то же самое: «Встань!», «Выйди! Рыбынька!» Я — не рыбынька. Я такая же личность».

Алена погладила себя по плечам, они были совсем холодные. Она легла, чтобы согреться, но тут же выпрямилась, ударила по воде рукой. Что-то было не так. И она все делала не так. И ребята поступили неправильно. Бросили ее одну. Райка не в счет, ей домой надо. А Нинка Лагутина, Сережка Жуков, Лялька Киселева? Алена ударяла рукой по воде, как в детстве, когда капризничала.

— Осторожней, Алешка, — сказала мама, входя и заслоняясь от брызг руками. — Ты уже не маленькая. Это, с синей каемочкой, для ног. — Она повесила старое, с дырами, полотенце на изогнутую трубу сушилки, улыбнулась дочери: — Кравцова тебе звонила.

— Маржалета? — удивилась Алена. — Что сказала?

— Я ей сказала…

— Что ты ей сказала?

— Что ты купаешься.

— Что она сказала? Мам?..

— Огорчилась, что ты не можешь идти к Ляле.

— Она идет к Ляльке? — Алена резко поднялась из воды. — А кто еще будет?

— Куда ты? Куда? — засмеялась мама. — Вся в мыле.

— Мамочка, она сказала, что идет к Ляльке? Это очень важно. Мне надо идти.

— Никуда ты не пойдешь с мокрой головой.

— Мамочка, это же из-за меня они собираются у Ляльки. Мы вчера с урока сбежали. И сегодня… Нам надо договориться. Мы даже письмо в газету хотели написать, но потом не стали.

— Как сбежали с уроков? Почему сбежали?

— Рыба нас довела.

— Перестань учительницу называть Рыбой!

— Я тебе потом все объясню. Ей, знаешь, еще не то сделали. Ей в 9 «Б» кнопку на стул подложили.

Алена включила душ, торопливо смыла с себя мыльную пену.

Лялька залезла с ногами в большое кожаное кресло. По телевизору «передавали» журнал «Человек и закон», Лялька этот журнал называла «Человек из окон». Показывали каких-то хмырей, которые распивали водку около детской площадки. Устроившись поудобнее, Лялька посмотрела в зеркало, поправила волосы. Это было ее излюбленное место — и телевизор можно смотреть, и на себя поглядывать. И телефон под рукой, в нише, между книгами. Лялька сняла трубку, позвонила, ленивым голосом сказала:

— Это я. Ты еще дома? Юр, у твоего отца есть альбом Боттичелли? Витя говорит, что я похожа на «Примаверу». Захвати.

Лялька положила трубку, с минуту смотрела телевизор и в зеркало, затем снова сняла трубку, но поговорить не успела. Вошла мама, строго одетая, аккуратно причесанная женщина. Она собиралась в институт, у нее была лекция у вечерников.

— У тебя опять гости?

— А что в этом плохого?

— Надеюсь, они придут после того, как отец уйдет?

— Надейся.

— Что значит — «надейся»?

— После! Ты же знаешь, что они приходят после.

Мама взяла несколько книг из шкафа (она хотела перед лекцией кое-что посмотреть) и вышла.

Отец спал перед спектаклем. Он появился в гостиной во фраке, посмотрел на себя в зеркало, взял носовые платки. Они лежали в ящике подзеркальника тремя стопками. Он брал на спектакль три-четыре платка — вытирать лоб. Лицо у него было сосредоточенным, он сегодня дирижировал «Пиковой дамой». Спектакль считался премьерным, он шел всего десятый раз. Но и на спектакли, которые давно идут, отец собирался с такой же тщательностью, ни с кем не разговаривал. Лялька видела, что телевизор отца раздражает, хотела выключить, но было лень вставать, и показывали как раз судебный процесс над парнем, который ударил прохожего ножом. Преступник был симпатичный, даже красивый. Лялька хотела узнать, почему он убил человека. Отец покосился на экран телевизора и, не оборачиваясь, глянул из зеркала на дочь.

— Все подряд передачи смотришь? — Лялька не ответила. — Мне принесли интересную книгу. Возьми на тумбочке в спальне.

Отец вышел и через некоторое время, вернулся с книгой.

— «Вокруг Пушкина». Это, по-моему, интереснее будет.

— Пушкин? Я думала, что-нибудь… Ну, ладно.

— Послушай, Ляля, — негромко проговорил отец, — Как бы тебе объяснить… Пушкин… Самсон человеческой мысли и чувства. Я, к сожалению, много сейчас говорить не могу.

— Ладно, оставь.

— Как ты говоришь, Ляля, «оставь»?

— Ну, я говорю, по-чита-ю.

— Нет, не почитаешь. Ни истории, ни культуры не почитаешь. Я не знаю, как это произошло, но ты выросла без почтения ко многому, что для меня и твоей мамы является святым.

— Не остроумно.

— Да, Ляля, не остроумно. Леночка, я пошел, — сказал он жене, выйдя в коридор, и прошагал по коридору к дверям почти неслышно. Когда отец сердился на дочь или ссорился с женой, он говорил две, три фразы, которые ему самому неприятно было произносить, и уходил в другую комнату или в коридор, не производя шума, на цыпочках, словно переставал существовать.

Передача «Человек и закон» закончилась. Лялька зевнула, потянулась. За этим занятием и застала ее мама.

— Ты что, не могла сказать просто: «ладно, прочту»?

— Я же сказала «по-чи-та-ю».

— Вот именно — так ты и сказала.

— А как я должна говорить? Как?

Лялька сморщила свой хорошенький носик. Она была поздним ребенком. Елена Антоновна родила в тридцать лет, уже после защиты диссертации. Отец на четырнадцать лет старше матери. В прошлом году в декабре ему исполнилось пятьдесят девять лет. Гости хвалили его за осанку, за неувядаемый талант, но Лялька заметила, что с каждым годом лицо отца становится все более вялым, каким-то мучнисто-белым, как у стариков.

Книжку отец оставил на столе. Лялька дотянулась, взяла. Книжка оказалась действительно редкой — неизвестные письма Натали Гончаровой и ее сестер Александры и Екатерины. В «новых» письмах жена Пушкина представала не такой, как в учебниках литературы, не погубительницей, не предательницей, а верной, любящей.

Алена пришла одновременно с Юркой Лютиковым. Они встретились у подъезда.

— Не знаешь, Рыба чем больна? — спросила Алена.

— Рыба? — Вопрос его удивил. — Не знаю.

Дверь открыла Маржалета. Лялька была занята, примеряла белые, в рубчик, джинсы. Она стояла посередине комнаты, смотрела в зеркало через плечо и слегка выпячивала зад так, чтобы виден был ярлык.

— Сюда нельзя, нельзя, — сказала она, увидев Юрку Лютикова.

— Я альбом приволок. Персонального у отца нету. Вот — вся эпоха Возрождения. Пять кило.

Лялька без смущения продолжала вертеться перед зеркалом, играя длинными широкими рукавами полупрозрачной батистовой блузки.

— Есть? Похожа? — спросила она, покосившись на альбом.

— Похожа… Штатские? — спросил Юрка Лютиков, имея в виду джинсы.

— Жапан, — ответила Маржалета.

— Нипон, дурочка, — сказала Лялька, и обе засмеялись.

Полунамеки, полупрозрачная блузка — все это волновало, создавало дружеский интим. Лялька улыбнулась Алене, приглашая ее к участию в этом интиме.

— Примерь, может, тебе подойдут.

— Тебе хорошо.

— Вот здесь, в бедрах, не очень. — Она похлопала себя по бедрам. — Ты здесь поуже.

Лялька расстегнула пуговицу, начала расстегивать молнию, увидев испуганное, округлившееся лицо Юрки Лютикова, притворно застыдилась, закрыла живот руками.

— Ты здесь еще? Я же сказала, сюда нельзя.

Юрка Лютиков смущенно отвернулся, вышел в коридор.

— Я не здесь, я — там, — сказал он изменившимся, сразу погрубевшим голосом.

— Юрочка, посиди на кухне, мы сейчас, — крикнула Лялька. — Поставь воду для кофе.

— Ладно, — донеслось из другого конца коридора.

Девочки засмеялись. Алена засмеялась тоже, но ей пришлось сделать над собой усилие. Она пришла совсем с другим настроением. Она не хотела примерять джинсы, хотя о таких, белых, мечтала.

— Я не хочу сейчас. Не надо. Марь-Яна, наверное, завтра спросит, куда мы так бежали?

— Чего ты? — сказала Маржалета, не услышав про Марь-Яну. — Он сюда не войдет. Я постою в коридоре.

Присутствие во время примерки, переодевания где-то рядом мальчишки, который мог в любую минуту возникнуть в коридоре напротив стеклянных дверей, делало обычное девчоночье занятие увлекательно опасным. Лялька стягивала штаны, пугаясь каждого шороха, а когда на кухне упала, тонко звякнув, крышечка от кофейника, Лялька присела, закрываясь, и они вместе с Маржалетой радостно взвизгнули. И захихикали, не замечая того, что обычно готовая по любому поводу «беситься» Алена не разделяет их восторга. Она взяла джинсы и, не желая, как Лялька, медленно пугаться, торопливо их натянула, застегнула.

— Как влитые, — сказала Маржалета.

— Чьи? — спросила Алена.

Лялька развела руками, искоса при этом поглядывая в зеркало, чтобы видеть, как взлетают рукава блузки.

— Ничьи.

— Нет, правда?

— Витя, студент, продает.

— Это… какой?

— Сегодня придет, познакомишься. Пойду посмотрю, как там дела у Юрочки.

Маржалета, присев на корточки и вертя Алену за бедра, как портниха, молча любовалась, восхищенно выгибая выщипанные черные ниточки бровей, восторженно округляя свои выпуклые глаза с иссиня-черными, кое-где склеенными и от того редкими ресницами.

— Сколько они стоят? — спросила Алена.

— Сто двадцать рэ.

— Ого!

Алена тут же сделала попытку снять джинсы, но Маржалета не дала.

— Ты что? Это — задаром. Такие двести стоят.

— Мне родители таких денег на штаны не отвалят.

— Ты походи, привыкни. Как привыкнешь — так выпросишь. Я всегда так делаю. Надену и хожу, а потом снимать не хочется, и все. Ты походи, походи, почувствуй,

Алена и сама видела: белые джинсы — это белый пароход. Она прошлась по комнате туда, обратно, небрежно оборачиваясь так, чтобы внезапно увидеть себя в зеркале и, может быть, там, в глубине — нафантазированное ею море и парус, который белеет одиноко. Чувство одиночества возникло оттого, что она выскочила из ванны с одним и прибежала сюда с одним, а здесь все заняты другим.

— А он зачем придет?

— Кто?

— Витя, студент?

Алена все еще надеялась, что соберутся свои, чтобы обсудить школьные дела.

— Витя же достал…

— Чего… достал?

— Ты что… не знаешь? Тебе мать не сказала? Мы сегодня рок-оперу слушаем «Иисус Христос суперстар». Сейчас Сережка придет, Машка Пронина. Я тебе позвонила…

Алена покорилась обстоятельствам: Сережка придет и рок-опера… Сережка придет!

Лялька и Юрка Лютиков принесли кофе. Заявилась Машка Пронина. Алена надеялась остаться до прихода Сережки в белых джинсах, тянула время. Но это был и Машкин размер. Она тоже захотела примерить. Сто двадцать «рэ» Машку Пронину не пугали, наоборот, она удивилась, что они стоят так дешево, и сразу посмотрела «лейбл».

— Джапан, — сказала она разочарованно.

Пришел студент Витя, молодой парень, рано полысевший со лба. С ним познакомился Валера Куманин. Они оба отирались у комиссионки на улице Чапаева, покупая и перепродавая джинсы, пластинки. Особый интерес для обоих представляли майки. Студент Витя говорил, что когда-нибудь соберет коллекцию и устроит выставку в музее изобразительных искусств.

С Лялькой студент Витя познакомился, когда она попросила Валеру достать ей джинсовое платье «Тим Дресс». Валера привел своего знакомого, представил студентом, переводчиком, гидом Интуриста. Платье французской фирмы студент Витя не достал, но в кружок внедрился, стал часто бывать у Ляльки. Ему нравилась Маржалета.

Алену познакомили с Витей, она сказала: «Очень приятно». Все пили кофе, все по очереди разглядывали пластинку, конверт с портретами певцов-актеров. Одновременно листали альбом, посвященный художникам эпохи Возрождения, говорили о джинсах, которые Витя хотел продать. Разговор велся, естественно, на джинсовом диалекте. Никто не употреблял слова «размер», все говорили «сайз»; вещи из США — «штатские вещи»; ярлык — «лейбл». Восхищение выражалось однозначно — «фирма». В словечках такого рода, в названиях фирм, например «Тим Дресс» шутках: «А у нас в квартире газ, а у нас — «Адидас», «Без лайфа нет кайфа», — стирались иностранные грани, и они становились вульгарно русскими.

Алена дивилась своим мыслям. Сердце неприятно екнуло. Под всем этим блеском, который ее завораживал и увлекал, все время оставалась тревога о завтрашнем дне, о школе. Алена пыталась заглушить тревогу громким смехом, шутками. Но тревога оставалась. И в разговоре за столом и в памяти шуршали слова, слова — прямо какое-то тряпичное эсперанто: «Суперрайфл», «Левистраус», «Ликупер», «Ливайс». Вечеринки у Ляльки — «сейшн». Все, кому закрыт доступ на Лялькины «сессии», — «кантри», то есть «сельские». Словечко перекочевало с дисков с записями «Кантри» — ковбойских песенок, исполняемых под банджо и гармошку.

Строго говоря, Алена тоже — «кантри». У нее бабушка деревенская. И на каникулы Алена ездит не в Сочи, как почти все из кружка Ляльки, а к бабушке в деревню. И отец ее простой шофер, а не художник, как у Юрки Лютикова. И модных вещей, чтобы считаться «девочкой в порядке», у нее нету. И учится она не так блистательно, как Лялька и Сережка Жуков. Лялька приглашает ее на свои музыкальные, танцевальные балдежные «сессии», потому что она веселая, заводная, может быть потому, что пишет стихи?..

Но она «кантри». Для Ляльки и Машки Прониной джинсы за сто двадцать «рэ» японской фирмы «Три диамандс», — не фирма. Они носят только «класс коттон», только «штатские вещи».

— Ну, что… берем-берем? Порядок? — спросил Витя.

— Нет. У меня родители бедные.

— Я позвоню Нинке Лагутиной, — предложила Маржалета.

— Не надо, — поморщилась Лялька.

— Ну, ладно, я ей завтра в школу отнесу. Она возьмет. У нее отец передовик производства.

И все почему-то развеселились, заулыбались. На Алену не смотрели, признаваться в бедности здесь было не принято.

Пришел наконец-то Сережка Жуков. Поздоровался со всеми, со студентом Витей за руку. У него спросили: почему опоздал? Он ответил, что заходил в библиотеку. Глаза у него были усталые, как у человека, который долго читал и никак не может освободиться от прочитанного. Он сел один, в свободном углу, глядя на всех отсутствующим взглядом, потер несколько раз ладонью надбровья. Затем снял очки, посмотрел на Алену, не видя ее. Когда Сережка пришел в лабораторию хлебозавода и завода фруктовых вод, он не думал, что там занимаются чем-нибудь еще, кроме хлеба и напитков. Но оказалось: лаборатория выполняет и другие заказы. А два человека, помимо своей основной работы, занимаются проблемой происхождения жизни на земле. Как всякий образованный мальчик, выросший в культурной семье, Сережа с детских лет знал множество расхожих научных сведений: ну, например, что человек произошел от обезьяны. Но только в лаборатории он уяснил, что человек от обезьяны произошел потом, а сама тайна происхождения жизни на земле до сих пор оставалась нераскрытой. Можно было только предполагать, что произошло это на первом этапе путем превращения неживой природы в живую, что в истоках жизни — химическая эволюция Многие ученые во всем мире пытались смоделировать зарождение жизни с помощью коацерватных капель. Опыт по Бунгенберг-де-Йонгу был настолько прост, что можно было заниматься раскрытием Великой тайны дома, имея колбочки, растворы желатина и гуммиарабика. Сережка натаскал колбочек из лаборатории и сгоряча начал ставить опыты, загромождая в холодильнике все полки своими склянками. Потом понял, что многого не знает, принялся жадно читать все, что ему мог достать отец, все, что могли предложить в маминой научной библиотеке.

С приходом Сережки обстановка изменилась. Маржалета открыла крышку проигрывателя. Лялька выключила верхний свет и зажгла шары-плафоны, установленные на полу. Один шар оказался прямо под ногами у Сережки. Он посмотрел на него, отодвинулся вместе со стулом, взял с полки томик рассказов О’Генри. Привычка к чтению была так велика, что он не мог долго оставаться без книги. Если не было нужной, он читал все, что попадало под руку.

Что-то не заладилось с проигрывателем. Снова зажгли верхний свет, студент Витя проверял, выстукивал, выслушивал, как врач, стереофонические колонки.

— Счас-счас сделаем-заделаем, — сказал он.

Алена подошла к Сережке, заглянула через плечо.

— О’Генри? — Сережка не ответил. — Ты разве не читал?

— Читал.

— А зачем же?

— А что еще делать?

Алена постояла за его спиной, наблюдая, как Сережка читает. Она поняла, что он не читает, а проглядывает. Это была его манера знакомиться с художественной литературой. Алена отошла от Сережки, она усилием воли заставила себя отойти, но ее неудержимо тянуло к этому очкарику. Если бы он знал, до чего она докатилась. «Микробами любуешься, б-р-р!» сказала она ему, а на другой день раздобыла точно такую же книгу о происхождении жизни и две недели, умирая от скуки, грызла химические формулы, мало что понимая в них, засыпая на каждой странице. Все же основную мысль Алена освоила, точнее, запомнила, что… «в основе зарождения жизни — прогрессивная эволюция все усложняющихся углеродистых соединений». А когда прочитала о возможности существования жизни, в основе которой лежит не углерод, а близкий ему по таблице Менделеева кремний, то прямо обрадовалась наступившей в ее сознании ясности. Она представила образно: кремень — камень. Человек — из камня. У всех прапрапрадедушка — Камень! Она чуть стихи на эту тему не написала: «Бушевал в мире пламень, с днем рождения, Камень!» Но дальше не пошло.

Алена покрутилась около колонок и снова приблизилась к Сережке. Она давно выбирала момент для разговора, к которому подготовилась. Сережка не участвовал в суете около проигрывателя, как бы отсутствовал. И Алена томилась. Это их объединяло.

— Сереж, как ты считаешь, — спросила она, — в основе жизни может быть кремний? Камень-прадедушка? — добавила она.

У Сережки взлетели над полукружьями очков брови, и вслед за этим он странно как-то, сначала удивленно, а затем насмешливо заулыбался.

— Давыдова? Ты что?

— Что? — смутилась Алена. — Следы на земле остались же? Крапива, папоротник… Колючки на крапиве — это же окислы кремния?

— Послушай, Давыдова… — Сережка рассмеялся. — Ой, Давыдова!..

— Что? — Алена почувствовала, что краснеет.

Заиграла музыка, все торопливо, торжественно расселись. Сережка отложил книгу, Алена отошла от него, села на стул у окна так, чтобы «академик» не мог видеть ее лица. Она не слышала музыку, чувствовала только, что продолжает краснеть. «Что я такого сказала? Может, я глупость сказала?» Она не была убеждена в твердости своих знаний. «Может, я что не так поняла?» Ее щеки пылали.

Глава шестая

Педсовет с родителями назначили на субботу, а в четверг приехала в школу журналистка. Алена узнала об этом на уроке от опоздавшей Раисы Русаковой. Она задержалась в комитете и уже успела поговорить с журналисткой.

— Модная, очки в пол-лица.

— Какая журналистка? — удивилась Алена.

— Лидия Князева Читала: «Девочка из горного аула»? Это она написала.

— А зачем она приехала?

— За огурцами.

— Слушай, серьезно, зачем она приехала?

— По письму.

— Мы же не послали. Я была против. Зачем вы послали?

— Тише, — сказала Раиса, глядя в парту.

— Вожак, зачем вы послали?

— Тише! Чего ты бесишься? Я сама не знала. Валера Куманин послал. Каждый человек имеет право послать письмо в газету.

— От себя послал?

— Не знаю. От себя и там еще какие-то подписи.

— Давыдова! Русакова! Опоздала и еще разговариваешь, — сказала Марь-Яна тем же ровным голосом, каким объясняла новую тему.

— Это не она, это я разговариваю, — сказала Алена. — Можно вопрос? Это я не понимаю. Русакова понимает, а я не понимаю.

— Все вопросы на классном часе.

— Я хочу сделать важное заявление. — Алена поднялась.

— Давыдова, выйди из класса. У нас школа, а не парламент.

— Пожалуйста, но я все равно скажу.

— Давыдова!

Марь-Яна не дала ей сказать. Алена вышла из класса. «Хорошо, мне затыкают рот, тогда я напишу». Алена оделась, выбежала на улицу, купила в киоске на углу конверт, стержень для шариковой ручки. Два квартала — от школы до кинотеатра «Мир» — шла, держа конверт в руке. Мысленно она сочиняла письмо-протест, которое собиралась вручить Марь-Яне. На рекламном щите кинотеатра был изображен человек с пистолетом: «Свой среди чужих, чужой среди своих». В кассе продавали билеты. «Она меня выгнала? Хорошо. Я пойду в кино, — решила Алена. — Письмо-протест потом напишу».

Полтора часа в кино пролетели незаметно. «Интересно, догадалась Раиса взять мою сумку с книжками?» — скучно подумала Алена, возвращаясь к будничным событиям. Конверт в кармане смялся. Она его мяла и комкала, забывшись, переживая судьбы героев. Конверт надо покупать новый. Нет, сначала она поговорит с Валерой Куманиным.

Мать Валеры Куманина пришла с работы с головной болью. Валера смотрел телевизор, зарубежную эстраду.

— Сделай потише, — сказала усталая женщина.

— Ладно, отстань.

— Отец где?

— Не знаю, отстань.

— Валера, у меня болит голова. Сделай потише, я тебя очень прошу. Что ты такой бессердечный?

— У тебя она всегда болит. Что мне теперь… не смотреть телевизор?

— И сними эту майку, увидит отец, прибьет.

Валера убавил громкость. Он стоял у телевизора, держась за ручку громкости и заглядывая в экран, кривлялся в ритме зарубежной эстрады. Мать смотрела на его толстенький, обтянутый джинсами зад, на эту ужасную майку и не могла понять, куда же девался ее сын. Был Валерик, мальчик, сыночек, а теперь нету, одни джинсы и майка.

Ей трудно было понять, как в их рабочей семье вырос такой «обалдуй». Отец своими руками домик на садовом участке построил, на заводе уважаемый человек, списанную «Волгу» ему выделили. Сама она с утра до вечера в больнице. Лариса Викторовна работала сестрой-хозяйкой в детской инфекционной больнице.

За ритмами зарубежной эстрады Валера не услышал звонка. Алене открыла мать. Она кивнула девочке и, оставив ее одну в прихожей, пошла в комнату, где орал телевизор.

— К тебе пришли.

— Чего? Кто?

Валера поднялся с кресла, провел машинально руками по ремню, проверяя, хорошо ли заправлена майка.

Поворачивая к шестиэтажному панельному дому, Алена еще точно не знала, что скажет Валере. Она его спросит: «Ты учишь уроки? Не учишь, ну и сиди, молчи! Сережка Жуков может посылать письма в газету про плохих училок, а ты не имеешь права. Для того чтобы говорить правду другим, дистанция нужна, понял? Надо правду на себе сначала проверять, как врачи. Сначала на себе болезнь проверяют, а потом лечат других».

Но, войдя в прихожую и поздоровавшись с неприветливой, усталой женщиной, матерью Валеры, Алена решила: все глупо про дистанцию, он не поймет. Она ему скажет просто: «Рыба такой же человек, как твоя мать».

Появился вихляющей походочкой Валера, и Алену в его облике что-то так поразило, оттолкнуло, что она забыла все приготовленные слова. «Попрошу у него книжку, — лихорадочно подумала она, — учебник по геометрии, скажу, что свой в школе забыла».

— Привет! — растерянно проговорил Валера. Он не ожидал увидеть Алену. В следующую секунду Валера поспешно сложил руки на груди, переплел их и крепко прижал к себе, как будто ему сделалось холодно, а на самом деле загораживая надпись на майке. Но Алена успела уже прочитать. Надпись ее ошеломила.

— Привет! — сказала Алена. — Ты разве здесь живешь?

— А где же?

— А Григорьевы где живут?

— Какие Григорьевы?

— Цветоводы.

Алена говорила первое, что приходило ей в голову, а сама неотрывно смотрела на руки Валеры, из-под которых торчали кончики букв, сдвинутые близко друг к другу вместе со складками майки. Она уже сомневалась: правильно ли прочитала?

— Какие цветоводы? — спросил Валера.

— Григорьевы. Кактусы разводят. Ну, если не знаешь, извини.

Она вышла и быстро захлопнула за собой дверь. «Неужели я сама это придумала? Но зачем он тогда закрыл надпись руками?»

Марь-Яна перехватила Алену на лестнице.

— Давыдова, ты что о себе думаешь? Если я тебя выгнала из класса, это не значит, что ты можешь уходить и с других уроков.

— Это — вам!

Алена достала из-за спины и протянула запечатанный конверт. Марь-Яна взяла письмо, девчонка, громко топая и размахивая сумкой, побежала в класс.

Марь-Яна распечатала письмо. На двойном листе, вырванном из тетради в клеточку, был нарисован кулак. У Марь-Яны от неожиданности дрогнули пальцы. Она подумала, что Алена посылает ей этот кулак, но оказалось, что через нее — Куманину. Это было официальное уведомление о начале военных действий против Валеры Куманина.

Алена вспомнила существующую в этой школе в младших классах традицию. Ее начал искоренять еще старый директор, но так и не искоренил. Девчонки, второклашки и третьеклашки, своеобразно выясняли между собой отношения — на дуэлях.

Алена была заядлой дуэлянткой. Она долю оставалась маленькой, не росла И ее дразнили «лилипуткой». Но всем, кто ее так называл, Алена посылала ультиматум. «Ты презираемая Дылда, — писала она, — я тебе рисую кулак и вызываю на дуэль».

Дуэли происходили под лестницей. Обидчица и обиженная надевали рукавички на правые руки, затем по сигналу секундантов девчонки сходились и ударяли друг друга в лицо. Кто первый плакал, тот проигрывал. Часто такие дуэли заканчивались миром. Но Алена была непримирима, она дралась до своих или чужих слез и всем, кто ее называл «лилипуткой», посылала ультиматумы.

— Какие они еще дети, — сказала Марь-Яна, входя в учительскую.

Марь-Яна решила: Алена, рисуя кулак, играет в детскую игру. Но и тогда и теперь, рисуя кулак, Алена не играла. Конечно, кулак — язык игры. Но Алена и книжки не любила читать, в которых от всех сложностей жизни оставался один язык игры. Под лестницей тоже было не просто. Она шла туда, собрав все душевные силы, чтобы не отступить, не зажмуриться, не заплакать. И тогда, и теперь она все делала всерьез.

На следующей перемене Марь-Яна нашла Алену в коридоре у питьевого бачка.

— Давыдова, ты знаешь, где живет Анна Федоровна?

— Знаю. В сороковом доме.

— Квартира двадцать семь.

— Квартиру я не знаю.

— Я тебе говорю — двадцать семь. Вот ключи.

— Зачем? Вы письмо мое прочли? Я не буду с ним учиться в одной школе. Он не имел права посылать письмо. У него, знаете, что на груди написано? Только никто не видит. Он — хунта.

— Потом про письмо. Потом, Давыдова, поговорим. Сейчас нужно выпустить кошку.

— Кошку? — спросила Алена и, не выдержав серьезного тона, заулыбалась.

— Не улыбайся, я тебя прошу о серьезном деле. Анну Федоровну увезли в больницу. Медсестра занесла ключи, а у меня урок. Кошка второй день под замком, поняла? Хорошо, если там есть мыши, а если мышей нету?

— У меня тоже урок — физика.

— Я скажу, что послала тебя.

— А встреча с журналисткой когда будет?

— Завтра… На завтра перенесли. Вместо литературы будет.

— Только выпустить кошку, да?

Марь-Яна привлекла к себе Алену, обняв за плечо как-то по-мужски, неумело, и тут же отстранила, почти оттолкнула.

— Иди, белая ворона, на голове корона, зовут ее Алена.

Алене было приятно, что Марь-Яна знает ее стихи.

В последние дни снег опять начал таять. Во дворе большого серого дома лежали большие, слежавшиеся серые сугробы.

Подъезд был как все подъезды, в которых собираются по вечерам мальчишки со всего двора. Под лестницей все побеленное пространство над головой — в черных пятнах от сгоревших спичек. А в одном месте кто-то приклеил окурок. Алена оглянулась по сторонам, достала из волос шпильку и процарапала по закопченному спичками потолку под лестницей: «Придурки — не гасите в потолок окурки». После этого быстро взбежала на третий этаж. Тут немного отдышалась, довольная собой, достала ключи. Одно доброе дело сделано. Можно приступать ко второму.

Странно было открывать самой дверь чужой квартиры. Да еще квартиры нелюбимой училки. Алена решила не входить. Повернув два раза ключ в замке, она приоткрыла дверь и негромко позвала кошку:

— Кис! Кис!

В коридоре появилась кошка. Алена распахнула дверь пошире. Кошка осталась на месте. Она была, может быть, и не с лишаями, но Рыба на всякий случай смазала все подозрительные места зеленкой. К тому же кошка была одноглазая и рыжая. В коридоре в настороженной позе стояло фантастическое зелено-рыжее животное. Оно смотрело на Алену большим зеленым глазом, который неистово светился, сужаясь и расширяясь.

— Иди! — сказала Алена.

Кошка ей понравилась. Она была прекрасно драная.

Алена решила войти. То, что у Рыбы жила одноглазая, такая симпатичная кошка, перевернуло в Алене привычное представление об училке.

— Кис! Кис! — сказала девочка, входя и наклоняясь, чтобы погладить. Кошка, сверкнув зеленым огоньком, метнулась в комнату. Алена вошла за ней и в комнату. Рыба жила в небольшой однокомнатной квартире. Бросилась в глаза белизна неубранной постели, стул, на котором стояли пузырьки с лекарствами.

— Выходи, кис, кис… — сказала Алена, оглядываясь. Кошка, видимо, была под тахтой. Алена чувствовала себя немного воровкой. Ей сказали — выпустить кошку, а она воспользовалась тем, что оказалась здесь, жадно оглядывала стены, стол, книжные шкафы, пытаясь представить по тем вещам, которые попадали в поле зрения, что за человек их училка.

За окном было видно дерево. Против форточки на выставленной наружу дощечке и на ниточках висела пластмассовая баночка из-под плавленого сырка «Янтарь». Синицы одна за другой слетали с дерева, садились на край баночки и, покачавшись, улетали. Кормушка была пуста. «Они привыкли, — поняла Алена. — А Рыба заболела, и некому насыпать корм».

За стеклами на книжных полках — несколько фотографий: Толстой, Чехов, Гагарин… И рядом летчик с приникшей к нему девочкой. Летчик — в унтах, в распахнутой куртке, а девочка в белом платьице и в шлеме. Алена не сразу узнала в тоненькой, восторженно глядящей девочке — Рыбу. Только увидев еще одну фотографию, на которой Анна Федоровна в куртке и шлеме стояла на ступеньках пединститута (за спиной видна была вывеска), Алена поняла: «Да это Рыба в детстве и в молодости». С обеих фотографий смотрели веселые глаза, и в застывших движениях угадывалось что-то озорное, хорошее. «Как же она Рыбой стала?» — подумала Алена.

На книжных полках стояли толстые книги — словари, Шекспир, Шиллер, Данте, Гете. Все в красивых переплетах с золотым тиснением. Несколько книг лежали на полу под стулом. Две желтенькие книги — на постели. Одна на простыне под одеялом, другая, раскрытая, была брошена страницами вниз на скомканное одеяло. «Книг много — вот что, — подумала Алена. — Даже спит с книгами». Она взяла раскрытую книгу, под ней лежал карандаш, а в книге были отчеркнуты слова: «Между прочим, я в шутку требовал от детей, чтобы они, повторяя за мной то, что я говорил, пристально смотрели на большой палец. Просто не верится, как помогает достижению великих целей соблюдение подобных мелочей. Одичавшая девочка, привыкшая целыми часами держать голову и туловище прямо и не глазеть по сторонам, только благодаря одному этому делает успехи в своем нравственном развитии…»

Слова «одичавшая девочка» были подчеркнуты дважды. «Это она про меня, это я — одичавшая девочка», — подумала Алена, держа перед собой большой палец, пытаясь сосредоточить на нем все свое внимание. Но не сосредоточилась, а огорчилась, даже обиделась на Рыбу. Алена посмотрела, кто автор: «Какой-то Иоганн Генрих Песталоцци, из работ 1791–1798 г. Педагогический опыт в Сланце». Два имени — Иоганн, Генрих, а какие глупости пишет — сосредоточить внимание на большом пальце. Она посмотрела, что он еще пишет. Ей попались отчеркнутые слова: «Дорогой друг, на детей мои пощечины не могли произвести дурного впечатления, потому что целые дни я проводил среди них, бескорыстно привязанный к ним, и жертвовал собой для них».

«Ничего себе «дорогой друг» — пощечинами советует учить молодое поколение». О Рыбе с изумлением подумала: «Во как разозлилась на нас — про пощечины читает».

Алена положила книжку, как лежала. Она решила больше не подглядывать, как живет Рыба. Расстегнув пальто, Алена опустилась на колени, заглянула под тахту. Неистовый зеленый глаз светился в темной глубине. Кошка зажмуривалась, надеясь, наверное, что если она Алену не будет видеть, то и Алена ее не увидит. И затем снова открывала глаз, смотрела на девочку в упор, неотрывно.

— Выходи, дура, — сказала Алена.

Кошка не выходила. Около тахты стояли меховые домашние туфли. Алена взяла одну туфлю, подошва у нее была совершенно гладкая, скользила по паркету. Алена послала туфлю носком вперед под тахту. Кошка, вытянувшись, метнулась вдоль стены, но из-под тахты не выскочила. Алена пустила вторую туфлю, на этот раз менее удачно. Ей стало жарко. Она сняла шапку.

Заглядывая под тахту, Алена оказалась на четвереньках, как кошка или собака. Она вспомнила, что кошки не любят собак, подумала: «Хорошо бы сюда собаку, сразу бы выскочила».

— Гав! — сказала сердито Алена. — Гав! Гав! Гав!

Она отпрыгнула на четвереньках назад и принялась лаять, как умела, и трясти рыжей челочкой. При этом она подпрыгивала на четвереньках, изображая разъяренного пса. Кошка отделилась от стены и подползла ближе. Ее заинтересовали прыжки Алены. Девчонка устала лаять, села на пол. Кошка смотрела из-под тахты, словно бы ждала, что дальше будет. Алена протянула руку, кошка смотрела неотрывно и не делала попытки убежать. Алена схватила ее, но вытащить из-под тахты не смогла. Издав сердитое мяуканье, больше похожее на хриплое карканье, и оцарапав девочку, зелено-рыжее животное вырвалось и опять забилось под тахту в дальний угол.

— Что же ты такая подлая? — обиженно сказала Алена, разглядывая царапины. — Ты думаешь, если ты кошка, тебе все можно? Не надейся. Мяукать хоть бы научилась. Где у вас зеленка?

Кошка, естественно, ответить не могла.

Через час после того, как Алена получила свое кошачье поручение, в учительской раздался звонок.

— Это очень важно, понимаете? По поводу Анны Федоровны.

Учитель черчения (он взял трубку) сходил за Марь-Яной в класс, урок еще не закончился. Она прибежала встревоженная, запыхавшаяся.

— Да!

— Марь-Яна, она не уходит.

— Что? Кто это говорит?

— Кошка. Она не уходит. Я не знаю, что делать.

— Здравствуй, кошка, — сказала Марь-Яна. — Ты откуда звонишь?

— Отсюда. Она не уходит, понимаете? Она не хочет уходить, я ее не могу достать. Я уже вся исцарапанная. Это, знаете, какая кошка? Это не кошка, а пантера какая-то бешеная.

— Ладно, кошка, закрой квартиру и приходи сюда.

— Ее нельзя закрывать. Ей есть нечего. В холодильнике ничего нет. В морозилке пельмени только. Можно я их сварю?

— Зачем?

— Ну, кошке же.

— Кошки едят пельмени сырыми. Разломи и дай.

— Они холодные. Вы не представляете, какие они холодные. Из морозилки же…

— Закрывай квартиру и приходи сюда. Я сама ее потом выпущу.

— Вы ее не выпустите, вы не знаете эту кошку. Ну, Марь-Яна, можно я сварю? Она — голодная.

— Вари, — сказала учительница. Она повесила трубку, и, пока стояла у телефона, улыбка была на ее лице.

Алена принялась хозяйничать на кухне. Услышав запах пельменей, кошка вылезла из-под тахты и появилась в дверях кухни.

— Сейчас, — сказала Алена все еще сердитым голосом. — Остынут.

Она вынимала пельмени из кастрюли и раскладывала в рядок на газете, разостланной на подоконнике. Когда выложила все, стояла, дула на пельмени, глядя искоса на кошку.

— Сейчас, хоть ты и подлая.

Неожиданно в дверь позвонили. Пришла Раиса Русакова.

— Привет! — сказала она, не глядя на Алену, а глядя на кошку, занявшую позицию в коридоре, как перед приходом Алены.

— Привет! Ты откуда взялась?

Но Раиса не могла отвести глаз от кошки.

— Это она? Ух ты, уродина! — с восхищением сказала она.

Кошка вдруг двинулась к Раисе и, подойдя совсем близко, издала хриплый, скрипучий вопль.

— Чует! Я ей рыбу принесла. По дороге в кулинарии купила.

Она достала из портфеля сверток, положила на пол.

— Как ты здесь оказалась? — опять спросила Алена.

— Марь-Яна сказала. Сейчас Нинка Лагутина придет. Валера сказал: «Записались в общество защиты животных?»

Они стояли, смотрели. Кошка, по-уличному выпуская когти, рвала бумагу и ела рыбу.

— Во жрет, уродина! — опять с восхищением сказала Раиса. — Она за рыбой куда хочешь пойдет.

— Не надо, пусть дома ест. Я думаю, она не хотела уходить, потому что она сейчас не настоящего цвета. У животных, знаешь, какое значение имеет окрас? Давай лучше будем сюда ей рыбу приносить, пока… — Она хотела сказать: «Пока Рыба не выздоровеет». Но получилось глупо: «Рыбу приносить, пока Рыба…» И Алена сказала: — Пока Ан Федоровна не выздоровеет.

Позвонила и просунулась в дверь, с любопытством поводя глазами, Нинка Лагутина.

— Это я, тетки. — Она присела на корточки перед кошкой. — Голодная, да? Можно ее погладить?

— Хоть сто поцелуев, — сказала Алена.

В классе в этом году девчонкам нравилось называть друг друга тетками: «Привет, тетки!», «Как жизнь, тетки?» И бытовали две расхожие фразы: «Хоть сто поцелуев» и «Хоть в трубу лезь». Одна для хорошего настроения, другая для плохого. Сейчас у девчонок было хорошее настроение: «Хоть сто поцелуев».

Глава седьмая

В пятницу было четыре урока: английский, химия, история, литература. Вместо литературы назначили встречу с журналисткой, но потом сообщили, что переносится на завтра.

На английском Алену вызвали, она получила четверку и села вполне удовлетворенная. Теперь можно заниматься чем-нибудь более интересным. Алена достала сборничек стихов Беллы Ахмадулиной. Она взяла у Ляльки на несколько дней и хотела кое-что переписать. Прозвенел звонок, а она все сидела переписывала. Ребята потянулись из класса в кабинет химии, который был на четвертом этаже. Раиса Русакова сказала: «Пойдем, хватит». Алена ответила: «Сейчас», — и продолжала переписывать. Ее поразили стихи о дружбе, посвященные Андрею Вознесенскому. Его стихи Алена любила, хорошо знала и называла поэта «Андрюша Вознесенский» или просто «Андрюша». «Ты достала книжку Андрюши?» «Ой, Андрюша, лапочка», — говорила она, прижимая его книжку к себе и лаская обложку обеими руками. Про себя и про «Андрюшу» Белла Ахмадулина писала: «…Все остальное ждет нас впереди. Да будем мы к своим друзьям пристрастны! Да будем думать, что они прекрасны! Терять их страшно, бог не приведи».

Девять лет учителя им говорили, что к друзьям нельзя относиться пристрастно, что надо быть принципиальными, независимо от того, кто перед тобой, друг или недруг. И вдруг все это оказывается не так. Наверное, Беллу Ахмадулину тоже учили в школе такой принципиальности, и она потому и написала теперь: «Да будем мы к своим друзьям пристрастны, да будем думать, что они прекрасны». Алене нравились эти стихи так, будто она их сама написала. Смутно она догадывалась: речь идет о высшем смысле дружбы, которая не отрицает школьной принципиальности и требовательности. Но додумать эту мысль до конца она не успела, торопилась переписывать.

Вернулся зачем-то Валера Куманин. Скорей бы закончить школу, чтобы не видеть его противную сладкую рожу. И вроде бы ему смешно, а из-под смеха злоба выглядывает.

Валера закрыл дверь в класс и стоял, держась за ручку, смотрел на Алену, словно ждал, когда она закончит. Наверное, поговорить хочет о письме, в котором она ему кулак нарисовала. Очень нужно. Он для нее не существует. Нет его, и все. Не видит она его в упор.

С той стороны подергали, но Валера держал крепко, только после первого рывка дверь слегка приоткрылась, а потом не открывалась совсем.

— Чего надо? Уборка! — крикнул Валера в закрытую дверь. Затем взял стул, закрылся на стул, подергал: крепко ли? Получилось крепко.

— Открой! Ты что? — сказала Алена.

— Кажется, здесь кто-то есть, а я и не заметил. Кактусы собираешь, да? Колючки? А они очень колются?

Он как-то странно засмеялся. Не захихикал по своему обыкновению, а именно — засмеялся, зло, вызывающе. Алена торопливо дописывала последние строчки. Валера подошел совсем близко, наклонился, заглядывая через плечо, читая в тетради…

«Ударь в меня, как в бубен, не жалей, озноб, я вся твоя! Не жить нам розно! Я — балерина музыки твоей! Щенок озябший твоего мороза!»

— Отойди, — сказала Алена, отпихивая его. — Открой дверь!

— Стишки про животных?

— Про таких, как ты.

— Люби меня, как я тебя? Ну, люби меня!

Валера расстегнул рывком ворот рубашки и начал кривляться перед девчонкой, почесывая голую грудь, как обезьяна.

— Ты что?

— Товарищ, давайте жениться!

— Ты что говоришь?

— Цитата из классики, дура! «Оптимистическая трагедия». Оптимистическая — это когда человеку хорошо.

Валера нахально смеялся ей в лицо. Он просто ржал. Таким Алена никогда его не видела.

— Цитата из классики, дура. Можешь проверить — по телеку. Всеволод Вишневский, «Оптимистическая трагедия».

Он наслаждался своим хамством, поскольку чувствовал себя защищенным цитатой, именем Всеволода Вишневского.

Вообще Валера был уверен в своей защищенности со всех сторон. В газетах он любил читать сообщения о самолетах, потерпевших аварию. Он думал, был почти уверен, что если когда-нибудь станет падать самолет, в котором он будет лететь, все разобьются, а он не разобьется. Он успеет занять место в хвосте самолета. Растолкает всех и первым запрется в уборной, в самом безопасном месте. Он знает, куда бежать при любой опасности. В мыслях своих, откровенно подловатых, Валера всегда был запертым в уборной. Сейчас он вырвался оттуда и кривлялся перед девчонкой.

— Концерт по телеку видела? Скажи, дает Доронина про березы? — Он пропел: — «Так и хочется к телу прижать обнаженные груди берез».

Кто-то опять начал дергать дверь.

— Уборка! — зло крикнул Валера.

Алена поднялась, чтобы идти. Он ее толкнул в грудь, она села. Алена тут же поднялась снова, на этот раз решительно. И тогда Валера с силой, в которой выразилось все зло, накопившееся против рыжей девчонки, схватил ее за грудь и сжал.

— Ой!

Алена ударила его тетрадкой в лицо.

— Ты что сделал?

На глазах у Алены выступили слезы.

— Что я сделал? Что я сделал?

— Схватил.

— За что я тебя схватил?

— Подлец!

— За что я тебя схватил?

— Узнаешь.

— Ну скажи, за что я тебя схватил? Стесняешься, да?

Он издевался над ее чистотой и нежностью. Он был уверен, что она не скажет. На улице Валера проделывал это еще в шестом классе. Он прятался в арке старого дома и, когда проходили мимо девчонки, которых он не знал и которые его не знали, выскакивал и хватал какую-нибудь за грудь. Правда, иногда получал портфелем по голове, но ни одна не пожаловалась и не отвела его в детскую комнату милиции.

Валера больше не держал Алену. Он открыл дверь, но за дверью никого не было, и Валера, выйдя первым в коридор, не глядя назад, а глядя воровато по сторонам, сделал выпад назад и также сильно и больно схватил Алену за другую грудь. Алена заплакала, побежала по коридору. В конце коридора была приоткрыта дверь в кладовку, где техничка держала ведра для уборки, тряпки, швабры. По коридору шли мальчишки и девчонки из 9 «А», Алена забежала в кладовку, чтобы не встретиться с ними, чтобы они не видели, как она плачет.

Прозвенел звонок. Алена осталась в кладовке. Здесь было пыльно, темно, лежала свернутая дорожка, висели грязные тряпки. Она тоже теперь грязная. Она уже никогда не будет такой чистой, как раньше. Валера ее опоганил. Надо было кусаться, бросать в него книжки, тетради, не подпускать близко. А она сидела, переписывала стихи и ждала, когда он заглянет к ней в тетрадку и ляжет прямо на плечо. И плечо теперь грязное. Алена ударила себя кулачком по плечу и не почувствовала боли. Боль была в сердце, и груди болели не самой болью, а памятью боли. Пальцы Валеры прошли сквозь одежду. Хотелось скорее искупаться, смыть следы этих пальцев. Но что бы она ни делала, чистоты первого прикосновения уже никогда не будет.

Алена пошарила в сумке, достала половинку голубой плиточки, швырнула ее, не глядя, в угол. Плиточка звякнула о ведро и упала неслышно на тряпки. Чистый голубой цвет — это больше не ее цвет. Она больше не имеет на него права. Теперь ей все равно.

Ночью Алена внезапно проснулась. Ложась спать, она думала о том, что надо что-то сделать, отомстить Валере Куманину, надо изменить всю жизнь. Надо жить иначе. И это беспокойство ее разбудило. Алена, тараща глаза в темноте, пробралась к столу, зажгла настольную лампу, некоторое время сидела зажмурившись, привыкая к яркому свету, потом достала из стола чистую тетрадь, написала на обложке «Дневник моей жизни». Посидела еще некоторое время и вывела на первом чистом листе: «Лирический дневник А. Давыдовой. В стихах». Последнее слово она поставила отдельно и дважды его подчеркнула. После этого Алена снова легла спать и до самого утра уже не просыпалась.

Ночная запись получилась короткой, но утром Алена встала с трудом, в школу пришла невыспавшейся. Надо было надевать ботинки, брать лыжи и идти сдавать нормы ГТО. Учитель физкультуры стоял в дверях спортзала, поторапливал. Алена надела ботинки, взяла лыжи и палки и спряталась в небольшой тесной комнате, где лежали маты и всякий спортинвентарь. Алена села на маты, обняла лыжи и прижалась к лыжам и палкам щекой. Ей уже не хотелось спать, а хотелось грустить. А так грустить было приятнее, когда к чему-нибудь прижимаешься щекой. «Ох, — подумала Алена, — какая нежность к ободранным лыжам».

Все ушли сдавать нормы ГТО, Алена осталась одна. Она прошлась по пустому залу, гулко, размеренно звучали ее шаги. Гулкость шагов отозвалась в ней ритмом. Возникло настроение для стихов. Слова и образы подступали к горлу, оставалось их только выкрикнуть. Алене хотелось впервые в жизни написать что-нибудь такое откровенное, чтобы все ахнули…

«Передо мной бумажный лист, где каждый суффикс, словно свист, ломает строй стихов… каких-то, строй стихов… веселых, строй стихов… неизвестно каких… Надо придумать…»

В первой строфе она со свистом всех суффиксов поломает строй стихов веселых и напишет что-нибудь грустное, тревожно-сладкое. Ей хотелось доказать Валере Куманину, что он не сможет ее больше оскорбить. Она защитится от него откровенными стихами. Ей хотелось жертвенного признания, чтобы все ахнули и испугались, какая она отчаянная, не боится, что над ней будут смеяться, при всех признается в любви. Интересно, как Сережка воспримет: испугается вместе со всеми или будет сидеть с открытым от удивления ртом.

На всех этажах шли уроки, ее одноклассники бегали по двору на лыжах, а Алена в спортзале сочиняла свои первые, по-настоящему откровенные стихи. Она подставляла себя под удары слов с такой же жаждой боли, как Ахмадулина «Ударь в меня, как в бубен, не жалей»… Но и этого ей казалось мало. Она готова была, как Сергей Есенин, «рубцевать себя по нежной коже, кровью чувств ласкать чужие души». Сердцу было больно и сладко придумывать тоскливые, разрывающие душу слова. И повторять их было больно и еще более сладко. Она читала вслух готовые строчки и вдохновенно ловила открытым ртом возвращающиеся к ней из всех уголков спортзала гулкие слова, ставшие эхом мысли и чувства.

На истории и на геометрии Алена продолжала сочинять свое новое, очень важное стихотворение. Доказывала у доски теорему и даже четверку получила, а в голове и во всем теле невидимый метроном отбивал размеренные доли чувства, заставляя жить в ритме стихотворения, заставляя подыскивать недостающие слова и рифмы. На перемене пришла последняя рифма, и Алена почувствовала, как во всем теле и в сознании наступила тишина.

На уроке географии Алена сидела обессиленная, как после трудной физической работы. Она отдыхала, почти не слушала, что говорила Марь-Яна, но смотрела на нее преданными глазами.

Открылась дверь, и заглянула мать Маржалеты. Эта полная женщина имела нормальное имя и отчество — Надежда Семеновна. Но она любила произносить имена с иностранным шиком, вместо Александры — Александрин, вместо Нюры или Анны — Аннэт. И ее, соответственно, звали все эти Александрины и Аннэты Надиной. А дочь Маргариту — Маржалета.

Надина Семеновна сначала заглянула в класс, потом поманила пальцем дочь и только после этого посмотрела на учительницу.

— Марина Яночка, извините!

Та хмуро покосилась на дверь, но ничего не сказала, только склонила голову к журналу, что могло означать и разрешение и отказ. Крупная, в мать, Маржалета вышла в коридор. На груди у этой рано оформившейся девицы болтался поверх школьной формы замочек на цепочке — такой же крик моды, как бритвочка. Бритвочка у нее тоже была. Маржалета как-то надела ее под платье с большим вырезом. Блестящая бритвочка так и легла в ложбинку. Ребята пришли в жуткий восторг. «Маржалета, обрежешь», — кричали они. Пришлось снять.

Вернулась Маржалета. Замочек она держала в руке. Шла по коридору, сердито наматывая на палец цепочку. Близкая к школе родительница, узнав о приезде журналистки, вызвала дочь, чтобы привести в соответствующий школьный вид.

Надину Семеновну выбрали председателем родительского комитета еще при старом директоре и с тех пор выбирали каждый год. Она любила общественную школьную работу, отдавала ей много времени. Муж Надины Семеновны руководил крупным строительно-монтажным управлением. Она доставала через него, когда требовалось, автобусы для экскурсий, грузовые автомобили, стройматериалы для ремонта школы.

— Давыдова, что ты на меня смотришь? — спросила Марь-Яна. — Хочешь отвечать? Иди!

— Нет. Я нечаянно.

В классе засмеялись.

— Иди, иди, Давыдова.

Алена вздохнула и пошла к доске. Рассказывать надо было об экономике ФРГ. Алена подошла к карте. Но в это время дверь снова открылась и показалась высокая прическа Надины Семеновны.

— Марина Яночка, еще на одну минуточку мою непокорную… Маржалета!

В голосе прозвучали наставительные нотки. Дочь ушла, видимо не дослушав наставления родительницы.

— Мама, я в школе, — сказала Маржалета.

— Я тоже в школе, — с достоинством ответила Надина Семеновна.

— Не пойду.

Массивная фигура Надины Семеновны поторчала некоторое время в проеме, и дверь захлопнулась.

— Продолжим, — сказала Марь-Яна, поднимаясь со стула. Она взяла свой стул, поднесла и просунула в дверную ручку. В классе засмеялись.

— Не вижу ничего смешного. Рассказывай, Давыдова. Мы слушаем.

Алена опять вздохнула. Трудно было перестроиться на уроки. Сережка Жуков, как обычно, не слушал и даже не замечал того, что происходило в классе. Перед ним на столе лежала книга, он сидел, уткнувшись в нее.

— Сейчас бы прочитать хорошую книгу, — сказала Алена, имея в виду Сережку, но он не услышал ее.

— Что? — спросила учительница.

— Марь-Яна, можно я прочитаю стихи?

— Об экономике ФРГ?

— Нет.

— Никаких стихов, Давыдова. У нас урок географии. Что с тобой? Не знаешь урока?

— Знаю, — сказала очень серьезно Алена, и было видно: знает.

В классе зашумели: «Пусть прочитает», «Читай, Давыдова!»

— Или лучше тогда отпустите меня с урока.

Она сказала это без вызова, без озорства, устало и печально. Марь-Яна внимательно посмотрела на девчонку. На какую-то долю секунды увидела на месте Алены свою младшую сестру Катьку и сразу поняла по интонации, что надо разрешить. Подумала с нежностью о своей младшей сестренке и к Алене: «Господи, с. этими девчонками так легко наломать дров, так легко не услышать, что девчоночье сердечко бьется не в механическом, а в человеческом ритме».

— Ну, хорошо, Давыдова, читай, если иначе нельзя. Тиха-а! Тих-аа! В конце концов не каждый день нам предлагают стихи.

— «Признания в одиночестве».

Все притихли. Было что-то необычное в том, как озаглавила свои стихи Алена. Все ждали, что она прочтет.

— Жуков читает книжку, — сказала Алена.

— Жуков, убери книгу. Давыдова хочет прочитать свои стихи. Послушай и ты, пожалуйста.

— Да пусть читает, — сказал Сережа нехотя, пряча книгу в стол.

И наступила тишина. Сердце в груди Алены гулко билось, все громче, громче.

— «Передо мной бумажный лист трещит от чувств моих духовных, где каждый суффикс, словно свист, ломает строй стихов неровных. Чудак, он верит пустоте, которую я лью отныне, чтобы забыться вдалеке и жить одной в ночной пустыне, куда я часто ухожу, куя в груди своей металл, и я в себе враз нахожу чудесный мой сентиментал».

Хохот взорвал тишину недоумения, подбросил ребят над скамьями. Некоторые застучали ногами от удовольствия. Все были восхищены Аленой, тем, как она ловко сумела притвориться серьезной и взволнованной.

— Сентиментал! — восторженно всхлипывал Юрка Лютиков.

— Коровья тоска! Есть такая порода коров — сентиментальская. Честно!

— Симментальская, дурак!

— Лирика симментальской коровы, — сказал Валера. — Хи-хи!

— Га-га!

Алена и сама смеялась. Она не понимала, как это произошло. Зачем они смеются? И зачем она сама смеется? Она писала и читала серьезные стихи. Она высказала в них всю муку, которую невозможно больше нести в себе молча. Она выдохнула из себя тот серебристый воздух, которым надышалась. Серебристый с пылью. Но серебристое улетучилось, и в стихах осталась одна пыль. Алене было смешно до слез. Она хохотала и вытирала слезы.

— Хватит, — сказала учительница. — Давыдова, пойди погуляй.

— Я больше не буду.

Вместо признания получилась хулиганская выходка. Она сама предала свое признание и призвание — слишком долго ерничала, заигралась, зарифмовалась. Никто не заметил, что в этом стихотворении совсем почти не было нарочито уродливых поэтических фраз, а какие были, пришли в стихи сами. Алена вдруг поняла, что это и есть самое ужасное. Раньше так трудно было придумать что-нибудь глупое, нелепое в стиле «Бом-бом-альбома», а теперь глупое и нелепое само пришло в стихи, а она не заметила, она отнеслась к своим стихам всерьез. «Но ведь я чувствовала, чувствовала, — подумала Алена. — Мне же по-настоящему больно было и сладко от этих слов. Почему же они не почувствовали?»

После урока Марь-Яна хотела подойти к Алене, но девчонка убежала, толкнув в дверях Мишку Зуева так, что тот ударился об стену.

— Ты что? Во! — сказал он и кинулся в коридор.

— Зуев! — крикнула учительница.

Он остановился в коридоре, смотрел на Марь-Яну и вслед убегающей Алене.

Марь-Яна вышла к нему в коридор.

— Ты куда?

— Никуда. Домой.

Высыпавшие из классов ребята заслонили Алену, которая убегала все дальше и была уже в конце коридора.

— Ну, иди! До свиданья, — сказала Марь-Яна и с озабоченным видом зашагала в учительскую. Мишка Зуев недоуменно поднял плечи к ушам, почесал в затылке.

В учительской Марь-Яна задержалась, ожидая, когда освободится телефон. Потом, когда освободился, пыталась дозвониться в ателье, где шили ей платье из цветастого кримплена. Набирая номер и слушая короткие гудки, дольше, чем нужно, держала трубку около уха.

— Не дозвонилась? — спросила завуч Нина Алексеевна, дымящая по обыкновению за своим столом и разгоняющая дым рукой, чтобы лучше видеть Марь-Яну.

— Да.

— Ты что?

— Давыдова моя… Вместо экономики ФРГ — стихи вздумала читать. — Марь-Яна усмехнулась. — Ну, что с ней делать?

— Вызвать отца, чтобы он всыпал ей ремня!

— Да я не об этом. Это самая моя любимая девчонка. Но что я понимаю в стихах? Анна Федоровна понимает и должна слушать. Учительница литературы должна быть учительницей литературы, должна располагать.

Марь-Яна замолчала, посмотрела на завуча. Нина Алексеевна перестала курить, держала папиросу внизу под столом в вытянутой руке, чтобы дым не ел глаза.

— Ну, знаешь ли, все эти тонкости…

— Надо кому-нибудь проведать ее в больнице, — сказала Марь-Яна. — Завтра местком соберем, выделим денег на апельсины.

Она была заместителем председателя месткома. Нина Алексеевна затянулась, снова опустила руку под стол.

— Я сама схожу. Мы с ней двое остались… Мы без этих тонкостей. Варенья банку отнесу.

Они заговорили об Анне Федоровне. Марь-Яна недолюбливала учительницу за ее высокомерное отношение к тем, кто не следил за новинками литературы, за позу мученицы.

— Придумала себе позу одинокой женщины, — сказала она. — А чего мучиться? Нашла бы себе мужичка, вышла бы замуж, глядишь, потеплело б на белом свете.

Сама она относилась ко всем этим вещам просто, без философии. За ней ухаживал сосед, заводской парень, слесарь-инструментальщик, который не обещал ей неба в алмазах, а обещал, что у них много будет детей. Марь-Яна собиралась за него замуж.

— Что касается мужичка, тут я с тобой согласна, — сказала Нина Алексеевна, и в этот момент дверь учительской заскрипела, тихонько открываясь, и Марь-Яна увидела два черных родных глаза и румяные щечки с ямочками. В дверях стояла ее младшая сестра Катька. В одной руке она держала белую пушистую шапку, другой открывала и закрывала смущенно молнию на куртке.

— Во — явление. Ты что?

Катька поманила сестру в коридор. Она только в прошлом году закончила школу и, как в школьные годы, робела заходить в учительскую.

— Ты что? — повторила свой вопрос Марь-Яна, выходя. — Почему не на работе?

— Я уволилась.

— Как уволилась?

Они шли по коридору, впереди стройная, с распущенными по плечам темными волосами девушка; за ней — приземистая, грудастая и чуточку пузатая женщина. Катька заглядывала в открытые двери классов, найдя пустой, зашла и сразу почувствовала себя уверенней.

— Что я — должна всю жизнь машинисткой работать? У меня спина искривляется.

— Но что-нибудь надо делать. Ты уже со второго места уходишь. И не посоветовалась. Катька, ну, что такое?

— Я с Игорем в Бакуриани еду… Поговори с отцом. Мать согласна.

— Как в Бакуриани? У тебя же соревнования?

— Я там тренироваться буду.

— С горнолыжниками?

— Да.

— Как с горнолыжниками? Ты же в гонке?

— Нэ пэрспэктива! У меня конституция — не та, понятно? Что я, с такой конституцией могу догнать Галину Кулакову? А горные лыжи сами едут, аж ветер свистит. Смелость только нужна.

— Ну, смелости у тебя хватает. И ветер в голове свистит. Катька, когда ты поумнеешь?

— Ну, Игорь зовет, понимаешь? И тренер согласен. У них одна девочка заболела. Поговори с отцом.

— Ни за что. Чтоб я родную сестру своими руками толкнула…

— Если ты мне родная сестра, то поговоришь с отцом, понятно? Это не мне нужно, а ему. Я все равно уеду.

— Не понятно, — сказала Марь-Яна.

— Не понятно и не надо. Меня Игорь зовет, понятно?

Катька смотрела на Марь-Яну строго, требовательно, щеки капризно округлились, ямочки на них пропали.

— Чего надулась, как мышь на крупу? Ну, улыбнись… горнолыжница.

И едва Катька улыбнулась, Марь-Яна поймала обе ямочки пальцами. Сестры до сих пор играли в детскую игру, придуманную отцом: «А на щечках ямочки — от пальчиков мамочки», — говорил он.

— А этот, твой Игорь, понимает, куда он тебя зовет?

— Он понимает. И я понимаю. Поговори, а?

— Работать кто будет? Не стала поступать в институт, так работать надо.

— Я буду. Я учебники с собой возьму. Буду готовиться в пед, как ты.

Марь-Яна внимательно посмотрела в черные, улыбчивые глаза сестры, погрозила пальцем.

— Катька!

И обе рассмеялись.

— Ну, правда, буду готовиться.

— Я тебе напишу план.

— Хорошо, — согласилась Катька., — А это чей класс? Это не твой класс?

— Нет, — Марь-Яна оглянулась по сторонам. — Нет.

— Ну, я пошла? — Катька на мгновение прижалась. — Ты у меня замечательная сестренка. И хорошая училка. Все понимаешь. Правда, мне девчонки из твоего класса говорили.

— Что ты врешь, подхалимка?

— Ну, не говорили, я сама знаю. Я уверена.

— Вместе пойдем. Подожди меня внизу.

Марь-Яна торопливым шагом зашла в учительскую и направилась сразу за шкафы, где висела одежда.

— Что-нибудь случилось? — с тревогой в голосе спросила Нина Алексеевна.

— Конечно, случилось. Катька — это вторая Давыдова. Если не первая! Бросила работу. Я с таким трудом устроила ее в эту чертову фирму. Прямо не успеваешь поворачиваться: в школе — Давыдова, дома — Катька. Не жизнь, а малина.

Но проговорила это Марь-Яна не озабоченно, а почти весело, а последние слова и вовсе с улыбкой. Она понимала, что «подлая» Катька назвала ее «замечательной сестренкой» и «хорошей училкой», чтобы подольститься, но все равно было приятно. И приятно было думать, что она нужна Катьке и нужна Давыдовой, всей этой нумидийской коннице, с которой она одна только и может справиться.

Глава восьмая

Вместе с директором и Марь-Яной в класс вошла низенькая блондинка в больших очках. Она была в джинсах, в замшевой безрукавке, полы которой свисали мелко нарезанной лапшой. В талии безрукавку перехватывал широкий ремень. Ребята изучали одежду журналистки, она смотрела сквозь свои большие очки на ребят.

Корреспондентку представил директор. Он говорил, косясь на нее и на ребят своим пестрым глазом. Несимметричность его взгляда воспринималась некоторыми так, будто он подмигивает, и журналистка некоторое время с удивлением поглядывала на директора, пока не разобралась, в чем дело.

Андрей Николаевич слегка раскачивался во время своего краткого слова, ставя точки, вопросительные и восклицательные знаки не только интонацией голоса, но и всей фигурой. Он то выпрямлялся, то слегка пригибался к столу, чтобы иметь возможность коснуться крышки стола хотя бы кончиками пальцев. Директор был очень высок. Когда он наклонялся, волосы падали вперед, он выпрямлялся, поправлял их. Директор извинился, что не может присутствовать при дальнейшем разговоре: дела. Приближался апрель, его вызвали в райком, где обсуждался сегодня и школьный вопрос: участие в субботнике и пятая трудовая четверть — лагеря труда и отдыха. Андрей Николаевич попрощался, стрельнул в ребят и в учительницу озабоченной крапинкой своего зрачка и ушел.

После директора несколько слов сказала Марь-Яна. Пока учительница говорила, Лидия Князева стояла у стола и улыбалась ребятам. Всем своим видом и особенно взглядом неправдоподобно увеличенных глаз она давала понять, что заранее находится на их стороне. Слова Марь-Яны она сопровождала вежливым, но в то же время нетерпеливым кивком головы, словно хотела сказать: «Да кончай ты, промокашка, без тебя разберемся». Голова Лидии Князевой при ее маленьком росте казалась непропорционально большой, видимо, из-за очков и прически. Волосы она носила крылом и все время их поправляла левой рукой. Нетерпение угадывалось в каждом жесте, и при последних словах Марь-Яны журналистка уже смотрела не на ребят, а на учительницу, и в повороте ее головы было: «Да когда же ты уйдешь?»

Марь-Яна кончила говорить и присела на первую парту, потеснив Люду Попову и Люду Стрижеву. Лидия Князева долгим взглядом посмотрела на учительницу, виновато улыбнулась.

— Марина Яновна, извините, я хотела бы сначала поговорить с ребятами, так сказать, наедине. — И еще раз повторила: — Извините!

Учительница встала.

— Да, пожалуйста, я думала…

Неловкость была в каждом ее движении.

— Извините, — в третий раз повторила Лидия Князева, но в голосе было уже не извинение, а только нетерпение.

Марь-Яна заторопилась, захлопнула за собой дверь. Получилось неловко, будто ее выставили из класса. А Лидия Князева ничего не почувствовала, вернее, эта неловкость входила в ее планы, надо было завоевать ребят, в очень короткое время приобрести авторитет. И она его завоевала очень просто, унизила их учительницу и в ее лице всех учителей школы, дала сразу понять мальчишкам и девчонкам, что она не собирается считаться с мнением учителей.

Каждый взрослый человек, который приходит в школу, становится на день, на час учителем. Заняла место учителя на один урок и Лидия Князева. И сразу совершила грубую ошибку, впрочем, довольно распространенную. На подобном заигрывании легче стать хорошей. Если при учительнице можно обсуждать других учителей, то она «тетка что надо», «своя в доску». Лидия Князева с ходу решила стать «своей в доску». Она была достаточно еще молода, помнила свои школьные годы, «зануд-промокашек», как она говорила в редакции, и считала, что легко разговорит ребят.

— Вас уже проинструктировали, как мне отвечать?

— Да.

— Ну, и как же?

— Молча.

В разных углах класса сдержанно засмеялись. Ответ был из школьного жаргона, из серии «Зачем?» — «За огурцами»… «Молча» — означало не вызов, не неприязнь, а намек на то, что директор и учителя хотели бы, чтобы мальчишки и девчонки из 9 «В»-еликолепного разговаривали с журналисткой «молча».

Она оценила юмор, посмеялась вместе с ребятами. Контакт установился. Лидия Князева задвинула учительский стул, села на парту на свободное место рядом с Юркой Лютиковым. Ребята сгрудились около этой парты, теснились по три, четыре человека на одной скамье.

— Только тихо! — сказала Лидия Князева. — А то меня вместе с вами выгонят отсюда.

Шутка была не бог весть какая, но все опять засмеялись, всем нравилась «своя в доску» журналистка. Лидия Князева была довольна тем, как у нее развиваются отношения с 9 «В»-еликолепным. Она не подозревала, что действует по сценарию плохих педагогов, с которыми приехала бороться и которые действуют так же. «Вы хорошие ребята, я хорошая тетка. Будем понимать друг друга, все будет хорошо». Отпуская раньше времени свой класс, такая «тетка» говорит: «Только — тихо!» Лидия Князева тоже не обошлась без этой фразы.

— Значит, договорились — тихо! Давайте по порядку. Мы получили ваше письмо в редакции и подумали, что ребятам надо помочь. Она что… действительно такая зануда?

— Еще какая!

— «Пингвин, прячущий жирное тело в утесах, — что интеллигенция», — передразнила Рыбу Лялька. Получилось смешно, и все возбужденно засмеялись.

— Как ее зовут по-настоящему? — спросила Лидия Князева.

— Как по-настоящему? Во!

— Ну, у каждой учительницы есть имя, которое она получает от рождения. В школе оно не имеет цены. В школе настоящим считается другое имя, которое дают учительнице ученики.

— А-а-а! — первым сориентировался Валера Куманин. — Рыба! Мы ее зовем — Рыбой.

— Она сейчас в больнице, — сказала Алена.

— Да, я знаю. Я потом постараюсь побывать у нее. Но это дела не меняет… Рыба… Если бы вы написали, что ее зовут Рыбой, было бы сразу понятнее… Кличка многое объясняет. Кличка — это как знак качества на человеке.

— У нас есть еще Велосипед, — сказал Валера. — Англичанка Зоя Павловна — Велосипед.

— И Юра, — сказала Маржалета. — Серафима Юрьевна, историческая училка.

— А ты знаешь, — сказала Алена, глядя в лицо хмыкающей Маржалеты, — знаешь, что Анна Федоровна, Зоя Павловна и Серафима Юрьева могут на тебя подать в суд и ты ответишь?

— За что?

— «Основы государства и права» учила? За унижение достоинства личности. Статья 127. И вообще — я против письма Мы сами виноваты. Если хотите, напишите, что мы виноваты.

— Да-вы-до-до-встряхни пыль с ушей — баржа тонет, — сказал Валера уже не на школьном, а на уличном жаргоне. Он очень на нее разозлился.

— А ты! А ты! — Алена не знала, что ему сказать. — E ты — иди отсюда!

— Ой, Давыдова, ну ты в самом деле, — рассудительно проговорила Нинка Лагутина.

— А ты не знаешь, не лезь. Пусть он уйдет отсюда! Иди отсюда! — крикнула Алена нахально улыбающемуся Валере и швырнула ему в лицо тетрадку. Он отбил ее рукой, окрысился.

— Хочешь схлопотать?

— Хочу! — Она встала перед ним.

— Давыдова, сядь, — строго проговорила Раиса Русакова.

— А пусть он уйдет.

— С какой стати он должен уходить? — заступилась за Валеру Маржалета. — Тоже мне адвокат. Не знаю я такой статьи.

— Тогда я уйду.

— Давыдова, успокойся, — сказала Лялька Киселева.

— А ты знаешь, нужно мне успокоиться? Знаешь?

Алена схватила сумку с книгами и вышла. Тетрадка осталась лежать на полу. Раиса, помедлив, подняла ее, положила в свой портфель.

На другой день Лидия Князева пришла к концу уроков, чтобы встретиться с Аленой Давыдовой. Они вместе вышли на улицу. Пригревало солнышко, снег подтаивал, оседал. Огромные глыбы сбрасывали с крыш на тротуар. Они лежали вперемежку с кусками льда. Алена любила это время, когда все начинало таять и с крыш сбрасывали снег. С их дома вчера весь вечер счищали, громко скребли по железу соскальзывающие глыбы льда и снега. А утром дворник скреб под окнами, не давал спать. Но все равно было приятно, что наступила весна.

— Ты вела себя так вчера почему? — спросила журналистка.

— Так, — ответила неопределенно Алена. Она была не расположена к разговору.

— Ты вчера довольно метко бросила тетрадкой в этого парня. Ты что… очень его не любишь?

Она засмеялась, приглашая Алену к откровенному разговору. Лидия Князева была еще довольно молодая женщина, лет тридцати — тридцати пяти, но голос у нее был какой-то старый, хриплый. И смеялась она хрипло, вернее, не смеялась, а мелко-мелко кашляла, заходясь не смехом, а кашлем. И в конце, когда уже не хватало дыхания, гулко, болезненно откашливалась и набирала полную грудь воздуха для нового приступа смеха.

Алена прошла еще несколько шагов, не отвечая на вопрос, который считала необязательным, и остановилась.

— Спрашивайте, что вы хотели спросить?

— Идем. Я тебя провожу. По дороге и поговорим. Ты куда идешь?

— Я иду на крышу.

Лидия Князева не удивилась.

— И я с тобой пойду на крышу. День сегодня хороший, только по крышам и ходить.

Алена пожала плечами. Они долго шли молча.

— Я хочу попросить тебя почитать стихи, — сказала журналистка. — Ты ведь пишешь стихи?

— Да.

— Почитай.

— Я могу читать стихи только на крыше.

— Я думала, ты шутишь. Ну, хорошо, пойдем на крышу.

Лидия Князева работала в отделе писем. Она считала этот отдел очень удобным в творческом смысле. Все письма проходили через ее руки, любое письмо она могла оставить себе и поехать по нему в командировку. Творческий метод ее был очень прост. Она встречалась с автором письма, записывала все, что узнавала от него и о нем, а затем садилась писать статью. В первых строках пересказывала письмо, цитировала из него несколько строк или приводила полностью, а затем рассказывала о себе, как ездила, как встретил ее автор письма, как они просидели целую ночь, беседуя о жизни.

Заявление рыжей девочки, что она идет на крышу, сначала несколько удивило Лидию Князеву, а потом даже понравилось. Хороший журналистский ход предлагала сама жизнь…

Алена жила в шестиэтажном доме с аркой, с покатой зеленой крышей, огороженной по краю ржавой решеткой. В некоторых местах, особенно со стороны двора, от решетки остались только столбики. По весне, когда открывали чердачный люк, Алена забиралась на крышу и часами просиживала там, глядя сверху на город. Дом был построен до войны, в войну разрушен, после войны отремонтирован. Его и два других, примыкающих к «Электронике», собирались снести, чтобы построить на этом месте такое же высокое здание — Дом книги.

Алена надеялась отвязаться от журналистки, думала, что та не полезет на крышу. Но Лидия Князева полезла. Она была в красных сапожках на высоких каблучках, сильно прибавлявших ей рост. Но на крышу в таких сапогах лезть было неудобно. Перед чердачной лестницей Алена сказала, надеясь остановить журналистку.

— Вам, наверное, в таких сапогах скользко будет?

— Ничего! Полезли, старуха!

Она считала себя бесстрашной журналисткой: в кратер вулкана так в кратер вулкана, на крышу так на крышу, лишь бы не упустить интересный материал.

На крыше, после того, как счистили снег, осталась снеговая крошка. Она подтаивала, железо было мокрым. Приходилось карабкаться на четвереньках, чтобы не загудеть с оставшейся крошкой вниз. Крыша громыхала, мокрая крыша скользила под ногами, по Лидия Князева упорно лезла за Аленой.

На самом верху, около телевизионных антенн — ровная бетонированная площадка. Здесь Лидия Князева выпрямилась на подрагивающих от напряжения ногах, долго откашливалась, свистя и хрипя прокуренным, простуженным горлом, и затем ее душу охватил восторг. Она никогда не поднималась так высоко, не стояла на крыше дома.

Здесь же, около антенн, на кирпичах лежала доска. Видимо, рабочие, которые счищали с крыши снег, здесь отдыхали, как на лавочке. Ноги все подрагивали, и Лидия Князева села на лавочку.

Алена, взобравшись на крышу, распахнула шубку, сняла шапку. Ветер играл фартуком, подбрасывая его и опуская, а затем вдруг стихал, и фартук повисал неподвижно. Солнечные лучи в короткие минуты затишья становились горячей, казалось, они прижимают фартук к платью и проникают сквозь платье к телу. И снова налетал ветер, щекотал шею, руки, лицо, тело под платьем. Алена запрокидывала голову, ловила веснушками и челочкой солнце и ветер.

Лидия Князева перестала подкашливать, сидела тихо, отдыхала. С крыши далеко в обе стороны был виден бульвар. В середине широкой улицы — деревья с грачиными гнездами. По ту сторону бульвара — мчатся трамваи и машины, по эту — только машины. Было слышно, как позванивает трамвай на перекрестке.

За бульваром, насколько хватало глаз, поблескивали мокрые крыши, освещенные солнцем. На некоторых еще лежал снег. За дальними домами виднелось серое прямоугольное здание телеграфа. За телеграфом, чуть в стороне, между крышами, торчали золотые купола Покровской церкви, золотились на солнце кресты.

Здесь, на крыше, разглядывая город, подставляя солнцу лицо, Алена чувствовала себя рожденной для очень важного события. «Ой, — подумала она, — я так буду любить кого-нибудь. Я не Сережкина девушка, я сама по себе. Я рыжая, голубая, весенняя. Я — невеста солнца».

Шум трамваев и автомобилей отсюда казался далеким, нереальным. Лидия Князева вздохнула несколько, раз глубоко, кашлянув, напомнила о себе.

— Аудитория готова. Я говорю, аудитория готова.

— Что? — притворно спросила Алена, оборачиваясь, и ветер тотчас же сбил челочку набок. Алена дунула на нее, сказала: — Ладно, я вам почитаю. Только я пишу стихи в стиле Зеленого человека.

— Какого… Зеленого человека?

— Этого… — Она показала на глухую стену «Электроники». Там почти всю стену занимал плакат, на котором был изображен зеленый человек с лотерейным билетом в руке. Алена подождала, пока журналистка посмотрит…

— «А ты еще не приобрел лотерейного билета? Он может дать вам и ковер, и холодильник, и вот это…»

— Что — вот это? — спросила Лидия Князева.

— Машину. Видите… нарисована на билете. А стихи внизу написаны, их отсюда не видно.

После неудавшегося жертвенного признания Алена много думала, подыскивая беспощадные примеры для своей позиции. Она сказала себе: «Бом-бом-альбом», а потом сказала: «Вот кто — Зеленый человек!»

Лидия Князева посмеялась, опять закашлялась.

— Ну, хорошо, почитай все-таки.

Алена долго молчала и неожиданно, не предупредив, начала читать стихи.

Она выкрикивала слова, рифмы, голосом и манерой чтения давая понять, что сама относится к этой поэзии как того и заслуживают всякие нелепости, вроде: «Бык моста», «Извергнуть умение из знаний своих», «Сентиментал».

Она читала, испытывая радостное чувство освобождения. Она расковывалась, она сбрасывала с себя чешую слов. Она знала теперь, не в словах дело. Дар поэта не придуриваться, а, как написал Есенин, «…ласкать и корябать».

Лидия Князева прослушала все, что написала Алена за два года.

— Все! — сказала она.

— Спасибо…

— Вам — спасибо!

— Мне — за что? — удивилась журналистка.

— Есть такая сказка, знаете, «У короля ослиные уши». Надо прошептать или прокричать, чтобы освободиться. Теперь другое буду писать.

Глава девятая

Анна Федоровна лежала в больнице на «9-м километре» в отделении интенсивной терапии. Просторная, с большим окном палата на четырех человек. За окном — лес. Анна Федоровна дала санитарке Дусе денег, чтобы та купила семечек и устроила кормушку для птиц. Дуся все выполнила, и теперь за окном покачивалась коробочка из-под «Виолы». Анна Федоровна часами смотрела на эту коробочку, на заснеженные сосны. Соседки по палате с уважением относились к учительнице, разговаривали с ней, спрашивали о школе. Приходилось им отвечать, но, отвечая, Анна Федоровна смотрела в окно и неожиданно замолкала, когда прилетала синица и садилась на коробочку.

Вот так же семь лет назад она сидела на кухне в своей, вернее, в отцовской трехкомнатной квартире. Должен был прийти с работы муж. Она ждала его, варила обед. И пока суп кипел, она стояла у окна, смотрела на рябины, посаженные отцом. В ветках шныряли синицы. И вдруг прилетела и тяжело опустилась на ветку, стряхнув с нее снег, красногрудая птица. «Снегирь», — радостно подумала Анна Федоровна. Эта птица редко залетала к ним во двор.

Муж работал в ателье по ремонту телевизоров. Он ничего не добился к сорока годам, просто был хорошим родным человеком. Они поженились в тот год, когда умерла мать Анны Федоровны. Сначала была свадьба, а потом — похороны. Мать никого не обременяла своей болезнью, принимала лекарство, не посвящая своих близких, что и зачем пьет. Ну, знали, что у нее больное сердце, но как-то привыкли к этому. Умерла она, находясь далеко, в санатории. Умерла так, словно не умерла, а уехала.

Через два года отец женился на молодой женщине и переехал к ней жить, забрав кое-что из вещей. Библиотека и большинство вещей остались, но дом, в котором Анна Федоровна родилась, разрушился. Отец оставил ей свою куртку и шлем, которые она так любила надевать девчонкой и позднее, в институте.

Шлем она с тех пор так и не надевала ни разу. Как-то заторопилась, хотела надеть, а он ссохся, не налез на голову.

Анна Федоровна смотрела в широкое, чисто вымытое окно больницы — лес был виден далеко. А память возвращала ее к другому окну, из которого были видны кроны рябин. Когда человеку хорошо и спокойно, то и ждать мужа с работы — радость, и снегирь за окном — радость. Она собиралась сказать мужу: «Знаешь, снегирь сегодня прилетал». И в это время в дверь позвонили. Анна Федоровна торопливо и радостно шагала к двери, думая с улыбкой: «Не забыть сказать, что снегирь прилетал». Но пришел не муж. На площадке стояла девушка лет двадцати с миленьким маленьким личиком, обрамленным норковым мехом шапки и норковым воротником пальто. Через плечо на длинном ремне — белая сумка с большой блестящей застежкой.

— Можно войти? Я — Люся.

— Войдите, Люся.

— Борис Александрович вам обо мне говорил?

— Нет.

— Я так и знала, что он сам не скажет. У меня будет ребенок… от него.

Девушка еще что-то говорила, но Анна Федоровна не слышала. Она смотрела в решительное взволнованное личико и думала, что, оказывается, есть на свете Люся. И эта Люся стоит перед ней.

От семейной жизни у Анны Федоровны осталась одна фотография, вернее, половинка фотографии. Они стоят с Борисом у ворот дома… Борис положил ей руку на плечо. Она отрезала его, осталась только рука на плече. Теперь Анна Федоровна жалела, что не сохранила целиком хотя бы одну фотографию. Она была такой одинокой, что и сама вспоминала свою жизнь с Борисом как чью-то чужую жизнь. Семь лет одиночества изменили все: психику, внешность, походку. Она привыкла к своему одиночеству так же, как привыкла ходить в свитере и причесываться одним взмахом руки. К одному только не могла привыкнуть — к своей новой квартире. Окна выходили на север, батареи плохо грели. Ей всегда теперь было холодно и темно. Иногда вяло думала: «Надо было не соглашаться на размен. Борис пришел и должен был уйти, а квартира бы осталась».

Лежа в больнице и глядя в окно, Анна Федоровна пыталась объяснить свои неудачи в школе неудачами в личной жизни. Она уже не винила в происшедшем только ребят. Им неинтересно. Раньше было интересно, а теперь неинтересно. Потому что раньше она была счастлива — все то время до смерти матери и ухода отца и после — с Борисом… Какой она тогда приходила в школу… Выучивала наизусть огромные куски из «Войны и мира»: «Наташа Ростова на балу», «Наташа Ростова в Отрадном».

— Послушайте, — говорила она, — как гениальна это написал Лев Николаевич Толстой. Наташа пела, а Николенька испортил песню. Он вбежал и крикнул:

«— Ряженые пришли!

Наташа упала на диван и крикнула:

— Дурак, дурак!»

На первой парте сидел толстый ленивый мальчишка. Он вдруг зевнул, и Анна Федоровна крикнула ему прямо в открытый рот:

— Дурак, дурак!

Класс ее понял, и мальчишка не обиделся. Ей тогда все можно было простить за Наташу Ростову.

«Вдохновение ушло», — подумала Анна Федоровна, глядя в окно на уходящие далеко заснеженные сосны. Там, где-то за ними, за чистыми снегами, было что-то хорошее, что от нее ушло. Вдохновение ушло. Дважды уходило: когда умерла мать и ушел отец и — теперь.

«Это же я к ним со своим одиночеством прихожу».

В больнице Анна Федоровна с неприязнью думала о своей квартире. А вернувшись домой, обрадовалась уюту. Книжные шкафы, стеллажи, лампа с приятным зеленым абажуром, маленькая скамеечка, чтобы, сидя на ней, рыться на книжных полках.

Песталоцци так и лежал на постели, она только отодвинула его к стене и подумала, глядя на желтый корешок: могла бы она ударить ученика, как Песталоцци или Макаренко? И ответила себе словами же Песталоцци: «Чтобы иметь право ударить — надо любить». Своих нынешних учеников Анна Федоровна не любила.

Неожиданно что-то похожее на ответ Анна Федоровна вычитала в газете. Она выписывала «Комсомольскую правду». За время болезни накопилась кипа газет, проглядывая эту кипу, она наткнулась на небольшую заметочку… Дети пошли с воспитательницей гулять в парк. Мальчик Вова потерял рукавичку. «Ребята, — сказала воспитательница, — Вова потерял рукавичку. Что будем делать? У него же замерзнет ручка». И ребята, а вероятнее всего, воспитательница, предложили, чтобы каждый по очереди давал Вове на минутку свою рукавичку. И без одной потерянной рукавички ни у кого не замерзли руки. Каждому не терпелось дать Вове свою рукавичку. Получилась прекрасная игра, импровизация, педагогический экспромт.

Анна Федоровна обрадовалась этой заметочке. Она верила, что не все еще потеряно. Она не знала как, но надеялась изменить свою жизнь, завоевать уважение класса. В этот день у нее до самого вечера было хорошее настроение. Она встала с постели и несколько часов сидела за столом, читая Шукшина, делая выписки. Потом долго искала «Огонек», где было напечатано стихотворение Ольги Фокиной. Нашла и обрадовалась. Она собиралась провести урок по произведениям Шукшина и хотела начать со стихотворения, посвященного памяти писателя…

«Сибирь в осеннем золоте, в Москве шум шин. В Москве, в Сибири, в Вологде дрожит и рвется в проводе: Шукшин, Шукшин, Шукшин. По всхлипу трубки брошенной теряю твердь. Да как она, да что ж она ослепла — смерть? Достала тайным ножиком, как те, в кино, где жил и умер тоже он не так давно…»

Стихотворение растрогало ее, как и первый раз, когда Анна Федоровна прочитала его несколько лет назад в «Огоньке». Глаза увлажнились, но учительница не заплакала, сурово сжала рот, глаза высохли, и уже сурово, без жалости, с упреком подумала: «Не уберегли». С этого она и начнет. Не уберегли такого писателя. Пусть они почувствуют потерю, как она ее чувствует. Шукшина нет в программе? Ничего, хороший учитель литературы не станет ждать, когда крупный писатель попадет в программу. Это и сделает урок неожиданным, захватывающе интересным. И фильмы потом можно будет посмотреть: «Печки-лавочки», «Калина красная». Она даже запела, фальшивя, но с чувством…

«Калина красная, калина вызрела, я у залеточки характер вызнала…».

Напевая, Анна Федоровна спустилась вниз к почтовому ящику, чтобы взять газеты. Статью Лидии Князевой она увидела сразу и первые строки прочла на лестнице. Потом вошла в квартиру, села на стул в прихожей и начала читать сначала, не понимая написанного и возвращаясь по нескольку раз к самым простым словам и мыслям. Апатия, в которой учительница пребывала в первые дни болезни, вернулась и захватила душу и тело с новой силой. Не хотелось шевелиться, не хотелось ничего делать, даже думать. Жизнь не получилась — вот итог. Об этом написано в газете на всю страну. И добавить к этому нечего.

Все-таки, хоть и вяло, но мысли какие-то мелькали, отягощали голову, душу. «Надо отдать ей должное, она во всем разобралась, — думала учительница. — Ребята были правы, и она так и написала, что они правы». Отталкиваясь от этого случая, Лидия Князева еще раз поставила вопрос о том, что у нас в школах плохо преподают литературу, что учебники написаны серым невыразительным языком. Но что дело даже не в учебниках, а в методах преподавания, в личности учителя. О ее личности она написала, что Анна Федоровна, сама того не сознавая, является «ревностным выразителем официальной скуки в преподавании литературы». Она ее не обвиняла, она ей как бы сочувствовала, сокрушалась по поводу того, что излишне добросовестным учителям приходится следовать «букве учебника, а не духу литературы».

После этого она перешла на крышу. Слог ее сделался поэтически возвышенным. Алену Давыдову она не называла иначе, как «чистая девочка», «возвышенная душа», «нежное существо», «девочка с рыжей мальчишеской челкой». Все это перемежалось ее собственными впечатлениями от пребывания на крыше, от стихов Алены Давыдовой, «еще во многом несовершенных, но наполненных подлинным чувством». Она сожалела, что девочку в эту «святую минуту» не видела ее учительница литературы. Статья называлась «Ослиные уши Зеленого человека». Отвлекаясь от конкретного случая, от конкретной школы, Лидия Князева писала про другую девочку, имени которой не называла. Эта девочка не смогла на уроках литературы выработать хороший вкус и, когда стала сочинять свои собственные стихи, стала сочинять их в стиле пошлости, в стиле кричащей альбомности. Ее учителем стал Зеленый человек с рекламного плаката. Она привела стихи: «И вот это…» и кое-какие еще, списанные с других рекламных плакатов. Когда девочка поняла, какое с ней приключилось несчастье, она пришла на пустырь и все свои стихи прошептала в землю, чтобы избавиться от них, как тот король, который шептал в землю: «У короля ослиные уши! У короля ослиные уши!»

Заканчивалась статья словами: «Если мы будем мириться со скукой учебников, если будем доносить до наших детей буквы учебника, а не дух литературы, то у наших детей частенько будут вырастать ослиные уши».

Лидия Князева поступила остроумно. Чтобы не обижать Алену Давыдову, девочку глубоко симпатичную ей, чем-то напоминающую ее в детстве, она взяла и из одной Алены Давыдовой сделала двух девочек. Про одну написала хорошее, другая понадобилась для отрицательного поучительного примера. И то, и другое было правдой, но правдой, анатомически разъятой на две мертвые части. Это был удивительный пример убийства живого для пользы дела, для удобства в рассуждениях.

Анна Федоровна не стала оспаривать ни одного положения статьи. Она поспорила только немного с тем, что Алена Давыдова «нежное существо». Хорошо корреспондентке: приехала, увидела, написала. А длительное общение с этими «нежными существами» опасно для жизни.

В больнице ей попался журнал, где была помещена таблица шумов, измеренных в децибелах. Болевой порог находился на границе в 120 децибелов. А школьники, оказывается, кричат в среднем с громкостью в 114 децибеллов. Рев реактивного двигателя на расстоянии 5 метров — 120 децибелов. А одна испытуемая девочка, такая же, наверное, «нежная душа», как Алена Давыдова, крикнула в микрофон с силой в 122 децибела. Это находится за болевым порогом, близко к смертельному уровню. Такая забежит в учительскую, крикнет, и ни одного учителя в живых не останется, все попадают замертво, всех понесут ногами вперед под музыку в 110 децибелов.

Анна Федоровна сама удивлялась своему равнодушию. Статья в газете не доставила ей никаких новых неприятных ощущений. Ну, придется уйти из школы. Она об этом думала и раньше, и в больнице. В той же таблице шумов приводились данные… Английские законы по охране труда ограничивают средний уровень шума в цехах 90 децибелами. А средний шум, который производят школьники, — 114 децибелов. Куда бы она ни пошла работать после школы, хоть заряжать реактивные двигатели, полезнее будет для здоровья.

Ночью Анна Федоровна внезапно проснулась, зажгла свет, перечитала еще раз статью Лидии Князевой при ярком, слепящем глаза свете и уже до самого утра не смогла заснуть. Она снова стала снимать с полок книги по педагогике, складывала их стопкой на столе. Зачем? Она не знала. Все было давно прочитано и перечитано. Открыла Песталоцци и тут же захлопнула. Она хотела бы написать ответ Лидии Князевой, основываясь на высказываниях великих педагогов. Но ей сразу попались слова: «Я ничего так не желаю, как того, чтобы меня опровергали во всем, что другие понимают лучше меня, и чтобы тем самым человечеству помогли лучше, чем сумел это сделать я». Если сам Песталоцци просит его опровергать, то как на него опереться? Для того, чтобы на него опереться, нужно уметь опровергать себя же. «У кого-то я читала еще такие слова, — стала вспоминать Анна Федоровна. — У Мичурина». Он тоже просил его опровергать. Она стала искать сочинения Мичурина Книги его были далеко задвинуты за ненадобностью. Учительница вычитала эти слова в юности, но точно их не помнила. И сейчас, чтобы что-нибудь делать, как-то дожить до утра, она хотела еще раз прочитать запомнившиеся ей слова Мичурина.

Анна Федоровна достала четыре толстых зеленых тома, вытерла с них пыль, но читать не стала, посмотрела только, что сочинения Мичурина вышли под редакцией академика Лысенко, да заглянула в письма Мичурина. В одном из них он издевался над монахом Менделем: «Попробуйте подвести процессы их выводов под гороховые законы преподобного Менделя… Очень жаль, что Фридрих Великий жил и царствовал гораздо ранее монаха Менделя, а то ему легко было бы выполнить заветную мечту — нафабриковать великанов солдат…»

Не оценил научных работ Менделя, не понял генетики. Что ж, если бы он и не просил его опровергать, жизнь опровергла бы все равно. Это главный закон жизни — опровергать тех, кто ошибался. О чем же тут просить? И Песталоцци ошибался. И Толстой ошибался. Она взяла томик — педагогические сочинения Льва Толстого, открыла на случайной странице и поняла, что Толстого она может читать всегда и все, что он написал. И даже если ошибался, она не знала, в чем и как? Толстой писал об учителе: «Призвание учителя есть призвание высокое и благородное. Но не тот учитель, кто получает воспитание и образование учителя, а тот, у кого есть внутренняя потребность в том, что он есть, должен быть и не может быть иным. Эта уверенность встречается редко и может быть доказана только жертвами, которые человек приносит своему призванию». Эти слова почему-то не были подчеркнуты. Анна Федоровна читала их впервые. Книги последние семь лет были главными ее собеседниками. Она помнила слова Пушкина, сказавшего перед смертью книгам: «Прощайте, друзья». Для нее книги тоже были друзья, семья — все! Встречая в своих книгах, читанных и перечитанных, какие-нибудь важные слова, она удивлялась, что их не знает, как если бы живой человек ей сказал, а она — забыла. Учительница подчеркнула слова Толстого об учителе и почувствовала со всей силой, на какую только была способна ее страдающая душа, что до сих пор не приносила жертв своему призванию. Теперь готова принести! «Господи, как хорошо, что есть Толстой». Надо идти в школу, перенести достойно или жалко все унижения и выполнить свой долг. Эти жестокие мальчики и девочки уйдут, забудется ее унижение. А новые придут, и она будет их по-новому учить: с Шукшиным сверх программы, с Егором Исаевым, с Вознесенским, которого не любила, но который существует, занимает многие молодые умы. Она организует литературный клуб, как в 3-й железнодорожной школе. Только бы пережить эти несколько трудных дней, может быть, месяцев, пока забудется газета.

Глава десятая

Перед началом занятий в учительской было тесно. Анна Федоровна сидела за своим столом. Ей хотелось спрятаться за шкафами, за наглядными пособиями, но это было бы бегством.

Она сидела у всех на виду и прямо смотрела на входящих учителей. У нее спрашивали о здоровье, о статье старались не говорить, а если говорили, то как-то так… неопределенно: «Это уж слишком» или «Вы особенно не огорчайтесь». Из этого Анна Федоровна делала вывод, что многие считают статью правильной, с небольшими перехлестами. «Это уже слишком», а не слишком — было бы в самый раз. Во всяком случае, никто не возмущался, и Анна Федоровна страдала от сочувствия своих коллег больше, чем если бы они ничего ей не говорили.

Вертелась перед глазами учительница химии в немыслимом туалете — голубом платье с узким, но достаточно открытым вырезом на груди. Талию перехватывал широкий пояс, свисающий впереди двумя длинными широкими концами. Учительница химии ходила от пола к столу, с удовольствием подбрасывая концы пояса коленями, которые отчетливо рисовались под облегающим тело джерси. Когда она приближалась к столу, Анна Федоровна машинально проводила рукой по своим прямым волосам и тем выдавала волнение. «Тоже, наверное, для кого-нибудь — Люся, — думала она. — В честь газетной статьи нарядилась, лапочка. Праздник у нее сегодня».

Появилась мать Маржалеты. Председательница родительского комитета была сильно возбуждена. Она принесла с собой несколько экземпляров газеты. Надина Семеновна была сегодня как-то по-особенному дородна и грудаста. Высветленную перекисью прическу и удлиненную прической голову держала гордо, смотрела озабоченно. Она хотела знать, какие возможны изменения в школе после выступления в прессе. Она не постеснялась об этом спросить и у Анны Федоровны.

— Не знаю, мне все равно, — ответила учительница и отвернулась…

Анна Федоровна шла по коридору, думая о том, что надо поздороваться сухо, ни в коем случае не называть их больше «рыбыньками». Пусть почувствуют не как ее уступку, а что она разговаривает с ними на подчеркнуто вежливом школьном языке.

Она вошла в открытую дверь. Все дружно поднялись, за исключением двух-трех человек. Жуков зазевался. Как обычно, читал на перемене книгу и не заметил, что» начался урок. Куманин нарочито задержался. И Киселева поднялась со скамьи с томной ленцой.

— Здравствуйте, рыбыньки, — сказала Анна Федоровна.

Инерция жизни оказалась сильнее. Учительница положила журнал на стол. В руках осталась газета со статьей Лидии Князевой.

— Читали, рыбыньки?

Инерция продолжала нести ее помимо воли. В голосе, которому она хотела придать твердость, прозвучали упрек, обида. Ребята молчали. Особой радости на их лицах учительница не увидела. Разве сверкнули торжеством глаза Валеры Куманина, и он тотчас же их опустил, стал смотреть в стол.

— Если обращать внимание на все, что пишу-у-ут, — неопределенно сказала Нинка Лагутина.

— Разве здесь что-нибудь не так?

— Все не так! — крикнула Алена. — Ослиные уши не так! У нее самой выросли ослиные уши! У этой Лидии Князевой выросли ослиные уши!

Алена выкрикивала слова и стучала ладонями по разостланным на парте листам газеты, по заголовку «Ослиные уши Зеленого человека». Учительница не ожидала такого негодования от своей главной «оппонентки». Это был вопль человека, попавшего под трамвай, разрезанного газетным листом, как колесами трамвая, на две половинки — на хорошую и плохую девочку, на положительного и отрицательного героя.

Анна Федоровна прошлась перед самым столом туда и обратно, быстро, нервно; пригладила волосы на голове одной рукой, потом другой; одернула свитер. Она понимала, что делает много лишних движений, но не могла остановиться.

— Вы не обращайте внимания на статью, — сказала Раиса Русакова, поднимаясь. — Учите нас, как учили — по учебнику.

— По учебнику? Почему же?..

Она вынуждена была произносить слова быстро, губы ей плохо повиновались. Слова Раисы Русаковой сильно задели учительницу. Кончики губ мелко-мелко подрагивали от острой неприязни. Обычно Раиса Русакова не вызывала у нее никаких чувств, но сейчас Анна Федоровна смотрела на девушку, которая советовала «учить по учебнику», с нарастающей во всем теле неприятной дрожью, с просьбой в глазах: замолчать, не говорить глупостей. Но Раиса все заготовленные слова должна была высказать обязательно. Она выступала от имени класса. Отведя глаза в сторону, чтобы не встречаться с глазами учительницы, она продолжала:

— Девятый класс — не время для экспериментов. У нас половина класса будет поступать в гуманитарные. Им сдавать литературу.

Раиса Русакова стояла, слегка наклонившись над партой и сильно сутулясь. При последних словах она мельком посмотрела на учительницу, увидела морщинистые мешки под глазами, аскетически вытянутое лицо, обрамленное прилипшими на висках прямыми волосами, еще ниже наклонилась над партой и, не дожидаясь ответа учительницы, сползла локтями по крышке, села.

Анна Федоровна поняла. Теперь, когда и газета осудила официальную скуку на ее уроках, они ее прощают, позволяют преподавать литературу, как она умеет, как привыкла.

— Вы, значит, согласны?.. — Она хотела оказать: «…согласны, чтобы все оставалось по-прежнему», но смогла выговорить только первую половину фразы. Она замолчала, прошлась перед столом, сделала несколько резких движений: потрогала журнал на столе, попробовала, не отломится ли угол стола, и за счет напряжения в руках и во всем теле получила возможность договорить: — Вы, значит, согласны, чтобы все оставалось по-прежнему, как было у нас до этой статьи?.. А как вы себе это представляете, рыбыньки?

— Куманин! — окликнула Раиса Русакова и пояснила учительнице: — Сейчас Куманин напишет в дневнике, что вы ему велели…

— Че-е-ео-о! — изумленно протянул Валера.

Сидящая с ним рядом тихая девочка Света Пономарева положила перед Валерой свою ручку.

— Возьми! Ты, наверное, свою опять забыл дома.

— Че-е-е-о-о?!

— Пиши! — крикнула Алена. — Пиши!

— Чего писать? Вы чего, тетки?

— Он сейчас напишет, напишет, напишет, — успокоила учительницу Раиса Русакова и, выпростав ноги в проход, рывком поднялась, двинулась вперевалочку к Валере. Повскакали со своих мест мальчишки, окружили парту, чтобы Валера не убежал. Света Пономарева уступила свое место Толе Кузнецову. Тот сел, положил, как другу, руку на плечо.

— Пиши!

— Ты чего, Кузнец, газету не читал? Прессу надо читать.

— Пиши, читатель!

— Нашли козла отпущения, да?

Он оглянулся, посмотрел по сторонам — никто ему не сочувствовал. Еще пять минут назад Валера сидел у окна, как у иллюминатора самолета, читал-почитывал газету со статьей Лидии Князевой. И самолет его летел спокойно, ровно. И вдруг начал стремительно падать. Валера понял: пора бежать в хвост самолета — запираться в уборной. Он мелко-мелко засмеялся, обнажив все зубы.

— Хи-хи! Чего писать?

Перо не скользило, корябало дневник. Валера нарочито нажимал со всей силой. Перо треснуло, брызнув на бумагу и на ребят, которые сидели рядом. Они отскочили в сторону, Валера вжал голову в плечи, но глаза его, наглые, и сморщенный носик смеялись.

— Стило сломалось, сенаторы!

Он развез пальцем по дневнику кляксу. Раиса Русакова метнулась к своей парте и тотчас же положила перед Валерой свою шариковую ручку.

— Только сломай!

За Раисой стояла Алена, держа еще одну ручку, запасную, нацеленную Валере Куманину прямо в лицо.

— Вы что, сбесились, тетки?

— Пиши, хунта!

— За оскорбление — ответишь.

— И допиши, — сказала Раиса: — «Не плачу членские взносы».

Валера дописал и «членские взносы» — пожалуйста, кушайте на здоровье.

Раиса Русакова выхватила у него дневник, понесла к учительнице.

— Вот, Анна Федоровна!..

Учительница, исхудавшая после болезни, в обвисшем свитере, переступила с ноги на ногу, протянутый ей дневник не взяла. Хотела сказать: «Зачем мне? Пусть несет родителям». Но не сказала, потому что пришла другая мысль, которую ей хотелось не сказать, а крикнуть: «Вы что… думаете, вам дано право казнить и миловать?»

Анна Федоровна провела рукой по волосам и резко опустила руку, взялась за складку юбки на боку. Пальцы подрагивали, и губы не складывались в слова, кривились вразнобой. «Я же совсем собой не владею, — подумала она не очень ясно, как сквозь туман. — Я же сейчас действительно закричу на них или расплачусь». Она резко повернулась и вышла из класса.

Наступила мгновенная тишина, у кого-то с парты скатился карандаш на пол. Звук этот показался громом. И тут неожиданно заплакала Света Пономарева, тихо, горько, с какой-то безнадежностью уткнувшись в ладони.

— Ты что, Светк? Из-за ручки?

Она покачала головой:

— Он написал в моем дневнике.

Кто-то засмеялся, не обидно для Валеры, чуть ли не с восхищением. Несколько человек подошли, любопытствуя, тянули друг у друга дневник с записью и кляксой. Толя Кузнецов схватил Валеру за пиджак.

— Ты зачем это сделал, ловкач?

Валера не сопротивлялся. Учительница ушла, и вся остальная возня его просто забавляла.

— А где бы я писал, сенаторы! Войдите в мое положение. У меня нету дневника и никогда не было, вы же меня знаете. Вы хотели, чтобы я написал, я — написал.

Он отвечал, придуриваясь, делая искреннее лицо, но глаза его смеялись, нос хихикал. Самолет Валеры Куманина потерпел аварию, но Валера успел запереться в уборной.

Из кабинета директора доносились голоса ребят, иногда смех. Секретарша Ира, высокая девушка, гладко причесанная, время от времени переставала печатать, прислушивалась, улыбалась.

Между тем Андрей Николаевич был в кабинете один. Разговаривал голосами ребят магнитофон, который стоял на столе. Тут же лежала раскрытая тетрадь. Андрей Николаевич ходил от стола к двери, медленно, размеренно. Иногда возвращался с полпути, чтобы сделать запись в тетради. Иногда, если был далеко, у самой двери, быстро, чуть ли не бегом, преодолевал расстояние до стола, склонялся над тетрадью, быстро записывал, некоторое время слушал затем магнитофон, не отрывая локтей от стола. И снова принимался ходить.

Метод преподавания, который Андрей Николаевич хотел основательно проверить в школе, на первый взгляд был очень прост… Учитель записывал на магнитофон ответы ребят, а затем давал им прослушать. Отметку ставил только после коррекции учениками ответов. Андрей Николаевич спрашивал: «О чем ты забыл в этом месте сказать? А здесь — можно лучше выразить свою мысль другими словами?» Он заставлял их не учить историю, а исторически мыслить. Он отрицал сам принцип, что речью учеников должны заниматься логопеды и словесники. Все врачи, все учителя в его школе должны были заниматься речью учеников и даже речью друг друга. Он уже обнаружил учительницу математики, которая вместо того, чтобы сказать «AB = ВС по условию», говорила: «AB = ВС по дано…»

Только человек, ясно мыслящий и четко излагающий свои мысли, может стать полноценным, исторически мыслящим гражданином своей страны. Он подводил учеников к мысли, что они не школьники, а поколение, которое не должно ждать, когда на их плечи положат ответственность по случайному выбору, а должны искать эту ответственность и брать сознательно на свои плечи, кому что по силам. Он говорил им и сейчас с удовольствием слушал свои слова: «Вам поднимать двухтысячный год. Вы люди двухтысячного года. Если неправильно распределите обязанности, кого-то из вас может и придавить».

На уроках истории его метод давал хорошие результаты. Ребята слышали себя со стороны, исправляли тут же или через несколько уроков то, что им не нравилось в своих ответах или в своей речи. И, главное, прослушивая себя или друг друга, они повторяли и закрепляли материал. Андрей Николаевич собирался в конце года склеить две-три пленки, составленные из ответов учеников, сделавших наибольшие успехи. Он собирался сделать так, чтобы в них вошли все ключевые темы. Это и будет подготовка к экзаменам. Как только ученые высказали гипотезу о том, что амины в мозгу человека служат тем мостом, который соединяет эмоции с обучением и памятью, Андрей Николаевич начал изучать механизм эмоциональной памяти и начал искать способы управления этим механизмом. Магнитофон оказался тем простейшим универсальным аппаратом, который годился для всего: и для классной, и для внеклассной работы. Некоторые пленки Андрей Николаевич посылал родителям с запиской: «Послушайте, как отвечает ваш сын». И родители с удивлением и большим интересом прослушивали пленку и говорили своему сыну, дочери, которые, конечно, тоже присутствовали: «Значит, ты только дома у нас такой красноречивый, а на уроке двух слов связать не можешь? Ты же у нас без языка, ты же совсем говорить не умеешь». Для эффективности усвоения материала годились все эмоции: и раздражение родителей, и смущение ученика, недовольного своим ответом. Или гордость, когда приятно послушать, какой ты умный и как ты хорошо умеешь построить свою речь. Андрей Николаевич боялся только одного… Не делает ли он чего-нибудь лишнего? Не загружает ли ребят и родителей своим предметом так, что не остается места для других предметов?

Он следил за всеми опытами, которые проводились в Биологическом центре Академии наук СССР. Эти опыты свидетельствовали, что эмоциональная память формируется с «первого предъявления», но пока было неизвестно, приносит ли пользу «повторное предъявление» или наоборот — приносит вред.

Первым попробовал записывать и прослушивать ответы своих учеников физик, старый человек, уходящий на будущий год на пенсию. Он сказал: «Поразительно. Они готовы все шесть уроков играть в эту игру и, кажется, стали лучше запоминать то, что требуется просто запомнить».

Хлопнула дверь в соседней комнате, где сидела секретарша. Пробубнили голоса (один взволнованный, с грубоватыми интонациями, другой еле слышный, девчоночий), и в кабинет с преувеличенной вольностью, с преувеличенно развязными движениями вошла Анна Федоровна. Ничего не сказав, не спросив разрешения, не узнав, свободен ли директор, она вошла и принялась ходить по кабинету от стены к стене. Андрей Николаевич выключил магнитофон.

— Я слушаю вас, Анна Федоровна.

— Я ушла из класса!

Она села наконец на сдвинутые у стены стулья. Но опустилась с такой силой, что сиденья под ней разъехались и она едва удержалась за спинки стульев, чтобы не упасть.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Меня помиловали! Знаете: «Казнить, нельзя помиловать!» передвинули запятую!

— Вы не волнуйтесь, Анна Федоровна. Сейчас я с ними поговорю. Накажем виновных.

— Нет, не надо! Я сама ушла.

— Как!

— Очевидно, совсем… из школы.

— Класс на месте? Или опять убежали?

— Не знаю. Меня это больше не интересует. Я подвела черту!

И она сделала резкий жест перед собой, подводя яростную невидимую черту. Андрей Николаевич вышел из-за стола, приблизился к двери и, глядя одновременно на учительницу и на секретаршу, сказал:

— Ира, скажите Нине Алексеевне, что в 9 «В» пустой урок. Анна Федоровна неважно себя чувствует.

Девушка молча кивнула, директор прикрыл дверь. Анна Федоровна стукнула рукой себя по колену.

— Все! Хватит! Я в магнитофонную эру не гожусь.

— Кто-нибудь принес на урок магнитофон?

— Вы принесли, Андрей Николаевич, вы принесли! Газета принесла. Вы, надеюсь, читали? Меня уверяют, что новые программы требуют от учителя, чтобы он был драматургом, режиссером и актером своего урока. Вот это место. Я даже пыталась, готовилась, не выходит, Не я режиссер этого урока и отведенную мне роль не желаю играть.

— Какую роль?

— Прощеной учительницы. Злые мальчики и девочки решили, что учительницу можно простить. Ее не переделаешь. И стали добрыми мальчиками и девочками. Они решили испытать на мне свою доброту.

— Что же тут плохого? Мы их учим доброте.

— Быть добрым в иных случаях — это быть жестоким. Не понимаете?

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Если ничего не произошло в классе, то почему вы здесь?

— Произошло! Произошло! Они оскорбили меня своим великодушием. Ну, как я вам объясню, если вы не понимаете?

— Вы устали, Анна Федоровна. Вам надо отдохнуть.

— Да, мне надо отдохнуть. Я сейчас напишу. У вас найдется лист бумаги?

— Анна Федоровна…

— Не дадите бумаги?

— Нет.

— Я вам пришлю по почте.

Она поднялась и, пока шла к двери, несколько раз одернула на боках свитер. Зазвонил телефон. Андрей Николаевич не сразу, после небольшой паузы, взял трубку. Звонил чей-то папа. Голос у него был сердитый. Андрей Николаевич никак не мог понять, что сердитый папа хочет. Он думал об ушедшей учительнице.

— Как вы сказали, ваша фамилия?

— Вы — директор?

— Да, я директор.

— Прибылов с вами говорит из Горпроекта. Мне сказали, что калькулятор передали вам.

— Какой калькулятор?

— ЭВМ, счетная машинка в виде блокнотика.

— Да, — сказал Андрей Николаевич, — да, передавали.

Он вспомнил — Коровина Светлана Викторовна принесла ему вчера этот «блокнотик». Он поискал его на столе, под газетой, под бумагами.

— Алло! — сказал нетерпеливо сердитый папа.

Андрей Николаевич вспомнил, что положил «блокнотик» в ящик стола Он порылся, нашел.

— Фамилия вашей дочери…

— Такая же, как у меня, — Прибылова Оля!

— Вам надо зайти в школу, забрать калькулятор. И, пожалуйста, проследите, чтобы ваша дочь не приносила в школу никакой счетной техники. Алло, вы меня слышите?..

— Эта вещь принадлежит дочери. И прошу вас вернуть калькулятор ей, — жестко, с нажимом на последних словах проговорил сердитый папа. Андрей Николаевич считал, что все уже объяснил, и отвлекся от разговора, стал думать об Анне Федоровне. Вернее, он никак не мог сосредоточиться на разговоре.

— Фамилия вашей дочери — Прибылова?

— Разве я говорю, что у нее другая фамилия? Прибылова Ольга. Я — ее папа.

— Не Ольга, Оленька, — сказал директор. — Она учится в третьем классе. — Он прочитал по бумажке, приложенной к калькулятору: — В 3 «А» классе. Ваша дочь не знает таблицы умножения.

— Учите ее думать, а считает пусть машина.

— К тому же это, вероятно, дорогая вещь для третьеклассницы?

— Дорогая? Не знаю, — сказал сердитый папа, раздражаясь все больше. — Двести рублей — это дорого? Всего двести рублей, чтобы облегчить ребенку, человеку, всему человечеству примитивный процесс вычисления. Прошу вас вернуть калькулятор дочери.

— Но мы не можем позволить. У нас в старших классах никто не пользуется…

— Не позволяйте, но не отбирайте у моей дочери того, что является прогрессом. Для нее этот «блокнотик» — образ жизни, подарок ко дню рождения. Извините!

— Послушайте! — рассердился Андрей Николаевич. — Нельзя же так разговаривать с педагогами вашей дочери даже с позиции нового образа жизни. Если вы действительно хотите, чтобы она не только считала, но и думала, чувствовала.

— Извините! — повторил папа с раздражением и повесил трубку.

Андрей Николаевич тоже с раздражением бросил свою трубку на рычаги. «Робот какой-то, а не папа. «Учите ее думать…». Научишь такого думать».

«Блокнотик» так и остался у Андрея Николаевича в руках. Он его вертел, пока разговаривал. И теперь, успокаиваясь, нажимал на клавиши с удобными вмятинами для пальцев. На экране в верхней части калькулятора загорались и гасли ярко-зеленые, очень приятные для глаз группы цифр. Поставив локти на стол, директор разглядывал калькулятор, держа его перед глазами, проделывал простейшие операции: к двум прибавлял три, получалось — пять. И все это — нажатием кнопок, включением зеленых огоньков. «Действительно, образ жизни, — думал он, — но почему же этот образ жизни вызывает такое раздражение против школы?» Вернулась Ира, и, войдя в кабинет, чтобы доложить, помедлила секундочку, не решаясь оторвать директора от его занятия. Глаза его сосредоточенно смотрели на калькулятор, не видели девушку. Брови хмурились.

— Что, Ира? — спросил директор.

— Девятый класс… Девятый «В»… Нина Алексеевна там… Они сидели тихо.

— Анна Федоровна где?

— Не знаю.

— Хорошо, Ира.

Глаза Андрея Николаевича продолжали следить за экраном калькулятора. Стрельнул в девушку зрачок с коричневой крапинкой-черточкой, словно отразил вспыхнувший под нажатием кнопки минус. В минуты раздражения, сердитых раздумий, обиды асимметричность взгляда становилась особенно заметной. Такой взгляд притягивал к себе, хотелось узнать, что случилось. И секретарша задержалась еще немного в кабинете, прежде чем уйти. Взяла вазу с цветами, чтобы поменять воду, и, уходя, оглянулась еще раз через плечо.

«Блокнотик придется вернуть девочке, — думал Андрей Николаевич, — а для старшеклассников на следующий год купить хотя бы несколько штук таких калькуляторов. А почему бы и нет? Не отнимаем же мы у старшеклассников логарифмическую линейку? — И еще подумал: — Анна Федоровна нервничает, сбежала от магнитофона, а наступает уже век электроники».

Глава одиннадцатая

По утрам еще было морозно, а в середине дня, когда заканчивала занятия первая смена, по школьному двору и по улице бежали, серебрясь на солнце, ручьи. С крыш свисали сверкающие сосульки. Мама по утрам не забывала предупредить Алену: «Близко около домов не ходи, А то сосулька сорвется на голову». Алена вспоминала об этих советах, только увидев под ногами сбитые рабочими или сорвавшиеся сами по себе с клочками ржавого железа сосульки. Она обходила стороной осколки льда и совсем по-взрослому думала: «Мамочка хочет все предусмотреть».

Вода ручейков и солнце истачивали зимний грязный лед. Он становился тонким, прозрачным. И каждое утро начиналось с этой тонкости, хрупкости. Наступишь, переходя улицу, на тонкий краешек льда, он «хруп» и подломится. А на другой стороне дворник ломом отламывает целые глыбы и выталкивает на проезжую часть под автомобили.

В школе солнце, бьющее в окна, делало всех сонными, медлительными. Вместо Рыбы несколько уроков провела учительница из математической школы. Она всем говорила «вы», как чужая. Да она и была чужой. Потом появилась студентка-практикантка Наташа, девушка светловолосая, с большими, неопределенного цвета глазами. Иногда ребятам казалось, что глаза у практикантки голубые, иногда — серые. Все зависело от освещения и еще от того, как и на кого она смотрела. Волосы Наташа причесывала гладко, закрывая ими уши. Оставались снаружи пухлые нежные мочки, которые становились розовыми на просвет, когда она близко подходила к освещенному солнцем окну. Наташа была невысокой девушкой, носила короткие сапоги, короткую юбку, вишневые колготки. И была гладко, без морщин затянута этими колготками, сапогами, белой вязаной кофточкой. Мальчишек Наташа усмиряла открытым насмешливым взглядом. Посмотрит внимательно-внимательно, да еще иронически сложит пухлые губы и так улыбнется, что даже Куманин тушевался, опускал глаза, и если хихикал, то видно было: хихикает не из озорства, а по глупости.

Как учила Наташа — по учебнику, не по учебнику — никого не интересовало. На улице — весна. И уроки проходили в игре, которую вели мальчишки со студенткой-практиканткой. Они не хамили Наташе и ничего ей не подстраивали, как Рыбе. Они смущались, не хотели идти отвечать урок. Некоторых Наташе приходилось вытаскивать за руку к доске. И тогда такой счастливец радостно смущался, краснел и старался как можно лучше ответить урок, если знал. А если не знал, смущался, краснел и молчал.

Не изменился только Сережа Жуков. Он читал на уроках и на переменах свои книжки и после уроков не бежал два квартала за студентками-практикантками, а провожал Ляльку Киселеву домой. Маржалете Лялька сказала по секрету, что они с Сережкой после школы поженятся.

Солнце пригревало все сильнее. Мама заглядывала Алене в глаза, все чаше спрашивала: «Не мелькают серые мушки перед глазами?» И хотя мушки не мелькали, пичкала Алену витаминами. Весна с ее теплым ветром, авитаминозом, любовным томлением, ленью и скукой накатывалась на Алену, делая ярче и крупнее веснушки. Отец, не замечавший весь год веснушек на лице дочери, вдруг сказал в воскресенье за обедом:

— Мать, погляди на Алешку. Скоро ударит веснушкой об веснушку и скажет — замуж пора! Невеста у нас дочь-то!

Алена поднялась из-за стола и убежала в свою комнату. Слова отца показались грубыми, и отец показался грубым, чужим со своими неумными намеками на ее переживания. Алена не плакала. Она просто лежала, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовала, как ей трудно дышать, не оттого что уткнулась, а оттого что трудно жить. Мама сидела рядом, поглаживала дочь по плечу, а отец топал под дверью, не понимая, что происходит, и не решаясь больше ничего сказать.

Птицы плескались в лужах, пили воду из ручейков. Алена помнила примету бабушки Тани: «Птица напилась водички — весна пришла». В газете «Молодой коммунар» напечатали решение облисполкома, запрещающее рвать подснежники. Алена с удивлением узнала, что эти цветы находятся на грани исчезновения и занесены в «Красную книгу».

«Подснежники? — не поверила она. — Их же так много. Во дает человечество! И подснежников уже нету…»

Алена схватила газету, прыгнула на тахту к телефону.

— Райк, это я. Подснежники исчезают. Читала?

— Нет.

— В газете напечатали, в «Молкоме». Райк, какие же мы люди после этого? Все рвем и рвем, рвачи какие-то. Все подснежники уничтожили, как коровы, представляешь?

— Какие коровы? Коровы подснежников не едят.

— Да это я так сказала — коровы Знаешь как говорят: на наш век хватит. Рябчиков уже не хватило. Ты ела рябчиков?

— Нет.

— Рябчиков не хватило. Подснежников не хватило. Пойдем в лес сегодня?

— Нет, я не могу. Я полы мою.

— А когда вымоешь?

— Нет, я не скоро. Я только начала.

— Ну, ладно, — сказала Алена, — я буду… думать.

Она положила трубку и стала думать, кому бы еще позвонить. «Ведь подснежники исчезают. Как же Райка не поняла? Полы… Подумаешь, полы! А в лесу люди, может быть, последний синенький цветок выковыривают».

Она решила позвонить Сережке. Случай такой, что любой человек любому человеку должен звонить. Алена набрала номер. Долго никто не подходил. Дед ушел в магазин за хлебом. Мама принимала утренний душ. Сережа надеялся, что она услышит, набросит халат и прибежит разговаривать по телефону. Но мама не слышала. А Сереже нельзя было отойти от плиты. Он нагревал над газовой горелкой длинную стеклянную трубочку. Он уже согнул ее в двух местах, как ему было нужно, и теперь, раскалив докрасна конец трубочки, пытался выдуть на конце слегка вытянутую сферу. В лаборатории Сережу научили при подготовке к опытам производить самому необходимые стеклодувные работы.

Мама не подходила к телефону, дед тоже не вовремя ушел за хлебом. Сережа с досадой выключил горелку, положил осторожно трубочку на плиту.

— Да, я слушаю, — сказал он нетерпеливо.

— Жуков, привет! Представляешь, подснежники нельзя рвать.

— А я и не собирался.

— В газете написано. Постановление облисполкома.

— Все? — спросил Сережка. — Извини, у меня стекло остывает.

— Все, — ответила Алена. — Какое стекло?

Но Сережка положил трубку. Алена обиделась: «У него стекло остывает. С ума сошли. Не понимают, что им говорят. Когда бизоны исчезают или мамонты — это не так страшно. Когда подснежники исчезают, вот тогда страшно. Это хуже, чем стихийное бедствие, дураки, не понимают».

В полупустом трамвае Алена мчалась к лесу через пустынные поля. Лес был виден вдалеке, он тянулся вдоль поля у дальней кромки. Снег местами сильно потемнел, местами сошел, и там, где его не было, сверкала густая зелень озимой пшеницы. Это были опытные поля сельскохозяйственного института. «Красиво как!» — подумала Алена.

Город остался позади. Большинство пассажиров сошли у остановки «Городской парк». Раньше, несколько лет назад, трамвай спускался у самых ворот парка в овраг и мчался по дну оврага, набирая предельную скорость, чтобы затем, как самолет, вибрируя и дребезжа, выскочить из оврага по другую сторону. Потом часть оврага засыпали, проложили по этой засыпке рельсы, и трамвай стал ходить поверху. А овраг продолжали засыпать строительным мусором. Проезжая мимо, Алена видела, что там и сейчас работает бульдозер, подъезжают машины. Бульдозер, разравнивая мусор, землю и снег на уровне верхней дороги, сталкивал вниз смерзшиеся глыбы земли и льда, камни, обломки цементных блоков. И некоторые уже докатились до того места, где была когда-то проложена по дну оврага одноколейная трамвайная линия. Жалко было, что засыпают старую дорогу, дорогу детства. Алена смотрела из трамвайного окна на островки яркой зелени, окруженные темным, серым, а местами совсем еще белым снегом, и тосковала все сильнее и сильнее по той одноколейной линии, мелькнувшей там, около парка, торчащими из снега старыми истлевшими шпалами без рельсов. Алена любила свое детство (она считала себя очень взрослой, научившейся страдать), любила трамвай, любила эти поля, снег па полях и еще больше — снег и зелень.

Трамвай сбавил скорость и, дернувшись несколько раз, въехал в густые голые заросли кустов и деревьев. По окнам и по вагону заскребли ветки. Трамвай описывал кольцо уже в лесу. Здесь, прямо у трамвайной линии, в затененных местах росли подснежники, но сейчас по обе стороны лежал ровный снег, ни бугорка оттаявшей земли. В этом месте всегда было сумрачно, росла дикая малина, и летом, когда трепетала на ветру густая листва, трамвай не наезжал на людей, общипывающих малину, а как бы подкрадывался и вдруг из листвы, из кустов — его морда с огромной глазастой фарой и красные бока. Многие пугались его, как зверя. Впрочем, звери сюда забредали тоже. Близко находились заповедные угодья, и в прошлом году осенью олень истоптал всю клумбу на трамвайной остановке.

Алена ехала, дергаясь вместе со своим прицепным вагоном, описывающим круг, и удивлялась самой себе.

Раньше она даже за хлебом не любила ходить одна, обязательно искала кого-нибудь во дворе в попутчики. А теперь часто гуляла одна по городу и вот даже одна поехала в лес. Стихи требовали уединения. Теперь ей не было скучно одной, она научилась чувствовать деревья, небо, незнакомых людей, птиц. Они оживали в ней словами, и это была сладкая мука — нести в себе прекрасные, еще не родившиеся слова обо всем, что она видела.

Трамвай выехал из густых зарослей на узенькую асфальтированную улицу и остановился напротив желтого каменного павильончика. Несколько человек вышли из вагонов, вагоновожатая, пожилая женщина в теплом платке, в подпоясанном пальто, закрутила до отказа колесо тормоза, взяла ключ и, спустившись тяжело со ступеньки вагона на землю, заковыляла, разминаясь, к павильончику, скрылась за дверью диспетчерской. Алена, проходя мимо, заглянула в окошко. В диспетчерской — несколько женщин. Они пили чай из кружек. На подоконнике в бутылке из-под кефира стояла веточка березы с распустившимися листьями. От этих листьев, от трамвайной жизни павильончика веяло уютом, и Алене захотелось оказаться среди женщин, с кружкой чая в руках. «Может, и чай они заваривают вишневыми веточками, как бабушка Таня», — подумала Алена. Бабушка Таня жила в деревне. Алена каждое лето ездила к ней, а потом вспоминала всю зиму.

Рельсы трамвайной линии, выгибаясь и поблескивая, тянулись из леса и, так же выгибаясь и поблескивая, скрывались по другую сторону павильончика в лесу. Пассажиры, вышедшие из трамвая, уходили по асфальтированной улице в сторону двухэтажных и трехэтажных кирпичных домов. Напротив павильончика участок леса был превращен в парк с клумбами, лавочками, киосками. На высоких деревьях громоздились прутья грачиных гнезд.

Здесь, в лесу, располагались два института — лесотехнический (ЛТИ) и сельскохозяйственный (СХИ). Поселок состоял из прямой асфальтированной улицы и нескольких улиц, которые ее пересекали. Старинное здание сельскохозяйственного института с метеорологической башенкой, высокими стрельчатыми окнами и застекленной галереей, ведущей из одного корпуса в другой, возвышалось за ближними деревьями. Сачок метеорологической башни был надут ветром. Рядом вращалась какая-то штука с полумячиками.

Алена пошла наискосок через парковую часть леса к институту. В этом поселке еще сохранилась керосиновая лавочка, деревянный одноэтажный клуб. На размокшей афише Алена прочитала название фильма: «Ворота Тамерлана». Она не знала, о чем этот фильм. Но название ей понравилось, в нем было что-то загадочное про путешественников.

Алена вышла из поселка на широкую дорогу. Вдоль дороги, по правой стороне, возвышались кирпичные коробки новых домов. Кругом лежал мусор, строительные материалы. Дорога была изъезжена, снег перемешан с грязью. По кирпичам, бетонным плитам Алена перешла самые грязные места. Она знала: если идти, следуя всем поворотам дороги, придешь к Дому инвалидов и за домом к очень красивым местам около реки. Там всегда было столько подснежников. Но там всегда гуляют, медленно передвигаясь, старики и старушки, перед которыми Алена чувствовала себя виноватой. Они старые, больные, а она молодая, красивая и живет дома. При виде этих стариков и старушек или при воспоминании о них Алена с горячей нежностью думала о бабушке Тане и говорила себе: «Никогда! Никогда!» Она не уточняла, что «Никогда!». Бабушка Таня — веселая, крепкая, и нехорошо думать о том, чего «Никогда!» не будет.

За Домом инвалидов дорога круто поднималась на обрывистый берег, где на самом верху находились игровые площадки, карусели и низенькие одноэтажные строения Дома отдыха имени Горького.

Алена шла по дороге, выбирая места потверже, стараясь наступать там, где лед, а не снег или грязь, и сверху (дорога в этом месте круто уходила вниз) видела четырехэтажный, из красного кирпича Дом инвалидов и ворота не Тамерлана, а ворота в дом престарелых. У ворот на двух лавочках сидели старички. И под навесом на автобусной остановке тоже сидели старички. Маленький грязный автобус, едущий из Дома отдыха, спустился с горы, остановился. Но никто из старичков не сел в него. Те, что на лавочках, — грелись на солнышке. А другие сидели под навесом, потому что негде было сидеть. А может быть, вспоминали, как они раньше, когда были молодыми, ездили на автобусах, на трамваях, на поездах. Автобус снова заурчал, полез в гору навстречу Алене. Она свернула с дороги, пошла по снегу между деревьями, говоря себе, что уступает дорогу автобусу, да и дорога там, где он едет, грязная. На самом деле, карабкаясь по скользкому склону, она обходила не грязную дорогу, а Дом инвалидов.

Наверху южные склоны холмов кое-где обнажились до рыжей травы и мхов. А в низинах, где еще лежал снег, Алена вдруг увидела под деревьями зеленые стрелочки подснежников… Они торчали острыми упругими кончиками из осевшего, ноздреватого снега. Листья, образующие стрелочку, были тесно прижаты друг к другу, они сберегали до тепла синий цветок. Алена впервые видела не сами подснежники, а только зеленые стрелочки на снегу. Она присела, решила помочь освободиться от зимы хотя бы нескольким стрелочкам. Начала разгребать рыхлый, местами слежавшийся в комья снег, а под снегом — лед. Подснежники стояли во льду, и зеленое было видно в глубине сквозь мутную толщу льда. Алена вспомнила, какие это на самом деле слабые цветы. Когда стрелочки листьев отходят далеко в разные стороны, синий цветок даже стоять ровно не может на своем бледном тонком стебле, склоняется до земли. «Как же они в снегу растут? Пробивают лед и снег и растут?» Она сидела над стрелочками, искала льдистые зеленые слова, чтобы написать стихи о подснежниках. Но слова не приходили, вернее, их было слишком много, а те, которые были нужны, с холодком и нежностью, не приходили.

Лес на холмах смешанный: ольха, сосны. А потом потянулись березы. Белые стволы убегали один за другим к светло-голубому небу, к застывшим белым облакам. И там, в самой дали, становились уже не деревьями, а березовым светом. Оттаявшие прогалины рыжей земли испарялись, и в этом испарении свет берез казался осязаемым. Алена шла, любовалась деревьями, зелеными стрелочками подснежников, пробившими снег. Их было немного, легко обойти, переступить, но Алена вдруг подумала, что и там, где она идет, наверное, пробиваются к солнцу подснежники, а она наступает на них, придавливает… Подумав об этом, она остановилась и тут увидела, сначала мельком за деревьями, а затем, взойдя по оттаявшему склону на бугорок, очень ясно, какую-то старушку. Она стояла спиной к Алене, прислонившись плечом и щекой к березе. «Устала, — подумала Алена, — отдыхает. Как же она сюда забралась? Зачем же она лезла на такую гору по скользкому склону?» Что-то показалось знакомым Алене в этой фигуре старушки, и вовсе, может быть, не старушки. Ей показалось, что это стоит и прижимается щекой к березке Рыба. Алена метнулась в сторону, и женщина тотчас же обернулась и тоже увидела девчонку. Расстояние между ними было большое, и они обе, так и не разглядев как следует друг друга, быстро пошли в противоположные стороны. «Нет! — подумала Алена. — Что ей здесь делать?»

Вскоре она забыла об этой встрече, но потом березы опять напомнили. Алена стала думать — зачем женщина прижималась щекой к дереву? Действительно устала? Грустно ей или что?

Вблизи белые стволы были не такими белыми, вернее, неодинаково белыми. Они издавали какой-то странный трещоточный звук, похожий на тот, что издают быстро влетающие птицы.

Алена остановилась и не сразу поняла, в чем дело. Ветер трепал отстающую слоями тонкую, как папиросная бумага, кору и шуршал ею, как папиросной бумагой, тихо дребезжа при ровном ветре и часто-часто, с усиливающейся громкостью — когда ветер налетал резкими порывами. Деревья, на которых много отслоилось прошлогодней сероватой коры, стояли наполовину белые. Некоторые оставались совсем еще серыми, с разлохмаченной, но не отслоившейся корой. А те деревья, с которых прошлогодняя кора отслоилась и улетела, стояли по-весеннему обновленными, чистыми. Они и были по-настоящему белыми. От них и исходил тот живой цвет, который был уже не цвет, а свет.

Алена подошла к молоденькой березке, потрогала ее рукой, а потом, как та женщина, прислонилась лицом. Кора березки была теплая, бархатистая на ощупь. Сердце так и замерло от нежности и тепла. Светило солнце, вокруг — ни души. Промелькнула тень птицы на освещенном солнцем массиве леса, и наступила минута тишины и того редкого покоя, который вбирает в себя вечность, бесконечность и мгновенное счастье человека на земле.

Алена отстранилась от березы и увидела, что рука, которой она прикасалась к дереву, стала белой, вымелилась. «Может — пыль?» — подумала Алена. Но это была не пыль, а пыльца новой коры. Она обладала какими-то вяжущими свойствами. Алена почувствовала это и рукой, и щекой. Она потерла ствол, чтобы побольше осталось на ладони белой пыльцы, попудрила и вторую щеку. «Оказывается, не кора белая, а весенняя пыльца так светится. А потом уже будет кора, и березы не будут такими белыми, как сегодня». Алена шла, поглаживала деревья — и те, которые были справа от нее, и те, которые были слева. И похлопывала себя по щекам, пудрилась березовой пыльцой.

Выйдя из березняка неподалеку от Дома отдыха имени Горького, Алена оглянулась назад. Тонкие, тесно переплетающиеся веточки берез без листьев, с еще не распустившимися почками, рисовались на фоне светло-голубого неба и белых облаков — розоватыми. А когда солнце заходило за облака, кроны, уходящие вдаль, до самого неба, казались сиреневыми.

На обратном пути Алена набрела на березу, к которой, видимо, кем-то из отдыхающих была привязана банка, до половины наполненная березовым соком. И Алена не сочинила стихи о подснежниках, а сочинила стихи о березе.

«Пришел, надрезал, сделал сток — и из зеленой ранки ударил капельками сок. И налилось полбанки. Давно ушел тот паренек, а бедная береза все льет и льет на землю сок, а может быть — и слезы».

Стихи сложились раньше, чем Алена вышла из леса к автобусной остановке Дома отдыха. И то, что получилось, ей очень понравилось. Возбужденная, усталая, Алена радостно подумала: «Каждое воскресенье буду ездить в лес, а иногда и в будние дни после школы. Напишу про подснежники, чтобы не рвали, про грачиные гнезда, про веточку березы в бутылке из-под кефира… про все, про все!»

Глава двенадцатая

Алена не ошиблась. Она видела в лесу Анну Федоровну. Учительница, как и обещала, послала по почте заявление об уходе. Директор позвонил ей и сказал:

— Анна Федоровна, ну что за игрушки? Вы опытный педагог. Не вышли на работу. Ну что я должен думать? Как поступать?

— Как хотите! Увольняйте по КЗоТу или через две недели или как хотите. Не могу я! Поймите, не могу! В класс войти не могу. Страшно мне. Я вот читала: когда дрессировщик теряет уверенность и ему страшно, войти в клетку, он считается профессионально непригодным. Видимо, я тоже профессионально непригодна.

— Но ребята у нас все-таки не звери.

— А я не укротительница львов, тигров, рогатых оленей и куропаток…

Андрей Николаевич не дал ей закончить цитату из Чехова.

— Анна Федоровна! Послушайте меня, Анна Федоровна! Я понял вас. Через две недели подпишу. А пока будем считать, что вы отдыхаете. У вас — путевка.

— У меня нет путевки. И мне не нужна никакая путевка.

— С завтрашнего дня, горящая, бесплатная. Ехать можно сегодня, если соберете все справки.

— Куда ехать? Не хочу я никуда ехать.

— На трамвае… В Дом отдыха имени Горького. Путевку вам сейчас подвезут. Может быть, уже подвезли, пока мы с вами разговариваем. Марина Яновна, она сама вызвалась.

— О, господи! — сказала Анна Федоровна. — Не хочу я никого видеть.

— Это неправильно, Анна Федоровна!

— Все равно я уйду! Уйду!

— Ну, уйдете так уйдете. Тогда и подпишу… тогда и будем искать нового словесника. А пока — путевку! Местком постановил. Уйдете — не уйдете! Все!

— Это невозможно! Я не понимаю!

Она положила трубку. Что они, сговорились, что ли, — жалеть ее? Анна Федоровна походила по комнате, немного успокоившись, подумала: «В школу идти не надо. Столько лет работала, никакими путевками не пользовалась. С паршивой собаки хоть шерсти клок. То есть не с собаки, с овцы. Ну, так, с овцы!»

Деревянные одноэтажные корпуса, выкрашенные в зеленый цвет, стояли на самом краю обрывистого берега. Анне Федоровне дали ключ, привязанный к большой деревянной груше, видимо, чтобы отдыхающие не носили с собой и не теряли. Учительница вошла в маленькую, пахнущую сухим деревом комнатку. Она подошла к окну, чтобы открыть форточку, и у нее захватило дух. Земля, кое-где обнажившаяся, уходила отвесно из-под ног, из-под домика метров на сорок вниз и там пологим заснеженным спуском — еще дальше, сливаясь с кромкой льда, с огромным, уходящим до самого горизонта льдистым полем. На горизонте виднелись узенькой кромкой деревья и за ними — железнодорожный мост, дорога на Москву. Сгорбленные фигурки рыбаков на льду, который местами уже стал темным от выступившей воды, были отсюда такими же маленькими, какими их видела Анна Федоровна с другого, городского моста, когда ехала в Дом отдыха на такси.

Из этой гостиничной комнатки, из своего неожиданного окна Анна Федоровна ощутила восторгом души, что город, в котором она родилась и в котором живет и работает, стоит на горе, на берегу древней реки. В обычные дни она ходила по ровным улицам из дома в магазин, из школы — домой, и жизнь становилась какой-то плоской, замкнутой в себе. И незаметно умирал дух человека, который живет на горе, которому далеко должно быть видно во все стороны. «Древний город был построен на южных границах на высоком берегу, на семи холмах, как крепость для защиты от ногайцев», — вспомнила Анна Федоровна и подумала: — Город наш построен на семи холмах, как Рим. — Эта мысль взволновала ее, и она еще раз подумала: — На семи холмах, как Рим». Она мысленно увидела город с нескольких точек от реки из давних молодых лет, когда любила ездить на «вылазки» на маленьком пароходике, когда любила купаться, загорать, играть в волейбол. Она часами сидела на песке и любовалась городом. На каждом холме — церковь и еще Девичий монастырь. Некоторые церкви и Девичий монастырь в войну разрушили немцы, но и развалины были красивы.

Любовалась Анна Федоровна и высотным зданием Юго-Восточной железной дороги, построенным после войны около вокзала. С реки между домами, поднимающимися террасами, видны были высокие арки этого здания и башня со шпилем. Просматривалось и родное здание пединститута. Оно было не таким значительным, как здание Юго-Восточной железной дороги, но Анна Федоровна угадывала его за деревьями и домами по блеску зеленой крыши и по цвету желтых громоздких. колонн, торчащих в просветах.

Как давно она не видела город таким, каким он сейчас вспоминался ей, хотя никуда не уезжала, а жила все эти годы в своем родном городе на семи холмах.

Прогромыхал, втянулся в ажурные переплеты моста поезд. Звук его донесся не сразу. Анна Федоровна тихонько затосковала по скрывшемуся за деревьями поезду. Такие же деревья, которые сейчас еле видны были на горизонте, росли когда-то по берегам неширокой в этом месте реки. Но потом, когда приняли решение построить плотину и эти места попали под затопление, деревья стали вырубать на много километров вокруг. Последний раз Анна Федоровна видела пойму реки из. окна вагона, когда ехала в Москву с Борисом. Ей тогда радостно было жить, и все же она и тогда немного погрустила, увидев срубленные, выкорчеванные, поверженные на много километров вокруг, черные, с голыми ветвями деревья. По дну будущего моря ползали тракторы, бульдозеры, корчуя остатки леса, заглаживая дно. Теперь на этом месте — море, сидят рыбаки с удочками. И Анна Федоровна не нашла в душе печали по срубленным деревьям.

Светило солнце, делая розовыми белые облака, освещая дальний берег моря, вершины деревьев на горизонте. Окно, выходящее в простор, превращало маленькую комнату в огромное помещение для жизни на семи холмах, для гордого человеческого духа. Анна Федоровна вспомнила слова былины: «На небе солнце — в тереме солнце, на небе месяц — в тереме месяц, на небе звезды — в тереме звезды…» «Наверное, здесь так и будет: и месяц в комнате, и звезды», — подумала она и поняла, что делится своей радостью с друзьями-книгами. «А может, не надо ничего этого: читать, помнить, прочитанное, учить других?.. Может, надо просто жить, детей рожать, сливаться с природой? Не разврат ли это для ума: вот так все время вспоминать цитаты?» Она и раньше задавала себе этот вопрос. Но ответа и тогда и теперь не было. «Я же не просто так, я же учительница литературы. Это же моя профессия».

Анна Федоровна походила по комнате, потрогала все, погладила, как бы привыкая к вещам. И все смотрела в окно, села за стол и долго ни о чем не думала, просто смотрела.

Батареи, рассчитанные на суровую зиму, на ветер со стороны моря, давали много тепла. Ночью было жарко. Анна Федоровна спала с открытой форточкой и утром проснулась от странного стука в комнате. С вечера она высыпала в большое блюдо рифленого стекла печенье и конфеты, которые привезла с собой, и сейчас кто-то громко стучал по блюду с печеньем. Анна Федоровна открыла глаза и увидела белоголовую синицу. Сидя на краю блюда, она крошила клювом печенье и, подняв голову, оглядывала черным глазом комнату. Анна Федоровна лежала не шевелясь, но синица почувствовала, что хозяйка комнаты проснулась, вспорхнула на форточку, перескочила с зимней рамы на летнюю, оглянулась, — ветерок взъерошил на шее перышки. Синица цвенькнула и улетела. Учительница тихонько засмеялась. «В небе синица — в тереме синица, в руках синица», — продолжила она былину.

В столовой Анна Федоровна узнала, что синицы здесь почти домашние, хозяйничают в комнатах, поэтому все надо прятать. Но Анна Федоровна оставила все как было. Она ждала синиц и радовалась, когда они прилетали. Она научилась не двигаться, не дышать, притворялась спящей. Но синицы вели себя осторожно. Постучав-постучав клювом по печенью, птица вспархивала, садилась на книги, затем — на форточку, улетала на улицу. Через некоторое время могла вернуться, если не замечала ничего подозрительного. Анна Федоровна не шевелилась, ждала. Ей было так хорошо, что казалось, вместе с птицей улетает в небо и прилетает ее душа.

Дни отдыха тянулись медленно. Анна Федоровна Читала газеты, гуляла, смотрела кино. Привезли «Калину красную» Шукшина. Многие уже видели этот фильм, но пошли еще раз. И Анна Федоровна пошла второй раз. На другое утро много было разговоров в столовой, обсуждали фильм. Пожилые супруги, муж из Горэнерго и его жена, торговый работник, говорили, что картина хорошая, даже замечательная, но зря Шукшин так с березками… пересластил. И третьему человеку, симпатичному молодому инженеру с завода тяжелых механических прессов, тоже показалось, что с березками — слишком, фальшиво как-то Шукшин их обнимает и говорит: «Ишь ты какая! Невеста какая!»

Симпатичные соседи по столу после этого разговора перестали быть симпатичными. Анна Федоровна верила Шукшину, каждому его слову и жесту. Она так и сказала за столом:

— Я верю Шукшину… Василию Макарычу.

В этот день после обеда она ушла далеко от дома отдыха, к березкам. И, вспоминая фильм, прижалась щекой к стволу березы, подумала с горечью и обидой на всех этих людей за столом и на других, которые не понимают: «Не уберегли!» Глаза повлажнели, но тут ее спугнули, и Анна Федоровна быстро пошла в сторону, а, завидев и там людей, сворачивала туда, где никого не было, чтобы не видели, как она, старая дурочка, ходит по лесу и плачет о том, чего не теряла, что никогда не принадлежало ей одной. Люди, которых она видела вдалеке, от которых убегала, расплывались вместе с деревьями, с солнцем и облаками, радужно дробились, и приходилось часто-часто моргать и держать некоторое время глаза широко открытыми, чтобы вернуть себе мир таким, каким он был на самом деле. «Не уберегли!» — старалась она думать сурово.

Заканчивались странные каникулы. Анна Федоровна мучительно думала: что делать? Если уйти из школы, надо начинать новую жизнь. Какую? Она ничего так хорошо не понимала и ничего так сильно не чувствовала, как литературу, родной язык. В газетах много писали о школах. Почти в каждом номере что-нибудь было. Анна Федоровна раньше, до статьи Лидии Князевой, так внимательно не читала газеты. Одна учительница сшила к уроку русский сарафан и предстала перед своими учениками мастерицей народного промысла. Об этом писала «Социалистическая индустрия». В «Литературной газете» Анна Федоровна прочитала об учителе литературы (сельском), который играет на уроке «Старуху Изергиль» на скрипке. Этим учителем восхищался известный писатель Феликс Кривин. Он так прямо и писал с восхищением: «По-настоящему понятно не то, что доходят до ума, а то, что доходит до сердца. А музыка знает самые короткие пути к сердцу».

Анна Федоровна не была готова к тому, чтобы сшить. себе сарафан, играть на скрипке, ходить колесом перед учениками, одним словом, развлекать, удивлять. Она считала, что учеба — это труд и нельзя его превращать в сплошное удовольствие.

Труд — это когда трудно. А молодые люди легко усваивают предмет, если им не трудно, если им интересно, как в театре, где каждый суффикс старается нарядиться так, чтобы его не узнали. И они очень скоро начинают потреблять интересное, требовать еще более интересного и в результате теряют способность преодолевать трудности, которые все равно остаются в любом предмете. Она думала, думала, сидя над газетами и лежа на кровати в своей комнате, просторной от близкого неба… Можно превратить каждый урок в спектакль, но тогда ученики будут не ученики, а зрители, иждивенцы. Впрочем, эти мысли ее не были категоричными. Анна Федоровна думала и так и эдак. Она попробовала бы сыграть им на скрипке Наташу Ростову, если бы умела. Но она не умела, и шить она не умела. Надо было найти свой путь. Одно она понимала: общество требует от школы, чтобы она выпускала не тех, кто запомнил и заучил, а кто умеет думать, принимать решения. И поэтому все ищут, и все газеты предоставляют свои страницы для поисков, может быть, для ошибок, чтобы и ошибки помогли поискам.

Одну статью из «Комсомольской правды» Анна Федоровна выдрала из подшивки. Статья показалась ей очень важной, хотелось над ней подумать… Молодая учительница, комсомолка, Татьяна Макарова, выступая перед ребятами своего выпускного класса, сказала им в прошлом году о необходимости поработать на стройке: «Вы комсомольцы и должны поступать по-комсомольски!» И услышал в ответ: «А вы, Татьяна Михайловна? Вы тоже комсомолка». «И я!» — сказала она и пошла со своим классом на стройку, стала бригадиром каменщиков и осталась для своих ребят учительницей.

Анна Федоровна вглядывалась в фотографию девушки. Симпатичная, решительная, в рабочей брезентовой куртке. Она ушла не навсегда на стройку, корреспондент писал, что она вернется в школу. И школа, директор ее ждут. И, может быть, это не самый лучший способ завоевать авторитет, преподавать сверх программы своим ученикам еще и кирпичную кладку, строить вместе с ними дом. Но когда надо было ответить ребятам, она ответила не словами, а своей жизнью. «Могла бы я так? — спросила себя Анна Федоровна. — Пожалуй, когда носила летную куртку и шлем, могла бы. А теперь — нет, нет!» Но такая школа ей нравилась, школа правды, школа, в которой учитель отвечает за каждое свое слово жизнью.

После этой статьи у Анны Федоровны была бессонная ночь. Она лежала и думала: «Куда же деваются девушки в шлемах, в брезентовых куртках? Как же потом, когда тебе подкладывают на стул кнопку, не потерять. свою школу? И какую — свою? Есть школа радости Сухомлинского, когда детей незаметно, через лес и поле, вводят в учебный процесс, в школу познания. Есть школа, где не ставят двоек, — «шаталовский метод». Есть школа из кинофильма «Ключ без права передачи», где учительница литературы чуть ли не подружка. А есть школа Татьяны Макаровой — школа правды. Надо искать свой путь. Надо искать. Школа Татьяны Макаровой плюс еще что-то, что должно противостоять развлекательности, литературным клубам с самоваром и чаепитием, танцевальным вечерам с притушенными огнями, праздничным вечерам, посвященным женскому дню 8 Марта, на которых учителя превращаются в официанток. Противостоять! Быть!..»

Глава тринадцатая

Анна Федоровна позвонила директору и сказала, что выходит на работу. Она сказала это сухо, коротко, отрывисто и ждала, что директор обрадуется, вспомнит предыдущий разговор. А он буркнул что-то вроде: «Хорошо, да, да!» Анна Федоровна даже всех слов не разобрала. Она почувствовала разочарование. Сколько передумала за эти дни, какую внутреннюю борьбу выдержала. Новый костюм надела, а он — «да, да, балда!».

Новый костюм она купила еще в прошлом году, но надевать в школу не решалась. Слишком он был для нее модным и немного не по фигуре. Она весь вечер его ушивала, гладила, вертелась перед зеркалом, как какая-нибудь лапочка. Костюм состоял из кофточки с погончиками салатного цвета и такой же юбки с разрезом и пуговицами на боку. Разрез она ушила, чтобы только можно было ходить, а пуговицы оставила. Для украшения. Они, по сути дела, ничего уже не застегивали.

Следующий ее решительный день с утра начался неудачно. В проходном дворе (она всегда здесь ходила, сокращая дорогу) встретила Бориса. Он вынырнул из арки с чемоданчиком, она приближалась к арке. Они миновали друг друга и так бы и разминулись, но Борис все-таки остановился, и ей пришлось остановиться. Говорить было не о чем. «Здравствуй!» — «Здравствуй!» — «Ну, как живешь?» — «Ничего». — «Ты в этот дом?» — «В этот». — «А я — в школу». Вот и все. Прошла любовь, завяли помидоры.

Анне Федоровне было неприятно чувствовать, что плохо выглядит в своем полупальто-полукуртке и в старой шапке. Она сожалела, что бывший супруг не может увидеть ее в новом костюме. Он тоже выглядел неважно: старое, потертое, помятое пальто, облезлый чемоданчик с инструментами. Двое облезлых встретились.

До самой школы не могла избавиться от неприятного ощущения и пришла в учительскую, растеряв ту уверенность, которую накопила в Доме отдыха. Выбила из колеи эта неожиданная встреча с прошлым. И когда она, здороваясь, отвечая на вопросы, на какое-то мгновенье забывала о том, что такая встреча была, оставалось само ощущение неприятного, чего-то неловкого, что мешало ей нормально улыбаться, нормально двигаться. Она тратила усилия, чтобы вспомнить, и тут же вспоминала: «Ах, да, встреча с бывшим мужем».

Подошла Марина Яновна, спросила:

— Как отдохнули? — и, потрогав погончик на плече, сказала: — С погончиками. Вам идет.

И тут же двинулась из учительской. Что-то в лице Марь-Яны было темное, какая-то тень усталости. «И эту ломовую лошадь 9 «В»-еликолепный ухандокал», — подумала Анна Федоровна.

Потом она долго разговаривала с практиканткой Наташей. Спасительная беседа. Должна же учительница, которая некоторое время отсутствовала, выяснить, какие темы прошли, какие нет. Анна Федоровна исподволь оглядывалась на учителей, пытаясь угадать, как они на самом деле относятся к ее возвращению. Но никто особенного интереса и злорадства не проявлял. У всех — свои заботы. Разговаривали об обычном: о вечерней передаче по телевидению «А ну-ка, девушки!», о гастролях греческого ансамбля «Бузуки», о какой-то тесьме… по рублю восемьдесят за моток. Прошла мимо, дымя сигаретой, стряхивая на ходу пепел в коробочку из-под кнопок, Нина Алексеевна, сказала, морщась от дыма:

— В четверг ты дежуришь по школе.

Анна Федоровна кивнула, вздохнула с облегчением и стала внимательней слушать, что говорила Наташа.

— Анна Федоровна, дорогая моя! — раздалось грудное воркование. Наташа сразу замолчала и отошла в сторону. Ее оттеснила вошедшая в учительскую председательница родительского комитета. — Как ваше здоровье? Главное, как вы себя чувствуете? Отдохнули? Мы так волновались.

Очень хотелось ответить: «А какое вам дело?» Чтобы у этой раскормленной дамочки глаза на лоб полезли. Но Анна Федоровна ответила сдержанно:

— Не понимаю, чего вы волновались.

— Погода все эти дни стояла чудесная. Мы так радовались за вас, за погоду.

— Да, я тоже за себя радовалась.

— Вы не пробовали сыроедение?

— Зачем?

— У вас же сердечно-сосудистое?

— Извините, — сказала учительница, отходя от Надины Семеновны и кивком головы прекращая разговор. Идти ей, собственно, было некуда. Она двинулась в сторону, где — стена. Но, к счастью, на стене висело расписание дежурств, и Анна Федоровна принялась его изучать. Свою фамилию она сразу увидела. Она была написана от руки поверх фамилии Марины Яновны Зеленовой. «Почему же вместо кого-то? — подумала Анна Федоровна и, вспомнив темное, усталое лицо учительницы географии, решила: — Видимо, больна…»

Прозвенел звонок, и почти одновременно вбежала учительница химии, лапочка. Шапку сдернула, волосы крылом, пальто с одной руки, с одного плеча сбросила и, сбрасывая со второго, поволокла концом по полу. Шапка, волосы, пальто — все поблескивало, было мокрым.

— Там что… дождь? — удивилась Зоя Павловна и посмотрела в окно.

— Нет, снег, — возбужденно ответила лапочка из-за шкафов.

С утра белесое низкое небо давило на плечи. Солнце за ним едва угадывалось. Оттаявшие ручьи не журчали, как при солнце, а медленно текли, поблескивая темной водой.

И вот — пошел снег.

…Анну Федоровну ребята увидели на перемене. Вбежал Мишка Зуев, вытаращив глаза, сказал:

— Рыба в школе! Во!

Ему не поверили, но следующий урок в 9 «В»-еликолепном был литература, и пришла Рыба. В новом костюме она показалась незнакомой, даже немного чужой. И поздоровалась не как обычно, сказала просто:

— Здравствуйте! Садитесь! Наталья Анатольевна обещала вам дать рекомендательный список литературы по киноведению. Я вам прочту его. Запишите.

Ребята зашуршали в столах и сумках, вынимая тетради. Анна Федоровна опустилась на стул, ноги у нее слегка дрожали. Первые минуты прошли хорошо. Голос твердый, достаточно отчужденный, официальный. Пусть не думают, что она их прощает или смирилась с положением отвергнутой и прощеной учительницы. Теперь можно немного расслабиться, оглядеться. Анна Федоровна положила перед собой бумажку, которую ей дала практикантка Наташа, продиктовала:

— Кинословарь, том I и том II, издательство «Советская энциклопедия», 1970 год.

Ребята, не задав ни одного вопроса, склонились над тетрадями. «Пишут, — подумала Анна Федоровна, — стараются. Тихо-то как… Как на контрольной».

Факультативный курс по истории кино ввели в школе в этом году впервые. Состоялась встреча с актрисой областного театра драмы Натальей Хитровой, которая снялась в новом мюзикле в роли Беатриче, юной девушки в белом платье. Она так хорошо пела доверчивые девчоночьи песенки. Потом, когда приезжал в город и выступал в Центральном лектории Вячеслав Тихонов, хотели и его пригласить. Но встреча не состоялась, и все последующие — тоже. Заболела историчка Серафима Юрьевна, которая отвечала за факультатив.

Вновь оживила работу кинолектория Наташа. Она договорилась с областным клубом любителей кино и областным управлением кинофикации о тематических показах и лекциях. Ей дали план Университета народной культуры. По этому плану первые две лекции Наташа прочитала сама: «Литература в кино» и «Многоликий экран». Третью лекцию, названную очень сложно — «Кино как средство общения с классиками литературы», должен был прочитать на следующей неделе искусствовед и критик В. Г. Дресвянников. Большая афиша, написанная тушью, висела при входе в раздевалку. Наташа закончила практику, Серафима Юрьевна все еще болела. Получилось так, что, диктуя список, Анна Федоровна берет на себя заботы по проведению занятий факультатива.

Каждое название она читала дважды, чтобы ребята успели записать, и при повторном механическом чтении проглядывала список, даже успевала его перевернуть и посмотреть, что на обороте. Здесь были книги Бергмана, Феллини, книга Виктора Шкловского «За 40 лет» и даже Андре Базен «Что такое кино?». «Ну, зачем Базен?» — думала Анна Федоровна. Наташа, видимо, вписала в свой список все, что знала, все книги про кино, какие нашлись в библиотеке.

— Андре Базен, — продиктовала Анна Федоровна.

За окном летел снег, но почему-то не вниз, а параллельно земле и вверх. За кружением снега было интересно наблюдать. Он завораживал, начинало казаться, что так уже было, что в этом повторении и заключена вечность и бесконечность. Анна Федоровна начинала привыкать к тому, что она за своим столом, в своем классе. Ребята молча записывают, она диктует и поглядывает, как обычно, в окно. Она и дома выбирала какой-нибудь объект (занавеску на окне, корешки книг), на которые смотрела, сосредоточиваясь, и думала, «держа» глазами объект внимания. В школе этим объектом было окно, точнее, деревья за окном, а сейчас — снег. «Я же много знаю, — думала учительница. — И Базена я читала. Как же так получилось, что я покорно читаю им список практикантки, составленный из случайных книг, вряд ли ею самой прочитанных».

Алена записывала названия книг и тоже поглядывала в окно. Снег заметно усиливался, тяжелел. Более крупные снежинки медленно скользили по стеклу, прочерчивая быстро тающие линии. Стекло с той стороны сделалось мокрым, поползли вниз капельки, как после дождя. Мальчишки и девчонки все чаще и чаще отрывались от своих записей и застывали на мгновенье с открытыми ртами, глядя в окно. И наступил момент, когда ребята и учительница — все остановились на полуслове. Снег повалил крупными хлопьями. «Опять зима!» Алена вспомнила зеленые стрелочки подснежников, которые видела в лесу. Она подумала: «Нежные, зеленые, теперь их снова завалит снегом. Так и Рыба. Думали, что она ушла, растаяла с мартовским снегом. А она. вдруг снова явилась в школу».

Глава четырнадцатая

Установились снова по-зимнему холодные дни, с ветром, с морозным солнцем. Но весна не отменялась, она чувствовалась во всем. Ребята с удовольствием отдавались посторонним занятиям, перебрасывались записочками, играли в морской бой.

Алена чертила на промокашках рожицы, получались все красавицы с усами. Иногда записывала стихи…

«Я пишу на промокашке, потому что нет бумажки подходящей под рукой. Получился стих такой под названьем «Никакой».

Весенняя лень чувствовалась во всем: в мыслях, в движениях. «Что вы как сонные мухи?» — говорили учителя. Мухи тоже проснулись, а именно две мухи, которых ребята назвали «Нюрка-1» и «Нюрка-2». Мухи летали, путались, невозможно было запомнить, где какая, и это всех веселило.

К. новой Анне Федоровне привыкли. Нового-то и было в ней — костюм. «Она думает, что одета в стиле «милитэр», — иронизировала Лялька Киселева. Девчонки соглашались, иронически кривили губы.

Все смирились со скукой на уроках литературы. Анна Федоровна смирилась со своей участью. Она ходила в школу, потому что должна была где-то работать. Этот учебный год она хотела завершить, а дальше… Дальше будет видно.

Странная происходила вещь. Дома она готовилась, читала редкие книги, выписывала интересные факты. Но приходила в школу, открывала дверь, видела скучающие, у некоторых даже тоскливые физиономии, и все шло, как обычно. Она что-то говорила, они слушали вполуха, занимаясь чем-нибудь посторонним, со второй половины урока начинали томиться, ждать звонка. И если в этой атмосфере она и успевала сказать что-то-интересное, ее просто не слышали.

Встреча с В. Г. Дресвянниковым состоялась после пяти уроков. Девчонки, как водится в таких случаях, в те полчаса, пока в актовом зале расставляли стулья, застилали куском синей материи стол, наливали воду в графин, бегали мимо учительской, заглядывали в приоткрытую дверь: какой он, этот искусствовед и критик? Это был и повод побегать, размяться (все-таки пять уроков высидели), и желание покрасоваться, показать себя незнакомому человеку, вероятно, очень умному. И тайная надежда, что заметит, обратит внимание. Ах, так приятно и страшно чувствовать на себе внимание взрослого человека.

За десять минут до начала ребята уже сидели в зале. От их разговоров стоял сплошной гул, который доносился и в коридор. Несколько девчонок продолжали бегать мимо учительской. Другие прогуливались медленно, оживленно разговаривая, как будто им нет никакого дела до критика.

Лялька Киселева и Маржалета, попеременно беря друг друга под руку и тихонько посмеиваясь над своими девчоночьими секретами, прошли перед самым носом В. Г. Дресвянникова, когда он появился из учительской, и убежали наверх, чтобы промчаться, громко топая, по четвертому этажу и спуститься снова на третий в другом конце коридора, раньше, чем критик приблизится к дверям актового зала. Запыхавшись, громко смеясь, хорошо размявшиеся во время пробежки, они ринулись к своим местам.

— Идет! — крикнула восторженно Маржалета.

Гость появился в сопровождении Анны Федоровны и завуча Нины Алексеевны. Он вошел в дверь зала, которая была ближе к сцене, и пока двигался по проходу между сценой и первым рядом, девчонки хлопали ему, задние привставали, чтобы лучше видеть. После пяти уроков трудно просто так сидеть, а хлопать, вертеться, привставать — это действие, живая жизнь. Так энергично, радостно и громко приветствовали в школе всех гостей: и артистов, и поэтов, и ветеранов войны, и лекторов.

В первом ряду были оставлены свободные места. Нина Алексеевна села, а Анна Федоровна осталась стоять. В. Г. Дресвянников зашел за стол, застланный куском синей материи, постоял секундочку и опустился на стул. Анна Федоровна ожидала, когда стихнет зал. Наконец наступила тишина. Все разглядывали того, кому хлопали. Это был мужчина средних лет. Лицо усталое, но без морщин. Стриженый затылок и мальчишеский светлый чубчик. Сразу и не поймешь — и старый и молодой, и мужчина и мальчик. Вокруг ушей волосы выстрижены и выбриты большими полукругами, отчего уши казались несоразмерно большими. В зал он не смотрел, поглаживал скатерть, потом — графин. Но было видно по ушам: внимательно, даже напряженно, слушает каждый звук, каждый шорох в зале.

— Сегодня у нас в гостях известный критик и искусствовед, — сказала Анна Федоровна. — Он часто выступает по вопросам современного киноискусства и сегодня любезно согласился прийти к нам и поговорить о Пушкине и произведениях нашего великого поэта, по которым поставлены фильмы. Сейчас Виктор Григорьевич сам представится, скажет, как его зовут, и скажет, какая у него к вам личная просьба.

Школьная аудитория не упустит случай посмеяться. Услышав, что Виктор Григорьевич скажет, как его зовут, зал заулыбался. А те, кто отвлекся, прослушал, сразу стали приставать, спрашивать: «А что? Что она сказала?» Им тоже не терпелось посмеяться, и они улыбались заранее…

В. Г. Дресвянников при словах «известный критик…» забарабанил по столу пальцами, потом стал стучать по графину, но тут же убрал руки, положил их на колени и начал общипывать заусенцы на пальцах, морщась от боли, которую сам себе причинял. У него еще в институте выработалась дурная привычка. Желая от нее избавиться, он старался щипать не заусенцы, а кончики пальцев, и со временем это привело к тому, что кожа на них стала отслаиваться, лохматиться. Обдирая кожу, он причинял себе еще большую боль. И в те моменты, когда В. Г. Дресвянников сильно нервничал, но внешне оставался спокойным, он мог ободрать пальцы до крови. Известным критиком и искусствоведом он не был. В столичных журналах его печатали редко, оригинальные мысли его не ценили. Он относился к этому болезненно и, слыша по радио или читая в газете слова «известный критик…», вздрагивал: опять не о нем.

Анна Федоровна села в первом ряду с Ниной Алексеевной. В. Г. Дресвянников вышел из-за стола. Он был среднего роста и, чтобы казаться повыше, носил туфли на утолщенном каблуке. Туфли заметно его приподнимали, делали походку несколько искусственной. В. Г. Дресвянников прошелся…

— Как вы уже слышали, зовут меня — Виктор Григорьевич. Фамилия — Дресвянников. Фамилия моя геологическая, от слова «дресва» — крупный песок, гравий.

Он на всякий случай всегда объяснял, от какого слова произошла его фамилия. Иногда при этом добавлял, что «дресва» в золотопромышленности — крупный песок с содержанием золота. Так что фамилия его, можно сказать, золотая. Но здесь он этого не сказал, хотя и собирался.

— Я пришел к вам в школу, — говорил он, медленно прохаживаясь перед первым рядом, — имея в виду… помимо основной задачи. — Два шага к дверям. — Помимо возложенной на меня обязанности Клубом любителей кино. — Еще два шага к дверям. — Помимо обязанности, которую я сам на себя возложил. — Два шага назад от дверей. — Любя Пушкина, — еще шаг, — любя все его творчество, — еще шаг, — в том числе «Капитанскую дочку», о которой сегодня пойдет речь. — Два шага, поворот у окна. — Имея в виду, помимо всего этого, и небольшую прикладную задачу. Поясню!..

При слове «поясню» голова его особенно низко склонилась. Он шагал, глядя вниз на ноги, словно следил за тем, чтобы правой ногой не наступить на левую, а левой — на правую. Паузы между словами были большие. А после слова «поясню» он дошел молча до дверей и так же сосредоточенно, молча двинулся назад и, только оказавшись на середине, напротив стола, пояснил:

— Я коллекционер. — Пауза. — Собираю «альбомы нежных дев». — Пауза. — Выражение Пушкина помните, вероятно, да?.. В «Евгении Онегине»: «Бывало, писывала кровью она в альбомы нежных дев…» — Пауза. — Мать Татьяны Лариной писывала, ну, естественно, и Ольги, которая тоже, как вам известно, — Ларина. Фамилия Лариных, вероятно, от «лары» — домашние боги древних римлян, боги очага. Так, значит… «альбомы нежных дев», выражение Пушкина… — повторил он. — Вы понимаете, о чем я говорю? В разных школах они называются по-разному: «Песенники», «Бим-бом-альбом» или «Бом-бом-альбом», «Гаданья», «Сердечные тетради». Иногда просто «Дневник моей жизни». Их заводят девочки в шестом, седьмом классах и бросают, как правило, в девятом. Бросают часто в прямом смысле — выбрасывают. Если кто-то из девочек пожелает передать мне свой альбом на хранение, передайте, пожалуйста, для меня… Вот — Анне Федоровне. Я буду… Я заранее…

— Но у нас, кажется… в нашей школе девочки не ведут такие альбомы? — проговорила, напряженно улыбаясь, Нина Алексеевна и пошутила: — У нас нет нежных дев. В нашей школе некогда девочкам сентиментальные стишки переписывать. Они у нас все спортсменки, разрядницы.

— Ну, может быть, несколько альбомов найдется? Я их заберу, и тогда не будет, — сказал В. Г. Дресвянников.

Зал дружно, хотя и не очень громко, уважительно засмеялся.

— Есть, Нина Алексеевна, есть, — сказала, мрачно кивая, Анна Федоровна. — Найдутся… с такими… с позволения сказать… песенками. Мы с ними боремся, Виктор Григорьевич, с этими альбомами, но безуспешно. Так что вы помогите нам, заберите…

Кое-кто засмеялся, но большинству ребят слова учительницы литературы не понравились. Зал враждебно притих. В. Г. Дресвянников начал быстро ходить туда-обратно.

— У нас утвердилась официальная точка зрения на школьные альбомы девочек, с которой я не согласен.

— А зачем они вам? — выкрикнули из задних рядов.

— А вы «Анкеты» собираете? — спросила Светка Пономарева и, когда критик встрепенулся и стал разыскивать взглядом, кто его спросил, она поднялась. — Знаете, у нас есть такие тетради с вопросами… с пожеланиями…

— А зачем они вам? — опять спросил тот же напористый девчоночий голос из задних рядов, и раздался смех. — Нам говорят — сжечь их, и больше ничего.

— Поясню! Вероятно, я должен пояснить? — спросил он у Анны Федоровны и Нины Алексеевны. Обе учительницы молчали, и критик еще раз спросил: — Если можно — маленький эксперимент с вопросами и ответами?..

— Да, да, пожалуйста, — сказала Нина Алексеевна, сделав жест рукой назад в сторону зала и глядя мимо В. Г. Дресвянникова.

— Кто вспомнит?.. Чьи стихи?..

«Я не люблю альбомов модных: их ослепительная смесь Аспазий наших благородных провозглашает только спесь. Вы, украшенные проворно Толстого кистью чудотворной иль Баратынского пером, пускай сожжет вас божий гром!»

Он еще не дочитал, как послышались выкрики: «Пушкин!», «Евгений Онегин!» Поднялась Лялька Киселева, огладив платье на себе, сказала уверенно:

— Пушкин, конечно. Из «Евгения Онегина».

— Нет!..

— Пушкин! — покраснев, нахмурив лоб, повторила Лялька. — Я могу дальше прочитать: «Когда блистательная дама мне свой in-quarto подает»… И так далее.

— Нет! Не точно. Поясню…

И, прежде чем пояснить, В. Г. Дресвянников с минуту молча, загадочно улыбался, глядя в зал, затем прошелся, два шага туда, два — обратно, глядя вниз, улыбаясь самому себе… Многие сразу угадывали в строчках, которые он читал, Пушкина, но никто ему ни разу не сказал, откуда они взяты: «Я не люблю альбомов модных, их ослепительная смесь Аспазий наших благородных провозглашает только спесь». Следующие четыре действительно взяты из романа «Евгений Онегин», а эти, первые, — из альбома!.. Из альбома Оленина… Из альбомной лирики!.. Конечно, нетрудно догадаться, что писались они для романа… Размер онегинской строфы, продолжение мысли… А записал Пушкин эти строчки почему-то в альбом, а не в роман. И тот, кто захочет понять природу четвертой главы, как она создавалась, что такое модный и не модный альбом, кто захочет вникнуть в сравнительную характеристику альбомов уездной барышни и блистательной дамы, тот должен будет обратиться и к альбому Оленина, к альбомной лирике.

— Но Пушкин, как и мы, учителя, не любил «альбомов модных». Пускай разобьет их гром! — попыталась процитировать только что прозвучавшие строки Нина Алексеевна. Она проговорила это с победной улыбкой, игнорируя все тонкости, о которых толковал критик. Сам Пушкин на ее стороне. Пушкин не любил этих альбомов — и весь разговор. «Тоже мне, кинодеятель! — подумала она. — Собиратель альбомов нежных дев. О чем они там думают, присылают в школу коллекционеров?»

В. Г. Дресвянников кивнул, не соглашаясь, а принимая во внимание, что она сказала, и начал ходить, всем своим видом, руками, мелко бегающими, «думающими», пальцами показывая, что сейчас пояснит. И начал уже свое пояснение к пояснению, но открылась дверь, и вошла Марь-Яна. Она присела на свободный стул в последнем ряду, и критик, снова замолчав, принялся ходить, пережидая, когда девчонки перестанут оборачиваться.

У Марь-Яны тяжело заболела сестра Катька, простудившись уже после возвращения из Бакуриани, где-то на вечеринке. Классная 9 «В»-еликолепного теперь спешила сразу после уроков домой, в больницу. Она перестала проводить классный час. Сегодня ее совсем не было. Вместо географии был английский. И вот — пришла, когда уроки уже закончились. Марь-Яна села тихонько и приготовилась слушать, но на нее стали обращать внимание. Раиса Русакова даже попыталась выбраться из своего ряда, чтобы подойти, но ее не пустили. Критик наконец заговорил. Марь-Яна поднялась и вышла. «Зачем приходила?» — подумала с тревогой Алена. Что-то было в фигуре Классной потерянное, видимо, сестре хуже. А в школу все-таки пришла. Догнать бы, спросить… Но Алена сидела в самой середине, и критик интересные вещи рассказывал. Она решила, что потом, после кино, они с Райкой найдут Классную, если она еще будет здесь, и проводят домой. «Надо ее проводить, обязательно, обязательно'»

Во время молчания В. Г. Дресвянников ходил, стуча каблуками ботинок, четко отбивая ритм своих мыслей. Когда же ходил и говорил, наступал осторожно, на носки ботинок, совершенно не производя никакого шума.

— Пушкин не любил именно модных альбомов. А записывал свои стихи — куда?..

Он хотел, чтобы и учителя, и школьники поняли, что Пушкин записывал охотно стихи в такие же девчоночьи альбомы, которые он, Дресвянников, собирает. Для доказательства этой мысли у него были две пушкинские строчки из «Евгения Онегина»: «В такой альбом, мои друзья, признаться, рад писать и я». Всего две строчки, но умело повторенные несколько раз, они умножались, производя впечатление…

«Конечно, вы не раз видали уездной барышни альбом, что все подружки измарали с конца, с начала и кругом…. В такой альбом, мои друзья, признаться, рад писать и я».

Он виртуозно умел цитировать, присоединяя нужные ему строки последовательно к одному, другому, третьему четверостишию.

«На первом листике встречаешь… А на последнем прочитаешь: «Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня»… В такой альбом, мои друзья, признаться, рад писать и я».

И еще раз… Он создавал свою цитатную поэму.

«Тут непременно вы найдете два сердца, факел и цветки. Тут, верно, клятвы вы прочтете в любви до гробовой доски. Какой-нибудь пиит армейский тут подмахнул стишок злодейский. В такой альбом, мои друзья, признаться, рад писать и я».

Он старался повторением ключевых строк обратить внимание на приметы, присущие альбомам современных девушек. Переписывают же они по сей день друг у друга слова: «Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня».

Анна Федоровна оглянулась назад и поразилась, с каким вниманием девчонки следят за выражением лица этого человека. Глаза и губы девчонок отраженно повторяли его улыбку. Разговаривая с аудиторией, цитируя стихи, В. Г. Дресвянников размеренно ходил туда и обратно и слегка кланялся при каждом шаге, словно сам с собой все время соглашался.

Пальцы его рук все время были в движении. Подцепив заусенец и выкручивая его из-под ногтя, он морщился сквозь улыбку. И это странным образом гипнотизировало аудиторию. Его слушали с напряженным вниманием, и некоторые девчонки вслед за ним морщились и даже кивали, попадая в его ритм. Хотя говорил он не очень хорошо, ходил и бубнил себе под нос:

— Пушкин в 1832 году подарил Смирновой-Россет такой альбом. Пушкин сам написал название и записал в альбом свои стихи: «В тревоге пестрой и бесплодной»… Теперь по этому пушкинскому альбому мы можем воссоздать атмосферу салона Карамзиных. Альбомная лирика двадцатых — сороковых годов… прошлого столетия… оказывала влияние даже на пушкинскую лирическую поэзию. Поэт Языков в послепушкинские пятидесятые года жаловался на исчезновение альбомов в прозаическое и пошлое время. Не альбомы пошлые, даже если в них встречаются кое-какие вольности. Время пошлое, в которое исчезают альбомы. Поясню! Для этого мне надо вернуться немного назад, в допушкинское время. Наиболее ранние альбомы в собрании Рукописного отдела Πушкинского дома относятся ко второй половине XVIII века. Это так называемые штамбухи, распространившиеся в XVI–XVII веках в Германии…

Нина Алексеевна решительно поднялась.

— Виктор Григорьевич, извините. Мы пригласили киномеханика на определенные часы. Я боюсь, мы просто не успеем…

— Хорошо, давайте сначала посмотрим кино, — сказал он и сел в первом ряду на свободное место, положив ногу на ногу, начал покачивать носком ботинка.

Но когда погас свет и застрекотал узкопленочный аппарат, В. Г. Дресвянникова вызвали в коридор. Там уже стояли Нина Алексеевна и Анна Федоровна.

— Я немножко отвлекся, — сказал он, улыбаясь, — извините, страсть коллекционера.

Нина Алексеевна закурила и, заговорив, стала пускать дым в сторону и смотрела в сторону.

— Это ничего. Интересно. Но немного, как бы это сказать… не по теме.

— Всю жизнь так живу… Не по теме.

— Вряд ли наши нежные девы поймут правильно, — сказала Анна Федоровна. — Лично мне интересно… Добавление к «Евгению Онегину» — это интересно. Но не могу я, Виктор Григорьевич, согласиться, хоть режьте, что альбомы наших дев представляют историко-литературный интерес.

— Да, да, — соглашался В. Г. Дресвянников. — Это все проблематично.

— Я вам скажу честно. — Нина Алексеевна стряхнула пепел в бумажку, свернутую коробочкой. — Я против этих альбомов. Была и буду! Они записывают туда всякую чепуху. А иногда, извините за выражение, и похабщину.

— Да, да, я знаю, — сказал В. Г. Дресвянников.

— Но тогда непонятно, зачем вы так говорили. Мы боремся с этими альбомчиками, анкетами…

— Живу не по теме, думаю не по теме. Но после фильма даю обещание держаться темы, честное слово.

Нина Алексеевна с сомнением посмотрела на него.

— Только вы, пожалуйста, не очень долго держите их после фильма. Им уроки надо готовить. И родители будут волноваться.

— Хорошо, хорошо, я понял.

Глава пятнадцатая

После фильма В. Г Дресвянников говорил только об экранизации пушкинских произведений — «Капитанской дочки» и «Дубровского». Потом девчонки задавали вопросы, он отвечал. Он любил отвечать на вопросы. Тут можно говорить не по теме. О чем спросили, о том и говорить. Но, воспользовавшись паузой, Анна Федоровна поднялась, поблагодарила его от имени школы, пожала руку. Все захлопали. В. Г. Дресвянников под аплодисменты вышел вместе с учительницами в коридор и уже в коридоре почувствовал, что обе женщины потеряли к нему интерес. Они его сопровождали в учительскую, идя не рядом с ним, а чуть впереди, а когда вошли в учительскую, разошлись в разные стороны, и он остался один перед шкафами, за которыми, он помнил, висела одежда. И он там тоже повесил свое пальто и шапку на вбитый в шкаф с тыльной стороны гвоздь. Но сейчас он не мог вспомнить, с какой стороны заходил за шкафы, и ему пришлось обратиться к молоденькой учительнице. Она его привела туда. В пыльном углу около батареи какая-то женщина, сидя на скрипящем стуле, переобувалась, натягивая с трудом на толстые ноги сапоги. Она недовольно покосилась. В. Г. Дресвянников накинул на шею шарф, не расправив его, натянул пальто и, не застегиваясь, держа шапку-пирожок в руках, вышел из-за шкафов. Он хотел попрощаться с учительницами. Но Анны Федоровны не было видно. А Нина Алексеевна стояла к нему спиной у дальней стены, разглядывала какой-то график, поправляя что-то в нем. В. Г. Дресвянников вышел в коридор и торопливо, спеша поскорее выбраться из школы, зашагал по коридору. С его оригинальными мыслями всегда было так. Он поражал воображение слушателей, пока они не замечали подмены. Его мысли и оригинальными-то были за счет подмены. Он незаметно в своих рассуждениях подменил школьные альбомчики с песенками «Мой дедушка разбойник» и «Чап-чап-чары» альбомом Смирновой-Россет, куда записывали свои стихи Пушкин, Плетнев, Вяземский, Лермонтов. Не то чтобы он делал это сознательно, по принципу — там альбом и тут альбом, там птица и тут птица; неважно, что там птица-орел, а тут птица-курица. Увлекся возможностью столкнуть учителей с тем, кого они больше всех «уважают» — с Пушкиным. «Вы ругаете альбомы девчонок за то, что рисуют сердце, пронзенное стрелой, цветочки… А Пушкин сказал: «В такой альбом, мои друзья, признаться, рад писать и я». Все!»

Сейчас В. Г. Дресвянников думал, что, вероятно, в признании Пушкина сказался его демократизм, любовь ко всему простому, народному. Но записывал-то свои стихи он в альбомы светских дам. Думая о том, что его оригинальные мысли об «альбомах нежных дев» не произвели на учительниц, по-видимому, никакого впечатления, В. Г. Дресвянников шел по улице, поглядывая исподлобья, враждебно на прохожих.

На пешеходном светофоре горела красным светом фигурка стоящего человека. В. Г. Дресвянников остановился. Мимо мчались автомобили, потом все сразу сбавили скорость. Загорелась фигурка зеленого человека. В. Г. Дресвянников ступил на проезжую часть, и тут его догнали девчонки.

— Виктор Григорьевич, извините, пожалуйста…

Он обернулся. Перед ним стояла девушка. Красный беретик, румяные от быстрого бега щеки, нежная бледность лица и большие светло-зеленые глаза — Лялька Киселева. В. Г. Дресвянников вернулся на тротуар, Лялька слегка отошла назад, уступая ему место на тротуаре. Она была в сером, широко расклешенном книзу пальто с большим круглым воротником, расстегнутым, несмотря на прохладную погоду. Губы, раскрытые для дыхания, она складывала на короткое мгновенье, проглатывая слова, а в паузах дышала, не закрывая рта. Лялька считалась слабенькой девочкой, не ходила на лыжах, не бегала, пропускала уроки физкультуры. Но тут ей пришлось бежать, потому что никто из девчонок не решался догнать В. Г. Дресвянникова, хотя всем хотелось с ним поговорить, спросить его о том, о чем они не решались спросить в школе при учителях.

— Понимаете… Мы лучше сами… Не надо через учителей… альбомы…

Подбежали другие девчонки,

— Вы знаете, какие они, — сказала Маржалета про учителей и махнула рукой.

— «Анкеты» вы собираете? — опять спросила Светка Пономарева.

Ее голос заглушили более громкие, более напористые голоса:

— Учителям отдашь, они потом начнут…

— Прорабатывать будут, нотации читать.

— Виктор Григорьевич, а правда, что Высоцкий женился на Марине Влади?

Девчонки его окружили, задавали ему вопросы наперебой. Он успевал выслушивать их, но не успевал отвечать. Он улыбался, вертел головой, потом сказал:

— Пойдемте, а то мы мешаем.

Они действительно загораживали пешеходную дорожку, и, чтобы не мешать, В. Г. Дресвянников двинулся вдоль улицы, окруженный девчонками. Алена тоже была здесь. Ей хотелось поговорить с критиком и искусствоведом о стихах. Она решила отдать ему свой «Бом-бом-альбом» и свои стихи, чтобы он сказал: сто́ит ей писать или нет? Конечно, она знала сама — сто́ит. Писать она будет! Но хотелось, чтобы это же самое ей сказал критик. Алена заходила и с левой, и с правой стороны, но перевести разговор на литературу ей не удавалось. Маржалета и Лялька Киселева завладели вниманием критика, и еще мешали очень сильно своими глупыми вопросами две девчонки из 8 «А» — Петрушина и Маташкова.

— Виктор Григорьевич, а на ком женат Тихонов?

— Виктор Григорьевич, а что сейчас делает Соломин?

В. Г. Дресвянников знал личную жизнь актеров отчасти тоже так, по слухам, но по слухам более достоверным, поскольку был все-таки связан и с областным клубом любителей кино, и с областным управлением кинофикации. На улице он отвечал на вопросы не бубня, как в школе, а более энергично, даже с некоторым задором. Каждый свой ответ сопровождал жестом. Спросила Лялька про Высоцкого, В. Г. Дресвянников, отвечая, положил ей руку на плечо и так шел, держа руку на плече, пока длился ответ. Удивилась Маржалета тому, что Высоцкий жил в Москве, а Марина Влади в Париже, В. Г. Дресвянников стал объяснять ей, взял за локоть, потом погладил плечо, снял пылинку с груди, выпирающей у Маржалеты даже сквозь пальто. Все это такими летучими машинальными движениями, бережно, внимательно.

— Виктор Григорьевич, вы куда сейчас идете? Вы где живете? Мы вам принесем альбомы домой.

— Я живу в противоположном конце. Я не знаю, куда вы меня ведете.

— Мы никуда… Мы здесь живем, — сказала Светка Пономарева. — Я вот в этом доме. Хотите, я сейчас вам принесу? Вы «Анкеты» собираете? — Ее наконец услышали, она торопливо принялась объяснять: — Там такие вопросы на каждой странице: «Твое хобби? Что ты больше всего ценишь в девушке? Что бы ты сделал, если бы нашел миллион?»

— Да, да, — сказал В. Г. Дресвянников. — И «Анкеты» тоже. Все разновидности альбомов, какие есть.

Он взял Светку за пуговицу пальто, покрутил. И у нее снял «пылинку-пушинку» с груди. У Маржалеты была воображаемая, а у Светки в самом деле он нашел на пальто пушинку. Светка хотела еще что-то спросить, но когда В. Г. Дресвянников взялся за пуговицу, она осеклась, а когда он ловил прилипшую к жатой ткани пушинку, она стояла замерев, не шевелясь, потеряв всякую способность разговаривать.

Светка Пономарева жила в доме, где был магазин «Электроника», прямо над магазином, на шестом этаже. Она убежала за тетрадкой, радуясь тому, что может оказать услугу такому интересному, ласковому человеку. Найдя тетрадку, она выглянула в окно. Внизу остались только Лялька Киселева и В. Г. Дресвянников. Они прогуливались вдоль стеклянной стены магазина.

За стеклом вплотную к улице стояли низенькие столики, кресла, между ними — кадки с пальмами. В креслах сидели покупатели, читая проспекты или отдыхая. Это был единственный в городе магазин, в котором наружные стекла не использовались для рекламы товаров. В глубине между зеркальными колоннами стояли медленно вращающиеся стеклянные шкафы, где на стеклянных полочках стояли транзисторы, электронно-счетные машинки, маленькие телевизоры. Вращающиеся шкафы и товары в них хорошо были видны с улицы.

В. Г. Дресвянников и Лялька ходили по плитам тротуара, поглядывая на проносящиеся по шоссе автомобили, на деревья бульвара по ту сторону шоссе, на снег, лежащий на бульваре, и на пальмы за стеклами магазина.

На асфальтовом шоссе снега уже не было, на тротуаре его тоже растолкли, растоптали. Снег остался только под деревьями, в щелях между плитами да кое-где налип бугорками на плиты, образовав наледи. Когда они подходили к таким скользким местам, В. Г. Дресвянников брал Ляльку под руку, осторожно вел, потом отпускал. Лялька нисколько не смущалась.

— Вы не можете представить, — говорила она, — какие в девятом классе есть еще дети. Фантики собирают.

— Фантики? — спросил В. Г. Дресвянников.

— Да… Нас только несколько человек, которые, можно сказать, переросли школу. Остальные все, понимаете… кантри.

— Кантри?

— Да, сельские. Им бы только побегать по зеленой травке. Некоторые, знаете, совсем дети. Особенно мальчишки. Они такие маленькие. И вообще кантри, в смысле интересов. И альбомчики у нас ведут — кантри. Вы там не найдете ничего интересного. Переписывают друг у друга «люби меня, как я тебя» и вообще всякие песенки. Я никогда не переписывала.

— А ваш альбом? — спросил В. Г. Дресвянников. — Вы мне его покажете? — Он невольно перешел на «вы» с Лялькой Киселевой, потому что она держалась по-взрослому и разговор вела с ним взрослый.

— У меня нету. А почему я вас догнала, да? Они все стеснялись. Пришлось мне вас догнать, хотя я бегать не люблю. — Они дошли до угла и повернули назад. — Вы читали новую повесть Юрия Трифонова?

— Да, — сказал В. Г. Дресвянников. — Городские повести Юрия Трифонова я все читал. Сильная литература.

— А у нас есть такие, которые не читают. У нас, не хочется говорить, но если честно, почти все такие. Их интересуют только детективы, научная фантастика. А «Вокруг Пушкина» вы читали?

— Нет. Я слышал, что есть такая книга, но не читал. Даже не видел.

— Я читала и, естественно, видела. — Она засмеялась. — Хорошо издали, с супером. Мы бы, конечно, сами не достали, с книжками стало так трудно. Мой папа — дирижер. Он работает в нашей опере. Ему принесли…

— Дирижер, — уважительно удивился В. Г. Дресвянников.

— Да, — небрежно ответила Лялька, — ни одного вечера дома, все за пультом и за пультом. Там, в этой книжке… изложен новый взгляд…

Прибежала Светка Пономарева. В. Г. Дресвянников взял тетрадку, начал ее разглядывать, и поскольку Лялька молчала, пришлось Светке поддерживать разговор.

— А вот здесь — пожелание, — сказала она. — Там вопросы и ответы, а здесь пожелание хозяйке тетради Мишка Зуев, комик, написал…

«Что пожелать тебе, не знаю, ты только начинаешь жить. От всей души тебе желаю с хорошим мальчиком дружить».

Лялька посмотрела на В. Г. Дресвянникова. В ее взгляде было: «Я вам говорила, ничего, кроме глупостей, вы тут не найдете».

После Светки Пономаревой ближе всех к «Электронике» (через два дома) жила Алена. Она достала из нижнего ящика «Бом-бом-альбом», не раздеваясь, присела к столу, переписала на отдельный листок стихотворение «Береза». Переписывая, думала: «Вот бы напечатать. Он связан с газетами, отнесет и напечатают. Очень просто. Вот было бы… Утром мать Сережки развернет газету, увидит стихи, увидит портрет знакомой девочки, скажет: «Сережа, это не вашей девочки стихи?» Алена размечталась, потом спохватилась: «Ой, скорей, а то уйдет».

Пробегая под аркой, Алена остановилась: «Ой, Марь-Яну забыла разыскать!» На душе стало смутно. Но тут Алена увидела нацарапанные на темной стене арки слова: «Алена хорошая» и забыла про Марь-Яну. Какой-то дурак в подъезде пишет и здесь нацарапал. Но все-таки приятно. Алена вышла из арки и опять припустилась бегом, но, поравнявшись с магазином «Электроника», опять остановилась, посмотрела сквозь стекла на вращающийся внутри магазина шкаф с красивыми вазами из толстого стекла. Этот шкаф, единственный во всем магазине, подсвечивался снизу голубоватым светом. Вазы, стоящие в нем, не продавались. Под каждой лежала табличка, как в музее, где сообщалось, в каком году какой завод их будет выпускать. Под голубым кувшином в прошлом году лежала табличка с указанием 1974 года. Теперь положили новую.

Алена подошла к девчонкам, к В. Г. Дресвянникову, протянув тетрадь, сказала:

— Вот!

А листочек со стихотворением оставила в руке и тут же скомкала, спрятала в карман пальто. Она не собиралась этого делать, а когда сделала, поняла: наказала себя за невнимательность, за то, что поддалась общей суете… Алена с досадой пнула льдистый бугорок, нахмурилась…

Принесли свои тетради Маржалета, Нинка Лагутина. А девочки из 8 «А», Петрушина и Маташкова, не вернулись.

— К сожалению, я больше ждать не могу, — сказал В. Г. Дресвянников. Он забрал альбомы и ушел.

Девочки постояли, посмотрели ему вслед. Они испытывали легкое разочарование. Произошло что-то странное. Прятали альбомы от родителей, от учителей. Выбирали тайные минуты для того, чтобы полистать, записать новую песню, стишок про любовь. Пришел чужой человек, мужчина, попросил — и они отдали. И еще бежали за ним, чтобы взял. Ну и что — взял. И ушел.

— Посмотрим, что в магазине? — предложила Нинка Лагутина.

Посмотрели на нее, постояли, зашли в магазин. Нинка Лагутина надолго задержалась у прилавка, где продавались термосы. Ляльку Киселеву и Маржалету интересовала посуда: хрусталь, фарфор. Алена остановилась перед витриной с телевизорами. Она думала: «Телевизоры, телевизоры, телезрители — дневники отдать не хотите ли? Хотим, — отвечала она себе, — отдали и так далее…»

Постепенно все собрались около витрины с телевизорами.

— Хорошие чайные сервизы есть, на шесть персон. — сказала Лялька Киселева.

— Тетки, а у меня там — склеенные страницы, — сказала Маржалета.

— Какие? — удивилась Светка Пономарева.

, — Дневник… Расклеит, прочтет! — Она приложила ладонь к щеке и зажмурилась.

— А зачем — склеенные?

— Бэби! — Маржалета даже отвернулась. Таких девчонок, как Светка Пономарева, которые еще не влюблялись, не целовались и не знают, что существуют специальные страницы для записи сердечных тайн, она называла высокомерно «бэби».

В «Бом-бом-альбоме», в «Песеннике» или даже в «Дневнике моей жизни» в двух-трех местах выбирались парные страницы, заполнялись самыми жуткими охами и вздохами и склеивались. Прочесть секрет можно было только разорвав эти страницы в определенном месте, где был нарисован цветочек.

— Ну и что? У меня там нарисована и заклеена неприличная загадка, — сказала Нинка Лагутина. — Не догадается. А догадается — пусть. Угадай-ка, угадайка — интересная игра.

На улице они еще больше развеселились, представив, что будет, если критик расклеит страницы и увидит неприличную загадку. Алена смеялась до самого дома. Но едва закрылась за ней дверь подъезда — сразу стало грустно. Отдала чужому человеку то, что отдавать не следовало. Это было ясно.

Глава шестнадцатая

Анна Федоровна осторожно шла по скользкому, покрытому прозрачным льдом тротуару. Какой-то парень в распахнутой шубе, лохматой шапке, съехавшей на затылок, и с огромным портфелем в руке пробежал мимо, прокатился по льду. Пока катился, успел обернуться и, проехав несколько метров назад пятками, остановился перед учительницей. От неожиданности она тоже остановилась.

— Здравствуйте, Анна Федоровна, — радостно сказал парень. — Я вас из автобуса увидел.

Учительницу ослепила желтая меховая подкладка его богатой широко распахнутой шубы. Из-под свисающего свободно пушистого шарфа выглядывал черный узкий галстук, заправленный под пуловер. Круглые румяные щеки пылали здоровьем, и Анна Федоровна не сразу признала в этом самодовольном, радостно улыбающемся человеке своего бывшего ученика.

— Здравствуйте, — повторил он, — не узнали?

— Смирнов? Нет, почему же, узнала, — ответила Анна Федоровна, действительно узнав в этой шапке, шубе и портфеле своего ученика. — Ну, как живешь? — Встреча была ей неприятна.

— Хорошо, — охотно ответил Смирнов. — Вот вы в меня не верили… Помните, как вы меня…

Он засмущался и, не договорив, опустил портфель на лед и склонился над ним.

— Хочу подарить вам свою книжечку, — с подчеркнутой скромностью, не поднимая головы, объяснил он, возясь с замками портфеля.

— Ты в какой же области… специалист?

Желто-голубые тоненькие брошюрки лежали в портфеле в несколько рядов. Смирнов выхватил одну, выпрямился, достал из кармана толстую многоцветную шариковую ручку и красной пастой сделал дарственную надпись, а зеленой подписался. Получился разноцветный размашистый автограф.

— Спасибо, — сказала учительница, принимая книжку. Она машинально раскрыла ее на середине, увидела ровные строчки стихов, виньетки на полях, посмотрела на обложку — действительно: «Юрий Смирнов. Стихи».

Ее бывший ученик наслаждался впечатлением. Он даже забыл поднять с земли портфель, стоял и смотрел в лицо учительнице. Книжка называлась «Главная улица».

— Вот как … «Главная улица»? — сказала Анна Федоровна.

— А вы мне по сочинению ни разу больше тройки не поставили, — тоном великодушного победителя сказал он.

— Ты, значит, стихи пишешь? Поэт? Зашел бы как-нибудь в школу, мы бы вечер устроили.

Он наконец поднял с земли портфель, поставив его на колено, застегнул замки.

— Зайду обязательно. Сейчас я, буквально на этих днях, уезжаю с бригадой московских поэтов и композиторов на БАМ. Вы все в той же школе? Ну, я имею в виду, в нашей, тридцать восьмой?

— Да.

— Ну, я побежал.

Учительница кивнула, показывая, что благодарит за книжку и прощается. Юрий Смирнов убежал. Держа книжку в руке, Анна Федоровна медленно шла, смотрела ему вслед, пока он не скрылся в толпе. Мальчишкой Юрий Смирнов был толстым, ленивым. Сидел, правда, за первой партой, но когда ему было скучно, зевал ей прямо в лицо. Это ему она сказала: «Дурак!» «Как же из таких толстых мальчиков получаются поэты? — подумала она. — Как же я не заметила, что он поэт? Я же учительница литературы».

Юрий Смирнов и сейчас был толстый, но убежал резво — на БАМ с группой московских поэтов и композиторов. Анна Федоровна вспомнила, что видела в местных газетах стихи какого-то Юрия Смирнова, но ей в голову не пришло, что это тот самый, зевающий на уроках литературы мальчик.

Анна Федоровна несла книжку в руке. Собиралась положить в сумку, но за невеселыми мыслями забыла. Так и шла — в одной руке сумка, в другой — книжка. И пригласить в школу не сумела, не смогла побороть неприязни. Представлялась такая возможность — пригласить в школу поэта, который у нее учился. А она только удивилась.

Раздеваясь в учительской, Анна Федоровна поставила сумку на стул, а брошюру перекладывала из руки в руку, словно боялась положить и потерять.

— Что это у тебя? — поинтересовалась Зоя Павловна.

— Не знаю. Я не знаю.

— Как не знаешь? Вот я держу письмо, а у тебя в руках книжка. Ты что? Что за книжка? Мой корреспондент наклеивает только королевские марки. Голубые королевы, желтые, зеленые.

Она показала конверт. Анна Федоровна посмотрела, сказала:

— Да… Извини, мне сейчас не до королев.

— Да я и не собираюсь навязываться со своим письмом.

Но она именно потому и завела разговор о книжке, что хотела поговорить о письме, полученном из Англии. Она показывала в учительской каждое письмо, зачитывала отрывки, в которых английский корреспондент благодарил ее за присланные книги и за помощь в его переводческой деятельности. Майкл Эльберт переводил поэмы Есенина «Анна Снегина» и «Черный человек».

Зоя Павловна пожала плечами, поискала глазами кого-нибудь, с кем можно поделиться удивлением. Но все были заняты, озабоченно отбирали наглядные пособия, переговаривались сухими короткими фразами по делу.

Анна Федоровна вошла в класс, кивнула, не повышая голоса, поздоровалась. Жизнь снова вошла в свою привычную колею. Учительница раскрыла журнал, пробежала взглядом по пустым местам, отметила, кого нет. Не поднимая от журнала головы, глядя на фамилию Юрия Лютикова, сказала:

— Юрий…

И замолчала. В классе было три Юрия, и все они насторожились, ожидая, кого она вызовет к доске. «Только не меня! Только не меня!» — шутовским шепотом говорил Юрка Лютиков.

— Юрий Смирнов, — сказала Анна Федоровна.

Класс недоуменно замер.

— Меня, что ли? Только я не Юрий. Я — Игорь Смирнов.

— Нет, не тебя.

Она пододвинула на середину стола желто-голубую книжку.

— Анна Федоровна, вы, наверное, спутали с 9«Б», — сказала Раиса Русакова. — У бэшников есть Юрий Смирнов. У нас — нету.

— Знаю, Русакова. Садись. — Она подняла «Главную улицу». — Эту книжечку стихов мне только что подарил мой бывший ученик. Юрий Смирнов. Если хотите, почитаем ее вместе. Я сама еще не читала.

Класс радостно загалдел. Еще бы — развлечение вместо урока.

— Это мы завсегда, пожалуйста. Честно! Я люблю стихи. Во!

— Давыдова, иди почитай нам.

— Я? Почему я?

— Ты же у нас тоже пишешь стихи. Давай, давай, Давыдова. Мы ждем.

Учительница поторопила девчонку кивком головы и положила книжку па стол. Алена упиралась, но мальчишки и девчонки, жаждущие развлечения, вытолкнули ее из-за парты. Когда Алена шла по проходу, Анна Федоровна подвинула книжку на край стола и словно бы отстранилась от нее.

Алена взяла сборничек.

— Ну, — сказала учительница.

— Тут предисловие… Читать?

— Все читай.

Алена поправила рукой челочку и начала читать краткую издательскую аннотацию. Анна Федоровна и слушала и не слушала, что читала Алена. Никак не могла сосредоточиться, думала о своей жизни. Вчера вечером в очереди за сыром ее обругали. А сегодня утром выяснилось, что ученики, которые не получали у нее больше тройки, становятся поэтами.

После аннотации Алена вздохнула и перешла к стихам. Анна Федоровна сделала над собой усилие, чтобы не думать о постороннем, стала слушать.

«Вчера, сегодня и завтра я скептиком быть не вправе… Послушайте, юные граждане, сверстники вы мои… Давайте думать о жизни, давайте мечтать о славе, давайте в подвиги верить во имя большой любви».

Первые строки насторожили Анну Федоровну, а девчонка, подхваченная танцующим ритмом, с вдохновением продолжала читать, с удовольствием произнося на конце строк точные рифмы.

«Давайте трудиться для лучшего, для всех на земле полезного. Чтоб солнце всегда сияло — для этого жизни не жаль! Мы дети потока могучего, мы дети «потока железного», и мы ощущаем сердцами, «как закаляется сталь». А если кто не желает, пусть признается сразу. Нечего тут стесняться во-первых и во-вторых… Мы с ними не будем нянчиться, вычеркнем по приказу из нашего поколения, из племени молодых».

Стихотворение было длинным. В какое-то мгновенье Анна Федоровна поймала себя на том, что почти не улавливает смысла, убаюканная бодреньким ритмом. Она снова сделала над собой усилие, дослушала стихотворение до конца…

Второе стихотворение было о красном знамени. И в нем тоже рифмы сыпались решительно и энергично. Слова не задевали Анну Федоровну.

— Подожди, Давыдова, не торопись, — попросила она. — Читай помедленнее.

Алена читала правильно. Она следовала за ритмом, за грохотом сшибающих слов. «Так при помощи листа железа в театре имитируют гром», — подумала учительница: Она уже хотела остановить Алену, все было ясно. Но вдруг обнаружила, что ее ученики ловят падающие слова раскрытыми ртами, слушают. Она тоже стала слушать. И когда Алена закрыла последнюю страницу и положила бережно книжку на стол, Анна Федоровна неприятно была удивлена тем, что мальчишки и девчонки довольно долго и уважительно молчали.

— Он учился в нашей школе? — восхищенно спросила Светка Пономарева.

— Да, — ответила Анна Федоровна, — учился.

И подумала: «Помнит и «Железный поток» и «Как закалялась сталь». Ишь как уместил всю школьную литературу в одной строчке».

— Можно посмотреть?

Анна Федоровна передала книжку. Желто-голубая брошюрка пошла гулять по классу. Интерес: к стихам Юрия Смирнова неприятно озадачил учительницу. «Да что же они, совсем не умеют отличать настоящее от подделки? Они же Пушкина в школе проходят, Лермонтова, Маяковского. Да как же это получилось, что они совсем не защищены от подобной поэзии? Мы, значит, по литературе ничего им не даем, только отнимаем время».

— Так, — сказала Анна Федоровна, нервно поднимаясь. — Давайте разберемся. Кто хочет сказать — чего в книжке нет?

Ребята молчали. Желто-голубую брошюрку передавали из рук в руки. Она оказалась у Маржалеты. Полистав ее, Маржалета сказала:

— Портрета.

— Что — портрета?

— Портрета автора. В других книжках вот здесь. — Маржалета показала, где именно должен быть портрет.

— Ну, хорошо — портрета. Еще чего нет?

Класс молчал.

— Вас! — сказала Люда Стрижева.

— Что? Объясни, Стрижева.

— Все поэты пишут про свою учительницу. А у него — нет.

— Так, понятно, Стрижева. — Она помолчала. — А еще чего, самого главного, нет? В стихах?.. Кто может сказать? Давыдова?

— Не знаю.

— Жуков? — Сережа поднялся. Он не слушал, читал свою книгу. — Садись, Жуков.

— Можно, я скажу? — поднял руку Мишка Зуев.

— Скажи, Зуев!

— Стихов о Чили нет. Сейчас все поэты пишут о Чили.

Анна Федоровна стояла, молча смотрела на Мишку Зуева, на других ребят, которые не могли понять, чего она добивается. Потом она не могла вспомнить, как это получилось, только она вдруг сказала, даже не сказала, а крикнула:

— Самовара нет! Барабан есть: «Давайте! Давайте! Поможем нашим кочегарам!» А самовара нет!

— Какого самовара? Во!

«Самовар» выскочил нечаянно. Она позволила в минуту досады стать тем человеком, которым всегда была наедине с собой. Юрий Смирнов зарифмовал «Железный поток», и Анна Федоровна сразу вспомнила самовар бабы Гарпины. Эта простая женщина бросила самую дорогую вещь, какая у нее была, — самовар. И когда она ратовала за Советскую власть, ей верили. Она не просто так говорила, она самовар ради этой власти бросила. Вот этого-то «самовара» и не было в стихах Юрия Смирнова, а были слова, слова, не обеспеченные душевным волнением.

— Самовар бабы Гарпины. Пономарева, сбегай в «библиотеку, принеси Серафимовича, скажи, что я прошу на несколько минут. Вы же писали сочинение по «Железному потоку», рыбыньки!

Она легко произнесла слово «рыбыньки», на которое сама же наложила табу. В эту минуту она была той, прежней, какой нравилась себе, — в шлеме и летной куртке. Она говорила, не выбирая школьных стертых слов, подчиняясь порыву. Вряд ли они могли понять половину тех слов и понятий, без которых она сейчас не могла обойтись, чтобы объяснить, как гладкое и пустое подделывается под настоящую поэзию. И вдруг почувствовала: слушают, понимают.

Светка Пономарева принесла книжку. Анна Федоровна сразу не могла найти нужную страницу. Она листала, ожидая, что сейчас начнется шум, разговоры. Но в классе установилась необычная внимательная тишина. И когда Анна Федоровна нашла то, что искала, она смогла прочесть с ходу, не предупреждая, что читает и зачем…

«— Ратуйте, добрии людэ, ратуйте! Самовар у дома вкинулы. Як мени замуж выходить, мамо в приданое дала тай каже: «Береги его, як свет очей», а мы вкинулы. Та цур ему, нэхай пропадае! Нэхай живе наша власть, наша ридна, бо мы усю жисть горбы гнулы та радости не зналы».

Анна Федоровна подняла голову от книжки. Никто не сидел уткнувшись, перешептываясь. Глаза мальчишек и девчонок были устремлены на нее, ждали, что скажет еще? Даже Сережа Жуков слушал, заложив, правда, палец в книжку, чтобы не потерять страницу. И Анна Федоровна сказала, рубанув рукой воздух:

— В стихи бабы Гарпины я верю. А в стихи, за которыми не угадываются поступки, не верю! И хотела бы вас научить — не верить.

— А разве Гарпина говорит стихами? — спросила удивленно Светка Пономарева.

Учительница быстро посмотрела на девчонку. Светка не разыгрывала ее, спрашивала искренне. Анна Федоровна засмеялась, и после небольшой паузы засмеялся класс. Это был смех добрый, смех радостный. Мальчишки и девчонки, покоренные убежденностью учительницы, готовы были и слушать ее, и смеяться вслед за ней. Это был неожиданный урок-импровизация, о котором она давно мечтала. Что же произошло? И сказала-то одно слово, одну метафору: «Самовара нет!» А вышло здорово. Действительно же — самовара нет! Как много можно сказать метафорой! Нет, дело не в метафоре, а в убежденности. Они услышали ее убежденность.

Прозвенел звонок. Анна Федоровна сунула небрежным жестом журнал под мышку и вышла из класса легкой, подпрыгивающей походкой. Учительница литературы редко улыбалась, все привыкли ее видеть мрачной. Сейчас она шла и улыбалась. Нина Алексеевна, увидев, даже остановилась. Анна Федоровна прошагала мимо. Она никого не видела. Вкус улыбки на губах был приятен. В коридоре, прямо напротив дверей, ребята окружили Маржалету, которая что-то энергично рассказывала. Алена поняла: какая-то интересная новость. Привлеченные оживлением в коридоре, из класса выбегали все новые и новые мальчишки и девчонки. Алене тоже хотелось узнать, что там. Но сначала она должна была дописать стихи. Она торопилась это сделать до звонка. Решила немедленно узнать, есть ли в ее стихах самовар или нет.

Вернулась Раиса Русакова.

— Что там? — спросила Алена, продолжая писать. — Собери мои книжки, я смываюсь. Что там, Райк?

Подруга не ответила. Села, подперла свою квадратную голову кулаками.

— Райк, ну слышишь, я смываюсь. — Алена топнула ногой. Руки у нее были заняты.

— Марь-Яна уходит из школы, — сказала Раиса.

— Нет, — сказала Алена. — Откуда ты знаешь?

— Маржалета… Ее мать знает. Мы ей сестру напоминаем. Не может на нас смотреть спокойно. Особенно на тебя.

— При чем тут я?

— Похожа.

— Нет! — Алена перестала писать.

— Мы все похожи. Ей было девятнадцать лет.

— Нет, — сказала Алена, — я видела ее один раз с Марь-Яной. Совсем не похожа. Она пониже меня ростом, щеки — во! Как же она так?.. От воспаления легких?..

— Скрытое было. На рентгене не видно.

— Да, я знаю. Как же ее не просветили? Есть же техника!

Алена стукнула кулачком по парте. Этой же рукой перевернула лист, дописала заключительные строки третьего стихотворения, поставила дату, вывела закорючку подписи.

— Пойдешь со мной? Я Рыбе стихи хочу показать. А потом шалдыжничать пойду по улицам. Или — в кино.

— Я пошла бы, мне надо сегодня пораньше домой, — мрачно проговорила Раиса, — но нельзя. Контрольная будет по алгебре.

— Контрольная! — Алена махнула рукой. — Я не могу, понимаешь? Я должна отдать, я уже написала. А она ничего, Рыба, да? Как она сегодня? Класс!

— Марь-Яна уходит. — повторила Раиса, вслушиваясь. — Марь-Яна. Я тоже тогда уйду.

— Куда?

— С контрольной.

— Пойдем, — обрадовалась Алена.

В учительскую заглянула Раиса. Алена, встав на цыпочки, смотрела из-за плеча.

— Что вам, девочки? — спросила улыбчивая нарядная химичка.

— Анну Федоровну.

— Ее нет. Она ушла.

Раиса хотела закрыть дверь, но Алена вынырнула из-под руки, спросила огорченно:

— Давно?

Химичка посмотрела на других учителей. Никто не знал, никто не ответил.

— Пойдем! — сказала Алена. — Скорей!

— Что, мы ее догонять будем?

— Я знаю, где она живет.

— Я тоже знаю, — буркнула Раиса. — Там же, где кошка.

— Скорей, ну, Райк!

Рыбу они увидели сразу, как только подбежали к переходу. Ее, видимо, задержал светофор, но сейчас она шла уже по тротуару на той стороне. А красный свет зажегся и преградил дорогу девчонкам. Алена нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Она должна была отдать сегодня свои стихи Рыбе, потому что завтра она могла передумать.

Загорелся зеленый «Киносветофор», Рыба успела скрыться за углом магазина «Ткани». Девчонки, обгоняя прохожих, перебежали улицу. Алена на бегу достала из сумки лист со стихами. Взяла его сначала в зубы и несколько метров бежала с листом в зубах, перекладывая из руки в руку сумку. Затем взяла освободившейся правой рукой лист. Так было удобней, когда сумка в левой руке, а стихи в правой.

Раиса топала за Аленой, чуть отстав. А когда до учительницы оставалось два десятка метров, и совсем остановилась. Алена, ловко лавируя между прохожими, размахивая листом со стихами, быстро приближалась к учительнице. Но вдруг словно споткнулась, бег ее замедлился, и она, ухватившись за дерево, остановилась…

Анна Федоровна шагала широко, победно. Прохожие, двигающиеся менее энергично, тормозили ее, и она резко приняла в сторону, ступила на проезжую часть. Ей нравилось идти одной по широкой, свободной впереди улице. Сорок пять минут счастливого урока все изменили. Она снова, как в молодые годы, жила на горе, на семи холмах.

Алена стояла, прячась за деревом.

— Ну, ты что? — спросила Раиса, подойдя.

— Ты видела? Это она из-за меня?

— Что?

— Кинулась под транспорт?

— Никуда она не кинулась. Видишь?..

Анна Федоровна обошла плотный поток прохожих на шоссе и вернулась на тротуар. Девчонки короткими перебежками стали снова приближаться к ней. Мелькнула вывеска овощного подвальчика, цветочный киоск.

Анна Федоровна двигалась энергично, раскованно. Ей сделалось жарко. Она посмотрела в небо, по сторонам. Светило солнце, в киоске продавали первые тюльпаны. «Весна! Весна пришла!» А она и не заметила. «Весна, черт возьми!» Она сдернула с головы шапку, тряхнула волосами, взъерошила их. Держа шапку в опущенной руке, взмахивая ею, учительница шла и разговаривала негромко сама с собой, улыбалась самой себе.

Девчонки были совсем близко. Они переглянулись. Окликать человека, когда он разговаривает сам с собой, неловко. Подруги отстали.

— Чегой-то она? — спросила Алена.

— Не знаю. Я зайду в овощной.

— Нет, подожди. До ее дома еще далеко. Давай на трамвай сядем, две остановки проедем и встретим.

— Не могу. Там отец сидит, обеда ждет. Мне надо морковку купить, луку.

— Он разве не на работе?

— По бюллетеню. Он на маму замахнулся, я сняла туфлю и по руке… Палец я ему, наверное, сломала. Неудачная я какая-то…

Говорить ей об этом не хотелось. Рассказывая, Раиса смотрела вниз и переминалась с ноги на ногу. Отец Раисы, маляр, временами сильно запивал, придирался к матери. Раиса в последнее время все чаще и чаще вступалась за мать. Она была сильная. Отец каждый раз изумлялся, садился на кровать и смотрел с пьяной тоской в глазах на Раису, плечистую, нелепо сильную. «Дочка, почему ты такая некрасивая?» — говорил он жалостливо и начинал икать.

— Совсем сломала? — недоверчиво спросила Алена.

— Совсем, не совсем, какая разница. Распух, бюллетень дали.

Алена покачала головой, засмеялась.

— Действительно, Райк, какая-то ты бамбула.

— Почему — бамбула?

— Силач Бамбула, поднимает два стула. Правильно твой отец говорит: «Сильная ты, как лошадь». Копытом раз — и нету. Туфля с ноги, значит, копыто. И-го-го?

— С тобой, как с человеком!

Раиса неловко повернулась и боком пошла прочь Алена сразу перестала смеяться, но за Раисой не побежала.

Спина Анны Федоровны мелькала за спинами прохожих. Алена шла, не теряя из виду учительницу и не решаясь приблизиться. Раиса испортила настроение, и пропала решимость. Так они дошли до самого дома… Анна Федоровна свернула во двор. Ее можно было еще перехватить. Алена побежала, но успела увидеть только, как захлопнулась дверь подъезда.

Алена даже топнула от досады. Уйти просто так она не могла. Надо было теперь на что-то решиться. Или торчать перед окнами, пока Рыба заметит и подумает: кто там стоит? Или взбежать одним духом по лестнице и позвонить. Алена двинулась вдоль дома, остановившись, посмотрела сквозь тонкие голые ветви деревьев, отыскивая на третьем этаже окно с кормушкой. Лист со стихами спрятала в сумку: куда его девать? Вспомнила недавно прочитанное у Евтушенко: «Стихотворение надел я на ветку». В следующее мгновенье Алена уже насаживала свой лист со стихами на ветку напротив окна с кормушкой. Отбежав к воротам, оглянулась. «Я подражаю Евтушенко. Только я подражаю не стихам, а поступкам». Ветер трепал лист со стихами, Алена постояла, убедилась, что не улетит, осталась довольна своим поступком, деревом. Подумала: «Хорошо Евтушенко написал». Она сама так написала бы: «Люди идут, глядят с удивлением, дерево машет стихотворением».

Глава семнадцатая

Дома никого не было. Алена позвонила, подождала. Пришлось доставать свои ключи, открывать самой. Она вошла в комнату, не раздеваясь. Бросила сумку с книгами на пол, сама села на тахту. Подумала: «Ой!» Так было тяжело… Алена еще раз вздохнула: «Ой!» Легла лицом вниз на тахту, лежа расстегнула пуговицы пальто. Прошло минут десять, она все лежала с одной мыслью: «Когда же мама придет?» Потом встала, сняла пальто, пожевала на кухне корочку хлеба, посмотрела в газете программу сегодняшних телепередач. Но ничего интересного не выбрала.

Вспомнила глаза Раисы Русаковой: «Я с тобой как с человеком». Сама папашу звезданула по пальчику, а потом смотрит. «Я с тобой как с человеком». Надо ей позвонить, сказать что-нибудь смешное, и все. Нет, Райка долго обижаться не будет. Рыба? А что Рыба?.. Алена пыталась понять: почему ей так тяжело? Она стала думать о Рыбе. Если забыть, что она училка, то она кто? Рыба вполне на маму похожа… На тетю Клаву… Только тетя Клава обыкновенный человек, которому приятно сказать мимоходом: «Привет, теть Клав». А Рыба — необыкновенная, что ли? Она необыкновенная тем, что ей в 9 «Б» кнопку на стул подложили. Девчонки рассказывали, как она подскочила: «Ой!» Сейчас это «Ой!» не доставило Алене никакой радости. Она мысленно расчленила «подложили» на два слова, и получился совсем другой, неожиданный смысл: «Подложили» — «подло жили»! «Очень подло жили!»

Заскрежетал ключ в двери — мама! Алена так ждала ее, но что-то помешало побежать в прихожую, схватить, как обычно, сумку с продуктами, отломить от батона корочку, хрупнуть солененьким огурчиком. Мама, не сняв пальто, заглянула в комнату.

— Ты дома? Что случилось, Алешка.

— Мам, Марь-Яна уходит из школы.

— Почему?

— Из-за меня.

— Что ты еще натворила?

— Наоборот.

Алена наконец поняла: вот что!.. Марь-Яна уходит из школы. Человек умер, девчонка. Алена только один раз видела эту незнакомую ей девчонку, сестру Марь-Яны… В кинотеатре «Мир». Алена пришла с отцом, а Марь-Яна со своей Катькой. Здоровая девчонка с веселыми глазами, в джинсовом костюме.

— Что значит — наоборот? — спросила мама, возвращаясь в прихожую.

Алена не ответила, медленно прошла в свою комнату, села за стол. Она сама думала, что значит — наоборот?

— Что ты сказала? Что значит — наоборот? — опять спросила мама.

— Наоборот — значит, ничего не натворила.

— Ты сказала: учительница уходит… Из-за тебя?

— Любит! Она меня любит! Я ей любимую сестру напоминаю. А я ее предала. Да, мамочка, предала. Я даже на похороны не ходила. Девочки ходили, а я не ходила. Двухсерийное кино смотрела по телеку. Ты, мамочка, сказала: интересное кино, нечего ходить. Ты ее не знала. Я ее не знала, да?

— Успокойся, девочка.

Мама погладила ее по плечу. Алена убрала плечо. Мама осторожно вышла из комнаты. Алена подумала: «Райка со мной как с человеком. Марь-Яна со мной как с человеком. Рыба тоже с нами как с человеками. А мы Валеру Куманина кинулись защищать. Надо ему сказать! Надо всем сказать… Никогда! Никогда!» Она давала себе слово никогда больше не предавать близких людей. Никогда больше не верить, что человек, которого она видела один раз, — чужой человек.

Алена двинулась следом за мамой на кухню.

— Знаешь, мамочка… Знаешь что? Мне надо идти. Ты только меня не останавливай.

— Куда идти?

— На улицу. Я потом объясню.

— Никуда ты не пойдешь. Поешь, тогда пойдешь.

— К людям мне надо, понимаешь? Открыть им глаза.

Мама невольно улыбнулась, сказала:

— Сейчас будет твой любимый суп с клецками.

— Суп, да? Улыбаешься, да? Хорошо, мамочка. Очень хорошо, прекрасно.

— Я не улыбаюсь.

— Нет, улыбаешься, я вижу. Тогда скажи… как поживает твой этот… дурак?

— Какой дурак?

— Твой начальник. Дуб!

— Ты что говоришь?

— Я повторяю твои слова. Ты говорила, что он — дуб?

— Послушай, Алешка, мало ли что я могу сказать дома с досады.

— Так он что… не дуб?

— Алешка, ты уже не маленькая.

— Нет, ты скажи… он что — не дуб? Зачем тогда говорила?

— Я говорила… Что я говорила?.. Что ты, в самом деле, меня допрашиваешь? У меня с ним были плохие отношения. Я несколько раз уходила пораньше с работы, когда ты болела. Это ему не нравилось, Игорь Андреевич — человек трудный, но работать с ним легко.

— Он, оказывается, человек, а не дуб?

— Да, человек. И не повторяй всякие глупости, которые услышишь дома.

— Это глупости, да? Это же не глупости, мамочка? С вами невозможно разговаривать. Вы всегда так, сами говорите, а потом… Может, никакого нахала нет в гараже? Может, это все одни ваши глупости? А я из-за них чуть на аутодафе не пошла.

— Куда не пошла?

— На костер — вот куда! Вы зря говорите, а меня могли бы сжечь. Ты это понимаешь?

— Я ничего не понимаю.

Алена вообразила, что под ней не гладкий пол кухни, а сухой хворост, который осталось только поджечь, и осуждающе посмотрела на маму с высоты этого хвороста.

— Алешка, — мама растерялась, — при чем тут мой начальник и ты? Какой костер?

— Не понимаешь, тогда мне тем более надо идти, потому что я понимаю и хочу, чтобы все понимали.

— Кто — все?

— Люди, человеки.

— Положи пальто. Ты можешь мне ответить, какой костер?

— Дай я сначала оденусь.

— Не дам.

— Нет, дай!

Мама выпустила из рук пальто. Алена натянула его, схватила кашне, стала запихивать под воротник. «Первым делом к Раисе Русаковой, извиниться за «И-го-го!», потом к Сережке Жукову, рассказать ему про Марь-Яну, посоветоваться, что делать. А завтра написать письмо Игорю Андреевичу, тоже извиниться». Она думала, что он «дуб», а он, оказывается, хороший главный инженер и просто не любит, когда раньше времени уходят с работы.

— Завтра отнесешь письмо Игорю Андреевичу, — сказала Алена. — Я ему напишу. Ты не думай, я напишу.

— Ладно, ладно, напишешь, только объясни мне, куда ты собралась, голодная?

— Пусть я лучше останусь голодная, чем так жить. Пусть я лучше умру, чем так!

— Как, Алешка? — Мама и хмурилась, и улыбалась, и уже не знала, как себя держать с дочерью, как не отступить перед таким напором. — Куда тебе надо идти?

— И дырочек в сыре не было?

— Каких дырочек?

— Ты говорила, что дураков у нас много, одна Нюрка умная. Сейчас скажешь, какая Нюрка?

— Какая Нюрка, Алешка?

— Продавщица. Ты говорила, что она недовешивает по такому кусочку сыра, две дырочки не уместится, а получаются из этих дырочек ковры и хрусталь.

Мама помогла Алене заправить кашне.

— Нет, ты скажи, — из дырочек ковры получаются?

— Не знаю, Алешка.

— Не знаешь, а как же ты говорила? Не знаешь, а говоришь.

— Не знала я, что ты это слышишь и об этом думаешь. Какие странные мысли в твоей голове.

Алена не дала маме поправить вязаную шапочку, сдернула ее с головы, выбежала на лестничную площадку и там надела, как получилось.

Трезвым отец Раисы Русаковой любил играть в шашки. Он сидел в майке за столом, думал над очередным ходом. Кисть правой руки и указательный палец — забинтованы. Наконец он сделал ход, двинул забинтованным пальцем шашку и громко крикнул в коридор:

— Ходи!

Никто не появился из коридора. Он крикнул еще раз:

— Балда Иванна!

Вошла мать Раисы, женщина с усталым лицом, жиденькими волосами, собранными на затылке в узел, поставила на стол пирог и сахарницу.

— Ходи! — нетерпеливо сказал муж.

Жена вытерла руки о фартук, тоскливо посмотрела на доску.

— Варенье какое поставить — вишневое? Или черноплодную?

— Ты ходи сначала.

Она вздохнула, не присаживаясь на стул, склонилась над доской, двинула шашку.

— Балда Иванна ты и есть. Раз, два, три. Одним махом трех убивахом.

— Ну и слава богу. — сказала жена с облегчением и хотела уйти, но муж не пустил.

— Садись на мое место. А я возьму твою позицию и выиграю.

Он обнял жену за плечи и повел к своему стулу.

— Да не хочу я, не умею! — вырвалась жена. — Что ты пристал со своими «сашками»? Мало мне этих «сашек-пышек» на кухне?

Она говорила, подкрепляя каждое слово жестом. По радио передавали марш. Русаков включил радио на полную громкость, поймал жену за одну руку, потом за другую, пытался закружить под марш.

— Вальс устарел, говорит кое-кто сейчас…

Жена сначала сопротивлялась, потом смирилась, обмякла, сказала ласково:

— Дурень ты дурень.

— Победила дружба, мать. В спорте всегда побеждает дружба.

В дверь позвонили.

— Это ко мне, — сказала Раиса, быстро выходя из своей комнаты. Она ждала Алену, и Алена пришла. В коридоре Раиса замедлила шаги, чтобы показать, что она никого не ждет и потому не торопится. — Кто там?..

Обычно она не спрашивала, но сейчас решила спросить — а вдруг кто-нибудь, кого не надо пускать.

— Я — букашка, — послышалось из-за двери.

Недавно подруги видели на почте женщину. У нее не принимали бандероль во Францию. «Я — букашка, — убеждала женщина приемщицу. — Это профессор посылает, а я только принесла. Я — букашка, понимаете? Я — букашка!»

Девчонок поразило, с какой настойчивостью женщина называла себя букашкой. Они обе запомнили самоуничижение женщины и часто играли в эту игру. Раиса открыла дверь.

— Я — букашка, — еще раз повторила Алена, виновато заглядывая в глаза подруге.

— Нет, я — букашка, — нехотя проговорила Раиса, отводя взгляд в сторону.

— Нет, ты ничего не знаешь, это я букашка, — сказала Алена, радостно стукнув себя в грудь, и подружки засмеялись. — Слушай, Райк, хочешь я тебе скажу?.. Жить надо так, чтобы — никогда! Поняла?

Вышел в коридор отец Раисы.

— Вот мы с кем сразимся, — сказал он.

— Ой, папа, подожди, — отмахнулась от него дочь.

Алена кивком головы поздоровалась с отцом Раисы. Вышла в коридор и мама. Алена поздоровалась и с ней.

— Чай пить с нами, — сказала мама. — Раздевайся.

— Ой, мама, да подождите вы!

— Чтобы Никогда Никто не уходил! Поняла? — спросила Алена.

— Нет, они не дают понять. Но все равно здорово.

— Что — здорово?

— Ты!

— Что — я?

— Ты какая-то, как на коне.

— Ага, — сказала Алена. — Я поняла, что надо делать, чтобы Никогда! Я к Сережке, потом к тебе. Ты тоже будешь! Ты поймешь.

— А зачем к Сережке?

— К Сережке?.. Ну, я… к Сережке…

Она сама вдруг подумала: «А зачем к Сережке?»

Раиса внимательно смотрела на Алену.

— Я к Сережке — ну, посоветоваться. Марь-Яна не должна уходить. Я ему только скажу.

— Скажи! Надо всем сказать.

— Ага, надо всем! Сначала я Сережке скажу. — Алена выскользнула на лестничную площадку, крикнула снизу: — Я за тебя всегда голосовать буду. Ты — красивый человек. Райка! Ты — красивый человек!

Раиса шагнула на лестничную площадку, перегнулась, надеясь услышать еще раз странные слова, что она — красивый человек. Хлопнула дверь подъезда. «Красивый, — подумала она, — нелепый». В прошлом году ее избрали комсоргом. Она очень удивилась. «За что?» Авторитетом особенным не пользовалась, училась не лучше других, увлечь за собой никого не умела. «Но если Алена говорит — я буду! На БАМ всех сагитирую ехать. В кожаной комиссарской куртке буду ходить». Алена заразила ее своей решительностью, своими мыслями и чувствами. «Я буду! Буду!» — думала Раиса.

Мать Сережи Жукова, молодая интеллигентная женщина, преподавала высшую математику в институте, вела двух дипломников, заканчивала вечерний университет марксизма-ленинизма, готовила обеды, завтраки и ужины, по воскресеньям стирала, отвозила одежду в химчистку и при этом была всегда веселая и красивая.

Она открыла дверь своим ключом, и тут же раздался телефонный звонок. Дел и обязанностей у нее — много. Можно не сомневаться — звонят ей. Аппарат стоял в коридоре на полдороге между входной дверью и кабинетом профессора Жукова, Сережиного дедушки, у аппарата они и встретились.

— Это я, папа, — сказала деловая женщина и больше ничего сказать не успела, взяла трубку, стала разговаривать.

Одета она модно: дубленка, сшитая в талию, на ногах высокие сапоги вишневого цвета. Дубленку она носила всегда нараспашку, потому что выходила из дома, садилась в машину. «Я без машины как без рук». А подъехав к институту, выходила из машины — и в проходную, некогда застегиваться, расстегиваться. Длинный шарф, завязанный на шее узлом, болтался махрами у колен, выбиваясь наружу при каждом шаге, подчеркивая стройную фигуру, стремительность движений и придавая всему облику жизнерадостную встрепанность. Отвечая веселыми короткими фразами о своем житье-бытье, деловая женщина разматывала с шеи шарф, стряхивала с плеча рукав дубленки и, стряхнув, перехватила трубку в другую руку, принялась таким же манером стряхивать с себя второй рукав, всю дубленку.

Профессор ходил по коридору туда-сюда, стараясь не слишком топать, чтобы не мешать дочери разговаривать. Когда он проходил мимо, дочь, не прерывая разговора, легонько погладила его по руке, вернее, прикоснулась, чтобы передать отцу свое чувство нежности, жизнерадостности. Носатый старик неопределенно хмыкнул. Седые волосы на его голове всклокочены, встрепаны, и он их еще взъерошивал машинальным жестом, «помешивал» мысли. Волосы топорщились, и когда он убирал руку, они притягивались к наэлектризованным шкафам и книжным полкам. Забавно было смотреть, как струились седые прядки вверх и в стороны. Старику явно не терпелось что-то сообщить дочери, и когда она кончила говорить, он, не дойдя до конца коридора, торопливо обернулся и сказал:

— Сережа убрал кухню.

Дед обожал внука, и все, что делал Сережа, ему казалось важным, значительным, в последние годы важнее, чем работа, которую доктор исторических наук не прекращал ни на один день.

— Где же он, наш Сережа, который убрал кухню?

Деловая женщина говорила громко, надеясь, что сын услышит и выйдет из своей комнаты.

— Его нет, нет, — торопливо сказал старик. — Он ушел к товарищу. У них что-то случилось в школе.

— Что такое?

— Я его не расспрашивал. Он не любит, когда я его расспрашиваю. Может, тебе расскажет, когда придет.

Деловая женщина встала со стула, оставив на нем дубленку и шарф. Кухня действительно подметена, стол блестит. Всю грязную посуду Сережа сложил горой в мойку, и она там лежала невымытая. Мать улыбнулась: сын любил порядок, но не любил мыть посуду и выносить ведро с мусором.

Раздался звонок.

— А вот и Сережа, который убрал кухню.

Но это был не Сережа. В дверях стояла Алена. Она редко приходила к Сереже. Мать знала, как ее зовут, потому что симпатизировала этой рыжей девочке.

— Здравствуйте, позовите Сережу.

— Здравствуй, Аленушка, Сережи нет.

— Нет?

Все было сказано, и мама Сережи так хорошо назвала ее Аленушкой, можно уходить. Но они обе, мама и девочка, не двигались с места, смотрели друг на друга. Маме, как всякой маме, была интересна девочка, которая пришла к сыну. Алена с жадным любопытством смотрела на самого близкого Сереже человека — маму. Такая молодая, красивая, доброжелательная

В коридоре появился седой лохматый старик. Он шел, тяжело ступая на всю ступню, широкоплечий, громоздкий, занимая собой всю ширину коридора, тесно заставленного книжными полками и шкафами.

— Здравствуйте, — сказала ему Алена из-за спины мамы.

— Кто это? — старик плохо видел.

— К Сереже, — сказала мама.

Старик заторопился, он шагал теперь, слегка пригибаясь, чтобы лучше видеть девочку.

— Здравствуйте, — еще раз повторила Алена, когда он приблизился, потому что не была уверена, что старик услышал ее.

— Сережа ушел к товарищу Ляле Киселевой. Кто, сказать, приходил?

Он неуверенно нащупал в полумраке передней на столике толстый блокнот и карандаш. Карандаш он тут же уронил, но оказалось, что он привязан к блокноту суровой ниткой. Старик поймал болтающийся на нитке карандаш, нацелился в блокнот записывать.

— Не надо записывать, зачем? — испугалась Алена. — Я позвоню ему. До свиданья.

Она быстро сбежала по лестнице. Алена и раньше знала, что Сережка главный в своем доме, но сейчас ее неприятно поразила готовность деда, профессора, выполнять при внуке секретарские обязанности. «Дед — секретарь, внук — профессор», — с досадой подумала она и, выбегая со двора, вслух негромко повторила:

— Никогда! Никогда!

Лялька сидела в своем любимом кресле, читала книгу о буддизме и смотрела телевизор. Показывали фигурное катание. Вышла кататься «одиночка», шведка. У нее была высокая прическа. Лялька подняла свои волосы, посмотрела в зеркало — как ей прическа? В школе она носила строгую форму, беленькие кружевные рукавчики, фартук. Никаких лишних украшений, все аккуратно, скромно, по фигуре. Дома Лялька одевалась в просторные, не стесняющие движений одежды. Сейчас на ней были коричневые брюки-клеш с бахромой, достающей до подъема стопы, шлепающей при каждом шаге по тапочкам, и белая батистовая кофточка с широкими рукавами, из которых она не сразу могла выпростать руки, чтобы перевернуть страницу.

Лялька подняла вверх правую руку и, дочитывая страницу, слегка шевелила кистью, чтобы просторный рукав сполз на локоть и можно было послюнявить высвободившийся палец, а затем и перевернуть страницу. Лялька послюнявила палец, но в это время вошла мама, и дочь сказала:

— Мам, подай мне это…

Она лениво протянула руку по направлению к матери, и пальчик безвольно повис в воздухе.

— Что, Ляля? — спросила мама.

— Ну, это…

Пальчик ее продолжал висеть в воздухе, она делала им едва заметное движение, надеясь, что мама, кандидат экономических наук, человек сообразительный, и так поймет. Мама догадывалась, что нужно, но ее раздражал этот безвольно опущенный вниз пальчик.

— Что, Ляля? Что тебе подать?

— Яблоко, — наконец вспомнила Лялька.

— Пойди возьми сама.

— Ну, мам, ты видишь, я занята.

Мама постояла с минуту около дочери, читающей книгу, и пошла принесла яблоко. Лялька, не глядя, взяла его, громко надкусила, с полным ртом поблагодарила:

— Хахибо!

Книжка была скучная, Лялька не все понимала, но ей хотелось думать, что она понимает, разбирается в индийской философии. Пришли Маржалета и студент Витя. Лялька небрежным жестом отложила книгу так, чтобы они видели заголовок, сказала, утомленно вздохнув:

— Восток такой загадочный.

Пришла запыхавшаяся раскрасневшаяся Алена. Лялька, махнув ей рукой, сказала:

— Садись!

По экрану скользила английская пара под музыку из «Лав стори», и все, замерев, следили за ними и слушали музыку. Алена села на стул рядом с Маржалетой, уставилась тоже в телевизор. Но боковым зрением смотрела не фигурное катание, а где Сережка.

После «Лав стори» зазвучала «Калинка». Это было не так интересно. Все заговорили. Мама принесла вазу с яблоками. Все занялись яблоками. Сегодня Лялька никого специально не приглашала. Поэтому просто разговаривали, смотрели телевизор. Маржалета рылась в старых пластинках. Нашла Эллу Фицджеральд.

— Фиговое досмотрим, — сказала она, — и поставим Эллу, да, Ляльк?

В доме Маржалеты фигурное катание называлось шикарно и двусмысленно «фиговым катанием». Привыкли к этому выражению и здесь. Маржалета своим именем, переделанным на иностранный лад, и «фиговым» катанием внесла свой вклад в тряпичное эсперанто.

«Только я ничего не внесла, — подумала Алена. — Сережка-то где же? Бежала, бежала, чтобы сидеть перед телевизором? Если Сережка не придет, не останусь. Интересно, почему его нет? Дед сказал, что он пошел к товарищу Ляле Киселевой. Тоже мне, товарищ с голой шеей. Чего она так оголяется? И кофта просвечивает — живот видать».

Еще одна пара танцевала под музыку из «Вестсайдской истории». Все просто балдели от этой музыки, а Алена томилась. «Да что же это такое? — подумала она с тоской, сжимающей сердце. — Почему его нет? Ой, мамочки, да что же это такое? Я же его видела сегодня в школе. Зачем он мне нужен?»

Раздался мелодичный звон в прихожей. У Ляльки был звонок-ящичек «Мелодия». Алена заволновалась, чуть не побежала открывать дверь. Лялька только повернула голову, прислушалась и сразу успокоилась, услышав торопливые шаги мамы по коридору.

В прихожей раздался ломающийся высокий голос Сережки Жукова, приглушенный расстоянием коридора. «Я сошла с ума, так нельзя, — испуганно подумала Алена. — Я должна что-то сделать, чтобы не выдать себя». Она взяла торопливо из рук Маржалеты пластинку, склонилась над ней, не видя картинки и букв.

Сережка принес тюльпаны. Лялька выпрыгнула из кресла, пошлепала наливать воду в вазочку. Было уже сумеречно, зажгли верхнюю люстру. Сережка прошелся по комнате, взял книгу о буддизме, сел в углу на стул, на свое обычное место. И при свете люстры Алена увидела, что перед ней и везде, где прошел Сережка, плавают серебристые голубоватые ворсинки от его пушистого свитера. И воздух от них окрасился в голубоватый цвет. Ворсинки были такие маленькие, что ими можно было дышать. Алена шагнула в этот окрашенный голубоватыми ворсинками воздух и стала ими дышать. «Что я делаю? — укоряла она себя. — Зачем дышать этим воздухом? Ведь это всего серая, пусть серебристая, пыль».

— Давыдова, ты что? — спросила Лялька, ставя вазу с цветами на стол.

И все увидели: Алена стоит и как-то странно дышит. И Алена увидела их глазами себя со стороны. Ее застигли врасплох. Она уже не собиралась им говорить то, что для нее стало важным в этот неожиданный вечер. Но тут надо было немедленно что-то говорить, и Алена сказала:

— Мальчишки, девчонки! Я знаете, что поняла? — И руки к груди прижала, чтобы сразу поверили.

— Что ты поняла?

— Про Рыбу, особенно про Марь-Яну. Они — люди!

Пауза была недолгой. А потом все разом грохнули.

— Нет, не в этом смысле, я сейчас объясню.

По экрану телевизора бежал стройный, изящный Хофман. Алена показала на него рукой, собираясь попросить, чтобы выключили телевизор, и тогда она объяснит. И в это время Хофман, выполняющий дорожку, споткнулся и упал.

— Даже Хофман не выдержал, — сказала Лялька.

Новый взрыв хохота был таким дружным, что мать Ляльки не выдержала, заглянула к ребятам в комнату.

— Что тут у вас?

— Хофман упал, — сказал студент Витя.

По телевизору показывали повтор падения Хофмана, и ребята, глядя на фигуриста и Алену, опять засмеялись. С лица матери сбежала улыбка. В повторе Хофман медленно поднимался со льда. Мать была ошеломлена. Она не могла понять, каким образом падение на лед может вызвать у молодых людей, в том числе и у ее дочери, такой хохот.

— Что же тут смешного? — спросила она.

— Мам, ты меня удивляешь.

— Только и всего — удивляю?

— А что еще?

— Я не понимаю — почему вам смешно, что упал человек? Вы что — никогда не падали? Не знаете, что это больно?

Всем сделалось неловко. Смеялись не над Хофманом, а над Аленой. Но Алена подумала; «Все равно мать Ляльки права. Смеялись…»

Глава восемнадцатая

Светило солнце, сияло во всех окнах, поблескивало на белых никелированных частях автомобилей, этот блеск мчался вместе с автомобилями по улицам, пуская в прохожих солнечные зайчики.

Алена радовалась теплу и солнцу. Она ждала девчонок у телеграфа и с удовольствием прохаживалась по сухому асфальту. Отсюда было недалеко до Красноармейской улицы, где жил В. Г. Дресвянников.

Первой появилась Нинка Лагутина и привела своих соседок, восьмиклашек, Петрушину и Маташкову. Они не отдали свои дневники критику, но хотели отдать и теперь переживали, что чуть не совершили глупость.

Подошли Светка Пономарева и Маржалета. В последний момент притопала Раиса Русакова.

— Тетки, комсомольская организация!

— Я от себя лично.

Девушки улыбались, шутили. Они, конечно, шли, чтобы выручить альбомы, но не только за этим. С уроков сбежали, встречу назначили на телеграфе, день солнечный — само приключение им нравилось.

— Ну, па-а-ашли, старухи, — проговорила медленно, певуче Нинка Лагутина.

Двинулись по переулку вдоль серой степы телеграфа, оживленно разговаривая, делясь новостями.

— Марь-Яна точно уходит, — сообщила Маржалета. — Мама ее на улице встретила. Говорит, такая худая стала, жуть.

— А куда уходит? В другую школу?

— Девочки, девочки, я видела вчера одну тетку на проспекте. У нее туфли — с медными наконечниками. Носки туфель медные. И пряжки. Блеск!

Тема туфель всех интересовала. Стали обсуждать, кто какие туфли видел. Алена видела в комиссионке туфли из змеиной кожи. Ей не поверили, заспорили. Алена сказала, что видела, и все. И подумала о Марь-Яне, чувствуя свою вину: «Как же так, уходит? Как же так? Как же так?» Алена переживала уход учительницы сильнее других, потому что похожа на Катьку. «Зачем похожа? Никогда! Никогда!» Что «Никогда!», она не знала, только чувствовала: «Никогда!» Это было заклинание, строчка из стихотворения о чем-то таком, чего не должно быть — «Никогда!».

Покровская гора и Покровский спуск назывались так по имени церкви, которая венчала один из семи холмов.

За площадью вниз вела длинная крутая лестница с каменными ступенями и железными поручнями, сваренными из тонких труб. Там, где лестница кончалась, в самом низу, возвышалась колокольня еще одной церкви, и за ней, за маленькими домиками на горе и на берегу — солнечное, слепящее глаза марево над рекой и над противоположным пологим берегом.

Пятиглавие Покровской церкви посверкивало золотом. Но когда девчонки приблизились к большим плитам паперти, от церкви повеяло сыростью камня, из открытых ворот тянуло холодком, сумраком. По двору бродили старушки. Они оборачивались на стук каблучков по брусчатке, смотрели на проходящих мимо девчонок из-под низко повязанных платочков.

Алена почувствовала неловкость и какую-то свою вину перед старушками, как тогда в лесу перед домом престарелых. Было неудобно за девчонок, которые шли, громко переговариваясь.

Ограда со стороны Покровского спуска резко поднималась вверх и постепенно переходила в многометровую стену с контрфорсами. С другой стороны, где шли девчонки, ограда была невысокая, ровная. Узенькая улочка около церкви, тесно застроенная одноэтажными деревянными домами, упиралась в тупичке в несколько многоэтажных домов довоенной постройки. В одном из них, сером, с массивными балконами, жил В. Г. Дресвянников. Этот дом отличался от других двумя лифтами, которые двигались снаружи в застекленных шахтах. За окошками выступающих шахт-эркеров виднелась металлическая сетка с мелкими ячейками, отделяющая кабину лифта от стекол, кое-где разбитых. Пока девчонки стояли на улице, совещаясь, кто пойдет, лифт несколько раз поднялся и опустился, но из ворот дома выходили незнакомые люди, тот, кто нужен был, не вышел. Посчитались: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана»… Выпало идти Светке Пономаревой. Но она такими умоляющими глазами посмотрела, что Алена не выдержала, сказала:

— Ладно, я пойду!

И решительно шагнула к воротам.

Двигался лифт снаружи дома, а попасть в него можно было только со двора. Поднимаясь на лифте, Алена пыталась сквозь оконца в дверях лифта и сквозь ячейки окон шахт-эркеров увидеть улицу, девчонок. Но сквозь маленькие запыленные стекла едва пробивался мутный свет, и мешала сетка. В ячейках торчали кусочки серой штукатурки, пушинки, паутина.

Двадцать третья квартира находилась на шестом этаже. Алена доехала до восьмого, до последнего. Ей пришлось пешком спуститься вниз. Рядом со звонком-вертушкой — медная табличка: «Г. А Дресвянников». Алена постояла перед дверью, соображая: почему «Г. E.»? «Виктор Григорьевич — В. Г.» «Г. А.» — видимо, его отец.

Алена покрутила вертушку. Звякнуло не очень сильно, так, еле-еле задребезжало. Послышались шаги, открылась дверь, и Алена увидела человека низенького роста в домашней куртке голубого цвета, отороченной по бортам и на воротнике витым шелковым шнуром. Белый чубчик встрепан, глаза излучают голубое удивление. Глаза у В. Г. Дресвянникова были светлые, почти бесцветные, но в этой куртке казались голубыми. Алена узнала критика, но некоторое время продолжала разглядывать его молча: так он был непохож на того, который приходил в школу. Там он был в туфлях на высоком каблуке, на улице его увеличивала высокая шапка-пирожок. Все это делало его человеком выше среднего роста. А перед ней стоял маленький, низенький, в тапочках на босу ногу. Он машинально поглаживал в распахе куртки вырез белой майки, потом опустил руки, сложил пальцы вместе, быстро-быстро стал их перебирать, пощипывать.

— Виктор Григорьевич, я из тридцать восьмой школы, — сказала Алена. — Вы были у нас, помните? Девочки просят вернуть альбомы.

— Альбомы? Хорошо, — сказал он, вроде бы даже не удивившись. — Заходи! Заходи!

Алена не собиралась заходить, но он так быстро согласился, что она вошла. Но не захлопнула за собой как следует дверь, а только прикрыла. И он, потянувшись, чтобы захлопнуть, наклонился к ней совсем близко — прямо к лицу. Алена отстранилась в угол, к вешалке, но споткнулась о наваленные горой тапочки, ботинки и, падая, была вынуждена схватиться за одежду, висящую на вешалке. Сверху посыпались шапки, кепки, шляпы.

— Ой, извините, — сказала она, быстро наклоняясь, чтобы подобрать все, что упало.

— Ничего, ничего, я сам подберу. — И он помог ей снять пальто. — Проходи.

Алена прошла по коридору в комнату, куда он показывал, думая, что идти сюда не надо, что ей бы только взять альбомы. Но критик так ловко снял с нее пальто, что она не успела опомниться. Комната была красивая, с камином. В другом углу, у окна, стоял рояль, видимо, старинный. Из этой комнаты вела дверь в соседнюю. В небольшую щель были видны книжные полки и какая-то картина: церковь и лес. Алена все время оглядывалась назад, прислушиваясь к тому, что делает хозяин. А он вдруг появился из соседней комнаты с серебряным продолговатым подносом в руках, на котором стояли пустые чашки для кофе с ложечками в них и небольшой серебряный кофейник.

— Сейчас кофе будем пить. Я только вымою чашки.

— Ой, нет, — сказала Алена, — вы нас извините. Мы не подумали, когда отдавали, что это нельзя, чтобы кто-нибудь читал. Девочки очень переживают, понимаете?

— Да! — сказал В. Г. Дресвянников. Он сделал два шага к Алене. — Да! — Взял в одну руку поднос с кофейным прибором. — Я гостей так не отпускаю. — Положил освободившуюся руку на плечо девчонке. — Да! Мы будем пить кофе. — Не слушая возражения Алены, заставил ее вместе с собой сделать два шага к креслу. — Франсуа де Ларошфуко говорил: «Мы редко знаем, чего мы действительно хотим».

Алена пыталась сопротивляться, но у него в руке начал подрагивать поднос, застучали мелко-мелко ложечки в чашках. Алена испугалась, что он уронит поднос, и подчинилась, села в кресло. Прямо перед собой она увидела на столике небольшую бочку из бамбуковых планок, из которой торчали голова и голые плечи негра.

— Эту игрушку я купил на Филиппинах во время круиза… в прошлом году, — сказал В. Г. Дресвянников и, уже уходя, объяснил: — Бочка снимается.

Но едва он вышел, Алена тотчас же поднялась и вышла за ним в коридор, сняла свое пальто с вешалки. Из прихожей через маленький коридорчик видна была кухня: стол, полочка на стене. В. Г. Дресвянников поставил поднос с кофейным прибором на стол и смотрел из кухни на то, как Алена торопливо одевается. Он действительно хотел приготовить кофе, и больше ничего. И конфеты у него были — «Вечерний звон». Он купил их в Москве, когда ездил устраивать в журнал свою статью «О трех фильмах Андрея Тарковского». Это было давно, больше месяца назад. И с тех пор к нему не заходил никто, кого бы ему захотелось угостить конфетами. Эту девочку он бы угостил.

— Виктор Григорьевич, меня девочки на улице ждут.

Он медленно вышел из кухни, взял Алену за обе руки.

— А что случилось?

— Девочки просят вернуть альбомы. Извините нас, пожалуйста.

— Я, конечно, верну альбомы. Но все это странно. Когда ты сможешь зайти ко мне?

— А сейчас вы не сможете отдать альбомы?

Он держал ее за руки не крепко, не сжимая запястья так, чтобы она не могла вырваться. Он не столько ее держал, сколько трогал, поглаживал пальцами. Алена поводила плечами, не вырываясь, а стараясь стряхнуть его руки, чтобы не обидеть. Но пальцы его бегали по запястьям. Алена морщила лоб. Ей было неловко и неприятно.

— Могу и сейчас отдать, — сказал В. Г. Дресвянников.

Он отпустил одну руку Алены, потом другую. Алена спрятала обе руки в карманы пальто. В. Г. Дресвянников постоял, глядя ей в лицо, и медленно пошел в комнату. Через минуту или две он вынес тетради. Но не отдал сразу, стоял в двух шагах от девчонки, перелистывая их. Ему жалко было расставаться с «альбомами нежных дев». Помимо литературоведческого интереса, В. Г. Дресвянников испытывал живое любопытство, листая страницы тайных дневников, или, как он говорил, «самоучителей нежности». Записывая приметы любви, значения взглядов, жестов, поцелуев, белые переднички грезили наяву о мужской ласке. В каждой такой тетради он искал за словами, за рисунками, а иногда и за красноречивыми вырезками из журналов тайное желание.

— Жалко отдавать — вздохнул он и затем молча протянул.

— До свиданья, — сказала Алена. — Извините… У нашей учительницы сестра умерла.

— Да? — спросил он.

— Да, от воспаления легких.

Два лестничных пролета Алена пробежала вниз пешком, потом вызвала лифт. Зайдя в кабину и нажав кнопку, прислонилась к стене лифта, закрыла глаза. С закрытыми глазами на мгновенье увидела большое зеркало над камином, себя в этом зеркале без пальто, растерянную. «Зачем, дурочка, сказала про учительницу?» И еще увидела наклонившегося над ней, когда он усаживал ее в кресло, критика с дребезжащим в его руке подносом. «Зачем, дурочка, сказала? Как он удивился!» Может, он вовсе и не такой человек, а она вообразила. Алена сильнее зажмурилась, недовольная собой. Дернулся остановившийся лифт. Алена открыла глаза, вздохнула.

Девочки ее ждали во дворе около беседки. Выбежав из подъезда, она подняла над головой тетради. В ответ раздалось дружное «у-р-а-а!»

В сквере девчонки обменялись тетрадями и сидели на лавочке, хмыкая, зачитывая друг другу смешное.

В. Г. Дресвянников расклеил страницы в тетради Маржалеты.

— Тетки! — сказала Нинка Лагутина, — что пишет Маржалета… «Меня пошел провожать Леонард, но мне нравится Коля»…

— Дай сюда, — попросила Маржалета.

— «Но Колю я начала ревновать, как и Юру к Эмке…»

— Дай сюда! — потребовала Маржалета.

— «Поэтому я переметнулась и заставила себя влюбиться в Леонарда. — Нинка вскочила с лавочки. — И, конечно, глупо ошиблась. Со стороны Коли и Юры у меня девяносто девять процентов взаимности».

Маржалета догнала Нинку, отняла тетрадь.

— Но я люблю Сашу. У него есть складной велосипед, — сказала Нинка Лагутина, делая вид, что цитирует по памяти.

— Где тут велосипед? Ну, где? — обиделась Маржалета.

Она попыталась разорвать свой дневник пополам, но тетрадка была толстая.

— Подожди, не рви, — сказала Алена. — Все равно кто-нибудь подберет кусочек, прочтет. Надо сжечь.

На трамвае доехали до остановки «Городской парк». Маташкова и Петрушина забежали домой, взяли свои тетради. Им тоже хотелось сжечь, очиститься, немедленно повзрослеть. Звонко перекликаясь, легко ориентируясь в шуме и грохоте городских улиц, перешли трамвайную линию, по которой приехали, перебежали со смехом вторую трамвайную линию, по ней мчался, быстро приближаясь, посверкивая синими стеклами, чешский трамвай; и, преследуемые звонком вагоновожатой, кинулись, повизгивая, на шоссе. Риск; которому они подвергались, перебегая дорогу, вызывал восторг в душе. Ветер ударял в лицо, за этим ветром открывался простор, синее небо с плывущими по нему белыми облаками.

Алена перебежала и, отстав от девчонок, остановилась на автобусной остановке напротив стеклянного двухэтажного гимнастического зала общества «Динамо». Вспомнила руки В. Г. Дресвянникова, мелко-мелко перебирающие, словно подкрадывающиеся пальцы, услышала дребезжание подноса, и опять захотелось зажмуриться. Но Алена только нахмурилась: «Зачем сказала, дура конопатая, что сестра у Марь-Яны умерла? Зачем ему об этом знать? Никогда!.. Никогда!..»

Сквозь наружную стеклянную стену гимнастического зала просматривались оба этажа. На втором — ребята в масках (двое в одном углу, двое в другом) отрабатывали один и тот же фехтовальный прием. На первом этаже две девушки в тренировочных костюмах медленно расхаживали, разминаясь. Время от времени они останавливались у снарядов, что-то поправляли, подкручивали.

Девочки ушли далеко вперед. Раиса Русакова отделилась от них, вернулась, издалека крикнула:

— Ален, чего ты? Художественной гимнастики не видела?

— Гимнастику я видела. Сердце болит.

— Как болит?

— Ну, бежала, запыхалась — вот и болит. Или еще почему. Не знаю. Я не знаю, поняла? У тебя от чего болит?

— У меня — болит?

В кювете, отделяющем асфальтовую дорожку от шоссе, кое-где среди прошлогодней рыжей травы виднелись зеленые травинки, мох. Кончилась бетонная ограда стадиона, и потянулись чугунные решетки, за которыми убегали вверх по склону деревья. Над деревьями возвышалось гигантское чертово колесо. Сейчас был еще не сезон, кабины высоко вверху висели неподвижно, были пустые.

Промчалась, прогрохотав, электричка, проехал, позванивая, трамвай, шуршали беспрерывно на шоссе автомобили. За этим шумом почти не были слышны моторы двух бульдозеров, которые ползли по краю оврага, двигая глыбы земли и битого кирпича. Но Алена услышала и остановилась посмотреть на их работу и на полузасыпанные старые шпалы в овраге. Крупные каменные блоки, бетонные обломки, сбрасываемые сверху, докатывались до ограды, и в некоторых местах чугунная решетка была сбита, повреждена. Засыпали только эту часть оврага, уличную. По плану реконструкции здесь собирались построить широкую красивую лестницу в парк. Секции бетонных ступеней уже завезли. Они были сложены на асфальте у старого узенького входа.

На центральной аллее рабочие красили фонарные столбы и лавочки в голубой цвет. Девчонки прошли через всю культурную часть парка, мимо озера, мимо узенького ручья, через который были переброшены горбатые мостики, мимо павильонов и теремов сельскохозяйственной выставки. Терема и павильоны тоже подновляли, готовили к открытию.

За павильонами сельскохозяйственной выставки потянулись холмы, дикая природа: непрореженные кустарники, неподстриженные деревья. Отсюда было недалеко до того места, где Алена гуляла одна. По холмам вниз-вверх носились с ревом мотоциклы с мотоциклистами в белых, заляпанных грязью шлемах. На склонах оставались широкие (колеса шли юзом) следы от мотоциклов. Здесь тренировались гонщики спортобщества «Динамо».

На холме, названном Лысой горой, девчонки побросали сумки, пальто, шапочки.

— День Костра! — сказала Алена, доставая из сумки свой «Бом-бом-альбом». — Надо веток собрать.

— Всем собирать дрова! — крикнула Раиса Русакова. — Всем комсомольское поручение — собирать дрова. День Костра!

Девчонки побросали на землю альбомы и отправились собирать дрова. Оленька Петрушина, прежде чем бросить свои три песенника: «Том I, Том II и Том III», подержала их, прижимая к себе, а потом просто разжала руки, и они упали к ногам. И побежала к девчонкам, которые уже собирали сушняк для костра. Ветер налетал порывами, яростно листал тетради, шелестя страницами. Девчонки уходили в разные стороны все дальше, дальше, а на вершине холма, над песчаной лысиной, где ничего не росло, кружился ветер. Ветер, только ветер!..

Бумага и толстые обложки тлели, не хотели гореть. Вспыхнули сначала травинки, затрещали, и потом уже занялась бумага. Девчонки стояли вокруг костра, следили за тем, как огонь распространяется, охватывает черный коленкор обложек, скручивает его, открывая на мгновенье картинки, строки песен, как чернеют слова и рисунки и затем вспыхивают, рвутся, на черные клочки пепла…

Раиса Русакова отошла, разбежалась и с каким-то странным воплем, то ли «и-го-го!», то ли «ого-го»! прыгнула через костер, взвихрив за собой искры и дым. Но больше никто прыгать не стал. Пылали страницы, над которыми девчонки коротали вечера, украшая их и разрисовывая. Дымок стлался по ветру над Лысой горой и таял в небе раньше, чем касался верхушек деревьев над соседним холмом. Трещали где-то рядом мотоциклы, самих мотоциклистов не было видно за деревьями.

— Горим! Горим ярким пламенем! — закричала Маржалета, стараясь привлечь внимание мелькающих между деревьями белых шлемов. Но и Маржалету никто не поддержал, и она смущенно замолчала.

Алена сидела на корточках, смотрела в огонь, ворошила палкой страницы своих и чужих тетрадей. Горел стишок: «Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня», горели два сердца, факел и цветки, горел кинжал, пронзавший сердце свекольной величины и свекольного цвета.

Боль в сердце от быстрого бега или от чего… не проходила. И все вокруг: небо, ветер, дым костра и ощущение чего-то такого, что «Никогда!», — росло от этой боли. На сердце давила тяжесть. Хотелось выкрикнуть: «Никогда! Никогда!»

Алена поднялась с корточек…

«У меня за плечами — шестнадцать, Впереди же года и года. Буду строить, любить, увлекаться. Не умру. Никогда! Никогда! Впереди еще столько радости: и костер, и весна, и звезда! Никогда не узнаю старости! Не умру — Никогда! Никогда!»

В году тринадцать месяцев

Размышление о большом кленовом листе, упавшем с дерева

21 сентября 1963 года

Ночью был ветер.

Звезда средней величины, плохо пришитая к темному небу, оторвалась и, прочертив бледную кривую на горизонте, сгорела, не долетев до земли.

Утром ветер усилился.

И тогда, словно продолжая полет упавшей с неба звезды, с гибкого клена на бульваре Танкистов сорвался лист и, покружившись, лег золотой звездой на широкую грудь шар-Земли.

Так началась осень.

В 7 часов рабочего утра через бульвар Танкистов прошагал Володька-Кант. Он посмотрел на окна дома, в котором жил, увидел на своем окне засохший цветок в треснувшей плошке и перевел взгляд на окно артистки Татьяны Осиповой. Там, за синими занавесками, еще спали.

Володька-Кант поднял лист и понес его, покусывая горьковатый стебелек. И невдомек ему было, что в его руке шедевр, созданный самой природой, достойный того, чтобы быть выставленным в Лувре. И многим людям, прошедшим через бульвар Танкистов в это рабочее утро и оставившим отпечатки подошв на листьях, тоже было невдомек И вряд ли стоило их останавливать и сообщать им, что они топчут шедевры. Разве что… один раз, ради одной книжки…

Татьяна Осипова

1

Из окна комнатки, где живет Татьяна, видна площадь и семиэтажное здание гостиницы, над крышей которого по вечерам мигают ядовито-зеленые огни:

«О пожаре звонить по телефону 0-1»

«Об утечке газа звонить по телефону 0-4»

«В милицию звонить по телефону 0-2»

Эти строчки как бы отпечатываются с обратной стороны окна, и по вечерам, когда Татьяна возвращается домой после спектакля, нет надобности зажигать свет. В комнате царит, колеблясь, переливаясь, призрачный зеленоватый сумрак, как в аквариуме. Красной рыбкой с белым опереньем-циферблатом, волоча за собой черный спиральный шнур, плывет телефон, колеблются, будто глубоководные водоросли, витые стебли торшера, раскачивается у стены, словно лодка, диван-кровать.

Татьяна останавливается перед узеньким трюмо в углу и долго в него смотрится, маленькая, неподвижная, пока ее нечеткий силуэт, отражающийся в зеркале, тоже не начнет колебаться, раскачиваться. Татьяна так и называет свою комнату: «Мой аквариум».

Сегодня вторник — в театре выходной день.

И этот день только наступил, и он будет тянуться до самого вечера, до самой поздней ночи, длинный, радостный, большой день. День неожиданной покупки. Татьяна купила случайно в Детском мире нейлоновую шубку. Она весело думает, что ей давно надо было извлечь хоть какую-нибудь пользу из своего маленького роста.

На мгновенье ей приходит грустная мысль, что лучше бы заплатить за шубку нормальную цену и быть высокой женщиной. Но чего нет, того нет. Да вот и Комиссаржевская тоже была не очень высокого роста.

Татьяна подсела к телефону и стала придумывать, кому бы позвонить. Не придумав, набрала первую цифру коммутатора, а дальше палец сам нащелкал еще четыре цифры Борькиного телефона. Спросила, удобно облокотившись:

— Борис, ты?

— Ну, я.

Ответ неприветлив, но Татьяна не обижается. Отношения у них простые, товарищеские. Учились в одной студии, вместе готовили этюды, разучивали отрывки, вместе ездили без билетов в электричке, приглашали друг друга в общежитии на картошку с огурцами. Постепенно перестали замечать друг в друге мужчину и женщину и стали просто друзьями. Поэтому, когда получили направление в один театр, очень обрадовались, пошли в ресторан и, как мужчина с мужчиной, распили бутылку вина за то, чтоб не числиться в искусстве, а быть.

— Борька, моль что ест?

— Кто-о-о?

— Ну, моль?

На том конце провода замешательство.

— Какая моль?

Татьяна смеется.

— Обыкновенная. Посмотри в энциклопедии: она случайно нейлоновые шубы не ест? А то я не знаю, нужно ее посыпать нафталином или нет.

Борис наконец догадывается.

— Ты что… нейлоновую шубку купила?

— Ага! — В ее голосе торжество.

— Сейчас посмотрю… сейчас.

Он уходит, но почти тотчас возвращается.

— Танька, слушаешь?

— Ага.

— У меня же старая энциклопедия. Ее накорябали еще старики Брокгауз и Ефрон. У них ничего нет про синтетику. Алло! Ты где?.. Слышишь?

Татьяна слышит и не слышит. Она уже думает о другом.

— Борька?..

— Что?

Молчание. Татьяна колеблется: пригласить его или не пригласить? Решает все-таки пригласить.

— Хочешь посмотреть на мою шубку? Приходи.

Теперь замолкает Борис. Он помнит, что они с Татьяной друзья, и понимает, что шубка для нее целое событие, но ему ужасно не хочется никуда идти. С тех пор как он женился, по его же словам, на женщине с энциклопедией и купеческой периной, он обленился до предела. У него появился излюбленный жест — покровительственное поглаживание своего собственного живота после обеда. В минуты благодушия он вытаскивает подарок тестя — фирменную немецкую зубочистку с красивой пластмассовой ручкой. Он так к ней привык, что забывался и с наслаждением ковырял в зубах даже в актерской комнате.

Чтобы выиграть время, Борис спрашивает:

— Сейчас?

— Ага. Командировочные туда и обратно оплачиваю.

Татьяна погремела кошельком с мелочью в трубку. Борис тяжело вздохнул.

— Давай отложим до зимы?

В голосе его прозвучали жалобные нотки, просьба о снисхождении к тому, что он не может, как раньше, срываться с тепленького уютного места и ехать на выставку, в музей и просто побродить по Останкинскому парку.

— Давай, — сникла Татьяна, — давай, Боря.

— Что ты имеешь в виду? — равнодушно спросил он, скучая от собственного вопроса.

— Давай, Боря, спасать наших друзей от ожирения.

— Что?

— Все! Можешь выключить свой телефон.

Разговор получился неприятный. Но Татьяна не желала мириться с испорченным настроением. Сегодня день такой покупки, что ей должно быть весело, и ей будет весело. Время идет, люди меняются, иногда в худшую сторону. К этому надо привыкать.

За стеной — веселье… Демобилизовался сын хозяйки. Кто-то на гитаре наяривает старую, старую песню: «Колокольчики не виноваты, колокольчики только цветы». Татьяна улавливает мелодию и тоже начинает напевать.

Внезапно прямо в комнату врывается соседский праздник с музыкой, с шумом, словно кто повернул регулятор громкости. Татьяна оборачивается и видит настежь открытую дверь и пожаловавшую в гости Таисию Демонову. Соседка стояла на пороге, пытаясь опереться на дверь, которая все время ускользала из-под ее спины.

— Танечка, дорогая моя, ты не смотри, что я простого роду-племени. Я понимать умею. Ой, что это я?.. Шатает. Танечка, я вчера ругалась за то, что свет ты в уборной не загасила, не помни зла. Помиримся. Не попомни простому человеку. Я сказала и забыла, и ты забудь. Радость у меня какая. Сын мой, Юрка, отслужил действительную. Приходит в магазин утром, а у меня очередь как раз. Осеннего карпа привезли. Из Кольцовского сквера, из фонтана прямо. Ой, извини… Просим. Выпей с нами рюмочку и закуси свеженькой рыбкой.

Сказала, покачнулась, с удивлением прислушалась к тому, что делается в коридоре. После небольшой возни там что-то опрокинулось и около самой двери кого-то крепко стукнули о стену…

— Пусти!

— Стой! Я тебе морду разобью в кровь. Куда бежишь? Катя! Иди сюда. Целуй мою жену, мою Катечку.

— Неудобно!

— Целуй! А-а-а! Брезгуешь? Стой! Я тебе свою родную жену, а ты, гад такой, брезгуешь?

Уловив, что наступил кульминационный момент, Таисия выпустила ручку двери и попятилась.

— Извини, Танечка… Это Семен, друг Юркин. Добрая душа. Последнюю рубашку отдаст. Танечка, я сейчас.

Татьяна собралась повесить шубку в шкаф, но дверь опять широко распахнулась, и с двумя рюмками появился рыжий парень в белой силоновой рубашке с короткими рукавами, в галифе и сапогах. Сам виновник торжества.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы меня не бойтесь, я пьяный еще лучше, чем трезвый. Моя фамилия Юрий… Юрий Демонов. Честное слово. Не верите? Я зашел познакомиться, чтоб вы знали.

— Очень приятно.

— Нет, это мне очень приятно. Вы — артистка, а я кто? Кирзовый сапог. Это мне очень даже приятно.

Расплескивая вино, он пытался ей всучить рюмку. Татьяна взяла, но пить отказалась.

— Садитесь лучше.

— Ни за что! Мне просто приятно, и все. А пьяный я потому, что у меня такая жизнь. Приехал из армии — надо отметить? Надо… Я сам слесарь-водопроводчик. Кран поставить — надо отметить? Надо. У меня такая жизнь — отмечать все. Это у меня принцип отмечать все. Я поставил кран или мне поставили кран — все равно надо отметить.

Татьяна не знала, что делать. То ли выставить соседа с рюмкой вежливо за дверь, то ли продолжать нелепый разговор.

— Хорошо, что вы приехали, — неуверенно сказала она. — А то у нас кран на кухне совсем испортился.

— На кухне? — изумился Юрий. — Пойдемте на кухню.

— Ну, зачем же сейчас, празднуйте.

— Нет, я пойду сейчас же на кухню. У меня такой прынцип. Сделать, и все. Кум королю. У меня такой прынцип. Кран испорчен? Это вы точно говорите?

Она пожала плечами.

— Может быть, он уже исправлен.

— Нет, не исправлен. Я пошел. До свиданья. У меня такой прынцип.

Юрий ушел, оставив в руках у Татьяны рюмку-тонконожку. Вина в ней оставалось совсем немного, меньше половины. Но вполне могло хватить для тоста.

«За что выпьем, Танька?»

«За великую актрису Татьяну Осипову».

«Ну и загнула».

«Спорим?»

Она любила мысленные споры с собой. Она была не только актрисой, она была для себя целым театром. И когда у нее случалось хорошее настроение, всегда немножко играла и немножко была зрителем.

Выпив, бережно опустила рюмку на тумбочку и долго не отнимала пальцев от хрупкого стекла. Вспомнила вдруг отца. Странное воспоминание. Отец с самого первого ее дня не жил с ними, он приходил большой, веселый, загораживал широкими плечами всю дверь.

Он работал на стекольном заводе и, когда приходил, обязательно приносил в подарок несколько рюмок-тонконожек.

Татьяне разрешалось ими играть.

Потом он куда-то сгинул. Это было перед самой войной, до кошмарных бомбежек, когда… погибла мать.

В восемь лет у Татьяны уже не было ни отца, ни матери. От отца остались только рюмки, а от матери — патефон, обитый синим дерматином, и стопка старых пластинок в потрепанных конвертах. Да еще неровный невысокий холмик без креста, без таблички, просто под номером «2213».

Мать работала телефонисткой на телеграфе, и это был как бы ее последний телефонный номер, по которому не позвонишь. Абонент спит…

2

Солнце, по замыслу художника, должно было ярким желтым пятном катиться по синему полю горизонта. Но рабочие сцены плохо натянули задник. Он обвис, подобно парусу в безветренную погоду, образовались складки, и круглощекое солнцево лицо недовольно вытянулось.

Татьяна, одетая официанткой, стояла у левой кулисы. В одной руке она держала поднос, другой машинально теребила край пыльного бархатного занавеса. Из темноты зрительного зала, как из мрачного царства Аида, доносился каркающий голос главного режиссера. Казалось, в его голосе поселились сразу три или четыре охрипшие вороны.

— Федя! Федя!.. Где там Федя?.. Федя, я же просил вас. Мне нужно молодое солнце. Понимаете? Семнадцатилетнее. А этому морщинистому эллипсу три тысячи лет. Не меньше, слышите? Закройте занавес! Даю вам еще две минуты.

Занавес вырвался из рук Татьяны и пополз, загораживая темноту зрительного зала. Татьяна прислонилась к кулисе. Совсем рядом змеились по стене многочисленные толстые и тонкие веревки, стоял бутафорский фикус в кадке. Дядя Федя отставил кадку с фикусом, выпутался из закрывающегося занавеса и, подойдя к самому краю сцены, сильно нагнулся вперед, пытаясь в темноте зрительного зала увидеть режиссера.

Вся жизнь Федора Петровича Стахурлова, дяди Феди, или просто Феди, как его называл на репетициях для краткости режиссер, прошла совсем не в театре и даже не в этом городе. Прошла она у него в Запорожье. Варил сталь. Каждое утро ходил на работу мимо своего портрета, красовавшегося в аллее передовиков. Хмурился недовольно, зачем, мол, нужно делать из рабочего человека артиста, а сердце отстукивало радость, гордость за себя.

И вдруг торжественные проводы на отдых пенсионера Федора Петровича Стахурлова; время, говорят, подошло, государство, говорят, сталеварам пенсию раньше других положило, до свиданья. Растерялся. Он уже семь лет как жил без жены, заводом жил, а его выставляют с почетом за ворота. Удивился черствости, обиделся насмерть даже на своих друзей. В скверике перед заводской проходной порвал почетный пропуск, дававший право проходить на завод в любое время, на четыре части порвал. И чтоб ни с кем из заводских не встречаться, в два дня поменял квартиру на другой город и уехал, никому не оставив адреса.

Дядя Федя немножко подтрунивал над собой, над тем, что на старости лет в искусство потянуло. Но про себя считал, что ему здорово повезло, что он не лежит на печке, а занимается таким интересным делом. Ведь что ни говори, а без него настоящего искусства на сцене не получится. Режиссеры, они делают свое, актеры свое, а он тоже строит успех театра из выгородок, бутафорских деревьев и станков. В общем, он втайне считал, что есть и его маленькая заслуга в том, что по вечерам в зале гремят аплодисменты. И еще ему было лестно сознавать, что он посвящен в таинство создания художественного произведения, как когда-то был посвящен в таинство создания плавки на Запорожстали.

Со временем он стал без всякого страха поглядывать на статую музы на фронтоне театра. Ее имя стало легко выговариваться — Мельпомена.

Как-то перед Первомайскими праздниками театр решил помыть музу, ее засиженные голубями плечи и лавровый венок, который она задирала высоко к небу. Дядя Федя взял с собой двух рабочих сцены, ребят-студентов, и полез с ними на крышу. Студентам приказал держать приставленную к спине музы лестницу, а сам взял ведро с водой, щетку и двинулся вверх. На середине лестницы он весело оглянулся на ребят, перегнулся и по-хозяйски похлопал Мельпомену по гипсовому заду широкой ладонью.

— Такая ж баба, как и все.

Сейчас дядя Федя никак не мог разглядеть в темноте, где сидит главный режиссер.

— Константин Ефимович, где вы? — наконец спросил он. — Нечем натягивать задники. Мешочки с песком попрорывались. Я велел их отдать на зашивку.

Дядя Федя нагибался в сторону прохода, туда, где вырисовывались очертания маленького столика, на котором белела большая фарфоровая чашка с кофе. Но голос режиссера обрушился на него откуда-то справа: не то из второго, не то из третьего ряда, потому что Константин Ефимыч во время работы не мог усидеть на одном месте. Он рысцой бегал между рядами по всему зрительному залу, то прячась в амфитеатре под навесом балконов, то вдруг устремляясь к оркестровой яме, то забираясь на средние места, с трудом протискивая свой живот между креслами. Сейчас в его голосе жили уже не три-четыре вороны, а все десять и все разом каркнули:

— Это вас надо отдать на зашивку. Если вам мало двух минут, возьмите пять, десять, два часа, два года, черт возьми, но сделайте так, как я просил!

Дядю Федю сдуло со сиены. Константин Ефимович шумно перебрался в проход за свой столик, грузно уселся, отхлебнул из чашки глоток черного кофе. Пошарил по карманам, вытащил папиросы и спички и положил все это на край столика.

В зрительном зале и во всех трех ярусах водворилась тишина. Слышно было только, как дядя Федя, где-то далеко за сиеной, шепотом гоняет своих нерасторопных помощников.

В бельэтаже скрипнуло кресло. Режиссер недовольно повернул голову.

— Анна Ивановна, я же просил никого не пускать на репетицию.

— Никого и нет, — откуда-то сверху послышался робкий голос Анны Ивановны, — все двери на всех этажах замкнуты, а ключи у меня.

Она для убедительности погремела ключами.

Константин Ефимович помолчал, но через минуту снова занервничал. Хриплым голосом, но пока все еще сдержанно, он спросил:

— В чем там дело?

В ответ — молчание.

— Катя, Катя, в чем там дело? Почему не начинаем?

Занавес зашевелился. Около правой кулисы вынырнула юркая маленькая лохматая голова в очках на тонкой шее. Это и была Катя, помощник режиссера. Туловище помощника скрывал занавес. Голова качнулась из стороны в сторону, подслеповато моргнула, словно ее там подергали за ниточки, и выпалила визгливым голосом:

— Константин Ефимович, Шарова нету.

— Мне не нужен Шаров. Я же сказал, что начнем без него. Никто не хочет ничего запоминать. Да открывайте же занавес.

— Сейчас.

Очкастая голова на тонкой шее качнулась вправо, влево и исчезла. Занавес насторожился и медленно пополз в разные стороны.

— Стоп!.. Стоп!… Музыка! Вы что там, заснули? Сначала, все сначала.

Занавес в нерешительности замер, потом робко пополз назад. У противоположной кулисы снова вынырнула нелепая голова в очках.

— Можно начинать?

— Да! Да, черт побери!.. Стоп! Стоп! А где статуя?

— Константин Ефимыч, статуя еще не готова.

— Как не готова? Сегодня генеральная репетиция или нет? Я вас спрашиваю!..

— Первая генеральная.

— Так что же вы мне голову морочите! Чтобы сейчас же немедленно была статуя. Я не могу без нее репетировать. Я ее обыгрываю.

— Где же я вам возьму статую, если она не готова?

— Не знаю, не знаю, черт побери! Хоть сами становитесь.

— Если хотите, я могу стать.

— Да, да, хочу.

— Пожалуйста.

Худая, необыкновенно длинная женщина в очках, согнутая под тяжестью своего роста, перешагнула через садовую скамейку и, опустив беспомощно длинные, костлявые руки, как аист, зашагала в угол сцены.

— Не там, не там! Стоп! Здесь. Станьте на что-нибудь.

Дядя Федя вытолкнул на сцену стул. Катя приподняла юбку, обнажив острые старческие коленки, и неуверенно взобралась на этот шаткий пьедестал. Вытянув шею, она посмотрела в зрительный зал, но выпрямиться и выпустить из рук спинку стула так и не решилась. Константин Ефимыч некоторое время смотрел на сцену, потом зарычал. В его голосе вместо ворон забесновались львы и тигры.

— Нет! Нет!!!

— Не кричите так, а то я упаду.

— Нет! Нет! Мне не нужна такая статуя. Мне нужна Венера. Понимаете, Венера. А ваши очки мне не нужны. Оставайтесь за кулисами.

Долго длилась пауза. Из-за сцены доносились глухие жалобы Кати, которую уговаривали не уходить, остаться. Константин Ефимыч тяжело завозился, шумно почесал затылок.

— Катя, Катя, извините меня. Слышите, извините меня!

— Слышу.

— Ну и прекрасно. Будем работать. Кто это там рядом с вами стоит?

— Пожарник, — ответила Катя.

— Да нет, справа. Выйдите на сцену.

— Это Татьяна Осипова. Она у нас занята в конце акта.

— Я говорю, пусть она выйдет на сцену.

Татьяна почувствовала, как ее подтолкнули. Она сделала два шага к авансцене и остановилась. Осветитель на балконе щелкнул «пистолетом» и направил яркий круг света на девушку. Константин Ефимыч недовольно зарычал, но ничего не сказал. Воцарилась пауза.

— Вы можете мне сыграть статую?

— Не знаю.

— Катя, Катя, пусть подадут другую подставку.

— Сейчас, уже несут.

Двое рабочих вынесли на сцену большую круглую подставку. Катя подхватила ее с третьей стороны и помогла установить.

— Становитесь, — приказал Константин Ефимович.

Татьяна взобралась на подставку.

— Ногу! — рявкнул режиссер.

— Что?

— Ногу! Нога, понимаете? Вы что, не видели, как стоит Венера?

— Видела.

Татьяна повернулась вполоборота к зрительному залу и перенесла всю тяжесть тела на одну ногу. Спрятала за спину руки.

— Нет! Нет! Рост!

— Что? — не поняла Татьяна.

— Рост, — рычал Константин Ефимыч, — какой рост у вас?

— Метр пятьдесят два.

— А у Венеры… Катя, Катя, что вы мне подсовываете?

— Константин Ефимыч, — растерянно сказала Татьяна, — я не понимаю…

Он не дал ей договорить.

— Извините, извините… Катя, кто там стоит рядом с вами?

— Никого.

— Кто там рядом с вами прячется в белом?

— Никого.

— Я же вижу.

— Это Маша из парикмахерского цеха.

— Пусть выйдет сюда.

Маша робко вышла и остановилась рядом с круглой подставкой.

— Что вы здесь делаете? — спросил режиссер.

— Я принесла парик.

— Становитесь на подставку.

Откуда-то слева раздался приглушенный шепот:

— Маша, Маша, а мой парик?

Константин Ефимыч подскочил на своем стуле:

— Не отвечайте, не отвечайте! Вы — статуя.

От кулисы отделился худощавый старик с тростью, играющий в пьесе третьего прохожего.

— Константин Ефимыч, — промямлил он, — а как же мой парик?

— Вы будете играть без парика.

— Но в пьесе…

— В пьесе про вас ничего не сказано. Это я вас придумал. Будете играть в своих волосах.

Старик погладил голову, на которой волосы остались только на висках и немножко на затылке.

— Но у меня нет своих.

— Ну, черт побери, будете играть в том, что у вас есть.

Актер грустно засмеялся, резко оборвал смех и, сгорбившись, пошел со сцены. Это был старый актер Горев, которого в театре прозвали Горе-Горев. У него всегда был немножко испуганный вид и даже волосы на висках испуганно торчали седыми клочками в стороны.

Татьяне было обидно за себя и жалко Горева: Константин Ефимович так грубо с ним обошелся. Старик, словно почувствовав это, подошел к ней, развел руками, печально улыбаясь, сказал:

— Вот… видите.

Татьяна резко отвернулась и пошла прочь, ничего не ответив.

3

В закулисном буфете на втором этаже Татьяна выпила стакан теплого виноградного сока. Поболтала с буфетчицей тетей Пашей об осени, стараясь забыть о неприятном инциденте на репетиции. Тетя Паша рассказывала о двух каких-то березках, что около телевышки, родимые, растут на бугорчике рядышком. Одна совсем-совсемушки желтая, а вторая — зелень-зеленью. Тетя Паша развела руками.

— Почему?

— Не знаю, теть Паш.

— Да ведь они же рядышком растут, сестры ведь. Кто отгадает ихний сестринский секрет?

— Не знаю, — повторила Татьяна.

Обида на главрежа не проходила. И не пройдет, вдруг поняла Татьяна. И нечего зря улыбаться и болтовню разводить. Отодвинула стакан, словно в нем была причина всех бед, шепотом сквозь зубы сказала:

— Хицкоки.

Но тетя Паша услышала.

— Чегой-то?

— Слово у меня такое, — неохотно объяснила Татьяна. — Означает, что плохо мне, дальше некуда.

Тетя Паша сочувственно посмотрела, робко спросила:

— А по какой причине? По личной или по общественной?

— По общественной.

Тетя Паша вышла из-за стойки, собрала с других столиков стаканы, не выдержав, заговорила:

— Не мое буфетное дело говорить, но я так скажу, заблуждение это от молодости. Я жизнь прожила, знаю… все общественные жалобы от личной происходят. А когда, например, человек хороший есть рядом, то тебя хоть выгони с работы, хоть исключи из профсоюза, тебе нипочем. Потому что муж — это сила. И деньгами, и делами, и словом любую прореху в жизни залатает. Хорошего человека теперь трудно, конечно, найти. Но я так скажу, замуж тебе, девка, надо. Лет-то сколько?

Татьяна невесело улыбнулась.

— Много. Двадцать седьмой грянул.

— Ну и что ж ты не хочешь? Или ничего подходящего нет?

— Не знаю. Наверно, ничего подходящего.

— А этот, с которым ты все вон за тот столик садишься? Художник?

— Николай? — равнодушно спросила Татьяна и поднялась. — Пойду я.

— Сдачу-то возьми.

Татьяна сгребла, не считая.

Буфетчица покачала головой и с непоколебимой уверенностью в своей житейской мудрости повторила:

— Замуж тебе, девка, надо.

— Хорошо, теть Паш, — с оттенком раздражения ответила Татьяна, — я подумаю.

Володька-Кант

Я работаю в трампарке газосварщиком, и фамилия у меня самая обыкновенная — Иванов. Но ребята на производстве прозвали меня Кантом, и во дворе меня зовут Кантом, и я с удовольствием откликаюсь на это философское прозвище. А произошло это потому, что я купил книжку Иммануила Канта на немецком языке килограмма в три весом, ну, может, немножко поменьше потянет, и словарь на двадцать пять тыщ слов, чтоб знакомиться с культурным наследием в подлиннике.

А еще меня Ирка Виноградова зовет кустарем-одиночкой…

Я в нашем доме двенадцать звонков поставил. А что тут плохого?

Когда я у Таисии Демоновой на кухне розетку переставлял, поближе к холодильнику, она очень даже была довольна. Вынесла селедки, завернутые в газету. За работу. Но я только удивился. Я ей по секрету сказал, что это у нее феодальная отсталость. У нас не натуральное хозяйство, а развитые экономические отношения. Гоните монету.

За так копаться в энергосистеме не собираюсь. Это еще с моей стороны любезность, что я соглашаюсь. А игнорировать кого угодно я тоже умею. Ты еще меня узнаешь, Ирина Виноградова…

Конечно, я человек гордый, но вчера мне очень захотелось проводить ее в институт. Дождался, когда она из квартиры выйдет, и, будто нечаянно, в подъезде столкнулись. Я ей:

— Доброе утро!

Она мне:

— Привет! Какая приятная неожиданность.

Это она в насмешку про приятную неожиданность. Я ей говорю:

— Поговорим?

Она:

— С удовольствием.

Это она тоже в насмешку про удовольствие.

— Между прочим, я хотел тебе цветы подарить.

— Да? — удивилась она.

— Гладиолусы.

— Ну и что ж не подарил?

— Дорого стоят.

— Денег стало жалко?

— Не в том дело, — говорю, — один гладиолус стоит шестьдесят пять копеек, А на эти деньги можно купить пять буханок хлеба. За один цветок — пять буханок. Представляешь?

Она фыркнула. Ей очень смешно показалось, что я пошел покупать цветы и вспомнил про хлеб. Она, конечно, родилась в сорок четвертом году, карточки хлебные не теряла.

Насмеялась, потом говорит:

— Когда тебе в другой раз захочется подарить мне цветы, приноси хлебом,

Тут троллейбус подъехал, из него выскочила ее подружка по институту. Сама тоненькая, как Ирка, а портфель, как у нашего бухгалтера. Держит его в руке, вся перегибается. Застучала к нам на высоких каблуках, аж ее болонья надулась парусом. Кричит:

— Ирка, салют, старушка!

Запестрила, запестрила словами, обхватила Ирку за шею рукой, зашептала что-то, потом вместе начали смеяться. Смеются, разговаривают, а я иду рядом, как дурак. Нарочно отстал, а они и не заметили. Сел в другой троллейбус, обогнал их, потом постоял немножко и пошел навстречу. Вижу, идут, разговаривают и все смеются. Говорю:

— Здравствуйте!

Все до одной буковки выговорил. Думал, удивятся: как это я впереди очутился? Не удивились. Зойка в половину слова со мной поздоровалась:

— Зрасс…

Ирка сказала:

— Привет!

И пошли дальше.

А я остался стоять и думать.

А сегодня машина мебельная подъехала к нашему подъезду, а я стою, как будто не вижу. Шофер Ирке с матерью помог сгрузить на землю стол и, конечно, извинился. Я бы, говорит, помог вам отнести его на второй этаж, но, сами понимаете, времени нет. Ударил ногой по баллону и уехал. А прогноз погоды по радио — с осадками. А столик письменный югославский стоит на дворе. Столик что надо, полированный весь, в общем, вещь в себе. Ирка туда-сюда, Ольга Дмитриевна тоже. Позвали дядю Федю. Он тоже туда-сюда, второй человек нужен. А я себе кленовый лист в руке держу и думаю, чего он такой красивый, как будто его кто ножницами вырезал, и на столик ноль внимания. Статичность проявляю. Дядя Федя разглядел, что я дурака валяю, кричит:

— Иди-ка помоги, парень.

Стою. Он мне опять:

— Парень!

Стою. Ирка догадалась, какая меня собака укусила, говорит:

— Разве так надо его звать? Эй, иди помоги стол на второй этаж отнести за наличные. Слышишь, кустарь-одиночка?

Я еще раз обиделся, но, конечно, виду не подал. Говорю как будто радостно:

— Другой разговор получается. Где он тут стол?

Помог отнести его на второй этаж. Дядя Федя от меня отвернулся, Ольга Дмитриевна от меня отвернулась, а Ирка Виноградова достала кошелек и с улыбочкой спрашивает.

— Ну?.. Сколько тебе за твою творческую работу? — Она не знала, что я ей отвечу. Когда я стоял во дворе и разглядывал интересующий меня лист, я ей только пролегомены своего достоинства показывал. Я говорю:

— Пять рублей.

— Сколько?!

— Пять рублей, ноль-ноль копеек.

Дядя Федя ко мне сразу повернулся.

— Это же пятьдесят рублей по-старому.

Объяснил, как будто я без него не могу переводить новые деньги на старые. Я ему сказал:

— Ты, дядь Федь, чужой карман для этой семьи, гуляй в свою комнату. Я знаю, что говорю.

Ольга Дмитриевна тоже опомнилась, начала говорить:

— За что ж столько?

Я бы мог ей ответить, что за человеческое достоинство, но я ничего не сказал. Я повторил:

— Пять рупий.

Они все растерялись, Ирка тоже растерялась, хоть и говорила с улыбочкой, и я тоже немножко, но держался.

— Пять…

Отдала.

Я ушел, а потом на меня тоска напала. Два дня носил я эту пятерку в верхнем карманчике пиджака, думал, потеряться может, а потом добавил всю получку за полмесяца и купил трубу в строе си бемоль. И самоучитель игры на трубе. Для смеха купил. Сначала у меня получалось одно змеиное шипение на самого себя, а потом я прочитал, что звук извлекается вдуванием струи воздуха в съемный чашеобразный мундштук, начал вдувать, и помаленьку получилось.

Соседи неделю терпели мои самоучения. А когда у меня начал получаться звук уже совсем чистый, стали жаловаться. Дядя Федя не выдержал, лично ко мне припожаловал.

У меня имеется звонок, а он стал кулаком стучать, думал, я за музыкой не услышу. А я слышу, только не знаю, что это он, и поэтому набираю побольше в легкие воздуху, как в самоучителе написано, и вдуваю в трубу без остатка, а сам тихонько говорю:

— Стучи, стучи, я тебе сейчас еще один музыкальный антракт сыграю.

Когда он всю мою программу прослушал, я открыл ему дверь. А он уже нагрелся до злости, спрашивает:

— Ты знаешь, где ты живешь?

Я, конечно, не люблю, когда у меня так спрашивают, говорю:

— Знаю. На улице Чайковского Петра Ильича, великого русского композитора.

А он:

— В общественном доме ты живешь.

Я думал, мы с ним лаяться начнем, а он вдруг остыл, замолчал и смотрит на меня и смотрит, как будто понимает чего во мне.

— Пустишь к себе в комнату или здесь разговаривать будем?

Я удивился, открыл пошире дверь.

— Пожалуйста, ковер постелен. У меня будет только один вопрос: чай поставить или кофе? Или, может, вы пьете томатный сок? Имеется в большом количестве.

Дяде Феде не понравилось, что я так веселюсь. Он отстранил меня, прошел в комнату, любопытствуя, спросил:

— Покажи.

— Чего?

— На чем играешь.

— На трубе… си бемоль.

Он взял трубу, повертел, заглянул внутрь.

— Си чего?

— Си бемоль.

— И на кой черт тебе нужна эта бандура?

— Повышаю… музыкальный уровень.

Постучал по ней пальцем, как будто арбуз выбирал, говорит:

— А не повышать не можешь?

Я пожал плечами:

— Вещь-то куплена.

Он похмурился, зачем-то отвернулся от меня, спрашивает:

— Про чай для балагурства завернул? Или всерьез?

— Так точно, — говорю, — всерьез.

— Ну, поставь.

За чаем он все время молчал, а я тоже не выскакивал. Когда ко мне по-хорошему, я душу из себя выну, на кусочки рафинадные поколю и в чай кину. Пей!

— Мешаешь нашей барышне заниматься. И другим тоже. Громко очень у тебя получается. Может, тебе закрыться в ванной? Табуреточку там поставить и сидеть упражняться.

— Не пойдет.

— Да какая тебе разница, где играть? Давай, ты сейчас закроешься в ванной, а я пойду на эту… как ее… на лестницу и послушаю. Может, не слышно будет?

Не хотел ему признаваться, но у меня само вырвалось:

— А может, я хочу, чтобы слышно было? Может, я на этой трубе о своем человеческом достоинстве дудю. Тогда как?

Он сразу перестал продвигать свое рацпредложение, стукнул меня по плечу.

— Дуди, парень!

Ирина Виноградова

1

На кухне Ирина застала идиллическую картину. Мать, сидя на маленькой круглой скамеечке, клейстером мазала полосы белой бумаги, разложенные на полу в несколько рядов, а сосед дядя Федя, занимавший третью комнату в квартире, брал намазанные ленты и заклеивал рамы.

— Приветик, — насмешливо сказала Ирина, — нашли сферу взаимного сотрудничества?

— Клеим вот, — подтвердил дядя Федя.

— Сейчас я, — сказала Ольга Дмитриевна, отодвигая банку с клейстером. — Очень хочешь есть?

— Ладно, подожду. Творите.

Она взяла из хлебницы сухарик и пошла, насмешливо похрустывая. И было немножко странно видеть, что вот она идет, такая худенькая, тоненькая до хрупкости и в то же время такая насмешливая, ироническая, что у Ольги Дмитриевны, женщины полной и сильной, давно уже не хватает духу погладить свою дочь по плечу…

— Ира, на кухне будем ужинать или здесь?

Ольга Дмитриевна была уже в фартуке и почему-то со стаканом в руке.

— Мне все равно, — сказала Ирина.

— Тогда я накрою на кухне, — она постояла, добавила: — Я хочу пригласить поужинать с нами Федора Петровича.

— Пригласи, он забавный дядька.

Ольга Дмитриевна спрашивала и боялась, что Ирина скажет что-нибудь обидное. Но дочь сегодня была доброй. Ольга Дмитриевна радостно засуетилась.

— Ты заметила, мы и здесь окна обклеили. Теперь у тебя будет тепло.

Ирина не заметила. Она спрыгнула с дивана, подошла к окну, попробовала пальцем подсохшую бумагу, продавила в одном месте ногтем.

— Он и здесь тебе помогал?

— Да.

— С какой стати он старается?

— Ни с какой. Просто хороший, одинокий человек.

Ирина внимательным взглядом посмотрела на мать, безжалостно улыбнулась.

— Хороший — это хорошо. Одинокий — плохо.

Ольга Дмитриевна растерянно заморгала глазами.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ты тоже у меня одинокая.

— У меня есть ты.

— И он!

Ирина с жестокостью маленькой, злой девочки показала рукой за спину, где в простенке между двумя окнами висел портрет генерала. И держала так руку, пока Ольга Дмитриевна виновато не опустила глаза.

— И он. — согласилась она.

Ужин получился скучным.

Ольга Дмитриевна опрокинула солонку и расстроилась. Вместо того чтобы собрать соль, отвернулась и вытерла фартуком глаза.

— Что такое? — удивилась Ирина.

— Соль рассыпала.

— Ну и что?

— К ссоре.

— Да с кем тебе ссориться? Дядь Федь, посмотри на этого самого миролюбивого человека на свете, который боится ссор. Сама подумай, с кем?

— В больнице с кем-нибудь. Новый врач — мальчишка, придирается. Или с тобой, чего доброго.

Она неуверенно улыбнулась и стала помогать дяде Феде собирать соль в солонку.

— Еще чаю налить? — спросила у Ирины.

— Нет.

— А вам, Федор Петрович?

— Чай пить — не дрова рубить.

«Глубокая мысль», — хотела сказать Ирина, но сдержалась, промолчала. Выбрала грушу, какую помягче, и, как бы подводя черту под ужином, сказала:

— Напилась, наелась, пошла в кино.

— Ира!..

— Что еще?

— Когда вернешься?

— Мама… Мы же договорились, что этого вопроса ты мне никогда не будешь задавать.

— Ладно, иди, я забыла.

Ольга Дмитриевна накрыла крышечкой чайник для заварки и сложила на коленях руки. Дядя Федя достал папиросы, но закуривать не торопился.

2

Ольга Дмитриевна тяжело поднялась, взяла из угла швабру.

— Пойду протру пол.

Дядя Федя двинулся за ней, положил ей сзади руку на плечо.

— Посиди, я протру.

И тут Ольга Дмитриевна поняла, что она не может больше молчать. Она не отдала швабру, тоскливо оперлась на нее и кивнула на портрет генерала…

Его история началась зимой сорок четвертого года. Оставив госпиталь, расположенный в Австрии, Ольга с маленьким ребенком возвращалась в Россию. Провожали ее хорошо. Главный врач госпиталя посоветовал и в мирное время не расставаться с белым халатом.

— Вы настоящая сестра, — сказал он, — настоящая сестра милосердия. Милосердия!..

Он любил повторять понравившееся слово. Подружка Ольги спряталась за спинами других сестер.

— От милосердия у нее и ребенок родился, — послышался оттуда ее насмешливый голос.

А когда подошло время садиться в машину, та же самая подружка, Нинка Синицына, обняла Ольгу и расплакалась.

— И чего это я, дура, реву? — вытирая слезы, спрашивала она. — Привыкла к тебе. Прямо к нему и поедешь?

— У меня кроме никого нет.

— А вдруг не примет?

— Что ты? Он же меня любит, — успокоила Ольга.

Нинка подержала сверток с ребенком, пока Ольга забиралась в кабину, передавая, заглянула в глаза Иринке, вкусно сосущей пустышку, сделала ей рожицу, по-детски картавя, сказала:

— Агуу! Путесествинница.

— Поехали, что ли? — неприветливо спросил шофер.

— Ага, пожалуйста, — сказала Ольга.

— Время-то сколько прошло, — все еще придерживая дверцу кабины, сомневалась Нинка.

— Год всего.

— Боюсь я за тебя, Ольга, уж больно ты и вправду милосердная какая-то.

Она захлопнула дверцу. Машина развернулась и выехала со двора.

Началась трудная, но радостная дорога в Россию.

Сойдя с поезда и оставив чемоданы в камере хранения, Ольга прямо с вокзала с ребенком пошла по адресу, написанному на конверте. Долго шла, город показался большим, это потом выяснилось, что он не такой уж большой. Да и шла-то, наверно, не той дорогой, которая ближе, а где-то в обход. А когда улицу нужную отыскала, вдруг застучало сердце: что-то случится, что-то случится. И случилось… Из ворот дома, к которому так долго шла, вывел он под руку другую женщину. Не сразу поняла Ольга, кто ему эта женщина, в первое мгновение, обожгла голову мысль, что прошел мимо, что не узнал. Крикнула, не помня себя:

— Петр!

Крикнула, а по сердцу — молнией — надежда на радость. Но радости не получилось. Он сразу подбежал, за плечо взял и молчит… Женщина тоже подбежала, со злобой посмотрела на Ольгу, на «сверток» и повисла на Петре.

— Ольга это, — виновато объяснил он.

— Не хочу знать никакой Ольги.

— Подожди, — попросил он.

— Не хочу. Я тебе законная жена, а не…

Неподалеку остановилась женщина с ведерком угля. К ней присоединился старик с палочкой, перешедший с той стороны улицы. Старший лейтенант замедлил шаг, остановился будто почитать газету, а на самом деле прислушивался к неожиданному уличному скандалу.

— Я ошиблась, — тихо сказала Ольга, — мы не знакомы.

Он снова взял ее за плечи.

— Ольга!

Она сделала шаг назад, освобождаясь от его рук.

— Я ошиблась…

— Ольга…

— Мы с вами не знакомы. Я ошиблась, понимаете, я ошиблась.

Она заплакала.

Жена Петра обрадовалась.

— Да, да, гражданочка, вы ошиблись.

Петр потянулся к Ольге, но женщина опять повисла на нем.

— Что ты к ней пристал? Видишь, незнакомая она тебе. Ошиблась. Да идем же, люди собираются.

А Петр потерянно тянулся к Ольге и все пытался откинуть уголок одеяла у свертка и взглянуть хотя бы вполглаза на дочь. Так и не сумел. Женщина увела его.

Ольга вернулась на вокзал.

Но ехать ей было некуда. В темном углу, на заплеванной семечками лавке, она перепеленала Иринку, покормила грудью и решила идти в военкомат.

О большом горе не надо говорить, оно на лице написано. Ольга даже не плакала, ей и так поверили.

Военком поступил по-военному, вызвал дежурного и приказал высвободить на время в правом крыле маленькую комнатку. Дежурный попался расторопный, уважительный, даже достал где-то старую ржавую кровать, матрац и два серых одеяла. Но и этого ему показалось мало, к вечеру он притащил фикус в треснувшей плошке и портрет какого-то генерала. Объяснил смущенно:

— Плошку надо будет потом перевязать, а портрет я сюда повешу для красоты.

Ольга благодарно кивнула.

Когда военкомат опустел, она заснула, не раздеваясь, положив сверток поперек кровати и свернувшись калачиком рядом. Ночью Иринка разбудила ее, раскричалась, никак не хотела успокаиваться.

Ольга взяла дочь на руки, стала ходить по комнате, укачивать. На какое-то мгновение она забывалась, и ей начинало казаться, что она себя успокаивает, себя укачивает, баюкает свое горе.

— Не плачь, а-а-а! Не плачь, не плачь, будет у нас папа, — бу-у-у-дет. Лучше этого будет папа. Не плачь. Не старший лейтенант будет, генерал будет. Вот такой, — она подошла к портрету Баграмяна, — вот такой. Вот наш папа… Вот.

Ирина заснула, но Ольга еще долго ходила по комнате и укачивала, укачивала, вполголоса приговаривая, что будет папа, будет.

Этой песенкой Ольга баюкала себя, а привыкла к песенке Иринка.

Прожили они в военкомате больше месяца. А когда появились свои стены, Ольге стало недоставать портрета. Она пошла в книжный магазин, но там, как назло, Баграмяна не оказалось. А Иринка тоже лупила глазенками по голым стенам, словно разыскивала портрет «нашего папы».

И тогда судьба подсунула Ольге фотоателье. Ей нужно было сфотографироваться на паспорт. Она пришла днем, когда меньше народу. Народу, действительно, оказалось мало, а когда ушла старушка с внучкой, и вообще никого не осталось. Фотограф, юркий угреватый парень с потными руками, сам выписывал квитанции и сам фотографировал. Он усадил Ольгу против небольшого белого экрана и долго на нее смотрел, словно собирался съесть.

— Мне на паспорт, — сказала Ольга.

Он неохотно отошел к фотоаппарату, повозился, сказал:

— Внимание!.. Минуточку, еще раз!.. Все!..

Но он ошибся: это было не все. Встав со стула, Ольга спрятала квитанцию в сумочку, спросила:

— Когда прийти?

Фотограф хотел грубовато ответить, что в квитанции все написано, но посмотрел на ее смущенно застегивающие сумочку руки, на круглое доброе лицо с робкими губами и пошутил:

— Сегодня вечером.

— Вечером? — удивилась Ольга. — Во сколько?

Фотограф решил: шутить так шутить.

— В девять часов… У кинотеатра «Победа».

Ольга опустила глаза и неожиданно сказала:

— Ладно.

— Придете? — не поверил он.

— Приду.

Не подняв глаз, она пошла к выходу. Фотограф засуетился, побежал открывать дверь и, уже когда она была на улице, крикнул:

— В девять часов… У кинотеатра «Победа»… Я буду ждать.

Ему хотелось для верности еще что-нибудь добавить убедительное, но добавить вроде бы было нечего больше.

И она пришла. Жора Дорожкин, не очень популярный у женщин, не знал, какому чуду приписать такую неожиданную удачу. А Ольга сразу же спросила:

— Вы можете делать портреты?

Жора Дорожкин не без основания считался отличным фотографом, он самодовольно усмехнулся, стал перечислять по пальцам:

— Художественные, с цветным оформлением, для паспарту, с маленькой фотографии, с оригинала, какие угодно.

Он стал рассказывать, как в прошлом году с одним напарником ездил по деревням, делал бабкам портреты, и сколько они со своим другом на этом деле заработали. А Ольга шла рядом и думала об Иринке. Девочка начала говорить, и первое слово, которое она произнесла, было не мама, а папа. В этом Ольга сама виновата, все время твердила ей про папу, а ребенок что слышит, то и повторяет. «Нет, нельзя, чтоб у Иринки не было отца», — с отчаянием думала она. Мельком вспомнила свое детдомовское детство, два тоскливых прочерка в графе родители, и губы сами складывались в беззвучное слово «нельзя». У Иринки должен быть отец, живой или мертвый. И если не получилось, чтоб живой, пусть — мертвый. Сейчас такое время, что у многих отцы мертвые, погибли на фронте. Так пусть же и у Иринки отец погибнет на фронте.

В кинотеатре Жора обнял Ольгу за плечи, она не отстранилась, но, улучив минуту, жарко спросила:

— Сделаете мне портрет?

— Твой? — шепотом спросил он.

— Нет, один портрет.

Вместо ответа, показывая этим, что готов для нее на все, он крепко прижал ее к себе.

Через неделю, посмеиваясь, Жора принес на свидание свернутый в трубку «портрет» генерала Виноградова, портрет отца Иринки.

— На́ твою картину, — сказал он, — как просила: лицо дядьки моего, он уже покойник, а мундир живого генерала, я его в прошлом году фотографировал для газеты. Соединил так, что ни одна экспертиза не разыщет шва. Только зачем тебе все это, а?

— Надо… Спасибо, — сказала Ольга.

Так и появился на свете этот необычный портрет. Сначала он ей нравился, а потом, когда Иринка подросла, Ольга поняла, что Жора перестарался: слишком много орденов и медалей было на мундире и даже одна Золотая звезда. Ирина не уставала спрашивать, за что отец получил этот орден, за что эту медаль, а эту?.. Приходилось срочно выдумывать несуществующие подвиги. И когда про все ордена и медали и про Золотую звезду было рассказано с мельчайшими подробностями, перед впечатлительной девочкой встал во весь рост необыкновенный человек. Подрастая, дочь требовала новые подробности и не только о войне, но и о мирных днях отца.

— Какой он был в такие часы? — спрашивала Ирина.

— Ну, какой, какой, — приходила в отчаяние Ольга, — я не знаю… Штатский, как чайник.

Это «штатский, как чайник», сказанное от растерянности, очень понравилось Ирине. Человек, созданный для мирной жизни, штатский, как чайник, совершал в небе такие подвиги. Это прибавляло к его образу очень важную человеческую черточку.

Год за годом все ярче разгорался ореол святости над портретом. И уже не Ольга, а сама Ирина возносила его все выше и выше на пьедестал славы, разжигая свое самолюбие в призрачных мертвых лучах.

…Ольга молчала почти двадцать лет. И вдруг, опершись на швабру, рассказала все Федору Петровичу, рассказала о том, о чем собиралась молчать всю жизнь. Он встал с дивана, отнял у нее швабру, бросил на пол, грубовато наклонил ее голову. Голова припала к его груди, и на руку Федору Петровичу, продубленную огнем литейки, упала слезинка. Сросшиеся у переносицы брови дернулись, и он сказал беспомощно:

— Ну, ну!

Крепко обняв друг друга, они стояли спиной к третьему собеседнику, к портрету. Чистое стекло над их головами зловеще поблескивало. Портрет все еще продолжал произносить свой двадцатилетний трагический монолог молчания.

Они проговорили до двенадцати ночи. Звонок прозвучал неожиданно. Ольга вздрогнула, отстранилась.

— Это Ирина, — сказала она.

Федор Петрович взял ее ласково за плечи и мягко, но требовательно повел в свою комнату. Плотно прикрывая дверь, объяснил:

— Тебя нету дома.

Ирина ворвалась веселая, нетерпеливая. Не нагибаясь, скинула одну туфлю, другую. Небрежно поинтересовалась:

— А где мама?

— На дежурстве.

— Она же сегодня выходная.

— Вызвали.

Под утро пошел дождь. Осень. В шесть часов дядя Федя уже проснулся. Рядом с ним лежала женщина. Дядя Федя хотел спустить ноги на пол, чтобы не потревожить Ольгу, но, повернувшись, увидел, что она приподнялась на локте и тревожно смотрит родными глазами.

— Ты не спишь? — спросил он.

— Давно.

— Я сейчас встану, а ты лежи.

— Я тоже рано встаю.

— Лежи.

Дядя Федя с грубоватой ласковостью накрыл ее одеялом до подбородка и придавил к кровати. Ольга высвободила одну руку, погладила пальцем его брови.

— Говорят, у кого сросшиеся брови, тот счастливый человек. Ну, какой же ты счастливый?

— Теперь буду счастливый.

— Ох, не знаю.

Дядя Федя пошел умываться.

Вернулся он с туфлями Ирины, показал Ольге.

— Надо отнести к сапожнику.

Ольга взяла туфлю, покрутила, согласилась:

— Да.

— Я отнесу.

— Что ты? Я сама, — запротестовала она.

Он сердито на нее посмотрел, он даже взмахнул рукой, чтобы объяснить, почему хочет сам отнести, но не сумел то, что чувствовал, высказать словами, и еще более сердитым голосом повторил:

— Я отнесу.

Ольга незаметно смахнула слезинку на подушку. Она тоже хотела бы ему столько сказать, но не стала ничего говорить, побоялась расплакаться от счастья.

И только потом, через полчаса, когда он уже завернул туфли в газету и собрался уходить, спросила:

— У тебя никогда своих детей не было?

Дядя Федя помрачнел, отвернулся к шкафу, чтобы достать рубашку, сказал:

— Были… Девочка… Маленькой еще утонула и реке.

Он ушел. А Ольга Дмитриевна стала прибирать в его комнате, бережно прикасаясь к каждому предмету.

3

— Что ты делаешь? — спросила Ирина, входя в комнату.

— Тебя жду, — спокойно ответил Игорь.

— А я и забыла, что ты у меня тут сидишь, — она поправила свитер, обернулась, — ну, я готова. Куда пойдем?

— В кино.

— Опять в кино? Не хочу.

— Почему?

— Там народу тьма.

— Пробьемся, хотя бы на балкон.

— Не в кассе много, а в зале.

Игорь не понял.

— Ну и пусть.

— Не хочу, чтоб какая-то лысина сидела впереди и отсвечивала.

— Почему именно лысина?

— Ну не лысина.. Какая разница?

Игорь понял, согласился. Но тут ему в голову пришла одна оригинальная мысль.

На бульваре Танкистов под кленом сидела на корточках девчонка лет пяти в красном пальто и подбирала листья. На голове у нее красовалась зубчатая корона из кленовых листьев, нос замерз, покраснел, она шмыгала им беспрестанно и беспрестанно вытирала рукавом. Игорь показал Ирине на девчонку в желтой короне.

— Королева осени…

— Королева гриппа…

Ирина капризничала, но все-таки шла.

До начала сеанса оставалось пятнадцать минут.

Когда подошла очередь, Игорь глубоко всунул в узенькое длинное окошко кассы голову:

— Девушка…

Молоденькая смешливая кассирша с челочкой прыснула, глядя на свернувшееся в трубочку ухо.

— Девушка, пожалуйста, двенадцать билетов, только я вас очень прошу, не вдоль, а поперек.

Кассирша, уже приладившая линейку, чтобы оторвать двенадцать билетов, задержала привычное движение рук.

— Как это? — не поняла она.

Перед ней лежал план кинозала, испещренный беспорядочными крестиками. Игорь выпустил из руки деньги и потянулся указательным пальцем к плану. Окошечко не подпустило его близко к столу, и палец повис в воздухе над планом, но все-таки, при желании, можно было понять, что он хочет.

— Вот так… — он прочертил в воздухе линию перпендикулярно экрану, — два места в одиннадцатом ряду, а остальные места чтоб все были в затылок друг другу. Понимаете?

У кассирши появилось официальное выражение на лице.

— Гражданин, мне некогда с вами шутки шутить.

— Я не шучу, — умоляюще сказал Игорь. — С вами я не шучу, я хочу подшутить над своими товарищами из института. Понимаете?

Он заговорщически улыбнулся, изображая веселого шутника. За спиной у Игоря послышалось недовольное ворчание очереди. Какой-то юркий старичок пытался оттеснить Игоря от окошечка плечом, но Игорь изо всех сил уперся ногами в пол.

— Понимаете? — заигрывающе повторил он.

Девушка хотела еще пуще нахмуриться, но вдруг снова прыснула, ей представилось, как десять человек, пришедшие вместе, расходятся по разным рядам и садятся в затылок друг другу.

— Понимаете? — с надеждой спросил Игорь.

Она поняла. Крестики быстро побежали по плану от первого ряда к десятому, и Игорь получил в руки двенадцать необычных билетов, где одинаковыми были места, а ряд на каждом билете был другой. На прощание девушка строго на него посмотрела:

— Только предупреждаю, гражданин, первый и последний раз.

— Да, спасибо.

Игорь попятился от окошка, движением головы закинул назад и уложил на место сползшие ему на глаза длинные, прямые волосы, мимоходом извинился перед очередью:

— Извините.

Очередь от него величественно отвернулась.

Ирина ждала около закрытого книжного киоска. Она стояла, заложив руки за спину, и разглядывала журнал «Советская женщина».

На мгновение Игорь подумал о том, что двенадцать билетов в кино — это двенадцать великолепных обедов в институтской столовой. Тоскливо заныло в желудке.

— Взял? — равнодушно спросила Ирина.

— Да.

Она вздохнула.

— Я надеялась: тебе не достанется. Ну, ладно.

Они вошли, когда прозвенел третий звонок.

Опоздавшие зрители заняли свои места, погас свет, и тут Ирина увидела, что впереди нее до самого экрана никого нет: ни одного человека, ни одной кепки, ни одной лысины. Плотную массу зрителей словно разрезали в этом месте на две части. Игорь сидел рядом и терпеливо ждал, когда она удивится. Ирина медленно повернула к нему голову. Он разжал руку и молча показал билеты.

— Что? — не поняла Ирина.

— Двенадцать… Двенадцать билетов взял… специально, чтоб без лысин.

Вдруг поняла. Потрогала билеты и с благодарностью, которую в себе не подозревала, сжала руку Игоря.

Сзади кто-то возмущенно стукнул сиденьем стула, и послышалось пронзительное стариковское шипение.

— Перестаньте шептаться, молодые люди.

— Тише!

— А я говорю, чтоб они тише.

— Вы — сами тише.

Ирина ехидно засмеялась.

На экране двенадцать рассерженных мужчин мучительно доискивались истины.

Выпустив руку Игоря, Ирина сидела, царственно откинувшись на спинку кресла. Ей нравилось, что впереди никого нет. Ей нравилось владеть миром.

4

Ирина стояла у окна в коридоре на четвертом этаже и смотрела сверху на институтский двор и дальше на улицу. Неясные огни вечерней улицы тускло дробились, расплывались на запотевших, испещренных накрапами и потеками стеклах. В окно почти ничего нельзя было разглядеть на неосвещенном дворе, кроме деревьев и оштукатуренного высокого пьедестала в центре клумбы. Этот пьедестал соорудили еще в прошлом году под памятник А. С. Макаренко, но статую так до сих пор почему-то и не привезли.

Ирина уперлась локтями в широкий подоконник, прижалась коленками к теплым деревянным решеткам, загораживающим батареи центрального отопления. Тепло, исходящее от батареи и от нагретого дерева, источающего запах сосны, обволакивало, завораживало, не отпускало на улицу, где моросил дождь. Было только очень скучно в длинном пустом коридоре.

Игорь стоял сзади, чуткий, тактичный, наморщив лоб и старательно приглаживая волосы, объяснял, почему задержался в аудитории. Но Ирина на все его объяснения отвечала:

— Ты меня не ждал.

— Меня задержал профессор.

— Ты меня не ждал.

— Перестань капризничать.

— Не ждал. И я здесь стою не из-за тебя, а просто потому, что мне нравится.

— Зачем ты это говоришь? Ты же знаешь, что я всегда жду тебя с упорством памятника.

Но Ирине нравилось капризничать. Она смотрела в окно и, повиснув локотками на подоконнике, раскачивалась.

— Ты мне не веришь? Хорошо, — сказал он. Повернулся и, не торопясь, даже нарочито замедляя шаг, пошел к лестнице. Ирина с любопытством следила за ним. Но он ушел, и любопытство сменилось сначала удивлением, потом раздраженностью, потому что Ирина осталась одна. И вдруг она увидела его. Сначала мельком обратила внимание, что на неосвещенном институтском дворе появился силуэт, потом, приникнув к окну и загородившись руками от света в коридоре, разглядела, что в центре клумбы на высоком пьедестале стоит какой-то человек в пальто и шляпе. Игорь! Он стоял, подняв воротник, выпрямившись во весь рост, стараясь спрятать и руки, и плечи от дождя под шляпой.

Ирина расхохоталась.

Из дальней аудитории вышли две девицы в очках. Громко разговаривая о том, что обалдели от занятий в лаборатории, и о том, что на улице дождь, они миновали Ирину. Одна из девиц свернула к соседнему окну, влипла в стекло очками, сказала равнодушно:

— Не перестал, — и вдруг ее голос надломился от удивления. — Смотри, Макаренке памятник поставили.

Вторая девица влипла в окно рядом.

— Где?

— Вон.

С минуту длилось изумленное молчание. Девушки сами себе не верили.

— Да это какой-то парень, — неуверенно сказала вторая.

— Чего он будет там стоять в дождь, — возразила первая.

Игорь взмахнул рукой, поправил шляпу. Девицы засмеялись.

— Пошли скорей, посмотрим.

Они заторопились вниз.

Через некоторое время появились в аллее, медленно прошли мимо клумбы. Потом, видимо, одна из них что-то сказала, они оглянулись на Игоря, засмеялись, еще раз оглянулись и побежали на улицу к троллейбусной остановке.

Игорь не обратил на них никакого внимания.

То, что он делал сейчас, было необычно, оригинально, не похоже на поступки других ребят института да и вообще на всех других людей. Он стоит под дождем на пьедестале, он — памятник любви. Он, человек с сильной волей, поставил себя здесь во имя всех Джульетт мира. Еще пятнадцать минут назад он был живым теплым человеком, но уже сейчас он превратился в камень: в гранит, в мрамор. Он будет стоять здесь, пока на придет Ирина и не прикоснется к нему, не оживит. Он будет стоять здесь под дождем, под градом, он будет стоять, даже если пойдет снег, до тех пор, пока Ирина не попросит его спуститься на землю.

Ирина ждала, когда ему надоест мокнуть, но он все стоял и стоял. Разозлившись, она достала из папки книжку «На балу удачи» — мемуары французской певицы. «В конце концов над ним каплет, а не надо мной», — подумала она. И ей действительно удалось вчитаться в книжку. Она забылась на полчаса, с удовольствием следя за тем, как уличная певичка мом Гассион становилась великой Эдит Пиаф.

Через полчаса, вспомнив, что она находится не в зале Шайо, а в институтском коридоре, Ирина посмотрела в окно и увидела, что Игорь по-прежнему стоит и мокнет. Читать ей расхотелось. Она мило подперла подбородок рукой и стала смотреть в окно на силуэт «памятника».

Фонарь на троллейбусной остановке горел ровно и тоскливо. Он освещал часть ограды, два дерева, черную клумбу.

Во всех углах двора таились серые тени. Фонарь не разгонял их, а лишь сообщал всему холодный блеск осени. Крупными капельками блестел пьедестал, блестела одежда Игоря, блестела темная зябкая листва деревьев. Ирина даже разглядела небольшую лужу около клумбы, в которой плавали, поблескивая, листья.

Ирина сдалась первая. Она вышла из подъезда под козырьком и, отвернув лицо от дождя, от клумбы, от Игоря, небрежно сказала:

— Ну, хватит… Я хочу домой.

Володька-Кант

Я заболел… Из-за трубы. Дядя Федя сказал мне, я сделал выводы и говорю Генке Морозову:

— Генка, ты в частном доме живешь, дай мне возможность заниматься.

Он, конечно, сказал, что не против помочь товарищу, но, дескать мать — отсталый в музыкальном отношении человек.

Я ему говорю:

— У вас сарай есть?

— Есть, даже погреб есть.

В погребе, если играть, ничего не слышно. Он помог мне оборудовать эстраду на бочках. Все довольны были. И я тоже. Между прочим, очень уютно получилось, когда мы доску на бочки положили. Я на эту доску сел, ноги свесил, самоучитель игры на трубе на колени положил и выдуваю разные мелодии. Выдую, а в перерывах опущу руку в бочку, достану солененький помидорчик — сжую. И дожевался на свою шею. Утром проснулся от неожиданного неудобства, смотрю, а у меня шея распухла. С этим небольшим неудобством я не захотел в поликлинику идти, пошел на работу. Думаю, железо буду резать, искры будут лететь: тепло, хорошо, согревающий компресс. А получилось, что к вечеру второе неудобство нажил, на вторую сторону распух. Раньше я мог шарфом три оборота с половиной вокруг шеи дать, а тут только три получилось. На пол-оборота увеличилась за одни неполные сутки. А что делать — вопрос?

Градусник под мышку сунуть — это я могу. Сунул, сижу. Смотрю, а он прыг-скок — тридцать девять с половиной. Положил я его на место и плюнул. Не для того плюнул, чтоб насорить, а с досады. К чему, спрашивается, мне такая температура?

Думаю: что делать? Опасно, когда у человека столько градусов в теле. До утра неизвестно что будет, надо кому-нибудь сообщить, что у меня температура. У Генки Морозова нет телефона, но зато у его соседа, полковника в отставке, есть. Пальто надел, шапку надел, пошел вниз по лестнице к Татьяне Осиповой по телефонному вопросу. В водке сорок градусов и во мне сорок, иду шатаюсь, как от водки. В дверь стукнул, Юрка Демонов открыл. Говорю:

— Здорово!

Отвечает:

— Здорово!

— Татьяна дома?

Она сама услышала, выглянула:

— Кто меня спрашивает?

Я говорю:

— Можно от вас позвонить?

Она:

— Пожалуйста.

Прохожу в комнату, шатаюсь, конечно. Она заинтересовалась, отчего я шатаюсь.

— Ты что-то не в себе, по-моему? Аа-а-а? Куда ты собираешься звонить?

— В Красный Крест, — говорю.

И в шутку, и вроде всерьез.

— Зачем? — спрашивает.

— Поздравить хочу их со столетием. Им в апреле тысяча девятьсот шестьдесят третьего года сто лет исполнилось.

— В апреле… А сейчас какой месяц?

— Ну и что ж, я ж их не поздравлял еще.

Сам шучу, а сам еле стою, а телефон все никак не соединяется. Полковник в отставке с кем-то там разговаривает, и мне достаются одни короткие гудки. Татьяна цап меня рукой за лоб, пощупала, сделала открытие.

— Да ты больной, парень!..

— Не отрицаю, — говорю, — для того и телефон понадобился.

— Ты же совсем больной.

Отняла у меня трубку. Я, конечно, не сопротивляюсь, ее телефон, что хочет, то и делает. Пожалуйста. Идти по лестнице заставила. Я говорю: с моим удовольствием, хоть на крышу. До крыши мы не дошли, я живу на шестом этаже. Первый раз она у меня в гостях оказалась. Я ей стул по-кавалерски предлагаю, интересуюсь про чай и томатный сок. Она мне:

— Какой же ты глупый, парень. У тебя какие-нибудь, таблетки есть? Аспирин, сульфадимезин?

— Не употребляю.

— У меня тоже нет. Что же мне с тобой делать, парень? В аптеку придется идти.

Я тоже понимаю, что без таблеток теперь не обойдешься, но сопротивляюсь для приличия:

— Не надо. Я так оклемаюсь.

— А температура какая? Мерил?

— Мерил… Некоторая.

Она увидела градусник на столе, взяла, а он нестряхнутый лежит, посмотрела, а там тридцать девять с половиной. Я на кровать сел, к грядушке прислонился, вижу, она на меня по-странному смотрит, признался:

— Ну, ладно, давай с тобой натуральный обмен совершим, не как при феодализме. Ты мне в аптеку сходишь, а я тебе патефон починю. Серьезно. Техника все-таки. У нас с матерью тоже патефон был. Только я его на хлеб обменял, когда один остался.

Татьяна не согласилась.

— Давай, — говорит, — лучше сделаем не как при феодализме, а просто по-человечески. Я в аптеку схожу, а ты разденешься и ляжешь. Молока у тебя, конечно, нет?

Она ушла, а мне уже совсем не до смеха. Даже задумался. Если, например, когда-нибудь меня совсем не будет, трамвайное движение остановится или нет? Не остановится. И какое я вообще к людям отношение имею? С какой стати она для меня бесплатно в аптеку должна ходить? Не должна вот, а пошла. Приятно. Дядя Федя тогда душевность проявил — тоже приятно было.

Она пришла с таблетками и молоко в кружке принесла. На кухне поставила греть, прямо совсем меня в неудобное положение поставила. Таблетки распечатала, говорит:

— Чудной ты, парень, глотай!

Я, конечно, в такой момент не то что таблетку, я не знаю что… колесо от автомобиля проглотил бы. Говорю ей:

— Если тебе где какой выключатель нужно поставить, ты только скажи, сделаю бесплатно. Или если в какой схеме что ковырнуть нужно, ты только скажи. Ковырну бесплатно, и будет работать с гарантией, хоть фирму ставь «made in USSR».

— Ты лучше у себя вот здесь бесплатно ковырни, — сказала она. И показала на мою голову.

Молоко притащила горячее, я уже хотел его пить, а она сообщает мне вдруг новость:

— А молоко, между прочим, я взяла в пятой квартире.

Сказала, а сама улыбается. Я сначала не догадался, трудно при температуре соображается. Думаю, кто это там живет, в пятой квартире? Она не дождалась, когда я вспомню, говорит:

— У Ирины Виноградовой взяла.

— Не буду пить.

— Почему?

Я отказался, и все дела.

— Да ты что… парень?

— Не буду, и все!

И я не стал пить, хотя она потом и уверяла, что у Ольги Дмитриевны взяла, и все такое прочее.

Татьяна Осипова

1

С Анатолием Беловым она познакомилась еще в Москве. Анатолий заканчивал Щукинское училище и собирался остаться в столице. Он ходил по Москве хозяином в пальто нараспашку, без шапки, любил надевать очки в строгой оправе, которые придавали его лицу, как он говорил, «завершающий блеск». Впрочем, очки ему и в самом деле были прописаны врачом от близорукости. Без очков его лицо становилось милым и беспомощным, что вводило в заблуждение многих женщин, которые, опять же по его словам, теряли бдительность и переставали замечать в нем хищника. За что и расплачивались.

За Татьяной он приволокнулся совершенно неожиданно. Пошел провожать, и она не заметила, как очутилась у него под распахнутым пальто. С ним было весело и хорошо. А главное, легко. Он не скрывал своих намерений и говорил, посмеиваясь, что любой девушке с ним будет хорошо ровно столько времени, сколько она этого захочет.

— Да? — сказала Татьяна. — А любовь? Что ты думаешь о любви?

— Ничего не думаю, — ответил он. — А что?.. Я еще для этого слишком молод. Любить самому — это участь стариков. Пусть они и любят, а я предпочитаю, чтоб любили меня.

В тоне было что-то ужасно оскорбительное для некрасивой девушки, какой себя считала Татьяна. Он хотел ее поцеловать и, когда она отстранилась, равнодушно поинтересовался:

— У вас что, поцелуи не проходили?

— У меня уже есть тут один парень. Поэтому, если ты мне ничего другого предложить не можешь, вряд ли нам стоит целоваться, — небрежно сказала Татьяна.

На том и расстались.

Поцеловались они через два года, когда Анатолий приехал в театр, где Татьяна начинала свой третий сезон. Встретились на проходной, обнялись по-дружески, чмокнули друг друга в щеку. Подошла Кира, взяла его под руку, вытащила у него из кармана конфету, зашуршала бумажкой, разворачивая. Анатолий был вторые сутки в городе. «И, как видно, не скучал», — подумала Татьяна.

— Удивляюсь, — улыбнулась она.

— Чему?

— Моя подруга уже знает, где у тебя что лежит.

— А… Конфеты… Хочешь?

Татьяна не отказалась. Анатолий достал и для себя одну. Они сжевали по карамельке.

— Ну, а ты как? — наконец поинтересовался он. — Замуж не вышла?

Татьяна пожала плечами и, стараясь напомнить ему тот разговор в Москве, ответила:

— Есть тут у меня один парень. Художник наш, Николай. На этот раз, — она грустно усмехнулась, — на самом деле есть. А ты все тот же? Не состарился на столько, чтобы научиться любить?

— На столько не состарился, — он обнял Киру за плечи, — а немножко состарился.

2

Выходной день тянулся для Татьяны бесконечно долго. С утра и до девяти часов вечера она читала старую, изрядно потрепанную книжку, одну из тех, за которыми почему-то устанавливается очередь и которые дают только на один день или на один вечер. У этой книжки кроме перечисленных достоинств не было обложки и первых семнадцати страниц.

Прочитав, Татьяна со вздохом положила книжку на диван и позвонила Кире. К телефону подошла ее мать.

— Нет, это не Кира, — кокетливо прощебетала она.

— А Киры нет?

— Они пошли с Анатолием в магазин купить чего-нибудь к чаю.

— С Анатолием?

— Да. Смотрели телевизор, а потом захотели чаю, а у меня ни кусочка торта, ничего, как на грех. Так неудобно.

— Когда придет, скажите ей, что она может забрать книжку. Я прочитала.

Татьяна торопливо положила трубку, потому что зазвонил звонок в коридоре.

На лестничной площадке стоял Анатолий Белов с коробкой торта. Он сделал страшное лицо и попросил:

— Спрячь меня.

Татьяна запахнула халатик.

— От кого?

— За мной гонятся.

— Кто?

— Кира с тапочками.

— С какими тапочками?

— В которых перед телевизором надо сидеть.

Сняв пальто и спрятав в карман пиджака очки, Анатолий весело рассказывал, как было дело. Он выбил два чека: в гастрономический отдел и в кондитерский, Кира пошла брать вино, а он торт. И вдруг внутренний голос ему подсказал: «Анатолий, не пора ли тебе сбежать? А если пора, то не делай из этого трагедии, а делай юмор…»

— Жалко только, что она пошла за вином, а я за тортом, — засмеялся он, — надо бы наоборот. Но ведь я не знал, что осмелюсь прийти сюда.

В глазах его еще блестели искорки смеха, но он говорил уже серьезно.

— Я не ожидала, что ты придешь, — растерянно сказала Татьяна.

— Я и сам не ожидал.

— Тебе не следовало…

— Почему?

— Я не знаю. И что мне делать с тобой — не знаю.

— Чай пить со мной, что ж еще делать? Не пропадать же торту?

— Но у меня и чайника нет. Старый распаялся, нового еще не купила.

Она беспомощно улыбнулась, и на его губах заиграла ответная улыбка, готовая в любую секунду разразиться безмятежным смехом, если она только этого захочет и не будет делать трагедии из простых человеческих отношений.

— Ну, чего ты улыбаешься, победитель? — спросила Татьяна.

Он взял ее за руки.

— Ага, сдаешься?

Резко зазвонил телефон. Татьяна посмотрела на гостя, на аппарат, взяла трубку.

— Слушаю.

Звонила Кира.

— Иду, — сообщила она.

— Куда?

— К тебе.

— Зачем?

— Но ты же звонила, — Кира была удивлена, — сказала, что прочитала.

Татьяна повернулась вполоборота к Анатолию, чтобы он по глазам не догадался, что она разговаривает с Кирой.

— Не надо.

— Что не надо? Приходить?

В голосе Киры чувствовалось раздражение.

— Да.

— Ты не одна?

— Да.

— С Николаем?

— Нет.

— А с кем?

«А почему я должна скрывать, — подумала Татьяна, — пусть отгадает, если сумеет».

— Ты ужаснешься.

— Неужели с Морковкиным?

— Нет.

— С Юркой-виолончелистом?

— Нет.

И она тоже верит во всех этих Морковкиных, подруга называется! А у нее никого не было, кроме Николая, никого. Да и Николая не было. Это только казалось, что он был, а на самом деле его тоже не было.

Киру подстегивало раздраженное любопытство.

— На какую букву? — спросила она. — Начинаю по алфавиту: «А»?

— Да.

— На букву А?!

— Да.

— Анатолий?

— Да, — сказала Татьяна.

— С каким Анатолием? Я знаю только одного Анатолия. — Голос ее все еще был достаточно спокоен. — С Анатолием Беловым?

— Я говорила, что ты ужаснешься…

Телефон захлебнулся гудками: Кира положила трубку. Анатолий стоял спиной к Татьяне, разглядывая полочку с книгами.

— Кто это звонил? — опросил он.

— Подруга… Пожелала спокойной ночи.

— Из твоего разговора с подругой я понял, что ты знаешь только слово «да» и не знаешь слова «нет».

— Да, — грустно сказала Татьяна.

По его голосу она не поняла: догадался он, что она говорила с Кирой, или не догадался?

— Ну, Толя, — вздохнула она, — выкладывай начистоту, какие у тебя появились основания прийти ко мне. Ты ведь не просто так пришел?

— Нет.

— Что-нибудь изменилось в твоей философии?

— Дай твою ладошку.

Татьяна протянула ему руки.

— Выбирай любую.

— Тогда я возьму обе.

Он забрал обе ладошки, сложил их вместе. Татьяна молчала, грустно глядя на руки.

— Ты все тот же. — Она отвернулась, взгляд ее упал на календарь, висящий над диваном-кроватью, она оторвала один листочек.

— Таня!

— Ну что? Как говорится, свечей не надо, горят неоновые огни, так, что ли?

Анатолий подошел к ней совсем близко, хотел что-то сказать, но только застегнул на ее халатике верхнюю пуговицу и вышел.

Татьяна поправила статуэтку Дон Кихота на тумбочке, пробормотала смущенно;

— Ушел… Оставил меня одну с Дон Кихотом… Ты ведь настоящий мужчина из Ламанчи? Вынимай шпагу и коли каждого, кто попытается проникнуть ко мне…

Взбила подушку, но лечь не успела: зазвонил телефон.

— Да, — ответила Татьяна на всякий случай бесстрастным голосом.

— Потаскушка ты, Танька.

До сознания не сразу дошло, что это говорит Кира. Облаяла, но трубку не бросает, ждет ответа.

— Ты так считаешь?

— Все! — обрезала Кира.

Нет, не все. Татьяна со злостью рванула диск, словно сам телефон ее оскорбил.

— Зяброва, я хочу у тебя спросить, ты знаешь, что значит это слово?

— Знаю.

— В словаре Даля смотрела?

— Не понимаю, зачем ты оправдываешься?

Чувствуя, что вот-вот не выдержит и расплачется, Татьяна медленно проговорила:

— Я не оправдываюсь, а хочу тебя немножко просветить… «Потаскушка» — это женщина, которая потоскует, потоскует, а потом ложится спать одна.

— Алло!

— Иди к черту!

Телефон тут же зазвонил. Татьяна накрыла его подушкой и даже придушила немножко, чтоб замолчал. Но придушенный голос телефона еще долго не давал ей спать.

3

Татьяна очень часто думала об Анатолии. Думала о нем, а вечерами, когда становилось тоскливо одной, звонила Николаю.

Вот и сейчас. К телефону подошла какая-то женщина с писклявым голосом, наверное сестра. Татьяна молчала и думала: повесить трубку, что ли, и набрать номер еще минут через пять? На том конце заволновались:

— Алло! Алло! Алло!

— Репина можно к телефону? — спокойно спросила Татьяна.

— Какого Репина?

— Ну, не Илью Ефимовича, разумеется…

— У нас нет никакого Репина.

— Ну, тогда Николая Семеныча, художника драматического театра, пожалуйста, будьте любезны, позовите к телефону, — «Черт бы вас побрал», — добавила она про себя.

— Кто просит?

«Железная женщина», — подумала Татьяна и решила ей не уступать.

— А кто со мной говорит?

— Кто просит Николая?

За такую настойчивость памятники можно ставить. Все равно ты, голубушка, так просто ничего не узнаешь.

— А кто со мной говорит?

— Сестра Николая. Вас это устраивает?

— Вполне.

— Ну, кто же просит Николая?

— Любовница Николая.

— Что-о-о? Мама!!

«Мама», — передразнила трубку Татьяна. До сорока лет все кричит «мама, мама». А что делать тем, у кого нет мамы? Ладно, пусть берет трубку, поговорим и с мамой. Но к телефону подошел Николай.

— Алло? Что ты ей сказала?

— Что ты мой любовник.

— Зачем?

«Ух, как разъярился, — с удивлением подумала Татьяна. — Задела его целомудренную сестричку, старую деву».

— Зачем? Не понимаю, чего ты стесняешься? Я твоя любовница, и твоя дорогая сестричка прекрасно знает об этом. И вообще, и в театре, везде. У нас же с тобой вполне официальная связь.

— Никто ничего не знает, по крайней мере, у меня дома.

— Да-а?.. Интересно, как ты объясняешь свое отсутствие по ночам.

— Я с восемнадцати лет езжу на этюды. Иногда остаюсь ночевать. Там!!!

«Там» он произнес с тремя восклицательными знаками.

«Он иногда остается ночевать «там», а я ему кладу подушку здесь».

Татьяна опустила руку с трубкой вниз и с минуту задумчиво постукивала ею по коленке. Трубка верещала карликовым голосом, но слов разобрать было нельзя, да Татьяна и не прислушивалась. Наконец голос запнулся, начались гудки.

Николай заявился в половине одиннадцатого, когда Татьяна уже собиралась стелить постель. Поставил на стол две длинные зеленые бутылки, объяснил:

— Кисленькое…

— Ну и что дальше? — спросила Татьяна.

— А дальше предлагаю, — он взял столик и перенес его вместе с бутылками к дивану-кровати, — пить вино, возлежа, как древние греки. Чего лучше?

. — Нет, будет лучше, если ты заберешь свои бутылки и уйдешь.

— Почему?

— Не знаю. Лучше.

— Что с тобой?

— Не знаю.

Николай тяжело заворочался.

— Твоя комната, между прочим, действительно похожа на аквариум, а ты на русалку. Русалка, иди сюда.

— Уже поздно. Зажги свет.

В голосе ее послышалась будничная усталость. Николай понял, что она не шутит.

Володька-Кант

Я не всегда бываю веселый, особенно после болезни, когда витаминов в организме не хватает. Я очень грустный даже иногда бываю. Такое на меня накатывает, что и трубу в руки взять противно, а хочется философов разных читать, что они о жизни и смерти написали. Мысли разные приходят трансцендентальные.

Как это понимать, что через сколько-то лет трамвайное движение будет, клен на бульваре Танкистов будет, а меня не будет? Зачем я тогда был нужен?

У одного очень великого писателя тоже спросили. Забыл фамилию его, помню только, что там есть буква рэ и что он 28 томов полного собрания сочинений накатал. Так вот его спросили: боится он умирать или нет? Он сказал: «Нет». Ему сказали, конечно, чего вам беспокоиться, вы же великий писатель: не зря жили, 28 книжек насочиняли, сделали свое гениальное дело.

А он опять говорит: «Нет, не поэтому». А ему вопросик: «А почему же?» А он им: «А потому, уважаемые монахи, — его монахи допрашивали: он в бога не верил, — потому, говорит, что 28 томов моего полного собрания сочинений — все это сущие пустяки, да и только. А не боюсь я умирать потому, что сделал на земле свое главное дело: одно дерево посадил, одну змею убил и сына родил». Они зашушукались, думали, что он, как образный писатель, под змеей кого-то подразумевает. А он перед самой смертью засмеялся и сказал: «Остолопы вы, остолопы, никого я не подразумеваю. Обыкновенное дерево я посадил — Клен, и обыкновенную змею я убил — Гюрзу, и обыкновенного я сына родил — Мальчика».

Иногда я по нескольку дней подряд читаю, читаю такие книги, а потом во мне начинается тишина, и я еду в аэропорт на 2-м троллейбусе. Нужен-то мне, конечно, не аэропорт, а кладбище. Там у меня мать похоронена, где дерево засохшее стоит. Но троллейбуса такого нет «Вокзал — кладбище». А есть «Вокзал — аэропорт». А там рядом. В других городах аэропорт совсем в другой стороне, а у нас рядом.

А на кладбище произошел сюрприз. Стою у крана, наливаю в стеклянную банку воду, чтобы цветы полить. Около входа продают цветы с корешками. Я купил, ямочки палкой вокруг бугорка наковырял, посадил. Наливаю воду, а меня сзади спрашивают:

— Ты что здесь делаешь?

Я удивился, конечно, обернулся, смотрю: Татьяна Осипова.

— А ты чего? — говорю.

— Ничего, — отвечает, — у меня здесь мать похоронена. А у тебя?

— Тоже мать.

— Дашь мне потом баночку?

Это она попросила, чтобы тоже цветы полить. Я, конечно, сказал, что дам, а сам все стою и удивляюсь, а вода через край банки давно мне на ботинки льется. А она на меня смотрит, не на ботинок, а прямо в лицо, прямо в глаза и говорит как-то странно:

— Слушай!..

— Ага, — говорю я.

Потому что я тоже вспомнил. Не про то, что мы в одном доме живем и знакомы вплоть до аптеки, не про сегодня вспомнил, а про сорок шестой год, когда мне было восемь лет. Мамы у меня давно уже не было, третий год у нас с бабушкой было горе. Мама в хлебном магазине мыла полы, мусор выносила, когда немцев из города выгнали, чтоб открыть магазин и хлеб выдавать по карточкам. Она еще до того, как немцы заняли город, продавщицей работала. А под прилавком или где-то там еще оказалась мина. Она взорвалась, и все…

Сначала мы с бабушкой ходили на кладбище вместе, а, потом, когда стали расти желтенькие цветочки, которые она вокруг посадила, я стал ходить один. В одном месте в ограду попал снаряд, и я ходил напрямик, через пролом. В кустах у меня был спрятан чайник, и я из него поливал бабушкины цветы. Один раз спрыгнул в траву, она тогда на кладбище мне была по макушку, смотрю, а какая-то девчонка достает мой чайник.

— Положь! — крикнул я. — Это мой!

Она не поверила, я подбежал и вырвал. Я был гораздо меньше ее, но она не стала сопротивляться. Потом я еще раз встретился с ней около крана. Она нашла какую-то худую консервную банку, заткнула дырку лопухом и наливала в нее воду. Вода из банки лилась прямо ей на ноги, и на сандалии, и на платье тоже. Она вообще вся облилась. Я ее пожалел сразу, говорю:

— У тебя кто здесь?

— Мама.

А потом она перестала обижаться, спрашивает:

— А у тебя?

— И у меня тоже.

Потом мы стали разговаривать. Она только неразговорчивая очень была. Я у ней спросил:

— Твою как убило?

— Бомбой.

Ответила и дальше ничего у меня не спрашивает. Я сам сказал:

— А мою еще хуже — миной.

Я, конечно, налил ей полный чайник воды и отдал. Она полила свои цветы по три раза, я ей тоже помогал. Мне чайника было не жалко, это я так с первого раза от неожиданности крикнул. Я ей сказал, чтоб она брала его, когда захочет, он так и будет здесь в кустах спрятанный лежать. А банку худую пусть совсем выбросит.

Домой мы вместе пошли по пыльной дороге. Машины проехали, и можно было идти по самой середине. Я вспомнил, что не знаю, как ее звать, спросил:

— А тебя как зовут?

— Таня.

— А меня Вовка.

А потом мы очень долго молчали, пока я не придумал, о чем еще поговорить. Я сказал:

— Я живу теперь с бабушкой. А ты с кем?

— Я из детдома сбежала на один день.

Мне стало обидно, что она сбежала, а я ниоткуда не сбежал.

Она разулась и понесла сандалии в руке.

— Ты зачем разулась? — спросил я.

— Пыль теплая. Хорошо, — объяснила она.

Я тоже, конечно, разулся и тоже понес ботинки в руке. Пыль действительно была теплая. Я потом никогда больше по такой теплой пыли не ходил босиком…

Татьяна Осипова не удивилась, что мы столько лет жили рядом и не узнали друг друга. Она только спросила:

— Ты часто здесь бываешь?

— Вообще-то не очень…

— А я и того меньше. Вот поэтому ни разу и не встретились.

Она грустная такая стала, наверное, вспомнила себя девчонкой в дырявых сандалиях, с худой банкой, заткнутой лопухом, и пожалела ту девчонку. И мать, конечно, вспомнила. А я и мать, и бабушку. Бабушка уже потом померла, когда я ремесленное закончил.

Потом мы каждый про себя удивлялись, что встретились, и молчали. До самого дома удивлялись и молчали. Сначала-то мы обрадовались, а потом поняли, что зря обрадовались. Если б мы в Артеке с ней познакомились девчонкой и мальчишкой, а теперь бы встретились, тогда было б весело. А то не в Артеке, а на кладбище.

Я остался один на лестнице. Сначала посмотрел на дверь, которая закрылась за Татьяной, потом на кленовый лист, что держал в руке. Я его подобрал, когда мы шли пешком через бульвар Танкистов. Я всегда подбираю кленовые листья. Подберу и несу, даже не замечаю. Все время так с каким-нибудь листом в руке и хожу.

А этот лист был большой и красивый, как веер. Я шел себе, помахивал им. И мне как-то не хотелось его бросать куда зря, под ноги, чтоб его топтали. Я его давно нес, а он был совсем ни капельки не помятый. Я посмотрел, посмотрел и опустил его в почтовый ящик к Ирке Виноградовой. Проявил к ней этим свое незлопамятное отношение. Я бы и письмо ей, конечно, написал, но она от моего имени ничего читать не будет. А тут вроде бы письмо. Только вроде не от меня, а от деревьев. И все понятно. И обратный адрес есть — бульвар Танкистов.

Ирина Виноградова

1

— Знаешь, что я нашла сегодня в почтовом ящике? — загадочно спросила Ирина.

— Что?

— Лист… кленовый.

— Что ты говоришь? — удивилась Ольга Дмитриевна. — Кто же это хулиганит?

Ирина засмеялась:

— Да не хулиганит, как ты не понимаешь? Это, наверное, Игорь бросил.

Ольга Дмитриевна вытерла мокрые руки, откинула тыльной стороной ладони прядь и, устало разогнувшись, виновато и внимательно посмотрела на свою дочь. Она не понимала: зачем нужно бросать листья в почтовые ящики?

— А ну тебя, — махнула Ирина рукой и принялась за лапшу.

А Ольга Дмитриевна стояла, приглаживая волосы, и думала, что это, наверное, очень плохо, если мать все время чего-то не понимает в дочери.

Ирина нетерпеливо постукивала каблучком и морщилась. Полная женщина в соломенной шляпе с кожаными цветами и с большим ридикюлем, занимавшая будку минут десять, оставила после себя приторный запах духов «Кармен». Ожидая, когда подойдет к телефону Игорь, Ирина метала негодующие взгляды в спину уходящей женщины, но каленые стрелы этого острого взгляда слегка притуплялись о стекло будки и, наверное, только поэтому не поражали несчастную на месте. О том, чтобы Ирина промахнулась, не могло быть и речи. Эта соломенная Кармен должна была знать, что все телефонные будки на ближних улицах и вообще в мире принадлежат худенькой девушке из пединститута. Ей их подарил Игорь вместе с улицами, разумеется. Произошло это еще на первом курсе. Утром в библиотеке она бездумно сказала, что у нее сегодня день рождения, который она, впрочем, не собирается отмечать. А вечером он пришел. Ирина так растерялась, что даже не пустила в комнату, разговаривала с ним в коридоре. Они были едва знакомы, и вдруг он заявляется и протягивает ей огромную коробку.

— Что это? — испуганно спросила Ирина.

— Вам в… день рождения.

Ирина хотела вернуть тяжелую коробку и пожать в знак недоумения плечами, но любопытство пересилило. Прежде чем вернуть, она решила посмотреть, а что внутри. Надорвала, просунула руку, нащупала гладкую поверхность деревянного шара с какой-то иглой в центре. Невольно удивилась:

— О-о-о! Глобус?

Но Игорь даже не улыбнулся.

— Я дарю вам, Ирина, весь мир.

Сказал, и по его лбу побежали серьезные морщинки, словно то, что он произнес, вовсе не было шуткой.

Именинница смущенно крутнула шар.

— Весь мир?

— Да.

Они стояли друг против друга в тесном темном коридоре, в руках у Ирины бесшумно крутился шар, мелькали материки, моря, океаны. Игорь положил тонкую руку на глобус, чтобы остановить вращение земель, и, покорно заглянув в глаза Ирине, объяснил, как объясняют девочке, которая никак не может усвоить урока:

— Не какую-нибудь одну Африку, одну Австралию, одно Черное море, — он многозначительно улыбнулся, — а весь мир.

Игорь так ошеломил своим неожиданным приходом и подарком, что Ирина не сразу нашла ответную шутку.

— Значит, он теперь мой?.. Мир?

— Чур, на двоих, как говорят мальчишки.

Она посмотрела на шар:

— Но что же я с ним буду делать?

— Для начала, если вы не возражаете, пройдемся, посмотрим наши владения.

В тот вечер они исходили полгорода, а потом сидели на лавочке на бульваре Танкистов. Говорили о пустяках, о том, что слишком доверчивое человечество спит себе и даже не подозревает, что двое ловких сообщников из пединститута под покровом ночи устроили новый передел мира.

…В трубке раздался встревоженный голос.

— Что?.. Какой лист?

— Я спрашиваю, это ты бросил в почтовый ящик кленовый лист? Нет?.. Ну, ладно, пока.

— Постой. Алло! Ты откуда звонишь?

— Из своей телефонной будки… что около нас.

— Иди по бульвару Танкистов в мою сторону. Я тебя встречу.

— Ладно, — нехотя протянула Ирина.

Выходя из дома, Ирина надела черную прямую юбку и любимый черный свитер. А косички так и остались: поленилась расплести и сделать прическу. Но, собственно говоря, косички — тоже прическа. Стильная, причем. В сочетании с любимым свитером просто что надо. В нем Ирина казалась особенно тоненькой и хрупкой, совсем девочка, потому что свитер был грубошерстный, крупной вязки, тяжело обвисал на одно плечо, немножко перекашивая фигуру, одним словом, свитер просто кричал, что хозяйка небрежно относится к своей одежде и единственно, что ее украшает, — это молодость.

Ирина добросовестно шла навстречу Игорю. Но разве она виновата, что ее завлек новый аттракцион в парке — огромное колесо обзора, спроектированное архитекторами на самом высоком месте, чтобы с верхней точки можно было видеть город на все четыре стороны.

Колесо тащило люльку. «Почему я свернула в парк? — с непонятным восторгом подумала Ирина. — Ведь он обидится. Почему?» И тут же ответила себе: «Захотелось, и все! И все!» Ей очень понравился этот ответ, и она засмеялась. Ей вообще нравилось, что она такая независимая от других людей. Захотела, и все! Пусть Игорь подстраивается под нее, пусть все подстраиваются, а она будет независимая и будет всегда поступать, как ей захочется.

Она вверху! А они все там, внизу. Сколько их и какие все маленькие! Где-то там остался маленький дядя Федя, маленькая Татьяна Осипова с двумя совсем крошечными бутылками кефира, маленькая мать, Игорь.

Ирина вдруг подумала, что это не обман зрения, люди в самом деле такие маленькие, за исключением тех, которые умеют подняться над землей, над людьми, как ее отец. Только он поднялся слишком высоко, и поэтому его последним жильем стала груда исковерканного металла. Последнее отцовское жилье. Так можно будет назвать стихотворение. Жизнь отца легко перекладывается в стихи.

«До сих пор тоскливые ангары»…

Что это?

Первая строчка!

Когда люльку потянуло вверх на второй круг, появилось уже четыре строки. Ирина прокричала их прямо в небо, чтобы услышать, как они звучат:

До сих пор тоскливые ангары

Ждут своих героев на рассвете,

Но летят военные Икары

По маршруту город Η — бессмертье!

2

Ирина смотрела на портрет отца и слышала свои собственные стихи.

Самолет летит в ночную тьму,

Путь войны под звездами верша.

Прожекторы шарахнулись к нему.

Не два луча, а два ножа…

Странно это все-таки. Родиться после войны, а стихи писать о войне и даже сны военные видеть. Вернее, не сны, а один сон. Он Ирине очень часто снится. Он всегда начинается с гула самолета. Потом одиночный выстрел зенитки. Потом лай зениток. Беспорядочно шарящие по небу прожекторы и самолеты, самолеты, пока прожектор вдруг не метнется вниз за падающим самолетом, за самолетом отца. В этом месте Ирина всегда просыпается. Она садится на диван и смотрит на портрет, слегка освещенный светом уличного фонаря. А ей всегда в первую секунду кажется, что это прожектор, высвечивавший падающий самолет, выхватил вдруг портрет отца.

Сон всегда почему-то кончается на одном и том же месте. И всегда Ирина просыпается на одну секунду раньше, и падающий самолет в ее снах так никогда и не успевает долететь до земли.

Ирина вглядывается в знакомые черты лица, на короткое мгновение ей кажется, что она видела отца живым, трогала его генеральские погоны. Но нет, это только фотоаппарат последний раз видел его живым. Это только память увеличительных стекол.

3

Дядя Федя пришел усталый с выездного спектакля. Стянул пиджак и прицепил его на гвоздь в передней. Проходя мимо комнаты Ирины, постучал. Он знал, что Ольга сегодня вечером на дежурстве, и собирался о многом поговорить с ее дочерью. Вообще-то он собирался ей сказать всего-навсего, что они с Ольгой решили объединиться…

— Ирина, ты дома? — спросил он через дверь.

— Дома.

Она высунулась и выжидательно замерла.

— Там, по-моему, тебе опять письмо.

— Письмо?

— Осеннее, — он ей улыбнулся, — желтое.

— Кленовый лист? Да?

Только когда ей пришло «по почте» второе кленовое письмо, она догадалась принести его к себе в комнату и поставить в голубенькую вазочку. На другой день она опять нашла в почтовом ящике необычное послание. А сегодняшнее, наверное, будет уже десятое или одиннадцатое.

— Взяла? — из своей комнаты спросил дядя Федя. По голосу можно было определить, что он нагнулся и с трудом стягивает с ноги ботинок.

— Взяла, спасибо, — она заглянула к дяде Феде. — Как вы думаете, кто это делает?

— Не знаю.

Он нагнулся, чтобы стянуть другой ботинок. Разогнувшись, спросил:

— А газетка где?

— А я ее не взяла, — засмеялась Ирина.

Она перекрутилась на одной ноге, полюбовалась листом, показала дяде Феде:

— Красивый, правда? Интересно, кто бы это мог быть?

Шутливым жестом мыслителя положила себе руку на лоб и отправилась в свою комнату крупным размеренным шагом думать над проблемой кленового листа.

Дядя Федя подождал, не сходит ли она еще раз к почтовому ящику за газетой. Не дождавшись, надел тапочки и пошел сам. Спускался он неторопливо, угрюмо нагнув голову, тяжело наступая на всю ступню. Поднимался назад так же медленно, инстинктивно желая отдалить неприятный разговор. А в том, что он будет неприятным, теперь Федор Петрович не сомневался.

Из комнаты Ирины доносилось негромкое мурлыканье. Она напевала какую-то песенку. Дядя Федя постоял, отнес газету к себе, вернулся и, еще немного постояв под дверью, постучал.

— Да! — услышал он и решительно толкнул дверь. Ирина стояла перед зеркалом спиной к двери и держала в поднятых руках распятый на пальцах берет с симпатичным легкомысленным хвостиком. «Неудачное время для разговора выбрал», — тоскливо подумал дядя Федя.

Не дождавшись, когда он заговорит, Ирина вопросительно повернулась к нему вполоборота.

— Давай, — кашлянул дядя Федя, — поговорим.

Ирина удивленно, с преувеличенной серьезностью смотрела на него, с такой преувеличенной, что у нее даже морщинки на лбу собрались. И вдруг она не выдержала и рассмеялась:

— Что это с вами, дядь Федь? О чем поговорим?

Он помолчал и мучительно выдавил:

— О жизни… Отложи берет.

— Не могу, дядь Федь, я тороплюсь.

Несколько минут у нее все-таки было в запасе. Она постояла, уже надев берет, ожидая, когда начнется разговор о жизни, но дядя Федя молчал. Тогда она решила пройти к вешалке, где висел плащ, одеться и выслушивать стариковские рассуждения о жизни, так сказать, в полном параде, стоя, так он быстрей кончит. Но дядя Федя неожиданно заступил ей дорогу и прикрыл поплотнее в коридор дверь.

Ирина сделала шаг назад, развела изумленно руками и засмеялась.

— На всякий случай, — издевательски сказала она, — надо предупреждать, когда вы шутите, а когда нет. А то я что-то не очень разбираюсь в этих тонкостях… особенно сейчас.

— Я не шучу.

— Так… В конце концов, это даже интересно.

Она села на стул, театральным жестом закинула ногу на ногу, и, сдернув с головы берет, накрыла им колени, прихлопнула рукой. Подумала что по своей легкомысленности чуть не прозевала великолепный спектакль. Чтобы вывести его из состояния затяжного угрюмого молчания, еще раз стукнула себя ладошкой по коленке.

— Начнем, пожалуй.

Дядя Федя вздохнул.

— Ну? — поторопила его Ирина и посмотрела на часы.

— Поговорили.

— Что?

— Уже поговорили.

Он неуклюже повернулся и вышел. Ирина вздернула остренькие плечи так высоко, что чуть не достала ими уши, скорчила гримасу. Разве поймешь этих стариков, чего они хотят! Она надела снова берет, задумчиво походила по комнате, поправила в вазе кленовые листья, машинально сосчитала, тыкая пальцем в каждый. Но когда кончила считать, не могла сообразить, сколько у нее получилось.

Дядя Федя мрачно переживал свое поражение. Напрасно он думал, что с ней можно разговаривать. У него просто язык не повернулся сказать ей о том, что Ольга стала для него дорогим человеком и что она, дочь, не должна этого пугаться, а должна понять. Глупо как получилось, зашел, стал дверь держать. Он заворочался в кресле так, что подлокотники застонали.

Дверь у него за спиной скрипнула и приоткрылась. Дядя Федя даже не пошевелился, чтобы обернуться и посмотреть, кто пришел.

— Извините, пожалуйста, но из вашего разговора о жизни я ничего не поняла.

— Ну и хорошо, — буркнул дядя Федя.

— Хорошо? — Голос Ирины прозвучал слегка растерянно.

Дядя Федя молчал. Скрипнули опять подлокотники, но не потому, что он хотел к ней повернуть лицо, а потому, что переменил позу.

— Человек рождается на земле голым, — кресло под ним снова застонало. — Понятно тебе?

— Голым. Ну, допустим.

— Совсем голым.

Он рубанул рукой воздух, показывая этим решительным жестом, насколько голым рождается человек на земле. И замолчал. Но Ирина не уходила. Она ждала, как он это расшифрует. А дядя Федя запнулся и не мог придумать ни одного подходящего слова. Он даже газету свою скомкал. Он хотел ей сказать, что человек рождается голым не в том смысле, что он еще не одет, а в том смысле, что он еще не человек. И люди должны годами одевать его не в платья и свитеры, а в самые обыкновенные человеческие чувства: в доброту, в любовь и так далее… Особенно ему много хотелось сказать о доброте. У него даже и фраза вертелась в голове: «Ты думаешь, красивые листья — это красиво, а быть доброй, хотя бы к своей матери, — некрасиво?» Но он никак не мог подойти к этой фразе.

— Человек рождается эгоистом, — после многих усилий наконец сказал он. Это уже было ближе к тому, что он собирался ей объяснить. И опять запнулся. Эта фраза тоже требовала расшифровки. Надо ей сказать так, чтоб она поняла: как родилась эгоисткой, так до сих пор и живет. Он перегнулся, посмотрел, во что она обута, решил объяснить ей на примере. — Вот ты обута в туфли на высоком каблуке.

— Да.

— В юбку и свитер.

— Да, — согласилась Ирина.

— В плащ.

Плаща на ней сейчас не было, но он висит на вешалке.

— Да.

— В беретку.

— Так вы скоро перечислите весь мой гардероб.

Она засмеялась, а он перестал перечислять и замолчал. Он хотел сказать, что вот она одета в красивые одежды, а на самом деле она голая. Что он давно это видит по тому, как она относится к своей матери, и к нему, и к другим людям, и собирается давно ей помочь одеться, прикрыть ее духовную наготу. Но она его перебила, и он решил ни о чем больше с ней не говорить.

— Человек рождается голым. Все!

4

Поздно ночью, когда Ольга вернулась с дежурства, они сидели на кухне, не зажигая света, и молчали. Сидели на двух табуретках близко друг к другу, смотрели в окно. Изредка, сверкнув дугой на повороте, проезжал троллейбус, медлительный, полупустой. Когда он замирал около остановки, Ольга приникала к окну, словно собиралась выдавить стекло. Ждала Ирину.

Подъехал очередной троллейбус.

— Она? — спросил дядя Федя, следя за лицом Ольги.

— Нет, — Ольга вздохнула, — плащ такой же… И фигурка.

Ирина не первый раз приходила домой так поздно. Они не волновались сейчас за нее. А ждали, потому что все равно сидели без дела, обсуждали свою горькую запоздалую любовь. Надо же куда-нибудь смотреть. Вот и смотрели в окно, потому что говорить особенно было нечего, и они обсуждали свою никак не складывающуюся судьбу молча, вздыхая и поскрипывая табуретками.

— Не в тебя она, — сказал дядя Федя.

Он хотел сказать, что дочь недобрая, безжалостная к матери, ни за что не захочет понять, если Ольга вдруг осмелится сказать, что выходит замуж. Где уж ей понять такое, если она не может газету из почтового ящика вынуть и принести соседу.

— Не в тебя она… это точно.

— Молодая еще.

— Не поймет…

— Молодая она, — с отчаянием повторила Ольга.

Она сняла руки с подоконника, положила их усталым движением себе на колени, повернула к нему измученное лицо.

— Я думала про это, Федь. Не надо ничего такого затевать, — в голосе ее была мольба. — Не надо. Я лучше буду к тебе приходить, как раньше. — Ольга потянулась к нему руками, искала его глаза. Но он набычился, низко опустил голову.

— Разве мне это нужно?

«Эх! — подумал он. — Мечтал о семье, о том, что Ирина будет для меня за валидолом в аптеку бегать, а я буду относить ее туфли к сапожнику. А все портрет… Эта глупая икона связала Ольгу по рукам и по ногам. Эх! Сама выдумала, сама молилась и дочь научила молиться. Религию из портрета устроила. Ломать надо, портрет ломать, религию ломать. Освобождать от опиума хорошую добрую женщину. Эх!»

Ольга хотела руками поднять его голову, чтобы увидеть глаза, но голова оказалась тяжелее камня.

— Что ты, Федя?

Он не ответил. Он сказал просто «эх!». Сказал, как обрушил гору, которая придавила Ольгу к стулу. Но он этого не увидел, потому что не посмотрел ей в глаза, потому что не поднял головы. Он думал. Думал корявыми словами о себе, об Ольге, об Ирине, о простых человеческих отношениях, и в своих несвязных мыслях старый литейщик поднимался до философского осмысления жизни. Неужели он зря варил металл для танков в войну, зря варил металл для тракторов? Социализм строил и построил. А в Ирине ее нет, доброты-то. Красота есть, ум есть, а доброты нет.

— Эх, Ольгуша, княгинюшка моя.

— О чем ты, Федя?

— Так…

Но она недоверчиво качает головой, знает, что не так. Тревожно вглядывается в его лицо, сильное, усталое, исписанное добрыми морщинами. За эти морщины он ей и понравился. Трудные они, настоящие. Такие не подделаешь. Если думал всю жизнь хорошо о людях, не делал им гадостей, не обманывал, то и будут добрые морщины. К такому лицу потянулась бы любая женщина и помоложе, а ей сам бог велел, три года в соседях были.

А Федор Петрович облокотился о подоконник и на кулак голову положил, чтоб отдохнула немножко. Никак не мог он увязать свои размышления с мыслями о худенькой насмешливой девчонке, с мыслями о своей запоздалой любви.

5

Еще на улице Ирина услышала звуки трубы. Когда подошла ближе, поняла, что Володька-Кант играет отнюдь не у себя в квартире, а в подъезде. По всей видимости, он пытался выдуть что-то торжественное, но у него получались только первые несколько тактов, а затем звонкий голос трубы давал петуха и срывался до хрипа.

Ирина вбежала и замерла на середине марша, увидев на лестничной площадке второго этажа шабаш соседей под предводительством парня с трубой, вдохновенно задранной кверху.

Мать и дядя Федя стояли спиной к Ирине и, как китайские болванчики, раскланивались направо и налево.

— Спасибо, спасибо, спасибо…

Таисия Демонова тыкала в Ольгу Дмитриевну огромной селедкой. В одной руке у матери была ваза, в другой букет астр. Таисия Демонова неожиданно облапила соседку вместе с вазой, цветами и селедкой, троекратно расцеловалась и расплакалась. По жирным щекам растроганной Таисии потекли крупные слезы.

— Чего уж там, — сказала она, — ешьте на здоровье. Мурманская сельдь… с лучком, с картошечкой…

— По своей селедке плачет, — подмигнул Володька-Кант Татьяне Осиповой, которая протягивала Ольге Дмитриевне маленький будильничек.

Ирина ничего не понимала. Цветы… Селедка… Будильник… Ваза для цветов…

Сзади, тяжело дыша и постукивая палкой, поднималась скрюченная старуха из первой квартиры — баба Зина. Она ухватила Ирину за локоть, забормотала:

— . А мне и подарить нечего. А она и без подарков счастливая, мать-то. Сегодня целый день туда-сюда, туда-сюда. С первого этажа на второй, со второго на первый. Тридцать ступенек туда да тридцать обратно. Молодая, красивая. И ни разу не остановилась дух перевести. И все под ручку, все под ручку. Дождалась своего счастья, тоже теперь замужняя женщина. А таких, как Федор Петрович, мало теперь.

— Что вы городите? — Ирина попыталась вырваться из цепких рук старухи. Но баба Зина держала крепко.

— А ты не удивляйся, милая, все люди должны ходить под ручку, чтобы не упасть, когда скользко. Я вот и то хожу под ручку с лестницей.

На площадке внезапно все замолчали. Ирину заметили. Глаза у Ольги Дмитриевны растерянно заметались.

— Ну, что же мы стоим на лестнице, — сказала она, — заходите, угоститесь чем бог послал.

Ирина рванулась вперед, проскочила через все это вероломное торжество, ни на кого не глядя и ни с кем не здороваясь, и громко перед самым носом у Таисии Демоновой и Володьки-Канта захлопнула дверь. За дверью на лестничной площадке наступила тишина. Ирина вбежала в комнату, посмотрела на портрет отца и упала на диван. Но, услышав, что входная дверь открылась, села, быстрым движением руки поправила волосы, лихорадочно достала книжку из папки и уставилась в страницу, не видя ни одной буквы, прислушиваясь к шагам в коридоре. И хотя она ждала, что мать сейчас войдет, все равно вздрогнула, когда поняла, что Ольга Дмитриевна стоит в комнате и обращается к ней:

— Ирина, помоги мне на кухне.

Сама она никогда бы не придумала позвать Ирину на кухню мыть посуду. Так посоветовал Федор Петрович. Да и не в том заключалась суть, чтобы помочь на кухне. Федор Петрович нарочно ушел в свою комнату и притаился, чтобы не мешать матери и дочери. Он убедил Ольгу рассказать Ирине про портрет. И предложил именно этот ход! Позвать на кухню, помочь помыть посуду или что там еще сделать, ошеломить, показать с первой минуты, что все в доме изменилось, настолько изменилось, что Ирина должна будет не только многое понять, но и научиться мыть посуду.

Ирина молча поднялась и прошла на кухню. Не для того, чтобы возиться с тазами-кастрюлями, а для того, чтобы высказать матери все, что она о ней думает, собраться с силами, не расплакаться и высказать.

Но Ольга Дмитриевна появилась на кухне не сразу. Неизвестно, каким образом баба Зина преодолела тридцать ступенек и вломилась в дверь, налетела на Ольгу и, задыхаясь, забормотала:

— А три дня тебе свободных от больницы дали?

— Зачем мне, баба Зина?

— А ты проси, полагается.

Ольга Дмитриевна пообещала, что обязательно попросит. Выпроводила бабу Зину и постояла немного в коридоре, закрыв глаза и сложив руки на груди…

Дочь ждала у окна, нервно ковыряя замазку. Не поднимая головы, Ольга прошла к столу, громыхнула тарелками, суетливо переложила их без всякого смысла с одного места на другое. Надо было начинать разговор, но как и с чего начинать? На столе беспорядочно лежали свертки и пакеты, будильничек на боку, граненая ваза, которую подарил Володька-Кант, и букет. Среди цветов торчала селедочная голова с вылезшими из орбит шариками глаз.

Руки Ольги Дмитриевны, привыкшие всегда делать что-нибудь, машинально взялись за селедку. Раньше., когда она возвращалась с базара, обязанности в семье распределялись очень просто: дочь ставила в вазу цветы, а мать делала все остальное. И сейчас, ничего другого так и не сумев придумать, Ольга Дмитриевна сказала:

— Дочка, поставь цветы в вазу.

Она подвинула на край стола вазу, а сама открыла посудный шкафчик и спрятала зачем-то туда будильник.

Ирина одну секунду смотрела на виноватую спину матери. Было видно по низко опущенным плечам и по вздрагивающим рукам, что она только делает вид, что не боится Ирины, а на самом деле ожидает удара. И Ирина ударила. Она подняла с пола веник, воткнула его ручкой в вазу и с пристуком поставила перед матерью.

— Вот, поздравляю!

Пауза длилась очень долго. Потом в кухню вошел дядя Федя. Увидев вазу с веником, он повернулся к Ирине и ничего не мог выговорить. Только когда прошла первая вспышка гнева, он негромко, почти шепотом выдохнул:

— Спасибо!

— Пожалуйста! — крикнула Ирина.

У Ольги в уголках глаз скопились слезы. Она смахнула их.

— Я же говорила тебе, Федя.

— Спасибо, — расстегнув ворот рубашки, повторил он.

— Я же сказала вам: «Пожалуйста!»

И наступила пауза. Все трое молчали очень долго, пока Ольга Дмитриевна тихо, словно для себя, сказала:

— Я думала, ты, Ира, у меня взрослая. Федор Петрович давно к тебе как отец относится.

— У меня есть отец, понятно вам, понятно вам? И другого отца не желаю Отец! — Ирина зло скривилась, глядя на Федора Петровича. — Да как вы смеете даже подумать, как вы решились встать на место моего отца? Посмотрите на себя! Кто вы? И кто он! Идемте, — она потащила Федора Петровича из кухни.

В комнате Федор Петрович вырвал руку и прямо перед портретом прижал к себе плачущую Ольгу Дмитриевну. Такое кощунство потрясло Ирину.

— Ах, так! Уходите, уходите! Я вас презираю. Обоих. Как вы не понимаете?.. — крикнула она Федору Петровичу.

— Это не твой отец, — в отчаянии закричала Ольга Дмитриевна. — Не твой, понимаешь, не твой. Это чужой портрет. Совсем чужой…

6

Под утро часа в четыре пошел дождь. Сначала он довольно монотонно барабанил по оцинкованным подоконникам с наружной стороны, потом пролился шумными потоками воды, совершенно заглушив шум деревьев.

Дяде Феде и Ольге Дмитриевне плохо спалось в эту ночь. В половине восьмого дядя Федя был уже на ногах.

— Ты куда? — робко спросила Ольга.

— За туфлями, — коротко ответил он.

В синей облупившейся будочке, втиснувшейся между двумя большими домами, недалеко от бульвара Танкистов, уже колотил по подошве сапога веселый горбатый парень. В губах он держал целую дюжину гвоздей. Горб у него так сильно поднимал на спине пиджак, что казалось, воротник его душит.

Дядя Федя поздоровался, протянул квитанцию. Горбун кивнул и продолжал забивать гвозди, по одному вынимая их изо рта. Вынув последний, он дружески улыбнулся и сказал весело:

— Не готово.

— Как это не готово? — забурчал дядя Федя. — Ты ж написал в квитанции, когда прийти.

Парень озорно, показав искрошенные зубы, засмеялся:

— Сейчас будут готовы.

Он порылся, достал туфли, надел одну на лапку.

— Для дочери стараетесь?

— Да, — хмуро ответил дядя Федя.

— Небось, — ударил по гвоздю, — в институте учится.

— Учится.

— А я вот не учусь.

Он ударил по второму гвоздю, и было непонятно, радуется он тому, что не учится, или огорчается. Дядя Федя прислонился к двери, чтобы не загораживать свет, посмотрел на улицу. На проезжей части растеклась большая лужа. Пробежал по ней рябью ветерок и погнал несколько легких листьев от одного края к другому.

— Все! — стукнув туфли подметками друг о друга, сказал горбун. — Готово.

— Ты что? — удивился дядя Федя. — Два гвоздя забил — и готово?

Парень засмеялся.

— Еще вчера было готово. Это я два гвоздя оставляю для разговору.

Дядя Федя взял туфли, но прятать их в сумку не торопился.

— Ты что?.. Все гвозди забиваешь, а два оставляешь не забитыми, что ли?

Парень еще громче засмеялся, просто залился дребезжащим колокольчиком.

— Нет.

— А как же?

— Я все забиваю, а два добавляю для разговору. Гвоздей не жалко, — доверчиво объяснил он, — а поговорить интересно. Вы вчера футбольный матч не смотрели по телевизору? Вот наши давали!!

Дядя Федя отрицательно покачал головой.

— Не видел.

— Жаль. Скажите дочери, пусть больше так не снашивает, а то чинить не буду. Раньше надо приносить.

Он говорил строго, а сам смотрел на дядю Федю добрыми глазами. По ним было видно, что он станет чинить, даже если от туфель останется одна пряжка.

— — Хорошо… скажу. До свиданья.

— До свиданья… Приходите еще. Споткнуться вам и оторвать подметку!

Дядя Федя ушел, а смех горбатого сапожника еще долго доносился из будочки.

На обратном пути дядя Федя неожиданно увидел Володьку-Канта. Тот сидел на корточках на бульваре около садовой скамейки и, как сначала показалось дяде Феде, мыл руки под краником. Дядя Федя уже хотел его окликнуть, но внезапно разглядел, что Володька моет не руки, а лист. Большой кленовый лист. Сидит сосредоточенный и моет — стряхивает, моет — стряхивает.

Дядя Федя стал за афишную тумбу. Володька наконец выпрямился, отряхнул последний раз лист от воды и пошел, размахивая листом, подставляя его ветерку, чтоб обсох.

Дядя Федя перешел на другую сторону, чтобы ненароком не догнать Володьку, и заторопился домой. Несколько раз ему попадались втоптанные в грязь великолепные кленовые листья, он невольно обращал на них внимание. «Наверное, вот такой же лист и мыл Володька-Кант под краном», — подумал он.

Когда дядя Федя подошел к дому, из подъезда неожиданно вышел Володька.

— Здорово, дядь Федь, — весело приветствовал он.

— Здорово. Подожди.

— Чего? — нетерпеливо остановился Володька.

— Пойдем.

— Да я тороплюсь на работу.

— Успеешь.

Дядя Федя, не оглядываясь, стал подниматься по лестнице, уверенный, что Володька за ним последует.

— Ну и чудик ты, дядь Федь, — сказал Володька, поднимаясь следом, — говорил бы здесь, что…

— Ну, подожди здесь, — согласился дядя Федя, — я сейчас.

Володька потоптался, покосился на почтовые ящики, опасливо посмотрел по сторонам и не удержался, заглянул в Иринин ящик. Просто так заглянул, как на хорошо выполненную работу.

Раздевшись, дядя Федя спустился, молча отомкнул почтовый ящик, взял газету и кленовый лист и протянул Володьке-Канту.

— На… возьми.

— Чего?.. Газету?.. Я тоже получаю.

— Лист свой возьми.

— Чегой-то ты придумал? Во, чудик.

Но сказал это как-то неуверенно и даже жалобно. Дядя Федя сделал нетерпеливое движение, заставил его взять лист.

— Не нужно ей это.

— Чего не нужно? Чего ты меня на пушку берешь? Может, это не я бросаю.

— Ты.

— Откуда ты знаешь?

Дядя Федя похлопал его по плечу.

— Он еще сырой. Я видел, как ты его на бульваре стирал под краном. Понял, парень?

— Ну, и полоскал, а где бы я чистый взял после такого дождя? Все хорошие листья в грязи.

— Вот так. Не нужно ей это.

— Дядь Федь, — голос у него стал совсем жалобным, — ты ей не говори, а?

— Вот так… — повторил дядя Федя еще раз и еще раз похлопал Володьку-Канта по плечу. Он хотел ему объяснить, что не нужно ей этих листьев бросать в почтовый ящик, потому что она воображает, что это к ней проявляет внимание какой-то необыкновенный человек, может быть, даже принц.

Он хотел ему еще объяснить, что она, может, и не стоит пока его листьев, что он зря старается, но длинно говорить он не умел, и у него получилось только «вот так…».

— Дядь Федь, ну пообещай, на работу опаздываю.

— Зачем говорить… Не скажу.

— Спасибо, — обрадовался Володька.

— Вот так, — в последний раз сказал дядя Федя. — Не нужно ей это.

Он защелкнул замочек на почтовом ящике и пошел на свой этаж. И когда там, наверху, хлопнула дверь, Володька-Кант подумал: «Ну да… говори» — и опустил лист опять в почтовый ящик.

— Тама!

Постоял и стремглав бросился на улицу: опаздывал на работу.

Размышления о воде, вспоившей тот самый кленовый лист, что упал с дерева

21 сентября 1963 года

В тот вечер, когда Ирина узнала страшную правду об отце, она прогнала от себя мать и ушла на кухню.

«Кап!» — обратился к ней водопроводный кран.

Ирина не обратила внимания.

«Кап!» — уронил кран еще одну каплю с носика.

Ирина не слышала.

«Кап, кап, кап!» — сказал кран.

Ирина не повернула головы и не поняла, что кран ей рассказывает тревожные газетные новости. В одной газете сообщалось:

«На нефтяных полях Аравии и Персидского залива питьевая вода стоит дороже, чем высокооктановый бензин».

В другой газете сообщалось:

«Запасы воды в Соединенных Штатах, особенно на западе, уменьшаются с катастрофической быстротой».

В третьей газете сообщалось:

«Уже много месяцев подряд нью-йоркцев призывают экономить воду».

Вода! Пить! Жажда!

Кап!

Нет на свете более прекрасной музыки, чем это простое «кап». Нет на свете более жизненной философии, чем философия родника, колодца, реки и, конечно, мудрого водопроводного крана по имени Кап, который уже много раз объяснял, что усилия очень многих растрачиваются совершенно зря, потому что посвящены не самой воде, а сосуду — материалу и форме сосуда.

Для них главное не что они пьют, а из чего они пьют: из толстого или тонкого стакана, из горсти или из хрусталя.

И если они пьют из хрусталя, то уже считают себя счастливыми, из серебра — очень счастливыми, из золота — слишком счастливыми.

А между тем вода не становится от этого ни хрустальной, ни серебряной, ни золотой. И в горсти, и в бокале, и в кубке вода остается водой. В этом суть воды, суть жизни, которую дает вода и человеку, и кленовому листу.

И все эти золотые и серебряные сосуды подчас не стоят одного берестяного ковшика, оставленного лесником у родника.

Так думал мудрый, слегка поржавевший от старости философ по имени Кап. Он долго, очень долго молчал, но посмотрел на худенькие плечи Ирины и не выдержал, уронил еще одну каплю с носика.

«Кап!»

Напор был такой сильный, что вода в стакане стала почти белой. Ирина подержала холодный запотевший стакан, подождала, пока вода приобретет свой естественный цвет. И в тот момент, когда она подняла его, чтобы посмотреть на свет, такие стаканы с водой наверняка были подняты и в Женеве, и в Париже, и в Москве, и в ее родном городе, расположенном на трассе Москва — Симферополь. И все эти люди, в один и тот же момент захотевшие пить, сами того не подозревая, внезапно оказались за одним столом. За широким и хлебосольным столом Природы. И хотя сотрапезники не чокнулись и забыли произнести тост, все они, разумеется, пили за Хозяйку.

Но вряд ли стоит об этом напоминать Ирине Виноградовой и вообще тем людям, которые даже не замечают, что они пьют, когда пьют воду. Разве что… один раз, ради одной книжки.

Не так Ирина мечтала приехать в Москву, не для того, чтобы безрезультатно копаться в архивах военно-исторического музея. Да она, собственно, и не увидела Москвы. В музей вошла девчонкой с легкомысленными косичками, а вышла повзрослевшей на много лет. «На сто лет», — подумала Ирина.

Игорь встретил ее на вокзале, и они пошли пешком в общежитие. Когда Ирина сняла берет, он удивился:

— Ты изменила прическу?

— Да, — кивнула Ирина грустно.

— В модной московской парикмахерской?

— Нет… В поезде.

Она наклонилась к причудливому осколку зеркала, воткнутому острым концом в щель подоконника, поправила волосы, почти равнодушно спросила:

— Не нравится?

— Нет, почему же? Как называется?

. — Не знаю… никак.

Она задумчиво взлохматила Игорю волосы, прошлась по комнате, потрогала книги на этажерке, поправила покосившийся эстамп на стене, потом остановилась перед Игорем и спросила в упор, словно третий или четвертый час допрашивала его:

— Что делать с портретом?

Он понял, что она спрашивает не у него, а у себя, и сама хочет ответить на свой вопрос. Но пауза затягивалась, и он посоветовал:

— Самое остроумное — оставить его висеть, как висел. Я на твоем месте поступил бы именно так. Оригинально, по крайней мере.

— Ну, а что дальше?

— Как?

— Ну, оставлю висеть, а потом что?

— Ничего… Будет висеть не портрет, а картина.

— Ну и пусть висит, — мстительно решила Ирина.

Володька-Кант

Сентябрь, октябрь, ноябрь — три месяца прошло с того случая, когда Ирка Виноградова не пустила нас на свадьбу. Свадьбы там, конечно, не планировалось, а выпить и закусить могло получиться. В торжественной обстановке.

А вообще-то здорово сочинила Ольга Дмитриевна. Я бы тоже мог себе повесить портрет генерала. Или даже маршала. И Татьяна Осипова могла бы. Только я так скажу: ни к чему это. У меня есть от отца маленькое фото, на паспорт, и хватит. Он там в штатском еще сфотографирован. А в военном обмундировании не успел засняться — убили.

Интересное получилось разоблачение. Дядя Федя молодец, разобрался. Ирка не поверила, в Москву покатила в военно-исторический музей. Там все генералы по алфавиту записаны. Ей говорят: нету в списках. Я бы ей мог, конечно, посоветовать, чтобы она не среди генералов, а среди сержантского и рядового состава поискала своего отца, но я не сказал: чего радоваться чужому несчастью. Только, между прочим, если разобраться: какое же это несчастье? Наоборот, получается — счастье. Ольга Дмитриевна сказала, что ее отец жив, только адреса она не знает. Чем мертвый генерал на стене, лучше живой отец рядового или сержантского состава.

А Ирка Виноградова искать не захотела живого отца. За мертвый портрет уцепилась, говорит: пусть висит. И висит. А сама, между прочим, прятаться стала от соседей. Я целый месяц, пока первый снег не посыпался с неба, не мог ее встретить. Думаю: в институт, что ли, не ходит? И вечером ждал — нету, и утром ждал — нету, а днем и подавно. А потом мне дядя Федя по секрету сказал, что она у подружки своей, у Зойки, ночует, чтоб от глаз подальше.

Одни глаза у нас в подъезде, от которых надо подальше, нашлись. Музыкант, который в филармонии на скрипке скрипит. Много он чего злорадного говорил про Ирку Виноградову и про Ольгу Дмитриевну. В другие подъезды стал новость распространять. Вот какой комментатор последних известий нашелся, прямо репродуктор. Думаю: надо его выключить на полную тишину. Способ избрал, конечно, самый вежливый.

Прихожу, шапку снимаю, говорю:

— Здравствуйте!

Он человек интеллигентный, в комнату приглашает. Захожу, они чай пьют. Жена и еще двое гостей. Он меня с ними познакомил, сказал, что я сосед и в некотором роде коллега. Это он на трубу намекал. Познакомил и смотрит нетерпеливо, думает, я чего-нибудь сейчас скажу соседское, ну, там насчет собрания жильцов в красном уголке, и уйду. А я сажусь за стол, радостно так говорю:

— Вот хорошо, что успел к чаю. Вы, Геннадий Николаевич, человек такой, что никого из соседей к чаю не пригласите, пока вас не поймаешь на месте преступления.

У него на голове нежная лысинка. По краям прическа, а в середине лысинка. Она у него покраснела от недоумения, а жене нечего делать, наливает мне чаю.

Сижу, пью. Говорю:

— На улице снег, между прочим, выпал.

— Да, да, да, — нервно отвечает, как будто торопит меня, чтоб я побыстрей чай пил. А я не тороплюсь, — пододвигаю к себе коробку с тортом.

Уничтожил розу со всеми листиками и завитушками, противно, между прочим, один крем без теста есть, но приходится. Опять про погоду вспоминаю:

— А на крышах снег не держится.

— Да, — говорит, — весь ссыпается на землю.

Гости ихние отставили свои чашки-ложки, пошли в коридор в свои шубы и пальто залезать. До свиданья мне не сказали. Не обращаю внимания, сижу, пью. Пока он там их провожал, и у его жены попросил долить мне горяченького. Сыр тут на столе был, колбаса, я все это превратил в бутерброды. Он приходит весь взъерошенный от нервов, даже дергается. А я спокойно, по-соседски спрашиваю:

— Между прочим, я не посмотрел на градусник . Интересно, сколько градусов на улице? Вы не смотрели?

Он, конечно, смотрел, но ответить спокойно, по-соседски не может, говорит:

— Двадцать, двадцать, двадцать.

Мне было бы достаточно, если бы он один раз сказал, но если он такой неэкономный на слова, это его дело. Пью дальше чай. Говорю:

— А завтра снег возьмет и растает, как в прошлом-году. Вот будет смешно.

Снег еще не растаял, а он уже начал смеяться, как будто у него болезнь куру. Есть такая смешная болезнь, у человека судороги, а все думают, что он смеется.

В общем, съел у них все, что можно было съесть большой столовой ложкой. А потом объяснил, откуда во мне такая хищность.

— Если вы, Геннадий Николаевич, — говорю, — не прекратите ретрансляцию местных радиопередач из нашего подъезда про пятую квартиру, то я каждый день буду ходить к вам чай пить, как музыкант к музыканту.

Это я им уже около двери сказал, когда они облегченно вздохнули, что я хоть сахар не весь поел и два ломтика булки им оставил к завтраку. Оба аж подпрыгнули от моих слов.

Он крикнул:

— Нахал!

Она:

— Хулиган!

Не выдержали вежливого обращения. Я закрыл дверь, думаю: кто из них остроумнее? Татьяна Осипова потом долго смеялась и сказала, что я остроумнее. Они ей жаловались на следующий день, что им надо было дружинников вызвать, а они меня чаем поили. Но, между прочим, про пятую квартиру с этого момента ни гугу, боятся, что я еще какую-нибудь штуку выкину.

Никто из них не додумался, один я додумался — адрес ее настоящего отца найти. Хочет не хочет, а может, увидит живого человека и обрадуется.

Сам я один не справился бы, дядя Федя помог. Он мне ужасно стал доверять после того, как увидел, что я кленовые листья в почтовый ящик кидаю. Мне что? Ей нравится получать по почте листья, я и опускаю. Трудно, что ли? Снег выпал, а то бы я еще нашел штучки три хороших. А из-под снега я один выкопал, так он уже вроде и не лист. Бесполезное дело, следующей осени надо ждать. Из бумаги же не станешь вырезать. Да так хорошо, как у дерева, и не получится. Дерево вырежет, так вырежет — зубчики фигурные. И, между прочим, если сравнивать, то не штамповка. Я нарочно искал два листа одинаковых, не нашел. Все листья разные. Двух одинаковых нету, как вот, например, ключи к замкам «Сам». Вроде все одинаковые, а когда Татьяна Осипова один раз захлопнула дверь, перепробовали все ключи, даже из других подъездов брали, не подходят. Так и листья.

Дядя Федя все мне доверил: и фамилию его, и имя, и отчество, он у Ольги Дмитриевны выспросил, и, главное, год рождения. Я в два счета адрес заимел, на бумажку записал и хожу ожидаю психологический момент. Две недели дежурил в подъезде, сначала до, потом после смены. Вверх-вниз километров 500 дал — не мог же я все время торчать у пятой квартиры. Поднимусь к себе на этаж — постою, дверь внизу хлопнет — безразлично спускаюсь на первый этаж. Но Ирка редко дома теперь появляется. Дядя Федя жаловался: придет, пыль с портрета вытрет и опять к своей подружке Зойке. Пришлось мне собираться в экспедицию, встречать ее у института.

Я думал, она увидит, скажет про приятную неожиданность, а она просто сказала:

— Здравствуй!

Раньше говорила «привет, а тут сказала «здравствуй».

— Поговорим? — поинтересовался я.

— С удовольствием.

Я думал, она пошутила про удовольствие, а она вроде бы всерьез. Я молча достал бумажку, протянул ей.

Она испуганно взяла.

— Что это?

— Садовая улица, четырнадцать, квартира тридцать три.

Она поняла, скомкала адрес, хотела выбросить, потом посмотрела на меня: не злорадствую ли я, и, когда догадалась, что я вовсе не злорадствую, а от большой искренности хочу помочь ей, расправила бумажку и стала внимательно читать каждую буковку.

После этого я благородно устранился.

Целый месяц мы ничего не знали, а потом, здравствуйте, пожалуйста, выяснилось, что она к нему еще не ходила. Я даже разозлился. Если бы у меня был на Садовой улице отец, да я бы купил бутылку болгарского, вермута «мир — дружба», баночку консервов, и состоялся бы у нас задушевный разговор.

С разозленности я и наделал переполоху. Такси взял, поехал на Садовую улицу и официально пригласил П. Г. Виноградова к Ирине в гости. Записку оставил, он сам был на работе. А потом вспомнил, что Ирина может опять к Зойке сбежать, и опять — на такси и в институт. Она, как увидела меня в коридоре на перемене, побледнела вся, говорит:

— Что?

А я ей:

— Порядок. Не волнуйся, он придет к тебе сегодня сам.

— Кто?

— П. Г. Виноградов. Я его пригласил, — говорю бодро, а сам побаиваюсь малость.

— Ой! Что ты наделал?

Папку свою схватила, потом меня за руку.

— Ты пойдешь со мной.

Отец пришел, когда дяди Феди и Ольги Дмитриевны еще не было. Я ему сам открыл. Смотрю — высокий, в кожаном пальто, ничего себе, симпатичный дядька. Ирину увидел и сразу анкетные данные на стол:

— Виноградов… Виноградов Петр Гаврилович… Я…

Ирина приняла к сведению:

— Очень приятно.

— Мне сказали, что вы, наверное, и есть… так сказать, моя дочь… Вас зовут, кажется, Ирина?

Она совсем растерялась, двигает в его сторону стул.

— Садитесь, пожалуйста.

— Ничего, я постою, спасибо… Я на минуточку. Внизу меня ждет машина. Я приехал, так сказать, не один. Меня одного не пускали. Там в машине моя жена и Эмма… Дочь…

Он думал, они в машине сидят. Станет такая тетка статичность соблюдать. Не выдержала неизвестности, приперлась с дочкой вместе. Я, если бы знал, не открывал дверь. Жена у него сучковатая оказалась и худая, как засохшее дерево. Шею облезлой лисой обмотала и разоряется.

— Этот гражданин в шляпе — мой муж. Предупреждаю, если вы думаете, что он главный инженер СМУ и много получает, то глубоко заблуждаетесь, глубже, чем я в свое время. Он врио. Временно исполняющий обязанности. Я четырнадцать лет за ним замужем, и он все четырнадцать лет врио. И к тому же этот облезлый кот, да, да, облезлый. Сними шляпу, ты в гости пришел. Пусть все посмотрят на твою бессовестную плешь. Он за свою жизнь столько накуролесил! Мы уже платим алименты мальчику из Москвы, от которого он не смог по своей слабовольности отказаться, хотя юридически все было в нашу пользу.

Бывают же такие люди! И говорит, и говорит, не остановишь. Он ей:

— Нинель!..

Она:

— Я лгу? Это неправда? Ты хочешь сказать — это неправда?

Шеей верть, а лиса у нее мотается, так мотается, что, я думал, вот-вот у лисы хвост или голова оторвется. Я на всякий случай стал между нею и Ириной. Все уже ее поняли, а она продолжает объяснять:

— И к тому же у него гипертония, которую он должен лечить, и законная дочь, которую он должен воспитывать, как подобает. Эмма, иди сюда. Но вам, кажется, больше восемнадцати?

Это она на Ирку посмотрела и опомнилась. Ирка тоже взяла себя в руки, спокойно ей выкладывает:

— Скоро двадцать один.

Тут она невозможно как обрадовалась, говорит:

— В таком случае, не понимаю, зачем вы нас сюда привезли? Отцовский платежный закон действует только до восемнадцати.

— Нинелечка, зачем ты ставишь все на юридическую платформу? Конечно, не каждый месяц, а время от времени мы сможем ей помогать, пока она в институте учится.

Я уже пожалел, что втравил Ирку в это знакомство.

Но я же не знал, что он привезет всю семью с собой и что у него жена — оратор.

— Вы что… думаете, мне деньги нужны? — спросила Ирка.

— А что же?

— Вот что…

Ирка показала на портрет. Святое семейство — раз-два — повернулось к портрету. Стоят, смотрят, будто их столбняк схватил. Нинелечка спрашивает:

— А при чем здесь этот портрет?

— А при том, что это портрет моего отца.

Ирка Виноградова нарочно так сказала, чтобы совсем их сбить с панталыку. Они засуетились, базар около портрета устроили. А Ирка отошла и смотрит издалека, как будто видит перед собой не человеков. И на меня один такой взгляд бросила. Это она зря, конечно. Отец ее, может, хороший человек, только при такой дикой жене боится проявлять свои человеческие чувства. А Нинелечка тянет напудренный носик к портрету, кудахтает:

— Товарищи, произошло недоразумение. Это же не он. Определенно, не он. Когда я увидела генеральские погоны, я сразу поняла, что это не он.

А Иркин отец поддался на эту провокацию, говорит:

— Кажется, это на самом деле не я.

Потом он в пединститут приходил, деньги Ирке смятые совал, а разговору по душам не получилось.

Я думал, Ирка после встречи с настоящим отцом снимет портрет со стены, и дядя Федя так думал, а она не сняла. Ольга Дмитриевна у нее спросила, она ответила, что к портрету испытывает больше родственных чувств, чем к живому отцу.

Так и остался висеть.

Татьяна Осипова

1

У Горе-Горева пропал трельяж. Ему надо было гримироваться, чтобы сыграть третьего прохожего, но кто-то подшутил над ним, оставил старика без зеркала.

— Никто не знает, куда делся мой трельяж? — виновато спросил он, входя в актерскую комнату.

— Не знаю, — сухо ответила Татьяна.

— У него угол отбит справа.

— Не знаю.

— А на обороте написана моя фамилия чернилами.

— Не знаю.

Татьяна отвернулась. Горев постоял немного и пошел дальше, сгорбленный, жалкий.

Пробежал семеня главреж. На секундочку обернувшись к Татьяне, Борису, Анатолию, он хмуро, словно кидая кость, кивнул:

— Здрассьте!

Все трое накинулись на эту кость, раздался хруст ответного приветствия.

И снова появился Горев. Он шел, послушно опустив голову, за инспектором сцены Ярославской, но та его не видела, не хотела видеть.

— Где Горев? — спросила она, важно задрав подбородок.

— Я же за вами иду, — подал робкий голос Горев.

Ярославская приняла это к сведению, но не сочла нужным обернуться.

— У вас трельяж с отбитым углом?

— Да.

— Я нашла ваш трельяж, — сообщила она, прикалывая какую-то бумажку к доске приказов. — Его девушки взяли. Он у них наверху. Можете пойти и забрать от моего имени.

Через несколько минут вошел с трельяжем Горев. Татьяна хотела снова отвернуться, но не успела.

— Таня, у вас не найдется карандаш номер два? — спросил он.

— А зачем вам?

— Я хотел наложить легкий грим, — вежливо объяснил он. — Но кто-то опять забрал у меня все карандаши и коробочку с пудрой вместе с ящиком стола. И трельяж вон у девушек наверху оказался.

Татьяна сказала, где он найдет у нее нужный ему карандаш, и, отвернувшись, нервным движением попросила у Бориса сигарету.

— Спасибо, — услышала она и передернула плечами… Закурила, села на краешек подзеркальника. Дым стлался вверх по зеркалу, затуманивая отражение. Татьяна увидела будущие морщины на своем лице, перхоть в волосах, жалкую и заискивающую улыбку… И услышала противный старушечий голос: «Никто не знает, куда делся мой трельяж?» Она поняла, что ее в театре ожидает такая же участь, что и у нее будут ради шутки забирать трельяж и коробочку с пудрой вместе с ящиком стола.

Загримировавшись, Горев появился важный, торжественный, с тростью.

— Кафе уже было? — спросил он.

— Давно, — буркнула Татьяна.

Горев приоткрыл дверь на сцену.

— Катя, Катя, скоро ли мой выход?

Катя выплыла из темноты, уставилась на него и вдруг хлопнула себя ладонью по лбу так, что у нее чуть очки не свалились на пол.

— Господи, про вас-то я совсем забыла. А я думала, что мне надо сделать? Где ж вы раньше-то были?

— Я гримировался. У меня трельяж девушки к себе наверх унесли.

— Совсем забыла. Ничего, — успокоила она его, — у вас роль без слов, никто не заметит. Вы только сами помалкивайте.

Она захлопнула дверь. Горев потянулся, чтобы снова ее открыть, но взялся за ручку и обмяк. Посмотрел на Татьяну, на Анатолия, на Бориса.

— Как же так?

2

Татьяна, закутанная в шубку, купленную в «Детском мире», возвращалась из театра после вечернего спектакля. Ирина в это же время возвращалась с вечера в пединституте. И в воротах своего дома они встретились.

Во дворе блестела узенькая накатанная мальчишками ледяная дорожка. Снег несколько раз ее присыпал, но кто-нибудь из гостей дома № 217 наступал нечаянно и, хлопнувшись, подметал подолом пальто или шубы.

Татьяна, весело поздоровавшись с Ириной, неожиданно разбежалась и лихо прокатилась через всю дорожку, показывая, что веселье Нового года просто захлестнуло ее, закружило и она расшалилась до того, что не может остановиться.

Ирина тоже разбежалась вслед за Татьяной и прокатилась по дорожке. Они вбежали в подъезд. Отряхнулись от снега и на какое-то мгновение замешкались около батареи, и каждая почувствовала свою одинокую неприютность.

— Почему одна? — спросила Татьяна.

— Поссорилась со своим парнем.

— Это бывает. Знаешь что?.. Сделай мне одолжение.

— Какое? — насторожилась Ирина.

— Пойдем ко мне встречать Новый год. У меня есть бутылка шампанского. Разопьем ее, как мужчина с мужчиной.

За дверью Татьяниной комнаты звучала громкая музыка и трезвонил телефон.

— Почему у тебя радио так орет? — спросила Ирина.

Татьяна убавила громкость.

— Я нарочно его оставляю включенным. Вернешься из театра, подойдешь к двери, а за дверью кто-то говорит. Как будто там человек. Один раз подхожу, а там женщина говорит. Голосом моей матери. У меня все потемнело в глазах, кинулась, едва ключ не сломала. Влетела и чуть не заплакала… Передавали какую-то пошлую пьесу, — она сняла трубку. — Да!..

Звонил Борис.

— Ты чего убежала? Анатолий несколько раз спрашивал, почему ты не осталась. Он даже предложил выпить за тебя. Что у тебя с ним?

— Почти ничего, вернее, совсем ничего.

— Знаешь что, — он помолчал, — выходила бы ты, девка, замуж.

— Да? — спросила Татьяна, чтобы выиграть время, потому что она не знала, как ему отвечать, нагрубить или подыграть в том же тоне.

— Я тебе точно говорю, могу Гесиода процитировать.

Татьяна решила все-таки подыграть.

— За кого выходить?

— За него.

— Не возьмет.

— За Николая. Или, скажешь, у тебя с ним тоже ничего не было?

— Было.

— Ну вот.

— Мы с ним говорили о Шекспире.

Он воспринял этот ответ как удачную остроту и поощрительно хохотнул.

«Как много и невпопад он стал смеяться», — подумала Татьяна. Она зажала трубку ладонью, сказала Ирине, чтоб не стеснялась, хозяйничала, как дома; Ирина сняла пальто, забралась с ногами на диван, а Борис продолжал хихикать. Его так разобрало, что он, кажется, и не собирался униматься.

— А что у тебя, в таком случае, — он запнулся, потому что смех просто душил его, — было с Уильямом Шекспиром?

— Эх, Боря, Боря… С Шекспиром у меня ничего не было. Понял? Шекспира я люблю. Шек-спи-ра!

— Чего ты обиделась?

— Все! — Она повернулась к Ирине, махнула безнадежно на телефон рукой, объяснила: — Один хороший друг звонил… бывший хороший друг.

— Я сделаю все-таки немножко потише, — сказала Ирина, показывая на репродуктор, который все еще слишком громко продолжал посылать свои музыкальные поздравления.

— Можешь совсем выключить, — махнула рукой Татьяна, — но сначала, — она поставила на стол два фужера, — мы с ним чокнемся. Ведь это мой собеседник по вечерам. — Твое здоровье, собеседник!

Ирина тоже коснулась фужером лакированного ящичка и тут же вздрогнула, потому что репродуктор, замолчав на несколько секунд, вдруг вскрикнул:

— А сейчас…

Распорядитель новогоднего радиобала сообщил, что сейчас кавалеры приглашают дам танцевать. Он выкрикивал эту новость в слепом восторге, уверенный, что кавалеры тотчас же повскакивают со своих мест и склонятся в самых почтительных позах перед дамами.

Заиграла музыка, и почти тотчас снова зазвонил телефон. Татьяна взяла трубку, молча уставилась в пол…

Звонил Николай. Услышав в трубке дыхание Татьяны, он в пьяном умилении сказал:

— Диктор объявил по радио, что кавалеры приглашают своих дам. Приглашаю тебя танцевать.

Татьяна молча положила трубку.

— Вот всегда так, — она взяла с подоконника вазу с апельсинами и поставила на диван между собой и Ириной. — Ничего не видела красивее апельсиновых корок. — Перехватив взгляд девушки, брошенный на телефон, объяснила: — Мой парень звонил… Бывший, — помолчала и добавила жестокую поправку: — вернее, мой бывший любовник. Иногда я начинаю думать, — она криво усмехнулась и потянулась к сигаретам, — что все мужчины… любовники.

Татьяна снова наполнила фужеры…

— За что выпьем?..

— Не знаю.

— И я не знаю. Выпьем тогда за «не знаю». Хотя, пожалуй, есть в театре такое выражение: маленькая роль. Ну, в общем, предлагаю тост за крупный план. За то, чтобы не играть маленьких ролей.

Татьяна прошлась по комнате и остановилась у окна. Не остановилась, а замерла, положив левую руку на правое плечо, словно бы очень замерзла и хочет покрепче себя обнять и согреться. Потом встряхнулась,, чиркнула спичкой, закурила. Дым растекался по зеленоватому стеклу и заволакивал его серой пленкой.

Зазвонил телефон, но она не обернулась, не вздрогнула.

— Телефон, — сказала Ирина.

— Пусть звонит, — и зло добавила: — Пусть надрывается, — а когда наступила тишина, вздохнула, — может быть, на этот раз звонил именно тот, кто нужен, но я все равно не хочу. — Сигарета у нее погасла, она чиркнула ожесточенно спичкой, затянулась и повернулась снова лицом к окну, так ей легче было говорить. — Мне как-то стукнуло — что такое: все говорят о любви, и никто не предлагает жениться. Я подумала: отчего это? Спросила у одного — его как ветром сдуло, спросила у другого — не успела оглянуться, как он испарился. Все они такие, сколько угодно позволяют любить себя, хоть до сумасшествия, хоть до того, что под трамвай, как в прошлом году одна дура сделала, а сами предпочитают не волновать свое сердце, берегут от инфарктов. — Она потушила сигарету прямо о подоконник, надавив всей рукой, всем плечом, будто хотела прожечь толстую доску насквозь. — Нет, теперь я быстро с ними расправляюсь. Начнет говорить о любви, а я его сразу обрываю: ладно, говорю, это мне все до лампочки: любовь и все такое прочее. Берешь меня в жены или нет? — Она собрала с подоконника в ладонь раскрошившийся окурок, подошла и положила его в пепельницу. — Помнется-помнется такой жених вечерок, как будто ему штаны жмут, и отскакивает, — улыбнулась, заранее пытаясь смягчить грубость следующей фразы. — Все они такие: говорят высокопарные слова о Ермоловой, о Комиссаржевской, а хотят — только одного…

Но улыбка не только не смягчила, а, наоборот, усилила грубость. Татьяна грубила сама себе, огрубляла все, что можно огрубить, чтоб не было у Ирины даже мысли пожалеть бедную некрасивую Татьяну Осипову. И у Ирины действительно не появилось такой мысли. В жестоких словах Татьяны она почувствовала силу, несокрушимый характер, почти мужскую несгибаемость. Ее даже немножко испугало какое-то бешенство в словах и то, что Татьяна раздавила окурок о подоконник, а потом принесла его с улыбкой, чтобы стряхнуть с ладони в пепельницу до единой крошки.

За окном на крыше гостиницы на противоположной стороне площади тревожно мигали буквы. Они были рассчитаны на то, чтобы пробиться в сознание самого озабоченного, самого занятого человека, остановить его внимание, напомнить, куда надо звонить, если случится пожар.

— О пожаре звонить по телефону ноль-один? — кивнула на окно Татьяна и вздохнула. — Все знают, куда надо звонить о пожаре. А куда, интересно, звонить, если не знаешь, живешь ты или прозябаешь? Где и у кого это можно выяснить? Куда позвонить? Куда? Может, в справочное бюро по ноль-девять? — Она в самом деле стала звонить в справочное, чтобы развеселить гостью. — Алло! — подмигнув Ирине, сказала она. — Справочное? Скажите, пожалуйста, что такое жизнь? Не поняли?.. Жи-и-знь, — она звонко расхохоталась, положила трубку. — Знаешь, что они мне ответили? Ни за что не угадаешь. «Не хулиганьте». Представляешь: не хулиганьте… Сажают на дежурство людей, которые не могут ответить на такой простой вопрос. Важный вопрос… Если бы в наше время были такие философы, как Диоген, Аристотель, Декарт, они бы, наверное, работали в справочном бюро, хотя, кажется, Декарт — математик. Все равно, пусть бы сидел в справочном бюро и отвечал на самые важные вопросы, а то приходится спрашивать совета у буфетчицы тети Паши, а она говорит: замуж тебе, девка, надо. Может, и правда? Нет, — словно угрожая невидимому врагу, ответила Татьяна, — не может быть, чтоб в замужестве был смысл жизни. В материнстве — другое дело. Может быть, в таком случае есть смысл, — она глотнула шампанское, — есть смысл парня выбрать, чтоб умный был и сильный. Сына от него родить, а папаша пусть отлетает ко всем чертям.

Ирина вздрогнула и обернулась к двери. Татьяна настороженно встала. В щель сначала протиснулся большой белый цветок — хризантема, а затем во всем параде: в черном костюме и с завязанным на шее кашне — появился Юрий Демонов.

Татьяна облегченно вздохнула.

— Заходи смелее, — сказала она.

— Татьяна Сергеевна.

— Что?

— Я хотел… — Его качнуло, но он оперся о дверь спиной и почувствовал себя вполне устойчиво. — Я хотел вам отдать утром, когда трезвый был. Но вас не было дома, — разглядел Ирину, поклонился: — Здравствуйте!

Татьяна достала третий бокал.

— Заходи, садись.

— Нет! — запротестовал Юрий. — Татьяна Сергеевна, у меня такой принцип…

— Принцип.

— Да, принцип.

— Я знаю: все отмечать.

Он качал отрицательно головой и протягивал ей смятую хризантему, не решаясь отойти от своей опоры. Татьяна взяла у него цветок.

— Хризантема?.. Зимой?.. Откуда?..

— Татьяна Сергевна…

Она засмеялась.

— Какая я тебе Татьяна Сергеевна? Просто Танька…

— Татьяна Сергевна…

— Ну, что?

— Я работаю…

— Садись, Юрий, с нами.

— Он же пьяный, — тихо сказала Ирина и брезгливо поморщилась.

— Ничего, — весело ответила Татьяна, — он хороший парень.

— Я работаю, — продолжал заплетающимся языком Юрий, — водопроводчиком… Нет, слесарем-водопроводчиком.

— Это я все знаю, — Татьяна принесла ему стул к двери. — А вот что означает эта шикарная помятая хризантема?

— Вам…

— Что мне?

— Это — вам!

— Мне, но в честь чего?

— Татьяна Сергевна, я работаю водопроводчиком… Нет, слесарем в садоводстве. У нас парники — во! Первые в мире. Каждый день продаем по десять тысяч букетов в цветочные магазины и венков для похоронных бюро.

Татьяна обернулась к Ирине.

— Он меня пришел хоронить. Как будто подслушал наш разговор. Но я ведь еще живая.

— Татьяна Сергевна, у вас неправильный прын… прын…

— Принцип.

— Да.

Татьяна перестала смеяться.

— Значит, не затем, чтобы похоронить?

— Нет.

— Тогда зачем же?

— Секрет…

— Может, ты ко мне неравнодушен?.. Или, может, у тебя — любовь?

— Да.

— Что? — чуть не прыснула она.

— Да.

— Видишь, когда я перестаю интересоваться жизнью, она мной начинает интересоваться, — грустно сказала она Ирине.

— Да… Интересуюсь, — подтвердил Юрий.

— Любовь, значит, — зло сощурила глаза Татьяна, — жить без меня не можешь. Но в загс со мной «итить» чегой-то не хочется?

— Хочется.

— Что?

— Пойдемте в загс… Я вас прошу очень… Татьяна Сергевна, пойдемте в загс…

Сказав все, что собирался сказать, Юрий перестал держаться спиной за дверь и сполз на пол. Татьяна встретилась глазами с Ириной, развела руками.

— Это первый… Честное слово. И, кажется, он в прямом и переносном смысле у моих ног.

3

В середине января театр принял к постановке пьесу о любви. Во время застольного периода Константин Ефимович, каркая, как тысяча ворон, и рыча, как тысяча львов и тигров, заточенных в один зверинец, восторгался тем, что драматург написал пьесу о любви совершенно по-новому. По его словам, автору удалось в этой извечной теме переменить конфликт и переплюнуть кое в чем Шекспира. Пьеса называлась «Треугольник». Пресловутый треугольник в новой пьесе составляли Анатолий Белов, Борис и Кира Зяброва. Татьяна неожиданно получила эпизодическую, но довольно интересную роль, которая была за рамками треугольника, но без которой пьеса не могла бы состояться. По ходу действия она должна была соблазнять Анатолия.

Главная сцена с поворотным кругом была занята, там шли генеральные репетиции другой пьесы, а «Треугольник» репетировался наверху, в малом зале, в простых выгородках, старых ширмах, расписанных лилиями и павлинами. Константин Ефимович сидел за своим кривоногим полированным столиком, на котором стояла чашка черного кофе и лежали сигареты. Шел прогон второго акта без грима и костюмов. Татьяна в своем черном, наглухо застегнутом платье никак не могла забыть себя и стать той демонической женщиной, какой была ее героиня.

— Стоп! Стоп! — морщась, как от боли, кричал главреж и ударял по столу так, что чашка подпрыгивала и из нее выплескивался кофе. Не переставая морщиться, он убирал сигареты на другую половину стола, чтоб не подмокли, и, подбежав к самым выгородкам, протягивал руку в сторону Татьяны и хрипел: — Вы его не любите, вы его соблазняете. Понятно вам?

— Да, Константин Ефимович.

— Сначала, все сначала.

Он хлопал в ладоши, показывая, что можно начинать, и, поворачиваясь, быстро шел к своему столику, прислушиваясь к репликам, которыми тут же начали обмениваться Татьяна и Анатолий. Не успев добежать до столика, он вздрагивал, словно его ударяли каким-нибудь тупым предметом между лопаток, и, повернувшись и протянув руку от того места, где стоял, с сторону Татьяны, не рычал, не хрипел, а шипел, выкатывая из орбит свои бешеные глаза.

— Вы же его не любите!..

Татьяна чувствовала и сама, что у нее не получается. В костюмерной уже состоялась первая примерка длинного платья с большим вырезом, в парикмахерском цехе на болванке красовался почти готовый парик с ослепительной прической. Вот когда можно будет заменить свое наглухо застегнутое платье и немудреную прическу, она сумеет забыть Татьяну Осипову. А пока она стояла перед главрежем, опустив виновато голову, и ждала, когда он разрешит продолжить сцену.

Убедившись, что сегодня от нее ничего не добьешься, Константин Ефимович сел за столик и выслушал весь диалог, зажмурившись, как от зубной боли, и негромко время от времени рыча себе под нос. Оставалась последняя реплика и поцелуй. Последняя реплика абсолютно не понравилась главрежу, он остановил действие, спокойно сказал:

— С этого места… «Ты мой!»… сначала.

— Ты мой! — зовущим голосом не произнесла, а пропела Татьяна и, надев Анатолию на шею кольцо рук, потянулась к нему для поцелуя. Но, увидев близко беспомощные близорукие глаза и яркие губы, слишком яркие для такого Дон-Жуана, как Анатолий, Татьяна только скользнула щекой по его щеке.

— О-о-о! — простонал главреж и так откинулся на спинку венского стула, что тот под ним треснул, и какая-то планка с глухим стуком упала на паркет. Но он этого не заметил, потому что уже стоял, держась обеими руками за голову: кто-то из актеров заменил ему незаметно стул.

— Поцелуй! Мне нужен космический, африканский, тропический поцелуй, черт возьми, а не холодная водичка. Повторить. Ну, что там за совещание?

— Константин Ефимович, с какого места повторить? — спросила Катя.

— С этого, — рявкнул он.

Катя кивнула Татьяне и Анатолию, что они могут начинать.

— Ты мой, — сказала Татьяна.

— Ухо!!!

Татьяна отстранилась от Анатолия, не понимая, о каком ухе режиссер говорит.

— Что вы ему суете в рот ухо, он же не людоед из племени мумбо-юмбо, — бесновался Константин Ефимович. — Сначала.

Татьяна набрала полную грудь воздуха.

— Ты мой!

Но и на этот раз какая-то непонятная сила пронесла ее мимо губ Анатолия. Главреж взорвался, сначала просто было непонятно, что он говорит, потому что все львы и тигры в его голосе стали на задние лапы и взревели, потом Татьяна услышала, что он ее о чем-то спрашивает.

— Я вас спрашиваю, черт возьми, что он, такой скользкий, что вы не можете удержаться в нужном положении?

— Да, — сказала Татьяна, — скользкий.

Она произнесла это почти спокойно, но что-то в ней оборвалось, не в силах больше продолжать и не думая о последствиях, спрыгнула с небольшого возвышения и, безнадежно опустив голову, пошла через весь репетиционный зал к выходу.

— Катя, Катя, — успокаиваясь, стал звать своего помощника Константин Ефимович. Но Катя замешкалась и подбежала к главрежу уже после того, как в полной тишине закрылась за Татьяной дверь. — Катя, скажите ей, что я не хотел. Вот ключ, откройте им мой кабинет, пусть репетируют сами.

Он махнул рукой Анатолию, разрешая догнать Татьяну и репетировать поцелуй в его кабинете. Анатолий кивнул, взял с подоконника книжку, которую успел купить по дороге в театр, и ринулся вниз по лестнице за Татьяной.

Нашел он ее не скоро. Она сидела в полумраке среди хаотических нагромождений мебели на троне из спектакля «Мария Стюарт».

Осторожно, стараясь не запачкать новые брюки, Анатолий взобрался на антресоли, выдернул из кучи мебели какой-то ящик, на котором можно было сидеть, молча поставил его около трона, сел.

— Чего приперся? — спокойно спросила Татьяна.

— Он послал.

— Зачем?

— Сказал, чтоб мы репетировали эту сцену сами… вдвоем в его кабинете.

— Поцелуй?

— Да… Таня, я боюсь вас, вы можете превратить наш треугольник в четырехугольник, в квадрат. Когда мы впервые встретились…

Это была реплика из пьесы, но вместо «Милочка» он сказал «Таня» и положил ей руку на колено. В интерпретации Константина Ефимовича эта сцена выглядела совсем иначе: Анатолий там произносил свой текст, стоя спиной к партнерше.

— Вы путаете, дорогой, — насмешливо проговорила Татьяна, — в пьесе меня зовут Милочка…

— Таня, — упрямо повторил Анатолий следующую реплику, — я, правда, одинок. Я не люблю вас, но я боюсь одиночества, которое преследует меня везде: в институте, на кафедре, когда я читаю лекцию студентам по античной литературе, особенно когда мне приходится касаться Дафниса и Хлои.

Далее шла реплика Милочки. Анатолий убрал с колена руку, положил ее на подлокотник трона, побарабанил задумчиво пальцами.

— Пьеса кончилась? — спросила Татьяна. — Начинается жизнь?

— Не возражаю, — улыбнулся Анатолий.

— Одиночество… Что он знает об одиночестве?

— Я?.. Или мой герой?

— Автор пьесы. Да и ты… что ты знаешь об одиночестве? Ну, что такое одиночество, по-твоему?

— Одиночество, — голосом академика сказал Анатолий, — это когда человек один. Когда он находится вне коллектива, вне профсоюза, вне общества Красного Креста и Полумесяца.

Татьяна не улыбнулась, она подождала, когда Анатолий перестанет балагурить, и, подавив вздох, сказала:

— Нет, ты не знаешь. Я люблю повторять про себя разные слова и докапываться до их смысла Сто раз повторишь одно слово — и станет ясно, что оно означает. Одиночество — это не просто когда человек один. Один днем, например. Одиночество — это когда один ночью. Это обязательно в темноте. Один ночью — одиночество… Слышишь, как одинаково звучит? Как одиноко звучит?

Длинные тонкие пальцы Анатолия коснулись ее плеча и скользнули вниз до локтя, потом вернулись обратно и сжали до боли.

Татьяна неожиданно засмеялась.

— Нет, ты меня не так понял. Я говорила не для того, чтобы быть вдвоем ночью… с тобой. А для того, чтоб ты знал смысл этого слова, так сказать, в просветительских целях, чтоб тебе в словарь Даля не лазить, хотя я не уверена, что там об этом написано.

Она встала с кресла, Анатолий тоже поднялся.

— Ты куда? — спросил он.

— К директору.

— Жаловаться?

— Нет, хочу попросить у него кое-что из театральной мебели. А точнее, вот это кресло.

Она погладила фон рукой, как будто эта вещь была уже ее собственностью, и стала спускаться вниз.

Директора пришлось долго ждать, пока он решал финансовые вопросы с бухгалтером и разговаривал с двумя молодыми ребятами — авторами пьесы на местную тему. Получив разрешение, обнаружила, что репетиции закончились и театр на несколько часов опустел. Медленно прошлась по всем коридорам, в гардеробной долго причесывалась перед зеркалом, в актерской комнате выкурила сигарету.

На вешалке, рядом с ее шубкой, болталось главрежевское пальто с каракулевым воротником и коричневая шапка-пирожок. «Значит, в театре никого нет, кроме меня, главрежа и дежурной», — подумала Татьяна и тут же решила, что пойдет сейчас к нему в кабинет и все выложит. Она не знала, что — все, но ей хотелось что-то сказать, что-то объяснить, наконец, узнать, что он о ней думает, почему на репетициях так обращается с ней.

От вешалки до кабинета двадцать шагов. Татьяна остановилась, взялась за ручку двери, мысленно представила расположение вещей в кабинете. Справа большой красный диван, на стене барометр, слева стол, несколько кресел. Она потянула на себя дверь, осторожно сделала шаг вперед.

— Можно, Константин Ефимович?

— Нет, — рявкнул главреж. Он лежал на диване лицом к стенке, уютно подогнув ноги.

— Это я, — объяснила Татьяна, надеясь, что он узнает ее по голосу.

— К черту! Не видите, я занят!

— Не вижу.

Два больших окна кабинета были задернуты желтыми, слабо пропускающими свет шторами. Татьяне хотелось рвануть эти шторы в стороны так, чтобы кольца посыпались, и крикнуть: «Вставай!»

Но она тихо сказала:

— Извините…

— Стой!

Он заворочался так, что диван заходил под ним ходуном, спустил ноги на пол, но еще некоторое время сидел, согнувшись, не поднимая головы. А когда вскинул ее резким движением и встал, чтобы перейти к столу, Татьяна увидела, что он не собирался спать. Лицо его было измучено болью.

— Ну? — прорычал он, отодвигая чернильницу.

— Константин Ефимович, вы больны?

— Болен. Ну и что?

— Я не знала…

— Ну?

— Я лучше в другой раз зайду.

— Не поможет: я всегда болен. Ну?.. Ну! — крикнул, как на репетиции, и согнулся. — Черт возьми. Говорят же вам, что я занят.

Спрятав лицо, он порылся на столе, нашел коробочку с пилюлями, потянулся за стаканом, но стакан был пуст. Татьяна быстро наполнила его, торопливо подала. Он отпил несколько глотков, не глядя, поставил в сторону.

— Говорите.

— Нет, нет, не сейчас! Я слишком уж по личному вопросу.

— А я от вас и не жду общественных проблем.

Он нетерпеливо передвинул чернильницу. Татьяна смущенно потрогала перекидной календарь, провезла его немножко по стеклу, повернула. Она действительно не знала, стоит ли сейчас начинать разговор.

— Понимаете, — опустила она глаза и потянула к себе машинально телефонную книгу.

— Какого черта вы на моем столе наводите порядок? Что вы, говорить не умеете? — зарычал он. — Так цитируйте какой-нибудь монолог по памяти. В пьесах, в которых вы играли, найдутся монологи на все случаи жизни.

Он кричал на Татьяну, а ей совсем не было обидно. Она вдруг поняла, что главреж очень болен и, наверное, так кричит потому, что хочет перекричать свою собственную боль. И на репетициях потому и взрывается, что в это время взрывается в нем боль… И чтобы не слышать, чтобы продолжать репетировать, он криком заглушает ее.

— Константин Ефимович, я приду потом.

— Говорите, что вы тянете?

— Ну, ладно, — согласилась Татьяна, — я не жаловаться пришла, я сейчас, когда увидела вас на диване, кое-что поняла.

— Премного обязан, черт возьми! — вскочил главреж и зашагал по кабинету.

— Константин Ефимович, бросить мне театр или нет?

Он остановился, развел руками и крикнул, словно это было самое страшное оскорбление или ругательство:

— Не знаю!

— Для меня это очень важно.

— Не знаю!

— Вы только скажите: да или нет?

— Не знаю, черт возьми, — крикнул он в третий раз и взорвался: — Почему вы думаете, что я должен за вас решать? У меня своих дел хватает. Берите ответственность за свою судьбу сами. И не ловчите!

— Я не ловчу… Со стороны всегда виднее.

— Не знаю.

— Вы же не занимаете меня в серьезных ролях.

— Не занимаю.

— И не будете занимать?

— Не знаю.

Он сидел за столом и монотонно отвечал: не знаю, не знаю, предоставляя Татьяне решать самой свою судьбу, «Да, он жесток, — подумала она, — но это жестокость не палача, а философа. И жестокость эта к никчемной актрисе, не сумевшей как следует даже поцелуй сыграть, от большой доброты к искусству». До нее вдруг дошел смысл обывательских разговоров в театре о том, что главреж очень талантливый, но и очень большой хам. Кто-то даже ходил с бумажкой, собирал подписи, чтобы выставить его из театра. И она тоже поставила свою подпись. Дура. Может ли быть по-настоящему талантливый человек грубым? Он очень болен и рычит, наверное, зачастую не на актеров и рабочих сцены, а на того зверя, который поселился у него внутри и грызет его во время репетиции, мешая работать.

А Константин Ефимович опять потянулся к стакану с водой, опять полез за таблеткой в коробочку. Но коробочка оказалась пустой, он швырнул ее в сторону и стал рыться в столе, выбрасывая пустые коробочки из-под лекарства прямо на пол. Ему попалась какая-то смятая бумажка с круглой печатью — рецепт. Он его расправил одной рукой, хотел встать, но новый приступ согнул его в кресле.

Татьяна протянула руку и взяла рецепт.

— Я схожу, аптека здесь рядом.

— Черт возьми, — только и смог он крикнуть ей вслед.

По дороге в аптеку Татьяна спросила у другой Татьяны, которая собиралась стать великой актрисой:

«Ну что? Ничего из этой затеи не вышло?»

«Да, не вышло».

«И что ты думаешь делать дальше?»

«Надо подумать».

«А что думать? Тебе же сделал предложение слесарь-водопроводчик? Почему ты считаешь, что он тебе не пара?»

«Да я…»

«Анатолий Белов? Плюнь! Пусть его любит Джина Лоллобриджида».

Свадьба!

Таисия, расплескивая водку, высоко подняла граненый стакан.

— Тиха! Тиха! Дайте матери сказать свое последнее слово. Юрка, паразит, я тебе при всех скажу, ты у меня не промах! Какую девку отхватил, а? Граждане, товарищи, дорогие мои, посмотрите, какую девку отхватил. Посмотрите, граждане, полюбуйтесь на мою красулечку.

Юрий чувствует себя неловко.

— — Мама, сядь, — просит он.

Подруга Таисии, толстощекая обрюзгшая женщина в малиновом платье с белой синтетической розой на груди, шепчет ехидно своему соседу — ленивому крепкому старику:

— Росточком только не вышла.

Тот равнодушно кивает.

— Выпьем, кума.

— Выпьем, кум. За что скажешь?

— Чтоб подросла молодая.

Кума хихикает, кум сосредоточенно цедит водку в стаканы.

— Мама, сядь, — снова просит Юрий.

Таисия упирается.

— Я тебе сяду. Семен, сыграй что-нибудь жалостное. Сына женю, сердце щиплет.

— Для вас, Таисия Петровна, — встает и изгибается в поклоне Семен, — всегда любого Баха и сыграю и сбацаю. Где моя гитара?

За столом из рук в руки передают гитару, она доходит до кумы. Та принимает ее и вдруг брезгливо отставляет в сторону.

— Ой, проклятая, что-то из нее текеть.

Кум наклоняется к гитаре большим сучковатым носом, уточняет:

— Пыво.

— Кто в мою гитару пива налил?

— Так это ж пыво.

— Кто в мою гитару родную пива налил?

— Так это ж пыво… Высохнет, — пытается втолковать кум. — А можно полотенцем вытереть.

— А Семен, — вспоминает Таисия, — может сплясать стихотворение.

— И спляшу, — он выходит на середину. — Александр Сергеевич Пушкин: «В пустыне чахлой и скупой и, так сказать, на почве, зноем раскаленной».

Объявив, он запрокидывает голову и под ритм стихов отбивает чечетку и ногами на полу и руками на животе, на груди. Этот номер вызывает бурю восторга.

— Ай да Семен!

— Молодец!

— Кавалер!

— Так это ж пыво, — говорит кум и загадочно смеется.

Татьяна смотрит на Семена некоторое время и борется с веселым желанием запустить в него салатницей, чтобы он перестал плясать стихотворение, перестал топтать Пушкина, но сдерживается и зловещим шепотом требует от мужа утихомирить своего дружка.

Юрий поспешно кивает головой, он с ней во всем согласен и насильно усаживает плясуна за стол.

— Сказано — сделано, — соглашается тот.

— Горька! — разражается густым криком кума и, закрыв от удовольствия глаза, повторяет: — Горька!

— Тиха! Тиха! — снова встает Таисия Демонова. — Дайте матери сказать. Танечка моя заскучала. Ей замуж боязно итить. Я скажу свое последнее слово про себя. Я тебе теперь кто?.. Мать. А ты мне — кто? Дочь. Я говорю при всех… Зажигай свет в уборной, зажигай на всю жизнь. Правильно я говорю?

— Правильно, Таисия Семеновна, — скучно соглашается Татьяна.

— Цыц, я тебе не Таисия, я тебе — мать. Идем.

— Куда?

— Идем.

Таисия Демонова крепко хватает Татьяну за руку и тянет из-за стола. Юрий приходит на помощь Татьяне. Он пытается отнять у матери ее руку. Но та уцепилась мертвой хваткой и не пускает.

— Мама!

— Уйди! Пусть она идет со мной. — Татьяна пытается удержаться свободной рукой за стул, но свекровь вытаскивает ее на середину комнаты вместе со стулом. — Зажигай свет в уборной. Пусть горит. Хоть на всю ночь, слова не скажу, — она захлебывается от собственной щедрости. — Везде зажигай! В ванной зажигай, в сарае зажигай, в комнатах зажигай. Пусть горит.

— А я еще могу сплясать под лирические стихи Маяковского, — вспоминает Семен.

— Мы можем вдвоем сбацать, — оживляется друг Семена, прыщеватый малый.

— Замолчите! — почти шепотом потребовала Татьяна. — Не троньте Маяковского! Я вам говорю, не троньте Маяковского!

— А какой из них Маяковский? — заинтересовалась кума. — Прыщеватый или этот?

Татьяна закрыла лицо руками и убежала в свою комнату Юрий посмотрел на куму, крикнул:

— Маяковский — это поэт. Понимаете?

— Подумаешь, поэт. Фигура, — обиделась та.

4

Потянулись тоскливые дни неожиданно спокойного замужества.

Юрий изо всех сил старался быть Татьяне хорошим мужем. Он совсем перестал пить и даже подписался на газету «Советская культура». Но Татьяну все в нем злило: и трезвость, и чтение вслух театральных рецензий, и наивное любование женой-артисткой. Татьяна Демонова хотела отомстить Татьяне Осиповой за неудачливость и бездарность и в мстители выбрала водопроводчика. Она вышла замуж наперекор здравому смыслу, она шла на это, как на казнь, как мученица, которая с риском для своей благополучной судьбы искала смысл жизни. А казни, мученичества не получалось.

Татьяна впадала в уныние от неумелых забот Юрия, пыталась его дразнить.

— Не пойдем сегодня в артистическое кафе.

— Ладно.

— Нет, я передумала. Пойдем.

— Ладно.

— Что ладно? Пойдем или не пойдем?

— Ладно тебе.

В кафе у них появился любимый столик у окна. Но там было сейчас одно свободное место. Татьяна прошла, села, а Юрий долго топтался около фикуса, пока не освободилось второе место. И Татьяна сейчас же начала атаку.

— Юра, я красивая?

— Угу.

— Ты меня любишь?

— Угу.

— Убери локти со стола. Положи меню и скажи: ты меня любишь?

— Да.

Она покачала головой, умолкла и стала тихо страдать. Ее муж неспособен произносить красивые слова и время от времени вместо «принцип» говорит «прынцып». В глубине души Татьяна понимала, что она все-таки не очень страдает.

Мимо пробежала знакомая официантка.

— Нина! — позвала Татьяна.

— Сейчас!

Официантка промчалась на кухню с пустым подносом. Юрий, забывшись, опять положил локти на стол и развернул «Театральную жизнь». Татьяна отобрала журнал.

— Нечего там читать. Дай мне мою сумочку, — достала папиросы, закурила. — Юра, почему ты за мной не следишь? Мне вредно курить.

— Ну брось.

— А если мне не хочется бросать?

— Ну кури.

— А мне вредно.

— Ну брось.

Татьяна продолжала курить.

— Зачем ты бросил пить? Трезвый ты совсем неинтересный. А как ты мне про кран до свадьбы увлекательно рассказывал. Юрий, зачем ты на мне женился?

— А ты зачем?

— Из-за фамилии. Я же артистка. Думала, на программках будут писать: Татьяна Демонова. Куда ты смотришь?.. Не видел крашеных девок? Это Кира.

Кира подняла руку издалека, с издевкой бросила:

— Привет молодым!

— Привет, — процедила Татьяна. — Куда ты смотришь?

— Я не смотрю, а выбираю еду.

— Нет, смотришь. Смотри на меня. Я красивая?

— Угу.

— Очень?

— Угу.

— А куда ты одним глазом косишь? Ах да, я забыла, тебе сейчас нравятся женщины с крашеными губами. Дай мою сумочку. Я ведь тоже все способы знаю нравиться. Я же артистка. Я умею наводить глянец на лице. Но я хочу, чтобы ты меня любил без этого.

— Давай возьмем гречневую кашу с молоком?

Говорить о какой-то каше в тот момент, когда она ему толкует о любви, было верхом нетактичности. Татьяна вздохнула, иронически продолжила его мысль:

— Давай. Давай еще купим сервант и дюжину серебряных ложек, давай?

— Каких ложек?

У Юрия были совершенно искренние недоумевающие глаза, а Татьяна страдала. Великий боже, она жила с человеком, который не понимает иронии.

Горе-Горев появился как раз кстати, чтобы подставить себя в качестве второй мишени. Он подошел, сломался в поясе.

— Здесь не занято? Я сяду, если не возражаете?

Юрий приветливо пододвинул ему стул. Старик поблагодарил, сел, вытащил газету, заслонился ею, углубился в чтение. Газета была на французском языке. Татьяна усмехнулась, но промолчала.

— Когда же она к нам подойдет? — сказал Юрий, стараясь втянуть в разговор Горева. Тот отстранил газету, охотно ответил:

— Торопить их совершенно бесполезно. Только еще больше прождешь. Я знаю.

— Вы, оказывается, читаете по-французски, — все-таки не выдержала Татьяна.

— Учусь, — смутился Горев.

Юрий заглянул к нему в газету, спросил:

— Кто это?.. Женщина с лентой через плечо?

— Королева красоты Мисс монд, то есть мисс мира.

— А зачем это вам? — внезапно спросила Татьяна.

— Что? — не понял старик.

— Все. Французский язык, театр, местком, касса взаимопомощи, ДОСААФ, Красный Крест?

— Красный Крест? Красным Крестом, кажется, Ярославская заведует. ДОСААФ… Меня выбрали собирать взносы.

Татьяна поморщилась.

— Выбрали. Вас всю жизнь куда-нибудь выбирают… Неужели вам не стыдно так жить? — спросила она с внезапной жестокостью. — Вернее, неужели вам не стыдно было так жить?.. Было… Ведь вы уже прожили свою жизнь. Ведь вы уже пенсионер, — она оттолкнула руку Юрия. — Отстань, я с ним говорю, а не с тобой. Все в театре над вами издеваются. Зачем вы приходите за два часа до начала спектакля? Зачем гримируетесь? Вы еще, чего доброго, умрете на сцене, как Мольер. Кому нужна ваша жизнь?

Горев испуганно смотрел на Татьяну, сначала он просто ничего не понимал, потом у него поползли книзу уголки губ.

— Вы, — сказал он, — вы очень злая женщина, — и беспомощно оглянулся, — лучше бы я подождал у входа, когда освободятся другие столики.

— Не обращайте внимания, — придвинулся к нему Юрий и прошептал: — У нее голова болит.

— Заткнись, Юрка. А вы сидите, успеете пересесть за другой столик. Вам никто этого не скажет. А я скажу… Потому что вы — это я!.. Понимаете? — Она нервно передвинула горчичницу. — Мне, думаете, вас жалко? Мне себя жалко. Я буду такой же, как вы, если не уйду из театра. Вы страшный пример для меня. Каждый день вы мне встречаетесь в коридоре, на лестнице, в буфете, здесь, в нашем кафе, в репетиционном зале наверху… Если хотите знать: я даже боюсь вас. Вы всегда мне напоминаете об одном и том же, об одном и том же. Знаете, о чем?.. Что мне уже двадцать семь. Больше ни о чем… Только одно, что мне уже двадцать семь лет. Двадцать семь! Это очень много. Это полжизни. А что такое полжизни? Вот у него, у моего мужа, тоже полжизни прожито, а он сидит и молчит. Сидит и молчит, не понимая того, что за эти полжизни можно было столько наговорить дерзостей, глупостей и, глядишь, может быть, и умное что-нибудь сказал бы.

— Ладно тебе, — пробурчал Юрий. — Ты уже столько наговорила за свои полжизни, что теперь и помолчать не мешало бы.

Татьяна устала говорить, помолчала, закончила бесстрастно, даже с какой-то ноткой жалости к себе.

— Иногда мне кажется, что я физически ощущаю, как из меня уходят минуты, слова, жесты в ту прожитую половину жизни. Я даже физическую боль ощущаю.

Юрий заботливо заглянул ей в лицо.

— Дать воды?.. Или, хочешь, я вина возьму? Или в аптеку сбегаю за каплями?

— Не надо.

Завязывая на ходу фартук, подбежала Нина.

— Извините, я совсем забыла про вас. Стала снимать фартук и вспомнила.

— Почему снимать? — заинтересовалась Татьяна.

— Все! — улыбнулась девушка. — Эти столики закрываются. Вас обслужу, и все.

За соседний столик уселся толстый и лысый дядька. Он барственным жестом попытался привлечь внимание Нины.

— Потом подойдете ко мне.

Нина и бровью не повела. Она достала книжечку из кармана фартука, карандашик и только тут соизволила заметить нетерпеливого клиента.

— Гражданин, — сказал она, — эти столики не обслуживаются, — и повернулась к Татьяне. — Есть ваше любимое клубничное варенье.

— Два — блинчики, — начал перечислять Юрий, — одну кашу с молоком и…

Татьяна его перебила:

— Подожди. Нина, почему закрываются… столики?

— Перешла на очное отделение.

— А разве ты учишься?

— На третьем курсе… на юридическом, — с гордостью сообщила она, перешла поближе к Гореву. — А вам?

— Мне кашу и кофе.

Нина записала все, улыбнулась.

— Вас по старой дружбе обслужу, и все. Директор ругается, ужас. Гражданин, напрасно вы сели сюда. Я же вам русским языком сказала: эти столики не обслуживаются,

— Почему?

— Официантки нет.

— А вы?

— Я не официантка.

— Как этот юмор понимать? Принесите мне тогда жалобную книгу.

— Вот смешной. Ничего я вам не принесу. Я больше здесь не работаю.

Татьяна закусила губу.

— Ниночка, — сорвавшимся голосом спросила она, — а на твоем месте есть кто-нибудь?

— В том-то и дело, что никого. Директор из себя выходит. Кого зря брать не хочет, а…

— Дай мне твой фартук.

— Зачем?

— Я тебя очень прошу.

Татьяна почти насильно развязала бант, фартук оказался у нее в руках. Нина улыбалась и не знала, что ей делать.

— Зачем это вам?

— И корону, и книжечку.

— Что вы задумали?

Татьяна повязала фартук, пристроила корону.

— Я работала официанткой… в пьесах. Подавала омаров в старинных английских ресторанах, устриц в парижском кафе. Я разливала вино в японских тавернах, марсельские кабачки мне тоже знакомы… Ну, как, идет мне этот наряд?

— Очень даже, — хихикнула Нина.

— Идем.

— Куда?

— Я сегодня за тебя поработаю, а завтра оформлюсь по всем правилам, со всеми справками.

— Ой, я не знаю, — засомневалась Нина, — директор не разрешит.

— Идем к директору.

— Сядь, — попробовал ее урезонить Юрий, — чего ты придуриваешься?

— Чем играть официанток на сцене, я лучше буду их играть в жизни. По крайней мере, чаевые настоящие.

Горев и Юрий остались сидеть за столиком. Они смотрели друг на друга и молчали. Шумно вошли Борис, Николай и Анатолий. Собственно, шум производил один Борис. Проходя мимо столика Татьяны, он похлопал Горева по плечу, необидно спросил:

— Ну, что там пишут французы?.. Подорожал французский бифштекс, а?

— Вы зря туда садитесь, — предупредил Горев, — там, кажется, не обслуживается.

— Ничего, садитесь, братцы. Алла, — позвал он, — подойдешь к нам?

— Хорошо, сейчас, — отозвалась девушка.

— Вот, а вы говорите — не обслуживаются.

Юрий скрипнул зубами, стукнул несильно кулаком по столу.

— Может, мне пойти за ней? — негромко спросил он у Горева. — Дать ей одну хорошую по шее?

— Что вы? — ужаснулся старик. — Она же артистка.

Борис занялся меню, а Николай и Анатолий с любопытством принялись разглядывать Юрия. Они смотрели в его сторону не назойливо, исподволь, вроде бы нечаянно, вроде бы интересуясь дверью, в которую вот-вот должен войти долгожданный знакомый.

— Муж Татьяны что-то хмурый сегодня, — сказал Николай.

— Да, — согласился Анатолий.

— А что, если нам пригласить его к себе за столик? — встрепенулся Борис.

Анатолий покачал головой.

— Он же не один, с Татьяной. Вон лежит ее сумочка, — он вздохнул, улыбнулся, пошутил: — А зря мы ее, кабальеро, отдали за него замуж.

— Почему? — весело не согласился Борис. — Он хороший парень.

— А мы что, плохие?

— Да, а мы что, никуда не годимся? — поддержал Николай. Борис не ответил. Он приподнялся чуть-чуть, и попытался поймать за фартук пробегавшую мимо официантку.

— Аллочка, деточка, ну?

— Сейчас. Я вас обслужу, только пересядьте за мои столики. Эти не обслуживаются.

— Обслуживаются!..

Все, как по команде, повернулись на голос Татьяны. Она прошла мимо, поставила перед Горевым и Юрием приборы, хлеб.

— Вот ваши вилки-ложки, вот твои вилки-ложки, муж.

Подошла к столику, где сидели Анатолий, Николай, Борис, не поднимая глаз, достала книжечку, карандашик, изготовилась писать.

— Что желаете заказать?

Борис расхохотался, откинулся на спинку стула.

— Танька, ты что, никак из роли не выйдешь?

— Я здесь работаю. Что будете заказывать?

Анатолий тронул ее за локоть.

— Таня, что это значит?

— Я жду! Заказывайте!

— Таня!

— Хорошо, подумайте пока. Я к вам подойду, — мимоходом бросила Гореву, — кашу вам подогревают. Сейчас принесу. Обождите минуточку.

— Да я вообще…

Она торжествовала: победила-таки себя. Можно праздновать победу. С сегодняшнего дня она больше никакая не актриса, с сегодняшнего дня она будет брать чаевые, с сегодняшнего дня она такая же обывательница, как Таисия Демонова.

Татьяна собрала грязную посуду и пошла между столиками на кухню. Внезапно ей в спину ударил выстрелом голос Киры:

— Девушка, четверть булочки нельзя принести?

Татьяна остановилась, не сразу обернулась.

— Можно.

На лице Киры отразилось неподдельное изумление.

— Татьяна?!

— Черного или белого?

— Ты что?

— Черного или белого? — повысила голос Татьяна.

— Белого, — растерянно ответила Кира.

— Сейчас принесу.

Татьяна огорошила бывшую подругу бесстрастно-профессиональным голосом настоящей официантки и осталась вполне довольна собой.

Выйдя из зала, она на минуту остановилась, прислонилась плечом к стене. Ей самую малость стало нехорошо, потому что она с необыкновенной ясностью поняла, что в этом фартуке она начинает новую, неизвестно еще какую жизнь.

Размышления о двух венках

Бульвар Танкистов тянется через весь город вдоль шоссе Москва — Симферополь, затем заворачивает, огибая стадион, и заканчивается у входа на площадь треугольным вытянутым язычком бледного пламени.

Здесь горит вечный огонь.

И днем, и ночью он освещает чугунные плиты, на которых выбиты имена погибших воинов.

И днем, и ночью он освещает черную низко склоненную фигуру матери. В платке, скорбно надвинутом на самые брови, она наклонилась, чтобы положить туда, где колеблется язычок пламени, слизывая вокруг снег, тяжелый чугунный венок.

Площадь лежит прямо перед ней, ярко освещенная дуговыми фонарями, но она склонилась и видит только маленький бледный язычок пламени и чугунный венок.

А на той стороне площади театр, а над театром в просторной древнегреческой тунике, словно бы летящая вместе с низкими облаками, — Мельпомена. Богиня тоже держит венок, но она подняла его высоко над головой, чтобы всем было видно, что это венок из листьев лавра.

Утром через площадь прошел дядя Федя. Издалека увидел Мельпомену, радуясь тому, что работает в театре, подумал о гордой богине: «Такая ж баба, как и все».

Прошла на работу в кафе Татьяна Осипова. Она погрозила Мельпомене кулаком. «Будь ты проклята, старая торговка лавровым листом». Около вечного огня остановилась, наклонилась, чтобы стряхнуть варежкой снег с крайней плиты, скрадывающей имена безвестных воинов.

Прошел на работу Володька-Кант. Мельпомену он просто не заметил, а торопливо пробегая по бульвару Танкистов мимо памятника погибшим воинам, мимо вечного огня, подумал, что у него в горелке, которой он режет и сваривает металл, горит точно такой же язычок пламени.

Володька-Кант

Я с дядей Федей совсем подружился. Мы с ним все теперь обсуждаем вместе. Когда Татьяна замуж вышла за Юрку, мы два дня, заседали по этому вопросу.

Он говорит:

— Если человек артистка, она не может променять Мельпомену.

Я говорю:

— Если она в душе артистка, а не торговая сеть от треста столовых, Таисия Семеновна Демонова и Юрка ее съедят и скажут: так и было. Им такая фигурка, как Татьяна, на один год людоедства.

И, главное, мы ничего не можем сделать: она сама к ним в пасть полезла, добровольно. Если б они ее насильно стали есть, а то она ж сама подставилась.

Я совсем перестал у нее спрашивать про патефон, когда она вышла замуж за Юрку. И вдруг она сама мне говорит:

— Когда же ты мне починишь патефон? Техника все-таки.

Про технику — мои собственные слова. Она их специально сказала, со значением, чтобы напомнить наш старый разговор.

— Хоть сейчас, — говорю.

— Прекрасно, ловлю на слове.

А меня и ловить нечего. Если я сказал приду, то, значит, приду. И, конечно, пришел, как положено, с инструментом. Между нами говоря, мне давно хотелось в патефоне покопаться. Когда я навык приобрел, патефонов уж ни у кого не было, и я ни один патефон изнутри в глаза не видел.

Татьяна встретила меня, смеется.

— Все-таки пришел, — и попросила Юрия достать из кладовки эту музыкальную шкатулку девятнадцатого века. Он достал и сразу ушел, показал полное презрение к музыке.

Чиню ящичек, не торопясь беседуем. А куда спешить?

— В свадебное путешествие не ездили? — спрашиваю.

— Нет. А зачем?

— Надо. Положено. Я, когда женюсь, обязательно поеду в свадебное путешествие в Среднюю Азию… В Ереван, в Тбилиси, в Ташкент, в Пахтакор.

Она расхохоталась. Смешно ей стало, что я в свадебное путешествие поеду. Насмеялась, а потом почему-то сказала:

— Сколько ты книг по философии прочитал, но какой же ты, Вовка, в некоторых вопросах дремучий.

— В каких вопросах?

— В географии.

— Ну, географию я получше других знаю, — обиделся я, — может, Ереван и не в Средней Азии находится, а Ташкент и Пахтакор точно там, я эти города как свои пять пальцев знаю.

Ну, я, конечно, ковыряюсь, а она меня оставила наедине с патефоном, сказала, что пойдет в магазин купить самый большой арбуз. Я даже вида не подал. Иди, иди покупай. Только ни к чему эта красно-зеленая полосатая овощь. Все ж ясно и без очков. Почувствовала, что я с нее денег за ремонт не возьму, и подумала: куплю-ка я арбуз, приглашу его есть, и будем квиты, натуральный обмен хозяйства. А я твердо решил не брать с нее никаких плат, даже арбузами.

Вернулась она с двумя авоськами килограммов по девять. И с Иркой Виноградовой. Пригласила по-соседски на арбуз.

Я как увидел Ирку, колесико у меня вырвалось из рук и покатилось через всю комнату. Столько ее не видел, почти все лето, и вот она вошла, такая красивая, загорелая, а волосы косичками, как у восьмилетней девчонки из четвертого подъезда. Ирка подняла колесико и отдала его мне. Я взял и даже поздороваться забыл.

А Татьяна хлопочет над арбузом, объясняет Ирке:

— Я ведь женщина с патефоном. От матери остался. Решила вот починить и послушать музыку того времени.

— Это интересно, — говорит Ирка.

Механизм оказался совсем несложным. И даже испорчен не был. Я протер его от пыли, и он у меня закрутился. Ирка Виноградова и Татьяна не видели, что он закрутился, я незаметно поставил пластинку и пустил на полную громкость «Любимый город может спать спокойно». Только она оказалась с царапиной. И как заткнулась на одном месте, так пять раз, наверное, повторила: «Любимый город может спать спокойно, любимый город может спать спокойно, любимый город может спать спокойно», пока я не столкнул иголку.

Татьяна Осипова, тьфу, Демонова прослушала и говорит:

— Почему-то я думала, что это моя любимая песня.

— А что? Плохая? — сказал я.

— Так ведь любимый город не спал спокойно.

А я об этом и не подумал, и Ирка тоже. Она сама сказала, что не подумала. Всем стало грустно, что любимый город наш не спал спокойно, я вспомнил, как мы с Татьяной из одного и того же чайника поливали цветы после освобождения города от немцев. И Ирке Виноградовой тоже грустно стало. Наверное, подумала про портрет генерала на стене.

Потом я «Темную ночь» поставил, потом еще другие пластинки про войну. У Татьяны ни одной пластинки не оказалось в коробке на мирную тему.

А арбуз разрезанный так и лежал на столе. Таисия Семеновна Демонова услышала, что старые пластинки играют, зашла послушать и заплакала почему-то. Наверное у нее муж тоже погиб на фронте, я про нее ничего не знаю, не интересовался как-то, надо у бабы Зины спросить.

Вообще-то я привык в гостях находиться, покуда вещь не исправлена. Уходить мне, конечно, не хотелось, но я стал собирать инструмент. Татьяна отобрала у меня чемоданчик.

— Садись ешь арбуз.

— Не буду.

— Почему?

— Аппетиту нет.

Аппетит у меня, конечно, хороший, особенно на арбузы. Мы с Генкой Морозовым в трампарке во время перерыва иногда по четыре арбуза катаем к своему столику. А тут я сделал себе мысленное внушение, чтобы ни за что не принимать от Татьяны плату. Она мне, можно сказать, как родная. И про войну мы с ней одни и те же пластинки помним, и матери у нас вроде бы там на кладбище после смерти породнились. Я про это Татьяне Осиповой не говорил, но почувствовал, что она про это и сама знает.

Арбуз я не стал есть, патефон починил, думаю, уходить надо, а уходить не хочется, потому что Ирка Виноградова сидит здесь и ест большую красную скибку. И рот у нее от уха до уха в арбузе, и на щеке прилипло семечко. Такая она красивая с этим семечком на щеке, что я никак не мог уйти, и арбуз я тоже не мог есть по экономическим и нравственным соображениям. Что делать?

— Я лучше так посижу.

— Да почему ж ты арбуз не хочешь есть? — удивилась Татьяна.

Когда уходил домой, по глазам Татьяны Осиповой видел, что она хочет спросить у меня, сколько заплатить за работу. Я так боялся, что она спросит. И она не спросила.

А Ирка Виноградова с этого момента так и запомнилась мне с семечком на щеке. И я всю осень, как арбуз увижу, так вспоминаю Ирку. Хоть арбузы не ешь.

А листья на деревьях, как нарочно, в этом году до самого конца сентября были зеленые. Я бы, конечно, мог найти один или два, даже десять совсем желтых. Забраться на дерево да сорвать и. в почтовый ящик. Но это же будет не по закону. Я же не имею права объявлять Ирке по почте, что осень началась, если она еще не началась. Значит, надо ждать, когда на бульваре Танкистов упадет на землю первый лист. Желтый, конечно.

Ирина Виноградова

1

И зимой, и весной, и летом Ирина нет-нет да и вспоминала о неизвестном, который осенью посылал ей листья с бульвара Танкистов.

Как-то Ирина составила «черный список», куда попали все знакомые, даже Зойка. Только Володьки-Канта не оказалось среди подозреваемых.

Ирина не знала, что и думать, и однажды вечером сложились четыре строчки стихотворения, словно бы сами по себе, словно бы против ее воли. Они получились не очень сильными, но все же очень верными, хотя в угоду рифме пришлось листья заменить цветами,

И сидела, перебирая знакомых всех,

И поняла с наступлением темноты,

Что иногда мы не знаем тех,

Кто нам приносит цветы.

В середине сентября Ирина почувствовала приближение чего-то очень хорошего и большого. И с первой прохладой по утрам, когда она увидела влажные крыши, порыжевшие деревья на бульваре Танкистов, Ирина почувствовала, что пришла наконец ее осенняя весна. Каждое утро она спешила к почтовому ящику и — ничего в нем не находила. Ирина досадовала, что нельзя пойти на почту и потребовать, чтобы ее корреспонденция не залеживалась, а доставлялась вовремя. Но, к сожалению, к осенним почтовым операциям: Бульвар Танкистов, дом 217, кв. 5, — почтовое отделение не имело никакого отношения.

Ирина ждала кленовый лист, как ждут письма от любимого. А письмо все не приходило и не приходило.

Тогда она сама пошла к деревьям. Ее позвал ветер . Первый настоящий осенний ветер в этом году. Он врывался в густые, еще наполовину зеленые кроны деревьев и шуршал ими, рвал в разные стороны. Но осень только пришла в город, и ветер, намерившийся остричь деревья наголо, пока, как плохой парикмахер, выщипывал лист-другой из пышной шевелюры бульвара.

Ирина никуда не ходила одна, всюду таскала за собой Игоря. И в этот раз он безропотно ее встретил у трамвайной остановки.

На скамейке сидела девчонка в коротком красном пальто. На груди у нее был приколот булавкой кленовый лист.

— Смотри, — обрадовалась Ирина, — та самая девчонка.

— Какая? — сумрачно спросил Игорь.

— Королева осени.

— Королева гриппа, — пробурчал Игорь.

Ирина подошла к девчонке, сказала:

— Здравствуй!

— Здравствуйте, — отчетливо ответила королева и покосилась на дедушку, который сидел на другом конце скамейки и читал газету.

— Кто это тебя наградил такой звездой?

— Это не звезда, это лист.

— Но он ведь похож на звезду?

Малышка посмотрела на лист, ничего не сказала, сползла на землю и бочком-бочком обежала Ирину и спряталась за дедушкиной газетой.

Игорь с насмешливой улыбкой взял Ирину под руку, увел по дорожке в сторону, лениво процедил:

— Что это тебя потянуло на педагогические разговоры с детьми дошкольного возраста?

— Нет, правда, он у нее как звезда на груди… Да?

Игорь не сразу ответил, помолчал, обиженно произнес:

— Понимаю, кому я обязан этой прогулкой.

— Мне… Кому же еще?

— Нет, — он запрокинул голову вверх, будто хотел рассмотреть маленькое пятнышко на облаке, — не тебе, а ему.

Ирина притворилась, что не понимает.

— Кому ему?

— Тому типу, что тебя засыпал в прошлом году листьями.

— Ты, кажется, ревнуешь… к листьям? — засмеялась она.

Засмеялась не потому, что смешно, а потому, что у нее было какое-то возбужденное состояние, словно бы она слегка охмелела от ветра и от ожидания неизвестного.

Игорь сдержанно усмехнулся.

— Ревность истощила себя в XIX веке. Слишком большая роскошь для нашего нервного столетия.

По обе стороны бульвара в шахматном порядке торчали синие телефонные будки. Здесь была установлена добрая половина всех телефонов-автоматов города. На одной такой будке на самой крыше прилепился кленовый лист.

— Достань, — попросила Ирина.

— Ни за что, — улыбнулся он.

— Ну, хорошо, я сама.

Она открыла дверцу, уцепилась руками за самый верх и поставила ногу на узенькую перекладину, разъединяющую два больших стекла.

— Руки прищемишь, — испугался Игорь.

Ему пришлось держать дверь, пока Ирина тянулась к листу и обиженно морщила свой нос. Она все-таки достала, но спрыгнула так неловко, что подвернула ногу и сломала каблук.

— Ну. вот, — сказала она, — из-за тебя испорчена такая осень. Надо возвращаться домой.

Игорь повернул каблук.

— На свете есть не только студенты пединститута, короли и дипломаты, но и сапожники. Но «домой» — это мне нравится.

— Нет, нет, — запротестовала Ирина, — если ты уверен, что на свете существуют сапожники, давай попытаемся хотя бы одного найти.

Горбун встретил их веселым смешком. Он охотно принял заказ.

— В футбол играли? — и засмеялся.

Ирина вежливо улыбнулась, Игорь надменно пожал плечами.

— А-а-а! Знакомые туфельки, — неожиданно пропел горбун и постучал пальцем по подошве, показывая: вот она, примета, по которой он узнал туфельки.

— Вы ошибаетесь, — холодно проговорила Ирина, — я их купила в прошлом году и еще ни разу не отдавала в починку.

Горбун так развеселился, что отложил молоток в сторону, а к Ирине протянул свои грязные руки и сложил вместе, словно хотел показать, что она сказала такую смешную вещь, что у него даже руки смеются.

— Не понимаю, что тут смешного, — вмешался Игорь.

— Ни одни туфли год без починки не проносятся на молодой, полной жизни и энергии ноге, да еще девичьей.

— Мне же лучше знать, — попробовала прервать его смех Ирина. Но горбун ничего не хотел слушать и все смеялся, постукивая ногтем по подошве, и смеялся.

— Я уже два раза чинил эти туфельки. Вот гвозди, которые я вбил для разговору. Ни у кого таких гвоздей в городе нет, мне их привезли из Одессы. Это же мои гвозди.

Ирина и Игорь переглянулись. Сапожник раздражал их.

— И все-таки вы ошиблись, я их еще ни разу не чинила.

— Я чинил. А приносил ваш папа.

— Послушайте, — Игорь перегнулся к горбуну через загородку, — у нее нет никакого папы.

— Подожди, — отстранила его Ирина, — какой папа?

— Ваш папа.

Горбун перестал смеяться и, показывая им на гвоздики, которые он забивал своими руками не для починки, а для разговору, стал описывать, как выглядит ее папа. Еще один. Третий по счету. Один папа-портрет все двадцать лет на стене провисел без движения, второй папа жил, как выяснилось, на соседней улице и пальцем для Ирины не пошевелил, а третий папа, выходит, носил ее туфли к сапожнику. «Хорошо бы, действительно, — с усмешкой подумала Ирина, — найти такого папу, который бы носил мои туфли к сапожнику». По описаниям горбуна она никак не могла понять, кто же третий. И вдруг к нарисованному портрету — к бритой голове, к пиджаку, к брюкам — сапожник добавил одну деталь: брови, и Ирина узнала дядю Федю.

2

Федор Петрович шпаклевал пол на кухне, Ольга ему помогала. Потом она куда-то вышла и пропала. Оглянулся — нету, еще раз оглянулся — опять нету. Пошел за ней. В свою комнату заглянул — нету, в Иринину заглянул и остолбенел…

Ольга стояла перед портретом на кухонной табуретке и, неловко изогнувшись, вытирала с рамы пыль тряпочкой.

Федор Петрович замахнулся, чтобы стукнуть кулаком о дверь и спросить у Ольги, зачем она туда залезла. Но он смог только сжать пальцы и крикнуть:

— Ольга!

Она вздрогнула, но не повернулась к нему, а виновато опустила руки, слабо пробормотала:

— Пыль… Я вытираю пыль.

Ольга Дмитриевна не понимала, что с ней происходит. Портрет на стене гипнотизировал ее. Стоило ей только ненароком взглянуть на него, как она уже не могла отвести глаз и медленно шла к простенку, а подойдя, зачем-то трогала рукой раму. Со стены на нее смотрел человек, которого она сама сочинила себе в мужья, а Ирине в отцы, человек, придуманный для поклоненья. Икона.

Ольга Дмитриевна каждый день думала о том, что портрет доживает свои последние дни. Ирина — упрямая девчонка, но не настолько упрямая, чтобы оставить его в своей комнате на всю жизнь. Она боялась признаться даже себе, что ей жалко портрета. И страшно. Ольга Дмитриевна как-то отодвинула в сторону раму и замерла: на стене резко выделялось пустое место. Как жить с таким пятном, если даже портрет будет снят? Побелить?.. Но оно будет каждый раз проступать и сквозь побелку. А если даже и удастся его замазать известкой, все равно Ольга Дмитриевна будет угадывать на стене молчаливый четырехугольник.

В течение двадцати лет изображение на стене со всеми орденами и медалями проектировалось на душу Ольги Дмитриевны и отпечаталось там на вечные времена, потому что душу не побелишь, ничем не замажешь: ни известкой, ни краской. И у девочки такое же пятно отпечаталось. Что же будет?!

— Ольга!

Теплота и жалость к этой родной женщине накатили на Федора Петровича. «Слазь оттуда, княгинюшка моя, Ольга Дмитриевна», — хотел он ей сказать, но вместо этого тихо еще раз повторил:

— Ольга…

Подошел к ней, обнял, хотел помочь слезть с табурета, но Ольга отвела его руки.

— Не надо. Я слезу сама, когда… вытру пыль.

— Ольга!

— Ну, что тебе, князь?

Она хотела ему сказать: неужели ты не понимаешь, как мне трудно разрушить свою маленькую религию? Я и сама не рада, а вот тянет вытереть с него пыль, как раньше. Тянет. И с этим ничего не поделаешь, надо примириться и вытирать. Нехорошо, когда в комнате где-нибудь есть пыль.

Федор Петрович мрачно следил за ее суетливыми руками. Он молча вышел и вернулся со шваброй, которую держал за конец обеими руками, словно собирался одним взмахом все сокрушить в этой комнате. Увидев его отображение на стекле портрета, Ольга Дмитриевна повернулась к дяде Феде, загораживая собой икону.

— Что ты хочешь делать?

— Я сейчас разобью этому типу его стеклянную морду.

— Ты этого не сделаешь!

Крик остановил дядю Федю. Он опустил швабру на пол, оперся на нее, тяжело выдохнул:

— Эх!

— Не надо, — заплакала Ольга, — не сердись, князь.

— Эх, Ольга!

Он тоскливо смотрел из-под лохматых бровей на швабру. Сколько ни маши, шваброй тут ничего не сделаешь. Ну, а чем же тогда махать? В конце концов ему надоело бороться с мертвецами, которые даже и мертвецами-то настоящими не были. И ему, пожалуй, уже пора наплевать на этот дурацкий портрет.

Но дядя Федя только на одну минуту устал. А потом злость закипела в нем еще сильнее и вырвалась наружу самым неожиданным образом. Дядя Федя рывком положил швабру на плечо, как винтовку, и начал ходить строевым шагом по комнате.

— Князь! — испугалась Ольга. — Что ты делаешь?

— Ать-два, ать-два, — вместо ответа начал отсчитывать дядя Федя. — Смирр-но! С левой ноги шагоо-ом а-арш! Ать-два, ать-два!

— Князь, — попробовала остановить его Ольга.

Но он продолжал шагать.

— Ать-два, ать-два-три! Левой, левой!.. Заа-певай!.. «Эх, винтовка, трехлинейка, лучше маменьки родной. Стройной колонной рота идет, Красное знамя рота несет…»

— Федя!

В голосе ее была мольба, она просила его остановиться. Но он не хотел ничего слушать.

— На месте шаа-агом а-арш! Раз, два — стой! Товарищ генерал, разрешите доложить! В этом доме в ваше отсутствие никаких происшествий не произошло. Если не считать того, что все маршируют под вашу дудку, товарищ генерал, хотя вас не было не только среди живых, но даже и среди мертвых. Все маршируют, и старый дурак — рабочий горячего цеха Стахурлов Федор Петрович, ушедший на пенсию литейщик, тоже марширует под вашу дудку.

Никогда дядя Федя сразу не произносил так много слов. Ольга укоризненно на него смотрела и слегка улыбалась.

— Князь, князь. В театре работаешь, там, наверное, и научился устраивать представления. Рабочий! Какой же ты у меня рабочий, — она слезла с табуретки, подошла и ласково отобрала у него швабру, — ты теперь в театре работаешь, ты теперь служащий.

— Я и в театре рабочий, — хмуро и устало ответил Федор Петрович. — Рабочий сцены. Я везде рабочий. Это моя должность на земле.

3

Ирина пришла домой не очень поздно, но дядя Федя уже ушел в театр. Ольга Дмитриевна плескалась в ванной, стирала. Ирина мимоходом спросила, не было ли почты, и, услышав отрицательный ответ, прошла на кухню. Она хотела сама поставить чайник, но мать ее опередила. Ольга Дмитриевна пришла простоволосая, в старой ситцевой кофточке с короткими рукавами, которая была до того заношена и застирана, что просто удивительно, как она еще не расползлась на ленточки. Сколько Ирина себя помнила, мать всегда стирала белье в этой кофточке, которая казалась дочери вполне приличной, а сегодня ситчик намок, и сразу в трех местах образовались дыры.

— Сейчас чайник закипит, — сказала Ольга Дмитриевна.

Ирина брезгливо отвернулась к окну. Неряшливость матери ее раздражала.

— Ты бы хоть кофточку другую надела, — бросила Ирина, — а то вся торчишь наружу.

Мать ничего не ответила. Ирина почувствовала, что у нее порозовели щеки от справедливого гнева на мать, которая считает возможным выходить замуж и не считает нужным следить за собой. Опустилась. Она возмущенно передернула плечом и пошла в ванную помыть руки.

На батарее сушился черный лифчик, старый-престарый. Хоть он и был сшит из крепкого черного материала, но, как и ситцевая кофта, от ветхости и заношенности светился. Бретельки, видимо, несколько раз обрывались и были заново сшиты, а сам лифчик был заштопан в нескольких местах, надо было снова его основательно штопать или выбрасывать.

Ирина машинально взяла в руки детское мыло, но тут же бросила назад в мыльницу, сдернула лифчик с батареи и, потрясая им, появилась на кухне.

— Его давно пора выбросить, а ты все стираешь, — и демонстративно бросила в помойное ведро. Мать выхватила лифчик из мусора и виновато сказала:

— Что ты хулиганишь? Он у меня один.

Ирина недоверчиво засмеялась.

— Насколько я помню, этой тряпке уже лет шесть.

— Семь.

— Можно подумать, что ты больше не покупала.

— Ни одного, — ответила мать и покраснела. Ей стало стыдно.

— Ну, разумеется, он стоит миллион, — скривилась дочь.

— Миллион не миллион, а денег стоит. Не жестянки, а рубли.

— Какую ерунду говоришь. На холодильник у тебя были деньги, а на лифчик нет?

Разве могла Ольга Дмитриевна объяснить дочери, как это бывает. Каждый раз, когда она подумывала об этой мелкой покупке, находились другие, более важные. Если бы она купила себе его в прошлом году, например, трех рублей не хватило бы Ирине на новое пальто.

Сейчас деньги есть, Федор Петрович не прячет от нее ни свою пенсию, ни свою театральную зарплату. Но она стесняется брать эти деньги.

На плите заклокотал чайник. Из носика выплеснулась струйка воды и зашипела, заворчала. Но Ольга Дмитриевна пошла из кухни, словно не слышала.

Ирина постояла немного, подошла к ванной, потянула дверь на себя. Не поддается: закрыта на задвижку. Дочь подергала легонько, потом постучала нерешительно.

— Мама!

Мать не открывала, Ирина не решилась больше стучать. Наконец дверь скрипнула.

— Ну, что тебе? — спросила Ольга Дмитриевна.

Девушка стояла перед немолодой женщиной и не знала, что сказать. Просто стояла и смущенно смотрела. Что ж, она и правда немножко виновата, но извиняться и оправдываться не привыкла. И вообще, хватит об этом, ма?

Ольга Дмитриевна все поняла, хоть и не услышала от Ирины в оправдание ни единого слова. Где бы это записать, какими чернилами, что дочь, хоть и молча, но признала себя неправой? Расскажешь Федору Петровичу — не поверит.

— Ладно, — махнула рукой Ольга Дмитриевна, — не думай об этом. Сейчас подам ужин.

Всегда уверенная в себе, Ирина потерялась. Что происходит?

Туфли, лифчик… Два открытия в один день Конечно, мать немолода, ее время прошло. Но эта тряпка…

Ирина выгребла из шкафа все свое великолепное белье и свалила на диван.

— Вот, — сказала она чуть не плача, — выбирай любой.

— Куда они мне? На нос?

— Не смей так говорить! — крикнула Ирина.

— Мне же другой номер нужен, — мягко сказала мать, — четвертый.

4

Утром Ирина выглянула в окно и поняла: сегодня или никогда. Начинался листопад, о котором веселые трамвайные таблички с желтыми буквами «Осторожно, листопад» предупреждали за две недели.

Сегодня или никогда. Сегодня… Непременно сегодня. Она боялась идти вниз и стойко держалась: умылась, причесалась, позавтракала. И лишь мимоходом по пути в институт разрешила себе заглянуть в почтовый ящик.

На лестничной площадке крутились две девчонки: Лора и ее черноволосая подружка. Они сосредоточенно просовывали в дырочки ящика под цифрой 5 палочки и пытались что-то достать. Ирина на цыпочках подошла сзади, негромко, чтобы не испугать, спросила:

— Вы что тут делаете?

Девчонки не испугались.

— Кто-то к вам мусор бросает.

— Какой мусор?

Ирина заглянула в щелочку: там лежал кленовый лист.

Во время большого перерыва, когда Игорь пришел за ней, чтобы идти обедать, она показала ему осеннее письмо.

— Первое? — спросил он.

— Да, — с гордостью ответила Ирина.

В столовой Игорь с достоинством молчал и сосредоточенно ел винегрет, рассольник, потом голубцы. Но он чувствовал, что наступил критический момент. Все очень просто: надо противопоставить этим листьям такое, что заслонило бы их.

На следующий день Ирина вышла из дома, чтобы идти в институт, но ее ожидал сюрприз — зеленый огонек такси. Игорь распахнул дверцу и пригласил:

— Прошу вас, леди!

Ирина впрыгнула в автомобиль, положила папку на колени и откинулась на сиденье. Но когда институт остался позади, она повернулась к нему изумленно и засмеялась.

— Что это значит?

— Вопросов не задавать. Телеграмму матери дашь, чтобы не волновалась, с дороги.

— Что ты придумал, сумасшедший?

— Вопросов не задавать.

Машина вылетела на широкую трассу Москва — Симферополь. Ирина поняла, что они едут в Москву.

Это была бешеная захватывающая гонка. Деревья шарахались в сторону, тяжелые громоздкие машины, везущие бетонные плиты, врывались натужным ревом в открытое окошко и тотчас же пропадали, оставались где-то сзади. Игорь держал Ирину за плечи и загадочно улыбался.

Володька-Кант

Я ему третью скорость в магнитофоне сделал? Сделал. Я ему электропроводку в сарай протянул? Протянул. Я ему два старых будильника отремонтировал так, что хоть на выставку? Отремонтировал.

А он заставил меня экзамены сдавать в девятый класс. А все Генка Морозов. Наобещал с три короба: брат такой-сякой, директор заочной школы. А оказалось и не такой, и не сякой. Просто стоящий мужик, хоть и подвел меня с аттестатом зрелости. А деньги мои не взял наличные и высмеял еще.

— Я, — говорит, — обещал тебе аттестат выдать, когда школу закончишь.

— А как же я ее закончу, если я в ней не учусь?

Он говорит:

— О-о-о! Есть выход. Поступай…

А сам хохочет. Так и пришлось мне на общих основаниях садиться в девятый. Но я все равно на следующий год в Москву поеду, в университет имени Ломоносова. Я решил за один год два класса закончить. Экстерном. Генка уже попал в политехнический институт. Он и меня сбивает на технику, но я считаю, что у меня технического образования и так много. Я очень просто могу своими руками собрать и разобрать хоть магнитофон, хоть паровоз. Дали б только детали. Какой болт к какой резьбе подходит, это мне понятно с первого взгляда. Меня интересуют философские вопросы жизни. Я вот, например, думаю, что вся природа состоит из звезд. А про звезды я все время думаю, потому что профессия у меня такая. Я же восемь часов в день в трампарке делаю звезды. Они летят и когда режешь, и когда свариваешь два куска. Все звезды и звезды, звезды и звезды. Моя философия от моей горелки идет. А огонь, между прочим, весь состоит из звездочек. Даже тот, который у памятника погибшим горит. Вечный огонь.

Татьяна Осипова

1

Проснувшись в своей комнате-аквариуме, Татьяна замерла от сладкого ощущения, что сейчас встанет и пойдет в театр. Ощущение длилось мгновенье. Потом Татьяна вспомнила, что она давно официантка из кафе, и у нее стало муторно на душе.

«Плохо тебе?» — спросила Татьяна Демонова у Татьяны Осиповой.

«Плохо».

«Сама, своими руками разрушила театр и на его месте выстроила кафе».

«Сама, сама, все сама».

«Прошло больше полугода, как ты не работаешь в театре. И ничего — живешь».

«Смешно слышать такой юмор. Ты считаешь, что прожила еще полгода?»

«Конечно».

«Умерла еще на полгода. Вот как это называется. Бернард Шоу жил каждую следующую минуту, пока у него не выросла борода, пока он не состарился. А ты каждую следующую минуту умираешь. В этом разница».

«В чем, не понимаю?»

«В том, что Бернард Шоу умирал две минуты, а ты давно умираешь. И если ты еще тридцать лет проживешь, то все тридцать лет будет длиться процесс твоего умирания. Ты ведь каждый день понемножку умираешь. Вернее, отмираешь. Сначала отмерли надежды, потом девчоночьи косички, потом тело. Тебя обнимают, а ты ничего не чувствуешь».

Татьяна спрятала голову под подушку, но в это время проснулся Юрий и, похлопав ее ласково по спине, потянул к себе. Татьяна закрыла глаза и так стиснула зубы, что прокусила подушку.

А днем, расставляя бокалы на столике, она вдруг услышала сзади негромкий голос:

— Вернитесь в театр…

Это были именно те слова, которые ей давно хотелось услышать от старых своих товарищей по искусству. Каждый день, обслуживая бывших коллег, Татьяна ждала, что вот сегодня наконец кто-то из них скажет: «Хватит, помудрила, поиграла в папы-мамы, доказала вращение земли — и в театр, на сцену. Там твое место».

Но они проглатывали шницели и котлеты, запивали молоком или чаем и молчали, как будто никогда Татьяна не была актрисой… А может, и не была, а только присутствовала в спектакле. И не нужна, не нужна Татьяна Осипова театру. И вдруг нашелся человек, который сказал:

— Татьяна, вернитесь в театр.

Это был, как ни странно, Горе-Горев. Он повторил как-то виновато, словно стесняясь того, что не Константину Ефимовичу, не Борису, не Кире Зябровой, а ему приходится брать на себя ответственность за это приглашение. Он хотел еще что-то сказать, но Татьяне и этого было достаточно.

Главное, оно произнесено вслух, это слово. Произнесено! И Татьяна впервые повернулась к Гореву с добрым лицом и впервые улыбнулась ему и пошутила:

— Если примете, вернусь.

— Примут… Вас примут…

Ему самому не очень весело жилось, а он думал, тревожился о других. Странный человек. Татьяна перешла за его столик, воткнула уголком в стаканчик стопку салфеток, подвинула на середину приборчик с перцем, солью и горчицей и, не глядя на старого актера, спросила:

— А зачем?

Спросила не у него, у себя. Но ей все-таки хотелось, чтобы он ответил. Хотелось, чтобы ее убеждали, в чем она давно убеждена.

— А зачем? Кому это нужно?

— Вам нужно.

— Мне? — медленно переспросила Татьяна, и отзвук этого слова повис над столиком. — Мне?

«Глупая ты, Танька Осипова. Вышла замуж себе назло и думаешь, обрадовала человечество».

«Думала, что смогу».

«Что?.. Что сможешь?»

Татьяна подняла голову и призналась Гореву:

— Мне действительно нужно. Но я, кажется, совсем запуталась. Что же это за хитрая шутка жизнь? Что?

— Чистый лист, — негромко сказал Горев.

— Что?!

— Чистый лист бумаги.

Татьяна недоуменно посмотрела на старика. Горев глотнул слюну, собираясь рассказать ей о чистом листе бумаги…

Размышления о чистом листе бумаги

Комендант лагеря стоял, расставив ноги в блестящих сапогах, словно собирался сделать шпагат. Он показывал этим русским, что угрюмо выстроились перед ним на лагерном плацу, как широко и как прочно стоят на земле немецкая, нация, немецкий порядок.

А рядом с ним перед строем военнопленных суетился власовец, приехавший в лагерь с особой миссией в сопровождении двух эсэсовцев, знающих русский язык.

Власовец говорил речь. Говорил по-русски. Переводчик ему был не нужен. Перед ним стояли его земляки, его соплеменники, и хотя он говорил с ними на одном языке, он чувствовал себя иностранцем. Наверное, поэтому он несколько раз повторил:

— Понятно? — Им было понятно. — Господин комендант дает вам… — Он повернулся к раскоряченному коменданту, тот показал на пальцах два. Пленным было понятно, что комендант и этот шкура — власовец — дают им два часа на размышление. — Через два часа, — заливался соловьем земляк, — что захочет получить такую же форму, как у меня и у остальных патриотов…

— И жы-изнь, — по-русски добавил комендант.

— И жизнь, — повторил власовец.

Он произнес это слово со вкусом. Его, видимо, хорошо кормили, прежде чем выпустить перед пленными. Наверное, три или четыре раза в день. И каждый раз из трех или четырех блюд. С вином.

При одном взгляде на его сытую рожу неопытному солдату Гореву, попавшему на фронт прямо из театра, хотелось есть. Он закрывал глаза, чтобы не видеть сытого власовца. Он был слабым человеком и знал это, его не взяли в плен, как других, он сдался сам. Бросил винтовку и поднял руки. Опомнился, когда было уже поздно. В лагере, куда его перевели из двух других лагерей, никто не знал, как он попал в плен, и Горев благодарил судьбу за это. Он понял, что и здесь, если он не струсит, можно стать солдатом. И он уже больше не поднимал рук ни перед надсмотрщиком, ни перед комендантом, когда тот тетрадкой в кожаном переплете бил его по лицу за то, что не хочет доносить на тех, кого предал в открытом бою.

Горев старался не слушать условий, на которых ему и его товарищам немцы предлагали жизнь. Он точно знал, что не хочет жить такой жизнью, но боялся за себя, потому что слышал чей-то предательский голос о том, что хуже, чем здесь, уже не будет.

Их загнали в барак.

В бараке наступила тишина. Она длилась минуту, две, три, и у кого-то не выдержали нервы.

— Что вы молчите? — крикнул немолодой человек в штатской одежде, с красивыми линиями лица, с голубыми расширенными от испуга глазами.

К нему все повернули головы.

— Будем подыхать, как собаки, да?

Он пока еще спрашивал, искал сочувствующих.

— А что ты предлагаешь? — спокойно спросил пожилой латыш.

— Это не я предлагаю. Это они предлагают.

Он не произносил слова, а истерически выкрикивал.

Рядом с Горевым на нарах лежал раненый полковник, редактор фронтовой газеты. Он приподнялся, дотянулся, чтобы увидеть того, кто кричит. Увидел, встретился с ним глазами. В упор. Глаза в глаза. Спросил негромко:

— Что? Страшно?

— Да! Страшно!!!

— Жизни хочешь?.. На!.. Бери!..

Крикун дернулся, как загипнотизированный, чтобы взять то, что ему протягивал полковник, и тут же отшатнулся, потому что в руках у полковника был чистый лист бумаги.

— Что ты мне даешь? — растерялся он. — Нашел время для шуток.

В бараке негромко, но дружно засмеялись.

— Чистый лист бумаги, гад, я тебе даю. Жизнь твою, — полковник начал негромко, почти шепотом, но голос окреп и загрохотал: — Можешь на этом листе написать письмо жене, можешь написать «Войну и мир», и можешь с этим листком сходить в уборную. Только не забудь, что это твоя жизнь.

Крикун отвернулся. Он не только не желал брать чистый лист, но и видеть его не хотел. Полковник потянулся к раненому плечу, чтобы спрятать под повязку блокнот. Но тут поднялся усатый украинец и протянул руку.

— Дай мне.

Полковник отдал ему вырванный из блокнота листок. И вдруг потянулись другие руки.

— Дай!

— Дай и мне.

— И мне…

Горев был ближе всех к редактору фронтовой газеты. Он тоже протянул руку и тоже взял листок.

Усатый украинец бесхитростно потянулся за чистым листком бумаги, которого у него не было и на котором он, может быть, собирался написать письмо жене. А получилось так, что он подкрепил образ, созданный редактором фронтовой газеты. И остальные руки уже тянулись не за чистой бумагой, а за символическим листком жизни.

Редактор молча раздавал листки из блокнота, до тех пор раздавал, пока в руках остались одни корочки.

Горев долго берег листок. Он был совсем чистый, только на уголке маленькое пятнышко крови: блокнот полковник прятал под повязкой. И потерял уже в сорок четвертом году после неудачного побега из лагеря. Он чудом остался жив. Его до полусмерти избивали, требуя назвать сообщников. Горев не назвал. Он все-таки стал солдатом. Тогда он впервые простил себе предательство, хотя знал, что люди ему все равно не простят.

После войны ему никто ничего не сказал. Наоборот, его очень долго лечили, дали пенсию, дали возможность вернуться в театр, но он всегда помнил, что бросил винтовку в трудное время.

Татьяна Осипова

1

Рассказывая, как полковник раздавал листки, Горев волновался. Он брал из стопки салфетки и, произнося: «Дай мне!», протягивал руку в сторону и ронял на пол. Протягивал и бросал.

Две девушки за соседним столиком изумленно смотрели на смешного старика. Потом он спохватился, стал торопливо подбирать салфетки с пола.

— Это очень похоже на правду, — сказала Татьяна. — Моя жизнь, например, — она грустно усмехнулась, взяла салфетку. — Смятая, испачканная. — Я всегда это знала, хотя не слышала вашей истории.

— Дайте сюда, — потребовал Горев.

— Зачем?

— Вам рано комкать свою жизнь.

Он отобрал у нее листок, расправил его. И Татьяна подумала, что он прав, что она сегодня же на таком вот чистом листке напишет заявление в театр. Призвание, в конце концов, не всегда обязательно. Было бы внутреннее служение. И без маленьких актеров не бывает большого театра.

2

Горев первым узнал, что директор и главный режиссер согласны принять Татьяну Осипову в труппу. Он мог бы позвонить по телефону, но ему хотелось увидеть ее радостное лицо.

Татьяна удивилась, а потом ринулась на кухню за рюмками. Пока она разыскивала начатую бутылку вина, в комнату заглянула Таисия Демонова.

— Добрый вечер, — пропела она.

Горев вежливо кивнул.

— Добрый вечер.

Татьяна, с рюмками и бутылкой вина натолкнулась на милую свекровь.

— Таисия Семеновна, вы подглядываете?

— С гостем вот поздоровалась, — она пристально посмотрела на Горева. — Вы, кажется, мне ровесник? Или даже постарше?

Татьяна вежливо, но довольно настойчиво вытеснила ее в коридор.

— Да, да, он вам ровесник. И он вас постарше. Придет Юрий, пусть посидит у вас. Я занята, очень занята.

— Для мужа — занята?

— Да, да, для мужа, для вас, для Организации Объединенных Наций, — и закрыла дверь.

— Как вы узнали? Как вы догадались, что я не могла больше без театра? Вы умный, вы очень умный.

— Нет, — покачал головой Горев. — Я старый.

— Наверное, это одно и то же: старость и мудрость.

Татьяна налила в рюмки вина. «Сколько же это длилось? — подумала она. — Около восьми месяцев. Восемь месяцев, вычеркнутых из жизни».

— Знаете, о чем я подумала? — спросила она. — О том, что в году не всегда бывает двенадцать месяцев… В этом году моем было всего четыре.

— Вот видите, а надо, чтобы в году было тринадцать месяцев, — пошутил старик.

— Сколько? — задумчиво переспросила Татьяна.

— Тринадцать.

— Да, да, тринадцать. Именно тринадцать. Надо, чтобы каждый человек жил так, чтобы у него в году было тринадцать месяцев, а не четыре.

Старик и молодая женщина молчали. Горев любовался Татьяной и радовался, что заставил ее преобразиться. А она молча беседовала сама с собой.

«Ну что, ты снова актриса?»

«Кажется».

«Не кажется, а точно актриса».

«Если так… жизнь продолжается. Я снова живу».

«С кем?»

«Не смешно».

«Почти грустно. Как с Юрием быть?»

«Юрий неплохой парень, но он из вычеркнутых восьми месяцев жизни».

«Значит, развод?»

«Развод!»

Татьяна достала чемодан, побросала в него рубашки Юрия. За дверью стояла Таисия Демонова. Так и не ушла. Ну и терпение!

— Вас я тоже перечеркиваю, — сказала Татьяна. — Держите!

— Что еще такое? — удивилась свекровь.

— Чемодан, вещи. Я развожусь с вами. Я возвращаюсь к старому замыслу.

— К этому старику, что ли? — не поняла Таисия.

— Ничего-то вы не понимаете. Я возвращаюсь в театр.

Перед носом Таисии захлопнулась дверь. Но не на таковскую напали. Тотчас же раздался барабанный бой в две руки. Татьяна засмеялась, открыла ей.

— Вам требуется последняя реплика?

— А свет кто будет тушить в уборной? Иван Ветров?

Татьяна захлопала в ладоши, услыхав такие замечательные слова.

— Все, все по-старому. Нет ни кафе, ни мужа, ни Таисии Демоновой.

— Как это меня нету?

— А так: раз — и нету!

3

Когда Татьяна вошла в актерскую комнату, там никого не было, кроме Киры и костюмерши — полной женщины в белом халате. Актриса возвела руки к потолку, а костюмерша ползала перед ней на коленях, уравнивала подол платья.

— Здравствуй! — сказала Кира. — Ты же сегодня не занята.

— Так просто зашла.

— А распределение ролей тебя случайно не интересует?

Татьяна резко повернулась.

— Интересует.

— Между прочим, я знаю, ты ходила к главрежу и просила, чтобы тебе дали эту роль.

— Ну и что?

— Ничего, так даже бывшие подруги не поступают.

Татьяна не ответила. Из коридора выплыла инспектор сцены Ярославская.

— Где Горев?

Кира крутнула головой в сторону, где, по ее мнению, должен находиться кабинет директора и где сейчас происходило распределение ролей.

— Скоро они там?

— Не торопитесь, милочка, — пропела инспектор. — Минут через пятнадцать закончат, перепишу на чистый бланк и вывешу. Значит, никто не видел Горева?

— А хочешь… — вдруг зло прищурилась Кира, — я уступлю тебе роль? Честное слово. Пойду к главрежу и уговорю.

— Зачем? — медленно спросила Татьяна.

— Ну, тебе же очень хочется. Ты уже и роль вызубрила на случай моей преждевременной смерти, — она нервно засмеялась. — Жалко, если твой труд пропадет.

— Твоя жалость — это способность человека не жалеть, а жалить. Ты меня ужалила.

— Извини, пожалуйста, — пропела довольная собой Кира.

— Ужалила. Все!

— Ярославскую к директору! — закричали в коридоре. — Закончился совет старейшин.

Кира нервно вздохнула:

— Сейчас все решится.

— Что решится?

— Ты думаешь, они учтут, что ты в кафе пошла работать потому, что тебе ролей не давали? Твое хождение в народ…

— Не думаю.

— Нет, думаешь.

— Не понимаю, почему ты нервничаешь?

— Дай папироску.

— Я бросила курить.

Наконец появилась Ярославская. Бережно, на вытянутых руках она несла бланк с распределением ролей.

— Ну, что там? — Кира впилась в список, и Татьяна услышала, как четко читает Кира: — Зина — К. Зяброва. Это я. Затем, затем, ага, вот… официантка привокзального ресторанчика — Т. Демонова. Это ты. Опять официантка. Поздравляю.

Татьяна медленно подошла к доске приказов.

— Где?

— Вот, читай.

— Все правильно.

— Разумеется, по седоку и конь.

Татьяна устало улыбнулась.

— Не так правильно, как ты думаешь. Ничего-то ты, Кира, не понимаешь. Я думала, ты счастливая, что играешь главные роли, а ты как-то странно себя ведешь. Не великодушно.

— Я счастливая.

Татьяна отрицательно покачала головой.

— Нет, счастливые люди всегда великодушны.

Кира молча проглотила пилюлю. Но Татьяне от этого не стало легче. Опять официантка.

— Где Горев? — проскрипел Катин голос. Она спустилась из буфета и с аппетитом дожевывала бутерброд с сыром. — Сейчас начинаем. То приходит за два часа до начала, а то не дозовешься.

— А вообще не слушай, что я говорю, — сказала Кира. — Нервы… Сдали… Главреж совсем сбесился. Душу выматывает.

Она хотела еще что-то добавить, но ее оборвал крик. Совсем не театральный крик, ворвавшийся в актерскую комнату отдыха из коридора. Пятясь, появилась Катя.

— Он… умер.

Татьяна подалась вперед.

— Кто?

Катю бил озноб.

— Он под столом лежит мертвый. Он совсем ледяной.

— Кто?

— Там… Горев.

Татьяна бросилась в коридор… Когда она вернулась, Катя все еще дрожала, а Кира, Борис и Анатолий сидели притихшие, растерянные.

— Умер, — сказала Татьяна, словно бы удивляясь.

И тут снова со своим вопросом, особенно нелепым в такой момент, появилась Ярославская.

— Ну, где же все-таки Горев?

— Умер, — сказала Татьяна.

— Не остроумно.

Она величественно отвернулась от Татьяны, собираясь повторить свой вопрос.

— Умер! Слышите, умер, — почти в самое ухо ей крикнула Татьяна.

Ярославская никак не могла понять, что Горева больше нет. Она так привыкла к нему, что он всегда есть, он казался ей, да и вообще всем, вечным. Она недоверчиво смотрела на всех.

— Он мне не заплатил в Красный Крест.

Борис скривил губы в дрожащую улыбку.

— По-вашему, он должен был сначала заплатить в Красный Крест, а потом умереть?

Катя плакала.

— Надо объявить зрителям, — встрепенулась Татьяна. — Это ничего, что он был маленький актер. Он умер, как Мольер… на сцене.

— А кто это сделает?

Выпутавшись из занавеса, Татьяна лицом к лицу оказалась с огромным залом, который был заполнен людьми, пришедшими на веселую комедию.

— Товарищи… — Голос ее плохо слушался, и пришлось начать снова. — Товарищи… зрители! Спектакль… задерживается на несколько минут по… техническим причинам. «Хотелось не так… Не смогла… Горев простит. Театр есть театр. Люди пришли на веселую комедию. Они хотят смеяться».

Она ушла с освещенной сцены в темноту, села у стены на свернутый ковер. В голове вертелись где-то вычитанные слова: «Не за горами, не за долами, не за реками, не за морями есть таинственная страна, где светит нарисованное солнце, где сражаются картонными мечами и только умирают по-настоящему…»

Володька-Кант

Если мне очень бывает весело, я играю на трубе. Марш трубадура. Когда Татьяна разошлась с Юркой Демоновым, я весь вечер трубадурил. Трубадурил, трубадурил. потом слышу: кто-то в гости пришел Открываю — какая приятная неожиданность: Таисия Семеновна Демонова. Я человек вежливый, говорю.

— Здравствуйте, заходите, пожалуйста, милости просим, бонжур.

А она мне:

— Ты что?

А я ей:

— Что что?

Она вертит около уха пальцем, словно хочет просверлить насквозь свою голову.

— Музыка чья? Твоя?

— Нет, — говорю, — одного классика.

— Не о том спрашиваю, ты играл?

— Я.

— Больше не будешь.

Ногой пихнула мою дверь, и она, конечно, на английский замок защелкнулась, как будто кусок проволоки перекусила, а я в тапочках на босу ногу по другую сторону разумного очутился.

— Вы что? Как это понимать? Это диверсия против мирной жизни полноправного члена общества.

Хотел прочитать ей лекцию о ее моральном облике, но она слушать меня не стала, покатилась со ступеньки на ступеньку вниз. Я за ней. Она от меня, я за ней и, конечно, сообщаю:

— Я пожалуюсь управдому.

— Жалуйся.

— Вы не имеете права панибратски обращаться с чужими дверьми. Вы за это заплатите.

— Накося!

Она перед самым моим носом возмутительным образом хотела захлопнуть дверь. И еще удивилась:

— Куда ты?

— К вам.

— Это еще зачем?

— Для материальной компенсации за причиненный моральный ущерб.

Она хотела меня вытолкнуть на лестницу, но я подогнулся и проскочил у нее под рукой. И уже в коридоре сказал:

— Здравствуйте еще раз.

Стою в гостях и объясняю, что ей придется меня и кормить, и поить, и предоставить место, где я буду спать, пока Юрка не откроет мою дверь, потому что я пальцем не пошевельну.

Она начала кричать, как будто в опере поет, как будто она Аида, а я Радомес. Ничего, терплю. Иду прямо на кухню, попадается на ее столе ватрушка, ем и молоком запиваю. Она кинулась на меня с полотенцем, но я дверь закрыл, в одной руке ватрушка, а другой рукой дверь держу и объясняю через стекло, что не могу же я без ужина оставаться, поскольку моя продовольственная база по ее милости на замке.

Ватрушка, конечно, невкусная, но я принципиально ем. Наношу ей, так сказать, материальный ущерб. А сам удивляюсь, почему она Юрку не позовет, чтоб меня выставить или чтоб мой замок открыть. А потом оказалось, что он пьяный лежал, у него тяжелые переживания по поводу окончания женатой жизни.

Потом, когда она вооружилась по последнему слову техники электрическим утюгом, я закрылся в ванной. Она лишилась возможности на меня нападать, и мы открыли мирные переговоры через дверь. Я требую пригласить управдома, а она не хочет, кричит, чтоб я уходил без управдома. Так мы не пришли ни к какому соглашению.

Пришлось занимать длительную оборону. Сидеть мне есть где, поискал в углу в старом хламе, нашел какую-то книжку без обложки про муравьев, сижу, читаю.

Она заглянула в ванную через кухню, через верхнее окошечко, увидела, что я читаю, и электричество мне выключила. Сижу в темноте.

Долго сидел, пока Татьяна Осипова меня не освободила. В коридоре опять было налетела Таисия Демонова, но Татьяна защитила меня, и я оказался в ее комнате. Нейтральная зона. Она сунулась сюда, но Татьяна говорит:

— Закройте, пожалуйста, дверь.

Странная все-таки комната у Татьяны, я бы сроду в ней не жил. На площади горят разные рекламы, а в комнате какое-то световое дрожание. Красный свет мешается с зеленым, и получается очень тревожно на душе. Так тревожно, как во время войны. Мы потому, наверно, как свет потушили, стали говорить о войне. До двух часов ночи или до трех. Она мне рассказала про одного человека, который во время войны струсил, а потом сам себя всю жизнь казнил. И про атомную, конечно, угрозу вспомнили. Как-то жутко ночью про это говорить. Я все-таки Татьяне научно доказал, что атомной войны не будет, так пусть она спит спокойно. Ни за что не будет.

Татьяна руки за голову закинула далеко-далеко, так, что они даже свесились над подушкой и над диваном-кроватью. А потом она приподнялась на локте, и я тоже приподнялся, потому что в одной позе долго не полежишь.

Репродуктор, который тоже все время что-то говорил о войне во Вьетнаме, подыгрывая нам, давно замолчал.

— Надо выключить радио, — сказала Татьяна.

Я говорю:

— Зачем? Оно и так молчит.

— Не хочу просыпаться слишком рано.

Я, конечно, мог бы выключить, но мне неудобно вставать и идти у нее на глазах в одних трусах. Лежу.

— Надо выключить радио, — опять вспоминает она.

— Ага, — говорю. А что я могу еще сказать: надо, значит, надо. А Татьяна вдруг опять забыла про репродуктор и вспомнила про атомную войну.

— Страшно даже подумать, если это случится, то ничего не будет.

— Что случится?

— Война.

— А-а-а!..

— И Шекспира не будет, — вздыхает Татьяна, — и апельсинов.

— Да, — соглашаюсь я.

— И никуда не уедешь от такой войны. Ни на какие острова. Говорят, в Тихом океане вся селедка радиоактивная. Не буду есть селедку больше.

Я, признаться, селедку редко употребляю, если только в гостях, когда отказаться неудобно. Селедка же, как огурец свежий, с научной точки зрения не содержит никаких полезных калориев-витаминов. От нее один вред. Пьешь и пьешь, как верблюд в пустыне Гоби или Шамо. Но сердце-то у меня не верблюжье.

— А может, селедка не радиоактивная, она все ж таки в проточной воде плавает, хвостиком виляет, — делаю я предположение. Но ответа не получаю .

— Татьяна, спишь? — спрашиваю я.

Молчит.

— Спишь или не спишь?

Молчит.

— Ну, спи-почивай.

Теперь я свободно могу встать и выключить радио, чтобы оно Татьяну не разбудило часов в шесть. Встал, выключил, а спать не хочу. Ворочался, ворочался, решил все ж таки заснуть и даже притворился спящим. Но глаза у меня сами широко открываются. Слышу, что на полочке в репродукторе вдруг как зашуршит…

Я вечером видел, как вокруг торшера кружилась бабочка. Может, думаю, в репродуктор залетела и шуршит. Потом шуршание стало сильным, бабочка столько шуму не натворит.

Помню, что выключил радио, а оно вроде бы заговорить хочет. Пришлось опять вставать. На часы посмотрел: батюшки-светы — четыре часа ночи. Шарь-шарь по стене — розетка пустая. Шнур болтается беспризорно. А в репродукторе какие-то позывные. Стою, ушам своим не верю. Беру репродуктор, на середку комнаты с ним выхожу.

За мной тащится шнур по полу с вилкой. Я поднимаю вилку и опускаю ее в вазочку с двумя астрами, прямо в воду, чтоб без дураков знать, что радио выключено.

А сигналы у меня в руках все сильней и сильней.

И тут я почти догадался. Генка Морозов мне рассказывал, что когда надо будет, заговорят даже выключенные и испорченные репродукторы.

Позывные вдруг раз — и нету. И голос Левитана:

— Внимание!

Я в ужасе смотрю на Татьяну, а она спит хоть бы что. Руками разметалась по одеялу и улыбается во сне. Я сдавил репродуктору ребра, говорю:

— Ну?

А он опять:

— Внимание!

— Ну?..

— Внимание!

— Ну! — крикнул я ему и поднял репродуктор над головой, собираясь размозжить его о стенку…

— Володя, Володя, Володя! Проснись, что с тобой?

Я смотрю на Татьяну, на ее прическу врастрепке, на лицо испуганное и ничего не могу ответить.

Она трясет меня.

— Что с тобой?.. Ты так кричишь.

— Включи радио.

— Зачем?

— Включи, пожалуйста, радио.

— Хорошо, сейчас.

Она с раскладушки встала, воткнула в розетку шнур, а сама смотрит на меня. А я прислушиваюсь изо всех сил. Около окна под полом возится мышь. На кухне капает вода из крана. А радио молчит… Молчит!

— Молчит, — говорю я и облегченно вздыхаю.

— Кто молчит?

— Война…

Ирина Виноградова

1

Два дня Игорь и Ирина ходили по Москве. Они побывали в Третьяковской галерее, на выставке ВДНХ, в ресторане «София», где им достался столик у окна в маленьком сводчатом зале. Прошли через весь Арбат и долго стояли у комиссионного магазина вместе с толпой зевак, разглядывая маленькую машину с трехцветным французским флажком на радиаторе и приехавшую в ней женщину с голубыми волосами.

Побегали по подземным переходам, прокатились по Останкинскому озеру на лодке, посидели в парке Горького на лавочке, но все это было предисловием к тому, для чего Игорь привез Ирину в Москву.

— А теперь куда? — спросила она.

— В Покровский собор «что на рву».

Ирина засмеялась.

— Нет, правда, куда?

— Ты не хочешь посмотреть Покровский собор?

Ирина не знала, хочет ли она посмотреть какой-то собор, и пожала плечами.

Речной трамвайчик довез их до кинотеатра «Ударник». По совету старушки в бархатной шляпке с вуалью пошли по какому-то мосту, с которого был виден Кремль и храм Василия Блаженного. Ирина глазела по сторонам и совершенно не старалась запоминать дорогу, в этом она с первого дня в Москве положилась на Игоря.

Он узнавал, на каком троллейбусе или автобусе надо ехать, на какой станции метро выходить. А она только выходила или ехала.

Они вышли на Красную площадь. Ирина простучала каблучками по ровной темной брусчатке, посмотрела на ГУМ, задержалась у Лобного места и у памятника Минину и Пожарскому. Игорь терпеливо ждал, когда она прочтет все надписи на пьедестале. Он не торопил сюрприз.

— Ну, вот мы и пришли, — торжественно почти пропел Игорь.

— Так это ж храм Василия Блаженного, — удивилась Ирина.

— Да… Он же Покровский собор «что на рву».

Как в старинном бальном танце, он чопорно предложил руку, она грациозно оперлась, и они направились в музей медленно и торжественно, будто к венцу.

Ирина запрокинула голову и посмотрела вверх. Там, под голубым шатром небес в шестиграннике был нарисован то ли паук, то ли еще что. Она попробовала сосчитать, сколько у него лап, но Игорь отвлек ее.

— Ирина, я люблю тебя. Я тебя люблю. Я люблю тебя.

В любом другом месте и в любое другое время Ирина сказала бы что-нибудь едкое, ироническое, «разумеется» или «само собой разумеется», но торжественная тишина настраивала совсем на другой лад. В этом необычно гулком помещении никакие слова, самые возвышенные, не звучали фальшиво. Наоборот, все, что говорил Игорь негромко и с паузами, хотелось слушать и слушать, хотелось петь. Слова здесь не исчезали, а медленно уплывали под купол мимо узких и длинных решеток.

— Я хочу… — продолжал Игорь.

— Я хо-ооо-ч-уу! — повторил храм.

— Я хочу, чтобы нас повенчала не Марьванна из загса, а музей, архитекторы этого собора Барма и Постник.

Он взял Ирину за руку и повел по узеньким переходам. Она шла, а над ней взлетали к небу купола-луковки, те самые, которые она столько раз видела в киножурналах.

Игорь и Ирина вернулись к тому месту, с которого начали осмотр Покровского собора. Игорь заглянул в глаза девушке и сказал:

— Поцелуемся?

Ирина не ответила, она на секундочку закрыла глаза. Звонкий поцелуй взлетел стремительно под купол и, ударившись вверху о шестигранник, словно бы рассыпался на мелкие стеклянные осколки. Ирина невольно чуть пригнулась, испуганная таким звоном.

— Теперь ты моя.

— Да, — почти шепотом сказала Ирина.

Они вышли на Красную площадь, оглушенные величием собора и величием тех слов, которые сказали друг другу. Когда уже были на другой стороне площади, Игорь задумчиво улыбнулся и сказал:

— В шестнадцатом веке этот собор был построен а честь победы над Казанским ханством. С сегодняшнего дня этот собор будет стоять здесь в честь нашей любви.

В пятницу утром они приехали домой. Ирина сошла с поезда и постаралась поскорее отделаться от Игоря, чтобы побыть одной. Сначала она не поняла, почему ей этого хочется. Но когда вошла в подъезд и увидела почтовый ящик и торчащие из всех щелей кленовые листья, она все поняла. Она торопилась сюда. Значит, этот человек в ее отсутствие приходил сюда каждый день. Сколько же дней ее не было дома и в институте? Ирина открыла ящик и сосчитала листья. Их было четыре.

2

— Смотри, какой сегодня вечер, — крикнула Ирина весело, — настоящая буря. Держи меня под руку, а то я улечу.

Они договорились встретиться после лекций в раздевалке и разбежались по разным аудиториям. После лекций в раздевалке ее не было. Ирина не понимала, что с ней происходит. Просто она не хотела видеть Игоря, и все. А почему не хотела? Наверное, листья виноваты. Отсюда, издалека, тот поцелуй в храме казался глупым и фальшивым, ей было стыдно и помпезного лобзания, и памятника любви, и всех нелепостей в храме.

Покровский собор «что на рву», какая грандиозность, а здесь каждый день кленовый лист в почтовом ящике. Человек ничего не говорит, ни в чем не клянется, не встречает у ворот института, а молча приносит кленовый лист и опускает в почтовый ящик, скромно и тихо сообщает, что он по-прежнему любит ее. Он! Ожидание становилось трудным. Пусть не сегодня, но завтра должен же Он прийти. А может быть, уже пришел? И она бежала домой.

— Ко мне никто не приходил?

— Игорь был, — пристально глядя на дочь, сказала Ольга Дмитриевна, — до семи часов ждал. Вы что… поругались?

— Нет.

Ирина открыла форточку. В комнату ворвался ветер. Девушка вскочила на стул, высунулась на улицу.

У обочины тротуара стоял грузовик с тупым носом. Шофер открыл дверцу, крикнул Ирине:

— Вывалишься.

Она показала ему язык.

Потом подумала, какого дьявола сидеть дома, когда, может быть, Он в такой ветер и листопад сейчас там, в аллеях бродит. Ирина оделась, подвернула слишком длинные рукава плаща-болоньи, небрежным узлом завязала пояс. В кармане плаща нащупала косынку, но повязывать не стала, тряхнула волосами, подкинула их рукой, чтоб они были поверх воротника, и застучала туфельками по ступенькам вниз. На улицу! На улицу! На улицу!

Ветер и надвигающиеся тучи разогнали с бульвара отдыхающих. Только у фонтана, спрятав уши в воротник пальто и надвинув на лоб шляпу, сидел старик, вытянув вперед ноги и положив на них суковатую палку. Около старика юлила длинноухая тонконогая собачонка, похожая на маленького ослика. Она облаяла Ирину и села на свой короткий хвост около старика с чувством исполненного долга. Старик с трудом выпростал из рукава пальто костлявую руку, погладил собачонку и неприветливо посмотрел на Ирину.

Листья сыпались на землю, на лавочки, на телефонные будки рябящим желтым дождем. На трамвайных проводах раскачивались желтые таблички: «Осторожно! Листопад!», словно их ветер тоже хотел сорвать и сбросить на землю. Двери телефонных будок были полуоткрыты, и туда набились листья. Ирина прошла две будки и из третьей решила позвонить Игорю. Ей было сейчас так хорошо, что она могла себе позволить такую маленькую роскошь.

— Игорь, — сказала она, — извини, пожалуйста, что я тебя не смогла подождать сегодня.

— Ирина, алло, — обрадовался он, — я к тебе сейчас приеду.

— Игорь, — она смущенно помолчала. — Не надо приезжать… Меня нет дома.

— Алло, алло! — Он испугался, что Ирина повесит трубку. — А где же ты?

— Брожу.

— Но мы могли бы бродить вместе.

Она пожала плечами и ничего не сказала. Но, вспомнив, что он ее не видит, а значит, не видит и пожимание плечами, скучным голосом проговорила:

— Как хочешь.

— Где ты бродишь?

— По городу.

— Город большой. Алло!

— Захочешь — найдешь.

— Алло!

Ирина подождала, пока он еще раз крикнет «Алло!», и повесила трубку. Ей стало скучно. Она совершенно отчетливо поняла, что не любит Игоря.

Большой лист прилепился с наружной стороны будки к стеклу.

Ирина стукнула кулаком по дверце, лист оторвался, спланировал на землю.

Она шла по середине широкой гравиевой дорожки, листья, гонимые ветром, подскакивали, словно хотели допрыгнуть до рук, словно просили, чтобы она остановила их последний прекрасный танец. И девушка распахнула плащ и расставила его, как крылья, чтобы поймать больше листьев, и засмеялась.

Потом она устала идти навстречу ветру, села на лавочку с подветренной стороны павильона, в котором летом продавали напитки и бутерброды. Около самой стены стояла ощетинившаяся беззубая метла и возвышались вороха листьев, сметенные сюда дворником с ближних дорожек. Здесь по-особенному пахло листьями. Воздух был просто настоян на них. А где Он, щедрый даритель? Как трудно Его отыскать в этом желтом царстве. Он оставляет в почтовом ящике один лист, крошечную нить из своей жизни. Ирина взяла со скамейки лист и сказала вслух:

— Всего одну ниточку…

Но куда ведет ниточка? Не к этому же вороху листьев? Почему Он такой неосязаемый? Она раскинула руки, словно хотела обнять весь мир. И вдруг встала и сгребла в охапку листья. «Нет, — подумала она, вдыхая пьянящий запах, — нет, и сюда тоже тянется ниточка».

Она стояла, не защищенная от ветра, и ветер выхватывал у нее листья и уносил. Охапка быстро таяла, и ощущение, что она обрела какую-то, пусть хоть призрачную, реальность этого человека, постепенно исчезала. Он ускользал от нее по одному листику. Оставшиеся несколько жалких горстей она сама подбросила вверх, а ветер подхватил и разметал их.

Она стояла растрепанная, недоумевающая. Откуда-то сбоку появился черный изломанный силуэт человека, который бежал, неумело преодолевая сопротивление ветра. Это был Игорь.

— Ты что здесь делаешь? — крикнул он, схватив ее одной рукой за локоть, а другой придерживая шляпу.

— Стою, — ответила она не сразу.

— Зачем стоишь?

— Да ты возьми меня обеими руками, — улыбнулась девушка.

Игорь схватил ее обеими руками, собираясь привлечь к себе, но ветер не позволил, ветер был союзником Ирины. Он сорвал с его головы шляпу и забросил метров на двадцать в соседнюю аллею. Игорь выпустил Ирину и побежал догонять шляпу.

— Не можешь! — засмеялась Ирина ему в спину. — Не можешь, не можешь.

Она подпрыгнула от удовольствия, от сознания того, что он не может взять ее обеими руками.

Смешно виляя задом, Игорь догонял шляпу. Он вернулся, держа ее под мышкой, смятую, с запачканной тульей. Пришлось ногой наступить, прижать к земле, чтобы не улетела дальше.

Волосы Игорю ветер тоже разметал, и они прямыми прядями свисали на лоб, а одна прядь доставала чуть не до кончика носа. Он откинул ее движением головы и снова потянулся к Ирине свободной рукой.

— Что с тобой? Ты вся в листьях.

Но Ирина отстранилась, не позволила снять с себя ни одного листика. Она сделала шаг назад и сказала:

— Я влюбилась.

— Ты сошла с ума!

— Это одно и то же.

Игорь ничего не понимал.

— Но в кого?

— В НЕГО.

Она очертила в воздухе рукой воображаемого человека, и этот жест был очень щедрым.

— Понятно?

— Нет, не понятно. Ты колдуешь в воздухе, а мне должно быть понятно. Кто он?

— Не знаю, — озорно засмеялась Ирина.

— Сколько раз ты с ним встречалась?

— Ни разу.

— Нет, ты определенно сошла с ума.

— Да! — крикнула ему Ирина. — Да, сошла… Сошла с твоего ума и взошла на свой.

Игорь смотрел на Ирину и не узнавал ее.

— Ирина, сейчас подойдет трамвай, поедем домой.

— Трамвай, — засмеялась она, — ты знаешь, кто изобрел трамвай?

— Нет, не знаю, и это меня нисколько не огорчает.

— Зря, — Ирину смешило, что он все время придерживает рукой шляпу. — Одного великого философа, по фамилии Кант, например, это интересовало.

— Иммануила Канта? — удивился Игорь.

— Нет, еще более великого философа. Володьку-Канта.

Игорь шел по бульвару следом за Ириной. Он не знал, что нужно сказать, что сделать, чтобы вернуть девушку. Он сделал невозможное, свозил ее в Москву, в храм Василия Блаженного. Фантазия его истощилась. Ничего нового он не мог более придумать. Венчание в музее было его лебединой песней.

— Ирина, — сказал Игорь, — ты не уйдешь от меня.

— Уже ушла.

— Я пойду стану на пьедестал, как тогда, и буду ждать тебя, пока ты ко мне не вернешься.

Ирина засмеялась. Это оскорбило Игоря, он рванулся в сторону и побежал, не оглядываясь, к институту.

— Глупо! — крикнула Ирина.

3

Пьедестал был завален листьями. Игорь вскарабкался, стряхнул их все на землю. Стал во весь рост. У него были слабые надежды, что Ирина придет не утром, а сейчас, что она уже спешит сюда. Поэтому он принял самую красивую позу, чтобы еще издалека она увидела его решимость стоять здесь до тех пор, пока она не вернется к нему.

Прошел час или немножко больше, Ирина не появлялась. Вместо нее в ограду зашел пожилой милиционер в старой шинели. Он подошел к самому пьедесталу и, не веря своим глазам, пощупал Игоря за ботинок.

— Вы что хулиганите, молодой человек?

— Я не хулиганю… Понимаете…

В его голосе послышались искренность и заискивание. Игорь в самом деле испугался, что милиционер сгонит его с пьедестала.

— Вообще-то стоять никому не запрещено, — с сомнением сказал милиционер, — но если, допустим, ты стоишь на крыше? На крыше нельзя. А на камне, — размышлял он вслух, — можно?

И не мог ответить ни положительно, ни отрицательно. У него не было оснований не верить, что Игорь хочет подшутить над своими товарищами. Ну, а если тут что-то нехорошее замышляется? На всякий случай он спросил документ у Игоря.

— Вот, пожалуйста, студенческий билет, — нагнулся он. Этот милиционер-тугодум портил ему красивую позу.

— — Так, — протянул милиционер. — Пирогов Игорь. Запишем на всякий случай.

Он списал со студенческого билета все данные, вернул документ Игорю.

— Пожалуйста, порядок есть порядок, — оправдывался он, — закурить у вас нету?

— Есть.

Игорь сунул ему сигареты, чтобы тот наконец отвязался поскорее. Ему казалось, что Ирина непременно сейчас появится, а он тут с милиционером.

— Возьмите всю пачку.

Блюститель порядка сунул сигареты в карман, покашлял, но то, что Игорь отдал ему всю пачку, насторожило.

— А ты, парень, случаем, здесь не…

Он снова засомневался и даже вздохнул от напряжения. Игорь заверил, что ни о чем подобном он и не думал.

— Ну, ладно, это я так спросил, — махнул рукой милиционер.

Он ушел, но не сразу. У ворот постоял, раздумывая, не вернуться ли и не согнать ли студента. Сигареты придется тогда вернуть. А с другой стороны, каждый человек имеет право стоять, где ему хочется. Так, не разрешив до конца своих сомнений, милиционер сам ушел от греха подальше.

Игорь устал стоять. Сначала он присел, но сидеть на холодном пьедестале было очень холодно, и он спрыгнул на землю поразмяться. А когда размялся, ему не захотелось больше изображать из себя идиота. «Все равно она не придет», — утешил себя он и быстро пошел прочь от пьедестала, от института.

В три часа ночи Ирина проснулась и вспомнила об Игоре. Она была убеждена, что он стоит там и мерзнет, ждет, когда она явится и прикажет ему спуститься на землю.

Решение созрело мгновенно: надо пойти освободить его от этой глупости. Она быстро оделась и, стараясь не очень шуметь, выскользнула на улицу.

Пьедестал был пуст. Удивлению ее не было предела, а потом она разозлилась. Хорошо еще, что ветер так и не утих и листья падали с деревьев, словно успокаивая ее, умеряя злость.

Вернувшись дамой, Ирина направилась прямо к портрету. Она подставила стул, взобралась на него, старательно стала распутывать веревку на гвозде. Распутала, портрет отделился от стены и оказался у нее в руках. Минуту или две она стояла на стуле и держала раму, прижимая ее слегка к себе, так было надежней. Потом Ирина вытянула руки вперед, портрет теперь отдалился не только от стены, но и от нее и, сказав: «Была не была», со всех сил и со всей высоты грохнула портрет об пол. Она ожидала, что грохоту будет много, но не учла, что ночью самый легкий шум может прозвучать как взрыв и одно разбитое стекло может прозвенеть так, будто лопнули сразу все окна в доме.

Дверь из коридора рванули, и в комнату влетел Федор Петрович в горошковой пижаме из фланели. За ним протиснулась Ольга Дмитриевна. Они в ужасе оглядели комнату и уставились непонимающими спросонья глазами на Ирину. Та стояла на стуле, прижимая руки к груди, и улыбалась.

— Хотела поправить портрет, — сказала она, — а он упал и разбился.

— Фу ты, боже мой, — облегченно вздохнула Ольга Дмитриевна.

Дядя Федя мотнул головой, повернулся и вышел. Через минуту он вернулся с веником, с тем самым веником, которым Ирина когда-то их поздравила, и протянул его девушке. Ирина спрыгнула со стула, взяла молча веник и наклонилась над разбитым портретом.

— Смотри, не обрежься, — заволновалась Ольга. — Я сейчас совок принесу.

Володька-Кант

Я про Татьяну Осипову не говорю, с Татьяной теперь порядок. Правда, она еще не совсем веселая, но, конечно, уже шутит. Меня увидела, говорит:

— Здравствуй, Луи Армстронг!

А в Ирке Виноградовой я заметил перемены. Сначала она просто брала из почтового ящика мои кленовые листья, а потом заволновалась. Смотрит на лист и думает.

Вчера я подследил, как она смотрит по сторонам. Как увидит, что человек мужского пола и молодой поднимает лист или идет с листом кленовым, так на него глядит и близко мимо пройти старается. Я, конечно, спрятался, чтоб она меня не встретила.

А сегодня думаю: ладно! Она опять на бульвар Танкистов пошла с этой стороны, где вечный огонь горит. А я сел на трамвай и поехал туда же за стадион. И, конечно, с другой стороны зашел на бульвар. Иду навстречу. Иду, иду, а сам думаю. Если она все время будет мне навстречу идти, то что ей попадется? Галантерейный магазин попадется, где иголки и пуговицы продают, кинотеатр, афиши на заборах. А мне табачный киоск, магазин «Пионер» и музыкальный. Я это все учел и в уме скорость наших шагов высчитал и расстояние. И у меня получилось, что если она не свернет за иголками-пуговицами или афишу почитать про Эдиту Пьеху, а я, если не испугаюсь инкогнитного разоблачения и тоже не сверну за сигаретами или в «Пионер» за тетрадями в клеточку, то мы, конечно, встретимся около фонтана на втором километре.

Она скажет:

— Здравствуй!

Я скажу:

— Здравствуй! Какая приятная неожиданность.

А сам большой кленовый лист буду держать в руке урожая тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. И помахивать им небрежно буду, как будто веером.

Вот удивительное может получиться событие.

Они шли навстречу друг другу в листопад-звездопад.

Шли, вглядываясь в желтые глаза осени.

И они неминуемо должны встретиться, если никто из них не свернет в сторону: Володька-Кант к табачному киоску за сигаретами, а Ирина к рекламному щиту, прочитать новую афишу облфилармонии.

Володька издалека увидел ее, он зашагал быстрее, но вдруг остановился. На аллее между ним и Ириной возник какой-то незнакомый парень в спортивной кожаной куртке и белом шлеме мотоциклиста. За оградой, недалеко от бокового выхода, стояла, поблескивая белым зеркальцем, красная «Ява». А ее хозяин, бросив на скамейку кожаные перчатки, собирал листья. Он нагнулся, чтобы добавить к яркому букету еще одну кленовую звезду, а когда выпрямился, то увидел, что перед ним стоит в напряженной позе девушка и смущенно и взволнованно теребит браслет, снятый с руки.

Наверное, Ирина в упор спросила: не он ли каждый день ей приносит листья, потому что парень отрицательно покачал головой. Но затем он, наверное, нашелся и сказал что-нибудь вроде того, что такой девушке он согласился бы приносить листья всю жизнь, потому что тут же протянул Ирине свой огромный букет. Она взяла его обеими руками. Парень поправил шлем, взял со скамейки перчатки, начал натягивать на руки, лицо у него было счастливое оттого, что к нему подошла такая красивая девушка. Они о чем-то говорили, но Володька-Кант не слышал, расстояние и шум листьев скрадывали слова. Ирина чему-то засмеялась и спрятала лицо в листьях. Парень натянул вторую перчатку и несколько раз показал рукой в сторону мотоцикла. Они медленно пошли к выходу. Володька-Кант, стараясь не обнаружить себя, двинулся за ними. Он успел выйти как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ирина садится на мотоцикл на заднее сиденье. Одну руку она положила парню на плечо, другой бережно прижала к себе букет. Мотоцикл взревел и резко взял с места, ветер рванулся им навстречу, вырвал один лист, закрутил его и бросил на асфальт. Красная «Ява» стремительно удалялась по прямой автостраде. Володька-Кант машинально поднял оброненный лист.

Человек в коротких штанишках

Дорогой друг!

Неправда, что все взрослые люди только тем и занимаются, что воспитывают тебя с утра до вечера. Ты тоже их воспитываешь, хотя редко замечаешь это.

Мама несправедливо накричала, ты промолчал и пошел в магазин за хлебом, как ни в чем не бывало. Она сама поймет, что была не права, и постарается побыстрее исправиться, и в следующий раз не станет кричать напрасно не только на тебя, но и на соседку.

Учительница заподозрила тебя в нехороших действиях, в то время как ты был занят хорошим делом, готовил сюрприз для всего класса. Ты не обиделся, не подал вида, что заметил недоверие. Она сама обнаружит свою ошибку и благодаря твоей доброте станет внимательнее и добрее не только к тебе, но и ко всем людям.

Ты тоже воспитатель, вот что удивительно. Ты отвечаешь за воспитание своих родителей так же, как они отвечают за тебя. Ты отвечаешь и за маленького брата и за маленькую сестренку. Ты отвечаешь и за будущее соседского мальчишки, которого взял с собой на рыбалку. Мы все являемся воспитателями друг друга, даже если нас самих еще нужно воспитывать. В этом весь секрет.

Очередное человеческое звание

В нашей семье появился новый человек — маленькая девочка.

— Население земного шара увеличилось еще на одного человека, — сказал я.

— Шутишь, а по-настоящему не понимаешь, что произошло, — заметила жена. — Ты стал дядей.

— Я и был дядей. Слава богу, за тридцать перевалило.

— Ты был дядей сам по себе, «дядей, эй, достань воробушка», а теперь ты Аллочкин дядя. Улавливаешь разницу? Это как если бы ты был обыкновенный человек, а потом тебе неожиданно присвоили ученое звание.

— А ты, выходит, тетя?

— Да, — с гордостью ответила жена, — а мне присвоено звание тети Оли.

Это было удивительно. Маленькая девочка лежала в кроватке, морщила бессмысленно нос, беспорядочно двигала руками и ногами, даже плакать как следует еще не умела, а в мире уже произошли такие изменения. Увеличилось население земного шара, моя жена Ольга стала тетей Олей, я — дядей, моя мама, Валентина Михайловна, — бабушкой, а бабушка Наташа — прабабушкой. Это было в самом деле похоже на присвоение каждому из нас очередного человеческого звания.

Виновница всей перестановки моя сестра Рита, ставшая мамой Ритой, снисходительно слушала наши разговоры и то и дело скрывалась в соседней комнате, чтобы посмотреть на дочь. Нам так часто туда заходить не разрешалось.

Был еще один человек, которому с появлением Аллочки присваивалось звание отца. Но он не знал об этом. Сам виноват. Уехал в неизвестном направлении и адреса нам не оставил.

Игрушки-погремушки и все такое прочее

Пятьдесят лет — подходящий возраст для юбилея. Но когда человек только что начинает жить, и пятьдесят дней — круглая дата. Мы с Ольгой еще накануне отправились в магазин «Буратино» за подарками. Я купил набор погремушек, а она выбрала три резиновые и три гуттаперчевые куколки. Продавщица уложила погремушки и пупсиков в две разные коробки, и мы, довольные своей щедростью, отправились на юбилей к Аллочке.

В дверях нас встретила усталая, невыспавшаяся мама Рита.

— Что это такое? — спросила она, глядя на коробки.

— У меня погремушки, у нее — пупсики. Мы с ней решили отдельно дарить, — сказал я.

— Где наша маленькая юбилярша? — заглянула нетерпеливо в комнату моя жена.

— Минуточку, минуточку, — остановила ее мама Рита, — что это вы вздумали?

— Доводим до твоего сведения, — начал я, — что у твоей дочери сегодня юбилей. Пятьдесят дней. Первая круглая дата. Подарки — юбиляру, шампанское — на стол! Тебе тоже можно немного выпить. Я консультировался с врачами.

— Минуточку, минуточку, — повторила еще раз Рита.

Она отобрала коробку, достала первую попавшуюся погремушку и сказала:

— Можешь подарить эту одну, а Ольга пусть подарит одну куколку, но не больше, не коробками.

— Рита, я тебя не понимаю, — удивилась моя жена. — Разве мы не имеем права подарить на два рубля игрушек?

— Вы имеете, — вдруг крикнула она с болью, — да я не имею права баловать свою дочь. Чтобы не наступило потом горькое разочарование.

— Какое разочарование? О чем ты говоришь? — взмахнул я руками.

— О том, что у нее нет отца и ее потом некому будет баловать. Пусть привыкает к суровой жизни.

— Рита, ты моя сестра, я твой брат. Никакой суровой жизни для своей племянницы я не допущу. Ты пойми… Сегодня не обычный день, а юбилей.

— Вот как? — без улыбки, с каким-то мрачным ожесточением спросила она. — Никаких юбилеев. Сейчас даже в учреждениях отменены юбилеи.

— Рита, по-моему, ты поступаешь неправильно, — переменила тактику моя жена. — То, что куплено, должно быть вручено.

— Я сказала — так и будет.

На лбу у нее собрались морщинки, и она стояла перед нами незнакомая, чужая.

— Много игрушек не так уж плохо. Кашу маслом не испортишь, — вмешалась осторожно бабушка Валя.

— Ты так думаешь? — повернула к ней свое нахмуренное лицо Рита. — А я думаю иначе. Я никому не позволю портить мне воспитание дочери.

— Мне кажется, ты не права, я согласна с Ольгой.

— Я сказала…

— Ну, тогда я тоже скажу, — рассердилась Ольга. — Мне тут больше нечего делать.

— Подожди, куда ты? — Я побежал за своей женой к двери, потом вниз по лестнице. — Ольга, ну подожди.

— Ноги моей здесь не будет. Твоя сестра слишком много себе позволяет. Пусть сначала как следует прочтет Песталоцци, Ушинского, Гогебашвили, а потом воспитывает.

— Песталоцци тут ни при чем, — уныло возразил я. — Это же ее дочь, и она как захочет, так и будет ее воспитывать.

— Нет уж, извините! Может, она захочет, как компрачикосы, воспитывать ее в кувшине с узким горлом, а мы ей позволим? Ты заметил, как она наморщила свой маленький лобик?

— Лобик у нее не маленький.

— Неважно, но ты заметил, как она его наморщила?

— Да, я заметил. Она строгая. Она с детства была такой серьезной.

— А ты знаешь, что это преступление — входить с таким наморщенным лобиком в комнату к маленькой девочке? Ей улыбка сейчас нужна больше, чем витамины, а когда ты видел у своей милой сестрички улыбку последний раз?

— Позавчера видел, — вяло сказал я.

— Не смеши меня.

Мы были так расстроены сорвавшимся юбилеем, что забыли сесть на трамвай и шли уже третью остановку пешком.

Семейный совет

Бабушка Валя, Рита и Алла жили в центре города на Никитинской улице, а мы с Ольгой и прабабушка Наташа — на самой окраине, в Березовой роще. Мы так долго шли, что прабабушка Наташа стала волноваться. И Квадрат разволновался, стал бегать по комнате, вспрыгнул на подоконник и смотрел в окно, пока не увидел нас.

Квадратом звали нашу болонку. Эту кличку придумала, конечно, моя жена. Она предпочитает все оригинальное, такое, чтоб ни у кого не было. Купила как-то кожаное пальто, и, как нарочно, наша соседка купила себе такое же, и сотрудница пришла на работу в таком же. Тогда, не долго думая, моя жена взяла ножницы и отрезала у пальто рукава. Получился очень оригинальный осенний сарафан. И главное, ни у кого такого не было. Она и замуж за меня вышла, потому что оригинально быть женой человека по прозвищу «Дядя, эй, достань воробушка». Мое предложение назвать болонку Шариком, Бобиком, Тузиком только рассмешило Ольгу. «Это уже было», сказала она, и стал наш пес Квадратом.

Прабабушка Наташа и пес встретили нас, как всегда, вместе. Квадрат подпрыгнул, сдернул с руки Ольги варежку и забегал по комнате, размахивая хвостом и весело косясь одним глазом из-под нависших косм. А прабабушка сразу же спросила:

— Ну, как там Аллочка? Что-то вы долго были.

— Плохо, — буркнула Ольга.

— Что случилось? Заболела?

— Да ничего не случилось, бабушк, — попытался я сгладить ответ жены, — просто у нашей Риты плохое настроение и она не разрешила отдать девочке игрушки

— Да как же так? — она всплеснула сухонькими руками и прижала их к груди, выражая этим жестом свое неодобрение.

Мы прошли в свою комнату, а прабабушка так и осталась стоять на пороге кухни с прижатыми руками. И только минут через десять или пятнадцать, придя в себя, спросила:

— Ужинать будете?

Мы молча сели за стол, но не успели поесть, как в дверь позвонили. На пороге стояла бабушка Валя. Она швырнула пальто на стул, прошла сумрачно на кухню, закурила и только после этого сказала:

— Я разведусь с ней. Поменяю квартиру и разведусь. Не могу смотреть, как она издевается над ребенком.

— Что еще случилось? — испугался я.

— Ты что, не знаешь, что ли, свою сестричку? — иронически спросила Ольга.

А прабабушка Наташа, не в силах вымолвить ни слова, опять прижала испуганно кулачки к груди.

— Ничего не случилось. Алка заплакала, я решила пойти к ней в комнату, успокоить. Так она меня не пустила. Говорит: «Пусть развивает легкие. Может, она певицей будет, когда вырастет. Наполеон в детстве заходился плачем до синюхи». Я говорю: «Она плачет не потому, что хочет стать Наполеоном, а потому, что обмочилась». — «Очень хорошо, — отвечает. — Пусть привыкает, что мы ей меняем пеленки через каждые два часа, а не через пять минут». Где-то она прочитала, что за границей детям кладут вату в штанишки, и пусть он кричит, не кричит, раньше, чем положено, эту вату не меняют. И она собирается применить этот передовой метод.

— Она соображает, что делает? — взорвалась Ольга.

— Она прочитала, — сказал я. — Где она только могла такое прочитать! Тоже мне Летиция Буонапарте. — Я схватил с полки книгу. — Вот что она пусть прочтет: «Установлено, что связь между ребенком и матерью основана на сигналах. Самый ранний сигнал, который издает ребенок, — это плач. Ребенок плачет, чтобы привлечь внимание матери. Сигнал ребенка должен вызвать защитный ответ у родителей».

Я с шумом захлопнул книгу и поставил на полку. Но Ольга тотчас сняла ее опять и раскрыла. Наступила ее очередь возмущаться.

— Плач — односторонний сигнал. Родители в ответ не плачут же, — принялась она втолковывать научные истины. — А отношения ребенка и матери не могут осуществляться без двухстороннего сигнала. И таким сигналом является улыбка. Вот здесь описан случай, — она нашла нужную строку пальцем. — Вот… «У матери только что родившегося ребенка из-за депрессии, связанной с тем, что ее бросил муж, надолго исчезла с лица улыбка. Ребенок, воспитывавшийся этой матерью, до шести месяцев не улыбался и не радовался. Но выразительные возможности ребенка были сохранены: он улыбался своей тетке, при виде ее рвался к ней на руки. Если ребенок оставался в одной комнате с матерью, то становился беспокойным, карабкался из кровати, всеми своими движениями требовал внести его в комнату тетки».

Бабушка Валя внимательно слушала мою жену.

— А ведь правда, — сказала она. — И наша не улыбается. Эта морщит лоб, и маленькая морщит лоб, как старушечка. Я уж и то заметила и захожу, улыбаюсь ей. Хорошо, что ты мне прочитала этого ученого. Я теперь знаю, что мне делать. Улыбаться она мне не запретит.

— Она переживает, что у ее дочери отца нет, — робко вставила прабабушка Наташа.

— Подумаешь, отца нет. У нее дядя есть, — стукнул я себя в грудь. — Я тоже буду улыбаться Алке при каждом удобном случае. Вот начну нарочно ходить каждый день в гости на Никитинскую. Она у нас не останется без улыбки.

— Правильно! — стукнула Ольга кулаком по столу. — Мы все будем улыбаться. Девочка нуждается в облучении улыбкой. Я сказала, что ноги моей там не будет, но я завтра же заявлюсь в гости и скажу: «Здравствуйте, я ваша тетя». И буду улыбаться. Пусть ваша Маргариточка, Валентина Михайловна, позлится. И вы, Бабулия, — обратилась она к прабабушке Наташе, — когда поедете в гости, тоже улыбайтесь своей внучке, вернее, правнучке.

— Я, конечно, буду, — заверила Бабулия. — Мои дети: и Аркадий, и Анатолий, и вот Валентина не даст соврать — не оставались ни без хлеба, ни без улыбки. Хотя время было какое трудное.

Квадрат мог часами носить в зубах варежку Ольги. Но сейчас он с таким любопытством прислушивался к разговору и вглядывался в лица, озаренные вдохновением, с таким вниманием, что выронил варежку и сидел, высунув язык и время от времени чихая от папиросного дыма. Бабушка Валя от волнения курила одну папиросу за другой, и сказать ей ничего было нельзя.

Облучение улыбкой

Большое расстояние между Никитинской улицей и Березовой рощей существенно осложняло выполнение нашего плана, но мы сознательно жертвовали своим свободным временем. Я отказался от похода в лес за грибами, от встречи с приятелем, который обещал мне показать коллекцию значков, от посещения театра. Только от выступления по телевидению не смог отказаться, потому что оно уже было объявлено в программе. Ольга тоже отказалась от посещения театра, от встречи с портнихой, отменила прием гостей, назначенный на воскресенье. Только от позирования художнику она не смогла отказаться. Он позвонил по телефону и умолил ее прийти хоть на часок. Визит к художнику и мое выступление совпали в один день, а мы не хотели оставлять Аллочку без улыбки ни одной секунды. Выручила нас прабабушка Наташа.

— Я поеду на Никитинскую, поживу там немного, — сказала она. — Пока вы освободитесь.

Прабабушка Наташа уехала, а на другой день вечером раздался телефонный звонок.

— Сергей, — спросила встревоженным голосом Рита, — ты ничего не замечал за бабушкой?

— Нет. А что такое?

— Не знаю, как тебе объяснить. Она очень странно себя ведет. Стоит мне отвернуться, как она подходит к Аллочке и начинает ей строить рожи. Я обернусь — она сразу прекращает и виновато отходит в сторону, как будто украла что-нибудь.

— Улыбку разучилась узнавать! — крикнул я ей. — Это она улыбается твоей дочери, поняла?

— Зачем? — раздался в трубке удивленный голос моей сестры.

— Ну, этого я тебе не в силах объяснить. Это все равно, что спросить: «Зачем светит солнце?»

Я ее так озадачил, что она на какое-то время замолкла, а потом, видимо, не сумев побороть сомнение, опять спросила:

— Так ты считаешь, что она улыбается? А мне показалось, что она как-то странно гримасничает.

— Улыбка не бывает без гримасы. Без прекрасной гримасы. Поняла?

Ольга с заинтересованным видом прислушивалась к разговору.

— Ну, что? — спросила она, когда я повесил трубку.

— Бабулия наша действует в тылу противника. Только Рита ее уже обнаружила.

— Очень хорошо, — одобрила Ольга, — завтра моя очередь.

Рита встретила мою жену настороженно Она катила коляску с Аллочкой по двору и поздоровалась еле заметным кивком. В другое время Ольга обиделась бы, фыркнула, но сейчас она разулыбалась широко и приветливо.

— Здравствуйте, хорошие люди! Рита, дай я покатаю немножко твою дочь, а ты пока отдохни.

Миролюбие Ольги ошеломило мою сестру. Она безропотно отдала ручку коляски, и тетя покатила Аллочку, светясь над ней, как солнышко. Девочка вертела головой и глазенками, разыскивая свою молчаливую маму, но моя жена увозила ее все дальше и дальше от строгого, нахмуренного лба Риты. Погруженная в себя, в свои переживания, она почти не разговаривала с дочерью на улице, даже поправляла подушку и всовывала соску молча. А Ольга везла маленького человека и тараторила без умолку:

— Здравствуйте, хорошие люди! Мы ведь очень хорошие люди. Просто замечательные, не правда ли? Nest-ce pas, — как говорят французы. А если кто думает иначе, то пусть лучше помалкивает, пока мы ему не набили хорошую шишку на лбу. Мы скоро сами подрастем и сами себя будем катать на коньках, на лыжах и на велосипеде.

Она говорила, и в каждом словечке было немножко солнца, улыбки. И лицо ее было ласковое, доброе. Я просто не узнавал свою жену. В одну секунду в ней все переменилось, и она стала очень красивой. Светлые волосы слегка золотились на солнце, а в глазах, доверчивых и нежных, отражался радостный свет ясного осеннего утра. Одета она была в кожаное пальто без рукавов, то есть в сарафан, застегнутый на большие бронзовые пуговицы с чеканкой. Начищенные до блеска, они ярко сверкали. Я смотрел на нее и не мог насмотреться. И, может быть, впервые в жизни по-настоящему пожалел, что у нас нет своих детей.

Моя очередь улыбаться наступила в понедельник. Ольга осталась дома, от неприятностей на работе у нее разболелась голова, и вообще у нее было плохое настроение. Прабабушка Наташа тоже осталась дома. После трехдневного отсутствия она вернулась в Березовую рощу усталая, но довольная собой. В понедельник я должен был заменить и бабушку и Ольгу. Честно говоря, мне тоже хотелось остаться дома, полежать с книжкой на диване после трудного дня, но я не дал себе расслабиться. Сунул тетрадку со стихами в карман и поехал на Никитинскую.

Риту я застал в слезах. Увидев меня, она закрылась телефонным справочником и зарыдала еще сильней. Бабушка Валя стояла поодаль, прислонившись к косяку двери, скорбная, с темными кругами под глазами.

— Почему у вас опять идет дождь? — спросил я.

— Пусть поплачет, — устало проговорила баба Валя.

— Почему пусть?

Рита бросила телефонный справочник на стол, выбежала в коридор и закрылась в ванной комнате Мы услышали, как она включила воду.

— Что все-таки произошло?

— Разговаривала с ним по междугородному телефону. Галка ей где-то раздобыла адрес и телефон. Дозвонилась, а он положил трубку, не стал разговаривать.

— Что она ему все навязывается? — Я ужасно разозлился. — Это даже неприлично. Сама навязывается и навязывает ему прекрасную дочь.

— Ты ничего не понимаешь. У девочки будет прочерк в графе «отец».

Вода в ванной комнате шумела ровно и сильно, и мы не знали, умывается Рита или открыла кран, чтобы заглушить рыдания.

— Я ничего не понимаю, — согласился я. — Я бы вместо такого папы два прочерка поставил и забыл бы о нем навсегда. Радоваться надо, что у нее дочь, а она рыдает. Глупость все это.

Я махнул рукой и прошел в комнату к девочке. Аллочка лежала распеленатая. Она тянулась ручонками к погремушкам, привязанным над головой, но движения ее были неуверенные, и она все время промахивалась. Не помогали и растопыренные пальцы. Мне очень понравилось, как Ольга разговаривала с ней в воскресенье, и я тоже сказал:

— Здравствуйте, хорошие люди! Пришедшие в гости приветствуют вас. Как говорили древние латиняне: Ave Caesar, morituri te salutant. Впрочем, это не совсем к месту, но ты ведь маленькая хорошая балда и ничего не понимаешь.

Я достал тетрадку со стихами и помахал ею в воздухе. Алла оставила погремушки и заинтересовалась моей тетрадкой. Польщенный ее вниманием, я начал читать.

Шел по лесу белый заяц.

Прыг-скок!

Прыг-скок!

Занозил об елку палец.

Прыг-скок!

Прыг-скок!

Вдруг навстречу ему волк!

Прыг-скок!

Прыг-скок!

«Подожди-ка, бедный заяц,

Я перевяжу твой палец.

У меня есть бинт и шелк». —

А зубами

Щелк да щелк.

Заяц резко прыгнул вбок.

Прыг-скок!

Прыг-скок!

Не обманешь, серый волк!

Прыг-скок!

Прыг-скок!

За кусток!

Под мосток!

И наутек!

«Знаем хитрости волков», —

Так сказал — и был таков.

Читая стихи, я гримасничал, играя и роль зайца и роль волка. Войдя в азарт, я стал даже подпрыгивать. Если Аллочка не понимала слов, то она должна была понимать жесты, движения. Я так бурно радовался, что заяц не поддался на волчью хитрость, что чуть не опрокинул горшок. Сев на пол после всех заячьих и волчьих прыжков, я увидел, что в дверях стоит Рита и как-то странно на меня смотрит.

— Ты что делаешь? Что с вами со всеми происходит? Вы с ума сошли или я схожу с ума?

Глаза у нее были красные, но она взяла себя в руки и была почти спокойна, даже собрала, как всегда, на лбу гармошкой морщины.

— Ничего не происходит, — обиделся я. — Просто один хороший человек читает стихи другому хорошему человеку, специально для этого сочиненные.

— Стихи?

Морщины сбежали со лба и выстроились вокруг глаз, губы дрогнули. Я думал, она опять заплачет, но Рита вдруг рассмеялась. Смех получился у нее не очень уверенный, как у человека, который смеется первый раз в жизни. И тут произошла другая неожиданность. Алла взмахнула руками, азартно взвизгнула, и мы услышали, как она смеется, хохочет, растягивая во всю ширину свой беззубый рот и помогая себе руками и ногами. Ничего прекраснее этого детского неумелого повизгивания я никогда не слышал. Девочка отвечала на улыбку матери, и Рита, подхватив ее на руки и прижав к себе, опять заплакала, но по-другому, светло и радостно. Это был дождик при солнце, дождик с радугой. Так и хотелось крикнуть: «Дождик, дождик, посильней, чтобы травка зеленей». Но я не крикнул, боясь спугнуть улыбку на лице сестры. Я только выразительно посмотрел на бабушку Валю, а она мне подмигнула и сказала:

— Закурить по этому поводу.

На следующий день Ольга не смогла зайти на Никитинскую и поулыбаться там, как мы договаривались. Я пришел вместо нее. Бабушка Наташа собиралась поехать и пожить недельку около Аллочки, но приболела и осталась дома. Я пошел и вместо бабушки. Недели через две я выяснил, что хожу и улыбаюсь один. Бабушка Валя тоже забыла о нашем уговоре, и я часто заставал ее озабоченной и сердитой. Но я ходил и улыбался, ходил и улыбался и с каждым днем все больше и больше привязывался к маленькой девочке. И однажды я сделал открытие, что хожу уже давно не для того, чтобы воспитывать Аллочку, не для того, чтобы облучать ее своей улыбкой, а чтобы самому облучаться. Мы поменялись с ней ролями. Я слышал, как один раз Рита назвала Аллочку «Солнышко мое». Это солнышко светило и для меня.

Слова

Обращение Ольги «Здравствуйте, хорошие люди» прижилось в нашей семье. Его стала употреблять и бабушка Валя, и Рита, и наши соседи. Маленькая девочка отвечала на него радостной улыбкой. Это обращение предвещало веселую игру с тетей, дядей или бабушкой. И однажды, когда мы с Ольгой пришли в гости и только собрались поприветствовать Аллочку, как вдруг она подпрыгнула в кровати и не сказала, а выкрикнула нетерпеливо:

— Здравствуй! Те! Люди!

Это была едва ли не первая логически построенная фраза после того, как она научилась говорить «мама», «баба» и «тетя». Люди замерли от неожиданности, а наша девочка запрыгала еще сильнее в кровати и выкрикнула еще увереннее:

— Здравствуй! Те! Люди!

Какой тут начался переполох! Ольга подхватила Аллу на руки, я отнял ее у своей жены и начал подбрасывать под самый потолок, бабушка Валя испуганно кричала:

— Что вы делаете, сумасшедшие? Вы ее сломаете.

А наша девочка счастливо смеялась и повторяла:

— Здравствуй! Те! Люди!

В этот день кончилась безъязыкая эпоха мимики и жестов. В мир пришел не только улыбающийся, но и говорящий человек. Едва научившись произносить первые слова, Алла всех переименовала по-своему. Тетя Оля стала тетей Лелей, бабушка Валя — бабой Валей, прабабушка Наташа — бабой Натой. Но больше всего повезло мне. Я превратился в дядю Эй. Леля иногда говорила про меня: «А вот пришел еще один хороший человек — «Дядя, эй, достань воробушка». Так я ей и запомнился и стал дядей Эй. Мама Рита некоторое время протестовала против такого, как она считала, неуважительного обращения к дяде писателю.

— Дядя Сережа, а не дядя Эй.

— Дядя Эй, — настаивала девочка.

— Скажи, — учила мама Рита, — дядя Се-ре-жа. Ты же умеешь.

— Дядя Эй!!! — сердито выкрикивала дочь.

— Ты еще научи ее называть меня дядя Сергей Петрович, — съязвил я.

— Ну, если тебе нравится, чтобы тебя подзывали, как мальчишку, то пожалуйста, — обиделась она.

Мне нравилось. Мне очень нравилось. Наверное, каждому человеку знакомо чудо, которое происходит с твоим собственным именем, когда кто-то один, очень близкий, переделывает его по-своему и называет тебя так, как никто другой не называет. И твое имя тогда звучит так же красиво, как звук трубы в пионерском лагере, как неожиданная соловьиная трель в вечернем лесу, как цоканье любопытной белочки над головой. Когда ко мне подбегала наша маленькая девочка и опрашивала: «Дядя Эй, ты почему так долго не был?», мне казалось, что она не произносила мое имя, а играла его на флейте или на скрипке.

Переименовав нас по-своему, Алла принялась переименовывать все, что попадалось ей на глаза или что она узнавала от взрослых.

Стоило бабе Вале сказать: «Не трогай чайник, он же горячий. Обожглась?» — как следовал удивительно точный ответ: «Нет, только обгорячилась».

Фиолетовую фиалку она тотчас же назвала фиалофкой, потому что ей показалось мало одной буквы «ф» для такого цветка.

Я не успел заметить, когда это произошло, но вдруг слова неожиданно прекрасные, смешные, милые стали рождаться в Аллочке, как серебряные пузырики в газированной воде.

Не успела моя жена открыть дверь и впустить, говоря словами нашей девочки, «всегдажданных» гостей бабу Валю и Аллочку, как из прихожей уже раздалось:

— Леля, Леля, на базаре живые цыплята-подростки продаются. Вам не надо?

— Нет, не надо. Мы не собираемся открывать в своей квартире птицеферму.

Но Алла, не дослушав Лелю, мчалась дальше:

— Дядя Эй, мы купили два шара. Два сосиски-шара и два круглых. Хочешь один надуть? Бери. Мне баба Валя еще купит.

— Спасибо большое.

— Пожалуйста большое.

Я засмеялся, хотя и понимал, что моя племянница права. Если есть «большое спасибо», то почему не может быть «большого пожалуйста»?

— В первое время я никак не могла привыкнуть, что вы живете так далеко, — сказала баба Валя, снимая пальто.

И тотчас же услышала брошенное Аллой мимоходом:

— А во второе время привыкла.

И через секунду уже на кухне спрашивала:

— Баба Ната, а почему у тебя кровать на высоких каблуках, а у нас на колесиках?

— Я не знаю, Аллочка. Такой ее сделали.

— А знаешь что… Мы хотим взять котеночка сибирского.

— Какого? — не расслышала баба Ната за шумом плиты.

— Маленького такого, — объяснила девочка, — который только что откатился.

Баба Ната успела улыбнуться, но не успела ничего ответить. Внучка со скоростью шаровой молнии выкатилась из кухни и понеслась дальше, всех цепляя и искрясь:

— Леля, Леля, что я хочу тебя спросить… Правда, гигиена прямо по деревьям лазит?

— Кто?

— Ну, животное такое, похожее на кошку: гигиена.

— Не гигиена, а гиена. Но ты, наверное, имеешь в виду леопарда?

Тете Леле не удалось узнать, что Аллочка имела в виду. В другой комнате залаял Квадрат, и она встрепенулась:

— Надо посмотреть, что там случилось.

Я догнал ее в прихожей, где наш пес облаивал соседку, пришедшую позвонить по телефону.

— Слушай, шаровая молния, ты можешь хоть минутку посидеть смирно? Я уже пятнадцать минут гоняюсь за тобой с коробкой, которую никак не могу подарить.

— А что это?

— Лото на четырех языках. Вот видишь карточки: яблоко, по-французски — пом, трамвайчик, груша…

Алла заглянула в коробку, ничего неожиданного эта игра ей не сулила. У нее дома уже было похожее лото.

— Могу посидеть, — сказал она. — Только не на стуле, не на полу и не на диване, а на тебе.

В одну секунду она вскарабкалась на диван, а оттуда ко мне на спину. Я ей помог поудобнее устроиться у себя на шее, а потом спросил:

— Ну, теперь ты меня выслушаешь? Бежать больше некуда, кроме как на люстру.

— Теперь выслушаю, — сказала она.

— Это лото не такое, как у тебя дома. Оно на четырех языках. Видишь карточку с яблоком? На обороте написано название яблока по-русски, по-немецки, по-французски и по-английски. Знаешь, как будет по-французски «яблоко»?

— Как?

— Ле пом. Повтори: ле пом — яблоко.

— Дядя Эй, скажи, а Леля знает языки?

— Знает.

— Какие?

— Немецкий немножко, французский немножко и очень хорошо английский.

— А я русский язык знаю наизусть, — заявила Алла и пришпорила меня, давая понять, что я слишком долго застоялся на одном месте и пора двигаться в каком-нибудь направлении.

— Алла, слезь сейчас же! — возмутилась мама Рита. — Забралась на шею к дяде, так сиди смирно или слезай сейчас же.

— А если я хочу повертучиться? — спросила дочь из-под потолка.

— Что это еще такое?

— Не знаешь? Повертучиться — значит повертеться.

И она тут же продемонстрировала на примере значение нового слова, повертучилась так, что одна ее нога вместе с туфлей попала ко мне в верхний карман вельветовой куртки, а головой так поддала люстру, что все лампочки закачались и зазвенели. Пришлось нам срочно убегать от мамы Риты, тети Лели и бабы Вали в другую комнату.

— Подвези меня к окну, — попросила девочка, когда погоня осталась позади, — мы двухэтажный человек.

— Может, нам пора снова стать одноэтажными людьми?

— Я только посмотрю на улицу, что там происходит.

Она протерла ладошкой стекло верхней фрамуги, посмотрела на крыши домов: островерхие, плоские, крытые жестью, черепичные — всякие, и с неожиданной серьезностью спросила:

— В одном городе сколько квартир? Стоколичество?

За это прекрасное числительное, неизвестное ни одному словарю, я готов был оставаться двухэтажным человеком хоть до завтра.

Мне очень нравились все слова, которые она с такой легкостью изобретала на глазах у изумленной публики: обгорячилась, фиалофки, повертучиться, стоколичество.

Присмирела Алла и успокоилась только за чаем и то ненадолго.

— Ой, Леля, наши ноги встретились под столом и поздоровались.

Леля засмеялась, баба Валя засмеялась, даже Рита хмыкнула. Мы все друг друга облучали улыбками почти после каждой фразы, которую произносила наша девочка. Она была в нашей семье полезней зеленого лука и редиски, полезней самого главного витамина. Я заметил, что с тех пор, как она стала нас смешить и радовать своими словечками и выходками, никто из нас ни разу не заболел гриппом. Все соседи и знакомые переболели, а мы хоть бы что, как будто переселились на другую планету. Потом я нашел этому научное подтверждение. Один английский врач писал, что «когда у человека хорошее настроение, он не предрасположен к болезням».

С появлением Аллочки в нашем доме я наконец понял, как самонадеянны взрослые люди. Везде только и слышишь от них: и дома, и в трамвае, и на работе, и на разных собраниях, — как они много делают для детей. И не замечают, как много для них делают дети. Для мамы Риты Аллочка на тетрадном листке к восьмому марта нарисовала такого головастого и длинного человечка с фиалофкой в руке, что ей до сих пор все завидуют. Для меня она специально вылепила из пластилина собаку зеленого цвета. Бабе Вале подарила свой любимый желудь с двумя сросшимися шляпками, бабе Нате — синее стеклышко, которое выменяла во дворе за две пуговицы. А тете Леле на день рождения принесла мох и торт. Моя жена потом две недели говорила, что ей никто никогда не дарил таких дорогих и редких подарков. Удивительно, как взрослые не замечают, что дети делают для них так много. Когда-нибудь я выступлю на самом большом собрании и скажу им прямо в глаза, что они неблагодарные. Я попробую втолковать зазнавшимся папам, мамам и бабушкам, что их сыновья, дочки, внуки и внучки, обладая гораздо меньшими правами и возможностями, все-таки ухитряются довольно сносно воспитывать своих родителей. Только они это делают незаметно, не размахивая ремнем и не читая нотаций. Они их просто учат улыбаться, учат быть веселыми и добрыми.

Ухаживать за Аллочкой было одно удовольствие.

— Еще отрезать пирога?

— Бе-бе!

— Что такое бе-бе?

— Ну, значит, не нравится.

— Тогда, может быть, печенье или еще одну конфетку? «Красную шапочку» или «Тузика»?

— Ква-ква.

— Что такое ква-ква?

— Это значит, и то и другое И «Красную шапочку» и «Тузика».

Алла удивлялась, что такие простые вещи мне нужно объяснять… Но она была терпеливой учительницей, а я способным учеником. Я знал, что ей второй раз не придется мне переводить на русский язык «бе-бе» и «ква-ква». С ее помощью я быстро усваивал язык детства. Ведь я тоже когда-то на нем говорил. Но с возрастом стал забывать кое-какие важные интонации.

Тетя Леля насмеялась досыта, напилась чаю, раскраснелась от удовольствия и жары.

— Я сниму свитер, — сказала она.

Подняла руки к потолку, и все увидели, когда она стягивала через голову свитер, что у нее под мышками лопнула майка по шву и образовалась большая дыра. Мама Рита тактично промолчала, баба Валя промолчала, и я сделал вид, что ничего не заметил. Казалось, и у Аллочки не осталось никаких сил для того, чтобы обращать внимание на всякие пустяки. Ее клонило в сон, она прислонила голову к маме, но, увидев дыру, тотчас очнулась и забила тревогу.

— Ой, Леля! — выкрикнула она. — Я тебе безрукавку подарю.

— Нужна мне твоя безрукавка, — смутилась Леля.

— Нет, ее зовут безрукавка, а она с рукавами. Я на день рождения тебе подарю. А может, даже ближе. А то у тебя очень костюм какой-то беспризорный.

Выполнив свой последний долг перед взрослыми людьми: указав им на дыру, которую никто из них не заметил и сама Леля не знала, девочка опять прислонилась к маме Рите, доверчиво зажмурилась и, помолчав минут пять, вдруг сказала полусонным, тихим голосом:

— Почему с нами не живет ни один дядя? У всех есть, а у нас нету.

Что могла ей ответить мама Рита? Что могли ей ответить все мы? Она спрашивала не про дядю Эй и не про какого-нибудь другого дядю с улицы. Она спрашивала про того, кто отказался от очередного человеческого звания. От звания отца. Слово «папа» она пока просто не знала.

Опыт взрослых

С каждым днем моя племянница задавала все больше и больше вопросов. И все чаще и чаще мои ответы ее ставили в тупик. Я забивал гвоздь, чтобы повесить картину, и стукнул заодно молотком по пауку.

— Дядя Эй, — крикнула Аллочка. — Зачем ты убил паука? Он же полезный.

— Нет, вредный, — возразил я.

— А Леля сказала — полезные. Ты больше учился, чем Леля?

— Одинаково.

— Значит, вы одинаково знаете?

Девочка была повергнута в недоумение. Учились одинаково, а знают по-разному. Один убивает пауков, а другой говорит, что они полезные.

— Понимаешь, — попытался вывернуться я, — есть вредные пауки, а есть полезные. Тот, которого я пристукнул, он вредный.

— А тетя Леля, кажется, говорила, что все полезные.

Я не знал, что ей отвечать, я и себе не мог бы толком объяснить, за что убил бедного паука. В детстве мне кто-то сказал, что за каждого убитого паука отпускается сорок грехов. И все сведения мои этим и ограничивались. Сколько я за тридцать три года укокошил пауков, пока мою руку не остановил наивный вопрос девочки? И зачем я это делал? У меня и грехов нужного количества не было, да и не верил я в отпущение грехов никаким способом. Но признаться в своем проступке у меня не хватило духу. Аллочка пожала плечами и отошла от меня с задумчиво наклоненной головой. Наверное, она впервые усомнилась в том, что взрослым безоговорочно можно доверять. «Ну и пусть, — решил я, — пусть как можно раньше узнает, что и взрослые — такие же люди, что их опыт не безупречен, а знания не безграничны».

Повесил я картину, сел в кресло полюбоваться своей работой. Алла забралась ко мне на колени. Но вид лесного пейзажа в раме ей скоро наскучил, она взгромоздилась на подлокотник кресла и выглянула в окно. Внизу, прямо под нами, находились складские помещения магазина.

— Ой, бутылок сколько! — воскликнула Алла, — посмотри.

Я посмотрел. Бутылок действительно было много. Их сгружали с машины, большие — с вермутом и маленькие — с фруктовыми напитками.

— Я здесь и раньше смотрела, — сказала девочка. — И видела много, много, еще больше бутылок. Только я не знаю, какие вино, а какие ситро. Я же читать не умею.

— Ну, это просто, — со свойственной всем взрослым самонадеянностью заявил я. — Большие бутылки с вином, а маленькие — ситро.

— А пиво? — возразила моя племянница. — Пиво же тоже маленькие бутылки.

Баба Валя и Леля за обедом любили выпить по стаканчику пива, и это явилось для Аллы тем опытом, который помог ей внести поправку в мои рассуждения о бутылках. Если бы она поверила мне и стала определять содержимое бутылок по их форме, то очень скоро налила бы себе вместо сладкой воды горького пива или еще чего-нибудь похуже. Я стал все чаще ловить себя на том, что на многие «почему» своей племянницы с самоуверенным видом сообщаю сомнительные сведения. Я был неточен в разговоре о пауках по незнанию, я был неточен в разговоре о бутылках по небрежности. Я понял, что мой опыт взрослого человека недостаточен для того, чтобы посматривать на маленькую девочку свысока. Не она от меня узнала, что пауки полезные, а я от нее, не я ей рассказал, а она мне напомнила о том, что по форме сосуда нельзя судить о его содержимом. Конечно, она все это узнала от нас же и улыбается она нашей улыбкой, и все же взрослому человеку не стоит задирать нос перед маленькой девочкой, если он к тому же за свою жизнь не прочел ни одной книги про пауков.

Я отправился в библиотеку, сидел там как прикованный часа три или четыре, знакомясь с тарантулами и крестовиками. На обратном пути я не удержался от искушения заехать на Никитинскую и блеснуть только что приобретенными знаниями. Но я не успел даже рта раскрыть.

— Дядя Эй, смотри, как я штаны снимаю, — крикнула мне Аллочка.

Я, не раздеваясь, выглянул из прихожей в комнату. Около большого кресла стояла мама Рита, а в кресле, запрокинувшись в акробатической позе на спину, лежала моя племянница и, двигая ногами в воздухе, каким-то ей одной известным способом довольно ловко и быстро сдернула штаны.

— Прямо цирк, — похвалил я.

Но она мою похвалу пропустила мимо ушей.

— Слышал, как стреляет?

— Что стреляет?

— Не знаешь? Током стреляет. Я когда гребешком причесываюсь — стреляет и когда снимаю штаны — стреляет. Мам, почему без проводов стреляет?

— Потому что синтетика.

— А что такое синтетика?

— Надевай скорее рубашку, не стой раздетая. Сколько я с тобой буду возиться, — рассердилась мама Рита.

— А я хочу чаю, — захныкала девочка. — Я хочу чаю.

— Готовлю, готовлю я тебе чай, — отозвалась с кухни баба Валя.

— Избаловала тебя твоя бабушка, — недовольно заметила мама Рита. — Никто на ночь глядя чай не пьет. — Она укутала дочь пледом и посадила в кресле, как куклу. — Сиди жди.

Алла сразу перестала хныкать и улыбнулась мне, довольная, что ей удалось отвоевать еще несколько минут бодрствования.

— Почему синтетика, дядя Эй? — спросила она, возвращаясь к прерванному разговору об электричестве.

— Что почему?

— Мама говорит «синтетика», а ты что говоришь?

— Я молчу.

— Почему молчишь?

— Потому что с тобой невозможно разговаривать простому советскому человеку. Каждый твой вопрос требует специальных знаний. Чтобы ответить, почему в твоих штанах стреляет электричество, я должен завтра пойти в библиотеку и заглянуть в учебник физики. А в раздевалке — очередь. И в читальном зале не сразу свободное место найдешь. Что прикажешь делать? Я же не энциклопедия. И мама твоя не энциклопедия.

— А Леля?

— И Леля тоже не энциклопедия.

— Ладно, не ходи, — пожалела меня Алла. — Я завтра у Дениски спрошу. Он все, все знает, даже про динозавров.

— Что еще за Дениска?

— В садике у них появился мальчик, — сказала мама Рита. — Мы теперь только и слышим по каждому поводу: Дениска, Дениска.

— Да, мама, он все, все знает. У него папа — пожарник.

Появилась наконец из кухни баба Валя с чаем. Она отлила из стакана в блюдечко и поднесла к губам внучки.

— Попробуй, горячо?

— Нет.

Отпила несколько глотков и развела удивленно руками, приглашая всех нас полюбоваться на блюдечко с чаем в руках бабы Вали:

— Не горячо, а пар идет.

Мир продолжал удивлять нашу девочку, и я подумал, что только изучением жизни пауков не отделаюсь. Придется, видно, заняться и паром, и электричеством.

Дениска

Итак, у всех нас, взрослых людей, отвечающих на Аллочкины «почему», появился соперник — Дениска. Очень скоро он приобрел просто угрожающее влияние на нашу девочку. Я забежал вечером передать бабе Вале палочку дрожжей, которую ей послала баба Ната. Приближался праздник 7 Ноября, и на Никитинской к этому дню собирались испечь пирог с яблоками. Баба Валя улыбнулась и сказала:

— Вот спасибо.

Мама Рита тоже улыбнулась, но потом все же сказала:

— Стоило из-за этого приезжать из Березовой рощи.

Аллочка не улыбнулась и ничего не сказала. Она зажмурила один глаз, другой раскрыла так широко, что он стал бессмысленно пялиться на меня, перекосила рот, собрала складками нос.

— Что такое? Что такое? — ужаснулся я.

— Спроси, спроси у нее, — грустно попросила мама Рита. — Я не могу смотреть на такое безобразие. Я устала с ней бороться.

— По-моему, ты неправильно себя ведешь, барышня, — начал я по просьбе своей сестры отчитывать девочку. — Вместо того, чтобы сказать что-то веселое, приятное, ты мне показываешь бог весть что.

— Это ты себя неправильно ведешь, — крикнула она, закрыв второй глаз, и широко и бессмысленно раскрыла первый. — Ты должен сказать: «Хорошая рожа».

— Ужасная рожа.

— Нет, ты должен сказать: «Хорошая рожа». А я скажу: «На кого похожа?» А тогда ты скажешь: ужасная или не ужасная. А так не по правилам.

— Алла, прекрати сейчас же, — потребовала мама Рита.

— Нет, подожди, — остановил я ее. — Кто же научил тебя этим правилам?

— Не скажу.

— Разве это секрет?

— Секрет — не секрет, а не скажу. Дениска — вот кто.

Разговаривая со мной, она показывала одну рожу за другой. И при этом искоса поглядывала в трюмо, рядом с которым я стоял, контролировала себя.

— Восемь, — сказал я.

— Что восемь? — не поняла баба Валя.

— Твоя внучка мне показала восемь различных рож

— А Дениска, знаешь, сколько может показать? Двадцать пять — вот сколько. Такие смешняцкие рожи — обхохочешься.

— Прямо не знаю, как ей запретить кривляться. Мы с бабой Валей просто бессильны перед этим бедствием.

— Нет, мамочка дорогая, нечего запрещать, Луфинесу можно, а нам нельзя? Да?

— Кому-кому можно? — не поверил я своим ушам.

— Фантомас разбушевался — вот кому. Понятно?

— Луи де Фюнесу, ты хотела сказать. Ты разве смотрела «Фантомаса»?

— Дениска смотрел.

— Вот и поговори с ней после этого, — покачала мама Рита головой. — У них там эпидемия. С появлением Дениски все друг другу показывают рожи.

— И ты показываешь, — сказала девочка. — Ты сама показываешь, — и передразнила: — Бе-бе-бе.

— А ну-ка!

Мама Рита схватила дочь за руку и потащила в другую комнату.

— Все равно буду показывать, все равно, — раздалось из угла.

Моя сестра вернулась сердитая, на лбу у нее собралось столько морщин, что баба Валя не выдержала и сказала:

— А между прочим, Алка правильно подметила. Посмотри на себя в зеркало. Ходишь нахмуренная, как будто тебе все здесь враги. От твоего взгляда молоко скисает в ту же минуту, как только ты его покупаешь.

Лицо мамы Риты сделалось еще более неприятным, высокомерно отчужденным.

— Молоко скисло, потому что бидончик надо мыть горячей водой, а не споласкивать под краном кое-как, — сухо ответила она.

Авторитет Дениски рос не по дням, а по часам. Даже тетя Леля не могла его ниспровергнуть или хотя бы поколебать. Сели мы в кружок петь песни. Я пою правильно, баба Ната поет правильно, тетя Леля поет правильно, а наша девочка вопреки всякой логике заменяет одни слова другими, и получается у нее:

— Долго в степях нас держали, долго нас голод молил.

— Подожди, подожди, — остановила Леля, — не в степях, а в цепях, и не молил голод, а морил.

Но Аллочка покачала головой и заявила:

— А Дениска так поет. И я буду так петь. Только так.

— Но это же неправильно. Спроси у кого хочешь.

— А Дениска так поет.

— Я твоего Дениску с перчиком съем, если он не научится правильно петь хорошие песни.

— А он разве виноват? — пожала плечами девочка. — Он так поет, и я так хочу петь.

Но это было еще полбеды, вскоре Дениска научил мою племянницу петь частушки: «Эх, яблочко, да на тарелочке, два матроса подрались из-за девочки».

Имя Дениски в доме упоминалось так часто, что мы с Лелей просто изнемогали от желания увидеть его хотя бы одним глазком. Утренник в честь 7 Ноября мы пропустили. Я срочно улетал в Москву по своим издательским делам, а Леля меня провожала. Зато на новогодний утренник мы пришли самыми первыми и привели с собой фотографа со вспышкой. Родителей было много, воспитатели расставили их по одному вдоль стен, только фотографу разрешили разгуливать, где захочется. Нам с Лелей досталось место в самой середине родительской цепочки.

— Объявляем представление, — объявила директриса. — Снег идет.

Она хлопнула в ладоши, и пошел снег, вернее, не пошел, а выбежал из дверей. Родители зашевелились, заволновались. Одна мама не выдержала и крикнула:

— Ирочка, я здесь.

Я тоже успел негромко сказать нашей девочке, когда она пролетала мимо:

— Ква-ква.

Но она даже не посмотрела в мою сторону, пронеслась холодно, как настоящая снежинка. На ней было марлевое белое платье, высокие белые гольфы, белые тапочки и большой белый бант. И в руках она держала две большие вырезанные из картона снежинки. Размахивая ими, Алла вместе с другими девочками изображала метель.

Родители зааплодировали. Воспользовавшись этим шумом, Леля крикнула:

— Аллочка, когда будешь танцевать в том углу, посмотри на дядю фотографа со вспышкой.

В конце своего номера девочки взялись за руки и образовали хоровод вокруг елки. И тут из-под их рук стали выныривать в середину круга мальчишки в заячьих комбинезонах с хвостиками и длинными ушами. Когда все зайцы оказались в середине, снежинки разомкнули руки и отступили назад.

Мы с Лелей знали, что Дениска находится среди зайцев, и думали, что сразу по одному виду узнаем его, но не тут-то было. Леля, не теряя времени, подобралась к тому месту, где стояла Аллочка, и, наклонившись, тихо спросила:

— А где тут Дениска? Покажи.

— Они все одинаковые, — потупив глаза, ответила девочка.

— Ты покажи мне кивком, я пойму.

— Они все одинаковые.

Мальчишки, одетые зайцами, действительно казались все одинаковыми. Но нам очень хотелось найти среди них Дениску. В десяти шагах от меня стояла знакомая девочка с нашего двора. Я пробрался к ней и спросил:

— Лариса, где тут у вас Дениска?

В это время зайцы закончили танец и побежали мимо нас. Девочка радостно показала рукой.

— Вот он, вот он!

Она держала руку вытянутой, пока ей не удалось ткнуть в комбинезон толстого розовощекого мальчишки.

— Лариса-крыса, — оттолкнув ее руку, мимоходом сказал Дениска.

Зайцы убежали. Вместе с ними убежал и Аллочкин приятель. Глядя ему вслед, Лариса обиженно проговорила:

— Он сырую лапшу ест. Ворует на кухне и ест. Он самый первый всегда ворует и ест. И вашей Алле сырую лапшу дает. Она тоже ест.

— А ты, значит, не ешь?

— Я ничего сырого не ем, никогда, — гордо ответила девочка. — Я даже сырую воду не пью. Мне мама не велит.

В раздевалке я увидел Дениску еще раз. Он сидел на большом стуле, вытянув вперед ноги, а его толстая бабушка стояла перед ним на коленях, надевала ему боты. Потом она достала из сумки женские чулки в рубчик и принялась натягивать их поверх бот.

— Что это вы делаете? — не удержался я от вопроса.

— На улице скользко, а в чулках ему будет безопасно идти. Я так всегда делаю.

Она подвязала чулки, и пошел Дениска из дверей детского сада на улицу в чулках.

Вслед за Дениской вышли и мы. Алла видела, что я разговаривал с Ларисой и с бабушкой ее приятеля, и настороженно ждала, что я скажу. Я подхватил ее, в шубе и в валенках, на руки и молча понес по людному проспекту, желая этим жестом показать, что ничего страшного я от болтливой Ларисы не узнал. Только шагов через двадцать или тридцать, когда Леля отстала попрощаться с бабушкой Дениски, я спросил:

— Ну, как тебе понравился утренник?

— Ква-ква, — ответила она.

— Видели мы наконец твоего Дениску.

— Правда, он смешной? — доверчиво заглядывая в глаза, спросила девочка.

— Ква-ква, — ответил я. — Особенно когда в одних чулках идет по городу.

— Чулки мне как раз не нравятся, — осуждающе заметила она и вдруг спохватилась: — Ой, чего ты меня несешь на руках. Опусти.

Я опустил ее на тротуар, мы подождали Лелю и пошли дальше втроем, крепко держась за руки.

Андрейка

Вскоре выяснилось, что не один Дениска занимает воображение нашей девочки. Как-то, придя в гости на Никитинскую, я застал в доме незнакомого мальчика, который тотчас встал с кресла и предложил:

— Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, — растерялся я. — Ты кто ж такой?

Но тут из другой комнаты выбежала Алла и все объяснила:

— Это Андрюша. Он хороший, — и, повернувшись к нему, представила: — Не бойся, это дядя Эй. Андрюша, садись, садись.

Она энергично затолкала его назад в кресло, положила ему на колени игрушки, которые принесла, и устремилась за новыми.

— Ах ты, маленькая хозяйка большого дома, — поймал я ее, поднял высоко в воздух и осторожно посадил на сервант. Зазвенела на полках посуда, качнулась фигурка фарфоровой балерины, выглянула из кухни баба Валя и покачала толовой.

— Не бойся, — объяснила девочка Андрюше. — Он меня всегда сюда сажает. Он и тебя может посадить. Хочешь?

— Еще чего, — сказала баба Валя, — гости должны сидеть на стульях и креслах.

Я снял Аллочку с серванта и зашел к бабе Вале на кухню.

— Что это за мальчик?

— Наш новый сосед. В первый класс ходит. Родители очень симпатичные люди. Он — врач, она — учительница. Стародубцевы с четвертого этажа поменяли квартиру, и они въехали на их жилплощадь. Мальчик, по-моему, очень хороший. Он ходит к нашей барышне, кораблики из бумаги ей делает, куколок рисует.

Новый сосед мне тоже понравился. Взгляд у него был спокойный, глубокий, чубчик-хохолок светлый и мягкий. Он его по-взрослому приглаживал назад и поглядывал с добрым снисхождением на Аллу, заваливающую его в кресле все новыми и новыми игрушками.

— Не надо, хватит, пожалуйста.

— Что ты! У меня еще есть. Сейчас еще Кнопку принесу. Дядя Эй, ты не уходи, сейчас в кукольное представление будем играть. Кнопка будет сыщиком, а заяц и Катя будут за Кнопкой бегать и кричать: «Ищи! Ищи!»

Она пересказывала мне на бегу сюжет представления, которое мы несколько дней назад разыгрывали у нас в Березовой роще. Сегодня у меня не было настроения участвовать в кукольном спектакле.

— Я пойду, Аллочка. Вы уж как-нибудь сами с Андрюшей. Андрюша пусть зайца водит, а ты Кнопку.

— Нет, что ты! Я же не умею гавкать, как ты.

— Помнится, ты говорила прошлый раз, что лучше всех гавкает Леля.

— Но Лели же нет.

Польщенный высокой оценкой, данной моему лаю, я согласился принять участие в представлении. Я только немного смущался Андрюши. Когда я слишком увлекался и начинал гавкать лучше Лели и лучше Квадрата, мальчик испуганно и, как мне казалось, чуточку осуждающе поглядывал на меня. Наверное, он был слишком взрослым для настоящей детской игры. Но я не мог этого сказать Аллочке, я видел, что Андрюша ей очень нравится.

Спустилась с четвертого этажа мама Андрюши и позвала его обедать. Я тоже стал прощаться.

— Дядя Эй, а ты что-то забыл, — сказала мне Алла.

— Перчатки? — полез я в карманы шубы.

— Нет, ты забыл меня посадить на прощание на сервант.

— Давай посажу, — двинулся я к ней.

— Не надо, — смущенно отступила в глубь комнаты шутница. — Бабушка меня не снимет. Завтра придешь, тогда еще посадишь.

— Выдумали какую игру, — пробурчала баба Валя, закуривая свою неизменную папиросу. — Я вам и завтра, и послезавтра, и всегда запрещаю подходить к серванту.

— А мы тебе запрещаем курить, баба Валя, вот, — наклонила голову внучка и выразительно подыграла глазами.

— Ага! — поддержал я Аллочку. — Бросай курить. Не порть свое здоровье.

— А, ну вас.

Она смущенно отмахнулась и спряталась на кухне в клубах папиросного дыма. Она никому не хотела признаваться, но ей было приятно, когда внучка, заботясь о ее здоровье, прятала бабушкины папиросы или говорила вот так проникновенно, что запрещает ей курить. Вся ее суровость не могла помочь в такие минуты, и на глаза навертывались слезы, которые она и прятала в клубах папиросного дыма на кухне. Аллочка об этом не догадывалась, а то бы она гораздо чаще высказывала свою заботу о большом взрослом человеке, загрубевшем снаружи, но с очень нежным сердцем в груди.

Андрюша ушел, я ушел, и остались бабушка и внучка вдвоем. Одна принялась собирать игрушки, другая, стараясь снова напустить на себя суровость, сказала:

— Черт возьми, я опять забыла передать Лелину сетку. Мы с тобой у них перетаскали все сетки. Им не с чем теперь ходить на базар.

— Черт что? — спросила Алла. — Что это такое?

— Человек с рожками и хвостом. Придуманный человек, которого на самом деле нет.

— Как баба Яга?

— Да.

— А черт какой-нибудь родственник бабе Яге или нет? Они муж и жена?

— Это уж точно, — согласилась баба Валя. — Из них вышла бы хорошая парочка. Муж и жена — одна сатана. Это прямо про них сказано.

Аллочка внимательно выслушала бабу Валю, потом прижалась к ней и сказала, глядя снизу вверх:

— Баба Валя, ты такая же, как баба Яга. Только хорошая.

Ну как тут было не закурить после столь неожиданного комплимента, сказанного задушевным, признательным голосом.

Высказав мимоходом свою любовь бабушке, Алла вернулась к проблеме мужа и жены, к проблеме отношений между двумя людьми. Ведь у нее тоже был небольшой опыт. Еще вчера она ела с Дениской сырую лапшу, а сегодня так интересно было играть с Андрюшей. Он умеет рисовать замечательных куколок, и лучше его никто не умеет делать кораблики из бумаги.

— Баба Валя, а дядя Эй и тетя Леля какая парочка?

— Хорошая парочка. А вернее, они никакая не парочка, а просто муж и жена.

— А почему они муж и жена?

— Потому что жить друг без друга не могут.

Алла задумалась, очевидно спрашивая мысленно себя, без кого она жить не может — без Дениски или без Андрюши. Однозначного ответа у нее не получалось, и она, вздохнув, спросила:

— А дядя Эй меня больше любит, чем жену свою Лелю?

— Откуда ты взяла?

— Он ее никогда на сервант не сажает, а меня сажает.

Об этом разговоре нам стало известно на следующий день, когда мы зашли, чтобы забрать с собой Аллочку на лыжную прогулку. Обычно мы катались в Березовой роще, но сегодня отправлялись совсем в другую сторону. Леле хотелось посмотреть, занесло наш дачный домик около Шиловского леса снегом или нет. И еще она хотела рассыпать в домике мяту от мышей.

— Ура! — закричала девочка и помчалась в свою комнату надевать теплые колготки. Тут баба Валя и поведала нам вполголоса о вчерашней беседе с внучкой.

— Ах, так! — шутливо обиделась Леля.

— Нет, не так, — сказал я.

И она опомниться не успела, как я ее. подхватил на руки и понес к серванту.

— Отпусти сейчас же, — крикнула мне жена. — Надорвешься. Что ты делаешь? Ты же надорвешься. Тебе нельзя поднимать такие тяжести.

Краем глаза я успел увидеть, как Аллочка выскочила из двери комнаты и, прыгая в одной штанине, восторженно наблюдала за моими действиями. Леля была очень тяжелой. Я ее поднимал, как тяжелоатлеты поднимают штангу — сначала на грудь, потом рывком посадил ее на одно плечо и уже оттуда сдвинул на сервант. В последний момент ей показалось, что она падает у меня с плеча, и Леля совсем по-девчоночьи взвизгнула. Сервант под моей женой зашатался, и раздался такой посудный звон, что баба Валя прибежала и инстинктивно ухватилась за угол, пытаясь предотвратить катастрофу. Но ничего страшного не произошло. Фигурку балерины я успел поймать, а кофейные чашки и бокалы даже не сдвинулись с места.

— Сумасшедший, сними меня отсюда, — смешно растопырив руки, попросила жена. Она боялась пошевелиться на шатком троне.

— Леля, сиди, не бойся, — крикнула Аллочка, счастливо сверкая глазами. — Я там двадцать пять раз сидела.

Эта цифра не означала у нее точное количество. Аллочка ее употребляла вместо слова «много».

— Сними меня сейчас же отсюда, — сердито потребовала Леля, но глаза выдавали радость. Она была очень довольна, что я посадил ее на сервант и тем самым доказал, что люблю ее так же сильно, как свою племянницу. Мы с Аллочкой откровенно любовались счастливой тетей Лелей. На ней был вязаный берет табачного цвета, лихо заломленный на одно ухо, свитер в красную, синюю и белую полоску и табачного цвета брюки. И от лыжных ботинок так приятно пахло сырой кожей и ваксой.

— Ну, кто-нибудь меня снимет отсюда, наконец, — сказала она, беспомощно протягивая руки вперед.

— Леля, я сейчас принесу табуретку, — ринулась Аллочка на кухню, путаясь в свободно болтающейся штанине, которую она поддерживала обеими руками.

— Я сниму, сниму, — сказал я.

— Минуточку, минуточку, подождите, — подняла вверх руку баба Валя.

Она подошла к серванту, отодвинула под ботинками Лели стекло и один за другим вынула все бокалы, чашки и фарфоровые статуэтки. Она оставила в серванте только тарелки.

— Теперь можете снимать свою тетю Лелю.

Она делала вид, что очень сердится. Но мы все видели, что бабушке наша игра нравится. Ей тоже было приятно посмотреть на счастливую тетю Лелю. Аллочка была права. Если один человек любит другого, он должен обязательно его хоть изредка сажать на сервант.

Мои решительные действия, видимо, снова вернули девочку к размышлениям об отношениях между двумя людьми. Скользя на коротеньких лыжах рядом с Лелей, она после долгого молчания вдруг спросила:

— Леля, скажи, дядя Эй тебя нашел или ты его нашла?

— Да как тебе сказать… Оба нашли. Ты вот подрастешь, и тебя кто-нибудь найдет. Или ты кого-нибудь найдешь.

— Я знаю, кого найду, — последовал уверенный ответ.

— Кого же?

— Андрюшу.

— Это новый мальчик, который к вам недавно переехал жить?

— Не к нам, а на четвертый этаж. У нас же и так тесно. Ты, что ли, забыла, как споткнулась о санки в коридоре?

— Ну, да, — согласилась Леля, — я понимаю. А чем же он хорош, этот мальчик?

— Да всем.

— Но все-таки, что тебе в нем нравится?

— Он умеет делать из бумаги кораблики.

Леля спрашивала серьезно, и Аллочка ей очень серьезно отвечала. Она сделала свой выбор и могла его обосновать.

— А как же Дениска? Ведь он умеет строить такие потрясающие рожи.

— Дениска тоже хороший, — вздохнула девочка. — Только бабушка ему надевает чулки на боты, и он ходит босиком по улице, и все смеются. Вид у него в чулках какой-то коротенький. Мне это не нравится. — Она еще раз вздохнула и повторила: — Дениска тоже хороший.

— Но Андрей тебе больше нравится?

— Да.

— А почему? Ты мне можешь объяснить подробно, почему?

— Да потому, что мы в одном доме живем.

Вдали показался наш дачный домик, засыпанный по самые окна снегом. На рябинах у ворот сохранилось несколько гроздей с ягодами, и синицы их весело трепали. А сзади, когда мы оборачивались, видели далеко на шоссе поблескивающую на солнце голубую «Волгу». Шофер такси ждал, когда мы посмотрим домик, разбросаем мяту и вернемся назад.

Голубой бант

Давно известно, что сапожник и в свободное от работы время говорит о сапогах, шофер — об автомобилях, стекольщик — о стеклах и алмазах. А я решил в свободное от работы время взять у своей племянницы интервью. Приступая к делу, я был подчеркнуто официален и вежлив, словно разговаривал с каким-нибудь премьер-министром или королевой Англии. Я сказал:

— Уважаемая Алла Владиславовна, не дадите ли вы мне интервью?

— Что это такое — интервью?

— Я тебе задам ряд вопросов, а ты мне на них ответишь. Хорошо?

— Да.

— Кем вы хотите, многоуважаемая Алла Владиславовна, стать, когда вырастете? Не хотите ли вы стать, например, врачом?

— А вы не хотите? — подстраиваясь под мой тон, спросила она и добавила: — Я хочу быть сутулой, как ты. А ты каким? Ты каким хочешь быть? Прямым или сутулым?

Дениска умел строить рожи, и с ним было удивительно вкусно есть сырую лапшу. Андрей умел делать кораблики из бумаги. А я, выходит, был прекрасно сутулым, настолько прекрасным, что моя племянница решила мне подражать в этом. Теперь я понял наконец, что во мне нашла Леля.

Интервью не состоялось, но зато Аллочка открыла мне глаза на меня самого. Наша дружба с ней, несмотря на соперников Дениску и Андрюшу, становилась все крепче. Мы нравились друг другу и по воскресеньям просто не могли не встречаться. Если я не приезжал на Никитинскую, то девочка стремилась во что бы то ни стало побывать у нас в Березовой роще. Она капризничала, хныкала, но добивалась своего.

— Аллочка, — сказала однажды баба Валя. — Ну, чего мы к ним поедем? У них денег нет. У них нечего есть.

Но угроза голода ее не испугала.

— И не надо. Мы посидим просто так, чайку попьем, поговорим, а там, что дадут на тарелочке, то и съедим.

— Да на тарелочке же ничего нет, — засмеялась баба Валя. — Ну, что с тобой делать, собирайся, если ты не можешь жить без своей тети Лели и без своего дяди.

— Ура! Мама, мы уезжаем. Баба Валя, бант возьми. Меня дядя Эй любит, когда я с бантом.

— Какой сегодня возьмем?

— Голубой, только голубой.

Наивное желание нравиться распирало девочку. Едва открыв дверь в прихожую, она крикнула мне и Леле:

— Мы бантик взяли.

— Зачем же вы его взяли

— Для вас.

Баба Валя в прихожей перед зеркалом завязала бант на макушке у внучки и, расправив сдвоенные голубые крылышки ленты, сказала.

— Катись.

Но Аллочка не покатилась, а полетела, растопырив руки.

— Мы — бабочка, — сказала она.

Так было в прошлое воскресенье и в позапрошлое… Ждали мы бабочку и в этот солнечный апрельский день. Леля приготовила луковый суп по-французски, баба Ната напекла ватрушек с изюмом. Я причесал Квадрата. Мы ждали, как всегда, нашу маленькую гостью и не знали, что в это время на Никитинской мама Рита вдруг сказала:

— Нет, возьмите другой бант. Этот всем надоел. Вот розовый. Он красивее.

— Что ты — крикнула девочка. — Дядя Эй любит голубой.

— Голубую ленту стирать надо. Она грязная.

— Чистая, чистая. Ты забыла разве: дядя Эй любит меня в голубом банте. Дай сюда.

— Это что еще за прыжки?

— Бабуля Валя, скажи ей.

— Не бабуля Валя, а слушай, что тебе говорит мама. Розовый бант красивее.

Она подняла голубой бант, чтобы Алла не дотянулась, и положила на сервант.

— Все равно возьму, все равно достану.

Девочка поволокла к серванту стул. Тогда, чтобы прекратить разговоры на эту тему, мама Рита прошла в ванную комнату и опустила ленту в таз с водой, где лежало намоченное для стирки белье.

— Что ты наделала? — ужаснулась Алла и, опустившись на пол в дверях ванной комнаты, заревела.

— Прекрати сейчас же реветь. Я сказала, розовый бант красивее, значит, должна верить. А если не прекратишь реветь, никуда не пойдешь. Имей это в виду.

— Я все равно пойду, — крикнула ей дочь, размазывая по щекам горькие слезы. — Я в форточку, как шарик, вылечу и улечу в Березовую рощу. И никогда, никогда не прилечу обратно.

— Вот спасибо, — ровным голосом поблагодарила мама Рита, — твоя мама бедная о тебе заботится, а ты собираешься ее покинуть

— Ты не бедная, ты — вредная.

— Ах, так! Раздевайся, никуда не пойдешь.

Алла поняла, что мама и правда ее теперь не пустит в Березовую рощу, и заревела во весь голос.

— Вредная, вредная!

Мама Рита подняла ее с кафельного пола за руку и, шлепнув два раза, приказала:

— Прекрати!

— А мне не больно, не больно. Вредная, вредная!

Но ей было очень больно, оттого что любимый бант лежал в тазу с водой, оттого что сорвалась поездка в Березовую рощу, и слезы лились из глаз ручьями.

— Будешь стоять в углу, пока не попросишь прощения.

— Не попрошу, не попрошу, не надейся. Никогда не попрошу.

— Значит, никогда больше не поедешь в Березовую рощу.

Баба Валя не хотела вмешиваться. Она курила, давилась дымом, сердито кашляла, но в конце концов не выдержала:

— Нет, я лучше пойду смотреть телевизор к соседям. — И так хлопнула дверью, что мама Рита вздрогнула. Но Алла не услышала стука двери. Ее отчаяние было очень велико. Взрослые часто ошибаются, думая, что у маленьких детей и горести маленькие. Они никак не хотят понять, что человек всегда человек — и в пять лет и в семьдесят и что отчаяние никогда не бывает маленьким. По телевидению показывали веселые мультфильмы, но баба Валя не могла смеяться. Она попросила разрешения позвонить по телефону и рассказала нам с Лелей, что происходит на Никитинской. Жить сразу стало неинтересно. Баба Ната сказала:

— Зря я пекла ватрушки.

Тетя Леля сказала:

— Зря я варила луковый суп по-французски. И зря натерла столько сыру для гренков.

Я ничего не сказал, я решил действовать. Мне удалось около дома поймать такси, и я попросил шофера:

— Пожалуйста, поскорее, как на пожар. Никитинская, двадцать один.

Баба Валя все еще была у соседей. Рита молча открыла мне дверь и скрылась в ванной комнате. Она меняла воду для цветов.

Я поднимался по лестнице бегом и никак не мог отдышаться.

— Чего ты стоишь? — спросила Рита, возвращаясь и ставя вазу с цветами на стол. — Садись.

— А где Алка?

— Стоит в своей комнате в углу.

Дверь в комнату была плотно притворена. Рита проследила за моим взглядом и усмехнулась. Она понимала, зачем я приехал, но продолжала делать вид, что не понимает. Потрогала цветы в вазе, заметила:

— Представляешь, такой букет, столько цветов, и всего за рубль.

— У тебя есть один самый прекрасный цветок на свете, но ты его опять зачем-то поставила в угол.

— Этот цветок с шипами.

— А ты что хотела? Чтобы он был без шипов? Роза — самый красивый цветок на свете, и именно поэтому она с шипами, с колючками. Это пора знать.

— Ты чего прибежал? Отдышаться никак не можешь, — рассердилась мама Рита. — Я воспитываю свою дочь и прошу мне не мешать. А с сердобольной бабой Валей я еще поговорю, чтобы она не вызывала «скорую помощь» по телефону.

— Я не «скорая помощь», я писатель, сочиняющий детские книжки, и как человек, имеющий некоторое отношение к эстетике, хочу тебе объяснить, что нельзя приказать розовому банту быть красивее голубого. Надо убедить человека, доказать ему эстетический идеал, а если не сумела, то пусть будет тот бант, какой она хочет. Я предлагаю урегулировать конфликт мирным путем и поехать к нам есть луковый суп.

— Вот что… Я давно собираюсь сказать вам с Лелей. Алка вам не игрушка. Вы поигрались с ней в воскресенье — и до свидания. А мне с нею жить всю неделю, всю жизнь. Мне человека из нее делать.

— Я не играюсь с Алкой, я дружу.

— Ты дружишь, ты — хороший, а маму она называет вредной. И не хочет извиниться.

— А ты и есть вредная.

— Прекрасно. Дядя докатился до уморазумения маленькой девочки. Так знайте, дорогие мои. И она пусть знает и ты знай, что я запрещаю вам встречаться до тех пор, пока она не извинится. До тех пор ни в какую Березовую рощу она не поедет.

— Ну и глупо, глупо! — разозлился я.

— Я сказала — так и будет.

— Ну, хорошо, извини меня. И за нее я тоже могу извиниться. Это я виноват в том, что мне нравится голубой бант. А она всего лишь хотела сделать мне приятное.

— Знаешь что, дорогой братец? Вот твой берет, плащ. Я сказала — так и будет.

Я посмотрел на плотно прикрытую дверь, за которой, как в камере-одиночке, томилась наказанная мамой девочка, и резко поднялся. Я не знал, слышала ли она наш разговор. Я бы хотел, чтобы слышала. Ничего не сказав больше Рите, я взял плащ и берет и, не одеваясь, вышел на лестничную клетку, удрученно сутулый.

Прямая и обратная связь

Мама Рита выполнила свою угрозу. Она устроила нам обещанную разлуку. Я загрустил и даже стал сочинять грустные стихи про Аллочку и про себя.

Живет на свете девочка,

Тонка, как хвост петрушки.

Голубенькая ленточка

На золотой макушке.

Голубенькая бабочка,

Спугнуть ее не смей.

Ее поймала бабушка

Ладошкою своей,

Ее поймал и дядя Эй.

Но мама не сумела

Поймать крылатый бант,

И бабочка слетела

С макушки на сервант

При синем банте Аллочка

Была, а стала без.

И улетела бабочка

В далекий синий лес.

Но где тот лес, неясно,

Ведь он стоит молчком.

И я теперь напрасно

Хожу везде с сачком.

Я никогда не думал, что буду так скучать. Мне было очень грустно еще и потому, что я сам решил больше не появляться на Никитинской. Сестра всунула мне в руки берет и выставила за дверь. И я после этого пойду?

— Ни за что.

— И не ходи, — сказала Леля.

И она тоже перестала бывать на Никитинской. Раза два к нам в Березовую рощу приезжала баба Валя, курила, качала головой и тяжело вздыхала.

И вдруг открылась дверь, и появилась Аллочка с голубым бантом на макушке. А следом за ней баба Валя и мама Рита. Моя сестра шла последней. Она была немножко смущена.

— Принимайте гостей. Мы приехали, потому что очень по вас соскучились, — сказала мама Рита.

Я никак не ожидал такого сюрприза. Но в следующую минуту мне уже казалось, что я всегда знал, что у меня хорошая сестра, только тугодумка. Если Леле, чтобы исправить свою ошибку, надо всего пять минут, то ей потребовался целый месяц.

Девочка с голубым бантом на макушке выбежала на середину комнаты и радостно крикнула:

— Леля! Дядя Эй, я пришла!

Квадрат подскочил к Аллочке первый. Он запрыгал вокруг нее, повизгивая

— Здравствуйте, хорошие люди! — протянул я обе руки навстречу гостье.

Не прошло и двух секунд, как она оказалась у меня на плечах, и мы образовали двухэтажного человека. Баба Ната выбежала из кухни, заволновалась:

— Ох, ох! — сказала она. — У меня сегодня обед обыкновенный. Борщ и голубцы. Аллочка, хочешь пирожок с рисом?

— Хотим, — крикнула Аллочка, — только мы — двухэтажный человек. У нас две головы, и нам нужно два пирожка.

— И четыре руки, — подхватил я. — Только вот не пойму, почему две руки обуты в ботинки.

— Это такие ботиночные перчатки. Баба Валя, посмотри, какие у нас на руках перчатки.

Баба Валя, баба Ната, тетя Леля и мама Рита улыбались, глядя на нас Наверное, это была красивая картина — два встретившихся после долгой разлуки человека, которые стали одним человеком с двумя головами и четырьмя руками.

Сели обедать. Аллочка захватила мне место около себя.

— Чур, дядя Эй сюда сядет.

Мы так долго не виделись, что не хотели расставаться и за столом. Я потянулся правой рукой, чтобы взять ложку, Алла потянулась левой рукой за хлебом. Наши мизинцы встретились и зацепились друг за друга, как два крючка. Не испытывая от этого никакого неудобства, я взял свободными пальцами ложку и начал есть. Алла тоже взяла ложку правой свободной рукой и как ни в чем не бывало начала есть борщ Но левой, через маленький мизинчик, она все время чувствовала, что я рядом. Никто бы ничего не заметил, но, когда требовалось взять солонку или хлеб, мне приходилось тащить по столу за собой руку девочки.

— Алла, — перестала есть мама Рита и строго посмотрела на дочь, — сядь как следует и отпусти дядину руку

— Я сижу как следует.

— Ты мешаешь дяде обедать.

— Она мне не мешает, она сидит как следует, — поспешил я заверить всех.

— За обедом не место играм, — сказала тетя Леля.

— Сергей, ты взрослый человек или нет? — спросила баба Валя.

Мы с Алкой переглянулись и озорно пожали плечами. Мы не могли сегодня сидеть иначе.

— Мы сидим, свой борщ едим, никому не мешаем, — сказал я.

— Мы очень вкусно едим, — подтвердила Аллочка.

Тарелка ее и в самом деле наполовину была пуста.

— Сергей, я тебя прошу вспомнить, что ты все-таки взрослый человек, — проговорила мама Рита.

— Придется вас рассадить, — сказала тетя Леля.

— Да, придется их рассадить по разным углам, — поддержала баба Валя, но добавила: — За ужином.

На какое-то время нас оставили в покое. Мы с Алкой переглянулись, как победители. Наши мизинчики крепко держали друг дружку. Чувствовать на своей руке руку девочки было необыкновенно приятно и тревожно. Это было похоже на то, как если бы цветок ромашки или гвоздики тянулся бы за каждым твоим движением.

Из-за стола нас в конце концов вытурили. Мы неловко пытались взять двумя связанными руками грушу и яблоко и опрокинули стакан с компотом на Лелю.

— Я знала, я знала, что этим кончится, — трагически сказала мама Рита.

— Ничего страшного, — поспешила остановить ее монолог моя жена. — Я вот только дядю Эя по макушке огрею. И его маленькой подружке тоже достанется по макушке.

— Леля заговорила стихами, — обрадовалась баба Валя, — надо ее почаще обливать компотом.

И все засмеялись, а мы с Алкой громче всех. Потом баба Ната принесла посудное полотенце, чтобы вытереть стол, и они вдвоем с Ритой принялись наводить порядок, а мы скрылись в моем кабинете. Алла меня туда требовательно потянула, закрыла дверь и, заговорщицки поблескивая глазами, прошептала:

— Наклонись, что я тебе скажу.

Я присел на корточки, и она зашептала мне прямо в ухо, не спуская хитрых глаз с двери.

— Гениально, — подпрыгнул я и захохотал.

Я был в самом деле удивлен тем, что она придумала.

— Тише, дядя Эй, а то они догадаются, — приложила моя племянница палец к губам.

— Нужна суровая нитка, — сказал я.

— Или веревка.

— Нет, веревка слишком заметна. Я сейчас пойду и принесу коробку с нитками.

— И я с тобой.

Мы вышли из моего кабинета и, стараясь не показывать вида, что нам что-то нужно и что у нас есть секретный план, двинулись вдоль стеллажей с книгами. На одной из полок стояла металлическая коробка с пуговицами, иголками и нитками. Она была целью нашего путешествия, но, чтобы отвести подозрения, мы сначала посмотрели новую книгу сказок.

— Сейчас включу телевизор, будем смотреть клуб кинопутешественников, — сообщила Леля.

Она подумала, что мы просто так слоняемся по комнате. Наш обманный маневр блестяще удался.

— Включай, пожалуйста, поскорее, — сказал я.

Леля склонилась над телевизором, мама Рита помогала бабе Нате на кухне мыть посуду, а баба Валя вышла на балкон покурить. Никто нам не мог помешать похитить катушку с суровыми нитками. Только Квадрат, почуяв неладное, залаял.

— Ты что, Квадратик? — удивилась Леля. — Это же Аллочка.

Пес завилял хвостом и поплелся за нами в кабинет.

— Уходи, вредный предатель, — толкнула его Аллочка.

Но Квадрат повалился виновато на спину и так преданно задрал кверху лапы, что пришлось его оставить, взять в сообщники.

Через пять минут все было подготовлено к операции Девочка выбежала из кабинета и нетерпеливо спросила:

— Баба Ната, ужинать будем скоро?

— Ты не наелась? — засуетилась бабушка. — Я тебе поджарю яичницу.

— Ничего она не хочет. Она с дядей Эем хочет сидеть рядом и шалить, — догадалась баба Валя.

— Не думай, что за ужином я позволю тебе вытворять всякие штуки, — предупредила мама Рита и посмотрела на меня. — Понял, дядя Эй?

Я смущенно улыбнулся. Ничего уже нельзя было отменить. Мы не могли отказаться от вытворения еще одной штуки. Слишком она была хорошо продумана.

Как мы и ожидали, за ужином нам отвели места в разных концах стола. Меня посадили спиной к балкону, а мою сообщницу спиной к двери в прихожую. Почти два метра стола, заставленные посудой, разделяли нас. Дотянуться друг до друга и зацепиться мизинцами мы не могли. Но нам и не нужно было. Вот в чем секрет. Незаметно для всех мы протянули под столом суровую нитку и привязали ее к своим мизинцам. Я к левой руке, а Аллочка к правой, к той, в которой держала вилку. Я снова чувствовал прикосновение руки девочки, прикосновение лепестка ромашки или гвоздики, которое передавалось мне по суровой нитке, как по телеграфу.

Мы ужинали молча, время от времени подергивая за нитку, чтобы удостовериться, что связь действует.

— Что это вы притихли? — подозрительно спросила Леля. — Не может быть, чтобы вы просто так притихли.

Алла многозначительно подергала за нитку, давая понять, что с Лелей следует быть очень осторожными. Я тоже подергал несколько раз, отвечая по нашему телеграфу, что понял. Но, видимо, последний сигнал получился нерасчетливо сильным. Вилка в руке у Аллы подпрыгнула и метнула вверх картофелину.

— Как ты ешь? — спросила сердито мама Рита и внимательно посмотрела на дочь. — Что это у тебя на руке?

На другом конце стола такому же внимательному разглядыванию подверглась моя рука.

— А у тебя что на пальце? — спросила баба Валя.

Скрываться было бесполезно. Мы с Алкой засмеялись: я смущенно, она торжествующе.

— Мы под столом телеграф провели, — объяснила девочка. — Настоящий телеграф, правда, дядя Эй? Прямой и обратной связи. Один раз подергаешь нитку — «внимание!» Два раза подергаешь — «слышу вас». Как у водолазов, да, дядя Эй?

Мама Рита молча взяла с тумбочки ножницы и обрезала нитку около самого мизинчика дочери. Но смотрела она осуждающе только на меня:

— Никак я от тебя этого не ожидала. У ребенка в руке вилка. Глаз можно выколоть. Неужели ты этого не понимаешь?

Моя сестра была права. Я сказал Алке, чтобы она привязала «телеграф» за левую руку, тогда можно было бы совершенно безопасно и незаметно подавать друг другу сигналы. Но ей показалось гораздо интереснее привязать к правой руке, чтобы можно было есть жареную картошку и тут же подавать сигналы.

Мне не следовало так неосторожно дергать. Увлекся игрой, как мальчишка. Все взрослые были совершенно справедливо недовольны мной, все приняли сторону мамы Риты.

— Тоже мне телеграфист, — покачала головой Леля.

— Это я придумала, это я — телеграфист.

Аллочка так трогательно и решительно защищала своего неудачливого сообщника, что меня очень быстро простили.

Внезапно зазвонил телефон. Залаял Квадрат. Еще в середине ужина тетя Леля заказала такси. Диспетчер сообщил, что машина уже пять минут стоит во дворе.

Баба Ната выглянула в окно и подтвердила:

— Правда, стоит.

Тетя Леля заволновалась:

— Одевайтесь скорее. Эй, дядя Эй, иди скорее задержи машину, а то она уедет без нас.

— Ладно, сейчас, — пообещал я, схватил Алку в охапку и понес к креслу, где стояли ее туфли с пуговками-вишенками. Застегивать эти пуговки входило в мою обязанность и всегда доставляло мне такую же радость, как держать за суровую нитку маленький хитрый мизинчик.

— Тебе говорят — еще громче и требовательнее закричала на меня Леля. — Что ты мешкаешь?

И тогда Алла, только наполовину успевшая влезть в свои туфли, сказала с вызовом и гордостью:

— Он без меня ни за что не пойдет.

Она была твердо уверена в моей преданности. И я действительно не пошел задерживать такси, пока моя племянница не обулась и не оделась. Зато потом мы вместе побежали вниз по лестнице сломя голову.

Ружье

Говорили мы с Аллой и о политике. Как-то я зашел за ней в детский сад. Возвращались мы домой пешком, мимо памятника Петру I. Вдруг она остановилась и спрашивает:

— Дядя Эй, почему камень лопнул?

На гранитном пьедестале под ногой бронзового Петра I, действительно, была заметна трещина.

— Понимаешь, Аллочка, во время войны, когда тебя еще и на свете не было, фашисты пришли в наш город и первым делом решили стащить на землю все бронзовые памятники

— Зачем?

— Чтобы наделать из них, в том числе и из Петра I, снарядов. А он упирался, топнул сердито ногой, когда его стаскивали с пьедестала, вот и получилась трещина.

В другой раз гуляли мы вечером по площади около больших ярких фонарей. Я рассказывал про свое детство, про то, как прибежал мальчишкой на эту площадь праздновать День Победы. В небо взлетали ракеты, было светло, как днем.

— Люблю, когда свет, — заметила Аллочка. — Тогда совсем не страшно, правда?

— Да, — согласился я. — Сейчас везде не страшно. Все люди хорошие и в темноте и на свету.

— А фашисты нет, — решительно заявила моя племянница. — С фашистами нельзя без света.

В нашей семье пять взрослых человек отвечали за воспитание Аллочки. Но был, оказывается, еще один педагог, не учтенный нами, — дядя Телевизор. Он сумел ей объяснить, что в мире существуют не только друзья, но и враги, от нападения которых нужно защищаться с оружием в руках.

— Дядя Эй, знаешь, чего я хочу? — вдруг спросила меня девочка. — Ружье.

В магазине «Буратино» было сколько угодно собак, медведей, кукол, но Алла тянула меня из отдела мягких игрушек к другому, где продавались барабаны, сабли и ружья.

— Там все для мальчиков, там нам нечего делать, — пытался я ее убедить.

— Хочу ружье, только ружье.

— Посмотри, какая симпатичная обезьянка. Девушка, сколько стоит эта обезьянка?

Алла дернула меня за руку и, когда я к ней обернулся, буркнула, глядя себе под ноги:

— Не нужна мне обезьянка. Мне никакая кукла не нужна.

Мы отошли от прилавков к окну.

— Да ты знаешь, что со мной сделает мама Рита, если я куплю тебе ружье?

— Не нужно мне ружье. И сабля не нужна. Мне ничего не нужно.

Разговаривая со мной, она смотрела себе под ноги, но одним глазом все время косила в ту сторону, где поблескивали сабли, вынутые из ножен, и висели вниз стволами ружья. Я видел, что ей очень хочется иметь мальчишескую игрушку.

— Эх, была не была. Только ты уж меня не выдавай. Скажем: шли по проспекту и сами не заметили, как у нас в руках оказалось ружье, да?

— И сабля, да? — с надеждой спросила девочка.

Через полчаса обвешанная оружием Аллочка появилась во дворе на Никитинской. Мальчишки окружили ее, послышалась пистонная пальба. Ружье стреляло довольно громко, и баба Валя покачала головой:

— Ну, попадет вам от мамы Риты.

— Ничего не попадет, — оказал я. — Ребенок хочет игрушку. Почему мы должны лишать его удовольствия? Посмотри, каким уважением прониклись к ней мальчишки. Была просто Аллочка, а стала военным человеком.

Я поговорил бы подольше с бабой Валей, но скоро должна была возвратиться с работы мама Рита, и я предпочел исчезнуть до ее появления. Все, что было дальше, я узнал на следующий день.

— Алла, посмотри, кто идет, — крикнула Лариса. Алла обернулась и увидела, что по дорожке идет мама Рита с тяжелой суммой в одной руке и чертежами, свернутыми в трубку, в другой. Она направлялась, как всегда, к лавочке около своего подъезда, чтобы посидеть немного, отдохнуть перед тем, как подниматься на третий этаж. Девочка, гремя саблей и ружьем, побежала навстречу. Они встретились около лавочки.

— Мам, чего несешь? Арбуз несешь? Мое пузо готово для арбуза.

— Алла, кто тебя учит таким словам? — устало спросила мама Рита. — И что это за вооруженный маскарад?

Дочь молча сняла ружье с плеча, зарядила и, зажмурившись, выпалила. Мама так и села на лавочку.

— Господи, — сказала она, — страсти какие. Девочка палит из ружья, как какой-нибудь сторож. Отдай сейчас же тому, у кого взяла. Андрюша, это твои ружье и сабля?

— Нет.

— А чьи же?

— Это мое. Только мое и больше ничейное.

— Разве ты у меня мальчик? Кто купил тебе эти дурацкие игрушки?

— Не скажу.

— Неужели баба Валя купила?

— Нет, не скажу.

— Дядя Эй?

— Я сказала, не скажу и не скажу.

Там, в магазине «Буратино», я брякнул просто так, к слову, «только ты уж не выдавай меня». Я не надеялся, что покупка мною ружья и сабли может остаться тайной. Но Аллочка восприняла мою просьбу всерьез.

— Ну, так кто же сделал тебе этот нелепый подарок? Назови мне, пожалуйста, имя своего благодетеля.

— Не назову. Не скажу. Я ни за что, ни за что не предам дядю Эя.

Она произнесла мое имя нечаянно и замерла, глядя на маму испуганными глазами. Та неожиданно улыбнулась и не стала больше ни о чем спрашивать. Она сделала вид, что ей так и не удалось выведать имя того, кто купил ружье и саблю.

— Ладно, разберемся потом. Помоги мне чертежи донести. Пойдем есть арбуз.

— Я могу нести сумку с арбузом, — обрадовалась Аллочка.

— Неси, что тебе дают.

Про тайну вооружения больше не было сказано ни слова. Мама Рита не хотела, чтобы дочь выглядела предательницей в своих собственных глазах. Но мне досталось как следует от нее и за ружье и за саблю.

К ружью незаметно привыкли в доме и перестали иронически называть Аллу кавалер-девицей и Жанной ДАрк. Даже Квадрат, с большой подозрительностью относящийся к палке в руках человека, постепенно перестал бояться ружья и научился его без опаски обнюхивать.

В одно из воскресений мы отправились патрулировать в парк, что начинался сразу за Березовой рощей. Аллочка с ружьем, я с саблей, Андрюша взял свой автомат-трещетку. Квадрат был нашей патрульной собакой. Мы выполняли ответственное задание, которое сами для себя придумали, охраняли птиц, следили за тем, чтобы мальчишки не разоряли гнезда и не обижали ежей и лягушек.

Мы увлеклись патрулированием и незаметно забрели в заповедную часть парка. Дикорастущие кустарники и деревья сменили культурные посадки. На кленах, березах, соснах и кедрах стали появляться деревянные таблички с надписями. Территория парка без всякой границы переходила в территорию университетского ботанического сада. Деревья расступились, и мы вышли на поляну цветов.

— Цветы! — обрадовалась Аллочка — Андрюша, цветы! Дядя Эй, цветы. Я тебе сорву два и подарю. Ты их в книжку положи и засуши.

— Подожди, куда ты, зачем? — Я едва успел ее остановить.

— Как зачем? — удивилась Алла. — Память красивая о цветках будет.

— Здесь нельзя ничего рвать. Это ботанический сад университета. Видишь, таблички кругом.

— Цветы рвать запрещается. За нарушение — штраф, десять рублей, — с сожалением прочитал Андрюша.

— А нюхать не запрещается, — сказала девочка.

— Они, кажется, ничем не пахнут, — заметил Андрюша.

И оба с одинаковым интересом присели на корточки и осторожно потянулись носами к цветам. На одного Квадрата ни белые, ни красные астры не произвели никакого впечатления. Он ткнулся с разбега в них носом и, отбежав в сторону, принялся сердито чихать.

— Квадратик, перестань, — топнула на него Аллочка. — Видишь, какие хорошие цветочки. Я сорву один…

Из кустов выскочил взлохмаченный человек с палкой. Андрюша и Аллочка бросились в разные стороны.

— Девочка! Мальчик! Вы куда? — крикнул сторож, размахивая палкой. И припустился за моей племянницей.

Мне и Квадрату ничего не оставалось, как тоже побежать за сторожем. Увидев меня, он остановился и спросил:

— Это ваши дети?

— Да, мои.

— Так, — протянул он и застегнул пуговицу на животе, которая тут же снова расстегнулась. — Так, — повторил он. — Сами пойдете в контору?

— Сам пойду, — грустно сказал я.

Сторож махнул Андрюше и Аллочке палкой и крикнул:

— Идите за нами!

Сторож был выпивши и я, не желая при детях объясняться с ним, крикнул:

— Андрюша, Аллочка, идите домой! Я догоню вас.

— Нет, идите сюда! Идите с нами, — потребовал сторож.

— Андрюша, возьми Аллочку за руку и идите домой, — не слушая его, сказал я.

Сторож на всякий случай схватил меня за локоть. Квадрат кинулся на него, но тут из-за деревьев выпрыгнула огромная овчарка. Не обращая внимания на детей, она в три прыжка оказалась около нас. Квадрат жалобно взвизгнул и укатился в кусты.

— Нельзя! — крикнул сторож. — Нельзя! — И отпустил мой локоть. Собака закрутилась на месте, громко рявкнула и предостерегающе зарычала.

Андрюша и Аллочка стояли совсем близко от нас. Они прижались друг к другу и замерли.

— Идите же домой, — с досадой попросил я. — Андрюша, ты же взрослый мальчик. Веди Аллочку домой.

— Нет! У них вещественное доказательство. Они не могут уйти.

— Аллочка, отдай астру мне и идите домой.

Она послушалась меня, осторожно приблизилась, отдала цветок. Сторож больше не настаивал на том, чтобы дети шли с нами в контору. Андрюша взял Аллочку за руку, как я его и просил, но та вдруг посмотрела, что я стою, жалкий и беспомощный, с цветком в руках, перед страшным человеком с палкой и перед его злой собакой, и вдруг, сдернув с плеча воинственно ружье, решительно шагнула ко мне:

— Я с тобой пойду.

— Ты пойдешь с Андрюшей. Он знает дорогу.

— Нет, я пойду с тобой, только с тобой.

Она покосилась на собаку и на сторожа и на всякий случай взяла ружье наперевес. Этот жест мне невольно напомнил слова, сказанные девочкой совсем недавно: «Я никогда не предам дядю Эя». Я видел, как ей страшно приближаться к сторожу, но она все-таки подошла и стала со мною рядом. Маленькая собака испугалась большой собаки и убежала. Маленький человек испугался большого человека и большой собаки, но не убегал. Аллочка взяла меня за руку, и я понял, что перед лицом опасности нас двое. Андрюша тоже не пошел один домой, и сторож повел нас в контору Ботанического сада.

Зимняя глава

На желтые листья выпал белый снег. Я надел пальто и теплую шапку, но мне было все равно холодно. В газете появилась отрицательная рецензия на мою книжку. Какая-то женщина с очень длинной фамилией утверждала, что я не понимаю жизнь и не умею разговаривать с детьми.

Мне было холодно на улице, холодно сидеть дома с тетей Лелей и бабой Натой, хоть я и закутывался в плед. Тетя Леля без конца перечитывала рецензию в газете и без конца напоминала:

— Я говорила: надо было сделать так, а не так…

А баба Ната горько вздыхала и, когда мы оставались с нею на кухне вдвоем, советовала:

— Бросил бы ты это занятие и поступил бы куда-нибудь на работу.

— Бабушка, это и есть моя работа.

— Да, я понимаю. Да только ты все пишешь, пишешь, а все без толку. Не мужское занятие, не мужское. Если бы еще не ругали за то, что ты пишешь.

И Леля и баба Ната хотели мне добра. Но они не понимали, что мне сейчас нужны совсем другие слова. Я подумал, что, может быть, на Никитинской мне их кто-нибудь скажет.

Баба Валя встретила меня грустными глазами:

— Что же теперь будет? — спросила она.

Мама Рита сказала:

— Я абсолютно согласна. Очень правильно о тебе написали.

Я знал и раньше, что она согласна. На меня повеяло таким холодом, что я сел на стул, не снимая пальто и шапки.

— Аллочки нету дома?

— Есть, печет из пластилина в своей комнате пироги, — ответила баба Валя, жалостливо оглядывая меня с ног до головы.

Аллочка услышала наш разговор и выглянула:

— Здравствуй! Зачем пришел? — радостно крикнула она.

— Уши погреть.

— Замерзли, да?

Она вскочила на стул, потеснив меня немножко в сторону, и, дотянувшись до моих ушей, пощупала их маленькими теплыми ладошками. Видимо, они у меня оказались и в самом деле очень холодными. Аллочка отняла свои руки и, заглянув в глаза, строго спросила:

— А ты почему уши у шапки не отвернул?

— Не знаю.

Она сдернула с меня шапку, развязала узел, опустила уши.

— Так будет лучше.

Потом она стащила с меня кашне, пальто и заставила сесть в кресло.

— Баба Валя, не пускай его. Я ему мальчишку на самокате из пластилина покажу.

Сбегав в свою комнату, она принесла коробку с фигурками из пластилина и поставила ко мне на колени, чтобы я не смог беспрепятственно встать и уйти.

— Удивился, да? Удивился? Мировецкий мальчишка, скажи?

— Любишь ты, Аллочка, удивлять, — заметила баба Валя.

— Все любят удивлять, — грустно возразил я. — Я вот тоже хотел удивить мир, но у меня ничего не получилось.

— Как это? — не поняла Алла. — А ты сделай что-нибудь.

— Я сделал. Написал книжку, думал, все удивятся, а никто не удивился.

— А ты сделай что-нибудь из бумаги. Вырежь ножницами и сверни. Тогда все удивятся, — посоветовала она.

Прекрасный совет. Наконец я услышал слова, которых мне так не хватало в моем горе. Я засмеялся, и сразу в комнате стало тепло.

Часа через три позвонила Леля.

— Ты что там делаешь? — послышался ее сердитый голос в трубке.

— Учусь у Аллочки удивлять людей.

— Не остри:

— Я не острю, я говорю правду.

Леле, конечно, там, в Березовой роще, трудно меня было понять.

— Не валяй дурака, слышишь? Приезжай домой. Будем смотреть твой любимый хоккей по телевизору.

Мне не хотелось выходить из теплой уютной комнаты Аллочки на холод, но мой письменный стол и моя кровать находились в Березовой роще. Я отложил с сожалением ножницы, листы прекрасной разноцветной бумаги: надо было ехать домой.

Баба Валя опять посмотрела на меня жалостливыми глазами. Мама Рита усмехнулась. Под их взглядами и усмешками я машинально привел в порядок шапку, завязал, не глядя, мотузки на макушке. Не бантиком, а как придется. И уже собрался уходить, но Аллочка требовательно потянула меня за руку.

— Дядя Эй, что я тебе скажу. Ты забыл посадить меня на сервант. Ты уже много раз забывал.

— Я посадил бы. Но баба Валя и мама не снимут тебя оттуда. Ты сама говорила.

— А ты посади и сразу сними.

— Будь по-твоему.

Это была уловка, военная хитрость. Оказавшись на уровне моей головы, Аллочка сорвала с меня шапку и крикнула:

— Все! Все! Можешь не сажать на сервант.

Я ее держал на руках, а она зубами развязывала узел, чтобы отвернуть уши. Развязала, отвернула, нахлобучила на меня, поправила как следует.

— Так пойдешь, чтобы уши не замерзли.

— Так, — согласился я. — Так. Только так.

Я испытывал к маленьким ласковым ладошкам племянницы то же чувство, что и баба Валя, когда Аллочка отбирала у нее папиросы и прятала за диваном, за шкафом или в кладовке.

— Дядя Эй, правда, дай честное слово, что не поднимешь. Дай честное, честное…

Я дал слово и шел по улице с опущенными ушами. И мне было очень тепло.

Зеленка

Еще зимой мама Рита купила коробку именинных свечей. В коробке — пятьдесят штук, хватит на всю жизнь праздновать дни рождения. Но пока требовалось всего шесть, шесть свечей в честь дня рождения шестилетней девочки. Баба Валя их воткнула в пирог, разукрашенный лепестками мармелада так, что можно было прочесть дату — 2 мая. У Аллочки не было сил отойти от кухни. Вопросы так и сыпались из нее.

— Второго мая меня маме подарили? Или мне маму подарили?

— Тебе маму подарили, — сказала баба Валя.

— Ах ты, моя Бабантопула.

— Кто, кто?

— Я люблю тебя, как Бабантопулу.

Несколько дней назад по телевидению передавали оперетту «Свадьба в Малиновке», где был Попандопуло, и наша девочка довольно удачно его переделала в Бабантопулу.

— Мое сердце радуешь ты и Леля, — крикнула она, увидев меня и Лелю в дверях. — И дядя Эй. И баба Ната. Все радуют мое сердце.

— Какая ты у нас широкая, как море-океан, — заметил я.

— Смеешься? — спросила девочка.

— Нет.

— А я в твоих глазах посмешки вижу.

Я действительно смеюсь, и баба Валя смеется, и сама именинница смеется. Мы все радуемся празднику.

— Дядя Эй, а почему раскладушка называется раскладушкой, а не складушкой? Она же складывается? Она же складушка? — и вдруг добавляет: — Запиши!

Я частенько за ней записывал неожиданные слова: «фиалофки», «повертучиться», «стоколичество» и не заметил, как моя племянница выросла из этих слов и овладела речью настолько, что стала сознательно извлекать из слов нужный ей смешной смысл: из Попандопуло — Бабантопулу, из раскладушки — складушку. И главное, я не заметил, когда она стала понимать, что именно и зачем я записываю.

— Да ты, оказывается, у нас все видишь и все замечаешь, — сказал я. — Ты, оказывается, совсем взрослая. Сколько же тебе лет?

— Шесть, только шесть. И больше нисколько.

— А помнишь, как на этот вопрос ты отвечала полгода назад?

— Как?

— Я спросил: «Сколько тебе лет, Аллочка?» А ты ответила: «Полшестого».

Аллочка засмеялась. Она теперь понимала разницу между определением времени на часах и годами, прожитыми человеком.

— Надо было сказать пять с половиной, да? Знаю, знаю. Я теперь запростяк все знаю, без придумов.

Ее уверенность в себе развеселила меня еще больше.

— А совсем недавно, — сказал я, — ты не умела как следует построить фразу. Где-то у меня записан один твой разговор с бабой Валей. Очень смешной. Ты так рассмешила бабушку, что она сказала: «Ой, умереть можно». А ты ей на это ответила: «Не прошло еще лет умереть».

— Какие вы старенькие оба, — заметила Леля. — У вас уже появились общие воспоминания.

— Да, — согласился я, — появились, — и, похлопав по лопаткам девочку, добавил: — А ну-ка, выпрямись и ходи прямо, не сутулься.

— Ничего не можем с ней поделать, — сокрушенно пожаловалась мама Рита. — Были у врача, он назначил лечебную гимнастику три раза в неделю. Но она не хочет выполнять его указания, говорит: «Хочу быть похожей на дядю Эя».

— Ты это брось, барышня. Я неподходящий для тебя пример. Девочке это не идет, — сказал я. — Мы потихоньку начнем тебя выпрямлять, чтобы ты могла потом стать моряком, химиком или балериной.

— Нет, балериной я передумала. Я хочу летчиком. Летчиком-испытателем.

— Да? — удивились мы все. — А где ты познакомилась с профессией летчика-испытателя? Где узнала об их существовании?

— В капустнике.

— В каком капустнике?

— Ну, над нашим домом летал. Баба Валя, ты же видела. Низко, низко, такой капустник. — Затем, помолчав и с трудом вспомнив слово, добавила: — Кукурузник.

— Химиком, значит, не будешь, — огорчилась мама Рита.

— Буду. После летчиком буду химиком.

Все эти разговоры происходили на кухне около пирога, который баба Валя поудобнее устраивала на блюде. Приближался час гостей. Для взрослых тетя Леля накрывала стол в большой комнате, а для маленьких все уже было готово в спальне. Оставалось только отнести туда пирог и зажечь свечи.

Тетя Леля, мама Рита и баба Валя обсуждали вопрос, где зажигать свечи: за взрослым столом или в комнате детей. А я думал совсем о другом. В Ботаническом саду Аллочка доказала, что дети умеют отвечать за свои слова. Она поступила как взрослый, самостоятельный человек. И пошутив про Попандопуло и раскладушку, она доказала свою взрослость. И я поторопился завести с ней взрослый разговор. А она была все еще маленькой. И даже фразы как следует строить не умела. «Без придумов», «посмешки», «после летчиком буду химиком» все еще изобличали в Аллочке иностранку в стране взрослых.

Звонок над дверью возвестил о приходе гостей. Появился Дениска с бабушкой. Детсадовский атаман держался скромно. Он протянул подарок — коробку с пластилином — и опустил глаза.

Следом за Дениской прибежали без родителей сестры кузнечики-близнечики Оля и Люба. Они никого и ничего не боялись, еще в прихожей начали толкаться и хихикать, а увидев чинно сидящего толстощекого мальчика, и вовсе развеселились.

Пришла Лариса, не пьющая сырую, воду. Она принесла в подарок пластмассовую куколку, для которой сама сделала пончо из ярко-голубого лоскутка. Андрюшу бабе Вале пришлось привести за руку. Он был постарше и стеснялся общества малышей.

Дети расселись за маленьким столиком на маленьких стульях вокруг пирога. Мама Рита зажгла шесть свечей, и каждому достался кусочек пирога с огоньком.

— Ну, раз, два, три! Дунули! — скомандовала она.

Все разом дунули и погасили свечи. Одна Алла сохранила зажженной. Первый раз так торжественно отмечался ее день рождения. И она не знала, что сделать, что указать, чтобы выразить восторг и признательность гостям.

— Я хочу съесть огонь, — заявила она и сделала вид, что собирается лизнуть язычок пламени.

— Не дури, — испугалась мама Рита и поскорее погасила свечу.

— А я хочу съесть стул, — в тон хозяйке сказал Дениска.

Сестры кузнечики-близнечики, перебивая друг друга, закричали:

— А я хочу съесть скворечник.

— А я хочу съесть скворечник и дерево.

Обе они сидели лицом к окну и называли то, что видели прямо перед собой за окном.

Это была игра, в которой разрешалось есть все, что придет в голову. Лариса, не пьющая сырую воду, сказала, что съест паровоз. Аллочка пообещала отгрызть угол у дома и сжевать его вместе с водосточной трубой. Сестры сказали, что вдвоем они могут съесть мост с автомобилями и трамваями. Андрюша не участвовал в этой игре. Но и он следил с интересом за дуэлью малышей и наравне с ними уплетал именинный пирог вперемежку с мостами, паровозами, телевизионными башнями и трамваями.

Мама Рита вышла из комнаты детей и сообщила:

— Там пир в полном разгаре. Ваша Лариса заявила, что отныне будет есть только крокодилов с вареньем и подводные лодки, А Дениска предпочитает троллейбусы с помидорами.

Взрослые гости сдержанно заулыбались. Перед каждым стояла рюмочка с вином. Передо мной тоже. Я взял ее в руки, и мне сразу стало скучно. Я давно убедился, что за взрослым столом люди только едят и пьют, а играть совсем не умеют. Меня гораздо больше привлекал веселый шум в соседней комнате.

— Эх, я бы тоже сейчас съел пару чернильных приборов всмятку и одну хорошо поджаренную черепичную крышу, — сказал я.

Леля поняла мое состояние.

— А ну-ка, поставь рюмку, — приказала она и объяснила гостям: — Он у нас совершенно не понимает в этом вкуса. Иди-ка лучше к детям. Баба Валя тебе туда принесет чай.

Я обрадованно поднялся. Гости опять сдержанно заулыбались. И, провожаемый их насмешливыми взглядами, я скрылся за дверью, которую плотно прикрыл за собой.

Я пришел вовремя. Дениска, Аллочка и сестры кузнечики-близнечики шумно продолжали игру, а Лариса сидела молча и вот-вот собиралась заплакать.

— Что случилось? — поспешно спросил я.

Она молча показала мне коленку, и на глазах у нее выступили слезы. Из неглубокой царапины точками и тире выступили капельки крови. Игра прекратилась, и все испуганно уставились на ногу Ларисы. Андрюша поднырнул под стол и сообщил:

— Здесь гвоздь торчит.

Этот гвоздь в ножке стола я недавно загнул кверху, но каким-то непонятным образом он провернулся вокруг своей оси и снова оказался острием вниз.

— Ничего страшного, ничего страшного, — забормотал я. — Аллочка тоже оцарапалась об этот гвоздь. Сейчас помажем йодом, и все пройдет.

Аптечка с лекарствами висела тут же на стене. Йода в ней не оказалось, но зато нашлась зеленка. Я намочил вату и, быстро помазав царапину, начал дуть на ногу, чтобы не слишком жгло. Аллочка, как гостеприимная хозяйка, присела на корточки и тоже принялась дуть на ногу Ларисы.

— Мне не больно, совсем не больно, — сказала наконец та. Посмотрела на свою ярко-зеленую коленку и огорченно закончила: — Только нога теперь испорчена.

Алла почувствовала себя виноватой: гвоздь торчал в ее столе. Она подняла свою ногу и, показав на давнюю царапину, потребовала:

— Помажь и мне.

Я сообразил, что она делает это из чувства солидарности, и, не раздумывая, разукрасил и ей коленку зеленкой.

— И мне, — подскочила Люба.

— И мне тоже, мне, — подскочила с другой стороны Оля.

Они смешно тянули ко мне коленки и были действительно похожи на кузнечиков.

— Нельзя, девочки, нельзя, — сказал я. — Это лекарство. У Ларисы царапина. Поэтому я ей помазал ногу. И у Аллочки — царапина. Хоть и старая, зажившая, а все-таки царапина. А так нельзя.

— И у меня старая царапина, вот, — показал Дениска руку, оцарапанную во время игры с кошкой. — Мне тоже можно?

— Ты хочешь, чтоб я тебе помазал?

— Да, — решительно заявил он.

— Ну, давай, — обреченно согласился я. — Если старая царапина, хоть и зажившая, то можно.

Это было моей ошибкой. Через пять минут сестры кузнечики-близнечики предъявили мне столько ссадин и царапин на ногах, на руках, на плечах, что я должен был бы их измазать в зеленку с ног до головы, если бы согласился неукоснительно следовать своему собственному правилу. Но я соглашался признавать за царапины только самые большие. Но и таких оказалось слишком много. Не успевал я помазать одну ногу, как ко мне тянулась другая. Сестры и тут смешно толкались, стараясь каждая раньше другой предъявить свои боевые шрамы.

Алла срочно разыскала у себя прошлогоднюю ссадину на локте и почти совсем свежую царапину на животе.

— В очередь! В очередь! Все становитесь в очередь! — закричала она.

Шрамы своей племянницы я мазал с особенным удовольствием.

За Аллочкой вдруг подошла Лариса. Она смущенно подставила щеку:

— Я тоже с котенком играла, и он меня поцарапал.

Я ткнул ее осторожно ватой в щеку. Мне было очень приятно, что Лариса не заплакала и благодаря веселой игре забыла про действительную боль.

За Ларисой в третий раз подошел Дениска. Он предъявил шишку на голове. Я помазал и шишку.

Я опомнился, когда обнаружил перед собой Андрюшу. Потупив глаза, он смущенно протягивал мне тыльную сторону левой руки.

— Я вырезал из коры кораблик, а нож соскользнул и вот. Мне совсем не больно, — добавил он, но руку не убирал.

— Ты тоже решил отметить старые раны? — пошутил я и почувствовал где-то внутри холодок беспокойства.

Я ему помазал руку и вдруг увидел, что Алла, Дениска и сестры кузнечики-близнечики завладели резиновой крышечкой от пузырька с зеленкой и ставят друг другу на щеках одинаковые зеленые кружочки.

— Что вы делаете? Дайте сюда!

Но было поздно. Все гости и сама хозяйка разукрасились в зеленку, как индейцы, собравшиеся выйти на тропу войны.

Я отобрал у детей крышечку и с ужасом подумал, что родители меня не поймут. Я подошел к зеркалу и посмотрел на себя их глазами. Ватка с зеленкой все еще была в моих руках, и я с досады, что затеял эту игру, ткнул ваткой свой глупый лоб. Теперь родители не могли мне сказать хотя бы того, что я раскрасил их детей, а сам остался нераскрашенным. Дети, притихшие было, когда я отобрал у них крышечку от пузырька, дружно засмеялись. В дверь заглянула празднично улыбающаяся баба Валя:

— Алла, спроси у дяди: чай ему сюда или… — И оторопело остановилась. — Что здесь происходит?

— Мы мазали только настоящие царапины, — заверила ее поспешно Аллочка. — Мы просто так не мазали. Это лекарство. Дядя Эй сказал, что только настоящие можно.

Я из глубины комнаты робко поглядывал в сторону бабы Вали. Вообще-то мне хотелось куда-нибудь спрятаться.

— Ты соображаешь, что делаешь? — тихо спросила она. — Ты соображаешь что-нибудь своей зеленой дурацкой башкой?

Родители повскакали с мест, заохали, заахали, кто-то грустно засмеялся. Потом они похватали своих детей, как будто им грозила смертельная опасность, и стали торопливо прощаться. Только сестры кузнечики-близнечики прыгали как ни в чем не бывало и не хотели идти умываться.

Захлопали двери квартиры. Минут пять или десять мы с Аллочкой сидели вдвоем за опустевшим столом. Потом к нам зашла тетя Леля.

— Я тоже ухожу, — тихо сказала она.

— Я сейчас, я только обуюсь, — виновато засуетился я.

— Нет уж, — отказалась она. — Ты иди лучше один. Но сначала взгляни на себя в зеркало, клоун.

— Я умоюсь.

— Умывайся, делай что хочешь, а я пошла.

Хлопнула дверь и за тетей Лелей. Я юркнул в ванную комнату, торопливо умылся. Но улизнуть незаметно мне не удалось.

— Знаешь, кто ты? — спросила мама Рита — Ты Юрий Никулин. Тебе надо в цирк. Ты не своим делом занимаешься.

— Вы ничего не понимаете, — попытался я защититься. — Лариса поцарапала ногу.

— Я им объясняю, объясняю, а они не верят, — крикнула Алла.

— А ты сиди и не высовывался, — сказала баба Валя.

— Буду высовываться. Я всегда буду высовываться. Я пойду провожать дядю Эя.

— Сиди и не высовывайся, я тебе сказала. Сейчас мама купать тебя будет.

— Нет, пойду, пойду.

— Пусть идет, — усталым голосом проговорила мама Рита, — клоуны тоже нуждаются в утешениях, когда их номер проваливается.

Мы вышли с Аллой из подъезда, и она сразу повернула в противоположную сторону от ворот и трамвайной остановки.

— Ты куда?

— Провожать тебя.

— Но там же забор, а мне надо на трамвайную остановку. Лелю догонять.

— Мы пойдем вокруг дома сначала, — объяснила Аллочка.

— Почему вокруг?

— Так такси делает.

Мне было не до улыбок, но я все же улыбнулся. Таксисты всегда объезжали вокруг дома, потому что перед подъездами им негде было развернуться. Аллочка выбрала эту дорогу, чтобы подольше побыть со мной. Провожать она меня могла только до ворот. На улицу выходить ей не разрешалось.

Мы завернули за угол дома. Здесь на солнышке маленькая девочка играла в мяч. Мама сидела на скамейке и вязала. Мельком посмотрев на ноги моей племянницы, она сказала, предостерегая свою дочь от слишком резких движений:

— Вот видишь, девочка прыгала и теперь у нее вот какие ноги. Зеленые.

— Это для красоты, — обиделась Алла.

Я обрадовался найденному слову. Это для красоты. Вот чего не поняли гости-родители и мама Рита, баба Валя, тетя Леля.

Мы обошли вокруг дома и остановились около ворот.

— Ну, пока? — сказал я.

— Пока, пока! — ответила девочка и крикнула мне вслед: — Привет товарищу Абажурову.

— А товарищу Выключателеву?

— И товарищу Выключателеву, и товарищу Гвоздикову, и товарищу Сервантову, Мячикову, Скамейкину.

В эту игру мы обычно играли, когда у нас было хорошее настроение. Прощаясь, придумывали людей с фамилиями, образованными от самых неожиданных предметов и слов. Мы передавали приветы и товарищу Спасибову и товарищу Пожалуйстову. И сейчас Аллочка нарочно напомнила мне эту игру, чтобы улучшить настроение.

— Хорошо, передам, — сказал я. — И товарищу Клоунову. Трамваеву тоже передам.

— И еще не забудь передать товарищу Телевизорову, Транзисторову, Вьетнамову и Америкову, — крикнула она мне, когда я был уже далеко.

Я ничего ей не ответил, только помахал рукой.

Побелка деревьев

Через неделю после дня рождения мы выехали всей семьей на дачу, чтобы провести там субботу и воскресенье. Предстояли весенние работы.

Я достал с чердака соломенную шляпу, развел краску и полез по приставной лестнице наверх красить крышу. Тетя Леля развела мел с клеем и принялась белить стволы яблонь. Мама Рита вымыла ручку лопаты (она мыла все, что ей попадалось в руки) и начала вскапывать огород под картошку. Баба Валя и баба Ната наводили порядок в доме. Мне слышно было, как они внизу подо мной двигают столы и кровати. Одна Алла осталась без работы.

— Дядя Эй, я к тебе хочу на крышу, — крикнула она.

— Нельзя, видишь, я сам здесь еле держусь.

— А на лестнице можно. На лестнице всем детям можно. Нам в детском саду говорили. Да, правда.

— Алла, отнеси мою кофту в дом, — позвала мама Рита, желая отвлечь девочку от крыши.

Она отнесла кофту и снова вернулась к лестнице.

— Дядя Эй, я тебе конфету принесла. Ореховая смесь. Хочешь Я тебе сейчас ее подам.

— Не надо, не надо. У меня все равно руки заняты.

— Это же твои любимые. Ореховая смесь, — сказала она с недоумением.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил я с улыбкой и, забавляясь ее деланным недоумением, спросил: — А ты знаешь, какая ты смесь?

— Какая?

— Нитротолуоловая.

— А что это такое?

— Взрывчатая смесь.

— Я взрываюсь, да? Я на крыше не буду взрываться.

— Вот упрямая, — громко заметила мама Рита, — ей дядя говорит, а она свое. Отойди сейчас же от лестницы, не мешай ему работать.

— Не отойду. Я, что ли, мешаю ему красить?

— Алла, — раздался из дома озабоченный голос Бабантопулы, — спроси у тети Лели, куда она дела молоток?

— Не знаю.

— Я не у тебя спрашиваю. Я тебя прошу у Лели спросить.

— Ладно, — ответила девочка с неохотой и двинулась в глубь сада. Но по мере того как она подходила к побеленным чистеньким яблоням, походка ее становилась все более стремительной и осмысленной. Сверкающие на солнце стволы деревьев, похожий на сметану раствор в ведерке ослепили ее своей белизной, и она мгновенно забыла про молоток. Испачканное в мел лицо Лели показалось девочке прекрасным.

— Ой, Леля, Леля, дай я разочек бельну, — попросила она.

Моя жена с сомнением посмотрела на Аллу и не очень уверенно протянула щетку.

— На, попробуй. Только не испачкайся. Макай осторожнее. Дай я сама тебе обмакну.

Я перестал красить крышу и смотрел сверху с любопытством, как моя племянница, двигаясь осторожно и сосредоточенно вокруг ствола груши, проводит щеткой по коре сверху вниз, словно поглаживает живое существо. Она попросила «разочек бельнуть» и ждала с замирающим сердцем, что вот-вот у нее отберут щетку. Но Леля отошла попить воды, и девочка на целую минуту осталась одна. К возвращению Лели она успела забрызгать мелом и землю, и лицо, и платье. Она обмакивала щетку в густую «сметану» по самую ручку и, торопясь сделать побольше мазков, не обращала внимания на то, что раствор течет по запястью, по локтю.

— Я побелила дерево! — вдруг раздался ее торжествующий возглас. — Мама, баба Валя, дядя Эй, я побелила дерево! Леля, я побелила дерево!

— Алка, Алка, что ты наделала, — ужаснулась Леля. — Ты не дерево, ты себя побелила.

Мама Рита сосредоточенно копала землю. Услышав последние слова моей жены, она подняла голову, воткнула лопату и направилась строевым шагом к дочери.

— Мама, посмотри, я побелила дерево!

Мама не захотела посмотреть. Она взяла дочь за руку и молча повела к рукомойнику. Но даже принудительное умывание не могло сегодня испортить человеку в коротких штанишках настроение. Девочка вкусила радость настоящей взрослой работы и чувствовала себя счастливой и гордой, как человек, который мог о себе крикнуть: «Я построил Эйфелеву башню».

Выпутавшись из полотенца и маминых рук, она побежала, громко провозглашая победу:

— Я дерево побелила! Баба Ната, дядя Эй, я дерево побелила! Я всегда теперь буду белить. Я умею.

Потом остановилась, посмотрела на меня, полулежащего на крыше с ведерком в одной руке и кистью в другой, на голубое небо, на зеленые ветви липы, вознесшиеся выше дома, и неожиданно для себя прочитала стихи, тут же при нас сочиненные…

Шумят листья,

Шумят листья зеленые,

Как будто лето настает на глазах.

Она повторила несколько раз эти три строчки и побежала вприпрыжку к Леле.

— Ты мне дашь еще бельнуть? Я теперь не испачкаюсь. Я сниму платье и буду в одних трусах белить.

— Нет, Аллочка, это серьезная работа, а не игрушка, — сказала моя жена.

— Она и хочет серьезной работы, — подал я с крыши свой голос.

— Сиди там и помалкивай, — не поднимая головы и не оборачиваясь в мою сторону, бросила жена. — Должна тебе заметить, что ты ведешь себя непедагогично.

— А потом мы удивляемся, что никто не хочет идти в маляры, — сказал я, обращаясь к пролетающим мимо воробьям и синицам, сидящим на ветвях липы.

— Тетя Леля, дай, ну дай, пожалуйста, — пользуясь моей поддержкой, потянулась девочка к щетке.

— Алла, что это еще такое?

— Алла, подойди сюда, — строго позвала мама Рита и, когда девочка приблизилась к ней, сказала: — Не мешай людям работать. Разве тебе нечего делать?

— А что мне делать?

— Иди Доиграй с обезьянкой Джуди или Кнопкой. Зачем я везла целую сетку игрушек?

— Не хочу играть.

— Ну, помогай мне вскапывать огород.

— Ладно, — обрадовалась Алла. — Это я могу. А чем я буду копать?

— Своей лопаточкой.

— Она же маленькая и гнется.

— Ну и что же?

— Нетушки, не обманешь. Это игрушечная лопатка. А игрушечными лопатками, к вашему сведению, огороды не копают. Сама ее бери. А мне отдай свою.

— Алка, — засмеялась мама Рита, — отпусти ручку.

— Отдавай, отдавай, нечего.

— Отпусти, тебе говорят. Ты еще маленькая для этой лопаты.

— Не отпущу. Отдавай, отдавай. Нечего теперь.

— Мне некогда с тобой играть, слышишь? — Мама Рита нахмурилась. — Получишь по рукам. Лопата — острый шанцевый инструмент, а не забава для маленьких девочек. Вон к бабе Вале иди и к бабе Нате. Помоги им полы домыть.

Баба Валя выжимала около крыльца тряпку. Услышав совет мамы Риты, она сердито вскинулась:

— Еще чего! Соображай, куда посылаешь ребенка. Там по углам всякая мышиная зараза за зиму накопилась. Хочешь, чтоб туляремию подхватила?

Алла не спросила, как обычно, что это такое — шанцевый инструмент и что это такое — туляремия, хотя наверняка впервые слышала оба слова. Она бесцельно двинулась по саду, открыла и закрыла калитку, подобрала с земли молоток около кухни, ударила им о первую попавшуюся доску в заборе. Доска спружинила, и молоток отскочил с такой силой, что она его едва удержала в руке.

— Алла, — позвала веселым голосом тетя Леля, — спроси у бабы Наты и бабы Вали, собираются они нас кормить обедом?

Девочка не отозвалась. Она стояла у забора и бессмысленно ударяла молотком по пружинистой доске.

— Алла, ты где?

— Она занята, — ответил я за племянницу.

— Чем? — удивилась Леля.

— Вы думаете, маленькие дети только в рассыльные годятся? «Алла, спроси то, Алла, принеси это», — передразнил я. — Побелкой хотел заняться человек — не дали. Позвали копать огород и обманули. На крышу — нельзя. И так год за годом, год за годом. А потом: ах, попрыгунья-стрекоза выросла. Только и знает, что бессмысленно молотком бить по доске ради развлечения. Доска давно гвоздями приколочена, но это никого не волнует. Пусть бьет молотком по пустому месту, лишь бы не мешала.

Произнося свою речь, я выпрямился во весь рост на крыше, хотя это было опасно, и видел, с каким удивлением меня снизу рассматривают мама Рита и моя жена. Только Алла, не обращая внимания, била методично по доске.

— Где молоток? — высунулась из двери баба Валя. — Я его давно ищу.

— У твоей внучки в руках.

Почувствовав, что все на нее смотрят, Алла с еще большей силой стала бить по доске. Молоток, отскакивая, вырывался из слабенькой руки и проносился около самой головы четырехгранным заостренным снарядом.

— Зайчик, — испуганно подбежала к ней баба Валя. — Зачем ты это делаешь? Ты так нечаянно можешь убить себя.

— А я, может, хочу умереть. Убей меня.

— Ну-ка, дай сюда молоток. И не смей его больше никогда брать в руки. И уматывай в холодок от забора, пока я тебе уши не надрала за твои глупые слова.

Баба Валя пошла в дом, девочка двинулась за ней.

— Надери мне уши.

— Ты что, того? — спросил я с крыши.

— Не знаю, того или не того. Я еще не понимаю этого.

И она стала ходить за бабой Валей и клянчить:

— Надери мне уши.

— И надеру, дождешься.

— Надери, пожалуйста, мне уши.

— Все ты, все ты, — сказала мне жена. — Видишь, какое она себе премиленькое развлечение нашла.

— Вижу. Было бы гораздо лучше, если бы ты поделилась с маленькой девочкой своим развлечением. Сама и коленки и даже затылок испачкала в мел, а ребенку, видите ли, нельзя.

— Это не развлечение, а серьезная работа.

— Вот и пусть бы работала… Все! Хватит с меня. В знак протеста против неправильного воспитания я отказываюсь красить вторую половину крыши. Пусть остается непокрашенная.

Произнося свою вторую речь с крыши, я так размахался руками, что кисть вырвалась у меня и плюхнулась на землю. На асфальтовой дорожке около крыльца рядом с откатившейся кистью отпечатался большой зеленый восклицательный знак. «И очень хорошо», — подумал я.

Глиммингенскии замок

После истории с зеленкой и с побелкой деревьев в нашей семье все в один голос заговорили о том, что я плохо влияю на Аллочку, и решили усилить свое хорошее влияние. Ладя договорилась с мамой Ритой и бабой Валей, что будет два раза в неделю приходить и беседовать с девочкой на разные темы.

В пятницу вечером она позвонила на Никитинскую и спросила по телефону у бабы Вали:

— Ну, как дела?

— Плохо. Сказала, что не хочет больше ходить в детский сад. Ей там, видите ли, неинтересно. Хлеб назвала гадостью. Совсем отбилась от рук. Это все дядя ее великолепный виноват.

— Ничего, — пообещала моя жена. — В воскресенье я приду, поговорю с ней. Она девочка умная, все поймет.

В воскресенье утром Леля купила в промтоварном магазине детские колготки, около магазина купила леденцового петуха на палочке и поехала на Никитинскую разговаривать с девочкой о том, что такое хлеб и почему надо ходить в детский сад.

Алла играла во дворе. Увидев Лелю, она бросила ведерко и лопату в песок и побежала, растопырив руки, навстречу к тете.

— Здравствуй, ты пришла, а я замок строю.

— Здравствуй, здравствуй, барышня-крестьянка. Ну-ка пойдем, я хочу с тобой поговорить.

Она поймала девочку за плечо и повела к подъезду, но около самой двери Алла вывернулась.

— Я еще не пойду. Я погуляю.

И побежала к лопатке и ведерку.

— Подожди, Алла!

— Я занята, — крикнула девочка не оборачиваясь. — Я замок строю.

Леля постояла минутку у подъезда одна и двинулась к ящику с песком.

— Что значит занята? — хмуро спросила она.

— Я занята, понимаешь? Я строю Глиммингенский замок.

О существовании этого замка она узнала из книжки шведской сказочницы Сельмы Лагерлеф «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями». В замке, брошенном людьми, жили звери и птицы. На башне было гнездо аиста Эрменриха, в очаге устроила себе постель кошка, под сводами обитали мудрые совы.

— Бросай сейчас же и идем домой, — сказала тетя Леля. — Я тебе новые колготки принесла. Надо их примерить.

— Я не хочу, Лель. Мне не нужны колготки. Я строю Глиммингенский замок, — попыталась еще раз объяснить Аллочка. — Я как раз строю башню Эрменриха.

— И без разговоров. Когда взрослые говорят — надо слушаться. И вообще, бабушка на тебя жалуется, что ты разболталась за последнее время. Ишь какая — колготки ей не нужны. Я не так часто прихожу, чтобы ты меня так встречала.

Она отняла у девочки лопатку и ведерко, отряхнула ей руки и платье и, больно взяв за плечо, увела от ящика с песком, от наполовину выстроенных башен Глиммингенского замка.

Взрослые люди очень часто не замечают, как эгоистична их любовь. Сами они не любят, когда их отрывают от дела, даже пустякового. Разве стоят того самые лучшие колготки, чтобы из-за них прекращать строительство замка? Алла подчинилась с большой неохотой и обидой.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Поэтому не дуйся напрасно. Вот держи золотого петушка.

Леденец на палочке не улучшил настроение, но, машинально его лизнув раз, другой, девочка вздохнула и решила покориться судьбе и, так уж и быть, примерить ставшие за одну минуту ненавистными колготки.

Баба Валя очень обрадовалась подарку.

— Я давно хотела купить ей такие, но все не было подходящего размера.

Колготки пришлись впору. Алла терпеливо подождала, когда Леля и бабушка ощупают ее со всех сторон, и только после того, как они вдоволь насладились зрелищем новых колготок, спросила:

— Баба Валя, я еще погуляю немножко? Можно?

Ей хотелось поскорее вернуться к строительству Глиммингенского замка, к наполовину возведенной башне Эрменриха, но Леле хотелось поскорее начать ее перевоспитывать.

— Подожди, голубушка, — вместо бабы Вали ответила она. — Прежде ты мне ответишь на несколько вопросов. Я узнала про тебя ужасную вещь.

— Какую вещь? — испугалась Алла.

— Баба Валя мне позавчера сказала по телефону, что ты хлеб назвала гадостью. Я просто не поверила. Ты, наверное, ошиблась?

— Не ошиблась, — с неожиданным вызовом ответила девочка.

— Что такое? Почему ты мне так отвечаешь?

— Она совсем у нас разучилась уважать старших, — грустно покачала головой баба Валя. — С тетей Лелей так разговаривать! И нечего слезы лить. Москва слезам не верит.

— И пусть не верит. И не надо.

Тетя Леля сидела в кресле. Баба Валя стояла у двери на кухню. Алла — у окна. И в тот момент, когда Леля спросила у нее про хлеб, она увидела, как подошли мальчишки с соседнего двора к ящику с песком и разрушили Глиммингенский замок, все его башни, заградительный ров и мосты.

— Я не понимаю только одного, — возмутилась Леля. — Как ты смеешь так говорить о хлебе. И еще плачешь. Ты знаешь, какое это богатство — хлеб, когда он есть, и какое это бедствие, когда его нет? Люди умирают, если у них нет хлеба. Так было в войну в блокадном Ленинграде.

— А я не умру! Ни за что не умру! — крикнула с отчаянием Алла, видя, как мальчишки разравнивают песок на том месте, где совсем еще недавно, минуту назад, был замок. — Я могу совсем не есть хлеба, к вашему сведению. Я бы его никогда не ела. Это меня баба Валя заставляет.

Она отвернулась от окна. На месте ее замка мальчишки рыли в песке яму.

— Пойди умойся и вытри слезы, а потом будем разговаривать, — приказала тетя Леля тоном победительницы. — Неприятно на тебя смотреть. Меня только одно утешает: раз плачешь — значит, понимаешь свою ошибку.

Баба Валя повела Аллочку умываться, а тетя Леля, довольная собой, откинулась на спинку кресла и посмотрела на часы. У нее оставалось еще немного времени, чтобы затронуть другую тему. В три часа она договорилась встретиться с портнихой, а сейчас было только два. Моя жена была убеждена в том, что с детьми нужно регулярно проводить нравоучительные беседы.

Алла вернулась из ванной умытая, причесанная и успокоенная.

— Ну, вот, теперь ты похожа на хорошую девочку, — удовлетворенно заметила Леля. — Кстати, хорошая девочка Алла, это правда, что ты не хочешь ходить в детский сад?

— Не хочу.

— Почему?

— Там спать надо.

— Если надо, значит, надо. Ты уже взрослая и должна понимать, что у каждого человека есть свои обязанности. Если тетя, например, откажется вести троллейбус, тебе придется идти пешком.

— Ну и пусть.

— А другая тетя откажется выпекать хлеб. Что ты будешь есть?

— Ничего. Петуха твоего.

— Заладила «ну и пусть», «ничего», — рассердилась Леля. — А если третья тетя на сахарном заводе скажет: «Ну и пусть» и не пойдет на работу? Не будет не только хлеба, но и конфет.

— Ну и пусть.

— Ах, так! Дай сюда петуха.

Леля протянула руку, Алла в последний раз лизнула леденцовое крылышко и отдала петуха.

— Пожалуйста, большое пожалуйста, — вспомнила она свое детское слово.

— Хорошо, очень хорошо. Теперь снимай ботинки, потому что четвертая тетя не пошла на фабрику и у тебя нет ботинок.

— Вот ваши ботинки. Не нужны они мне, — сказала девочка. — Я могу ходить босиком.

Ботинки полетели под кресло.

— Ну и упрямая ты, — удивилась Леля. — Но если ты так упорствуешь, то тебе придется снять и платье, и колготки. Ничего этого нет, потому что никто не пошел на работу и некому было делать для тебя одежду.

Леля не успела договорить свою фразу, как платье полетело к ней на колени, а колготки оказались на полу. Баба Валя заволновалась. Пол был холодный, а внучка стояла босиком, в одной маечке и трусиках.

— Алка, — сказала баба Валя встревоженно, — нельзя быть такой упрямой девочкой. Тебе тетя Леля говорит, а ты слушай и мотай на ус. И делай выводы.

— А где у меня ус? — крикнула девочка. — Где? У меня нет никаких усов, к вашему сведению.

— Она уже сделала выводы, сделала, — поспешила сказать тетя Леля. — Она понимает, что в одних трусах и маечке не пойдешь гулять на улицу.

— Пойду, не испугаюсь, к вашему сведению.

— Иди, иди, а мы посмотрим, как тебя все люди засмеют.

— И пойду.

И она действительно двинулась в коридор. Желая ее остановить, Леля сказала:

— Но в таком случае тебе придется снять трусы и майку. Их тети не стали бы делать, если бы знали, что ты откажешься ходить в детский сад, откажешься выполнять свои обязанности перед обществом.

На пол у самой двери полетели трусы и майка. Щелкнул английский замок, по полу от двери в коридор пролетел через всю комнату ветерок и захлопнул форточку и балконную дверь.

— В самом деле пошла, — растерянно проговорила Леля.

— Пошла, пошла, — передразнила ее баба Валя. — Педагоги чертовы, только и способны ребенка пугать и простуживать.

Она ринулась следом за внучкой, догнала ее уже на лестничной площадке второго этажа.

— Простудишься, балда! Вот балда.

Она схватила ее бережно в охапку, пронесла мимо Лели в спальню и там старательно закутала с ног до головы в пушистое одеяло.

— Не плачь, не плачь, моя хорошая. Леля пошутила.

— Нет, не пошутила. Она хотела голой меня выгнать на улицу. Она сказала: «Иди, иди».

— Ну, успокойся, успокойся.

— Она хотела голой меня выгнать на улицу.

Аллочка плакала навзрыд.

Урок не удался. Моя жена говорила правильные слова, но девочка их просто не слышала. Это были красивые речи человека, который только что разрушил, пусть и не своими руками, Глиммингенский замок.

Леля ушла из дома на Никитинской с тяжелым чувством утраты.

Дух противоречия

Взрослые любят говорить, что жизнь полосатая, как зебра: полоса белая, полоса черная. После того как Леля разрушила замок, жизнь Аллочки вступила в черную полосу.

В понедельник мама Рита дольше обычного задержалась на работе. Девочка до самой темноты просидела у окна, прислушиваясь к позвякиванию трамвая на соседней улице и к шагам на лестнице. Еще до того как мама Рита вставила ключ в замочную скважину, Алла была в коридоре. Дверь отворилась, мама Рита шагнула вперед, сгибаясь под тяжестью сумки с картошкой, и вдруг услышала замечание дочери:

— Явилась — не запылилась.

— Как ты встречаешь маму, — ужаснулась баба Валя.

— Как встречаю — так встречаю, — независимо ответила девочка.

Ей казалось, что она сказала очень красивое приветствие, складное: «Явилась — не запылилась». Но мама Рита выпрямилась и скучно проговорила:

— Марш в угол.

На другой день в присутствии гостей, которые ее называли Алонькой, Аллочкой, баба Валя попросила:

— Алка, подай мне ножницы.

И внучка ей вдруг ответила:

— Валька, бабка, не подам тебе ножницы.

Все пришли в ужас, а баба Валя обиделась, закрылась в кухне и не вышла оттуда, пока не выкурила подряд три папиросы.

Надо было что-то делать, что-то придумать, помочь девочке поскорее выбраться из черной полосы в белую. Я отправлся на Никитинскую. Алла встретила меня радостно, но глаза были печальные и плечи сутулые больше обычного.

— Ну, как дела? — бодро спросил я.

— Плохо.

Ответила и вздохнула.

— А что случилось?

— Вредничаю.

— И не можешь никак остановиться, да? Зачем ты вредничаешь?

Пожала плечами:

— Не знаю. Баба Валя говорит — «дух противоречия».

— Правильно, — осенило меня, — все дело в том, что в тебе живет Дух Противоречия, в то время, когда он должен жить в старой керосиновой лампе или в бутылке. Неси скорее бутылку.

— Зачем? — удивилась Аллочка. — Дядя Эй, зачем?

— Сейчас увидишь. Мы запрячем твой Дух Противоречия в бутылку и закроем пробкой. Ты же знаешь, что джины и духи живут в бутылках. Помнишь, мы в сказке читали?

Алла кивнула. Она помнила. Но то в сказке. Девочка с недоверием и страхом следила за тем, как баба Валя моет бутылку из-под апельсинового сока и как я подбираю к этой бутылке хорошую пробку.

— Неправда, дядя Эй, не запрячешь, — сказала моя племянница, но в голосе прозвучало сомнение.

— Говори сюда, — подставил я бутылку.

— Чего говорить? О чем?

— Что тебе подсказывает Дух Противоречия, то и говори.

Она склонилась над горлышком и, конфузясь и в то же время немножко побаиваясь того, что должно произойти, быстро повторила несколько раз:

— Вредничаю, вредничаю, вредничаю!

И тут я ловко, так что ни одно «вредничаю» не успело вылететь назад из бутылки, заткнул горлышко пробкой. От дыхания стенки бутылки запотели и стали матовыми.

— Видишь, Дух Противоречия там, — радостно показал я бутылку. — Теперь мы спрячем его в кладовку, и ты будешь всегда хорошей девочкой.

Алла с опаской подержала в руках бутылку. Никаких сомнений не оставалось — Дух Противоречия пойман и сидит на стенках бутылки, накрепко запечатанный пробкой.

Алла притихла, забралась с ногами в кресло и просидела в нем, вежливая, послушная, пока я не ушел.

Но, видимо, я плохо закрыл пробку. К вечеру Дух Противоречия снова оказался на свободе. Мама Рита не разрешила взять балерину с серванта, но руки сами так и тянулись к фарфоровой статуэтке.

— Куда ты полезла, — сказала мама Рита, — отнеси стул на место и не смей никогда брать балерину.

— А я хочу, — заявила дочь.

И, несмотря на запрещение, еще ближе пододвинула стул, взобралась на него и сняла балерину с серванта.

— Придется мне тебя наказать, — вздохнула мама Рита. — Ты становишься просто катастрофически непослушной. Стань в угол.

Стоять в углу без дела было обидно и скучно. Алла подцепила ногтем краешек обоев и стала его потихоньку тянуть на себя.

— Алла, не испытывай наше терпение, — сказала баба Валя, — оставь в покое стену.

— Не оставлю.

— А вот мы сейчас посмотрим — оставишь или нет.

Баба Валя легонько стукнула ее по руке. Но в ответ услышала еще более ожесточенное:

— Хоть убей — не перестану, — и, рванув со всей силой, Алла отодрала от стены большой кусок обоев.

Подошла мама Рита.

— Что она делает, бессовестная. Прекрати сейчас же!

Алла заплакала, но снова потянулась к стене. Мама Рита шлепнула ее и повторила:

— Прекрати!

Девочка заплакала еще сильнее, но руки ее, как бы помимо воли, ухватили неровный край обоев.

— Прекратишь же ты, наконец!

Мама схватила дочь за плечи и потянула к себе. Алла не сопротивлялась, но край обоев не выпустила из рук. Большой кусок оторвался от стены и рухнул на пол. Угол был безнадежно испорчен.

— Что же это такое она со мной делает? — растерялась мама Рита и заплакала. — Будешь стоять, вредная девчонка, посередине комнаты, пока не осознаешь свой поступок. И в кого ты только такая уродилась?

«В меня, — грустно подумала баба Валя, — вся в меня». Она вспомнила, как ее в таком же возрасте отец лупил в коридоре около вешалки ремнем, а она, не обращая внимания на боль, упрямо резала ножницами мех отцовской шубы. Чем сильнее он ее стегал, тем ожесточеннее она кромсала шубу. Так и не уступила. «Нет, определенно она в меня», — еще раз подумала баба Валя и тяжело вздохнула. Характер девочки не предвещал ни ей, ни маме Рите спокойной жизни.

Пояс

— Да что же это такое делают с девочкой? — сказала баба Ната. — Я пятерых детей воспитала и трех внуков вынянчила и никогда у меня ничего подобного не было. Разве так можно?

Ее сухонькая фигурка выражала непонимание, губы были поджаты. Она осуждающе покачала головой и мелкими шажками прошла за ширму. Минут через десять она появилась оттуда в своем выходном платье с перламутровыми пуговицами и с чемоданчиком в руке.

— Ольга, я поеду на Никитинскую.

— Зачем это? — удивилась моя жена.

— Поживу там, Валентине помогу по хозяйству. За Аллочкой присмотрю, — виновато ответила бабушка.

— Всегда вы не вовремя придумываете, — рассердилась Ольга. — Вы же знаете, что эта неделя у меня трудная. Я не могу заниматься завтраками и обедами.

— Не держи меня, Ольга, пожалуйста, — попросила бабушка.

— Конечно, Бабулия, поезжай, — сказал я.

Ольга промолчала, и баба Ната, воспользовавшись паузой, юркнула в коридор.

Я не знаю, о чем думала моя жена в этот момент, а я вспоминал о том, как бабушка писала мне письма в Москву. Ей было восемьдесят два года, когда я учился на первом курсе. Во время каникул бабушка отвела меня в сторону и, конфузясь, попросила купить ей букварь. Меньше чем через полгода она научилась различать буквы, и я стал регулярно получать письма, начертанные огромными печатными каракулями, с чудовищными ошибками. Но для меня не было ничего дороже этих писем. В восемьдесят два года она выучилась грамоте, чтобы переписываться с внуком, подавать ему советы и узнавать без посторонней помощи, как он живет один в большом городе. Сейчас ей было девяносто лет, и она, озабоченно помахивая маленьким чемоданчиком, помчалась выправлять жизнь правнучки.

Ольга сидела и сердилась на бабушку, а я думал об удивительной связи между людьми старыми и молодыми, маленькими и большими, и мне все сильнее и сильнее хотелось написать об этом книгу. Но я не знал, будет ли у меня когда-нибудь для этого возможность.

Бабушка вернулась домой так же неожиданно, как и ушла. Вид у нее был странно виноватый, выходное платье с перламутровыми белыми пуговицами потеряло свою элегантность и строгость, потому что было вместо широкого пояса с шестью золочеными дырочками было подпоясано тесемкой.

— Бабушк, а где же твой пояс? — удивился я.

Она засуетилась, ответила неохотно:

— Куда-то задевался. Аллочка, наверное, спрятала.

— Что это вы так быстро вернулись? — подозрительно спросила Ольга.

— Я вспомнила, что мне должны принести пенсию, — сказала бабушка и перевела разговор на другое: — По дороге я зашла на базар, купила цветной капусты. Пожарить на ужин?

Мы не стали ее больше ни о чем расспрашивать.

— Завтра сходим, узнаем, что там произошло, — шепнула мне жена.

Мы договорились встретиться после работы у кинотеатра, чтобы вместе навестить нашу непокорную девочку. Но в полдень вдруг раздался телефонный звонок, и Ольга грустным голосом сказала:

— Я не пойду.

— Почему?

— Боюсь, увидит меня и испугается. И как я, умная женщина, допустила такую глупость — стала раздевать девочку, чтобы доказать ей, что каждый должен честно относиться к своим обязанностям? Ведь для ребенка достаточно того, что он видит, честно или нечестно относятся к своим обязанностям его родители. Лучшего примера не придумаешь. Так ведь?

— Так, но почему ты не хочешь идти? Она уже давно забыла.

— Нет, нет, — сокрушенно ответила Ольга. — Ты не понимаешь. Тут есть одна тонкость. Она была убеждена, что я хотела ее голой выгнать на улицу. Ты зайди ко мне на работу перед тем, как пойдешь на Никитинскую. Я купила ей вязаную шапочку с двумя помпонами. Передашь и посмотришь, как она примет. Если обрадуется, тогда позвонишь, и я подъеду. Вызову такси и через пять минут буду.

— Послушай, что ты выдумываешь, — разозлился я. — У детей каждый день новое событие. Она давно забыла.

— Пойми же ты, я не хочу ее потерять, — сказала с досадой жена. — Я не хочу закреплять неприязнь, которая сейчас есть в ней ко мне. Если тебе трудно заехать за шапочкой, так и скажи.

Мне было нетрудно. Я, можно сказать, с удовольствием заехал за шапочкой и потом всю дорогу злорадно думал в такт дребезжащему трамваю о том, как осмотрительны становятся взрослые, когда выясняется, что они могут потерять любовь и уважение маленького человека. Шапочку купила и будет сидеть у телефона в ожидании того, как Алла примет подарок через посла.

Но вручить сверток мне не пришлось.

— Никаких подарков! Никаких шапочек, — громко сказала баба Валя.

Алла, увидев меня, обрадовалась, но суровые бабушкины слова помешали ей, как обычно, подбежать и повиснуть на мне. Она издалека поздоровалась со мной и спряталась в своей комнате.

— Что еще стряслось? — скучно поинтересовался я.

— Пусть она тебе сама расскажет, бессовестная. Маму свою обидела так, что та расстроенная на работу пошла.

— Сказала что-нибудь нехорошее?

— Плюнула. Она у нас теперь плюется, как верблюд. Она дождется, что я поднимусь и уеду в Астрахань жить к Иринке и тете Броне.

— Не надо, баба Валя, не сердись. Со всяким может случиться, — начал я ее успокаивать.

— Да? — иронически спросила она. — Ты бы посмотрел, как она вчера с бабой Натой поступила, тогда по-другому заговорил бы. Что-то ей не понравилось, и она заявила бабе Нате: «Уходи!» Та, конечно, обиделась. «Хорошо, я уйду», — и пошла к двери. Тогда эта маленькая тиранка забежала, загородила дорогу и заявляет: «Я говорю, в ту комнату уходи, к куклам».

— Правильно, — обрадовался я. — Она ее не прогоняла, а приглашала играть в другую комнату.

— Да? — опять спросила баба Валя. — Если ты ничего не понимаешь, то я не виновата. Защитник нашелся.

Я смущенно замолчал, заглянул в комнату, где спряталась моя племянница. Глазенки у нее забегали, когда она встретилась с моими глазами, плечи сжались.

— Аллочка, зачем же ты так обижаешь хороших людей?

Я подошел, выпрямил ей плечи и тут увидел на гвозде почти под самым потолком пояс бабы Наты с шестью золочеными дырочками.

— Нашелся? — обрадовался я. — Зачем вы его повесили так высоко?

— Он висит здесь, чтобы она знала, — объяснила баба Валя, входя к нам. — Она вчера довела всех до того, что баба Ната сняла пояс, протянула мне и попросила выпороть твою прекрасную подружку.

— Я его все равно спрячу, — мрачно пообещала девочка — Все уйдут, а я возьму и спрячу.

Пояс был повешен над кроватью Аллы с таким расчетом, чтобы она его видела, а достать не могла.

— Значит, первое, что радует ей глаза, когда она просыпается, это орудие порки? — спросил я.

— Да, — жестко ответила баба Валя. — Пусть помнит. Нас тоже учили ремнем.

Я ушел в плохом настроении. Дома в Березовой роще минут пять я не отвечал на вопросы Ольги и бабы Наты. Я накапливал в себе побольше злости и, когда молчать больше было нельзя, спросил, словно выстрелил из пистолета:

— А что же ты нам не все сказала про свой пояс?

— Как не все? — тихо сказала баба Ната, и половник в ее руке дрогнул.

— А так… Оказывается, твой пояс вовсе не потерялся. Ты сама сняла его… Ты же сама предложила выпороть Аллочку своим ремнем… Что ты так на меня смотришь?

Бабушка смешалась, задвигала взволнованно морщинистыми щеками.

— Кто тебе сказал? Валентина?

— Да. Кто же еще?

— А что же она тебе не сказала, что она попросила его у меня. Она сказала: «А ну-ка, баба Ната, дай твой пояс, сейчас мы выпорем ее».

— И вы, конечно, дали? — сказала осуждающе Ольга и отодвинула от себя тарелку с борщом.

— Дала, — виновато заморгала бабушка.

— Теперь твой пояс висит у них на ковре, как устрашение, — мрачно сообщил я. — Как Дамоклов меч над головой ребенка.

— Она же его спрятала.

— Нашли и повесили.

— Да зачем же они это сделали?

Баба Ната ужасно огорчилась.

— Вот, — сказала Ольга. — После этого она будет вас любить. Ждите.

Мы поели первое, а второго не дождались. Стукнула внезапно дверь в коридоре, Ольга пошла посмотреть, что там такое, и увидела на лестнице удаляющуюся бабушку.

— Наталья Елисеевна, вы куда?

— За поясом.

— Подождите. Узнайте там, отдали ей шапочку с помпонами? И что она сказала.

Баба Ната ничего не ответила и не обернулась. Она очень спешила. А в это время на Никитинской назревало новое событие.

Алла подтащила к своей кровати стул, взгромоздила его прямо на одеяло, подперла с двух сторон подушками и полезла за поясом. Грохот падающего стула и звонок раздались одновременно. Мама Рита побежала открывать дверь, а баба Валя ринулась в спальню. Пронзительный крик и затем плач всколыхнули сонную тишину в квартире. Мама Рита открыла бабушке дверь и тоже кинулась в спальню.

— А мне не больно, не больно, — повторяла девочка, не выпуская пояса бабы Наты из рук.

— Где ушиблась, где? — подхватила ее испуганно с пола мама Рита. Она торопливо ощупывала дочь и старалась заглянуть ей в глаза.

— Уйди, мне не больно, не больно. Уйди, ты мне делаешь больно.

— Здесь больно, да?

— Аллочка, зачем же ты упала? — склонилась баба Ната. — Дай мне мой пояс.

— Не отдам, я его выброшу в окно. Уйдите от меня все, мне не больно, не больно!

Но от каждого прикосновения ласковых маминых рук к локтю и ноге девочка вскрикивала и начинала плакать с новой силой.

Спала она в эту ночь плохо. Под утро, сажая ее на горшок, баба Валя погладила внучку по голове и спросила:

— Что же ты не спишь? Рука болит?

Алла никак не отозвалась на ласку и, посидев на горшке, вдруг печальным взрослым голосом сказала:

— Боже мой, что же мне делать? Куда уехать?

Бабантопула

Баба Ната забрала свой пояс с шестью золочеными дырочками, злополучное падение со стула и с кровати забылось, коленка и локоть зажили. Тетя Леля наконец вручила свой подарок — вязаную шапочку с двумя большими помпонами. Алла ходила в Лелиной шапочке, ела с удовольствием испеченные бабой Натой ватрушки, но все заметили, что к Леле и бабе Нате девочка стала относиться немного иначе, чем раньше. Чужие люди не обратили бы внимания, но мы все сразу почувствовали, что она нарочно глупеет в их присутствии.

— Аллочка, как твои дела в детском садике? — спросила баба Ната.

— Не знаю, — пожала она плечами, — спроси у мамы или у бабы Вали.

— Я у тебя спрашиваю.

— А я не знаю, я ничего не знаю. Я еще маленькая.

И пошла из кухни.

Баба Валя поймала ее за руку и остановила:

— Куда ты идешь? Видишь, с тобой бабушка разговаривает, а ты ей подставляешь спину.

— А если я правда не знаю.

— Что не знаешь?

— Что отвечать, не знаю.

— Аллочка, а почему ты у меня раньше спрашивала, как мое здоровье, а теперь не спрашиваешь? — все так же дружелюбно и чуточку заискивающе сказала баба Ната.

— Спроси у нее про здоровье, — шепнула мама Рита дочери.

— А чего? Про чего? Про чего спросить? Я не знаю, — опять пожала плечами девочка.

Это было упрямство дипломатическое, безнаказанное, и нам всем оставалось только вздыхать и ждать, когда Алла снова станет относиться к бабе Нате с детской непосредственностью. Но Леля ждать не хотела.

— Подойди-ка сюда, маленький хитрец-огурец, — сказала она.

— Что такое хитрец? Я не понимаю.

— Все ты понимаешь. Бабушка интересуется новостями. Какие новости у вас в детском саду?

— Никаких.

— Целую неделю не была и — никаких.

— Да… Только в другом ящике раздеваюсь.

— А говоришь, нет новостей.

— Разве это новость? Для кого новость, а для кого — нет.

— Для кого же новость? — с легкой иронией спросила Леля.

— Для тебя новость, а для меня — нет, — ответила Алла.

— Вот ты как со мной разговариваешь, — огорчилась моя жена. — Я к тебе всей душой, а ты за каждым словом пожимаешь плечами.

— Они сами пожимаются. Я виновата, что ли?

— Ну, ладно, я не обижаюсь. Я умею не обижаться. Давай с завтрашнего дня начнем жить по-другому. Я возьму билеты в ТЮЗ, пойдем смотреть «Конька-горбунка». Пойдем?

— Я не понимаю, — сказала девочка и с подчеркнутой наивностью посмотрела в глаза Леле.

— Чего ты не понимаешь? — рассердилась баба Валя. — Тебе задают прямой вопрос, вот и отвечай на него.

— Я не понимаю, что такое ТЮЗ, — пожала девочка плечами.

— Вот как, не понимаешь? Дурочку ты строишь. Раньше понимала, а теперь разучилась. Иди в соседнюю комнату, постой там часок, подумай, может, вспомнишь, что такое ТЮЗ.

— Ладно, — сказала Аллочка. — Я пошла.

На пороге комнаты она остановилась и сказала, обращаясь к маме Рите:

— Там темно, зажги свет.

Мама Рита зажгла, и девочка скрылась за дверью с упрямо поднятой головой и, как мне показалось, даже с радостью, что избавилась от вопросов бабы Наты и тети Лели.

Эта упрямо поднятая голова рассердила бабу Валю.

— Так и знай, — крикнула она, — если ты будешь так себя вести, я встану ночью и уйду, куда глаза глядят. Надоели мне твои выходки. От горшка два вершка, а не подъедешь на козе. Так и знай: встану ночью и уйду.

Без девочки в комнате стало скучно. Настроение у всех испортилось. Тетя Леля вызвала по телефону такси, и мы вскоре уехали.

Прошло несколько дней, забылось и это происшествие, затянулось корочкой времени, как ссадина на коленке. У каждого из нас были дела поважнее. У меня новая книга, для которой я никак не мог придумать названия. У тети Лели — новое платье. Портниха сделала что-то не так, и дома у нас только о платье и говорили. Баба Ната потеряла пенсионную книжку и с утра до вечера шарила палкой под диваном и шкафами. У мамы Риты побаливал бок. Она никому о своей болезни не говорила, но все время об этом думала. Баба Валя выращивала помидорную рассаду и ничего не замечала, кроме своих ящиков и плошек. Она так о них беспокоилась, что даже ночью просыпалась, чтобы посмотреть на градусник.

В эту ночь баба Валя в четвертом часу утра решила внести ящики с балкона в комнату, чтобы рассаду, не дай бог, не прихватило морозцем. Она накинула пальто на плечи и осторожно, чтобы не скрипели половицы, двинулась к балконной двери. Но не успела сделать и двух шагов, как из комнаты Аллы раздался ясный, словно она и не ложилась спать, голос девочки:

— Баба Валя! Баба Валя!

Алла сидела на кровати, опершись обеими руками на подушку и тревожно вглядываясь в темноту.

— Ты чего не спишь? — шепотом спросила баба Валя. — Ложись сейчас же. Спи!

— А ты куда идешь?

— На балкон за рассадой. Спи!

— Я не хочу, я с тобой.

— Спи, глупая, куда ты со мной пойдешь? Дети должны по ночам спать. Я внесу рассаду и тоже буду спать.

— Знаешь, — сказала девочка, поймав ее за руку, — я завтра встану и буду хорошей. Надоело мне быть плохой.

— Спи, — еще раз сказала баба Валя, погладила внучку по голове и на цыпочках вышла из комнаты.

На другую ночь все повторилось. Мама Рита поднялась, чтобы выпить таблетку анальгина, и девочка тотчас же вскинулась.

— Баба Валя! — позвала она.

— Это я, зайчик, что ты хочешь? Пить? На горшок?

— Ничего, — ответила девочка и уронила голову на подушку.

Утром во время завтрака мама Рита и баба Валя разглядывали Аллу с сочувственным вниманием, как разглядывают больного человека.

— У тебя головка не болит? — спросила баба Валя.

— Нет.

— Может быть, в боку колет или где-нибудь еще? — заглянула в глаза дочери мама Рита.

— Нет, нигде не колет.

— А почему же ты, зайчик, так часто просыпаешься и спишь неспокойно?

— Я по ногам просыпаюсь.

— По чему? — изумилась баба Валя.

— По твоим ногам. Ты же сказала, что уйдешь от меня ночью, если я буду плохо себя вести. Вот я и просыпаюсь.

— А ты веди себя хорошо и спи спокойно, — предложила баба Валя. — Мне тогда никуда не нужно будет уходить.

Аллочка с минуту оценивала ее слова и свой характер и, видимо, придя к выводу, что не сумеет вести себя всегда хорошо, сказала со вздохом:

— Нет, лучше я буду просыпаться.

И только тут обе женщины, бабушка и мама, поняли, какие они слепые и забывчивые. Их девочка не была больна, она каждое утро вставала с постели невыспавшейся. Она бодрствовала по ночам, вскидывалась на каждый шорох, боясь, что ее любимая Бабантопула выполнит угрозу и уйдет куда глаза глядят. Она каждый раз вскидывалась, чтобы задержать ее, не пустить.

— Ты не хочешь, чтобы я ночью ушла, пока ты спишь? — восхитилась баба Валя. — Ты меня так любишь, моя маленькая?

— Нет, уже не так, — вдруг ответила девочка и отстранилась.

— Почему не так?

— Потому что ты злая.

Это было произнесено с такой уверенностью, что обе женщины опешили и некоторое время разглядывали девочку с новым выражением в глазах.

— Если ты будешь так говорить, то баба Валя и в самом деле уйдет от нас, — сказала мама Рита.

— А я не пущу. Я проснусь и не пущу.

Но в этих ее словах не было страсти и непреклонной воли, и прозвучали они как-то безлико, почти равнодушно, словно Алла произнесла заученную фразу. Она и сама удивилась своему равнодушию и поэтому повторила, стараясь убедить себя в том, что она этого хочет:

— Нет, правда, я обязательно проснусь и не пущу. Я умею просыпаться сколько угодно. Я всегда проснусь.

И она действительно собиралась и следующую ночь спать чутко. Но от долгого испытания воли что-то сломалось в ее внутренних часах. Она устала бояться, что баба Валя уйдет, и впервые за две недели спала глубоко и отрешенно, как в обмороке, не слыша ничьих шагов и не ощущая прикосновения рук мамы и бабушки, поправляющих подушку и одеяло. Она освободилась от своей тревожной любви к Бабантопуле и могла спать спокойно.

Кулачок

Мы теряли нашу маленькую девочку на глазах друг у друга: сначала тетя Леля, потом баба Ната, баба Валя, отчасти мама Рита. Один я оставался в неизменно прекрасных отношениях с Аллочкой. Мне было неловко перед остальными за то предпочтение, которое она отдавала мне, и я старался не очень афишировать нашу дружбу. Я реже стал носить ее на плечах, не сажал больше на сервант, за обедом занимал место по другую сторону стола или садился через одного человека. Мы изобрели другой способ для выражения своих чувств — игру в кулачок.

Как-то, когда я уже одетый стоял в коридоре, ко мне подбежала моя племянница и протянула крепко сжатую руку:

— Разожми на прощание, тогда пойдешь.

Меня поразили побелевшие пальцы. Она изо всех сил их сжимала. Конечно, я мог бы их отогнуть от ладошки с такой же легкостью, как лепестки тюльпана от сердцевины, цветка, но я сделал вид, что для меня это испытание не простое. Большой палец разжал сразу, а с остальными пришлось минуты две повозиться. Алла была довольна.

— Если бы одной рукой, ни за что не разжал бы, — сказала она.

— Да, одной рукой не получилось бы. И так сколько провозился. Теперь придется бегом бежать, чтоб не опоздать на собрание.

— Иди, — подтолкнула она меня к двери. — Ты на трамвай сядь. Пока, пока!

Я побежал вниз по лестнице сломя голову, хотя до начала собрания оставалось еще много времени, и я мог не торопиться. Мне было радостно, что между мной и девочкой существуют доверительные отношения.

В другой раз меня ожидало еще более «суровое» испытание.

— Разожми кулак на прощание. Тогда пойдешь. Только, чур, два раза. Сначала этот, потом этот.

Она сжала обе руки и протянула мне их.

— Ладно, — согласился я. — Сейчас оденусь, тогда разожму.

— Нет, — запротестовала девочка. — Ты сначала разожми. А то вдруг оденешься и не разожмешь.

Она была убеждена, что с двумя-то кулачками я так быстро не справлюсь и тогда по условиям игры останусь еще на час или два.

Я без улыбки подчинился, и мне в самом деле понадобилось какое-то время, чтобы разжать кулачки. Один палец отогнешь, возьмешься за другой, а первый уже опять прилип к ладошке. Я старался не сделать больно и брал ее пальцы в свои с необходимой осторожностью. В конце концов мне все же удалось раскрыть побелевшие кулачки и ощутить прикосновение маленьких ладошек, теплых и ласковых. И с того дня я каждый раз вместо одной руки разжимал две. События шли своим чередом, а мы с Аллой играли в нашу игру своим чередом. Я разжимал ее кулачки и на развалинах Глиммингенского замка, и когда на стену был повешен пояс бабы Наты, и позднее, когда баба Валя неосторожно пообещала ночью уйти из дома. Можно сказать, что мы с ней все время незаметно держались за руки.

В тот день я пришел на Никитинскую с книжкой про динозавров. Алла услышала о существовании древних чудовищ еще от Дениски, потом от дяди Телевизора и попросила что-нибудь почитать ей про динозавров. Я очень дорожил вниманием и доверием девочки, я дружил с ней на равных, выполнял все просьбы с мальчишеской готовностью, но забыть, что я взрослый человек, так до конца и не сумел. Наверное, это потому, что, пока в сердце царит радость, мы счастливы и молоды и можем дурачиться и резвиться, как дети, но стоит произойти какой-нибудь неприятности, как сразу на плечи наваливаются года, и чувствуешь себя разбитым и старым.

Я пожалел, что зашел на Никитинскую в плохом настроении. Мне очень трудно было притворяться веселым и [разговаривать о динозаврах, в то время как я думал совсем о другом. Совершенно неожиданно выяснилось, что я больше не член редколлегии журнала и мне не надо спешить на очередное заседание. Я узнал, что люди, которых я уважаю, проголосовали против меня. Они объяснили, что поступили так в моих же собственных интересах, учитывая, что я очень занятый человек и что мне некогда читать чужие рукописи. Я сам не считал себя очень занятым человеком. Дело тут было в чем-то ином. Может быть, им кто-нибудь рассказал, как я вымазал себе лоб зеленкой на дне рождения у племянницы, и они сочли меня несерьезным человеком.

Я был озабочен своими мыслями и говорил все невпопад. Мне лучше было уйти домой.

— Разожми кулак на прощание, — как всегда подбежала Алла.

Засовывая руку в рукав пальто, я попытался отмахнуться.

— Некогда мне, Аллочка, я тороплюсь.

— Нет, разожми, — потребовала она и ухватилась за второй рукав, чтобы не дать мне одеться.

Оценив ее настойчивость, я на минуту расслабился, сел в кресло и покорно сказал:

— Ну, давай.

Она протянула кулачок, я машинально взял его и без труда, отвечая на какой-то вопрос бабы Вали, быстро разжал.

— Он тебе сделал больно? — вдруг спросила баба Валя.

— Нет, — не поворачивая головы, ответила девочка.

— Я тебе сделал больно? — всполошился я. — Не может быть. Я не мог тебе сделать больно. Я тебе сделал больно?

— Нет, — еще решительнее ответила она и, когда я хотел прикоснуться к плечу, дернула им и отошла в глубь комнаты.

Вспомнив свое машинальное движение, я догадался, что ей не было больно. Просто она поняла, что, разжимая с трудом ее кулачки, я только делал вид, что мне трудно. Конечно, она знала, что я сильнее, но не подозревала, что я сильнее настолько, что без всяких усилий могу взять ее маленькую ладошку и раскрыть. Ей было обидно, что я нарушил правила игры, что я обманывал ее столько времени. Я разжал кулачок, даже не глядя в лицо, а разговаривая о чем-то постороннем с бабой Валей. Желая исправить оплошность, я подхватил Аллу на руки и, говоря что-то веселое про динозавров и маленьких девочек, потанцевал с нею вокруг стола. Я даже стишок сочинил на ходу, чтобы загладить свою взрослую нечуткость.

Бейте в медные литавры

И в кастрюли, и в тазы,

Просыпайтесь, динозавры,

Надевайте картузы,

Приходите к нам оттуда,

Где ваш крик давно затих,

Дети ждут такого чуда,

Не обманывайте их

Но мне не удалось рассмешить Аллочку.

— Вот сейчас я тебя возьму под мышку, как портфель, и унесу с собой на улицу, — пошутил я.

— Ну и уноси, — ответила она, старательно отводя взгляд в сторону.

— Ладно уж, оставайся с бабой Валей.

Мысли о журнале не оставляли меня и в этот момент. Я опустил Аллочку на пол, быстро оделся и, желая поскорее остаться один, вышел на улицу.

Дверь за мной захлопнулась, и щелчок английского замка послужил как бы сигналом для Аллы. Она заплакала.

— Ты что плачешь? — спросила баба Валя.

— Хочу и плачу.

— Он тебе больно сделал? Больно разжал кулачок?

— Нет.

— А чего же ты тогда плачешь?

— Он хотел меня раздетую унести на улицу.

Она хорошо знала, что это не так, но ей была нужна причина для слез. Сказав и сама поверив в то, что я хотел ее раздетую унести под мышкой на улицу, она расплакалась еще пуще, разрыдалась, и баба Валя долго ее не могла успокоить.

Несколько дней я не напоминал Аллочке про кулачок. Я старался все сделать, чтобы неприятные воспоминания поскорее выветрились из ее сознания. Я часами складывал с ней мозаичные картины из разноцветных пластмассовых кнопок, я смотрел с ней все мультфильмы по телевизору, до одури играл в прятки. Мне удалось на какое-то время вернуть девочку в прежнее доверчивое расположение духа. Она расшалилась, забылась и, словно не было никакого инцидента, азартно крикнула:

— Дядя Эй, а ты что-то забыл.

— Что я мог забыть? — удивленно оглядел я комнату и пощупал свой берет на голове и пальто. — А-а-а! Я забыл разжать кулачок.

— Нет, — сказала Алла, хотя я видел «да», именно это она имела в виду.

— Нет, забыл, я знаю. Давай на прощание разожму.

— Не надо.

Она отошла от меня и спряталась за креслом, чтобы я не подумал разжимать кулачок насильно. Я успел заметить, прежде чем она спряталась за спинкой кресла, что Алла стиснула машинально обе ладошки и держала их наготове.

— Что же я мог тогда забыть? — огорченно спросил я.

— Не знаю, леденцы, — вдруг нашлась она.

— Какие леденцы?

— Вот.

Она схватила из жестяной коробочки на столе слипшийся комочек разноцветных леденцов и протянула его мне издалека, с опаской.

— Спасибо, — уныло поблагодарил я.

На улице я сунул леденцы в рот, они были кисло-сладкие, но мне показались горькими. Трепетная тоненькая ниточка, связывающая наши руки еще с того памятного обеда, когда мы так великолепно шалили за столом, оборвалась. И я с грустью подумал, что если даже мне удастся ее снова связать, на ней останется заметный узелок.

Автобус

Внешне ничего не изменилось. Тетя Леля, баба Ната, мама Рита и даже баба Валя по-прежнему считали, что я доверенное лицо Аллочки. Они все старались действовать через меня, когда считали себя бессильными.

— Дядя Эй, скажи моей дочери, что я не могу подарить ей ко дню рождения собаку. У нас маленькая квартира. Объясни ей, она тебе поверит, — просила мама Рита.

— Сережа, спроси у Аллочки, какой ей хочется конструктор. А я куплю с пенсии, — шептала мне на кухне баба Ната.

— Слушай, а если мы достанем путевки в Коктебель и возьмем Алку с собой? — спрашивала моя жена. — Поедет она с нами? Поинтересуйся ненароком.

— Не мог бы ты растолковать нашей барышне, что я вовсе не злая, а требовательная? — спрашивала баба Валя, и прятала свое смущение за клубами папиросного дыма. — А то черт знает что получается. Ты же детский писатель. Найди нужные слова. Не хочу я быть бабой Ягой в глазах своей внучки.

Я старался выполнять добросовестно все посольские поручения. Мне не хотелось признаваться в том, что я допустил обычную ошибку взрослых. Только в отношениях с детьми мы позволяем себе такое… Играем, пока нам это нравится, убеждаем человека в коротких штанишках в своих серьезных намерениях, а затем отстраняем, как ненужную вещь, своего маленького друга. И вылезают наружу фальшь и обман. И дети начинают понимать, что мы картавим и шепелявим не потому, что нам это свойственно, а чтобы подделаться под них, не умеющих еще разговаривать.

Никакое самое взрослое огорчение — не причина для того, чтобы взять в руки кулачок-цветок и обломать ему лепестки.

Аллочка не переменилась резко ни к одному из нас. Она незаметно пережила несколько детских разочарований, равных по силе эмоционального взрыва нескольким трагедиям, и в результате этого переменилась сама, стала немного другой, более скрытной, менее доверчивой. Если раньше ее можно было завоевать при помощи одной улыбки, то теперь требовались более веские доказательства дружеского расположения.

Я не понимал этого тогда, как понимаю сейчас. Не понимала этого и тетя Леля, баба Ната, баба Валя и мама Рита. Но все мы инстинктивно почувствовали, что теряем доверие девочки, и принялись возвращать его при помощи щедрых подарков. Баба Ната на всю свою пенсию купила конструктор, из которого можно было построить и самолет, и паровоз, и мельницу. Тетя Леля не ограничилась беретом с помпонами. Она купила беличью шубку, шар-крик, варежки, плюшевого медведя, который был больше самой Аллочки. Я с гонорара за книгу, изданную в Москве, приобрел двухколесный велосипед «Школьник». Меня не смущало, что она не могла на нем пока кататься. Пусть полежит два-три года, главное — поразить воображение.

Мама Рита пыталась протестовать, но мы очень быстро сломили ее сопротивление. Характер у моей сестры за эти годы немного изменился, к тому же она потихоньку от всех болела, и ей было просто не до того.

Баба Валя тоже предприняла некоторые шаги. Она взяла с собой внучку в сад. Было довольно прохладно, но она одела Аллочку потеплей, подхватила в одну руку ящик с помидорной рассадой, другую протянула девочке и, как она любила выражаться, с двойным грузом двинулась в путь.

На автобусной остановке она купила ей мороженое, потом стакан семечек. Это была для бабы Вали неслыханная щедрость.

В автобусе, следующем по маршруту Бензоколонка — Сады, не принято было уступать место. Хочешь ехать с удобствами — оставайся на остановке и жди следующую машину. Бабушке и внучке пришлось стоять около кабины водителя под изучающими взглядами всех пассажиров. Автобус немного мотало на ухабах, и девочка все время при этом хваталась за карман, который доверху был набит жареными семечками. Она прикрывала карман ладошкой и совсем не собиралась грызть семечки. Но как-то получилось, что рука сама взяла одну, потом другую, пятую, десятую. Старик в капроновой шляпе, держащий между колен саженец яблоньки, не выдержал:

— Нехорошо, нехорошо грызть семечки в автобусе.

— Я только одну, — тихо сказала Алла и опустила глаза.

И тут же машинально, в глубоком смущении опять достала из кармана семечку и сунула в рот.

— Ну и дети пошли, — сказала толстая женщина с ведром, накрытым рогожей. — Им делают замечания, они опускают глаза и трескают семечки, как ни в чем не бывало.

— Девочка, — приподнялся в середине салона худой гражданин с выпученными, как у рыбы, глазами. — Почему ты не слушаешься старших?

— Она ждет, когда ей бабка скажет, — сказал старик с саженцем.

Автобус шатнуло, гражданин селедочного вида плюхнулся на сиденье, Аллу на секундочку оторвало от поручня кабины водителя. Она инстинктивно схватилась за него другой рукой, в которой были шкурки от семечек.

— Видали… Она еще пол посыпает шелухой, — сказал муж толстой женщины с ведром. — Какая нехорошая девочка. Воспитывать надо, воспитывать.

— Только не всем автобусом, — сказала баба Валя.

Ее слова взорвали пассажиров. Только что мирно беседующие о видах на урожай клубники и о парниковых огурцах, садоводы закричали с возмущением, загалдели, заглушая друг друга и шум мотора.

— Вот они плоды воспитания. Слышали, как она сказала?

— Их детки будут какать на пол автобуса, а им слово сказать не смей.

— Что вы привязались к девочке? — возмутился длинноволосый парень в очках и в куртке с нашивкой какого-то учебного заведения.

— Правда, что вы граждане, — поддержал его старик, который первым сделал Аллочке замечание.

— Смотрите, защитнички объявились, — завизжала баба с ведром.

— А старику непростительно защищать безобразие, — крикнул гражданин селедочного вида.

— Они хиппи. Один патлы отпустил, другой бороду. И поют в одну дудку.

Вмешались с той и с другой стороны еще несколько человек, перепалка стала всеобщей. Про Аллочку забыли, спорили, кричали, орали, доказывали друг другу свои педагогические принципы. И вдруг на остановке сразу все смолкли. Баба Валя тоже не заметила, как это произошло. Воспользовавшись тем, что шофер притормозил, чтобы подобрать на дороге двух пассажиров, Алла юркнула в приоткрывшуюся щель двери, скатилась по ступенькам на асфальт и побежала с дороги в поле, спасаясь от орущего, возмущающегося, грозящего чем-то страшным автобуса. Маленькая фигурка среди вспаханных комьев земли казалась трагически нелепой в своем стремлении бежать быстро. Она спотыкалась, падала, проваливаясь ногами и руками в рыхлую землю.

— Алка, остановись! Алка, ты что, с ума сошла? Остановись, тебе говорю!

Баба Валя настигла ее, прижала к себе, отряхнула курточку, колготки. Автобус ошеломленно безмолвствовал. Стукнула дверца кабины. Шофер спустился на землю, подошел к кромке шоссе. Алла увидела его из-за бабы Вали и еще теснее к ней прижалась:

— Я не поеду, не поеду.

— Ну, что ты, что ты, глупая, обыкновенный автобусный скандал. Успокойся.

Но девочка не успокаивалась, и баба Валя, обернувшись, зло махнула рукой шоферу:

— Езжайте, мы с вами не поедем.

Шофер неторопливо, словно бы нехотя, вернулся к машине, заглянул в салон к пассажирам, что-то сказал им. Через минуту или две длинноволосый парень в очках вынес ящик с помидорной рассадой и бережно поставил на асфальт у обочины шоссе. Потом он так же нехотя и виновато, как шофер, вернулся к машине, и автобус, заурчав, медленно тронулся с места.

Алла успокоилась, даже нарвала у обочины букетик желтеньких одуванчиков. Минут через пятнадцать подошел другой автобус. Баба Валя хотела подсадить внучку в дверь, но Аллочка прижалась опять к своей Бабантопуле и умоляюще попросила:

— Не поедем, пожалуйста. Я не хочу в сад. Бабушка, миленькая, не поедем никуда.

Уехала без них и эта машина. Баба Валя оставила на обочине ящик с рассадой, и пошли они с Аллочкой домой пешком.

Мамочка

Дома оставалась мама Рита. Она должна была приготовить обед, но никакого обеда бабушка и внучка не нашли.

Позвонила соседка, баба Зина с первого этажа.

— Вы не волнуйтесь, пожалуйста, — сказала она. — Вашу Риту… Только вы не волнуйтесь, пожалуйста. Ничего страшного. Обыкновенный приступ. Сделают операцию, и все. Вашу Риту забрала «скорая помощь».

— Что? В какую больницу?

— В областную, клиническую. Вы не волнуйтесь. Там хорошие хирурги. Они подозревают аппендицит, а аппендицит теперь — все равно что насморк. Вырежут, и все.

Аллочка смотрела на бабу Зину непонимающими глазами. Она не успела пережить до конца автобусную историю. Маму увезли на «скорой помощи» в больницу. Значит, завтра они не пойдут в магазин «Природа» за аквариумом. Вот о чем она подумала. Опять мама не сдержала своего обещания. Собаку обещала — не купила. Чижа обещала — тоже не купила. Собаку, правда, она не очень обещала, сказала только:

— Подумаем…

И, понимая, что за этим уклончивым ответом скрывается пустота, Алла на следующий день пожаловалась мне:

— У меня совсем нечеловеческая жизнь. Я так хочу собаку или котенка маленького. Хоть что-нибудь нечеловеческое.

— Может, на чижике сойдемся? — предложил я. — Собака вырастет большая, ей станет тесно в вашей квартире.

— Сойдемся, — согласилась девочка. — Я пойду спрошу у мамы, сойдемся или нет. — И она крикнула в другую комнату: — Мама, а можно, у меня будет чижик?

— Какой чижик?

— Птица такая. Поет… Дядя Эй, она поет, да?

— Птица — другое дело, — сразу согласилась мама Рита. — Птицу я тебе охотно куплю. Только сама будешь ухаживать.

— Ловлю на слове, — обрадовался я, — завтра я зайду за вами рано утром. Завтра — птичий базар.

— Заходи, заходи, — засмеялась моя сестра.

Но когда я на другой день зашел за ними, то увидел, что Аллочка сидит в кресле грустная, подперев подбородок коленями и обняв себя за ноги. А мама Рита сердито шваркает по полу мокрой тряпкой.

— Опять поссорились?

— Нет, просто не сошлись во мнениях, — ответила моя сестра.

— В чем именно?

— В чижике, — вздохнула Алла. — Мама не хочет, чтобы он летал по комнате. Она хочет, чтобы он сидел в клетке, как тигр. А мне его жалко. Я не хочу, чтобы он сидел в клетке. Я совсем нечеловеческий ребенок. Мне их так жалко.

— Кого их?

— Всех нечеловеков, — опять вздохнула она, — которые сидят в клетках.

Мы не поехали на птичий базар, и в доме не появилось ни собаки, ни птицы чижика. Но жажда иметь что-нибудь «нечеловеческое» не проходила, и мама Рита предложила рыбок. Аквариум тоже напоминал клетку, но тут совсем другое дело, рыбки не могут жить без воды, а воду надо же во что-нибудь наливать. Алла согласилась, потом стала с нетерпением ждать воскресенья. И вот, здравствуйте, мама в последний день заболела, опять обманула.

Сообщение соседки о предстоящей операции не очень сильно испугало девочку. Гораздо сильнее была обида на автобус, на взрослых людей. И особенно на маму Риту, которая всегда несправедливо поступает. Под словом «всегда» Алла подразумевала не давнишнее приказание считать розовый бант красивее голубого, не многочисленные наказания, а то, что было вчера и сегодня.

Вчера мама Рита пришла с работы хмурая, озабоченная. Аллочка к ней подбежала и радостно сообщила:

— Мама, дядя Эй принес мне новую книжку. Почитай.

— Ты что, Аллочка? Видишь, я только пришла. Еще не разделась даже, — последовал ответ.

Девочка подождала, когда мама снимет пальто, шляпу, и опять пристала:

— Мама, почитай.

— Аллочка, я только пришла с работы. Я должна же поесть.

За ужином зашел разговор о балетной школе, в которую поступила учиться Лариса, и Алла забыла про книжку. Она вспомнила, что книжка так и осталась непрочитанной, когда подошло время умываться и ложиться спать.

— Мама, ты же забыла мне почитать. Почитай перед умыванием

— Поздно, Аллочка. Пора ложиться спать.

— Ну, почитай, ты же обещала.

— Нет.

— Почитай, почитай, почитай!

— Нет Я сказала нет!

Алла раскапризничалась, сказала сквозь слезы:

— Я в тебя сейчас башмаком брошу.

Мама Рита очень рассердилась, но в этот момент у нее вспыхнула такая острая боль в боку, что она даже не шлепнула дочь и ничего ей не сказала.

Соседка стояла перед бабой Валей и Аллочкой и сокрушенно повторяла:

— Вы только не волнуйтесь. Вырежут, и все. Вырезать для них теперь ничего не стоит. Вырежут, и все.

— Где моя мама? — вдруг спросила девочка.

До нее дошел смысл волнения соседки и бабы Вали.

— Она скоро приедет. Ее повезли немного полечить, — объяснила баба Зина.

— Я хочу к ней.

— Завтра поедете с бабушкой и навестите ее в больнице. Яблок ей повезете.

— Я хочу сейчас, — заплакала девочка. — У меня была хорошая мамочка. Она иногда со мной играла и читала мне книжки. Моя любимая мамочка!

Обе взрослые женщины со страхом посмотрели на девочку, по-взрослому вдруг запричитавшую:

— Моя любименькая, хорошая мамочка. Она покупала мне самые лучшие игрушки.

В ее словах прозвучало отчаяние одинокого ребенка, потерявшего самого близкого человека.

— Что ты воешь, как волк на луну? — крикнула баба Валя. — Прекрати сейчас же.

— Моя любименькая мамочка. Она самая хорошая. Я не останусь в твоем доме, баба Валька. Я хочу к мамочке. У меня была очень хорошая, самая лучшая на свете мамочка. Она хотела мне купить рыбок, моя мамочка.

— Замолчи! — опять крикнула баба Валя. — Что ты ее хоронишь, глупая!

Но Аллочка не могла замолчать. Она внезапно осознала всю безмерную любовь к самому дорогому и единственному для нее человеку на свете, к мамочке. Слезы застилали ей глаза, она их не вытирала, смотрела горестным взглядом на расплывающийся перед нею, как в тумане, мир, на расплывающиеся в горячих слезах силуэты бабы Вали и бабы Зины и продолжала с отчаянием причитать, находя все новые и новые слова для выражения своей любви к мамочке.

— Пусть выплачется, не мешайте ей, — шепотом посоветовала соседка.

И Алла плакала слезами горя, после которых дети взрослеют.

Мама Рита вернулась через три недели из больницы слабая, бледная. Передвигаясь медленно от двери к дивану, она виновато улыбалась и с откровенной радостью опиралась на плечо дочери, которое та ей старательно и серьезно подставляла.

Девочка сама ее уложила в постель, сама укрыла одеялом, поправила подушку.

— Ты лежи, а я тебе прочитаю сказку по картинкам. Знаешь, какая интересная сказка.

— Черт возьми, — оказала баба Валя с завистью, — мне, что ли, заболеть.

— Лучше не надо, — сказала счастливая мама Рита и ласково положила руку на голову дочери.

Они были в этот момент вдвоем. Мы для них существовали постольку, поскольку находились в той же комнате.

Буква Ф, Ф, Ф

Спустя какое-то время я понял, что баба Валя, баба Ната, тетя Леля и я — все мы откровенно соперничали с мамой Ритой, пытались отбить у нее Аллочку. Каждый считал себя более достойным для того, чтобы взять ладошку девочки в свою руку. Мне это удалось лучше других благодаря придуманной нами игре в кулачок. Но стоило сделать одно неверное движение, и ладошка Аллы выскользнула из моей руки. А мама осталась мамой, даже превратилась в мамочку, несмотря на то, что отказалась купить собаку и чижика и много раз была излишне строга и несправедлива.

В тот день, когда я это понял, я пришел на Никитинскую с сознанием своей вины. Алла сидела за столом, выводила в тетради буквы. Она занималась в подготовительной группе, готовилась к поступлению в школу. Старательно высунув язык и склонив голову, она заполняла вторую строчку буквой Ф.

Баба Валя сердито попыхивала папиросой и не смотрела на свою внучку.

— Что это ты так надымила? — спросил я.

— Внучка мне удружила. Принесла пачку папирос, кури, дескать, бабка, захлебывайся дымом.

— А где же она их взяла?

— Нашла в кладовке. Раньше прятала, а теперь нашла и принесла. Кури, бабка, кашляй, надрывай легкие, не жалко.

— Сама говорила, нет папироски, — обиженно протянула девочка.

— Вот-вот, спасибо, — закашлялась баба Валя.

— В самом деле, если ты сама просила, то при чем тут Аллочка? Сама просишь, а потом обижаешься. Она же не заставляет тебя курить?

— Ты не понимаешь, что ли, что я говорю? Раньше она прятала мои папиросы, заботилась о бабке, а теперь находит и отдает. Кури, дескать, не жалко тебя, старую развалину.

— Она вовсе так не думает.

— Я так не думаю, — подтвердила Алла.

Она заполнила вторую строчку буквой Ф и приступила к третьей. Моя племянница была так старательна, что в конце концов это меня стало обижать.

— Я к тебе пришел в гости, а ты занимаешься и не обращаешь на меня никакого внимания.

Она пожала плечами:

— Смотри на меня, пожалуйста.

Сказала и перешла на четвертую строчку. Но ей надоело выписывать букву Ф, и Алла принялась пририсовывать к палочке крылья подлиннее и попричудливее и вместо букв у нее стали получаться бабочки.

Мы с бабой Валей могли сколько угодно обижаться и злиться на равнодушие девочки, в котором сами же и были повинны. Алла доказала мне свою преданность. Подражая прекрасно сутулому дяде, она тоже стала сутулой. Но для того, чтобы снова испытать радость дружбы с девочкой, для того, чтобы влиять на нее, воспитывать ее, мне предстояло заново завоевать доверие своей племянницы. И баба Ната должна была снова завоевать доверие внучки, и баба Валя, тетя Леля. И автобусу, людям, находившимся тогда в нем, предстояло его снова завоевать. Что ж, у нас впереди было много времени. Девочка еще только начинала жить, только училась писать первые буквы, да и те получались больше похожими на бабочек. Не спугнуть бы этих легкокрылых мотыльков, не дать им улететь раньше времени.

Content

Эдуард Пашнев
В году тринадцать месяцев (сборник)

Белая ворона

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

В году тринадцать месяцев

Размышление о большом кленовом листе, упавшем с дерева

Татьяна Осипова

1

2

3

Володька-Кант

Ирина Виноградова

1

2

3

4

Володька-Кант

Татьяна Осипова

1

2

3

Володька-Кант

Ирина Виноградова

1

2

3

4

5

6

Размышления о воде, вспоившей тот самый кленовый лист, что упал с дерева

Володька-Кант

Татьяна Осипова

1

2

3

4

Размышления о двух венках

Володька-Кант

Ирина Виноградова

1

2

3

4

Володька-Кант

Татьяна Осипова

1

Размышления о чистом листе бумаги

Татьяна Осипова

1

2

3

Володька-Кант

Ирина Виноградова

1

2

3

Володька-Кант

Человек в коротких штанишках

Очередное человеческое звание

Игрушки-погремушки и все такое прочее

Семейный совет

Облучение улыбкой

Слова

Опыт взрослых

Дениска

Андрейка

Голубой бант

Прямая и обратная связь

Ружье

Зимняя глава

Зеленка

Побелка деревьев

Глиммингенскии замок

Дух противоречия

Пояс

Бабантопула

Кулачок

Автобус

Мамочка

Буква Ф, Ф, Ф